Алена Питт

Развод. В ловушке Сумеречного Генерала

ЭПИЛОГ

Кабинет Елены Викторовны пах валерьянкой, безнадёгой и старой мебелью.

Я сидела в мягком кресле цвета слоновой кости, которое, казалось, помнило сотни таких же исповедей, как моя. Мои пальцы машинально комкали бумажный платок — он превратился в мокрый бесформенный комок, который я сжимала в кулаке, будто чётки.

Напротив меня, в строгом кожаном кресле с высокой спинкой, расположилась женщина лет пятидесяти — идеально ухоженная, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и очками в тонкой металлической оправе. Елена Викторовна. Психолог с тридцатилетним стажем, кандидат наук, автор нескольких монографий по кризисной психологии. Рекомендовали как лучшую в городе. Запись к ней была расписана на три месяца вперёд — мне повезло, что кто-то отменил сеанс.

Я пришла к ней впервые три недели назад. После развода. После суда. После того дня, когда моя жизнь развалилась на куски, которые я не могла собрать. И с тех пор я исправно ходила на сеансы — два раза в неделю, по вторникам и четвергам, — но до сих пор не могла выдавить из себя главное.

Я говорила о работе, о погоде, о том, что мне трудно вставать по утрам. Я говорила о чём угодно, лишь бы не касаться той раны, которая гноилась внутри.

— Анна, — Елена Викторовна сняла очки и посмотрела на меня поверх них внимательным взглядом. — Мы встречаемся уже четвёртый раз. Четвёртый. А вы всё ходите вокруг да около. Давайте попробуем иначе.

Она подалась вперёд, поставила локти на стол и сцепила пальцы в замок.

— Закройте глаза.

Я послушалась. Свет из окна исчез, осталась только темнота и звук её голоса.

— Вспомните тот момент, который изменил всё. Самый яркий. Самый болезненный. Тот, который вы прячете даже от себя. Не пытайтесь его оценить, не пытайтесь его приукрасить. Просто вспомните. Как это было. Каждая деталь. Каждый звук. Каждый запах.

Я закрыла глаза — и меня накрыло.

Волной. С головой. Без права на спасение.

Всё вернулось. Каждая секунда того дня. Каждая деталь, которую я пыталась забыть.

Был вторник. Обычный серый вторник, каких в моей жизни были сотни. С утра моросил дождь — мелкий, противный, осенний. Я стояла у окна кухни, пила растворимый кофе и смотрела, как по стеклу стекают капли. На работе обещали сокращённый день — отключили свет в районе, начальник отпустил всех по домам.

Я должна была обрадоваться. Вместо этого я почувствовала смутную тревогу. Что-то царапнуло внутри, когда я выходила из офиса. Я списала это на погоду.

По дороге я купила его любимые пирожные — эклеры с заварным кремом, в той кондитерской, которую он любил. Я хотела сделать сюрприз. Я думала: он обрадуется, мы сядем пить чай на кухне, я расскажу, что начальник хвалил мой проект, он расскажет о своих делах. Всё будет как обычно.

Как обычно.

Я поднималась по лестнице (лифт сломался ещё на прошлой неделе), держа коробку с эклерами в одной руке и зонт в другой. В прихожей было темно. Я повесила пальто на крючок, поставила зонт в подставку.

И увидела чужие туфли.

Красные лаковые лодочки на высокой шпильке. Они стояли рядом с его чёрными ботинками — чужие, дорогие, вызывающие. Я смотрела на них несколько секунд, пытаясь понять, что они делают в нашей прихожей. Может, подруга жены его партнёра зашла? Может, пришла курьерская доставка и курьер забыла переобуться? Я искала рациональные объяснения, потому что подсознание уже знало ответ — но отказывалось его принимать.

— Лёша? — крикнула я, снимая обувь. — Ты дома?

Тишина.

— Лёш? Я купила эклеры!

Я прошла в гостиную — она была пуста. На журнальном столике стояла бутылка вина наполовину пустая и два бокала. Один — со следом от губной помады. Ярко-красной. Я никогда не носила такую помаду.

— В спальне, — прошептала я себе. — Не ходи туда.

Я пошла.

Ноги двигались сами, будто не слушались мозговых сигналов. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её — и замерла.

Он лежал на нашей кровати. На той самой, которую мы выбирали вместе год назад в мебельном центре. Я помнила, как мы спорили: он хотел кожаное изголовье, я — мягкое, бархатное. Мы сошлись на компромиссе — ткань с каретной стяжкой. Мы были так счастливы в тот день. Мы смеялись, пили кофе в кафе рядом и обсуждали, как расставим мебель в новой квартире.

Теперь на этой кровати, на наших простынях, которые я купила в прошлую пятницу и постелила утром, лежал мой муж. С другой женщиной.

Она была молодая — очень молодая. Лет двадцать, может, двадцать один. Блондинка с длинными волосами и кукольным лицом. На ней была моя рубашка — белая шёлковая, которую я купила на распродаже в прошлом году и надевала всего один раз, потому что он сказал, что она «слишком прозрачная». Она лежала на его груди, и его рука собственнически гладила её плечо.

Когда я открыла дверь, она подняла голову и посмотрела на меня без капли смущения. В её глазах было любопытство — и превосходство.

— Ой, — сказала она тонким голосом. — Пришла.

Он повернул голову. Взгляд у него был раздражённый, будто я застала его за скучным рабочим звонком, а не в постели с любовницей.

— Ань, — сказал он ровным голосом. — Ты же должна была быть на работе.

— Там отключили свет, — мой голос звучал так, будто я разучилась им пользоваться. Чужой, сиплый, далёкий. — Поэтому отпустили.

— Понятно, — он сел на кровати, даже не пытаясь прикрыться простынёй. Нагая грудь, спутанные волосы, довольное лицо. — Ну, раз так вышло…

— Лёш, может, мне уйти? — спросила блондинка, приподнимаясь на локте. Моя рубашка сползла с её плеча, обнажая загорелую кожу.

— Останься, — он махнул рукой, не глядя на неё. — Ань, давай без истерик. Ты же взрослая женщина. Сама понимаешь, что между нами давно ничего нет.

— Ничего нет? — я услышала свой голос будто со стороны. — Мы женаты три года, Алексей. Три года.

— Формально, — он поморщился. — Формально мы женаты. А по факту… ты сама знаешь, Ань. Между нами давно ничего не было.

— Ты устал? — переспросила я. — От чего?

— От всего, — он развёл руками. — От твоей вечной усталости. От твоих бежевых кофт. От того, что ты всё время молчишь. От того, что я чувствую себя стариком рядом с тобой.

Каждое слово было пощёчиной. Я стояла и слушала, как мужчина, которого я любила, объясняет мне, почему я ему больше не нужна.

— Ты перестала за собой следить, — продолжал он. — Ты ходишь дома в растянутых трениках. Ты не красишься, когда мы выходим в люди. Ты стала такой… удобной. Как старый диван. Ты есть — но тебя не замечаешь.

— Я делала то, что ты просил, — прошептала я. — Ты сам сказал, что я должна быть скромной. Что яркая одежда — это вульгарно. Что косметика — это для шлюх.

— Я не то имел в виду! — он всплеснул руками. — Аня, есть разница между «скромной» и «никакой». Ты стала никакой. Понимаешь? Тебя нет.

— Хватит, Лёш, — блондинка зевнула, демонстративно потянулась. — Я устала. Пойду в душ.

Она встала, на ходу поправляя рубашку. Проходя мимо меня, она окинула меня взглядом — с ног до головы — и усмехнулась. Пренебрежительно. Победно.

Когда дверь ванной закрылась, я перевела взгляд на мужа.

— Ты мог хотя бы предупредить, — сказала я тихо. — Прежде чем приводить её в наш дом. В нашу постель.

— Ты бы не поняла, — он вздохнул. — Ты бы закатила скандал. А я хотел спокойно всё решить.

— Спокойно? — я почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Ты хотел спокойно решить, трахая любовницу в нашей кровати?

— Не начинай, — он поморщился. — Без истерик, я сказал.

— Я не устраиваю истерику, — я удивилась собственному спокойствию. Я думала, что буду кричать, плакать, бить посуду. Но внутри была только пустота. — Я просто … констатирую факты. Ты мне изменил. Ты привёл её в наш дом. И ты говоришь, что я «никакая».

— Аня, — он посмотрел на меня почти с жалостью. — Я не хотел тебя обидеть. Но ты сама спросила.

Я кивнула. Медленно. Потом повернулась и вышла из спальни. Сняла с вешалки пальто — то самое, бежевое, «удобное». Надела туфли. Открыла входную дверь.

Эклеры так и остались стоять на столе в прихожей.

Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Я думала: сейчас я выйду на улицу, сяду на скамейку у подъезда и заплачу. Но я не плакала. Я просто шла вперёд, не разбирая дороги.

Я шла долго. Часа два, наверное. Я оказалась у офиса адвоката, которого рекомендовала подруга. Я зашла внутрь и записалась на приём.

На следующий день я подала на развод.

Я открыла глаза.

В кабинете было тихо. Елена Викторовна молчала, давая мне время прийти в себя. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Я снова сжимала тот несчастный платок, который уже превратила в труху.

— Я подала на развод, — сказала я сухо. — Он изменил мне. В нашей постели. Я застала их.

— И вы сразу подали на развод? — спросила она ровным голосом.

— Да. А что мне оставалось? Простить? — я усмехнулась горько. — Я пыталась представить, что я могу это пережить. Что мы можем пойти к семейному психологу, поговорить, попытаться всё исправить. Но когда я вспоминала её лицо… её в моей рубашке… я понимала, что не смогу.

— Правильное решение, — кивнула Елена Викторовна. — Но развод — это не конец истории, верно? На этом ваши страдания не закончились.

Я опустила голову.

— Суд, — тихо сказала я. — Он решил судиться за квартиру. Сказал, что я не заслуживаю половину, потому что «сидела дома и ничего не делала». Хотя это он просил меня уволиться. Говорил, что жена должна заниматься домом.

— И что было в суде?

Я закрыла глаза. Это воспоминание было хуже, чем сцена измены. Потому что в сцене измены я была жертвой. А в суде… в суде он сделал меня виноватой.

— Он пришёл с адвокатом. Дорогим, из столицы. Я была одна. Я думала, мы разведёмся мирно — у нас не было совместных детей, никаких сложных активов, только квартира и машина. Но он хотел оставить всё себе. Он сказал, что я «не работала», «не приносила доход», «сидела на его шее».

— Что вы чувствовали в тот момент? — спросила психолог.

— Унижение, — честно ответила я. — Мне казалось, что весь зал смотрит на меня и осуждает. Секретарь, пристав, даже судья — мне казалось, что они все думают: «Какая никчёмная женщина».

— А потом произошло то, что вы до сих пор не можете забыть, — сказала Елена Викторовна не вопросом — утверждением.

Я сглотнула ком в горле.

— Он встал. Посреди заседания. Посмотрел на меня и сказал… при всех… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Он сказал: «Ты меня не возбуждаешь. Ты — пустое место. Ты — скучная. Ты одеваешься как старуха. На тебя ни один мужик не посмотрит. Ты — фригидная. Я три года с тобой мучился, ждал, что ты раскроешься, но ты — как рыба. Никакая. Вялая. Ты мне не интересна как женщина. Ты вообще никому не будешь интересна».

Повторить эти слова вслух было физически больно. Каждое из них врезалось в кожу, как раскалённое клеймо.

— И что вы почувствовали в тот момент? — спросила Елена Викторовна.

— Стыд, — прошептала я. — Страшный, всепоглощающий стыд. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я стояла перед судьёй, перед адвокатами, перед всеми этими людьми, и чувствовала себя голой. Уродливой. Никчёмной.

— Вы поверили ему?

Я молчала долго. Очень долго. В комнате тикали часы, отсчитывая секунды, которые тянулись вечность.

— Да, — сказала я наконец. — Поверила.

Елена Викторовна сняла очки и отложила их в сторону. Она смотрела на меня с таким вниманием, будто видела меня насквозь.

— Почему, Анна? Почему вы поверили человеку, который вас предал, который изменил вам, который унизил вас в суде?

— Потому что… — я запнулась. — Потому что я боялась, что он прав. Я правда стала скучной. Я правда перестала стараться. Я одевалась в то, что он одобрял. Я делала то,

— Анна, — она подалалась вперёд, — вы слышите себя? Вы оправдываете человека, который растоптал вас. Вы ищете в его словах правду, хотя эти слова были оружием. Он хотел ранить вас — и он ранил. Но это не значит, что он сказал правду. Это значит, что он знал, куда бить.

Я молчала, переваривая её слова.

— Скажите, Анна, а какой вы были до замужества? До того, как встретили его?

— До замужества?

— Да. Вспомните себя в двадцать лет. Какой вы были?

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Себя — ту, что была до Алексея.

— Я училась на архитектора, — начала я медленно. — Я любила свою профессию. У меня был красный диплом. Полгода стажировки в Италии — я выиграла грант. Я говорила по-итальянски. Я носила яркие платья и огромные серьги-кольца. Я ходила на свинг-танцы по выходным.

— Вы танцевали?

— Да. Я обожала танцевать. Мы с подругой ходили на занятия, потом участвовали в любительских конкурсах. Я даже выиграла один раз — заняла второе место. — Я улыбнулась воспоминанию. — Я была другой. Живой.

— А потом вы встретили его?

— Потом я встретила Алексея. — улыбка погасла. — Он был старше, успешный, уверенный. Я влюбилась. Сначала ему нравилось, что я яркая. Потом он начал делать замечания. «Не слишком ли короткая юбка?», «Не слишком ли яркая помада?», «Что подумают мои партнёры, когда увидят жену с такими серьгами?»

— И вы изменились?

— Постепенно, — я вздохнула. — Сначала я перестала носить яркую помаду. Потом серьги — убрала в шкатулку. Потом танцы — сказала, что устаю после работы. Потом я уволилась с работы, потому что он сказал, что «жена должна заниматься домом».

— А вы хотели увольняться?

— Нет. — твёрдо ответила я. — Я любила свою работу. Я была хорошим архитектором. У меня были проекты, перспективы. Но он сказал, что моя зарплата — копейки, что его денег хватит на двоих, что я должна посвятить себя семье.

— И вы согласились?

— Я думала, что так правильно. Что хорошая жена должна слушаться мужа. Что он знает лучше. Он старше, опытнее, успешнее. А я… я просто хотела, чтобы он был мной доволен.

— И вы довольны результатом?

Я горько усмехнулась:

— Он назвал меня скучной и вышвырнул на улицу. Так что нет. Не довольна.

Елена Викторовна кивнула, будто я сказала именно то, что она ожидала услышать.

— Анна, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. — Она подалась вперёд, и её голос стал твёрже. — Вы не «скучная». Вы не «никакая». Вы три года подавляли себя, чтобы угодить мужчине, который в итоге вас предал. Это не делает вас плохой. Это делает вас жертвой абьюзивных отношений.

— Абьюзивных? — переспросила я. — Он никогда не бил меня.

— Абьюз — это не только физическое насилие, Анна. Это манипуляции, контроль, обесценивание. Он заставил вас отказаться от работы, от увлечений, от друзей. Он контролировал вашу внешность и поведение. Он внушил вам, что вы никто без него. А когда вы перестали ему соответствовать — он выбросил вас и обвинил во всём. Это классический абьюз.

Я молчала. Никогда не рассматривала наш брак с этой точки зрения. Я думала, что он просто недоволен мной. Что я плохая жена. Что я должна стараться больше.

— Вы заслуживаете лучшего, — сказала Елена Викторовна. — Вы заслуживаете быть счастливой. Но для начала — вы должны вспомнить, кто вы на самом деле.

— Я не знаю, кто я, — честно призналась я. — Я так долго была «женой Алексея», что забыла, каково это — быть просто Анной.

— Тогда давайте вспоминать. — она улыбнулась. — У меня есть для вас задание. Не терапевтическое. Жизненное.

— Какое?

— Вспомните одну вещь. Одну-единственную вещь, которую вы когда-то хотели сделать, но так и не сделали. Которая была «слишком смелой», «слишком безумной», «неправильной для вас». Маленькую или большую — неважно. И сделайте её. На этой неделе.

— Но я не знаю…

— Знаете. — она перебила меня. — Просто боитесь себе в этом признаться. Подумайте. А сейчас наше время подходит к концу.

Я кивнула, поднялась. На ватных ногах дошла до двери.

— Анна, — окликнула она меня уже на пороге.

Я обернулась.

— Вы сильнее, чем думаете. Вы пережили измену, унизительный развод и сохранили способность чувствовать. Это уже победа. Теперь осталось вспомнить, ради чего стоит жить.

Я вышла из кабинета.

Коридор был длинным, с высокими окнами, в которые лился серый осенний свет. Я шла медленно, переваривая её слова. Голова кружилась от мыслей.

«Чего я хотела, но никогда не делала?»

Я перебирала варианты: прыгнуть с парашютом? Сбежать на море? Начать рисовать? Открыть своё бюро?

Всё не то. Всё звучало фальшиво.

Я вышла на улицу, и осенний ветер ударил в лицо, разметав волосы. Я глубоко вдохнула — воздух пах мокрыми листьями, сырой землёй и свободой.

«Вспомните одну вещь, которую вы хотели сделать, но так и не решились»

Я шла по тротуару, глядя под ноги, и вдруг подняла голову.

Цветочный магазин.

Маленький, уютный, с витриной, которая утопала в бутонах. Розы — красные, белые, бордовые. Пионы — пышные шапки розового и белого. Гортензии, хризантемы, лаванда. Всё это смешалось в яркий, пахнущий жизнью калейдоскоп.

Я остановилась как вкопанная.

Перед глазами всплыла сцена из прошлого: я, стоящая на кухне, с букетом ромашек — дешёвых, рыночных, но от всего сердца. Алексей, закатывающий глаза: «Цветы — это деньги на ветер. Они завянут через три дня. Зачем тратить деньги на то, что умрёт?»

Я тогда улыбнулась и кивнула. Он прав. Конечно, он прав. Цветы — пустая трата. Я поставила ромашки в банку, и они простояли три дня, медленно увядая. А потом я выбросила их и больше никогда не просила цветов.

За три года брака он ни разу не подарил мне букет. Ни на день рождения. Ни на Восьмое марта. Ни на годовщину свадьбы. «Зачем? Они всё равно завянут».

Я смотрела на витрину цветочного магазина, и внутри меня поднималось что-то новое. Что-то, что я не чувствовала годами.

Желание.

Простое, чистое, почти детское: я хочу цветы. Я хочу купить

Я толкнула дверь.

Внутри магазин оказался ещё уютнее — стеллажи с горшочками, корзины с сухоцветами, холодильные витрины, в которых цвели розы и тюльпаны. Пахло влажной землёй, зелёной листвой и сладкими цветами.

— Добрый день! — из-за прилавка выглянула девушка с веснушками на носу и доброй улыбкой. — Вам помочь?

— Я… — я растерялась. — Я хочу купить цветы.

— Какие вы любите?

— Пионы, — слово вылетело само, без участия мозга. — Я люблю пионы. Но сейчас не сезон…

— Есть! — перебила меня продавщица. — С голландской поставки, только сегодня утром прилетели. Свежайшие, просто сказка.

Она нырнула в холодильную камеру и через минуту вынырнула с охапкой пионов. Огромных, пышных, нежно-розовых с белой сердцевиной, размером с мою ладонь. Они пахли так, что у меня закружилась голова — сладко, нежно, по-летнему.

— Сколько стоит? — спросила я.

— Две тысячи за штуку.

Я мысленно присвистнула. Дорого. Очень дорого. За эти деньги можно купить продукты на неделю или заплатить за коммуналку. Алексей бы устроил скандал, узнав, что я потратила такие деньги на «бесполезные веники».

Но Алексея больше не было рядом.

Я — одна. Только я и мои желания.

— Соберите букет, — сказала я. — Пять штук. Самый красивый, какой сможете сделать.

Глаза продавщицы засияли. Она принялась за работу с таким энтузиазмом, будто собирала букет для королевы. Выбирала каждый бутон, проверяла свежесть, перевязывала стебли бежевой лентой, добавляла зелень для объёма.

Через пять минут я держала в руках не просто букет — это было произведение искусства. Пышное, нежное, пахнущее счастьем.

Я вышла из магазина, прижимая пионы к груди, и вдруг почувствовала, как к горлу подступили слёзы. Но это были не горькие слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения. Яркие. Чистые.

Я купила цветы просто потому, что хотела. Без разрешения. Без оправданий. Без чувства вины.

— Девушка! — окликнул меня звонкий голос.

Я обернулась. На крыльце цветочного магазина стояла молодая пара — парень и девушка, обоим лет по двадцать пять. Девушка держала в руках красивый пригласительный билет — плотная бумага с тиснением золотом, перевязанный красной лентой с сургучной печатью.

— Девушка, простите, что打扰ю, — запыхавшись, выпалила она. — Вы не могли бы нам помочь? Очень нужна ваша помощь!

— Что случилось? — я остановилась, всё ещё не придя в себя после цветочного транса.

— Понимаете, такая ситуация, — девушка говорила быстро, захлёбываясь словами. — У меня есть билет. На закрытую экскурсию. В замок генерала Северного Клана. Понимаете, это очень редкий билет, я его выиграла в лотерею, такие просто так не купишь. Дресс-код, всё серьёзно. Но сегодня у моего парня день рождения! — она ткнула пальцем в спутника, который смущённо улыбнулся. — Я не могу его бросить, мы уже всё запланировали. А билет один, нам вдвоём всё равно не пойти. И жалко, если пропадёт!

— Я не знаю… — начала я.

— Возьмите! — она сунула билет мне в руки, буквально вложила в ладонь поверх букета. — Пожалуйста, умоляю! Вам он нужнее, я чувствую! Там такое место! Замок графа Бальмонда — слышали? Того самого, из легенд! Говорят, он там до сих пор бродит, призрак! А портрет! Вы увидите портрет — просто умрёте! Он безумно красивый!

— Я не знаю, успею ли…

— Успеете! — она уже тащила парня за руку к выходу. — Начало в семь, дресс-код — чёрное платье. Вам обязательно нужно пойти! Спасибо, вы меня спасли!

И они исчезли за углом, оставив меня стоять с букетом пионов в одной руке и золотым приглашением в другой.

Я ошеломлённо посмотрела на билет — плотная бумага, золотое тиснение, витиеватый шрифт.

«ЗАКРЫТАЯ ЭКСКУРСИЯ В ЗАМОК ГРАФА АЛЕКСА БАЛЬМОНДА. ГЕНЕРАЛА СЕВЕРНОГО КЛАНА. ДРЕСС-КОД: ЧЁРНОЕ ПЛАТЬЕ. НАЧАЛО В 19:00. БИЛЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЕН НА ОДНО ЛИЦО»

Я подняла глаза на часы. 18:00.

Час до начала.

Я стояла посреди тротуара с букетом пионов в одной руке и золотым билетом в другой, и чувствовала, как внутри меня закипает что-то новое. Что-то, чему я не могла подобрать названия. Азарт? Интерес? Предвкушение?

— Чёрное платье, — сказала я вслух.

Чёрное платье. Оно висело у меня в шкафу три года. Я купила его в приступе отчаянной надежды — тогда, в первые месяцы брака, когда я ещё верила, что смогу быть для Алексея той, кого он захочет видеть. Моя подруга Катя уговорила меня: «Ань, каждая женщина должна иметь в гардеробе хотя бы одну „бомбу“. Чтобы когда случится особенный вечер — ты была готова».

Я купила то платье. Принесла домой. Повесила на вешалку, сняла ценник, полюбовалась. А потом убрала в самый дальний угол шкафа — подальше от глаз Алексея. Потому что он бы не одобрил. Слишком открыто. Слишком смело. Слишком вызывающе.

«Ты что, в клуб собралась?» — я могла представить его голос, его брезгливую гримасу. «Сними это немедленно. Ты выглядишь как…»

Я так и не узнала, как я выгляжу в том платье. Я ни разу его не надела.

До сегодняшнего вечера.

Я посмотрела на билет. На золотое тиснение. На имя: граф Алекс Бальмонд. Генерал Северного Клана. Что-то в этом имени отозвалось внутри — дрожью, которая пробежала по позвоночнику.

— Особенный вечер, — прошептала я. - и я обязательно должна пойти.

Я влетела в квартиру как ураган. Скинула пальто, бросила ключи на тумбочку, пионы — в вазу. Ваза нашлась с трудом — старая, запылившаяся, стояла на верхней полке шкафа все три года брака. Я сполоснула её, налила воды, аккуратно поставила цветы. Комнату наполнил сладкий, живой аромат.

Я на секунду замерла, любуясь букетом. Они были прекрасны — нежные, пышные, живые. Мои цветы. Купленные мной для меня.

В груди разлилось тепло.

— Ладно, — сказала я вслух, разворачиваясь к шкафу. — Покажи, на что ты способна.

Я распахнула дверцы. Мой гардероб был выдержан в бежево-серой гамме — «удобно», «практично», «незаметно». Кардиганы, водолазки, прямые брюки, юбки-карандаш длины миди. Всё, что одобрил бы Алексей.

В самом углу, прикрытое старым пиджаком, висело оно.

Чёрное. Шёлковое. С тонкими бретельками и глубоким декольте, которое спускалось почти до талии. Спина была открыта полностью — только две перекрещивающиеся лямки. Длина — выше колена, смелая, провокационная.

— Ну что, — сказала я своему отражению. — Рискнём?

Я разделась догола, скинув бежевый кардиган, бесформенную юбку, скучное бельё. Всё это полетело на пол — я даже не подумала аккуратно сложить. Я больше не хотела быть аккуратной.

Я надела платье.

Оно село идеально — будто его шили по моим меркам. Тонкий шёлк облегал талию, подчёркивал бёдра, мягко струился по фигуре. Глубокое декольте открывало грудь — возможно, слишком откровенно. Я повернулась к зеркалу спиной — открытая кожа, линия позвоночника, тонкие лямки, пересекающиеся на лопатках. Длина — да, коротко. Очень коротко. Но ноги у меня красивые — я всегда знала это, просто прятала.

Я замерла перед зеркалом, рассматривая себя.

В зеркале стояла не та Анна, которую унижали в суде. Не та, которая три года пряталась в бежевых балахонах. Не та, которую презирал муж.

В зеркале стояла женщина. Красивая. Смелая. Опасная.

Я подошла ближе, всмотрелась в своё лицо. Глаза блестели — не от слёз, а от предвкушения. Щёки порозовели. Я распустила волосы — длинные, тёмные, до талии — и они рассыпались по плечам тяжёлыми волнами.

— Не хватает только одного, — прошептала я.

Я открыла косметичку — ту, что лежала нетронутой годами. Тени, подводка, тональный крем, румяна. И помада. Красная. Матовая. Та, которую я купила за компанию с Катей и ни разу не надела, потому что Алексей сказал: «Красная помада — это для шлюх».

Я взяла помаду в руки, покрутила. Красный — цвет страсти, силы, уверенности.

— Сегодня, — сказала я своему отражению, — я буду смелой.

Я поднесла помаду к губам и аккуратно накрасила их. Красный лёг ровно, ярко, бескомпромиссно. Я причмокнула, промокнула салфеткой, поправила контур.

Я снова посмотрела в зеркало.

Из него на меня смотрела незнакомка. Роковая женщина. Та, которая не боится. Та, которая готова к приключениям.

— Я же красотка? — спросила я своё отражение.

Отражение улыбнулось.

Я взяла клатч — маленький, чёрный, с золотой цепочкой. Накинула пальто — старое, бежевое, единственное, что было под рукой. Завтра куплю новое. Чёрное. Красное. Зелёное. Какое захочу.

Я вышла из квартиры, не оглядываясь.

Такси остановилось у чугунных ворот замка графа Бальмонда ровно в 18:50.

Я вышла из машины, и у меня перехватило дыхание.

Замок возвышался на холме — чёрный силуэт на фоне багрового заката. Острые шпили уходили в низкие облака, протыкая их, как иглы. Стены из серого камня, обвитые плющом, казались древними, могучими, нерушимыми. Вокруг — парк с вековыми дубами, чугунные ворота с гербом — дракон, обвивающий меч. Подъездная аллея, выложенная булыжником, вдоль которой горели старинные фонари.

У входа уже собралась толпа — человек пятьдесят, не меньше. Дамы в чёрных платьях: кто-то в кружевах до пят, кто-то в лаконичных коктейльных нарядах, кто-то в откровенно вечерних туалетах с блёстками. Мужчины в смокингах, с запонками, с бокалами шампанского, которые разносили официанты. Смех, говор, звон бокалов.

Я почувствовала, как внутри зашевелилась тревога.

«Я не из этого мира, — подумала я. — Я простая дизайнерша, которую бросил муж. У меня нет дорогих украшений. Я не умею поддерживать светскую беседу. Я самозванка».

Я сделала шаг назад, к машине.

И остановилась.

— Нет, — сказала я вслух. — Хватит. Я имею право быть здесь. У меня есть билет. У меня есть платье. И я — смелая.

Я расправила плечи, поправила волосы, глубоко вздохнула — и шагнула вперёд.

Вход в замок был грандиозным: огромная дубовая дверь, окованная железом, с массивным кольцом-ручкой. Распорядитель — пожилой мужчина с безупречной осанкой в старомодном фраке — проверил мой билет, кивнул с уважением:

— Добро пожаловать в замок графа Алекса Бальмонда, генерала Северного Клана. Проходите, экскурсия начнётся через десять минут в главном холле.

— Спасибо, — кивнула я и шагнула внутрь.

И замерла.

Главный холл замка был великолепен. Высокие каменные своды уходили в темноту, теряясь где-то под самой крышей. Стены были увешаны гобеленами — сцены охоты, битвы, драконы в небе. Огромный камин из чёрного камня занимал почти всю стену — в нём весело потрескивали дрова, отбрасывая тёплый свет на полированный паркет.

Старинная мебель из тёмного дерева — резные кресла, высокие комоды, столики с инкрустацией. Свечи в тяжёлых канделябрах — их свет плясал на стенах, создавая причудливые тени. В воздухе пахло воском, старой древесиной и чем-то ещё — едва уловимым, древним, магическим.

Я медленно прошла в центр холла, задрав голову, рассматривая лепнину на потолке. Она изображала сцену из какой-то битвы — всадники, драконы, копья. Я бы отдала всё, чтобы рассмотреть её в деталях — как архитектор, я понимала, сколько труда вложено в эту работу.

— Дамы и господа! — раздался голос.

Экскурсовод — седой мужчина в старомодном костюме с жилетом, с тростью в руке — подождал, пока гости соберутся, и начал:

— Добро пожаловать в замок графа Алекса Бальмонда. Замок был построен в 1478 году и с тех пор ни разу не продавался, оставаясь в собственности рода Бальмондов — одного из древнейших драконьих кланов Европы. Граф Алекс Бальмонд — генерал Северного Клана, дракон двадцать седьмого поколения, проживший более пятисот лет. О его подвигах слагали легенды, его боялись враги и боготворили союзники. После последней битвы в 1702 году, согласно легенде, он погрузился в магический сон, из которого не пробудился до сих пор.

Гости зашептались, заулыбались.

— Прошу следовать за мной, — экскурсовод направился к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

Я двинулась за толпой, но мои мысли были далеко. Имя — граф Алекс Бальмонд — звучало в голове снова и снова, отдаваясь где-то в груди тёплым отголоском.

«Почему это имя кажется мне знакомым?» — думала я. — «Я никогда не была здесь раньше. Но внутри… внутри я чувствую себя так, будто пришла домой».

Я тряхнула головой, отгоняя странные мысли, и сосредоточилась на экскурсии.

Мы прошли анфиладу комнат. Библиотека с тысячами книг в кожаных переплётах — пахло старой бумагой и пылью веков. Оружейная — мечи, щиты, копья, доспехи, которые помнили настоящие битвы. Картинная галерея — портреты предков в тяжёлых рамах, с суровыми лицами и надменными взглядами.

— Семья Бальмондов всегда славилась своей воинской доблестью, — рассказывал экскурсовод, останавливаясь у очередного портрета. — Вот граф Генрих Бальмонд, участник Крестовых походов. А это его сын, граф Леопольд,

Я слушала вполуха, разглядывая интерьеры. Как архитектор, я отмечала детали: стиль лепнины — позднее барокко, влияние итальянских мастеров; материал отделки — мрамор, привезённый из Каррары; роспись потолков — работа неизвестного, но явно талантливого художника.

— А теперь, — торжественно объявил экскурсовод, — мы переходим в главный зал замка. Именно здесь находится парадный портрет самого графа Алекса Бальмонда, написанный в 1689 году, за тринадцать лет до его погружения в сон.

У меня ёкнуло сердце.

Мы вошли в зал — и я ахнула.

Он был огромен — высотой в три этажа, с витражами, которые пропускали багровый свет заката, окрашивая всё в кроваво-золотые тона. Пол был выложен чёрно-белым мрамором в шахматном порядке. В центре стоял длинный дубовый стол, на котором когда-то, вероятно, пировали десятки гостей.

Но главным был портрет над камином.

Он был огромным — в полный рост, в тяжёлой позолоченной раме, украшенной резными драконами. Я подняла голову — и забыла, как дышать.

С холста на меня смотрел мужчина.

Безумно, невозможно красивый — той красотой, от которой перехватывает горло, от которой подкашиваются колени. Чёрные волосы, падающие на плечи свободными волнами. Высокий лоб, тонкий нос с лёгкой горбинкой, волевой подбородок, чёткие скулы. Губы — с едва заметной усмешкой, будто он знает какую-то тайну, недоступную остальным.

На нём была парадная военная форма — тёмно-синий мундир с золотым шитьём, эполеты, высокий воротник. На груди — ордена и медали, которые я не могла идентифицировать. В одной руке он держал шляпу с плюмажем, другой опирался на эфес шпаги.

Но главным были его глаза.

Тёмные. Глубокие. Бездонные.

Они смотрели прямо на меня.

Не на группу, не в общем направлении — а в меня. Будто художник знал, что через триста лет в этот зал войдёт женщина в чёрном платье, и написал портрет так, чтобы его глаза преследовали её.

— Граф Алекс Бальмонд, — голос экскурсовода доносился будто издалека. — Последний из великих драконов Северного Клана. Портрет написан фламандским мастером ван дер Меером в 1689 году, через год после его последней битвы. Говорят, что граф обладал силой древнего дракона и мог обращаться в тень. После 1702 года его след теряется. По официальной версии, он погрузился в магический сон, который должен был продлиться несколько десятилетий. Но прошло уже более трёхсот лет, а граф так и не проснулся.

Я стояла, задрав голову, и не могла оторваться.

Его глаза — на портрете они казались почти живыми. В них было что-то древнее, мудрое, опасное. И в то же время — бесконечно одинокое.

Мне показалось — нет, я почувствовала, — что портрет смотрит на меня с узнаванием. Будто он ждал меня все эти годы.

— Прошу следовать за мной, — голос экскурсовода вырвал меня из транса. — Мы продолжаем экскурсию.

Группа двинулась в соседнюю комнату. Но я не могла сдвинуться с места. Ноги приросли к полу.

— Девушка? — экскурсовод остановился, обернулся. — Вам плохо?

— Нет, — с трудом ответила я. — Нет, я в порядке. Иду.

Я заставила себя отвести взгляд от портрета и последовать за группой. Но всё тело вибрировало, будто по мне пропустили электрический ток.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в ушах.

Экскурсия продолжалась. Мы прошли музыкальную гостиную с роялем, на котором, как сказал экскурсовод, играла прабабка графа. Зимний сад с засохшими растениями — «когда граф пробудится, сад расцветёт снова, так гласит легенда». Ещё несколько залов, которые я уже не запоминала.

Я шла механически, на автопилоте. Перед глазами стоял портрет. Его глаза. Его лицо.

И чувство — острое, почти болезненное, — что я знаю его. Что мы встречались раньше. Может быть, во сне.

— А это — личная спальня графа Алекса Бальмонда, — объявил экскурсовод, распахивая тяжёлую дверь. — Прошу вас, заходите. Это сердце замка.

Я вошла внутрь и замерла.

Спальня была огромной. В центре — кровать под тёмно-бордовым балдахином из тяжёлого бархата, с высокими резными столбиками. Стены обиты тканью с гербами. Камин из белого мрамора, в котором горел огонь — хотя никто его не зажигал.

И над камином — второй портрет.

На этом портрете граф сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. На нём не было мундира — только белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса, открывающая смуглую грудь с тонким шрамом. В одной руке он держал бокал с красным вином, другая — лежала на подлокотнике расслабленно, но в этом жесте чувствовалась скрытая сила.

Чёрные волосы падали на лицо, слегка растрёпанные. Глаза — те же, что и на парадном портрете — тёмные, глубокие, пронзительные — смотрели на меня с лёгкой усмешкой.

— Этот портрет был написан по просьбе самого графа за год до его сна, — рассказывал экскурсовод. — Говорят, он позировал именно в этой комнате, в этом кресле. И что его дух до сих пор обитает здесь. Некоторые посетители утверждают, что чувствуют его присутствие — дыхание на затылке, прикосновение, шёпот.

Гости загудели, зашептались. Кто-то поёжился.

А я стояла, глядя на портрет, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Но это был не страх.

— Анна? — голос экскурсовода вырвал меня из оцепенения. — Вы с нами? Мы переходим в следующую комнату.

— Да, — сказала я, но голос звучал глухо, будто издалека. — Я сейчас.

Группа вышла. Их шаги стихли в коридоре. Я осталась одна.

В спальне было тихо. Только треск дров в камине и мерцание свечей.

Я сделала шаг вперёд. Потом другой. Я подошла к портрету — вплотную, так, что могла рассмотреть каждую деталь: складки рубашки, тени на скулах, блеск бокала. Художник был гением — он передал не просто внешность, а душу.

В глазах графа была тоска.

Такая глубокая, такая древняя, что у меня сжалось сердце.

«Чего вы хотели, но никогда не делали?»

Голос психолога в голове прозвучал так ясно, будто она стояла рядом.

— Сойти с ума, — прошептала я. — Я хотела сойти с ума. Но никогда не решалась.

Тишина.

Свечи мерцали. В камине потрескивал огонь. Портрет смотрел на меня — и я готова была поклясться, что в глубине его глаз зажёгся золотой огонь.

— Ты же всё равно никто, — прошептал голос Алексея в моей голове. — Ты пустое место. Тебя никто не ждёт. Ты никому

— Я не пустое место, — сказала я вслух. — Я есть. Я Анна. И сегодня я делаю то, что хочу.

Я встала на цыпочки.

Каблуки мешали, но я удержала равновесие. Я дотянулась до портрета, до его губ — холодной краски на старом холсте — и поцеловала его.

Губы коснулись холста — сухого, шероховатого, старого...

Хозяин замка

Граф Бальмонд, хозяин замка в прошлом

На мгновение свет в комнате мигнул. Я отпрянула, распахнув глаза.

А потом я почувствовала это. Жар.

Горячий, обжигающий, он разлился от губ по всему телу, проникая в грудь, в живот, в пальцы. Я чувствовала его каждой клеткой — этот древний, первобытный огонь.

Я отдёрнулась, посмотрела на стену, но портрет висел неподвижно.

Однако его глаза изменились.

Ещё секунду назад они были пустыми, застывшими — глаза картины. Теперь в них горел золотой огонь. Живой. Осмысленный. И губы — уголки губ дрогнули, сложились в лёгкую, опасную усмешку.

Я сделала шаг назад, споткнулась о каблук, едва не упала.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Из коридора донёсся голос экскурсовода:

— Девушка? Вы там?

Я, не отрывая взгляда от портрета, попятилась к двери. Глаза на портрете горели золотом. Усмешка на губах становилась шире.

Я выскочила из спальни, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Всё в порядке? — спросил экскурсовод, с беспокойством глядя на меня.

— Да, — выдохнула я. — Я просто… засмотрелась. Красивый портрет.

— Граф всегда производил впечатление на женщин, — улыбнулся экскурсовод. — Пойдёмте, осталось всего несколько комнат.

Я кивнула и пошла за ним.

Но всю оставшуюся экскурсию я чувствовала на себе чей-то взгляд. Тёплый. Тяжёлый. Собственнический.

Или мне просто казалось?

Домой я вернулась около одиннадцати.

Бросила пальто на стул. Сняла туфли — ноги гудели после целого дня на каблуках. Потушила свет, рухнула на кровать прямо в платье — слишком устала, чтобы раздеваться.

Голова кружилась. В ней смешались пионы, портрет, золотые глаза, слова психолога, голос Алексея — всё в один безумный коктейль.

Я закрыла глаза.

И провалилась во тьму.

6. Первый сон

В темноте я стояла в спальне.

В той самой. Под сводчатым потолком мерцали свечи, в камине танцевало пламя, кровать под балдахином манила тёмно-бордовым покрывалом. Каждая деталь была на месте — точь-в-точь как в замке.

Я оглянулась. Всё было реальным — слишком реальным для сна. Я чувствовала запах воска и старого дерева. Тепло от камина. Фактуру ковра под босыми ногами.

— Ты пришла.

Голос. Низкий, с бархатистой хрипотцой. Он шёл от окна.

Я повернулась.

Он стоял в трёх шагах от меня. Высокий — выше, чем казался на портрете. Широкоплечий. Чёрные волосы падали на плечи свободными волнами, обрамляя лицо с острыми скулами и волевым подбородком.

На нём не было мундира — только белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса. Я видела край татуировки на груди — что-то тёмное, древнее, драконье. Шрам, тонкий, почти незаметный, перечёркивал ключицу.

Глаза — те же, что преследовали меня весь вечер — тёмные, глубокие, с золотыми искрами в зрачках. Они смотрели на меня с той самой усмешкой, которую я заметила на портрете перед тем, как выбежать из спальни.

— Ты пришла, — повторил он, и в его голосе звучало удовлетворение. — Я знал, что ты придёшь.

— Кто вы? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала каждым нервом, каждой клеткой тела.

— Ты знаешь, — он шагнул вперёд. — Ты произнесла моё имя сегодня вечером. Когда стояла перед портретом.

— Граф Алекс Бальмонд, — выдохнула я. — Генерал Северного Клана. Дракон.

— Он самый, — он усмехнулся шире, и в этой усмешке было что-то древнее, опасное, завораживающее. — Но для тебя — просто Алекс.

— Этого не может быть. — я покачала головой. — Я сплю.

— Спишь, — легко согласился он. — Но это не значит, что это ненастоящее. Сны — это тоже реальность, Анна. Только другая. Более древняя. Более… честная.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я слышал тебя, — он сделал ещё шаг, и теперь нас разделял всего метр. — Когда ты стояла перед портретом. Когда коснулась его губами. — его голос понизился, стал густым, как мёд. — Ты разбудила меня, Анна.

Я попятилась, но упёрлась спиной в столбик кровати.

— Я не понимаю.

— И не надо, — он поднял руку и коснулся моего лица. Его пальцы были горячими — обжигающе горячими, будто он сам был соткан из огня. — Пока просто прими.

— Принять что?

— Что ты — моя.

Эти слова упали в тишину, как камни в воду. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его глаза горели золотом, и в этом огне я видела что-то древнее — и прекрасное, и страшное одновременно.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо.

— Мне страшно.

— Не надо бояться. Я не причиню тебе зла. Никогда.

— Вы — граф. Дракон. Вы существуете только на портрете. А я… я просто сплю. Это сон.

— Сон, — повторил он, и его большой палец скользнул по моей скуле, оставляя за собой дорожку мурашек. — Но чувства — реальны. Ты чувствуешь это?

Он наклонился, и его губы оказались в миллиметре от моих. Я чувствовала его дыхание — горячее, с оттенком терпкого вина и чего-то древесного, мужского. Жар исходил от него волнами, окутывая меня, проникая под кожу.

— Да, — выдохнула я. — Чувствую.

— Тогда какая разница, сон это или нет?

И он поцеловал меня.

Это был не нежный поцелуй. Он был голодным, требовательным, собственническим — будто он ждал этого пятьсот лет и больше не мог сдерживаться. Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Вторая рука скользнула по спине — по открытой коже, которую не прикрывало платье, — и я выгнулась от этого прикосновения, как кошка под рукой хозяина.

Я должна была оттолкнуть его. Я должна была проснуться.

Вместо этого я обхватила его за шею и ответила на поцелуй.

Пространство вокруг нас изменилось. Свечи вспыхнули ярче. Пламя в камине взметнулось до потолка. Воздух задрожал от напряжения.

Я не заметила, как мы оказались на кровати.

Он нависал надо мной

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, — прошептал он, целуя мою шею. Губы скользнули по ключице, ниже, к груди. — Сколько ночей я смотрел на тебя из тьмы. Сколько раз звал — но ты не слышала.

— Я не знала…

Его руки скользили по моему телу, каждое прикосновение отдавалось жаром. Он стянул лямку платья с моего плеча, губами провёл по ключице, ниже, к груди. Я закусила губу, чтобы не застонать — но он услышал и усмехнулся.

— Не сдерживайся, Анна. Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что ты чувствуешь. Каждую секунду.

Его слова проникали в самую душу, ломая последние барьеры. Я перестала бороться — с ним, с собой, со сном. Я просто позволила себе чувствовать.

Его губы нашли мои — снова, глубже, отчаяннее. Я запустила пальцы в его волосы — они были мягкими, живыми, настоящими. Его руки скользнули по моим бёдрам, приподнимая подол платья. Ткань зашуршала, поддаваясь его нетерпеливым пальцам.

— Ты прекрасна, — выдохнул он мне в губы. — Самая прекрасная женщина из всех, что я видел за пятьсот лет.

— Я обычная, — прошептала я. — Меня бросил муж. Я никто.

— Ты — не никто, — его голос стал твёрже, почти сердитым. — Ты — Анна. Ты — та, кто разбудила меня. Ты — моя истинная пара. И я не позволю тебе так говорить о себе.

— Истинная пара? — я смотрела в его глаза, пытаясь понять, шутит ли он. — Что это значит?

— Это значит, что наши души связаны. Что я искал тебя сотни лет. Что ты — та единственная, ради кого я проснулся.

Он говорил это с такой убеждённостью, с такой силой, что я не могла не верить. В его словах звучала древняя магия — та, что старше любого из нас.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Я — обычная девушка. У меня нет ничего особенного.

— В этом ты ошибаешься, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая невидимую слезу. — В тебе есть свет. Я видел его, когда ты целовала мой портрет. Ты осветила тьму, в которой я спал пять столетий. Ты — моё спасение.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, будто пробуя на вкус. В этом поцелуе не было прежней голодной спешки — только нежность и благодарность.

— Я хочу тебя, Анна, — прошептал он. — Но не торопясь. Я хочу запомнить каждое мгновение этой ночи.

И он сдержал слово.

Он раздевал меня медленно — пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром. Каждый дюйм обнажённой кожи он покрывал поцелуями — с благоговением, будто я была богиней. Он шептал что-то на древнем языке — я не понимала слов, но чувствовала, как они отзываются в крови жаром.

А потом он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя каждую клетку моего тела огнём. Я закричала — от неожиданности, от полноты, от ощущения правильности, которое невозможно было описать словами.

В ту ночь он брал меня снова и снова — то нежно, то страстно, то исступлённо. Я потеряла счёт времени. Я потеряла счёт себе. Я растворилась в нём полностью — без остатка, без страха, без стыда.

А когда всё закончилось, я лежала в его руках, слушая, как бьётся его сердце под моей щекой, и чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время — в полной, абсолютной безопасности.

— Спи, — прошептал он, гладя меня по волосам. — Я буду охранять твой сон.

— А если я не захочу просыпаться? — спросила я.

— Тогда оставайся здесь, — он поцеловал меня в макушку. — Навсегда.

Я проснулась от того, что солнечный свет бил в глаза.

Я лежала в своей кровати, в своей квартире. Простыни сбиты в комок. Подушка сброшена на пол. Дыхание сбитое, прерывистое.

Я села, прижав руку к груди. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон.

Я опустила глаза.

Я была совершенно голая.

Платье — чёрное шёлковое платье, в котором я вчера ходила на экскурсию, — аккуратно висело на спинке стула. Бельё — рядом, сложенное стопкой.

Я заморгала. Медленно повернула голову.

Платье висело на спуске стула. Я точно помнила, что рухнула в кровать прямо в нём, не раздеваясь. Сил не было даже расстегнуть молнию.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Я спустила ноги с кровати. Встала. Тело было ватным, ноги дрожали. Между ног — чувствительность, которую невозможно перепутать ни с чем. Тянущая, сладкая боль.

Ощущение, которое бывает только после настоящего, долгого, глубокого секса.

Я подошла к стулу, коснулась платья. Ткань была прохладной, шёлковой. Рядом — трусики и бюстгальтер, сложённые аккуратной стопкой. Я не могла их так сложить. Я вообще не складываю бельё стопкой — я швыряю его на стирку.

Я медленно подошла к зеркалу, повернулась спиной.

На коже — на шее, на ключицах, на плечах — краснели тёмные следы. Засосы. Целая россыпь засосов, которые невозможно было объяснить ничем, кроме страстной ночи.

Я провела пальцами по одному из них, и по коже побежали мурашки. Воспоминание о его губах, о его голосе —«Ты — моя»— вспыхнуло с такой силой, что я оперлась рукой о стену.

— Я схожу с ума, — прошептала я. — Или…

Я не знала, что страшнее — что я сошла с ума, или что это происходит на самом деле.

Зазвонил телефон. Я вздрогнула.

Экран горел именем начальника.

— Блин! — я заметалась по комнате. — Презентация! Сегодня презентация!

Я схватила трубку, ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Алло?

— Анна, ты где? Уже десять утра! Заказчик ждёт! — голос Павла Андреевича звучал раздражённо.

— Я уже выезжаю! Простите, пробки!

Я бросила трубку и метнулась в душ. Вода — сначала горячая, потом обжигающе холодная — привела меня в чувство. Я тёрла кожу мочалкой, будто пытаясь стереть следы его прикосновений.

Но они оставались. Засосы горели на коже алыми метками.

Я наложила толстый слой тонального крема, замаскировала, чем смогла. Надела строгий костюм — серый, с глухой блузкой под горло. Заплела волосы в тугой пучок, убрала всё, что могло выдать моё состояние.

В зеркале стояла прежняя Анна —

Но в глазах горел золотой огонь, которого раньше не было.

В офис я влетела за пять минут до начала встречи. Павел Андреевич встретил меня в коридоре, недовольный, но смягчился, увидев мой деловой вид.

— В переговорной, — коротко бросил он. — Заказчик уже там. Не подведи.

— Не подведу, — ответила я и шагнула в переговорную.

Заказчик оказался пожилым мужчиной — крупным, с седыми висками и властным взглядом. Он представлял строительную компанию, которая хотела заказать нам проект реконструкции старого особняка.

Я включила проектор, разложила макеты, открыла презентацию.

И начала говорить.

Сначала голос дрожал. Я всё ещё чувствовала на губах вкус его поцелуев, слышала его голос, ощущала его руки на своей коже. Но потом я сосредоточилась на цифрах, на чертежах, на логике проекта — и это помогло.

Я говорила уверенно, чётко, профессионально. Я сыпала терминами, показывала расчёты, объясняла преимущества каждого решения. К моему удивлению, я была в ударе. Все цифры, все детали — я помнила их с кристальной ясностью, будто учила неделями.

В какой-то момент я заметила, что все в комнате смотрят на меня иначе. Павел Андреевич — с удивлением. Заказчик — с одобрением. Ассистентка — с завистью.

Когда я закончила, в комнате повисла тишина. А потом заказчик захлопал — медленно, весомо.

— Анна, это блестяще, — сказал он. — Я подписываю контракт. Ваш подход к деталям — именно то, что нам нужно.

Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

После презентации ко мне подошёл Павел Андреевич:

— Аня, ты сегодня сама не своя. Но в хорошем смысле. Что-то случилось?

— Всё хорошо, — я улыбнулась. — Просто… выспалась, наверное.

Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.

Заказчик пригласил меня на деловой обед — отметить подписание контракта. Я согласилась — нужно было поддерживать профессиональные отношения.

Ресторан был дорогим — белые скатерти, хрустальные бокалы, официанты в бабочках. Заказчик, Сергей Иванович, был галантен и обходителен. Он наливал мне вино, делал комплименты, незаметно касался моей руки.

— Вы сегодня просто сияете, Анна, — сказал он, глядя мне в глаза. — У вас кто-то появился? Мужчина?

— Нет, что вы, — я смутилась. — Я просто рада, что проект приняли.

— Проект проектом, а жизнь — жизнью, — он подлил мне ещё вина. — Такая красивая женщина не должна быть одна.

Он говорил что-то ещё, но я его почти не слушала. Я смотрела в бокал с красным вином и видела в отражении не своё лицо, а его — тёмные глаза, опасную усмешку, чёрные волосы, падающие на плечи.

— …может, поднимемся ко мне? — донеслось до меня сквозь туман.

Я подняла голову. Сергей Иванович смотрел выжидающе с лёгкой улыбкой.

— Простите, что?

— Я говорю, номер у меня хороший. Бар, панорамный вид на город. Отметим сделку по-настоящему?

В его глазах было откровенное предложение. Ещё год назад я бы, возможно, согласилась — от отчаяния, от желания доказать себе, что я ещё кому-то нужна. От боли, которую пыталась заглушить чужим вниманием.

Но сейчас я чувствовала только отвращение.

— Извините, Сергей Иванович, — я мягко, но решительно высвободила свою руку. — Сегодня не получится. У меня дела.

— Дела? — он разочарованно нахмурился.

— Дела, — я поднялась, взяла сумочку. — Спасибо за обед. Контракт вам пришлют завтра. Всего доброго.

Я вышла из ресторана быстрым шагом и только на улице выдохнула — свободно, облегчённо.

Вечер опускался на город. Я поймала такси и поехала домой. Но не в свою квартиру — я назвала адрес замка.

Машина остановилась у чугунных ворот, которые были заперты. Я вышла, постояла, глядя на тёмный силуэт замка на холме. В окнах не горел свет. Всё было тихо и пусто, как и должно быть в заброшенном поместье.

Но я знала — там, внутри, в спальне под балдахином, ждал портрет. И глаза на нём горели золотом.

Я вернулась в такси и поехала домой.

Всю дорогу я думала только об одном: заснуть. Вернуться туда. К нему.

Я провалилась в сон, как в тёплую, тягучую смолу — без сопротивления, без страха, с одной только мыслью о нём, пульсирующей в висках в такт сердцебиению. Сознание выключилось не сразу — сначала был полумрак, мерцание огня сквозь опущенные веки, ощущение его рук, которые ещё сжимали мои бёбра несколько мгновений назад, запах его кожи, смешанный с моим собственным.

А потом — темнота.

И в этой темноте — призывный свет.

Я открыла глаза, ещё не понимая, где я. Но тело уже знало — каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервным окончанием. Этот запах — воска, старого дерева и чего-то неуловимо древнего, магического, — я бы узнала из тысячи. Это был его запах. Запах его мира.

Я стояла в дверях спальни. Той самой.

Камин полыхал в полную силу — огонь взметался почти до потолка, пожирая огромные поленья с жадностью, которая не снилась обычным дровам. Пламя плясало, отбрасывая на стены причудливые тени, и в этом пляске угадывались крылья, морды, изгибающиеся драконьи тела. Свечи в тяжёлых серебряных канделябрах — их было восемь, я пересчитала, — горели ровным, немигающим светом. Воск стекал по серебру длинными застывшими каплями, и этот процесс завораживал.

Балдахин над кроватью был задёрнут — тяжёлый тёмно-бордовый бархат с золотой вышивкой, которая в свете огня казалась живой. Я видела фрагменты узора: драконы, переплетённые с мечами, геральдические лилии, звезды. Ручная работа, которая заняла у мастериц годы.

Ковёр на полу — огромный, персидский, мягкий, утопавший в ворсе по щиколотку — заглушал шаги. Стены, обитые тиснёной кожей тёмно-зелёного цвета, напоминали о древних библиотеках и тайных советах.

Но главным в этой комнате был он.

Алекс стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку. Мрамор был белым с тёмными прожилками — каррарский, самый дорогой, редкий. На полке стояли часы — старинные, бронзовые, с фигурками драконов вместо кукушки.

Он был в белой рубашке. Дорогой, тонкой, почти прозрачной в свете огня — льняной батист, сшитый на заказ, с манжетами, расшитыми золотыми нитями. Рубашка была расстёгнута почти до пояса, открывая смуглую грудь, на которой блестели капельки пота — или вина. Чёрные волосы, влажные после душа, падали на плечи свободными, слегка вьющимися прядями. Несколько — на лицо, обрамляя острые скулы и волевой подбородок.

Он держал бокал. Тяжёлый

Услышав мои шаги — хотя я ступала абсолютно бесшумно, босая, по толстому ковру, — он поднял голову.

И мир остановился.

В его глазах вспыхнул голод. Я видела, как зрачки расширились, поглощая радужку, как зажглись золотые искры, танцующие в глубине. Этот взгляд обжёг меня на расстоянии — горячее, чем камин, чем солнце, чем адское пламя.

Я стояла на пороге, и всё, что было до этого мгновения — день на работе, встреча с заказчиком, дорога, переговоры, — сгорело дотла. Осталась только я, только он и воздух между нами, который потрескивал от напряжения.

— Ты опоздала, — сказал он.

Голос звучал низко, с лёгким рычанием, которое вибрировало где-то в груди. Это не было недовольство — это была констатация факта. Как если бы он сказал: «Ты дышишь» или «Ты жива». В его голосе слышалась древняя, звериная нота, которая заставила мурашки пробежать по моей спине.

— Я не знала, что у меня назначена встреча. — Я шагнула в комнату, и ковёр поглотил звук моего шага. — Меня задержали на работе.

— Я знаю.

Он отставил бокал — поставил его на каминную полку, аккуратно, но с твёрдостью, не оставляющей сомнений. Хрусталь звякнул о мрамор.

И он пошёл ко мне.

Каждое его движение было текучим, плавным, хищным. Он не шёл — он скользил по ковру, как тень, как зверь, который крадётся к добыче. Я видела, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки, как перекатываются плечи, как напрягаются пальцы, сжатые в кулаки.

Он остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала жар его тела. Так далеко, что между нами ещё мог поместиться кто-то третий. Но третьего не было. Никогда не будет.

— Я видел тебя, — сказал он, и его голос упал до шёпота. — Сквозь сон.

— Откуда…

— Я чувствую тебя, Анна. — Он поднял руку и коснулся моего виска — едва-едва, кончиками пальцев. — Ты — в моей голове. Ты — в моей крови. Ты — в каждой чёртовой секунде моего дня.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Ты была с другим мужчиной, — продолжил он, и в голосе зазвенела сталь. — Я чувствовал его запах на тебе даже сквозь ткань миров. Это свело меня с ума.

Я сглотнула. Горло пересохло.

— Это был деловой обед, — сказала я. — Он — заказчик. Проект, который я веду.

— Мне всё равно, кто он. — Его глаза горели золотом — в упор, безжалостно. — Мне плевать на его имя, его статус, его намерения. Ты пахнешь им. Чужим одеколоном. Чужим вниманием. Чужими прикосновениями — пусть даже случайными.

— Я не касалась его!

— Этого достаточно. — Он провёл пальцами по моей щеке — обжигающе горячими. — Мне достаточно знать, что он смотрел на тебя. Что его глаза касались твоей кожи. Что его мысли были грязными.

— Алекс…

— Ты — моя. — Его пальцы сжали мои плечи — не больно, но уверенно. Собственнически. Я почувствовала, как его ладони обхватывают мои плечи, как большой палец вдавливается в ямочку у ключицы. — И я не потерплю, чтобы кто-то прикасался к тебе. Даже смотреть в твою сторону — уже слишком.

— Ты ревнуешь? — Я посмотрела на него удивлённо.

— Я — дракон. — Он наклонился, и его губы коснулись моего уха. Я почувствовала его дыхание — горячее, влажное, с лёгким привкусом вина. По телу пробежала дрожь, от макушки до пят. — А драконы — собственники. Мы не делимся. Никогда. Ни с кем.

— Но я не твоя вещь. — Я пыталась говорить твёрдо, но голос дрожал.

— Нет. — Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — Ты — не вещь. Ты — моя женщина. Это гораздо важнее.

Он взял моё лицо в ладони — обеими руками, бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Его большие пальцы погладили мои скулы, стирая невидимые следы чужого внимания.

— Ты пришла ко мне с запахом другого, — сказал он тихо. — И я не могу этого вынести. Ты — моя. Каждая клетка твоего тела. Каждая секунда твоего дня. Каждая мысль.

— Я думала о тебе, — прошептала я. — Каждую минуту.

— Этого мало. — Его глаза горели огнём. — Я хочу быть в твоей голове всегда. Я хочу вытеснить всех, кто был до меня. Я хочу, чтобы ты забыла, как дышать без меня.

— Ты…

— Ты нарушила правило, Анна. — Его голос понизился до шепота — низкого, вибрирующего, опасного. — Правило номер один: ты не принадлежишь никому, кроме меня.

— Какое наказание? — выдохнула я.

Его губы растянулись в усмешке — той самой, опасной, от которой у меня подкашивались колени.

— Ты узнаешь.

В следующую секунду его руки скользнули под мои колени и поясницу, и он подхватил меня — легко, будто я ничего не весила. Мои руки сами обвились вокруг его шеи, прижимая нас друг к другу. Я чувствовала его сердце — оно билось сильно и ровно, как барабан, задающий ритм древнему танцу.

Он понёс меня к кровати. Каждый шаг отдавался во мне предвкушением. Я смотрела на его лицо — напряжённое, сосредоточенное, с горящими глазами, — и понимала, что пропала. Что я хочу его. Что я хочу этого наказания. Что я отдам всё, чтобы быть его.

Он бросил меня на покрывало. Тяжёлый бархат пружинисто принял моё тело. Я откинулась на подушки — их было много, целая гора, взбитых и пахнущих лавандой, — и посмотрела на него снизу вверх.

Он нависал надо мной. В свете камина его фигура казалась огромной — тень закрывала полпотолка, плечи расправились, заполнив собой весь обзор. Его глаза горели — в них бушевало пламя, древнее, золотое, почти белое.

— Ты хочешь меня, Анна? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Да, — выдохнула я.

— Плохая девочка. — Он усмехнулся и рванул ворот моего халата.

Шёлк разошёлся с мокрым, рвущимся звуком. Пуговицы — мелкие, перламутровые — брызнули в разные стороны, застучали о паркет, закатились под кровать. Халат распахнулся, обнажая меня перед ним.

Он смотрел. Долго. Жадно. Его взгляд скользил по моему телу — от губ к шее, от

— Какое же тебе полагается наказание, Анна? — задумчиво произнёс он, медленно обводя пальцем контур моей ключицы. — За то, что позволила чужому мужчине смотреть на тебя. Что сидела с ним за одним столом. Что улыбалась ему.

— Это была деловая улыбка, — прошептала я. — Ты не представляешь, как она меня мучает.

— Я накажу тебя, — сказал он. — Я заставлю тебя забыть его имя. Я заставлю тебя забыть, как пахнет его одеколон. Я заставлю тебя помнить только меня.

И он выполнил обещание.

Той ночью он брал меня снова и снова.

Сначала — медленно, мучительно, заставляя меня просить, умолять, выкрикивать его имя. Он останавливался на самом краю, дразнил, отступал, смотрел, как я извиваюсь под ним, и улыбался этой своей дьявольской улыбкой.

Потом — яростно, дико, как зверь. Он вбивался в меня, рычал, кусал плечи, оставлял засосы на шее, на груди, на внутренней стороне бёдер. Он переворачивал меня, поднимал, прижимал к стене, сажал на себя. Каждая мышца моего тела ныла от напряжения и удовольствия.

Я кричала. Я плакала. Я смеялась. Я теряла сознание от оргазмов — и просыпалась оттого, что он входил в меня снова, продолжая наказание, доводя до исступления, стирая всё, кроме своего имени.

Он шептал мне слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные. Я не понимала их значения, но чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами, которые было не разорвать.

Он гладил мои волосы, когда я обессиленно падала на подушки, и тут же заставлял подняться, чтобы продолжить. Он пил вино из моего пупка и слизывал капли с моего живота. Он ставил клейма поцелуев на каждый сантиметр моего тела — даже на подушечки пальцев, даже на внутреннюю сторону запястья, где бился пульс.

Когда всё закончилось — когда я уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, когда дыхание вырывалось из груди всхлипами, — он привлёк меня к себе, укрыл покрывалом и поцеловал в макушку.

— Теперь ты запомнишь, — прошептал он мне в волосы. — Чья ты.

— Я запомню, — ответила я, проваливаясь в темноту. — Навсегда.

Последнее, что я помнила перед тем, как сон накрыл меня с головой — его рука на моём животе, горячая, тяжёлая, собственническая, и голос, который прозвучал уже на границе реальности:

— Навсегда, Анна. Теперь мы связаны навсегда.

Я проснулась от того, что замерзла.

Серый свет лился в окно. Я лежала на кровати совершенно голая. Пижама — новая, шёлковая, тёмно-синяя — валялась на полу лоскутами. Пуговицы были оборваны.

Я села, глядя на разорванную ткань.

Тело ныло. Между ног — тяжесть и влажность.

Это не мог быть просто сон.

Я встала, накинула халат, подошла к зеркалу. На шее — едва заметные красные следы. Засосы.

Засосы.

От прикосновений человека, которого не существует в реальности.

Я прижала руку к груди. Сердце колотилось.

— Я схожу с ума, — прошептала я. — Или…

Я не знала, что страшнее — что я сошла с ума, или что это происходит на самом деле.

Зазвонил телефон. Я вздрогнула.

Высветилось имя начальника. Я взяла трубку дрожащей рукой.

— Анна, приезжай в офис. Срочно. Есть новый проект. Очень важный клиент. Тебя ждут через час.

— Я… да, хорошо.

Я положила трубку, посмотрела на разорванную пижаму, на своё отражение с горящими глазами и засосами на шее.

— Через час — так через час.

Я улыбнулась своему отражению — впервые за долгое время.

И пошла собираться.

Я стояла перед зеркалом в ванной и не узнавала себя.

Не в переносном смысле — в буквальном. Я стояла и смотрела на своё отражение так, будто видела его впервые в жизни. За три года брака с Алексеем я отвыкла смотреть на себя по-настоящему. Я просто — скользила взглядом по поверхности. Утром — нанести минимум макияжа, чтобы «не пугать людей» — его слова, которые въелись в подкорку. Причесаться, чтобы «было прилично». Одеться, чтобы «не выделяться», «не привлекать внимание», «не позорить его статус».

Я была бежевым пятном на фоне серой жизни. Бесцветная. Незаметная. Удобная.

Сейчас я смотрела на другую женщину.

Глаза блестели — не от слёз, нет. От странного внутреннего свечения, которое я не могла объяснить. Щёки порозовели — будто я только что вернулась с прогулки на морозе. Волосы рассыпались по плечам густыми тёмными волнами — я не собирала их в скучный пучок на затылке, не прятала за уши, а оставила распущенными, как делала когда-то в студенчестве.

И на шее — там, где воротник блузки не мог скрыть — краснел тёмный, сочный след.

Засос.

Настоящий засос. Которого не могло быть, потому что я спала одна в своей кровати. Который, тем не менее, горел на коже тёмно-бордовым пятном размером с монету.

Я провела пальцем по этому следу, и по коже побежали мурашки. Воспоминание о его губах — горячих, жадных, собственнических — вспыхнуло с такой силой, что я оперлась рукой о раковину, боясь упасть. О его голосе — низком, с бархатистой хрипотцой, от которого внутри всё переворачивалось: «Ты — моя». О его руках — сильных, уверенных, которые сжимали мои бёдра, притягивали ближе, не давали выскользнуть.

Я зажмурилась и тряхнула головой, отгоняя видения.

— Возьми себя в руки, — приказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько часов. — У тебя работа. Встреча. Новый проект. Ты не можешь явиться туда с… со всем этим.

Отражение смотрело на меня с непонятной улыбкой. В ней было что-то новое. Что-то, чего я не видела в своих глазах уже много лет.

Я наклонилась к зеркалу ближе, вглядываясь в зрачки. Они были обычными — карими, с золотистыми крапинками. Но мне казалось — мне казалось, — что в их глубине мерцает крошечная золотая искра. Чужая. Древняя.

— Тебе показалось, — сказала я вслух. Громко, чтобы убедить себя. — Ты просто не выспалась. У тебя был очень странный сон. Очень странный. Всё нормально.

Я отвернулась от зеркала и занялась делом: замаскировала засос тональным кремом. Пришлось наложить толстый слой, тщательно растушевать, чтобы скрыть тёмный след. Я шипела, когда кисточка касалась чувствительной кожи — потому что кожа помнила его губы, и каждое прикосновение отдавалось электричеством вниз по позвоночнику.

—

Я отошла на шаг, оглядывая себя в полный рост.

На мне был строгий брючный костюм — тёмно-синий, с узкими брюками, которые подчёркивали длину ног, и приталенным пиджаком на одной пуговице. Я купила его год назад на распродаже, но ни разу не надевала — Алексей сказал, что «синий старит». Я тогда послушно повесила костюм в шкаф и забыла о нём.

Сегодня я достала его. И поняла, что Алексей был неправ — синий не старил. Синий делал меня элегантной, строгой, уверенной. В нём я выглядела как женщина, которая знает себе цену.

— Ну, здравствуй, — сказала я своему отражению. — Давно не виделись.

Отражение улыбнулось — не той сдержанной, вежливой улыбкой, которую я носила как маску три года, а настоящей. С вызовом.

Я взяла сумку, ключи и вышла из квартиры, чувствуя себя так, будто оставляла позади не просто прихожую — а целую жизнь.

Улица встретила меня прохладным осенним воздухом и запахом мокрых листьев. Вчерашний дождь ещё не высох — асфальт блестел, в лужах отражалось серое небо. Обычно такая погода навевала на меня тоску. Сегодня я просто дышала — глубоко, полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью.

Я поймала такси и назвала адрес офиса.

Всю дорогу я смотрела в окно на просыпающийся город. Люди спешили по своим делам, сжимая в руках стаканчики с кофе. Автобусы отъезжали от остановок. Где-то играла музыка из открытого окна машины. Жизнь текла своим чередом — обычная, серая, привычная.

Но внутри меня всё было иначе.

Каждая клетка тела вибрировала. Я чувствовала всё острее: запах бензина и мокрой листвы, мягкое гудение мотора, прохладу кожи сиденья под пальцами. Даже цвета казались ярче — будто кто-то повернул регулятор насыщенности на максимум.

— Приехали, — сказал таксист, останавливаясь у знакомого здания.

Я расплатилась, вышла и замерла на секунду, глядя на стеклянные двери офиса. Я входила сюда сотни раз. Но сегодня это чувствовалось по-другому. Сегодня я входила не как Анна — удобная, незаметная, бежевая. Сегодня я входила как женщина, которую поцеловал дракон.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь.

Офис гудел — обычная утренняя суета. Кто-то тащил огромный стакан кофе, кто-то перекрикивался через перегородки, кто-то смеялся у кулера. Я прошла через опенспейс к своему столу, чувствуя на себе взгляды.

— Аня? — окликнула меня коллега Лена, высунувшись из-за монитора. — Ты чего такая?

— Какая? — я остановилась.

— Сияешь, — она прищурилась. — У тебя свидание было? Выглядишь… по-другому.

— Просто выспалась, — улыбнулась я. — Первый раз за долгое время.

— Выспалась она, — фыркнула Лена, но в её голосе не было злости — только любопытство. — Ладно, колись потом. Там начальник тебя искал, сказал, что у нас VIP-клиент.

— Знаю. Я уже в курсе.

Я села за свой стол, включила компьютер. Пальцы дрожали, когда я вводила пароль. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — тёмные глаза с золотыми искрами, опасная усмешка. Я тряхнула головой, заставляя себя сосредоточиться на рабочих письмах.

Почта была обычной: отчёты, согласования, встречи. Я пролистывала их механически, не вникая. Мысли были далеко — в замке, в спальне под балдахином, в объятиях, от которых до сих пор ныло тело.

— Анна, зайди ко мне, — раздался по селектору голос начальника. — Клиент приехал.

Я встала, поправила пиджак, коснулась платка на шее — проверить, не съехал ли, не открыл ли засос. Всё было на месте.

Я глубоко вздохнула и направилась к кабинету начальника.

Павел Андреевич стоял у окна, когда я вошла. Он обернулся, окинул меня взглядом и одобрительно кивнул:

— Анна, ты сегодня отлично выглядишь. Новый костюм?

— Давно купила, — ответила я, садясь в кресло. — Всё не было повода надеть.

— Ну, сегодня как раз повод. — Он сел напротив и пододвинул ко мне толстую папку. — Проект серьёзный. Реставрация особняка в историческом центре. Заказчик — потомок старинного рода, хочет восстановить фамильное гнездо. Бюджет практически не ограничен.

Я открыла папку. Фотография фасада — великолепный особняк с колоннами, лепниной, высокими окнами, — перехватила дыхание. Но ещё сильнее я замерла, когда увидела имя заказчика.

Граф Алекс Бальмонд.

— Я… — голос сел. Я прокашлялась. — Я знаю этого заказчика?

— Вряд ли, — пожал плечами начальник. — Он из старых дворянских родов. Прямой потомок того самого генерала Северного Клана, про которого легенды ходят. Говорят, его предок — дракон был. — Павел Андреевич усмехнулся. — Но это всё сказки, конечно.

— Конечно, — эхом повторила я, глядя на имя на бумаге.

— Он сам приедет сегодня на встречу. Хочет познакомиться с нашим дизайнером, с тобой. У него высокие требования, но и платит соответственно. Не подведи.

— Не подведу, — ответила я, хотя голос звучал глухо, будто издалека.

— Вот и славно, — начальник поднялся. — Через час встреча. Подготовься.

Я вышла из кабинета на ватных ногах, сжимая папку в руках так, будто она могла взорваться.

Прямой потомок.

Однофамилец.

Совпадение.

Я зашла в туалет, закрылась в кабинке и прислонилась лбом к прохладной плитке. Сердце билось где-то в горле. Я пыталась дышать ровно, но лёгкие отказывались работать.

— Это совпадение, — прошептала я. — Просто совпадение. Мало ли Бальмондов на свете? Графов Бальмондов? Драконов Бальмондов?

Я открыла глаза, посмотрела на своё отражение в зеркальце над раковиной. Под слоем тонального крема проступал тёмный засос на шее.

— Ты что, правда веришь, что он существует? — спросила я себя шёпотом. — Что драконы просыпаются от поцелуев портретов? Что он будет ждать тебя в кабинете переговоров?

Отражение молчало.

Я закрыла глаза, сосредоточилась. «Это работа. Просто работа. Я — дизайнер. Он — заказчик. Встреча. Переговоры. Проект. Всё».

Глубокий вдох. Выдох.

Я поправила макияж, одёрнула пиджак и вернулась в опенспейс.

Час пролетел как в тумане.

Я сидела за своим столом в опенспейсе, уставившись в монитор, но буквы на экране расплывались в мутные серые пятна. Я моргала, трясла головой, пыталась сосредоточиться — но всё было бесполезно. Мои пальцы машинально перебирали бумаги — отчёты, сметы, чертежи, — но мозг отказывался их обрабатывать.

Я смотрела на фотографии

Каждые несколько секунд я ловила себя на том, что смотрю в одну точку и улыбаюсь. Бессознательно. Глупо. Как подросток, у которого первая любовь.

Я прокручивала в голове каждое мгновение сегодняшней ночи — его руки, его голос, его глаза. То, как он смотрел на меня. То, как его пальцы сжимали мои бёдра. То, как он шептал моё имя — будто молился.

— Ань, ты чего такая задумчивая? — Лена подошла сзади и заглянула через моё плечо. Я едва не подпрыгнула на стуле. — Я тебя в третий раз зову. Там начальник тебя искал, сказал, что через десять минут встреча с заказчиком.

— С каким заказчиком? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— С тем самым. С графом. — Лена выразительно подняла брови. — Ты что, забыла? Граф Бальмонд. Особняк. Проект реставрации. Ты сегодня должна была презентовать наброски.

Я моргнула. Информация доходила с трудом, как сквозь вату.

— Да, конечно, — я встряхнула головой, пытаясь прийти в себя. — Я помню. Спасибо.

Лена отошла, бросив на меня любопытный взгляд. Я посмотрела на часы — 10:25. Через пять минут встреча.

Я вскочила, схватила папку, планшет, блокнот, ручку — всё, что могло создать иллюзию профессионализма, — и замерла перед зеркалом, висящим на стене у выхода из опенспейса.

Из зеркала на меня смотрела я — но другая. Глаза блестели неестественным блеском, щёки горели румянцем, губы припухли. Засосы на шее я старательно замаскировала тональным кремом, но если присмотреться — их было видно.

— Соберись, — прошептала я своему отражению. — Ты профессионал. Ты архитектор. Ты можешь.

Я глубоко вздохнула, поправила воротник блузки — он должен был скрывать шею, — и направилась к переговорной.

В 10:30 селектор ожил.

— Анна, проходи в переговорную. Клиент приехал.

Голос начальника звучал приглушённо, но я разобрала каждое слово. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, неровно, панически.

— Иду, — ответила я и повесила трубку.

Ноги слушались плохо. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Дверь переговорной была приоткрыта — я видела полоску света, слышала голоса.

Павел Андреевич уже стоял там, внутри. Он разговаривал с кем-то, кого я не видела за косяком. Я слышала только голос — низкий, спокойный, с лёгкими бархатными нотками, которые струились, как тёплый мёд.

Моё сердце пропустило удар.

Я узнала бы этот голос из тысячи. Из миллиона.

— Анна, заходи! — начальник махнул мне, заметив моё замешательство. — Знакомься, это наш заказчик.

Я шагнула в переговорную, подняла глаза — и мир остановился.

Он стоял у окна.

Свет падал на него сбоку, выхватывая каждую линию силуэта, каждую деталь. Высокий — намного выше, чем я помнила по сну. Широкоплечий. Идеально сидящий костюм — тёмно-серый, с иголочки, от дорогого портного. Я разбиралась в мужских костюмах достаточно, чтобы понять: это手工 работа, итальянский крой, ткань высшего качества. Стоимость такого костюма — как моя годовая зарплата.

Белая рубашка, расстёгнутая у ворота на две пуговицы — без галстука, расслабленно-элегантно. Я видела край ключицы, тонкую золотую цепочку, уходящую под ткань. Дорогие часы на запястье — массивные, золотые, с чёрным циферблатом. Они блеснули, когда он повернулся на звук моего голоса.

Чёрные волосы, уложенные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Тёмные глаза — глубокие, бездонные, с теми самыми золотыми искрами, от которых я теряла голову во сне. Они смотрели на меня в упор — и в них было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

Губы — с лёгкой, едва заметной усмешкой. Той самой, что преследовала меня в снах. Той самой, от которой я просыпалась с его именем на губах.

Он смотрел на меня так, будто ждал этой встречи всю свою жизнь.

Так же, как во сне.

— Анна, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как признание в любви. Он произнёс его медленно, смакуя каждую букву, будто пробовал на вкус. — Очень рад познакомиться.

Он протянул руку.

Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые всего несколько часов назад сжимали мои бёдра, гладили мои волосы, впивались в простыни.

Я механически протянула свою руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони — и жар обжёг кожу.

Тот самый жар. Древний. Драконий. Который я чувствовала каждую ночь. Он пронёсся по венам, как электрический разряд, от пальцев до самого сердца.

— Мне… мне тоже очень приятно, — выдавила я. Голос звучал хрипло, будто не мой.

Он не отпускал мою руку. На секунду — короткую, почти незаметную для постороннего взгляда, — дольше, чем требовали приличия. Его большой палец едва заметно скользнул по моему запястью, погладил тонкую кожу, где бился пульс.

Он чувствовал, как бешено колотится моё сердце.

И улыбнулся.

— Я много слышал о вашей работе, — сказал он, и его глаза смеялись. Он знал. Онвсёзнал. — Ваш начальник вас очень хвалит. Говорит, вы — лучший дизайнер в городе.

— Я… стараюсь, — выдохнула я.

Он наконец отпустил мою руку. Но я всё ещё чувствовала его прикосновение — оно горело на коже, как клеймо.

— Будем знакомы, — он коротко поклонился — старомодный жест, который в современном мире выглядел бы театрально, но в его исполнении казался естественным, аристократичным. — Граф Алекс Бальмонд.

— Анна Соколова, — ответила я. — Ведущий дизайнер.

— Очень приятно, Анна.

Павел Андреевич что-то говорил, жестикулировал, предлагал нам присесть, обсудить детали проекта. Я кивала, садилась, открывала папку — но всё это было на автопилоте. Моё сознание зациклилось на нём, на его присутствии, на том, как он наполнял собой всю комнату.

Он сел напротив меня через стол. Между нами были бумаги, эскизы, две чашки с кофе, графин с водой, папки с документами — но я чувствовала его взгляд кожей. Каждый раз, когда я поднимала глаза, я встречалась с ним — тёмным, жадным, голодным.

Он не смотрел на мои эскизы. Он смотрел на меня.

— Расскажите, какие вы видите основные направления реставрации? — спросил он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. В этом жесте чувствовалась уверенность хозяина,

Я взяла себя в руки и начала говорить.

Я рассказывала о фасаде — о необходимости восстановить оригинальную штукатурку, о лепнине, которую нужно отреставрировать по старым фотографиям, о колоннах, требующих укрепления фундамента. Я говорила о внутренней отделке: о фресках на потолке, о паркете, который нужно поднять по сохранившимся фрагментам, о каминах, каждый из которых требует индивидуального подхода.

Я чертила схемы прямо на ходу — быстрые наброски, планы, разрезы. Я показывала на эскизы, сыпала терминами: «стиль ампир», «капитель ионического ордера», «фриз с растительным орнаментом». Мой голос постепенно крепчал, переставая дрожать. Я знала свою работу — и когда я говорила о ней, страх отступал.

Он слушал. Кивал. И в какой-то момент задал вопрос — точный, профессиональный, будто сам был архитектором:

— А как вы планируете решать проблему с оригинальной росписью плафона? Там, насколько я знаю, сохранились фрагменты, но они в плохом состоянии.

Я удивилась — не каждый заказчик разбирается в таких деталях.

— Я предлагаю метод послойной реставрации, — ответила я. — Сначала — укрепление грунта, затем — удаление поздних наслоений, потом — восстановление утраченных фрагментов по сохранившимся образцам. Если понадобится — привлеку реставратора из Эрмитажа, я с ним работала раньше.

— Вы работали с Эрмитажем? — в его голосе мелькнуло уважение.

— Да. Я участвовала в реставрации Меншиковского дворца.

На мгновение его взгляд теплеет — он смотрит на меня иначе. С интересом. С одобрением.

— Вы правы, — сказал он, когда я закончила объяснять про восстановление каминного портала. — Я сам думал в этом направлении. Но есть одна деталь…

— Какая?

— В особняке есть одна комната, которая не числится в официальных планах. Потайная. Она требует особенно деликатного подхода. Я бы хотел показать её вам лично, если не возражаете.

У меня пересохло в горле.

— Лично? — переспросила я.

— Если у вас есть время сегодня вечером, — он улыбнулся — легко, непринуждённо. Посторонний наблюдатель не заметил бы ничего особенного. Но я видела, что за этой улыбкой скрывается напряжение. Он ждал моего ответа так, будто от него зависела его жизнь. — Я заеду за вами в шесть, и мы осмотрим объект. Заодно можем поужинать неподалёку — там есть отличный ресторан, историческое место, вам как архитектору должно быть интересно.

— Отличная идея! — встрял Павел Андреевич, который всё это время сидел в углу и довольно улыбался, наблюдая за нашим общением. — Анна, ты свободна сегодня вечером?

Я перевела взгляд с начальника на Алекса. Его глаза смотрели на меня в упор — и в них было обещание, которое не выскажешь вслух при посторонних.

— Да, — ответила я, не отрывая взгляда от него. — Свободна.

— Тогда договорились, — граф поднялся, поправил пиджак. — В шесть я буду ждать вас у входа. До встречи, Анна.

— До встречи, — эхом отозвалась я.

Он вышел. Я слышала его шаги в коридоре — уверенные, неторопливые. Потом звук стих.

Комната сразу стала пустой — будто из неё выкачали весь воздух. Я сидела, глядя на закрытую дверь, и пыталась вспомнить, как дышать.

— Ну, Аня, — Павел Андреевич хлопнул меня по плечу, отчего я вздрогнула. — Поздравляю. Такого клиента я ещё не видел. Если подпишешь этот контракт — премия обеспечена.

— Спасибо, — выдавила я.

— А ты молодец. Держалась профессионально. Хотя, судя по тому, как он на тебя смотрел… — начальник хитро прищурился. — Ну да ладно, не моё дело. Работай.

Он вышел, оставив меня одну.

Я сидела за столом, сжимая в руках блокнот, и смотрела на дверь, за которой исчез Алекс.

Шесть часов.

Я увижу его снова через шесть часов.

Остаток дня прошёл как в тумане.

Я сидела за своим столом в опенспейсе, уставившись в монитор, и делала вид, что работаю. Перед глазами стояло только его лицо — эти скулы, эти глаза, эта усмешка. Я смотрела на экран, где был открыт какой-то чертёж, но линии расплывались, превращаясь в тёмные пятна. Я перебирала бумаги — отчёты, сметы, письма, — но видела только его руки. Сильные, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром. Те самые руки, которые всего несколько часов назад сжимали мои бёдра, гладили мои волосы, впивались в простыни.

Я смотрела в монитор, но слышала только его голос — низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которая отдавалась где-то внизу живота. Каждое его слово, произнесённое сегодня:«Очень рад познакомиться», — я прокручивала в голове снова и снова, будто заезженную пластинку.

Коллеги подходили, что-то спрашивали — про чертежи, про встречи, про документы. Я отвечала невпопад, кивала, улыбалась и снова проваливалась в свои мысли.

— Ань, ты слышишь меня? — кто-то тронул меня за плечо.

Я вздрогнула, обернулась. Надо мной стоял Сергей из отдела снабжения с папкой в руках.

— Что? — переспросила я.

— Я говорю, спецификации на материалы пришли. Ты их проверишь? — он смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Да, да, конечно, — я взяла папку и положила её на стол, даже не открывая. — Я посмотрю.

Сергей пожал плечами и отошёл. Я снова уставилась в одну точку.

Лена подсела ко мне через полчаса. Она принесла кофе — две чашки, одну поставила передо мной, вторую взяла себе. Я благодарно кивнула, но к кофе не притронулась.

— Ну, рассказывай, — сказала она, устраиваясь на краю моего стола.

— Что рассказывать? — я попыталась изобразить спокойствие, но получилось плохо.

— Что это с тобой сегодня? Ты сама не своя. Сидишь, смотришь в одну точку, улыбаешься. — Она прищурилась. — Влюбилась, что ли?

— Нет! — ответила я слишком быстро и слишком громко. Несколько человек в опенспейсе обернулись. Я понизила голос: — Нет, просто проект интересный. Серьёзный заказчик. Особняк исторический.

— Ага, конечно, — усмехнулась Лена, отпивая кофе. — Я видела этого графа, когда он сегодня уходил. — Она закатила глаза. — Если бы он на меня так смотрел, я бы тоже «проектом интересовалась». Скажешь тоже — «интересный проект». Ань, да он тебя раздевал глазами прямо в переговорной. Я через стекло видела.

Я покраснела до корней волос. Щёки горели огнём.

— Ничего он не раздевал, — пробормотала я, уткнувшись в монитор.

— Ой, ну-ну, — Лена подмигнула и встала. — Только смотри, не обожгись. Такие мужчины — они

Она отошла, а я осталась сидеть, глядя в одну точку.

«Как огонь». Она даже не представляла, насколько была права.

Я посмотрела на часы — 14:30. До шести ещё три с половиной часа. Три с половиной часа ада, в котором я не могла ни на чём сосредоточиться.

Я попыталась заставить себя работать. Открыла чертёж, начала править линии, но пальцы дрожали, и линии получались кривыми. Я закрыла файл. Открыла другой — письмо от заказчика. Прочитала его три раза, прежде чем поняла, о чём там идёт речь. Ответила односложно. Потом стёрла ответ и написала другой, нормальный.

В 15:00 я сдалась. Я просто сидела и смотрела в окно на серое небо и думала о нём.

«Что он делает сейчас? — гадала я. — Думает ли он обо мне? Вспоминает ли сегодняшнюю ночь? Ждёт ли встречи?»

Я поймала себя на том, что улыбаюсь в пустоту, и заставила себя нахмуриться. Но улыбка возвращалась снова и снова.

В 16:00 я начала собираться. Официально рабочий день заканчивался в шесть, но Павел Андреевич, когда узнал, что я еду на осмотр объекта, разрешил уйти пораньше. «Иди, Аня, работай. Только контракт не упусти».

Я сидела, нервно перебирая пальцами край блузки, и смотрела на часы каждые две минуты. Стрелки двигались издевательски медленно, будто время решило надо мной посмеяться.

В 16:30 я не выдержала и пошла в туалет — проверить макияж.

Я стояла перед зеркалом и вглядывалась в своё отражение. Засос на шее — тот самый, самый яркий, — всё ещё проступал сквозь тональный крем, как бы я ни старалась его замаскировать. Фиолетово-бордовое пятно размером с монету, которое предательски выделялось на бледной коже. Я наложила ещё один слой тональника, тщательно растушевала, но он всё равно был заметен. Пришлось туго завязать шёлковый платок, прикрывая шею. Платок был небесно-голубой, с мелким белым узором — я носила его редко, он казался мне слишком ярким. Но сегодня он идеально подходил к моему настроению.

Я поправила волосы — распустила их, собрала в низкий пучок, снова распустила. В конце концов оставила распущенными — волнами они падали на плечи и частично скрывали платок. Я подкрасила губы — не красной помадой, как вчера, а нежно-розовым блеском, чтобы не выглядела слишком вызывающе. Хотя после всего, что было… какая разница?

Я одёрнула пиджак — строгий, тёмно-синий, с тонкой белой полоской. Под ним — белая блузка с кружевным воротником. Юбка-карандаш, чуть выше колена. Туфли-лодочки на невысоком каблуке — чтобы не выглядеть вульгарно, но и не сливаться с полом.

Я посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Из него на меня смотрела собранная, деловая женщина. Но в глазах горел огонь, которого не было ещё неделю назад.

В 16:45 я вернулась за стол, убрала документы в сумку, выключила компьютер. Лена проводила меня понимающим взглядом.

— Удачи, — сказала она тихо, когда я проходила мимо. — И повеселись там.

— Это работа, — ответила я, но мы обе знали, что это неправда.

Выходя из офиса, я чувствовала себя так, будто шла на свидание. Глупое, невозможное, но самое важное в моей жизни. В груди порхали бабочки, сердце колотилось, ладони вспотели. Я глубоко вздохнула, толкнула дверь и вышла на улицу.

Осенний ветер ударил в лицо, разметал волосы. Я подняла голову — и увидела его.

Чёрный «Майбах» стоял у обочины, как хищный зверь, притаившийся в ожидании добычи. Лаковый, безупречно чистый — в его бортах отражались оранжевые огни уличных фонарей и серое вечернее небо. Каждая линия кузова была отточена до совершенства — немецкая инженерия, доведённая до уровня искусства. Шины — чёрные, матовые, без единой пылинки. Колёсные диски — литые, серебристые, с хитрой геометрией спиц. Я не разбиралась в машинах, но даже мне было очевидно: этот автомобиль стоит целое состояние.

Рядом с машиной стоял он.

Алекс Бальмонд. Граф.

Он опирался плечом на заднюю дверцу, засунув руки в карманы длинного чёрного пальто. Пальто было безупречного кроя — тяжёлая шерсть, широкие лацканы, пояс, небрежно завязанный на талии. Под пальто угадывался строгий деловой костюм — тёмно-серый, с едва заметной полоской, идеально сидящий по фигуре. Белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывала полоску загорелой кожи.

Чёрные волосы, слегка растрёпанные ветром, падали на лоб. Он небрежно откинул их назад — и я увидела блеск дорогих часов на запястье.

Он ждал меня, и в его позе не было нетерпения — только спокойная уверенность человека, который привык получать то, что хочет.

Заметив меня на крыльце офиса, он выпрямился. Медленно, плавно — каждое движение было текучим, как у хищника, который только что заметил добычу. Его лицо осветилось улыбкой — открытой, тёплой, как у старого друга, которого не видел много лет.

— Вы пунктуальны, — сказал он, когда я подошла. Голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки. — Я ценю это.

— Я тоже ценю пунктуальность, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри всё дрожало от волнения.

Он открыл передо мной дверь — широким, галантным жестом, будто я была королевской особой. Я скользнула на пассажирское сиденье, и салон принял меня в свои объятия.

Запах ударил в нос — тёплый, древесный, с оттенками старого вина и чего-то неуловимо мужского. Кожаные сиденья — мягкая, тёплая кремовая кожа, которая пахла дорого и статусно. Деревянные вставки на панели — тёмный орех с золотистым отливом, отполированный до зеркального блеска. И его парфюм — тот самый, который я чувствовала каждую ночь во сне. Тот самый, от которого у меня подкашивались колени и сбивалось дыхание.

Я глубоко вдохнула, позволяя этому запаху заполнить лёгкие, пропитать каждую клетку моего тела. Закрыла глаза на секунду — и мне показалось, что я снова в той спальне, в его объятиях, и мир за окном перестал существовать.

Он сел за руль — уверенным, привычным движением. Щёлкнул ремень безопасности. Повернул ключ зажигания. Двигатель ожил с мягким, урчащим звуком — глубоким, сытым, как мурлыканье огромного зверя. Этот звук наполнил салон, вибрируя где-то в груди.

Он вырулил на дорогу, и мы поехали. Город проплывал за окном — серые здания, жёлтые огни фонарей, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Но я не видела ничего, кроме его профиля.

Чёткая линия челюсти. Прямой нос с лёгкой горбинкой — порода, аристократизм, древняя кровь. Длинные ресницы, которые отбрасывали тени на острые скулы. Руки

— Вы сегодня отлично выступили на встрече, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. Голос звучал спокойно, но я уловила в нём нотку одобрения. — Я впечатлён вашими знаниями. Вы говорили с такой уверенностью, с такой страстью… Это было завораживающе.

— Спасибо, — я смутилась, но приятно. — Я люблю свою работу. Особенно такие проекты — с историей.

— Это чувствуется, — он покосился на меня, и в его глазах мелькнула улыбка. — Когда человек говорит о том, что любит, это видно сразу. Вы светились изнутри.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю городские огни.

— Вы тоже разбираетесь в архитектуре, — сказала я, чтобы перевести тему. — Вы задавали очень точные вопросы.

— Приходится. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Когда твоему замку пятьсот лет, поневоле научишься разбираться в камне и лепнине. Я помню, как его строили. Я помню каждого мастера, который работал над фасадом. Я помню, как закладывали первый камень.

Он сказал это небрежно, будто речь шла о чём-то обыденном — о погоде, о ценах на бензин, о планах на выходные. Но я уловила в его голосе нотку — едва заметную, но отчётливую. Ностальгию. Грусть. Одиночество, которое длилось столетиями.

Я смотрела на него и думала: каково это — жить пятьсот лет? Видеть, как уходят друзья, как меняются эпохи, как стареют и умирают любимые? Каково это — быть бессмертным, но бесконечно одиноким?

— Ваш замок… — начала я и запнулась, не зная, как продолжить.

— Что — мой замок? — он покосился на меня. В свете фар его глаза блеснули золотом.

— Он невероятно красивый, — выдохнула я. — Я была на экскурсии два дня назад. Я думала, что никогда не видела ничего прекраснее. Каждая деталь — лепнина, роспись, камины — всё дышит историей. Я ходила по залам и чувствовала… будто я уже была там. Будто я вернулась домой.

— Я знаю, — сказал он, и его голос вдруг стал низким, почти шёпотом. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, но я видела, как его пальцы сильнее сжали руль, побелели костяшки. — Я знаю, что ты была там. Я видел тебя.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Видели? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

— Да, Анна. — Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. В его глазах горел золотой огонь — настоящий, живой, пульсирующий. — Я спал пятьсот лет. Пять веков я пробыл во тьме, без снов, без чувств, без надежды. Я растворился в небытии, и меня ничего не связывало с этим миром. Но в тот момент, когда ты коснулась губами моего портрета… — его голос дрогнул. — Я проснулся.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. В салоне стало жарко — или это жар шёл от него, разливаясь по воздуху, заполняя каждую щель, каждый миллиметр пространства.

— Я не знаю, как это объяснить, — продолжил он, и его голос звучал глухо, будто он сам не верил в то, что говорил. — Но я чувствовал тебя. Каждую секунду, пока ты была в замке. Я слышал твои шаги по каменным полам. Я чувствовал твой запах — цветы, кофе, осенний воздух. Я ощущал тепло твоей кожи на расстоянии.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Знаю. — Он горько усмехнулся. — Но это правда. Когда ты стояла перед моим портретом, я видел тебя. Сквозь века, сквозь сон, сквозь границу между жизнью и смертью. Ты сияла, Анна. Как маяк во тьме.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его лицо в полумраке салона казалось высеченным из камня — острые скулы, волевой подбородок, тени, залёгшие под глазами. Но глаза горели — золотые, живые, бесконечно древние.

— А когда ты поцеловала портрет… — он замолчал, будто подбирал слова. — Мир взорвался. Я чувствовал твои губы на своих — сквозь краску и холст. Я чувствовал вкус твоей помады. Я слышал, как бьётся твоё сердце. — Он перевёл дыхание. — И я понял: я ждал этого момента пятьсот лет.

Машина замедлилась. Он свернул на тихую улицу, припарковался у обочины, заглушил двигатель.

Тишина. Только наше дыхание и стук сердец.

— Ты думаешь, я сумасшедший? — спросил он, повернувшись ко мне. В его голосе не было вызова — только уязвимость, которую я не ожидала увидеть в таком мужчине.

Я посмотрела на него долгим взглядом. На этого невероятного, древнего, опасного мужчину, который сидел передо мной и смотрел на меня так, будто я была его единственной надеждой.

— Я думаю, — сказала я медленно, чувствуя, как слова рождаются где-то в глубине души, — что я тоже чувствовала что-то. Когда смотрела на твой портрет. Когда стояла в той спальне. Будто… будто я знаю тебя. Будто я ждала тебя. Всю свою жизнь я ждала тебя.

Он резко повернул голову, и в его глазах вспыхнуло золотое пламя. Такое яркое, что я видела его даже в полумраке салона.

— Ты серьёзно? — Его голос сорвался.

— Серьёзно.

Мы смотрели друг на друга, и время остановилось. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — неверие, надежда, радость, страх. Страх, что это снова сон. Что я исчезну, как мираж, как только он попытается прикоснуться ко мне.

— Анна, — сказал он, и его голос дрогнул. Он потянулся ко мне, и я не отстранилась. Его пальцы коснулись моего подбородка — осторожно, будто я была сделана из хрусталя. Он приподнял моё лицо, заглянул в глаза.

В его глазах горело золото — настоящее, живое пламя, которое освещало салон изнутри.

— Я не знаю, как это работает, — сказал он. — Я не знаю, почему судьба выбрала именно тебя. Я не знаю, почему ты, именно ты, пришла в тот замок, именно в тот день, и поцеловала именно мой портрет. Я не знаю ответов ни на один из этих вопросов. — Он перевёл дыхание. — Но я знаю одно: я искал тебя во снах пятьсот лет. Каждую ночь я закрывал глаза и видел женский силуэт, который

— Я здесь, — прошептала я.

— Я знаю, — он улыбнулся — дрожащей, неуверенной улыбкой, которая делала его почти уязвимым. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы два дня. Я знаю, что я должен дать тебе время, должен быть терпеливым, должен действовать по правилам. — Он покачал головой. — Но я больше не хочу быть один, Анна. Я устал от одиночества. Я устал от пустоты. Я хочу быть с тобой.

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были во сне. Там была страсть — дикая, необузданная, первобытная. Здесь была нежность. Он целовал меня осторожно, будто боялся спугнуть, будто я могла исчезнуть от любого резкого движения. Его губы мягко касались моих — пробовали на вкус, изучали, запоминали.

Но я не хотела нежности. Я хотела его.

Я ответила — прильнула к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Поцелуй изменился — стал глубже, жарче, отчаяннее. Он застонал мне в губы, и этот звук отдался где-то внизу живота горячей волной.

Внутри меня разлилось тепло — то самое, древнее, драконье, что я чувствовала каждую ночь в своих снах. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самой сути моего существа, заполняя каждую клетку, вытесняя страхи и сомнения.

Я чувствовала себя так, будто пришла домой после долгой разлуки.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня — его глаза горели золотом, щёки раскраснелись, губы припухли.

— Я отвезу тебя в одно место, — сказал он хрипло. — Туда, где никто не сможет нам помешать.

— Какое место? — спросила я.

Он улыбнулся — той самой опасной, дьявольской улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

— Моя настоящая спальня, Анна. Не та, что показывают на экскурсиях. Та, где я провёл триста лет своего сна. Та, где ждал тебя.

И он завёл двигатель.

Особняк оказался ещё красивее, чем на фотографиях.

Мы припарковались у массивных чугунных ворот, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда по этой мостовой ездили кареты, запряжённые четвёркой лошадей. Ворота были украшены замысловатой ковкой — переплетённые виноградные лозы, среди которых прятались маленькие драконьи морды с раскрытыми пастями. Чугун был тёмным, с патиной времени, но за ним угадывалась работа настоящего мастера-кузнеца, который вложил в каждую деталь частицу души.

Алекс вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь. Подал мне руку — я приняла её, и его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с той же уверенной теплотой, что и в переговорной. Мы прошли через небольшой сад — запущенный, но прекрасный даже в своём запустении. Старые дубы, чьи ветви сплетались над головой, создавая живой свод. Кусты сирени, давно не стриженные, разросшиеся дико и свободно. Каменные дорожки, местами потрескавшиеся, заросшие мхом — он мягко пружинил под подошвами моих туфель.

Старинный фонарь у парадного входа отбрасывал тёплый, маслянистый свет на резную дубовую дверь. Свет был живым, не электрическим — я поняла, что внутри горит настоящая свеча или масляная лампа. Языки пламени плясали за мутным стеклом, отбрасывая причудливые тени на резные панели двери.

Дверь была произведением искусства сама по себе — тяжёлая, массивная, из цельного дуба, потемневшего от времени. Каждая филёнка была украшена искусной резьбой: сцены из древних мифов, охотничьи трофеи, гроздья винограда. Дверное кольцо — бронзовое, в виде змеи, кусающей собственный хвост, символ бесконечности. Алекс взялся за него, и бронза блеснула в свете фонаря.

— Прошу, — сказал он, вставляя в замочную скважину старинный ключ — длинный, кованый, с бородкой, напоминающей драконье крыло. Замок щёлкнул с глубоким, сытым звуком, будто механизм был смазан и ухожен, несмотря на годы забвения.

Он распахнул дверь, и я шагнула внутрь.

И ахнула.

Внутри особняк был великолепен.

Моему взору открылся холл, от которого захватывало дух. Высокий потолок — не меньше пяти метров — с лепниной, которая изображала сцену из античной мифологии: боги на Олимпе, колесница Гелиоса, драконы, впряжённые в нее вместо коней. Лепнина была местами потрескавшейся, местами осыпавшейся — но сквозь слои пыли и времени угадывалось былое величие.

Пол был выложен мраморной плиткой — белый и чёрный мрамор образовывали сложный геометрический узор, напоминающий шахматную доску, но с более замысловатым рисунком. В центре пола — мозаичная розетка из разноцветного камня: дракон, свёрнутый кольцом, с рубиновыми глазами, которые, казалось, смотрели на меня в ответ.

Огромный камин из белого камня занимал почти всю левую стену. Он был украшен резными пилястрами, а над каминной полкой возвышался барельеф: сцена битвы дракона с рыцарем, где дракон, судя по композиции, побеждал. В камине лежали дрова — старые, сухие, готовые вспыхнуть от одной искры.

Стены были расписаны фресками в несколько ярусов. Я подошла ближе, разглядывая их. Сцены охоты: всадники с копьями, собаки, затравленный олень. Мифологические сюжеты: сатиры, нимфы, боги в золотых колесницах. И драконы — они были повсюду. В небе, над головами охотников. В морских волнах, обвивающие корабли. В сражениях, изрыгающие пламя на армии врагов.

Краски потускнели от времени, но мастерство художника было очевидным. Я различала тонкие мазки, игру светотени, тщательно проработанные детали. Этот художник был гением — он вложил душу в каждую линию.

— Боже мой… — выдохнула я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, стараясь впитать каждую деталь, каждую трещину, каждый блик света. — Это… это потрясающе. Я не ожидала, что он настолько хорошо сохранился. Судя по фотографиям… но фотографии не передают и половины.

— Я знал, что тебе понравится, — в голосе Алекса звучала гордость. Он стоял в нескольких шагах позади меня, скрестив руки на груди, и наблюдал за моей реакцией с явным удовольствием. — Этот дом строил мой дед. Точнее, мой предок во втором колене, граф Вильгельм Бальмонд. Он был архитектором и художником. Он спроектировал каждую комнату, каждую деталь интерьера. Он лично расписывал фрески в этом зале. Работа заняла двенадцать лет.

— Двенадцать лет? — я обернулась к нему. — Он расписывал один этот зал двенадцать лет?

— Да. Он был перфекционистом. Говорил, что дом — это лицо рода, и оно должно быть безупречным. — Алекс подошёл ближе. — Каждая деталь здесь — ручная работа. Камин — итальянский мрамор, привезённый из Каррары. Паркет — французский дуб, вымоченный в специальном растворе,

Я подошла к камину. Мрамор был прохладным под моими пальцами. Я провела рукой по поверхности, стирая слой пыли. Под ней проступила тонкая резьба — переплетённые драконьи тела, чешуя, крылья, раскрытые пасти. Работа была филигранной — каждый мускул, каждый изгиб были проработаны с анатомической точностью.

— Это твой родовой герб? — спросила я, не оборачиваясь.

— Да. — Он подошёл ко мне вплотную — я чувствовала тепло его тела за своей спиной, даже не касаясь его. — Дракон, обвивающий меч. Символ рода Бальмондов. Наш девиз: «Огнём и сталью».

— Огнём и сталью, — повторила я. — Красиво.

— Это не просто красиво, Анна. — Его голос стал ниже, серьёзнее. — Это клятва. Мы защищаем свои земли и свою кровь любой ценой. Мы сражаемся до последнего вздоха. Мы не отступаем.

Он стоял рядом — на расстоянии одного вдоха. Я чувствовала его запах, его жар, его присутствие каждой клеткой тела. Воздух между нами вибрировал от напряжения, от невысказанных слов, от желания, которое пульсировало где-то в воздухе.

— Покажешь мне остальное? — спросила я тихо, обернувшись к нему.

Мы стояли лицом к лицу. В свете камина, который он, видимо, зажёг каким-то неведомым образом, его глаза горели золотом. Он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его тёмном мире.

— Всё, что захочешь, Анна. — Его голос звучал глубоко, с той самой рычащей ноткой, от которой по моей спине пробегали мурашки. — Весь особняк. Каждая комната, каждый потайной угол. Я покажу тебе всё. Только попроси.

— Покажи, — прошептала я. — Я хочу увидеть всё.

Он протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его.

И он повёл меня.

Он водил меня по комнатам — два часа, не меньше. Каждая комната была уникальна, каждая дышала историей, каждая хранила память о поколениях его рода.

Мы начали с бального зала. Он располагался в правом крыле особняка и занимал, казалось, половину этажа. Высота потолков здесь достигала шести метров — под сводами легко мог пролететь дракон, расправив крылья. Стены были отделаны светло-голубым шёлком — выцветшим, местами полинявшим, но всё ещё прекрасным. По карнизу вилась позолоченная лепнина — виноградные гроздья, лавровые венки, лиры и маски — символы искусств.

Главным украшением зала была хрустальная люстра. Она висела в центре потолка — огромная, многоярусная, с сотнями подвесок, каждая из которых была огранена вручную. Даже в полумраке, когда единственным источником света был уличный фонарь за окном, люстра переливалась и искрилась, отбрасывая на стены россыпи крошечных радуг. Я представила, как она сияет, когда в зале зажжены все свечи — тысячи огней отражаются в хрустале, создавая иллюзию звёздного неба.

— Здесь танцевали мои прабабка и прадед, — сказал Алекс, остановившись в центре зала. Он обвёл рукой пространство. — Каждый год, на день зимнего солнцестояния, они устраивали бал. Съезжались все дворянские семьи из окрестных губерний. Играл оркестр — двадцать музыкантов. Подавали утку с яблоками, фаршированного поросёнка, пироги с рябиной. Танцы длились до утра.

— Ты помнишь это? — спросила я тихо.

— Я помню всё, — он повернулся ко мне. — Я стоял на той лестнице, — он указал на широкую мраморную лестницу в углу зала, — и смотрел, как кружатся пары. Мне было лет двадцать — по человеческим меркам. Я ещё не ушёл в первый сон.

Он замолчал, глядя в пустоту, и я увидела на его лице тень прошлого — смесь ностальгии и боли.

— Пойдём, — сказал он, тряхнув головой, отгоняя воспоминания. — Я покажу тебе библиотеку.

Библиотека оказалась за дверью в конце коридора. Когда он распахнул её, я ахнула во второй раз.

Это было огромное помещение — два этажа высотой, с галереей, опоясывающей стены на уровне второго яруса. Книжные стеллажи — тёмного дерева, вишнёвого отлива — поднимались до самого потолка, теряясь в темноте. Их было невозможно сосчитать — тысячи, десятки тысяч книг в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, с ляссе, с потёртостями времени на уголках.

Пахло старой бумагой — тем особенным, терпким, сладковатым запахом, который бывает только у книг, проживших столетия. К нему примешивался аромат воска (на столе горели свечи в тяжёлом подсвечнике), старого дерева и едва уловимый, горьковатый запах кожи.

— Здесь сорок две тысячи томов, — сказал Алекс, проходя между стеллажами и проводя рукой по корешкам книг. — Самая старая — «Бестиарий» тринадцатого века, рукописная, с иллюстрациями. Самая редкая — «Книга о драконах» Альберта Великого, прижизненное издание.

— Ты читал их все? — спросила я, подходя к одному из стеллажей и проводя пальцем по кожаным корешкам. Кожа была сухой, потрескавшейся, но тёплой на ощупь.

— Большую часть. У меня было много времени. Особенно во время снов. Я не могу двигаться, не могу говорить — но я могу читать. Я беру книги из библиотеки и читаю их в своём сне.

— Как это возможно?

— Магия, — он улыбнулся. — Когда ты спишь пятьсот лет, ты учишься контролировать своё подсознание. Я создал в своём сне копию этой библиотеки. И читал. Каждую ночь. Столетие за столетием.

Я посмотрела на него с новым уважением. Сорок две тысячи книг. Прочитанных во сне, в одиночестве, в темноте. Это требовало невероятной силы воли и жажды знаний.

— Покажи мне самую редкую, — попросила я.

Он провёл меня в дальний угол библиотеки, где за стеклянной витриной лежала раскрытая книга. Пергаментные страницы, украшенные цветными миниатюрами — драконы всех мастей и размеров: зелёные, красные, золотые, чёрные. Текст был на латыни — изящным, каллиграфическим почерком с завитушками и вензелями.

— «De Draconibus», — прочитала я вслух. — «О драконах».

— Ты знаешь латынь? — удивлённо поднял бровь Алекс.

— Немного. Учила в университете. Курс истории архитектуры требовал знания терминов.

— Ты полна сюрпризов, Анна, — он посмотрел на меня с новым интересом. — Эта книга описывает все известные виды драконов — их повадки, места обитания, способы охоты. Мой пращур собирал её по крупицам тридцать лет. Некоторые иллюстрации сделаны с натуры.

— С натуры? — я перевела взгляд на книгу. — То есть…

— Да, — он кивнул. — Художник рисовал живых драконов. Последний из них умер двести лет назад. Сейчас драконы остались только в легендах… и

Я посмотрела на него. В свете свечей его глаза блестели золотом — напоминание о том, кем он был на самом деле.

Музыкальная гостиная располагалась на первом этаже, в левом крыле. Она была меньше бального зала, но более уютной — стены обшиты тёмными деревянными панелями, резными, с позолотой. На полу — паркет «ёлочкой», тёмный дуб, натёртый до блеска.

В центре стоял рояль. «Стейнвей», концертный, чёрный лаковый, с открытой крышкой. Клавиши пожелтели от времени, но инструмент выглядел ухоженным — явно за ним следили, настраивали.

— Моя мать играла на нём, — сказал Алекс, подходя к роялю и касаясь крышки с нежностью, от которой у меня сжалось сердце. — Двести лет назад. Она была прекрасной пианисткой. Иногда она играла по ночам, когда не могла уснуть. Я просыпался от этого звука, спускался по лестнице, садился на эту лестницу, — он указал на ступеньку у двери, — и слушал.

— Ты любил её, — сказала я.

— Она была моим всем, — он опустил голову. — После того как она ушла… в доме стало тихо. Я не мог слышать музыку много лет. Когда я просыпался, первым делом я нашёл настройщика и привёл рояль в порядок. Но я так и не научился играть.

Я подошла к роялю, села на табурет. Мои пальцы легли на клавиши — холодные, гладкие, слоновая кость. Я нажала несколько нот — звук разлился по комнате, чистый, глубокий, полный.

— Ты играешь? — спросил он удивлённо.

— Немного. Училась в детстве. Но давно не практиковалась.

Я начала играть. Простую мелодию — «Лунный свет» Дебюсси, который я выучила когда-то и помнила наизусть. Ноты лились в тишине, заполняя комнату мягким, серебристым звуком.

Когда я закончила, Алекс стоял неподвижно, глядя на меня с выражением, которое невозможно было описать. В его глазах блестели слёзы?

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не слышал этой музыки двести лет.

Я встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони.

— Ты больше никогда не будешь один, — сказала я. — Я обещаю.

Он накрыл мои руки своими, прижался щекой к ладони, закрыл глаза.

— Я верю тебе, Анна. Почему-то я верю.

Мы прошли ещё несколько комнат: малую гостиную с камином из зелёного малахита; столовую на двадцать персон с длинным дубовым столом, за которым могла бы уместиться вся королевская семья; оружейную, где на стенах висели мечи, щиты и арбалеты — некоторые из них, как сказал Алекс, помнили крестовые походы; зимний сад, где под стеклянной крышей росли экзотические растения, привезённые из Азии ещё в семнадцатом веке.

В каждой комнате я находила что-то новое, что-то прекрасное, что-то, от чего захватывало дух. Но мысли мои были заняты только им — тем, как он смотрел на меня, как его голос звучал, когда он рассказывал о своей семье, как его пальцы касались моей руки, когда он указывал на очередную деталь.

Мы остановились у окна в галерее. За окном было темно — только редкие огни города мерцали вдали. Луна пряталась за облаками, и небо было чёрным, беззвёздным.

— А ты? — спросила я, когда мы остановились у окна в галерее. Я смотрела на его отражение в стекле — чёткий профиль, размытый фон. — Ты — последний?

Он молчал долго. Так долго, что я уже подумала, что он не ответит.

— Я думал, что да, — сказал он наконец. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же древнюю тоску, что и на портрете. — Я думал, что последний дракон — это я. Что после меня род Бальмондов прервётся навсегда. Что не останется никого, кто сможет продолжить линию.

— А теперь?

— А теперь… — он взял мою руку, поднёс к своим губам. Я замерла, чувствуя тепло его дыхания на коже. Он поцеловал мои пальцы — по очереди, не торопясь. Каждое прикосновение губ к коже отдавалось дрожью где-то в глубине тела. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. — Пока не проснулся. Пока не почувствовал тебя.

Он поднял на меня глаза — и в них горел золотой огонь.

— Анна, я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, и голос его звучал низко, торжественно. — Это секретная комната. О ней не знает никто — только я. И теперь ты.

— Секретная комната? — я почувствовала, как сердце забилось чаще. — В замке?

— В особняке. Я перенёс её сюда, когда проснулся. — Он сжал мою руку. — Пойдём.

Он повёл меня по коридору. Мы прошли мимо нескольких комнат, свернули в тупик, который, как я думала, был просто стеной. Но Алекс остановился, провёл рукой по обоям — старым, с поблёкшим цветочным узором — и нажал на плинтус. Раздался щелчок, и часть стены бесшумно отошла внутрь, открывая тёмный проём.

Изнутри потянуло теплом и знакомым запахом — воска, старого дерева и чего-то неуловимо древнего.

— Прошу.

Я шагнула внутрь — и застыла.

Спальня.

Та самая спальня из моих снов.

Вот она — передо мной, реальная, осязаемая, настоящая.

Кровать под тёмно-бордовым балдахином — тяжёлый бархат, расшитый золотыми нитями, резные столбики из тёмного дерева, высокое изголовье с инкрустацией перламутром. Покрывало — того же тёмно-бордового цвета, с тиснёным узором — драконьи тела, переплетённые в замысловатом танце.

Камин — белый мрамор с прожилками, украшенный барельефами. В нём весело потрескивал огонь, хотя никто его не зажигал. Пламя плясало, отбрасывая на стены золотые тени.

Свечи в канделябрах — массивных, серебряных, высотой почти в метр — мерцали тёплым, живым светом. Воск стекал по серебру длинными каплями, застывая на подсвечниках.

И портрет. Тот самый портрет, что висел в замке — над камином. Он сидел в кресле, в расстёгнутой рубашке, с бокалом вина и той самой опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени.

Всё было точь-в-точь, как во сне. Каждая деталь. Каждая тень. Каждый блик света на потолке.

Я медленно повернулась к нему. Голос сорвался — я не могла произнести ни слова.

— Это… — наконец выдохнула я. — Это та самая комната. Из моих снов.

Он стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Это моя спальня в замке, — сказал он тихо. — Но я перенёс её сюда, в особняк. Сегодня утром. Пока ты была на работе.

— Как?

— Магия, — он пожал плечами с такой лёгкостью, будто речь шла о заказе такси. — Драконья магия. Когда я проснулся, ко мне вернулась моя сила. Я могу перемещать предметы между своими владениями. Даже целые комнаты.

— Но зачем? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

Он шагнул ко мне — медленно, будто боясь спугнуть.

— Чтобы ты знала: всё, что случилось между нами, было реально. — Он остановился в шаге от меня. — Чтобы ты могла прийти сюда в любое время и убедиться, что сны — не ложь. Чтобы ты знала, что я существую. Что я жду тебя. Что я — настоящий.

Я подошла к кровати, провела рукой по покрывалу. Бархат скользнул под пальцами — мягкий, тёплый, настоящий. Тот же самый, что я помнила по снам. Я сжала ткань в кулаке, ощущая её фактуру.

Села на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом. Подняла глаза на портрет. Его глаза — нарисованные — смотрели на меня с тем же выражением, что и глаза живого Алекса.

— Всё по-настоящему, — прошептала я.

Я подошла к камину, протянула руки к огню. Пламя было горячим — настоящим, живым, жар обжигал ладони, заставляя отшатнуться.

— Я думала, что схожу с ума, — сказала я, не оборачиваясь. — Каждое утро я просыпалась и думала: это плод моего воображения. Что я придумала тебя. Что я сошла с ума от одиночества после развода. Что мой мозг создал идеального мужчину, чтобы я не сошла с ума от боли.

— Я тоже боялся, — сказал Алекс у меня за спиной. Его голос звучал глухо, напряжённо. — Когда проснулся в замке и понял, что ты — не сон, а реальная женщина, я испугался. Драконы не боятся многого, Анна. Но я испугался. — Я услышала его шаги — он подходил ближе. — Я испугался, что ты не примешь меня. Что подумаешь, будто я — сумасшедший старик, который выдумал себе любовь. Что ты сбежишь, едва узнав правду.

— Я не сбежала, — я повернулась к нему. — Я здесь. Я пришла.

— Ты пришла, — он повторил мои слова, будто пробуя их на вкус. — Ты действительно пришла.

Он опустился на колени передо мной. Граф. Генерал. Дракон. Он стоял на коленях у моих ног, и в свете камина его глаза горели золотом. Он взял мои руки в свои, прижался губами к моим пальцам.

— Анна, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Я знаю, что мы знакомы всего несколько часов. По человеческим меркам — мгновение. Но я знаю тебя пятьсот лет. Я ждал тебя пятьсот лет. Я любил тебя все эти столетия, сам не зная тебя.

— Алекс…

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — продолжил он, не давая мне договорить. — Сегодня. Завтра. Навсегда.

Я молчала. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего? — он сжал мои руки крепче.

— Что это сон. — Голос дрогнул. — Что я проснусь в своей пустой квартире, в своей холодной постели, и тебя не будет. Что я снова останусь одна. Что это всего лишь игра моего воображения — ещё одна иллюзия, чтобы заглушить боль.

— Тогда не просыпайся, — он поднёс мои руки к своим губам и поцеловал их — долго, нежно, с благоговением. — Оставайся со мной. В реальности. Навсегда.

Я смотрела в его глаза — древние, мудрые, бесконечно добрые, полные любви — и чувствовала, как стены, которые я строила три года, рушатся. Защита. Страх. Недоверие. Всё сгорало в огне его взгляда.

— Я боюсь, — повторила я.

— Я буду рядом, — пообещал он. — Я не оставлю тебя. Никогда.

Я смотрела в его глаза и видела в них своё будущее. Своё прошлое. Всю свою жизнь, которая вела меня к этому моменту.

— Останься, — прошептал он. Его голос звучал хрипло, с мольбой, от которой разрывалось сердце. — Останься со мной, Анна.

— Остаюсь, — ответила я. — Я остаюсь с тобой. Навсегда.

Он привлёк меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах. Его руки обвились вокруг моей талии, прижимая к себе крепко, надёжно.

Той ночью я не вернулась домой.

Я даже не подумала о том, чтобы позвонить кому-то, предупредить, извиниться. Мой телефон остался лежать на дне сумки — беззвучный, забытый, ненужный. Весь внешний мир перестал существовать. Были только мы, только этот особняк, только эта комната, которая пахла воском, древним деревом и им.

Мы сидели у камина. Я устроилась в глубоком кресле с высокой спинкой — обитом тёмно-зелёным бархатом, с резными подлокотниками, на которых за столетия образовалась гладкая, отполированная ладонями патина. Кресло было огромным, почти троном, и я чувствовала себя маленькой и хрупкой в его объятиях.

Он сидел на полу у моих ног — на толстом персидском ковре, расстеленном перед камином. Ковёр был тёмно-бордовым, с золотыми узорами, мягким и пушистым. Алекс сидел, скрестив ноги, положив голову мне на колени, и закрыл глаза. Его волосы — чёрные, густые, слегка вьющиеся — рассыпались по моим бёдрам, и я перебирала их пальцами, наслаждаясь мягкостью и теплом.

В свете огня его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, волевой подбородок, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Но сейчас в нём не было ни капли той хищной, драконьей настороженности, которую я видела днём. Он выглядел расслабленным, почти беззащитным. Напряжение уходило из его плеч, из линии челюсти, из пальцев, которые лежали на моих коленях расслабленно и доверчиво.

Мы проговорили до глубокой ночи.

Он рассказывал о своей жизни — той, что была до сна. Голос его звучал низко, ровно, иногда срываясь на шёпот, когда воспоминания становились слишком болезненными.

— Я родился в 1532 году, — начал он, глядя в огонь. — В замке, который ты видела. Холодная зима, снег по пояс, волки выли за стенами. Моя мать чуть не умерла при родах — я был крупным, даже по драконьим меркам. Отец сказал, что я закричал так громко, что в конюшне перепугались лошади.

— Ты помнишь это? — спросила я, всё ещё перебирая его

— Нет, — он усмехнулся. — Мне рассказывали. Но первые воспоминания у меня с трёх лет. Я помню, как учился летать.

— Летать? — я замерла. — Ты умеешь летать?

— Умел, — в его голосе мелькнула грусть. — Давно. Сейчас я могу обратиться в дракона, но… силы приходят медленно. Пятьсот лет сна — это долго. Мне нужно время.

— Ты обратился бы при мне? — спросила я шёпотом.

Он повернул голову, открыл глаза — золотые в отсвете огня — и посмотрел на меня снизу вверх.

— Если ты захочешь, Анна. Если не испугаешься.

— Я хочу, — сказала я твёрдо. — Я хочу увидеть тебя настоящего.

Он улыбнулся — светло, почти по-детски — и снова закрыл глаза.

— Договорились. Когда-нибудь. Когда я буду готов.

Он рассказывал о битвах, которые видел. О кровопролитных войнах между кланами, когда драконы сражались с драконами в небе, и земля горела под ними. О том, как он впервые убил — не на охоте, а в бою, лицом к лицу с врагом. Ему было девятнадцать. Южный Клан напал на их земли, и он, молодой, горячий, поднялся в небо, чтобы защищать своих.

— Я помню его лицо, — сказал он тихо. — Того дракона, которого я убил. Он был старше меня, опытнее. Но я был быстрее. Я ударил его в горло, когда он раскрыл пасть, чтобы изрыгнуть пламя. Он упал в озеро и вода закипела вокруг него.

Я молчала, гладя его по голове.

— После этого я не мог спать три ночи. Я сидел на башне и смотрел на звёзды. А на четвёртую ночь ко мне пришёл отец. Он сказал: «Ты спас наш клан. Гордись». Но я не гордился. Я чувствовал только пустоту.

— Ты был ребёнком, — прошептала я.

— Я был драконом, — поправил он. — А драконы не имеют права быть детьми.

Он рассказывал о драконах, которых знал. О своей матери — прекрасной, с серебристой чешуёй, которая сверкала на солнце, как жидкое серебро. Она учила его древним песням — тем, что пели драконы в эпоху Первого Крыла. О своём отце — суровом, молчаливом, который мог одним взглядом заставить замолчать целый зал, но который каждую ночь приходил к нему в комнату и поправлял одеяло, думая, что сын спит.

О своих братьях и сёстрах — некоторые погибли в битвах, некоторые ушли в другие кланы, некоторые просто исчезли со временем.

— Я последний, — сказал он. — Из всей моей семьи остался только я.

— А теперь? — спросила я тихо. — У тебя есть я.

Он сжал мою руку и ничего не сказал.

Он говорил о временах, когда мир был совсем другим. О том, как он помнил изобретение книгопечатания, как наблюдал за строительством первых фабрик, как видел первый автомобиль и не поверил своим глазам.

— Я думал, что это механический зверь, — усмехнулся он. — Помню, как подошёл к нему и понюхал капот. Пахло бензином и железом. Отец потом сказал, что я опозорил род перед людьми.

Я рассмеялась, представив эту картину.

— Ты видел столько всего, — сказала я. — Ты жил в эпоху, о которой мы читаем в учебниках.

— Я скучаю по ней иногда, — признался он. — По тишине. По запаху дождя на камнях. По тому, как пахли луга до того, как их застроили заводами.

— А сейчас? — спросила я. — Ты скучаешь по прошлому?

— Скучал. До сегодняшнего дня. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Теперь я хочу жить в настоящем. С тобой.

Он говорил о своём клане, о долге перед Северными землями, о том, почему погрузился в сон. История была долгой и запутанной — войны, интриги, предательства. Соседний Южный Клан набрал силу, и их земли оказались под угрозой.

— Я устал, — признался он, и в голосе его прозвучала такая глубокая, вековая усталость, что у меня сжалось сердце. — Война с Южным Кланом измотала меня. Мы потеряли слишком многих. Лучших. Сильнейших. Тех, кого я знал с детства. Я думал, что, закрыв глаза на несколько десятилетий, я просплю смуту. Пережду. А когда проснусь — всё будет хорошо.

— Но ты проспал пятьсот лет, — сказала я.

— Да, — он горько усмехнулся. — Пятьсот лет, Анна. Я проспал эпоху Просвещения, промышленную революцию, две мировые войны, изобретение интернета. Я проспал всё. И проснулся в мире, который совсем не узнаю.

— А теперь? — спросила я. — Теперь, когда ты проснулся? Ты вернёшься к делам клана? К борьбе?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В свете огня я видела золотые искры, танцующие в его зрачках.

— А теперь я проснулся ради тебя, Анна, — тихо сказал он. — Всё остальное может подождать. Ты — моя главная цель. Моя истинная пара. Я искал тебя пятьсот лет. И теперь, когда нашёл — ни одна война в мире не заставит меня отвлечься от тебя.

У меня защипало глаза. Я наклонилась и поцеловала его в макулку, вдыхая запах его волос — дым, дерево, что-то сладкое и терпкое одновременно.

— Ты не представляешь, как странно всё это слышать, — сказала я. — Сидеть в реальной комнате, которая была моим сном, и разговаривать с пятисотлетним драконом. Это звучит как бред сумасшедшего. Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду сидеть в заброшенном особняке и гладить по голове древнего дракона, я бы рассмеялась ему в лицо.

— Тебе не кажется это безумным? — спросил он. В голосе звучала лёгкая тревога — будто он боялся, что я встану и уйду.

— Кажется, — я улыбнулась, проведя пальцами по его виску. — Но последние три года моей жизни были безумными по-другому. Серыми. Пустыми. Одинокими. Я просыпалась каждое утро и не знала, зачем мне вставать. Я жила на автопилоте. Работа — дом — работа. Никаких красок. Никаких чувств.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрела на огонь, на свечи, на его лицо, такое прекрасное в этом тёплом свете. — Теперь у меня есть ты. Есть эта комната, которая пахнет магией. Есть этот огонь, который не гаснет сам по себе. Это безумие, да. Но это красивое безумие. Безумие, ради которого стоит жить.

Он рассмеялся — низко, от души, запрокинув голову, и я увидела, как золотые огоньки

— Красивое безумие, — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Я запомню это, Анна. Ты называла меня красивым безумием.

— Я назвала безумие красивым, — поправила я, улыбаясь в ответ. — А ты — просто красивый.

— Я польщён, — он приподнялся на коленях, поворачиваясь ко мне лицом. — Драконы ценят комплименты. Особенно от своих истинных пар.

— Я твоя истинная пара? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает в груди.

— Да, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Ты моя истинная пара, Анна. Ты — единственная, кто смог разбудить меня ото сна. Ты — единственная, чьё тепло я чувствую сквозь миры. Ты — моя. И я — твой. Навсегда.

Он протянул руку и коснулся моего лица — пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке, приподнимая его. Его глаза горели золотом, и в этом свете я видела всё: его древнюю силу, его бесконечную усталость, его надежду на меня.

— Анна, — сказал он шёпотом. — Я хочу тебя. Не во сне. Наяву. Здесь и сейчас.

— Я хочу тебя, — ответила я, и мой голос дрогнул так же, как его.

Он поднялся с ковра — плавно, текуче, как поднимается из тьмы хищник. Его глаза горели золотом, в свете камина его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: и древняя, дикая страсть дракона, и нежная, трепетная любовь мужчины, который ждал пять столетий.

Он протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его и позволила поднять себя из кресла. Мы стояли лицом к лицу — так близко, что я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. Так близко, что слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан, задающий ритм древнему ритуалу.

Он не спешил. Он смотрел на меня, и я видела, как его взгляд скользит по моему лицу: по глазам, по губам, по линии челюсти. Он запоминал каждую деталь, будто боялся забыть.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Самая прекрасная женщина из всех, что я видел за все свои жизни.

— Алекс…

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. — Дай мне сказать.

Он медленно убрал палец, провёл им по моей нижней губе, очертил контур.

— Я искал тебя во снах, — сказал он. — Сотни лет я видел твой силуэт, слышал твой голос, но не мог разглядеть лица. Я просыпался с твоим именем на губах, но не помнил его. Я сходил с ума от желания найти тебя — и не мог.

— А теперь нашёл, — прошептала я.

— Теперь нашёл.

Он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были раньше. Он был медленным, тягучим, как мёд, как расплавленное золото. Он не торопился — он смаковал каждый миг, каждое прикосновение губ. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, и я чувствовала, как его пальцы сжимаются на ткани моего пиджака, будто он боялся, что я исчезну.

Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ещё ближе. Он выдохнул мне в губы — горячо, прерывисто — и углубил поцелуй. Его язык скользнул по моим губам, проникая внутрь, и я застонала от этого ощущения — такого реального, такого настоящего, такого живого.

Его руки скользнули ниже, сжали мои ягодицы, приподнимая. Я обхватила его ногами за талию, и он понёс меня к кровати, не отрываясь от поцелуя. Я чувствовала каждое его движение — как играют мышцы под рубашкой, как напрягаются плечи, как его дыхание сбивается, становясь всё более прерывистым.

Он опустил меня на кровать — медленно, бережно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Бархат покрывала скользнул под моей спиной, мягкий и прохладный. Алекс навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на меня — долго, жадно, не отрываясь.

— Я хочу запомнить это мгновение навсегда, — сказал он хрипло. — Тебя на моей кровати. В моём доме. В моей жизни.

— Запоминай, — прошептала я. — А потом — сделай меня своей.

Он усмехнулся — той самой опасной, дьявольской усмешкой, от которой по моему телу пробежала дрожь предвкушения.

— С удовольствием, Анна.

Он начал раздевать меня медленно — мучительно медленно. Сначала пиджак — он расстегнул пуговицы одну за другой, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ткань скользнула с плеч, и он стянул её с рук, отбросил в сторону.

— Такая нежная кожа, — прошептал он, проводя губами по моей ключице. — Такая тёплая. Такая… живая.

Блузка последовала за пиджаком — пуговицы расстёгивались с тихим щелчком, и его пальцы, чуть дрожа, касались моей груди сквозь кружево бюстгальтера.

— Невероятно, — шептал он, целуя ложбинку между грудей. — Ты пахнешь как… как утро. Как дождь. Как жизнь.

Я изогнулась под ним, зарываясь пальцами в его волосы.

— Алекс, — выдохнула я. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — он поднял голову, и в его глазах плясали черти. — Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без одежды. Без барьеров.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, первобытное. Он сел, стянул через голову рубашку — одним движением, резко, нетерпеливо. Ткань полетела на пол. Я увидела его торс — смуглая кожа, перекатывающиеся мышцы, шрамы, которые покрывали его тело, как карта битв. Один — длинный, наискосок через грудь, от правого плеча до левого бока.

— Это от южного дракона, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В битве при Кровавом ущелье. Он чуть не оторвал мне крыло.

— Ты выжил.

— Я выжил ради тебя, — он наклонился и поцеловал шрам на моей груди. — Я всегда выживал ради тебя.

Его руки скользнули к моей юбке — он расстегнул молнию, стянул ткань вниз, вместе с чулками. Я осталась в одном белье — кружевном, чёрном, которое купила когда-то для себя, в тайной надежде, что однажды оно кому-то понравится.

Он смотрел на меня долго, обводя взглядом каждый изгиб моего тела.

— Ты богиня, — сказал он хрипло. — Настоящая богиня.

— Я просто женщина,

— Ты — моя женщина, — он расстегнул застёжку бюстгальтера одним движением — щёлк, и кружево упало на простыни. — И я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Он накрыл мою грудь ртом — горячим, влажным, и я выгнулась дугой, застонав. Его язык описывал круги вокруг соска, то дразня, то накрывая полностью, и я впивалась ногтями в его плечи, теряя голову от ощущений.

— Алекс… — прошептала я, задыхаясь. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — повторил он, поднимая голову. Его глаза горели золотом. — Скажи, что ты хочешь меня. Скажи, что ты моя.

— Я хочу тебя… — выдохнула я. — Я твоя… вся… навсегда…

Он выдохнул — будто сдерживал дыхание всё это время — и скользнул рукой к моим трусикам. Тонкое кружево не выдержало — он разорвал его, не глядя, не заботясь, отбросил в сторону. Его пальцы скользнули туда, где было горячо и влажно, и я закусила губу, чтобы не закричать.

— Ты хочешь меня, Анна, — сказал он, глядя мне в глаза. Его пальцы двигались внутри меня — медленно, мучительно дразняще. — Я чувствую это. Каждой клеткой. Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя.

— Да, — выдохнула я, почти теряя сознание от желания. — Да, да, да…

— Тогда смотри на меня.

Я подчинилась. Наши глаза встретились, и время остановилось.

Он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя каждую клетку моего тела жаром. Я закричала — от неожиданности, от полноты, от ощущения правильности, которое невозможно было описать словами. Он наполнял меня всю — до краёв, до самых границ моего существа, и я растворялась в нём, теряя себя и находя заново.

Он двигался во мне ритмично, сильно, уверенно. Каждое движение было глубоким, размеренным, будто он хотел запомнить это мгновение навечно. Я плыла в этом ритме, забывая, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась. Его глаза горели золотом — настоящим, живым огнём, который освещал комнату изнутри. — Только на меня. Всегда на меня.

— Всегда, — выдохнула я.

Он ускорился, и я потеряла счёт времени. Оргазмы накатывали волнами — один за другим, не давая передышки. Я кричала, царапала его плечи, выгибалась под ним, умоляла — и он давал мне всё, что я просила, и больше.

Он переворачивал меня — на живот, на бок, сажал на себя, прижимал к стене. В каждой позе, в каждом движении он был властным и нежным одновременно — то грубым до сладкой боли, то ласковым до слёз. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр моего тела — шею, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер, даже подушечки пальцев на ногах. Он шептал слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные, — и я чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами.

Когда всё закончилось, я лежала в его руках, обессиленная, мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем. Он гладил меня по волосам, целовал в макушку, что-то шептал — неразборчиво, успокаивающе.

— Ты моя, Анна, — прошептал он, когда моё дыхание начало выравниваться. — Теперь и навсегда. Я не отпущу тебя.

— Я и не прошу отпускать, — ответила я, прижимаясь к нему ещё теснее.

Мы лежали в темноте, слушая, как потрескивает огонь в камине. Свечи догорали, комната наполнялась мягким, уютным полумраком.

— Я люблю тебя, Анна, — сказал он снова, будто не мог наслушаться этих слов.

— Я люблю тебя, Алекс, — ответила я.

Под утро мы уснули — прямо в креслах, обнявшись.

Я не помню, как именно это произошло. Помню только, что мы сидели у камина, говорили — о всякой всячине, о пустяках, о серьёзных вещах, — и вдруг я поняла, что его голос звучит всё тише, а мои веки становятся такими тяжёлыми, что я не могу их удержать. Он заметил, что я клюю носом, усмехнулся, привлёк меня к себе, устроил поудобнее на своей груди, укрыл пледом, который откуда-то взял — клетчатый, шерстяной, пахнущий нафталином и лавандой, будто его только что достали из старого сундука.

— Спи, — сказал он, целуя меня в макушку. — Я посторожу.

— Ты всегда говоришь это во сне, — пробормотала я, уже проваливаясь в дрёму.

— Теперь я говорю это наяву, — ответил он, и это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, тёмный, блаженный сон без сновидений.

Я проснулась от того, что свет пробивался сквозь шторы — золотистый, утренний, тёплый. Он ложился полосами на старый паркет, на ковёр, на мои руки, всё ещё сжимавшие край пледа. В камине догорали угли — красные, пульсирующие, последние вздохи ночного огня.

Я открыла глаза — и увидела его.

Он сидел напротив меня в кресле — уже одетый, собранный, в свежей белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Чёрные брюки, дорогие кожаные туфли. Волосы уложены назад, влажные — видимо, только что из душа. В руке он держал фарфоровую чашку — белую, с золотым ободком, из которой поднимался ароматный пар. Кофе. Настоящий, свежий, с той горьковато-шоколадной нотой, которую я обожала.

Он смотрел на меня — и улыбался. Не той хищной, опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени. А другой — мягкой, тёплой, почти нежной. Так смотрят на что-то бесконечно дорогое, на чудо, которое боишься спугнуть.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки.

— Доброе утро, — я села, растирая затекшую шею. Спала в неудобной позе, и теперь мышцы ныли, но это была приятная боль — напоминание о прошедшей ночи. Я потянулась, хрустнув плечами, и зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ты уже встал? Который час?

— Около девяти, — он протянул мне чашку. Я приняла её, обхватив ладонями тёплый фарфор, и сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким, с лёгкой кислинкой и долгим, бархатистым послевкусием. — Ты спала как младенец. Я не решился будить.

— Ты смотрел на меня всё это время? — спросила я, смутившись.

— Каждую секунду, — ответил он без капли стеснения. — Ты прекрасна во сне, Анна. У тебя такое спокойное лицо. Без морщин, без напряжения. Ты улыбалась во сне. Пару раз.

— Я улыбалась? — я удивилась. Я

— Да. И шептала моё имя. — Его улыбка стала шире. — Это было… приятно.

Я покраснела, отводя взгляд, и сделала ещё глоток кофе. Он был горячим, обжигающим — именно таким, как я любила.

— Дела клана не ждут, — сказал он, поднимаясь и поправляя манжеты рубашки. Я заметила на его запястье массивные золотые часы — те же, что и вчера. — Мне нужно уехать на несколько часов. Встреча с другими главами Северного Союза. Это важно.

— Понимаю, — кивнула я, хотя внутри что-то сжалось.

— Но я оставлю тебе ключи от особняка, — он подошёл к старинному секретеру у стены, открыл ящик и достал связку ключей — старых, кованых, на массивном бронзовом кольце. — Здесь от всех дверей. Приходи, когда захочешь. Осмотрись. Начинай планировать реставрацию.

Он протянул мне ключи. Я взяла их, чувствуя тяжесть металла на ладони. Ключи были холодными, шершавыми, с налётом времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я… я правда хочу заняться этим проектом.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты талантлива, Анна. И этот дом заслуживает твоих рук.

— А ты? — спросила я, сжимая ключи в кулаке. — Ты вернёшься?

Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони, и поцеловал в лоб — долгим, тёплым, полным нежности поцелуем. Я чувствовала его губы на своей коже, его дыхание, его запах.

— Я вернусь вечером, — сказал он, отстраняясь. — Жди меня.

— Буду ждать, — ответила я.

Он развернулся и направился к выходу — уверенной, твёрдой походкой человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. Пиджак — тёмно-серый, идеально сидящий — перекинут через руку. Он уже взялся за дверную ручку, когда я окликнула его:

— Алекс!

Он обернулся. В полумраке прихожей его глаза блеснули золотом.

— М?

— Ты правда вернёшься? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, почти робко. Я ненавидела себя за эту уязвимость, за эту детскую потребность в подтверждении. Но страх быть брошенной — старый, знакомый, ненавистный — сжал сердце ледяной рукой.

Он посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки. Без усмешки. Так, будто решал, сказать что-то важное или нет.

— Я возвращался к тебе во снах пятьсот лет, Анна, — сказал он наконец. — Каждую ночь я искал тебя в темноте своего сна. Каждую ночь я слышал твой голос, чувствовал твой запах, но не мог дотянуться. Теперь, когда ты наяву, когда я могу коснуться тебя, поцеловать тебя, услышать твой смех — ты думаешь, я смогу не вернуться?

Я молчала, чувствуя, как защипало глаза.

— Я буду возвращаться всегда, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, когда ты будешь нуждаться во мне.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким стуком.

Я осталась одна в огромном, пустом особняке, сжимая в руках связку ключей и чашку остывающего кофе.

День прошёл в странном оцепенении.

Я обошла особняк — медленно, внимательно, с блокнотом в руках и рулеткой на поясе. Делала замеры — ширину проёмов, высоту потолков, глубину ниш. Зарисовывала наброски — фасады, лепнину, фрески. Фотографировала каждую трещину, каждое повреждение, каждую деталь, требующую внимания.

Всё было именно так, как я люблю: старинные стены с историей, фрески, нуждающиеся в реставрации, лепнина, которую нужно восстановить в оригинальном виде. Паркет, требующий замены отдельных плашек. Камины — каждый уникальный, каждый с характером. Огромный бальный зал, где нужно было восстановить акустику. Библиотека, где следовало укрепить стеллажи. Музыкальная гостиная с роялем, который требовал настройки.

Проект мечты для любого архитектора. Контракт, от которого отказались бы — и запросили бы за работу целое состояние.

Но мысли мои были не о проекте.

Я думала о нём. О каждом его слове, каждом взгляде, каждом прикосновении. О том, как он смотрел на меня сегодня утром — с такой нежностью, будто я была самой драгоценной вещью в мире. О том, как его пальцы сжимали мои, когда он передавал ключи. О том, как его губы коснулись моего лба — легко, почти невесомо, но этот поцелуй горел на коже до сих пор.

Я чувствовала его на своей коже даже сейчас, когда он был за много километров отсюда. Его запах. Его тепло. Его присутствие. Он пропитал каждую клетку моего тела, и я не хотела от этого избавляться.

К вечеру я начала нервничать.

Солнце село, особняк погрузился в сумерки. Я зажгла свечи — одну за другой, расставила их по комнатам, чтобы хоть как-то разогнать тьму. Электричества в особняке не было — его нужно было проводить заново. Но свечи создавали уютную, почти магическую атмосферу.

Он сказал, что вернётся вечером. Но время шло, а его не было.

Я сидела в гостиной — той самой малой гостиной с камином из зелёного малахита, — глядя на огонь. Камина утром не было. Я точно помнила: когда я обходила дом, в этой комнате стоял только пустой каминный портал, тёмный и холодный. Но когда стемнело, я вернулась сюда — и в камине уже весело потрескивал огонь, разгоняя тьму и холод.

Драконья магия.

Я сидела в глубоком кресле, поджав ноги, укутавшись в тот самый клетчатый плед, которым он укрыл меня ночью. В руках — чашка чая, давно остывшего. Я смотрела на огонь и слушала тишину. Особняк был старым, он дышал, скрипел, вздыхал — но в этих звуках не было ничего угрожающего. Только покой. Только уют.

В десять вечера я начала звонить.

Первый звонок — гудки, длинные, монотонные. Никто не ответил. Я сбросила, подождала минуту, набрала снова. То же самое. Голосовая почта включилась после пятого гудка — холодный женский голос сообщил, что абонент недоступен.

— Он занят, — сказала я вслух. — У него дела. Он вернётся.

В одиннадцать я попробовала снова. Телефон Алекса был выключен — абонент недоступен. Я набрала ещё раз — то же самое. И ещё раз. И ещё.

В полночь я сидела на диване, сжимая телефон в побелевших пальцах, и чувствовала, как страх заполняет грудь. Холодный, липкий, знакомый. Тот самый страх, который я знала три года брака с Алексеем. Ожидание. Надежда. Разочарование.

«Он не вернётся, — зазвучал в голове голос, который я ненавидела. — Он понял, что

«Он нашёл другую, — продолжал голос. — Более красивую. Более молодую. Более интересную. Он ушёл и забыл о тебе, как только переступил порог».

«Ты никому не нужна, Анна. Ты всегда была никому не нужна».

Я зажмурилась, пытаясь заглушить этот голос. Но он звучал громче, настойчивее, заполняя голову ядовитыми мыслями.

«Алексей говорил то же самое. «Ты скучная, Анна. Ты серая. Ты никакая». Он был прав. Алекс — дракон, он древний, он видел тысячи женщин — зачем ему ты?»

Я открыла глаза. Огонь в камине почти погас — угли тлели красным, но света от них было мало. Комната погрузилась в полумрак, в котором тени казались угрожающими.

Я уснула на диване, не раздеваясь, — прямо в джинсах и свитере, свернувшись клубком под пледом. Голова тяжёлая, веки опухшие от слёз, которые я так и не позволила себе пролить. Часы показывали половину второго ночи.

И впервые за три ночи мне ничего не приснилось.

Только пустота.

Утром его не было.

Я проснулась от холода. Не от того противного, промозглого холода, когда в комнате просто прохладно, — от внутреннего, могильного, который просачивался в кости, заставляя зубы выбивать дробь, а пальцы коченеть, даже укрытая двумя пледами. Огонь в камине давно погас — только пепел, серый и безжизненный, лежал горкой на каменном полу. Воздух был неподвижным, тяжёлым, пахло старой золой и запустением.

Я села на диване, растирая замёрзшие плечи, и огляделась. Всё было серым, безликим, призрачным в утреннем свете, который сочился сквозь щели в шторах — бледный, безнадёжный, словно само солнце не хотело заглядывать в этот дом. Мои джинсы — мятые, в складках — неприятно липли к ногам. Свитер — тот самый, тёплый, шерстяной, — сбился набок, открывая голое плечо. Я чувствовала себя неухоженной, помятой, чужой.

— Алекс? — позвала я, хотя голос прозвучал сипло, едва слышно. — Ты здесь?

Тишина.

Я встала, поправила одежду, прошлёпала босыми ногами по холодному паркету в коридор — и замерла. Пусто. Дом молчал — той особенной, гулкой пустотой, которая бывает только в по-настоящему заброшенных местах. Вчера он дышал, вздыхал, потрескивал — жил. Сегодня он был мёртв.

Я обошла особняк. Комнату за комнатой, зал за залом.

Бальный зал — пуст. Хрустальная люстра висела неподвижно, ни одна подвеска не дрожала. Пол был холодным, серым, без единого следа.

Библиотека — пуста. Книги стояли на полках ровными рядами, но воздух был спёртым, будто здесь не открывали окна десятилетиями.

Музыкальная гостиная — пианино молчало, крышка закрыта, клавиши пожелтели ещё сильнее, чем вчера.

Я вернулась в малую гостиную, где мы сидели прошлой ночью. У камина, на полу, всё ещё лежал плед — клетчатый, шерстяной, тот самый, которым он укрыл меня. Я подняла его, поднесла к лицу, вдохнула — и почувствовала его запах. Слабый, почти неуловимый. Дым, дерево, его парфюм.

На столе — тяжёлом дубовом столе у окна — лежала записка.

Белый лист, сложенный пополам. На нём — твёрдый, уверенный почерк с наклоном вправо, чёрные чернила, перо. Настоящее перо, не шариковая ручка. Я взяла листок дрожащими пальцами.

«Прости. Срочно вызвали по делам клана. Вернусь, как только смогу. Чувствуй себя как дома. Алекс».

Я перечитала её пять раз. Слова были вежливыми, тёплыми. «Чувствуй себя как дома». «Вернусь, как только смогу». Никаких обещаний. Никаких сроков. Просто — «прости».

Внутри меня разрасталась холодная пустота. Она начиналась где-то в груди, в районе солнечного сплетения, и медленно расползалась в стороны, заполняя лёгкие, сковывая горло, поднимаясь к глазам. Я опустилась на стул. Провела пальцем по буквам, чувствуя, как бумага вдавливается под нажимом пера — он писал с силой, может быть, даже со злостью. Или с сожалением.

«Он ушёл», — зашептал внутренний голос, тот самый, который я ненавидела всем сердцем.

«Он оставил тебя. Как и все».

Я зажмурилась, сильно, до искр в глазах. Сжала записку в кулаке, смяла, потом разгладила, бережно. Положила на стол.

— Нет, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я не буду слушать этот голос. Он вернётся.

Но в глубине души я уже знала: я вру себе.

Я заставила себя собраться.

Умылась холодной водой из-под крана в старой, допотопной раковине на кухне. Вода была ледяной, обжигающей — такой холодной, что щипало кожу, и от этого становилось легче. Причесалась пальцами — расчёски у меня с собой не было. Привела себя в относительный порядок. Надела пиджак — мятый, но приличный.

Я позвонила начальнику.

— Павел Андреевич, это Анна. Я сегодня буду позже — нужно забрать документы.

— Ань, всё отлично! — голос его звучал бодро, даже радостно. — Я вчера подписал договор с графом Бальмондом. Ты просто чудо, как ты его охмурила! Такой клиент! Ты справишься с проектом? Я на тебя рассчитываю, никто кроме тебя не потянет такой объём.

— Справлюсь, — ответила я, чувствуя, как слова даются с трудом, как голос дрожит на последнем слоге. — Я справлюсь.

— Молодец! Жду в офисе.

Я нажала отбой и долго смотрела на чёрный экран телефона. Справлюсь. Я всегда справлялась. Работа была единственным, что держало меня на плаву в последние три года.

В офисе я пробыла недолго.

Забрала чертежи, документы, ноутбук — всё, что нужно было для работы над проектом. Коллеги смотрели на меня с любопытством — я чувствовала их взгляды на себе, когда проходила по опенспейсу. Новость о том, что я «охмурила» графа, уже облетела весь отдел. Кто-то улыбался одобрительно, кто-то с завистью, кто-то с осуждением.

Лена подошла ко мне, когда я собирала вещи.

— Ну, рассказывай, — она присела на край моего стола, сложив руки на груди. — Как прошёл вечер? Где вы были? Он тебя хоть покормил? Выглядишь уставшей.

— Нормально всё прошло, — ответила я уклончиво, не поднимая глаз. — Проект интересный. Особняк красивый. Граф… адекватный.

— Адекватный? — Лена фыркнула. — Ань, он на тебя смотрел так, будто ты — божество, сошедшее с небес. Я такое только в фильмах видела. Не томи, рассказывай подробности.

— Нет подробностей, — я застегнула молнию на сумке, может быть, слишком резко. — Мы работали. Обсуждали реставрацию. Граф уехал по делам клана.

— По делам клана? — она подняла бровь. — У него что,

— У него… — я запнулась. — У него большой бизнес. Северный Союз. Что-то связанное с недвижимостью.

— Ну, ясно, — Лена не выглядела убеждённой, но отстала. — Ладно, если что — ты знаешь, где меня найти.

Я кивнула и быстро вышла из офиса, чувствуя спиной её взгляд.

К вечеру я вернулась в особняк.

Я долго стояла у чугунных ворот, глядя на тёмный силуэт здания на холме. В окнах не горел свет. Особняк выглядел заброшенным, мёртвым — точно таким, каким я видела его в первый раз на экскурсии. Ни следа той магии, которая наполняла его прошлой ночью.

Я отперла дверь своим ключом — ключом, который он мне дал. Вошла.

Внутри было темно и тихо. Ни огня, ни звука. Только мои шаги, гулко отдающиеся в пустых коридорах. Я прошла в гостиную — камин был холодным, зола остыла, в комнате царил промозглый полумрак. Свечи, которые я зажигала вчера, догорели до основания, воск застыл некрасивыми лужицами на подсвечниках.

Я поднялась на второй этаж, в ту самую спальню — его спальню, с балдахином, портретом и камином. Здесь тоже было холодно и пусто. Портрет висел на стене — его глаза смотрели на меня с той же усмешкой, но теперь в этом взгляде мне чудилась насмешка.

Я легла на кровать — не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Легла на спину, уставилась в потолок, на котором в свете уличных фонарей угадывалась лепнина — те же драконы, что и везде в этом доме.

И попыталась уснуть.

Но сон не шёл.

Я лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к каждому шороху. К скрипу половиц. К завыванию ветра за окном. К стуку веток о стекло. Каждый звук заставлял моё сердце замирать, а потом биться быстрее — в надежде, что это он. Что это его шаги в коридоре. Что это он открывает дверь. Что это его голос скажет: «Анна, я вернулся».

Но шаги не приближались. Дверь не открывалась. Голос не звучал.

Он не вернулся.

Ни на следующий день.

Я встала рано, заставила себя позавтракать — сухой тост и чай, который заварила на старой кухне, где едва тёк кран. Я обошла особняк с блокнотом, делая замеры и наброски. Работала. Пыталась отвлечься.

К вечеру я снова сидела у камина, глядя на пустые дрова. Потом нашла дрова в подвале — старые, сухие, — и разожгла огонь сама. Это заняло полчаса и стоило мне ободранных пальцев, но камин загорелся, и в комнате стало немного теплее.

Но теплее не стало в груди.

Я достала телефон. Набрала его номер. «Абонент недоступен». Сбросила. Набрала снова. Через час. Через два. В полночь. В два часа ночи.

«Абонент недоступен».

Неделя растянулась в бесконечную серую ленту. Дни сливались в один. Я работала — делала обмеры, чертила планы, составляла смету. Я ездила в офис, общалась с коллегами, улыбалась начальнику. Я покупала продукты в маленьком магазинчике на углу, готовила себе простую еду, ела без аппетита.

Я звонила ему каждый день. Иногда по одному разу. Иногда по десять.

«Абонент недоступен».

Я перестала ждать по ночам. Перестала вздрагивать от каждого скрипа. Перестала выглядывать в окно, когда слышала шум машины.

Я просто жила на автомате, как жила три года после развода. Снова.

Сидела в той спальне вечером на седьмой день, глядя на портрет. Свечи горели — я зажгла их сама. Огонь в камине тоже развела сама. Всё было почти как в ту ночь — кроме него.

— Ты обещал, — сказала я портрету. Голос звучал глухо, безжизненно. — Ты сказал, что будешь возвращаться всегда. Ты обещал.

Портрет молчал. Его глаза — нарисованные — смотрели на меня с той же насмешливой улыбкой, с тем же высокомерным спокойствием.

Я опустила голову, уткнулась лицом в ладони.

— Ты обещал, — прошептала я в тишину.

Никто не ответил.

И тогда я решила, что больше не буду его здесь ждать, где все напоминает о нем. Я заказала такси и поехала в свою квартиру.

- Так будет правильнее. - убеждала себя я.

Следующие три дня я еще держалась. Я ходила на работу, делала замеры, рисовала эскизы. Я заставляла себя есть, пить, разговаривать с коллегами. Я вела себя как нормальный человек.

Внутри меня разрывалась бомба.

На четвёртый день я перестала выходить из дома. Позвонила начальнику и сказала, что заболела. Он поверил — или сделал вид, что поверил.

Я сидела в темноте, укутавшись в плед, сжимая в руках его записку — единственное доказательство, что он был реален. Я перечитывала её сотни раз: «Чувствуй себя как дома». Но дом был пуст.

«Он решил, что я не стою его времени», — думала я. — «Он — граф, дракон, бессмертный. А я — просто женщина, от которой ушёл муж. Ничего особенного».

На пятый день я перестала выходить из спальни.

На шестой — перестала есть.

На седьмой — я лежала на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. То самое пламя, которое горело после экскурсии в замок, — оно почти погасло.

— Значит, я снова ошиблась, — прошептала я в пустоту. — Снова выбрала не того мужчину.

Слёз не было. Только тупая, ноющая пустота.

23.

На восьмой день меня вырвало.

Я стояла на кухне, когда волна тошноты накатила внезапно — без предупреждения, без пощады. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подкатила горячая, кислая волна. Я зажала рот ладонью и побежала в ванную комнату.

Я едва успела — меня вырвало резко, мучительно, до рези в горле, до слёз, выступивших на глазах. Я стояла на коленях перед унитазом, вцепившись пальцами в прохладный фарфор, и не могла понять, что происходит. Судороги сотрясали тело, желудок выворачивался наизнанку, хотя есть мне в последние дни почти не хотелось — перехватывала на бегу то бутерброд, то яблоко, то чашку чая с сухим печеньем.

Я сидела на холодном кафельном полу, прижимаясь щекой к унитазу, и ждала, когда прекратится дрожь. Пол был ледяным — плитка отдавала холодом сквозь тонкие джинсы, но у меня не было сил подняться. Я смотрела на белую эмаль, на своё отражение в воде, на капли пота, стекающие по вискам.

«Отравление, — подумала я. — Испорченная еда. Или вирус».

Я нашарила дрожащей рукой стаканчик для воды, налила из-под крана, прополоскала рот. Вода была холодной, чуть ржавой на

Я поднялась на ноги, опираясь о стену. В глазах потемнело, пришлось постоять, пережидая, пока мир перестанет плыть.

«Стресс, — подумала я. — Я почти ничего не ела, почти не спала. Организм даёт сбой».

А наутро тошнота вернулась снова.

Я проснулась в пять утра от того, что желудок скрутило спазмом. Я едва успела добежать до ванной. Сидела на полу, обхватив унитаз руками, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — от слабости, от отчаяния, от непонятного, липкого страха, который выползал из глубины души.

«Что-то не так, — думала я. — Это не просто стресс. Это что-то другое».

На девятый день я, шатаясь, вышла из дома.

Ноги плохо слушались — я не ела нормально уже несколько дней, и от этого кружилась голова. Каждое движение давалось с трудом. Я остановилась у дверей аптеки. Толкнула дверь, вошла. Внутри было светло и стерильно — белые стены, стеклянные витрины, ровный свет ламп. Пахло лекарствами и спиртом. Я прошла между стеллажами, не глядя по сторонам, и остановилась у полки с тестами на беременность.

Коробочки стояли ровными рядами — разных цветов, разных брендов, с яркими наклейками и обещаниями точности. Я смотрела на них, и в голове пульсировала одна мысль: «Этого не может быть. Не может быть».

Я взяла первый попавшийся тест — в сине-белой упаковке, самый простой, без наворотов. Даже не посмотрела на цену. Подошла к кассе, протянула коробочку аптекарше — женщине лет пятидесяти с усталым лицом и крашеными рыжими волосами. Она пробила покупку, даже не взглянув на меня. Я расплатилась, сунула тест в карман куртки и вышла на улицу.

Осенний воздух ударил в лицо, но мне не стало легче. Я шла обратно к особняку быстрым шагом, почти бегом, сжимая тест в кармане так, что коробочка промялась под пальцами.

В ванной я сидела на полу, глядя на тест, и ждала.

Я поставила его на край раковины, прислонив к зеркалу, и села на холодный кафель спиной к стене. Пять минут. В инструкции сказано — пять минут. Я смотрела на часы на телефоне — секунды ползли мучительно медленно, будто каждая длилась час. Я считала про себя, чтобы отвлечься. Раз, два, три, четыре, пять — сбилась. Начала заново.

Сердце колотилось так громко, что я слышала его стук в ушах. Ладони вспотели. В горле пересохло — я облизнула губы, но это не помогло.

Я думала о том, что если тест отрицательный — значит, у меня просто проблемы со здоровьем от стресса. Нужно будет сходить к врачу, попить витамины, больше спать. Всё наладится. Я вернусь к работе, к проекту, к обычной жизни.

Но если он положительный…

Я не давала себе додумать эту мысль.

Пять минут растянулись в вечность.

Я посмотрела на тест.

Две полоски.

Одна — яркая, чёткая, контрольная. Вторая — бледнее, но различимая. Сомнений не было.

Я беременна.

Мир остановился. Я смотрела на две полоски, и время замерло. Звуки исчезли. Свет померк. Осталась только я, этот тест и тишина.

— Этого не может быть, — прошептали мои губы.

Я сидела на холодном кафеле, глядя на него, и не могла пошевелиться. В голове билась одна мысль, пульсировала, как открытая рана: «У нас была только одна ночь. Одна. И мы… мы не думали о защите».

Я вспомнила ту ночь — его руки, его губы, его шёпот. Как он брал меня снова и снова, как шептал слова на древнем языке, как смотрел на меня так, будто я была центром вселенной. Мы не думали о последствиях. Мы вообще ни о чём не думали — только друг о друге.

Я вспомнила его слова: «Ты — моя истинная пара».

«Истинная пара» — у драконов это не просто красивые слова. Это биология. Судьба. Предначертание. Истинная пара — значит, связь навечно. И значит… ребёнок. Я вспомнила, как читала когда-то старые легенды: драконы оплодотворяют своих истинных пар с первой же близости. Природа не терпит отлагательств, когда речь идёт о продолжении рода.

Значит, я с самого начала была обречена.

Но где он был?

Где был этот дракон, когда я просыпалась по утрам в пустом доме, обводя взглядом холодные стены? Где он был, когда я сидела у подоконника, глядя на пустую дорогу в надежде увидеть его машину? Где он был, когда я лежала в темноте, умирая от тоски, от неизвестности, от одиночества?

Где он был, когда я держала в руках тест с двумя полосками и чувствовала, как мир рушится?

— Ты обещал вернуться, — прошептала я, глядя на тест сквозь слёзы, которые уже застилали глаза. — Ты обещал.

Я смотрела на две полоски, и они расплывались, превращаясь в цветные пятна. Я моргнула — слёзы покатились по щекам, горячие и солёные.

И я заплакала.

Впервые за много дней.

Я сидела на холодном полу, сжимая тест в руке, и плакала — навзрыд, беззвучно, раздирая горло в попытке сдержать крик, который рвался наружу. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с горьким чувством предательства, с обидой, с отчаянием.

Я плакала по себе. По ребёнку, который рос внутри меня. По нему, кто обещал вернуться и не вернулся.

Я не знала, сколько просидела так — может, минуту, может, час. Время потеряло смысл. Я просто сидела, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в колени, и плакала.

24.

На следующее утро я заставила себя встать.

Солнце ещё не взошло — за окном было серо и мутно, осеннее небо наливалось свинцом. Я лежала в своей кровати — узкой односпальной кровати с дешёвым бельём из супермаркета, которое за три года успело потерять цвет и покрыться катышками. Пододеяльник сбился, простыня наехала на край матраса. В комнате было холодно — батареи грели еле-еле, и воздух пах сыростью и одиночеством.

Я не спала. Я не ела. Я просто существовала — как комнатное растение, которое забыли полить и которое медленно увядает на пыльном подоконнике.

Но сегодня нужно было ехать в офис. Павел Андреевич звонил вчера вечером — голос был напряжённым, металлическим. «Анна, завтра жду тебя с отчётом по проекту. Есть вопросы». Я сказала, что приеду. Сказала, что всё в порядке. Соврала.

Я встала с кровати, чувствуя, как затекло всё тело — я спала в одной позе, скорчившись, сжимая в руках его записку, которая за ночь измялась до

Из мутного стекла на меня смотрела чужая женщина. Тёмные круги под глазами — глубокие, фиолетовые, как синяки. Тусклый, потухший взгляд. Губы искусаны в кровь, на щеке — красная полоса от подушки. Волосы висели тусклыми, сальными прядями. Я не мыла голову три дня.

— Соберись, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, сипло. — Ты справишься.

Я надела тот же костюм, что и в день нашей первой встречи — тёмно-синий пиджак и юбку-карандаш. Пиджак был мятым — я бросила его на спинку стула вчера вечером и не погладила. Блузка, которую я надевала уже два дня подряд, на воротнике желтело пятно — след от кофе, который я пролила третьего дня. Туфли на невысоком каблуке, стоптанные, с потрескавшейся кожей на носках. Минимум макияжа — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, и старая помада, которая подвела меня, стеревшись уже через час.

Я вышла из квартиры, щёлкнув замком. На лестничной клетке пахло соседскими щами и сыростью. Я спустилась по обшарпанной лестнице, прошла мимо почтовых ящиков, мимо вечно сломанной двери в подъезд. Осень в этом году выдалась дождливой — небо плакало каждый день, будто скорбя вместе со мной.

Дорога до офиса прошла как в тумане. Автобус был набит битком — люди толкались, дышали в затылок, кто-то наступил мне на ногу и даже не извинился. Я стояла у окна, глядя на мокрые улицы, и видела только его лицо, проступающее сквозь дождевые разводы на стекле. Я вышла на своей остановке, прошла несколько кварталов до знакомого серого здания.

Лифт не работал — пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. Каждый шаг отдавался в висках толчками крови. Я толкнула дверь офиса — и сразу поняла: что-то не так.

В опенспейсе было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь гудели голоса, звонили телефоны, стучали клавиши. Сейчас — только напряжённая, звенящая тишина. Коллеги сидели за своими столами, уткнувшись в мониторы, но я чувствовала их взгляды — быстрые, косые, любопытные. Кто-то отвёл глаза, когда я встретилась с ним взглядом. Кто-то сделал вид, что не заметил меня.

Лена, увидев меня, сделала большие глаза и кивнула в сторону кабинета начальника. Она одними губами прошептала: «Он тебя ждёт. Он не в духе. Вообще не в духе».

— Спасибо, — ответила я так же тихо и направилась к стеклянной двери с табличкой «Павел Андреевич Соколов, генеральный директор».

Я постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос звучал глухо, раздражённо.

Я открыла дверь и вошла.

Павел Андреевич стоял у окна, спиной ко мне, глядя на мокрую улицу. Он был бледным — даже сквозь загар, который он привёз из Турции в сентябре, проступала неестественная, серая бледность. Плечи напряжены, руки сцеплены за спиной, пальцы нервно постукивают по запястью. Он не обернулся, когда я вошла.

— Павел Андреевич, доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он предательски дрогнул на последнем слоге.

Он медленно повернулся. Взгляд у него был тяжёлый — холодный, металлический, тот самый взгляд, который он обычно приберегал для провинившихся стажёров или подрядчиков, сорвавших сроки. Только сейчас этот взгляд был направлен на меня.

— Анна, — сказал он. — Что случилось?

— В смысле? — я попыталась изобразить непонимание, но вышло неубедительно.

— В прямом. — Он шагнул к столу, взял лист бумаги, протянул мне. — Заказчик расторг контракт.

У меня потемнело в глазах. Пол качнулся под ногами. Я взяла лист дрожащими руками — пальцы не слушались, бумага шелестела и выскальзывала из захвата.

Это было официальное уведомление. Гербовая бумага, плотная, с водяными знаками. Подпись, заверенная печатью нотариуса. Граф Алекс Бальмонд уведомлял о расторжении договора на реставрационные работы в связи с невозможностью дальнейшего сотрудничества. Без объяснения причин. Без извинений. Без сожалений. Сухие, юридические формулировки, от которых веяло холодом и равнодушием.

Я смотрела на его подпись — размашистую, уверенную, с длинным росчерком внизу — и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Падает вниз, в тёмную, холодную пропасть.

— Я пытался дозвониться ему, — продолжал Павел Андреевич, и его голос становился всё жёстче, с каждой секундой наливаясь металлом. — Его личный секретарь ответил, что граф недоступен и не будет обсуждать это решение. Я звонил пять раз. Пять раз, Анна. Мне сказали, что он не желает разговаривать ни со мной, ни с кем-либо из нашей компании.

— Я… — начала я, но слова застряли в горле, как комок сухой ваты.

— Что произошло на объекте? — начальник смотрел на меня в упор, буравя взглядом. — Вы что-то сделали? Сказали что-то лишнее? Оскорбили его? Сорвали сроки? Что могло пойти не так, Анна? Вы же профессионал с пятилетним стажем.

— Я… я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Края зрения потемнели, и я на мгновение испугалась, что упаду в обморок. — Он… он просто исчез.

— Исчез? — Павел Андреевич нахмурился, и в его глазах мелькнуло раздражение пополам с недоверием. — Что значит — исчез? Он человек, Анна, не призрак. У него есть телефон, адрес, секретариат. Как можно просто исчезнуть?

— Я не знаю, — повторила я. Голос дрожал, срывался на шёпот. — Он был, а потом его не стало. Он ушёл утром, сказал, что вернётся вечером, — и не вернулся. Я звонила каждый день. Он не отвечает. Его телефон недоступен.

Павел Андреевич смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как в его голове проносятся мысли: «Надо было брать другого дизайнера», «Как я теперь объясню совету директоров?», «Сколько денег мы потеряли на этом контракте?». Он вздохнул — глубоко, шумно, как человек, который принял трудное решение.

— Ладно, — сказал он наконец. И эти два слова прозвучали как приговор. — Собери вещи. Ты уволена.

Слова ударили под дых — резко, как удар кулаком в солнечное сплетение. Я перестала дышать. Воздух кончился, лёгкие сжались, в глазах поплыли тёмные пятна.

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно слышала каждое слово.

— Ты уволена, Анна. — Его голос был твёрдым, безжалостным, как лезвие гильотины. — Я не могу держать сотрудника, который срывает контракты такого уровня. Этот заказ мог вытащить всю компанию на новый уровень. Мы вложили в него

— Я не позволяла, — возразила я, но голос звучал слабо, неубедительно, как писк комара.

— Мне всё равно, что ты там позволяла или не позволяла. — Он повернулся к столу, открыл ящик, достал конверт. Бумажный, коричневый, с логотипом компании. — Здесь твой расчёт. Зарплата за этот месяц плюс компенсация за две недели. Забери свои вещи и освободи стол до обеда.

Я смотрела на конверт в его руках, и в голове пульсировала одна мысль: «Всё рушится. Всё, что я строила, — рушится. Работа. Карьера. Будущее. Всё».

— Но у меня проект, — сказала я, цепляясь за последнюю соломинку. — Торговый центр на Ленинградском проспекте. Я веду его с начала года. Я сама подписывала договор с заказчиком.

— Передашь Лене. — Он сунул конверт мне в руки, не глядя, будто скидывал мусор. — Она разберётся. Прощай, Анна.

Я вышла из кабинета, сжимая конверт в руках. Бумага противно хрустела под пальцами, мокрая от пота ладоней. В глазах темнело, ноги подкашивались. Я прошла через опенспейс, чувствуя на себе десятки взглядов — сочувствующих, любопытствующих, злорадных. Кто-то отвёл глаза, сделав вид, что увлечён работой. Кто-то, наоборот, смотрел в открытую, с плохо скрываемым любопытством.

Лена вскочила, подбежала ко мне, схватила за руку:

— Ань, что случилось? Он тебя уволил? За что? Из-за графа?

— Потом, — прошептала я, не глядя на неё. В горле стоял ком, и если бы я сказала хоть слово больше — я бы разрыдалась прямо здесь, перед всеми. — Я всё расскажу потом.

Я подошла к своему столу — старому, обшарпанному, с наклейками на мониторе и подставкой для ручек, которую Лена подарила мне на прошлый день рождения. Я собрала свои вещи в картонную коробку, которую дала секретарша: фотографию мамы в рамке, ежедневник в кожаном переплёте, кружку с трещиной на ободке, пару ручек, степлер, блок стикеров. Вещей было до смешного мало. Я работала здесь пять лет — половину своей сознательной жизни, — но моя карьера уместилась в одну маленькую коробку из-под офисной бумаги.

На выходе я столкнулась с Сергеем из отдела снабжения. Он нёс стопку папок и при виде меня замедлил шаг. В его взгляде мелькнула жалость — та самая, неловкая жалость, когда человек не знает, что сказать, но хочет хоть как-то выразить участие.

— Бывай, Анна, — сказал он.

— Бывай, Серёжа, — ответила я, и дверь за мной захлопнулась.

Я вышла из офиса на улицу — и дождь ударил мне в лицо.

Холодный, осенний, беспощадный — он лил как из ведра, заливая воротник, стекая за шиворот, размывая остатки макияжа. У меня не было зонта. Я просто стояла на крыльце, глядя на серое, безнадёжное небо, которое плакало вместе со мной, и чувствовала, как вода смешивается со слезами на щеках. Мокрые волосы прилипли к лицу, по спине побежали холодные ручьи.

Я пошла вперёд, куда глаза глядят. Коробка оттягивала руки, картон промокал насквозь и начал размокать на углах. Туфли промокли уже через минуту — вода хлюпала внутри, носки превратились в мокрые тряпки. Я шла по мокрому асфальту, наступая в лужи, не разбирая дороги, и дождь заливал глаза, но я не останавливалась.

Он исчез

Граф Алекс Бальмонд — мужчина из моих снов, дракон, который клялся, что не отпустит меня, который говорил, что возвращался ко мне во снах пятьсот лет, — исчез.Оставив после себя только запах его парфюма на пиджаке, который я прижимала к лицу каждую ночь, и горячие воспоминания на коже, которые с каждым днём становились всё слабее. И пустоту внутри — такую огромную, что она заполнила всю грудь, не оставив места для воздуха.

Я дошла до дома — своей старой квартиры, которую снимала после развода. Серую панельную пятиэтажку, где вечно воняло мусоропроводом, где лифт сломался ещё в девяностых, а на лестнице вечно сидели алкаши, распивая дешёвое пиво. Маленькая однушка на пятом этаже. Я поднималась пешком, держась за грязные перила, и каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, перед глазами плыло.

В квартире было темно и холодно. Я не включала отопление, потому что не планировала здесь жить — все эти дни я ночевала в его особняке, в его постели, вдыхая его запах. Теперь батареи были ледяными, на окнах запотели разводы, воздух пах сыростью и запустением.

Я поставила коробку на пол, прямо у входа, даже не разувшись. Задёрнула шторы — дешёвый тюль, который пропускал серый свет, превращая его в ещё более унылый полумрак. Стянула мокрый пиджак, бросила его на спинку стула. Туфли — мокрые, хлюпающие — полетели в угол. Я осталась в мокрой блузке и промокшей юбке и рухнула на кровать.

Пружины жалобно скрипнули подо мной. Бельё было холодным, влажным, пахло сыростью — я не проветривала комнату уже неделю. Я натянула дешёвое шерстяное одеяло до подбородка и свернулась калачиком, поджав колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты. Поза, в которой я провела последние три года после развода.

За окном шумел дождь. Он стучал по стеклу, по подоконнику, по крыше — монотонный, убаюкивающий звук, который обычно действует успокаивающе. Но сейчас он только усиливал чувство пустоты, разраставшейся внутри.

Я лежала в темноте, сжимая в руках его записку — ту самую, первую, которую он оставил на столе в особняке. «Прости. Вернусь, как только смогу». Бумага была мятой, влажной от дождя, буквы расплылись, превратившись в нечитаемые синие разводы. Я прижала её к груди, к тому месту, где должно было биться сердце.

— Вернись, — прошептала я в пустоту. Голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста. Где бы ты ни был — вернись.

Тишина. Только дождь барабанил по стеклу, только ветер завывал в щелях, только мои всхлипы разрывали тишину пустой квартиры.

— Ты обещал, — сказала я громче, и голос сорвался на крик. — Ты обещал быть рядом! Ты обещал, что не оставишь меня! Ты говорил, что любишь меня! Где ты?!

Молчание. Собака залаяла где-то за стеной. Сосед сверху задвигал стулом. Смыли в туалете воду. Мир продолжал жить своей жизнью, равнодушный к моему горю.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по вискам, скатывались на подушку, оставляя мокрые следы на дешёвой наволочке. Я вспомнила его руки, его голос, его обещания. Вспомнила, как он смотрел на

Это была ложь. Всё было ложью. Или нет? Я больше ничего не понимала.

Я провела рукой по животу. Там, внутри, росла новая жизнь — его жизнь. Наша жизнь. Крошечная клетка, которая уже делилась, росла, превращалась в человека. Но он об этом даже не знал. И, возможно, никогда не узнает.

— Я справлюсь, — прошептала я себе, как заклинание, как мантру, как последнюю надежду. — Я всегда справлялась. Справлюсь и без него.

Но в глубине души я знала: это была ложь. Я не хотела справляться без него. Я хотела, чтобы он был рядом. Чтобы он вернулся. Чтобы всё было как в ту ночь — когда я чувствовала себя живой. Желанной. Нужной. Любимой.

Я лежала в темноте, слушая дождь, и ждала. Прислушивалась к каждому звуку — к шагам на лестнице, к голосам под окнами, к шуму машин. Каждый раз, когда на лестничной клетке раздавались шаги, моё сердце замирало — а вдруг это он? А вдруг он вернулся?

Но шаги проходили мимо. Голоса затихали вдали. Машины уезжали.

Ответа не было.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, пустой, без сновидений сон.

На следующее утро я проснулась от звука автомобильной сирены.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что это просто сон — очередной сон, в котором он возвращается, а я просыпаюсь и понимаю, что это была иллюзия. Я перевернулась на другой бок, натянула одеяло до ушей, пытаясь снова провалиться в забытье.

Но звук повторился. Настойчивый, длинный, требовательный — он разрезал утреннюю тишину двора, отражался от стен панельных пятиэтажек, врывался в открытую форточку вместе с холодным осенним воздухом.

Я села в кровати. Сердце забилось где-то в горле.

«Нет, — подумала я. — Не смей надеяться. Ты уже обжигалась. Ты знаешь, чем это кончается».

Но ноги уже сами несли меня к окну. Я подошла к подоконнику, отдёрнула штору — дёрнула так резко, что чуть не сорвала карниз.

Солнце ударило в глаза — яркое, золотистое, совсем не осеннее. Я сощурилась, прикрываясь ладонью, вглядываясь вниз.

И замерла.

Внизу, посреди серого, унылого двора с облезлыми скамейками и вечно мусорящими баками, стояла чёрная машина. Его машина. Тот самый «Майбах» — лаковый, блестящий, идеальный, как будто сошёл с обложки автомобильного журнала. Солнце отражалось в его полированных боках, слепя глаза золотистыми бликами.

А рядом с ней стоял он.

Алекс.

Он стоял, запрокинув голову, и смотрел прямо на моё окно. В длинном чёрном пальто, распахнутом на все пуговицы. Под ним — белоснежная рубашка, расстёгнутая у ворота, чёрные брюки, дорогие кожаные туфли. Волосы чуть растрёпаны ветром, на лице — лёгкая небритость, которая делала его ещё более опасным и привлекательным.

И он улыбался.

Но не это заставило меня задохнуться.

Вокруг него — на асфальте, на пожухлом газоне, на капоте машины, на крыше, даже на ветках ближайшего дерева — лежали белые розы. Сотни. Тысячи. Целое море белых лепестков, которое переливалось на солнце, пахло сладко и дурманяще. Розы были везде — они устилали землю плотным ковром, укрывая серый асфальт, пряча под собой мусор и грязь, превращая унылый двор в сказочный сад.

Цветы образовывали огромное сердце — метров десять в диаметре, не меньше. Края сердца были выложены крупными, распустившимися бутонами, а внутри, мелкими лепестками, было выложено слово:

«ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ»

Каждая буква была высотой в мой рост. Лепестки слегка трепетали на ветру, но надпись оставалась чёткой, ясной, неопровержимой.

Я стояла у окна, не веря своим глазам. Я моргнула. Протёрла глаза кулаком. Посмотрела снова.

Надпись не исчезла. Машина не исчезла. Он не исчез.

Он поднял руку и помахал мне — широко, открыто, как ребёнок, который увидел маму после долгой разлуки.

— Анна! — крикнул он, и его голос эхом разнёсся по двору, отражаясь от стен домов. — Спускайся! Нам нужно поговорить!

Я не стала спускаться. Я просто побежала.

Я вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась с косяка. Полетела вниз по лестнице, мимо почтовых ящиков, мимо вечно пьяного соседа с третьего этажа, который удивлённо проводил меня взглядом. Выбежала на улицу.

Босиком. В старой, растянутой пижаме — фланелевые штаны в цветочек и футболка с пятном от кофе. С мокрым от слёз лицом. С растрёпанными, немытыми волосами. Я была ужасна — я знала это. Но мне было всё равно.

Я выбежала на крыльцо и остановилась в двух шагах от него.

Он смотрел на меня — и в его глазах была такая нежность, такая боль, такая любовь, что я разрыдалась. Всхлип вырвался из горла, слёзы хлынули ручьём, размывая остатки сна на лице.

— Ты исчез, — сказала я дрожащим голосом. Слова вылетали сбивчиво, прерываясь всхлипами. — Ты бросил меня. Я потеряла работу. Я думала, что ты ненастоящий, что я сошла с ума, что я придумала тебя. Я думала, что ты — галлюцинация, плод моего больного воображения. Я думала… я думала…

— Прости, — он шагнул ко мне. Осторожно, будто боялся, что я убегу. — Прости меня, Анна. Я должен был остаться. Должен был всё объяснить. Но когда дракон просыпается после пятисот лет сна, у него, оказывается, накапливаются дела. Клан. Совет. Обязательства. Я не мог оставить их без присмотра.

— Ты мог хотя бы позвонить! — крикнула я, и мой голос сорвался на визг. — Хотя бы написать! Хотя бы прислать весточку! Ты знал, что я буду ждать! Ты знал, что я сойду с ума от неизвестности!

—Прости — он виновато улыбнулся, разводя руками.

— Прости?! Я не спала, не ела, не могла работать. Я потеряла работу. Я чуть не сошла с ума.

— Я знаю. — Он опустил голову. — Я знаю, Анна. Я идиот. Полный, законченный идиот. Прости меня.

Он подошёл вплотную. Я чувствовала жар его тела — даже на расстоянии нескольких сантиметров он обжигал меня сквозь холодный воздух. Он взял мои руки в свои. Его пальцы были горячими — такими же, как во сне. Такими же, как в ту ночь. Такими же, как я запомнила их.

Я не отдернула руки.

— Я всё уладил, — сказал он, глядя мне в глаза. — Дела клана решены. Южный Клан больше не представляет угрозы.

— Какое решение?

— Жениться на тебе. — Он усмехнулся. — Но это потом. Сначала другое. — Он сделал паузу. — Я купил твоему бывшему начальнику новую машину.

— Что? — я опешила.

— «Мерседес» последней модели. В качестве компенсации за моральный ущерб. — Он пожал плечами. — Тебя восстановят на работе с повышением. Ты теперь главный архитектор департамента исторических проектов. С окладом в три раза выше прежнего.

— Я… — я не могла подобрать слов.

— И ещё, — продолжил он. — Замок готов к реставрации. Я уже перевёл деньги на счёт фирмы. И я хочу, чтобы ты была главным архитектором проекта. Чтобы именно ты вернула моему родовому гнезду былую славу.

Я смотрела на него, и в голове не укладывалось всё, что он говорил.

— И … — он сделал паузу, глубоко вздохнул. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. По-настоящему. Не во сне. Наяву.

Он опустился на колени.

Прямо на асфальт, прямо среди белых роз. Шипы, наверное, впивались в его брюки, в кожу сквозь ткань, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах горел золотой огонь.

— Я ждал тебя пятьсот лет, Анна. Пять столетий. Я больше не хочу ждать ни дня. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Хочу, чтобы каждое утро просыпаться рядом с тобой. Хочу, чтобы ты была хозяйкой моего замка. Хочу, чтобы наш ребёнок…

Я перебила его:

— Я беременна.

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

Он замер. Его глаза расширились — зрачки расширились настолько, что почти поглотили золотую радужку. Он посмотрел на мой живот — на плоский, ещё совершенно не заметный живот под старой фланелевой пижамой. Потом снова на меня. И вдруг — рассмеялся.

Он рассмеялся громко, от души, запрокидывая голову, и эхо его смеха разлетелось по всему двору, отражаясь от стен панелек, заглушая лай собак и шум машин.

— Что? — я опешила. — Ты смеёшься? Я говорю тебе, что беременна, а ты смеёшься?

— Я счастлив, — сказал он, и его глаза блестели — от слёз, от радости, от непередаваемого восторга. — Анна, ты подарила мне то, чего я не смел надеяться получить. Наследника. Продолжение рода. Мою семью. Ребёнка от моей истинной пары. Это величайший дар в мире драконов.

Он прижался лбом к моему животу — бережно, благоговейно.

— Здравствуй, маленький, — прошептал он. — Я твой папа. Я опоздал, прости. Но я больше никогда не опоздаю. Обещаю.

Он поднял голову. Взял мои руки в свои. Посмотрел мне в глаза.

— Анна Бальмонд, — сказал он торжественно. — Я люблю тебя. Я полюбил тебя в ту секунду, когда ты поцеловала мой портрет. Ты даже не представляешь, что ты сделала. Ты вдохнула жизнь в мёртвый камень. Ты разбудила меня от пятисотлетнего сна. Ты подарила мне надежду.

— Алекс…

— Я люблю тебя за твою смелость, — продолжал он. — За то, что ты не побоялась поцеловать незнакомца на старинной картине. За то, что пришла в незнакомый особняк ночью, одна. За то, что не сбежала, когда узнала правду. За то, что ждала меня, хотя я этого не заслуживал.

— Заслуживал, — прошептала я.

— За твой огонь, — он улыбнулся. — За то, что ты не сдалась. За то, что ты до сих пор здесь, передо мной, несмотря ни на что. Я хочу провести с тобой всю свою оставшуюся жизнь — а она у меня будет долгой. Очень долгой.

Он сжал мои руки.

— Выходи за меня, Анна. Пожалуйста.

Я стояла перед ним — босая, в старой пижаме, с мокрым лицом, растрёпанными волосами, беременная, безработная, в сером, унылом дворе панельной пятиэтажки. Вокруг лежали тысячи белых роз, пахло сладко и пьяняще, солнце золотило его волосы и играло бликами в его глазах.

И я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

— Да, — сказала я. Голос сорвался, но я повторила громче: — Да. Да, я выйду за тебя.

Он вскочил на ноги, подхватил меня на руки и закружил среди роз. Лепестки взметнулись в воздух, закружились вокруг нас белым снегопадом, оседая на волосы, на плечи, на ресницы.

Мы смеялись. Мы плакали. Мы целовались — жадно, отчаянно, счастливо, на глазах у изумлённых соседей, которые уже повысовывались из окон. Где-то захлопала в ладоши старушка с третьего этажа. Кто-то крикнул «Горько!». Собака залаяла, пытаясь присоединиться к всеобщему ликованию.

Он поцеловал меня — и в этом поцелуе были все наши сны, все ночи, вся вечность, которая ждала нас впереди.

— Пойдём домой, Анна, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Пойдём домой. Я покажу тебе, что такое быть женой дракона. И поверь, это будет самое захватывающее приключение в твоей жизни.

— А моя пижама? — спросила я, смеясь сквозь слёзы.

— К чёрту пижаму, — он улыбнулся своей дьявольской улыбкой. — Я куплю тебе новую. Шёлковую. Красную.

— Я люблю тебя, — повторила я, уткнувшись лицом в его пальто.

— Я знаю, — он поцеловал меня в макушку. — И я люблю тебя. А теперь — поехали. Я чень соскучился.

И мы поехали.

Свадьба была в замке. В том самом зале, где висел его портрет.

Я помню, как впервые вошла сюда — два месяца назад, на экскурсии, когда ещё не знала, что моя жизнь перевернётся с ног на голову. Тогда зал казался мне холодным, величественным, чужим. Фрески на стенах — древние, потускневшие — рассказывали истории о драконах и битвах, о крови и чести. Портрет над камином смотрел на меня насмешливо, с лёгким прищуром, будто знал то, чего не знала я.

Теперь портрет убрали.

На его месте, в центре зала, возвышалась арка из живых цветов. Она была огромной — метров пять в высоту, не меньше. Белые розы, переплетённые с пышными пионами и веточками лаванды, образовывали причудливый узор — драконьи крылья, расправленные в полёте. С арки свисали длинные ленты из белого шёлка, расшитые серебряными нитями. Они мерцали в свете тысячи свечей, которые горели в канделябрах вдоль стен.

Цветов было так много, что их запах заполнял весь зал — сладкий, дурманящий, пьянящий. Розы, пионы, лаванда, эвкалипт, лилии — всё, что я любила.

Гости уже собрались. Я смотрела на них сквозь щёлку в тяжёлых бархатных шторах, за которыми меня готовили к выходу. Там были люди и драконы — я узнавала их по глазам: у некоторых они отливали золотом, у других — серебром, у третьих — глубоким зелёным огнём. Они смешались в единую праздничную толпу, и невозможно было отличить, кто из них человек, а кто — древнее создание, пережившее века.

Женщины в длинных платьях, мужчины в строгих костюмах и смокингах. Кто-то держал бокалы с шампанским, кто-то — с чем-то более крепким. Воздух гудел от голосов, смеха, музыки — старинный струнный квартет играл что-то нежное и торжественное.

Я стояла перед высоким зеркалом в старинной резной раме и смотрела на себя.

Платье цвета слоновой кости облегало фигуру, подчёркивая талию и мягко струясь вниз, к ногам. Корсет был расшит мелкими жемчужинами и серебряными нитями, которые переливались при каждом движении, создавая иллюзию звёздного неба на ткани. Рукава — длинные, кружевные, почти прозрачные — ниспадали до запястий, открывая тонкие кисти рук. Декольте было глубоким, но не вульгарным — оно открывало ключицы и верхнюю часть груди, где на серебряной цепочке висел маленький кулон: дракон, свернувшийся кольцом, с рубиновыми глазами. Его подарок.

Шлейф тянулся за мной на три метра — тяжёлый, струящийся, расшитый серебряными нитями и мелкими кристаллами, которые сверкали в свете свечей, будто капли росы на утренней траве. Когда я двигалась, шлейф мягко шелестел по каменному полу, оставляя за собой серебристый след.

Фата была длинной, почти до пола, из тончайшего кружева ручной работы. Она закрывала лицо, но не скрывала улыбки, которая не сходила с моих губ.

Волосы собрали в высокую причёску, украшенную живыми цветами — мелкими белыми розами и веточками лаванды. Несколько локонов ниспадали на шею, обрамляя лицо. Макияж был нежным, но выразительным — дымчатые тени, розовые губы, лёгкий румянец.

— Ты прекрасна, — сказала Лена, стоявшая позади меня. Она была моей подружкой невесты — единственная, кого я пригласила со «старой» жизни. Она смотрела на меня в зеркало, и глаза её блестели от слёз. — Просто невероятно красива.

— Я нервничаю, — призналась я, сжимая букет. Он был составлен из тех же цветов, что и арка: белые розы, пионы, лаванда, перевязанные серебряной лентой.

— Не нервничай, — она коснулась моего плеча. — Он ждал тебя пятьсот лет. Он никуда не уйдёт.

Я глубоко вздохнула. Сердце колотилось так громко, что я слышала его стук в ушах.

— Пора, — сказала распорядительница свадьбы — эльфийка, судя по заострённым ушам, которые она не скрывала. — Все готовы.

Шторы распахнулись. Оркестр заиграл марш Мендельсона — но в драконьей аранжировке, более глубокой, торжественной, с низкими струнными нотами, которые вибрировали где-то в груди.

Я сделала шаг вперёд. И ещё один. И ещё.

Проход был длинным — метров пятьдесят, не меньше. Гости вставали по обе стороны, оборачиваясь, глядя на меня. Я видела их лица — добрые, улыбающиеся, растроганные. Кто-то плакал. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто смотрел с восхищением.

Но я не видела никого, кроме него.

Алекс ждал меня у алтаря — там, где раньше висел его портрет. Теперь вместо картины была арка из цветов, а он стоял под ней — в чёрном костюме, идеально скроенном по фигуре, с белой рубашкой и серебристым галстуком. В петлице — белая роза.

Его глаза горели золотом. Настоящим, живым, драконьим золотом — таким ярким, что я видела отблески на его скулах, на белоснежной рубашке, на цветах за его спиной. Он смотрел на меня, и в его взгляде было всё: любовь, нежность, гордость, благоговение. Он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его тёмном мире.

Каждый мой шаг приближал меня к нему. Я чувствовала, как с каждым метром тает расстояние между нами — не физическое, а то, что разделяло нас все эти столетия. Я шла к нему сквозь время, сквозь сны, сквозь пятьсот лет одиночества.

Когда я поравнялась с ним, он протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его — и его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые, надёжные, родные.

— Ты великолепна, — прошептал он так тихо, что только я услышала. — Богиня. Моя богиня.

— Ты тоже ничего, — шепнула я в ответ, и он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

Церемонию вёл старейшина Северного Клана — высокий мужчина с серебряными волосами и глазами цвета расплавленного золота. Он говорил на древнем языке — гортанном, певучем, полном силы. Я не понимала слов, но чувствовала их значение каждой клеткой тела.

Потом он перешёл на русский:

— Мы собрались здесь, чтобы соединить две души, которые искали друг друга сквозь века. Анна и Алекс. Смертная и дракон. Но перед судьбой все равны. Их любовь разбудила спящего. Их любовь дала надежду угасшему роду. Их любовь — это пламя, которое будет гореть вечно.

Он обратился к нам:

— Алекс, ты готов принять Анну как свою истинную пару, как жену, как мать твоих детей, как хозяйку твоего дома и сердца?

— Готов, — ответил он, и голос его звучал твёрдо, без тени сомнения.

— Анна, ты готова принять Алекса как своего истинного супруга, как мужа, как отца твоих детей, как защитника и хранителя твоего сердца?

— Готова, — сказала я, и голос не дрогнул.

Мы обменялись кольцами. Его кольцо — массивное, золотое, с выгравированными драконьими крыльями — теперь красовалось на моём пальце. Моё кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким сапфиром — он надел на свой мизинец, потому что на безымянный оно не налезало. Его это ничуть не смутило.

Старейшина произнёс последние слова благословения. И когда он объявил нас мужем и женой, Алекс шагнул ко мне.

— Я же говорил, — прошептал он, наклонившись к моему уху. Его голос звучал низко, хрипло, с той самой рычащей ноткой, от которой по моей спине бежали мурашки. — Ты разбудила меня. Ты разбудила меня от пятисотлетнего сна. Ты вернула меня к жизни.

Я повернула голову, встречаясь с ним взглядом.

— Ты тоже меня разбудил, — прошептала я в ответ. — Разбудил от жизни, в которой я спала. Я жила как во сне — серая работа,

— А теперь?

— А теперь я чувствую всё. Слишком много. Так много, что иногда мне кажется, что сердце не выдержит.

— Тогда мы квиты, — улыбнулся он. — Ты разбудила меня от сна. Я разбудил тебя от нежизни.

Он взял моё лицо в ладони — бережно, будто я была сделана из хрусталя. Его глаза горели золотом, отражая пламя свечей.

— Я люблю тебя, Анна Бальмонд. Я любил тебя до того, как родился. Я буду любить тебя после того, как умру.

— Я люблю тебя, Алекс. Навсегда.

И он поцеловал меня.

Замок озарился светом.

Он вспыхнул — не резко, а плавно, волной, которая прошла от арки до самых дальних уголков зала. Древняя магия, которая спала пятьсот лет, наконец проснулась. Фрески на стенах засияли — краски, потускневшие от времени, вспыхнули с новой силой. Драконы на них ожили — я видела, как они шевелят крыльями, как из их пастей вырывается пламя. Золотой свет залил всё вокруг, омывая гостей, стены, потолок, превращая замок в сияющий маяк среди ночи.

Вокруг аплодировали. Кричали «горько!». Кто-то смеялся, кто-то плакал. Фейерверки взметнулись в воздух — я увидела их в открытые окна: золотые, красные, синие драконы, взлетающие в ночное небо и рассыпающиеся миллионами искр.

Струнный квартет заиграл что-то радостное, и гости задвигались, заполняя центр зала. Люди и драконы смешались в праздничной толпе.

— Спасибо, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. Фата была откинута, и я видела его лицо, освещённое золотым светом. — Спасибо за всё.

— За что?

Я провела пальцами по его щеке, очертила линию скулы, остановилась на подбородке.

— За то, что пришёл. За то, что дождался. За то, что поверил. За то, что не сдался, когда я уже перестала верить. За то, что разбудил меня. За то, что показал, каково это — быть любимой.

Он взял мою руку, прижался губами к моим пальцам, покрывая их лёгкими поцелуями. Его глаза блестели — он не скрывал слёз.

— Спасибо, что поцеловала портрет, — сказал он, и голос его дрогнул. — Спасибо, что пришла в тот замок. Спасибо, что не испугалась. Спасибо, что поверила. Спасибо, что ждала. Спасибо, что полюбила.

Я рассмеялась — счастливо, освобождённо.

— Спасибо, что оказался настоящим.

Он улыбнулся — светло, открыто, с той самой мальчишеской искоркой, которая делала его бесконечно молодым, несмотря на все прожитые века. Он взял меня за руку и развернул лицом к залитому светом залу, к смеющимся, плачущим, танцующим гостям.

— Пойдём, Анна Бальмонд, — сказал он громко, чтобы я услышала сквозь музыку, сквозь смех, сквозь фейерверки. — Нас ждёт вечность.

— Веди, Алекс Бальмонд, — ответила я, сжимая его руку. — Я готова.

И мы шагнули в эту вечность вместе — под светом тысячи свечей, под взглядами друзей и семьи, под музыку древних струн и запах белых роз.

Я нашла его во сне. А теперь мы вместе шли наяву.

Месяц спустя я впервые за долгое время чувствовала себя... нормально.

Утренняя тошнота отступила, гормоны перестали швырять меня из крайности в крайность, и я наконец-то могла есть без риска упасть в обморок от запаха варёной курицы. Алекс уговорил меня выбраться в город — «на люди, в свет, подышать другой атмосферой, а не только средневековой пылью» — и я согласилась.

Мы выбрали маленький итальянский ресторанчик в центре города, который держал старый друг Бальмондов — повар сотню лет назад служил в замке придворным кулинаром, а потом открыл своё дело и передал его по наследству. Теперь здесь правил его правнук — седой улыбчивый итальянец по имени Марко, который при виде Алекса рассыпался в поклонах и говорил на смеси итальянского, русского и древнедраконьего наречия. Он усадил нас за лучший столик — в углу, у большого окна, выходящего на тихую улочку, — и принёс меню, в котором я половины названий не знала, но всё звучало божественно.

На мне было платье — тёмно-синее, с открытыми плечами и лёгкой струящейся тканью, которая скрывала уже заметно округлившийся живот. Я купила его накануне в маленьком бутике, куда меня затащила Лена, и чувствовала себя в нём почти королевой. Волосы я уложила в мягкие локоны, сделала лёгкий макияж, надела серьги с сапфирами — подарок свекрови. Алекс смотрел на меня весь вечер так, будто видел впервые.

— Ты сияешь, — сказал он, поднимая бокал с вином. — Ты не представляешь, как ты сияешь.

— Это платье, — улыбнулась я, пригубливая безалкогольное — тёплый яблочный сок с корицей и имбирём, очень вкусный, совсем не похожий на лекарство.

— Нет, — он покачал головой. — Это ты. Платье просто удачно легло.

Мы болтали о пустяках, смеялись, строили планы на следующую неделю. Говорили о том, каких обоев лучше избегать в детской, и о том, что Алекс хочет научить ребёнка летать раньше, чем ходить, на что я закатила глаза и сказала строгое «нет, сначала ходить, потом летать, и не спорь». Говорили о том, что, когда родится сын, мы назовём его в честь прадеда, и Алекс обещал, что научит его играть на рояле. Наша беседа текла легко и свободно, прерываясь только тогда, когда я откусывала кусочек тирамису и закатывала глаза от удовольствия.

И вдруг я краем глаза заметила движение у входа.

Сначала я не придала значения — ресторан был полон, люди входили и выходили. Но какой-то внутренний импульс заставил меня поднять голову.

Он стоял в дверях один.

Он выглядел по-другому. Нет, он был тем же — тот же серый костюм, та же небрежная причёска, то же лицо. Но сейчас он казался меньше, сжавшимся, каким-то помятым. Будто из него вынули стержень. В его плечах была какая-то обречённость, и он смотрел на пустой столик у окна так, как будто ждал, что кто-то должен прийти, но этот кто-то не придёт.

Я узнала его за секунду до того, как он меня заметил.

Алексей. Мой бывший муж.

Внутри что-то дрогнуло — старая привычка, старый рефлекс. Сердце пропустило удар, но тут же выровнялось. Ни паники. Ни боли. Только лёгкое удивление — вот, значит, как теперь выглядит прошлое.

— Что? — спросил Алекс, заметив мой взгляд. Он сидел напротив, и его глаза чуть сузились, когда он проследил за направлением моего взгляда.

— Бывший муж, — сказала я тихо, даже не пытаясь скрыть лёгкую иронию в голосе.

— Тот самый? — над столом пронеслась едва заметная волна воздуха, и я почувствовала, как Алекс напрягся. Его пальцы, лежавшие рядом с моей рукой, на мгновение сжались в кулак. — Который называл тебя «никуды»?

— Да.

Глаза дракона потемнели. В них мелькнул опасный золотой отблеск. Он медленно откинулся на спинку стула, и я знала, он уже готов встать, подойти, сказать что-то, о чём все пожалеют. Я накрыла его ладонь своей.

— Шелест, — сказала я тихо, тем именем, которым называла его наедине. — Не надо. Я справлюсь.

Алексей тоже заметил меня.

Он замер на полпути к столику, который ему, видимо, предложил официант. Его глаза расширились. Челюсть отвисла. Он смотрел на меня, как на призрак. Я видела, как он моргнул один раз, другой — будто проверял, не мерещится ли ему.

Я спокойно смотрела на него. Ждала.

Он сделал шаг к нашему столику.

— Анна? — голос его звучал неуверенно, хрипло, будто он не пользовался им несколько дней. — Это… ты?

— Здравствуй, Алексей. — мой голос был ровным, без единой дрожи. Ни обиды, ни злости, ни боли. Только спокойное, умиротворённое тепло. Я чувствовала, как Алекс сжал мою руку под столом — и от этого прикосновения мне стало ещё спокойнее.

— Я… — он переступил с ноги на ногу, его взгляд метался по мне, и в нём читалось ошеломление. Не могу сказать, что я ждала этой встречи. Но и не боялась её. — Я не ожидал тебя здесь увидеть. Ты… хорошо выглядишь.

— Спасибо, — сказала я вежливо. — Ты тоже.

Он смотрел на меня и не узнавал. Я видела это в его глазах — замешательство, граничащее с шоком. Он помнил другую Анну — ту, в растянутых свитерах, с собранными в небрежный пучок волосами, с синяками под глазами и опущенными плечами. Ту, которая молчала, когда он её оскорблял. Ту, которая сжалась в комок и позволила себя уничтожить.

Перед ним сидела другая женщина. С прямым станом, с расправленными плечами, с тихим, но твёрдым взглядом. Женщина, которая знает себе цену.

— Как у тебя дела? — спросил Алексей. В его голосе слышалась неловкость, попытка завязать разговор. Он не знал, что сказать, и это было почти забавно.

— Хорошо. Просто замечательно.

Он заметил мое платье. Мои серьги. Мои глаза. Заметил, как я сижу — свободно, расслабленно, с ощущением собственной значимости.

Затем его взгляд упал на Алекса.

Он смотрел на моего мужа — и я видела, как он сжимается. Он осознавал, какой пропастью стало расстояние между ним и этим мужчиной, и, наверное, впервые в жизни почувствовал, как выглядит проигрыш. Потому что Алекс — в чёрном пиджаке, с идеальной осанкой, с золотыми глазами, которые сейчас смотрели на Алексея с ледяным спокойствием — был всем тем, кем Алексей мечтал быть, но никогда не стал бы. Он был богат, благороден, прекрасен. Он сидел напротив меня с такой уверенностью, будто весь мир принадлежал ему.

— Я… — Алексей запнулся, сглотнул. — Я хотел извиниться. За то, что сказал тогда в суде. Я был… это было подло. Я не должен был…

Его голос срывался, он теребил пуговицу пиджака и явно чувствовал себя ничтожеством. Я понимала: ему стоило огромных усилий подойти и сказать это.

— Ты был прав, — перебила я его.

Алексей замер. Его глаза расширились.

— Что?

— Ты был прав, — повторила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Когда говорил, что я скучная. Что я серая. Что я неинтересная.

— Анна, я не…

— Дай мне закончить, — остановила я его мягким, но твёрдым тоном. — Я была скучной. Честно. Я не ходила никуда, не носила яркую одежду, не улыбалась, не спорила. Я боялась лишний раз слово сказать — вдруг оно тебе не понравится. Я забилась в угол и пыталась быть незаметной. Неудобной. Минимальной. Чтобы ты не рассердился, чтобы ты не ушёл, чтобы ты не разлюбил меня. — я горько усмехнулась. — Я была скучной, Алексей. И в этом не было моей вины — это был твой образ меня. Ты сделал меня такой. Ты заставил меня забыть, кто я на самом деле. Убедил, что я ничего не стою.

Алексей стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось замешательство. Он ждал, что я буду плакать, кричать, обвинять. Вместо этого он услышал правду.

— А теперь, — я взяла Алекса за руку и улыбнулась, — теперь я вспомнила.

— Познакомься, — я ещё раз сжала ладонь мужа, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими, — это мой муж. Шелест. А я — его жена. И я счастлива.

Алексей смотрел на нас. Его взгляд перебегал с меня на Алекса и обратно. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать — извиниться, возразить, соврать. Но слова застряли в горле.

Так ничего и не сказав, он резко развернулся и направился к выходу. Официант окликнул его, но он не обернулся. Дверь за ним захлопнулась, звякнул колокольчик, и он исчез.

Я смотрела ему вслед, и внутри не было ничего — ни сожаления, ни облегчения. Просто пустота, которая когда-то была заполнена болью, но теперь опустела, как комната, из которой вынесли всю мебель. И это было хорошо, по-настоящему хорошо.

Бальмонд поднял бровь, всё ещё глядя на дверь, в которой исчез мой бывший. Он выглядел так, будто решал, стоит ли догнать его и превратить в пепел.

— Тот самый?

— Бывший. — я пожала плечами и отпила сок. — Не стоит внимания.

— Он ещё посмел тебя бросить? — в голосе Алекса зазвенели опасные нотки драконьего гнева. Я видела, как по его руке пробежала лёгкая дрожь — признак того, что зверь внутри просыпается; как его глаза вспыхнули золотом, и на мгновение радужка окрасилась в этот цвет.

Я посмотрела на него — и, кажется, впервые за долгое время, я улыбнулась по-настоящему, открыто, без всякой корысти. Той самой улыбкой, которую он так любил.

— Он сделал мне одолжение, — сказала я и потянулась к нему через стол. — Если бы он не бросил меня, я бы никогда не встретила тебя.

Он попытался сохранить грозный вид — хмурился целую секунду, но потом его плечи опустились, мышцы лица расслабились, и он сдался. Он ответил на поцелуй — долгий, тёплый, полный той нежности, которая делала его абсолютно ручным, несмотря на всю его древнюю мощь.

— Умница, — сказал он тихо, когда я отстранилась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах больше не было гнева — только восхищение. — Моя умница.

— Твоя, — согласилась я. — Всегда была твоей.

Прошёл год с хвостиком... с тех пор, как я впервые переступила порог этого замка. Ровно год с того момента, как моя жизнь разделилась на «до» и «после». Год назад я была просто Анной — уставшим архитектором с разбитым сердцем и пустой квартирой. Сегодня я — Анна Бальмонд, графиня, жена дракона, мать маленького наследника древнего рода. И я сижу на веранде замка, глядя на закат, и чувствую себя самой счастливой женщиной на свете.

Веранда — моё любимое место в замке. Алекс перестроил её специально для меня, когда узнал, как я люблю смотреть на закат. Теперь это просторная терраса из светлого камня, увитая диким виноградом и плющом, с кованным ажурным ограждением, на котором по вечерам мы зажигаем свечи в высоких стеклянных подсвечниках. Здесь стоит удобное плетёное кресло с мягкими подушками — моё, личное, в котором я провожу каждый вечер, глядя, как солнце опускается за горы. Рядом — маленький столик из морёного дуба, на котором всегда стоит чашка чая или бокал вина и стопка книг, которые я читаю между кормлениями.

С террасы открывается вид на бескрайние леса, которые простираются до самого горизонта. Осенью они горят золотом и багрянцем — сейчас как раз тот самый сезон, когда природа надевает свой самый роскошный наряд перед долгой зимней спячкой. Солнце медленно опускается за верхушки деревьев, окрашивая небо в оттенки розового, оранжевого и глубокого фиолетового. По небу плывут редкие облака — тонкие, перистые, подсвеченные снизу золотым светом.

На руках у меня спит наш сын.

Ему уже четыре месяца. Он родился в начале лета, в день летнего солнцестояния — в самый магический день года, как сказал Алекс. Роды были трудными — я чуть не потеряла его на тридцатой неделе, и Алекс не отходил от меня ни на минуту, держа за руку, сжимая мои пальцы с такой силой, что на коже оставались синяки. Но мы справились. Мы оба справились.

Сейчас он спит у меня на руках — маленький, тёплый, пахнущий молоком и чем-то неуловимо сладким. На нём белый шерстяной комбинезончик, который связала для него мать Алекса — да, она вернулась, когда узнала о беременности. Целая история, достойная отдельного рассказа. Но это потом.

Малыш — копия своего отца. Те же чёрные, мягкие, как пух, волосы, которые уже начали виться на затылке. Тот же волевой подбородок — даже в четыре месяца он уже угадывается. Те же длинные ресницы, отбрасывающие тени на пухлые щёчки. И те же глаза — когда он просыпается и смотрит на меня, в них вспыхивают золотые искры. Драконьи искры. Он унаследовал магию отца.

Мы назвали его Вильгельмом — в честь прадеда Алекса, того самого архитектора и художника, который строил и расписывал этот замок. Вилли, для своих. Он уже умеет улыбаться, хватать меня за палец и издавать смешные булькающие звуки, от которых у меня разрывается сердце. А ещё он умеет светиться — когда спит, его кожа иногда излучает мягкое золотистое сияние. Алекс говорит, это магия, которая просыпается. Я говорю, что он просто ангел.

Сегодня был долгий день. Утром приезжали гости — старейшины Северного Клана, чтобы взглянуть на наследника. Вилли величественно спал у меня на руках, не обращая внимания на важных драконов, которые склонялись над ним и говорили что-то на древнем языке. Потом мы обедали всей семьёй — впервые за долгое время все собрались вместе: Алекс, я, Вилли, мать Алекса, его кузен Дмитрий, который прилетел из Сибири, и пара старых друзей клана.

После обеда я работала. Реставрация замка почти завершена — я лично курировала каждый этап, от восстановления фресок до укрепления фундамента. Проект, который начинался как контракт моей мечты, стал делом всей моей жизни. Алтарь в бальном зале снова сияет позолотой. Фрески с драконьими битвами обрели былую яркость. Библиотека — моя гордость — пополнилась новыми книгами, и старый книжный запах смешался с ароматом воска и свежей бумаги.

Замок ожил. Он больше не был мёртвым камнем, хранящим память об ушедших веках. Он стал домом. Нашим домом.

Алекс стоит позади меня, обнимая за плечи. Он пришёл с прогулки — я слышала, как он поднимался по лестнице, его шаги я узнаю из тысячи. Сейчас он уже переоделся в домашнее — тёмно-синий свитер грубой вязки и мягкие брюки. От него пахнет вечерним воздухом, лесом и чем-то тёплым, древесным. Его руки лежат на моих плечах — тяжёлые, тёплые, надёжные.

— Счастлива? — спрашивает он, наклоняясь к моему уху. Его голос звучит низко, с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор бегут мурашки по спине, даже спустя год.

Я поворачиваю голову, чтобы видеть его лицо. Он смотрит на закат, и золотой свет играет на его скулах, подсвечивает глаза, которые сейчас кажутся почти человеческими — тёплыми, карими, с редкими золотыми искрами.

— Бесконечно, — отвечаю я, и это чистая правда.

Потому что это так. Я счастлива. Счастлива так, как не знала, что вообще возможно.

Каждое утро я просыпаюсь в нашей огромной кровати под балдахином — и рядом со мной он. Иногда он уже не спит и просто смотрит на меня — с той же нежностью, что и в первый раз. Иногда еще спит, и я могу рассматривать его лицо без защиты, без масок — расслабленное, мирное, почти мальчишеское.

Каждый день я вижу, как растёт наш сын. Каждую улыбку, каждое движение, каждый новый звук — я ловлю их и храню в сердце, как величайшее сокровище.

Каждый вечер мы сидим на этой веранде — втроём, иногда вчетвером, если мать Алекса остаётся с нами, — и смотрим на закат. Говорим о всякой ерунде или молчим. Иногда Алекс рассказывает истории из своей жизни — о битвах, в которых участвовал, о странах, которые видел, о временах, которые застал. Он говорит, а я слушаю, и каждый раз открываю его заново.

Внутри меня,

О том, как однажды, в самый тёмный момент моей жизни, когда я чувствовала себя разбитой, никому не нужной, уставшей бороться — я решилась на безумство. Я протянула руку к старинному портрету, и поцеловала его. Просто потому, что он был красив. Потому, что его глаза смотрели на меня с такой тоской, что я не могла пройти мимо. Потому, что внутри меня теплилась крошечная искра надежды — что где-то там, за гранью реальности, меня кто-то ждёт.

Я поцеловала портрет — и разбудила свою судьбу.

— Знаешь, — говорю я, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая край неба в густой, фиолетовый закат. — Я всё ещё иногда думаю: а что, если бы я тогда не пошла на ту экскурсию?

Вопрос, который я задавала себе много раз. В первые месяцы — с ужасом, представляя, как сложилась бы моя жизнь, если бы я осталась дома. Потом — с лёгкой грустью, осознавая, какой тонкой была нить судьбы. Сейчас — с тихой благодарностью за то, что всё сложилось именно так.

— Но ты пошла, — Алекс целует меня в висок. Его губы тёплые, мягкие. Он делает это каждый вечер — целует меня в висок, когда мы сидим на веранде. Это стало нашим ритуалом. — Ты пошла, Анна. Ты всегда идёшь — даже когда страшно, даже когда не знаешь, что ждёт впереди. Это одна из причин, по которым я люблю тебя.

— Я могла остаться дома, — говорю я. — Была пятница, я устала после работы. Очень хотела просто заказать пиццу и лежать на диване.

— Но не осталась.

— Не осталась, — подтверждаю я. — Что-то внутри сказало мне: иди. Если не сейчас, то никогда. Я уже почти развернулась у входа — там была очередь, ветер, холодно. Но я подумала: «А вдруг? Вдруг там что-то важное?» И пошла.

— Я чувствовал тебя, — говорит он тихо. — В тот день. Я лежал в своём сне, и вдруг почувствовал что-то. Тёплое. Светлое. Я не знал, что это — но я потянулся к этому. Во сне. И ты поцеловала портрет.

— И ты проснулся.

Вилли шевелится во сне, почмокал губами и снова затих. Я смотрю на его личико — такое безмятежное, доверчивое, беззащитное — и чувствую, как сердце наполняется любовью, которая, кажется, может разорвать грудную клетку.

И я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло — то самое, с которого всё началось. То самое, которое я впервые почувствовала, когда увидела его портрет. То самое, которое согревало меня тем летом, когда он исчез, и я думала, что всё потеряно. То самое, которое вернулось, когда он опустился на колени среди белых роз.

То самое, которое будет гореть во мне вечно.

Закат догорает. Небо на востоке темнеет, зажигаются первые звёзды. Где-то в лесу кричит ночная птица. В замке зажигаются огни — слуги готовят ужин, в каминах трещит огонь, золотой свет льётся из окон, разгоняя сумерки.

Алекс садится в кресло рядом со мной, берёт мою руку в свою. Его пальцы переплетаются с моими — тёплые, сильные, родные. Мы сидим молча, глядя, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом.

Вилли вздыхает во сне и прижимается щекой к моей груди. Маленький кулачок разжимается, хватая мой палец.

— Я люблю тебя, — говорит Алекс тихо.

— Я люблю тебя, — отвечаю я.

И я знаю: это только начало. Впереди — вся вечность.

Мы будем смотреть, как растёт наш сын. Как он делает первые шаги, как произносит первые слова, как учится летать — потому что Алекс уже строит маленькие крылья, которые подарит ему на первый день рождения. Мы будем смотреть, как он становится мужчиной, как находит свою истинную пару, как дарит нам внуков.

Мы будем жить в этом замке — восстанавливая его, наполняя жизнью, любовью и смехом. Мы будем путешествовать — по мирам и временам, потому что драконья магия позволяет перемещаться между ними. Мы будем по - тихоньку стареть.

Мы будем любить друг друга — каждый день, каждый час, каждую секунду.

И каждый вечер, когда закат будет окрашивать небо в розовый, мы будем сидеть на этой веранде — вдвоём или в окружении детей и внуков — и смотреть, как солнце уходит за горизонт. И будем счастливы.

Жизнь после Эпилога - 1.

Прошло три года. Три года счастливого брака, три года материнства, три года жизни, о которой я раньше не смела и мечтать.

У нас уже двое детей. Вильгельму три с половиной — он носится по замку, распугивая прислугу и требуя, чтобы ему купили настоящий меч, потому что он «уже взрослый дракон». И маленькая Аврора — ей всего полгода, она спит в люльке из резного дерева, улыбается во сне и иногда светится мягким голубоватым светом — магия, доставшаяся ей от отца.

Я руководила реставрацией замка, которая наконец завершилась. Теперь это не просто исторический памятник — это наш дом, тёплый, живой, дышащий. Я работаю над новым проектом — восстанавливаю старинную усадьбу по заказу министерства культуры. Работа приносит удовольствие. Дети растут. Муж любит.

Казалось бы — что ещё нужно для счастья?

Но в последние недели я начала замечать.

Алекс задерживался. Сначала на час, потом на два, потом до глубокой ночи. Он возвращался уставший — не просто уставший, а вымотанный до предела, с тёмными кругами под глазами и осунувшимся лицом. Он целовал меня в лоб, говорил, что всё в порядке, и валился в постель, даже не поужинав.

— Дела клана, — отвечал он, когда я спрашивала. — Большой совет. Много вопросов.

Я кивала, улыбалась, говорила, что понимаю. Но внутри разрастался холодок беспокойства.

Он стал чаще разговаривать по телефону на древнем языке. Я не понимала ни слова — только интонации. Они были разными: иногда спокойными, иногда резкими, иногда такими быстрыми, что язык казался просто шипением и рыком. Я делала вид, что не слышу, что занята детьми, что увлечена книгой. Но я слышала.

Я слышала женский голос на том конце провода.

Несколько раз, когда он думал, что я сплю,

Сначала я гнала эти мысли. Я говорила себе: «Анна, ты сошла с ума. Он любит тебя. Он доказал это сотню раз. У вас двое детей, у вас дом, у вас целая жизнь».

Но старый страх — тот самый, который я считала похороненным навсегда, — поднимал голову. Он поднимался из тёмных глубин подсознания и шептал мерзким, знакомым голосом: «А вдруг? Вдруг ты ему надоела? Вдруг он устал от смертной женщины? Вдруг он нашёл другую — настоящую драконессу, красивую, бессмертную, подходящую ему по статусу? Что ты можешь дать ему такого, чего не даст она?»

Я пыталась не слушать этот голос. Я занималась детьми, работой, домом. Я улыбалась, когда он возвращался. Я не задавала вопросов. Я боялась услышать ответ.

Но в тот вечер я сорвалась.

Он снова ушёл. Сказал, что задержится в городе, что нужно встретиться с казначеем клана, что он вернётся к ужину. Но ужин прошёл, дети уснули, часы пробили одиннадцать, потом двенадцать, а его не было.

Я сидела в нашей спальне, глядя на телефон, который он забыл на тумбочке.

Чёрный, холодный, молчаливый.

Он никогда не забывал телефон. Никогда. Это было его правило — телефон всегда с ним, на случай, если детям что-то понадобится. Если мне что-то понадобится.

Внутри меня боролись два человека. Одна говорила: «Не смей. Это нарушение доверия. Он заслуживает уважения». Вторая шипела: «А ты заслуживаешь знать правду. Если он тебе изменяет — ты имеешь право это узнать. Ты уже проходила это с Алексеем. Ты обещала себе, что больше никогда не будешь слепой».

Я взяла телефон в руки. Он был тёплым — видимо, он недавно им пользовался перед уходом. На экране горело уведомление: сообщение от «С».

С — одна буква. Без имени.

Мои пальцы дрожали, когда я вводила пароль от его телефона. Я знала его — он был простым, дата нашей свадьбы. Он сам сказал мне его в первый месяц после брака: «У нас нет секретов друг от друга, Анна. Если тебе что-то понадобится — бери».

Раньше я ни разу этим не воспользовалась.

Экран загорелся. Я открыла его переписку с «С». И замерла.

Сообщения были на русском — значит, она знала язык. «Ты скучаешь по мне?» — спрашивала она. Следующее: «Я хочу тебя видеть. Когда ты приедешь?» И ещё: «Приезжай сегодня вечером. Я буду ждать».

У меня потемнело в глазах. Пол качнулся под ногами. Я опустилась на край кровати, всё ещё сжимая телефон в руке, и почувствовала, как мир рушится на части.

Он встречается с ней. Он ездит к ней. Он говорит с ней часами на древнем языке. Он улыбается, когда она звонит. Он возвращается поздно, потому что был с ней.

Я сидела и смотрела на эти сообщения, и старая боль поднималась в груди — липкая, тошнотворная, знакомая. Я снова чувствовала себя той Анной, которую бросили, которой сказали, что она скучная. Алексея сейчас не было рядом, но его голос отдавался в моей голове: «Вот видишь, ты не заслуживаешь счастья».

Нет. Нет, я не позволю этому случиться снова.

Я встала. Подошла к шкафу. Достала старую сумку — ту самую, с которой пришла в этот дом три года назад. Я открыла ящики комода и начала бросать туда свои вещи. Без разбора — просто хватала одежду и швыряла в сумку. Свитера, джинсы, нижнее бельё. Моя рука дрожала, когда я хватала вещи, и на глаза наворачивались слёзы. Я злилась — на него, на себя, на весь мир. И я боялась — боялась правды, которая вот-вот ударит меня в лицо.

Потом я пошла в детскую.

Аврора спала в своей кроватке — розовый конвертик, крошечные пальчики, сжатые в кулачки. Её лицо было спокойным и невинным. Вилли спал на своей кровати, раскинувшись звёздочкой, с плюшевым драконом на подушке. Никто из них не должен был страдать.

Я разбудила Вилли.

— Мама? — сонно пробормотал он, протирая глаза.

— Мы едем в мою квартиру, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На несколько дней.

— А папа?

— Папа приедет позже.

Я одела его прямо в пижаме, накинула сверху куртку. Аврору завернула в тёплое одеяло. Она даже не проснулась, только почмокала губами и прижалась ко мне.

Я спустилась вниз, вызвала такси. Мы сели в машину и уехали.

В мою старую квартиру.

Я успела разобрать одну сумку, когда дверь слетела с петель.

Грохот был такой, что Вилли выглянул из комнаты, испуганный, с круглыми глазами. Хорошо хоть Аврора не проснулась.

— Папа? — пискнул он.

— Вилли, иди к себе, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Закрой дверь. Всё хорошо.

Он послушался — я слышала, как хлопнула дверь в спальню.

Алекс стоял на пороге. Он был в пальто, наброшенном на плечи, без шапки, растрёпанный, с безумными глазами. Дверь — та самая, старая, обшарпанная дверь моей квартиры — валялась на полу, выбитая с корнем. За ним маячила перепуганная соседка, которая уже набирала полицию.

— Ты что творишь?! — заорал он. Его голос гудел, стены дрожали, и я впервые за долгое время испугалась его всерьёз. — Я приезжаю домой — вас нет! Дети пропали! Ты трубку не берёшь! Я чуть с ума не сошёл! Что случилось?!

— Я ухожу от тебя! — крикнула я в ответ. — Ты мне изменяешь!

Он замер.

— Что? — его голос упал до шёпота.

— Я всё видела, — голос дрожал, я сжимала в руках полотенце, которое так и не убрала в сумку, и говорила, с трудом сдерживая слёзы. — Твою переписку. «Скучаешь по мне». «Хочу тебя видеть». «Приезжай сегодня вечером». Сколько это длится? Кто она? Твоя любовница?

Он смотрел на меня — и вдруг его лицо начало меняться. Гнев ушёл. Напряжение спало. Его глаза расширились, губы дрогнули, и он…

…рассмеялся.

— Ты… — он пытался говорить между приступами смеха, хватаясь за стену. — Анна… ты…

— Не смей смеяться! — закричала я. Слёзы текли по щекам, и всё внутри меня дрожало. — Я серьёзно!

— Ох, Анна, — он подошёл ко мне, всё ещё

Я заморгала.

— Что?

— Сара. Моя молочная сестра. Я тебе рассказывал о ней — она живёт в Южном Клане.

— Ты… — я поперхнулась. — Ты не говорил мне, что у тебя есть какая-то там сестра!

— Не говорил? — он нахмурился, вспоминая. — Точно. Забыл. Она долго была в изгнании, мы не общались. Только в этом году помирились. Я думал, ты знаешь.

— Откуда я могу знать, если ты не сказал?!

— Я думал, что сказал! — он развёл руками. — Слишком много всего было — роды, реставрация, Совет. Я мог упустить.

Он взял мой телефон, быстро набрал что-то и показал экран.

— Вот. Смотри.

Я взяла телефон дрожащими руками. Открыла его контакт. Там были фотографии — много фотографий. Женщина с длинными чёрными волосами, она обнимала его на одной фотографии. На другой — сидела за одним столом с детьми, похожими на нее, где-то на природе, вся в цветах, а рядом с ними сидел муж Сары и обнимал ее.

— Она эмоциональная, — сказал Алекс, заглядывая мне через плечо. — Любит драматизировать. «Скучаешь по мне?» — это она прикалывается. «Хочу тебя видеть» — она звала меня на свой день рождения. «Приезжай сегодня вечером» — я обещал помочь ей с переездом в новый дом.

Я смотрела на фотографии, и чувствовала, как краска заливает мои щеки. Стыд. Жгучий, обжигающий стыд.

— Прости, — прошептала я. — Я… я дура.

Он всё ещё улыбался, но его глаза стали серьёзными. Он взял мои руки в свои, притянул меня к себе.

— Ты — самая лучшая дура на свете, — сказал он, и от его голоса у меня сжалось сердце. — Но больше так не делай, Анна. Пожалуйста. Если тебя что-то беспокоит — приходи ко мне. Говори мне. Я не умею читать мысли, и я тоже иногда ошибаюсь. Забываю сказать важное. Устаю. Могу пропустить что-то.

— Я знаю… я просто…

— Я знаю, ты испугалась. — он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. От него пахло знакомым, родным: дымом, деревом, домом. — Твой прошлый опыт даёт о себе знать. Ревность — это не слабость, Анна. Это страх. А страх — это нормально. Но ты должна доверять мне. Мы — семья. Я никогда не предам тебя. Слышишь? Никогда.

Я кивнула, уткнувшись носом в его плечо. Слёзы всё ещё текли по щекам, но это были уже другие слёзы — облегчения, стыда, любви.

— Я люблю тебя, Анна Бальмонд, — прошептал он. — И я докажу тебе это. Каждый день. Каждую минуту. Пока ты не поверишь.

— Я уже верю, — всхлипнула я. — Просто иногда мне нужно напоминать.

— Я буду напоминать. — он поцеловал меня в макушку. — А теперь пойдём домой. Вилли, наверное, перепугался до смерти.

Мы собрали вещи — их было немного, и я чувствовала себя глупо, собирая обратно вещи, которые только что вынула. Зашли в спальню к Вилли. Он сидел на кровати, накрывшись одеялом, и смотрел на нас большими испуганными глазами.

— Всё хорошо, сын, — сказал Алекс, опускаясь перед ним на корточки. — Мама и папа просто поссорились. Но мы помирились.

— Папа выломал дверь, — серьёзно сказал Вилли.

— Да, — Алекс покосился на меня. — Папа погорячился. Мы купим новую. Ещё лучше.

— Ладно, — Вилли зевнул и потянулся к отцу. Алекс взял его на руки, прижал к себе.

— Пойдём домой, маленький дракон.

И мы поехали домой — настоящий дом, в тот замок, который и был с самого начала нашим. Я сидела сзади, прижимая к себе спящую Аврору, и смотрела на Алекса за рулём. В свете фар его лицо казалось спокойным, умиротворённым.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что не злишься.

Он повернул голову, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Злюсь, — усмехнулся он. — Но на себя. Надо было рассказать тебе о Саре. И надо было быть внимательнее. Я слишком много работал в последнее время, совсем вымотался. Забыл, что ты хрупкая.

— Я не хрупкая, — возразила я.

— Хрупкая, — сказал он. — Для меня — хрупкая. И это не стыдно.

Я улыбнулась и промолчала.

Мы ехали по ночной дороге, между рядами фонарей, и я чувствовала, как напряжение уходит. Тяжёлым грузом, камнем, который я носила в груди все эти недели. Я думала о том, как легко я поверила худшему. О том, как быстро старые раны открылись.

Но я думала и о другом: о том, как он ворвался в мою квартиру, выбив дверь. Как он безумно смотрел на меня, когда узнал, что я ушла. Как он смеялся, когда понял, в чём дело — смеялся не надо мной, а над абсурдностью ситуации.

Он не злился. Он беспокоился. Он бросил всё и примчался за мной. Это ли не любовь?

Жизнь после Эпилога - 2.

В жизни драконов не всё гладко. Я поняла это не сразу. Первые годы замужества прошли в розовом тумане — дети, дом, работа, объятия до утра. Алекс умело скрывал от меня теневую сторону своего мира. Я знала, что есть Южный Клан, что были какие-то старые распри, но он всегда отмахивался: «Не бери в голову, любовь моя. Это мои заботы».

Но всему приходит конец.

В тот вечер он вернулся с Совета сам не свой. Я сразу поняла — по тому, как он вошёл, не сняв пальто, как поцеловал меня рассеянно, как прошёл мимо детской, даже не заглянув к Вилли и Авроре. Он сел за стол, уронил голову на руки и долго молчал.

— Южный Клан, — наконец сказал он. — Они узнали.

— Что узнали?

— Что я жив. Что я пробудился. Что у меня есть семья. — Он поднял на меня глаза — в них плескалась такая боль, что у меня сердце сжалось. — Для них это угроза. Пока я был в спячке, они наращивали власть. Теперь, когда я вернулся, баланс сил нарушен. Они хотят ударить по самому больному.

— По нам, — сказала я тихо.

— По вам.

— Здесь опасно, — возразила я.

— Здесь — стены. Охрана. Древняя магия замка. Я усилил защиту. — Он говорил быстро, будто боялся, что я перебью. — В спальне, где всё началось, есть потайная комната. За портретом моей матери. Вход открывается только по моей крови.

— По крови?

— Я оставил каплю в амулете, — он снял с шеи кулон на серебряной цепи, надел его на меня. — Вот здесь. Прижми к камню в стене — дверь откроется. Там есть запас еды, воды, оружие. Если что-то пойдёт не так — беги туда и жди меня.

— Алекс…

— Я вернусь через два дня. Максимум три. — Он обнял меня, прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как дрожит его тело. — Береги себя. Береги их. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — ответила я. — Возвращайся.

Он поцеловал детей спящих, поцеловал меня — долгим, отчаянным поцелуем — и ушёл.

Первая ночь прошла спокойно. Вторая — тоже. Я уже начала думать, что всё обойдётся, что страхи Алекса были напрасны, что я зря держу детей близко к себе и сплю с кинжалом под подушкой.

На третью ночь я проснулась от взрыва.

В замке было темно. Только красные отблески пламени из окон — где-то горело. Сигнализация выла. Крики охраны смешивались с грохотом и звоном металла.

Грохот был такой силы, что стены содрогнулись, и с потолка посыпалась штукатурка. Я подскочила в кровати, ещё не понимая, где я и что происходит, но тело уже действовало на инстинктах.

— Вилли! Аврора! — закричала я,

Вилли уже не спал — он стоял у кроватки сестры, сжимая в руках деревянный меч, который ему подарил отец. Его глаза горели золотом — он был в ужасе, но держался.

— Мама! — крикнул он. — Что происходит?

— Нападение, — сказала я коротко. — Бери Аврору. Быстро.

Он не стал задавать вопросов. Схватил сестру на руки — она проснулась и заплакала. Вилли прижал её к себе, и я увидела, как он заслонил её своим телом. Мой маленький защитник.

— За мной, — скомандовала я.

Мы побежали по коридору. Сзади слышались шаги — тяжёлые, нечеловечьи, быстрые. Они нагоняли.

Я влетела в спальню — ту самую, с балдахином и камином, где всё началось. Где мы впервые говорили по душам, где я впервые уснула в его объятиях. Где висел портрет его матери.

— Вилли, становись за мной, — прошептала я. — И не высовывайся.

Я прижала амулет к стене, туда, где на старом камне был едва заметный выступ. Камень дрогнул — и часть стены бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход.

— Заходите, — сказала я, пропуская детей внутрь. — Сидите тихо. Что бы вы ни услышали — не выходите.

— Мама, я боюсь, — прошептал Вилли, прижимая к себе плачущую сестру.

Я опустилась перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони. Посмотрела в его глаза — золотые, как у отца.

— Не бойся, — сказала я твёрдо. — Я здесь. Я рядом. Я никого не пущу. Ты понял?

Он кивнул, шмыгнув носом.

— Ты защищаешь сестру, — добавила я. — Ты — мужчина. Ты — дракон.

— Я дракон, — повторил он, и я увидела, как его глаза вспыхнули — не просто золотом, а настоящим пламенем.

Я закрыла дверь. Камень встал на место, пряча детей. Я осталась одна в спальне, сжимая в руке кинжал — подарок мужа, зачарованный, с рукоятью в виде драконьих крыльев, с лезвием, которое мерцало синим светом.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я слышала шаги в коридоре — они приближались. Тяжёлые, размеренные, хищные.

«Я не боец, — пронеслось у меня в голове. — Я архитектор. Я мать. Я не умею драться».

Но потом я вспомнила его глаза. Его голос: «Если что-то пойдёт не так — беги в потайную комнату и жди меня».

Но я не могла просто сидеть и ждать, пока кто-то проломит стену и доберётся до моих детей.

Я встала у двери. Сжала кинжал двумя руками. И ждала.

Тень появилась в дверном проёме.

Он был огромным — выше Алекса, шире в плечах, с горящими красными глазами. Дракон в человеческом обличье, но я чувствовала зверя внутри него — он сочился из каждой поры, из каждого движения.

— Анна Бальмонд, — прорычал он, скалясь. — Жена Генерала. Как удачно.

Он шагнул ко мне.

И внутри меня что-то вспыхнуло.

Не метафорически. Буквально.

Я почувствовала жар в груди — не тот, что бывает от страха или гнева. А другой — текучий, жидкий огонь, который поднимался из самой глубины моего естества, заполняя лёгкие, горло, руки. Он нёсся по венам, выжигал страх, оставляя только яростную, первобытную силу.

Я выбросила руку вперёд — и из моей ладони вырвался огонь.

Настоящее пламя. Не маленькая искра — огромный столб огня, который ударил в грудь нападающего.

Красные, оранжевые, золотые языки взметнулись к потолку, и дракон закричал. Он отшатнулся, хватаясь за грудь, объятый огнём. Его кожа почернела, глаза выкатились от боли и ужаса. Он с воем выбежал из комнаты, оставляя за собой запах горелой плоти.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на свои руки.

Ладони были горячими, но не обожжёнными. Между пальцами всё ещё мерцали крошечные искорки. Кожа светилась слабым золотым светом, который медленно угасал.

— Я… — прошептала я. — Я сделала это.

Я выпустила огонь. Как они. Как драконы.

— Мама! — дверь за моей спиной распахнулась, и из прохода вылетел Вилли. Он подбежал ко мне, обхватил за ноги. — Мама, ты крутая! Ты видела его лицо? Он обделался!

— Вилли, — выдохнула я, прижимая его к себе. — Ты почему вылез? Я же сказала сидеть!

— Но ты его сожгла! — он поднял на меня сияющие глаза. — Ты — как папа! Ты — дракон!

Я посмотрела на свои руки. Пламя внутри всё ещё бурлило, готовое вырваться в любой момент. Драконья кровь, которую я носила в детях, передалась и мне — через связь с Алексом, через брак, через то, что я носила его детей

В коридоре снова послышался шум. Я подхватила Вилли на руки, заслонила собой, снова подняла кинжал.

— Не бойся, — сказала я, и голос не дрожал. — Я никого не пущу.

Дверь распахнулась.

Но это была не тень. Это были наши — Северный Клан. Алекс ворвался первым — весь в саже, с обгоревшим плащом, с мечом в руке, покрытым чёрной кровью. Его глаза горели безумным золотым огнём.

— Анна! — закричал он, увидев меня.

Я моргнула — и он уже был рядом, прижимал меня к себе, сжимал так крепко, что затрещали кости. Он дрожал — крупная, неконтролируемая дрожь сотрясала его тело.

— Я думал, что потерял тебя, — голос его срывался. — Я мчался всю ночь. Я сжёг троих по дороге. Я думал, что опоздаю. Если бы с тобой что-то случилось…

— Со мной всё в порядке, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо. Он пах дымом и пеплом. — Я в порядке. Дети в порядке.

— Как?

— Я сама чуть не сожгла одного из них.

Он отстранился. Посмотрел на меня. Перевёл взгляд на мои руки — горячие, ещё светящиеся остаточным золотом. На обгоревший пол перед дверью. На запах палёной плоти.

— Ты… — он сглотнул. — Ты использовала огонь?

Я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Я не знаю, как это получилось. Я просто разозлилась. И он вырвался.

Алекс смотрел на меня долгим взглядом. Потом его лицо дрогнуло — и он рассмеялся. Сквозь слёзы. Сквозь дрожь. Сквозь всё.

— Ты — самая удивительная женщина, которую я встречал в своей жизни, — сказал он, беря моё лицо в ладони. — Ты заставила меня ждать пятьсот лет, разбудила поцелуем, родила мне детей, а теперь ещё и огнём плюёшься. Что дальше? Научишься летать?

— Не дождёшься, — всхлипнула я, смеясь сквозь слёзы. — Я боюсь высоты.

Он поцеловал меня — солёными от слёз губами.

— Я люблю тебя, Анна Бальмонд. Ты — моя пара. Моя жизнь. Моё всё.

Он подхватил на руки Вилли, я — Аврору, и мы вышли из спальни. Мимо нас пробегали стражники, туша пожары, подсчитывая потери, уводя пленных. Замок был с западной стороны разрушен — но он устоял. Придется весь следующий год опять посвятить реконструкции.

Жизнь после Эпилога - 3

Война закончилась, не успев начаться.

Я узнала об этом наутро после нападения — Алекс вернулся в замок под утро, усталый, но с лёгкой улыбкой на лице. Он пах гарью и потом, его одежда была забрызгана чужой кровью, но в глазах горел холодный, торжествующий огонь.

— Всё кончено, — сказал он, целуя меня в лоб. — Южный Клан больше не проблема.

Я не стала расспрашивать. Я просто обняла его и долго стояла так, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Позже, когда он отмок в ванне и выпил полбутылки коньяка, я узнала подробности.

Он уничтожил заговор в зародыше. Сразу после того, как убедился, что мы в безопасности, он собрал тройку своих самых доверенных воинов и отправился в самое сердце Южного Клана — в их родовой замок, который стоял на вершине чёрной скалы посреди вечного тумана. Он не стал договариваться, не стал вести переговоры. Он просто явился перед Советом Южного Клана — в полной боевой форме, с чешуёй, проступающей на коже, и горящими золотыми глазами.

— Я пришёл закончить это, — сказал он тихо, но его голос разнёсся по всему залу. — Вы напали на мою семью. Вы пытались убить мою жену и детей. Законы кланов древнее ваших заговоров, и по ним я имею право стереть вас с лица земли.

Глава Южного Клана, старый дракон с серебряной чешуёй, поднялся с трона:

— Ты не посмеешь, Бальмонд. У нас договорённости. Международные законы. Совет Драконов не позволит тебе…

— Совет Драконов — это я, — перебил его Алекс. В зале повисла гробовая тишина. — Я — Генерал. Я — пробуждённый. И по праву древней крови я обладаю вето на любое решение Совета. Ты забыл историю, старик. Или притворяешься, что забыл?

Глава Южного Клана побледнел. Он не знал. Никто из новых не знал.

Алекс не стал проливать кровь. Вместо этого он разрушил их магический щит — пятисотлетнюю защиту, которая считалась неприступной. Он просто сжёг её. Полностью. Дотла. Чёрная скала стояла теперь голая, беззащитная, открытая всем ветрам и всем врагам.

— Это — знак, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Трогать мою семью — трогать меня. В следующий раз я сожгу не щит, а вас. Усвойте этот урок.

И ушёл.

Ни один дракон Южного Клана не посмел двинуться с места. Я слушала этот рассказ — и чувствовала, как сердце замирает от гордости. Этот мужчина — мой муж. Он уничтожил целую армию, не сделав ни единого выстрела. Просто потому, что слишком сильно любил нас.

— Мой герой, — сказала я, когда он закончил, и поцеловала его.

— Твой, — улыбнулся он в ответ, прижимая меня к себе. — Только твой. Навсегда.

Через неделю после этих событий в замок прибыл гонец из Совета Кланов. Высокий дракон в церемониальных одеждах, с серебряной цепью на шее, он вручил мне свиток, перевязанный золотой лентой. На свитке была вытеснена эмблема Северного Клана — дракон, обвивающий дуб.

— Анна Бальмонд, — торжественно произнёс гонец, — Совет Кланов постановил: за проявленную доблесть, защиту очага и крови рода, вам присваивается титул «Хранительница Очага» — пожизненно, с правом передачи по наследству.

Я приняла свиток дрожащими руками.

— Хранительница Очага? — переспросила я, поднимая взгляд на Алекса. Он стоял рядом, сияя улыбкой так, будто это ему вручили награду.

— Это высший титул для истинной пары, — объяснила позже его мать. Она приехала на церемонию — гордая, прямая, с влажными глазами. — Ты не просто жена Генерала. Ты — опора его дома, мать его наследников. Ты доказала, что достойна стоять наравне с драконами.

— Я не дракон, — возразила я.

— Ты носишь их под сердцем, — она коснулась моего живота, хотя я уже не была беременна. — Ты защищала их ценой своей жизни. Ты выпустила огонь. Для нашего народа это больше, чем просто поступок. Это — знак истинного единения.

Шли годы.

Вилли рос. Он оказался необычайно одарённым

Аврора подрастала следом — тихая, задумчивая, с огромными золотыми глазами, в которых мерцала мудрость не по годам. Она не спешила с огнём, зато с пелёнок тянулась к звёздам, просила читать ей про созвездия и засыпала только под рассказы о полётах в ночном небе.

Когда Вилли исполнилось десять, Алекс объявил, что пора отправлять его в магическую Академию.

— Академию? — я нахмурилась, откладывая книгу. — Он же ещё ребёнок.

— В академию принимают с десяти лет, — мягко ответил Алекс, садясь рядом со мной на диван. — Это традиция. Он должен учиться среди своих. Постигать науку полёта, сражений, магии. Я тоже учился там.

— Но он ещё маленький.

— Он — дракон. И он — мой сын. Ему нужно научиться контролировать свою силу. Я не смогу научить его всему, Анна. Для этого нужны наставники.

Я хотела возразить, но промолчала. Потому что он был прав.

Первые дни после отъезда Вилли я ходила сама не своя. Вертела в руках его фотографию, прислушивалась к каждому звонку, каждому шороху у двери. Аврора тоже скучала — она часто сидела у окна, глядя на дорогу, и спрашивала: «Когда Вилли вернётся?»

Он вернулся через месяц на первые каникулы — похудевший, возмужавший, с новым блеском в глазах.

— Мам, там так круто! — выпалил он с порога, обнимая меня так, что чуть не сшиб с ног. — Нас учат летать! По-настоящему! Я уже поднимался на десять метров!

— Ты летал?! — я обернулась к Алексу. — Он летал?!

— Первый полёт под присмотром инструктора, — виновато улыбнулся тот. — Я не хотел тебя волновать.

— Волновать? Он мог разбиться!

— Мам, не переживай, — Вилли закатил глаза совершенно по-отцовски. — Я же дракон. Я чувствую воздух.

Он вырос. Я смотрела на него и видела в нём черты Алекса — ту же уверенность, ту же грацию, тот же огонь в глазах.

На второй год обучения Вилли стал лучшим учеником в своём потоке. Ректор академии прислал нам письмо, в котором говорилось, что Вильгельм Бальмонд показывает выдающиеся результаты по всем дисциплинам — от истории магии до боевых искусств, и что он рекомендован для участия в ежегодных соревнованиях между Академиями всех кланов.

— Наш сын — лучший, — сказал Алекс, читая письмо за ужином. Его голос звучал ровно, но я знала: внутри он ликует.

— Он в тебя, — улыбнулась я. — Ты тоже был лучшим.

— Нет, — Алекс покачал головой, глядя на меня с той тёплой нежностью, от которой у меня до сих пор замирало сердце. — Он — в нас. Он — наша общая победа, Анна.

Я взяла его руку в свою. За окном догорал очередной закат — золотой, розовый, бесконечный, как и наша любовь.

— Ты меня не предупредил, — сказала я, глядя ему в глаза. — Что быть женой дракона — это самое большое приключение в моей жизни. И я ни за что не хотела бы прожить её иначе.

— Я тебя предупреждал, — усмехнулся он. — В первый же вечер в замке я сказал, что всё будет сложно, но — будет круто.

— Ты не говорил, что будет настолько круто.

— Оставил интригу.

Я засмеялась и поцеловала его. За стеной Аврора учила стихотворение на древнем языке, звонко выводя слова, которые звучали как музыка. Где-то далеко, в Академии, наш сын постигал искусство полёта. А здесь, в замке, мы сидели вдвоём — два сердца, две души, одна вечность.

Жизнь после Эпилога - 4

Через год я снова забеременела.

Я подозревала это уже пару недель — тошнота по утрам, странная тяга к солёным огурцам, которую я списывала на стресс после недавних событий. Но когда тест показал две яркие, чёткие полоски, я всё равно растерялась. Мы не планировали так скоро. Шелли только исполнилось четыре, Аврора ещё толком не начала говорить, а тут — новый сюрприз.

Я ждала подходящего момента, чтобы сказать Алексу. Думала, выберу романтический вечер: свечи, ужин, тихая музыка. Но всё пошло не по плану.

Я сидела в ванной, глядя на тест, когда дверь распахнулась без стука.

— Анна, ты где? Я привёз тебе те самые пирожные из города… — Алекс замер на пороге, увидев моё лицо и тест в руках.

Повисла тишина.

— Это… — начал он, и его голос дрогнул.

— Да.

— Ты…

— Да.

— Мы…

— Да.

Он моргнул раз, другой. Потом его лицо расплылось в такой счастливой улыбке, что я испугалась — у него сейчас лопнут щёки.

— Мы будем… ещё… — он не договорил. Вместо этого он подхватил меня на руки и закружил по ванной, едва не задев полки с шампунями.

— Аккуратнее! — взвизгнула я, хватаясь за его плечи. — Я беременна!

— Я знаю! — заорал он в ответ. — Я знаю, и я счастлив!

Он опустил меня на пол, прижался ухом к моему животу, хотя срок был ещё смехотворно мал. Он слушал. Слушал тишину, в которой уже зарождалась новая жизнь.

— Я люблю тебя, — сказал он, поднимая голову. — Я люблю тебя, и я люблю наших детей, и я люблю эту жизнь. Спасибо, что ты выбрала меня.

Я запустила пальцы в его волосы и поцеловала в макушку.

— Ты тоже меня выбрал, — прошептала я. — Помнишь? Ты ждал меня пятьсот лет.

— И я бы ждал ещё пятьсот, — ответил он. — Но я рад, что ты пришла раньше.

А потом началось то, что я называю «режим наседки».

Сначала это было мило. Алекс носил меня на руках — буквально. Когда я пыталась встать с дивана, чтобы налить себе воды, он уже был рядом:

— Лежи! Я принесу!

— Алекс, я могу сама…

— Ты носишь под сердцем двух драконов! Если с тобой что-то случится…

— Двух? — я замерла. — Откуда ты знаешь, что двоих?

Он загадочно улыбнулся:

— Я чувствую.

Я закатила глаза, но позволила себя уложить

— Поздравляю, у вас будет двойня!

Алекс, сидевший рядом, побелел так, что я испугалась, как бы он не грохнулся в обморок. Схватился за край кушетки побелевшими пальцами. Уставился на экран, где на мониторе пульсировали две крошечные точки. «Две, — выдохнул он. — Я так и знал. Две души».

С этого момента его «режим наседки» перешёл на новый уровень.

Он запретил мне вставать с кровати без его разрешения. — «А если закружится голова? А если ты упадёшь? А если…»

Начал приносить завтрак в постель. Каждое утро. В семь утра. Даже когда я хотела спать до обеда. — «Тебе нужно питаться за троих!»

Носил меня на руках по лестнице. — «Я не беспомощная женщина!» — возмущалась я, пока он нёс меня на второй этаж. — «Ты — моя королева», — парировал он с абсолютно серьёзным лицом.

Потом он начал читать вслух книги по воспитанию детей. На древнем языке. Вслух!

Каждый вечер массировал мне ноги. И говорил, какие они красивые.

Спал, прижавшись ухом к моему животу — слушал, как там девочки.

— Алекс, — сказала я как-то, когда он в очередной раз подхватил меня на руки, чтобы перенести из гостиной в спальню. — Я вешу уже как небольшая лошадь. Тебе не тяжело?

— Ты весишь как пёрышко, — ответил он, хотя я видела, как на его лбу выступила испарина. — Я — дракон. Я могу поднять гору.

— Принеси мне тогда ещё пирожных, — улыбнулась я.

Он посадил меня на кровать и умчался за пирожными. Я смотрела ему вслед и думала: «Вот так выглядит счастье. Вот так выглядит настоящая любовь».

Роды прошли неожиданно легко — по крайней мере, легче, чем я боялась после истории с Вилли. Девочки решили появиться на свет ровно в срок, без спешки, без осложнений, будто знали, что маме нужен отдых после всех приключений.

Первой родилась Мира — с громким, требовательным криком, с чёрным пушком на голове и сжатыми кулачками. Она появилась на свет и сразу заявила о себе так, что акушерка улыбнулась: «Боевая!».

Второй — через двенадцать минут — появилась Лера. Она была тише, спокойнее, смотрела на мир с созерцательным любопытством. Она не кричала — она просто моргала, привыкая к свету, и, как мне показалось, улыбалась.

Две девочки. Два маленьких дракона.

Алекс стоял рядом, и когда ему дали подержать их — сначала Миру, потом Леру, — я увидела, как его руки подрагивают. Этот мужчина, который спалил вражеский клан дотла, держал на руках крошечные свёртки и боялся дышать.

— Они… такие маленькие, — прошептал он.

— Они драконы, — улыбнулась я. — Они вырастут большими.

За стеклом реанимационного отделения я заметила взъерошенную макушку — Вилли прижимался носом к стеклу, пытаясь разглядеть сестёр. Аврора стояла рядом на цыпочках.

— Папа! — закричал Вилли через стекло, хотя нас разделяла звуконепроницаемая перегородка. — Я вижу! У них кулачки! Они будут драться!

Когда нас перевели в палату, Вилли первым делом подбежал к кроваткам и уставился на сестёр с благоговением.

— Они классные, — заявил он. — Когда они научатся ходить, я научу их драться.

— Подрастут — научишь, — улыбнулся Алекс, взъерошив сыну волосы. — Но сначала — пусть научатся не путать ложку с вилкой.

— Ерунда, — отмахнулся Вилли. — Ложка — для каши, вилка — для мяса. Всё просто.

Аврора молча протянула крошечный пальчик и погладила Миру по щёчке. Мира тут же схватила её за палец. Аврора засветилась улыбкой.

— Мама, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Я буду их защищать. Как ты защищала нас.

Я почувствовала, как к горлу подступил комок.

— Я знаю, родная, — я притянула её к себе, поцеловала в макушку. — Ты уже защищаешь.

Вечером, когда дети уснули, а девочки мирно посапывали в кроватках, Алекс прилёг рядом со мной на больничную койку. Мы лежали в темноте, слушая тихое дыхание наших малышек.

— Четверо, — сказал он тихо, будто не веря своим словам. — У нас четверо детей.

— Пятеро, — поправила я. — Считая тебя.

Он тихо засмеялся. Его рука нащупала мою под одеялом, переплелась с моими пальцами.

Жизнь после Эпилога - 5

Пять лет спустя.

Я сижу на веранде замка в старом плетёном кресле-качалке, которое Алекс притащил откуда-то с юга, и смотрю, как мои дети играют в саду. Кресло мерно поскрипывает в такт моим мыслям, и кажется, что весь мир замер в этом идеальном, золотом мгновении.

Веранда почти не изменилась с нашего первого года. Те же кованые перила, увитые диким виноградом. Тот же столик из морёного дуба — правда, теперь на нём вместо книг стоит чашка остывшего чая и детский рисунок, который Лера принесла показать утром. Те же свечи в стеклянных подсвечниках — мы зажигаем их каждый вечер, когда солнце начинает клониться к закату.

Вилли стоит в центре лужайки с тренировочным мечом в руке. Он вытянулся, раздался в плечах, и я с удивлением замечаю, что он скоро догонит отца ростом. Он серьёзен, сосредоточен, каждое движение отточено до совершенства. Алекс стоит напротив, с мечом в руке, и они кружат друг вокруг друга в медленном, почти танцевальном ритме.

— Не отрывай пятку! — командует Алекс. — Держи центр тяжести! Хорошо. Ещё раз.

Вилли кивает. Делает выпад — точный, резкий. Алекс блокирует, но я вижу: он чуть замешкался. Сын заставил его сдвинуться с места.

— Хорошо, — Алекс опускает меч. — Ты делаешь успехи.

— Ты специально поддался? — подозрительно щурится Вилли.

— Никогда. — лицо Алекса непроницаемо. — Я просто дал тебе шанс. И ты им воспользовался.

Вилли не верит ему — я вижу это по его улыбке. Но он принимает комплимент с гордо поднятой головой.

На газоне, чуть поодаль, носятся двойняшки. Мире и Лере уже по пять, и они — вихрь энергии, который невозможно остановить. Мира — командирша, заводила, та, кто придумывает правила игр и следит за их исполнением. Лера — тихая, мечтательная, с вечно перепачканным в траве платьем и букетом одуванчиков в руках. Сейчас они пытаются поймать светлячков, которые уже начали загораться в сумерках — крошечные золотые искорки, танцующие в воздухе.

— Лови! — кричит Мира, подпрыгивая за одним из них.

— Я поймала! —

— Не расстраивайся, — говорит Аврора, подходя к сёстрам. Она высокая, тонкая, с длинными русыми волосами, которые она заплетает в косу. Она — наш миротворец, наша тихая гавань. Она всегда знает, что сказать, чтобы успокоить, обнять, помочь. — Они не любят, когда их держат в руках. Им нужно летать.

— Как нам, — серьёзно кивает Мира.

— Как нам, — улыбается Аврора.

Она берёт сестёр за руки, и они кружатся на траве, пытаясь поймать светлячков открытыми ладонями, не сжимая их. Я смотрю на них, и сердце переполняется теплом.

Рядом со мной скрипнуло кресло. Алекс опустился рядом — тяжело, устало, счастливо. От него пахнет потом и травой. Он кладёт свою ладонь на мою — пальцы переплетаются, и я чувствую то же, что и в первую ночь: его тепло, его уверенность, его любовь, которая не угасла ни на минуту за все эти годы.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он тихо.

Я молчу, глядя на закат. Солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо во все оттенки золота, розового и фиолетового. Облака подсвечены снизу — кажется, будто небо горит.

— О том, как всё изменилось, — наконец говорю я. — Знаешь… пятнадцать лет назад я сидела в кабинете психолога и думала, что жизнь кончена.

Алекс поворачивает голову, смотрит на меня. Я продолжаю, глядя на горизонт:

— Я сидела на дешёвом диване, сжимая в руках промокший платок, и рассказывала, что мой муж меня бросил, что я никому не нужна, что я уродливая и скучная. Психолог кивала, записывала что-то в блокнот, а я думала: «Зачем я здесь? Всё равно ничего не изменится». Я чувствовала себя пустым местом. Серой тенью, которая только занимает чужое пространство.

— Анна… — шепчет он.

— Я верила в это, — продолжать я. — Я правда верила, что я никто. Что я заслуживаю всего того, что со мной случилось. Что любовь — это не для меня. Что моё место — в углу, незаметно, тихо, чтобы никому не мешать.

Я поворачиваюсь к нему. Вижу его глаза — тёплые, золотые, полные столько боли за меня, сколько я сама никогда не чувствовала.

— А теперь — у меня четверо детей. Замок. Собственное архитектурное бюро. И мужчина, которому я каждое утро говорю «доброе утро» и который до сих пор смотрит на меня так, будто я — чудо.

— Ты — чудо, — говорит он просто.

— Правда? — я улыбаюсь.

— Ты никогда не была скучной, Анна. — Он сжимает мою руку. — Ты просто забыла, какая ты на самом деле. А я просто помог тебе вспомнить.

— Спасибо тебе, — говорю я.

— Это ты разбудила меня, — он подносит мою руку к губам, целует костяшки. — Ты поцеловала старый портрет и разбудила древнего дракона. Ты — самая смелая женщина, которую я знаю. И не спорь со мной, ты правда смелая.

— Я не спорю.

— Вот и умница.

Мы сидим молча, глядя на закат. Внизу, в саду, Мира наконец ловит светлячка — и радостно визжит, разжимая ладони, чтобы посмотреть, как он улетает. Лера хохочет. Аврора кружит их в танце. Шелли стоит чуть поодаль, опираясь на меч, и смотрит на сестёр с покровительственной улыбкой.

— Ты знаешь, — вдруг говорит Алекс, не меняя тона, будто говорит о погоде или завершении рабочих звонков, — я хочу ещё детей.

Я поперхнулась воздухом. Буквально — вдох спёрло, я закашлялась и уставилась на него как на сумасшедшего.

— Ещё? — переспросила я, когда ко мне вернулся голос. — Алекс, у нас уже четверо! У нас есть сын, три дочери… Весь замок с ног на голову перевёрнут!

— И что? — он пожал плечами, будто я сказала что-то незначительное. — Я хочу ещё одного сына.

— Ещё одного сына? — я начала считать, растопырив пальцы: один, второй, третий, четвёртый, пятый… — Алекс, ты в своём уме? Посмотри на этот дом! Тут уже не протолкнуться!

— Замок большой, — резонно заметил он. — У нас тридцать шесть комнат. Места хватит.

— Еды не хватит! — возразила я. — Я же сутками буду у плиты!

— Я найму повара.

— Моих нервов тоже не хватит.

— Твоих нервов хватит на целую армию, — он улыбнулся, придвигаясь ближе. — И на целую армию драконов. Ты — Хранительница Очага. Помнишь?

— Хранительница Очага не обязана рожать бесконечно! — возразила я, но в моём голосе уже звучал смех. Я сдавалась, и мы оба это знали.

— Я не говорю про бесконечность, — он переплёл свои пальцы с моими и посмотрел на меня так, как смотрел в самую первую ночь — с той смесью нежности, восхищения и лёгкого безумства, от которой у меня до сих пор подгибались колени. — Я говорю про одного. Маленького мальчика. С чёрными волосами. Который будет называть меня «папа» и учиться летать у старшего брата.

Я смотрела на него — в его глаза, в которых горели отблески заката, и думала о том, как же сильно я люблю этого мужчину. О том, как сильно я люблю эту жизнь. О том, что всё могло сложиться иначе — если бы я не пошла на ту экскурсию.

— Ты невыносим, — сказала я.

— Я дракон, — поправил он.

— Это одно и то же.

— Возможно, — он улыбнулся, наклоняясь ко мне. — Значит, подумаем?

— Я… — я запнулась. Оглянулась на детей, на замок, на горизонт. И, встретившись с ним взглядом, тихо выдохнула: — Я подумаю.

Алекс расплылся в победоносной улыбке.

— Я буду очень сильно над этим стараться, моя Анна, — прошептал он, касаясь губами моих губ.

Я закрыла глаза. И, кажется, в этот момент согласилась на всё.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге