Развод с Владыкой драконов: скандальная история попаданки

Пролог

Натали Веспер

Развод с Владыкой драконов: скандальная история попаданки

Большой Зал, полный самодовольных драконов, — идеальная сцена для моего громкого фиаско. Я вышла на пустынную середину под звуки всеобщего презрения.

— Внимание на меня! — мой голос перекрыл гул. Каэллан на троне поднял взгляд с выражением «опять эта муха жужжит».

— Наша невеста, кажется, потеряла дорогу к своему будуару, — сладко прошипела Вериана с места.

— Нет, дорогая свекровушка, я как раз его нашла. И собираюсь его… аннулировать. — Я с драматическим треском развернула древний свиток. — Цитирую вашу же «Хартию Основ»: если избранная отречётся при свидетеле не из вашего рода — все, пока, свободна. Статья, печать, скучные виньетки. Всё по форме.

Тишина стала звонкой. Каэллан встал, и по залу прокатилась волна… недоумения? Он выглядел так, будто его драгоценный лимузин только что угнали на его же глазах.

— Это смехотворно, — выдавил он. Но в его глазах читалась паника дракона, который вдруг увидел в договоре мелкий шрифт.

— Смешно будет, когда вы получите мой иск о возмещении морального ущерба. Леди Алисса, вы свидетель?

— О, да! — выпорхнула из толпы ракушечная фея. — Это самое восхитительное, что случалось со мной после того вина, что пело хором!

— Прекрасно. Я, Лия, отрекаюсь от уз с Каэлланом. Всё. Теперь я просто ваша незаконно удерживаемая гостья. С плохим питанием и ужасным интерьером.

Вериана поднялась. Её лицо было белее моего свадебного платья.

— Взять её. И эту дуру — тоже. За кражу исторических ценностей.

— Ой, не надо! — воскликнула я, прижимая свиток к груди. — Тут ещё есть пункт о «Проклятии Рассыпающегося Пергамента» для тех, кто мешает. Звучит как аллергия, только смертельная. Кто хочет проверить?

Стражи заколебались. Магистр Кельван в ужасе прошептал что-то о превращении костей в пыль. Этим и воспользовалась.

Швырнула свиток ближайшему стражнику — он поймал его, как гранату, — и рванула к выходу.

— Всё, договорились! Бракоразводный процесс открыт! Документы направите моему представителю!

За мной погнались. Алисса визжала от восторга. Каэллан издал звук, достойный проигравшего паровоза. А Вериана смотрела на меня взглядом, который ясно говорил: «Я тебя разберу на сувениры для будущих невесток».

Я бежала, задыхаясь от смеха и ужаса, осознавая, что только что публично плюнула в суп всей драконьей аристократии.

А ведь всё начиналось с дракона, который плохо припарковался на моей машине. И я-то думала, что самое страшное в моей жизни — это отчетность перед налоговой.

Какая наивная…

1. Тот самый понедельник

Если бы кто-то сказал мне утром, что к вечеру моя самая большая проблема сменится с «кофе-машина снова сломалась» на «гигантский ящер решил, что я — идеальная жена для его коллекции», я бы, наверное, предложила этому «кому-то» лечь отдохнуть. Или срочно урезать дозу антидепрессантов.

Потому что мой день начинался с классической, проверенной годами, симфонии раздражения.

7:00. Будильник. Не мелодичный перезвон, а звук, будто в бетономешалке тонет оркестр духовых инструментов. Я выбрала его специально. Ничто так не мотивирует встать с постели, как желание поскорее прекратить этот адский шум.

7:15. Кофеварка. Моя старая подруга и заклятый враг. Сегодня она снова решила проявить характер, издав звук, похожий на предсмертный хрип паровоза, и выплюнув в чашку нечто, что лишь отдаленно напоминало эспрессо. Больше на жидкую грязь с пенкой.

— Ладно, — пробормотала я, глядя на эту бурду. — Сегодня ты победила. Но завтра будет война.

8:00. Пробка. Бесконечная, как мысли моего босса о корпоративе. Я, Лия Морозова, юрист-трудоголик с ипотекой за городом и мечтой о тихом острове без Wi-Fi, пятый день подряд опаздывала на работу. В машине пахло чехлом от кресел, дешевым освежителем «Свежесть альпийских лугов» (на деле — запах химической катастрофы) и тонкими нотами безысходности.

— Давай, Кашкай, родной, — уговаривала я свой кроссовер, который полз со скоростью раненой черепахи. — Просто чуть-чуть. Хотя бы до следующего светофора.

Радио вещало о чём-то очень важном и политическом. Я переключила на волну, где энергичный голос утверждал, что кристаллы в твоей ауре нужно чистить каждый четверг. В понедельник это казалось не менее абсурдным, чем новости.

9:15 (на 45 минут позже желаемого). Офис. Царство стекла, хрома и фальшивых улыбок. Мой стол был завален папками по делу «Синий лёд против СтройМечты» — спор о поставках некондиционного бетона. Поэзия.

Мой босс, Дмитрий Олегович, человек, чей галстук всегда давил ему горло сильнее, чем совесть, уже маячил у моего кабинета.

— Лия, опять? — спросил он так, будто я не опоздала, а, скажем, подожгла офисный буфет.

— Обстоятельства непреодолимой силы, Дмитрий Олегович. Ихтиозавр на шоссе, — парировала я с самой невинной улыбкой.

Он фыркнул, не поняв, шучу я или нет (не понял бы в любом случае), и удалился, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и вселенской тоски.

День понесся дальше по накатанной колее: три сухих совещания, десяток писем с кричащими заголовками «СРОЧНО!!!», сэндвич за компьютером, который на вкус был точно таким же, как и выглядел — картон с майонезом. Я составляла иск, доказывала по телефону, что наши клиенты не могли знать о кристаллизации в растворе (хотя могли, ещё как), и мечтала о том самом острове. Без Wi-Fi, но с коктейлем в шезлонге.

Единственным светлым пятном стал перекур с коллегой Машей у заднего выхода.

— Слушай, — сказала она, выпуская клуб дыма. — Ты выглядишь так, будто тебя весь день жуёт медведь. Не тот, что милый и в телевизоре, а настоящий, злой и с плохим пищеварением.

— Почти угадала. Меня жуёт дело о бетоне. И Дмитрий Олегович. По очереди.

— Надо развеяться. Поход в бар в пятницу? Там будут коктейли с глупыми названиями и, возможно, мужчины без ипотеки и дел о строительных материалах.

— Это звучит как сказка, — вздохнула я. — Но я «за». Пока моя жизнь не решит подкинуть сюжет покруче.

Как же ирония судьбы любит буквальность.

Вечер. 19:30. Я, наконец, вырвалась из стеклянных объятий офиса. Небо

Если не считать странной, густой тишины. Словно кто-то выключил все звуки мира. Исчез шум машин с соседней трассы, не стрекотали кузнечики в полях.

Я прибавила громкость радио — была одна сплошная помеха.

— Отлично, — пробормотала я. — Теперь ещё и апокалипсис. Как раз вовремя.

И тут огромная тень, чернее самой темной ночи, накрыла дорогу, мою машину, всё. Тень с гигантскими, кожистыми крыльями.

Я резко посмотрела вверх через лобовое стекло.

И увидела Его.

Лапу. Огромную, покрытую темно-бронзовой чешуей, с когтями, каждый из которых был размером с мою руку. Эта лапа опустилась мне на крышу с металлическим скрежетом, вдавив потолок.

Мой мозг, тренированный годами работы с юридическими клише, выдал первую, идиотскую мысль: «Непреодолимая сила. Пункт 3.2 договора».

А потом мир перевернулся. В прямом смысле. Когти сжались, раздался оглушительный треск металла, и моя машина оторвалась от земли. Я вскрикнула, вцепившись в руль, глядя, как удаляется асфальт, потом крыши домов, потом всё.

В последние секунды нормальной жизни, под вой ветра в проломленной крыше, я подумала о трех вещах:

Боже, я ещё не платила по кредиту за эту машину.

Дмитрий Олегович примет мой прогул как личное оскорбление.

И, наконец, главное: так вот как пахнет «Свежесть альпийских лугов» на высоте двухсот метров. Ужасно.

Потом всё поплыло. И началась другая история. Та, где нет кофемашин, пробок и дел о бетоне. Та, где есть драконы, которые почему-то считают, что тебе очень нужно стать их женой.

А я-то думала, что мой понедельник не может стать хуже. Наивная.

2. Пробуждение в сказке (которая сразу не понравилась)

Сознание возвращалось ко мне постепенно, нехотя, как коллега в понедельник утром. Сначала пришло ощущение: я лежала не на своей удобной ортопедической подушке, а на чём-то твёрдом, прохладном и… шелковистом. Типа каменного бархата. Пахло странно — дымом, старыми книгами и чем-то диким, пряным, чего я не могла опознать. Никаких нот «альпийских лугов». Уже хорошо.

Потом пришла боль. Везде. Особенно в районе плеч и спины — видимо, сказался стресс от внепланового полёта без сертификации авиарегулятора. Я попыталась пошевелиться и услышала тихий, металлический звон.

— Что за…

Я открыла глаза. Потолок. Высокий, сводчатый, из тёмного камца, с вырезанными в нём замысловатыми узорами, которые переливались приглушённым золотым светом. Свет исходил не от ламп, а от каких-то шаров, плывущих в воздухе у стен. Магия. Ага. Конечно. Потому что драконы — это было ещё не всё.

Я медленно, со стоном, приподнялась на локтях. И тут же всё поняла про звон. С моей правой щиколотки на тонкую серебряную цепь был надет изящный, искусной работы браслет. Цепь уходила в стену, где терялась в резном узоре. Длина давала возможность дойти до огромной кровати (на которой я и лежала, покрытая невесть откуда взявшимся меховым покрывалом), до каменного стола с кувшином и чашей и до большого витражного окна.

Я была на привязи. Как собака. Или как очень ценная, но непослушная вещь.

— Ну вот, — хрипло произнесла я сама себе. — Из статуса «юрист с ипотекой» я резко перевелась в статус «домашний питомец с элементами декора». Карьерный рост, блин.

Я доползла до окна, цепь позванивая за мной печальную песенку. Вид открывался… эпический. Огненные горы на горизонте, небо цвета меди, и внизу — не город, а что-то вроде террас, дворцов и площадей, высеченных прямо в скале. Люди… ну, или человекообразные существа — сновали внизу. Никаких машин. Много драпировок, факелов и летающих… в общем, что-то мелкое и пернатое пролетело. Я сглотнула.

Дверь в покои (огромная, деревянная, с железными накладками) открылась без стука. Вошла девушка. Необычайно красивая, с глазами миндалевидной формы и серебристыми волосами, убранными в сложную причёску. На ней было простое, но качественное платье. В руках — поднос.

Она увидела, что я бодрствую, и чуть вздрогнула, опустив глаза.

— Госпожа… вам поднести воды? Пищи? — её голос был тихим и мелодичным.

— Где я? — спросила я вместо ответа, стараясь звучать твёрдо, несмотря на ком в горле. — И что это за браслет? Новейшая система безопасности от «Дракон-хоум»?

Девушка испуганно посмотрела на цепь, будто видела её впервые.

— Это… приказ Владыки Каэллана. Пока вы не… привыкнете. Для вашей же безопасности.

— Для моей безопасности меня похитили, уронили с высоты птичьего… тьфу, драконьего полёта и приковали к стене? — я фыркнула. — Логика железная. Прямо как эта цепь.

Девушка, похоже, не знала, как реагировать на сарказм. Она молча поставила поднос на стол. На нём лежали фрукты, похожие на нечто среднее между персиком и драгоценным камнем, и кусок тёмного хлеба.

— Меня зовут Элира. Я буду прислуживать вам.

— Отлично, Элира. Первое служение: где здесь мастер по вскрытию замков? Или, на худой конец, юрист? У меня есть пара вопросов к вашему «Владыке» о правомерности моего здесь нахождения.

Элира побледнела так, что её серебристые волосы показались тёмными.

— Не говорите так громко… он может услышать.

— Пусть услышит! — я повысила голос, и цепь звонко брякнула для пущего эффекта. — У нас в моём мире это называется похищением человека, это статья! И принуждение к… к сожительству, я так понимаю, чем это всё пахнет? Тоже статья!

Тут дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о каменную стену. В проёме стоял Он.

В человеческом облике. Высокий, невероятно статный, в тёмных одеждах, которые скорее напоминали доспехи без лат. Волосы чернее ночи, глаза — холодного, пронзительного синего цвета, будто куски зимнего льда. Красивый. Красивый так, что аж страшно. И взгляд… этот взгляд скользнул по мне, от головы до щиколотки с цепью, и в нём не было ничего, кроме холодного обладания и лёгкого, презрительного любопытства. Как будто он смотрел на купленную им необычную вещь, которая неожиданно заговорила.

Элира мгновенно присела в глубоком реверансе и замерла.

— Ты шумишь, — произнёс он. Голос был низким, бархатным и абсолютно безжизненным. Ни капли эмоций. — Это неприемлемо.

— Привет и тебе, — парировала я, скрестив руки на груди, чувствуя, как дрожь страха пытается пробиться сквозь завесу ярости и иронии. — Каэллан, да? Можно на «ты»? А то я, как новая мебель, пока не освоилась с правилами этикета в клетке.

Его тонкие губы чуть дрогнули. Не в улыбке. Скорее, как у человека, который увидел, как насекомое пытается его укусить.

— Ты здесь не мебель. Ты моя жена. Привыкай.

От этих слов у меня в животе всё сжалось в ледяной ком.

— Жена? На каком основании? Я не подписывала контракт. Меня не спрашивали. Это даже не брак по расчёту, это брак по-похищению! Я требую… развода!

Он сделал шаг вперёд. Он был настолько выше меня, что мне пришлось запрокинуть голову. От него исходила физическая аура власти и угрозы.

— Требуй. Здесь нет твоих судов. Нет твоих «статей». Есть моя воля. И она такова: ты теперь здесь. Ты — моя. Всё остальное… детали.

Он посмотрел на Элиру, не удостоив меня больше взглядом.

— Обеспечь ей всё необходимое. И научи молчать. А то научу я.

И развернувшись, он вышел, оставив после себя тяжёлую, гнетущую тишину и запах морозного воздуха и стали.

Я стояла, трясясь от бессильной злости, глядя на захлопнувшуюся дверь. Элира подняла на меня полные жалости глаза.

— Госпожа… лучше не гневить его. Он…

— Что он? Может превратиться в дракона и съесть меня? — я грустно усмехнулась. — Уже было. В смысле, превращение. И знаешь что, Элира?

Я повернулась к окну, к чужому, невероятному миру, и звонко дернула цепь.

— Если он думает, что я буду тихой, удобной женушкой, которую можно держать на цепи… он меня сильно недооценил. У меня была ипотека. И босс-самодур. Это, поверь, лучшая школа выживания.

Внутри всё кричало от ужаса. Но я решила слушать только свой внутренний сарказм. Пока он был моим главным оружием. И пока я не придумала, как сломать эту дурацкую цепь. Или, на худой конец, где тут в этом драконьем мире находится аналог отдела ЗАГС.

3. Экскурсия в кошмар наших дней

Моим новым «домом» оказался не просто замок. Это была цитадель надменности, высеченная в самой горе. Каждый камень здесь, казалось, говорил: «Смотри и трепещи, жалкий человечишка». А я смотрела и не трепещала. Я злилась. И планировала.

Цепь с щиколотки, к счастью, сняли на второй день. Видимо, Каэллан решил, что вид покорной женщины в роскошных покоях более приятен глазу, чем зрелище прикованного юриста, строчащего на стенах обвинительные заключения углём от камина. Или просто посчитал, что сбежать отсюда невозможно. Что, честно говоря, было похоже на правду.

Элира, моя тень-служанка, появилась на рассвете с охапкой тканей цвета заката и морской волны.

— Владыка приказал подготовить вас. Сегодня вы увидите замок. И… начнёте готовиться к церемонии.

— Церемонии чего? Награждения «Лучшему похитителю года»? — спросила я, с тоской глядя на своё отражение в полированном зеркале. Я была бледной, с синяками под глазами, но злость придавала им некое подобие блеска.

Элира проигнорировала реплику, как опытный психолог игнорирует бред пациента.

— Это платья для вас, госпожа. Нужно выбрать.

Я ткнула пальцем в самое невзрачное — серо-синее, с длинными рукавами и минимумом вышивки. Оно напоминало мой старый офисный костюм. В нём я чувствовала себя хоть немного собой. Не «невестой», а Лией, которую занесло куда не надо.

Одевшись и отказавшись от предложения заплести волосы в «драконий узел невесты» (звучало болезненно), я вышла в коридор. Там меня уже ждал не Каэллан, к счастью, а пожилой мужчина с лицом, похожим на высушенную рельефную карту, и в одеждах, напоминающих мундир.

— Я Хельдон, управитель цитадели Владыки Каэллана, — отбарабанил он без единой улыбки. — Мне поручено ознакомить вас с владениями.

«Экскурсия по тюрьме», — мысленно поправила я его.

И началось.

Пункт первый: Большой Зал.

Помещение размером с авиационный ангар. Пол из чёрного мрамора, колонны, уходящие в потолок, на котором была изображена фреска: огромный дракон, поражающий… что-то. Мне было не важно.

— Здесь проходят торжественные приёмы и церемонии, — голос Хельдона гулко отдавался под сводами.

— А где тут стоит стол для подписания бракоразводных соглашений? — спросила я, оглядываясь. — Или у вас это как-то иначе оформляется? Устный отказ при свидетелях?

Хельдон сделал вид, что не расслышал. Он был мастером этого дела.

Пункт второй: Галерея Предков.

Бесконечный ряд портретов и статуй хмурых мужчин и женщин с пронзительными глазами. Все смотрели свысока. Даже с полотен.

— Род Владыки Каэллана восходит к первым Правителям Огня, — с гордостью произнёс Хельдон.

— Замечательная родословная, — кивнула я. — А в роду были случаи, скажем, похищения? Или все браки были добровольными? Просто для статистики.

Управитель кашлянул и ускорил шаг.

Пункт третий: Библиотека.

Вот здесь мне стало интересно по-настоящему. Полки до потолка, свитки, книги в кожаном переплёте, странные приборы на столах. Пахло знанием. Я невольно потянулась к ближайшему фолианту.

— Доступ в библиотеку для супруги Владыки будет ограничен, — тут же парировал Хельдон. — Во избежание… беспорядка в мыслях.

Я отдернула руку, будто обожглась. «Ага, — подумала я. — Значит, здесь может быть что-то полезное. Что-то вроде «Законов драконьего права для начинающих» или «Как расторгнуть магический брак за 10 дней».

Пункт четвёртый: Внутренний сад.

Не сад. Ботанический сад агрессии. Здесь росли растения, которые, казалось, вот-вот кого-нибудь укусят. Цветы напомиали раскрытые пасти, листья были с шипами. В центре бил фонтан с чёрной водой.

— У нас тут мило, — пробормотала я. — Прямо как в моих кошмарах после переедания острой пищи.

Именно тут мы его и встретили.

Он вышел из-за гигантского сизого куста с шипами, похожими на кинжалы. Тот же рост. Те же черты. Те же чёрные волосы. Та же безупречная, ледяная красота. Каэллан.

Моё сердце ёкнуло, но на этот раз не только от

— Ну что, осмотрела своё будущее владение? — спросил он. Его голос звучал… чуть мягче, чем в тот раз в покоях. Менее рубленый. Но всё так же холодно.

— Владение? — я подняла бровь. — Я осмотрела место своего будущего заточения. Оценка «удовлетворительно»: крепкие стены, устрашающий декор, библиотека под замком. Для тюрьмы высшей лиги сойдёт.

Он слегка нахмурился. Не со злости, а будто что-то обдумывая.

— Тебе придётся сменить тон. И научиться уважению.

— Уважение заслуживают, — парировала я. — А не похищают посреди шоссе, портя при этом абсолютно новую машину. Кстати, вы возместите ущерб? И моральный вред?

В его глазах мелькнуло что-то… неуловимое. Не ярость, а скорее удивлённое любопытство. Он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя всё внутри сжалось.

— Ты странная, — произнёс он задумчиво. — Они обычно плачут. Или пытаются бежать сразу.

— Я уже пробовала мысленно. Не вышло. Поэтому пока что я выбираю стратегию морального изнурения захватчика, — заявила я. — У вас есть шанс избежать многолетней психологической травмы. Отпустите меня. И мы забудем этот неловкий инцидент.

Он рассмеялся. Звук был неожиданно… приятным. Глуховатым, беззлобным. Совсем не таким, как в тронном зале.

— Забудем? — он покачал головой, и тень улыбки тронула его губы. — О, нет. Ты куда интереснее, чем я предполагал. Приготовься. Через три дня здесь, в Большом Зале, будет наша свадьба.

Он повернулся и ушёл, оставив меня в оцепенении. Не от его слов. От его смеха. От этого взгляда, в котором было меньше льда и больше… чего-то другого.

Хельдон кашлянул.

— Владыка прав. Вам следует начать готовиться. Портные, ювелиры, учитель церемониала…

Я медленно повернулась к нему, ещё не оправившись от странного чувства.

— Хельдон, — сказала я тихо. — А у Владыки… он всегда такой?

— Какой, госпожа?

— Непредсказуемый. То ледяная глыба, то… — я не договорила.

Управитель нахмурился, его лицо-карта стало ещё суровее.

— Владыка Каэллан всегда верен себе. И своим решениям. Не обманывайтесь.

Но семя сомнения было уже посеяно. Почему сегодня он показался мне… другим? Менее устрашающим? И почему от этого стало только страшнее?

Экскурсия продолжилась, но я почти ничего не слышала. В голове крутилась одна мысль: три дня. У меня есть всего три дня, чтобы понять, как сбежать из этой каменной глыбы. Или, на худой конец, узнать, где тут у них хранится самый острый нож. На случай, если вместо «да» на церемонии мне захочется сказать что-то более решительное

4. Высокие отношения и низкие поступки

Три дня пролетели с нелепой и пугающей скоростью. Меня крутили как куклу в карусели абсурда.

Портные, щёлкающие языками, обмеряли меня с головы до пят, обсуждая вырез, «который подчеркнёт линию ключиц, столь ценимую Владыкой». Ювелиры демонстрировали ожерелья, от тяжести которых могла сломаться шея у слона. А «учитель церемониала» — сухонький старичок с голосом, как шелест пергамента, — заставлял заучивать клятвы на древнем наречии, которое звучало как рык с кашлем.

— Вы должны произнести: «Ан-ра’шал вэн Каэллан, эт фэрн дот аштар…»

— Что это значит? — прервала я его на пятом повторе.

— «Я, кровь и пламя, принимаю Каэллана, и да станет пеплом всё, что разлучит нас».

— Мило. Прямо как открытка ко Дню всех влюблённых, — фыркнула я. — А где вариант «Я, Лия, принимаю ваши извинения и первый рейс на Землю»?

Учитель посмотрел на меня, будто я только что предложила надеть на церемонию тапки в форме уток.

Наступил день «представления двору». По замыслу Каэллана, это должно было быть изящным намёком: смотрите, какая у меня будет драгоценность, дрожите от зависти. По моему — публичной демонстрацией пленницы перед стаей хищников.

Меня облачили в платье цвета тёмного вина, с тяжелым парчовым шлейфом, который тащила за мной молчаливая Элира. Волосы убрали в сложную, давящую на голову причёску, в которую воткнули шпильки с крошечными рубинами. Я чувствовала себя ёлкой на корпоративе у олигарха — дорого, блестяще и совершенно не в своей тарелке.

Большой Зал был полон. Существа с холодными, оценивающими глазами, в богатых одеждах, стояли полукругом. Шёпот, похожий на шелест змей, затих, когда я появилась в дверях. Каэллан ждал меня на возвышении у трона. Сегодня он выглядел особенно непроницаемо: в чёрных одеждах, расшитых серебряной нитью, напоминающей чешую. Его взгляд скользнул по мне — быстрая, безличная оценка товара. Ни тени того непостижимого смягчения, что было в саду.

Хельдон, исполнявший роль церемониймейстера, огласил что-то велеречивое о «новом цветке, что украсит наш род» и «чести для избранной». Меня подвели к Каэллану. Он протянул руку — не для поддержки, а как повелитель, ожидающий, что на неё положат свою.

Я медлила, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня. В зале повисла тишина, заряженная ожиданием скандала. А я была как раз в настроении его устроить.

— Я полагаю, по вашим обычаям, — сказала я громко, нарочито чётко, — невесту ещё можно осмотреть? Проверить зубы? Или у драконов иной критерий отбора — громкость крика при похищении?

В толпе пронёсся сдержанный смешок, мгновенно заглушённый. Лицо Каэллана оставалось каменным, но в его глазах вспыхнули синие огоньки опасного свойства.

— Молчи, — тихо произнёс он, но так, что слова прозвучали на весь зал.

— О, простите! — воскликнула я с фальшивой почтительностью. — Я забыла, главное правило — «сиди и украшай». Но знаете, у нас, у «человечишек», есть правило получше: не трогай чужое без спроса. Особенно людей. Может, переняли бы? Полезно для межвидового этикета.

Тишина стала гробовой. Даже Хельдон побледнел. Каэллан не сказал ни слова. Он просто резко шагнул вперёд, схватил меня за подбородок одной рукой, грубо и без всякого предупреждения наклонился и прижался губами к моим.

Поцелуй не имел ничего общего с нежностью. Это был акт подавления. Печать. Демонстрация власти над тем, кто осмелился дерзить. От его прикосновения веяло холодом, металлом и безграничным высокомерием.

Во мне что-то сорвалось с тормозов. Не страх. Чистая, неконтролируемая ярость.

Он отпустил меня. А я, не помня себя, набрала полную грудь воздуха и

— НИКОГДА! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА ТЫ НЕ БУДЕШЬ МОИМ МУЖЕМ! Я ТЕБЯ ВОЗНЕНАВИЖУ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА! ПУСТИ МЕНЯ!

Мои слова, грубые, земные, чужеродные, гулко отдались под сводами, повисли в ошеломлённой тишине. Я видела, как он замер, и в его ледяных глазах впервые проскользнуло нечто большее, чем гнев. Шок. А затем — тёмное, бездонное обещание расплаты.

Нарушил тишину Хельдон, зашипев:

— Удержите её! И заткните ей рот!

Ко мне бросились две стражи с каменными лицами. Я вырывалась, плевалась, но их руки, сильные как тиски, сомкнулись на моих руках. Ко мне подошла Элира, её лицо было мокрым от слёз. В руках у неё был узкий кляп из мягкой, но прочной ткани.

— Простите, госпожа, простите… — шептала она, пока стражи грубо заставляли меня открыть рот.

Кляп впился в губы. Звук прекратился. Осталось только бешеное, беззвучное рычание и слезы ярости, которые я отчаянно не хотела показывать, но они катились сами.

Каэллан медленно обвёл взглядом потрясённый зал. Его лицо снова было маской абсолютного, леденящего спокойствия.

— У невесты, — произнёс он чётко и громко, — нервы. От волнения. Отведите её в покои. И пусть она там… успокоится. До церемонии.

Меня потащили прочь из зала, как мятежную рабыню. Последнее, что я увидела, — его спину, разворачивающуюся к двору, и как он одной рукой делал жест, отменяющий всё дальнейшее представление. Скандал был исчерпан. Порядок восстановлен. Невеста наказана.

В покоях стражи ушли, заперли дверь. Элира, рыдая, пыталась развязать кляп. Я отстранилась от неё, сама выдернула ткань изо рта и швырнула её в камин.

— Не надо, — хрипло сказала я. — Всё в порядке.

— Но вас наказали… при всех…

— Он хотел унизить, — прошептала я, глядя на языки пламени, пожирающие ткань. — Но я заставила его потерять лицо при своём драконьем дворе. Считай, ничья.

Тело дрожало от адреналина и стыда. Губы горели от того поцелуя-нарушения. Но в глубине души, под всеми слоями страха и ярости, теплилась маленькая, горькая искорка удовлетворения. Я показала клыки. Пусть и ценой кляпа и публичного позора.

Я подошла к окну, вглядываясь в багровеющее от заката небо.

— Три дня, — прошептала я в стекло. — Всё равно у тебя ничего не выйдет, Каэллан. Я не сдамся. Я не буду твоей.

И в этот момент, покусывая распухшую губу, я почувствовала не только вкус крови, но и нечто другое. Железную решимость. И странную, едва уловимую тревогу. Почему его реакция на мой крик — этот миг шока — показалась мне… знакомой? Как будто я уже видела в его глазах что-то подобное, но в ином контексте.

Путаница в мыслях была хуже любого наказания.

5. Ночной прилив истины (и неверных выводов)

Ночь после скандала была густой, как смола, и звонкой от тишины. Я не могла уснуть. Губы всё ещё пылали воспоминанием о том грубом, властном прикосновении. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставали сотни осуждающих, холодных лиц двора. И его лицо — маска ледяного гнева, под которой мелькнул тот самый шок.

Шок… Почему он так зацепил? Потому что я не ожидала, что смогу его хоть чем-то пробить? Или потому что в этом мгновенном сбое его безупречной надменности было что-то… другое?

Словно червь, мысль точила мозг: «Библиотека. Библиотека под замком. Во избежание беспорядка в мыслях». Именно то, что мне сейчас и нужно было — устроить самый что ни на есть беспорядок в мыслях. Найти слабину. Лазейку. Закон, обычай, легенду — что угодно, что могло бы стать рычагом.

Элира давно ушла, напуганная и молчаливая. Дверь была заперта снаружи, но я уже неделю изучала свою «золотую клетку». Окно было неприступно, но в углу покоев, за тяжёлым гобеленом с охотничьей сценой (драконы, разумеется, побеждали), я нашла узкую служебную дверцу. Скорее, лаз для слуг. Он был забран на простой железный засов изнутри. Мой подарок судьбы.

Я надела самое тёмное платье из имеющихся (всё ещё отдававшее бархатом и пахнущее ладаном) и, прислушиваясь к каждому шороху, отодвинула засов. За дверцей оказалась пыльная, узкая лестница, уходящая вниз, в чрево замка. Сердце колотилось где-то в горле. Я была похожа на пародию на шпиона в опере.

Лабиринт коридоров, тускло освещённых теми самыми парящими шарами, оказался пугающе безлюдным. Цитадель спала. Я шла, прижимаясь к стенам, ориентируясь по смутным воспоминаниям об экскурсии. И вот она — массивная дверь библиотеки с резным знаком, похожим на раскрытую книгу и пламя.

И она, конечно, была заперта. Но замок выглядел… старым. Ритуальным. А рядом, на стене, в железном бра горел один из тех шаров. Подставка была фигурной. С инстинктом отчаяния и вдохновением из плохих детективов, я взяла шар (он оказался на удивление лёгким и тёплым) и ударила им по замку. Раздался негромкий, но звонкий удар. И — о чудо! — замочная скважина слегка осыпалась тёмной пылью. Магия? Или просто хлипкая древняя конструкция? Не важно. Я толкнула дверь плечом, и с тихим скрипом она поддалась.

Запах нахлынул, как волна: пыль, пергамент, кожа, сухие травы и та самая дикая, пряная нота этого мира. Я зажмурилась от наслаждения. Здесь пахло знанием. Моим единственным оружием.

В свете моего украденного светящегося шара ряды полок уходили в темноту. Я начала лихорадочно рыскать, пытаясь разобрать названия на странных, витых языках. «Летописи Рода Огня». «Генеалогии». «Военные своды». Где-то здесь должно быть что-то о браке… о его расторжении… об обязательствах…

Внезапно я услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но в гробовой тишине они отдавались гулко. Я задула шар (он погас от простого выдоха) и шмыгнула за ближайший высокий стеллаж, прижавшись к толстенному фолианту под названием «О свойствах вулканического стекла».

В дверь вошёл он. Точнее, его силуэт. Высокий, в тёмной, свободной рубашке и простых штанах, а не в церемониальных одеждах. В его руке мягко светился собственный шар, отбрасывая длинные тени на полки. Он шёл не как хозяин, а как завсегдатай, привычно скользя между рядами.

Моё сердце замерло, а потом забилось с такой силой,

Он остановился в нескольких шагах от моего укрытия. Я видела его профиль в мягком свете: тот же решительный подбородок, те же губы, что сегодня заставили меня сгореть от ярости и унижения. Он протянул руку и взял с полки книгу, перелистал её, что-то пробормотал себе под нос. Голос был тихим, задумчивым. Совсем не тем командным тембром, которым он отдавал приказы.

Потом он вздохнул. Звук был усталым. Человечным. Он повернулся и прислонился лбом к корешкам книг на полке напротив. И просто стоял так несколько мгновений.

А потом заговорил, так тихо, что я едва разобрала, будто он говорил сам с собой или с призраком среди свитков:

— Какой же всё это бред… Нельзя же так. Совсем нельзя.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Это было не просто несвойственно тому Каэллану, которого я знала. Это было ему враждебно. Тот никогда бы не усомнился в «правильности» происходящего. А этот… звучал почти как сообщник. Как человек, который тоже видел абсурд этой ситуации.

Не думая, движимая порывом отчаяния и этой странной, новой надеждой, я сделала шаг из-за стеллажа.

Он услышал шорох и резко обернулся. Свет шара упал на меня. Его глаза широко распахнулись от изумления. В них не было ни гнева, ни угрозы. Только полное, неподдельное потрясение.

— Ты?! — вырвалось у него. — Что ты здесь делаешь? Как ты…

— Я ищу способ не выходить за тебя замуж, — выпалила я, подняв подбородок, хотя внутри всё дрожало. — А ты? Пришёл убедиться, что твоя собственность не испортилась?

Он смотрел на меня, и выражение его лица менялось с поразительной быстротой: шок сменился на озадаченность, а затем на что-то похожее на… досадливую жалость? Он отвёл взгляд.

— Ты не должна быть здесь. Тебя накажут, если найдут.

— Меня уже наказали сегодня, — я горько усмехнулась, непроизвольно коснувшись пальцами губ. — Кляпом. Помнишь? После того как ты решил, что можешь лезть ко мне без спроса.

Он вздрогнул, будто от удара. Его взгляд снова приковался к моим губам, и в его глазах вспыхнуло что-то горячее. Но не похоть. Стыд? Гнев? Я не могла понять.

— Это было… — он начал и замолчал, сжав кулаки. — Неуместно. Грубо.

Эти слова повисли в воздухе между нами, как признание, на которое я никак не могла рассчитывать. Мой Каэллан никогда не извинился бы. Не назвал бы свой поступок «грубым». Это «неуместно» прозвучало как осуждение… собственных действий.

— «Неуместно»? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это мягко сказано. Это было насилие.

Он закрыл глаза на секунду, будто пытаясь собраться.

— Ты права, — произнёс он снова тем тихим, усталым голосом. — Просто… иногда нужно играть роль, которая тебе ненавистна. Ради видимости.

Сердце упало, а потом подпрыгнуло с новой силой. Он ненавидит это? Он играет роль? Значит, есть надежда? Значит, за этой ледяной маской…

Я сделала шаг навстречу.

— Каэллан… если тебе это тоже не нужно… почему бы просто не отпустить меня? Зачем продолжать этот фарс?

Он резко посмотрел на меня, и его глаза снова стали острыми, проницательными. Маска вернулась, но трещина в ней была видна.

— Не всё так просто. Ты не понимаешь… сил, которые здесь задействованы. Ты попала в самую середину игры, правил которой не знаешь. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — вернуться в покои. И… будь осторожна. Не всем нравится, когда пешки начинают задавать вопросы.

Он протянул руку, как будто собирался коснуться моего плеча, но остановился в сантиметре от ткани моего платья. Его пальцы сжались.

— Иди. Пока тебя не обнаружил кто-то… другой.

Последние слова он произнёс с особой тяжестью. Я кивнула, совершенно сбитая с толку, ошеломлённая этой ночной встречей. Этот человек был загадкой. Тот же, и не тот. Жестокий тиран, который вдруг говорит о «неуместности» и «фарсе».

Я молча прошла мимо него к двери, чувствуя его взгляд на своей спине. На пороге обернулась.

— А в библиотеке… есть что-то, что могло бы мне помочь?

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба.

— Ищи «Хартию Основ», — наконец сказал он почти беззвучно. — Самый старый свиток в западном крыле. Там… могут быть твои ответы. И мои вопросы.

Я выскользнула в коридор, не в силах больше говорить. В голове царил хаос. Он признал свою вину. Пожалел меня. Дал подсказку. Кто этот человек? И что за «игра» идёт вокруг меня?

Я побежала по тёмным коридорам обратно, не зная самого главного: что только что говорила не с Каэлланом. А с его братом. С Рейном, который уже давно наблюдал за ней из тени, и чьё сердце сжалось от боли, когда он увидел следы грубости брата на её губах. И который, дав эту подсказку, возможно, подписал себе и ей смертный приговор.

6. Визит матушки, или как испортить предсвадебное настроение

Следующий день начался не с тревожного гула моих мыслей после ночной встречи, а с пронзительного звона колокольчика прямо у двери моих покоев. Такого наглого и требовательного, что я чуть не свалилась с кровати.

Элира, уже бледная как полотно, метнулась открывать.

В дверях стояла не служанка и не страж. Стояла Буря. В шелках и жемчугах.

Женщина. Нет, Существо. Высокая, прямая как клинок, с лицом, которое, должно быть, было прекрасным лет пятьдесят назад, а теперь напоминало ледяную маску, высеченную резцом высокомерия и вечного недовольства. Её серебристые, убранные в безупречную башню волосы, казалось, не смели выбиться ни единой прядкой. Платье цвета инея переливалось холодным блеском. И глаза… Боги, глаза. Такие же синие, как у Каэллана, но без малейшей глубины. Просто два куска голубого льда, сканирующие меня с ног до головы с таким презрением, будто я была невесть какой грязью на паркете.

— Так вот она, — произнесла она. Голос был мелодичным, как звон хрустального бокала, и столь же холодным. — Нашла, наконец, время навестить будущую невестку. Я —

Я, всё ещё в ночной сорочке, с взъерошенными после бессонной ночи волосами, почувствовала себя особенно уязвимо. Но отступать было некуда.

— Лия, — представилась я, не опуская глаз. — Приятно… познакомиться.

— «Лия», — она повторила, будто пробуя на вкус что-то невыразимо простонародное и кислое. — Каэллан всегда был склонен к… экстравагантным решениям. Но это даже для него слишком.

Она вошла без приглашения, её тонкие ноздри вздрогнули, будто вынюхивая запах плебса. Элира засуетилась, пытаясь принести стул, но Вериана её проигнорировала. Она обошла комнату медленным, оценивающим шагом, её взгляд скользнул по немудрёным вещам, по простой постели.

— Спальня, конечно, требует переоформления. После церемонии. Если, конечно, церемония состоится после вчерашнего… представления, — она остановилась передо мной и приподняла одну идеальную бровь. — Мне доложили. Драться и кричать как какая-то… торговка с рыночной площади? Ты понимаешь, какой ущерб ты нанесла репутации моего сына? Репутации нашего Дома?

Ярость, знакомая и уже почти родная, закипела у меня внутри.

— Репутация, — повторила я. — Интересно, а в репутацию Дома входит похищение и принуждение к браку? Или это такой… местный колорит?

Лёд в её глазах потрескался, обнажив сталь.

— Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Ты здесь для того, чтобы соответствовать. Мой сын проявил к тебе интерес — редкая и, скажу прямо, необъяснимая прихоть. Твоя задача — быть благодарной, тихой и не позорить его своим… происхождением и манерами.

Она подошла так близко, что я почувствовала холод, исходящий от неё, и запах замороженных цветов.

— Послушай меня внимательно, дитя праха, — прошипела она уже без всякой мелодичности. — Завтра состоится церемония. Ты произнесёшь клятвы. Ты будешь улыбаться. Ты будешь совершенной, безмолвной статуей. Если ты снова осмелишься открыть рот для чего-то, кроме положенных слов, я лично позабочусь, чтобы ты пожалела о том дне, когда родилась. Поняла?

Её угроза висела в воздухе, осязаемая, как лезвие ножа. Это был не гнев её сына, жгучий и непосредственный. Это была старая, расчётливая, вековая жестокость.

— А если я откажусь? — спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Вериана улыбнулась. Это было самое страшное, что я видела за все дни здесь.

— Тогда тебя не будет. А Каэллан найдёт себе другую игрушку. Более покладистую. Ты же не думаешь, что ты — единственная женщина в мирах? Ты — случайность. И случайности имеют свойство… исчезать.

— А меня как-то утилизируют?

— Как и предыдущих нугодных— скривишись выполила дракониха

— Предыдцщих?

— Ах, ты не знала? Все, кто по каким-либо причинам не подошли, были превращены в те светящиеся статуи, — заключила она обыденно.

Она отступила на шаг, снова превращаясь в безупречную леди.

— Элира, — бросила она через плечо, — подготовь её. Выбрить лишнее волосы на теле, кожу отполировать песком из вулканического стекла. Чтобы хоть на ощупь напоминала что-то благородное. И накормить какой-нибудь успокоительной дрянью. Мне не нужно, чтобы она падала в обморок от страха завтра. Но и на крики её сил не осталось. Ясно?

— Ясно, моя госпожа, — прошептала Элира, вся сжавшись.

Вериана в последний раз бросила на меня леденящий взгляд.

— Подумай о моих словах, «Лия». У тебя есть выбор: быть украшением на руке моего сына. Или быть пятном на полу, которое сотрут, не оставив и памяти

Она вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив за собой морозную пустоту и вкус страха на моём языке, гораздо более горький, чем вчерашний.

Элира подошла ко мне, её руки дрожали.

— Госпожа… Леди Вериана… она не шутит. Она… она…

— Я поняла, — перебила я её, обнимая себя за плечи. — Она — мать того самого дракона. И, кажется, сама дракон в юбке.

План с библиотекой, смутные надежды на ночную встречу с «другим» Каэлланом — всё это померкло перед лицом этой холодной, безжалостной угрозы. Она была права. Я была пешкой. И пешки, которые начинают двигаться не по правилам, оказываются сброшенными с доски.

Но сдаваться? Нет. Не в моём стиле.

Когда Элира, со слезами на глазах, принесла таз с тёплой водой и какой-то абразивный порошок, я взглянула на неё.

— Элира, — сказала я тихо. — «Хартия Основ». Самый старый свиток в западном крыле библиотеки. Ты знаешь, что это?

Она испуганно замотала головой.

— Нет, госпожа! Это запрещённые… древние тексты. Туда не пускают даже слуг!

— Но ты знаешь, где западное крыло?

Она кивнула, не понимая.

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох. — Забудь про бритьё и полировку. Помоги мне добраться туда. Сегодня. Сейчас. Это моя единственная… нет, наша единственная chance. Иначе завтра я стану «украшением», а ты — служанкой, которая будет всю жизнь вытирать следы моей несуществующей крови с пола.

Она смотрела на меня широкими, полными ужаса глазами. Но в них, помимо страха, я увидела искру. Искру того, кто тоже устал бояться.

— Я… я попробую отвлечь стражу у служб, — прошептала она. — Но ненадолго. И если нас поймают…

— Если нас поймают, — закончила я за неё, — скажем, что Леди Вериана приказала мне пройти «очищение знанием» перед церемонией. Пусть попробуют проверить.

Это был безумный план. Но после визита ледяной матушки любое безумие казалось разумной альтернативой. Завтра была свадьба. А сегодня… сегодня нужно было найти ту самую «Хартию». И понять, какие правила в этой игре можно сломать.

7. Предсвадебная подготовка, или когда любительница устриц стала моим спасением

План был безумен.

Но после визита Верианы любое безумие казалось рациональной инвестицией в собственное будущее, пусть и очень короткое.

Элира, дрожа как осиновый лист, прошептала: «Час Дымящейся Горы». Оказалось, это не поэтическая метафора, а суровая реальность: раз в сутки в замке открывали древние вентиляционные шахты, чтобы выпустить излишек тепла от подземных геотермальных источников. В это время коридоры наполнялись лёгким, едким дымком, и стража на постах отходила подальше, кашляя в платки. Идеальная дымовая завеса.

Я надела поверх платья тёмный плащ Элиры, а сама она, в моей роскошной накидке, уселась на кровати, изображая спящую невесту. «Если кто-то

Бег по дымным, полуосвещённым коридорам напоминал галлюцинацию. Кашель душил, глаза слезились, но я благословляла каждый клуб дыма. Запах серы перебивал даже аромат ладана и страха.

Западное крыло библиотеки было не просто запретной зоной. Оно было заброшенным. Пыль лежала здесь пушистым, нетронутым саваном. Парящие светящиеся шары сюда не залетали. Я зажгла старомодную масляную лампу, которую Элира стащила с кухни. Её колеблющийся свет выхватывал из мрака стеллажи, заваленные не книгами, а свитками, многие из которых выглядели так, будто развалятся от прикосновения.

«Самый старый свиток», — пронеслось в голове. Их тут были сотни. Я начала лихорадочно рыскать, читая выцветшие надписи на столбиках. «Летописи Войн с Туманными Холмами»… «Уложения о торговле самоцветами»… Где же твоя «Хартия», черт тебя дери?

Время текло сквозь пальцы быстрее дыма. Внезапно я услышала шаги. Не размеренные шаги стражи, а лёгкие, быстрые, женские. И смех. Высокий, серебристый и… нарочито громкий.

— О, я просто обожаю эти старые закоулочки! Здесь такое ау-тен-тич-ное настроение! Просто дышит историей! И пылью, конечно, — раздался голос.

Я задула лампу и шмыгнула за массивный дубовый сундук, сердце колотясь так, что, казалось, вырвется и застучит по каменному полу.

В проход впорхнула… вихрь. Дама в платье невероятного бирюзового цвета, украшенном, как показалось в полумраке, настоящими ракушками. Её каштановые волосы были уложены в безумно сложную причёску, в которую были воткнуты перья какой-то яркой птицы. За ней, покряхтывая, шёл пожилой слуга с ещё одной лампой.

— Леди Алисса, умоляю вас, это место не для прогулок, — бормотал он. — Леди Вериана будет недовольна…

— О, перестань, старина Горм! Верияна слишком занята, чтобы следить за моими культурными изысканиями. Я просто хочу посмотреть, где хранятся истоки. О, смотри, какой забавный свиток!

И она, не глядя, потянулась к стеллажу прямо напротив моего укрытия. Её рука, увешанная браслетами, схватила не просто старый свиток, а самый большой, толстый, перетянутый потускневшей золотой лентой. На его футляре тускло блеснула инкрустация: раскрытая ладонь и язык пламени. Хартия Основ.

Моё дыхание перехватило. Она держала в руках моё спасение. И собиралась унести его, чтобы «посмотреть»!

— Ваша светлость, это, кажется, очень древний документ, — забеспокоился слуга. — Его могут трогать только…

— Только очень любопытные и очень знатные особы! — закончила за него леди Алисса с беззаботным смехом. — Я как раз подхожу под оба критерия. Возьму-ка я его в свои покои. Почитаю на досуге. Должно быть увлекательно!

Она повернулась и поплыла к выходу, небрежно неся бесценный свиток под мышкой, как газету. Паника, острая и слепая, ударила мне в виски. Я не могла позволить ей уйти с этим!

Я выскочила из-за сундука, заслонив собой проход.

— Прошу прощения! — выпалила я, задыхаясь от пыли и волнения.

Леди Алисса взвизгнула от неожиданности, а её слуга резко шагнул вперёд, приняв защитную позу. При свете его лампы она разглядела меня. Её большие, цвета морской волны глаза округлились от любопытства, а не страха.

— О-о-о! — протянула она. — А это кто? Новая горничная? Рабочая сила для уборки этого чудесного хаоса?

— Лия, — сказала я, опуская голову в подобии поклона, мозг лихорадочно работал. — Я… помощница хранителя. Именно этот свиток, ваша светлость… он требует особой процедуры очистки перед тем, как его можно будет читать. Он заражён… книжными червями. Очень опасными для… для сложных причёсок и бирюзовых платьев.

Я говорила полную чушь, но упор сделала на самое дорогое для такой дамы — её внешний вид.

Леди Алисса инстинктивно отодвинула свиток от своего роскошного наряда.

— Червями? Фу! Какой кошмар! Но он выглядит таким… внушительным.

— Именно поэтому черви его и любят, — поспешила я добавить. — Позвольте мне отнести его в очистительную. Через пару дней он будет как новенький, и я лично доставлю его вам для… изучения.

Она смотрела на меня с сомнением, затем её взгляд упал на мой простой плащ, на мои испачканные пылью руки.

— Ты странная помощница, — задумчиво сказала она. — И почему-то очень взволнованная. Интересно…

В этот момент из дальнего конца зала донёсся голос:

— Кто здесь? Леди Алисса, это вы?

Это был голос Хельдона. Ледяной, официальный. Нас обнаружили.

Леди Алисса вдруг оживилась. В её глазах блеснул азарт.

— О, это скучный управитель! Он непременно будет читать нотации! — Она судорожно сунула мне в руки свиток, как горячую картошку. — На, держи своих червей! Но я не отказываюсь от своего! Принеси мне его очищенным в мои покои, как только сможешь. И… — она наклонилась ко мне, и её шёпот пахнул вином и духами. — Если хочешь что-то скрыть от Верияны, ты обратилась по адресу. Я её терпеть не могу.

И прежде чем я успела что-то ответить, она развернулась и пошла навстречу голосу Хельдона, громко заговорив:

— Дорогой Хельдон! Я просто в восторге от ваших архивов! Просто кладезь! Но, кажется, у вас тут проблемы с вредителями…

Я, прижав к груди бесценный свиток, шмыгнула в противоположный проход, в глубь крыла. Слышала, как Хельдон извиняющимся тоном уводил леди Алиссу, а она смеялась своим серебристым, невыносимо легкомысленным смехом.

Я нашла глухую нишу за колонной, зажгла лампу и дрожащими руками развязала ленту. Пергамент был прочным, несмотря на возраст. Я развернула его. Письмена были не просто древними — они, казалось, двигались, слегка переливаясь в свете лампы. Магический текст. Я не понимала ни слова.

Отчаянье накатило новой волной. Я рисковала всем, добыла ключ, а он был написан на языке, который мне недоступен.

И тут мой взгляд упал на последний лист. Там, внизу, тем же причудливым почерком, но более свежими чернилами, был сделан перевод. Видимо, для изучения. И там, среди прочих статей, я нашла её:

«Статья Примарная, о Союзах Крови и Пламени. …И да будет так: если избранная отречётся от уз перед Свидетелем Крови, не связанным с Родом Огня, и произнесёт Клятву Разрыва при полной луне в Час Тени, то узы будут считаться расторгнутыми, как не бывало их вовсе…»

Я зачитала строку ещё раз. Свидетель Крови

У меня было право на развод. Древнее, магически скреплённое право. И теперь у меня был свидетель — легкомысленная, эксцентричная и, что самое важное, явно недолюбливающая Вериану леди Алисса. Она была гостьей, из другого знатного дома. Она идеально подходила.

Я осторожно свернула свиток. План обрёл форму. Теперь нужно было дождаться полной луны, найти способ попасть к леди Алиссе и произнести эти слова. И сделать это так, чтобы Каэллан, Рейн и Ледяная Матушка ничего не заподозрили до последнего мгновения.

Я выбралась из библиотеки тем же дымным путём, сердце пело от странной смеси ужаса и торжества. В покоях Элира металась в ожидании. Увидев свиток в моих руках, она чуть не расплакалась от облегчения.

— Госпожа, пока вас не было… был Владыка. Настоящий. Спрашивал вас.

— И что ты сказала?

— Что вы… очищаетесь в ванной. Он что-то пробормотал и ушёл. Но он выглядел… недовольным.

Я кивнула, пряча свиток под матрас. Неважно. У меня теперь был козырь. И три дня, чтобы разыграть свою партию. И первым ходом будет визит к леди Алиссе, любительнице старины и врагу моей будущей свекрови. Пора заручиться поддержкой самой неожиданной союзницы в этом замке.

8. Часом раньше, часом позже

Элира ещё не успела убрать последние следы пыли с моего платья, когда в дверь постучали. Не колокольчик Верианы и не тихий скрип служек. Твёрдый, отмеренный удар костяшками по дереву. Удар, не терпящий игнорирования.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Вошёл Хельдон. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но в уголке глаза подёргивался крошечный нерв.

— Владыка Каэллан требует вашего присутствия. Немедленно. В его кабинете.

В груди похолодело. Требует. Не просит. Не приглашает. Свиток под матрасом внезапно показался пылающим углём, способным прожечь все слои ткани и выдать меня с головой.

— Я… не совсем готова к приёму, — попыталась я выиграть время.

— Владыка не ждёт, пока вы будете готовы, — отрезал Хельдон. — Он ждёт, пока вы придёте.

Путь до кабинета Каэллана был похож на шествие на эшафот. Только эшафот, скорее всего, был бы менее мрачным. Кабинет располагался в самой высокой башне цитадели.

Круглая комната, одна стена которой представляла собой сплошное окно от пола до потолка, открывающее вид на огненные горы и пропасть внизу. Было ощущение, что стоишь на краю мира. Или на краю власти.

Каэллан стоял спиной ко мне у этого окна, вглядываясь в багровеющий закат. Он был в простых чёрных одеждах, но даже они сидели на нём как доспехи. Он не обернулся, когда я вошла. Дверь закрылась за мной с глухим стуком, оставив нас наедине.

Тишина растягивалась, густая и тяжёлая, как расплавленный металл.

— Ты была в библиотеке, — произнёс он наконец. Не вопрос. Констатация.

Сердце упало в пятки. Но сдаваться было нельзя.

— Это не запрещено, — выпалила я. — Меня не предупреждали.

— Тебя не нужно предупреждать о том, что очевидно, — он медленно повернулся.

Его лицо было, как всегда, маской, но сегодня в маске появились трещины. Тонкие, как паутина, но видимые. В глазах горело не ледяное равнодушие, а что-то иное.

Глубокое, холодное раздражение.

— Ты бродила по дымным коридорам. Ты проникла в западное крыло. Ты контактировала с леди Алиссой. Думаешь, я не знаю, что происходит в моём замке?

Каждое его слово было точным ударом. Он знал всё. Почти всё.

— Если вы всё знаете, — сказала я, поднимая подбородок, — то знаете и зачем. Я ищу способ уйти. Расторгнуть этот… этот фарс.

— Фарс, — он повторил слово, будто пробуя его на вкус.

И вдруг резким движением шагнул ко мне. Не для того, чтобы ударить. Чтобы приблизиться. Чтобы его холодная, подавляющая аура заполнила всё пространство вокруг.

— Ты называешь союз со мной фарсом? Ты, существо с пыльной планеты, с её ничтожными законами и бумажками?

— Да! — выкрикнула я, отступая до стола и упираясь в него спиной.

Отступать дальше было некуда.

— Это фарс! Меня украли, как вещь! Меня приковали! Меня оскорбляют и унижают при дворе! Какая часть этого, по-вашему, не является фарсом? Ваша мать уже пообещала стереть меня в пыль, если я не буду соответствовать! Что это, как не театр жестокости?

— Мать, — его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее усмешку, но лишённое всякой теплоты.

— Она играет свою роль. Как и все мы.

— А моя роль? — мои ногти впились в дерево стола. — Роль немой куклы? Роль жертвы для жертвоприношения вашему чудовищному эго?

Он замер. И в этот миг в его глазах промелькнуло нечто столь быстрое, что я едва успела уловить. Что-то похожее на… усталую досаду? Но оно исчезло, замещённое привычным холодом.

— Твоя роль — быть моей женой. Это честь, которой удостаиваются единицы.

— ЧЕСТЬ? — моё возмущение пересилило страх. Я оттолкнулась от стола, вставая с ним почти вровень. — Это не честь! Это плен! Я не хочу этой чести! Я никогда её не просила! У вас, у драконов, что, совсем нет понятия о согласии? Или вам плевать, лишь бы заполучить то, что приглянулось?

Его рука взметнулась — не для удара, а в резком, отсекающем жесте.

— Довольно! Ты переходишь границы. Ты испытываешь моё терпение. Играя в свою маленькую игру сопротивления, ты не понимаешь, на какой тонкий лёд ступаешь.

— Какая разница?! — яростно прошипела я.

— Лёд подо мной или раскалённая плита — результат один! Я в вашей власти. Но я не буду покорной! Я не буду произносить ваши дурацкие клятвы и притворяться, что это счастье! Если вы хотите убить меня — убейте! Но не требуйте, чтобы я улыбалась, пока вы это делаете!

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием. Каэллан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а прямо в меня.

Его

— Ты предпочитаешь смерть? — спросил он на удивление тихо.

— Я предпочитаю свободу, — выдохнула я. — Но если выбор между рабством и смертью… да. Я выбираю смерть. По крайней мере, это будет мой выбор.

Он отвернулся и снова посмотрел в окно, в бездну.

— Глупость, — пробормотал он. — Непокорная, самоубийственная, ослепляющая глупость.

Потом обернулся, и его лицо было странно опустошённым.

— У меня нет намерения тебя убивать. Пока. И ты выйдешь за меня. Ты произнесёшь клятвы. Ты будешь улыбаться. Потому что, — он сделал паузу, и его голос приобрёл металлический, неумолимый оттенок, — если ты сорвёшь церемонию, твоя смерть покажется тебе милосердным даром по сравнению с тем, что сделает с тобой моя мать. И я не смогу… я не стану её останавливать.

В этих словах была страшная, леденящая правда.

Это не была угроза с его стороны. Это было констатация факта. Он видел меня как проблему, как строптивую собственность, но Вериана видела во мне угрозу порядку, пятно на репутации. И её методы были куда изощрённее и беспощаднее.

— Так вы просто… отдадите меня ей? — прошептала я, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног.

— Я делаю то, что должно быть сделано, — ответил он, и в его тоне вновь зазвучала та же отстранённость, что и в первый день. — Ты часть сделки. Часть традиции. Ты не первая и не последняя. Просто прими это.

«Прими это». Эти слова стали последней каплей. Всё внутри меня восстало.

— Я ничего не приму, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово долетело до него.

— Вы можете силой затащить меня к алтарю. Вы можете заставить мои губы шевелиться. Но вы не заставите меня согласиться. И знаете что? Ваша мать права. Я — пятно. Пятно на вашей безупречной драконьей совести, которого не отстирать. И каждый раз, глядя на меня, вы будете помнить, что ваша «честь» и ваши «традиции» держатся на похищении и страхе. Наслаждайтесь, Владыка.

Я развернулась и направилась к двери, не дожидаясь разрешения уйти. Моя спина была прямая, хотя ноги подкашивались.

— Лия.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без «ты» и «человечишка». Я замерла, не оборачиваясь.

— Не иди в библиотеку снова. Не ищи леди Алиссу. Не произноси лишних слов… просто будь.

В его голосе не было угрозы. Было предостережение. Почти… забота? Нет, не может быть. Это очередная уловка. Ещё одна игра.

Я не ответила. Я вышла, захлопнув за собой дверь так громко, как только посмела.

В коридоре, прислонившись к холодной стене, я дала волю дрожи, которая трясла меня изнутри. Ссора не принесла облегчения. Она лишь чётко обозначила линии фронта: я одна против них всех. Против Каэллана, который видел во мне вещь. Против Верианны, которая видела во мне мусор. Против этого мира с его жестокими «традициями».

Но под страхом и яростью змеилась новая, твёрдая уверенность.

Он знал о библиотеке, но не знал, что я уже нашла «Хартию».

Он знал о леди Алиссе, но не знал, что та уже согласилась стать моим невольным сообщником. Он думал, что запугал меня, загнал в угол.

Он ошибался.

У меня был свиток под матрасом. У меня была клятва. И было три дня до полной луны.

Он хотел, чтобы я «просто была» на его свадьбе. Что ж, я буду. И это будет последнее, что я для него сделаю. А потом… потом я произнесу другие слова. И этот замок содрогнётся от моего «нет» так, как не содрогался ни от одного драконьего рёва.

9. Призрак в библиотеке

Сон не шёл. Слова Каэллана — «просто будь» — висели в воздухе тяжёлым, удушающим покрывалом. Быть? Быть декорацией? Быть жертвой, которая молча подставляет горло? Нет. Я не могла.

Свиток манил меня.

В нём была формула моего освобождения, но я не могла его расшифровать до конца. Там, среди магических витиеватостей, были нюансы: точные слова клятвы, нужное положение луны, формальности для свидетеля.

Мне нужно было увидеть его снова. При свете, который не гасить от каждого шороха.

Библиотека манила, как магнит, несмотря на прямой запрет. «Не иди в библиотеку снова». Его приказ лишь подлил масла в огонь моего упрямства. Если он так этого боится — значит, там действительно есть что-то, что может ему навредить.

Элира, узнав о моём намерении, чуть не упала в обморок.

— Госпожа, он сказал… Леди Вериана… они вас убьют!

— Они убьют меня и так, Элира. Просто медленнее, — ответила я, накидывая тёмный плащ.

— Но у меня есть шанс. И мне нужен этот свиток. Стой здесь. Если что — я принимала ванну от скверны. Опять.

В этот раз я шла не через дымные шахты, а по памяти, по самым тёмным, редко используемым коридорам, которые вела меня к служебному входу в библиотеку.

Сердце колотилось, каждый скрип половицы отдавался в висках грохотом. Но страх был теперь другим — острым, ясным, двигающим вперёд, а не парализующим.

Дверь в западное крыло была заперта. Теперь на замке висел новый, блестящий накладной механизм. Предостережение.

Я обошла его — рядом была узкая, почти незаметная дверца для уборщиков, ведущая в смежное помещение с картами. Оттуда через раздвижную перегородку можно было попасть в нужный зал.

В библиотеке царила абсолютная, гулкая тишина. Даже парящие светящиеся шары здесь, казалось, двигались медленнее, излучая призрачное, зеленоватое сияние. Воздух был неподвижным и ледяным. Я пробралась к своей нише за колонной, достала из-за пазухи лампу-шарик Элиры и зажгла его.

Свиток «Хартии Основ» лежал на том же пыльном сундуке, где я его оставила. Видимо, слуги сюда не заглядывали. Я развернула его с благоговейной осторожностью, ища тот самый раздел.

И тут услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но я уже узнавала эту походку. Властную, но… сегодня как-то менее уверенную? Я в панике задула свет и прижалась к колонне, замирая.

Он вошёл в луч света от одного из парящих шаров. Каэллан. Или… нет?

Он был без парадных одежд, в простой тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой, забыв о безупречности. В его руке был бокал с тёмной жидкостью. Он выглядел не как Владыка, проверяющий владения, а как человек, ищущий уединения. Или убежища.

Он прошёл мимо моего укрытия, не останавливаясь, и опустился в огромное кожаное кресло у камина (который, разумеется, не горел).

Он откинул голову на спинку и закрыл глаза. Выглядел… измотанным. Почти человечным.

Я не дышала, наблюдая. Что ему нужно здесь, в этот час? И почему он выглядит именно так?

Потом он заговорил. Тихим, усталым голосом, обращаясь к пустоте:

— Ничего не меняется. Вечный круг. Приказы, традиции, этот бесконечный, удушающий спектакль.

Это было так несвойственно тому Каэллану, которого я знала! Тот никогда бы не признался в слабости, даже самому себе. Лёд в моей груди дал трещину, и сквозь неё пробилось странное, запретное чувство — жалость.

Он сделал глоток и снова заговорил, словно вступая в спор с невидимым собеседником:

— И она… эта девчонка с земли. Смотрит на меня так, будто я чудовище. И ведь права, чёрт возьми. В чём-то права.

Я чуть не вскрикнула от неожиданности, вцепившись пальцами в каменную колонну. Он говорил обо мне. И звучало это… как признание.

— Можно было бы всё сделать иначе, — прошептал он, глядя в потолок. — Но теперь поздно. Мать не отступит. А я… я слишком глубоко зашёл в этой роли.

Роли? Какая ещё роль? Роль тирана? Но он и есть тиран!

Внутри всё перевернулось. Может, в саду, в ту ночь здесь… это не было игрой? Может, где-то под этой ледяной коркой действительно жил другой человек? Тот, кто видел абсурд происходящего? Тот, кто… возможно, даже жалел меня?

Сердце забилось уже по-другому — не от страха, а от болезненной, слабой надежды. А что, если завтра… что, если я поговорю с ним наедине, до церемонии? Скажу не с вызовом, а по-человечески? Может, он…

В этот момент он резко поднялся, как будто спохватившись. Поставил бокал.

Его черты снова застыли в знакомой маске отстранённости. Он обвёл взглядом тёмный зал, и его взгляд на миг задержался на моей колонне.

Мне показалось, что он что-то почувствовал. Но он лишь покачал головой, будто отгоняя назойливую мысль, и быстро направился к выходу.

Я ждала, пока звук его шагов не растворится в тишине, а потом ещё долго сидела, прижавшись спиной к камню, пытаясь осмыслить увиденное.

Он был уязвим.

Он сомневался.

Он страдал от того же гнёта «спектакля», что и я. Разве может такое притворяться?

Значит, где-то в глубине он всё же не хотел этого брака? Значит, у нас мог быть общий враг — его мать и эта система?

Мысль казалась одновременно безумной и ослепительной. Если бы я смогла достучаться до этого него, до того, кто прятался под маской… Может, нам не нужно было бы устраивать публичный скандал с «Клятвой Отречения»? Может, мы могли бы найти другой выход?

Вместе?

Я развернула свиток при свете лампы, но буквы теперь плыли перед глазами. Мой план, такой чёткий и ясный час назад, дал трещину. Теперь в нём появился эмоциональный, опасный фактор — сочувствие. Вера в то, что в моём тюремщике есть искра человечности.

Я осторожно свернула «Хартию», спрятала её и побрела обратно в покои, чувствуя себя абсолютно разбитой. В голове боролись два образа: жестокий Каэллан из кабинета и усталый, одинокий человек в библиотеке. Какой из них настоящий? И что, если, попытавшись достучаться до второго, я лишь сильнее разозлю первого?

Элира встретила меня испуганным взглядом.

— Что случилось, госпожа? Вы выглядите…

— Я не знаю, что случилось, Элира, — честно призналась я, опускаясь на кровать. — Я ничего не понимаю.

Я не понимала самого главного: что видела не Каэллана, а его брата Рейна. Его слова о «роли» и «спектакле» были криком его собственной души. И его признание, что она «права, считая его чудовищем», было самым горьким признанием Рейна в том, что он позволяет этому происходить, прикрываясь личиной брата.

Но я, ничего не ведая, приняла этот крик души одного брата за проблеск совести у другого. И эта ошибка должна была дорого мне стоить.

10 Глава, в которой меня наряжают, как новогоднюю ёлку, и всё идёт наперекосяк

Утро свадебного дня началось не с трепетного ожидания и лепестков роз, а с того, что в мои покои ввалился целый десант из служанок во главе с особой, похожей на сердитую цаплю в дорогих одеждах. Это была мастерица Олина, личный придворный стилист Верианы. Её взгляд, скользнув по мне, выразил такую степень профессиональной скорби, будто ей предстояло превратить тыкву в карету, имея под рукой лишь тупой топор и старую тряпку.

— Встать, — проскрипела она. — Осмотр.

Меня вертели, щупали, цокали языком над состоянием кожи («суховато, но жить будет»), волос («структура примитивная, но объём дать можно») и ногтей («кто давал вам в руки что-то тяжелее пера?»). Я чувствовала себя выставочным экземпляром породы «человек невыясненного происхождения» на конкурсе драконьих жён.

Затем началось главное действо — Облачение. Это слово точно передаёт суть. Меня не одевали. Меня облачали. Как саркофаг.

Платье было… Словами не описать. Оно весило примерно как средний автомобиль. Цвета — нечто среднее между закатом и свежепролитой кровью. Ткань переливалась, будто в неё вплели расплавленное золото. Рукава были такими длинными и широкими, что я могла бы, взмахнув ими, взлететь. Или сбить с ног всю процессию служанок. Вырез декольте был рассчитан, видимо, на то, чтобы у присутствующих на церемонии отпала челюсть. Моя скромная грудная клетка смотрелась в этом бездонном колодце как два потерянных яйца фаберже на дне ущелья.

— Ох, — только и могла вымолвить я, глядя на своё отражение в огромном зеркале. — Я похожа на торт ко дню рождения кровавого императора. Со взбитыми сливками

Олина фыркнула, приняв это за комплимент, и крикнула: «Драгоценности!»

Тут начался второй акт трагифарса. На меня начали навешивать. Ожерелье из чёрных бриллиантов и рубинов, каждое размером с грецкий орех. Серьги, оттягивающие мочки ушей до плеч. Браслеты на каждую руку. Пояс из звеньев платины, украшенный какими-то тлеющими изнутри камнями. Ко лбу прикрепили диадему — нет, не диадему, а мини-архитектурное сооружение со свисающей на переносицу подвеской, которая мешала смотреть.

— Не шевелитесь так энергично, — шикнула Олина, когда я попыталась повернуть голову и чуть не вывихнула шею от тяжести ожерелья. — Вы должны излучать величавое спокойствие. Как гора под снегом.

— Под этим весом я скоро буду излучать величавый хруст позвонков, — пробормотала я, но меня уже не слушали.

Волосы уложили в башню из кос и локонов, в которую вплели живые (!) алые орхидеи, шипящие и периодически норовящие укусить меня за ухо, и ещё какие-то металлические шпильки, похожие на стилизованные когти.

Когда процесс завершился, я стояла, боясь пошевелиться. Я была невестой. Я была памятником. Я была самым дорогим и неудобным предметом интерьера в истории. Даже дыхание стало мелким — корсет платья не позволял делать глубокий вдох.

— Теперь макияж, — объявила Олина, и в её руках появилась кисть, похожая на инструмент для штукатурных работ.

Тут дверь приоткрылась, и внутрь протиснулась Элира. Её глаза округлились при виде меня.

— Госпожа… вы… ослепительны.

— Я ослеплена, это точно, — ответила я, стараясь не двигать губами, пока Олина наносила на них что-то липкое и золотистое. — Элира, как там… погода?

Это был наш условный сигнал. Элира поняла.

— Погода, госпожа, ясная. Полная луна ожидается ночью, — она чуть помедлила и добавила еле слышно, глядя в пол: — И леди Алисса передаёт, что её головная боль прошла, и она с нетерпением ждёт… культурного вечера.

Сердце ёкнуло. Значит, Алисса помнила о нашем странном договоре. Она будет ждать меня в своих покоях «для обсуждения древностей». Сегодня ночью, в Час Тени. Всё было на своих местах. Кроме одного — странной тяжести в груди, которая была не от бриллиантов. От воспоминания о ночном визитеёре в библиотеке.

«Просто будь», — сказал он. А я собиралась устроить самый громкий скандал в истории его рода.

Олина отступила, оценивая свою работу.

— Готово. Теперь не трогайте лицо. Не ешьте. Не пейте ничего красящего. В идеале — не дышите слишком активно.

В этот момент в покои вошла Вериана. Она окинула меня взглядом с головы до ног, и её ледяные глаза на миг смягчились… нет, не смягчились. Остыли до температуры абсолютного нуля удовлетворения.

— Приемлемо, — изрекла она. — Напоминает цивилизованное существо. Почти. Запомни, дитя: один неверный шаг, одно не то слово — и всё это великолепие превратится в твой саван. Причём очень быстро.

— Постараюсь не чихнуть от пыльцы этих кровожадных орхидей, — ответила я автоматически.

Её губы дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Остроумие оставь для своего нового мужа. Если оно ему понравится. Что маловероятно.

Она вышла, оставив за собой шлейф ледяного аромата и чувство надвигающейся катастрофы.

До церемонии оставался час.

Меня оставили в покоях «для медитации и успокоения духа». Я подошла к окну, гремя и побрякивая, как забракованная кузнецом кольчуга. Солнце клонилось к огненным горам. Скоро начнётся. Скоро я увижу его. Того, кто при свете дня был ледяным владыкой. И того, кто ночью в библиотеке говорил об «удушающем спектакле».

Какой из них встретит меня у алтаря?

Я вздохнула, и диадема съехала набок.

— Чёрт, — выругалась я тихо, поправляя её.

Всё шло наперекосяк уже на стадии подготовки. Орхидея в волосах шипя укусила меня за палец. От краски на губах слезились глаза. А самое главное — в душе царила не решимость воина, а каша из страха, ярости и этой дурацкой, предательской надежды.

Возможно, всё решит монетка. Орёл — публичный скандал и «Клятва Отречения». Решка — попытка поговорить с ночным призраком, прежде чем всё взорвать.

Я посмотрела на свои дрожащие, унизанные кольцами руки. Ни одной монеты. Только тяжёлое, холодное золото, символизирующее кабалу.

Что ж. Придётся импровизировать. Как всегда.

11. Церемония, или когда торт идёт в атаку

К Большому Залу меня вела не Элира, а почётный (читай: надзирательский) эскорт из четырёх стражников в парадных доспехах. Шествие напоминало не свадебную процессию, а конвоирование особо ценного, но буйного груза. Я шла, стараясь не запутаться в собственном шлейфе, который тащили две служанки. Каждый шаг отдавался звоном драгоценностей. Орхидеи в волосах злобно шипели на факелы в стенных бра.

Дверь в Зал распахнулась.

Если раньше он казался мне большим и пустым, то сейчас он был заполнен. Сотни лиц, повёрнутых ко мне. Знать, воины, маги в странных одеяниях. Всё это море существ замерло в почтительной, но любопытной тишине. Атмосфера висела густая, как желе, приправленное специями высокомерия и скуки.

И в конце этого моря, на возвышении перед гигантским витражом с изображением дракона, стоял Он.

Каэллан

В парадных одеждах чёрного бархата, расшитого серебряной чешуёй. Плащ, подбитый чем-то, отдававшим мерцанием тлеющих углей. Волосы убраны безупречно, лицо — всё та же маска холодного, невозмутимого совершенства. Он смотрел на меня не как на невесту, а как на завершающий штрих в картине собственного величия. Ни тени ночной усталости или сомнений. Только власть.

Моё сердце, уже бившееся где-то в горле от тяжести наряда, упало в диадему и застыло там. Это был не тот человек. Тот, в библиотеке… его здесь не было.

Музыка зазвучала — низкие, гулкие ноты каких-то духовых инструментов, больше похожие на похоронный марш. Мне дали понять, что пора двигаться. Я сделала шаг. И тут платье решило, что у него свои планы на эту церемонию.

Передний край юбки, невероятно тяжёлый и неудобный, зацепился за неровность в каменном полу. Я споткнулась, рванулась вперёд, пытаясь удержать равновесие, и… чихнула. От пыли, от нервов, от всего.

Чих получился громким, душераздирающим и абсолютно человеческим. В торжественной тишине

Музыка захрипела и замолкла. По залу пронёсся сдавленный смешок, тут же заглушённый. Я замерла, покраснев под тонами грима так, что, наверное, стала гармонировать с платьем. Каэллан не моргнул, но уголок его рта дёрнулся — не в улыбку, а в едва уловимый спазм раздражения.

«Отличное начало, Лия, — прошептал мне внутренний голос. — Ты не сорвала церемонию криком. Ты начала её фарсом. Браво».

Служанки, побледнев, высвободили подол, и я, стараясь смотреть только вперёд, поплёлась дальше. Каждый мой шаг теперь сопровождался пристальным вниманием. Я чувствовала, как на мне горит не только платье, но и кожа под взглядами Верианы (сидевшей в первом ряду с лицом, высеченным из ледяной глыбы) и всего двора.

Я дошла до возвышения. Каэллан протянул руку. Его пальцы были холодными, как мрамор. Он не сжал мою руку, а просто положил её поверх своей, демонстрируя обладание. Я поднялась на ступеньку, и шлейф моих служанок грациозно уложили вокруг нас, словно я — ядро, а они — лепестки ядовитого цветка.

Старый учитель церемониала начал свою речь на древнем наречии. Звуки лились, похожие на рычание и шипение. Я не понимала ни слова, но по тону было ясно: что-то про вечность, пламя, род и честь.

Потом настала моя очередь. Учитель обратился ко мне, его глаза требовали повторения заученных строк.

Я открыла рот. И в этот миг нашёлся наконец мой внутренний юрист. Он проснулся, отряхнулся и сказал: «Стой. Это неподписанный договор. Протестуй»

Я посмотрела на Каэллана. Он смотрел вперёд, на собрание, но его периферийным зрением видел меня. Ждал.

Вместо древних слов, я произнесла тихо, но чётко, на своём языке:

— Я хочу задать вопрос.

В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то далеко скребёт мышь. Или точится нож. Учитель церемониала остолбенел. Каэллан медленно, очень медленно повернул ко мне голову. В его глазах не было ни усталости, ни сомнений. Только предостерегающая вспышка синего льда.

— Какие ещё вопросы? — его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие.

— Вопрос о согласии, — не отводила я взгляда, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. — Во всех… во всех законах, что я знаю, требуется согласие обеих сторон. Вы меня не спрашивали.

По залу пронёсся шёпот, похожий на шелест сухих листьев перед бурей. Вериана поднялась с места. Её лицо было белым от ярости.

— Маленькая глупая девочка, — её голос зазвенел, как разбивающийся хрусталь. — Ты здесь не для вопросов. Ты здесь для того, чтобы повиноваться.

Я перевела взгляд на неё, и вдруг вся моя накопившаяся злость, весь страх, вся нелепость ситуации вырвались наружу. Не криком. А сарказмом.

— Повиновение? Отлично. Тогда давайте я просто произнесу нужные слова. Но для протокола, — я снова посмотрела на Каэллана, — я заявляю, что делаю это под прямым физическим и психологическим принуждением. И что данный «союз» я считаю недействительным. Всё. Можете продолжать ваше представление.

Я закончила и снова посмотрела вперёд, на витраж, делая вид, что просто внесла ясность в юридические тонкости. Моё сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит и упадёт к моим ногам в виде бриллианта.

Каэллан не двигался. Он смотрел на меня. И в его глазах… Боги. В них не было ярости. Было что-то другое. Холодное, расчётливое удивление. И, возможно, тень чего-то, что я не могла распознать. Как будто он видел перед собой не строптивую невесту, а интересную диковинку, которая внезапно заговорила на непонятном, но логичном языке.

Вериана сделала шаг вперёд, но Каэллан поднял руку. Всего лишь руку. И она замерла. Власть в Зале всё ещё принадлежала ему.

— Произнеси клятвы, — сказал он мне, и в его голосе не было ни угрозы, ни просьбы. Это был приказ. Но приказ, данный после того, как я высказалась. Как будто он принял мой «протест» к сведению и отложил его рассмотрение.

Учитель церемониала, бледный и дрожащий, снова начал бормотать слова. Я повторяла их за ним, механически, глядя куда-то поверх головы Каэллана. Слова о крови, пламени и вечности вылетали из моих губ пустыми, мёртвыми звуками.

Церемония продолжилась. Но что-то изменилось. Напряжение в Зале стало иным. Это была уже не просто скучная формальность. Это стало дуэлью. Тихой, странной дуэлью между троном и… тортом в бриллиантах, у которого вдруг обнаружились зубы.

КЛЯТВА КАЭЛЛАНА (оригинал, произнесённая с ледяным величием):

«Слушайте, камни седые, и пламя вечное, внемлите!

Я, Каэллан из Дома Огня, Кровь Дракона, Владыка Пиков,

Принимаю сию женщину как свою супругу, плоть от плоти моей.

Да будут наши жизни сплетены вовеки, как корни в скале.

Да станет её кровь — моей кровью, её дыхание — моим дыханием.

Клянусь Огнём, что пожирает, и Камнем, что вечен:

Что принадлежит мне — не отринет никто. Ни ныне, ни в грядущих веках.

Отрекаюсь от иных уз, кроме уз с нею. Да будет так».

Он говорил это гулко, его голос заполнял зал без усилия. Каждое слово — чеканный удар молота по железу. Это не любовная клятва, а акт присвоения, скреплённый стихиями.

Учитель церемониала начал шипеть на древнем языке: «Ан-ра’шал вэн Каэллан…» («Я, кровь и пламя, принимаю Каэллана…»)

Я начала повторять: «Я… принимаю Каэллана…»Временно. Под протестом. Как принимают невыгодный контракт, навязанный силой.

Учитель: «…эт фэрн дот аштар…» («…и да станет пеплом всё, что разлучит нас.»)

— …и да будет… всё, что разлучит нас…»...объявлено судом высшей инстанции как веское основание для немедленного расторжения данной авантюры.

Учитель: «Вэн эт орен вэллар дот феас…» («Клянусь пламенем своего сердца и острием своей воли…»)

— «Клянусь… пламенем… и остриём…»…своего сарказма, который рано или поздно пробьёт вашу драконью броню.

Учитель: «…тор эт анра вэн фал…» («…что не отрекусь, не предам, не отпущу.»)

Я делая микро-паузу продолжила: «…что не отрекусь…»...от права на адвоката и одно телефонное звонок. Не предам…..своих принципов. И не отпущу…..эту тему, пока не добьюсь справедливости.

Учитель, завершая: «Ит дар. Феан ра’шал.» («Это дано. Союз свершён.»)

Я, глядя в пространство: «Это дано.

Когда всё закончилось и Каэллан, не глядя на меня, повернулся к двору, чтобы принять поздравления, я стояла, чувствуя странную, горькую победу. Я не смогла отказаться. Но я заявила о своём несогласии. Публично. И он, чёрт возьми, выслушал.

Но какая цена этой маленькой победы? И что теперь будет, когда мы останемся наедине? Вспомнит ли он ночной разговор в библиотеке? Или я увижу только ледяную маску?

Орхидея в моих волосах снова тихо зашипела, как бы напоминая: спектакль ещё не окончен. Главное действие — впереди. И мне нужно было решить, произносить ли сегодня ночью «Клятву Отречения»… или попробовать поговорить с призраком, который, возможно, всё же существовал.

12. Пир на костроизвержении, или знакомство после боя

После церемонии меня не повели в уединённые покои, куда я втайне надеялась сбежать, чтобы содрать с себя эту каменную тогу. Вместо этого начался Пир.

Если церемония была ледяным спектаклем, то пир был его огненной, шумной и бесконечно утомительной второй частью. Большой Зал преобразился.

Столы ломились от яств, которые больше напоминали произведения искусства, чем еду: целые жареные звери с позолоченными рогами, желе, переливающиеся всеми цветами радуги, фрукты, светящиеся изнутри. От запахов специй, мяса и чего-то пряного кружилась голова.

Меня усадили на возвышении, рядом с Каэлланом. Он не смотрел на меня, будто я была частью интерьера — дорогой, но неинтересной вазой. Он отвечал на тосты, кивал знати, его профиль оставался безупречным и неприступным.

Я сидела, стараясь не шевелиться, чтобы не вызвать лавину из драгоценностей, и думала только об одном: как бы незаметно отломить кусок от этого гигантского павлина на серебряном блюде, не привлекая внимания.

Но покоя мне не дали. Подошёл Хельдон и проскрипел на ухо:

— Владыка приказал представить вас ключевым гостям. Встаньте. И улыбайтесь.

«Улыбайтесь». После моего публичного юридического протеста это звучало как особенно издевательская шутка.

И понеслось.

Гость первый: Лорд Таэрин.

Пожилой дракон в человеческом облике, с бородой, заплетённой в сложные косы с вплетёнными в них металлическими нитями. Его глаза, цвета старого золота, смотрели на меня без теплоты, но с оценивающим любопытством учёного, рассматривающего редкий жук.

— Лорд Таэрин, союзник нашего Дома с седых времён, — представил Хельдон.

— Интересный выбор, Каэллан, — пробасил лорд, его взгляд скользнул по моему перегруженному украшениями наряду. — Хрупко. Но, говорят, бойко. Слышал о твоём… вступительном слове. — В его тоне звучало не осуждение, а скорее скучающая констатация факта.

Я сделала подобие реверанса (диадема едва не слетела).

— Надеюсь, не слишком испортила торжественность момента, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто привыкла всё читать перед подписанием.

Лорд Таэрин хмыкнул — сухой, как осенний лист, звук.

— Чтение — полезная привычка. Особенно в чужих мирах. — Он кивнул Каэллану и отошёл. Свидетель Крови, не связанный с Родом Огня. Он идеально подходил. И он явно не был в восторге от происходящего. Отметить.

Гость второй: Магистр Кельван.

Высокий, тощий мужчина в тёмно-синих одеждах, покрытых вышитыми звёздами. Его пальцы были унизаны кольцами с камнями, которые тихо пели на разные лады. Он смотрел на меня не как на человека, а как на феномен.

— Магистр наблюдает за потоками магии между мирами, — пояснил Хельдон.

— Любопытно, — прошипел Кельван, его глаза сузились. — Разрыв был… грубым. Нетипичным. Ты чувствуешь звон в ушах по ночам? Искажения в периферийном зрении?

— Только когда на меня надевают больше трёх килограммов золота, — ответила я.

Он не улыбнулся.

— Шутки. Интересно. Магическая инертность субъекта компенсируется нервной активностью. Нужно будет взять пробу крови… с позволения Владыки, конечно.

Мою кровь? Для «проб»? Я почувствовала, как холодеет лицо. Каэллан, не глядя, коротко кивнул. «Нет» даже не обсуждалось. Отметить: Кельван — опасен. Избегать.

Гость третий: Леди Алисса.

Мой «спаситель» в ракушках вихрем влетела в пространство перед нами, пахнущая морем и дорогим вином.

— Каэллан, дорогой, поздравляю! Какая экзотичная находка! — её голос звенел, как колокольчик. Она схватила мою руку (к счастью, не ту, что лежала в ладони Каэллана) и смотрела на меня с неподдельным, почти детским восторгом. — Мы же с ней уже знакомы! В библиотеке! Ох, какие там чудеса!

— Леди Алисса, — Каэллан произнёс её имя с лёгким, едва уловимым напряжением. — Рад, что вы развлекаетесь.

— О, да! И я жду продолжения! — она подмигнула лично мне, совершенно игнорируя ледяную атмосферу. — Ты же обещала показать мне… очищенные древности. Не забудь! Я в синих покоях.

Она упорхнула, оставив после себя лёгкий хаос и напряжённое молчание. Каэллан медленно повернул ко мне голову. В его взгляде впервые за вечер я увидела не холод, а вопрос. Жёсткий, требовательный.

— Какие ещё «древности»? — спросил он тихо, но так, что мурашки побежали по спине.

— Она интересовалась историей, — быстро соврала я. — Я сказала, что ничего не знаю. Но она настойчива.

Он держал мой взгляд ещё секунду, потом отвернулся, как будто отбросив назойливую мысль. Свидетельница номер два. Экстравагантна, непредсказуема, но враждебна Вериане. Шанс есть.

Были и другие: грузные военачальники, смотревшие на меня как на трофей, жёны лордов — с холодной вежливостью, за которой сквозила насмешка. Я кивала, улыбалась застывшей улыбкой и чувствовала, как превращаюсь в идеальную, безжизненную куклу, какой они все и хотели меня видеть.

Вдруг Каэллан поднялся. Музыка смолкла.

— Моя супруга утомлена яркостью впечатлений, — объявил он, и его голос, как всегда, не допускал возражений. — Церемония окончена.

В зале пронёсся ропот разочарования (спектакль-то ещё не закончился!), но никто не осмелился возразить. Каэллан взял мою руку — уже не как символ обладания, а просто поддержал под локоть, когда я поднялась, оглушённая и еле держащаяся на ногах от усталости и напряжения. Его прикосновение было таким же холодным, но сейчас в нём была простая физическая опора.

Он повёл меня через зал, мимо поклонов и приглушённых комментариев. Мы вышли в тихий коридор, и только тут я позволила себе чуть расслабить плечи.

— Ты

— Это не игра, — ответила я устало, почти шёпотом. — Это выживание. А выживание, как известно, обостряет чувство юмора и желание заручиться поддержкой.

Он остановился и наконец посмотрел на меня. В свете факелов его лицо казалось высеченным из тени и янтаря.

— Ты думаешь, они — поддержка? — в его голосе прозвучала лёгкая, язвительная усмешка. — Алисса сменит интерес, как перчатку. Таэрин использует тебя, как пешку, если увидит выгоду. Здесь нет поддержки. Здесь есть только сила. И ты сейчас принадлежишь мне.

Он произнёс это без злости. Как констатацию. И от этой бесстрастной правды стало ещё холоднее, чем от его угроз.

— Тогда, может, стоит перестать демонстрировать свою «собственность» на публике? — выдохнула я. — И дать ей наконец снять это… всё.

Он снова тронулся с места, ведя меня к покоям.

— Завтра, — коротко бросил он. — Сегодня ты будешь спать в своих новых покоях. Одна. У тебя есть ночь, чтобы привыкнуть к мысли.

Он подвёл меня к двери, которая была больше и массивнее прежней. Дверь в апартаменты жены Владыки. Ещё более роскошную, и, я не сомневалась, ещё более надёжную клетку.

— Каэллан, — рискнула я назвать его по имени, прежде чем он развернётся. — В библиотеке… в ту ночь…

Он замер. Его спина напряглась.

— Забудь. И спи. Завтра начнётся твоя настоящая жизнь здесь.

Я зашла в покои, захлопнула дверь и, наконец, сняла с себя ненавистную диадему, швырнув её на кушетку. Орхидея в волосах, наконец-то умирая, прошипела в последний раз.

У меня была ночь. Одна ночь до «настоящей жизни». И за этой дверью ждала не только мягкая постель. В кармане платья, под слоями парчи, я пронесла крошечный, острый обломок от кухонного ножа, который стащила с подноса ещё утром. И свиток «Хартии» был спрятан в складках нижней юбки.

Ночь была не для сна. Ночь была для решения. Говорить ли с призраком, если он придёт? Или идти к Алиссе и произносить Клятву, пока не передумала?

Я подошла к огромному окну. На небе, между огненными отсветами гор, висела полная, холодная, безупречная луна. Час Тени приближался.

13. Секс, страх и селёдка

Новые покои были роскошны, как гробница фараона, и так же гостеприимны. Я сбросила платье с облегчением, будто с меня сняли скалу. Тяжёлая парча, кольца, браслеты — всё это полетело на пол с нецеремониальным звоном.

Я осталась в одной нижней сорочке из невесомого шёлка, который оказался на мне единственной приятной вещью за весь день. И, разумеется, с кухонным обломком в одной руке и свёртком «Хартии» в другой. Портрет идеальной невесты в первую брачную ночь.

Я ждала. Прислушивалась к каждому шороху за дверью. Сердце колотилось в двух режимах: «сейчас вломится и будет насиловать» и «придёт призрак и будем говорить по душам».

Оба варианта были одинаково пугающими.

Дверь открылась без стука. Вошёл он.

Каэллан.

Но уже не Владыка на троне.

Он снял парадный плащ и верхнюю тунику. Остался в простых чёрных штанах и белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц у горла.

Его волосы, обычно безупречно убранные, были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой в раздумьях. В свете светящихся шаров его черты казались ещё более резкими, скульптурными и… чертовски красивыми.

Это была не просто красота.

Это была геологическая катастрофа в облике мужчины. Высокие скулы, будто высеченные ветром из скалы, прямой нос, сильные челюсти.

И эти губы… те самые, что грубо прижались к моим в зале. Сейчас они были сомкнуты в тонкую, задумчивую линию.

И тут мой мозг, предательски отключив режим «паника», выдал совершенно неуместную мысль: «Если бы он был просто невероятно красивым парнем из соседнего замка, а не моим похитителем и тюремщиком… черт возьми, я бы, наверное, уже пялилась на него, как дура, и придумывала глупые отмазки, чтобы заговорить».

Он остановился посередине комнаты, его взгляд скользнул по мне, по куче драгоценностей на полу, по моей руке, зажатой за спиной (с ножом).

— Ты вооружена? — спросил он с лёгким, почти неуловимым удивлением.

— Вилкой для канапе не считается? — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я была почти прозрачна в этой сорочке, а он смотрел на меня так, будто оценивал сложность тактической задачи.

— Нет, — он ответил серьёзно. — Не считается.

Он сделал шаг ближе. Я отступила, упёршись спиной в кровать.

— Не подходи, — выдохнула я. В руке нож казался смехотворно маленьким и бесполезным.

— И что ты сделаешь? Поцарапаешь мне руку? — в его голосе прозвучала та самая язвительная усмешка. Он был прав. Против дракона даже вилка для канапе была бы смешна.

— Может, и поцарапаю. Для протокола, — пробормотала я.

Он остановился в двух шагах.

Мы смотрели друг на друга.

Напряжение в воздухе было густым, как смог. Но это было не только напряжение страха. Было что-то ещё. Электрическое, опасное. Осознание того, что мы оба молоды, и он невероятно притягателен, а я… почти обнажена. Моя кожа покрылась мурашками, и не только от страха.

— Ты боишься, — констатировал он. Не вопрос.

— Выдающаяся проницательность, — огрызнулась я. — Похищают, женят насильно, ведут в спальню… да, есть чего испугаться.

— Я не собираюсь тебя трогать, — сказал он прямо.

От этих слов я остолбенела сильнее, чем от любой угрозы.

— Что?

— Ты слышала, — он отвернулся и прошёлся к камину, в котором, конечно, никто не разжигал огня. Его движения были плавными, полными скрытой силы. — Этот брак нужен моей матери. Традиции. Политика. Тебя выбрали по… старому предсказанию. Я выполняю долг.

«Долг». Звучало так, будто он взял на себя обязательство выгуливать неудобную, кусачую собаку.

— А я что, на тебя не бросаюсь? — спросила я, ирония вернулась ко мне с облегчением. — Не соответствуешь параметрам «идеальной жены долга»?

Он обернулся, и в

— Ты слишком шумная. Слишком… живая. Ты ломаешь все их представления о покорности. И это раздражает. Но убийственно скучно было бы иметь рядом ещё одну безмолвную тень.

Комплимент? Оскорбление? Непонятно. Но сердце ёкнуло снова.

— Так значит, вы просто… поставили галочку? А теперь оставите меня тут гнить в золотой клетке?

— Ты не будешь гнить, — он снова подошёл ближе, но на этот раз медленнее, будто изучая мою реакцию. — Ты будешь выполнять обязанности хозяйки. Участвовать в приёмах. Рожать наследников. Всё как положено.

От слов «рожать наследников» у меня по спине пробежал холодок. И не только от ужаса. От чего-то примитивного, глупого, что отреагировало на его близость, на его запах — дыма, кожи и чего-то дикого.

— А если я откажусь? — прошептала я.

— Отказываться уже поздно, — он был совсем близко. Я видела тени ресниц на его скулах, лёгкую щетину на челюсти. Черт, он и впрямь невероятен. — Но сегодня… сегодня ничего не будет. Считай это отсрочкой. Чтобы ты привыкла.

Он протянул руку, и я замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь провёл кончиками пальцев по воздуху в сантиметре от моей щеки, не касаясь.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— От холода, — солгала я.

— Лжешь, — он ухмыльнулся, и эта улыбка сделала его лицо не просто красивым, а опасным и захватывающим дух. — Но ладно. Я оставлю тебя. Спи. Завтра начнётся… адаптация.

Он развернулся и направился к двери. Я стояла, всё ещё сжимая в потной ладони нож, чувствуя себя полной идиоткой. Он дошёл до порога, остановился.

— И спрячь этот кухонный обломок. Если захочешь что-то испортить, лучше используй вилку для канапе. Это хоть стильно.

И он вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я опустилась на кровать, ноги вдруг стали ватными. Нож со звоном упал на пол. В комнате стояла тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца. Он не тронул меня. Он ушёл. Я была в безопасности.

Тогда почему я чувствовала странное… разочарование?

Это было абсурдно!

Мой рациональный мозг кричал: «Ура! Мы выжили!» А какая-то низменная, предательская часть шептала: «А ведь он мог бы… и это было бы чертовски жарко, учитывая, как он выглядит».

Я вскочила и начала нервно ходить по комнате.

— Нет, Лия, нет, нет, нет, — бормотала я себе. — Это синдром Стокгольма в чистом виде! Красивый палач — всё равно палач! Он украл тебя! Он назвал тебя «долгом»! Долгом, блин, как невыплаченный кредит!

Но его слова «ты слишком живая» и этот взгляд, полный раздражённого интереса, не давали покоя. И его прикосновение… которого не было. Только дуновение воздуха.

Я подошла к окну, обхватив себя за плечи. Луна светила прямо в лицо, холодная и насмешливая.

— Прекрасно, — сказала я вслух пустой комнате. — Мой похититель — гребаный Аполлон с драконьей родословной, который настолько крут, что даже насиловать меня не стал из чувства… чего? Скуки? Чувства стиля? Он оставил меня здесь додумывать за него самые идиотские сценарии, в которых я, конечно же, выгляжу полной дурой!

Я пнула лежащее на полу ожерелье. Оно звякнуло и покатилось под кровать.

Главное — не сойти с ума. Главное — помнить план. «Хартия». Клятва. Леди Алисса. Бегство.

Но как сосредоточиться на плане побега, когда твой тюремщик пахнет грехом, выглядит как грех и нарочно демонстрирует самообладание святого, оставляя тебя в полнейшем нервном и гормональном раздрае?

«Завтра начнётся адаптация», — сказал он. Адаптация к чему? К роли молчаливой супруги? Или к этой странной, опасной игре, в которую мы только что сыграли?

Я легла в огромную, холодную постель, натянула одеяло до подбородка и уставилась в темноту. Первая брачная ночь. И я провела её в одиночестве, обдумывая этикет вилок для канапе и невероятную, душераздирающую красоту человека, который разрушил мою жизнь. Ирония судьбы была не просто злой. Она была гениальным, изощрённым садистом.

14. Завтрак с драконихой и прочими удовольствиями

Проснулась я не от поцелуя мужа, а от настойчивого звона колокольчика и голоса Элиры за дверью: «Госпожа, вас ждут к утреннему приёму!»

«Утренний приём». Звучало так, будто мне предстоит принять делегацию послов, а не просто запихнуть в себя что-то съедобное. Я выбрала из гардероба самое простое платье — всё ещё невероятно дорогое, тёмно-зелёное, но хотя бы без встроенной архитектурной нагрузки. Волосы приказала собрать в простой узел.

Никаких диадем.

Никаких шипящих орхидей.

Минимализм как акт тихого протеста.

Элира, помогая мне одеваться, шептала:

— Леди Вериана уже в малом зале для трапез. Владыка… он уже там. Они ждут.

— Отлично, — пробормотала я. — Семейная идиллия. Как в лучших кошмарах.

Малый зал оказался солнечным и… уютным, если так можно сказать о помещении с тридцатифутовыми потолками и гобеленами, изображающими сцены охоты на единорогов. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился изобилием. И за этим столом сидели они.

Каэллан во главе стола. В тёмно-серой, простой, но безупречно сидящей на нём рубашке. Он читал что-то на пергаменте, даже не подняв глаза, когда я вошла. Его профиль в утреннем свете был так же безупречен и отчуждён, как и всегда.

И Вериана. Справа от него. В платье цвета ледяной воды, с прямой, как клинок, спиной. Она наливала себе что-то из серебряного кувшина, и её движения были такими же точными и бездушными, как работа часового механизма.

— А, вот и наша новая кровь, — произнесла она, не глядя на меня. — Мы уже начали подумать, не заболела ли ты. Или не решила объявить голодовку в знак протеста.

Я подошла к столу. Свободным было место слева от Каэллана. Я села, стараясь не скрипеть стулом.

— Простите за опоздание, — сказала я с фальшивой сладостью. — Привыкаю к тому, что здесь не будильник, а колокольчик объявляет начало трудового дня.

— Твой трудовой день, дитя, — Вериана отломила кусочек от хрустящей булочки с видом верховного жреца, совершающего обряд, — заключается в том, чтобы не позорить нас. Пока

Каэллан наконец отложил пергамент. Его взгляд скользнул по мне — быстрая, безличная оценка.

— Ты выбрала скромный наряд, — заметил он. В его тоне не было ни одобрения, ни порицания. Констатация.

— После вчерашнего «памятника» хочется чего-то… лёгкого, — ответила я, наливая себе воды из кувшина. Рука дрожала лишь слегка.

Началась трапеза. Это было не просто еда. Это был ритуал тихого подавления. Слуги молча подносили блюда: яйца, запечённые в каких-то травах, странные колбаски с ароматом дыма и корицы, фрукты, которые искрились на языке.

Вериана вела одностороннюю беседу:

— …таким образом, сегодня после полудня тебя посетит портной. Нужны повседневные наряды, соответствующие твоему новому статусу. Без… экспериментальных вырезов, — она бросила взгляд на моё скромное декольте. — Затем — урок у магистра Кельвана. Основы магии нашего мира, чтобы ты не выглядела полной невеждой. Вечером — личный отчёт передо мной о проделанном дне.

Я переводила взгляд с неё на Каэллана. Он молча ел, изредка делая пометки на том же пергаменте. Казалось, мать просто диктует расписание его собственному псу.

— А у Владыки Каэллана, — не выдержала я, — нет для меня иных поручений? Кроме как слушать, как вы составляете моё расписание?

Каэллан поднял глаза. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым.

— Ты будешь сопровождать меня на инспекцию южных террас после завтрака.

— Инспекция? — переспросила я.

— Да. Люди должны видеть свою новую госпожу. — Он произнёс это так же спокойно, как «подлейте мне сока». — И запомнить её лицо.

Вериана кивнула, как будто это была её идея.

— Отличная мысль. Пусть привыкают.

«Выставить напоказ». Вот и всё моё предназначение на сегодня. Декорация для прогулки.

— А если у меня есть другие планы? — спросила я, откусывая кусочек колбаски. Она оказалась невероятно острой. Слёзы брызнули из глаз, но я сделала вид, что всё в порядке.

— Какие ещё планы могут быть у тебя? — удивилась Вериана, как будто я заговорила о полёте на луну.

— О, знаете, — я махнула рукой, изображая лёгкость, хотя горло пылало от специй. — Хотела ознакомиться с замковой библиотекой поближе. Почитать. Может, найти какие-нибудь местные… сказки.

Каэллан положил нож. Звук был тихий, но он привлёк внимание.

— Библиотека для тебя закрыта, — сказал он ровно. — По крайней мере, западное крыло. Остальное — с разрешения Хельдона и в сопровождении.

— Но почему? — не унималась я. — Я же ваша жена. Разве мне не стоит знать историю семьи, в которую я… вступила?

— Знание истории не входит в твои первоочередные обязанности, — отрезала Вериана. — Твоя обязанность — производить наследников и выглядеть подобающе. Всё остальное — излишества.

Я почувствовала, как краснею от унижения и злости. Каэллан смотрел на меня, и в его глазах я снова увидела то самое холодное любопытство. Он наблюдал, как я пытаюсь сопротивляться в этих тихих, удушающих рамках.

— Тогда, может, во время «инспекции» я хоть немного прогуляюсь? Подышу воздухом? — спросила я, переходя на сарказм. — Или и это считается «излишеством», требующим особого разрешения?

— Ты будешь идти рядом со мной, — ответил Каэллан. Его губы тронула тень чего-то. Не улыбка. Скорее, понимание того, что я загнана в угол, но всё ещё пытаюсь царапаться. — И говорить только тогда, когда я обращусь к тебе. Поняла?

Это был приказ. Чистой воды. Без ночных полутонов и загадочных взглядов.

— Как скажете, мой Владыка, — произнесла я, опуская глаза в тарелку.

Завтрак продолжался в гнетущем молчании, нарушаемом только звоном приборов и тихими комментариями Верианны о недостаточно прожаренных грибах. Я ела, почти не чувствуя вкуса, проклиная всё на свете: острые колбаски, ледяную свекровь и особенно — его, Каэллана, который позволял этому происходить. Где же тот «ночной» человек, который говорил об «удушающем спектакле»? Или он выходил только под луной, а при свете дня превращался обратно в надменного дракона?

Когда трапеза закончилась, Каэллан встал.

— Через полчаса у главных ворот, — бросил он мне и вышел, не оглядываясь.

Вериана поднялась следом, но на прощанье обдала меня ледяным взглядом.

— Урок у Кельвана в четвёртом часу. Не опаздывай. Он не любит, когда его время тратят впустую.

Я осталась одна за огромным столом, среди объедков и чувства полнейшего поражения. Моё «утро после» было не о любви или сожалении. Оно было о том, что моя новая жизнь — это бесконечная череда унизительных приказов и проверок. Они не собирались даже делать вид, что я что-то решаю.

Элира робко приблизилась.

— Госпожа… вам помочь подготовиться к прогулке?

— Да, Элира, — вздохнула я, отодвигая тарелку. — Помоги. Надо надеть самое несгибаемое выражение лица и платье, в котором можно хоть немного дышать. Кажется, впереди у меня долгий день на выставке «Живой Трофей Владыки». Главное — не забыть улыбаться. Или, по приказу, не улыбаться. Чёрт, я уже запуталась.

Вставала я с одной мыслью: выжить до вечера. До Часа Тени. До встречи с леди Алиссой. А там… там я произнесу те слова, которые, возможно, вернут мне контроль. Или окончательно похоронят.

А пока что мне предстояло идти рядом с ним по его владениям, демонстрируя покорность, которую не чувствовала. И пытаться не смотреть на его профиль, который на солнце выглядел ещё более несправедливо идеальным. Это было самое сложное задание за всё утро.

15. Прогулка сеньора и его немного больной собаки

Ровно через полчаса я стояла у главных ворот, чувствуя себя идиоткой в слишком нарядном для «инспекции» платье (Элира перестраховалась) и с каменным лицом, которое должно было выражать «величавое спокойствие горы под снегом». Получилось, скорее, «озлобленность ежа, которого разбудили посреди спячки».

Каэллан появился без опоздания. Он был в тех же простых, но безупречных одеждах, что и за завтраком. За ним следовали двое стражников в полном доспехе и Хельдон с глиняной табличкой для заметок.

Владыка бросил на меня беглый, оценивающий взгляд, будто проверяя, на месте ли все пуговицы, и кивком велел следовать.

Ни «доброе утро», ни намёка на ночной разговор.

Просто — иди.

Мы вышли за

Всё это принадлежало ему.

Мы начали спускаться. Каэллан шёл впереди, не оборачиваясь, отдавая короткие распоряжения Хельдону: «Эта стена требует ремонта. Улицу перед кузницами расширить. Бойницу здесь заделать». Его голос был ровным, лишённым эмоций, как будто он комментировал погоду, а не судьбы людей, чьи дома были внизу.

Я шла сзади, стараясь не споткнуться о каменные плиты в неудобных, нарядных туфлях. Стража держалась на почтительном расстоянии. Меня никто не представлял толпе, не было никаких официальных представлений. Просто шествие сеньора, за которым волочится молчаливая тень в зелёном платье.

Нас начали замечать.

Люди — драконы в человеческом облике — останавливались, кланялись, некоторые падали на колени. Их взгляды скользили по мне с любопытством, смешанным со страхом. Шёпот бежал впереди нас: «Владыка… новая жена… смотри, какая бледная…»

Каэллан игнорировал это. Он игнорировал и меня. Как будто я была неодушевлённым предметом, который он взял с собой просто потому, что так положено.

Мы прошли мимо кузницы. Раскалённый воздух, звон молотов. Кузнец, огромный мужчина с закопчённым лицом, преклонил колено.

— Владыка. Госпожа.

Каэллан кивнул, не останавливаясь, и указал Хельдону на потрескавшуюся наковальню. Я замедлила шаг, заглядывая внутрь. Меня всегда завораживала работа с металлом.

— Интересно, какие сплавы вы используете? — спросила я кузнеца, не удержавшись. — Для прочности?

Кузнец растерянно поднял на меня глаза, не зная, как реагировать. Каэллан остановился и медленно обернулся. Его взгляд был ледяным.

— Ты что-то сказала? — спросил он, как будто не расслышал, но тон ясно давал понять: ты не должна была говорить.

— Спросила про сплавы, — ответила я, поднимая подбородок. — Это же не государственная тайна, надеюсь? Или у вас есть патент на чугун?

— Твои вопросы неуместны, — отрезал он. — Твоя задача — наблюдать. Молча. Хельдон, продолжим.

Он развернулся и пошёл дальше, оставив меня с горящими от унижения щеками. Кузнец, испуганно опустив голову, снова принялся за работу. Я, сжав кулаки, пошла за Каэлланом, чувствуя, как злость кипит во мне, как раскалённый металл в горне.

Мы подошли к месту, где каменотёсы работали над новой стеной. Каэллан что-то тихо обсуждал с мастером, указывая на чертёж на табличке. Я стояла в стороне, и моё платье уже покрылось лёгким слоем пыли. Мимо пробежала пара детей, за ними — тощая собака. Один из малышей, споткнувшись, шлёпнулся прямо передо мной и разревелся.

Инстинктивно я наклонилась, чтобы помочь ему подняться.

— Эй, всё в порядке? Не ушибся?

Маленький дракончик с размазанной грязью по лицу перестал реветь и уставился на меня широкими, золотистыми глазами. В этот момент тень накрыла нас обоих. Каэллан.

— Не прикасайся, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, тихо, но так, что по спине пробежали ледяные мурашки.

— Он упал, — сказала я, не разгибаясь. — Я просто помогаю.

— Это не твоя обязанность. Встань.

Я подняла на него глаза. Он смотрел сверху вниз, его лицо было бесстрастным, но в уголке рта играла та самая раздражающая полуулыбка.

— И что, помощь упавшему ребёнку теперь тоже вне протокола? — спросила я, вставая и отряхивая руки. — Или вы боитесь, что я заражу его своими плебейскими манерами?

— Я боюсь, что ты не знаешь наших обычаев и своими действиями вызовешь непонимание, — ответил он, и его взгляд скользнул по матери ребёнка, которая стояла в стороне, бледная от страха. — Здесь каждый знает своё место. И ты теперь — наверху. Не опускайся до уровня служанки.

«Не опускайся». Эти слова прозвучали так презрительно, так высокомерно, что у меня перехватило дыхание.

— А вы, значит, всегда наверху? — выпалила я. — Настолько высоко, что не видите, как люди падают у ваших ног? Удобная позиция. Никакой ответственности, только приказы.

Хельдон ахнул. Стражи напряглись. Каэллан наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от него, и запах дыма и железа.

— Ответственность, — прошипел он так тихо, что услышала только я, — это не поднимать каждого сопливого отпрыска. Это обеспечивать порядок, в котором им не придётся голодать. Чему ты, со своей планетой бумажек и судов, никогда не научишься. Теперь закрой рот и иди. Или я прикажу отнести тебя обратно в замок, как непослушного щенка.

Он выпрямился и, не дожидаясь ответа, продолжил путь, как будто ничего не произошло. Я стояла, дрожа от ярости и беспомощности. Мать ребёнка быстро схватила его и скрылась в переулке, бросив на меня испуганный взгляд.

Я посмотрела на его удаляющуюся спину, на эту безупречную, надменную фигуру, и в тот момент ненавидела его так сильно, что, кажется, могла бы сама изрыгнуть пламя.

— Знаете что, Владыка? — крикнула я ему вдогонку, не в силах сдержаться. — Ваш «порядок» пахнет пылью и страхом! И в нём нет места для простой человеческой доброты! Поздравляю! Вы построили идеальную тюрьму!

Он не обернулся. Не замедлил шаг. Только Хельдон обернулся и жестом отчаяния показал мне, чтобы я замолчала.

Я пошла за ним, кусая губу до крови. Мы закончили «инспекцию» в гробовом молчании. Он больше ни разу не взглянул на меня, не сказал ни слова. Я была для него воздухом. Нет, хуже — досадной помехой, которую нельзя устранить, но можно игнорировать.

Когда мы вернулись в замок и поднялись в его кабинет для окончательных распоряжений Хельдону, он наконец обратился ко мне, стоя уже в дверях.

— Ты отправишься на урок к магистру Кельвану. И будешь вести себя прилично. Потому что если ты и там начнёшь философствовать о «доброте»… — он не договорил, но в его взгляде было обещание чего-то гораздо худшего, чем просто выговор.

— Не беспокойтесь, — ответила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Я поняла правила вашей игры. Молчать. Слушаться. И не трогать местную живность без разрешения. Сложно, но я постараюсь влиться.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, и в его глазах мелькнуло что-то непонятное. Не гнев. Что-то вроде… усталого раздражения.

Затем он кивнул Хельдону,

Я осталась одна в коридоре. Пыльная, злая, с ногами, стёртыми в кровь новыми туфлями, и с душой, которая кричала от ярости и унижения.

«Игра», сказала я. Но это была не игра. Это была демонстрация власти. Он показал мне моё место самым эффективным способом — пренебрежением. Он доказал, что я для него ничего не значу. Ни советчик, ни собеседник, ни даже достойный противник. Просто предмет.

И именно в этот момент, когда ненависть к нему достигла своего пика, маленький, рациональный голосок в глубине мозга прошептал: «А если он нарочно так себя ведёт? На глазах у всех? Если это часть какого-то спектакля?»

Я отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи. Нет. Он просто чудовище. Красивое, могущественное и абсолютно бесчувственное чудовище. И у меня есть только один путь — сжечь за собой все мосты и произнести ту Клятву.

По крайней мере, так я думала, пока не повернула за угол и не столкнулась лицом к лицу с ним. С Каэлланом. Который только что закрыл дверь своего кабинета у меня за спиной.

Но как он мог оказаться здесь? Он был в другом конце коридора, только что ушёл…

Он стоял, опершись о стену, и смотрел на меня. И в его глазах не было привычного льда. Была тревога. И что-то ещё, от чего у меня ёкнуло сердце.

— Лия, — сказал он тихо, и это был совсем другой голос. — Ты должна меня слушать. Ты в огромной опасности.

16. Магия, кровь и головоломка из двух одинаковых лиц

Урок у магистра кельвана проходил не в уютной библиотеке, а в круглой, лишённой окон башне, которая называлась «Колодцем Отражений». Стены были покрыты странными серебристыми рунами, которые тихо светились изнутри. В центре на каменном пьедестале лежал шероховатый кристалл размером с мою голову. Всё здесь пахло озоном, статическим электричеством и паранойей.

Кельван встретил меня без улыбки. Он был всё в тех же синих одеждах, а его певчие кольца тихо горели разными цветами.

— Вы опоздали на семь минут, — объявил он, будто констатировал смертный грех.

— Меня задержала… инспекция террас, — ответила я, всё ещё кипя от утренней «прогулки». Мысленно я продолжала диалог с Каэлланом, придумывая всё более язвительные ответы на его высокомерие.

— Инспекция — не оправдание. Время — ткань реальности. Рвать её — кощунство, — отчеканил он. — Подойдите к фокусному кристаллу. Мы начнём с основ: определение и ощущение магического поля этого мира. Вы должны почувствовать его, как кожей.

Я подошла. Кристалл был холодным и… вибрировал. Едва уловимо.

— Положите ладони на поверхность. Расслабьтесь. И попытайтесь не думать. Ваш мозг — шумный аппарат, он только мешает.

«Не думать».

После утра, полного унижений и ярости, это было как приказ «не дышать». Я положила ладони на шероховатую поверхность. Ничего. Только холод и лёгкое покалывание, будто от онемевшей конечности.

— Я ничего не чувствую, — сказала я.

— Потому что пытаетесь, — вздохнул Кельван, будто имел дело с туповатым ребёнком. — Прекратите пытаться. Просто будьте.

«Просто будь». Эти же слова говорил Каэллан. Чёрт бы побрал их всех с их «просто будь»! Как я могу «просто быть», когда меня унижают, игнорируют и таскают как безмолвный трофей?

Злость, горячая и чёрная, подкатила к горлу. Я представила его лицо — холодное, надменное. Его пренебрежительный взгляд. Его приказ не трогать ребёнка. И в этот момент кристалл под моими ладонями взвыл.

Тихий, высокий звук, похожий на звон разбитого стекла. Руны на стенах вспыхнули ярко-синим. От кристалла вверх ударил столб искрящегося света, и в нём заплясали тени — искажённые, гневные. Я увидела в них отражение своего яростного лица, силуэт Каэллана, даже образ той самой стены, которую он приказал починить.

Я вскрикнула и отдернула руки, но было поздно. Край кристалла, казавшийся гладким, оказался острым как бритва. На ладони зиял глубокий порез. Кровь, алая и очень человеческая, хлынула на серую поверхность камня.

Боль была острой и очищающей. Но ещё страшнее была реакция кристалла. Он втянул кровь, как губка, и свет внутри него стал багровым. По комнате прокатилась волна тяжести, заставившая задрожать даже магистра Кельвана. Его кольца завизжали вразнобой.

— Что вы наделали?! — зашипел он. — Вы внесли хаос в фокус! Ваша кровь… она чуждая! Она загрязняет структуру!

Дверь в Колодец с силой распахнулась. В проёме стоял он. Каэллан. Или… я уже не была уверена. Его лицо было бледным, глаза метались от меня к кристаллу, в котором клубился теперь багровый туман.

— Что происходит? — его голос был жёстким, но в нём не было той ледяной отстранённости, что утром.

— Она… ранена. И кристалл… реакция непредсказуема! — выпалил Кельван, в панике пытаясь погасить свет рун жестами.

Каэллан (или тот, кто был им) перевёл взгляд на мою окровавленную ладонь. И в его глазах я увидела не раздражение, а что-то иное. Тревогу? Панику? Он резко шагнул вперёду, отстранил Кельвана и схватил мою руку.

Его прикосновение было не холодным, а тёплым. И твёрдым. Он сжал моё запястье выше пореза, пытаясь остановить кровь.

— Дура, — прошептал он, но в его голосе не было злобы. Была какая-то странная, сдавленная ярость. — Зачем так сильно давила?

— Я не давила! Он просто… — я зашипела от боли. — А что вы вообще здесь делаете? Пришли посмотреть, как ваша собственность портит дорогое оборудование?

Он не ответил. Он выхватил из складок своего платка (у него оказался платок! У того Каэллана, который, казалось, даже не потеть умеет!) и туго перевязал мне ладонь. Движения были быстрыми, умелыми, но… бережными. Так не делал бы тот, кто считал меня бездушной вещью.

— Кельван, — бросил он через плечо, не отпуская мою руку. — Стабилизируй кристалл. И ни слова об этом. Никому. Понял?

— Но, Владыка, её кровь…

— Я сказал, ни слова! — его голос прозвучал как удар хлыста. Магистр съёжился и кивнул.

Тот, кто держал мою руку, развернулся и потянул меня за собой из башни. Не как утром — впереди себя. Он шёл рядом,

— Куда мы? — спросила я, пытаясь поспевать. Повязка уже пропитывалась кровью.

— Туда, где тебя можно будет обработать, не привлекая внимания всей цитадели, — бросил он.

Он привёл меня не в мои покои и не в лазарет, а в маленькую, уединённую комнату, похожую на кабинет учёного. Здесь пахло травами и старым деревом. Он запер дверь и жестом велел мне сесть.

— Давай сюда, — сказал он, опускаясь передо мной на одно колено. И снова этот тон… не приказ, а какое-то странное, сбитое с толку распоряжение.

Он развязал окровавленный платок, сморщился при виде пореза, достал из шкафчика склянку с прозрачной жидкостью и чистую ткань.

— Будет жечь, — предупредил он и, не дожидаясь ответа, начал промывать рану.

Я вскрикнула. Он был прав. Жгло адски. Я впилась свободной рукой в обивку кресла.

— Так и надо, — проворчал он, но его движения стали ещё осторожнее. — Чтобы не лезла, куда не следует.

— Я не лезла! Кристалл сам… он отреагировал на мою злость! — выпалила я.

— На злость? — он поднял на меня взгляд. И снова — это были не ледяные озёра. Это были глубокие, тёмные воды, в которых бушевало что-то беспокойное. — На кого ты так злилась?

Я смотрела на него. На эти знакомые и такие чужие черты. На его руки, которые так аккуратно наносили какую-то пахнущую мёдом мазь на мою ладонь.

— На вас, — честно сказала я. — На утреннюю прогулку. На то, как вы со мной обращались. Как с мусором.

Он замер. Его пальцы слегка дрогнули на моей коже.

— Я… — он начал и оборвал. Закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями. Когда открыл, в них была решимость. И боль. — Лия. То, что ты видела утром… это необходимость. Ты должна понять. Здесь всё не так, как кажется. Каждое слово, каждый взгляд… всё на виду. Всё под контролем. Особенно ты.

Он говорил так, будто это объясняло всё. Но это ничего не объясняло! Это запутывало ещё сильнее!

— Значит, вы нарочно ведёте себя как последний придурок, чтобы… что? Защитить меня? — моя ирония вернулась, но теперь в ней была трещина. — Простите, но это идиотский план. Вы лишь заставляете меня ненавидеть вас сильнее!

— Ненавидь, — резко сказал он, снова принимаясь за бинтование. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Ненавидь того, кого видишь днём. Это безопаснее.

Я молчала, пытаясь осмыслить этот бред. Он завязал аккуратный узел и не отпускал мою руку, держа её в своих ладонях. Его большие пальцы легонько водили по моей коже рядом с повязкой. Это было… утешительно. И совершенно не вязалось с образом ледяного тирана.

— А ночью в библиотеке… — начала я осторожно. — Это был не вы, да? И сейчас… сейчас вы тоже не совсем… вы?

Его хватка внезапно усилилась. Он вгляделся в меня с такой интенсивностью, что мне стало страшно.

— Не задавай таких вопросов вслух, — прошептал он сдавленно. — Никогда. Слышишь? За тобой могут наблюдать в любой момент. Думай, что хочешь. Но не говори. Ради всего святого, Лия, просто… играй свою роль. Молчаливой, покорной жены. Хоть немного.

Он отпустил мою руку и поднялся, отступая на шаг, словно обжёгшись. Его лицо снова начало застывать в привычную маску, но сейчас я видела усилие, с которым он это делал. Видела боль в уголках его глаз.

— Теперь иди в свои покои, — сказал он обычным, холодным тоном, но это звучало фальшиво. — Скажешь, что порезалась о застрявшую пряжку. И больше на уроки к Кельвану без моего прямого присутствия не ходи.

— А вы будете присутствовать? — спросила я, тоже вставая.

— Если придётся, — он отвернулся, глядя в стену. — Теперь уходи. Пока… пока кто-то не нашёл нас здесь.

Я вышла, держа забинтованную ладонь. В голове царил полнейший хаос. Злость на утреннего Каэллана никуда не делась. Но теперь к ней добавилось это… недоумение. Эта тёплая дрожь от его прикосновений. Эти странные, полные скрытого смысла слова.

Один человек. Или два? Безумие. Но теперь я была почти уверена: тот, кто обрабатывал мне рану, и тот, кто вёл себя как сволочь на террасах — были разными людьми. Но как это возможно? И зачем им эта чудовищная игра?

Ответ, похоже, лежал где-то между багровым светом кристалла и холодным страхом в глазах того, кто называл себя Каэлланом, но просил меня «ненавидеть того, кого видишь днём».

Я шла по коридору, чувствуя пульсацию в ране. Это была не просто боль от пореза. Это была боль от осознания, что я попала в ловушку куда более сложную и опасную, чем просто золотая клетка. Здесь было два тюремщика. И один из них, кажется, был пленником так же, как и я.

17. Бой с ледяной драконихой

Моя забинтованная ладонь стала идеальным предлогом, чтобы отложить следующий урок магии, но не спасла от следующего испытания: визита к придворным швеям под бдительным оком Верианы. Меня привели в светлую, залитую солнцем мастерскую, где пахло шелком, крахмалом и тихим, смертельным страхом.

Мастерица Олина и её помощницы стояли навытяжку, как на плацу. А в центре комнаты, восседая на резном стуле, как на троне, была Она. Леди Вериана. Её взгляд, холодный и оценивающий, смерил меня с ног до головы, задержавшись на простой повязке на руке.

— Как трогательно, — начала она, не отрывая взгляда от моих рук. — Уже успела пораниться. Надеюсь, не пыталась открыть что-то запретное? Или вскрыть себе вены от тоски по родной… грязи?

— Тоска по грязи — это ваша специальность, моя леди? — вежливо поинтересовалась я, принимая боевую стойку где-то у себя в голове. — А я просто неловко обращаюсь с местными… диковинами. Как, например, с утренними прогулками.

Игла в руках одной из швей задрожала. Вериана же лишь слегка сузила глаза.

— Диковина здесь одна, дитя. И она стоит передо мной. Олина, начинайте. Мерки. И чтобы без этих жалких попыток скрыть недостатки. Мы работаем с тем, что есть.

Меня поставили на низкий столик и начали обмерять

— Бёдра. Узковаты для вынашивания полноценного драконьего отпрыска, но, я полагаю, с нашей магией справимся. Грудь… скромная. Придётся добавлять объём кроем. Или накладками. Талия… приемлема. Хотя и лишена изящного изгиба наших женщин. Плечи — прямые, почти мужские. Как удобно, наверное, было таскать свои «бумажки» в том мире.

Я стояла, стиснув зубы, пока холодные пальцы швей скользили по моим бокам. Унижение было точечным, профессиональным и оттого ещё более язвительным.

— А как насчёт изгибов позвоночника от постоянного сидения в судах? — парировала я. — Или мозолей на пальцах от написания исковых заявлений? Это ведь тоже часть «диковины». Или вам нужна просто манекен, на который можно нацепить парчу?

Вериана подняла бровь.

— О, она ещё и язвит. Какая прелесть. Нет, дитя. Мне нужна живая, дышащая кукла, которая не будет задавать вопросов и чьё единственное предназначение — украшать моего сына и рожать. Со вторым, я надеюсь, даже у тебя получится. А вот с первым… — она вздохнула с преувеличенной скорбью. — Твои манеры, твой взгляд, эта… постоянная готовность укусить. Это не украшает. Это делает тебя похожей на подобранного на улице пса, которого нарядили в бантик.

Швеи замерли. Воздух стал густым, как кисель. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, но сдержалась. Сарказм — мой щит и меч.

— Пес в бантике, — кивнула я, как будто обдумывая. — Неплохой образ. По крайней мере, псы преданны. И кусаются только когда их бьют. Или когда на их территорию покушаются. — Я посмотрела прямо на неё. — Кстати, а какая у вас здесь территория, моя леди? Весь замок? Или только те, кто в нём недостаточно благороден по рождению?

Вериана медленно поднялась со стула. Её движение было похоже на разворачивание змеи.

— Моя территория, — прошипела она так тихо, что слова долетели только до меня, — это всё, на что падает мой взгляд. Включая тебя. И твоё остроумие кончится в тот момент, когда я решу, что оно мне надоело. И поверь, этот момент близок.

Она подошла вплотную. От неё пахло ледяными цветами и властью.

— Ты думаешь, твои уколы хоть как-то меня задевают? Ты — насекомое. Шумное, назойливое. И я терплю тебя только потому, что мой сын почему-то проявил интерес. Но даже самый красивый цветок, если он ядовит, рано или поздно срезают и выбрасывают в печь. Поняла?

Её глаза были в сантиметре от моих. В них не было ничего человеческого. Только холодная, расчётливая жестокость.

— Поняла, — так же тихо ответила я. — Вы очень образно выражаетесь. Прямо как палач с поэтическим складом ума. Жаль, что талант пропадает впустую. Вы бы могли сочинять угрозы для открыток.

Она отступила, и на её лице впервые появилось выражение, которое я не могла сразу распознать. Не ярость. Не раздражение. Почти… уважение? Нет, скорее, азарт хищника, который наконец-то почуял настоящую добычу, а не испуганного зайца.

— Продолжайте, — бросила она Олине, снова садясь на стул. — И сделайте вырез на спине у будущего платья для приёма Таэрина пониже. Пусть все видят, насколько у нашей новой жемчужины… нежная кожа. И как легко её повредить.

Это была уже не критика. Это была демонстрация уязвимости. Показ того, что она может сделать со мной в любой момент.

Мерки закончились. Я, дрожа от унижения и бессильной ярости, спустилась со столика и стала одеваться.

— И ещё одно, — голос Верианы остановил меня у двери. — Завтра утром ты будешь присутствовать на судебном разбирательстве в Нижнем зале. Простое дело о краже. Посмотришь, как у нас здесь вершат правосудие. Без твоих «бумажек» и «адвокатов». Чтобы ты наконец поняла, что такое настоящая власть. И что ждёт тех, кто выходит за её рамки.

Она улыбнулась. Это было самое страшное за весь разговор.

— Не опаздывай. Правосудие, в отличие от тебя, пунктуально.

Я вышла из мастерской, чувствуя, как по моей спине, той самой, с «нежной кожей», бегут ледяные мурашки. Это была не просто стычка. Это была разметка поля боя. Она показала мне, что я для неё — не человек, не соперница, а живой учебный материал. И завтра она собиралась провести мне наглядный урок.

В коридоре я прислонилась к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Рука под повязкой ныла. От слов Верианы болело всё. Но внутри, под слоем страха, тлел уголёк ярости. Она хотела сломать меня, превратить в послушную куклу? Что ж.

Я посмотрела на свою забинтованную ладонь — ту самую, которую так бережно перевязывал «другой» Каэллан. Он говорил: «Играй роль. Молчаливой, покорной жены».

Но после сегодняшнего молчать и покоряться было уже невозможно. Если завтра будет «правосудие» по-драконьи, то мне нужно было подготовить свой ответ. И не словесный.

У меня оставалась ночь. Ночь перед полной луной. Ночь, когда я должна была встретиться с леди Алиссой и произнести Клятву Отречения. Теперь это было не просто бегство. Это был акт неповиновения. Выстрел в самую сердцевину их «настоящей власти».

Я выпрямилась и пошла в свои покои. Страх сковывал, но решимость была острее. Пусть Вериана готовит свой спектакль с правосудием. Я приготовлю своё. И посмотрим, чья пьеса окажется короче.

18. Правосудие по-драконьи, или что бывает с теми, кто крадёт яблоки

На следующее утро явилась Элира с новостями, которые не сулили ничего хорошего.

— Госпожа, вас ждут в Нижнем зале. Леди Вериана велела надеть что-то… тёмное. И скромное.

«Скромное и тёмное» в гардеробе новой жены Владыки оказалось платьем цвета ночной тучи, расшитым лишь серебряной нитью по подолу. Оно было красиво, но сидело на мне как саван. Я шла за Элирой по бесконечным лестницам вниз, в самое чрево цитадели, туда, где не было витражей и парящих светящихся шаров, а только факелы, чадящие в железных держателях, и влажный, холодный воздух.

Нижний зал оказался просторным, мрачным помещением с низкими сводами. В центре стояла железная клетка. Вокруг полукругом — скамьи для зрителей. Их уже заняли несколько десятков драконов в скромных одеждах — местная знать помельче, слуги поважнее, старшие воины. На возвышении за массивным дубовым столом сидели трое: Вериана по

Вериана не удостоила меня взглядом. Она изучала какой-то пергамент. В зале стояла гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием факелов.

— Привести обвиняемого, — отчеканила она, не поднимая головы.

Двое стражников ввели в зал старика. Вернее, втащили. Он был худым, трясущимся, в рваной одежде. Его лицо покрывала сеть глубоких морщин, а глаза были полны животного страха. Его приволокли к клетке и заперли внутри.

— Обвиняемый, Горн, бывший хранитель фруктовых кладовых, — начал Хельдон своим сухим, бесстрастным голосом. — Обвиняется в краже трёх золотых яблок с Древа Владыки. Кража совершена в ночь на полнолуние, обнаружена утром. При нём найдены огрызки. Вину признаёт.

Три яблока. Серьёзное преступление, не иначе. Я смотрела на старика. Он не выглядел злодеем. Он выглядел голодным.

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — спросила Вериана, наконец подняв глаза. Её голос был ровным, как лезвие.

— М-моя госпожа… — старик упал на колени, брякнувшись о прутья клетки. — Внучка… она больна. Говорят, золотое яблоко даёт силы… Я умоляю…

— Закон чёток, — перебила его военачальник. — Имущество Владыки священно. Посягнувший на него посягает на честь Дома Огня.

— Совершенно верно, — кивнула Вериана. — Чем ты руководствовался, думая, что твоя внучка стоит больше, чем закон и честь моего сына?

Вопрос был задан с ледяным любопытством. Старик только рыдал, прижимаясь лбом к холодному железу.

Я сидела, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, задевая свежую рану. Боль проясняла мысли. Это был не суд. Это была показательная порка. И я была здесь не случайным зрителем. Я была объектом урока.

— Наказание за кражу с Древа Владыки, — продолжил Хельдон, глядя в свой свиток, — установлено издревле. Отсечение правой руки, которой совершено преступление, и изгнание за пределы владений. По милости Владыки или его наместника, кара может быть смягчена до десяти ударов плетью и пожизненного рабства в каменоломнях.

Отсечение руки. За три яблока. Меня затошнило. Я невольно вскочила.

— Вы с ума сошли? — слова вырвались сами, прежде чем я успела подумать.

Тишина в зале стала абсолютной. Все головы повернулись ко мне. Вериана медленно перевела на меня свой ледяной взгляд.

— У нас заведено говорить «моя леди», когда обращаешься к старшей, — мягко заметила она. — И садиться, пока тебе не дали слова.

— Это же безумие! — я не села. Адреналин гнал кровь в виски. — Он голодный старик! Он хотел помочь ребёнку! Вы что, не понимаете? Это не преступление, это отчаяние!

Вериана откинулась на спинку кресла, сложив пальцы домиком. В её глазах зажёгся тот самый азартный огонёк.

— Ах, вот как. Наша новоиспечённая госпожа, эксперт по… что вы там называете? «Смягчающим обстоятельствам»? Так enlighten нас, дитя. Объясни, чем отчаяние оправдывает кражу?

— Он не оправдывает! Он объясняет! — я сделала шаг вперёд, игнорируя испуганный жест Хельдона. — Наказание должно соответствовать проступку! Лишить человека руки… это калечество! Это варварство! У вас что, нет тюрем? Штрафов? Общественных работ?

— У нас есть порядок, — холодно парировал военачальник. — Порядок, который держится на страхе и неукоснительном соблюдении закона. Ослабь его однажды — и завтра каждый будет считать, что его «отчаяние» важнее правил.

— Так, может, проблема в ваших правилах, если они доводят стариков до кражи яблок для больных внучек? — огрызнулась я. — Может, вместо того чтобы отрубать руки, стоит подумать, почему у хранителя фруктовых кладовых голодает семья?

В зале пронёсся шёпот. Вериана подняла руку, и шёпот стих.

— Ты слышишь, Хельдон? — обратилась она к управителю. — Наша гостья предлагает реформу. Пересмотреть законы. Начать, я полагаю, с раздачи золотых яблок всем желающим. Очаровательная утопия.

— Я предлагаю человечность! — выкрикнула я, чувствуя, как трясутся колени, но не в силах остановиться. — Что за общество вы построили, где страх важнее справедливости? Где демонстрация власти важнее жизни старика?

Вериана встала. Её движение было плавным и смертельно опасным.

— Общество сильных, дитя. Того, что ты никогда не поймёшь. Ты видишь лишь слезу старика. А я вижу нить, которая, порвись она, может распустить всю ткань. Один украдёт яблоко. Другой — овцу. Третий — усомнится в праве Владыки владеть этим яблоком. Где конец? В хаосе. В мятеже. В слабости. — Она обвела взглядом зал. — Мы драконы. Наша сила — в единстве, дисциплине и неукоснительном следованию закону. Даже если этот закон кажется тебе жестоким. Именно это удерживает нас на вершине.

Она подошла к самому краю возвышения, глядя на меня сверху вниз.

— Твой мир с его «человечностью» и «судами»… где он сейчас? Ты здесь. А он — там. Пылится. Потому что он слаб. Потому что в нём каждый думает о себе, о своих «правах», а не о целом. И ты — живое тому доказательство. Мягкая, шумная, беспомощная.

Я стояла, оглушённая не столько её словами, сколько ледяной, безупречной логикой тирана. Для неё старик был не человеком, а потенциальной трещиной в стене. И эту трещину нужно было зацементировать, невзирая на то, что внутри.

— И что же вы с ним сделаете? — спросила я, уже тише, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Покажем милосердие, — улыбнулась Вериана. — Учитывая твоё… трогательное заступничество. Руку оставим. Десять ударов плетью. И каменоломни до конца его дней. Чтобы другие видели: даже жалость новой госпожи не отменяет закона. Она лишь смягчает его неизбежное исполнение.

Она кивнула стражам. Старика выволокли из клетки. Его плач эхом отдавался под сводами.

Я стояла на своём месте, не в силах пошевелиться. Я хотела помочь, а только сделала хуже. Я вписала себя в её спектакль, стала частью её урока о «милосердии» сильных. Она использовала мою попытку бунта, чтобы укрепить свою власть.

Зрители стали расходиться, бросая на меня странные взгляды — смесь страха и презрения. Вериана прошла мимо, не глядя.

— Надеюсь, урок был познавателен, — бросила она через плечо. — Завтра — инспекция каменоломен. Посмотрим, как работает наше… правосудие. Не опаздывай.

Я осталась одна в пустом, тёмном зале, пахнущем страхом и кровью (хотя её ещё не

Нужно было говорить на другом языке. На языке действий. Действий, которые не оставляют места для её спектаклей.

Я посмотрела на свою забинтованную ладонь. Ночь. Сегодня ночь. Полная луна. Час Тени.

Больше ждать было нельзя.

19. Подобраться к вору и подарить ему парочку бутербродов

Мысль была безумной. Риск — идиотским. Но после спектакля в Нижнем зале я не могла просто сидеть в своих позолоченных покоях и думать о «человечности», которая никому не нужна. Нужны были действия. Пусть маленькие. Пусть глупые.

С помощью Элиры, чьи глаза были полны ужаса, но которая всё равно кивала, я раздобыла кое-что: краюху тёмного хлеба, кусок сыра и два яблока (простых, не золотых, благо в моих покоях их почему-то завались). И бутылку воды. Всё это я завернула в кухонное полотенце. Выглядело как самый жалкий продуктовый набор для пикника в аду.

«Где его содержат?» — спросила я у Элиры. Она прошептала: «В старых казематах под восточной стеной. Там охрана… но в Час Полуночного Звона меняется. Есть лаз через заброшенную сушильню для трав».

В Час Полуночного Звона (великолепное название, прямо для готического романа) я, облачённая в самое тёмное платье, что нашла, и с котомкой из полотенца наперевес, прокралась по указанному Элирой маршруту. Сушильня пахла плесенью и пылью, а лаз оказался дырой в стене размером с кошачий лаз, только для более амбициозных кошек. Пришлось ползти на карачках, молясь, чтобы парча не зацепилась за что-нибудь и не выдала меня треском.

Казематы были ещё хуже, чем я ожидала. Сыро, темно, пахло грибком, отчаянием и… тухлой рыбой. Охранник, к счастью, мирно похрапывал на табурете у входа в основной коридор. Я проскользнула мимо, затаив дыхание.

Клетки были маленькие, каменные, с решётками из толстых железных прутьев. Старик сидел в одной из них, сгорбившись в углу. При свете тусклого факела в конце коридора он казался просто тряпкой.

— Эй, — прошептала я, присев у решётки. — Горн?

Он вздрогнул и съёжился ещё сильнее, подняв руки, как бы защищаясь.

— Не бейте… больше не буду…

— Я не бить, — поспешила я успокоить, протискивая свёрток через прутья. — Еда. И вода.

Он с недоверием уставился на свёрток, потом на меня. В его тусклых глазах не было понимания.

— Зачем? — прохрипел он. — Чтобы перед казнью не с пустым желудком?

— Никто вас не казнит, — сказала я, хотя сама в этом не была уверена. — Руку оставили, помните? Просто… это от меня. Просто поешьте.

Он неуверенно потянулся, схватил свёрток и развернул. Увидев хлеб и яблоки, он не стал есть, а просто прижал их к груди и заплакал. Тихими, беззвучными рыданиями, от которых у меня в горле встал ком.

— Внучке… отнести бы…

— Я… я постараюсь, — солгала я, понимая всю нелепость этого обещания. Я сама была пленницей. — Просто ешьте сейчас. Вам силы нужны.

Он кивнул и начал жадно откусывать хлеб. Я сидела на корточках снаружи, чувствуя себя одновременно героиней плохого приключенческого романа и полной дурой. Вот она, великая миссия: под покровом ночи тайком пронести заключённому бутерброд. Революция в отдельно взятой тюрьме.

— Вы… вы новая госпожа, — пробормотал он с набитым ртом. — Тот, что заступилась. Зря. Теперь и вас накажут.

— Меня и так уже «наказывают» каждым прожитым здесь днём, — вздохнула я. — А вы… вы просто хотели помочь. Это не должно караться каменоломнями.

Он покачал головой.

— Закон есть закон. Я знал. Но сердце… не слушалось.

Мы сидели в тишине несколько минут, пока он ел. Внезапно я услышала шаги. Твёрдые, размеренные, неспешные. Охранник? Нет, он всё ещё храпел. Эти шаги были другими. Знакомыми.

Холодный ужас сковал меня. Я метнулась к тени, но было уже поздно. В конце коридора, освещённый пламенем факела, появился он.

Каэллан.

Он шёл один. В простом тёмном плаще, без стражников. Его лицо было нечитаемым в полумраке, но осанка выдавала власть так же явно, как и корона.

Он остановился в паре шагов от меня и посмотрел. Сначала на меня, сидящую на грязном полу у решётки.

Потом — на старика с яблоком в руке.

Потом — на свёрток с едой.

Тишина повисла густая, как смола. Даже Горн перестал жевать, замирая в ужасе.

— Интересно, — начал Каэллан, и его голос был на удивление спокойным, без привычного льда. — Я гадал, куда ты пропала после ужина. Думал, может, в библиотеку, к леди Алиссе… А ты, оказывается, открыла свой собственный благотворительный фонд в казематах.

Я медленно поднялась, отряхивая с платья несуществующую пыль (от гордости, в основном).

— Проверяла условия содержания заключённых, — заявила я с наглостью отчаяния. — Нашла нарушения. А именно: отсутствие ужина. Пришлось восполнить пробел.

Он смотрел на меня, и уголок его рта дёрнулся. Не в улыбку. Скорее, в выражение глубочайшего изумления, смешанного с раздражением.

— И каковы твои выводы, инспектор?

— Выводы неутешительные, — парировала я. — Еда скудная, атмосфера угнетающая, санузел, я полагаю, вообще за гранью воображения. Рекомендую провести санитарную ревизию. И пересмотреть меню. Хотя бы добавить сыр.

Каэллан перевёл взгляд на старика.

— Он тебе что, родственник? Или ты просто решила собрать коллекцию социальных изгоев?

— Он человек, — сказала я просто. — А у вас здесь, кажется, это редкий вид. Занесённый в Красную книгу и активно истребляемый.

Он сделал шаг ближе. Я не отступила, хотя всё внутри сжалось.

— Ты понимаешь, что сделала? — спросил он тихо. — Ты не только нарушила запрет на посещение тюрьмы. Ты публично, вчера, оспорила решение суда. А сегодня подкрепляешь свой протест действием. Для моей матери это не просто непослушание. Это вызов. Прямой.

— О, Боже, — притворно ужаснулась я. — Вызов. Ужас что. А то, что старика за яблоки на каторгу отправляют — это, видимо, нормальная рабочая практика.

— Это — закон! — его голос наконец приобрёл металлический оттенок, но не гнева, а чего-то вроде вымученного терпения.

— И ты не в своём крошечном мире, где можно платить штрафы и ходить на исправительные работы! Здесь закон держится на страхе. И ты своим жестом только подливаешь масла в огонь! Теперь мать захочет сделать наказание для него ещё жёстче. Чтобы показать, что даже твоё… благотворительное безумие ничего не меняет!

От его слов мне стало плохо. Он был прав. Снова прав. Я, со своим бутербродом, только всё усугубила.

— Значит, что? — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы от бессилия.

— Сидеть сложа руки и смотреть? Это ваше решение? Прекрасно. Поздравляю с моральной стойкостью.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, его лицо было напряжённым. Потом он резко обернулся к старику.

— Доедай. Быстро. И забудь, что ты её видел.

Затем ко мне:

— А ты — за мной. Сейчас же.

Я бросила последний взгляд на Горна, который снова замер, не понимая, что происходит, и поплелась за Каэлланом. Он шёл быстро, его плащ развевался. Я еле поспевала.

Он вывел меня из казематов через другой, потайной ход, и мы очутились в пустынном внутреннем дворике под звёздами. Тут он остановился и повернулся ко мне.

— Ты абсолютно безнадёжна, — заявил он. Но в его тоне не было злобы. Было что-то вроде… усталого восхищения перед масштабом катастрофы. — У тебя инстинкт самоуничтожения развит лучше, чем у мотылька, летящего на самый яркий факел.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулась я. — А у вас инстинкт бездействия развит лучше, чем у камня.

— Бездействия? — он фыркнул. — Я сейчас покрываю твоё ночное приключение. Если бы тебя поймала стража матери, а не я, ты бы уже делила камеру со своим подопечным. И не с бутербродами.

Он был прав. Снова. Чёрт.

— И что теперь? — спросила я, уже без сарказма.

— Теперь, — он вздохнул, проводя рукой по лицу, — я должен что-то придумать. Чтобы и закон был соблюдён, и старик не пострадал сильнее из-за твоего героизма, и мать не решила, что тебя пора… изолировать. Окончательно.

Он смотрел на звёзды, его профиль в лунном свете казался усталым и человечным. Совсем не таким, как днём.

— Почему? — не удержалась я. — Почему вы это делаете? Помогаете? Вчера перевязали руку, сегодня… покрываете. Вы же могли просто выдать меня. Или отругать. Или проигнорировать.

Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза в темноте казались почти чёрными.

— Потому что ты — самая нелепая, раздражающая и… живая вещь, что появлялась здесь за последнюю сотню лет, — сказал он с какой-то горькой прямотой. — И потому что иногда даже драконам надоедает холод камней.

Он развернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:

— И ради всех огней, перестань нести еду заключённым. Если хочешь помочь — учись помогать умно. А не как слон в посудной лавке. Спокойной ночи, «инспектор».

Я осталась стоять во дворике, глядя ему вслед. В голове крутилось одно: «живая вещь». И его признание, что ему «надоел холод».

Это не был тот Каэллан, что на террасах. Это был… другой. Тот, кто перевязывал раны. Тот, кто пытался предостеречь. Тот, кто сейчас рисковал, чтобы исправить последствия моего бутербродного десанта.

Он исчез в тени арки. А я пошла обратно в свои покои, чувствуя себя совершенно сбитой с толку. Ненависть к нему треснула, как лёд под ногами. И сквозь трещину проглядывало нечто опасное, тёплое и совершенно неподходящее — понимание. И любопытство.

Черт побери. Теперь нужно было не только готовиться к Клятве Отречения. Теперь нужно было ещё и разобраться, кто же этот человек на самом деле. И как мне к нему относиться, если он состоит из двух совершенно противоположных половинок.

20. Час тени, или как потерять голову и (возможно) обрести свободу

Ночь висела над цитаделью, черная и густая, как чернила. Полная луна, холодная и безупречная, плыла в разрывах багровых облаков над огненными горами. Час Тени наступал.

Все мысли о двух Каэлланах, о тёплых руках и ледяных взглядах, я отбросила. Сейчас был момент истины. План был прост, как удар кинжалом: пробраться в покои леди Алиссы, заручиться её присутствием как «Свидетеля Крови, не связанного с Родом Огня», и произнести Клятву Отречения. Прямо здесь, под полной луной. Пока ночной визитёр не сбил меня с толку окончательно.

Я надела самое тёмное платье, спрятала свёрток с «Хартией» под пояс и, на прощание взглянув на спящую Элиру, выскользнула в коридор. Путь к покоям Алиссы я знала: синие шелковые гобелены, третий поворот налево, дверь с морской раковиной вместо ручки. Её «синие покои».

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо отражалось от каменных стен. Каждый скрип половицы заставлял меня замирать. Но удача, а может, просто все драконы в эту ночь были заняты чем-то другим, была на моей стороне. Я дошла без приключений.

Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый свет и доносился звонкий, чуть хрипловатый от вина голос:

— …и тогда я сказала: «Дорогой, если твоя чешуя так блестит, может, ты просто плохо помылся?» О, вы бы видели его лицо!

Я постучала. Голос умолк, затем раздалось:

— Входите-входите! Если вы не тот скучный магистр с его скучными кристаллами!

Я вошла. Покои леди Алиссы были полным антиподом всему в этом замке. Здесь царил лёгкий, безумный хаос. На стенах висели не гобелены с охотами, а акварельные этюды с видами моря. На полках среди книг теснились ракушки, засушенные морские звёзды, пёстрые перья. Сама Алисса полулежала на шезлонге, укутанная в струящийся халат цвета морской волны. В руке у неё бокал с золотистой жидкостью.

— О-о-о! — её глаза блеснули узнаванием. — Моя новая подруга по библиотеке! Или уже невеста? Жена? Как там у вас? Я всегда путаю. Присаживайся! Вина? Оно здесь отвратительное, но пьянит славно.

— Нет, спасибо, — сказала я, закрывая за собой дверь. — Леди Алисса, вы помните наш разговор? Про… древности?

— Помню, помню! — она села, её лицо стало

— Прямо в точку, — кивнула я, чувствуя слабый проблеск надежды. Она была не так легкомысленна, как казалась. — У меня есть право. Древнее право на расторжение этого брака. Но для этого мне нужен свидетель вашего статуса. Не из рода Каэллана. И я должна произнести клятву при полной луне. Сейчас.

Алисса долго смотрела на меня, попивая вино. Потом медленно поставила бокал.

— Опасная игра, милая. Очень. Верияна тебя сожрёт.

— Она и так собирается это сделать, — пожала я плечами, стараясь казаться спокойнее, чем была. — Просто медленно. А так у меня есть шанс.

— А что мне за это будет? — спросила она с деловой прямотой. — Я рискую навлечь на себя гнев самого могущественного рода в округе. Из чистого альтруизма я не работаю.

Я была готова к этому.

— Удовольствие, — сказала я. — Удовольствие от того, что вы поможете сбросить оковы с той, кого Вериана считает своей собственностью. Удовольствие от скандала, который затмит все пиры на ближайшее десятилетие. И… моя вечная благодарность. Которая, если я выберусь, может когда-нибудь пригодиться и вам.

Алисса рассмеялась. Звонко и искренне.

— О, мне нравится, как ты мыслишь! Скандал… да, это интересно. Ладно. Я буду твоим свидетелем. Но! — она подняла палец. — Только если ты сделаешь это здесь и сейчас. И чтобы я видела этот древний свиток. Я коллекционирую диковинки.

Я достала «Хартию», развернула её на столе, прижав углы ракушками. Лунный свет, падающий из окна, смешивался со светом ламп, и буквы словно оживали. Я нашла нужный отрывок и указала Алиссе.

— Вот. «Клятва Разрыва».

Она склонилась над пергаментом, её лицо стало сосредоточенным, учёным. Она что-то пробормотала на древнем языке, кивая.

— Да… это оно. Настоящее. Хорошо. Давай, произноси. Я свидетельствую.

Я сделала глубокий вдох, собрала все остатки мужества и начала читать с листа, стараясь выговорить странные, гортанные слова правильно. Голос дрожал, но я гнала слова одно за другим. О пламени, что гаснет, о крови, что разделяется, о клятве, что разрывается «как не бывало её вовсе»…

И в самый кульминационный момент, когда я должна была произнести имя Каэллана и объявить о расторжении уз, дверь в покои с силой распахнулась.

В проёме стоял он.

Но какой? Это был не ночной призрак с тёплыми руками. И не дневной тиран с ледяным взглядом. Это было нечто третье. Ярость. Чистая, беспримесная, первобытная ярость. Его глаза горели в полумраке буквально, отбрасывая слабые блики на стены. От него исходил жар, будто из раскалённой печи.

— Что ты творишь? — его голос был низким рыком, от которого задрожали ракушки на полках.

Алисса вскочила, но не испугалась. Напротив, её глаза загорелись ещё ярче.

— О-о-о! Владыка Каэллан! Как своевременно! Мы как раз…

— Молчи! — он бросил на неё взгляд, полный такой немой угрозы, что даже она отступила на шаг. Он вошёл в комнату, и дверь захлопнулась за ним от порыва горячего воздуха. Он был в простой одежде, но казался больше, опаснее, дичее, чем когда-либо.

Он подошёл к столу, его взгляд упал на развёрнутый свиток. Он схватил его, и я услышала, как древний пергамент затрещал у него в пальцах.

— Это откуда? — прошипел он, глядя на меня. Его лицо было искажено гневом, но под ним читался ещё и шок. Глубокий, личный.

— Из библиотеки, — выпалила я, отступая. — Ты сам… то есть… кто-то сказал…

— Я ничего тебе не говорил! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Ты украла его! Ты используешь это… против меня?

Он швырнул свиток на пол. Мне показалось, из его горла вырвалось что-то вроде подавленного рычания. Он был на грани. На грани чего-то ужасного.

— Вы не можете её остановить! — встряла Алисса, оправившись от испуга. — Это древнее право! Я свидетель! Клятва почти произнесена!

— Ты, — он повернулся к ней, и его ярость сменилась на леденящее презрение, — будешь сидеть тихо, если не хочешь, чтобы твой род лишился торговых путей через огненные перевалы. Навсегда.

Алисса побледнела и, наконец, замолчала, поняв, что игра зашла слишком далеко.

Он снова набросился на меня.

— Ты думала, что это просто слова на бумаге? Ты думала, что произнесёшь их, и двери волшебным образом откроются? — Он шагнул вперёд, загоняя меня в угол между столом и стеной. — Это не игра в твои суды! Это магия, привязанная к крови! Если бы ты закончила, это не просто «аннулировало» бы брак! Это могло бы… отозваться на мне! На нём! Ты даже не понимаешь, во что ввязалась!

Я смотрела на него, на этого разъярённого, почти неконтролируемого дракона, и вдруг осенило. Он боялся. Не за брак. Не за свой статус. Он боялся последствий для кого-то другого. Для «него». Для брата.

— Кто ты? — выдохнула я. — Ты сейчас… кто? Каэллан? Или… Рейн?

Имя, сорвавшееся с моих губ, подействовало на него как удар. Он отпрянул, будто его обожгли. Ярость в его глазах сменилась паникой, а затем — леденящей, смертельной решимостью.

— Забудь это имя, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Никогда. Никогда не произноси его вслух.

Он схватил меня за руку — не бережно, а с силой, оставляющей синяки, — и потянул за собой к двери.

— Мы идём. Сейчас.

— Куда? — вырвалось у меня.

— Туда, где ты не сможешь натворить ещё больше глупостей!

Он выволок меня из покоев, бросив Алиссе на прощание:

— Если хоть слово об этом кому-то… Ты знаешь последствия.

Мы мчались по тёмным коридорам. Он шёл так быстро, что я спотыкалась, едва успевая за ним. Он не вёл меня в мои покои и не в тюрьму. Он притащил меня в маленькую, круглую комнату без окон — в ту самую, где перевязывал мне руку. Толкнул внутрь, запер дверь

Я стояла посреди комнаты, дрожа от адреналина и страха. Он стоял у двери, его спина была напряжена, кулаки сжаты.

— Ты всё испортила, — наконец сказал он, и в его голосе уже не было ярости. Была бесконечная усталость. — Теперь она знает. Алисса не удержится. Слухи поползут. И мать… мать узнает, что ты в курсе про «Хартию».

Я медленно повернулась к нему.

— Так это правда? Близнецы? Ты… ты не Каэллан.

Он обернулся. Его лицо в свете одинокой лампы было искажено мукой.

— Нет, — сказал он просто. — Я Рейн. А Каэллан… мой брат. Настоящий Владыка. Тот, кто похитил тебя. Тот, с кем ты обвенчана.

Слова повисли в воздухе. Правда, наконец обрушившаяся на меня, была тяжелее любой диадемы.

— И ночью в библиотеке… это был ты. И когда перевязывал руку… ты.

— Да, — кивнул он, опуская голову. — Это всегда был я. Когда… когда я мог быть собой. А днём, на людях… ты видела его. Настоящего.

Всё стало на свои места. Ледяной тиран и тёплый призрак. Один человек — два лица. Вернее, два человека — одно амплуа.

— Почему? — спросила я, и голос мой звучал чужим. — Зачем эта игра?

— Чтобы защитить тебя от худшего, — горько усмехнулся он. — И чтобы защитить его от себя самого. Он… он не всегда контролирует свою ярость. Особенно когда дело касается того, что он считает своим. А теперь… теперь ты всё испортила. Своей «Клятвой». Мать не простит тебе такого знания. И ему… ему не понравится, что ты влюбилась в его тень.

Последние слова он произнёс с такой горечью, что у меня сердце сжалось.

— Я не… — начала я, но он перебил.

— Не лги. Я видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я он. Видел надежду в твоих глазах после ночи в библиотеке. Это была не надежда на свободу. Это была надежда на него. На то, что в нём есть частица того, кого ты придумала. Но её нет, Лия. Того, кого ты… к кому ты потянулась… не существует. Это я. И я — не твой муж. Я — его брат. И теперь из-за тебя мы все в смертельной опасности.

Он оттолкнулся от двери, его лицо было решительным.

— Тебя нельзя больше оставлять одну. И нельзя отпускать. Ты знаешь слишком много. Я должен… я должен буду сказать ему. Всё.

От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от ярости Каэллана.

— И что он сделает?

Рейн посмотрел на меня, и в его глазах была бесконечная печаль.

— Не знаю. Но это будет концом нашей игры. И, возможно, началом чего-то намного худшего. Для всех нас.

Он вышел, запер дверь снаружи. Я осталась одна в маленькой круглой комнате, с разбитым сердцем, сорванным планом и осознанием, что самая большая опасность — это не Вериана, и даже не Каэллан. Это правда.

21 Глава (та самая, где всё становится ещё запутаннее)

После провала с публичной «Хартией» меня, разумеется, не казнили. Это было бы слишком просто и милосердно для этого места. Меня просто… ограничили в возможностях. Теперь за мной по пятам ходила не одна Элира, а ещё и стражник по имени Торг. Молчаливый, как глыба, и внимательный, как бухгалтер на аудите. Попытка выйти в «туалет» (они называли это «комнатой размышлений о бренности бытия») теперь напоминала вылазку разведгруппы.

Ситуация требовала нового гениального плана. Старый — «громко заявить и сбежать» — сгорел, не успев разгореться. Я сидела у окна, глядя, как внизу копошатся драконы-ремесленники, и внезапно меня осенило.

Если я не могу убежать от драконов… может, стоит заставить драконов… помочь мне? А точнее, одного конкретного дракона. Того, чьи глаза иногда теряли ледяную корку.

План «Соблазни брата, чтобы развестись с братом» звучал как название плохой пьесы, но других вариантов у меня не было. Нужно было поговорить с Рейном. Настояще поговорить. И для этого нужно было создать ситуацию, где появится он, а не его злобный двойник.

Вдохновение пришло, как всегда, из отчаяния. Я объявила Элире и Торгу, что желаю… заняться искусством. Вязанием. Нет, вышиванием. Нет, лучше — лепкой из глины. «Это успокаивает нервы, которые вам так дороги», — заявила я с наигранной кротостью.

Через день в мои покои принесли гончарный круг и комок мокрой, холодной глины. Выглядело это всё как орудие пытки, но я была полна решимости.

— Всем спасибо, я разберусь сама, — сказала я, водружая перед собой этот адский аппарат.

— Приказано не оставлять вас одну, госпожа, — буркнул Торг.

— Я буду прямо за дверью, — прошептала Элира. — На случай, если вы... задушите себя глиной.

Они вышли. Я осталась наедине с комом, который, казалось, смотрел на меня с немым укором. Я включила круг (он загудел, как разгневанный шершень), схватила глину и приставила к вращающейся массе.

Что должно было получиться? Ваза. Изящная, тонкая.

Что получилось сразу? Нечто, напоминающее раненого кальмара, потерпевшего крушение.

Глина повела себя как предатель: растекалась, хлюпала и норовила вырваться из рук. Через десять минут я, покрытая серой жижей с головы до ног, уже вела с ней монолог:

— Ну почему? Я тебе что, плохого сделала? Держись формы! Хоть немного самоуважения!

В этот момент дверь приоткрылась. Я, не оборачиваясь, рявкнула:

— Элира, я сказала, справлюсь сама! Или ты пришла посмотреть на мое унижение в формате 3D?

— Унижение и правда впечатляющее, — раздался за моей спиной низкий, знакомый голос. Но не ледяной. В нём звучала… умора?

Я резко обернулась, и комок глины с характерным хлюпом вылетел у меня из рук и приземлился прямо на блестящий сапог вошедшего.

Рейн. Это был он. Не Каэллан. Потому что Каэллан на такое вторжение в

— Тренируешься в метании? — спросил он. — Неплохой бросок. Но цель лучше выбирать менее… дорогую.

— Это был несчастный случай! — выпалила я, чувствуя, как краснею под слоем глины. — А что вы здесь делаете?

— Менял стражу на посту. Услышал гул и... стоны. Решил проверить, не завелось ли здесь какое-нибудь редкое болотное чудовище. — Он сделал шаг ближе, внимательно разглядывая моё «творение» на круге. — Это... авангардный кувшин? Или ты лепишь портрет моей матери в минуту гнева?

Я фыркнула, несмотря на весь ужас ситуации.

— Это ваза. В теории. А вы что, разбираетесь в керамике?

— Нет. Но я разбираюсь в катастрофах. И это, — он кивнул на круг, — одна из самых очаровательных, что я видел.

Он снял испачканный сапог, оставив его у двери, и в одном носке подошёл ко мне. Босиком. Этот простой, невероятно человечный жест обезоружил меня сильнее любой угрозы.

— Вот, смотри, — он взял мои запятнанные глиной руки и мягко, но уверенно снова положил их на холодную массу. Его пальцы легли поверх моих. — Не борись с ней. Дай ей вращаться. Просто направляй.

От его прикосновения по спине пробежали мурашки, совсем не связанные с глиной. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела и лёгкий, пряный запах, совсем не похожий на холодный аромат Каэллана.

— Я… я пыталась, — пробормотала я, глядя, как под нашими общими руками бесформенная масса послушно начинает вытягиваться в нечто, отдалённо напоминающее сосуд.

— Пыталась сделать всё сама, — поправил он, и в его голосе прозвучала знакомая усталость. — Это частая ошибка.

Я набралась храбрости. Момент был идеальным. Стража за дверью, мы одни, он здесь, настоящий.

— Рейн, — прошептала я, не отрывая взгляда от наших рук. — Мне нужно поговорить. Настояще. Не как пленнице с тюремщиком. А как... двум людям, попавшим в абсурдную ловушку.

Его пальцы на секунду замерли. Затем он медленно убрал свои руки, оставив мои на глине, которая немедленно начала крениться на бок.

— Опасная тема, Лия.

— Всё, что я делаю здесь, опасно! — я отвернулась от круга, глядя ему прямо в глаза. — Ваша мать знает. Про нас. Вернее, про то, что я... отличаю вас. Она шантажирует меня. Говорит, что если я не буду идеальной женой Каэллана, она расскажет ему, что я... что мы...

Я не договорила. Сказать «что мы испытываем чувства» было бы слишком самонадеянно. Но он понял. Его лицо потемнело.

— Я знал, что это случится, — глухо произнёс он. — Она ничего не упускает. Что она хочет?

— Чтобы я играла роль. Чтобы я забыла о тебе. Иначе она спровоцирует Каэллана против тебя. И... против меня.

Рейн отвернулся и провёл рукой по волосам, оставляя в них седую полосу глины. Выглядело это дико и трогательно одновременно.

— Значит, игра продолжается. Только правила ужесточили.

— Я не хочу играть! — вырвалось у меня. — Я хочу сбежать. И... я не хочу, чтобы из-за меня тебе было больно. Помоги мне. Дай мне какой-нибудь шанс.

Он долго смотрел на меня, его лицо было ареной борьбы. Наконец, он кивнул, резко, будто рубя сомнения.

— Хорошо. Но не здесь. Завтра. В час, когда солнце стоит над Плачущей Скалой. Придешь в оранжерею. Скажешь, что ищешь цветок для... успокоения нервов. Я буду там. И принесу то, что может стать твоим шансом. Но, Лия, — он шагнул ко мне, и его голос стал низким и серьёзным. — Это будет твой последний ход. Если провалишься... я не смогу тебя защитить. Никто не сможет.

Он развернулся, подошёл к двери, надел испачканный сапог (теперь на нём красовался отпечаток моей ладони) и, не оборачиваясь, вышел.

Я осталась стоять посреди комнаты, вся в глине, с бешено колотящимся сердцем и с вазой, которая, наконец, приняла на круге какую-то форму. Кривую, перекошенную, но форму.

Кажется, я только что договорилась о свидании с братом своего мужа, чтобы обсудить план побега от его семьи. И самым романтичным местом выбрала оранжерею. Моя жизнь окончательно превратилась в плохую оперетту.

Но в груди, вопреки всему, пела маленькая, истерическая птичка надежды. У меня был союзник. И завтра будет шанс.

А пока что нужно было отмыться от глины и придумать, как объяснить Торгу отпечаток ладони на сапоге Владыки. Скажу, что это… новый вид терапии. Грязелечение от стресса. Драконы должны понять.

22. Романтика с удобрениями

Оранжерея была местом, где попытка драконов приручить природу обернулась тропическим кошмаром. Воздух был густым и влажным, пах землёй, цветами и чем-то едким, вероятно, магическими удобрениями. Листья размером с зонт так и норовили хлестнуть по лицу, а с потолка капала вода, которую я искренне надеялась, что это вода.

Я пробиралась меж папоротников, огладываясь на своего тенистого спутника — стражника Торга. Он шёл в пяти шагах, его каменное лицо выражало вечную готовность поймать меня на попытке сбежать через цветочный горшок.

— Ищу цветок для успокоения нервов, — бросила я ему через плечо. — Знаете, после вчерашнего… творческого кризиса.

— Здесь есть «плачущая глициния», — пробурчал он неожиданно. — Говорят, помогает.

Я остановилась и посмотрела на него. У стража-глыбы оказались познания в садоводстве. Мир никогда не перестанет удивлять.

— Спасибо. Посмотрю.

Я свернула за

Увидев меня, он сделал едва заметный знак головой в сторону дальней, заросшей лианами ниши. Я кивнула и, громко сказав «О, какая орхидея! Пойду рассмотрю!», направилась туда. Через минуту он присоединился ко мне. Мы стояли в зеленом полумраке, скрытые стеной папоротников. Отделял нас от Торга лишь хлипкий барьер из листвы и его собственная, вероятно, нежелание лезть в эту чащу.

— Ты пришла, — прошептал Рейн. Его глаза бегло скользнули по мне, проверяя, не привела ли я за собой хвост из стражи матери.

— Притащила с собой полтонны мышечной массы в доспехах, но он, кажется, увлечён глицинией, — так же тихо ответила я. — Что у тебя?

Он развернул свёрток. Внутри лежали две вещи: маленький, тусклый камешек в форме капли и… ключ. Простой, железный, немаркий ключ.

— Это всё? — не удержалась я. — Камень для самообороны и ключ от... от шкафа со столовым серебром?

— Камень — это память, — сказал он серьёзно. — От древнего портала между мирами. Он давно не работает, но магистр Кельван хранит осколки как редкость. Этот — с твоего мира. Он может... отозваться. Если оказаться в нужном месте в нужное время.

— А ключ?

— Ключ — от кабинета Кельвана в час его вечерней медитации, — в его голосе прокралась усмешка. — Он медитирует так глубоко, что не услышит, как ты перевернёшь всю башню. В кабинете есть карты. Карты энергетических потоков. Если портал и можно как-то... расшевелить, то только там найдёшь точные координаты.

Я взяла камень. Он был тёплым, будто живым.

— И что, я должна пробраться в кабинет самого магистра, найти на карте дыру в мире и... прыгнуть в неё с этим камушком?

— В общих чертах — да, — кивнул Рейн. — Альтернатива — остаться здесь, играть в счастливую жену под присмотром моей матери и медленно сойти с ума. Выбор, я считаю, очевиден.

Я сжала камень в ладони. План был безумен. Но он былпланом.

— А ты? — спросила я, глядя на него. — Почему ты это делаешь? Рискуешь... всем.

Он отвел взгляд, разглядывая причудливые пятна на листе рядом.

— Потому что я устал быть тенью, — сказал он просто. — Тенью брата. Тенью традиций. Соучастником этого театра жестокости. Помочь тебе сбежать — это единственный по-настоящему мой поступок за последние сто лет. Пусть даже он будет последним.

В его словах была такая горечь, что мне захотелось… обнять его. Что было категорически неправильно, нелогично и совершенно необходимо. Я сдержалась.

— А что будет с тобой, если... если меня поймают с этим? — я показала на ключ.

— Со мной? — он горько усмехнулся. — Мать давно мечтает избавиться от «слабой копии». А Каэллан... он простит мне многое. Но не предательство. Так что... постарайся не попадаться.

Мы помолчали, прислушиваясь к звукам оранжереи: капающей воде, шороху листьев, далёкому, размеренному дыханию Торга.

— Когда? — спросила я.

— Послезавтра. Ночью. В Час Призрачного Света, когда маги ужинают. Кельван будет медитировать. Я отвлеку стражу у его башни. У тебя будет, может быть, полчаса. Не больше.

— Ладно, — выдохнула я, ощущая, как в животе завязывается знакомый узел страха и азарта. — Шпионский триллер в декорациях ботанического сада. Почему бы и нет.

Я уже собиралась уходить, когда он снова заговорил:

— Лия. Если... если у тебя получится. Если ты окажешься там... вспомни, что здесь, в этой безумной каменной шкатулке, был тот, кто... — он запнулся, подбирая слова, которые не будут похожи на признание. — Кто был на твоей стороне.

Я обернулась и встретилась с его взглядом. В зелёном полумраке его глаза казались тёмными и бесконечно печальными.

— Я не забуду, — честно сказала я. — Ни глину, ни сапог, ни эту... гниющую орхидею над твоей головой. Это всё слишком сюрреалистично, чтобы забыть.

Он фыркнул, и на его лице на миг появилось что-то вроде улыбки.

— Иди. Пока твой личный горный хребет не заподозрил неладное. И удачи. Тебе понадобится её море.

Я вышла из зарослей, держа в кулаке камень и с ключом, спрятанным в складках платья.

— Нашла? — раздался голос Торга.

— Нет, — вздохнула я. — Но плачущая глициния и правда очень... впечатляющая. Пойдёмте. Мне нужно... обдумать свою жизнь. И, возможно, выпить что-нибудь крепкое.

По пути назад я думала не о порталах и картах. Я думала о том, что оставляю здесь. Не трон, не богатство, не статус. А одного единственного дракона, который предпочёл быть человеком. И это, чёрт побери, было самой нелепой и самой болезненной потерей из всех возможных.

Осталось только не облажаться. Легко сказать.

23. Пижамная вечеринка

Ночь перед Часом Призрачного Света я провела, прокручивая в голове все возможные сценарии провала. Они были яркими, детальными и неизменно заканчивались тем, что меня либо превращали в садовый гном, либо скармливали гигантским хищным орхидеям из той же оранжереи. Элира, видя моё состояние, принесла мне «успокоительный чай», который пах так, будто его заварили из носков и отчаяния. Я выпила.

Когда по цитадели пробил колокол, отмечающий нужный час, я уже была на ногах. Вместо тёмного плаща — практичные (относительно) брюки и туника, стащенные из гардеробной для слуг. Волосы убраны под тёмный платок. Выглядела я, вероятно, как очень нервный и плохо одетый посыльный, но это было лучше, чем пышное платье с десятиметровым шлейфом.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться и убежать само, без меня. Я ждала условного сигнала — тройного крика ночной птицы, которую, как уверял Рейн, он сможет изобразить. Когда этот душераздирающий звук (больше похожий на кошачью драку) наконец раздался, я выскользнула из покоев.

Коридоры были пустынны и освещены лишь редкими, приглушёнными шарами. Я кралась, прижимаясь к стенам, чувствуя себя героиней плохого шпионского боевика. Башня магистра Кельвана была на другом конце цитадели. Путь занял вечность, полную леденящего страха и молитв всем богам, которых я помнила.

Узкая дверь в основание башни была приоткрыта. Рейн сдержал слово — стражи не было. Лестница вилась вверх, в темноту. Я полезла, стараясь не дышать. На площадке перед кабинетом горел одинокий факел. Дверь была массивной, с резными знаками. И вот он — момент истины. Я вытащила ключ. Он вошёл в замочную скважину с тихим, маслянистым щелчком. Я повернула… и дверь бесшумно отворилась.

Кабинет Кельвана был именно таким, каким я его и представляла: хаотичным, заваленным свитками, приборами непонятного назначения и пахнущим пылью, озоном и… лавандой? В углу, на низкой платформе, покрытой коврами, сидел в позе лотоса сам магистр. Его глаза были закрыты, дыхание ровное. Он и правда медитировал. Рядом с ним на маленьком столике дымилась благовонная палочка.

«Отлично, — подумала я. — Полчаса тишины и ароматерапии. Найду карты и смываюсь».

Я начала обыскивать помещение. Столы, сундуки, полки… Карты везде были. Карты звёздного неба, карты подземных тоннелей, карта миграций огненных саламандр. Но нужных мне — энергетических потоков, с отметками порталов — не было.

Время текло. Паника начинала подбираться к горлу. Я уже готова была обыскать ковёр под ногами магистра, когда мой взгляд упал на самый беспорядок в углу — груду свитков, накрытую… да это же ночной колпак! Расшитый звёздами и порыжевший от времени. И под ним, торчал угол пергамента, испещрённого знакомыми волнистыми линиями!

Я осторожно, как сапёр, потянула за свиток. Колпак съехал. И из-под груды выкатилась… стеклянная сфера. Она покатилась по полу с тихим перестуком, описала дугу и ка-а-ак стукнется о железную ножку стола!

ДЗЫНЬ!

Звук в гробовой тишине прозвучал как удар гонга. Я замерла, вжавшись в стену. Кельван не открыл глаз. Он… всхлипнул? И пробормотал сквозь сон:

— М-моя прелесть... не уходи... — И повернулся на другой бок, укрывшись плащом.

У меня отлегло от сердца. Он спал! Не медитировал, а просто храпел в позе лотоса! Это меняло всё. У меня было больше времени.

Я схватила нужный свиток, развернула его на ближайшем столе. Да, это было оно! Схема потоков, и вот он — слабый, угасающий узел, помеченный как «Ранний Разлом». Рядом с ним знакомый символ — капля, как мой камень. Я почти визжала от торжества. Оставалось запомнить или зарисовать…

В этот момент Кельван громко захрапел, кашлянул и начал… садиться. Его глаза были мутными от сна.

— Кто... кто здесь? — он промычал, протирая лицо. — Вынесите, пожалуйста, ночной отвар... и чтобы с мёдом...

Он принял меня за служанку! Мозг заработал на пределе.

— С-сейчас, магистр, — пропищала я, стараясь изменить голос, и начала пятиться к двери, прижимая к груди свиток. — С мёдом... конечно...

— Стой, — его взгляд, всё ещё сонный, упал на развёрнутый свиток у меня за спиной. Он поморгал. — Это… моя карта разломов. Зачем тебе… — И тут его глаза прояснились. Он увидел моё лицо, мою одежду. — ТЫ?!

Адреналин ударил в голову. Я развернулась и бросилась к двери. Он вскрикнул, попытался встать, запутался в своём же плаще и шлёпнулся обратно на ковёр.

— Стража! — закричал он хрипло. — Похититель! Вредитель!

Я вылетела из кабинета и помчалась вниз по лестнице, не разбирая ступеней. Свиток был прижат к груди, ключ болтался в кармане. Сзади уже раздавались тяжёлые шаги и крики.

План «тихое проникновение» был официально провален. Зато план «громкое бегство с криками» стартовал блестяще. Оставалось только не пойматься и как-то объяснить Рейну, почему весь замок теперь знает, что я обчистила кабинет главного магистра. Вместо изящного побега у меня получилась slapstick-комедия с участием сонного волшебника в ночном колпаке.

Бежала я, отчаянно думая, куда теперь деваться. И поняла, что у меня есть только один вариант. Тот, что пахнет морем и ракушками. Леди Алисса. Уж она-то точно знает, куда спрятать беглую невесту с украденной картой. Если, конечно, сочтёт это «достаточно восхитительным скандалом».

Черт, а ведь я даже не взяла у Кельвана его ночной отвар. С мёдом.

24. Обыск и чудаки

Бежать в покои леди Алиссы было актом отчаяния. Но у отчаяния, как выяснилось, отличное чутьё на эксцентричных покровителей.

Я влетела в её апартаменты, едва не сбив с ног сонную служанку, и предстала перед самой хозяйкой в виде запыхавшегося, потного существа со свитком в одной руке и диким взглядом в другой. Алисса, к моему вечному восхищению, не крикнула. Она приложила палец к губам, схватила меня за руку и засунула… за огромный китайский ширмовый экран, за которым, судя по всему, хранилась её коллекция шляп.

— Сиди тихо и дыши в тюльпан, дорогая! — прошептала она, сунув мне в лицо шляпную форму. — Это будет самое восхитительное приключение!

Через секунду в дверь постучали. Нет, не постучали — вломились.

— Леди Алисса! — раздался грубый голос начальника стражи. — Мы ищем беглянку. Она могла пробежать здесь.

— О, милости просим, дорогие! — зазвенел голос Алиссы. — Только аккуратнее с фарфором, он семейный! А что случилось?

—

— Ужас! — воскликнула Алисса с неподдельным интересом. — И что же это за документ?

— Карта энергетических разломов. Опаснейшая вещь.

Из-за ширмы я увидела, как тень Алиссы замерла, а потом сделала широкий, драматический жест.

— Энергетические разломы! Боги, как романтично! Это же про любовь, страсть, разбитые сердца! Она, наверное, хотела найти разлом в своём собственном браке! Понимаете? Это глубоко! Поэтично!

В голосе стражи послышалась растерянность. Они были готовы к сопротивлению, к хитрости, но не к литературному анализу моих преступных мотивов.

— Мы… мы должны обыскать покои.

— Но конечно! — Алисса захлопала в ладоши. — Ищите! Посмотрите под диваном! Может, она закатилась! Ой, только не трогайте шкатулку с морскими анемонами, они спят!

Начался самый сюрреалистичный обыск в истории. Стражи, краснея, ковырялись среди кружев, ракушек и чучел экзотических птиц, в то время как Алисса следовала за ними, давая пояснения: «А это сувенир из похода на Ледяные Пики! А вот здесь я храню слезу морской девы, но это секрет!»

Меня спасло то, что прятаться за ширмой со шляпами было настолько очевидно, что это сочли невозможным. Или у стражи просто сдали нервы. Через десять минут они, бормоча извинения, удалились.

Как только дверь закрылась, Алисса отодвинула ширму. Её глаза горели, как у ребёнка на ёлке.

— Дорогая! Ты украла карту разломов! Это гениально! Наконец-то что-то интересное! Давай смотреть!

Я, всё ещё дрожа, развернула свиток на её столе, заваленном безделушками. Мы склонились над древними линиями.

— Вот, — я ткнула пальцем в нужный узел. — «Ранний Разлом». Рядом с Огненными Холмами. Это мой шанс.

— О, я знаю это место! — воскликнула Алисса. — Там такие милые фумаролы шипят! И вид на закат — закачаешься! Правда, туда никто не ходит — считается нестабильным. Как и твой брак, ха!

Она залилась смехом, а я пыталась сообразить, как мне теперь добраться до этих Холмов, когда за мной охотится вся цитадель.

— Вампиры, — вдруг заявила Алисса.

— …что?

— Вампиры! Ночью будет бал вампиров в Западном крыле! Все знатные гости, вся стража, даже кухня будет занята! Идеальная суматоха, чтобы улизнуть! — Она схватила меня за руки. — Я достану тебе плащ служанки и пропуск на кухню (я там всех кормлю конфетами, они мне всё дадут). А ты… о, ты должна пойти как моя горничная! С котомкой! С припасами! Это будет как в романе!

План был безумен. Но за последние сутки безумие стало моей второй натурой.

— А что насчёт… него? — осторожно спросила я, имея в виду Рейна.

— О, он уже здесь, — махнула рукой Алисса, как будто речь шла о заказанной пицце.

И тут же из-за той же ширмы вышел Рейн. Он был бледен, его лицо искажено смесью ярости и паники.

— Ты сошла с ума?! — прошипел он, обращаясь ко мне, но тихо, чтобы не слышали за дверью. — Весь замок на ушах! Кельван кричит об измене! Мать требует твоей головы на блюде! А ты… ты сидишь тут и разглядываешь карты!

— Зато нашла нужную, — парировала я, хотя внутри всё сжалось от страха. — И у меня есть план. Бал вампиров.

Рейн посмотрел на Алиссу, потом на меня, и провёл рукой по лицу.

— Вы обе сумасшедшие. Бал вампиров… они там будут пить искрящийся кровоклюв и танцевать вальс до рассвета. Это… это на самом деле не самое плохое прикрытие.

— Видишь? — сказала Алисса. — И он согласен! Я достану тебе наряд! Ты будешь очаровательна в сером и белом!

Рейн подошёл ко мне вплотную, оттесняя Алиссу, которая тут же занялась выбором платья в своём гардеробе.

— Лия, — он сказал тихо, глядя прямо в глаза. — Это твой последний шанс. Если поймают на выходе — тебя не станет. Если поймают у разлома… — он не договорил, но я поняла. Камня на всех не хватит. — Ты должна дойти. Любой ценой.

— А ты? — спросила я, уже зная ответ.

— Я останусь, чтобы отвлекать. Чтобы дать тебе время. Чтобы… — он замолчал, и в его глазах было что-то окончательное. — Чтобы знать, что хотя бы ты выбралась из этой клетки.

Алисса вернулась, нагруженная тряпьём.

— Вот! Служанка! И котомка! В ней пирожки. На дорожку.

Я взяла узел. Рейн сжал мою руку на мгновение — коротко, сильно, — и вышел, не оглядываясь.

— Он драматичный, правда? — вздохнула Алисса. — Как герой старой трагедии. А ты, дорогая, будешь героиней комедии с побегом! Это ново! Надевай, надевай! Бал начинается через час!

Я стояла посреди комнаты, пахнущей морем и безумием, со свитком в одной руке и котомкой с пирожками в другой, и думала, что моя жизнь окончательно превратилась в фарс с элементами трагедии и костюмированного бала. Но где-то там, у Огненных Холмов, шипел мой билет домой.

Оставалось только сыграть роль горничной, пробраться через толпу пьяных вампиров и не съесть пирожки по дороге.

25. Бал вампиров, или худшее прикрытие

Платье служанки пахло стиральным порошком и чужим потом, но сидело на удивление удобно. Котомка

Бал вампиров в Западном крыле был слышен даже здесь. Оттуда доносились приглушённые звуки струнного оркестра (играющего что-то жутковато-бравурное), смех и лёгкий звон бокалов. Представители ночной аристократии, должно быть, уже вовсю наслаждались искрящимся кровоклювом и сплетнями. Идеальная суматоха, чтобы не заметить одну лишнюю горничную.

Кухни цитадели напоминали ад в его кулинарном проявлении: жар, пар, грохот котлов, крики поваров и метающаяся туда-сюда мелкая прислуга. Я прижалась к стене, пытаясь сообразить, кто здесь «друг пекаря». Ко мне тут же подскочила запыхавшаяся девчонка с подносом, полным окровавленных (надеюсь, от мяса) полотенец.

— Ты новая? Кому? — выпалила она.

— Леди Алиссе, — брякнула я первое, что пришло в голову. — За пирожками.

— А, ракушечная, — фыркнула девчонка. — Её пирожки у Грома, у печи. Самый толстый и злой. Спросишь — получишь.

«Гром» оказался мужиком с лицом, как у разгневанного кабана, и руками размером с окорок. Он месил тесто, будто пытаясь задушить невидимого врага.

— Мне… пирожки, — пропищала я. — Для леди Алиссы.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд, кивнул на угол, где на столе ждала ещё одна, побольше, котомка, и буркнул:

— Там. И вали отсюда. Мешаешь.

Я схватила котомку (она была подозрительно лёгкой) и уже хотела улизнуть к обещанному чёрному ходу, как вдруг толпа слуг передо мной расступилась. И в проходе, запыхавшись, появился… Хельдон. Управитель. Его глаза, обычно бесстрастные, бегали по кухне, пока не остановились на мне. На мне, стоящей с двумя котомками и выражением кошки, пойманной у миски со сметаной.

— Ты! — он указал на меня пальцем. — Ты и ещё две — с вами. Немедленно. На бал.

Мой мозг застыл.

— Н-на бал? Но я… пирожки…

— Пирожки подождут! — отрезал он. — Половина служанок с Западного крыла отравилась некачественным кровоклювом (какая неожиданность). Нужна смена для подношения напитков. Вы — подходите. Быстро, переодеться в чистое и в зал!

Протестовать было нельзя. Любое лишнее слово — подозрение. Меня и ещё двух перепуганных девчонок буквально затолкали в боковушку, вручили свежие (относительно) передники и белые чепчики, которые делали нас похожими на испуганных медвежат-поварят, и вытолкнули в сторону грохочущей музыки.

Так я, вместо того чтобы незаметно смыться через чёрный ход, оказалась на балу вампиров. В качестве официантки.

Зал был огромен, полон туманного дымка и двигающихся в полутьме пар. Аристократы в чёрном и бархате скользили в танце, их бледные лица оживлял неестественный блеск глаз и алые пятна на бокалах. Музыка была томной, томящей, и от неё хотелось или заснуть, или закричать.

Мне всучили тяжёлый серебряный поднос с узкими бокалами, наполненными тёмно-рубиновой жидкостью. «Разноси. Не проливай. Не смотри в глаза», — прошипела старшая горничная и исчезла.

Я застыла у колонны, глядя на этот сюрреалистичный карнавал. И тут мой взгляд наткнулся на него. На Каэллана. Он стоял у трона, беседуя с кем-то из гостей-вампиров. Выглядел он, как всегда, безупречно и холодно, как сосулька в смокинге. И рядом с ним, чуть в тени… была Вериана. Её острый взгляд скользил по залу, как луч прожектора тюремной вышки.

Меня бросило в жар. Если они увидят меня… всё. Я прижала поднос к груди, пытаясь спрятать лицо, и рванулась вглубь зала, к дальнему выходу, который, как я надеялась, мог вести куда-то ещё.

Я шла, уворачиваясь от танцующих пар, от протянутых за бокалами рук. И вдруг одна из таких рук — длинная, бледная, в кружевной манжете — схватила меня за запястье.

— Милая, вы так спешите, — прошипел влажный, сладкий голос. Передо мной стоял высокий вампир с острыми чертами и томным взглядом. — А у вас на подносе… последняя капля наслаждения. Не откажете?

— Я… меня ждут, — попыталась я вырваться.

— Всех нас ждут, дитя, — он улыбнулся, обнажив идеальные, чуть заострённые клыки. — Но некоторые встречи стоят того, чтобы их отсрочить.

Он притянул мою руку с подносом к себе, взял бокал и сделал глоток, не сводя с меня глаз.

— Ммм… восхитительно. В нём есть нотки… страха. Это новый рецепт?

В этот момент над залом пронесся другой голос. Ледяной, отточенный, прорезающий музыку.

— Лорд Элрик. Вы отвлекаете мою прислугу.

Я обернулась. Каэллан стоял в двух шагах. Он смотрел не на вампира, а на меня. В его глазах не было узнавания — лишь холодное раздражение на помеху. Он не узнал меня! Чепец и передник сделали своё дело!

Вампир-лорд отпустил мою руку и изящно поклонился.

— Виноват, Владыка. Просто не мог устоять перед… искушением.

— Ваши искушения остаются за пределами моей челяди, — отрезал Каэллан. — Уходи, — бросил он мне, даже не глядя.

Я чуть не побежала, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Я была в шаге от разоблачения. Я метнулась в темный арочный проход, который, как я надеялась, вел к служебным лестницам. Сбросив поднос на какой-то сундук (бокалы звякнули, но не разбились), я рванула вниз по узкой, крутой лестнице.

Я бежала, не разбирая дороги, пока не упёрлась в узкую, ржавую дверь. Она была заперта. Но рядом было решётчатое окно, выходящее во внутренний дворик. Ночь, тишина. И никого.

Выбравшись через окно, я прижалась к холодной стене, отдышиваясь. Бал, вампиры, Каэллан — всё осталось там, за стенами. В котомке от Грома я на ощупь нашла не пирожки, а свёрток с хлебом, сыром и… тот самый пропуск на чёрный ход. И записку: «Запах крови сбивает собак со следа.

Рейн. Он всё продумал. Даже отравление служанок, чтобы меня затянуло на бал и сбило со следа любых преследователей, которые ждали у чёрного хода.

Я выглянула из-за угла. Вдали маячили огни Огненных Холмов. До них — несколько часов бега по открытой местности. А за мной — целая цитадель, которая, возможно, уже хватилась пропавшей официантки.

Я стянула с себя чепец и передник, оставшись в простом сером платье, закинула котомку за плечо и побежала. Прочь от музыки, вампиров и ледяных взглядов. Навстречу шипящему разлому и призрачному шансу.

Позади оставался самый нелепый побег в истории: с пирожками, балом и вампиром-соблазнителем. Впереди был только холодный ветер с пеплом и мой камень, который вдруг в кармане стал теплеть, словно чувствуя приближение дома.

26. Огненные Холмы не оправдывают названия, а надежда гаснет быстрее костра

Бежать по склонам, усыпанным вулканическим шлаком, — это как пытаться бежать по битому стеклу в балетных пуантах. Только хуже. Потому что за спиной нет театра, а есть цитадель, в которой, я не сомневалась, уже подняли на уши всех, от последнего конюха до самой Верианы.

Ночь была моим единственным союзником. Тёмное небо, подернутое багровым отсветом вечных подземных огней, и полное безлуние. Я шла, спотыкаясь о каждый камень, держа в руке тёплый камень-каплю, как компас. Он слабо пульсировал, направляя меня всё выше, к гребню холмов, откуда, согласно карте, должен был открываться вид на сам разлом.

На последнем подъёме силы покинули меня. Я рухнула на колени, вдыхая воздух, пахнущий серой и отчаянием. Вытащила карту, пытаясь в свете далёкого пламени гор сориентироваться. Да, вот оно. Ущелье Трещинных Ветров должно быть прямо за этим гребнем.

Именно в этот момент я услышала звук. Не ветра. Не шипения фумарол. А мерный, тяжелый скрежет камня о камень. И голоса.

Я прижалась к выступу скалы и заглянула вниз, в небольшое плато перед ущельем. И у меня перехватило дыхание.

Там, в свете нескольких факелов, кипела работа. Десятки фигур — не драконов в обличье людей, а самых настоящих, чешуйчатых, размером с грузовик драконов — таскали и укладывали глыбы чёрного обсидиана. Они возводили что-то. Нет, не «что-то». Они закладывали проход в скале, который вёл в глубокое, тёмное ущелье. Тот самый проход, который на карте был помечен как «Ранний Разлом».

Меня обуял леденящий ужас. Они не просто знали о нём. Они его… консервировали. Запечатывали магией и камнем.

И среди фигур, отдающий приказания, стоял Он. Каэллан. В своей драконьей форме. Его бронзовая чешуя отливалa в свете факелов кровавым золотом, а низкий, вибрационный рёв его голоса заставлял дрожать камни под моими ногами. Он был здесь. Лично наблюдал за тем, как хоронят мой последний выход.

Прямо у входа в запечатываемый разлом стояла ещё одна фигура. Человеческая. В плаще с капюшоном. Магистр Кельван. Он чертил в воздухе светящиеся руны, которые затем впечатывались в обсидиановые глыбы, намертво сплавляя их между собой.

План рухнул. Не просто дал трещину. Он рассыпался в прах, как пепел под ногами этих ящеров. У меня не было ни магии, чтобы разобрать эту кладку, ни силы, чтобы противостоять дракону. А камень в моей руке просто тупо грелся, будто радуясь близости родного портала, которого больше не существовало.

Что делать? Вернуться? В цитадель, где меня ждут кандалы и гнев свекрови, которая теперь точно не станет церемониться? Пытаться прорваться? Это было равносильно самоубийству.

Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Я закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному камню. Всё было напрасно. Все эти попытки, этот побег, помощь Рейна, авантюра с картой… всё вело сюда. В тупик. Буквальный.

И тут я услышала другой звук. Тихий. Не драконий рык и не скрежет камня. Шорох плаща и сдержанное дыхание совсем рядом. Я резко обернулась, занося зажатый в кулаке камень как оружие.

Из тени скалы вышел он. Рейн. Без доспехов, без оружия. Лицо его было искажено усталостью и тем же самым отчаянием, что грызло меня.

— Я видел, как ты ушла с бала, — прошептал он. — Проследил. — Он кивнул в сторону работающих драконов. — Она знала. Мать. Она догадалась или выпытала у Кельвана про разлом. Приказала запечатать его ещё до полуночи. Я… я не успел предупредить.

Я смотрела на него, и у меня не было сил даже на злость.

— Значит, всё? — мой голос прозвучал хрипло и безнадёжно. — Всё это было просто… затянувшейся игрой в побег? А теперь игра окончена, и пешка возвращается на клетку?

— Нет, — резко сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого я никогда не видела у Каэллана. Огонь ярости и решимости. — Не окончена. Я не позволю. Есть… ещё один путь.

— Какой? — в голосе моём не было надежды. Только усталость.

— Легенда. Старая, полузабытая. «Слёзы Спящей Горы», — он говорил быстро, тайком поглядывая вниз, на брата. — Источник в самой глубине Огненных пещер. Говорят, его воды… не от мира сего. Они могут смыть любую магическую печать. Даже эту.

Это прозвучало как бред. Как сказка для отчаявшихся.

— Ты хочешь, чтобы я полезла в пещеры, полные лавы и кто знает чего ещё, чтобы найти сказочный источник? Пока твой брат и полчище драконов запечатывают дверь у меня перед носом?

— Не «я». Мы, — поправил он. — Я знаю путь. Частично. И у нас нет выбора, Лия. Или мы попробуем это, или ты возвращаешься в цитадель, где тебя ждёт не тюрьма, а… ритуальное заточение. Мать не оставит тебе шанса на новый скандал. Никогда.

Он был прав. Возвращение означало конец. Не быстрый, может, но окончательный. Я посмотрела вниз, на Каэллана, который одним взмахом крыла поправил глыбу, недовольно рыкнув на рабочих. Посмотрела на запечатываемый проход. Потом на Рейна, который стоял передо мной,

Камень в моей руке вдруг вспыхнул ярким, тёплым светом. Не в сторону запечатанного разлома. А вглубь гор. Туда, где в чреве вулкана должны были быть те самые пещеры.

Судьба, похоже, не только злая садистка, но и любительница очень чёрного юмора. Сначала — бал вампиров. Теперь — квест по кипящим пещерам за волшебной водичкой. Всё для того, чтобы смыть магический герметик с двери домой.

Я вздохнула, поднялась на ноги, сунула светящийся камень в котомку.

— Ладно, — сказала я, и мой голос на удивление прозвучал твёрдо. — Веди. Только если там есть какой-нибудь спящий дракон или огненный элементаль, предупреждай заранее. У меня сегодня был тяжёлый день, и моего сарказма может не хватить на двоих.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Или помешательства. Сложно было различить.

— Будет жарко, — только и сказал он, разворачиваясь и указывая на едва заметную тропу, уходящую вниз, в сторону дымящихся расщелин.

Я посмотрела на запечатанный разлом в последний раз. «До свидания, простой побег. Здравствуй, героическое и, скорее всего, смертельно глупое приключение».

И пошла за Рейном в жерло горы, чувствуя, как план «Развод и побег» окончательно трансформируется в план «Выживание вдвоём в аду с приключениями». Лучшего названия для моих мемуаров я ещё не придумала.

27. Жар любви

Путь вглубь Огненных пещер напоминал спуск в чрево гигантской, недовольной курильщицы. Воздух становился гуще, вязкой смесью серы, пепла и невыносимой жары. Света не было — только тусклое, кроваво-красное свечение, исходившее от трещин в стенах и пола, под которым, казалось, медленно кипела сама магма. Тропа, по которой вёл Рейн, была узкой, скользкой от конденсата и страха.

Моя одежда мгновенно пропиталась потом и копотью. Камень в котомке теперь не пульсировал, а горел, как раскалённый уголёк, указывая куда-то в самую гущу жара и мрака.

— Ещё чуть-чуть, — пробормотал Рейн, его голос был хриплым от натуги и едкого воздуха. — Легенда говорит о зале перед самым источником. Его называют «Чертогом Испарений».

— Восхитительное название, — прошипела я, спотыкаясь о выступ. — Прямо визитка для спа-салона: «Чертог Испарений». Расслабьтесь, пока вашу плоть медленно томят в бульоне из сероводорода.

Он обернулся, и в красном отсвете я увидела, как его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Твой сарказм — единственное, что тут не плавится.

Мы шли дальше, и туннель начал расширяться. Вскоре мы вышли в огромную пещеру. Это и был «Чертог». Потолок терялся в клубящемся раскалённом тумане, а со дна, сквозь сеть узких, глубоких трещин, било ослепительное алое сияние. Воздух дрожал от жара, и дышать было почти невозможно. Но в центре зала, на небольшом возвышении из чёрного, гладкого камня, виднелся водоём. Небольшой, не более пары метров в диаметре. Его вода была не похожа ни на что: абсолютно прозрачная, холодная (это чувствовалось даже на расстоянии), и от неё исходило мягкое, серебристое сияние, отторгающее багровый мрак пещеры."Слёзы Спящей Горы».

— Вот он, — выдохнул Рейн, и в его голосе прозвучало облегчение. — Теперь нужно набрать. И успеть вернуться к разлому до рассвета, пока Кельван не наложил финальные печати.

Но между нами и источником лежало препятствие. Пол пещеры вокруг возвышения был не цельным. Он был испещрён теми самыми трещинами, из которых лился адский свет. Они образовывали что-то вроде каменных мостков — узких, ненадёжных, над самой бездной.

— Отлично, — пробормотала я. — Ещё и паркур. Мой любимый вид спорта после бега от драконов и шпионажа на балу вампиров.

Рейн шагнул на первый «мостик». Камень под его ногой слегка подался, и мелкая щебёнка посыпалась вниз, в оранжевую бездну. Он замер, потом медленно, очень осторожно пошёл дальше. Я, затаив дыхание, последовала за ним.

Жар был невыносимым. Казалось, волосы на моей голове вот-вот задымятся. Каждый шаг требовал невероятной концентрации. Мы были на середине пути, когда раздался глухой, угрожающий скрежет. Камень под ногами Рейна дрогнул и… начал медленно крениться.

— Назад! — крикнул он, но было поздно.

Секция мостка под ним обрушилась. Он инстинктивно прыгнул вперёд, на следующий, более устойчивый выступ, но потерял равновесие. Я, не думая, бросилась вперёд, протянув руку. Мои пальцы вцепились в его запястье в тот миг, когда его нога сорвалась в пустоту. Его вес рывком потянул меня к краю.

Мы застыли в немыслимом равновесии: я, цепляясь ногами за скользкий камень, держала его на весу над раскалённой пропастью. Мускулы горели огнём, в висках стучало. Я смотрела ему в лицо, искажённое болью и усилием, и видела в его глазах не страх, а что-то иное. Яростную, отчаянную решимость не тянуть меня за собой.

— Отпусти, — прохрипел он.

— Молчи, — сквозь зубы прошипела я, чувствуя, как пальцы немеют. — Я не… через всё это… чтобы ты сейчас…

Собрав последние силы, я рванула его на себя. Камень под моими ногами жалобно затрещал, но выдержал. Он упал рядом со мной на узкую площадку, и мы несколько секунд лежали, тяжело дыша, обливаясь потом, смешанным с копотью и адреналином. Его тело было твёрдым и горячим, прижатым к моему.

— Идиотка, — он проговорил, его дыхание обжигало мою щёку. — Ты могла убиться.

— Ты — первый, — выдохнула я, не в силах пошевелиться. — Кто… назвал меня идиоткой… и был прав.

Мы лежали так, слушая, как где-то глубоко внизу булькает и плюётся магма. И вдруг всё изменилось. Не исчез жар, не перестала дрожать под нами земля. Но напряжение между нами, копившееся неделями — в библиотеке, у него в кабинете, в оранжерее — достигло точки кипения. Оно было горячее окружающего нас ада.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах, отражавших серебристый свет источника и адское зарево бездны, не было ни намёка на ту тень, которую он носил. Только чистая, невыносимая ясность. И вопрос.

Я не знала, кто начал первым.

Это не был поцелуй из сказок. Он был жёстким, сметающим, пахнущим пеплом, потом и отчаянием. В нём была вся ярость на этот мир, вся боль заточения, вся невысказанная тоска и та запретная нежность, которую мы прятали даже от самих себя. Его руки вцепились в мои плечи, прижимая к камню, а мои пальцы впились в его влажные от пота волосы.

Мы целовались посреди ада, над пропастью, в нескольких шагах от волшебного источника, который был нам нужен для побега. Это было безумие. Это было саморазрушение. И это было единственное по-настоящему живое и честное, что случилось со мной с тех пор, как дракон унёс меня с парковки.

Когда мы наконец разорвали контакт, чтобы перевести дух, мир вокруг не перестал существовать. Всё так же пылала бездна, так же светился источник. Но что-то внутри перевернулось. Окончательно и бесповоротно.

Он смотрел на меня, его губы были слегка припухшими, а в глазах бушевала буря.

— Лия, я…

— Не надо, — перебила я его, прикладывая палец к его губам. Голос мой дрожал. — Не надо слов. Потом. Если будет «потом». Сначала — источник. Потом — побег. Потом… — я не договорила.

Он кивнул, понимающе, и поднялся, протягивая мне руку. Его ладонь была твёрдой и надёжной. Мы добрались до источника, не отпуская рук. Вода была ледяной, невероятно чистой. Мы наполнили ею все фляги, что были у Рейна. Камень в моей котомке, касаясь сосуда с водой, затих, будто удовлетворившись.

Обратный путь по мосткам мы преодолели молча, но уже по-другому. Не как два сообщника по несчастью. А как два человека, связанные чем-то гораздо более опасным и прекрасным, чем общий враг. Связанные тем поцелуем, что висел в раскалённом воздухе между нами, как невысказанное обещание или предсмертная записка.

Когда мы выбрались из устья пещеры обратно в холодную ночь, первый слабый луч рассвета уже серебрил гребни Огненных Холмов. Внизу, у запечатанного разлома, факелы всё ещё горели. Работа подходила к концу.

У нас была вода, способная смыть магию. У нас было несколько минут до рассвета. И у нас было это новое, хрупкое и огнедышащее «что-то» между нами, от которого было не холоднее, а только страшнее.

— Пора, — сказал Рейн, и его голос звучал твёрдо. — На этот раз мы не ошибаемся.

Я кивнула, сжимая в руке флягу с «Слезами». Впереди была последняя схватка. А в сердце — целая вселенная новых вопросов и один обжигающий ответ.

28. Конец?

Рассвет на Огненных Холмах — зрелище не для слабонервных. Багровое солнце вставало прямо в клубах ядовитого дыма, окрашивая мир в цвет старой крови и тлеющих углей. Идеальный фон для последнего акта нашего фарса.

Мы спустились по склону как можно тише, прижимаясь к скалам. Рабочие-драконы, закончив основную кладку, сгрудились у края плато, получая от Каэллана (всё ещё в своей впечатляющей и ужасающей драконьей форме) последние распоряжения. Магистр Кельван, бледный и уставший, заканчивал нанесение финальных, самых сложных рун на центральную глыбу. Той самой глыбой, как огромной пробкой, и был запечатан вход в разлом.

— План прост, — прошептал Рейн, лёжа рядом со мной за грудой шлака. — Я отвлеку брата. Ты подбегаешь к разлому и выливаешь воду на печать. По легенде, должно сработать мгновенно.

— А что будет с тобой? — спросила я, глядя на массивного бронзового дракона, который одним движением когтистой лапы мог раздавить Рейна.

— Я найду, что сказать, — он усмехнулся беззвучно. — Он не убьёт меня. Не сразу. У тебя будет время. Готовься.

Он отполз в сторону, а я сжимала в потных ладонях кожаную флягу. Вода внутри была ледяной, будто хранила холод той пещеры. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его услышат.

Рейн встал во весь рост и вышел на открытое пространство.

— Брат! — его голос, громкий и чёткий, разрезал утренний воздух.

Всё замерло. Каэллан медленно повернул свою огромную голову. Его драконьи глаза, узкие и горящие, сузились. Рёв, который он издал, не был яростным. Он был… вопрошающим. И полным ледяного презрения.

— Рейн. Ты здесь. С ней.

— Отпусти её, Каэллан, — сказал Рейн, делая шаг вперёд. Он казался таким хрупким перед грузной мощью брата. — Всё, что было — ошибка. Моя ошибка. Она не должна за неё расплачиваться.

— Ты защищаешь вещь? — голос Каэллана был вибрацией, сотрясавшей камни под ногами. — Или свою измену?

— Она не вещь! — крикнул Рейн, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. — И измены не было! Была… нелепость! В которую ты всех втянул!

Пока они говорили, я, пригнувшись, поползла к разлому. Кельван, услышав спор братьев, отвлёкся от руны. Его взгляд метнулся ко мне, и он вскрикнул:

— Владыка! Она!

Но было поздно. Я вскочила на ноги и бросилась к чёрной, запечатанной глыбе. Магические символы на ней светились тусклым, зловещим светом. Я выдернула пробку фляги и, не целясь, выплеснула ледяную воду прямиком на центр печати.

Эффект был мгновенным и оглушительным.

Вода, коснувшись рун, не стекала. Она впиталась в камень, и по нему побежали серебристые трещины. Раздался звук, похожий на миллион бьющихся стёкол. Свет рун погас, сменившись ослепительной, чистой белизной. Глыба задрожала, и от неё посыпалась каменная крошка.

— НЕТ! — заревел Каэллан. Он забыл про Рейна и гигантским прыжком устремился ко мне. Земля содрогнулась.

Я отпрыгнула назад, как раз в тот момент, когда глыба с грохотом раскололась пополам. За ней открылся проход. Не в зелёные поля моего мира. А в… мерцающую, нестабильную пелену. Воронку из свистящего ветра и пляшущих молний. Портал был

— Лия, иди! — закричал Рейн, но Каэллан был уже рядом. Его коготь метнулся, чтобы схватить меня, но в последний момент в него врезался Рейн, принявший на лету свою, меньшую, но не менее стремительную драконью форму. Два дракона — бронзовый и тёмно-синий — сцепились в яростной схватке, загораживая мне путь к порталу.

Я стояла на краю, глядя на бушующий разлом и дерущихся братьев. Ветер рвал одежду, выл в ушах, звал в эту нестабильную пустоту. Это был не побег. Это была лотерея со смертельным исходом.

И тут я увидела её. Вериану. Она не шла — она появилась, как ледяной призрак на краю плато. Её лицо было белым от бешенства.

— Глупый мальчишка! — её голос, усиленный магией или просто ненавистью, перекрыл рёв драконов и вой портала. Она смотрела на Рейна, вцепившегося в горло Каэллана. — Всю жизнь ты был слабой копией! И теперь губишь нас всех из-за этого… этого отброса!

Она подняла руку, и в её ладони вспыхнул сгусток сияющего, абсолютно белого льда. Не магия огня. Магия холода, застывающего душу. Она целилась не в меня. Она целилась в Рейна.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я не побежала к порталу. Я бросиласьвперёд, между дерущимися драконами, прямо на линию огня.

— Лия, нет! — услышала я отчаянный крик Рейна.

Сгусток ледяной магии вырвался из руки Верианы. Но Каэллан, увидев меня перед собой, инстинктивно рванулся, чтобы отшвырнуть меня крылом. Ледяной снаряд попал не в Рейна, а в него. Прямо в основание крыла.

Раздался звук, похожий на треск ломающегося хрусталя. Каэллан взревел от боли и ярости, его крыло обвисло, покрываясь паутиной синего льда. Он рухнул на землю, на миг потеряв форму и снова став человеком, корчащимся от агонии.

Вериана застыла в шоке. Она поразила своего сына. Своего наследника.

Рейн, воспользовавшись моментом, снова принял человеческий облик и бросился ко мне.

— Иди же! — он схватил меня за руку и потащил к ревущему порталу. Его лицо было искажено болью и отчаянием. — Это наш единственный шанс!

— Но он… — я обернулась на корчащегося Каэллана.

— Он выживет! — крикнул Рейн. — А мы — нет, если останемся!

Мы стояли в полушаге от бушующей энергетической воронки. Ветер выл, вырывая слёзы из глаз. Я смотрела на Рейна — испачканного, израненного, с глазами, в которых отражался весь этот кошмар и… я.

— Мы не знаем, куда он ведёт, — закричала я, чтобы перекрыть шум.

— Неважно! — он притянул меня к себе, и его губы почти коснулись моего уха. — Лишь бы вместе. Решай. Сейчас.

Я посмотрела на поверженного Каэллана, на Вериану, бегущую к нему, на портал, который гудел, как разъярённый зверь.

Развод, побег, новая жизнь… Всё это казалось теперь такими мелкими, далёкими словами. Остаться — означало смерть или вечное заточение. Шагнуть в неизвестность — означало довериться ему и удаче.

Я вцепилась в его руку.

— Вместе, — сказала я. И мы шагнули в пустоту.

Ощущение было таким, будто тебя разорвали на атомы и собрали заново. Мир взорвался светом, потом тьмой, потом снова светом. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поплыло, — это не его лицо. Это было лицо Верианы, смотрящее на нас с края разлома. И в её взгляде не было уже ни ярости, ни ненависти. Только холодное, бездонное обещание: «Это не конец».

А потом всё исчезло. Остался только гул в ушах, его рука в моей и чувство свободного падения в никуда.

Вот так и закончилась моя попытка развода с драконом. Не в суде. А в прыжке в неизвестность с другим драконом. Ипотека и скучные суды казались теперь раем. А я, кажется, только влетела в адскую лотерею под названием «Что, если портал ведёт куда-то похуже?».

29. Битва с отражением

Если меня когда-нибудь спросят, каково это — пройти через дикий магический портал, я отвечу: это как попасть в стиральную машину во время цикла «отжим на разрыв вселенных», а потом вывалиться на твёрдую поверхность с таким чувством, будто тебя проехал паровоз. Назад.

Я пришла в себя, лёжа на чём-то холодном и зеркально-гладком. Голова раскалывалась, в ушах звенело, и каждая мышца кричала о своём отдельном существовании. Первая мысль: «Я жива». Вторая: «Где Рейн?»

Я села, потирая виски, и огляделась. Мы были в помещении. В огромном, круглом зале с высоким куполом. И всё здесь было сделано из одного материала: чёрного, отполированного до зеркального блеска обсидиана. Стены, пол, колонны, даже сводчатый потолок — всё отражало всё с пугающей чёткостью, создавая бесконечный, искажённый лабиринт отражений.

Света не было, но зал светился изнутри — тем же холодным, серебристым светом, что и вода из источника. Исходил он от нас. Вернее, от тысяч наших отражений, которые смотрели на нас со всех сторон.

Рейн лежал в паре метров, тоже приходя в себя. Он сел, схватившись за голову, и его зеркальный двойник сделал то же самое. Мы поймали взгляды в отражении и одновременно вздрогнули. Это было… жутко.

— Где мы? — его голос прозвучал глухо, поглощённый идеальной акустикой и поглощённый поверхностями.

— В зеркальном зале очень стильного, но явно психически нездорового архитектора, — пробормотала я, пытаясь встать. Ноги подкосились. Пол был невероятно скользким. — Похоже, наш портал был не дверью домой, а… люком в чью-то гостиную. Неприветливую.

Рейн поднялся, осторожно ступая, и подошёл ко мне. В зеркалах двигались десятки его копий, и от этого рябило в глазах.

— Мы не в твоём мире, — констатировал он, оглядываясь. — И не в моём. Это… междумирье. Карманное измерение. Очень старое и очень нестабильное.

— Отлично, — вздохнула я. — Сбежали из золотой клетки прямо в зеркальную ловушку. Карьера беглянки идёт в гору.

Я потянулась к ближайшей стене, чтобы опереться. Моё отражение сделало то же. Но в тот момент, когда мои пальцы должны были коснуться холодного камня, отражение… не остановилось. Его рука вышлаизстены и схватила меня за запястье.

Я вскрикнула от неожиданности и попыталась дёрнуться. Но хватка была ледяной и железной. Отражение тянуло меня внутрь зеркала! Рейн бросился ко мне, но из соседней панели вышлоегоотражение и преградило ему путь.

— Лия! — он рванулся к моему двойнику, но его собственный зеркальный близнец оказался удивительно сильным и ловким. Они схватились, и началась немая, скользкая борьба тут же, на зеркальном полу.

Меня же тащили в стену. Я упиралась ногами, но они скользили. Холод от захвата проникал в кости. Я видела в зеркале своё перекошенное от ужаса лицо, а рядом с ним — лицо своего двойника. Оно было моей копией, но выражение… пустое, бездушное и в то же время жадное.

— Отпусти! — выдохнула я.

— Зачем? — прозвучал голос. Но это был не мой голос. Это был плоский, безэмоциональный эхо-голос, исходивший отовсюду и ниоткуда. Говорило отражение. — Ты — нарушение. Твоё тепло, твой шум… лишнее. Здесь всё должно быть гладко. Холодно. Тихо. Стань частью узора.

Я поняла. Это место не просто так было зеркальным. Оно стремилось к порядку. К абсолютному, безжизненному отражению. А мы — живые, дышащие, неправильные — были для него грязью на стекле, которую нужно стереть. Ассимилировать.

Рейн, тем временем, повалил своего двойника на пол. Тот не издал ни звука, просто разбился, как хрустальная ваза, рассыпавшись на тысячи осколков, которые тут же растворились в полу. Но на его месте из соседней колонны тут же вышло новое отражение Рейна, свежее и такое же решительное.

— Они бесконечны! — крикнул он, отбиваясь от нового противника. — Нужно сломать правила! Думай, Лия!

Правила. Зеркало. Отражение… Оно копировало движение. Но что, если…

Пока ледяная рука тащила меня уже по локоть в стену, я сделала самое нелогичное, что могла. Я перестала сопротивляться. И вместо этого… обернулась ипосмотрелапрямо в глаза своему отражению. Не с ненавистью, не со страхом. С… иронией. С тем самым саркастическим вызовом, который был моей сутью.

— Знаешь что, — сказала я своему двойнику, — твоя отделка в стиле «глянец-мороз» уже устарела. И твои шутки… они слишком плоские. Буквально.

Моё отражение замедлило движение. Его пустые глаза будто пытались обработать информацию, которая не укладывалась в схему. Оно ожидало страха. Отчаяния. А получило… шутку.

В этот миг Рейн, поняв мою тактику, сделал нечто совершенно безумное. Он перестал драться со своим двойником. Он… начал танцевать. Нет, правда. Сделал несколько нелепых, угловатых па, которые ни один дракон, и уж тем более не его зеркальная копия, никогда бы не совершил.

Его отражение замерло в полной растерянности, застыв в нерешительной позе, не зная, как скопировать этот абсурд.

— Не можешь отразить то, в чём нет логики, да? — крикнул я своему двойнику, чувствуя, как ледяная хватка ослабевает. — Не можешь скопировать хаос! Жизнь — она грязная, кривая, смешная и ужасно нелогичная! А ты — всего лишь плоская картинка!

Я рванула руку на себя — и вырвала её. Отражение, потеряв опору, пошатнулось и… начало расплываться, как изображение на воде. Его черты поплыли, превратившись в безликую серебристую рябь на поверхности стены.

Рейн, закончив свой импровизированный танец, резко пнул своего ошарашенного двойника. Тот разбился, и на этот раз новые отражения не появились. По залу прошла дрожь. Бесконечные зеркальные копии нас самих заколебались, стали нерезкими, как будто сама реальность этого места дала сбой от столкновения с чистым, неотражаемым абсурдом.

— Бежим! — схватил меня за руку Рейн. — Пока этот кошмар не пришёл в себя!

Мы бросились к единственному заметному выходу — огромной арке на другом конце зала. Наши шаги гулко отдавались, а со стен на нас смотрели уже не чёткие копии, а размытые, искажённые силуэты, будто зеркала забыли, как мы выглядим.

Мы выскочили из зеркального зала в узкий, такой же чёрный и блестящий коридор. Оглянулись. Поверхности за нами сомкнулись, став идеально гладкой стеной. Мы были в ловушке, но уже другой.

Я прислонилась к стене, дрожа всем телом, но на губах у меня была сумасшедшая улыбка.

— Танцевать? — выдохнула я. — Серьёзно?

— Это сработало, — он ухмыльнулся, тоже переводя дыхание. — А твои шутки… они, кажется, буквально растрескали его матрицу.

— Приятно знать, что мой сарказм обладает разъедающими свойствами, — сказала я, оглядывая коридор. — Ладно. Мы сбежали от драконов, победили зеркальных зомби абсурдом… Что дальше по плану? Искать выход из этой чёрной шкатулки?

— Дальше, — сказал Рейн, и его лицо стало серьёзным, — мы выясняем, куда именно нас выбросило. И как отсюда выбраться. Потому что я не чувствую здесь… ничего. Ни потоков магии моего мира, ни следов твоего. Мы в пустоте. Или в ловушке, которая просто ждёт, чтобы мы сделали следующую ошибку.

Мы пошли по бесконечному, отражающему коридору, и наши силуэты уходили вдаль, множась в перспективе. Из одной ловушки — в другую. Но теперь мы были вместе. И, кажется, поняли главное правило выживания: в мире, который стремится к порядку, самое мощное оружие — это чистейший, неотражаемый хаос. Особенно если он приправлен едкой шуткой.

30. Обломки прошлого

Зеркальный лабиринт не кончался. Он просто менял декорации: то сужался до щели, в которую приходилось пробираться боком, то открывался в новые круглые залы, похожие на первый, но пустые и тихие. Наши отражения больше не нападали, но следили за нами со стен — бледными, безликими призраками, будто само место стыдилось своего провала и теперь просто наблюдало.

Мы шли, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь скрипом подошв по идеально гладкому камню. Я уже начала думать, что мы обречены вечно бродить

— Слышишь?

Я прислушалась. Сквозь гул в собственных ушах (последствие портала и адреналина) пробивался новый звук. Не скрип. Не вой ветра. Тихий, прерывистый… писк? Словно протестующий механизм.

Мы осторожно двинулись на звук. Он вёл нас в боковой проход, который вскоре упёрся в… стену. Но не гладкую. Поверхность здесь была испещрена тончайшими трещинами, из которых сочился тот самый серебристый свет. И в центре стены зияла дыра размером с дверной проём. Края её были не оплавлены и не разбиты, а будто… расслоены, как плохо склеенная чёрная слюда.

Звук шёл изнутри.

Рейн заглянул внутрь, потом кивнул мне. Мы протиснулись в отверстие и оказались в помещении, которое резко контрастировало со всем, что видели до этого.

Это была комната. Вернее, её обломки. Сводчатый потолок частично обрушился, завалив пол обсидиановыми глыбами. Стены, где сохранилась штукатурка, были покрыты фресками, но краски потускнели, а сюжеты стёрлись до неузнаваемости. В центре стоял, точнее, кренился на бок, массивный каменный стол. А на нём, под грудой пыли и мелких осколков, лежалмеханизм.

Он был сделан не из металла, а из того же чёрного обсидиана, но тончайшей работы: шестерёнки, рычаги, вибрирующие кристаллические стержни. Одна из шестерёнок заклинила и с жалобным писком пыталась провернуться, упираясь в осколок, упавший сверху.

— Что это? — прошептала я.

— Остатки, — ответил Рейн, осторожно сметая пыль с поверхности стола. Под ней проступили выгравированные линии — карта. Но не земель. Схема. Гигантская, сложная схема соединённых сфер и переплетающихся линий. — Это место не всегда было пустым. И не всегда было ловушкой. Оно… работало. — Он ткнул пальцем в центральный узел схемы, от которого расходились лучи к меньшим сферам. — Смотри. Это — ядро. А это… карманные измерения. Анклавы. Зеркальный зал был одним из них. Исправительной камерой для… нестабильных элементов.

— То есть нас засосало в магическую тюрьму для буйных? — уточнила я. — Прекрасно. Я всегда знала, что у меня есть талант попадать в спецучреждения.

— Не только, — Рейн провёл пальцем по одной из линий, ведущей к окраине схемы. Линия была не просто выгравирована. Она былапрожжена, как будто по ней прошёл чудовищный разряд. — Здесь произошёл сбой. Катастрофа. Энергия из ядра хлынула в один из анклавов и… разорвала его. Создала брешь. Воронку.

— Портал? — догадалась я. — Тот самый, через который мы пришли?

— Да. Этот разлом — не естественный. Это шрам. Аварийный выход, который никто не планировал. И он ведёт… — он замолчал, вглядываясь в мелкие руны у конца прожжённой линии.

— Куда? — не выдержала я.

— В Нижние Пределы, — прошептал он. — Не мир. Не измерение. Это… пространство между пространствами. Эхо от созданных миров. Свалка магического мусора и обломков реальности. Сюда сбрасывают то, что нельзя уничтожить, но нужно забыть.

От его слов стало холоднее, чем от любого зеркального отражения.

— Значит, мы не просто в ловушке. Мы на свалке.

— Да. И этот механизм… — он посмотрел на пищащую шестерёнку, — это система жизнеобеспечения. Или то, что от неё осталось. Она поддерживала стабильность анклавов. А теперь… она умирает. Отсюда и зеркальные аномалии. Система пытается самовосстановиться, но вместо этого лишь плодит уродливые, агрессивные копии.

Я подошла к механизму. Пыль веков щекотала нос. Эта штука была старше, чем любая империя в его мире, и, наверное, в моём. И она разваливалась.

— А можем мы её… починить? — спросила я без особой надежды. — Чтобы открылся нормальный выход?

— Я не механик. И это не просто механика. Это сплетение магии и законов, о которых мы понятия не имеем. Одно неверное движение, и мы можем обрушить всё это к чёртовой матери, похоронив себя здесь навеки.

Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь жалобным писком заклинившей шестерёнки. Осознание было горьким. Мы бежали от драконов прямо в медленно умирающую древнюю тюрьму-свалку. Выход, через который мы пришли, был нестабилен и вёл в ещё более ужасное место. А нормального выхода не было.

Я посмотрела на схему. На прожжённую линию-шрам. Наш «аварийный люк». Идея была безумной. Но других не было.

— Рейн, — сказала я тихо. — Ты сказал, портал был создан, когда энергия хлынула в анклав и разорвала его.

— Да.

— А если… направить энергию снова? Туда же. В то же самое место. Усилить этот разлом. Не залатать его, а… разорвать до конца. Создать проход достаточно широкий и стабильный, чтобы пройти. Не в Нижние Пределы, асквозьних.

Он уставился на меня, как будто я предложила выпить машинное масло.

— Это… теоретически… — он медленно начал, его взгляд бегал по схеме, просчитывая. — Это могло бы создать кратковременный канал. Но контролировать его будет невозможно! Мы не знаем, куда он выбросит! Это может быть где угодно! В сердце звезды! В пустоту между мирами!

— А здесь, — я указала на обрушившийся потолок, на пыль, на пищащий механизм агонии, — мы знаем, что будет. Мы сгнием. Или нас сотрут зеркала. Или эта штука развалится и похоронит нас. Выбор между гарантированным концом и авантюрой с шансом… невелик, но всё же шансом.

Он закрыл глаза, сжав кулаки. Борьба читалась в каждой черте его лица. Разум кричал «нет». Но что оставалось разуму в ловушке?

— И как ты предлагаешь это сделать? — спросил он наконец. — Мы не магистры. У нас нет источника энергии.

Я посмотрела на свою котомку, где лежал почти остывший камень-капля. Потом на Рейна.

— У нас есть ты.

Он смотрел на меня с восхищением и ужасом.

— Ты действительно хочешь сыграть в русскую рулетку с реальностью.

— Рейн, — я вздохнула. — Всё, что со мной случилось с того момента, как твой брат испортил мне страховку, и есть русская рулетка. Просто барабан крутится быстрее, а патронов прибавилось. Давай уже дернем за спусковой крючок. Хуже уже не будет.

Он рассмеялся. Звук был хриплым, но настоящим.

— Ладно. Но если мы окажемся в мире, где гравитация работает наоборот, я буду винить тебя. И требовать, чтобы ты носила меня на руках.

— Договорились, — ухмыльнулась я. — А теперь показывай, куда тыкать пальцами в этой древней развалюхе, чтобы устроить магический коллапс. Только, пожалуйста, подальше от этой пищащей штуки. Она и так выглядит несчастной.

Мы склонились над пыльной схемой, два беглеца в руинах древней тюрьмы, планируя не побег, а контролируемый взрыв собственной реальности. Это был не план. Это был жест отчаяния. Но в его глазах, когда он объяснял мне руны управления потоками, я видела не только страх. Видела азарт. Видела того самого Рейна, который устал быть тенью. Который был готов сжечь всё, лишь бы выбрать направление полёта.

И в этом было что-то удивительно правильное. Пусть и чертовски опасное.

31. Мой мир

— Ты уверена? — Рейн в последний раз обвел взглядом схему, его палец застыл над главным узлом — тем самым, от которого расходились прожженные линии к разлому.

— Абсолютно, — соврала я с оптимизмом смертника. — Что может пойти не так?

Он посмотрел на меня с выражением «я запомню эту фразу и буду тыкать тебя в нее носом, если мы выживем». Потом глубоко вздохнул и положил ладонь на центральный кристалл механизма.

Ничего не произошло.

— Он… не реагирует, — нахмурился Рейн. — Я пытаюсь направить огонь, но здесь всё выстроено на какой-то другой частоте. Холодной. Мертвой.

Я вспомнила ледяной захват зеркального двойника, холод Верианы, стылую безнадежность этого места.

— Это не магия огня, — поняла я. — Это магия льда. Тюрьму строили те, кто владеет холодом. Здесь вся система заточена под…

Я замолчала, глядя на свои руки. Не драконьи. Не магические. Совершенно обычные человеческие руки, которые умели держать ручку, печатать на клавиатуре и делать едкие жесты. Чего они точно не умели — так это колдовать. Но у меня было кое-что другое. Не холод. Не огонь. Абсурд.

— Отойди, — сказала я, оттесняя Рейна от механизма.

Я подошла к пищащей шестеренке, которая все это время жалобно пыталась провернуться, упираясь в осколок. Вместо того чтобы убрать осколок, я… дернула шестеренку в обратную сторону.

Раздался звук, похожий на скрежет раздираемого металла. Кристаллические стержни замигали хаотично, система взвыла, как раненый зверь. Я не пыталась починить её. Я пыталась сломать её правильно. В нужном месте. В нужном направлении.

— Лия, что ты…

— Доверься моему таланту все портить! — крикнула я, хватая следующий рычаг и дергая его вниз.

Механизм завибрировал. Пыль посыпалась с потолка. Фрески на стенах на миг вспыхнули — я увидела искаженные лица, тянущиеся к центру схемы руки, чей-то крик, застывший в краске. Потом изображения погасли, и стены пошли трещинами.

— Еще! — крикнул Рейн, поняв мой безумный метод. — Создай резонанс!

Я схватила третий кристалл и сжала его в кулаке. Он был ледяным, жгуче-холодным, но я не отпускала, пока он не начал светиться — не серебром, а оранжевым, алым, огненным. Я не знала, откуда это бралось. Может, от моего отчаяния. Может, от близости Рейна. А может, просто механизм настолько устал быть мертвым, что обрадовался любой живой искре.

— СЕЙЧАС! — заорала я, и Рейн ударил всей своей драконьей силой прямо в центр узла.

Миг тишины. Абсолютной, звенящей. Даже шестеренка перестала пищать.

А потом реальность взорвалась.

Свет бил отовсюду — из стен, из пола, из схемы, из наших собственных тел. Я ослепла, но не отпускала рычаг. Кто-то — Рейн — схватил меня за руку и притянул к себе. Я чувствовала его тепло, его панику, его «сейчас или никогда».

Пол под нами разверзся. Не в пропасть, а в воронку, такую же, как портал, но больше, ярче, безумнее. Она засасывала нас, перемалывала, выворачивала наизнанку.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир схлопнулся, — это трещина в пространстве, заполненная не тьмой, а густым, изумрудным сиянием. И запах. Не серы, не пыли, не пепла. А… дождя. Мокрого асфальта. Кофе.

— ТВОЙ МИР! — успел выдохнуть Рейн.

А потом мы провалились.

Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо и шептал: «Мадам, мадам, вам плохо? Вызвать скорую?»

Я открыла глаза. Надо мной склонилась пожилая женщина в пуховом платке и с авоськой, полной картошки. За ней виднелась серая, мокрая стена панельной многоэтажки. Над головой — хмурое, низкое небо, сеющее мелкую, противную морось. Пахло выхлопными газами, мокрым асфальтом и шаурмой из ларька через дорогу.

Я лежала на газоне у подъезда. В грязи. В сером платье служанки, которое после всех приключений напоминало ветошь, которой протирали пол в магической лаборатории.

Рядом со мной, на том же газоне, сидел Рейн. Его волосы были мокрыми, на лице — смесь божественного восторга и глубочайшего шока. Он смотрел на панельную девятиэтажку с таким выражением, будто перед ним возник Храм Всех Богов, не меньше.

— Это… это… — он не мог подобрать слов.

— Это Россия, — сказала я хрипло, садясь и отряхивая с рукава налипший одуванчик.

Пожилая женщина с авоськой отступила на шаг, явно решив, что наркоманы теперь выглядят очень странно и говорят про какие-то управляющие компании.

— «Скорая», говорите? — переспросила она неуверенно.

— Не надо, бабушка, спасибо, — я с трудом поднялась на ноги. Колени дрожали. — Мы просто… с концерта. Задержались. Уже идём.

Она покачала головой и пошла дальше, бормоча что-то о молодежи.

Я повернулась к Рейну. Он всё ещё сидел в грязи, ошеломленно разглядывая свои пальцы, которыми трогал мокрую траву.

— Это… настоящая трава? — спросил он. — Она пахнет… не серой.

— Да, это трава. Обычная, зеленая, с собачьими сюрпризами, — я протянула ему руку. — Вставай. Нам нужно найти место, где не видно камер, и подумать, что делать дальше.

Он взял мою руку и поднялся, всё ещё не веря своим глазам.

— Мы сделали это, — выдохнул он. — Твой безумный план сработал.

— Не надейся, — вздохнула я, оглядывая его — мокрого, в изодранной одежде, с лицом прекрасного принца из другого мира, стоящего посреди унылого спального района в час унылого дождя. — Теперь начинается самое сложное.

— Что может быть сложнее побега из тюремного измерения?

— Объяснить полиции, почему у тебя нет документов, паспорта, регистрации и внятного ответа на вопрос «гражданин, вы какой наркотик употребляли?». — Я поморщилась. — И найти деньги на проезд. И еду. И, желательно, сухую одежду. Добро пожаловать в мой мир, Рейн. Здесь драконы не летают, зато цены на коммуналку кусаются.

Он посмотрел на меня с улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось.

— Значит, будем выживать вместе, — сказал он. — Как обычно.

Я хотела съязвить, но передумала. Вместо этого просто кивнула.

Мы пошли по мокрому тротуару вдоль серых стен, под редкими каплями дождя, и я вдруг поймала себя на мысли, что этот унылый, привычный, обыденный пейзаж кажется мне сейчас самым прекрасным местом на свете. Потому что он был настоящим. И потому что я была здесь не одна.

Позади остались зеркальные тюрьмы, огнедышащие драконы, ледяные свекрови и древние магические разломы. Впереди были ипотека, проблемы с документами, необходимость объяснять маме, почему я пропала на несколько недель, и дракон, который понятия не имел, как пользоваться банкоматом.

Я вздохнула и ускорила шаг.

— Ну что, — сказала я Рейну. — Пойдем, покажу тебе чудо под названием «шаурмечная круглосуточно». Там кормят, и там тепло. И там, кажется, Wi-Fi есть. Тебе понравится. Только, пожалуйста, не говори никому, что ты дракон. Люди здесь нервные, а шаурмист — тем более.

Он кивнул с серьезным видом, но в уголках его губ дрожала улыбка.

Мы свернули за угол, и панельная многоэтажка скрыла нас от воспоминаний о мире, который мы оба надеялись больше никогда не увидеть.

Но в другом мире, в далекой цитадели над огненными горами, леди Вериана смотрела на потухший кристалл связи и медленно, очень медленно улыбалась.

— Они в Нижних Пределах? — переспросил Хельдон, не веря своим глазам.

— Нет, — прошептала она. — Они смогли прорваться дальше. В мир, откуда пришла эта… девочка. — Она подняла взгляд, и в нем горела не утрата, а холодный, расчетливый азарт. — Глупцы. Они думают, что сбежали. Они даже не представляют, какие ключи унесли с собой. — Она повернулась к замершему в углу магистру Кельвану. — Готовь портал. Мы идем за ними.

— Но, госпожа, это опасно! Мир людей нестабилен для нашей магии…

— Тем интереснее, — отрезала Вериана. — Ты же не думал, что я позволю своему младшему сыну и его… любовнице просто взять и исчезнуть? Мы вернем их. Или уничтожим. Вместе с их уютным маленьким миром, если потребуется.

За окнами цитадели догорал багровый закат. Огненные горы шипели, выбрасывая клубы серного дыма. А в другом мире, за тысячи миль от сюда, в круглосуточной шаурмечной, Лия в первый раз за долгое время чувствовала себя почти счастливой.

Она еще не знала, что счастье это — лишь короткая передышка перед новой бурей. Но это было потом. А пока что она просто сидела за пластиковым столиком, пила дешевый растворимый кофе из картонного стаканчика и смотрела, как дракон из другого мира впервые в жизни пробует шаурму.

— Это… удивительно, — сказал он с набитым ртом. — Что это за мясо?

— Не спрашивай, — посоветовала я. — Просто наслаждайся.

Он наслаждался. А я смотрела на него и думала, что, возможно, иногда даже самые безумные планы срабатывают. Даже если приводят тебя не туда, куда ты планировал, а туда, где ты нужнее всего.

В шаурмечной пахло жареным луком и приключениями.

32. Новый быт

Шаурмист по имени Рустам смотрел на Рейна с выражением глубокой философской задумчивости. Он видел многое. Пьяных в хлам студентов, плачущих невест, таксистов, обсуждающих мировые заговоры, и даже одного мужика, который пытался расплатиться за шаурму белкой (живой). Но чтобы существо неземной красоты, в рваной одежде, похожей на реквизит к фильму «Властелин колец», с абсолютно серьёзным лицом уничтожало третью по счёту шаурму, при этом задавая вопросы вроде «А это точно не драконье мясо?» — такого в его практике не было.

— Слушай, красавчик, — сказал он Рейну, нависая над стойкой. — Ты ешь уже сорок минут. Я, конечно, уважаю аппетит, но может, ты спортсмен? Боец? На соревнования приехал?

— Можно и так сказать, — ответил

Я закашлялась, подавившись кофе. Рустам подозрительно сощурился, но отстал, решив, видимо, что лишние вопросы до добра не доведут.

— Нам нужно где-то переночевать, — сказала я тихо, когда Рустам отошел к другому клиенту. — И привести тебя в человеческий вид. В прямом смысле.

— Я в человеческом виде, — обиделся Рейн.

— Ты в виде бомжа с лицом модели Versace, — поправила я. — Это привлекает внимание. А внимание нам сейчас не нужно. У тебя есть деньги?

— Что такое деньги?

— Риторический вопрос.

Я полезла в карманы своего платья-ветоши. В одном нашла завалявшуюся пятисотрублевую купюру, чудом пережившую все злоключения. В другом — тот самый камень-каплю, теперь совсем остывший и тусклый.

— Этого хватит на такси до моей квартиры, — вздохнула я. — Если повезёт и водитель не решит, что мы сбежали из психушки.

Таксист, пожилой дядька с усами, напоминающими унылую гусеницу, действительно косился на нас всё время поездки. Рейн сидел на заднем сиденье, как ребёнок, впервые попавший в аквариум, — крутил головой, трогал стекло, пытался понять, как работает ремень безопасности, и задавал вопросы шёпотом:

— Эта повозка двигается без лошадей? А почему колёса круглые? А тот светящийся шар на столбе — это магический кристалл?

— Светофор, — шипела я. — И пожалуйста, замолчи. Дяденька и так нервничает.

Дяденька нервничал не зря. Когда мы вышли у моей пятиэтажки, он перекрестился и уехал, даже не взяв сдачу.

Моя квартира находилась на третьем этаже. Обшарпанная дверь, знакомая царапина от замка, запах собственной, забытой жизни. Я открыла дверь ключом, который чудом сохранился в потайном кармашке (спасибо маме, которая научила всегда носить запасной), и мы вошли.

Внутри было пыльно, пахло затхлостью и неоплаченными квитанциями. На столе лежала груда корреспонденции, на подоконнике засох герань, в холодильнике, как я подозревала, поселилась новая форма жизни.

Рейн застыл на пороге, оглядывая моё скромное жильё с тем же выражением, с каким недавно разглядывал панельную многоэтажку. Для него, привыкшего к каменным залам и бесконечным коридорам цитадели, эта крошечная двушка была, вероятно, не меньшей экзотикой.

— Это… твоё логово? — спросил он.

— Квартира, — поправила я. — И да, моя. Точнее, ипотечная. Ты даже не представляешь, что это за зверь.

— Он опасен?

— Он пожирает деньги и нервы. Но клыков не имеет, можешь расслабиться.

Я провела его на кухню, усадила на табуретку, которая жалобно скрипнула под его немаленьким весом, и включила чайник. Рейн смотрел на это чудо техники, завороженный.

— Вода греется сама? Без огня?

— Электричество, — вздохнула я. — Научу. Потом. Всему научу.

Мы пили чай с печеньем, которое я нашла в шкафу — оно было просрочено, но после пещерных приключений казалось нектаром. Рейн рассказывал о своих впечатлениях от мира людей, а я ловила себя на мысли, что чувствую себя… дома. Впервые за долгое время. И не только из-за знакомых стен.

Но расслабляться было рано. В дверь позвонили.

Мы переглянулись. Я жестом приказала Рейну сидеть тихо и пошла открывать.

На пороге стояла женщина в строгом костюме, с папкой в руках и выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

— Лия Морозова? — осведомилась она, заглядывая через моё плечо в прихожую.

— Допустим, — осторожно ответила я.

— Служба судебных приставов. У вас накопилась задолженность по ипотеке за три месяца. Плюс пени. Плюс коммунальные платежи. Плюс… — она сверилась с бумажкой, — штраф за неоплаченную парковку. Мы вынуждены описать имущество.

Я прислонилась к косяку. Ипотека. Коммуналка. Приставы. После всего, что я пережила, меня добивала родная, знакомая, убийственная бюрократия.

— Подождите, — сказала я, поднимая руку. — Дайте мне минуту.

Я закрыла дверь перед её носом и повернулась к Рейну, который уже стоял в проходе, готовый защищать меня от любой угрозы.

— Что случилось? Кто это? Враг?

— Хуже, — выдохнула я. — Коллектор. Вернее, пристав. Имущество хотят описать. За долги.

— Я убью их, — просто сказал Рейн, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который я видела в пещерах.

— НЕТ! — заорала я шёпотом. — Никого не убивать! Это не драконы, это… это система. Её не победить огнём, её можно только… — я задумалась, и в голову пришла безумная идея. — Её можно только… оплатить. А денег у нас нет.

— У меня есть кое-что, — Рейн полез в карман своих рваных штанов и вытащил небольшой мешочек, который я раньше не замечала. Он развязал его и высыпал на стол содержимое: несколько крупных, чистейших изумрудов, один рубин размером с вишню и горсть мелких, но явно дорогих камней.

— Это… — у меня перехватило дыхание. — Где ты это взял?

— Взял из сокровищницы, когда понял, что мы можем оказаться в твоём мире, — пожал плечами Рейн. — Подумал, что твои законы ценят блестящие камни. Я прав?

Я смотрела на груду драгоценностей, потом на него, потом снова на камни.

— Ты… ты просто гений, — выдохнула я. — Идиотский, нелогичный, прекрасный гений.

Я схватила один изумруд и сунула его в карман. Потом подошла к двери и открыла её приставу.

— Слушайте, — сказала я с самой честной улыбкой,

Пристав смерила меня взглядом, полным скепсиса.

— У вас есть такие деньги?

— Будут, — уверенно сказала я. — Завтра. Клянусь всем, что у меня есть.

— Хорошо, — неохотно кивнула она. — Завтра в это же время. И предупреждаю: если обманете…

— Не обману, — заверила я. — У меня теперь есть… инвестор.

Когда дверь за ней закрылась, я прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

— Рейн, — сказала я, глядя в потолок. — Ты даже не представляешь, какую дверь ты только что открыл. Или закрыл. Скорее закрыл. Мы можем продать это, расплатиться с долгами, купить еду, нормальную одежду, и…

— И жить долго и счастливо? — с надеждой спросил он, садясь рядом.

— И вляпаться в новые приключения, — закончила я. — Но сначала — в душ. Ты пахнешь серой и шаурмой. И, ради всего святого, не пытайся включить воду самостоятельно. Тут краны хитрые.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё таяло, даже память о зеркальных тюрьмах.

Мы были живы. Мы были вместе. И у нас были изумруды.

Что могло пойти не так?

За окном моей квартиры, в серых сумерках спального района, никто не заметил, как на миг блеснул в небе странный, неестественный свет. Похожий на отсвет далёкого, холодного пламени. Но это, наверное, просто показалось.

33. Изменяя реальность

Утро в моей квартире началось с того, что Рейн обнаружил душ.

Я проснулась от дикого вопля, долетевшего из ванной, и влетела туда с торшером наперевес (единственное оружие, попавшееся под руку). Картина маслом: Рейн стоял по пояс голый, мокрый, с шампунем в волосах и выражением глубочайшего ужаса на лице, глядя, как вода в душевой кабине послушно течёт из лейки.

— Оно… оно само! — выпалил он, тыча пальцем в струи. — Я просто повернул эту штуку, и оно полилось! Без заклинаний! Без магии!

— Это называется кран, Рейн, — вздохнула я, опуская торшер. — В моём мире вода течёт по трубам. Это не магия, это сантехника. И пожалуйста, заканчивай орать, соседи и так на меня косо смотрят после вчерашнего такси.

Он смотрел на кран с таким благоговением, будто перед ним открылся портал в высшие сферы. Я оставила его осваивать великое таинство водопровода и пошла варить кофе.

Через час мы сидели на кухне, и я составляла план. На столе, в свете унылого утреннего солнца, россыпь драгоценных камней выглядела как инкрустированная мечта.

— Итак, — начала я, вооружившись блокнотом и ручкой. — Нам нужно: продать это, не попасться, не вызвать подозрений, не нарваться на мошенников, не…

— Ты можешь дышать, — мягко перебил Рейн, накрывая мою руку своей. — Мы справимся.

Я выдохнула. Он был прав. После всего, что мы пережили, какой-то ломбард не мог быть серьёзной проблемой. Наивная.

Ломбард назывался «Бриллиантовая рука» и находился в цокольном этаже торгового центра, между массажным салоном «У Сяо Ли» и магазином чехлов для телефонов. За стеклянной витриной тоскливо мерцали золотые кольца с кубическими циркониями и пара старых видеокамер.

Продавец, мужчина с лицом, изъеденным скептицизмом и дешёвым пивом, сначала глянул на наши одежды (я натянула единственный приличный свитер, Рейн — мою старую толстовку с Микки-Маусом, которая была ему мала и выглядела сногсшибательно нелепо) и приготовился нас выставить.

— Мы по делу, — сказала я, выкладывая на стекло прилавка изумруд размером с фалангу мизинца.

У продавца дёрнулся глаз. Он схватил лупу, потом какой-то прибор, потом снова лупу. Тишина затягивалась.

— Откуда это у вас? — наконец выдавил он, и в его голосе не осталось ни капли скепсиса. Только благоговейный ужас.

— Наследство, — синхронно сказали мы с Рейном и переглянулись.

— Бабушка, — добавила я для убедительности.

— Драконья… то есть, очень старая, — поправился Рейн.

Продавец сглотнул. Он явно колебался между желанием нажиться и страхом перед возможными последствиями. В итоге победила жадность.

— Сто пятьдесят тысяч, — выдавил он.

— Это стоит миллионов пять, — фыркнула я. — Не надо меня считать за идиотку. Я юрист. И у меня есть ещё.

— Покажите.

Я выложила рубин. Продавец побледнел и начал покрываться испариной.

— Триста тысяч за всё, — прохрипел он.

— Миллион. Или идём в другой ломбард. Их тут три на районе.

Мы сошлись на семисот пятидесяти тысячах наличными. Продавец отсчитывал купюры дрожащими руками, периодически косясь на дверь, будто ожидая, что вот-вот ворвутся спецназовцы в масках. Рейн с интересом разглядывал купюры, пытаясь понять, почему бумажки с портретами старых людей и странными цифрами имеют такую ценность.

Когда мы вышли на улицу, я сжимала в кармане пачку денег, и сердце моё пело.

— Теперь мы богаты? — спросил Рейн.

— По местным меркам — да. Ну, не совсем. Но ипотеку закроем, коммуналку оплатим и даже на нормальную еду останется. — Я посмотрела на него. — Знаешь, что мы сделаем сейчас?

— Что?

— Купим тебе нормальную одежду. Потому что вид взрослого мужика в детской толстовке с Микки-Маусом вызывает у меня нервный смех.

Торговый центр оказался

— Это запись, — шипела я, впихивая его в очередную рубашку. — Просто шум. Не обращай внимания.

Продавщицы, две молодые девушки с идеальным макияжем, наблюдали за ним с открытыми ртами. Ещё бы: мужик с внешностью античного бога, который явно впервые в жизни видит вешалку и пытается надеть пиджак задом наперёд, — зрелище завораживающее.

— Ваш парень… он модель? — спросила одна, когда Рейн ушёл в примерочную со второй охапкой вещей.

— Не совсем, — уклончиво ответила я. — Он… из очень глухой провинции.

— Из какой?

— Из другой реальности, — честно сказала я, и она рассмеялась, приняв это за шутку.

Когда Рейн вышел в чёрных джинсах, простой белой футболке и кожанке, у девушек синхронно отвисли челюсти. Я моргнула. Он выглядел… сногсшибательно. Обычная человеческая одежда не скрывала, а подчёркивала его драконью стать, ширину плеч, идеальную осанку. Из средневекового принца он превратился в рок-звезду с обложки журнала.

— Так нормально? — спросил он, оглядывая себя.

— Слишком нормально, — пробормотала я. — Теперь на тебя будут пялиться ещё больше. Ладно, берём.

Мы набрали целый ворох вещей: джинсы, футболки, свитера, куртку, обувь (тут была отдельная эпопея — Рейн никогда не носил кроссовки и пытался понять, зачем нужно столько шнурков), бельё (эту часть я заставила его выбирать самого, потому что моей психики не хватило бы). Под конец я купила себе нормальную одежду, потому что ходить в застиранном свитере рядом с ним было просто неприлично.

Мы вышли из ТЦ, нагруженные пакетами, и я чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что в кармане у меня лежал не только кошелек с остатками денег, но и камень-капля, который вдруг снова стал тёплым. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовала.

— Что-то не так? — спросил Рейн, заметив моё напряжение.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но камень греется. Тот, из портала.

Он нахмурился.

— Это может значить только одно. Магия рядом.

— Здесь? В спальном районе? Среди ларьков с шаурмой и детских площадок?

— Магии всё равно, где появляться, — сказал он серьёзно. — Будь осторожна.

Мы пошли дальше, но я то и дело оглядывалась. Город жил своей обычной жизнью: шуршали шины по мокрому асфальту, где-то играла музыка из открытого окна, бабушка выгуливала таксу. Всё было нормально. Слишком нормально. А в моём опыте это всегда означало одно: затишье перед бурей.

Дома мы разбирали покупки, и Рейн с упоением исследовал каждую вещь. Он выяснил, что молния на куртке — это «невероятно удобный механизм», что карманы созданы для хранения «ценных безделушек» (туда немедленно отправились зажигалка, мелочь и найденная на улице красивая пуговица), а шнурки на кроссовках можно завязывать разными способами, что он и продемонстрировал, создав на каждом ботинке по причудливому узлу, достойному морского узла.

— Ты как ребёнок, — улыбнулась я, глядя на его восторги.

— Я не был ребёнком, — вдруг серьёзно сказал он. — В моём мире детство короткое. Нас сразу учат быть воинами, правителями, тенями. У меня не было времени на… шнурки.

Моё сердце сжалось. Я подошла и села рядом с ним на диван.

— Теперь есть, — сказала я. — В этом мире полно глупостей. И мы успеем попробовать их все. Обещаю.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была та самая бездна, в которую я падала снова и снова.

— Ты странная, — сказал он. — Ты была странной в моём мире. Здесь ты… своя. И это…

— Это хорошо? — подсказала я.

— Это… дом, — сказал он, и это слово прозвучало как самое сложное заклинание.

Мы сидели рядом, в моей маленькой квартире, пахнущей свежей одеждой и кофе, и молчали. И это молчание было громче всех слов, что мы могли бы сказать.

А где-то над городом, в вышине, невидимая для радаров и глаз, медленно вращалась воронка. Пока ещё слабая, почти прозрачная. Но с каждым часом она становилась плотнее, холоднее, ближе.

Вериана не привыкла ждать долго. Она готовила своё появление. И на этот раз — никаких правил, никаких традиций. Только лед и возмездие.

34. Прошлое стучится в дверь

Три дня пролетели как один. Три дня нормальной, человеческой, безумно скучной и безумно прекрасной жизни.

Мы закрыли ипотеку. Представляете? Я, Лия Морозова, должник драконьего банка (в переносном смысле) и российского ипотечного (в самом прямом), наконец-то вздохнула свободно. Когда последняя квитанция была оплачена, я стояла посреди комнаты с бумажкой в руках и глупо улыбалась.

— Ты плачешь, — заметил Рейн, заглядывая через плечо.

— Это слёзы счастья, — всхлипнула я. — Ты не понимаешь. Это как снять с себя камень. Буквально. Каменный век ипотеки закончился.

Он вежливо покивал, явно не понимая, но радуясь за меня.

На оставшиеся деньги я купила продукты. Настоящие, нормальные продукты, а не просроченные макароны из закромов. Вечером мы жарили стейки (Рейн смотрел на газовую плиту с таким же благоговением, как на шаурму в первый раз), пили вино (он назвал его «слабоалкогольным компотом, но приятным») и смотрели телевизор.

Телевизор стал для Рейна отдельным измерением. Он не мог поверить, что внутри маленького ящика живут люди, которые что-то рассказывают, показывают и даже поют.

— Это магия? — спросил он в первый

— Это Андрей Малахов, — ответила я. — Что одно и то же, по сути.

К третьему дню он освоил пульт и теперь переключал каналы со скоростью света, залипая то на рекламу шампуня («Почему у неё волосы двигаются отдельно от неё?»), то на кулинарное шоу («Они готовят без огня! Это революция!»), то на «Дом-2» (это я быстренько выключила, объяснив, что некоторые тайны мироздания лучше не раскрывать).

Но больше всего его поразил интернет. Когда я показала ему YouTube, он сидел с открытым ртом три часа подряд, пересматривая видео с котиками, лайфхаки и какой-то стрим, где парень играл в компьютерные игры.

— Ты можешь смотреть на занятия других существ когда захочешь? — спросил он с благоговением.

— Могу.

— И они не возражают?

— Они не знают.

— Это… это великая магия, Лия. Твой мир — обитель богов.

Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что ютуб — это божественное откровение. Меньше вопросов.

На четвёртый день мы решили выбраться в город. По-настоящему. Не в ломбард и ТЦ, а гулять. Рейн был в новой одежде, я — в нормальном настроении, и даже солнце выглянуло, что для нашего региона было событием из ряда вон.

Мы шли по парку, ели мороженое (Рейн выбрал фисташковое и долго не мог понять, почему оно зелёное, если фисташки не драконьего происхождения), кормили уток (он пытался поговорить с ними на древнем наречии, утки обиделись и уплыли). Люди оборачивались, но теперь уже не так подозрительно — просто провожали взглядами красивую пару. Обычное дело.

— Знаешь, — сказала я, когда мы присели на скамейку у пруда. — Я почти забыла, как это бывает. Просто… жить.

— В моём мире это редкость, — кивнул Рейн. — Там всё — борьба, интриги, долг. Здесь… странно. Легко.

— Легко — не значит плохо.

— Я начинаю это понимать.

Он взял меня за руку, и мы сидели молча, глядя на воду. Солнце садилось, окрашивая всё в тёплые, уютные тона. И впервые за долгое время я не ждала подвоха. Не ждала удара в спину. Просто была.

Идиллия длилась ровно до того момента, как мы вернулись домой.

У подъезда стояла машина. Чёрная, тонированная, с номерами, которые явно ничего хорошего не предвещали. Рядом с ней — трое в костюмах. Типичные «братки» из девяностых, только без малиновых пиджаков, но с очень характерными лицами.

— Лия Морозова? — спросил тот, что стоял в центре, поигрывая ключами от машины.

— Смотря кто спрашивает, — осторожно ответила я, чувствуя, как Рейн рядом напрягается.

— Мы от Роберта Аркадьевича. Хотели бы поговорить о вашем… наследстве.

Я похолодела. Роберт Аркадьевич был местным «авторитетным бизнесменом», владельцем половины ломбардов и точек на районе. То есть тем самым человеком, к которому стекается информация о всех подозрительных сделках.

— Не понимаю, о чём вы, — сказала я, делая шаг назад.

— Понимаете, — усмехнулся второй, с золотым зубом. — Камушки ваши. Очень уж хорошие. Роберт Аркадьевич хочет познакомиться. Обсудить сотрудничество.

Рейн шагнул вперёд, загораживая меня. Его глаза потемнели, и я буквально физически ощутила, как воздух вокруг нагрелся.

— Убери своих шавок, — процедил он, и в его голосе прорезалась та самая вибрация, от которой в его мире драконы падали ниц.

Братки удивились. Но не испугались. Пока.

— Ого, какой горячий, — хмыкнул первый. — Слышь, красавчик, ты в натуре драться собрался? Мы ж по-хорошему пришли.

— Рейн, не надо, — прошептала я, вцепившись в его руку. — Здесь другие правила.

Он с трудом сдержался, я видела это по его лицу. Кулаки сжимались и разжимались, воздух вокруг него буквально вибрировал.

— Другое дело, — кивнул главный. — Завтра в полдень. Кафе «Уют» на Ленина. Роберт Аркадьевич будет ждать. Приходите с камушками. И без глупостей.

Они сели в машину и уехали, оставив нас стоять у подъезда в полной прострации.

— Я убью их, — тихо сказал Рейн. — Сегодня ночью. Просто подожгу их логово.

— Ничего ты не подожжёшь! — зашипела я, таща его в подъезд. — Ты не в своём мире! Здесь за поджоги сажают в тюрьму! А у тебя даже документов нет!

— Я дракон! Меня нельзя посадить!

— Сядешь, ещё как сядешь! Здесь все равны перед законом! Даже если ты умеешь дышать огнём, тут это называется «применение опасных веществ» и дают срок!

Мы влетели в квартиру, и я рухнула на диван, пытаясь унять дрожь.

— Что будем делать? — спросил Рейн, садясь рядом.

— Думать, — выдохнула я. — Выход есть всегда. Даже из… — я замолчала, потому что в кармане снова запульсировал камень. Сильнее, чем когда-либо.

Я вытащила его. Он светился. Ярким, холодным, синим светом.

— Это не они, — медленно сказала я. — Это… другое. Сильнее.

Рейн взял камень, и его лицо побелело.

— Портал, — сказал он. — Открывается. Где-то рядом. И не просто портал. Магия моего мира. Очень сильная. Очень… холодная.

— Вериана? — прошептала я.

— Похоже на то.

Мы переглянулись. Только что мы решали проблему с местными бандитами, а теперь над нами нависла угроза

За окном стемнело. Где-то в небе, невидимая, сгущалась воронка. А внизу, в кафе «Уют», уже накрывали стол для завтрашней встречи, не подозревая, что их маленький рэкет — лишь цветочки по сравнению с тем, что надвигалось на город.

Я посмотрела на Рейна. Он посмотрел на меня.

— Выход есть всегда? — спросил он.

— Придётся придумать что-то гениальное, — вздохнула я. — Срочно.

— Ты умеешь гениальное?

— Я умею безумное. Иногда это одно и то же.

Я взяла телефон и набрала номер, который дала мне бабушка на всякий пожарный.

— Алло, дядь Миш? Это Лия, с третьего этажа. Помните, вы говорили, что если что — поможете? У меня тут… ситуация. И немного денег. Надо поговорить с одним человеком. С Робертом Аркадьевичем. Но не так, как он хочет.

Дядя Миша, старый афганец, а ныне начальник местной охраны в том же ТЦ, где мы продали камни, крякнул в трубку.

— Вляпалась, девочка?

— По самые уши.

— Приезжай. Разберемся.

Я положила трубку и посмотрела на светящийся камень.

— Одним фронтом меньше, — сказала я. — Остаётся второй.

— Ты предлагаешь драться с моей матерью? — спросил Рейн.

— Я предлагаю не драться, — поправила я. — Я предлагаю встретить её так, чтобы она пожалела, что сунулась в наш мир. Здесь свои законы. И свои монстры. Поверь, местная налоговая страшнее любого дракона.

Рейн посмотрел на меня с уважением и лёгким ужасом.

— Твой мир правда страшное место.

— Ещё какое, — кивнула я. — Но теперь это наш мир. И мы будем его защищать. Всеми доступными средствами. Включая сарказм, административный ресурс и, если повезёт, дядю Мишу с его знакомыми в ФСБ.

За окном сверкнула молния. Необычная, синеватая. Камень в моей руке загорелся ярче.

Они приближались. И у нас было меньше суток, чтобы подготовить приём. Самый тёплый, самый неожиданный и, надеюсь, последний для ледяной свекрови.

— Ты как? — спросил Рейн, глядя на меня.

— Как всегда, — усмехнулась я. — Готова вляпаться в очередную авантюру. Только на этот раз — дома.

Он улыбнулся и притянул меня к себе.

— Тогда пошли рушить планы моей матери. Вместе.

Мы вышли из квартиры, не зная, что нас ждёт. Но зная точно, что встретим это лицом к лицу. Потому что бежать больше некуда. Да и не хочется.

35. Союзники

Дядя Миша оказался именно таким, каким я его запомнила: кряжистый, с седым ёжиком волос, руками, помнящими автомат Калашникова, и взглядом человека, который видел такое, что теперь его ничего не удивляет. Он сидел в своей подсобке за ТЦ, пил чай из гранёного стакана и слушал мой сбивчивый рассказ, не перебивая.

Когда я закончила (опустив, конечно, детали про другой мир, драконов и магию, сконцентрировавшись на «проблемах с бандитами из-за наследства»), он допил чай, поставил стакан на стол и сказал:

— Роберт Аркадьевич, значит. — Он хмыкнул. — Слышал я про него. Местный царёк. Думает, что если у него три ларька и две точки, то можно всех строить. — Он посмотрел на меня. — А камни у тебя реально хорошие?

— Очень, — честно сказала я. — Таких здесь не найдёшь.

— Понятно, — кивнул он. — Ну, давай думать.

Рейн всё это время стоял у двери, молча наблюдая. Дядя Миша покосился на него.

— А это кто? Телохранитель? Муж? — Он прищурился. — Что-то он нервный. Руками крутит.

— Это… мой парень, — сказала я. — Из очень далёкого региона. У него там свои… разборки были.

— А-а, — понимающе протянул дядя Миша. — Кавказ?

— Можно и так сказать, — уклончиво ответила я.

Рейн, который не понимал и половины разговора, но чувствовал напряжение, шагнул вперёд.

— Я могу решить эту проблему сам, — сказал он с той самой интонацией, от которой у меня внутри всё холодело. — Одним ударом.

— Огненным? — уточнила я шёпотом по-русски, чтобы дядя Миша не понял.

— Любым, — так же тихо ответил он.

Дядя Миша переводил взгляд с меня на него и обратно, и в его глазах загоралось что-то похожее на азарт.

— Слушай, парень, — сказал он Рейну. — Ты, видать, боевой. Но здесь не твоя зона. Здесь свои правила. Хочешь помочь — делай, как скажут. Понял?

Рейн посмотрел на меня. Я кивнула.

— Понял, — неохотно ответил он.

— Хорошо, — дядя Миша встал, одёрнул старый пиджак. — Значит так. Завтра в полдень вы идёте в «Уют». Я буду там со своими ребятами. Сидеть за соседним столиком, пить кофе. Вы говорите с Робертом. Если он начинает наезжать — вы просто тянете время. Даёте мне знак. Я подхожу и объясняю ему по-свойски, что не надо трогать чужих людей.

— А если он не послушает? — спросила я.

— Послушает, — усмехнулся дядя Миша. — У меня на него кое-что есть. Старые грехи.

Я выдохнула. Кажется, у нас появился план.

Ночь перед решающей встречей прошла тревожно. Рейн не спал, сидел у окна и смотрел на небо. Камень пульсировал всё сильнее, и я чувствовала это даже через стену.

— Они близко, — сказал он, когда я вышла на кухню за водой. — Мать не одна. С ней отряд. Чувствую холод.

— Когда?

— Не знаю. Может, завтра. Может, через час. — Он повернулся ко мне, и в его глазах была тревога. — Мы не успеем подготовиться.

— Значит, будем импровизировать, — вздохнула я. — У меня это хорошо получается.

Я подошла и села рядом. За окном спал город, редкие фары машин разрезали темноту. Где-то там, в вышине, сгущалась магия, готовая обрушиться на наши головы. А здесь, на земле, нас ждали местные бандиты с понятиями девяностых.

— Странно, — сказал Рейн. — В моём мире я знал, кто враг. Здесь всё сложнее.

— Здесь всё сложнее, — согласилась я. — Но и проще тоже. Потому что здесь есть… вот это. — Я обвела рукой кухню, чайник, занавески, батарею. — Дом.

— Дом, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — У меня никогда не было дома. Была цитадель. Были покои. Но не дом.

— Теперь есть, — сказала я. — Если, конечно, мы переживём завтрашний день.

Он улыбнулся той самой улыбкой, и я поняла, что ради этой улыбки готова встретить хоть армию ледяных драконов, хоть банду Роберта Аркадьевича, хоть всё вместе.

Кафе «Уют» оказалось заведением, которое полностью оправдывало своё название только для людей с очень специфическим чувством юмора. Пластиковые столики, искусственные цветы в вазах, запах пережаренных котлет и дешёвого кофе. За одним из столиков, в центре зала, восседал Роберт Аркадьевич — грузный мужчина с перстнями на пальцах и взглядом удава, готовящегося проглотить кролика.

Рядом с ним сидели вчерашние «братки». За соседними столиками — ещё пара подозрительных личностей, явно из той же компании.

Мы вошли ровно в полдень. Рейн был в новой куртке, я в единственном приличном платье. Мы сели напротив Роберта, и он окинул нас оценивающим взглядом.

— Молодёжь, — процедил он. — Нехорошо прятать от дяди такие интересные вещи.

— Мы не прятали, — спокойно ответила я. — Мы просто продали то, что принадлежало нам по праву.

— По праву? — он усмехнулся. — Девочка, в этом мире право имеет тот, у кого есть сила. А у меня сила есть. А у вас?

— У нас есть выдержка, — сказала я, заметив краем глаза, как дядя Миша со своим другом заняли столик у входа. — И предложение.

Роберт поднял бровь.

— Интересно. Какое?

— Мы отдаём вам ещё один камень. Самый крупный. В обмен на то, что вы забываете о нашем существовании. Мирно расходимся, и каждый идёт своей дорогой.

Я выложила на стол изумруд, который припасла для этого случая. Даже в тусклом свете кафе он засиял так, что у братков синхронно отвисли челюсти. Роберт сглотнул. Его глаза загорелись жадностью.

— Хороший камушек, — признал он, протягивая руку.

— Не так быстро, — я накрыла камень ладонью. — Сначала ваше слово.

— Моё слово? — он хохотнул. — Девочка, ты вообще понимаешь, с кем говоришь?

В этот момент Рейн, который до этого сидел молча, вдруг подался вперёд. Его глаза вспыхнули — буквально, в них мелькнул отсвет пламени.

— Она говорит с тем, кого через минуту может не стать, — тихо произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая вибрация, от которой задрожали пластиковые стаканы на столе.

Братки зашевелились, но встать не успели. Дядя Миша подошёл к столику и положил тяжёлую руку на плечо Роберта.

— Здорово, Аркадьич, — сказал он будничным тоном. — Давно не виделись.

Роберт дёрнулся, узнав его.

— Ты? Откуда ты…

— Я тут мимо проходил, — усмехнулся дядя Миша. — Смотрю, ты моих знакомых детей прессуешь. Нехорошо, Аркадьич. Мы ж с тобой старые друзья. Я тебе тогда, в девяносто восьмом, очень помог. Помнишь?

Роберт побледнел. Его рука, тянувшаяся к камню, замерла.

— Это твои?

— Мои, — кивнул дядя Миша. — В некотором роде. Так что давай договоримся по-хорошему. Ты забываешь про этот разговор. А я забываю про твои старые грехи. Идёт?

Тишина в кафе стала абсолютной. Даже повар на кухне перестал греметь посудой. Роберт смотрел на дядю Мишу, на меня, на Рейна, на камень, и в его глазах боролись жадность и страх.

— Ладно, — наконец выдавил он. — Ваша взяла. Но если я узнаю, что вы ещё где-то светите такими камнями…

— Не узнаете, — пообещала я, забирая изумруд со стола. — Мы вообще хотим тихо жить. Без проблем.

Мы встали и направились к выходу. Рейн задержался на секунду, посмотрел на Роберта и его братков. Те синхронно поёжились, будто в кафе резко упала температура.

— Не ищите нас, — сказал он. — Пожалеете.

Мы вышли на улицу, и я наконец-то выдохнула. Дядя Миша вышел следом, закуривая.

— Ну всё, — сказал он. — Больше не суйтесь. А если будут проблемы — звоните. — Он хитро прищурился. — И парня своего придерживай.

— Спасибо, дядя Миша, — искренне сказала я. — Вы нас спасли.

— Да ладно, — махнул он рукой. — Мне не жалко. Тем более, ты заплатила. — Он подмигнул и ушёл.

Мы остались вдвоём на улице. Рейн обнял меня, и я прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение.

— Одна проблема решена, — сказала я.

— Да, — тихо ответил он, глядя в небо. — Осталась вторая.

Я подняла глаза. Над городом, прямо над нашими головами, висело странное облако. Оно не двигалось, не таяло, а словно пульсировало холодным, синеватым светом. Камень в моём кармане горел так, что жег кожу даже через ткань.

— Они здесь, — сказал Рейн. — Сегодня ночью.

Мы стояли посреди пустой улицы, под надвигающимся магическим штормом, и понимали, что самое страшное только начинается.

Я посмотрела на Рейна, потом на нашу пятиэтажку, где в окнах горел тёплый свет.

— Знаешь, — сказала я. — У меня есть план.

— Ещё один безумный?

— Самый безумный. Но если сработает, твоя мать пожалеет, что вообще родилась на свет.

— Что ты задумала?

— Встретим её по-нашему, — усмехнулась я. — По-человечески. С шаурмой, сарказмом и, если повезёт, вызовом участкового.

Рейн посмотрел на меня с восхищением и ужасом.

— Ты хочешь вызвать полицию на драконов?

— А почему нет? — пожала я плечами. — Незаконное пересечение границы, нарушение воздушного пространства, угроза жизни и здоровью граждан. Статей наберём — лет на сто.

Он рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, громко, от души.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты самая безумная женщина в двух мирах.

— Взаимно, — ответила я. — А теперь пошли готовиться. Нужно купить побольше шаурмы и зарядить сарказм. Ночь будет долгой.

36. Этика против драконихи

Ночь опустилась на город внезапно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Только что горели окна, шуршали шины, где-то лаяла собака — и вдруг тишина. Глубокая, звенящая, неестественная. Даже фонари погасли, оставив нас в темноте, подсвеченной лишь тусклым сиянием из разрыва в небе.

— Они глушат электричество, — сказала я, выглядывая в окно. — Как вампиры в дешёвых фильмах.

— Им нужно, чтобы никто не вмешивался, — кивнул Рейн. Он стоял у окна, напряжённый, как струна. — Мать хочет решить это по-семейному.

В разрыве неба начало формироваться нечто. Сначала просто точка, потом воронка, потом — проход. Из него, одна за другой, начали появляться фигуры. Не драконы в полный рост — здесь для этого не было места, да и магия чужого мира сковывала. Они явились в человеческом облике, но это не делало их менее опасными.

Первой вышла Вериана. В длинном, мерцающем инее платье, с короной из ледяных кристаллов на голове. За ней — десяток стражников в тёмных доспехах, с оружием, которое явно не предназначалось для украшения. И замыкал процессию… магистр Кельван. Выглядел он затравленно и явно был здесь не по своей воле.

Они приземлились (хотя правильнее сказать — материализовались) прямо во дворе моей пятиэтажки, на газоне, где днём бабушки выгуливали собак. Сейчас там не было ни души. Только драконы, холод и надвигающийся ужас.

— Выходите, — голос Верианы прозвучал тихо, но я слышала его так, будто она стояла рядом. Магия. — Не заставляйте себя ждать.

Я посмотрела на Рейна. Он был бледен, но в глазах горела решимость.

— Готова?

— Как никогда, — я сунула в карман камень-каплю (он пульсировал в такт моему сердцу) и взяла приготовленный пакет. — Пошли встречать дорогих гостей.

Мы вышли из подъезда. В темноте, подсвеченной лишь холодным сиянием портала, наша пятерка стражников и разгневанная свекровь смотрелись как кадр из фэнтези-блокбастера с очень скромным бюджетом. Я, в старом пуховике и с пакетом «Пятёрочки», выглядела в этом кадре как залётный статист.

— Лия, — процедила Вериана, и её голос сочился холодом. — Ты думала, что сможешь спрятаться в этой жалкой дыре?

— Это не дыра, — поправила я, нащупывая в пакете нужный предмет. — Это спальный район. Здесь люди живут. И между прочим, налоги платят. В отличие от некоторых, кто пробивает порталы без разрешения.

Вериана пропустила мою колкость мимо ушей. Её взгляд остановился на Рейне.

— Сын. Ты предал род. Предал брата. Предал меня. Ради… этого.

— Ради неё, — спокойно ответил Рейн. — И ради себя. Я устал быть тенью, мать. Устал подчиняться твоим ледяным правилам.

— Ты пожалеешь, — пообещала она, и воздух вокруг неё начал замерзать. Иней побежал по асфальту, по траве, по стенам дома.

— Стоять! — гаркнула я, выхватывая из пакета… газовый баллончик. Самый обычный, перцовый, купленный в переходе за триста рублей. — Вы на территории Российской Федерации! Применение магии без соответствующего разрешения карается… ну, не знаю чем, но явно чем-то серьёзным!

Стражники замерли в недоумении. Кельван сглотнул. Вериана уставилась на баллончик так, будто я протягивала ей священный артефакт неведомой силы.

— Это что? — спросила она.

— Это наше, человеческое оружие, — гордо заявила я. — Работает без магии, бьёт метров на пять, вызывает жжение слизистых и временную потерю ориентации. Хотите проверить?

— Ты смешна, — фыркнула Вериана, но на шаг отступила. — Думаешь, этой игрушкой ты

— Не только этой, — я полезла в пакет дальше. — У нас тут ещё есть… — я вытащила банку с краской, — баллончик с граффити! Хотите, разукрашу ваше ледяное платье? Очень освежает образ. Или вот, — я вытащила шоколадку «Алёнка», — шоколад. Вкусный. Только не предлагайте драконье молоко, оно здесь не в почёте.

Стражники переглянулись. Кельван тихо застонал. Вериана начала терять терпение, и это было видно по тому, как иней вокруг неё превращался в настоящий лёд.

— Хватит! — рявкнула она. — Я пришла не играть! Я пришла вернуть своего сына и наказать ту, что его украла!

— Никто меня не крал, — спокойно сказал Рейн, выходя вперёд. — Я ушёл сам. И не вернусь. Даже если ты убьёшь меня здесь, я не вернусь.

Вериана замерла. В её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

— Ты… ты правда готов умереть за неё?

— Я готов жить для неё, — поправил Рейн. — Это важнее.

Наступила тишина. Даже портал за спиной Верианы перестал гудеть. В этот момент я поняла, что словами мы ничего не добьёмся. Нужно было действовать.

— Слушайте, — сказала я, обращаясь к стражникам. — А вы вообще знаете, за что воюете? За ледяную даму, которой плевать на вас? Она использует вас как пушечное мясо. А здесь, — я обвела рукой двор, — здесь у людей есть дома, семьи, ипотека. Им не нужна ваша война. Им нужно, чтобы мусор вывозили вовремя и лампочки в подъезде горели.

Стражники заколебались. Я видела это. Они привыкли подчиняться, но здесь, в чужом мире, без поддержки привычной магии, их уверенность таяла.

— У меня есть предложение, — продолжила я. — Мирное. Вы возвращаетесь в свой мир. Мы остаёмся в своём. Никто никого не убивает. А в знак доброй воли… — я полезла в пакет и вытащила несколько шаурм, завернутых в фольгу, которые мы купили про запас. — Угощаю. Это шаурма. Местный деликатес. Очень вкусно.

Я протянула одну ближайшему стражнику. Он неуверенно взял, понюхал, потом откусил. Его глаза расширились. Он откусил ещё раз.

— Это… это удивительно, — пробормотал он с набитым ртом.

Через минуту все стражники уже жевали шаурму, позабыв про дисциплину. Кельван, не выдержав, тоже взял одну. Даже Вериана смотрела на это с плохо скрываемым голодом — видимо, переход через портал отнимает много сил.

— Хочешь? — предложила я ей. — Без глупостей. Просто шаурма.

Она колебалась. Долго, мучительно. Потом медленно протянула руку и взяла. Откусила маленький кусочек. Её лицо, привыкшее выражать только холодное презрение, дрогнуло.

— Это… приемлемо, — признала она.

Мы стояли посреди двора, жевали шаурму и смотрели друг на друга. Абсурд ситуации достиг своего апогея.

— Знаешь, — сказала я, прожевав. — У нас тут говорят: худой мир лучше доброй ссоры. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь считать, что я украла твоего сына. Но он взрослый человек. Вернее, дракон. Он сам сделал выбор. И если ты его любишь, ты это примешь.

Вериана замерла с недоеденной шаурмой в руке.

— Я… я не знаю, что такое любовь, — тихо сказала она. — Меня учили правилам. Долгу. Силе.

— Значит, пора учиться новому, — ответила я. — Здесь, в этом странном мире, полно всего, чему можно научиться. Например, шнурки завязывать. Или шаурму есть. Может, останешься? На денёк? Посмотришь, как мы живём?

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей прыгнуть в вулкан.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Только без магии, без угроз, без попыток меня убить. Просто… погостить. Узнать своего сына по-настоящему. А потом решишь.

Рейн смотрел на меня с ужасом и восхищением.

— Ты приглашаешь мою мать пожить с нами?

— На один день, — поправила я. — Как эксперимент. Худшее, что может случиться — она заморозит мне холодильник. А у меня там продукты, так что даже полезно.

Вериана молчала долго. Стражники доедали шаурму и с интересом наблюдали за развитием событий. Кельван пытался не встречаться ни с кем взглядом.

— Один день, — наконец сказала она. — Я остаюсь на один день. Чтобы понять, что ты такое, Лия. И почему мой сын предпочёл тебя всему, что я могла ему дать.

— Договорились, — кивнула я. — Но правила: ты не морозишь моих соседей, не проклинаешь дворовых котов и не критикуешь мою плиту. Она старая, но я её люблю.

— Принимается, — нехотя согласилась Вериана.

Стражники переглянулись. Кельван облегчённо выдохнул. Портал за их спинами начал медленно закрываться.

— А они? — кивнула я на стражников.

— Вернутся, — махнула рукой Вериана. — Доложит Каэллану, что я… задерживаюсь.

— И что мы скажем? — спросил старший стражник, доедая шаурму.

— Скажете, что я веду переговоры, — отрезала она. — Это не будет ложью.

Стражники один за другим шагнули в портал и исчезли. Кельван, прежде чем уйти, посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение.

— Вы удивительная женщина, — сказал он. — Никогда не думал, что шаурма может быть дипломатическим оружием.

— В моём мире всё может быть оружием, — усмехнулась я. — Даже шоколадка «Алёнка».

Он исчез. Портал закрылся, оставив нас троих посреди тёмного двора. Вериана, Рейн и я. И недоеденная шаурма.

— Ну что, — сказала я, пряча оставшийся пакет. — Пойдёмте в гости. Только предупреждаю: у меня двухкомнатная, так что вам придётся спать на диване. Он не очень удобный, зато с

Вериана посмотрела на меня так, будто я спросила, не хочет ли она полетать на метле.

— Я… дракон, — выдавила она.

— А уточки мягкие, — парировала я. — Идёмте. Заодно чайник поставлю. Чай с бергамотом будете? Или предпочитаете что-то более… ледяное?

Мы поднялись в мою квартиру. Вериана шла, оглядываясь по сторонам с выражением глубокого культурного шока. Лифт не работал (отключили магией, видимо), так что пришлось топать пешком. На третьем этаже она остановилась перевести дух.

— У вас тут всё так… тесно.

— Это называется «уютно», — поправила я, открывая дверь. — Заходите, не стесняйтесь. Только, ради всего святого, не трогайте кота, если он вылезет из-под дивана. Он у меня нервный после всей этой драконьей эпопеи.

Мы вошли. Вериана застыла в прихожей, разглядывая вешалку с куртками, обувную полку и мои старые тапки в виде зайцев.

— Это… твоё логово? — спросила она.

— Квартира, — в сотый раз поправила я. — И да, моя. Теперь уже точно моя, ипотеку закрыли, спасибо твоему сыну и его изумрудам. — Я скинула пуховик и повернулась к ним. — Ладно. Предлагаю так: я делаю чай, мы садимся на кухне и просто… разговариваем. Как люди. Без магии, без угроз, без выяснения, кто кому что должен. Просто разговор. Идёт?

Рейн смотрел на меня с таким обожанием, что я почувствовала, как краснею. Вериана колебалась, но потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я попробую.

— Вот и славно, — улыбнулась я. — Только предупреждаю: чай у меня заварной, а не пакетики. Надеюсь, вы оцените.

Мы прошли на кухню. За окном медленно загорались фонари — магия отступила, и электричество вернулось. Город оживал. А на моей кухне, за старым столом, пили чай и ели шаурму два дракона и одна бывшая юрист с ипотекой в прошлом.

Это была самая странная семейная встреча в истории двух миров.

Вериана отхлебнула чай, поморщилась, но ничего не сказала. Рейн украдкой сжимал мою руку под столом. А я думала о том, что, возможно, даже самые холодные сердца можно растопить. Главное — подобрать правильную температуру. И запас шаурмы.

37. Семейный ужин

Утро в моей квартире началось с того, что Вериана обнаружила душ.

Я проснулась от ледяного ветра, долетевшего из ванной, и влетела туда с криком: «Только не заморозь трубы, соседи снизу нас убьют!»

Картина маслом: Вериана стояла под струями воды в моём старом халате (малиновом, с цветочками, мама подарила), с выражением глубокого блаженства на лице. Вода, соприкасаясь с её кожей, не стекала, а превращалась в мельчайшие ледяные кристаллы и красиво осыпалась на пол.

— Это… удивительно, — сказала она, заметив меня. — Вода идёт сама. Без слуг. Без заклинаний. И её можно делать любой температуры.

— Только, пожалуйста, не делай её слишком холодной, — взмолилась я. — У меня бойлер старый, он не рассчитан на драконьи температуры.

Вериана фыркнула, но воду сделала тёплой.

Рейн тем временем жарил яичницу. Да, вы не ослышались. Дракон, наследник древнего рода, осваивал кулинарию. Получалось у него… своеобразно. Яйца шипели на сковородке, но он смотрел на них с таким выражением, будто приручал дикого зверя.

— Ты уверен, что хочешь готовить сам? — спросила я, заглядывая через плечо.

— В моём мире мужчины не готовят, — серьёзно ответил он. — Но здесь… здесь всё иначе. Я хочу научиться.

— Тогда не забудь посолить.

Вериана вышла из душа, закутанная в халат, с мокрыми волосами и странным выражением лица — будто она только что открыла для себя что-то очень важное, но ещё не решила, как к этому относиться.

— У вас тут… интересно, — сказала она, садясь за стол. — Вода, которая течёт сама. Еда, которая продаётся в ларьках. И эти ваши… — она запнулась, — телевизоры.

— Ты смотрела телевизор? — удивилась я.

— Случайно включила, когда искала выход в уборную. Там показывали женщин, которые ссорятся из-за мужчины. Это так… знакомо. Только в моём мире они ссорятся с помощью магии, а здесь — словами.

— Это «Дом-2», — вздохнула я. — Местная драконья драма, только без огня. Хотя иногда и с огнём, если ревность зашкаливает.

Вериана задумчиво кивнула, принимая это объяснение.

Завтрак прошёл на удивление мирно. Рейн ел свою яичницу, я пила кофе, Вериана пригубила чай и, кажется, даже не морщилась. Тишина была почти уютной, если не считать того факта, что за столом сидела женщина, которая ещё вчера пыталась меня убить.

— Знаешь, — вдруг сказала Вериана, глядя в окно. — Я никогда не думала, что другие миры могут быть такими… сложными.

— В каком смысле? — насторожилась я.

— Здесь всё решают не силой, а… чем-то другим. Эти ваши законы, правила, бумажки. Ты вчера говорила со мной не как враг, а как… как равная. И предлагала мир. Никто в моём мире не предлагает мир просто так. Всегда есть выгода.

— Может, выгода и есть, — пожала я плечами. — Я хочу, чтобы мой… чтобы Рейн был счастлив. А счастлив он будет, если не придётся выбирать между мной и семьёй. Это эгоистично, да?

Вериана посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты странная, — наконец сказала она. — Для существа, которое не владеет магией, ты очень сильная.

— Это не магия, это упрямство, — усмехнулась я. — И ипотека. Ипотека

В этот момент в дверь позвонили.

Мы переглянулись. Рейн напрягся, Вериана приподняла бровь, а я пошла открывать, прихватив на всякий случай сковородку (вдруг опять братки?).

На пороге стояла… бабушка с третьего этажа. Та самая, которая в первый день нашего возвращения предлагала вызвать скорую. Сейчас она держала в руках миску, накрытую полотенцем, и смотрела на меня с любопытством.

— Лиечка, здравствуй, — пропела она. — Я слышала, у тебя гости? Вот, пирожков принесла. С капустой. Свои, домашние. Угощай.

— Баб Зин, спасибо, — растерянно сказала я, принимая миску. — Но откуда вы…

— Да я вчера в окно видела, как вы во дворе с какими-то людьми разговаривали. Думала, может, родственники приехали? А сегодня утром ваш мужчина (она кивнула в сторону кухни, где сидел Рейн) воду в душе включал, у меня трубы загудели. Вот и поняла, что вы уже не спите.

Бабушка Зина была местным сторожем, шпионом и главным распространителем новостей. От неё ничего нельзя было скрыть.

— Заходите, баб Зин, — вздохнула я, понимая, что сопротивляться бесполезно. — Чай будете?

— А чего ж не выпить? Только я ненадолго, у меня сериал скоро начнётся.

Бабушка Зина вошла в квартиру, и тут же её взгляд упал на Вериану. Та сидела за столом в моём халате, с мокрыми волосами, и смотрела на неё с непередаваемым выражением — будто перед ней возникло привидение, но привидение с пирожками.

— Ой, а это кто ж такая красивая? — всплеснула руками бабушка Зина. — Прямо как королева из фильмов! Ты откуда такая, дочка?

Вериана замерла. Я видела, как её рука дёрнулась, готовая сотворить какое-нибудь заклинание.

— Это… мама Рейна, — быстро сказала я, заслоняя Вериану собой. — Издалека приехала. Из очень далёкого региона.

— С Севера, что ли? — прищурилась бабушка Зина. — Вон какая белая. И глаза светлые. Ну, садитесь, садитесь, чего застыли?

Вериана медленно, с достоинством кивнула, принимая правила игры. Бабушка Зина плюхнулась на табуретку и вытащила из миски пирожок.

— Пробуй, дочка. С капустой. Мои все хвалят.

Вериана взяла пирожок, осторожно откусила. На её лице мелькнуло удивление.

— Это… тепло, — сказала она. — И мягко. Внутри что-то…

— Капуста тушёная, — пояснила бабушка Зина. — С лучком и яйцом. Яйца у меня свои, куры несут. Хорошие куры, породистые.

Рейн, наблюдавший за этой сценой с кухонным полотенцем в руках, тихо засмеялся. Вериана посмотрела на него, потом на бабушку Зину, потом снова на пирожок. И вдруг… улыбнулась. Чуть-чуть, едва заметно, но я это видела.

— Спасибо, — сказала она. — Это… приемлемо.

— «Приемлемо»? — фыркнула бабушка Зина. — Да это лучшие пирожки на районе! Ты ешь, ешь, не стесняйся. У нас гостей любят. А ты надолго к нам?

— Я… не знаю, — растерянно ответила Вериана.

— Ну, поживи пока. Город у нас хороший, люди добрые. Вон, Лийка вон какая замечательная, хоть и с характером. А парень твой, — она кивнула на Рейна, — вообще золото. Вчера в магазине старушке сумки донёс. Сам такой красивый, а сумки таскает. Редкость нынче.

Рейн покраснел. Я чуть не поперхнулась чаем. Старушка с сумками — это, видимо, было вчера, когда он ходил за хлебом и заблудился во дворах.

Бабушка Зина просидела ещё полчаса, рассказывая о последних новостях (у кого крыша потекла, кто развёлся, какие цены на рынке) и попутно кормя Вериану пирожками. К концу визита леди Вериана, ледяная дракониха, повелительница Севера и гроза двух миров, доедала уже четвёртый пирожок и с интересом слушала про то, как соседский кот Васька подрался с дворовыми голубями.

Когда бабушка Зина наконец ушла, мы сидели в полной тишине, переваривая случившееся.

— Это был… самый странный разговор в моей жизни, — призналась Вериана.

— Добро пожаловать в наш мир, — усмехнулась я. — Здесь бабушки — главная сила. Страшнее любого дракона.

— Она… добрая, — задумчиво сказала Вериана. — Просто так. Без причины. Без выгоды.

— Здесь так принято, — ответила я. — Помогать просто так. Делиться просто так. Это не слабость, как ты думала. Это… по-другому.

Вериана молчала долго. Потом встала, подошла к окну и посмотрела на серый, унылый двор, где бабушка Зина уже выгуливала свою таксу.

— Возможно, — тихо сказала она. — Возможно, я ошибалась.

Рейн подошёл к ней и осторожно положил руку на плечо. Она не отстранилась.

— Мама, — сказал он. — Ты можешь остаться. Не навсегда, но… попробовать. Узнать этот мир. Узнать нас.

— А что скажет Каэллан? — спросила она.

— Каэллан скажет то, что решит сам, — ответил Рейн. — Он взрослый. И он тоже может сделать выбор. Как я.

Вериана вздохнула.

— Я подумаю. А пока… — она посмотрела на остатки пирожков, — у вас есть ещё эта… капуста в тесте?

Я улыбнулась и пошла на кухню, ставить чайник. В конце концов, если ледяная дракониха готова есть бабушкины пирожки и обсуждать соседского кота, значит, мир действительно возможен.

А в небе над городом, невидимый, медленно таял последний след портала. Каэллан остался один в своём мире, глядя на потухший кристалл связи. И впервые в жизни он не знал, что делать дальше. Может, тоже стоило попробовать пирожки?

38. Где небо раскололось

Мы сидели на кухне, доедали бабушкины пирожки и пытались привыкнуть к мысли, что ледяная дракониха теперь пьёт чай из моей любимой кружки с зайчиками. Вериана делала это с таким видом, будто совершала великое одолжение, но кружку не роняла и даже пару раз пригубила.

— Знаешь, — сказала она, глядя в окно на серые многоэтажки, — в вашем мире есть своя… эстетика. Суровая, но величественная в своей простоте.

— Это спальный район, — поправила я. — Величественного здесь только размер коммуналки.

Рейн усмехнулся, но тут же замер. Его лицо изменилось. Он вскочил, опрокинув стул, и уставился в небо.

— Что? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Порталы, — выдохнул он. — Много. Не один. Десятки.

Вериана тоже поднялась, её глаза расширились.

— Этого не может быть. Я приказала…

— Каэллан, — перебил Рейн. — Он не послушал. Он идёт за нами. С армией.

Я подбежала к окну. Небо над городом… менялось. Сначала просто лёгкое марево, потом — серебристые всполохи, а затем — разрывы. Один, второй, третий. Из них, как из ран в реальности, начали выходить фигуры. Драконы. Много драконов. Они не принимали человеческий облик — летели в полный рост, огромные, чешуйчатые, с горящими глазами.

— Охренеть, — только и сказала я.

Где-то внизу заорала сигнализация машины. Потом ещё одна. Потом завыли собаки во всех дворах. Люди выбегали на улицу, смотрели вверх, и их крики смешивались с рёвом драконов в одну жуткую какофонию.

— Надо что-то делать! — закричала я. — Они же весь город разнесут!

— Я попробую поговорить с братом, — сказал Рейн, но в его голосе не было уверенности.

Мы выбежали во двор. Вериана, несмотря на отсутствие магии (или её остатки), двигалась быстро и хищно. Над нами, заслоняя солнце, кружили драконы. Я насчитала штук двадцать, но наверняка их было больше.

Один из них, самый крупный, бронзовый, спикировал вниз и приземлился прямо на газон, сминая кусты и скамейку. Каэллан. В драконьей форме он был огромен — морда размером с легковушку, когти, способные распороть асфальт, глаза, полные ледяной ярости.

Рядом с ним начали приземляться остальные. Двор превратился в драконий аэродром. Люди в панике разбегались, кто-то звонил в полицию, кто-то просто орал и прятался по подъездам.

Каэллан трансформировался в человека и шагнул к нам. На нём была боевая броня, чёрная, с серебряными вставками, и в руках он сжимал меч, который явно не был бутафорией.

— Брат, — сказал Рейн, выступая вперёд. — Не надо.

— Молчи, предатель, — голос Каэллана был тихим, но от него веяло такой угрозой, что у меня подкосились колени. — Ты украл мою жену. Ты опозорил наш род. Ты привёл мать в этот жалкий мир. Теперь я пришёл за вами.

— Никто тебя не крал! — выкрикнула я, выскакивая из-за спины Рейна. — И женой я тебе никогда не была! По-настоящему! У нас, знаешь ли, брак по согласию практикуют!

Каэллан перевёл на меня взгляд, и в нём было что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. Чистая, незамутнённая ненависть.

— Ты, — процедил он. — Из-за тебя всё. Ты внесла хаос в наш мир. Ты разбила мою семью. Ты заплатишь.

Он поднял меч, и в этот момент произошло сразу несколько вещей.

Первое: Вериана встала между нами и Каэлланом.

— Сын, остановись, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на мольбу. — Я была не права. Этот мир… он не заслуживает уничтожения. И она… — она кивнула на меня, — она не враг.

Второе: со стороны улицы послышался вой сирен. Полиция. Много. И, кажется, даже вертолёты.

Третье: из подъезда выскочила бабушка Зина с половником в руках.

— А ну убрали свои ящерицы отсюда! — заорала она на весь двор, размахивая половником как мечом. — Людям спать мешаете! Я на вас участкового позову!

Драконы, которые уже изготовились к атаке, замерли в полном недоумении. Никто из них никогда не видел, чтобы пожилая женщина с бигудями на голове угрожала половником армии вторжения.

— Это что за существо? — растерянно спросил один из драконов.

— Бабушка Зина, — ответила я. — Местная. Очень опасная. Рекомендую не связываться.

Каэллан опешил. Его ледяная решимость дала трещину.

— Мать, отойди, — процедил он.

— Нет, — твёрдо сказала Вериана. — Я сказала — нет.

В этот момент во двор влетели полицейские машины. Из них высыпали люди в форме, с автоматами наперевес. За ними — ОМОН, судя по экипировке. Над головой застрекотал вертолёт, осветив двор прожектором.

— Всем оставаться на местах! — заорал рупор. — Вы нарушаете воздушное пространство Российской Федерации! Приказываем немедленно принять человеческий облик и сдаться!

Драконы замерли. Каэллан посмотрел на меня. Я пожала плечами.

— Я же говорила. Здесь налоговая страшнее драконов.

Ситуация патовая. Драконы, готовые к бою, но не понимающие, что делать с автоматами и вертолётами. Полиция, впервые в жизни столкнувшаяся с реальными драконами и не знающая, какой статьёй их крыть. Бабушка Зина с половником. И мы в центре этого бедлама.

— Каэллан, — шагнула я вперёд, чувствуя, что терять нечего. — Давай договоримся. Мирно. Без крови. Ты хочешь меня убить? Я понимаю. Но если ты это сделаешь, тебя тут же задержат. А потом посадят. У нас за убийство знаешь сколько дают? А ты ещё и нелегал, без документов, с кучей свидетелей.

Он смотрел на меня,

— Ты угрожаешь мне тюрьмой?

— Я предлагаю тебе выбор, — поправила я. — Ты можешь попытаться убить меня и провести остаток жизни в клетке поменьше твоей цитадели. Или можешь пойти на мировую, и мы всё обсудим. Как цивилизованные существа. С шаурмой. И пирожками.

В этот момент бабушка Зина, которая, кажется, вообще не понимала масштаба трагедии, подошла к Каэллану и сунула ему под нос половник.

— Молодой человек, вы чего раскричались? Люди работают, дети спят, а вы тут концерты устраиваете. Иди вон, в парке ори, там никого нет.

Каэллан посмотрел на половник. Потом на бабушку Зину. Потом на Вериану, которая с непередаваемым выражением наблюдала за этой сценой. И вдруг… рассмеялся. Хрипло, неожиданно, но это был смех.

— Твой мир безумен, — сказал он мне.

— Знаю, — улыбнулась я. — И мы в нём живём. Хочешь попробовать?

Он опустил меч. Драконы за его спиной замерли в нерешительности. Полицейские держали автоматы наготове, но не стреляли. Вертолёт кружил над головой, освещая двор.

— Что ты предлагаешь? — спросил Каэллан.

— Перемирие, — сказала я. — На сутки. Вы остаётесь здесь, но без оружия и без магии. Смотрите, как мы живём. Разговариваете с людьми. Пробуете шаурму. А завтра решаете — уйти по-хорошему или… ну, вы поняли.

— А если мы откажемся?

— Тогда вам придётся иметь дело с ними, — я кивнула на ОМОН. — И с бабушкой Зиной. Она, между прочим, ветеран труда и имеет право применить силу.

Каэллан посмотрел на Вериану. Та кивнула.

— Я остаюсь, — сказала она. — И тебе советую.

Долгая пауза. Тишина, нарушаемая только стрекотом вертолёта. Потом Каэллан глубоко вздохнул и поднял руки.

— Хорошо. Перемирие. На сутки. — Он повернулся к своим драконам. — Принять человеческий облик. Оружие не применять.

Драконы заколебались, но потом один за другим начали трансформироваться. Через минуту во дворе стояла толпа существ неземной красоты в странной одежде, с растерянными лицами. Полицейские, не веря своим глазам, опустили автоматы.

— Так, — сказал подошедший полковник, почёсывая затылок. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

— Межпространственный конфликт, — честно ответила я. — Переходит в стадию мирных переговоров. Нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — опешил он.

— Да. Надо разместить… гостей. Накормить. И желательно не стрелять. Они, в общем-то, не злые. Просто запутались.

Полковник посмотрел на драконов, на бабушку Зину с половником, на меня и, кажется, решил, что это всё ему снится.

— Ладно, — махнул он рукой. — Разбирайтесь сами. Но если хоть один дом сожгут…

— Не сожгут, — пообещал Рейн. — Я прослежу.

Мы стояли посреди двора, окружённые драконами, полицией и любопытными соседями, выглядывающими из окон. Вериана раздавала указания своим, пытаясь организовать процесс. Каэллан мрачно осматривал многоэтажки. А бабушка Зина уже тащила кого-то из молодых драконов к себе — «чай пить, худой больно».

— Ну что, — сказала я Рейну, — кажется, мы только что предотвратили войну миров.

— Боюсь, это только начало, — ответил он. — Самый сложный этап — договориться по-настоящему.

— Зато у нас есть сутки, — усмехнулась я. — И шаурма. И пирожки. И бабушка Зина. Драконы ещё не знают, с чем связались.

Рейн обнял меня, и мы смотрели, как наш сумасшедший двор превращается в место исторической встречи двух миров. Где-то в небе таяли последние следы порталов. А внизу, на газоне, драконы пробовали шаурму и с удивлением обнаруживали, что в этом мире есть не только опасности, но и нечто гораздо более страшное — бабушки с половниками и русское гостеприимство.

— Думаешь, у нас получится? — спросила я.

— С тобой — да, — ответил он. — Ты же юрист. Договоришься с кем угодно.

— Даже с драконами?

— Особенно с драконами.

Я улыбнулась. Впереди были долгие переговоры, тонны шаурмы и, возможно, самый необычный ужин в истории человечества. Но мы были вместе. А значит, всё получится

39. Баба Зина спасла мир

Утро после драконьего вторжения началось с того, что я обнаружила на своей кухне трёх драконов, спящих в самых неожиданных местах. Один свернулся калачиком под столом, второй — на подоконнике, поджав ноги, а третий, самый крупный, занял весь диван в гостиной и теперь храпел так, что дрожали стены.

— Как они сюда попали? — прошептала я, выглядывая из спальни.

— Бабушка Зина привела, — так же шёпотом ответил Рейн. — Сказала, что на улице холодно, а у неё тесно. И что гостей надо принимать по-человечески.

Я выглянула в окно. Двор напоминал военный лагерь после ночной попойки. Драконы в человеческом облике сидели на лавочках, грелись у костров, которые развели прямо на газоне (хорошо, что газон был уже не первой свежести), и ели шаурму. Местные жители, привыкшие к любым сюрпризам, уже вовсю торговали с ними сигаретами, зарядками для телефонов и, кажется, даже предлагали экскурсии по району за символическую плату.

— Это безумие, — констатировала я.

— Это твой мир, — напомнил Рейн. — Ты сама говорила, что здесь всё возможно.

Каэллан сидел на перевёрнутом ящике из-под овощей и мрачно жевал пирожок. Рядом с ним, на корточках, расположился полковник, тот самый, что приезжал вчера. Они о чём-то разговаривали,

— Надо спускаться, — вздохнула я. — Пока они там чего не натворили.

Мы вышли во двор. При моём появлении драконы замерли, а местные жители заулыбались — я теперь была местной знаменитостью, «та самая, которая приютила ящеров».

— Лия, — Каэллан поднялся мне навстречу. — Мы поговорили с уважаемым полковником. Он объяснил мне ваши законы. Они… своеобразны.

— Это мягко сказано, — хмыкнул полковник. — Я, знаете ли, за двадцать пять лет службы всякого навидался, но чтоб драконы на газоне шаурму ели — такое впервые.

— И что вы решили? — спросила я, чувствуя подвох.

— Мы решили, — Каэллан сделал паузу, — что воевать с вами бесполезно.

— Серьёзно? — не поверила я.

— Да. Вы слишком… странные. Ваше оружие не требует магии, ваши старухи не боятся смерти, а ваша еда вызывает привыкание. — Он посмотрел на недоеденный пирожок. — Мы не можем победить мир, где пирожки вкуснее магии.

Рейн рядом со мной тихо засмеялся. Даже Вериана, стоявшая чуть поодаль, кажется, улыбнулась.

— Но есть проблема, — продолжил Каэллан. — Мы не можем остаться здесь. Наш мир погибает без нас. Мы нужны там.

— А вы не пробовали… ну, не знаю, наладить связь? — предложила я. — Обмен? Туризм, в конце концов?

— Туризм? — переспросил полковник.

— А почему нет? — пожала я плечами. — Драконы хотят посмотреть наш мир. Мы хотим… ну, не знаю, магии немного. Вместо того чтобы воевать, можно договориться. Открыть представительство. Консульство. Турфирму.

Тишина. Драконы смотрели на меня с недоумением. Полковник чесал затылок. Даже бабушка Зина, вышедшая на балкон с половником, замерла.

— Ты предлагаешь… дипломатические отношения? — медленно спросил Каэллан.

— А почему нет? — повторила я. — У вас там магия, драконы, древние знания. У нас — интернет, шаурма и бабушка Зина. Мы можем обмениваться. Учить друг друга. Вместо того чтобы убивать.

Вериана шагнула вперёд.

— Это… безумно, — сказала она. — Но в этом что-то есть. Мы веками жили изоляцией. Боялись чужаков. А они… — она обвела рукой двор, — они не чужаки. Они просто другие.

— Другие, — эхом отозвался Каэллан. — Да.

В этот момент бабушка Зина, не выдержав, крикнула с балкона:

— Чего вы там копья ломаете? Идите чай пить, пока не остыл! И драконов своих тащите, я пирожков ещё напекла!

Каэллан посмотрел наверх, на старушку в халате и с бигудями, и вдруг улыбнулся. Впервые за всё время. По-настоящему.

— Идём, — сказал он. — Чай. Пирожки. Потом решим.

Мы поднялись в мою квартиру. На кухне было тесно, но как-то уютно. Бабушка Зина суетилась у плиты, драконы сидели на табуретках, поджав ноги (они не привыкли к такой маленькой мебели), а полковник разливал чай из большого заварочного чайника.

— Знаете, — сказал Каэллан, откусывая пирожок, — я думал, вы будете слабыми. Беспомощными. А вы… вы сильнее, чем кажется.

— Это не сила, — ответила я. — Это умение договариваться. И печь пирожки.

Он кивнул, и в его глазах впервые за всё время не было ненависти. Только усталость и, кажется, надежда.

— Что будем делать с порталами? — спросил Рейн.

— Закроем, — ответил Каэллан. — Но не навсегда. Оставим один. Контролируемый. Для… обмена.

— А Каэллан останется? — спросила я.

— Нет, — покачал он головой. — Я должен вернуться. Править. Но… я буду приходить. Проверять, как вы тут. И приносить новости.

Вериана посмотрела на него, потом на Рейна.

— А я? — спросила она.

— Оставайся, — сказал Рейн. — Если хочешь. Узнай этот мир. Поживи с нами. А потом решишь.

Вериана долго молчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Я останусь. На время.

Бабушка Зина, услышав это, всплеснула руками.

— Ну вот и славно! А то одна я тут, скучно. Будем вместе чай пить, сериалы смотреть. Научу тебя пирожки печь, а то твои… — она покосилась на Вериану, — магические, небось, не такие вкусные.

Вериана посмотрела на неё с удивлением, потом улыбнулась.

— Буду рада научиться.

Мы сидели на кухне, пили чай, ели пирожки и обсуждали будущее. Драконы и люди. Магия и здравый смысл. Шаурма и дипломатия.

А в небе над городом медленно таяли последние порталы. Один остался — маленький, стабильный, контролируемый. Мост между мирами.

— Знаешь, — сказал Рейн, когда все разошлись и мы остались вдвоём. — Ты сделала невозможное.

— Я просто предложила поговорить, — пожала я плечами. — И напекла пирожков.

— Это и есть твоя магия, — улыбнулся он. — Твоя суперсила.

Я посмотрела в окно. Во дворе драконы и местные жители сидели у костра, пели песни и ели шаурму. Где-то вдалеке мигали огни полицейских машин, но они уже не стреляли, а просто наблюдали. Вериана с бабушкой Зиной обсуждали рецепты. Каэллан готовился к возвращению, но обещал навещать.

— Знаешь, — сказала я, — кажется, у нас получилось.

— Получилось, — согласился Рейн. — И это только начало.

Он обнял меня, и мы стояли так, глядя на наш сумасшедший, прекрасный, абсурдный мир, где

Где-то вдалеке заиграла музыка. Кто-то включил радио. Драконы, заслышав ритмы, начали пританцовывать. Местные жители хлопали в ладоши. Бабушка Зина вынесла ещё одну порцию пирожков.

— Пошли, — сказала я, беря Рейна за руку. — Отметим мир во всём мире. По-нашему.

— А как это по-вашему?

— С шаурмой, песнями и, возможно, небольшим костром. Только, пожалуйста, без магии. А то соседи вызовут МЧС.

Он рассмеялся, и мы вышли во двор, в этот сумасшедший, невозможный, но такой родной мир. Наш мир. Мир, где возможно всё. Даже дружба с драконами.

40. Спустя год

Прошёл год.

Если бы мне кто-то сказал год назад, что я буду стоять на балконе своей квартиры, пить утренний кофе и наблюдать, как драконы в человеческом облике спешат на работу в местный офис, я бы покрутила пальцем у виска. А теперь это было реальностью.

Наш район из обычного спального превратился в… как бы это назвать? Межмировой культурный центр? Туристическую Мекку? Местные уже привыкли к тому, что по утрам мимо ларька с шаурмой проходят существа неземной красоты, обсуждая магические квантовые переходы и цены на коммуналку.

Первый год был… насыщенным.

Каэллан сдержал слово. Порталы закрыли все, кроме одного — маленького, контролируемого, с таможней и паспортным контролем. Да, у драконов теперь были паспорта. С фотографиями, пропиской и даже графой «особые приметы» (у некоторых там значилось «может превращаться в огнедышащее чудовище, но обещает не делать этого в общественных местах»).

Вериана осталась. Сначала на время, потом насовсем. Бабушка Зина взяла шефство над ледяной драконихой, и результат превзошёл все ожидания. Теперь Вериану сложно было узнать — она носила вязаные кофты, ходила на скандинавскую ходьбу и пекла пирожки лучше самой бабы Зины. Говорят, даже научилась материться, когда подгорало тесто.

Каэллан наведывался раз в месяц. Привозил новости из своего мира, магические артефакты для изучения местными учёными и, конечно, гостинцы. В прошлый раз притащил ящик драконьих яблок (те самые золотые, из-за которых всё началось). Местные распробовали и теперь требуют наладить регулярные поставки.

Рейн… Рейн был счастлив. Он освоился в нашем мире быстрее всех. Работал консультантом по межмировым отношениям (должность звучала пафосно, а на деле он помогал драконам не пугаться лифтов и объяснял людям, почему драконам нельзя давать сдачу в магических кристаллах). По вечерам мы сидели на кухне, пили чай и обсуждали, как же нам повезло.

А сегодня был особенный день. Годовщина. Нет, не нашей встречи — той самой битвы, которая едва не уничтожила два мира, а вместо этого объединила их.

Во дворе накрывали столы. Бабушка Зина командовала парадом, раздавая указания драконам, которые послушно таскали скамейки и раскладывали салфетки. Вериана колдовала над огромным котлом с пловом (она освоила и это). Местные жители несли кто что — соленья, самогон, домашние торты. Драконы притащили светящиеся шары и магическую музыку, которая играла без розеток, но в пределах разумного, чтобы не вызывать нареканий от соседей.

— Ну что, готова? — Рейн подошёл сзади и обнял меня за плечи.

— К чему? — усмехнулась я. — К тому, что мой двор сейчас взорвётся танцующими драконами и подвыпившими бабушками?

— К новому году. К новой жизни. Ко всему.

Я повернулась к нему. За этот год он почти не изменился — всё такой же красивый, с теми же тёплыми глазами, в которых больше не было тени. Только счастье. Чистое, настоящее, заработанное с таким трудом.

— Знаешь, о чём я жалею? — спросила я.

— О чём?

— Что не записала тот момент, когда твоя мать впервые попробовала шаурму. Это был бы шедевр для интернета.

— Ты неисправима, — рассмеялся он.

Внизу грянула музыка. Драконы и люди начали водить хоровод. К ним присоединилась бабушка Зина, размахивая половником как дирижёрской палочкой. Вериана, отложив плов, засмеялась и тоже пошла в круг. Даже Каэллан, прилетевший накануне, стоял в сторонке и, кажется, едва заметно пританцовывал.

— Пошли, — сказала я, беря Рейна за руку. — Наш народ заждался.

Мы спустились во двор, и нас встретили радостными криками. Кто-то сунул мне в руку пластиковый стаканчик с чем-то крепким, кто-то — тарелку с пловом. Драконы и люди перемешались в пёстром, шумном, абсурдном хороводе.

А я смотрела на всё это и думала о том, как всё начиналось. С дракона, который испортил мне машину. С ипотеки, которая казалась главной проблемой в жизни. С попытки развестись, которая превратилась в самое невероятное приключение.

— О чём задумалась? — спросил Рейн, прижимая меня к себе.

— О том, что жизнь — удивительная штука, — ответила я. — Иногда, чтобы найти своё место, нужно пройти через порталы, драконов, свекровь-ледышку и бабушку с половником.

— И шаурму, — добавил он. — Не забывай про шаурму.

— И про шаурму, — согласилась я.

В небе над нами, совсем высоко, едва заметно мерцал портал — маленький, стабильный, как напоминание о том, что чудеса возможны. Что миры могут дружить. Что даже самые ледяные сердца можно растопить теплом и пирожками.

А внизу, во дворе обычной пятиэтажки в спальном районе, драконы и люди праздновали жизнь. Вместе. Потому что вместе — всегда лучше. Даже если ты юрист с ипотекой в прошлом, а твой парень умеет превращаться в огнедышащее чудовище.

— Я люблю тебя, — сказал Рейн.

— Я — тоже, — ответила я. — И весь этот сумасшедший мир. Со всеми его драконами, бабушками и, конечно, шаурмой.

Мы пошли в круг, и музыка заиграла громче. Кто-то запустил фейерверки — магические, конечно, потому что обычные в нашем районе уже разучились удивлять.

Где-то вдалеке, за домами, садилось солнце. Багровое, как драконья чешуя. Тёплое, как бабушкины пирожки. И такое родное, как никогда раньше.

Потому что теперь это был не просто мир. Это был дом.

КОНЕЦ (почти)

ЭПИЛОГ

ДВА ГОДА СПУСТЯ

— Мама,

— Потому что он дракон, милая. А ты почему такой маленький?

— Я не маленький, я расту!

— Расти, расти. Только обещай, что когда вырастешь, не будешь похищать девушек с парковок.

— А что такое парковка?

— Это где машины стоят. И где я однажды встретила твоего папу.

Рейн, стоящий на балконе с чашкой кофе, усмехнулся. Внизу во дворе бабушка Зина (которой, кажется, было уже лет сто, но она не сдавалась) гоняла драконов за то, что они опять затоптали газон. Вериана сидела на лавочке с вязанием и что-то объясняла молодой драконихе про убавление петель.

Каэллан прилетел на выходные и теперь о чём-то спорил с местным участковым. Судя по жестам, обсуждали правила парковки для летающих объектов. Участковый, кажется, проигрывал, но держался молодцом.

— Пап, а можно я полечу?

— Нет. Сначала суп, потом полёты.

— А мама говорит, что суп — это неважно, главное — шаурма.

— Мама у нас экстремистка, — вздохнул Рейн. — Слушай меня.

Я вышла на балкон, неся тарелку с пирожками.

— Кто экстремистка?

— Ты. Развращаешь ребёнка шаурмой.

— Шаурма — святое, — заявила я, протягивая ему пирожок. — Ешь давай.

Мы смотрели вниз, на наш сумасшедший двор, на нашу невероятную семью, на этот мир, который стал общим для людей и драконов.

— Никогда бы не подумал, — тихо сказал Рейн.

— О чём?

— Что однажды я буду стоять здесь, с тобой, с нашим сыном, и смотреть, как моя мать учит дракониху вязать носки.

— Жизнь полна сюрпризов, — философски заметила я. — Главное — чтобы они были приятными.

— Это точно. — Он поцеловал меня в висок. — Спасибо, что не дала мне сдаться.

— Сдаваться было некогда. То ипотека, то драконы, то бабушка с половником.

— И всё-таки мы справились.

— Мы справились, — согласилась я. — Вместе.

Внизу бабушка Зина заорала, что плов готов, и все, включая драконов, рванули к столу. Наш сын взвизгнул и побежал вниз по лестнице, забыв про полёты и суп.

— Догоняй, — сказала я, беря Рейна за руку. — А то без нас съедят.

Мы спустились в этот вечный праздник жизни, в этот абсурдный, прекрасный, невозможный мир. Наш мир. Мир, где возможно всё. Потому что есть любовь, есть пирожки и есть шаурма.

А это, как известно, — главные ингредиенты счастья.

КОНЕЦ (НАСТОЯЩИЙ)