Путь Владычицы: Дорога Тьмы

Эпилог

Промо

— А если, на самом деле, фрейи поедают своих детей, чтобы не страдать от разлуки с ними? И никакая тьма тут не причём?.. — Кайа, подперев голову рукой, наблюдала за спящим малышом. И вздохнула. В который раз за день, и сотый — за последнюю неделю.

Чем меньше шло материнской крови, тем тоскливей становилось на душе Кайи. Молчание няньки, в течение больше пяти месяцев справлявшейся с ролью утешительницы и вдруг будто бы уставшей повторять одно и то же, добавляло обречённости.

Кайа оплошала. Кайа родила малыша от недостойного… Но пресвятая тьма, какой же он милый! С первых минут, стоило няньке поднести его к замученной семнадцатилетней матери, та вцепилась в дитя и решительно заявила: не позволит его умертвить! Никому! Даже если родители будут настаивать!

Пусть живёт, как безымянная сирота. Пусть страдает, как простолюдин, — Кайа его не оставит! Пусть никогда у него не будет шанса получить свою тьму, зато он будет жив и, возможно, однажды под видом слуги окажется в королевских чертогах, будет рядом, как сводный брат Кайи — Горан, личный помощник отца. Если Горану повезло остаться в живых и отцовская тьма не поглотила новорожденного, значит, не всё так однозначно. И не исключено, что есть и другие, просто нянька притворилась, что знает только о Горане…

Нянька усмехалась. Пыталась убедить: стоит Кайе получить свою тьму, как все сердечные привязанности уступят место холодному разуму, и юная доннина ещё пожалеет, что поддалась жалости.

— Ты предлагаешь мне убить его?! — задрожала Кайа месяц назад, прижимая к себе малыша. — Или, может быть, тебе приказала моя мать это сделать?!

Но нянька покачала головой:

— Нет, моя доннина! За всю свою жизнь я не убила ни одного дитя, ни простолюдинского, ни тех, что рожали ваши матушка и сёстры здесь. Это делала за них тьма.

Кайа сглотнула страх:

— Как? — прошептала, чувствуя волну мороза на спине.

— Как — как… — нянька отвернулась, чтобы скрыть гримасу страха, — вырывалась и поедала. Я почти ничего не видела. Мне не дозволено присутствовать при великих всплесках…

Потом была долгая пауза, и Кайа впервые, за всю свою недолгую жизнь, сказала страшное:

— Я… не хочу… такой тьмы… Я. Не хочу. Есть. Собственных. Детей.

— С последним ваша матушка, помнится, особенно сильно мучилась. Ох, и проклинала всех мужчин тогда… Отродье ей изнутри выжгло всё чрево… Никому не пожелаешь такой участи. Таких сложных родов я и не припомню… Зато потом ваша матушка велела мне выйти, как обычно, и… Я вернулась, и на лице вашей матушки впервые за несколько месяцев расцвёл румянец. Вечером она уже смогла раскинуть крылья и улететь… А ваша старшая сестра, донна Марна…

Нянька спокойно рассказывала, убирая, сворачивая и сжигая в камине простыни — это надо было сделать в присутствии Кайи, чтобы та видела: её кровь никто не сможет использовать ни против самой Кайи, ни против всей семьи. Рассказывала, пока ей в спину не прилетела чашка:

— Замолчи, проклятая! — Кайа взорвалась. Если бы могла, ударила бы больнее! За разочарование, за страх, посеянный неторопливым нянькиным бормотанием.

Кайа ничего обо всём этом не знала. И нянька молчала четыре месяца, пока младшая дочь фрейев дохаживала свой срок вне стен дворца. Только нянькина радость и удивление от лёгкой беременности, хорошего аппетита выглядела подозрительной. Про выжженное чрево нянька не рассказывала, ждала, вдруг тьма снизойдёт на принцессу, и та сама всё почувствует.

Но Тьма осталась верной своим принципам — до двадцатилетия Кайи и не думала одарять её своими крыльями. Даже после того как младшая принцесса стала женщиной, а потом матерью, — тьма упрямо молчала. До совершеннолетия оставалось несколько месяцев, так что Кайа успеет вернуться домой, очиститься и подготовиться к принятию силы. А пока не время — кровь до сих пор пачкает нижнюю юбку. С кровью нельзя возвращаться — узнают о слабости Кайи быстро, тем более дома несколько насмешливых чужаков…

За этот месяц и нянька успокоилась. И даже подключилась к размышлениям о том, кому можно оставить малыша на воспитание и когда, под какой личиной Кайа сможет навещать его, а потом заберёт во дворец, наверх. Конечно, найти семью простолюдинов, которые почти никогда не брали приёмных детей, будет непросто…

Кайа не дала сыну имени — из-за страха перед пророчествами няньки. Пусть пока побудет просто малышом, а назвать-то его родная мать всегда успеет…

Дитя завозилось, хныкнуло, просыпаясь, и почти сразу нашло своими светлыми глазками лежащую рядом мать — и улыбнулось, перед тем как засунуть кулачок себе в рот. Проголодался, бедный! Кайа дёрнула завязку под грудью, приспустила ткань и потянула к себе розовощёкого мальчугана, причмокивающего в предвкушении материнского молока.

Она смотрела на него сверху вниз, а он будто чувствовал взгляд, ладошкой водил по груди, гладил. И дважды, когда молоко слишком щедрой струей заполняло его рот, он откидывался, переводя дух и откликаясь на долгий взгляд блестящих чёрных, как у всех фрейев, материнских глаз.

Наконец, малыш насытился, загулил, балуясь с соском, и Кайа приподняла его, чтобы пощекотать животик носом. Это был, наверное, самый смешливый малыш на всём пространстве Фрейнлайнда! Кайа никогда не слышала, чтобы малыши так заразительно хохотали. Впрочем, и его отец обладал отменным чувством юмора… Чем, наверное, и покорил неопытную дурочку, несовершеннолетнюю фрейю…

Кайа вспомнила Его и нахмурилась — всего на мгновение, потому что невозможно было хмуриться, когда рядом улыбчивая милаха хрюкает и закатывается смехом.

— Ах ты, маленький торберн! Я тебя сейчас защекочу! — и Кайа, уложив малыша, наклонилась, тряся локонами, касающимися оголённого животика сына, которые особенно его веселили своей возможностью вцепиться в них ручонками…

Кайа была занята, поэтому первой приближающуюся тьму заметила нянька, собирающая для полоскания тряпицы из-под младенца. Издалека, по небу, приближаясь и вырастая с каждой секундой, к каменному домику на Утёсе неслось чёрное облако.

— Ох, доннина, гости к вам прибудут скоро, и… верно, кто-то важный, я гостя разглядеть не могу…

— Наверное, Инграм несёт обещанный свадебный пирог, — новость не насторожила Кайю.

Брат только утром заглядывал в гости, перед свадебным обрядом Солвег и малерийца. Это даже хорошо получалось, что у Кайи пока не было крыльев тьмы, иначе пришлось бы лететь на обряд, чтобы замкнуть семейный круг. Так пошутил Инграм, малыш ему тоже нравился, и брат даже пообещал помочь пристроить будущего фрейлера.

— О нет, моя доннина, это не дон Инграм! — нянькин голос, и вправду, показался озабоченным. Она замолчала, продолжая приглядываться, а потом ахнула так громко, что Кайа подскочила на кровати и рефлекторно прижала к себе малыша.

Теперь даже с кровати было видно, как темнеет воздух за распахнутыми створками. Нянька бросила тряпки и торопливо попыталась закрыть окно. Не успела — в комнату ворвалась удушающая тьма, покрутилась воронкой, принюхиваясь, и обрушилась на Кайю, инстинктивно повернувшуюся к ней спиной, чтобы защитить младенца.

Почти мгновенно распахнулась дверь в комнату — на пороге возник охранник Йоран с короткой секирой и вытаращил глаза.

Тьма вгрызалась, крутилась голодной кошкой вокруг юной доннины. Малыш размахивал ручками на самом краю кровати, но тьма его не трогала и лишь наваливалась на фрейю, пока полностью не погрузилась в тело, пряча свои щупальца под нежной кожей.

И Кайа корчилась, преображаясь в подобие королевских сущностей, что периодически появлялись на Утёсе — скрывать свои грехи или навещать тех, кто прилетал прятаться от суда морали. Шли минуты, юная доннина становилась донной, тьма невиданной силы ломала её тело, отращивая крылья — слишком быстро, не так, как положено — через семь жертвоприношений.

— Чего стоишь, дурень? — прошипела нянька охраннику, пятясь к двери и только поглядывая на орущего малыша, но не осмеливаясь забрать его, — отправь к хозяевам голубя! Напиши, мол, тьма пришла раньше, чем они ждали…

Мужчина тряхнул головой, прогоняя от себя ужас наваждения, и исчез за дверью.

Нянька же не уходила: за всю свою жизнь она насмотрелась всякого. До тех пор, пока не отошлют, она будет полезной. И сейчас, кажется, исполнится её пророчество — тьма успокоится во фрейе, та очнётся и…

— Пить! Воды! — прохрипела Кайа, разметавшись на кровати и, не замечая того, спихнула на пол младенца, который, по счастью для него, скатился по сползшему покрывалу.

Нянька бросилась к столу, подхватила кувшин, успела поднести его к госпоже — и трясущиеся руки с отросшими когтями вцепились в глиняные бока — Кайа выпила всю воду и лишь тогда пришла в себя.

Теперь надрывающийся плач младенца привлёк к себе её внимание. Кайа не встала — тьма подняла её над ложем, вынесла на середину комнаты. Перед тем как перевести взгляд по направлению к кричащему малышу, новоиспечённая фрейя осмотрела свои расправляющиеся крылья и только затем поморщилась:

— Ты не можешь его успокоить?!

Нянька растерялась, опасливо приблизилась, подняла малыша, от прикосновения захлебнувшегося жалобным всхлипом, и протянула его к фрейе:

— Мне выйти, моя донна?

Кайа наклонила голову, рассматривая малыша по-новому, как будто только что узнала о его существовании. Хотела было сказать, что не голодна, но за неё это сделала тьма — алчно плеснулась вперёд, по привычке. Не потому что плод любви выжигал некогда её, а по привычке, сохранившейся в памяти фрейского рода.

Малыш замолчал, узнавая мать в клубящемся сером мареве, всхлипнул снова, содрогаясь от только что перенесённых страданий, и попытался улыбнуться. Тьма отпрянула.

— Тварь! — прошипела то ли Кайа, то ли тьма за неё. — Тебя для чего приставили, глупая тварь?! Чтобы ты позволила сыну этого мерзкого отродья задержаться во Фрейнлайнде?!

Нянька охнула, упала на колени, воздевая над собой ребёнка:

— Простите, моя донна! Я пыта…

Тьма не дала шанса оправдаться. Её щупальца вырвали младенца, и новая хозяйка чиркнула рукой, рассекая горло пожилой женщины, служившей верой и правдой двум поколениям фрейев.

Кайа отлетела к окну, не обращая внимания на хрипящее умирающее тело.

— Мерзкое отродье! — щупальца поднесли притихшего малыша к лицу новой Кайи. — Похож на него… Знаешь ли ты, отродье, что твой отец не пожалел никого? Не пожалел меня… О! Он дорого заплатит за свою ошибку. Но сначала…

И вдруг малыш засмеялся. Лицо Кайи дрогнуло.

1. Две промашки мастера Оржана

Порыв воздуха раздул парусом занавески и прошёлся по приёмной террасе. Оржан Лотт, мастер над рабами, невольно повёл головой, подставляя лицо под ласкающий сквозняк, рука машинально оттянула горловину и опустилась — будь он у себя, давно бы снял кожаный дублет, под которым рубашка насквозь промокла от пота. Но на переодевание после прибытия корабля не было времени — оно ушло на разбор потасовки между новенькими рабами и бродарями[1].

На верхних этажах намного прохладнее, чем внизу, у раскалённой земли. Но даже после нескольких минут пребывания в холодных стенах тело по-прежнему хранит память об уличном зное — долог путь от пристани до замка и от ворот замка до проклятущей сотни ступеней сначала в него, потом — в королевскую башню с Сердцем Тьмы.

Фрейи делают вид, будто для гостей подъём на верхний уровень — всего лишь необходимое усилие. На самом деле, испытание лестницей придумано для того чтобы сбить спесь с высокомерных визитёров и вызвать у них туманящие разум жажду и одышку. Для своих, разумеется, подъёмника не стали делать, ведь главные жильцы верхних этажей — только фрейи, а у них есть крылья, которые позволяют королевской семье вообще не опускаться на грязную землю, а парить между посадочными террасами на разных этажах. К большому сожалению фрейлеров (тех, кого Тьма также отметила) крыльев им полагалось.

Существовал, правда, небольшой подъёмник из кухни наверх для доставки еды и сбора посуды, но кататься на нём дозволялось королевским отпрыскам и лишь когда они были несмышлёными бескрылыми детьми. Горан однажды на возмущение мастера Оржана, пыхтящего от нескончаемого подъема, ядовито предложил тому воспользоваться услугой кухни, и Оржан Лотт больше не жаловался, чтобы не провоцировать помощника его величества на другие шутки.

Король заметил машинальный жест уставшего посетителя и снисходительно улыбнулся:

— Мы не будем вас задерживать, Оржан-дан. Ваш доклад был исчерпывающим, как обычно. Хотите ли добавить нечто, требующее отдельного внимания?

Мастер задумался всего на мгновение и вежливо поклонился:

— Благодарю, ваше величество. Не могу отметить ничего особенного. Рабы отправлены на отдых, вечером смотр. Будут ли у вас особые пожелания, ваше величество?

— Никаких. Ты же знаешь, Оржан-дан, я давно пресытился. Тем более если нет «ничего особенного», — ирония в голосе короля заставила мастера над рабами тонко улыбнуться, но глаз он не поднял, продолжая смиренно стоять в ожидании мелких указаний.

Король пошуршал одеждой, вставая с трона, и спустился к стоящему у ступеней мастеру. Приблизившись, похлопал его по плечу:

— Лишь бы мои девочки были довольны. Им нужно набираться силы… Ступай, Оржан-дан, благодарю за службу, — король обернулся на помощника, что-то записывающего за высокой стойкой. — Горан, на сегодня аудиенции закрыты. Закончи с Оржан-даном, проследи за полной выплатой и можешь быть свободен до вечера. В восемь жду тебя.

Не объясняя никому из присутствующих, куда он направляется и зачем, король прошагал к занавескам — случайно или нет, очередной порыв ветра раздвинул их, и Его величество, король фрейев Асвальд Второй, замер у края террасы. За мгновение до того как он нырнул в пустоту, за спиной короля взметнулись чёрные крылья, сотканные из тьмы, Асвальд воспарил и улетел по направлению к горам на востоке. К нему присоединились две похожих крылатых фигуры, и вскоре три уменьшающиеся тени исчезли за дымкой облаков.

— Его величество — неутомимый страж наших мирных судеб, — пробормотал мастер Оржан, разбавляя паузу, ибо Горан продолжал скрипеть пером. Король ежедневно делал обход, то есть, облёт Фрейнлайнда, а то и дважды — утром и перед заходом солнца. Но деньгами не распоряжался, за него это делали другие. Поэтому гость остался топтаться на месте. — Всё ли благополучно на границах?

— Вполне, — пробормотал Горан. К дописанному поставил печать, сложил бумаги и канцелярию в ящики под крышкой стойки, закрыл их на ключ и только потом обратился к взмокшему от жары посетителю.

Двадцатипятилетний фрелер и помощник короля, внешне напоминающий Асвальда — тёмными волосами, пристальным взглядом чёрных глаз, стройной фигурой и некоей неуловимой силой, исходящей от голоса, — спустился по ступеням к подножию. Оржан в который раз подумал, что Горан становится всё более похожим на дона Инграма, старшего сына короля.

Но чужие тайны, даже плохо спрятанные, не дело низшей касты, и даже фрейлерам, возвысившимся простолюдинам, не положено совать нос, куда не просили. Поэтому Оржан подавил подобострастие перед силой тьмы и добродушную улыбнулся, а затем, наконец, расстегнул пару верхних пуговиц, позволяя сквозняку охладить мокрую шею.

— Ну, а для меня, Оржан-дан, неужели для своего друга вы не привезли ничего стоящего? — помощник насмешливо наблюдал за гримасой облегчения. — Удивлён, что вы до сих пор не адаптировались к лету.

— Я привык в это время прохлаждаться на корабле… Проклятые карамалийцы! Тьма побрала бы их всех вместе взятых! Пока сюда плыли — драка за дракой, на пристани…

Горан сделал приглашающий жест следовать на выход, и двое направились к лестнице, не обращая внимания на замерших статуями охранников.

— Вы думаете, какой-нибудь карамалиец придётся мне по вкусу? Что же это за рабы, ради которых вы второй раз за полгода топите корабль? Так на вас и флота не напасёшься, — со смехом сказал Горан, обрывая ворчание мужчины, который умел напускать на себя свирепый вид и успокаивать рабов одним взглядом.

Оржан не оценил шутки:

— Малерийцы первыми напали на нас, как я и докладывал его величеству. А контрибуция их рабами, выловленными из океана, была вполне справедлива, по словам самого принца Ядрана…

— Не повторяйтесь. Я всё слышал с первого раза.

— Значит, и про причину потопления первого корабля вы тоже в курсе, — Оржан позволил себе ответный укол. Пока фрейи не признают Горана своим, Оржан будет держаться своей первоначальной линии поведения с очевидным бастардом.

Горан ухмыльнулся:

— В курсе. Но я о том, что у вас привозить контрибуционных рабов уже входит в привычку, — усмехнулся. — Жаль, что среди пленных карамалийцев нет девушек. Кар-малерийцы[2] самое вкусное оставляют себе.

— О, относительно десерта можете не переживать, специально для вас…

Топот бегущих ног и тяжёлое дыхание кого-то, спешащего по лестнице наверх, но пока не видимого из-за колонны, заставило замолчать обоих мужчин и остановиться. Горан небрежно заложил пальцы за пояс — в задних ножнах покоился клинок, привычка, навязанная Его Величеством.

Из-за колонны вылетела юная темноволосая девушка, за ней небольшой клубок тьмы, и Горан мгновенно переместил руки перед собой в замок. Увидев мужчин, фрейя лет семнадцати будто налетела на стену и резко остановилась. Её смущение напополам с плохо скрываемым любопытством заставило улыбнуться смешливого Горана. Не дожидаясь вопроса, куда она бежит, первой выпалила, в лоб, обращаясь к мастеру над рабами:

— Мастер Оржан-дан! Сёстры сказали, что вы привезли малерийца с белой косой!

Мужчины переглянулись, мастер успел ответить первым:

— Ваши сёстры, моя доннина, обладают отменным чувством юмора. Увы, малерийца с белой косой в этот раз нет и вряд ли будет в ближайшие годы. Только карамалийцы. Есть с косами, есть — без. Среди них несколько слабеньких магов. Вы сможете выбрать себе любого вечером, сразу, как только товар приведут в порядок.

— Оржан-дан, боюсь, что выбор пока не зависит от моей доннины, — Горан насмешливо поклонился, намекая на юный возраст принцессы, которой ещё не полагались рабы.

— Я и не собиралась. Просто хотела посмотреть!.. Аша, за мной! — фыркнула девушка, развернулась и пошла обратно, бормоча коварные обещания в адрес старших сестёр, заставивших её взбираться на башню. Монолог, судя по всему, предназначался клубящейся тьме, послушно скользящей по ступеням вслед за хозяйкой.

Тем временем, мужчины неспешно продолжили свой путь, тоже вниз.

— Ещё немного, и принцесса Кайа получит свою тьму, — спокойно сказал работорговец, — надеюсь, её запросы не будут выбиваться из общего ряда. Иначе мне придётся топить корабли десятками.

Горан засмеялся:

— У вас есть два года, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

Мужчины дошли до первой широкой площадки, и помощник короля снова сделал приглашающий жест — на этот раз в сторону коридора, уходящего к персональным покоям. Среди них были выделенные помощнику, как фрейлеру, вынужденному всегда находиться под рукой его величества.

— Не желаете испить холодного рафа[3] с дороги?

Мастер Оржан невольно провёл языком по сухому нёбу и с сожалением поклонился:

— В другой раз, Горан-дан. Боюсь, после вашего рафа я не смогу добраться к себе, чтобы снять этот шархалов панцирь. А нагревается он на местном соларисе, поверьте, быстрее, чем раф в руках малерийца-огневика.

Помощник хохотнул, хлопнул собеседника по плечу, повторяя жест короля, и пообещал сохранить своё предложение до следующего раза, хотя бы до вечера. Мастер Оржан согласился, что после оплаты его работы это будет самым уместным поводом. На том и порешили — после осмотра рабов мастер Оржан получает свои монеты, а завтра окажет честь и нанесёт другу визит в более комфортном одеянии, нежели сегодня, для распивания прохладительного рафа.

*****

— … Всё случилось, когда мы огибали Слепой Утёс — по «Чёрной Аше» внезапно ударили малерийцы…

Фендрик[4] с «Сердца тьмы», чьё судно шло следующим за упомянутым кораблём, замолчал, чтобы хлебнуть рафа и любовно поправить оборку на лифе девушки, сидевшей на коленях молодого офицера. Весть о том, что опять вернулось на одну меньше торговую каравеллу, быстро разнеслась по Фрейнлайнду.

Прошлый случай был до безобразия нелеп и вызвал злорадные ухмылки среди простолюдинов: Мастер Оржан Лотт так кичился своей удачливостью, что его поздравили с промашкой, ибо тот, кому постоянно везёт, вызывает подозрения — будто он заключил договор с Тьмой Охраняющей, которая, как известно, только с фрейев не берёт высокой оплаты.

Первая промашка случилась, когда полгода назад он точно так же плыл с товаром домой. У цепи подводных скал с названием Челюсти Бога каравеллы, как обычно, замедлили ход, с осторожностью обходя потенциальное кладбище для самонадеянных моряков, а потом и вовсе остановились. Причиной стала небольшая встречная торговая флотилия арнаахальцев, прокладывающих новый морской путь (кстати, к тому времени уже продавшая свой товар и закупившаяся во Фрейнлайнде) и не имеющих сведений о траектории перемещения мастера Оржана, главного снабженца королевства Асвальда Второго.

Глупо получилось — боцман арнаахальского судна, заметно уступающего размерами встречному, и механик идущей первой фрейской каравеллы обменялись колкостями. Слово за слово — и к перепалке подключились матросы. Арнаахальцы, хоть народ и не воинственный, в ответ на очередное оскорбление в сердцах зашвырнули катапультой на палубу фрейской «Вивы Гард» бочонок с лампадным маслом, желая своим конкурентам «подавиться самонадеянностью». И уже собирались было повернуть бушприты и сменить курс, чтобы обогнуть известных во Всемирье слуг Тьмы, как удача изменила последним.

Дело близилось к вечеру, и размахивавший факелом моряк растянулся на скользкой палубе. Масло, купленное арнаахальцами как раз во Фрейнлайнде, оправдало своё высокое качество, ценимое в соседних королевствах, — «Виву Гард» объяло голодное пламя…

Разбирательства, к сожалению для арнаахальских неопытных мореплавателей, закончились быстро и не в их пользу. Мастер Оржан, появившийся на своём «Сердце тьмы» аккурат к спасению всплывшего товара, пообещал «виновным» быструю расправу от имени Его Величества Асвальда Второго за порчу его имущества. Арнаахальцы, пару часов назад расставшиеся с упомянутым хозяином самых больших крыльев во Всемирье, безропотно отдали контрибуцию — тюки знаменитой фрейской ткани и несколько бочек злополучного масла, а также дюжина арнаахальских бродарей-зачинщиков распрощалась со свободой. Теперь они обязаны были отработать два года на рудниках Асвальда Второго, чтобы возместить часть ущерба.

Так товар, проданный на Фрейнлайнде, впервые вернулся домой и вместе с ним — дюжина арнаахальских насмешников. Можно было не сомневаться — арнаахальские корабли ещё не скоро приплывут в эту часть Великого океана.

Спустя полгода половина арнаахальцев успела сложить свои кости на руднике, и Асвальд готовился озвучить помилование для выживших и отправить их домой, чтобы показать милосердие Тьмы Карающей и заодно пригласить арнаахальцев для возобновления торговли, ибо и у них было то, что не производилось или не могло произрастать во Фрейнлайнде.

— Почему на вас напали малерийцы? Они захотели войны? — спросила девушка молодого человека, недавно произведённого в чин помощника капитана.

— Как бы не так! Какой малериец в здравом уме захочет повторить Столетнюю войну Света и Тьмы? У малерийцев-бедолаг только-только магия начала восстанавливаться, им сейчас тише морской звезды надо быть… Нет, те дурни со страху выпустили огненные шары, зрение сигнальщика подвело. Что ему там привиделось, не знаю, но решил он, что… — помкапитана склонился к девичьей шее и оставшуюся часть фразы пробормотал в неё, щекоча бородой смуглую, впитавшую загар кожу.

Девушка хихикнула. Но рядом, на кухне, куда фендрик заглянул в поисках своей возлюбленной, находились и другие люди, поэтому девица притворно сердито отстранилась:

— И что случилось потом, милый? Не томи нас, все хотят знать подробности!

Помкапитана так же притворно изобразил недовольство. Однако видел, что его внимательно слушают все, кто сейчас возился с печкой, чисткой кореньев и резкой мяса, месил тесто, скоблил котлы и лопаты для подачи хлеба в печь — добрый десяток кухонной обслуги. А значит, нужно было закончить историю, иначе оскудеет сытная закуска к рафу, да и могли выгнать постороннего. Бесполезного, отвлекающего, пока смотритель не узнал. И молодой человек с удовольствием продолжил:

— Магия у малерийцев, я ж говорю, восстанавливается. Тридцать лет им пошли на пользу. Если даже ихние карамалийцы начали что-то из себя представлять…

— Так малерийцы или карамалийцы на вас напали? — не выдержал плотный мужчина, возившийся с огромным куском теста.

— По сути малерийцы, ведь это их флот был. А так-то, конечно, первыми шли разведчики-карамалийцы, в главных у них были два малерийца-огневика, — помкапитана закинул в рот полоску нарезного копчёного мяса. — Ударили знатно — паруса загорелись от трёх бейларов, выпущенных по «Чёрной Аше». Так капитан Пелле рассказывал. Не успели катапульту поднять, как бахнуло по корме — и всё. Пробоина была слишком существенной…

— Среди наших есть потери?

Фендрик вздохнул, с сожалением отпуская от себя девушку:

— Слава Тьме Охраняющей, кажется, из бродарей только двоих или троих потеряли, должно быть, те рядом с пробоиной оказались.

— Ну, а капитан Пелле успел карамалийцам навалять-то? — спросил парень с лицом, чёрным от сажи, он давно стоял с полными вёдрами золы и никак не мог уйти, захваченный историей.

— Какой там! — усмехнулся помкапитана. — Едва карамалийцы продрали свои глаза и увидели, на кого напали, бросились помогать. Вытащили всех наших к себе, потом сами за товаром ныряли… Многое вытащили. Но это им не помогло…

Девушка вернулась с полной кружкой рафа, садиться на колени не стала, прислонилась бедром к столу:

— Правду говорят, будто карамалийцы тоже отращивают косы, как у хозяев?

— Только те, у кого магия проснулась.

— Они тоже светлые, как малерийцы?

— Я бы не сказал, но… — помкапитана притянул к себе девушку, — женщинам такие смазливые нравятся. Думаю, тех, что нам отдали, донны оставят себе, на рудник не отправят.

— Значит, новые рабы настолько хороши? — провокационно засмеялась девушка, накручивая на палец кудрявый короткий локон ухажёра. Отпарировать намёк фендрик не успел: месивший тесто мужчина бросил своё занятие и упёрся руками в стол, нависая над горой, белой, дышащей дрожжами:

— Это ж сколько новых ртов нам кормить? Говорят, у малерийцев вкус, как у всех капризных магов — подавай по три раза на дню свежее.

Помкапитана фыркнул:

— Три дня на хлебе и воде им пошли на пользу — присмирели малёхо. Правда, есть среди карамалийцев один рыжий, тот точно полбыка за один присест умнёт. Ему хлеба давали двойную порцию, решили не портить товар до решения милостивых донн.

Повар вздохнул и осуждающе покачал головой. Поток вопросов к помкапитану «Сердца тьмы» не иссяк, рассказчик он был так себе, поэтому слушателям пришлось наводящими вопросами узнать все детали и объединять в общую картину.

Как только карамалийцы с корабля-разведчика поняли свою ошибку, всеми силами попытались её исправить. Экипаж с «Чёрной Аши» перетащили себе на борт, вручили по кружке недурственного малерийского вина, укутали, а сами отправились спасать товар. Даже когда из воды торчала одна рея затонувшего судна, карамалийские бродари продолжали нырять и вытаскивать тюки с помощью спасательных канатов.

Поскольку за разведчиками следовали два других малерийских корабля, то первыми на помощь пришли сами принцы Ядран и Давор, плывшие на центральном фрегате. Они лично сошли на палубу провинившегося экипажа и встретили мастера Оржана с извинениями. Прояснилось, мол, недавно была стычка с арнаахальцами, их решили проучить и пустились в погоню, а дозорные сдуру или перепугу не обратили внимания на знаменитые чёрные знамёна, ибо у тех арнаахальских контрабандистов развевались похожие.

Как бы то ни было, ущерб пришлось восстанавливать. Мастер Оржан, готовый поначалу порвать на куски малерийцев, был в конце концов очарован их искренним сожалением и учтивостью. Но память о предыдущей ошибке, когда вместо целой каравеллы в порт Фрейнлайнда приплыло две трети товара и всего дюжина дополнительных рабов, не позволила пойти на уступки, хотя откупные малерийцы обещали дать в полном объёме.

Мастер Оржан представил себе ухмылки знакомых и на этот раз потребовал здесь и сейчас возместить ущерб малерийским кораблём. Но светлокосые принцы вдруг упёрлись, наотрез отказавшись от подобного варианта. В результате торгов сошлись на знакомой мастеру Оржану схеме: взбешённый повторной неудачей, он потребовал ни много ни мало — кроме простых матросов-карамалийцев, ещё и тех, что запускал бейлары, то есть полумагов. Хотя судьба виновников и казалась невыносимо ужасной (ни один малериец не дал бы себя выпить Тьме), сломленные страхом перед войной принцы согласились.

Малерийцы помогли перетащить выживший скарб «Чёрной Аши» на две каравеллы фрейского торгового флота, а затем слёзно попрощались с товарищами, ныне ставшими заложниками Асвальда Второго, пообещав как можно скорее вернуться с многочисленными дарами и освободить их из плена.

Итого, мастер Оржан привёз с собой (на этот раз не размениваясь на дюжину) пятнадцать карамалийцев-простолюдинов и семерых длиннокосых полумагов, ибо священный трепет малерийских принцев перед Асвальдом Вторым воистину позабавил торговца товаром и живыми душами, добавляя к азарту наглости и помогая увеличить сумму контрибуции.

Пусть на аудиенции у короля мастер Оржан скромно назвал новых рабов товаром без примечательных особенностей, чтобы понизить их в собственных глазах, все — и Асвальд Второй в том числе — прекрасно понимали: некоторые рабы в этот раз — непозволительно особенные, а значит и их, и их будущих хозяев ждут незабываемые минуты общения.

[1] Бродарь — (здесь) простой матрос — авт..

[2] Малерийцы и карамалийцы — южный народ, живущий по ту сторону моря, разделяющего Фрейнлайнд и Кар-Малирию. Местную высшую касту, магов, называют малерийцами, а коренных жителей, простолюдинов — карамалийцами.

[3] Раф — слабоалкогольный напиток, чаще подаётся холодным.

[4] Фендрик — Разг. устар. В армии: шутливое или пренебрежительное название молодого человека, недавно произведенного в офицеры.

2. Карамалийцы

Введённая в заблуждение старшими сёстрами, Кайа после встречи с Гораном и мастером Оржаном ушла в свою комнату похныкать. Забралась на кровать и натянула на себя покрывало, представляя себя укутанной Тьмой Утешающей. Сопровождавшее девушку облачко тьмы забралось в приглашающую щель и прильнуло к тёплой груди.

— Клянусь, Аша, запомни! Как только я получу свою тьму, обещаю: они пожалеют, что потешались надо мной! — она попыталась было всплакнуть, но привычка к постоянным розыгрышам от сестёр сделала своё — ни слезинки не выдавилось, только пальцы в гневе сильнее сжали край покрывала.

Кайа ещё несколько минут просидела так, заочно проклиная обидчиков, устала и спрыгнула с кровати, приказывая тьме:

— Всё равно я их увижу первой! Аша, за мной!

Она стремительно покинула комнату, и от порыва дверного сквозняка колыхнулась ткань, закрывавшая большое, в полный рост, зеркало. Младшая восемнадцатилетняя дочь владыки Тьмы, ещё пока не имеющая крыльев и вынужденная перемещаться по дворцу собственными ножками, привычно легко сбежала по башенной лестнице к сети переходов, ведущих в разные служебные помещения и во двор. Нырнула в один из тёмных коридоров и вскоре замедлила шаг.

Ход вёл к этажу над темницей для королевских рабов. Те, что не представляли интереса для господ, содержались ближе к руднику — подальше от тонкого слуха Его величества, ибо там с непокорными обходились намного строже.

Куда идти, Кайа знала: полчаса назад, по дороге в отцовскую приёмную башню, встретились две служанки с одеждой, снятой с карамалийцев — в стирку. Значит, полезных рабов, по традиции, сначала помоют, натрут благовонными маслами, проведут внушение, как себя вести перед владыками тьмы, и только потом отведут в господские смотровые покои. Сёстры и брат слишком гордые, чтобы подглядывать за рабами, а Кайа, пока не пришло её время, ничего, как-нибудь переживёт сегодняшний позор, если о нём доложат матери.

Чтобы исполнить задуманное, пришлось вскарабкаться в вентиляционную шахту, соединённую с купальней. Кайа поморщилась от душно-влажного воздуха, поднимавшегося снизу, но прикусила губу и поползла по каменному узкому лабиринту до цели — решётки и улеглась возле неё. Отсюда, сверху, превосходно было видно всех карамалийцев и охранника, стоящего с дымящимся тьмой хлыстом у входа, а также троих фрейских слуг, подливавших пленникам в их большие бочки горячую воду и подносившие мыло и щётки.

На самом деле, картинка была так себе: много ли увидишь сверху? Двое рабов пару раз перебросились фразой на своём языке, но хлыст почти одновременно щёлкнул, касаясь неприкрытой части спин всех болтунов. Очевидно, это было больно, если судить по вздрогнувшим собеседникам, но поскольку последовала вторая и третья провокация, то можно было не сомневаться — рабы попались на редкость упрямые.

— Говорите на общем языке! — опять рявкнул слуга, двухметровый надсмотрщик.

— А скажи, любезный, что нас ждёт после омовения? — вдруг спросил карамалиец без косы, с мокрыми волнистыми прядями, ниспадающими на плечи неплохой (так виделось сверху) мужественной спины.

Этот карамалиец до сих пор молчал, предоставляя удовольствие получать удары двум своим соратникам — рыжему великану и тощему брюнету с косой. Но вот он заговорил, и Кайа поёжилась: мурашками покрылись руки — до чего был привлекателен голос раба, лица которого не было возможности рассмотреть!

— То же, что и других рабов! — осклабился надсмотрщик. — Ты помылся, раз уже болтаешь? Вылезай, значит!

— Благодарю, любезный дан, мне ещё немного осталось, — миролюбиво проворчал спокойный карамалиец, очевидно, подразнив своим послушанием тощего. Тот фыркнул короткое слово на карамалийском, и хлыст опять лизнул спину с двумя красными полосами.

Больше карамалийцы не произнесли и слова даже на своём языке. Кайа устала ждать интересного диалога, выползла из шахты и провела рукой по влажному платью. Клубок тьмы сразу бросился облизывать свою хозяйку, и платье быстро высохло. Затем принцесса, не отказываясь от своего первоначального намерения, свернула в очередной коридор, дошла до лестницы, спустилась на этаж, и снова знакомыми ходами вывернула к темнице.

У встретившейся служанки забрала стопку белья, шикнула с деловым видом, мол, сама отнесёт, и направилась к двум вооружённым охранникам у двери в подземелье. Те помедлили, таращась на гостью: приказа не пускать принцесс не поступало, да и сама младшая дочь Асвальда здесь редко появлялась. Кайа с высокомерным видом повторила разражённый свист, и перед ней мгновенно растворили двери.

Она, наконец, вошла в вожделенную комнату с рабами и растерялась настолько, что застыла, прижимая к себе стопку белья. Но не скопление повернувшихся к ней мужчин, обнажённых, с обёрнутыми вокруг бёдер простынями, стало причиной изумления — на побережье рыбаки, привыкшие к палящему соларису, часто мыли и чинили рыболовные сети, сняв с себя верхнюю одежду. Просто эти рабы… эти карамалицы…

Кайа осталась недвижима, даже когда один из НИХ направился к ней, и у дверей дёрнулся охранник с хлыстом. Если карамалийцы ТАКИЕ, то как выглядят их господа, малерийцы?!

— Забыла, за чем шла, красавица? — насмешливо, со знакомым лёгким чужеземным акцентом проговорил сероглазый брюнет, чьи волосы ещё не успели высохнуть и продолжали виться тонкими локонами до плеч, в самом деле, мужественных, какими они показались сверху.

Он протянул руки, чтобы забрать принесённую одежду, и Кайа отметила про себя его высокий рост — ему, как и Горану, она доставала до груди. Но Горан являлся фрейлером — простолюдином, в котором отозвалась тьма дальних предков, а значит, внешность была облагорожена. Этот же сероглазый темноволосый сверстник Горана — всего лишь карамалиец, при том мелкий по сравнению с рыжим красавцем. Только что стоял рядом с тем и, в свою очередь, оказался ниже на голову. И заметно стройнее…

Хлыст свистнул в воздухе, охранник рявкнул:

— Не сметь разговаривать с госпожой!

Изумление плеснулось в серых глазах под густыми ресницами. Раб поморщился от удара, но тут же во всём лице — в светлых радужках, поднятых бровях и на белоснежных зубах, напоминающих аккуратный дорогой жемчуг, — заплясало веселье. Карамалиец полууобернулся к соратникам, что-то сказал короткое, и те вдруг загоготали, кроме самого высокого, рыжего, с яркими зелёными глазами — он усмехнулся немного грустно, принял от товарища стопку белья и пошёл к грубо сколоченной скамье.

Хлыст запел было, обжигая, даже несмотря на явный загар, светлую кожу рабов. В один из взмахов тьма задела Кайю, и принцесса вопросительно обернулась на охранника — тот сразу опустил виновато орудие для наказания.

Воспользовавшись заминкой, разговорчивый весёлый карамалиец разогнулся, поднимаясь во весь рост и с долей любопытства окинул взглядом смуглое лицо юной госпожи, задержавшись на чешуйчатых полосках, которые шли от виска и вдоль скулы, подростково-неровные, и пока не успели оформиться в красивый рисунок:

— Мои земляки и я благодарим вас за госте… — шипение тьмы оборвало фразу, но очередной удар, как и предыдущие, не расстроил красавца, преклонившего колени машинально, из-за боли.

И он снова моментально выпрямился, отступил и потянул в сторону один из концов простыни, обёрнутой вокруг бёдер, как бы намекая: не дают нам поговорить, так хотя бы посмотри на меня, оцени, каков я. Кайа развернулась и выбежала под хохот, летящий в спину. Внезапно находиться здесь оказалось невыносимым. Захотелось заплакать и разбудить срочно Тьму, чтобы ярость, обида и недоумение вырвались наружу и больше не отравляли веру в себя, веру во фрейев.

Невозможно было выносить восхищение природной привлекательностью всего лишь карамалийцев, которые, по словам учителя Вилфрида, являлись жалким подобием светловолосых малерийцев, сосуда магии Света.

Да, Тьма на протяжении столетий показывала своё превосходство над Светом, раз за разом отражая его безуспешные попытки одержать верх. Тьма набирала силу, поглощая магию светлых, и, можно сказать, выросла благодаря малерийцам, как и центральная часть Фрейлайнда: дворец и все выдающиеся архитектурные постройки возвели пленные малерийцы.

И всё же маги света были похожи на игрушечное невероятное хрупкое чудо. Против фрейев, чья кожа стала темной, как ночные сумерки, карамалийцы походили на нежный рассвет, сладко потягивающийся в своей неге после сна. И глаза — Кайа вздохнула — светлые, словно небо или вода в Прибрежье. Какая, должно быть, сладкая у них была магия!

Да, последняя война между Тьмой и Светом длилась слишком долго. Магия в Кар-Малерии возрождалась, затем очередные провокации, стычки с фрейями, поглощающими любую магию легко, подобно ночи, неизбежно сменяющей день, — и всё начиналось сначала. Возможно, упрямство было наследной чертой всех жителей Кар-Малерии. Это Кайа почувствовала, хотя наследия Тьмы в ней самой пока было ничтожное количество. Небесный праотец Вечный Мрак подарил своим детям самое ценное — умение чувствовать предательство и злые намерения, ибо ничто так не притягивается, как себе подобное.

Учитель Вилфрид, опытный путешественник, посетил все ближние земли Всемирья и поэтому знал многое (за что и был приглашён в наставники к наследникам Асвальда Второго). Он объяснял: возрождение Света не даётся малерийцам легко — они вынуждены приносить жертвы. Вилфрид сам лично присутствовал однажды на таком жертвоприношении, и был, по его словам, поражён.

Его рассказы убедили Кайю в ничтожности малерийцев, дикости их нравов и их преступном отношении даже к самим себе. Так чего их жалеть? Восточные дикари каждый год приводят своих непорочных детей фрейям, песнопениями поддерживают обряд и потом благодарят покровителей за милость. Поэтому только тот, кто принимает дар, имеет силу. Кто готов отдать себя на растерзание — всегда слаб.

Лет пять назад мастер Оржан тоже раздобыл карамалийцев с магией, и тогда рабы помогли старшей сестре Марне и брату Инграму развернуть оба крыла, их тьма напиталась и окрепла благодаря светлым. Но в то время Кайю процесс становления не волновал, она всего-то пару раз подсмотрела, что делают Марна и Инграм во время визитов к рабам.

Процесс сбора накопившегося ресурса показался скучным, и Кайа больше никогда не подглядывала. К тому же матушка трижды брала её с собой на обряд для средних сестёр на Жертвенную Гору. Там в самую Длинную Ночь дикие возлагали дары и приводили своих непорочных детей для обряда — в знак почитания Тьмы Охраняющей и Помогающей.

На Жертвенной Горе над сёстрами-фрейями проводили обряд. Прошлый год для Солвег стал шестыми, а для Улвы — вторым. Значит, в этот раз карамалийцы достанутся им. Если, конечно, отец не разрешит Марне и Инграму побаловаться. А для Кайи скоро, как только Тьма даст знак, дикие принесут первую жертву, и тогда уже Кайа будет отсчитывать семь жертвоприношений до окончательного взросления.

Да, ей не положены карамалийские пленники, но с каким удовольствием она бы выпила силу того, кто с удивлением и долей брезгливости рассматривал принцессу! А ещё хотелось потрогать их всех, узнать, чем пахнет их светлая кожа и длинные вьющиеся волосы… Кайа представила, как подходит к самому яркому и высокому, и он преклоняет колени, чтобы невысокая принцесса смогла положить ему руки на плечи… Кайа резко остановилась. Да, тот здоровяк если и позволит потрогать себя, то при этом сохранит достоинство несломленного врага, явно презирающего фрейев!

“Смутсиг-литет-фрик” — кажется, это слово или фразу повторили трижды карамалийцы в присутствии Кайи, и каждый раз оно вызывало у них улыбки. Было ощущение, что рабы говорят о ней. Принцесса остановилась, подумала и изменила курс — к покоям Инграма, который лучше всех сестёр знал несколько языков, в том числе карамалийское наречие, благодаря Вилфред-дану. Кайа понадеялась, что брат будет у себя в этом время, а не находиться в дежурном полёте с отцом.

Она ошиблась — Инграм улетел. Побоявшись, что забудет иностранную фразу и вместо того чтобы записать его, скучающая Кайа отправилась на поиски любого офицера с судна, на котором привезли рабов. Им оказался новый помощник капитана «Сердца Тьмы» Кристер-дан, развлекавший на кухне свою невесту и прислугу.

— Кристер-дан, вы знаете малерийский? — не обращая внимания на переполох, вызванный её появлением, Кайа подошла к подпрыгнувшему и вытянувшемуся перед ней помощнику капитана.

— Н-немного, моя доннина, — ошалело ответил Кристер. Кстати, он был немногим выше принцессы, и Кайа почему-то на это обратила внимание. Взрослый фрейлер-фенрик достиг своего максимального роста, тогда как Кайе ещё предстояло немного вытянуться.

— Как переводится с карамалийского “смутсиг-литет-фрик”?

Темнокожее лицо помощника капита дёрнулось. Он явно узнал слово, но решил, что не стоит озвучивать перевод:

— Это слово недостойно ваших ушей, моя доннина…

— Немедленно скажи! — Кайа гневно топнула ногой, и в кухне перестали греметь посудой. — Я тебе приказываю!

Кристер-дан опустил глаза и пробормотал:

— Возможно, это оскорбление, моя доннина…

— Быстро!

— «Смутсиг фрик» — «грязножопый урод». Так мне говорили.

— Хм, а «литет»?

Помкапитана неуверенно повёл плечами:

— Сожалею, моя доннина, я не силён в языках.

Не благодаря его и не отдавая приказ продолжать работу, Кайа стремительно, как и вошла, покинула кухню, вспоминая по дороге уроки малерийского. Вилфред-дан учил запоминать слова фразами или парами. Например, mörk и ljus — «тьма и свет», klok и dumbom — «мудрый и глупый»… Наконец, вспомнила: stor и litet — «большой и маленький»… Значит, оскорбление относилось точно к ней. Маленькая гряз… Девушка остановилась, провела рукой по зазудевшим чешуйкам на лице. Грязный уродец — вот, значит, кем для ничтожных карамалийцев была Кайа!

Внезапно тесно стало в груди, навернулись слёзы, и принцесса помчалась к единственному фрейю, понимающему её всегда, поддерживающему и никогда не насмехающемуся — матушке-королеве.

3. Наказание для виновных

Разглядев принесённую одежду, карамалийцы выругались в сотый раз.

— Проклятые ящеры! — Олоф расстроено натягивал штаны, вернее, некое их подобие — белые тонкие шаровары со сборчатой вставкой, прикрывавшей перед и зад, ибо ткань нещадно просвечивала на свету. Хлыст достал и до него, и Олоф взбесился, кидаясь в сторону охранника. — Ах, ты, ублюдочный!..

Его перехватили свои, задержали, пытаясь успокоить. Охранник не дрогнул, только в глазах промелькнула лёгкая тень испуга, и снова высокомерное выражение разлилось на смуглом лице.

— Зато не жарко, — философски сказал Дыв, затягивая завязки на поясе. — Я думал, вообще голыми поведут… Э!

Хлыст огрел спину, оставляя очередной розовый след, и уже Дыв, единственный кто знал фрейский, обратился к охраннику:

— Дай мне их успокоить, болван! Или ты хочешь, чтобы мы здесь бунт устроили?

Охранник невозмутимо опустил хлыст и больше его не поднимал, ибо обещанный бунт, в самом деле, вполне мог состояться. Появившаяся новая служанка внесла небольшой сосуд, макнула туда рукой и показала пленным на себе, мол, надо натереться.

— Что за дрянь? — спросил Лаурис, принюхиваясь к мази и косясь на окаменевшего охранника. — Это целебная мазь или?..

Дыв перебросился парой фраз со служанкой и перевёл:

— Говорит, просто благовония, чтобы господам не внушить отвращение запахом. У них обоняние, как у … ящериц.

Рыжий Торвальд, на котором штаны, несмотря на их большой размер, смотрелись узко и несуразно, покачал головой, когда Олоф приблизился с ладонью, наполненной маслом. Тощий Янне тоже отказался:

— Пусть нюхают, твари, чем пахнет нормальный человек.

Остальные всё-таки натёрлись и помогли друг другу.

— Что дальше? — спросил Дыв у охранника.

Их вывели из темницы, на сей раз добавилось сопровождение: колонну заключили два стражника, ожидавшие снаружи темницы и тоже с хлыстами.

Миновали всего три пролёта по каменной лестнице, свернули за угол, и носы уловили запах еды. Кто-то выразил надежду, что, может быть, их хотя бы покормят перед смертью.

— Твое желание сбудется, — буркнул Дыв, как только пленников привели в небольшую комнату, снова без окон, с тремя длинными столами и скамейками рядом. На одном стояли плошки с дымящимся содержимым, лежал хлеб, деревянные ложки и два кувшина в окружении деревянных кружек.

Настроение немного улучшилось: последний раз, ещё на каравелле, вечером в клетку швырнули два чёрствых каравая, таких же чёрных, как и сами фрейские бродари, да соизволили просунуть черпак с застоявшейся водой. Пообещали, что кормёжка в следующий раз будет на континенте, — и слово сдержали. Прошло полдня: пока пришвартовались, пока по знойной улице под молчаливое глазение толпы провели во дворцовую темницу, там часа два томительного ожидания и, наконец, купание.

— Ничего, есть можно, — хмуро поковырялся Грегор в чашке. — Дыв, спроси, чьё мясо.

В каше, сытной, сваренной с пшеном, виднелись тёмные куски. Карамалийцы осторожно пробовали, показалось съедобным, — и замолчали, уткнулись в плошки. Мясо овцы оказалось слегка жестковатым, и это потребовало медленной работы челюстей. Только Олоф ковырялся, отодвигая мясо: зачатки друидской магии требовали больше растительной пищи, чем животной. У него забрали и поделили между желающими мясоедами.

Большая часть пленников, расслабившаяся от долгожданной пищи и сладковатого кваса, унеслась мысленно в проклятый день, когда боги посмеялись над карамалийцами, отвели глаза и лишили разума на какие-то минуты, чтобы потом повергнуть в позор наказания…

Идею принцев Ядрана и Давора, пожелавших увидеть Всемирье и набраться мудрости, поддержало много желающих — молодые карамалийцы и с десятка два малерийцев, явно засидевшихся на родине. Ни о каких попутных захватах территорий и провокациях в адрес фрейев речи не шло: принцы всего лишь собирались спуститься на юг, принести жертву на островах у Челюсти Бога и посмотреть, что там, дальше, на востоке, за фрейским и арнаахальским континентами, затем пересечь Океан Безвременья (на сколько хватит сил и провизии, чтобы ещё и вернуться).

Большинство из собравшихся были опытными моряками, хотя бы раз побывавшими на Арнаахале, но вдруг всех захватил азартный дух путешествия, и решили: почему бы и нет? Восторгу юных кар-малирийцев тем более не было предела.

Подготовились за месяц. К пристани пришёл сам король Стефан Мудрый благословить старших сыновей. На отсутствие младшего, Исака, который поначалу больше всех бредил путешествием, но потом вдруг сник, тактично решили не обращать внимания. Все понимали: несмотря на радужность целей, в пути могло случиться всякое, а Кар-Малирии нужен наследник. Не вернутся старшие — младший поддержит отца.

Относительно Фрейлайнда наказ был наистрожайший: помнить о договорённостях, не провоцировать ящеров, не пересекать границу, установленную фрейями после победы над магами света, и вообще… Стефан Мудрый недаром так был назван подданными — будто предчувствовал несчастье…

Спустились к Челюсти Бога, жертву принесли, как полагалось, напоив древнего уснувшего Создателя кровью молодых ягнят, — и можно было плыть дальше. Но получил принц Ядран откровение и должен был провести в молитве на Роге Бога, одинокой крупной скале-острове, что примыкает к Челюстям, — столько времени, сколько потребуется для святого подвига. Может, то была шутка Создателя? Молился Ядран дня четыре, успела молодёжь заскучать, и вдруг спустился, сказал, что молитва принята, и можно плыть.

Пустили в авангард корабль с карамалийцами под руководством молодых сыновей Торвальда, магов огня (по дружбе с принцами выпросили себе должность). Обогнули они Рог Бога, и вдруг, откуда ни возьмись — фрейский корабль. Будто затмение нашло — крикнул дежурный бродарь со смотровой мачты, что видит каравеллу с наведённым оружием — и началось… Дагер и Нельс, сыны Торвальда, не долго думая, выпустили огненные сполохи, следом шкипер заорал, велел приготовиться к ближнему бою…

Никто не мог объяснить, с чего вдруг чёрное с серебром знамя фрейев показалось всем красным. Но было поздно в любом случае — фрейская торговая каравелла шла ко дну, приближались две другие…

Призрак войны осветил свои сонные глазницы и в предвкушении щёлкнул голодными челюстями. И молодые принцы, помня наставления отца, пошли на все требования фрейев и даже больше — сами предложили в залог пленных, чтобы потом вернуться за теми и сторицей заплатить за причинённый ущерб казне владеющих силой Тьмы. Молодое поколение, выросшее после войны и ни разу не видевшее лиц с чешуйками, покорно молчало, признавая глупую вину. И лишь Рыжий Торвальд вмешался.

Уважаемый маг огня, Рыжий Торвальд, который плыл на втором корабле с принцами, вызвался загладить вину ценой своей свободы — заменил сыновей, что, в общем, была щедрая цена. Не смогло отцовское сердце допустить, чтобы плоть от его плоти стали рабами проклятых ящеров. Хозяин фрейских каравелл, мастер Оржан, поморщился, но разрешил, предупредив, мол, заранее предупреждает о последствиях.

Так Рыжий Торвальд сын Эллов, оказался среди пленных, которые в большинстве были, как минимум, младше его лет на двадцать. И только тощему Янне минуло три десятка, он до минуты обмена был старшим на корабле, но теперь Торвальд являлся главным в этой толпе несчастливых мореплавателей.

И всё же Торвальд не знал фрейского языка так хорошо, как следовало, это осложняло переговоры с надсмотрщиками, а парням, особенно Лаурису с его крепнущей магией воды, постоянно требовалось пить. Причём вода должна была быть свежая. Парень уже в первый день заключения отравился, еле откачали…

На счастье, вдруг заговорил Дыв, служивший помощником повара и по решению принца Ядрана оказавшийся среди пленных карамалийцев: должно быть, прозорливость отца была унаследована старшим сыном. Почувствовал принц в смазливом юноше древнюю малерийскую кровь и его ментальную магию, правда, совершенно, на первый взгляд, дурацкую — Торвальд, когда услышал, даже поморщился, недооценил. Якобы Дыв различал все тонкости ароматов и вкуса, за что и был охотно нанят коком. Но в момент атаки парень возился у себя на камбузе и никак не мог считаться виноватым.

Через несколько часов уверенный перевод Дыва на фрейский, его умение освежить воду склонило Торвальда к уважению, и он передал бразды власти безродному незнакомому мальчишке, годящемуся в сыновья. А сам погрузился в пучину скорби по любящей супруге, ожидающей в Кар-Малирии, и горестным думам о сыновьях, которых на родине ждёт обязательное суровое наказание…

С опозданием принесли порезанные овощи и фрукты, уложенные по разные стороны большой плоской деревянной миски: редисом, сладкими корнеплодами, виноградом. И эта тарелка опустела мгновенно, друиду Олофу отмерили чуть больше прочих.

Жевали, и оттого на вошедшего мужчину со змеиным узором на скулах уставились молчаливо, дожидаясь помощи Дыва. Тот перевёл шипящий говор очередного надсмотрщика:

— Наши будущие господа настолько милостивы, что в знак своего благоволения изволят нас угостить местным пойлом… Говорят, уже скоро наша судьба будет в наших руках. Если мы будем разумны и оценим милость ящериц…

Служанка поставила новый кувшин на стол и отошла, не решаясь разлить по бокалам жидкость. Надсмотрщик ждал. Деревянные бокалы из любопытства сдвинулись, Дыв плеснул всем понемногу, взял свой и, прежде чем отпить, понюхал содержимое, осторожно хлебнул, его ждали:

— Виноград, выдержка лет пять, не больше, выращивался на северном склоне, мало солнца. Неудачно перебродило, чуть в уксус не пошло. И нотка плесени… В целом пить можно. Я бы его оставил для обработок ран, но… — пока остальные пробовали, перевёл свою тираду на фрейский. Брови надсмотрщика сдвинулись, он коротко поклонился и что-то прошипел. — Нас ожидают в зале наши, гхм, будущие господа. Ну что, други, за то, чтобы Его высочество Ядран быстрее сюда добрался?

Деревянные стаканы глухо стукнулись, однако карамалийцы пить из осторожности незнакомый напиток не стали — пригубили, ибо надсмотрщик буравил своим чёрным взглядом. И потому, что так Дыв посоветовал.

В этот раз их вели значительно дольше — миновали паутину коридоров, очевидно, той части дворца, что была предназначена для челяди, затем вынырнули в более просторный зал, из него — по лестнице наверх, пролёта два, семь, и считавший про себя этажи Дыв сбился со счёта. Запыхтели все, кроме охраны, которой, кажется, совершать такие манёвры было не впервой.

И всё ощутимей ласкал ожоги от плетей тёплый сквозняк, Лаурис с облегчением заметил, что ему значительно лучше вне удушливых стен. Зато удалявшийся от земной почвы Олоф еле ноги передвигал по каменным ступеням. Наконец пытка лестницей закончилась, и пленники вышли в огромную залу с высоким сводчатым потолком, поддерживаемым колоннами. Здесь и вовсе было свежо — ветер свободно гулял благодаря аркам, ведущим из зала на…

Карамалийцы невольно повернули головы на удивлённый возглас товарища и хмыкнули — через арки виднелась цепь невысоких гор, зелёные долины с реками за ними и часть залива. Не хотели ли тем самым видом фрейи пообещать полёт вниз всем пленным в случае непокорства?

Шипение у дальней стены с затемнёнными несколькими фигурами заставило забыть на время об опасности быть сброшенным на землю.

— Мы должны подойти, — перевёл Дыв приказ надсмотрщика, и пленные пошли вперёд.

В самом сердце зала зияла круглая дыра в полу, её прикрывала тяжёлая кованая раздвижная решётка. Пленным пришлось разделиться на две группы, чтобы обойти дыру, и снова выстроиться в линию через несколько метров. Отсюда теперь мрачные силуэты разбирались отчётливее.

На двух рядом стоящих каменных тронах сидели король и королева фрейев. По обе стороны от них и так же на небольшом возвышении, но чуть ниже, двое слева и три справа — девушки и юноша. Ещё, с характерной для фрейлеров чешуистой внешностью, трое человек стояли чуть поодаль. В одном из них пленные узнали хозяина торговой флотилии — Мастера Оржана.

— Они просят назвать нас наши имена и магию рода, — перевёл Дыв. Никто из карамалийцев не шелохнулся, и переводчик обратился к стоящему справа от себя — Олофу.

— Олоф сын Афа, прадеду моему подчинялась земля и вода, — с гордостью вскинул голову карамалиец.

— Он спрашивает, — дождавшись королевского вопроса, повторил Дыв, — кто после твоего прадеда владел этой магией? И насколько ты силён?

— Передай ящерице, что я и мой брат — мы первые наследники семейного благословения. Поэтому пусть обращается со мной повежливей.

Янне кашлянул, несколько карамалийских ртов растянули улыбки, но Дыв, не моргнув и глазом, серьёзно перевёл. Асвальд Второй переглянулся с мастером Оржаном и усмехнулся.

— Он говорит, что ты сам будешь творцом своей судьбы, — Дыв повернул голову к Олофу, а затем сделал шаг вперёд, ибо стоял следующим в этой цепочке. — Я — Дыв, приёмный сын Кариата-винодела. О своих корнях знаю мало: говорят, моя бабка владела магией воды, но я её не унаследовал. Его высочество Ядран определил у меня зачатки мыслительной силы и склонность ко вкусу, так я попал на корабль… О, простите…

Дыв едва не хлопнул себя по лбу: забыл, что нужно перевести свою речь на фрейский. И начал было повторять, как король поднял руку и перебил:

— Как ты выучить наш язык? — в акценте Асвальда Второго присутствовал свист, характерный для фрейского.

— О! — Дыв поклонился. — Я с детства показал склонность к наукам и провёл некоторое время в королевской цитадели. Брат хорошего знакомого сестры моего отца часто брал меня с собой в библиотеку, и…

Король поднял руку, показывая, что этого достаточно.

Представлялись остальные, Дыв по-прежнему переводил, так как карамалийский не все присутствующие королевские особи знали хорошо. Личность малерийца Рыжего Торвальда, кажется, заинтересовала больше всего ящерских отродьев, те завозились в креслах, переговариваясь между собой.

Затем возникла пауза, король с королевой что-то обсуждали. Воспользовавшись паузой, Дыв подмигнул единственной из фрейев, кого не окутывала тьма. Знакомая девчонка, на сей раз одетая нарядно и увешанная нитями с драгоценностями, сидела неподвижно. Лишь закусываемая периодически губа указывала на смущение.

Вдруг королева поднялась, спустилась по ступеням и подошла ближе к пленным. Постояла возле каждого, будто принюхиваясь, задержалась перед Торвальдом и Дывом.

— Скажи, что исключений для малерийца не будет, — пугая мраком, клубящимся в зрачках, прошипела она Дыву с акцентом, похожим на тот, что был у супруга. — А ты… мальчик… ты нам не нужен, переводчик для каждого из твоих товарищей найдётся. Скажи, что особенное ты умеешь делать, что позволит тебе остаться здесь и не отправиться на рудник.

Карамалийцы тревожно переглянулись, но ответ балагура даже в тяжёлую минуту развеселил.

— Я умею доставлять женщине удовольствие, ваше величество, — смущённо пробормотал Дыв, опуская глаза и заставляя себя их поднять, чтобы обратиться к настороженному мраку, — в этом моя сила. К сожалению, в Кар-Малирии эта магия не входит в число одобренных Законом. Правду говоря, я не совсем по своей воле оказался на корабле, а был сослан за… кхм… повышенное внимание ко мне двух прекрасных замужних особ.

Карамалийцы, впервые слышавшие эту часть откровения от товарища, но уже осведомлённые о его развлекательных предпочтениях, хмыкнули.

Королева рассмеялась, повернулась и, больше не говоря ни слова, вернулась на трон. Вперёд вышел молодой фрейлер, объявляя волю правителя:

— Сейчас и никогда больше вы можете выбрать сытую и спокойную жизнь в ожидании выкупа или отправиться на рудник, где будете испытывать лишения, вас закуют в оковы тьмы. Мы не знаем, когда ждать ваших хозяев, поэтому, начиная с сегодняшнего вечера, вы будете отрабатывать наказание. Тем, кто выберет дворец, завтра будут предоставлены личные покои, сытная еда трижды в день, чистое белье и постель, возможность раз в день выходить на час на прогулку. В обмен на свою свободу вы должны будете делиться светом своей магии. Вы можете посоветоваться друг с другом сейчас. Его величество дал вам одну минуту. Выбравшие путь свободы, но не выполнившие предписание, будут отправлены на рудник.

Карамалийцам разрешили сгрудиться и быстро обсудить предложение.

— Хитрожопые ящеры выпьют нас, как стакан вина, — сразу сказал Лаурис, — и мы вернёмся домой с позором для наших родов. У нас и наших детей больше никогда не родится магия.

— Зато мы останемся живы, — возразил Свен, чья магия до сих пор пока не прошла определение.

— Я выбираю рудник! — громко прозвучал баритон, и карамалийцы обернулись.

На шаг ближе к трону стоял Рыжий Торваль, к нему присоединился Олоф и так же гордо вздёрнул голову.

4. Кайа и луна

Дни полной луны для фрейев всегда были особенными: в это время дикие приносили свою жертву, а дети Асвальда Второго напитывались силой, и крылья распахивались всё увереннее. Но дело было не только в этом: наблюдать за другими — это одно, а когда тебя начинает глодать тревога, словно перед приближающейся опасностью…

На Кайю в последние месяцы приближение полной луны начинало действовать так же, как и на остальных, уже получивших Тьму. Хотелось куда-то бежать, ночи становились беспокойней, и хотелось съесть что-нибудь особенное — что именно, Кайа не знала. Матушка-королева заметила суетливость дочери, и порадовала:

Спасибо.

В одной деревушке вышла бабка на крыльцо и закричала:

— Скоро Тьма призовёт тебя.

С тех пор Кайа не просто чувствовала приближение долгожданного подарка, а накручивала себя и надоедала окружающим, будто уже получила крылья, малюсенькие и невидимые никому. Наконец на её капризы обратил внимание Инграм, поинтересовался, что происходит, а узнав, пообещал взять с собой на Побережье, куда каждое полнолуние улетала молодёжь, обрётшая крылья. И Кайа была счастлива три ночи каждый месяц, когда перевоплощённый Играм уносил её на себе туда, где можно было полюбоваться лунной дорожкой, убегающей за чёрный горизонт океана.

Родители, однако, на полнолуние почти всегда оставались дома: с возрастом их сила становилась менее подверженной проклятию древнего бога. Длилось оно три-четыре ночи, и наблюдательная Кайя заметила, что в это время в тёмное время суток дворец будто замирал от некоего священного страха. Показалось, что даже слуги прятались.

Из любопытства восемь месяцев назад Кайа решила досконально изучить этот вопрос. Важно было найти нескольких фрейлеров, понаблюдать за их поведением. Действительно, Горан, часто по ночам работающий с документацией, два полнолуния подряд исчезал из дворца либо прятался в недоступном для Кайи месте. И остальные — учитель Вилфред, парочка офицеров, ответственных за охрану дворца, приближённые Его величества…

Сделав свои правильные выводы, Кайа возмутилась во время семейной вечерней трапезы:

— Если все исчезают, кто будет нас охранять?

Матушка улыбнулась:

— Не переживай, дитя. Тьма хоть и слаба в эти ночи, но её могущества хватит, чтобы защитить всех вас. Ваш отец не допустит приближения опасности.

— А это возможно? — с иронией спросил Играм, веривший в парализующий страх всего живого перед фрейями. Родители и сёстры засмеялись.

Подумав, Кайя сделала вывод: небесный Иль просто давал передышку простолюдинам, чтобы те смогли потом ревностней служить своим господам.

То было несколько месяцев назад, а это приближающееся полнолуние Кайя ждала в особом настроении — знала бы матушка, что её дочь собирается сделать!

После прибытия карамалийцев Солвег внезапно развернула оба крыла как следует, да и Улва стала заметно сильнее. Кайа спросила матушку, потребуется ли седьмая Ночь Взросления для Солвег, надеясь на отрицательный ответ. Ведь если бы необходимости в этом не было бы, значит, настала бы очередь Кайи. Но матушка огорчила: Солвег всё-таки пройдёт свой последний обряд, чтобы закрепить тьму в крыльях. Видя, что младшая расстроилась, королева успокоила: в этом году будет три сильного Иля, в приближающееся полнолуние проведут обряд для двух старших дочерей, а в следующий раз — для Кайи, даже если Тьма не призовёт её к этому времени. Оставалось подождать каких-то четыре месяца. Ждать их было невыносимо, и Кайя решила пойти на маленькую хитрость.

Пока старшие будут прятаться по своим комнатам или улетят к Побережью остужать крылья, Кайя проберётся в темницу, чтобы лично убедиться в том, что происходит.

За прошлую шалость матушка, как водится, отругала: во-первых, пленные могли представлять опасность для принцессы, во-вторых, она появилась перед ними в неподобающем фрейе виде. Напоследок Кайе было строго-настрого наказано не приближаться к рабам без сопровождения родственников. А потом её на смотр рабов так приодели в официальное тяжёлое платье и обвешали нитями символического белого и чёрного жемчуга, что девушка больше думала о том, как чешется спина под платьем или потеет кожа под украшением, чем следила за происходящим.

Рабов одели в обычную посконную одежду, вернее, только штаны, и теперь можно было безбоязненно любоваться светлыми ладно сложенными телами, которые выглядели не хуже, чем Инграм после обретённой тьмы. Кайя впервые присутствовала на официальном смотре, который не провели, как обычно, во дворе темницы, а заставили карамалийцев подняться в тронный зал, к Сердцу Тьмы. Инграм позже объяснил, что причина крылась не столько в солидных статусах пленных, сколько в намерении кар-малерийского принца Ядрана выплатить контрибуцию и забрать на родину соотечественников. Впрочем, Инграм считал, что стоило бы всё-таки не нарушать традиций обращения с рабами.

В процессе представлений выяснилось, что рыжий, на самом деле, — настоящий малериец, и Кайя разочарованно подпрыгнула: где же знаменитая белая коса?!

— Потому что он маг огня, дурочка, это же очевидно! — съязвила Марна, сидевшая рядом.

Родители тем временем совещались. Желание сира Торвальда защитить неразумных сыновей ценой своей чести было оценено Его величеством, но и он, будучи родителем, не смог преступить долга крови. Да, рыжий Торвальд сын Эллов, был первым светлым магом на Фрейлайнде за последние пять лет. Асвальд, некогда одержавший победу над кар-малерийцами и напившийся их магии на несколько поколений вперёд, отбил охоту у зарвавшихся магов приближаться к Тёмному Континенту. Потому что Тьма всегда сильнее света!

Сёстры сцепились из-за малерийца. Не успела Солвег рта раскрыть, как Марна опередила — ей, старшей, полагался этот маг в первую очередь. Королевские приличия не позволяли дочерям Асвальда Второго устроить потасовку в присутствии рабов, поэтому за спинами сидящих тьма обеих щипала и жгла, — пока матушка не заметила противоборство. Шикнула на дочерей, мол, она сама решит, кому какой раб больше пользы принесёт, а через неделю рабов поменяют — спорить не о чем. Нерешительная Улва, ненавидевшая Марну всей сутью, расцвела от обещания матушки.

— А мне тоже достанется раб? — нетерпеливо поёрзала Кайя, плохо себе представляя, что делать с рабом именно сейчас, когда дара Тьмы ещё не было. Разве что вынудить кармалийца рассказать много историй о своей стране и обычаях.

Инграм на её вопрос хмыкнул, матушка взглянула на него и ласково кивнула: сын не просил, но про него не забыли бы.

Затем матушка лично осмотрела рабов, и их отправили назад. На просьбу малерийца отправить его на рудник, Асвальд Второй, сдерживая торжествующую улыбку, сказал, что огневикам под землей делать нечего, ибо туда не допускают таких из соображений безопасности. Но если сын Эллов выполнит все прочие условия, то ему, так и быть, предоставят работу в плавильне.

Испугавшиеся сёстры заметно выдохнули: отец нашёл хитрый выход! Однако возмущённый огневик сделал опасный шаг вперёд, то ли намереваясь напасть на короля, то ли просить о милости — Тьма из Сердца выплеснулась сквозь решётку и жадно лизнула рыжего. Торвальд упал на колени, испытывая невыносимую боль, и страх в глазах кармалийцев был слишком заметен — они не осмелились приблизиться к клубящемуся вокруг товарища облаку.

Матушка распределила рабов на первую неделю так: Улве достался друид по имени Олоф, Инграм вдруг выпросил себе слабенького мага воды, странного карамалийца Дыва подарили Солвег, а причина спора огневик Товальд теперь принадлежал Марне. Солвег взвыла и, не стесняясь присутствия фрейлеров, сцепилась со старшей сестрой, то угрожая, то обещая отдать всё, что та захочет. Марна хохотала.

Чтобы не сойти с ума от их грызни, Кайя ретировалась, почти одновременно со смущёнными фрейлерами и отцом, вспомнившим о срочных делах на востоке.

— А мне даже самого слабого карамалийца не дали! — жаловалась Кайа своей верной спутнице Аше, заперевшись в комнате, когда служанки помогли снять платье, украшения с принцессы и удалились.

Разумеется, как она могла ночью усидеть на месте? Надев нарочно тёмное платье, Кайа отправилась подсматривать и подслушивать за сёстрами. Судьба двоих пленных была особо интересна — как выпьют силу у малерийца и как накажут наглого сероглазого раба с дурацким даром угадывать желания.

У двери в темницу стоял охранник с плетью. На этот раз он преградил путь и отказался дать хотя бы послушать: Её величество настоятельно об этом просила. И чувствуя двойное унижение, Кайя поплелась назад, бормоча традиционные обещания отомстить всем, кто над ней смеялся, когда она получит силу.

И вдруг среди ночи раздался такой крик, что Кайа проснулась и села на кровати, не в силах сориентироваться, откуда кричат и грозит ли ей опасность. Аша, матушкин подарок, моментально увеличилась и накрыла собой, словно спасительным покрывалом, напуганную хозяйку. Крик повторился, на этот раз намного протяжнее и гортаннее.

— Уйди, Аша! — Кайа кубарем слетела с кровати и бросилась к сводчатому окну, ведущему, как и в соседних спальнях сестёр, на балкон-площадку для расправления крыльев и полётного прыжка.

Определённо, надсадный вой доносился справа, потому что покои родителей располагались намного выше. Кричала Солвег, но не так, как обычно, ругаясь с Марной или Улвой. Что-то в её воплях было надсадно-мученическое…

Рядом опустились неожиданно Марна и Улва — похоже, вопли Солвег подняли всех фрейев во дворце: то был глас для своих, воспринимаемый простолюдинами подобно орлиному клёкоту, иначе у них бы сердце разорвалось от страха.

— Гадина, это она мне мстит! — выругалась Марна, и по её озлобленному виду Кайа поняла: с рыжим малерийцем дело пошло не так, как она планировала. Эта мысль радостно обняла сердце, и Кайа засмеялась. Марна поняла смех по-своему. — А ты, как всегда, дурочка!

И только Улва осмелилась выдать всеобщее любопытство:

— Что он там с ней делает, интересно?

— Настанет твоя очередь — узнаешь! — огрызнулась Марна.

К ним спустилась матушка, прислушалась к происходящему за соседней террасой:

— Идите спать, девочки, завтра всё узнаем.

— Спать?! — взвилась Марна: почти одновременно с ней протяжно закричала Солвег. — Под ЭТО?!

Матушка пообещала уладить конфликт, тем более что ей самой слушать эту “музыку” было странно. Слетала к дочери, и там мновенно затихло.

— А он, и правда, хорош, — усмехаясь, сказала вернувшаяся королева, чем только усилила нетерпеливое любопытство. — Идите спать, девочки!

Насколько Солвег была искренней в своей демонстрации довольства от выбранного раба, Кайа не знала. Впрочем, не знал никто, наверняка, кроме матушки, которая всегда была сведуща во всём, что касалось поведения дочерей. На следующее утро Солвег выглядела непривычно расслабленной, вяло отшучивалась от намёков Играма, а потом сослалась на сладкую усталость и скрылась в своих покоях, кажется, даже летала в одиночестве, без Улвы.

Ночью чуть было не повторился вчерашний кошмар: Кайа проснулась от негромкого вопля и решила, что сейчас опять слетятся сёстры и мать, однако наступила тишина, видимо, Солвег приглушила Зов крови. И всё-таки одиночные вскрики были на третью и на четвёртую ночь — забываясь, натура сестры то и дело переходила на родовой язык. Наконец, Кайя разозлилась: просыпаться очередную ночь из-за несдержанности Солвег — это уже было слишком. Днём перебралась в дальнюю башню, давно пустовавшую, некогда там жила бабушка, и со дня её последнего полёта никто ни разу не смахнул пыль с её ложа.

Сюда почти не доносились звуки извне, и Кайа удовлетворённо решила здесь задержаться. И немаловажно — у бабушки стояло отвратительное зеркало, в котором Кайа почти не отражалась. Значит, зеркало не напоминало о её уродстве, хотя бы это радовало.

На душе было пакостно, а в чём состояла причина, она пока не могла определить, и от одиночества, как ни странно, меньше волновались те крохи тьмы, что родилась вместе с маленькой фрейей.

— Тебе здесь уютно, моя малышка? — матушка почувствовала тоску дочери и залетела проведать её, прихватив разнос с ужином, пропущенным Кайей. Слугам добираться сюда было гораздо сложнее — путь до бабушкиной комнаты длился в два раза дольше, чем даже до залы с Сердцем.

Кайа молча уткнулась в матушкину грудь, вдыхая успокаивающий родной запах и тонкий аромат мятных трав, с которым матушка совершала ежедневные омовения. Королева терпеливо ждала, её подарок младшей дочери — материнская защита, Аша — ластилась к создательнице, и матушка играючи добавила облачку силы.

Поборов желание расплакаться, дочь наконец поделилась наболевшим. И Солвег, и Улва и Инграм — все выглядели довольными, раздражение Марны не шло в счёт, потому что, очевидно, случилось незапланированное между ней и рабом, и всё-таки старшая сестра была свободнее Кайи, оставшейся без развлечения. Но самое обидное, её настолько все считали маленькой, что даже Инграм загадочно молчал, не делился впечатлением от получаемой силы. В течение ужинов намёки летали от одного к другому, родители понимали их, а Кайа чувствовала себя бестолковой и обделённой.

— Это в самом деле тебя так задевает? — улыбнулась матушка, отстраняя от себя дочь. Её кивок и опущенные глаза насмешил королеву. — Моя малышка! Твои сёстры просто познают другую магию на вкус — и только-то. Конечно, у Марны пока не получается договориться с малерийцем, но это всего лишь вопрос времени. Он должен добровольно поделиться своей силой, чтобы сохранить её часть до прибытия их принца. Но, как ты догадалась по Марне, несчастный глупец упорствует. Возможно, он достанется Инграму или Солвег…

— Солвег сказала, что не хочет делиться своим рабом ни с кем, — буркнула Кайа, продолжая обнимать матушку. — У него настолько сильная магия?

Королева Отилия вздохнула задумчиво, помолчала. Все её дети, кроме Кайи, давно выросли из объятий, одна младшая продолжала ластиться и жаждала внимания, возможно, оттого не хотелось, чтобы она повзрослела окончательно, и, уговорив супруга, королева отложила призыв Тьмы. Асвальд не возражал: взрослые дочери сами по себе являлись проблемой (за кого их выдавать замуж?), так хотя бы пусть младшая пока не представляет забот.

Сидеть вот так, обнявшись и грея друг друга, было уютно и сладко. Никто не торопился разрывать объятия.

— Твоя сестра слишком быстро повзрослела. Ей нужна была не совсем магия, скорее — научиться признавать своё тело и его возможности. Карамалиец дал ей это, и Солвег вчера развернула оба крыла. Она приняла свою суть полностью.

У, Солвег развернула оба крыла! Кайе об этом никто не сказал. Признаться, намёки начали раздражать, и, чтобы отвлечь себя от очередной порции обиды, во время семейных ужинов начала думать о всяком, только бы не прислушиваться к колкостям противной Марны.

— А Улва?

Королева погладила волосы дочери:

— У Улвы и Инграма немного сложнее. Магия карамалийцев хрупкая, им необходим особый уход и длительное время на восстановление. Но в общем да, тьма Инграма и Улвы усилилась.

Опять очередное напоминание о том, как хорошо другим и как плохо ей, Кайе! Девушка рассердилась:

— Почему мне нельзя хотя бы самого слабого карамалийца? Если я не могу пить его магию, то хотя бы мне не будет так скучно!

— Да как же ты будешь с ними разговаривать? — улыбнулась Отилия, намекая на незнание карамалийского.

— А я его выучу! — запальчиво пообещала Кайа.

5. Рыжий Торвальд

А потом её осенило. Это же был идеальный повод завести себе раба-карамалийца! Пусть бы таскался за нею, как Аша, еду приносил… И заодно рассказывал истории, которые Кайа обожала слушать от учителя Вилфреда… Учитель! И Кайа настояла на усиленных занятиях карамалийским наречием. Она по-прежнему приходила ночевать в названную своей башенку, а днём уединялась на террасе, чтобы зубрить слишком мягкий для фрейев незнакомый язык.

Так прошла неделя и вторая от появления загадочных кар-малерийцев, но главное — однажды сюда обязательно пожалуют их принцы, и вот тогда-то Кайа сможет удивить не только гостей своим беглым карамалийским, но и отца, и сестёр. Инграм будет приятно удивлён, и тогда-то даже Марна не посмеет назвать младшую сестру глупой!

Худо-бедно, изучение карамалийского продвигалось, родные уже были в курсе, и отец, видя рвение дочери, за ужином повторявшей название столовых приборов и блюд на чужом языке, похвалил способности Кайи. Она с напускным хладнокровием спросила разрешения немного попрактиковаться с кем-нибудь из рабов, ибо произношение учителя Вилфреда было далеко от идеального, — и Его величество переглянулся с матушкой.

— Мы подумаем, Кайа, — пообещал он и, конечно же, забыл об этом пустяке.

Полнолуние настало вовремя. Инграм проговорился, утомлённый настырным приставанием младшей сестрицы: Рыжий Торвальд по-прежнему упорствовал, не желал делиться магией света с Марной; на него нацепили оковы Тьмы Охраняющей, та не давала магу сбрасывать излишки своего ресурса, что доставляло ему особые неудобства. Вошедшая в азарт Марна еженощно истязала раба, получая удовольствие от его мук, но не получая самого желанного — его магии.

Малериец не поддался Марне! Ох, от этой новости радость защекотала живот изнутри, и Кайа долго потом улыбалась полдня, кусая губы, чтобы не выдать предвкушение от намечающегося приключения. В отличие от раба Дыва, готового прислуживать Солвег, ворчливой с рождения, огненный малериец не сдался! Как говорил отец, свою силу надо лелеять, а чужую, врага, — уважать, ибо это позволит тебе лучше подготовиться к встрече.

Настала долгожданная полночь, Инграм улетел, несколько озадаченный желаним Кайи выспаться, на террасе у родителей приглушили факелы, и Кайа, привыкнув гулять в темноте по дворцовым закуткам, отправилась сначала на кухню, убеждая Ашу помочь усыпить охранника в темнице, а потом — в сам подвал.

Охранник, которому внезапно принесли холодный раф и разрешили расслабиться (“Хозяева все в отлучке, во дворце спокойно, наслаждайся, друг!” — голосом начальника охраны внушила Аша свирепому фрейлеру), проворчал что-то своё, по-солдатски умилительное от подарка, осушил бутылку и ещё некоторое время устраивался поудобнее, а потом, наконец, захрапел.

Кайа подобралась к нему, стащила связку ключей и через минуту была за решёткой, преграждавшей путь всем любопытным, — к пленным. Пришлось повозиться с ключами, прежде чем нашёлся нужный, и принцесса, не заботясь о безопасности, скользнула внутрь каменного жилища рыжего малерийца. Инграм говорил, что того вдобавок приковали цепью к стене после его непокорства, поэтому переживать раньше времени Кайа не стала.

В узилище царила густая, вязкая ночь. Глаза Кайи, конечно, в темноте видели прекрасно, но здесь, на самом деле, было слишком… Она чихнула: застоявшийся воздух показался удушлив, ощутимо пахло мужским немытым телом. Поэтому она вернулась с факелом из коридора, оставила дверь открытой для свежего воздушного потока, воткнула факел в держатель и приблизилась к стене, где неподвижно лежало большое тело.

Малериец странно дышал, тяжело, словно каждый вздох давался ему мучительно.

— Эй! Раб! — позвала его Кайа, пока не осмеливаясь подойти ближе.

Малериец не ответил, страшная музыка его дыхания не прервалась. Кайа осторожно вытянула руку, и Аша взвилась над головой, готовая в случае атаки защитить неразумную хозяйку, но палец ткнулся в спину, и реакции не последовало. Кайа, осмелев, ступила ближе, снова потыкала пальцем в лежащего — и вдруг ощутила, насколько он горячий.

Раб пребывал в некоем забытьи, травился своей магией, заточённой в теле и не имеющей выхода. Это была пытка Марны, так рассказывал Инграм. Да, малериец был рабом, пусть даже слишком красивым для фрейской принцессы, но отчего стало жаль его? Может быть, потому что Кайа втайне ненавидела Марну и тысячу раз дала себе слово отплатить достойно за словесные унижения?

Кайа погладила прохладной рукой горячую сухую и несколько шершавую спину. Карамалиец вдруг что-то пробормотал. Видимая безопасность расслабила гостью: ведь она давно мечтала потрогать настоящего малерийца, его косу…

А той не было! Короткие рыжие волосы сзади неровно подчёркивали белизну шеи. Значит, Марна вдобавок ещё и косу пленному отрезала!

— Пить! — повторил малериец, уткнувшись лицом в стену.

И Кайа растерялась.

Некоторое время в ней боролось два противоречивых желания: эгоистичное — потрогать всего раба, рассмотреть, пока он не в состоянии причинить ей вред, и противоположное — помочь ему, из одного чувства восхищения этой светлой идеальной громадой мышц безо всякой магии, просто потому что его боги благословили.

До сих пор понимание сути чуда находилось на границе вещей само собой разумеющихся: магия Тьмы, рождённая вместе со Всемирьем, давалась всем фрейям в совершеннолетнем возрасте и без исключений, никогда не отнималась, как то происходило с хрупкой магией света, ради сохранности которой малерийцы жертвовали многим.

Возможно, рыжий маг, сопротивляясь, умножал свою силу в борьбе за неё, и это был его секрет.

«Нет, не может быть. Он больше похож на умирающего, чем на победителя. Инграм, отец — победители, а этот…» — Кайе страшно было признаться себе в возможной правоте малерийца.

— Прочь, мерзкая ящерица! — пробормотал в бреду раб, и принцесса вздрогнула, по привычке приняв фразу на свой счёт.

Теперь она знала, благодаря учителю Вилфреду, что в карамалийском и малерийском слова “ящерица” и “урод” звучат похоже, в первом слове первая гласная чуть протяжнее, чем во втором. Значит, пленники называли фрейев вовсе не уродами, а ящерицами. Что ж, решила Кайа, когда узнала об этом, ящерицы милые, особенно огнеплюйки, живущие в северных пещерах под горой Сердца Тьмы. И обида отпустила. Среди рабов тоже не все белыми птицами были, например, Дыв-угодник…

— Пи-ить! — напомнил о себе Торвальд, метавшийся в видениях от призрака Марны до пламени, иссушающего тело и душу.

Кайа медленно повернулась, продолжая сомневаться в своём добром решении, и пошла к двери. Недалеко от входа в темницу стояла бочка, из неё пила охрана и относила пленным в указанные часы. Марна — вот кому захотелось насолить! Хоть бы малериец не достался ей! И остальным сестрам тоже. Инграму можно, потому что брат — лучше всех, добрее к Кайе.

Эх, они сейчас с высоты ныряют в волны океана, чтобы остудить свои нагревающиеся от небесного света крылья, потом плавают, разгоняя стайки светящихся медуз, и перед отлётом лениво лежат на песке, болтают о всякой приятной чепухе…

Принцесса дошла до бочки, зачерпнула деревянной узкой кружкой охранника чёрную воду и понесла назад. Раб не поменял своего положения, а значит, напоить его будет сложным делом. Кайе пришлось, не обращая внимания на раскинувшуюся сверху тревожно Ашу, опуститься на колени и чуть ли не навалиться на раба, чтобы просунуть кружку к носу. Каким же горячим он всё-таки был!

Малериец прикосновения не почувствовал.

— Пить! — нерешительно сказала Кайа, наклоняя кружку и выплёскивая из неё немного жидкости на нос и губы раба. Он вздрогнул, и Кайа отшатнулась. Попятилась к стене, укрываемая щитом верной Аши.

Раб проснулся, тяжело повернулся и уставился в темноту, где ему показалось мутное. Рука медленно провела по лицу, размазывая влагу:

— Кто здесь? — кажется, он плохо видел в темноте: блики от факела не доставали до угла, куда вжалась любопытная гостья. Не получив ответа, Торвальд снова опустился на свалявшийся жёсткий слой соломы, решил, что ему привиделось.

А он похудел, отметила про себя Кайа и в очередной раз помянула сестру недобрым словом — уморит раба, лишь бы тот не достался никому! Медленно девушка шагнула из угла, смахивая с себя Ашу, протянула кружку:

— Пить?

Малериец снова приподнялся на локте, удивлённо всмотрелся в неожиданную гостью, протянул руку и опустил, как если бы уже был научен обманом пытающих его фрейев.

— Пить! Ты пить? — Кайя сделала два шага вперёд, поставила кружку на пол и отошла.

Как осторожный зверь, почуявший открытую дверь клетки, малериец потянулся и замер, когда гостья резко отпрянула. Но затем спокойно поднял кружку и махом осушил её. Всё свершилось! Месть Кайи удалась (наверное), что делать теперь, она не знала. Малериец некоторое время прислушивался к себе, прикрыл глаза, и вдруг слабая улыбка тронула угол его губ. Он приложил руку к сердцу, коротко кивнул и осторожно опустил кружку на пол, подтолкнул её к Кайе. Деревянная посуда крутанулась несколько раз, удаляясь от пленника. И Кайа схватила сосуд, метнулась к двери, чувствуя себя застигнутой врасплох преступницей, с трудом закрыла на ключ, с грохотом свалила связку на колени храпящему охраннику и вылетела из подземелья.

****

— … Сложность строительства акведука состоит в расчётах угла уклона. Преодоление возвышенностей и низменностей, встречающихся на пути к цели, существенно осложняет расчёты. Так, при первоначальном подведении воды во время строительства нижнего яруса дворца были допущены некоторые неточности. Некоторые до сих пор считают, что это было сделано архитекторами пленных намерено, чтобы нанести ущерб фрейям. Однако, существует и иная точка зрения, на мой взгляд, имеющая право на существование, — Сердце Первозданной Тьмы не допустило вмешательства в близлежащие слои почвы. Поэтому водопроводная система отсутствует на ярусе, ныне отведённом под темницы, но присутствует на этаже для прислуги и не поднимается на верхние уровни без помощи механического лопастного насоса…

Учитель Вилфред задумался, разглядывая чертежи, разложенные перед сегодня заметно рассеянной ученицей, добавил сведений, зная увлечённость Кайи этой страной:

— Для сравнения, Кар-Малерия, имеет более удачный ландшафт. Во-первых, столица находится на возвышенности, под горной цепью, что удачно не только со стратегической точки зрения. Ледниковая вода устремлена через город, словно живые сосуды каменного тела… Мда, я всегда поражался идеальной чистоте Кар-Эйры даже в сезон ветров, когда с Желтых гор пыль оседает на крышах, домах, одежде — на всём… Именно правильные расчёты в оросительной и воднопользовательской системах — заслуга чистоты этого белого города. И жители, конечно же, приобрели соответствующие привычки.

Час назад Кайа всего лишь спросила, как долго, например, карамалийцы могут обходиться без воды, а учитель достал запылившиеся чертежи дворцового акведука, куском угля на других белых листах понарисовал всяких схем — уклона-наклона, сужения-расширения, что совершенно не было интересно слушательнице. Кайа мало того что плохо спала остаток ночи, мучаясь от власти яркого Иля, ещё из головы никак не шёл похудевший рыжий карамалиец и его спекшиеся от жажды губы. Наверное, за две недели пытки и одна кружка ему показалась щедрым даром, но всё-таки… Последняя фраза учителя разбудила Кайю:

— Какие привычки? — встрепенулась она.

Блеск любопытных глаз подействовал на учителя должным образом, и Вилфред не без удовольствия продолжил свою лекцию:

— Жители Кар-Малерии помешаны на воде, я бы сказал. Даже самый бедный простолюдин ежедневно совершает дважды частичное и один раз перед сном полное омовение…

— Зачем? — ученица удивлённо распахнула чёрные глаза.

Учитель насмешливо причмокнул:

— А маги, особенно те, что владеют даром воды, могут совершать полное омовение и дважды, и трижды в день…

— Фу-у-у, и им не надоедает?

— Хм, при некоторой температуре воды это занятие, и впрямь, может затянуть. У них даже есть специальные купальни с сухим и горячим воздухом, где и малерийцы, и карамалийцы могут пребывать по часу, а то и дольше. В свои купальни они также добавляют ароматические настойки, и может показаться, что ты находишься где-нибудь в цветущем поле, а не внутри здания на вершине горы. Вот такие они, суровые кар-малерийцы! — в глазах Вилфреда плясали весёлые огоньки.

Кайа рассмеялась заливисто:

— Умора, я думаю, почему у многих рабов такие большие носы, а это потому что они, как наши утки, из воды не вылазят!

Учитель подхватил шутку, а на хохот внезапно заглянул Инграм, пролетавший мимо. Кайя ему коротко пересказала про забавные привычки врагов, и брат кивнул саркастично:

— Что есть у них, то есть. Странные они, в самом деле. Мой раб пьёт воду, словно лошадь, бадьями. Ещё себе купальню потребовал, чтобы каждый день мыться.

Кайа с учителем снова рассмеялись:

— А ты?

— Сказал, что тому, кто не работает, незачем мыть себя так тщательно. Моется из ведра.

— А остальные, они тоже пьют много?

— Не уточнял, мне всё равно, — ухмыльнулся Инграм и сменил тему: — Сегодня тебя забрать или опять притворишься, что хочешь спать? Хватит уже дуться, Кайа.

Учитель занялся уборкой чертежей на нужное место и “не слушал” диалога брата и смутившейся сестры.

— Я не дуюсь, — Кайа скривила губы. — Но всё-равно сегодня не полечу с тобой. Не хочу слышать, как Марна и Солвег грызутся между собой, а потом своё дурное настроение на мне вымещают.

Инграм хмыкнул:

— Об этом можешь не беспокоиться. Они почти помирились. Солвег одолжила своего раба на одну ночь Марне, чтобы та, наконец, отстала.

Кайа сначала фыркнула, а потом опять посмеялась:

— Надеюсь, Марна сотрёт с его лица противную усмешку.

Напоследок Кайа пообещала брату подумать, хотя уже чувствовала — ответ будет отрицательным. В сердце поселилось нечто, требовавшее тщательного изучения. С серьёзно-спокойным видом попросила учителя — ей хотелось посмотреть, как почти трёхнедельное (с учётом пребывания на корабле в клетке) лишение карамалийцев привычного образа жизни сказалось на их внешнем виде. Мужчина почесал чешуйки на безволосом затылке:

— Должно быть, это и в самом деле может оказаться любопытным. Испрошу разрешения у Его величества.

Учитель — на то и учитель: нашёл мудрые слова убеждения, и после небольшого отдыха от занятий, они отправились на нижний ярус. Компанию им составил, по просьбе Его величества, мастер Оржан.

Безмятежной экскурсии, как надеялась Кайа, не получилось. Она дала себе слово рассмотреть всех и всё хладнокровно, как подобает истинным фрейям, но уже на пороге темницы узнала высокий хрустящий голос Марны. Откуда он шёл — сомнений не возникло. Сестра навестила своего высокомерного раба, не желающего добровольно делиться магией.

— Прошу, заглянем сюда. Нет, не в эту, — мастер Оржан и ухом не повёл в сторону громкого монолога старшей принцессы, которому вторило эхо в подземелье из-за приоткрытой двери в темницу рыжего малерийца. — Здесь…м-м-м… Твоё имя, карамалиец?

В душной, без окон, каменной клетке, с соломенного настила поднялся тощий высокий раб. Он прикрыл глаза рукой, когда мастер Оржан приблизился с факелом, медленно и хрипло ответил на своём наречии, Кайа поняла почти все слова:

— Янне сын Нарри, обладатель некоторого дара над металлом… Наверное… Уже не знаю…

— Толкователя не взяли, можно того болтливого привести, — запоздало подосадовал мастер Оржан, но учитель его успокоил: переводчик не понадобится, Вилфред сам справится.

— Её высочество проводит изыскания. Ответишь на все её вопросы, — учитель подошёл к рабу, сделав ограждающий жест ученице благоразумно не приближаться, и заговорил на ломаном карамалийском. — Если бы тебе, Янне сын Нарри, предложили сытную еду, прогулку вне темницы и купальню, что бы ты выбрал?

Карамалиец молчал, очевидно, решив, что его испытывают, и в эту паузу некстати донеслось бормотание рыжего малерийца, которому угрожала Марна. Янне сын Нарри прислушался, сплюнул воздух и с вызовом ответил учителю:

— Я бы выбрал, чтобы все фрейи сдохли! До единого!

Вилфред подавился словами и вознамерился перевести преступную фразу для мастера Оржана, который бы принял необходимые меры, но Кайа внезапно схватила учителя за руку и затарахтела, что хочет срочно посмотреть на мага воды, о котором говорил принц Инграм.

— Вы понимаете, моя доннина, что этот раб только что подписал себе приговор? — наклонившись к голове воспитанницы, спросил учитель по дороге в другую темницу.

— Отец говорит, что выкуп от кар-малийского принца важнее, чем слова обиженного раба, — перефразировав одну из реплик короля, оправдалась Кайа. И учителю пришлось согласиться с нею.

Обошли все темницы. Теория Кайи подвердилась: везде рабы смотрелись жалко, кроме тех, кто пошёл на соглашение с фрейями и, соответственно, перед визитом к ним принимал обязательную купальню. Маг воды, Лаурис сын Оушена, конечно, выглядел немного хуже, чем в день смотра, но в любом случае лучше своего соседа — карамалийца с даром земли и растений.

Этого внешне нежного Олофа Её величество отдала средней дочери — Улве, но та за неделю истощила (по словам Инграма) карамалийца, выпив больше его света, чем полагалось, так что друиду теперь требовалось время на восстановление. Поменяться с сёстрами не получилось: Солвег вцепилась в раба-угодника, отказываясь отдавать его, у Марны не выходило договориться с малерийцем, а четвёртый сильный карамалиец, тот самый Янне сын Нарри, тоже заупрямился.

Оставшиеся двое рабов показались Улве слишком пресными, поэтому теперь она ждала либо щедрого жеста Солвег (в самом деле изменившейся), либо дня, когда рыжий сломается или у Марны кончится терпение, и тогда Улва уговорит малерийца, что лучше ей подчиниться, чем Марне-истеричке.

— А где раб Солвег? — не увидя сероглазого насмешливого карамалийца среди обречённых, возмутилась Кайа. Именно его хотелось увидеть самым грязным и униженным.

— Её высочество велело разместить карамалийца в покоях рядом со своими. Он заслужил больше еды и прохладного воздуха.

Вот так! Значит, одному рабу почти удалось вырваться из плена. Именно ЭТОМУ! Кайа недовольно нахмурилась. Лучше бы кого другого поощрили. На рыжего малерийца, наверняка, хорошее отношение подействовало бы…

Когда “исследователи” шли назад и проходили мимо его темницы, оттуда донеслись звуки, которые ни с чем нельзя было перепутать, — пение хлыста. Кайа не удержалась, заглянула в приоткрытую дверь. Малериец стоял у стены, растянутый за руки и ноги, и сестрица наносила удары — куда придётся, по спине, ногам, спутавшимся волосам…

Запах крови, одинаково пьянивший фрейев и фрейлеров, почуяли и мастер Оржан с учителем. Мужчины замерли, раздувая ноздри. Но в Кайе ещё слишком мало было тьмы, поэтому она почти не почувствовала на губах солоноватого привкуса. Один вид исполосованного заморского чуда, которым она, Кайа, так восхищалась, взбесил донельзя.

— Гадина! — она чуть было не кинулась в темницу, чтобы вырвать хлыст и покусать сестру, но опомнившийся учитель схватил подопечную за плечи и вытолкал её, сопротивляющуюся, за охранную решётку.

— Зачем она его убивает?! Она его убьёт, только бы ни с кем не делиться! — долго не могла успокоиться Кайа. — Лучше бы его мне отдали! Хочу, чтобы… он мои учебники носил! Да! Учебники!

— Вам, моя доннина, малериец ни к чему, — мягко возражал учитель Вилфред. — И убивать раба Её высочество Марна, конечно же, не станет. Вы сами сказали, что…

— Уйдите прочь! — завопила Кайа, окончательно разозлённая сопротивлением, и помчалась жаловаться отцу.

Разговор с Его величеством закончился абсолютным поражением: отец велел младшей неразумной дочери не лезть в дела взрослых и напомнил, что сочувствие к рабам — не добродетель Тьмы Карающей. А рабы воистину несли заслуженное наказание.

Злые слёзы обидевшейся Кайи не подействовали на короля: он, воспитавший уже троих девчонок, которые, все как один, в критический момент прибегали к этому аргументу, — только рассердился и пригрозил:

— Кайа, помнится мне, ты просила себе раба для тренировки карамалийским наречием, а не для того чтобы он тебе учебники носил или развлекал рассказами. Для этого у тебя есть слуги и Вилфред-дан. Определись, чего тебе хочется больше! Но знай, пока Тьма не отметила тебя своей печатью, некоторых вещей ты не можешь требовать…

— Провалитесь вы все! — рассвирипела Кайа, топая ногой, и выбежала из залы, по пути намеренно сбивая вазу с цветами, стоявшую на столике.

— Её высочество Кайа имеет все шансы превзойти вашу старшую дочь. Так не лучше ли сразу дать ей желаемое, чтобы это дитя успокоилось? — заметил Горан, окуная кончик пера в чернильницу.

— Не суй свой нос, куда не следует, — посоветовал ему Асвальд Второй. — Продолжим…

Кайа тем временем неслась по лестнице, обиженно проклиная жадность и эгоизм сестёр и родителей. Но пока добралась до своей башни, остыла. Призвала к себе Ашу, всё это время смиренно сжавшуюся в комок и не напоминавшую о себе, и предупредила:

— Сегодня я снова пойду туда. Назло всем! — облачко протестующе заметалось. — Только попробуй кому рассказать! Попрошу матушку тебя развеять!

Клубок охранной тьмы испуганно дёрнулся и завис возле протянутой руки, изображая покорность.

6. Преступники

Сегодня матушка изъявила желание слетать с дочерьми к океану, а завтра собрался отец. Но и он, оставшись в одночестве (если не считать бескрылой младшей дочери), не кружил вокруг дворца, охраняя его, а ушёл с Гораном в залу с Сердцем Тьмы. Над “дурочкой”, демонстративно хлопнувшей дверью, посмеялись, как обычно. За ужином Кайа напомнила о своей просьбе, и король повторил слова учителя Вилфреда, мол, для неё ещё не настало время иметь личного раба: “… Даже если просто носить учебники…”

И принцесса хоть и была возбуждена гневом, не забывала об осторожности, пробираясь по коридорам дворца от своей башни к нижнему ярусу. Раза три Аша внезапно накидывала тень, заставляя бормочущую девчонку умолкать, — матушкиной защите казалось, будто кто-то следит за ними. Затем подозрение отпускало, и Кайа шла дальше, продолжая шёпотом свой монолог, который был своего рода репетицией перед грядущей словесной битвой с родителями:

— Все говорят, у Тьмы нет границ власти и законов. Закон — тот, кому подчиняется Тьма. И нет других правил. Тьма — это не хаос, это право сильного вершить судьбу лишённых мрака. Если бы отец был слабее малерийцев, то он бы не смог выпить их силу и стать королём! А почему он выпил Свет? Потому что так захотел и разрешил себе! Марна делает, что хочет. Солвег и Улва делают, что хотят. Они даже раньше меня закончили учиться — мне это обидно, Аша. Инграм улетает охотиться на души, когда ему захочется, хотя его седьмая жертва была давно принесена. Он свободный, поэтому отец его не ругает…

Кайа остановилась перевести дух:

— Вот увидишь, Аша, мы обязательно поженимся, и я стану королевой Фрейнлайнда. Я — младшая, а это значит, что сестёр успеют выдать замуж. Не будем же мы все жить вместе до последнего полёта! Инграма отец сделает наследником, а настоящему королю нужна настоящая королева. Зачем брать из диких девушку и посвящать её Тьме? Матушка стала королевой, потому что все сёстры отца погибли в войне. Но я-то — живая! И я люблю Инграма, а он — меня. Он доверяет мне больше, чем Марне, Солвег и Улве. Видишь, Аша, у меня все шансы стать сильной владычицей Тьмы, и я не буду ждать, когда она меня благословит. Учитель говорил, что настоящий повелитель — силён ещё до обретения власти и чтит законы, гарантом которых станет в будущем. А мы что сейчас делаем? Мы соблюдаем законы Тьмы. Я делаю, что хочу. Сердце моё полно гнева и желания покорить остальных. Разве я не права?

Неизвестно, повлияла ли риторика монолога на бессловесную Ашу, но уверенность хозяйки тень почувствовала. Путь не преграждала, предупредительно открывала запертые двери на пути Кайи, и когда до стража темницы оставался один пролёт, ринулась вперёд, чтобы быстрее усыпить крепкого фрейлера.

Кайа выглянула из-за угла — страж уже недвижно сидел у железных дверей на полу, прижав к себе хлыст, голову откинул к стене и начинал похрапывать. Даже бутылка с вином не пригодилась. Кайа её поставила в ноги спящему как оплату за причинённое неудобство, отцепила связку ключей от пояса, быстро нашла знакомый ключ и вскоре стояла внутри коридора, освещаемого несколькими факелами, не забыв набрать воды — на этот раз в кувшин.

Открыть дверь в темницу рыжего малерийца оказалось проще, чем зайти внутрь. Во-первых, накатил знакомый страх: вдруг маг сумел освободиться из оков и теперь поджидал гостей? Во-вторых, крайне неудобно защищать себя, когда в одной твоей руке кувшин, а в другой — факел.

— Аша, проверь! — приказала шёпотом Кайа, и охранница метнулась внутрь, облетела каменную клетку, вернулась и расслабленно расплылась: всё в порядке.

Ручка факела плотно села в пазуху держателя у входа, Кайа повернулась, и в нос с ударил сладковато-приторный запах запёкшейся крови и гниения. Кайа остановилась, сглатывая тошнотворный позыв, — что-что, а фрейи всегда пили только свежую кровь и брезговали трупной.

Малериец полувисел на одной цепи за одну руку, узнавался почерк Марны — освободить, но не до конца, чтобы эта самая малость убивала сильнее. Ни звука не доносилось из его угла, и Кайа бросилась к мужчине, снова забыв о собственной безопасности. Кажется, раб находился без сознания, но был жив: на шее почти незаметно дышала жилка.

Кайа подёргала за натянутую цепь, кольцо в стене и оковы, обхватывающие запястье малерийца, сидели крепко.

— Аша, ты можешь помочь? — шёпотом спросила Кайа, как будто громкий голос мог привести умирающего в чувство.

Тень-сообщница колебалась, обнюхала цепь по всей длине, скрепляющие детали и задумалась. Неожиданый звук металлического щелчка заставил Кайю подпрыгнуть и отшатнуться — малериец повалился на своё грязное ложе и застонал.

Ушла минута, прежде чем Кайа отдышалась от страха, взяла поставленный на пол кувшин и поднесла к лицу раба:

— Эй! Пить! Ты надо пить!

Тот не слышал, и упавшие на лицо капли, как в прошлый раз, не подействовали. Пришлось опускаться на колени, поднимать грязную с тяжёлым ароматом голову и пытаться влить в запёкшиеся губы влагу. Дело продвигалось плохо. Малериец если и пил, то понемногу, вода в основном скатывалась по его подбородку на шею и на каменный пол.

— Ты надо пить! — с отчаянием повторила Кайа, испытывая желание расплакаться: Марна-дрянь всё-таки убила раба, лишь бы никому не достался!

— Не так. Дай я помогу, — негромко сказал мужской голос в дверях.

Кайа вскрикнула, Аша мгновенно заслонила собой хозяйку, а мужской силуэт шикнул:

— Тихо, доннина, я не причиню вам вреда.

Это был болтливый раб, выторговавший себе относительную свободу у Солвег. Значит, вот кто следил за Кайей! Страх парализовал принцессу, в голове засвистели панические мысли — как вылезти из-под малерийца, обогнуть нежданного гостя и сбежать, спастись.

— Ему надо помочь открыть рот, — спокойно произнёс Дыв, приближаясь к застрявшей на коленях фрейе. — Вы держите кувшин, а я придержу челюсть. Торвальд слишком ослаб, его не кормили несколько дней.

Кайа в оцепенении наблюдала, как напротив присаживается болтливый раб, действительно оттягивает челюсть, как вода попадает наконец в полость рта, но малериец ещё не может глотать… И вдруг рыжий маг захлёбывается, давится водой, начинает кашялять. Дыв его приподнимает сильнее, легонько хлопает по спине, и вот малериец жадно и шумно глотает воду.

— Подожди, дружище! Тебе надо обработать раны… Эх, ты выпил всю воду…

Дыв переворачивает кувшин над своей ладонью, совсем тонкая струйка плюхается в пригоршню, и карамалиец увлажняет лицо своего товарища.

— Я принести вода, — воспользовавшись тем, что на неё не обращают внимания, и малериец подался вперёд, Кайя вскочила, бросилась к выходу.

— Кувшин возьмите, доннина, — в спину прилетел бархатный голос Дыва.

Ещё продолжая чувствовать мурашки от баритона, Кайа медленно вернулась, рывком забрала посуду из вытянутой руки. Теперь можно было сбежать, никто бы её не догнал! Она дошла до храпящего стража, поставила кувшин возле бочки. Если посильнее пнуть охранника, он проснётся, и тогда Дыву не сдобровать, его больше никогда не выпустят из клетки!

“Но тогда убьют и малерийца”, — равнодушно подсказал разум. Кайа наполнила кувшин и вернулась в темницу раба своей сестры.

— Благодарю, — Дыв, в голосе которого и взгляде сейчас не было насмешки, задевшей некогда принцессу, принял кувшин, намочил принесённую тряпицу и начал отирать друга, а потом наносить мятную мазь на его гноящиеся раны.

Кайа наблюдала молча, я рядом с ней замерла Аша, ожидая приказаний. Тихое предупреждение Дыва снова вызвало мурашки:

— Вам лучше уйти, доннина. Вас могут наказать. А я закрою темницу и верну ключ стражнику.

— Он жить? — неуверенно спросила она, внутренне соглашаясь с советом врага. Дыв обращался к ней на фрейском, а она, по причине недавно поселившейся мечты выучить карамалийский, — на иноземном наречии.

— Пока да. Торвальд — сильный, но, к сожалению, магия убьёт его самого, это вопрос времени. Если наш принц не приедет в течение этой недели, и ваша сестра не смилостивится, Торвальд умрёт.

— Что я мочь делать?

Дыв с удивлением повернул к ней голову, смерил любопытным взглядом:

— Умеешь снимать сдерживающие браслеты? Вот эти, — он указал на тонкие чёрные обручья, какие были у всех рабов, кроме Дыва.

— Я — нет, — Дыв вздохнул. — Аша уметь.

— Аша?

— Это защита от моя мать. Если вы меня убивать, Аша убивать вас.

— Моя твоя не хотеть убивать, — хмыкнул Дыв, превращаясь в знакомого карамалийца. — Если бы вы хотели уйти, давно бы ушли. Зачем вы здесь?

Простой вопрос поверг в смущение. Не хватало ещё, чтобы Её высочество откровенничала с рабом!

— Я хотеть видеть живой маг света. Отец запрещать, — гордо поведала часть правды. Пусть раб знает, что выдаст, когда его начнут пытать.

Голос Дыва улыбнулся:

— Я тоже не послушался отца и сбежал из дома, лишь бы насолить ему. И где я теперь? Вы помогли достаточно, доннина, уходите, я верну ключи на место. Если Торвальд выживет до приезда принца Ядрана, я замолвлю за вас словечко, и вам преподнесут ценный подарок.

Кайа фыркнула. Какой же болтун этот карамалиец! Скомандовала:

— Аша, сними с раба обручья… Я приказываю!

Ручная тьма покапризничала, но сдалась быстро. Засновала вокруг запястий рыжего малерийца, находящегося в полуобморочном состоянии. Дыв наблюдал за колдовством:

— А вам, доннина, тоже хочется узнать, какова она — магия Света?

От прямолинейного вопроса принцесса растерялась. Аша уже сняла один браслет, и рука малерийца дёрнулась, посыпались искры, так что Дыв молниеносно брызнул воды, туша блестящие точки на сухой соломе:

— Тихо, тихо, дружище! Ты должен контролировать себя. Мы сбросим твой ресурс, но не так. Пожар в темнице нельзя устраивать! — Дыв пытался лёгкими пощечинами привести товарища в сознательное состояние.

— Ядран приехал? — хрипло спросил Торвальд, с трудом принимая вертикальное положение.

— Ещё нет. Тебя пришла спасти доннина, — Дыв отодвинулся, открывая стоящую за собой фрейю. — Прости, мы не можем тебя освободить. И помочь сбежать тоже. Тебя и меня поймают. Но тебе нужна передышка. Я захватил кое-что для тебя…

Дыв полез в широкий карман штанов фрейского покроя, которыми одарила его госпожа, достал свёрток, развернул и протянул другу:

— Ешь. Если получится, я завтра тебе ещё принесу. Ты ослаб…

Кайа слушала карамалийскую речь, выхватывая отдельные слова: “помочь”, “поймают”, “сбежать”, “принесу” — и постепенно к ней возвращался ужас преступника, осознавшего глубину вины. Что она сотворила?! Теперь с её помощью пройдоха Дыв поможет сбежать малерийцу! Отец за такое не похвалит и накажет. Одно дело — дочь тайно подсматривает за рабами, другое — помогает им сбежать… Она лихорадочно представляла себе, как сделает: сбежит, по дороге вытащит ключ из замка в темницу малерийца, Аша задержит, потом Кайа разбудит охранника… Но Дыв обернулся:

— Вам требуется перевод того, что я сказал, доннина?

О, Тьма Созидающая, почему он так спокоен?! Сердце гулко стукнуло, готовясь к побегу.

— Дайте нам несколько минут, доннина, иначе ваша жертва будет напрасной. Мой друг сбросит излишки магического ресурса, а затем нужно будет на него снова надеть браслеты и цепь.

— Вы не хотеть бежать? — пересохшими губами спросила Кайа.

— Нам нельзя. Мы должны дождаться нашего принца. Нам не нужна война с фрейями. Кроме того, если мы сбежим, наши товарищи погибнут.

На юную принцессу смотрели две пары глаз — серые и зелёные. Аша с минуту назад сняла второй браслет, так что малериец потирал руки, запястья, мял плечи.

— Хорошо. Я ждать.

— Благодарю, ваша милость, — Дыв легко поклонился и повернулся к товарищу, не спускавшему глаз с принцессы. Тот что-то сказал, и Дыв перевёл. — Торвальд говорит, что вы напоминаете ему его дочь. Она тоже очень смелая. А вы из всех фрейев больше похожи на человека, чем на… ящерицу.

Девушка вздрогнула от слова, некогда задевшего её:

— Я не получить Тьма. Я восемнадцать лет. Скоро получить. Потом я быть ящерица!

Рабы переглянулись многозначительно. Дыв коротко бросил, мол, теперь ему всё понятно, и пожелал принцессе скорейшего совершеннолетия. А потом, как поняла Кайа, малериец начал делиться магией, сбрасывать накопившиеся излишки в своего друга: мужчины взялись за руки, соприкасаясь ладонями, и упёрлись лбами друг в друга. В полумраке темницы отчётливо были видны мелкие искры, проскальзывающие из сомкнутых рук. Внезапно Дыв взмолился:

— Хватит, Тор, не могу больше!

Мужчины разъединились, и Дыв схватился за лоб со стоном и руки, смочил их и протёр себя. Малериец уже выглядел намного лучше, расслабился, опуская голову и еще с минуты две сидел неподвижно, пока сотоварищ успокаивал свою кожу.

— Почему вы не хотеть отдать сила моя сестра? — после увиденного Кайа недоумевала. — Вы стать легче, вы получать хороший еда и купаться каждый день.

Дыв хмыкнул:

— Проблема в том, моя доннина, что ваша Тьма не просто забирает часть Света, а травит его остатки. Мой товарищ со временем потеряет магию, но не это страшно. Без законного договора между Тьмой и Светом равновесия быть не может. Торвальд может заразиться Тьмой, если ваша сестра того пожелает, и, вернувшись домой, погубит своих родных, а возможно, и остальных.

— Но мой брат говорить, ваш маг вода и маг трава становиться сильный, как раньше!

— Они не маги, доннина. Они — карамалийцы. У нас почти так же, как и у вас — фрейи и фрейлеры имеют разный уровень владения магии. Разве ваш мастер Оржан или секретарь вашего отца могут посылать зов родным, как это делает ваша сестра?

Кайа покраснела — раб напомнил ей о четырёх бессонных ночах по вине несдержанности Солвег.

— Что он делать? — спросила о тихо мычащем малерийце, вместо того чтобы согласиться со словами раба.

Дыв обернулся на товарища:

— Не беспокойтесь, доннина. Он лечит себя и готовит к следующим пыткам. Его раны начали гноиться, поэтому он их прижигает изнутри.

Минуты шли издевательски медленно. Аша успела метнуться на выход, почуяв неустойчивый всхрап стражника, усыпила его снова и вернулась. Малериец, наконец, справился, перекинулся парой фраз с товарищем, и тот перевёл, мол, Торвальд хочет ещё немного сбросить ресурс, для этого просит доннину выйти, если вдруг магия света покажется болезненной. Кайа была заинтригована.

Расслабленный Дыв попросил, раз принцесса добра, разрешить навестить товарища, заключённого в темнице напротив, пока Торвальд сбрасывает ресурс. Принцесса действительно была добра и кивнула, её интересовало только происходящее в этой узнице.

Дыв вышел, а малериец опустился на колени и приложил ладони к полу. Кайа стояла почти у самых дверей, магия если и распрострянялась по низу, то медленно. Лишь факельный огонь вспыхнул, как сумасшедший, напугав Ашу. Внезапно Кайа почувствовала ЭТО. Оно тронуло её ноги, отпрянуло, а затем снова обняло и поползло тёплой волной вверх. Не было ни больно, ни страшно — одно ласковое тепло, как от насмешливого и доброго взгляда Инграма.

Тёплая волна дошла до сердца, согрела его и остановилась. Захотелось плакать, просто так, без причины, и уткнуться в материнскую грудь. Малериец же, закончив действо, поднялся с колен, знакомо приложил ладонь к сердцу и вернулся в свой угол, где лежала цепь. Теперь, наверное, нужно было снова заковать его, Кайа обернулась, но Аши рядом не было. Пришлось выйти в коридор, где слышались два тихих мужских голоса. Матушкина защита испуганно жалась к решётке, и Кайа догадалась: магия малерийца задела настоящую Тьму!

— Аша, всё закончилось, иди ко мне, ты нужна!

Мужское парное бормотание вмиг затихло, потом послышался приглушённый голос Дыва, и он вышел из темницы Янне сына Нарри:

— Что случилось?

— Мы нужно идти, — Кайа провела рукой над облачком, коснувшимся её плеча. — Аша, надень обручья на раба и цепь.

Неохотно послушалась ручная Тьма, медленно заплыла в темницу к малерийцу, он самостоятельно надел растянувшиеся браслеты, Аша покрутилась, закрывая их, потом точно так же металлическое кольцо, соединённое с цепью, — и с облегчением молниеносно вылетела из темницы.

Дыв сказал пару слов товарищам, закрыл замки на дверях, на решётке, прицепил ключи на пояс к охраннику, и зашагал рядом с принцессой, улыбаясь своим мыслям.

Кайа молчала, косилась на спутника и злилась: вот что сделали сказки с ней! Всё детство слушала истории, бессознательно отбирая те, что некогда стали наследием от рабов-малерийцев.

Ни одна из сестёр не мечтала увидеть светлокосых жителей Кар-Малерии, как этим бредила Кайа. И вот один из них, не светлокосый, не настоящий маг идёт рядом с ней, улыбается, а у Кайи мурашки то и дело щекочут плечи и руки…

Аша вдруг резко остановилась перед лицом принцессы и рванула в темноту, а через несколько мгновений заметалась рядом, то сжимаясь в плотное пятно, то становясь похожей на птицу.

— Сёстры с матушкой вернулись! — догадалась Кайа, и кровь отлила от лица: — Вы не успеть приходить!

Раб заметно испугался:

— Бежим!

— Нет! — Кайа (неслыханное дело!) схватила его за руку и потянула в сторону кухни, переходя с карамалийского на родной от волнения. — Поднимемся по кухонной шахте! Я так много раз делала!

На кухне, слава Тьме, спала обычная ночь. Низ шахты, на которой находился стол для блюд, подаваемых наверх, был открыт. Кайа потянула раба за собой: “Сюда!” — залезла сама и толкнула рычаг от колеса с накрученной на него цепью. Механизм скрипнул и замер.

— Аша!

Тьма метнулась от хозяйки, и стол с двумя крупными “блюдами” поехал вверх, ускоряясь. Из-за тесноты приходилось терпеть мужчину, прижимавшегося боком и обхватившего рукой.

— Куда мы выйдем? — спросил раб, обжигая дыханием ухо принцессы.

— В центральную башню, наши комнаты выше на один пролёт.

— Благодарю, доннина.

Кайа помолчала, Аша трудилась внизу, но даже так шахта ехала слишком медленно: под рукой карамалийца вспотело тело, и хотелось, чтобы он её или убрал, или уже сдавил посильнее…

Толчок оповестил: стол появился во фрейской столовой. На сидевших под столом сразу обрушился прохладный воздух, свободно гулявший на верхнем ярусе. Карамалиец вдруг быстро приложился губами к руке Кайи, сошедшей с подъёмного механизма, и выскользнул в ветряной сумрак коридора — к своей комнате избранного слуги.

Аша догнала хозяйку на лестнице по дороге к бабушкиной башне, оставалось немного — открыть дверь, добежать до ложа и плюхнуться в кровать. Если матушка заглянет к дочери, та уже будет спать.

— И где ты гуляла, обманщица? — спросил ироничный голос Инграма, валяющегося на постели младшей сестры.

7. Цена любви

В голову ничего оригинального не приходило: разум, только что перенёсший несколько волнительных минут, не оказался готов к новому испытанию. Кайа молча плюхнулась рядом с братом, потянулась и пробормотала:

— Погуляла немного.

— Где можно гулять ночью во дворце? Я понимаю: если бы ты имела крылья и улетала бы, да хотя бы к диким, на их игрища.

— Получу крылья и обязательно туда слетаю. Ты меня возьмёшь с собой? — сестра перевернулась на живот и подпёрла рукой голову, чтобы видеть родное лицо вблизи.

Инграм не притворялся, что устал, от него приятно пахло морской солью и влагой. Крылья были свёрнуты и не видны, но то, что они не успели высохнуть в полёте, Кайа знала по прошлым полнолуниям. Сейчас прохлада Побережья таилась внутри брата, и девушка не удержалась, погладила чешуйчатый изящный рисунок на скулах. Инграм улыбнулся и повернул к ней лицо:

— Матушка сегодня пообещала Солвег седьмую жертву. Полетим через неделю к диким. Знаешь, что это значит?

— Что дикие больше двух жертв в год не приносят, — с иронией ответила Кайа, и брат посмеялся:

— Заноза ты. Дождаться не можешь инициации?

Девушка вздохнула. С Инграмом давно хотелось поговорить серьёзно, но он всегда отшучивался, стоило ей заговорить на больную тему, как чувствовал. А сегодня отчего-то нега накатила на него, прилетел к ней, а не к себе или остался с сёстрами.

— Не только инициации.

Брат не двигался, только смотрел, поэтому Кайа осмелилась, приподнялась и сместилась на локтях ближе к нему, оперлась на его грудь — сложила голову на руки:

— Я люблю тебя.

Инграм поморщился:

— Давай не будем об этом хотя бы с тобой, а? Хотя бы сейчас.

— Марна, Солвег и Улва тебе признавались? — вдруг догадалась Кайа.

— Улве нравится Горан.

— Ух ты! Ну-у-у, Горан тоже ничего, но ты лучше.

Инграм повозился, скинул с себя сестру, сел на край кровати, зевнул:

— Завтра отец с утра хочет слетать на восточную границу. Дикие сказали, там что-то случилось. Вернее, их гвыбод*[1] увидел. Говорит, горы растут, земля дрожит, два племени погибло.

— Будь осторожен, — руки Кайи обвили плечи брата и сомкнулись на его груди.

— Кайа! — Инграм недовольно скинул тёплые оковы. — Что с тобой сегодня такое? Приставучая стала. Я знаю, где ты гуляла — ходила на карамалийца пялиться, пока Солвег не видит… Отстань!

Он встал резко:

— Маленькая ты ещё!

Слушать это от Инграма было обиднее всего, и слёзы брызнули из девичьих глаз. Принц, ещё не умеющий сопротивляться женским уловкам, тут же обнял:

— Ты только плакать умеешь!

— А ты меня обнимаешь, только когда я плачу! — сквозь слёзы пробубнила Кайа, чем насмешила брата.

— Бобо-боба-ба-бабу! — передразнил Инграм. — Не плачь, малышка. Ты же ещё ребёнок, как я могу на тебя по-другому реагировать? И не проси меня стать твоим первым мужчиной. Мне Марны и Солвег хватило. Не надо мне рассказывать про Ребекку и Нельса Великодушных. Я сыт по горло сказками о прадедах. И как можно жениться на своей сестре — это же скукота серая! Знать, что она сейчас скажет через минуту, в какой позе уснёт рядом — к тебе спиной или лицом… Те времена, когда мы должны были блюсти чистоту крови, прошли. Я хочу повидать мир. Даже убогие малерийцы путешествуют, а меня отец дальше, чем на крыло, от себя не отпускает. Я бы мог облететь Всемирье, как это сделал мой дед Инга, имя которого запечатано во мне. Может, я найду прекрасную принцессу Тьмы, и мы создадим своё Всемирье?

Кайа ошарашено слушала брата, впервые разразившегося подобными откровениями. Так вот он что задумал! Смыться из дома и отправиться исследовать Всемирье! Без неё! Она мстительно стукнула брата по плечу:

— Ну, и лети! А когда ты вернёшься, я всё равно тебя буду ждать. И лучше меня ты всё равно не найдёшь! Потому что только я знаю — ты грызёшь ногти, когда нервничаешь, и меня это не раздражает!

Инграм расхохотался, приподнял сестру так, что её руки оказались зажатыми по бокам:

— Договорились, если лучше тебя не найду, то женюсь, сестричка, клянусь Тьмой Воссоединяющей!

Кайа поникла. Уж она-то, и вправду, знала брата хорошо: на ветер слов он не бросал. Не зря, выходит, появлялся иногда на лекциях учителя послушать о разных странах, а появление карамалийцев подогрело любопытство. Но если Инграм улетит, то с кем она будет секретничать?

— Я буду скучать по тебе, — хныкнула она. — Когда ты сбежишь?

Инграм поставил её на ноги и прижал к себе:

— Завтра, сестричка, как раз удобный случай. Мы достигнем восточной границы, а там я расскажу всё отцу и полечу дальше.

Кайа разревелась. Так вот зачем Инграм пришёл к ней — попрощаться! Брат не отталкивал и не сделал вид, что ему надо срочно куда-то. Терпеливо дождался затишья и сказал ровным голосом:

— Всё? Ты как будто меня проклинаешь и не хочешь дождаться, — он сурово цыкнул на начавшееся “Я? Я тебя не проклинаю!..” — Цыц, я постараюсь вернуться быстрее, через полгода, так и быть. Не вой! Полгода быстро пролетит. Ты как раз получишь свою первую жертву, у тебя прорежутся малюсенькие крылышки, вот здесь…

Инграм пощекотал сестру за бока, а потом снова обнял и заговорил серьёзно:

— Вот когда прилечу, тогда и поговорим, малышка… А сейчас мне нужно приготовить кое-что в дорогу. Матушка велела зайти к ней, а я у тебя задержался.

Кайа, уткнувшись в грудь Инграма, пыталась запомнить его запах.

— Давай-ка прощаться, я к тебе утром загляну, если спать не будешь, обнимемся ещё раз.

— Не заглянешь!

— Обещаю. Ну? — он отодвинул её от себя, и отёр мокрое лицо шершавой ладонью, впитавшей глубинную соль океана. — Что тебе привезти?

— Ничего, — буркнула она, сглотнула, набираясь смелости, и подняла лицо. — Если ты завтра улетаешь, останься сегодня со мной!

— Кайа!

— Почему нет?!

— Я тебе уже сказал: пока ты не получила Тьму, никаких разговоров об этом!

— Тогда просто поцелуй! По-настоящему! Не можешь быть моим первым мужчиной в постели, стань первым в поцелуе!

— Ох, Кайа, заноза! — Инграм покачал головой, зная упрямство сестры. — Обещаешь не приходить ко мне сегодня?

— Если поцелуешь…

Инграм не торговался больше, ибо и впрямь потерял много времени. Решение лететь на другой край Всемирья сегодня вдруг окрепло, он уже и сам не знал, почему. Некий Зов Тьмы ему приказывал сниматься с места и бежать, не оглядываясь назад, будто здесь, у самого Сердца Тьмы, родилась опасность, неотвратимая и грозная.

Он приподнял когтями лицо сестры, приоткрывшей губы, и коснулся их, раздвигая языком. Кайа оказалась совсем неопытной. Даже неуверенная в себе Солвег к получению Тьмы умудрилась найти учителя по поцелуям, и первый раз случился так бурно, что Инграм впал в священный экстаз, его просить не пришлось — сам сорвал с Солвег одеяние. А может, просто был слишком юн? Да, в неопытности Кайи таилась своя прелесть, но, к сожалению, она не возбуждала…

— Понравилось? — спросил, разрывая поцелуй.

Девушка прислушалась к себе:

— Какой-то он мокрый… Но я запомню его как самый прекрасный поцелуй! Ты вернёшься, и тогда… — слова застряли из-за кома в горле. “Я смогу тебя удивить” — эти слова не были сказаны. Инграм понял двусмысленность по-своему.

— И тогда ты уже будешь взрослая. Всё, Кайа, тёмной тебе и мягкой ночи. Отпусти меня… Умница!

Он чмокнул сестру в лоб, развернулся к террасе, быстро преодолел расстояние до края и упал камнем вниз, распахивая крылья. А потом взлетел и в полёте обернулся: Кайя стояла у края террасы, и Аша держала её за шиворот, чтобы слишком эмоциональная хозяйка не шагнула в пустоту проверить — успеет её поймать брат или нет.

— Не проспи! — крикнул Инграм на прощание.

И… она проспала! Долго ворочалась, плакала о потере. О себе, такой несчастной и всеми забытой. Она была почти что рабом, только имеющим право свободно перемещаться по дворцу. Потом мысли перетекли к сероглазому Дыву и его отросшей бороде, в которую во сне отчаянно хотелось вцепиться. Где-то далеко кричала исступлённо Марна — взаправду или во сне, Кайа не смогла бы сказать, витая в своих жалостных дрёмах. Под утро приснился рыжий малериец и его улыбка, сдержанная, но тёплая одновременно. Перебрав в голове все впечатления и мысли, Кайа, наконец, провалилась в то состояние, когда разум отпускает, и проснулась от лёгкой тряски.

Аша металась рядом.

— Что случилось?

Матушкина защита замерла. Кайа прислушалась к ощущениям: кровать, и правда, дрожала. Девушка соскочила на пол, слегка ходивший ходуном. Значит, гвыбод диких увидел правильно: что-то во Всемирье случилось, раз волна дошла до Фрейнлайнда. Не хватало, чтобы Сердце Тьмы проснулось… Хотя… Кайа улыбнулас: может, только этого ей и не хватало — глядишь, под шумок, дар быстрее бы в неё проник.

На террасу приземлилась Солвег:

— Ты проснулась? Матушка прислала за тобой, боится, что ты с ума от страха сходишь. Инграм с отцом улетели… Ты не знала, что Инграм улетел надого? Ах-ха-ха-а! — Солвел залилась хохотом, видя растерянное и расстроенное лицо сестры. — Собирайся, матушка нас ждёт. Аша, помоги ей, у слуг паника, и твоя служанка воет, сдурела от страха.

Кайа поплелась к кровати, возле которой была брошена как попало одежда, подняла её и натянула. Тень засновала, помогая застёгиваться. Трясти пол перестало, словно ничего не было, и Кайа повалилась на кровать:

— Не хочу никуда идти!

Что-то кольнуло в бок, и рука вытащила цветок с нераскрывшимся бутоном. Кайа улыбнулась, сразу появились силы: Инграм не забыл, залетал к ней, а она храпела, наверное, как тот пьяный стражник в темнице.

— Ох!

— Всё, высказалась? — скучающим голосом отозвалась Солвег. — Не хочешь одеваться, я тебя раздетой потащу, пусть все слуги твои голые ноги видят.

— Иду! — пробормотала Кайа, ускоряясь. Дело было не в угрозе Солвег. Если трясло весь Фрейнлайнд, то что почувствовали пленные карамалийцы? Надо срочно их проведать!

***

Из-за отсутствия супруга королеве Отилии пришлось заниматься его делами. Непредвиденное землетрясение, случившееся впервые за несколько сотен лет, могло принести немало ущерба, поэтому Отилия призвала дочерей на помощь. Сначала она планировала облететь дворец, придирчиво осмотреть его, нет ли где угрозы обвала, затем с Улвой отправиться на восток столицы, до первой горной цепи, а Марне с Солвег поручила ближайшую южную, с портовой пристанью, и западную площади, прилегающие к столице.

Кайя неуверенно заикнулась про рабов: как они там, не обвалилось ли где — и матушка рассеянно согласилась.

— Хорошо, дорогая, вы с Гораном осмотрите дворец изнутри, начиная с нижнего яруса. Итак, девочки, за работу!

Не теряя времени, имеющие крылья упорхнули, а Кайя чуть ли не вприпрыжку понеслась вниз, пока не вспомнила про Дыва; предложила Горану взять с собой переводчика на всякий случай. Секретарь короля, подумав, согласился, но по пути отдал ещё несколько распоряжений, так что в темницу в итоге спускалось несколько фрейлеров, включая учителя Вилфреда.

Внизу, кажется, всё было в порядке, если не считать нескольких камней в кладке, раскрошившихся или вылетевших из стены. Рабы действительно были немного напуганы, Дыв их успокоил и обратился к Горану от имени рабов с просьбой разрешить совершить омовение после пыльной встряски. Такие вопросы отцовский помощник не мог решать без дозволения своих хозяев — повисла короткая пауза, в которой Дыв явно был недоволен, но опустил глаза, чтобы спрятать эмоции, а Горан уже раздумывал, осмотреть ли соседний коридор, ведущий к утёсу с северной стороны дворца или же закончить со всеми помещениями внутри. Злой голос юной принцессы заставил суровых мужчин обернуться на неё и воззриться удивлённо сверху вниз.

— В отсутствие моего отца, Его величества Асвальда Второго, и по поручению моей матери Её величества Отилии я, Её высочество Кайа бескрылая, уполномочена принимать все решения по возложенным на меня обязательствам! Приказываю немедленно отправить всех рабов в купальню, накормить, а во время их отсутствия убрать их клети!

Горан прищурил миндалевидные глаза, похожие на отцовские, приблизился через образовавшийся коридор к мелкой принцессе и иронично поклонился:

— Боюсь, что этот приказ, Ваше высочество, выходит за рамки поручения Её величества королевы Отилии, данного в моём личном присутствии.

Кайа задохнулась от гнева, а стоящие рядом фрейлеры прятали тонкие улыбки — кто почёсывал бороду, кто рассматривал полированные и покрытые лакировкой когти. Дыв озабоченно теребил браслет на правой руке, якобы надетый на него властями Кар-Малерии за какой-то проступок.

— А знаешь что, Горан-дан? — прошипела Кайа, мстительно гляда в глаза наглого королевского помощника. — Когда я получу крылья, клянусь, выпью половину крови всех, кто сейчас здесь стоит!

И вдруг что-то случилось, она не смогла бы дать точное определение происходящему, лишь увидела, как расширяется вертикальный зрачок в глазах напротив стоящего отцовского любимца. Горан вдруг медленно поклонился и гаркнул:

— Приказ Её высочества привести в исполнение! Рабов помыть и накормить, клети почистить!

— Всех рабов. И малерийца тоже! — уточнила Кайа.

— Раба-малерийца временно освободить и отправить вместе со всеми в купальню!

Фрейлеров вдруг перестала интересовать темница. Они уходили, а за их спинами стражи открывали клети и покрикивали на пленных. Дыв как переводчик остался там же по указанию Горана.

Через несколько часов, узнав о том, что все её усилия пошли прахом, Марна отвешивала пощёчины потерянному Горану:

— Как ты смел, грязный фрейлер, отпускать моего раба?! Я вместо него с тебя спущу шкуру!..

Марну с трудом успокоила королева, напомнив о том, что рабы, — в первую очередь, заложники слова чести кар-малерийского принца.

— Я этого мага две недели обрабатывала, он уже был готов отдать мне свою магию, а эта убогая сущность перечеркнула все мои усилия! — шипела сестра.

Смешливые переглядывания Солвег и Улвы подливали масло в огонь, и Марна свирепела сильнее. Матушкина защита, какой-то кусок тьмы, Аша несколько минут назад приняла удар на себя, когда Марна готова была придушить “благородную сестрёнку”. И старшая принцесса переключилась на того, кто не смог ей противостоять.

— Ты такая мерзкая, что тебя нужно не только окунуть в океан, а подержать в нём, чтобы ты усолела, как рыба, — огрызалась Кайа на реплики сестры.

Кстати, о Побережье. Посоветовались, стоит ли сегодня лететь туда, матушка, разумеется, оставалась дома, и сёстры подумывали найти себе занятие повеселее. Но отец задерживался, небесный Иль жарил ночной Фрейнлайнд своим ярким светом, и юные фрейи всё-таки снялись с места, скоротать время у воды. Кайа, ожидая отказа, жалобно попросила сестёр взять её с собой, ведь Инграм улетел, и теперь некому было развлекать ей…

Марна, не остывшая от недавней ссоры, злорадно посоветовала никчёмной бескрылой “благородно почистить все нужники” у рабов. Королева шикнула на Марну, но слова уже брызнули во все стороны. На этот раз Кайа сдержалась и с вызовом громко ответила:

— Назло тебе буду сегодня весь вечер читать интересную книгу, чтобы ты была спокойна!

— Хватит, девочки! — шикнула королева, на том ссора и закончилась.

*****

Сёстры улетели, и Кайа спустилась в темницу. Дыв не присоединился: или его заперли основательно, или посчитал, что на сегодня достаточно помог товарищам. Его отсутствие немного уязвило, но потом принцесса подумала, что так даже лучше — никто не смутит её. На кухне порылась в закромах, и, на этот раз не мелочась, взяла с собой еду, бутылку рафа (все мужчины его любили), погрузила в небольшую корзину. После истерики Марны решимость приручить самого лучшего раба только окрепла, но теперь-то Кайа знала, как его задобрить!

У дверей дежурили двое стражей, Аше пришлось повозиться, чтобы усыпить их, и это заняло время, что было обидно. Но когда малериец улыбнулся широко, увидя гостью, Кайа отмела все сомнения. Аша, пострадавшая сегодня за свою хозяйку, кажется, тоже понимала, что препирательства ни к чему, кроме как к потере времени, не приведут, — засновала возле цепи, потом сняла и блокирующие магию обручья.

— Ты есть! — Кайа поставила корзину перед рабом, с облегчением опустившемся на свежую солому. — Ты нужно спустить магия?

— Благодарю, моя доннина, за вашу заботу, — впервые за всё время басовито сказал раб, и другие мурашки, не те, что появлялись от голоса соблазнительного Дыва, — тёплые и радостные — волной окатили спину.

Рыжий малериец, не вставая, протянул руку к холодной стене, закрыл глаза. Кайа с любопытством наблюдала, и он это почувствовал. Спросил:

— Доннина желает магии света?

Кайа почувствовала неловкий страх в его глазах. В самом деле, раб же не знал о причине внезапной заботы со стороны одной их фрей. Гостья помялась, заранее боясь, что её сочтут дурочкой, как обычно.

— Нет. Я хотеть ты потрогать.

Малериец некоторое время переваривал услышанное, и вдруг смешливые искорки заблестели в зелёных глазах:

— Потрогайте меня, доннина.

— Ты разрешать?

— Я разрешаю.

— Я разреша-ю, — зачарованная густым басом, повторила Кайа, подползла на коленях и протянула руки к малерийцу.

Он ждал и терпел недоверчивый страх, не дающий ему покоя после встреч со злой Марной.

— Какой мягкий и чистый твой кожа! — Кайа дотронулась до его груди, провела по плечам. — Ты большой!.. Мягкий волосы… Наши не мягкий… Почему твой волосы мягкий?

Воплотив долгожданную мечту, Кайа жадно ощупывала торс, восхищалась волнистыми линиями бугристых мышц, потеребила отросшую бородку и запустила руки в нежные, по сравнению даже с волосами матери, волосы. После купания рыжая шевелюра не выглядела жалко свалявшейся соломой, кажется, раб пробовал причесаться.

— Ты есть и пить еда, я ты заплетать… забыть слово… твой волос в это, — принцесса пересела за спину раба, восхищённо погладила его спину в тонких заживающих рубцах и взялась за волосы. — Почему вы карамалийцы красивый? Это есть ваш магия свет?

— Я не знаю, доннина, — раб не накинулся на еду, но с удовольствием попробовал раф. Теперь он расслабился, когда понял истинную причину внимания любопытной девчонки.

— Ты не дать магия моя сестра, ты бояться о свой жена и дети?

Кайа сняла с одной из своих косичек витиеватую застёжку и закрепила на получившейся совсем мелкой косичке малерийца:

— Твой волосы расти, ты скоро иметь большой… забыла слово…

— Косу.

— О, ко-су. Да, я это слово забыть, — Кайа вернулась на прежнее место перед рабом. Ждала, пока он насытиться. — Я приходить ночь. Я тебя спасать и кормить. Ты хотеть? Твой принц приехать — ты жить.

Малериец отложил кусок копчёного мяса, перестал жевать:

— Что вы хотите взамен, доннина?

Кайа медленно ответила, чувствуя неловкость от пронзительного взгляда:

— Ты меня учить твой язык.

Цена была крайне неожиданной для раба, он даже подавился.

— Ты пить раф, не кашлять, — принцесса добродушно протянула бутылку.

Малериец долго рассматривал фрейскую девчонку, потом сказал странную фразу, к счастью, Кайа поняла её, как надо:

— Я удивлён, моя доннина. Мне казалось, я верно понял суть фрейев. Вы жестоки, похотливы и само воплощение зла. Почему же ты не такая? Неужели тьма так сильно меняет вас, превращая из нормальных людей в животное?

Кайа не ответила: она шевелила губами, повторяя слова раба, так лучше воспринималась сложная чужая речь. Малериец не стал ждать, сам потянулся к девчонке, возложил на её голову одну руку и дотронулся к ней, поражённой неким ритуалом, лоб. Но то была магия! Как будто закопошилось под косичками, внутри головы, Кайа не успела испугаться — раб отодвинулся и удовлетворённо сказал:

— Ты влюблена. Прекрасно! Вот что делает твою душу человеческой! — и засмеялся, как будто торжествующе. — Вот она — победа света над тьмой!

Девушка смущённо отряхивала соломинки с одежды:

— Ты не победить. Тьма сильный! — однако мысль о том, что её любовь к Инграму, её нежность и готовность следовать за братом на край Всемирья оценил малериец, заставила пылать лицо внутренним огнём.

— Да, Тьма сильнее Света, — серьёзно согласился раб. — Но зло всегда в принципе сильнее добра, так что удивляться нечему. Поэтому чтобы победить зло, добра должно быть много. Это и любовь, и надежда, и уважение, и даже обычное детская мечта познать мир, моя доннина.

Малериец улыбался, провёл рукой по волосам, вдруг изменился в лице, обнаружив тонкую косичку с металлической застёжкой, стянул её и растрепал волосы, украшение протянул Кайе:

— Забери. Если твоя сестра увидит, тебе попадёт. Лучше не надо.

Раб однозначно был умён, Кайа снова смутилась: так глупо подставить раба и себя перед мстительной Марной… Она небрежно зацепила застёжку на косичке, которая давно была заплетена и вряд ли расплелась бы, поэтому тонкие оплетья больше служили для красоты.

— Вам пора, моя доннина, — раб сложил остатки еды в корзину. — Надеюсь, однажды я смогу вас отблагодарить. И надеюсь, что к тому времени вы ещё будете оставаться человеком.

Протянул руки перед собой, и Аша торопливо нацепила ему браслеты. Встреча получилась такой милой, что хотелось плакать. Проклятая Марна, этот раб должен быть её, Кайи! Хотя бы пока не приедет малерийский принц.

— Я хотеть ты обнять!

— Обними, доннина, я разрешаю, — тихо рассмеялся раб.

— Ты хотеть быть мой друг, мой раб и мой учитель? — обхватывая тёплое гладкое большое тело, она почувствовала несказанное удовольствие. На широкой шее билась жилка, источая сладкий призыв вонзить зубы, Кайа обмерла, почувствовав природный фрейский зов, отпрянула и резко поднялась, скрывая разброд мыслей. — Ты терпеть. Я приходить завтра ночь.

— Буду ждать, доннина, — улыбнулся раб, не подозревая, что мог стать первой добровольной жертвой юной фрейи.

Подгоняемая смущением, Кайа делала всё быстро — закрыла темницу, вернула ключи и корзину на место. К этому времени сёстры вернулись, Аша это подтвердила.

Кайа не подозревала, что её застёжка для волос соскользнула в каменной клети и осталась лежать на полу, недалеко от повисшего на одной руке раба.

[1] Гвыбод — шаман (валл.)

8. Месть Марны

— Кому какое дело, где я гуляю? — бубнила Кайа, возвращаясь к себе. Проведать её мог только Инграм, а сёстрам было всё равно. На всякий случай было заготовлено объяснение, и, чтобы оно выглядело правдоподобно, она свернула в сторону своей прежней спальни навести там лёгкий беспорядок: тем более соскучилась по своей комнате да взять ещё одну книгу почитать…

Надсадный вой доносился со стороны комнаты Марны. Тяжёлая дверь была полуоткрыта, наверняка для раба, ибо сестры перемещались с террас, ленясь лишний раз ходить по коридорам. Не удержалась Кайа, заглянула внутрь, и подавилась смехом: настолько картина выглядела одновременно уродливой и забавной. Жестокая Марна, предпочитающая издеваться над другими, в эту минуту была добровольной рабыней Дыва, охаживающего её плёткой.

Чтобы не спугнуть развлекающихся, Кайа удалилась, ощущая непреодолимую потребность расхохотаться во весь голос. Позволила себе сделать это на лестнице в башню. Вот так Марна! Если Дыв умел угадывать сокровенные желания, значит, за всей жестокостью сестрицы на самом деле скрывалось её стремление быть самой униженной, почувствовать чужую силу?

Только отсмеявшись, она сообразила, что книгу взять всё-таки забыла. Но обглечение, испытаное и после посещения темницы, и после увиденного в комнате Марны, стало лучшим снотворным.

— Если бы Инграм не улетел, это был бы лучший день в моей жизни, Аша, — на прощание перед сном сказала она своей защитнице, — благодарю тебя за то, что мне помогаешь и защищаешь. Вот увидишь, всё будет хорошо. Ты не пожалеешь, Аша… Мягкой тебе ночи.

Тьма погладила отростками хозяйку, покрутилась и улеглась в ногах. Вскоре принцесса спала мягким сном, улыбаясь во сне, и Аша подобралась ближе, чтобы чувствовать все изменения в её дыхании.

Кайа спала и не могла предвидеть, что после удовлетворения своих тайных желаний, ближе к утру, расслабленная Марна отправилась к рабу — заканчивался её и без того длинный срок, завтра раб по договору с королевой перейдёт к Солвег. Незадачливая хозяйка желала на прощание немного поглумиться на непокорённым малерийским магом. Тот был подозрительно свеж, хотя сегодня уже успел получить свою порцию плетей после того, как сестрица-дурочка устроила рабам праздник тела.

Нанося удары по молчаливому, сцепившему зубы, мужчине, Марна раздумывала — уж слишком велик был соблазн: а не выпить ли просто его кровь вместе с магией? Потом вспомнила, как последний раз отравилась, допуская беспечность. Но малериец-то не мог знать секрета своего влияния. Поэтому, чувствуя, как сжимаются (наконец-то!) от страха плечи и шея непокорного, Марна переоблачилась, расправила крылья, особенно сильные после услуг раба Дыва, с наслаждением вдохнула запах страха, выступивший потом на коже, слизнула капли и прошипела:

— Ты думать, что ты особенный, раб? — и зубы готовы были “вонзиться” в трепещущую жилку, но подозрительный запах отвлёк.

На мускулистой спине сохранился еле уловимый сытный аромат копчёного мяса и… кажется, рафа, который слуги и тем более рабы, не смели пить каждый день — лишь по разрешению господ в праздники, посвящённые Тьме. Значит, кто-то тайком подкармливал раба!

Марна опустилась на четвереньки и обнюхала пол. Знакомая застёжка с узором плюща нашлась быстро.

— Дря-я-янь! Глупая дря-я-янь! — взревела фрейя, догадавшись об истинной причине упорства малерийца.

Крылья раскинулись, занимая собой всё сводобное пространство темницы. Пасть Марны изрыгнула чёрное облако, настолько тёмное, что даже огонь факела сжался.

— Проклинаю тебя, глупая дря-янь! Сдохни, сестрица! — рычащее многоголосье сотрясло каменные стены, посыпалась сверху каменная крошка. Облако стремглав вылетело из темницы, пугая стражников и напрявляющегося к ним с беспечным видом Дыва.

— Надо было отдать мне магию добровольно! — спустив гнев, Марна вытянула шею, приближая морду ящерицы к поникшему рабу. — М-м-м…

Раздвоенный язык лизнул сжавшуюся шею, пасть ощерилась, выпуская зубы… Но внезапно зачесалось промеж крыльев, и Марна вывернула шею, оборачиваясь на елейный голос:

— О, вы прекрасны, моя донна! Тьма вас так украшает! — на пороге стоял Дыв с плёткой. На его смазливом лице застыла раболепная гримаса. — Ко мне, моя девочка!

— Я не хотеть играть! — рыкнула Марна. — Прочь, раб!

— Я пришёл спасти вас от невоздержанности, моя донна! А Фрейнлайнд — от войны.

Марна расхохоталась, перевоплощаясь в человеческое обличье и разворачиваясь к глупому рабу:

— Ты сметь настаивать, раб? Я выпить кровь твоя и твой друг, если захотеть!

Но карамалиец и глазом не моргнул:

— Ну-ну, малышка, моя девочка, разве мы на сегодня закончили? — подошёл в развалку к обалдевшей от наглости фрейе, поднял кончиком хлыста её лицо за подбородок. — Ты забыла, что пока я тебе не разрешил, ты не можешь уйти.

Марна хмыкнула, карамалиец её развеселил:

— Глупый раб! Это моя игра, я тебе приказывать!

— Так прикажи! — Дыв усмехнулся, указав хлыстом на висевшего к нему спиной Торвальада. — И разверни его, чтобы он видел. Вдруг тогда и он тебя захочет.

Похотливый огонь вспыхнул в глазах Марны, от предвкушения она прищёлкнула языком. Изумлённый рыжий малериец был повёрнут, гримаса презрения исказила его рот, и Торвальд сплюнул, но Дыв, не обращая на него внимания, потащил принцессу к соломе, повалил её, разворачивая к рабу на цепи, отворачивающему брезгливо своё лицо…

****

Кайе снился чудесный сон, в котором вернувшийся Инграм на глазах у всех брал её за руку и оставлял печать брачного поцелуя на дрожащих девичьих губах. Сердце забилось радостно, Кайа обернулась на стоящих поодаль родных, и вдруг свирепый свист прилетел от Марны. Сон оборвался, и Кайа открыла глаза. Над ней, в сумраке рассвета сражались два облака тьмы. Одно было явно сильнее, оно отрывало от другого кусок за куском, то, второе, сопротивлялось ожесточённо, пыталось обнять собой нападающую и поглотить. Слитный клубок сжался, замер, и вдруг в разные стороны полетели клочья слабого облачка.

— Аша! — ахнула Кайа, наконец понимая, что происходит. Чья-то чужая тьма…

Не успела она додумать, озлобленная победительница ринулась к ней, облепила грудь щупальцами и вгрызлась в кожу, проникая в сердце. Кайа успела послать мысленный зов:

— Ма-а-ма! — и провалилась в темноту смертельного забвения.

Тьма грызла её изнутри, причиняя невыносимую боль, пока полностью не растворилась в крови, и тогда стало ещё хуже. Тело больше не принадлежало Кайе, она бродила по незнакомой ей местности, не в силах понять, где она находится, почему отсюда нельзя послать зов матушке, почему до сих пор никто не вытащил её отсюда. Кайа всё шла и шла вперёд, но сумерки не хотели заканчиваться, наоборот, неотвратимо сгущались. Если раньше глаза прекрасно видели в ночных воздушных чернилах, то здесь не справлялось даже бывшее острым зрение. Тут разливалась непроглядная Первозданная Тьма и ничего больше. Дышать становилось всё труднее, и Кайа схватилась за горло. Она слышала собственный хрип, как и тяжёлый свист в груди — кажется, Тьма обозлилась на неё за то, что Кайа помогала врагам Тьмы и лишила сестру силы.

— И-ин-гра-а-ам! — захрипела она. Брат её всегда слышал и понимал больше, чем родители. Инграм обязан её услышать! Он — её любовь и смысл жизни… Никто не будет его любить сильнее, чем Кайа, она знает.

Оттого ли, что Инграм услышал её издалека и мчался на Зов, вдруг стало легче дышать, немного, но этого хватило. И Кайа, веря в спасительную связь с братом, повторяла одно и то же:

— Я люблю тебя, Инграм! Помоги мне! Я люблю тебя…

И он прилетел! Правда, вокруг по-прежнему царил мрак, но Кайа чувствовала Инграма. Брат бережно коснулся её лица, слегка оттянул нижнюю челюсть — и жизнь хлынула в умирающую вместе с поцелуем.

— Инграм! Я люблю тебя! — подумала она, обессиленная борьбой, и снова отключилась. На сей раз сумрака вокруг больше не было.

Её величество сидела на краю кровати и держала умирающую дочь за руку. Зов разбудил материнское сердце, Отилия прилетела быстро, но застала корчущуюся младшую дочь в одиночестве. Аши рядом не было. Королева провела рукой над телом Кайи, не понимая, в чём дело, и узнала родственную тьму Марны.

Гневный Зов разбудил остальных, а Марна явилась позже Солвег и Улвы, ухмыляющася и довольная собой. От обвинений отпираться не стала, коротко объяснила повод для проклятия и свою решимость проклясть снова, если бы время повернулось вспять.

— О, Тьма Охраняющая! — больше всех расстроилась Улва. — Неужели нельзя было Кайе дать хотя бы одного раба, чтобы она успокоилась?! Она всего лишь хотела попрактиковаться в карамалийском! Что теперь будет, матушка?!

Королева смотрела на младшую принцессу, та перестала корчиться, вытянулась и теперь однозначно умирала. Отилия положила ей руку на грудь и воззрилась на довольную Марну:

— Ты могла наказать её кошмарами. Зачем же проклинать?

— Я была зла, матушка. Эта дурочка порушила наши законы, помогла нашему врагу, — Марна с трудом сдерживала торжествующую улыбку, подошла ближе к ложу, наклонилась и вдохнула запах смерти. — И я не знала, что на Кайю это так сильно подействует.

— Врёшь, проклятие родственной души сильнее, ты знала! — сердито напомнила Улва.

В тишине все слушали предсмертный хрип Кайи, в сущности, такой же своенравной, как все фрейи.

— Я не могу это выносить! — взвизгнула Солвег и подала пример, выбежала на террасу, распахивая на ней крылья.

— Я тоже, пожалуй, пойду. Устала… — потянулась Марна. — Матушка, разве вам мало трёх дочерей? Кайа совершила преступление против нас всех, я перестаралась. Но не это ли была воля Тьмы Карающей? Пойдёмте спать. Дождёмся отца и вернёмся совершить обряд. Здесь, в бабушкиной башне, её никто не тронет.

Улва во время этой тирады обошла кровать и положила молчаливой матери руки на плечи:

— Нехорошо оставлять Кайю, она — наша сестра. Путь и глупая, но ты, Марна, такой же дурой была, пока твои крылья не развернулись! Ты единственная из нас ловила насекомых и ела их ещё до тьмы!

— Заткнись, иначе и к тебе прилетит! — огрызнулась Марна.

Хрип Кайи оборвался, она замерла. Королева похлопала Улву по руке:

— Мы ничего не можем сделать. Тьма забрала к себе мою четвёртую дочь. Подождём отца, пусть он определит наказание Марне и утешит душу моей малышки. Она не успела получить крыльев, а так мечтала о них, бедненькая… Мне нужно одеться, чтобы вознести хвалу нашему Сердцу за его милость. Пойдём.

Отилия поднялась и, обнимаемая Улвой, пошла к террасе. На востоке всходил соларис, и его лучи уже розово ласкали горы. Марна, медлившая и желающая убедиться, что сестра умерла, скрипнула зубами, бросив взгляд в спину удаляющимся и отмечая яркий цвет неба:

— Маленькая глупая гадина, ты всё-таки победила! — плюнула в сторону умершей и последовала примеру матери и сестры, вскоре она парила в небе. Начинался новый день, поэтому упрямый раб перешёл под власть Солвег.

Фрейи удалились, и только тогда скрипнули петли на давно рассохшейся входной двери для прислуги. Осторожно, убедившись, что никого, кроме лежащей на кровати, нет, Дыв подошёл ближе. Совсем недавно, в темнице у Торвальда, Марна его оттолкнула, буркнула, мол, её зовёт мать, должно быть, из-за маленькой глупой гадины, и, велев выметаться, исчезла.

Дыв обменялся парой фраз со злым Торвальдом, вынужденным наблюдать непотребство, узнал, что случилось, и на правах раба, о котором все забыли, помчался на хозяйский верхний ярус. Смерть одного из фрейев карамалийцам была только на руку, но из доверчивой ящерки, тронувшей сердце Торвальда, уже получился годный сообщник. Поэтому надо было убедиться в том, что ей ничто не угрожает, и попробовать вмешаться, если в этом будет критическая необходимость. Он опоздал: ящерка определённо умерла от проклятия собственной сестры.

— Мда… — шумно вздохнул Дыв, — а ты бы мне пригодилась… Жаль…

Он сел на кровать, где недавно находилась королева. Из любопытства наклонился посмотреть ближе лицо умершей. После слов Торвальда о том, что во влюблённой девчонке тьмы почти нет, в голову пришла одна идея. Эта ещё была человеком. Интересно, знали ли об этом фрейи? Надо будет у Солвег расспросить…

— И…а…м, — просвистело рядом с ухом.

Дыв изумлённо выпрямился:

— Что б меня! Она сопротивляется! — потрогал жилку на шее. — Точно бесхвостая ящерка!.. Ну, держись!..

Дыв с трудом снял свой браслет осуждённого в Кар-Малерии, и внешность его стала меняться. Чёрные вьющиеся волосы бледнели, лицо вытягивалось в более мужественное. Двадцати-пятилетний карамалиец заметно повзрослел, добавив к возрасту лет пять-семь.

Он наклонился к борющейся со смертью, оттянул нижную челюсть, помедлил, призывая свою магию, и выдохнул её в рот Кайе. Скованный за сутки артефактом обильный свет хлынул бурной рекой в вязкую тьму, растворившуюся в крови.

Доверчивая принцесса, не получившая священной Тьмы, захлебнулась было чужой магией, но быстро справилась и приняла всю силу очищения, какая была ей подарена. Отрава Марны выступила с пОтом на смуглой коже, и Дыв, почувствовав под собой влагу, отстранился. Кажется, дело было сделано. Но задрожали веки девушки, и он торопливо прикрыл их рукой:

— Спи-и-и, — магия влияния окутала разум Кайи, и она уснула.

Дыв облегчённо наиграл губами “турум-пу-пум”, застегнул артефакт, возвращаясь в хорошо известный фрейям образ карамалийца, однако стоило ещё понаблюдать за результатом. Прицесса-сообщница более чем очевидно ожила, но как поведёт кар-малерийская магия в её теле? Требовалось время, чтобы “след” исчез, часа должно хватить, Дыв проверял дома на артефактах, хотя и по другому поводу… Сейчас бы той самой тьмы, ручной, затереть запах…

Он покрутил головой, осматриваясь, — ни единого признака присутствия сущности, помогавшей принцессе. Позвал негромко:

— Эй, Аша! Ты здесь?.. Мда, печально.

Дыв решил, что королева забрала с собой свою креатуру (Как её там? Материнская защита?), или же Аша умерла раньше своей хозяйки. Выглянул на террасу, прислушался — обе сестрицы-ящерицы находились у себя, вымотанные развлечениями. Подумав об усталости, Дыв невольно зевнул: а ему-то каково? Сукины дети, Ядран и Давор… Неужели Стефан Мудрый решил наказать их и не пустил спасать товарищей, или что-то случилось незапланированное?

Он завалился на кровать рядом с мерно дышащей ящеркой, зевнул снова и принял максимально неудобную позу — закинул обе руки под голову, — чтобы не уснуть. Привычное натренированное сознание позволило расслабиться, но потерять контроль над телом не дало. Так он пролежал полчаса, затем проверил магический фон у Кайи — запах магии понемному рассеивался. “Хороший бы ветер сюда”, — с досадой подумал Дыв, но воздух ему не был подвластен.

Прошло ещё немного времени и, чувствуя, что всё-таки засыпает, он потянулся — надо уходить, пока его тут не застали. Сел, почёсываясь и думая о том, что стоило бы помыться, как вдруг знакомый до ненависти свист разрезаемого воздуха в одно мгновение заставил отреагировать — Дыв скатился с ложа и заполз под него, закрытое простыней почти до самого каменного пола.

Внизу пыль и паутина пышным ковром устилала холодну поверхность, Дыв еле сдержался, чтобы не чихнуть. Смахнул с себя липкую работу подкроватных многоножек и затаился. На террасу-балкон приземлилось, судя по шелесту крыльев, двое или трое фрейев.

— Инграм будет расстроен, некстати он отправился в мир, — произнёс голос несколько огорчённого Асвальда Второго. — Жаль… Я возлагал на нашу малышку некоторые надежды…

— Дорогой, я скорблю по нашей дочери не меньше тебя, — сказала грудным голосом королева, и Дыв покачал головой: в Кар-Малерии мать бы вопила, рвала на себе волосы, а эта спокойна, словно у неё застёжка на платье сломалась… Одним словом, прОклятые бездушные ящерицы!

Наверняка король опустился на ложе, чтобы прикоснуться к дочери, последовала пауза, в которой Дыв начал обливаться пОтом от страха. Принюхивался ли ящер? Если он почувствует раба… “Об этом нельзя думать, ищи выход!” — приказал себе Дыв. Мешало сосредоточиться ощущение щекотки на правой руке, должно быть, пауки обследовали незванного гостя. Но пошевелиться было равнозначно смерти — у ящериц слух отменно тонкий, это со вкусом проблемы, жрут всё, что у мага света вызывает рвотный рефлекс…

— Вы меня решили разыграть?! — вдруг рыкнул Асвальд Второй, так, что Дыв снизу дёрнулся, царапая руку о плохо шлифованый камень. — Оти, даже для тебя это слишком!

— Я не понимаю, дорогой, что не так?

— Кайа просто спит, и… Тьма Созидающая!.. — просвистел звук вбираемого в ноздри воздуха.

Громко пошуршало (королева тоже наклонилась к дочери).

“Идиот!” — обругал себя Дыв за намерение выручить потенциальную сообщницу. Он только что своей рукой разрушил всё, что создавал — безопасность намеченного пути для всех!.. Вдобавок какое-то настырное насекомое впилось зубами в его кожу на пальцах правой руки, и Дыв сцепил зубы, чтобы не почесаться, кожа зазудела ощутимым пятном.

А сверху началось интересное. Спящую Кайю растребушили, желая увериться в том, что она жива. Король пребывал в священном экстазе: его бескрылая дочурка победила проклятие и теперь по праву могла считаться избранной. Семейная идиллия грозила затянуться, если бы Его тёмное величество не почувствовал то, за что боялся Дыв.

Пока ящерицы сверху копошились, разговаривали, обменивались фразами на своём свистяще-шипящем наречии, Дыв относительно был спокоен. Внезапная пауза отразилась морозной волной, как копьём, пронзившей от макушки до пяток:

— Оти, матушка, только не говори мне, что ты не почувствовала это?! Магия малерийца! — гнева в голосе короля не было, скорее свистело удивление.

— Не может быть, дорогой! — не меньше супруга изумилась королева. — Я её проверяла!

Ящерицы увлечённо обнюхали дочь.

— Тьма Всеведущая! — бормотал король, и к этому примешивались звуки, похожие на мурчание: Кайа глухо и неразборчиво бубнила. — Признавайся, малериец делился с тобой магией?

Донеслось полусонное:

— Прости, отец, я не хотела, чтобы Марна его выпила…

Король хохотнул:

— И ты сделала это за неё?! Моя девочка! Избранная…

— Я не пила его… не знаю… не помню… Я звала Инграма, и он мне помог… Я люблю его, отец, больше всех во Всемирье…

Она много чего не знала. Как и того, что в этот момент под ней Дыв еле сдерживается, чтобы не заскрипеть зубами во всеуслышание. Какой пассаж! Теперь ящерицы будут думать, что малышка укротила раба! А что сказать Торвальду? Одно было хорошо в этом “пассаже”: кажется, подслушивающего гостя не замечали, приписывая запах врага влитой в дочурку магии.

Вслед сказанное королём уже не удивило:

— Прекрасно, Оти! Наша малышка преподнесла нам сюрприз. Думаю, Инграма по возвращении будет ждать приятность. После инициации наша малышка удвоит силу за счёт магии малерийца и по праву станет достойной королевой. Гвыбоды могут быть спокойны: будущее нашей Тьмы Созидающей в сильных руках. У Инграма будет достойная пара.

— Марна и Солвег расстроятся, — осторожно предупредила королева.

— В Марне кипит тьма, пора ей в брачный союз. Договор с вождём диких я заключил сегодня по дороге домой и, слава хаосу, я не озвучил имя. А для Солвег подыщем, когда придёт время.

— Отец, не понимаю, о чём вы? — встрял слабый голос принцессы, по-видимому, ещё не пришедшей в себя.

Пауза — кашель королевских особ — шуршание одежды или крыльев.

— Тебе нужно отдохнуть, наша малышка, — по-доброму сказала королева. — Я пришлю тебе служанок. Отдыхай. Мы сегодня все перенервничали. Чего тебе хочется?

Кайа попросила одного — спать, но если её навестит Улва, то она не будет против. Родители пообещали исполнить прихоть избранной дочурки и, наконец, ушли.

Дыв некоторое время лежал, не смея двинуться. Но могла прилететь средняя сестра, и тогда из башни ему выбраться придётся не скоро. Браслет был снят, магия направлена снизу на тихую Кайю, и вместе с потоком силы снова зачесалось место укуса на внешней стороне ладони, невидимое насекомое поползло выше, пока не остановилось чуть выше запястья.

Уснула принцесса или нет, он не знал, но всё-таки вылез, заранее готовый оправдываться. Кайа лежала, свернувшись клубком спиной к нему. Он рискнул — на цыпочках пошёл к двери, открыл её со скрипом и, начиная испытывать облегчение непойманного преступника, торопливо и бесшумно побежал по тёмной лестнице, бросая тревожные взгляды в редкие оконные проёмы на небосвод. Занимался новый день, поэтому жизненно необходимо было успеть попасть в свою обустроенную, с удобствами, клеть рядом со спальней Солвег.

Закрыв за собой дверь и наконец убедившись, что опасность миновала, Дыв засмеялся, погружая пальцы в волосы, щедро увешанные паутиной, заметил этот мусор, выругался и стряхнул.

— А теперь спать, сколько позволят! — упал на кровать, с наслаждением распрямляя тёло. Почесал место укуса, поминая всех ящериц вместе взятых, поднёс руку к глазам рассмотреть ущерб, ибо в комнате уже было достаточно светло.

На правой руке, там, где, ему казалось, его укусило фрейнлайндское насекомое, чернел заметный, большой рисунок расплывшегося чернильного пятна.

9. Тьма предупреждает

Когда дневное светило поднялось на свой небесный трон, король призвал дочерей на большой семейный совет, проведя до него малый — с супругой и испросив благоволения у первозданной магии.

Все важные собрания проходили в главной зале — той, что хранила тайну Сердца Тьмы. Самая высокая башня дворцового ансамбля представляла собой ничто иное как каменную площадку вокруг жерла вулкана, с основания мира являвшегося средоточием власти Тьмы Созидающей и Охраняющей. Подземные пустоты, некогда обжитые сумеречными шархалами, в процессе строительства дворца оказались заваленными из-за ошибки строителей, так что ныне от Сердца Тьмы на поверхность вёл колодец, в тронном зале прикрытый решёткой. По-разному называли это отверстие: кто, любя, — Очагом, ибо давал он силу и тёмные знания, другие — зёвом или вратами в подземелье Прародителей, где отбывали своё наказание умершие смертные. Что касается сумеречных сущностей, то одна из легенд гласила: шархалы после обрушения жерла вулкана разлетелись по Всемирью, кто куда…

Иногда Тьма предчувствовала и пробуждалась вне зависимости от намерений своего помазанника — Асвальда Второго. Так три дня назад получил король от Орды птицу с посланием. Гвыбоды, проводя ритуал, предшествующий полнолунию, уловили видение, вещее, зловещее как для диких племён, так и для их повелителей — фрейев. Прозорливые гвыбоды не смогли разгадать всего рисунка пророческой вязи, оттого положились на мудрость своего правителя.

Не желая раньше времени будоражить близких, Асвальд взял с собой помощника и отправился к Сердцу, веля туда доставить ягнёнка. Тьма, ждущая гостей и клубящаяся над решёткой, голодно приняла подношение, а когда большая часть крови стекла с жертвенного животного, Асвальд получил несколько пророчеств, два крупных и мелкие, бытовые.

Главное откровение в самом деле пугало. Древние боги жаждали перемен, оттого далеко, на Пупке Всемирья, началось шевеление, приносящее разруху в человечьи дома и смущающее магию владеющих ею. Что принесут перемены, Тьма уверенно не знала, лишь предупреждала своего ставленника над смертными.

Раньше подобные события заканчивались битвой двух начал — Света и Мрака, побеждало всегда Равновесие, но каждый раз оно было условным: и Свет, и Мрак продолжали сосуществовать с разной расстановкой сил. По этому поводу Асвальд решил не форсировать события: все недружественные соседи вели себя смирно, это даже по покорности рабов дерзкого народца было видно.

Зато король долго размышлял над вторым предупреждением — его дому грозила опасность, во Фрейнлайнде завёлся предатель. Имя его Тьма не назвала, отчётливый образ не показала, ибо пророчества всегда давались иносказательно. Лишь одно Асвальд почувствовал явно — предателем был мужчина.

Мелкие и оттого совсем непонятные пророчества Асвальд продиктовал Горану в зашифрованном виде, забрал список и пообещал себе подумать над ними позже, когда решения основных проблемы будут на ладони. Например, Тьма приветствовала зрелость дочерей, обещая одной из них избранность; советовала дать силу бастарду Горану, рождённому по случайности от корабельной девки. Тридцать с лишним лет назад Асвальд, возвращавшийся домой после финальной битвы, спустился погостить на свой проплывающий корабль — поболтать с фрейлерами и почувствовать вкус безмятежной жизни простолюдинов.

Ещё Тьма зачем-то показывала подземный ход, ведущий от центральной части дворца в северную часть Фрейнлайнда к горам. То ли советовала засыпать, то ли, наоборот, укрепить…

Асвальд думал в одиночестве, отослав Горана. С ним приватной беседы на тему, кто он такой и как оказался во дворце, никогда не затевалось. Лет пятнадцать назад, просматривая короткие списки юных фрейлеров с данным об их семьях и адресами, Асвальд увидел знакомое имя, отправился убедиться в собственной крепкой памяти и в результате обнаружил выжившего бастарда.

Перепуганной женщине, давно сменившей свободный образ жизни на замужний, была вручена крупная сумма, а подростка забрали во дворец, как это практиковалось со многими фрейлерами. Там Горана сначала определили на обучение к мастеру Оржану, затем перевели в чашники. Мальчик показал сметливость, расторопность, и король рекомендовал его в помощники своему секретарю Турре-дану. Тот вскорости отошёл в мир иной, и Горан быстро освоил новую должность.

Признавать его своим вторым сыном и давать ему возможность получить крылья, Асвальд медлил, несколько лет назад согласившись с супругой, — пусть Горан побудет запасным вариантом на тот случай, если с детьми от Отилии что-нибудь случится или же они разлетятся по Всемирью. В целом, Горан никогда не выказывал строптивости, по характеру был похож на Инграма, но чувствовалось в нём тщеславие, которого не было у законнорождённого сына, бывшего младше Горана на три года.

Примерно два года назад, когда начала вырисовываться картина семейной идиллии и Асвальд примерно уже знал, что ждёт фрейев, он для себя «нарисовал» картину будущего. Марна казалась сильнее остальных сестёр, именно такой король представлял себе наследницу. Поженить Марну и Инграма казалось логичным. Солвег и Улву выдать за какого-нибудь вождя диких, с пятнадцатилетней Кайей пока было не понятно. Если её Тьма не одарит, значит, можно поженить Горана и Кайю, дать им территорию на востоке — и дополнительная защита для Фрейнлайнда будет, и место, где можно погостить да отдохнуть от Марны с Инграмом…

Воскрешение Кайи и предупреждение Тьмы существенно повлияло на расклад, который укрепился в сознании Асвальда. Инграм вдруг засобирался в путь, готовый противостоять уговорам, но совершенно не ожидавший, что отец слишком легко его отпустит и благословит. Инграм не знал об истинной причине родительской радости: Асвальд понял, что не с этой стороны ждать предательства. Сын, который улетал и не собирался скоро возвращаться, чтобы отобрать у отца трон, не мог быть предателем.

Признание Кайи в любви, спасшей её (по словам дочери), в один миг на доске с фигурами разъединило пару Марна-Инграм. Об аналогичных чувствах Улвы к Горану поведала супруга, с которой Асвальд поделился сомнениями. Что ж, значит, охранять восток придётся другой дочери, не Кайе. И, возможно, не Горану.

Что, если бастард всё знает и готовит переворот? Крыльев ему не получить без обряда, который может провести только помазанник Тьмы — король. Или королева, которой вполне может стать одна из дочерей… Таким образом, инициация Горана два дня назад оказалась отложенной на неопределённый срок — до обнаружения предателя.

И, пока Асвальд Второй разбирался со внутренними шархалами, исполнилось первое пророчество. Чрево Всемирья начало двигаться. Облетев восточную часть, король увидел все печальные последствия: во-первых, на востоке, где до крайней границы Фрейнлайнда приходилось две-три тысячи вёрст, поднимался горный хребет, создавая естественную преграду для перемещения смертных, а также сложность для их контроля наземным войском. Много поселений было разрушено, большая их часть находилась за новым горным хребтом. Центральные дикие не скрывали ужаса и приветствовали своего короля бесконечным воем, воздевая руки и прося защиты. Пришлось спуститься и провести ночь с вождём и его гвыбодами, слушая сказания и заключая брачный договор — лишь бы смертные успокоились.

Но главная неожиданность поджидала дома. Всего в нескольких вёрстах от дворца по Красной реке случился разлом. Западный акведук чудом устоял, зато тот, что вёл с Красной горы, насыщенной строительной глиной и металлами, рухнул основанием в образовавшуюся расщелину. Фрейлеры уже свозили материал для постройки первого моста над бездной, в которую стекала рыжая вода.

Асвальд приказал перекрыть русло реки, чтобы спасти влагу, нужную для столицы, слетал к рудникам, где смертные с искажёнными от горя и страха лицами стояли у входа и не смели спуститься, чтобы вытащить тела товарищей да осмотреть внутренние разрушения. Тогда король сам подал пример — отправился вниз. Всё, представлявшее собой рудник, можно было уверенно списывать со счетов и основывать новый — прежний стал большой могилой для тысячи рабов и шестерых арнаахальцев, которым так и не суждено было вернуться на родину. Не успел Его величество продиктовать приказ Горану…

Асвальд приказал основать новый рудник, а себе пометил в общем списке дел, которых намечалось много, сегодня же дать аудиенцию мастеру Оржану и отправить его для получения нового налога рабами в подвластные земли.

Одно порадовало за минувшие двое суток: все восстановительные работы не касались дворца. Ещё в полёте издалека увидел внешне целое сооружение малерийцев и его башни. Тьма Охраняющая крепко держала дворец, и Отилия это подтвердила: внутри повреждений почти не было. Тогда стал ясен замысел Праотца: разлом на Красной реке остановил разрушения, а смерти тысяч рабов стали необходимым жертвоприношением. Асвальд отдал новый приказ — собрать в час заката народ на главной площади для его речи, писчим следовало её записать, а позже разнести по всем дальним углам новость об очередном чуде Тьмы, спасающей своих верных адептов. Народ нужно было успокоить, и Асвальд знал, как это сделать.

Что ж, все обязанности повелителя по отношению к Фрейнлайнду были выполнены, теперь стоило порешать и внутренние, семейные. Посоветовавшись с супругой, Асвальд велел устроить праздничный обед, на который в том числе приглашались приближённые фрейлеры.

Почему не ужин, никто не спрашивал. Уже всех известили: после обеда Асвальд Второй произнесёт речь к народу, а с наступлением темноты фрейи отправятся к диким племенам для тройного обряда.

Солвег получит последнюю, седьмую жертву, а Улва — шестую. Поначалу дочери решили, что в связи с воскрешением бескрылой Кайи, обряд для Улвы отменят как второстепенный по важности, но Его величество постановил: всё должно идти по намеченному плану. Кайа будет ждать возвращения Инграма, своего будущего супруга, и только в его присутствии произведут все необходимые традиционные мероприятия. И, главное, этой ночью Марну представят вождю диких как будущую невестку.

Зная своих дочерей, королева Отилия оповестила их до обеда, давая одной дочери время, чтобы спустить гнев, другой — прийти в себя от счастья. Кайа с утра рыдала о потере своей любимицы Аши. Другой такой быть не могло, ибо Аша появилась всего на час позже своей новорождённой госпожи, когда, почувствовав облегчение, матушка подарила малышке свою защиту — вплоть до её обретения тьмы и крыльев. Разумеется, поэтому Кайа осталась безучастна к участи Марны — эту новость королева Отилия озвучила второй, после напоминания об обрядах для Солвег и Улвы.

Несогласные вопли старшей наследницы продолжались бы долго, если бы Кайа не отёрла мокрое лицо и не пошутила бы зло, непохоже на себя:

— Что тебе не нравится, сестра? Дикие владеют плетьми не хуже карамалийских рабов. Ты только попроси их, всё племя будет в твоём распоряжении!

Марна не услышала, продолжая бесноваться, но заметила злорадные улыбки сестёр, холодно поинтересовалась, что их так развеселило. Солвег повторила слова Кайи, и Марна сначала смутилась, а затем бросилась было на младшую сестру, но была остановлена матерью и обездвижена.

— Прости, дорогая, но Тьма благословила отца на тот случай, если ты будешь противиться, — королева подошла в звенящей испуганной тишине, к Марне, спелёнутой сумрачными лентами, и надела на её руки чёрные обручья. Девушка взвыла, и матушка погрозила ей пальцем. — Не оскорбляй решение твоего отца и короля и не унижай свои корни пренебрежением! Помни, что я тоже когда-то была дикой и, как видишь, стала королевой всего Фрейнлайнда. А сестру ты больше не тронешь, на то была воля Тьмы Охраняющей и Созидающей. Кайа — избранная дочь фрейев.

Все присутствующие, включая ошарашенную Марну, открыли рты. Новость о согласии отца на брак Кайи и Инграма, завидного жениха, повергла в шок. Теперь Солвег была солидарна с Марной, о возникновении их тайного союза можно было не сомневаться. Улва загадочно улыбалась…

— Ма-а-атушка! Благодарю за милость! — бросилась Кайа в ноги королевы и схватила руку, как покорный раб, лобызая её. — Я буду Инграму лучшей супругой и королевой во Всемирье!

— Не сомневаюсь, моя малышка, — снисходительно улыбнулась Отилия. — Но для начала тебе надо обрести крылья. А это случится не раньше, чем через полгода.

— О, я буду готовиться! — бормотала обещания Кайа, готовая в эту минуту простить все обиды и Марну, чьё проклятие обернулось благом.

Чтобы отрезвить радость Кайи, королева велела выйти остальным дочерям.

— Расскажи, малышка, как тебе удалось уговорить малерийца добровольно поделиться с тобой своей силой? — не запрещая дочери сидеть у своих ног и держать благоговейно себя за руки, спросила королева, когда они остались наедине.

Кайа не знала, что ответить.

*****

Асвальд Второй до обеда лично навестил рабов и озвучил свою волю через переводчика, учителя Вилфреда. Рабу-малерийцу была оказана высокая честь быть посвящённым младшей дочери, которую тот наградил светлой магией и спас от проклятия сестры. Нет, Торвальду сыну Элла не предоставлялись отдельные апартаменты, лишь пообещали, что отныне в его клети будет чище, чем у остальных, а его прихоти в разумных пределах будут выполняться. И раз Кайа снимала ему обручья, значит, он будет находиться в них и по-прежнему делиться со своей новой госпожой магией, когда ей будет угодно, и, заодно, помогать учить кар-малерийские наречия.

Раб таращил изумлённо глаза, и весь его вид, к досаде Асвальда, не выражал благодарности — малериец будто бы даже начал свирепеть, но Его величество вовремя ушёл, не зная, что ему в спину полетят тихие проклятия с упоминанием всей его «мерзкой семейки». К счастью, проклятия раба не обладали силой, аналогичной той, что едва не убила королевскую дочь. Остынув, Торвальд сразу воспользовался новыми возможностями и попросил привести к себе товарища, находящегося в услужении фрейским женщинам.

Дыв появился несколько помятый: после прерванного сна был рассеян. Торвальд не обратил внимания на его руку, перевязанную куском ткани, и набросился, едва страж вышел в коридор побаловаться принесённым Дывом свежим напитком в кувшине и лёгкой закуской.

— Шархал тебя побери, ящерицын угодник! Что ты натрепал чешуйчатым? — малериец прижал к стене вялого Дыва и встряхнул его.

— Отпусти, сам виноват, нечего было нежничать с ящеркой! — огрызнулся Дыв и прямо посмотрел в глаза. — Отпусти, самому тошно.

Торвальд фыркнул и отошёл. Товарищи опустились на солому, и Дыв коротко пересказал все новости, к которым был причастен или знал, умолчав о собственном перевоплощении возле ложа Кайи и участии в её воскрешении.

— Почувствовали ящеры твой запах, потому и решили, — сдержанно подвёл итог карамалиец. Прислонился затылком к холодному камню. — Тебе радоваться надо, а не бузить. Сегодня ты должен был перейти в цепкие коготки средней дочурки, которая моя бывшая. Донна Солвег… — Дыв скривился, — а Марна с ней на короткой ноге, так что твой день снова стал бы «прекрасен». По мне, лучше в куклы с младшей играть и учить её языку, чем…

Торвальд хмыкнул. И правда, товарищ нашёл стоящий довод не унывать. Малериец взглянул на него внимательней:

— Сам как? Нанюхался фрейских перин?

Дыв лишь повернул голову в сторону открытой двери, за которой чавкал страж, поленился встать — развернул повязку на руке, демонстрируя увеличившийся с утра чернильный узор.

— Думал, какая-то дрянь укусила, но ошибся: оно живое и реагирует на нашу магию.

Торвальд взял руку товарища за пальцы, желая рассмотреть странный ожог, похожий на еле заметные глазу чешуйки, и вдруг пятно дёрнулось и медленно поползло к пальцам. Торвальд вскочил на ноги, но Дыв усмехнулся и спокойно замотал руку:

— Видел? Так что твои проблемы смехотворны. Расслабься, советник, домой целым и, главное, здоровым вернёшься. А мне, видно, не судьба… Эта пиявка из меня, чую, силы вытягивает, и спросить некого…

Торвальд признался, что не знает, как поступить, но попробует узнать у принцессы, когда та появится. Дыв кивнул на прощание и ушёл.

Вчера его предупредили о смене хозяек. С этого дня он должен был поступить в услужение Марне, которая уже ждала с распростёртыми объятиями. Но ночные события, кажется, многое меняли. На сегодня во всяком случае. Фрейи улетали на свой кровавый обряд, поэтому выдавался шанс отдохнуть и понаблюдать за “пиявкой”.

— Наслаждайся свободой, карамалиец, — сладко протянула Марна, заглянувшая к нему перед отлётом, — но когда я прилечу, ты восполнишь утраченное время стократ…

От прикосновения к бедру он вздрогнул, точнее, не совсем из-за этого — «пиявка» с приходом Марны как взбесилась, жгла руку, пыталась переползти с места на место, из-за чего приходилось почёсывать место, чтобы утихомирить зуд. Марна не могла не заметить этого. Спросила, в чём дело, и почему раб не выражает искренней радости; потянулась к повязке. Дыв открыл рот, собираясь признаться, мол, кажется, он заразился тьмой, но к ним заглянула Солвег, нарядная, увешанная многочисленными жемчужными нитями с ног до талии, насмешливо позвала сестру: «Успеешь натешиться…»

С их уходом Дыв вздохнул с облегчением, снял повязку и обратился к пятну:

— вырезано антиматом тварь, чего тебе от меня надо? Что мне сделать, чтобы ты исчезла?

Пятно обожгло, медленно меняя форму в рисунок, похожий на букву «К». Дыв опешил:

— Пресветлая Матерь! ТЫ со мной решила ПОГОВОРИТЬ? Дальше что?

Очередной приступ жжения подтвердил его догадку, тьма начала менять очертания, и в этот момент в дверь робко постучали, чего не делали ни фрейи, ни надсмотрщики.

— Дыв сын Кариата, ты здесь? — прошипел знакомый голос, и Дыв запоздало сообразил, что машинально за Марной закрыл дверь на засов.

— Вы не улетели с сёстрами? — спросил он, наблюдая за тем, как гостья рассеянно ходит по комнате, рассматривая бытовые мелочи, от гребня, подаренного Солвег, до пустого ведра для купания и рядом двух баночек с маслом от Марны.

— Я не иметь крылья. Это не мой ночь. Раньше Инграм меня брать посмотреть, сегодня я устать и хотеть спать.

— Но вы не спите, моя доннина, — заматывая руку, Дыв подошёл ближе. — Угостить мне вас нечем.

— Угостить? — Кайа обернулась. Лицо её сегодня выглядело немного осунувшимся, отчасти печальным. — Что значить «угостить»?

Дыв растерялся:

— Это значит… дать что-нибудь вкусное, что утолит ваш голод или хотя бы порадует.

На лице девушки расцвела улыбка:

— О, ты мочь меня угостить! Я прийти к ты просить о одна вещь, нужная я. Мочь я говорить на фрейский? Ты я лучше понимать, когда я говорить свой язык.

— Разумеется, — Дыв еле сдержался, чтобы не поморщиться. «Пиявка» с приходом принцессы опять начала издеваться. На этот раз не жгла, как в присутствии Марны, а щекотала, и к этому моменту сползла до артефакта на запястье и, наверное, достигла бы пальцев, но была остановлена заговоренным обручьем, которое сдерживало оборотную магию, и отпрянула, ужаленная ею.

Рассеянная гостья, в отличие от сестры, ничего не замечала. Она села на край узкого ложа, ибо в комнате не нашлось другой мебели, и уставилась в некую точку на полу:

— Сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни и самый несчастный одновременно. Мне кажется, я мечтала выйти замуж за Инграма с детства, и мечта моя сбылась, но…

Карамалиец поперхнулся воздухом: про эту новость он не слышал:

— Простите, вы выходите замуж за своего брата?

Кайа подняла глаза:

— Вы удивились? Почему?

— У нас не принято, чтобы брат и сестра женились. Это противоестественно.

Принцесса кивнула:

— Я слышала об этом от учителя. Но Праматерь и Праотец оба вышли из Хаоса, следовательно, были братом и сестрой. И они создали мир, не так ли? А мои предки испокон веков…

Дыв поднял руки, сдаваясь:

— Не хочу спорить, моя доннина! Так чем я могу вас порадовать?

Прицесса не скрывала смущения, она то почёсывала узор на скулах, то теребила одну из множества своих косичек. Дыв ждал, не совсем терпеливо: “пиявка” будто требовала снять артефакт — натыкалась на него и резко удалялась. В самом деле, стоило попытаться её послушать. Как знать, если запозла по руке, может, аналогичным способом и уберётся? От надежды на душе стало легче, но теперь присутствие простоватой принцессы тяготило, хотя та, безусловно, была самым приятным собеседником среди своих сородичей.

— Марна сегодня сказала, что я… — ящерка запнулась, тряхнула головой, — моя сестра права. Пока я не могу сделать моего брата счастливым мужчиной, потому что я неопытна. Когда мы с ним поцеловались (всего один раз!), я это тоже почувствовала. Да, Инграм любит меня как сестру и всегда ко мне хорошо относился. Но любить как сестру и женщину — это ведь не одно и то же? Солвег так сказала. Сёстры надо мной сегодня посмеялись… Почему ты так смотришь, карамалиец?

Дыв слушал фрейю, уже подозревая, о чём его попросят:

— Потому что у нас, жителей Кар-Малерии, невинность в почёте, и нет мужчины, который бы мечтал взять в жёны опытную в любовных делах девицу. Впрочем, — Дыв вспомнил только что неудачно закончившийся спор про смешение крови и сменил тон, — хорошо, я понял. Я должен вас, моя доннина, научить целоваться или?..

— Полностью, — закивала головой глупая ящерка. — Взамен ты можешь попросить меня о любом подарке.

Карамалиец нервно засмеялся:

— А ваши родители меня потом не загонят на рудник, за порчу своей дочери?

— Не беспокойтесь, матушка посоветовала мне обратиться к Горану или малерийцу. Я спросила, можно ли выбрать тебя, ведь ты, кажется, угадываешь тайные желания, а значит, не причинишь мне боли, я надеюсь на это. Матушка разрешила выбрать тебя. Если ты согласен, то после Улвы я стану твоей госпожой на неделю. Но… я боюсь, что если ваши повелители скоро приедут, то заберут вас, и мне придётся обращаться к Горану, а мне он не нравится. Он, я уверена, посмеётся надо мной, а потом будет рассказывать моим сёстрам, какая я неумёха.

На лице Дыва за время этого монолога сменилось несколько противоречивых эмоций: смешливость, недоумение, гнев, и снова стало весело. Кайа, когда оторвала вгляд от манящей к себе точки на полу, заметила улыбку:

— Ты тоже, раб, смеёшься? — соскочила униженная и готовая заплакать.

Дыв схватил её за руку:

— Простите, моя доннина, я смеюсь не поэтому… О, простите! — отпустил, увидев смущённо-недовольную гримасу. — Я не хотел вас оскорбить. Мы можем начать прямо сейчас. Только у меня будет одно условие.

“Пиявка” бесновалась, очевидно, желая сползти на пол, а настырная фрейская девица не собиралась уходить. Но и отпускать её обиженной и разгневанной нельзя было.

Кайа согласилась на странное условие завязать себе глаза — чтобы быстрее сосредоточиться на ощущениях и “научиться”.

— Приступим, — деловито предупредил Дыв, проверяя, не спадёт ли повязка с лица ящерки, — помните, пока я не разрешу, снимать повязку нельзя!

— Я дала слово, — нетерпеливо сказала Кайа.

И Дыв, поглядывая на гостью, расстегнул артефакт. “Пиявка” почувствовала свободу и поползла медленно через запястье к пальцам.

— Я жду! Не смейте меня обма… — напомнила Кайа и охнула — в её губы мстительно впились мужские, раздвигая их и вторгаясь языком.

Прошла минута, другая, и вдруг она начала чувствовать нечто, похожее на ту негу, которая наваливалась во время полёта на Инграме, когда приходилось прижиматься к нему. Взмокла спина и где-то под грудью, на которую раб положил одну руку. Дыв успел шепнуть на ухо парочку советов — как “встречать” язык, что делать руками. Кайа послушно повторяла и сама не заметила — руки безо всяких советов обвили плечи раба и потянули на себя, укладывая сверху.

Так было странно — сначала раб неохотно подчинился просьбе (а ведь Кайа могла просто приказать ему), и вдруг сначала на него нашло безумие, а потом оно передалось Кайе. А если представлять себе Инграма вместо раба, что с повязкой на глазах было несложно сделать, то… И она простонала, называя имя любимого и прося сделать с ней всё, что он захочет.

Дыв буркнул на своём, карамалийском, Кайя этого слова не узнала, остановился — но Кайя, облизывая пересохшие губы, вцепилась в него:

— Умоляю! Инграм!

Повязку с неё сорвали, небрежно, сдирая зажимы для волос. Дыв в одних штанах, прекрасный карамалиец, белокожий, сероглазый и черноволосый, возвышался над ней с напряжённым лицом:

— Моя доннина, на сегодня, думаю, достаточно! Вы… очень быстро учитесь…

“И его губы пересохли. Как странно!” — подумала Кайа, глядя на раба снизу вверх. Урок был окончен, но отчего не хотелось вставать? Она призналась в этом шёпотом и добавила:

— Это нормально?

Раб сглотнул и кивнул вместо слов.

Кайа поднялась, оправила задранное платье, прислушалась к себе:

— Ты был прав. Ты — хороший маг. Наверное, на самом деле, ты малериец, но не знаешь об этом…

— Чтобы доставить женщине удовольствие, не нужно быть магом, — Дыв усмехнулся.

— Но ты делаешь это очень хорошо. Благодарю, — она поднялась. — Когда будет следующий урок?

— Когда скажете, моя доннина, — раб церемонно поклонился, подбирая в руку рубашку с пола.

— Тогда до завтра, Дыв сын Кариата, — Кайа дошла до двери и вдруг вернулась, потрогала обнажённую мужскую грудь, бугорки мышц. — Ты тоже, как ваши господа малерийцы, любишь воду? Сколько раз ты бы хотел мыться в день, Дыв сын Кариата?

Она его снова задела, на этот раз необидно, и его лёгкое удивление ей понравилось.

— Здесь очень жарко, — признался он, — два раза в день было бы достаточно.

— Два раза! Вы смешные карамалийцы, — Кайа рассмеялась. Потом подумала, и тряхнула хвостом из косичек. — Мне сегодня поставили воду, но я не хочу мыться, ведь я это уже делала позавчера… Почему ты опять так смотришь?

Сдерживая смех, Дыв строго сказал:

— Для некоторых вещей, чтобы ублажить мужа, нужно основательно помыться. И ему тоже, — в глазах напротив появился любопытный вопрос, но Дыв, чувствуя себя хозяином положения, скрестил руки на груди. — Мы договорились, что поговорим о продолжении завтра. Вы уже уходите, моя доннина?

Кайа вздохнула:

— Мягкой ночи, Дыв сын Кариата.

Ушла, наконец! Опустив засов, парень поспешно стянул повязку с руки. “Пиявки” не было.

— Ну, и куда ты уползла, шархалья пакость?

Он осторожно наклонился и внимательно осмотрел пол. Нигде “пиявки” не было. На всякий случай приоткрыл дверь:

— Эй, шархалья пакость, если вздумаешь уйти, путь свободен!

Стало заметно легче, не только на душе, но и в теле появилась лёгкость. Не дожидаясь возвращения фрейек, Дыв умылся, смочил волосы, напился воды и растянулся на жёстком ложе. Теперь, когда страха перед будущим не было, он быстро расслабился и уснул, измождённый несколькими бессонными ночами подряд.

10. Возвращение Аши

Сегодняшний, третий по счёту, урок любви был не совсем важным. Так сказал Дыв заранее, до того как причинил лёгкую боль. Но в следующий раз, он уверял, всё будет намного проще — Кайа научится управлять своим телом, чтобы не только доставлять возможное удовольствие супругу, но и самой получать удовольствие.

— Не верю, что удовольствия может быть больше, — Кайа рассматривала пятна крови на платке, который подарил Дыв. У кар-малерийцев был странный и, одновременно, милый обычай хранить память о первой крови женщины. Учитель Вилфред о таком не рассказывал.

Правду говоря, в данный момент не столько притягивала внимание к себе кровь, сколько Кайа пыталась сдержать избыток нахлынувших чувств. Карамалиец был настолько ласков, что Кайа чуть не заплакала навзрыд во время ласк. Тело будто жило само по себе — чувствовало по-новому, иначе реагировало на прикосновения. На имя Инграма раб не обращал внимания, отыгрывая его роль, и представлять рядом с собой брата было не сложно, потому что Дыв опять завязал глаза.

А перед этим они оба помылись, и Кайа насмешила карамалийца, признавшись, что от такой тщательной обработки всего тела как будто голая.

— Ты и есть голая, — рассмеялся Дыв.

— Нет, ты не понимаешь. Как будто с меня смыли тьму…

— Ещё бы, в воду словно чернил налили, — раб забавлялся. — Почему вы так не любите купаться? Твоя Аша готова была из бадьи выпрыгнуть.

— Угу, досталось ей бедненькой. Не три больше никогда так мою руку! Ещё чуть-чуть и ты бы снял с неё кожу вместе с Ашей.

— И поделом ей, пиявке. Когда она уже от тебя отвалится?

— Когда наберётся силы, я же говорила…

На следующий день после первого урока Дыва, Кайа, как маленькая, носилась по дворцу и показывала подвижную татуировку на своей руке. Отросток тьмы, семнадцать лет таскавшейся повсюду за своей хозяйкой и, очевидно, прикипевшей к ней, чудом выжил, отлежался где-то и заполз на руку. Но это было потом, а сначала напуганная принцесса обратилась к матери. Тёмное пятно, еле заметное на смуглой руке, неудобств не доставляло, если не считать щекотки.

Королева долго рассматривала «приобретение» дочери, отвела её к Сердцу и там, получив ответ, объяснила, сама изумляясь новости:

— Это Аша, вернее, та её часть, которая приобрела твой характер и привычки. Моя защита погибла от проклятия Марны, к сожалению, — Отилия взяла дочь за руку и погладила пальцем серое пятнышко, Кайа хихикнула, съёживаясь: «Ей щикотно и мне тоже». — Мать твоего отца, в башне которой ты умирала, рассказывала, что у одной её сестры был артефакт Тьмы — родимоё пятно: мать неправильно призвала Тьму Охраняющую, и с тех пор девочка носила на себе эту сущность. Толку от неё, говорят, было мало, но пока никто об этом не знал, девочку не обижали, боялись живого родимого пятна, как проклятия. Когда твоя двоюродная бабка повзрослела, её защита смогла набраться сил и оторваться от тела. Впрочем, всё равно исчезла после инициации. Поэтому и ты никому не рассказывай лишнего — пусть другие боятся.

Кайа сохранила секрет, да и рассказывать о нём было стыдно. Не столько за себя — за Ашу, которая почувствовала свою беззащитность и съёжилась горестно.

— Ничего, если Сердце не ошиблось, то ты не просто моя защита, а почти сестра, — утешила хозяйка «подружку», и Аша снова воспряла духом.

Кайа забавлялась страхом Солвег и Улвы, с ужасом наблюдающих перемещения пятна. К тому же Аша была непозволительно любопытна — сползала к кончикам пальцев, когда хозяйка сидела рядом с малерийцем Торвальдом или Дывом. Последний, кстати, оказался смелее своего старшего товарища — выставил указательный палец и разрешил прикоснуться. Аша, незаметная на руке Кайи, сочной чёрной нарисованной каракатицей очутилась на руке раба, покрутилась, «обнюхала», как решила Кайа, браслет Дыва и вернулась на родное тело.

Как вела себя Аша во время уроков Дыва, можно было судить по щекотке — частица тьмы то переползала на карамалийца, то возвращалась, словно не находила себе места. Вправду говоря, это несколько отвлекало, пока Кайа не попросила её не мешать, ведь происходящее делается ради будущих взрослых отношенй с Инграмом. Но Аша, кажется, не верила.

— Ого! Посмотри, Аша увеличилась! — Кайа отложила платок и поднесла ладонь к лицу, на которую переместилась «сестричка».

Дыв отдыхал, нежился рядом, лениво захватил эту ладонь и притянул к себе:

— Где? Я не вижу, — и поморщился: Аша переползла на него. — Разжирела пиявка!

— Не разжирела, а выросла. Ведь я сегодня стала женщиной, значит, и Аша повзрослела.

— Дурное дело не хитрое, — хмыкнул Дыв. — Осталось дело за малым — набраться мудрости.

И Кайа перекатилась на живот, ближе к Дыву:

— Ты мне поможешь?

— М?

— Стать мудрее.

Дыв фыркнул, поднялся, снимая с себя руки принцессы, начал натягивать штаны:

— За мудростью — к Торвальду.

— Хм, — Кайа задумалась, — я не хочу, чтобы это было правдой… Торвальд — честный, я это чувствую.

Дыв обернулся вопросительно, ящерка рассматривала Ашу, нахмурясь. Но день был слишком тяжёлый: «уроки» с младшей не афишировались, поэтому приходилось успевать везде. Сейчас, например, его ждала Улва, у которой тоже была проблема — средняя принцесса Асвальда Второго была влюблена в его помощника и во время условленных двух ночных часов больше болтала о своих переживаниях, чем отдавалась «лечению». Процесс завершения тормозился, и Дыв, который уставал от бессонных ночей и почти не высыпался днём, начинал злиться.

— Спи, ящерка, мягкой тебе ночи. Хватит думать: правда — не правда… Увидимся завтра.

Она пробубнила в ответ обиженное: её не хотели успокаивать. Последняя фраза резанула в спину Дыва, стоящего у двери.

— Я не верю, что Торвальд сын Элла — предатель. Не хочу в это верить! Это Горан, я знаю. Он в курсе всех дел отца, значит, может найти его слабое место…

— Что? — Дыв медленно обернулся. — Ты о чём?

Кайа сердито села на кровати, обхватывая колени:

— Ни о чём. Отец ищет предателя, ему Тьма откровение послала. А я сегодня подслушала, как он с матушкой шептался. Он говорит, что Торвальд через меня подбирается к нему, а матушка — за Горана.

Дыв медленно вернулся и присел на ложе, рядом с девушкой.

— Ничего не понял, что-то случилось? Какой предатель? При чём помощник твоего отца и Торвальд?

— Останешься со мной? Мне скучно. А я всё расскажу, только ты никому! — Кайа кокетливо закусила губу. Выражение лица карамалийца было непроницаемо. — Я знаю, ты думаешь обо мне, что я маленькая, со мной только про всякую ерунду болтать…

Карамалиец схватил девушку за обе ноги и рывком подтянул её к себе, довольно пискнувшую:

— А знаешь что, ящерка? В самом деле, с тобой веселее, чем с твоими сёстрами вместе взятыми. Подожди меня час-полтора, я постараюсь быстрее отделаться и вернусь. Ты пока поменяй воду и ещё раз искупайся, мне нравится, как пахнет твоя кожа после той травяной настойки.

Кайа засмеялась и закрутилась, отталкивая щекочущего её раба: «Опять купаться? Не хочу!»

— И мне воды оставь. Продолжим наши уроки. Чувствую, Его высочество Ядран скоро приедет, и тогда мы распрощаемся, ящерка. Будешь купаться, грязнуля?

Кайа пообещала, и Дыв ушёл. Вернулся он, как и обещал, через час, но принцесса крепко спала. На прикосновение откликнулась Аша, вопросительно растянувшись на вытянутой вдоль тела руке. Карамалиец ополоснулся, вытерся и забрался к спящей. Счёт, возможно, шёл даже не на дни — на часы. Сегодня простодушная ящерка выдала какой-то секрет фрейев, от которого могла зависеть ответственная миссия, и времени не было ждать, когда Кайа проснётся или кто-нибудь, вроде Марны, начнёт искать Дыва. Ему и без того слишком много свобод дали — перемещаться по этому донжону с четырьмя спальнями сестёр.

— Ты уснула, грязнуля? — Дыв потребушил девушку, будя. — А как же уроки?

— Завтра, сегодня не хочу больше, и я помылась, — сонно пробормотала Кайа.

— Я проверю, и если ты мне солгала, то будешь наказана, — карамалиец потянул к себе вяло брыкающиеся смуглые ноги.

К сожалению, другого способа, как ненавязчиво вытягивать информацию из принцесс, он пока не изобрёл.

*****

Дыв пытался сбить тошноту бутылкой рафа, любезно подаренной ему в качестве награды Его величеством. С чего повысился интерес верховных ящериц к услужливому рабу, было неизвестно, пока ему, Дыву, не сделали “выгодного” предложения.

Днём, как ни странно, за ним не пришёл слуга от Марны или от Солвег, или от Улвы. С последней всё было понятно: та, наконец, получила желаемое — своего Горана. Прошлой ночью Дыв рискнул, попросил отвести его к помощнику Асвальда Второго и в чешуйчатый лоб предложил ночь на троих, выдавая всем известный, в том числе самому Горану, секрет. К некоторому удивлению Дыва, помощник согласился на условия и даже на то, что “нужно идти прямо сейчас”. Ночка вышла славной. Улва, как малерийская девственница, стеснялась до последнего, но в четыре руки её быстро успокоили и, заведя парочку, Дыв мудро удалился, оставляя их наедине. Ещё бы ушлый фрейлер не воспользовался возможнотью окучить королевскую дочурку, приобретая шанс однажды назвать Асвальда папочкой!

Итак, вчера Дыв разделался с Улвой, заглянул к Марне, чтобы изобразить послушного раба на две недели, и застал двух старших сестёр вместе. Его выпроводили быстро, и это было странно. Озабоченность неизвестной ему проблемой читалась на обеих лицах глупых похотливых ящериц, как и страх, что было вдвойне удивительнее. Солвег лежала на кровати Марны, прижав к животу подушку. Обозвала Дыва мерзким карамалийцем — он от удивления открыл рот, собираясь сладкоречиво успокоить госпожу, но Марна его выпроводила: “За тобой придут, когда понадобишься!”

Его закрыли на замок, и страж, быстро привыкший к послушанию карамалийца, удалился до утра. Тогда Дыв выждал время, открыл замок привычным способом и смылся к Кайе: происходящее его настораживало, а младшая принцесса была болтлива в нужной степени и охотно делилась новостями.

— Солвег сегодня с утра не выходит, — выдала сестру уже на первой минуте, пока Дыв залазил в чан с горячей водой. — Она себя очень плохо чувствует, и это очень странно, не находишь? Фрейи никогда не болеют, если только…

Кайа задумалась, страх исказил её личико, и она сотворила руками знак Тьмы:

— О, только бы моя сестрица не умерла!

— А может?

— Не смей даже о таком говорить! Солвег не особенно меня любит, но это не важно — она моя сестра! Я не могу ей желать смерти.

— М-м, — Дыв намыливал голову. — Потри мне спину, пожалуйста. Ну а гипотетически, что будет, если твоя сестра умрёт? Её тьма вернётся в ваш колодец?

Точного ответа Кайа не знала. Когда погиб её дед, Инг Великий, в бою с очень сильным принцем Кар-Малерии, то тьма деда усилила тьму сына, Асвальда. Именно поэтому отец стал в два раза сильнее и победил врага.

— Залазь, грязнуля, — Дыв выслушал задумчивое воспоминание и потянул к себе Кайю, — будешь здесь мне рассказывать свои истории… Что? Можно подумать, мыло убьёт твою тьму. Иди, я сказал!

Он силком затащил к себе весело упирающуюся принцессу, намочил её основательно, делясь пеной со своего тела, и вернулся к интересующей его теме беседы:

— Знаешь, что мне показалось странным? Твоя сестра тоже как будто была напугана… Значит, ты не знаешь, что случилось? Такое раньше бывало?

Кайа припомнила: случало, что сестры чувствовали недомогание, с чем это связано, она не знает; но каждый раз матушка улетала на сутки с заболевшей, якобы на Побережье. Инграм в их отсутствие тревожился за здоровье сестры и точно что-то скрывал, но отшучивался. Потом сёстры восстанавливались, пили жертвенную кровь больше обычного и почти только её, словно очищали своё тело от скверны.

После этого рассказа одна мысль пришла в голову Дыву, делиться ею с Кайей он не стал, а на следующий день разыграл “партию”. Убедил своего стража, что донна Марна грустит и нуждается в особом ухаживании, отправил его на кухню за закусками и рафом. Страж принёс, вручил разнос с каменным лицом, и Дыв скрыл улыбку: наверняка тот по дороге успел отведать по чуть-чуть приготовленные на кухне угощения.

Дыв скрылся с разносом в пустой комнате Марны, сказав, что будет дожидаться своей донны. Отсчитав пару минут, карамалиец рывком открыл дверь и навешал оплеух опешившему стражу:

— Как ты смел принести этот кислый раф и несвежее мясо?! У моей донны от прошлого несварение вышло! Или ты подменил благородный раф на низкосортный, пока нёс его сюда? Отвечай, мерзавец, если не хочешь, чтобы моя донна по возвращении откусила твою глупую башку?

Челюсть фрейлера отвисла, он и забыл о преимуществе — плётке с голодным мраком, тянущим щупальца в сторону карамалийца. Что-то забормотал, но Дыв упёрся руками в боки и метал молнии:

— Веди меня, мерзавец, на кухню! Я лично выберу для моей донны нужный сорт, достойный её тьмы!

Глупый фрейлер поддался на уловку. Вместе они понесли и мясо, и раф назад. Дыв рассудил верно: где легче всего узнать сплетни? Конечно, на кухне, где за работой прислуга болтает всякое. Старший собирал новые угощения, которые Дыв придирчиво обнюхивал и ругался, требуя убрать то одно, то добавить другое и для донны Солвег.

— То не твоя забота, раб! — ухмыльнулся повар, поверив в искренность Дыва, беспокоящегося о здравии средней доннины. — Небось, твой зачаток выворачивает ей внутренности.

— Какой ещё зачаток, что ты мелешь, остолоп?! — огрызнулся Дыв, внутренне поаплодировав удачной догадке.

— Тот, что появляется, когда натычешь своим корешком, — гоготнул повар-фрейлер и подмигнул провокационно “остолбеневшему” карамалийцу. — А ты что думал, раб? Твоё дело ублажать господ, чтобы к нашим меньше лезли, а не мечтать, что принцесса признает твоего ублюдка и сделает тебя рОвней.

Угу, значит, Дыв и ещё кое-кто оказались правы. Малерийское семя жгло изнутри носителей тьмы, пожирало, разрастаясь. Врочем, как и любое другое, очевидно — Дыв вспомнил слова Кайи. Если семя собственного братца действовало образом, аналогичным малерийскому, то… То всё обстояло совсем не плохо.

— Даже отлично! — пробубнил себе под нос довольный Дыв. Факт, намекающий на сложности в воспроизводстве проклятого потомства, безусловно, радовал. Осталось выяснить все нюансы, но именно для этого Кайа не годилась: вряд ли она знала подробности брачных связей. Хотя…

Он изобразил сначала скуку в отсутствие хозяек, подвёл Кайю к мысли прогуляться и показать ему ту часть дворца, где он ни разу не был, и ему предложили посмотреть на скромную библиотеку фрейев, — согласился.

А в библиотеке они наткнулись на короля и Горана, вычитывающего что-то вслух и делающего пометки, тогда как Асвальд Второй задумчиво слушал помощника. Кайа извинилась и потащила было раба назад, но было поздно. Король подозвал к себе карамалийца, осмотрел его с ног до головы и отправил Горана и Кайю вон, желая побеседовать с рабом наедине. Стражнику приказал ждать за дверью.

— Подойди, карамалиец! — король с минуту смотрел на него снизу вверх, сидя в кожаном белом кресле с высокой спинкой. Поднялся, налил в два хрустальных кубка золотистый раф, один протянул Дыву. — Пей!

— О, Ваше величество, благодарю! — не поднимая головы, смиренно отозвался Дыв и не притронулся к угощению.

Король сделал задумчивый глоток, продолжая рассматривать карамалийца:

— Не скрою своего удивления, такого наглого раба я вижу впервые. Твоя самонадеянность в отношении моих дочерей, надо признать, принесла свой результат. Ты действительно знаток своего дела, говорят.

— Благодарю, Ваше величество…

— Я сначала решил, что твоё обязательное условие — злой умысел, но… потом мне это показалось забавным. Ты приучаешь мою младшую дочь и наследницу к малерийским привычкам. Чего ты добиваешься, раб? — король указательным когтем приподнял опущенную голову раба за подбородок, ресниц тот не распахнул, словно боялся заглянуть в вертикальные зрачки с жёлтой радужкой. — Отвечай!

— Я не понимаю, о чём вы, Ваше величество. Если вы мне хотя бы намекнёте, о чём, я охотно всё объясню.

Асвальд хмыкнул:

— Я о том, что слуги то и дело таскают воду в опочивальню Кайи.

Улыбка облегчения мелькнула на губах раба, но признался он по-прежнему кротко:

— Прошу меня заранее простить, Ваше величество, если вы позволите откровенность…

— Я тебя потому и спрашиваю. Что ты скрываешь, лукавый раб? Отвечай сам, пока я не тебя не допросил на решётке Очага!

Дыв задрожал, умоляя ему поверить. Он ничего дурного не замышляет, просто… у него тоже особое обонянине, должно быть, доставшееся в наследство от предка, и запах кожи фрейев источает поистине ужасающую вонь — вероятнее всего, из-за крови, которую ежедневно пьют носители тьмы.

Король выслушал, с минуту молчал, а потом громогласно расхохотался, отпуская Дыва, осторожно вздохнувшего:

— И только-то? Права тьма, ты глуп и брезглив, как все кар-малерийцы. Ступай. И не суй свой нос, куда не следует… Знаю я, знаю, где ты проводишь остатки ночи — на то воля Её величества, пока ты можешь быть полезен Кайе. Но если ещё раз появишься за пределами своей башни, разговор будет другой. Понял, раб?

Камалиец рассыпался в благодарностях. На прощание король снова подошёл, вдруг запустил свои когти в волосы раба, помял их между пальцев, хмыкнул удивлённо и велел идти прочь.

А ночью за Дывом пришли от имени вернувшейся королевы Отилии. Раба повели в башню, где коротали ночи царственные особы, что уже противоречило дневному приказу Асвальда. «Уж не собралась ли главная ящерица поразвлечься, пока её муженёк в отлёте?» — преположил Дыв и ошибся частично.

Перед ним раскрыли две огромные створки двери и захлопнули за спиной, отрезая путь к отступлению. Посередине огромной залы стояла большая бочка, от которой шёл пар с ароматом трав.

Дыв вздрогнул, когда из дальнего тёмного угла неожиданно вынырнул сам король, нагой, если не считать обёрнутого вокруг бёдер куска ткани, и с кубком в руках.

— Твоё условие выполнено, раб, — король вальяжно дошёл до ложа и отодвинул полупрозрачную занавесь. На кровати, облокотив голову на руку, недвусмысленно возлежала королева Отилия, нагая, но увешанная жемчужными нитями, как будто это было её ночной одеждой. — Удиви нас. Твоё семя на редкость оказалось плодовитым, что говорит о твоей силе. Мы много наслышаны о ней, так докажи… Подойди…

Дыв с трудом переставил ноги. Во рту пересохло. Асвальд и Отилия — это вам не Марна и Солвег! Сколько понадобится королю времени, предже чем он почувствует малерийца рядом с собой?

— Можно мне выпить, Ваше величество? — хрипло спросил он.

Король по-свойски налил ему полный кубок преотличного рафа, что Дыв не преминул отметить, похвалив и качество ягоды, и талант виноградаря…

Всё прошло, на удивление, гладко. Исполнение приказа короля, правда, заняло ночь, зато Дыву разрешили провести следующий день на своё усмотрение, включая персональную купальню, сытную еду и раф, подаренный Его величеством. Фрейям было не до поисков малерийцев. И Асвальд даже приглушал беснующуюся тьму, чтобы не напугать старательного раба. Игра, предложенная Дывом, им понравилась, несмотря на то, что вызвала поначалу смех.

А теперь Дыв пытался перебить поселившийся во рту горьковатый привкус чешуистой кожи. Вылил на себя ведро холодной воды и скрутился на кровати. Ничего, осталось недолго… Главное он услышал в конце. Любопытство и торопливость королевы, пожелавшей успеть попробовать диковинку, имела счастливое объяснение.

Сегодня Асвальд увидел кар-малерийские корабли у Слепого Утёса. Принц Ядран не торопился, судя по свёрнутым парусам, а приносил жертву Праотцу и Праматери, уповая на благополучный исход путешествия во Фрейнлайнд. Значит, через два-три дня будет здесь. Если принесённые дары будут щедрыми (а в этом можно было не сомневаться), то страдания рабов закончатся — на время переговоров их заберут на корабль, подальше от темницы и ближе к свободе. Соответственно, Дыва тоже.

11. Жертва Торвальда

Не собирался сир Торвальд в экспедицию и за сыновей особо не тревожился, ибо были они воспитаны достойно древнего рода, сдержанность их характеров внушала уважение и, кроме того, не дело старших соглядатайствовать за младшими, когда те учатся проявлять самостоятельность. Но призвал к себе Стефан Мудрый своего Второго Советника, выставил слуг за дверь и указал на пустое кресло. Глядя на лицо пресветлого короля, будто снявшего маску спокойствия, без слов понял сир Торвальд, о чём пойдёт речь. Однако говорить за сюзерена рыжий маг не собирался, сам Стефан должен был озвучить просьбу.

— Не спокойно у меня на сердце, Тор. Источник показывает развилку, тревожные события впереди.

Торвальд поднял удивлённо брови, такой новости он не ожидал. Последний раз развилку предсказывали тридцать пять — сорок лет назад, перед победой фрейев. Конфликт с тварями Тьмы длился к тому времени более ста лет — морские пути на восток были закрыты, вечно голодные ящеры периодически осуществляли налёты на Кар-Малерию, лакомились, твари, магами, а под конец так обнаглели, что даже терпение простолюдов истощилось, и они стали проситься на войну. Но отец Стефана решил по-своему. Собрал войско из сильных магов, на кораблях установили бойницы для метания огненных шаров и копий, и отправились к соседнему контитенту.

Фрейи затаились, позволили подобраться ближе — развлекались, ящеры, изображали сытых и ленивых. А потом всё случилось слишком быстро — не успели толком бойницы перезаправить, первый огонь слегка задел крылатых, и обрушились они сверху. Бросок — и взмывает сумеречная тварь вверх с каким-нибудь магом, на лету пьёт его силу. За несколько минут потеряли треть войска. Но всё же получилось перезарядить оружие, выждали удачный момент, пожертвовав двумя магами, и попал огненный шар в самого крупного ящера — короля фрейев — Инга Третьего. Добивали долго, хотя и пытался он улететь с обожжёнными крыльями. Не поверили своим глазам от счастья, когда рухнул с высоты в пылающую поверхность океана король Инг. Несколько ящеров смогло-таки улететь, а с десяток остальных отправились вслед своему покровителю — на дно.

Ликовали наивные кар-малерийцы, поплыли к Фрейнлайнду, чтобы обрушить основание Исхода Тьмы и положить конец тёмному Источнику. Высадились на берегу, пугая местных, — и прямиком во дворец, построенный тысячу лет назад на костях светлых предков. Во дворце гостей поджидал смертельный сюрприз…

Никто не понимал, откуда взялся этот ящер. Крупный, размером не меньше убитого короля Инга.

Кровавым был его пир. Оставил в живых двоих кар-малерийцев, велел им вернуться домой и озвучить волю нового короля — Асвальда Второго. Теперь-де кар-малерийцы вольны “выбирать” — сто или сто рабов в год в течение десяти лет, и первый год свободных визитов к Источнику…

Место погибшего короля Света в Кар-Малерии занял его сын — Стефан, тогда совсем юный, неопытный, но, к удивлению Совета, за несколько встреч добившийся облегчённых условий, за то и был прозван Мудрым. Через пять лет наступило окончательное перемирие, Свет признавал превосходство Тьмы, и фрейи перестали появляться на западе, а всё благодаря Стефану. Открыл он во Фрейнлайнде рудник, Асвальду понравилась идея добывать металл, за который дикие племена готовы были дать желанную цену.

Итак, наступил холодный мир. К тому времени у Асвальда подрастали дочь и сын, у Стефана — Ядран и Давор, погодки. Исак появился на свет, когда фрейи освящали четвёртого младенца. В общем, свет и тьма соревновались в воспроизводстве потомства, с той лишь разницей, что дети Асвальда благополучно миновали совершеннолетие, получая свои опасные для мира дары, а в Кар-Малерии Источник только-только восстанавливался после пира Асвальда. Ядран получил свой дар в двадцать четыре года, затем Давор и Исак.

— Поход откладывается? — с надеждой спросил сир Торвальд. Не самое лучшее время экспериментировать с приключениями, пока развилка судьбы не истончилась.

Но Стефан удивил снова:

— Что должно случиться — то случится. Сама экспедиция сомнений не вызывает: нити защиты многих, кто записался в отряд, Источник показывает ясными, опасность им не угрожает, в ближайшие лет десять точно. Поэтому за Дагера и Нельса можешь не переживать. Но сыновья мои…

Стефан вздохнул и покачал головой, остановил жестом попытку старого друга успокоить:

— Угадай, какую книгу они читали?

— Даже не представляю, — пожал плечами сир Торвальд. Ядран и Давор, старшие сыновья Стефана, были прилежными учениками. И, если кто их встречал идущими с учебниками под мышкой, то можно было не сомневаться — принцы прочитают эти книги. Младший, Исак, избалованный парень, вот от него можно было ждать, чего угодно. Лет с пятнадцати сводил с ума воспитателей: слишком рано кровь у принца заиграла, не вовремя.

— “Основы Всемирья”, — глубоко вздохнул отец трёх принцев, и Торвальд невольно крякнул от смешанного удивления и понимания угрозы. Неспроста послушные Ядран и Давор интересовались тёмной магией, книга в числе ей подобных хранилась в тайнике, на зачарованных цепях… Стефан по-своему лаконично объяснил истинную причину тревоги: — Исак тоже.

— Вот как! — понимающе кивнул Советник. — Значит, они что-то затевают?

— Вероятнее всего, да. Но больше всего меня смущает, что Исак отказался от экспедиции…

— Хм, с него станется обмануть всех нас.

— Он поклялся.

Настала очередь Торвальда задумчиво выдохнуть воздух:

— Я понял. Сегодня начну собираться.

Никто не мог знать, что на самом деле затевается. Официально в экспедицию собирались с благими целями, на территорию Фрейнлайнда решили не лезть, тем более что недавно арнаахальцы попали в переделку по невнимательности. Однако, чем больше сир Торвальд присматривался к Ядрану и Давору, тем сильнее убеждался в правоте подозрений Стефана Мудрого. Слишком веселы и внешне беспечны были парни. А Исак — Исак демонстративно пропадал в шалманах пригорода, пил эль с забулдыгами и свободными девицами, и, как будто бы происходящее его совсем не касалось. Чтобы или убедиться в участии младшего принца в некоей задумке или всё-таки освободить его личину от подозрений, сир Торвальд приказал слуге, таскавшимся за своим хозяином, позвать себя, как только Его высочество появится во дворце.

Исак гулял неделю, вернулся за день до отплытия братьев и милостиво согласился на приватную беседу. Несмотря на многодневную гулянку, взгляд юноши показался Второму Советнику трезвым и ясным. Принц указал гостю на место подле себя — у горы подушек на ворсистом мягком ковре — сир Торвальд отказался и уселся в кресло напротив.

— Должно быть, вас, Второй Советник, ко мне привело неотложное поручение, или вы таким образом прощаетесь со мной? — покуривая трубку и полулежа на подушках, насмешливо обратился принц к визави.

— Не боишься потерять благословение? — Торвальд не улыбнулся. — Гуляешь со свободными девицами, пьёшь эль бочками… Не надо оправданий, хозяин твоего шалмана быстро тебя сдал.

— Я и не сомневался в его преданности, — рассмеялся Исак. — Пусть вас, Второй Советник, не тревожит моё будущее. Там, где от двоих толку не будет, третий добьётся признания.

— Зачем вы читали «Основы Всемирья»? — терпеливо спросил сир Торвальд.

Принц ответил почти сразу:

— Из любопытства, — и затянулся дымом, поднимая глаза к потолку, — хотелось узнать правду о некоторых вещах.

— Узнали?

— Само собой. Презанимательная эта ваша штука — Равновесие. Оказывается, истина не в предопределённости…

— Если каждый будет творить, что хочет… — начал было лекцию сир Торвальд, но Исак его перебил:

— Не всем дана свобода выбора, вы это знаете, сир Советник. И только избранным доступен поворот развилки.

Советник закашлялся, подавясь воздухом. Принц подождал, пока наступит тишина и добавил:

— Ступайте, сир Торвальд, к своей семье, тратьте мораль на дочерей. А мне позвольте выспаться: неделя вышла слишком, м-м-м, насыщенной.

Сир Торвальд готов был плюнуть с досады. В кого пошло это нагловатое и распутное дитя? Почему Источник одарил этого женолюбца даром? Отнял бы, глядишь — высокомерия у младшего наследника бы поубавилось… Не стал больше тратить время на очевидный неуспех, откланялся и вышел, по дороге к королю думая, как бы помягче пожаловаться отцу на его бестолкового отпрыска.

Попустительское отношение Стефана к поведению младшего сына поражало Торвальда, но до недавнего времени он был, как и многие осуждающие, всего лишь зрителем в театре Исака. Сир Элл четыре десятка лет верой и правдой прослужил сначала отцу Стефана Мудрого, потом ему. А когда ушёл в мир иной, Стефан, очевидно, из сентиментальности призвал к себе его сына, сира Торвальда, и предложил пост Третьего Советника. Через год повысил, впуская в границы семейного круга. Теперь сир Торвальд мог комментировать в том числе поведение сыновей Его величества, разумеется, в приватных аудиенциях и давать рекомендации принцам.

Крепился Торвальд некоторое время, с недоумением и осуждением наблюдая за фривольным времяпровождением избалованного принца: в отличие от целомудренных Ядрана и Давора, его можно было встретить где угодно — на кухне, заигрывающим с хорошенькой помощницей кухарки, или на скотном дворе, беспечно болтающим (опять же!) с какой-нибудь дочерью конюха, или на торговой площади, в лавке, где отлучился хозяин и оставил товар на попечение своей молодой глупой жёнушки.

Где заканчивался его интерес к женскому роду, естественный в возрасте двадцати, никто не знал, пока не нашёлся смелый сир и не подал жалобу Его величеству об оскорблении, нанесённом ему младшим принцем — тот пытался (Или всё-таки дело зашло далеко?) соблазнить молодую супругу мага. Советники думали замять дело, но внезапно появились второй и третий обманутые супруги — утаить не получилось. Его величество дал аудиенцию возмущённым сирам в присутствии принца Исаком, а также с приглашёнными Первым и Вторым Советниками, но при закрытых дверях.

В результате сиры получили некоторую компенсацию, Советники отныне становились соглядатаями любвеобильного принца, а сам он, надо сказать, даже не пообещал измениться, лишь сказал, что впредь будет осторожен в выборе круга общения… И начал посещать шалманы с незамужними портовыми девицами, правда, тайно, и набрасывая на себя морок, чтобы избежать нудных нравоучений от отца и Советников. Пока Ядран и Давор делали всё возможное для усиления своих магических навыков управления огнём, младший принц, кажется, решил сделаться главой Тайного Отдела, где преимуществом считалось умение скрывать свою личность.

— Исак, к моему сожалению, унаследовал кровь своего прадеда, который, как гласят народные анекдоты, сумел покрыть половину женской Кар-Малерии до того, как седина украсила его косу, — Стефан медленно шёл по оранжерейному коридору в сопровождении пыхтящего от раздражения сира Торвальда.

Тот несколько минут назад доложил о признаках явной оргии в одном из шалманов для простолюдинов. Да, что есть, то есть: принца там в глаза никто не видел, а возможно, его прятали, но уж очень похож был “почерк” веселья. Король расстроился немного, но гнева не показал:

— Вас удивляет, мой друг, отчего я не принимаю мер, как вы говорите. Но подумайте, мы меняемся, лишь когда делаем выводы, опосредованные опытом. Если Источник до сих пор не наказал Исака, значит, не пришло время его выводов… Исак умнее своих братьев, это надо признать, самые сложные знания всегда давались ему легче…

Сир Торвальд потом, каждый раз, когда раздражался от поведения младшего принца, уговаривал себя принять сердцем убеждения сюзерена, но получалось плохо. Однажды он поймал себя на мимолётной молитве Источнику о том, чтобы поскорее наступили “выводы” Исака. Заниматься ерундой — слежкой за младшим принцем — вместо более важных дел сиру Торвальду казалось издевательством и оскорблением сана.

Поэтому отчасти он расправил плечи, когда началась его личная подготовка к экспедиции, в которую принц Исак не собирался. Разумеется, в голове позвенивала мысль: “Чем же займётся этот засранец в наше отсутствие?” — но потом сир Торвальд решил: экспедиция важнее, а гулякой наконец займутся другие. В отсутствие пяти десятков магов, скорее всего, Исак займётся ухаживанием за оставшимися без присмотра сёстрами, невестами и жёнами, зато по возвращении жалобными письмами канцелярия Его величества захлебнётся, и вот тогда… “выводы”… Торвальд смог удовлетворённо улыбнуться фантазии, и его отпустило.

Экспедиция началась спокойно. Дагер и Нельс попросили оказать им больше доверия. Это не шло вразрез с поручением Его величества, и Торвальд с чистым сердцем отпустил сыновей на второе судно, а свои вещи велел доставить на корабль старших принцев. Единственное, что позволил себе Второй Советник, — это поговорить с сыновьями, убедился в их искренних намерениях познать мир и не испытывать терпение судьбы; завизировал состав корабельных команд и осмотрел судна на предмет качественно просмоленной кормы. На многих из тех, с кем ему позже придётся разделить рабство, сир Торвальд тогда не обратил внимание. Выделил Янне, прозванного Тощим, и Лауриса сына Оушена — только потому, что хорошо знал их отцов.

Дыв на момент смотра команды вообще не выходил на палубу — помогал коку готовить первый завтрак после отплытия, поэтому с болтливым карамалийцем сир Торвальд близко познакомился лишь в роковой день, защищая своих сыновей от грядущего рабства.

Он попросил дать ему несколько минут поговорить с сыновьями, когда на палубе “Светлого Элла” уже стояли фрейские управленцы. Дагер и Нельс, потупив головы и с глазами, блестящими от слёз, просили у отца прощение: они не понимали, с чего вдруг вопль бродаря, контролировавшего с рей-мачты обход скалы, заставил их преступить укоренившуюся привычку сначала оценивать обстановку и только потом выпускать огненные шары.

Торвальд ни мига не колебался перед решением — благословил сыновей и предложил заменить собой виновников поджога фрейского имущества. Попросил переводчика перевести: мол, его сыновья — пока условные карамалийцы, дар их нестабилен, после выброса они с полгода будут копить силу, а его магия истинного малерийца — достойное условие для замены.

Надо отдать должное правильно воспитанным наследникам — услышав предложение отца, сделанное ящероподобным, Дагер и Нельс одновременно бросились к Ядрану с просьбой не обменивать их — они-де виноваты, им и отвечать. Глупые, они и представления не имели, чем это может обернуться для них и рода Элла, имя которого носило злосчастное судно!

Прощаясь с сыновьями, Торвальд обнял их, прижимая к себе:

— Ничего, сыны! Не допустите, чтобы наш род прервался, мне нужны крепкие и здоровые внуки. Помните: ваша цель — сохранить наследие, данное вам прадедами. Да станет моя жертва путеводным Илем для вас. А там, глядишь, милостью древних богов всё закончится благополучно.

— Отец! Отец, прости нас! — шмыгнул ему в плечо Дагер, бывший чувствительнее своего брата, — мы сделаем всё возможное, чтобы вернуться за тобой! Даже если Ядран не захочет!

— Клянёмся, отец! — глухо пообещал сдержанный Нельс, но и в его голосе пробилась дрожь.

Напоследок велел им сир Торвальд заботиться о матери и полагаться на волю короля Стефана — тот рассудит все вопросы, включая наследственные. Сыновья срезали по локону и с молитвой вложили в нагрудный мешочек, в котором уже находилась прядь пшеничного цвета от любящей супруги. И в тяжёлые минуты, когда дух готов был сдаться под натиском внутреннего огня, требовавшего выхода, Торвальд зажимал в кулак незатейливую память о родных, и казалось, что становится легче.

Как фрейи, так и их жалкая копия фрейлеры, креатуры Тьмы внушали ему отвращение, не потому что были связаны с мраком, скорее, из-за последствий многовекового влияния первобытной магии на их тела. Из всех карамалийцев, взятых в плен, фрейлера до печальных событий видел только Янне.

По долгу службы его отец, сир Нарри, маг металла, принимал в порту груз из Фрейнлайнда и иногда брал с собой сына, чтобы тот привыкал к будущей работе. Сир Нарри неоднократно делился ощущениями тревоги, какую испытывал в присутствии фрейлера Оржана Лотта или его помощников: светлому магу постоянно казалось, что ящеры принюхиваются к нему, задерживают руку при случайном касании, и, главное, их чёрные вертикальные зрачки расширяются, когда думают, что сир Нарри подписывает бумаги и не замечает, не чувствует на себе взглядов. По этой причине от отцовских и личных воспоминаний Янне, шёпотом перессказываемых прохладной ночью, на всех в клетке распространялся парализующий ужас. Более чем очевидно, если бы не балагур Дыв, сын никому не известного сира Кариата, карамалийцы потеряли бы боевой дух ещё до того, как сошли на берег.

Помощник повара, случайным образом оказавшийся среди пленных, высмеивал внешность фрейлеров и недалёкость их подчинённых. Понемногу страх таял, рабы то и дело прыскали со смеху, что выводило фрейлеров из себя, и тогда завязывалась потасовка. Оттого легче было переносить лишения и наказания — день без воды на палящем солнце, лишение чёрствого хлеба или, наоборот, тщательная мойка палубы, а вместе с нею и “вонючих карамалийцев”.

— Да бросьте, — зевал Дыв после какой-нибудь провокации и усаживался поудобнее, чтобы вздремнуть, — пусть чувствуют, что не они нас, а мы их держим в напряжении. Чтобы знали нам цену, иначе будут обходиться, как с другими.

В самом деле, на другом конце палубы стояла клетка с рабами, купленными или захваченными где-то на соседнем острове. Оттуда если и доносились звуки, то только жалобные — молили о пище или воде. Фрейлеры спокойно ходили мимо, привыкнув к воплям. Зато на провокации карамалийцев реагировали предсказуемо. Например, Лаурис, проведя первые полдня без воды, потерял сознание. Просьба принести хотя бы ему воды была проигнорирована. Тогда наученные Дывом карамалийцы начали скандировать, что каравелла провонялась чешуей, которую давно не скоблили, — фрейлеры рассвирипели и велели залить водой палубу рядом с рабами, чтобы “сбить запах”. Так спасли Лауриса.

Потом Дыв вычислил среди фрейских бродарей одного азартного, тайно играл с ним в незатейливую детскую игру на пальцах, показывал фокус с исчезновением монеты, и чёрный никак не мог понять, в чём секрет. Дыв обещал рассказать тайну перед сходом на берег, а пока вечно проигрывающий бродарь таскал ночью рабам воду и пищу. Обещание Дыв сдержал, но лучше бы этого не делал. Познав всю глубину собственной наивности и глупости, бродарь рассвирепел и готов был заколоть багром наглого карамалийца, — но не успел. Багор вдруг оказался в руках смеющегося врага и приставленным к горлу остриём.

Сходили на пристани карамалийцы с видом гостей, изумляющихся дикому строву. Торвальд ждал, что встречные жители будут свистеть, забрасывать их гнилыми овощами, но, видимо, нищета или строгая дисциплина не позволила тратить силы и продукты на презренных рабов.

Пребывая в одиночестве в темнице, страдая от сбившегося резерва, который, бесновался и выжигал внутренности, в минуты, когда казалось, что он, сир Торвальд, сломается, — словно чувствовал, появлялся Дыв, вливал воду в рот, гасил незримое пламя. После этого горячий пот выступал на теле и становилось легче. Торвальд понимал: Дыв, взявшийся окучивать фрейских ящериц, сильно рискует с каждой принесённой кружкой воды. Да, этот карамалиец снова оказался изобретательным, и шанс выжить у него точно был.

— Не ходи ко мне, тебя поймают, — на вторую ночь прохрипел, приходя в себя, Торвальд.

— Чему быть, того не миновать, — уклончиво ответил Дыв и исчез, похлопав на прощание товарища по плечу.

После этого один не просил другого бросить себя, а второй не изображал благородство: все они, карамалийцы, были в одной связке, и цель у них была общая — дождаться принцев Ядрана и Давора. И свободы.

Торвальд мог себе представить, как сыновья собирают выкуп, тревожатся и подгоняют принцев. Плыть от Кар-Малерии до Фрейнлайнда — всего-то неделю, но прошла одна, за ними вторая… Отчаяние потихоньку накапливалось и искало выход.

В появлении девчонки-ящерки Торвальд усмотрел провокацию, помня о словах Дыва, пересказывавшего откровения Солвег. Та, не подозревая, охотно делилась секретами фрейев. Принцесса Марна, злобное чудовище, могла бы без усилий прокусить шею малерийца и высосать его кровь до последней капли, что утолило бы голод, добавило бы сил, но… Но забранная насильно магия со временем исчезала, и её растворение во тьме приносило больше ущерба, чем пользы.

Солвег злорадно рассказывала Дыву, как лет пять назад среди простых рабов попались маги. Глупые Инграм и Марна, не дождавшись разрешения отца и, главное, его наставления, в первую же ночь пробрались в темницу и выпили магию, соревнуясь в скорости. Да, сразу после этого устроили представление, беснуясь в небесах и взмывая к самому Илю. Крылья в самом деле были небывалого размера, больше, чем у отца. Воющие от зависти Улва и Солвег, выпади им такая возможность, пешком бы побежали по океану, чтобы поймать какого-нибудь светлого мага и повторить счастье Инграма и Марны.

Жестокий откат за взятую без спроса магию на второй день скрутил жадных “детишек”. Не только Инграм и Марна усвоили урок, но и наблюдающие агонию ослабевающей Тьмы Солвег и Улва тоже. Кайа, к её счастью, не подозревала о разыгравшейся драме, ибо жила на нижнем уровне и была допущена на верхний лишь с появлением внешних признаков фрейлерства.

— А как же легенды про то, как Асвальд пил магию наших? — спросил Торвальд, наслаждаясь облегчением и обществом: что ни говори, а больше десятка дней в одиночестве на пользу разуму не пойдут.

— Я бы спросил об этом у него лично, но, увы, пока порог необходимого доверия не преодолён, — хмыкнул Дыв. Не видел в темноте, но догадывался, что Советник закатывает брезгливо глаза, поэтому добавил серьёзно. — Одно знаю: кровь они пьют просто так, и она действительно подпитывает их силы. Ты не должен сожалеть о своей участи, и из наших никто не должен: ежедневно ящеры пьют кровь жертвенных ягнят, освящённую у их — как они называют свою дырку в башне — Очага Тьмы. Раз в полгода дикие им приносят одного из своих в жертву. Жертва отдаёт себя добровольно, наивно веря, что после смерти её ждёт перерождение во фрейлера как минимум. Вообще, я обнаружил множество несостыковок в наших байках о фрейлерах. К слову, у них про нас тоже много забавного. Я не стал их разубеждать: некоторые моменты нам на руку, так пусть ящеры продолжают верить в наши странности.

Торвальд покачал головой:

— Самому-то не противно?

— Противно сдохнуть здесь раньше времени. У ящериц хоть и чешуя вместо мозгов, в остальном они такие же, как наши сирры — подавай им нежность и страсть, и всё сразу. А я? Что мне? Закрыл глаза и стараешься представить себе какую-нибудь добропорядочную сирру, изнемогающую в отсутствие муженька, который озабочен своей работой…

— Заткнись, — сплюнул машинально Торвальд, невольно вспомнив о принце Исаке, оставленном в Кар-Малерии.

Что ж, выходит, Дыв собирал правдивую информацию обо всех фрейских секретах. И Торвальд с ним согласился: нельзя победить врага, веря в сказки, переписываемые столетиями и обрастаемые нелепыми подробностями. Но сказал:

— А нельзя ли тебя оставить здесь, а нам вернуться домой, раз ты один здесь, как рыба в воде?

Дыв посмеялся:

— Букашка не знает, какую пользу приносит, пока не завяжется плод.

После этого, в часы передышек между пытками Марны, Торвальд много размышлял над загадкой Дыва. А когда впервые пришла в голову мысль, что и нападение карамалийцев на фрейский корабль, и присутствие Дыва неслучайны, он даже содрогнулся: получалось, что всё было проинсценировано принцами, а у нынешней задержки Ядрана есть простое объяснение — сыновья Стефана просто не знают, что информация уже собрана. Попробовал выпытать у Дыва правду, но тот посмеялся: он искренне завидует богатой фантазии товарища, однако всё случилось естественным образом.

Тогда Торвальд, скрепя сердце, выбросил из головы лишние мысли, до поры до времени.

Но он скучал по родным и не мог перестать думать о своей любимой Маргаретте, матери его двоих сыновей, их самих и пятилетней малышке Шарлотте, дочери Нельса. День за днём, проведённый в темнице, в отсутствие солариса и собеседников, если не считать Дыва, приходившего на минуту-две, каждый день по ощущениям становился длиннее.

Торвальд слышал, как выводили на прогулку более сговорчивых товарищей, и чужая свобода сильнее оттеняла тоску его заключения.

И вдруг появилась ящерка, младшая дочь Асвальда Второго. Наследственная тьма уже начала украшать змеиным рисунком её лицо, на тыльной части руки и от запястья до плеча была заметна шершавая полоска; но пока ещё в минуты гнева чешуйки не ощеривались, как это бывало со всеми фрейлерами. Да и лицо пока ещё хранило детскую форму — фрейлерские лица имели слегка вытянутую форму, заострённый нос, напоминающий хищных птиц. У королевских “деток” и самих царственных особ внешность уже однозначно походила на птицу, притворяющуюся человеком. Как говорил Дыв, весь чешуйчатый рисунок на телах фрейев необходим для трансформации. Спины Солвег и Марны были полностью покрыты чешуей, из которой легко вырастали крылья.

Уход за телом, приобрётшим сложный кожный покров, по словам Кайи, был сложным. Служанки использовали специальные мягкие щётки, которые щекотали и дарили неизбывный зуд после мытья. Оттого все фрейлеры и фрейи носили на себе специфический солоновато-горький аромат.

Волосы — это был отдельный повод для удивления Торвальда. У Кайи, как и у остальных фрейев, жёсткие волосы были заплетены в косички. Доказывая то, какие карамалийцы счастливые, Кайа однажды расплела одну, и Торвальд невольно засмеялся от вида топорщащихся в разные стороны волосков.

— Я ещё не стать фрейлер, тогда мой волос быть мягкий гораздо. Это потому что на мой голова, как у отец, расти новый кожа тьма.

Её неожиданное покровительство только-только начинало растапливать сердце сира Торвальда, как чуть было не случилось несчастье. В ту ночь, когда свирепая Марна послала сестре вдогонку проклятие, а Дыв пытался её успокоить, Торвальд посочувствовал Кайе и одёрнул себя: подумаешь, придёт время, и из ящерки вырастет такое же чудовище, как старшая дочь Асвальда Второго.

Но случилось чудо, Кайа выжила, выторговала себе право быть хозяйкой Торвальда, и с этого дня стало заметно легче. Не только из-за снимаемых сдерживающих обручий — теперь его приводили на занятия карамалийским наречием к ученице. Девочка успевала учиться, угощала его и простосердечно болтала обо всём, больше выспрашивая про быт кар-малерийцев. Наученный Дывом, Торвальд кое-какие легенды поддерживал, в остальном был искреннен, не утаивая от ученицы деталей.

“Какая жалость, что нельзя её спасти, — подумал он однажды, наблюдая за тем, как она старательно записывает незнакомое слово и склоняет его, — а впрочем… пусть всё идёт, как идёт…”

После чудесного воскрешения Кайи ни в чём нельзя было быть уверенным. Если то сделали древние боги, то это явно не был посланец Света в этом логове Тьмы. Или во дворце есть некто, о способностях кого фрейям знать не стоит. Если бы Дыв, например, был малерийцем, то Торвальд не сомневался бы, чьих это рук дело, но всё, на что способен был шустрый карамалиец, — это удовлетворять похотливых фрейев и вытягивать из них информацию.

И всё-таки это день настал! Кайа на занятии выглядела грустной, пожаловалась, что будет скучать по малерийцу. Она бы предложила остаться ему на законных основаниях гостя, когда его принц внесёт выкуп за испорченный корабль Оржан-дана, но вряд ли малериец согласится, ведь он любит свою супругу, как, наверное, Кайа Инграма, и ему не терпится поскорее обнять свою сирру…

— С чего вы взяли, моя доннина, что принц скоро будет здесь? — Торвальд затаил дыхание, не веря своим ушам.

— Кто-то говорил. Ваш принц приносил жертву древнем боге.

— Древнему богу.

— Да, древ-не-му бог-у. Почему у вас такой сложный грамматика? — вздохнула Кайа и спохватилась. — Я — вам — буду дарить — ваша внучка — мой подарок — на память. Правильно сказано?

— Почти, — улыбнулся Торвальд и положил свою руку на руку ученицы и убрал, ибо находившийся рядом учитель положил руку на рукоять короткого меча. — Мы говорим “подарю”, а не “буду дарить”, “вашей внучке”. Вам нужно больше упражняться в окончаниях, моя доннина. Я вам благодарен за вашу доброту. Если бы все фрейи были такими, как вы, мы бы перестали воевать друг с другом.

Учитель Вилфред-дан зашипел, поворачиваясь к двери, за которой стоял стражник. Малериец начал позволять себе лишнее, значит, его время вышло.

— Ещё немного, учитель! — взмолилась Кайа, угадав намерение воспитателя. — Он же не делает мне ничего плохого.

— Ты не касаться моя госпожа! — фрейлер погрозил тёмно-коричневым когтём рабу.

И урок продолжился.

Торвальд думал весь день, что бы такое подарить смешной ящерке. Книги на карамалийском, как оказалось, в библиотеке Асвальда Второго имелись и даже в избытке, хоть и впитали в себя пыль десятилетий. Украшения Кайю не особо интересовали… Не дать же ей, в самом деле, попробовать магию огня, чтобы однажды новоиспечённая королева почувствовала “ностальгию” по Кар-Малерии и её Источнику?

Очевидно, приближалась ночь, потому что его начало клонить в сон, и сир Торвальд повозился на свежей соломе, собирая из неё под головой некое подобие подушки. И вдруг в темнице началось движение. Сначала послышался звук скрипа охранной решётки, затем топот ног и фрейский шипящий говор. Открывали его клеть, и малериец вскочил на ноги по традиции приветствия.

Заколотилось радостно сердце: возможно, принц Ядран добрался-таки и теперь желал убедиться в сохранности своих подчинённых.

— Ты выходить! — хлёстко и неожиданно ударила тьма из плети стража. — Вытянуть руки!

Совсем не похоже было на следствие радостной вести — его заковали и повели за цепь по знакомым лестницам. Фрейлеры по дороге бранились и бросали сложные для понимания фразы, кажется, угрожая. Что-то случилось, или это было очередное испытание ящериц, чтобы показать принцу Ядрану власть фрейев над рабами?

Его притащили в башню, в которой месяц назад король Асвальд осматривал карамалийцев. Торвальда втолкнули внутрь, один из стражей потащил его вперёд, огревая хлыстом для острастки. У колодца с решёткой уже стоял кто-то на коленях. Страж толкнул Торвальда:

— На колени, раб!

Торвальд послушно опустился, но продолжил искать глазами принца Ядрана или Давора. Блуждающий взгляд зацепил находящегося в полуметре раба, и Торвальд похолодел, мысленно выругавшись: “Доигрался!”

Рядом с ним на коленях стоял Дыв. И на этот раз ни уверенной ухмылки, ни спокойствия на его лице не было. Под пляшущими тенями, отбрасываемыми множеством факелов в башне, лицо шутника и оптимиста Дыва казалось окаменевшим.

12. Урок Торвальда

— Что слу?.. — Торвальд недоговорил — задохнулся от заклубившейся у лица тьмы. Она его обнюхивала, исследовала поначалу, так ему показалось, и он инстинктивно призвал магию, выставляя ментальный щит. Но противодействие лишь раззадорило чёрные отростки, взметнувшиеся выше и постаравшиеся обхватить его целиком. — Сгинь, тварь!

Машинально он подался назад и упал на спину — его подняли и вернули в прежнее положение.

— Не двигайся и не применяй магию, — сквозь зубы прошипел Дыв, не поворачивая опущенной головы.

К ним шёл сам король Тьмы Асвальд Второй. Он остановился напротив, по ту сторону Очага, заговорил на правильном кар-малерийском с некоторым акцентом, доказывающим, насколько трудно ящеру выговаривать твёрдые звуки:

— Сейчас я думаю, что ошибся. Может ли быть такое, что Тьма Охраняющая показывала мне не одного, а двух предателей, чей злой умысел был единым? М-м, Дыв сын Кариата и Второй Советник Его величества Стефана, хм, Мудрого? Советник, скрывавшийся под именем простого малерийца. Ты думал, я никогда не узнаю, кто ты?

— Я не скрывал, — твёрдо возразил Торвальд, отворачивая лицо от очередного щупальца, тянущегося к его щеке: — Меня никто об этом не спрашивал.

Король хмыкнул, шагнул на решётку, и Тьма заклубилась в его ногах послушным питомцем. Асвальд наклонился к Торвальду:

— Я знал твоего отца, маленький торберн[1]. Вижу, ты не унаследовал его мудрости, а ваш король решил поиграть со мной? Что ему нужно?

Король выпрямился, сделал знак фрейлерам, стоявшим позади раба. Те вдвоём резко встряхнули Торвальда, запуская когти в его рыжие волосы и тем самым вынуждая запрокинуть голову.

— Отвечай, а я положусь на твою малерийскую честность, раб. Ваша магия ведь не терпит лжи? Какое у тебя было задание?

Кар-малерийский Советник молчал, с ненавистью глядя на ящероподобное лицо, на скулах которого “дышала” возбуждённая гневом чешуя. Король сделал знак второй паре стражников — и теперь Дыв синхронно с товарищем взирал на повелителя тьмы.

— Ты у нас сговорчивый, Дыв сын Кариата. Мы высоко оценили твои услуги, но, может быть, и на этот раз ты всем нам упростишь задачу? Какой у вас был приказ от Стефана?

— Его величество не давал нам заданий, клянусь! — прохрипел Дыв. — Это большая ошибка — обвинять нас, не дождавшись Его высочества Ядрана. Я уверен, они более красноречивы, чем мы, и найдут…

— Красноречивее тебя, болтливый раб? Или красноречивее Советника? — ухмыльнулся король. — Ваши хозяева смиренно ждут в порту нашего разрешения на аудиенцию. Мне не нужны их оправдания! Тьма Охраняющая указала на вас двоих!

— Не понимаю, что я сделал не так?! — искренне удивлялся Дыв, пока Торвальд молчал и примеривался, как бы поудобнее ухватить стоящих сзади и свернуть им шею.

— Объясни ему, я устал, — брезгливо сказал король кому-то и направился к трону.

От двери, до сих пор укрываемый тенями неосвещённого угла, сдвинулась фигура. Горан дошёл до решётки, но не встал на неё, как это только что делал его хозяин, и заговорил на фрейском:

— Дыв сын Кариата, ты, безусловно, разбираешься в скрытых желаниях и тонкостях еды, ты легко отличаешь сорта дешёвого и дорогого рафа. При других обстоятельствах мы бы предложили тебе должность рафодела, но… но ты был слишком настойчив в своих вопросах, полагая, что я выпил достаточно. Облегчи себе конец, признайся в злом умысле против Тьмы Созидающей, Его величества и кого-либо из принадлежащих его роду. Признаешься — и умрёшь быстро. С тебя не будут снимать кожу по частям. Мы оставим твои ногти и волосы целыми, твоё тело вернётся домой, и твои родные смогут оплакать тебя, как того требуют ваши традиции.

Дыв сделал рывок, пытаясь освободиться от рук фрейлеров, не получилось — и он разозлился:

— Я! Не! Виновен! Мои вопросы — всего лишь любопытство карамалийцы, впервые за свою жизнь увидевшего больше, чем Кар-Эйра!

Возникла короткая пауза, в которую Горан переглянулся с Его величеством, тот перевёл взгляд на рыжего малерийца, и фрейлер насмешливо продолжил, обращаясь к Дыву:

— Умеешь ты говорить, раб. Однако у нас сомнения по поводу твоей честности. Не далее как прошлой ночью ты пробрался к Советнику. Мы полагаем, что это происходило не в первый раз. Говоришь, ты не малериец? Как тебе удавалось усыплять стражу? Тебе была дана свобода за твоё поведение. Но ты обменял её на своего товарища. Глупо и дёшево. Теперь он останется жив, а умрёшь за него ты. Если только ты не какой-нибудь пятый Советник своего глупого короля.

Дыв снова дёрнулся:

— Отпустите, я сам всё расскажу!

Горан кивнул фрейлерам позади Дыва:

— Отпустите его, но помни, раб, если ты задумал что-то, дальше Сердца Тьмы тебе не уйти. Оно давно ждёт предателя.

Помощник кивнул в сторону, и решётки раздвинулись над бездной, из которой сразу поднялся ровный чёрный столб. Дыв и Торвальд отшатнулись, первый машинально схватился за кожаный браслет, обхватывающий правое запястье.

— Я всё скажу, — морщась продолжил он. — Только можно убрать нас подальше от этой дряни?

Фрейлеры дружно вздохнули от возмущения, но Горан не стал делать замечаний:

— Оттащите их пока, послушаем, что будет петь наш сладкоголосый. Глядишь, и рыжий от радости поумнеет. Говори, сын Кариата. И быстрее, ты тратишь наше время.

Дыв вздохнул, расправляя плечи. Встать ему не разрешили, продолжая держать за плечи.

— Возможно, я и виновен, с вашей точки зрения. Но разве вы не поступили бы на моём месте точно так же? — сказал он на фрейском, косясь на Торвальда. Советник неплохо знал язык ящериц, не настолько бегло, однако при желании смог бы оправдаться. — Его высочество Ядран и Давор умоляли нас не совершать ошибок, которые могли бы спровоцировать войну между нашими государствами. Я надеюсь, вы это понимаете.

— Не добавляй лишнего!

— Хорошо. Поэтому я старался изо всех сил. Да, рисковал собой, чтобы сохранить жизнь моему товарищу. Но он сделал бы то же самое. Разве это предательство по отношению к нашему хрупкому перемирию? Я предал своих стражей, но никого более. Приказа не ходить к сиру Торвальду мне никто не давал…

Горан зашипел, вздыбливая на шее шероховатый покров:

— Не о том ты говоришь, раб! Тьма Охраняющая предупреждала нас о другом!

Вдруг тяжёлые створки дверей гулко бухнули, и тонкий женский голос отразился эхом в трёх закрытых стенах залы:

— Отец! Его величество! Не трогайте… — Кайа резко остановилась, судя по удивлённой интонации, не ожидая увидеть некоторых персонажей. — Сир Торвальд?.. Горан? Что происходит, отец? Ваше величество!

Король фрейев аналогично не ожидал вмешательства, рявкнул:

— Возвращайся к себе, Кайа! Это не дело юной принцессы — вмешиваться в Совет.

Девушка задохнулась от удивления, гнева, помедлила, обводя взглядом собравшихся. Вид рыжего малерийца, которого держали за волосы, взбесил её. Она подбежала и забарабанила руками по стражникам, держащим её любимого раба:

— Отпустите его, я приказываю!.. Горан, что происходит?

— Тьма Охраняющая несколько дней назад послала Его величеству предвидение о предателе, скрывающемся среди нас, — спокойно ответил Горан. — А сегодня стало точно известно, что это один из рабов.

Кайа сжала кулаки:

— А почему не ты предатель? Ты можешь им быть!

— Мы уже исследовали этот вопрос, Кайа. Горан не предатель, Тьма опознала рабов, — король шёл к дочери, — уйди, Кайа, не лезь в государственные дела.

— Сразу двоих? — растерялась девушка, — но…

— Мы это и пытаемся выяснить, моя доннина, до аудиенции кар-малерийских принцев, — терпеливо сказал Горан.

— Они приехали! — на мгновения Кайа забыла причину своего появления и побежала на террасу, с которой город и порт лежали, как на ладони. — А где их корабль?

Король подошёл сзади и положил руки на плечи:

— Иди спать, Кайа.

— Где? Покажи!

— Вон тот, с огнями. Они ждут разрешения войти в город. Но пока мы не вычислим предателя, малерийцы будут ждать. Иди, Кайа!

Девушка уткнулась отцу в грудь, пробормотала:

— Я привязалась к ним, отец. Не наказывайте их сильно. Дыв — смешной, а сир Торвальд — умный…

— Это не нам решать, Кайа, — сухо произнёс король, нажал на плечи дочери, разворачивая её к выходу. — И-ди!

Она послушно дошла до двери, створки перед ней распахнулись, но Кайа упрямо остановилась:

— Нет! Я тоже хочу знать, кто предатель.

Минуты две она поперепиралась с Гораном, отцом, отвоевала себе право остаться, сославшись на слова о собственной избранности. В конце концов, ей разрешили тихо посидеть в стороне, и она взобралась на нишу, основание одного из окон, служащих больше для проветривания, которое требовалось Очагу, чем для естественного дневного освещения.

Горан продолжил допрос, предупредив рабов, что терпение его и короля заканчивается. Поэтому у каждого из них есть минута, чтобы оправдаться, сдать своего товарища и спасти себя. Первым взял слово Дыв, продолжающий стоять на коленях:

— Хорошо, я скажу правду. Клянусь, я не знал, что ваша тьма посчитает это преступлением. На самом деле я… влюбился в одну из ваших дочерей, Ваше величество. Знаю, что не достоин ответной милости, но… это всё, в чём я грешен.

Ухмыльнувшийся король скрестил руки:

— И кто же эта счастливица?

Дыв (нарочно, что ли?) тянул с ответом, Кайа от любопытства едва не спрыгнула вниз.

— Это ваша младшая дочь, Ваше величество. И я… предлагал ей уехать со мной, пока тьма не одарила её, в Кар-Малерию…

— Что?! — за себя и короля удивлённо спросил Горан. Повертел головой — на сюзерена и на девчонку, вцепившуюся руками в нишу. — Что ты мелешь, раб?!

— Кайа? — в голосе Его величества послышалась гамма смешанных эмоций.

И принцесса, чувствуя, как горят её щеки, вздёрнула дерзко голову:

— Я сказала ему, отец, что люблю Инграма и буду ждать его!

Король громко со свистом выдохнул, приподнялся на троне:

— А ты, раб, как я посмотрю, наглее, чем мы полагали. Как ты посмел такое предложить моей дочери?!

— Почему бы и нет? Союз двух держав, закреплённый браком, мог бы усилить Равновесие. И разве в этом моё преступление — что я всего лишь позволил чувствам одержать верх над разумом?

Король молчал, недолго, парализованный наглостью даже не малерийца — признайся в том же самом Советник, Асвальд бы ещё задумался, но… Он спокойно откинулся на спинку трона, расслабился:

— Не твоё дело, презренный, рассуждать о Равновесии. Бросьте его Тьме, пусть отведает карамалийскую душу. Уверен, там найдётся тайн больше, чем наболтал нам наглый раб. Горан! — король сделал жест начинать и подпёр голову рукой.

— Отец! — Кайа соскочила с ниши, подбежала к фрейлерам, поднявшим Дыва в воздух и собирающихся отволочь его к Очагу, из которого, не переставая, валила тьма и искала щупальцами жертву рядом с отверстием, — за это не казнят! Прости его! Их принцы уже здесь, ты не можешь казнить их друзей!

— Тьма требует оплаты за своё откровение, — равнодушно отозвался король и поморщился. — Горан, заканчивайте. А того отведите в темницу.

Началась мешанина: Дыв упирался, не давая себя оттащить к голодной Тьме; Кайа, вопя, оттаскивала фрейлера от Дыва; другие фрейлеры подняли Торвальда на ноги, он тоже начал заступаться за товарища, косноязычно, но на фрейском, что удивило Асвальда. Король даже подался вперёд.

Оборвал борьбу не желающий умирать Дыв, он вдруг прокричал на карамалийском:

— Послушайте, Тьма, может, и предугадывает намерения, но не может знать, как лучше! Истина не в предопределённости! Да, если каждый будет творить, что хочет, вернётся хаос. Но не всем дана свобода выбора, скажите им, Советник! Только избранным доступен поворот развилки!

Мгновенно наступила тишина: король взмахнул рукой, веля всем остановиться.

— Я передумал. Моя старшая дочь жаловалась на то, что раб её не понимает. Но как теперь я вижу, дело было не в этом. Отрежьте Советнику язык и скормите Тьме. Пусть она оценит его красноречие. И пошлите за Марной, она должна это увидеть.

“Отец, не делай этого!”, “Слушаюсь, Ваше величество!” — одновременно громко сказали Кайа и Горан.

— Приступайте! Бросьбе карамалийца Тьме, а Советник пусть наслаждается увиденным. Рассказать об этом своим принцам, к сожалению, не сможет… Ты умеешь чертить изображения, Советник? — Асвальд расхохотался, довольный своей шуткой.

Фрейлеры гоготнули, привыкнув откликаться на любую эмоцию своего повелителя, и взялись было продолжить исполнять приказы, но снова случилось непредвиденное. Несколькими ловкими движениями — заехал локтём в лицо одному фрейлеру, второго ударил в живот — сир Торвальд освободился от лап стражи, выхватил у фрейлера, скрючившегося от боли, дугообразный кинжал из поясных ножен; швырнул третьего стража на четвёртого и оказался рядом с Кайей. Перекинул руки в цепях через её шею и прижал принцессу к себе:

— Ни с места, прОклятое отродье! — пробасил Торвальд, отступая назад и оказываясь между поднимающейся стражей и клубящейся Тьмой. — Хочу посмотреть, так ли сильно ящеры любят своих детей, или одним больше — одним меньше?

Не ожидавшая предательства от Торвальда, Кайа угнетённо молчала и сглатывала растущий ком обиды.

— Остановись, раб! — зашипел Асвальд. — Ты подписал себе приговор, а мог бы жить! Без языка живут, разве ты не знал?

Малериец засмеялся натянуто:

— Это ты ошибся, Асвальд! Разве ты теперь не догадался, кто предатель? Разве в твою голову ящерицы, сплющенную тьмой, не приходило в голову, что я могу внушить твоей дочери опасные мысли во время наших занятий?.. Мне жаль, прости, девочка. Намерения убивать тебя у меня не было. Но я не мог позволить себе, чтобы ты стала такой же мерзкой, как твои сёстры или родители. Посмотри, твой отец — воплощённое уродство! Тьма лишила его человеческого…

Кайа пискнула, начиная плакать:

— Сир Торвальд! Не надо! Не убивать! Вы мой друг!

— Тор! Прошу! — заикнулся бледный Дыв, про которого все забыли.

— Нет. Ваша Тьма хотела жертву? Она её получит! — Торвальд был в двух шагах от ямы, не решаясь сделать последний — вниз, в клубящийся мрак, вместе с той, которую прижимал к себе.

Горан сообразил — метнулся к рычагу, с помощью которого управляли решёткой, и она сдвинулась, медленно закрывая зёв. Торвальд среагировал — дёрнул на себя девушку, и наступил на край решётки, задерживая её ступнёй. И почти слитно с этим кривой кинжал порхнул за шею Кайи, заставляя вскрикнуть многих, а потом вернулся к её шее. Торвальд одной рукой зажал нанесённую принцессе рану, что-то шепнул девушке на ухо, а потом огласил:

— Пусть не будет моя жертва напрасной!

Король уже стоял неподалёку, крылья его резко развернулись, и Горан ловко отпрыгнул в сторону, видимо, давно привыкнув к подобным изменениям в настроении.

— Ты не выйдешь отсюда живым, раб! Но я обещаю тебе, что выполню одно твоё условие, если ты отпустишь мою дочь! Она — избранная королева Фрейнлайнда! Говори!

Торвальд показывал крайнюю степень напряжения — ему приходилось удерживать решётку, его лицо блестело от пота. Было что-то ещё, что собравшиеся не понимали, но чувствовали, фрейи — вместе с запахом крови принцессы, Дыв — читая в гримасе товарища непостижимое умиротворение.

С рук малерийца вдруг слетели обручья — железные и те, что сдерживали магию. Огонь брызнул во все стороны праздничным фейерверком, пугая стражей и Горана, невольно отступающих к стенам.

Торвальд отвёл руку с кинжалом, бросая оружие и направил ладонь на металл под собой. Тот начал плавиться от огненного потока, даже Тьма поджала щупальца, а потом алчно потянулась к желанной магии.

— У меня три условия, грязный ящер! Но хватит ли у тебя мужества сдержать своё слово? — медленно пробасил Торвальд.

— Говори, раб!

— Во-первых, я не хочу стать причиной войны между твоей страной и моей. Его величество Стефан Мудрый отдавал мне лишь один приказ — позаботиться о безопасности его сыновей. И я его сдержу. Надеюсь, принцы извлекут урок. Дыв — свидетель, не позволит принцам мою смерть трактовать как вызов.

Асвальд зарычал, тряхнув крыльями:

— Будь по твоему! Клянусь Тьмой Охраняющей, уже завтра малерийцы вместе с твоими друзьями отправятся домой. Какое твоё второе условие?

Торвальд заметно слабел, видимо, всплеск магии, отнимал у него силы:

— Как я уже сказал, мой товарищ Дыв — свидетель и глупый мальчишка, который спасал себя и нас, [antimat] тебя и твоих детей. Ты должен его отпустить!

— Он мне не нужен, — фыркнул король. — На сегодня Тьме одной жертвы достаточно. И, наконец, третье условие?

Кайа вдруг обмякла в руках Торвальда, он её почти бережно положил на каменный пол и взглянул в жёлтые глаза увеличивающегося ящера:

— А третье моё условие такое. Хочу, чтобы ваша Тьма подавилась Светом, и Всемирье, наконец, вздохнуло свободно от вашего бесправия. Я горд умереть за это!

Торвальд развёл руки, огонь охватил всю его фигуру, но, как было видно, не причинил ему боли:

— Слава Свету!

Не успел Асвальд в образе крылатого ящера метнуться к нему, как Торвальд шагнул назад, ныряя в чёрное марево. Тьма взвыла, давно алкая жертву. Отростки, мгновения назад достающие до высокого свода, резко, вместе с малерийцем, нырнули в недра тёмного источника и забрали все признаки сумрака с собой. Теперь одна оплавленная, покорёженная решётка свидетельствовала о недавнем конфликте.

Асвальд взревел: хитрый малериец только что лишил его законной крови — король взмахнул крыльями, устраивая бурю внутри залы. Стражники упали на колени, боясь оказаться случайной заменой коварному рабу, и только Дыв пополз к лежащей на полу Кайе:

— Ну же, малышка! Ты живая?.. Посмотри на меня, маленькая моя!.. Слава Све… Тьме, ты живая! — была ли его радость искренна, никто не знал, но слова подействовали на повелителя должны образом. Его крылья свернулись, и король постепенно приобрёл свой обычный, получеловеческий облик.

Раб прижимал к себе принцессу, а она всхлипывала у него на груди.

— Ничего, всё уже закончилось, малышка! — Дыв будто бы не замечал приближающегося к нему короля, гладил ящерку по голове, целовал в макушку.

— Доставьте Её высочество к ней в покои и пришлите слуг для охраны, — приказал Асвальд, повернулся к Горану озвучить второй приказ.

— Позвольте, я её отнесу? — Дыв уже вставал с колен, держа на руках Кайю, которая обвила руками его шею.

Король шумно вздохнул, поморщился:

— Горан, составь компанию этому рабу. И проследи, чтобы раба сразу отвели туда, где ему положено быть до приезда кар-малерийцев.

— Мне вернуться потом к вам, Ваше величество?

— Нет. Сам напиши разрешение на аудиенцию… уважаемым гостям. В полдень я их жду в этом зале. До этого времени замените решётку на более прочную и накажи тех, кто делал эту.

— Слушаюсь, Ваше величество.

Горан скомандовал стражам, и процессия с рабом, несущим принцессу, вышла из залы. Асвальд остался один. Подошёл к Сердцу Тьмы, присел и воздел руку над полостью:

— Призываю тебя, Тьма Созидающая! Хочу знать, верную ли идею подал мне раб, предлагая воссоединить дома Фрейев и Кар-Эйры?

Тьма молчала, очевидно, переваривая жертву светлого мага. Король это понял, вздохнул и поднялся. День закончился, предатель был наказан. Но легче на сердце почему-то не стало.

[1] Шведское имя Торберн переводится как «медведь Тора». В имени Торвальда тоже есть «Тор», только имеет значение «Правитель Тора». Называя Торвальда медвежонком, Асвальд пытается его унизить.

13. Их высочества Ядран и Давор

Обида на предавшего её малерийца была такой сильной, что, когда заглянула Солвег и предупредила о появлении заграничных принцев, допущенных к аудиенции, Кайа отмахнулась:

— Не хочу их видеть!

— И у них косы белые, и сами они белые, как снег на дальних вершинах… — соблазняюще промурлыкала сестра, подходя к ложу, на котором младшая закуталась целиком, оставляя дырку, чтобы дышать. — Ты же мечтала увидеть настоящего малерийца…

— Одного я уже видела, — буркнула Кайа и заворчала, сопротивляясь, ибо Солвег стягивала с неё покрывало. — Отстань!

— Покажи-и-и… Матушка нам всё рассказала. Марна тоже хочет посмотреть, но ты же знаешь, она тебя ненавидит и делает вид, что ей не интересно… Ого! Ты и правда облезла!

Всё, что удалось Солвег, — это раскрыть брыкающуюся Кайю на треть, но этого оказалось достаточно: на руке и плече юной фрейи отсутствовал чешуйчатый рисунок. Изумление, торжество и, наконец, смех Солвег попали в цель — Кайа взвилась, раскрываясь, и заорала:

— Пошла вон, гадина!

От смуглых ладоней Кайи полетели снопы искр, и запахло палёным: покрывало начало тлеть и загорелось. Солвег попятилась:

— Ты не избранная, ты — проклятая! — выбежала из комнаты на террасу, взлетела, торопясь рассказать Марне об увиденном.

Служанка, до сих пор изображавшая немую тень в углу комнаты, тут же метнулась к бадейке, зачерпнула в ковш воды и плеснула на огонь, помогая хозяйке потушить пожар. Когда всё было закончено, Кайа какое-то время созерцала беспорядок и разрыдалась. За что ей такой позор? За что добряк-малериец так наказал её? Или через неё отомстил отцу… Но Кайа, Кайа-то тут при чём?

Тогда невозможно было поверить в происходящее, однако сир Торвальд, внимательный и улыбающийся добрее всех во Фрейнлайнде, вдруг схватил её, сжал шею. Шепнул: “Не бойся, ящерка!” — и как поверить словам, если тебя грозятся убить?

— Сними оковы — отпущу! — пообещал так же, шёпотом. Испуганная и невидимая Аша поползла по хозяйке быстро, насколько получалось, чтобы выполнить требование. И что же? Оковы упали, но вместо того, чтобы выполнить обещанное, рыжий раб ранил её! Посмел пролить кровь принцессы фрейев!

Зажатая сзади рукой раба рана, конечно же, всё равно кровоточила. Но через эту рану, Кайе казалось, малериец отправил свою магию. Она растекалась по телу быстрее горячей лавы, терпеть было невозможно, и в некоторых местах стало казаться, что обугливается кожа. Боль набрала максимальную силу, и Кайа потеряла сознание.

Потом её тормошил Дыв, нёс на руках, раздражая и одновременно умиляя пронзительными запахами пота и перенесённого унижения. Пока он прикасался к ней, проклятие Торвальда будто бы не так сильно мучило. Но стоило рабу выйти, началась нескончаемая пытка. Чуждый тьме, огонь изнутри пылал, то приливая к сердцу, то растекаясь по ногам. Чесалась голова, плечи… Когда зуд стал нестерпимым, Кайа закричала — что с ней происходит, она снова умирает?

Появилась матушка и попробовала окутать дочь в кокон тьмы, но стало только хуже. Кто-то что-то бормотал рядом, спрашивал об ощущениях — под конец Кайа потерялась в звуках, губы пересохли, и в горле словно песка насыпали, стало трудно дышать. Догадались — дали ей воды, и Кайа пила, пила… Огонь затихал. Или затухал…

— Я отнесу её на Прибережье, — сказал голос отца. Затем — ощущение взмывания в воздух, почти как с Инграмом. Но только отец нёс её в лапах, а не на себе, в уютной и мягкой тьме, и сильные порывы встречного ветра обдували, причиняя дискомфорт.

Внезапное падение напугало больше. Успела подумать: отец уронил! Однако солёная вода обволокла всё тело, с головой, — и жжение притупилось. Отец вытащил её на песок:

— Купайся сама, я буду рядом.

Он, как Инграм, улетел подальше от берега, и нырнул в глубину. Кайа же рисковать не стала, да и сил не было, уселась в прибрежную пену, нашла плоский шероховатый камень и принялась чесать там, где зудело, начиная с головы. Вернувшийся отец осведомился, может ли дочь взобраться на него, и счастливую Кайю уговаривать не пришлось. Обратный путь получился в сотню раз приятным, она даже чуть было не уснула, чувствуя себя в полной безопасности.

Во дворце отец поставил её на ноги, сворачивая крылья, приподнял лицо дочери за подбородок, повертел в стороны, рассматривая изменения. Ничего не сказал, кроме как: “Мягкой ночи!” — и улетел.

Зеркало всё объяснило, а ощупывания себя подтвердили страшную догадку — внешние признаки фрейлерства исчезли, вернее, сгорели в магии коварного малерийца.

Уговоры матери потерпеть и не рыдать…

Испуганное молчание служанок…

К утру Кайа решила, что не выйдет из комнаты, пока чешуя снова не отрастёт. И хоть бы Инграм внезапно не вернулся — как он сможет полюбить её ТАКУЮ?

— Я сменю бельё, — не поднимая глаз, служанка сгребла влажные остатки покрывала, простыню. Ушла.

Кайа пригорюнилась, и Аша, страдавшая, наверное, не меньше хозяйки, старалась утешить и отвлечь — щекотала ласково щёки.

— Бедная Аша, — принцесса вытянула руку, рассматривая передвигающееся заметно посветлевшее пятно, — если я не стану прежней, нас с тобой опять переселят вниз. Оттуда не видно, даже как соларис появляется из-за гор…

Слеза упала на подвижное пятно, и оно дёрнулось, расползаясь в стороны, подальше от мокрого места.

— Хорошо, я не буду больше плакать, — Кайа вытерла мокрое лицо, — ты права. Просто я больше не выйду отсюда, пока тьма снова не украсит меня, как раньше…

Принятому решению не суждено было сбыться — через несколько минут в дверь постучали, чисто символически, ибо ответа дожидаться не стали, и появился Горан в сопровождении двух стражей:

— Ваше высочество, Его величество просит вас подняться в башню.

— Как?! Меня? Но я… я не могу! — затрясла отрицательно головой Кайа.

— Увы, это приказ, Ваше высочество.

Вид Горана и стражников был слишком решительный — вжав голову в плечи, Кайа понуро подчинилась, только прихватила накидку, чтобы спрятать отсутствие фрейского рисунка на коже. Горан всё равно заметил:

— Не стоит переживать, Ваше высочество. После посвящения вас Тьме Созидающей, ваша сила засияет. Его и Её величества считают, что Свет отравил вас временно…

Никогда Кайа не была так благодарна Горану, относившемуся к ней с неизменной иронией, как к самой наивной принцессе из имеющихся. Почувствовав облегчение и веру в себя, она расправила плечи, вошла в главную залу с гордо поднятой головой и сжатыми зубами — слишком свежа была в памяти сцена предательства, даже заныла рана на шее.

Вошла и… обомлела. У Очага, на том месте, где ещё недавно на коленях стояли Дыв и сир Торвальд… Спокойные, невозмутимые, стройные, беловолосые и голубоглазые находились кар-малерийские принцы. Кто из них носил имя Ядрана, а кто Давора? Мысли унеслись вдаль, голова закружилась, и Кайа окаменела, сражённая сюрпризом.

— Кайа, подойди к нашим гостям ближе, не волнуйся. Горан, покажи! — с трона приказал отец.

Сзади подтолкнул вперёд помощник, шепнул: “Подойдите ближе, ваше высочество, принцам нужно показать вашу рану”.

Её развернули спиной к стоящим всего в метре кар-малерийским белоснежным красавцам, подняли волосы, убрали повязку, скрывающую преступление сира Торвальда. Кайа чувствовала спиной, как один из принцев приближается к ней.

— Позволите? — спросил обволакивающий сознание баритон с иностранным акцентом. Шеи коснулись мужские пальцы, погладили рану, начавшую ныть после того, как нити с тканевой повязки безжалостно содрали присохшую кровь. — Я залечу вашу рану, ваше высочество.

Приятная прохлада усмирила зуд, и рана перестала чувствоваться.

— Дополнительные доказательства вины Советника излишни, король Асвальд, — сказал тот же голос в сторону трона. — Мы верим вам и, если это возможно, приносим извиненения. Повторюсь, в том числе от имени нашего отца: приказа принести ущерб фрейям не было. Возможно, наш Советник пошёл на крайний шаг, будучи напуганным или истощённым положением раба. Никогда прежде сир Торвальд не пребывал в заключении.

— Кайа, ты свободна, — ровным тоном отпустил её отец, и на ослабевших ногах принцесса направилась к двери, в сопровождении всё того же Горана.

— Не надо, я сама дойду! — отмахнулась она от вопроса помощника, а ему, кажется, этого и хотелось — не перемещаться лишний раз между башнями с многоступенчатыми лестницами.

В одиночестве, если не считать Аши, она вернулась в комнату. Уселась на террасе, беззаботно свешивая с неё ноги и вздохнула. Вот и заканчивались приключения: завтра рабы уедут, принцы тоже… Начнётся прежняя скучная жизнь. Без Инграма, без благословения Тьмы… Без крыльев.

— Почему я такая несчастная, Аша? — пригорюнилась Кайа, запахивая накидку и съёживаясь. Дул, как обычно, лёгкий ветер со стороны восточных гор. Где-то там, у их подножия, была расщелина. Вот бы уговорить матушку слетать туда завтра…

*****

Ядран пропустил Дыва в дверях, тот не стал ломаться перед высоким статусом, зашёл в личную каюту принца, на мгновение-два осмотрелся, любуясь дорогим убранством, и вальяжно подошёл к столу, на котором возвышались две бутылки с содержимым разного цвета и кубки:

— Я уже забыл вкус нашего вина. Есть подозрение, что ящерицы нарочно добавляют в своё пойло конскую мочу, — налил себе и Ядрану. — Ну, поздравляй!

— Что я скажу отцу про сира Торвальда? — Ядран уселся с кубком на мягкую софу, обитую красным бархатом, и пригубил напиток, в то время как Дыв залпом осушил свой и наполнил снова.

— Правду. Советник принёс себя в жертву Свету и проклял Тьму. Насколько его жертва действенна, покажет время. Но эта тварь, и правда, слишком сильна и умеет приспосабливаться. Ты видел когда-нибудь, как кусок сраной тьмы становится татуировкой? Причём, подвижной… Она ползает по твоему телу, — Дыв продемонстировал пальцами скорость передвижения Аши, — и при том умудряется мыслить. Ты понимаешь — эта тварь мыслит!

Корабль дрогнул, и Дыв качнулся, проливая вино. Оба мужчины прислушались к происходящему сверху — радостным воплям бродарей, вытягивающих якорь и расправляющих паруса. Баритон Тощего Янне перекрывал разноголосие — сын Нарри говорил, что сегодня он будто заново родился и теперь готов грести руками, если стихнет ветер. Во всём ощущалась волнительная тревога — фрейи отпустили гостей и карамалийцев восвояси. Но домой возвращалось четырнадцать вместо двадцати двух пленных: шестеро дворцовых сидельцев без сира Торвальда и восемь счастливчиков, выживших во время землетрясения, которое завалило рудник.

Ядран и Дыв какое-то время молчали, наслаждаясь песнью корабля, разворачивающегося и покидающего ненавистную землю. Вот почувствовалось знакомое ускорение (каравелла набирала ход), и Ядран выдохнул:

— Была минута, когда я решил, что нам не поверят. Асвальд при нас убил ягнёнка и слил его кровь через решётку. Вызывал Тьму. Как думаешь, если бы она не подтвердила наши намерения, нас бы убили?

Дыв кивнул. Убрал пустую бутылку в специальный ложемент, который нашёл возле стола, чтобы посуда не каталась во время качки, взял вторую и, не мелочась, устроился с ней рядом с Ядраном, вытягивая расслабленно ноги:

— Зная ящера, преположу, что одного из вас он бы принёс в жертву своему колодцу, а второго отпустил бы в назидание. И рабов бы оставил… Всё идёт по плану и даже лучше. Если…

Стукнула дверь, и в каюте появился Давор, Дыв поднялся, чтобы приветствовать его. Принц обнял гостя:

— Снял бы уже свой шархалий артефакт.

— Дома сниму, а пока потерплю. Ни к чему лишние вопросы от наших — вдруг придётся вернуться.

— Зачем? Что-то не так? — Давор принёс себе кубок, подставил Дыву, тот плеснул ему и подлил, “обновляя” содержимое Ядрану. — За успех, братья?

Они чокнулись, но никто не пригубил вина, Ядран напомнил:

— За сира Торвальда и его жертву.

— За сира Торвальда, — хором повторили Дыв и Давор.

Выпили, помолчали.

— Он быстро умер, не мучаясь? — осторожно спросил Давор, вызывая гримасу сожаления на лице старшего брата.

Дыв откинул голову на спинку софы и прикрыл глаза, не для того чтобы вспомнить вчерашние события, а скорее, представить что-то другое, более приятное, не настолько болезненное:

— Он специально ранил младшую принцессу. Я это понял позже, когда нёс её в спальню. Советник вытравил в ней тьму своим огнём, и мне не даёт покоя его выходка… Во всяком случае, это кажется выходкой. Даже я бы так не сделал, потому что не вижу в этом смысла. А он видел. Зачем он это сделал, м?

— И зачем же? — Ядран поднялся и прошёлся по каюте, открыл шкатулку, из неё достал мешочек и трубку. Набил трубку травой, затянулся дымом и уселся в кресло напротив братьев. — Что особенного было в той ящерице? Кстати, я несказанно был удивлён, когда мне поведали одну романтичную историю любви раба к одной госпоже.

Давор с улыбкой вопросительно повернулся к Дыву, устало теревшему себе лицо и щетину на подбородке. Тот вздохнул, потянулся:

— Мне поверили — и это главное. Младшая дочь Асвальда пока не поражена тьмой, как её сёстры. Я заметил, у неё даже сохранилась обычная человечность. Но королева ей через четыре месяца пообещала инициацию, якобы пришла очередь. Поэтому я не понимаю — зачем сливать магию, если тьма всё равно её сожрёт? И не просто сожрёт, а сделает сильнее. Думается мне, младшая дочурка будет похлеще старшей. А та тварь — каких ещё поискать. Вторая сестра, Солвег, ещё пока только учится, третья — где-то на полпути… Нет, определённо, другое имел в виду Торвальд. Шептал ей на ухо, я не успел узнать, что именно.

— Но главное ты узнал?

— Разумеется. Когда наши убили короля Инга и его братьев, тьма не вернулась к себе, а перешла к его совершеннолетнему сыну, уже прошедшему инициацию. Вся тьма — и короля, и его единокровных родственников и, возможно, воинов-фрейлеров — вся эта дрянь просто досталась одному ящеру.

От новости Ядран даже сменил позу, подался вперёд и обхватил пальцами подбородок, забыв про дымящую трубку:

— Значит, надо убить всех?

Дыв похожим образом уселся на софе и посмотрел брату прямо в глаза:

— Не просто всех. Всех до единого. И одновременно. По-другому не получится. А колодец взрывать нельзя. Только замуровать, навечно!

Давор ещё на фразе “всех до единого” прерывисто вздохнул и тревожно уставился на братьев. Вся эта затея исходила от них с самого начала.

— Значит, нужно тщательно изучить все детали. Придётся опять проникать в хранилище к “Основам Всемирья”. Сколько на это уйдёт времени? Нас будут ждать через полгода, и мы должны быть готовы, — твёрдо сказал Ядран. Дыв ему кивнул. Старший принц почувствовал сомнения среднего брата и перевёл на него взгляд. — Ты можешь остаться с отцом. Если что-то пойдёт не так…

Намёк пристыдил Давора, он тряхнул головой:

— Нет! Мы все принесли клятву Источнику. Если судьба погибнуть, лучше так!

Дыв потянулся расслабленно, почесал голову:

— Всё будет хорошо, я знаю… Пойду-ка я на камбуз, займусь любимым делом. Пора устроить парням пир. Янне по прожаренному мясу соскучился, а Олоф после месячной диеты выглядит, как прозрачная рыба. И вам советую выбросить из головы лишние мысли, а то слишком у вас озабоченные лица. Порадуйтесь за выживших: я вообще думал, что всё будет гораздо хуже. Теперь у нас целых полгода, обязательно всё просчитаем, и ошибки не будет.

Уверенный тон принца Исака подействовал на братьев, как обычно. Давор улыбнулся, Ядран расслабился. Мужчины вышли из каюты, один за одним, чтобы присоединиться к всеобщему торжеству и приказать подать бывшим пленным самый лучший кар-малерийский эль.

*****

Корабли вышли из зоны течения, обозначавшего границу владений фрейев, и легли на дрейф — дать отдохнуть команде. С соседней каравеллы на шлюпках прибыли остальные кар-малерийцы, и начался праздник.

Дыв с тремя служками разносил еду и эль. Горячительное и сытая пища быстро расслабили сначала бывших рабов, истосковавшихся по нормальной еде, затем — остальных. Никто не бузил, постепенно даже громкий смех стих — Грегор сын Будимира затянул песню бродарей, на припеве его подхватили:

Плыть по морю — та ещё задача.

Знай, греби себе и не жалей,

Думай, бродарь, о своей удаче,

Повезёт — не повезёт? Ох-хо-хо!

Знай, греби себе и не жалей…

Опечаленные сыновья покойного сира Торвальда, Нельс и Дагер, весь вечер только пили, их никто не трогал. Скорбь молодых мужчин, ожидавших на корабле отца и не нашедших его среди возвращающихся с принцом Давором рабов, тронула всех. Никто не осуждал их, уже имеющих свои семьи и детей, за слёзы и проклятия в адрес фрейев, — однако затащили братьев силой в каюту, напоминая, к чему в прошлый раз привела их невоздержанность. Опомнившиеся Нельс и Дагер затихли. Выслушали краткий рассказ принца Ядрана, не поднимая голов, а потом все увидели, как сверкают их глаза желанием отомстить.

— Ваш отец вынес то, что, по милости судьбы, нас миновало. И только мысли о вас и вашей матери помогали ему сохранить силы для борьбы. Он хотел вернуться домой непобеждённым, но в состоянии ли вы принять его жертву? — сказал им Дыв и прибавил, что старался, как мог, рискуя собственной жизнью, помогать сиру Торвальду, который вряд ли хотел, чтобы его жертва оказалась недооценённой сыновьями.

Нельс пожелал узнать больше о днях, проведённых отцом в плену. И, не обращая внимания на любопытные взгляды земляков, Дыв увёл сыновей в сторону, где только им рассказал многое, чего другим знать не полагалось. Беседа отчасти успокоила их, но остаток дня они провели в молчании, выражая таким образом готовность сомкнуть зубы и помнить о мести фрейям до конца своих дней.

Песня была допета. Принц Ядран воздел руку с кубком в знак тишины и общего тоста.

— Друзья мои! Я ждал спокойной минуты, чтобы донести до вас наше покаяние, — немедленно установилась тишина, кружки были поставлены на стол. — Мы решили, что вы не только должны знать о наших намерениях, но и стать первыми. Было много вопросов к нам, почему мы вместо того, чтобы помчаться назад выручать наших товарищей, устроили Кар-Эйре праздник, пусть и скромный. Вы наверняка думали: “Бессовестные принцы! Пока наши товарищи томятся в неволе, эти Ядран и Давор нежатся в постелях со своими молодыми жёнушками!” Мы принимаем негодование сира Дагера и Нильса, вчера потерявших отца. Но и вся Кар-Малерия в лице Советника сира Торвальда потеряла мудрого человека, правую руку нашего отца, короля Стефана Мудрого. Именно ему, сиру Торвальду, и только ему было доверено защищать нас как будущих гарантов Света…

Дагер, Нильс обратились на говорящего принца, и до сих пор плохо скрываемое осуждение и гнев продолжало читаться на их лицах. Ядран им поклонился:

— В моём лице король Стефан, прозванный Мудрым за свои взвешенные решения, просит у вас и супруги сира Торвальда прощение. Не смогли мы его уберечь, но всецело преклоняемся и гордимся его подвигом. Знайте же, други, погиб наш товарищ за будущее Кар-Малерии. Погиб, как герой. Не его убили фрейи, а он сам добровольно принёс себя в жертву Свету, и Тьме — на погибель. Наполните свои кружки элем, разгоните печаль — смерть сира Торвальда была не напрасной!

Произошло шевеление, Дыв забегался, разливая в пустые кружки эль или доливая символически в наполненные. Ядран повысил голос, переходя на торжественную интонацию.

— У сира Торвальда был выбор — дать себя унизить и вернуться униженным домой или умереть героем. Он выбрал второе. Перед смертью он произнёс жертвенную молитву и заключил её словами: “Слава Свету!” И сам шагнул в проклятый колодец, из которого ящеры черпают свою силу. Сир Торвальд проклял Тьму, пожелав ей подавиться Светом… И Тьма подавилась, я тому свидетель!

Ядран переждал удивлённо-вопросительный гул и продолжил, у удовольствием замечая, как появляются улыбки на лицах сыновей Советника:

— Месяц назад мы приняли непростое решение. Источник его одобрил. Но для гарантии наших благих целей нам пришлось, да-да, заключить… мне и Его высочеству Давору, брачные союзы с добропорядочными домами Кар-Малерии, чтобы не было шанса у проклятых ящеров предложить нам своих дочерей… Дело осталось за малым…

— Неужели жёнушки ещё не позволили себя потрогать, как следует? — насмешливо спросил Янне, вызывая добродушный смех у слушателей.

Ядран улыбнулся и поднял руку, дождался некоторой тишины, разбавляемой смешками:

— Мы оповестим вас, как только всё интересующее вас случится. Дело не в этом. Мы теперь, благодаря сиру Торвальду, оставившему нам очень важное послание, знаем слабое место фрейев… Тише, я не закончил! — принц взглянул на кубок, давно наполненный. Судя по лицам собравшихся, всем давно хотелось завершить затянувшийся тост. — Вы должны знать. Кар-Малерия готова заключить брачный договор с фрейями и разбавить их Тьму нашим Светом. Победить мужским началом и не только.

Довод был так себе, старшие закачали неодобрительно головами. Принц кашлянул:

— Поверьте, так надо. Но я отвлёкся. Фрейский король при нас вызывал свою Тьму, желая убедиться в искренности наших намерений. Но после жертвы нашего Советника что-то случилось с Тьмой. Мы уверены, что исполнилась молитва сира Торвальда — опасная дрянь подавилась светлым и благим намерением. И Асвальд не просто одобрил наше предложение, а дал нам время на подготовку к объединяющему ритуалу. Ко дню проведения которого мы должны быть готовы во всеоружии. И я спрашиваю вас сейчас…

Ядран обвёл серьёзным взглядом ухмыляющихся скептиков и разочарованных Нильса и Дагера:

— Я спрашиваю вас, тех, кто теперь знает фрейев в лицо и их повадки; тех, кто плавал со мной и Давором; тех, кто не утратил веру сира Торвальда, Второго Советника, в силу Света, способного разрушить Тьму? Есть ли среди вас те, кто поддержит нас и пожертвует своей жизнью — не бессмысленно, как это было тридцать лет назад, не глупо и самонадеянно, а расчётливо и хладнокровно? Поддержит ради свободы Всемирья от чёрной дряни и будущего наших детей?

Теперь, кажется, многие начали понимать, что к чему. Скептицизм был сломлен. Возбуждение от чего-то опасного, предстоящего уже будоражило воинственные души. Ядран и Давор знали, кого набирать в команду, знали, где провести собрание в отсутствие лишних ушей и как, чтобы все потенциальные соратники смогли переварить информацию и принять её — в течение нескольких дней, пока корабль будет возвращаться домой.

— Погибая, наш товарищ и наставник, сир Торвальд, — Ядран усилил голос и поднял высоко кубок, давая знак о приближающемся тосте, — сказал такие последние слова: “Слава Свету!”. Готовы ли вы повторить его слова? Веруете ли вы так же, как верил сир Торвальд сын Элла? Слава Свету!

И четыре десятка человек гаркнули на одном дыхании:

— Свету слава! Героям память!

Ядран, мельком зацепивший серьёзного Дыва, внимательно и цепко наблюдавшего за происходящим, перевёл взгляд по подсказке — на распрямивших плечи Нильса и Дагера. В эту минуту их глаза сверкали восторгом, праведным гневом и готовностью повиноваться величию Ядрана, сына Стефана Мудрого и будущего наследника престола Кар-Малерии.

Осушили кубки, и Ядран уже весело приказал наполнить их снова. Ему внимали с обожанием:

— Надеюсь, вы поняли, что я и мой брат собрали вас здесь не случайно. Здесь нет чужих нам людей. Здесь только те, кто верен Свету. Поэтому сейчас слушайте мой приказ. Через полгода или чуть позже, мы вернёмся во Фрейнлайнд и исполним нашу миссию. А пока я прошу вас держать мои слова в сердце, но не на устах — не делиться с близкими и возлюбленными. Если кто-то из вас не захочет вступить на путь праведный, а остаться ради своих семей дома, я пойму. Мы поймём. Тогда забудьте всё, что было здесь сказано, замкните своё сердце и живите спокойной жизнью. Требую клятвы, здесь и сейчас. Клянитесь, что сохраните нашу тайну до того мгновения, когда от нас всех будет зависеть судьба Всемирья…

Дыва среди собравшихся не было, но за дверью, невидимый никем, стоял принц Исак, положивший преображающий артефакт в карман, и разминал руки, которые скопившаяся ментальная магия уже покалывала. Та, что сбила с толку бродаря, сидевшего на злополучном корабле и следящего за скалами. Та, что заставила сдержанных огневиков Нильса и Дагера запустить огненные шары по фрейскому кораблю. Та, что усыпляла стражей в темнице с заточенными в ней карамалийцами. Та, что сводила с ума дочерей Асвальда.

— Клянёмся! — гаркнули мужчины, и магия запечатала их уста долгом. А те некоторые, кто сидел задумчиво, вдруг испытали жгучее желание выпить эль за здоровье принцев Ядрана и Давора и… забыли только что сказанное в течение последних пяти минут.

— Именем Света, благословившего наше намерение, да замкнутся уста несогласных и да просветлеет сила решившихся! — принц Ядран произнёс заветное, и собравшиеся залпом осушили до дна кружки, постучали ими по столам, показывая согласие с сыном короля.

— И последнее! — насмешливо объявил Ядран, его интонацию уловили и затаили улыбки, предчувствуя интересное. — Где же эль? За это стоит выпить!

— Уже несу! — из-за двери вынырнул Дыв с двумя полными кувшинами.

— Слушай мой приказ, я ведь недоговорил! — Ядран, ухмыляясь, обвёл взглядом вопросительные лица. — Приказываю всем вам, назло фрейям, плодиться так, чтобы во Всемирье светлых магов стало больше! Чтобы победили мы Тьму если не качеством, то количеством! За светлое сильное, здоровое семя и наших будущих детей!

Хохот бухнул так, что где-то под кораблём, в глубинах океана, стайка снулых рыбёшек встрепенулась и бросилась прочь от невидимого морского хозяина морей, пославшего свой голодный зов на разведку. Гоготали долго, и Нильс и Давор наконец разулыбались. Пир продолжился с удвоенной силой, Дыв с помощниками взмок, донося жаркое и овощи.

За столами то тут, то там посыпались шуточные тосты, короткие куплеты, после которых певшие взрывались хохотом и глухо чокались деревянными кружками. Тощий Янне после очередного приступа смеха рядом с собой, захватил свою кружку и подошёл к сыновьям Торвальда, налегающим с аппетитом на еду.

— Послушайте, мы тут вспомнили один забавный факт! Эй, кто хочет послушать историю про Торвальда?

Большинство откликнулось, и, не обращая внимания на тех, кто продолжал болтать, Янне, прерываясь на короткие смешки, начал рассказывать. Ядран и Давор слушали с улыбками. Мокрый от пота Дыв, принёсший очередное блюдо, отёрся камбузным передником и уселся послушать Янне, отмахнувшись от просьбы принести ещё эля: “С вас станется, дайте отдохнуть!”

— Эту историю я слышал от своего отца, и раз он говорил тихо, считая, что нам, глупым отрокам, слушать эту историю непотребно, то, соответственно, я навострил свои уши, как следует, — Янне покачал пальцем на смешки. — Было это много лет назад, когда половине из вас кормилицы ещё меняли пахнущие свежим удобрением тряпицы… Хе-хе, подождите!.. Торвальд был тогда молод и только-только получил силу Света. Как вы знаете, молодое вино должно перебродить, так и наша магия, порой, сначала не то, что в конце… Но, слава Свету!..

— Слава Свету! — откликнулись слушатели, знающие Янне как превосходного рассказчика.

— И вот, приходит как-то к моему отцу его друг, тогда ещё юный (имя не скажу, ибо!) со своей наречённой, похвастаться, мол, смотри, какая у меня супруга будет. Всем взяла: и красотой, и скромностью, и непорочностью… Девица та и правда была смазлива, отец говорил, но от скромности она явно не страдала. Хоть и держалась за руку наречённого, а сама так и стреляла глазами в юного Тора. Чувствовала его возможности, подозреваю… Поговорили, вкусили пищи, поданной матушкой Тора, и откланялись. Тор тогда уже присмотрел себе Маргаретту, но Эллу всё казалось, что его наследник достоен большего, ну, и стал нахваливать невестушку своего знакомого. А Тор усмехнулся и говорит…

Янне замолчал, наслаждаясь закипающим нетерпением. Кто-то крикнул: “Да не томи! Что там было-то?”

— Торвальдушка усмехнулся и говорит: “Может, э… эта девица и скромна, да прекрасна телом, вот только судьба. э-эм… этому, значит, знакомому воспитывать чужих детей”. Светлый Элл тогда отругал Тора, но прошло время и выяснилось (скандал был — ущ-щ!), что обманула та обручённая, действительно от свободной любви понесла, а от кого, и сама не знала. Может, кто из воинов её окучил, а может, и бродари потешились, ибо тогда в порту много гостей побывало… Ну, теперь-то, думаю, можно этот секрет рассказать. Дыв, дружище, поднимись!

Янне воздел руки, приманивая к себе озадаченного помощника кока. Слушатели уже посмеялись над лёгкой историей, но ждали, когда прозвучит финальная шутка Янне. Тот обнял Дыва за плечи, разворачивая лицом к зрителям, велел ему вручить полную кружку: “Чтоб тебе, дружище, легче было устоять!” — и в заинтересованной тишине закончил:

— Торвальд наш оказался на редкость одарённым менталистом. Стали к нему приводить наречённых на проверку непорочности, приходили супруги, ожидающие дитя… Тор страшно стеснялся этого своего дара, кое-как отошёл от дел, особенно когда огонь проник в его сердце и поселился там навсегда… Хочу я выпить за Тора и его второй дар… Подождите! — Янне покачал головой, мол, это ещё не всё. — Неделю назад ящеры расщедрились, отправили нас всех вместе совершить омовение, накормили… Тогда-то и шепнул мне Торвальд, что видит, будто обе старшие принцессы-то фрейские оплодотворены… И, знаете, кем?

Дыв вспыхнул, оттолкнул от себя Янне, бросив сквозь зубы: “Заткнись и не лезь, куда не следует!” Но байки про похождения шустрого кухарщика уже мусолились за столом, оттого все поняли намёк Янне и, сначала прыснули, а затем перешли на заливистый хохот. Дыв с перекошенным от смущения и гнева лицом вылетел из общинной комнаты, отмахиваясь от сочувственных весёлых поздравлений в отцовстве.

Ядран вышел за ним. Чуть погодя и Давор исчез. Пир продолжился, и на отсутствие принцев никто не обращал внимания.

Старшие нашли младшего брата в его каюте, переодевающегося и собирающего в котомку кое-какие вещи.

— Ты куда? Обиделся, что ли?

Дыв фыркнул:

— На Янне обижаться? Нет, благодаря его болтовне я вдруг понял, что меня беспокоило.

— И что же?

— Младенцы, — Дыв открыл шкатулку, достал из неё трубку и мешочек с травами. — Я должен вернуться.

Братья вскинулись:

— Да ты с ума сошёл?! Куда?! На Фрейнлайнд?! Сейчас?! Как ты туда доберёшься?! Тебя же фрейское течение размажет у Челюстей!

Дыв слушал возгласы, не переставая собираться. Нашёл бритву и задумчиво осмотрел отражение в зеркале. Полез за кувшином и куском мыла:

— Доберусь хотя бы до Челюстей. Хитрый мордоящер Оржан позавчера отправился в Арнаахал. Во время землетрясения на руднике все, кроме одного, их раба погибли. Так что счастливчика повезли домой. Оржан от имени Асвальда заключит с арнаахальцами перемирие да притащит свежих рабов, отбывающих наказание. Дня через три будет плыть обратно и подберёт меня.

— А если лодка разобьётся раньше, чем ты доберёшься до Челюстей? — Давор положил брату руку на плечо.

— Сниму артефакт, призову касатку и на ней доберусь хоть до Фрейнлайнда.

Ядран сел на узкую лежанку и потёр лоб:

— Говори, что затеял.

Дыв тем временем уже намыливал бороду:

— Ты обратил внимание на помощника Асвальда? Держу пари, это его бастард. Похож на старшего сына как жалкий, но родственник. У них даже интонации похожи, когда… Впрочем, неважно. Слышал я кое-какие сплетни, будто ящерицы фрейские (да и королева, думаю, туда же) периодически исчезают, чтобы скинуть зачатых или родить. Я так понял, что у ящериц с этим проблемы, не могут выносить. Поэтому мне надо узнать, где выжившие младенцы и кто они. А вы примерно через месяц или раньше какой-нибудь подарок будущей невесте пришлите. Я передам с вашим посыльным ответ. Вернусь, если всё будет понятно. Ну, а если нет, то задержусь, пожалуй.

— Что мы скажем отцу? — вздохнул Давор, видя, что Ядран готов согласиться с младшим братом.

— Правду. Скажите, что я пропал.

Дыв обрил одну щеку и повернулся к молчащим братьям:

— Если от молитвы Торвальда Тьма подавилась, то я у неё поперёк горла встану. За это не жалко жизнь отдать. К сожалению, детей в Кар-Малерии у меня не будет, зато мои малыши поразрывают чрево двум тварям… — рука Дыва замерла с бритвой, собравшей пену с волосками, — или трём… Узнаю на месте.

Кар-малерийцы ещё гуляли, когда три фигуры в тёмноте ночи, спавшей на палубе корабля, подошли к борту. Постовой окликнул их, но узнал голос принца Ядрана и вернулся на своё место.

Спустили лодку на воду вместе с Дывом. Передали ему большой бочонок с водой и узел с пищей на первое время.

— Да куда мне столько воды? Я завтра буду на месте.

— Бери, лишнюю выльешь рыбам, — усмехнулся Ядран: как предчувствовал, что брата здорово помотает по океану.

Братья обменялись прощальными фразами, и Дыв налёг на вёсла, удалясь от кар-малерийского корабля в сторону Фрейнлайнда, горы которого сейчас были скрыты покрывалом ночи.

14. Искушение Кайи

После отъезда карамалийцев первые три дня пролетели незаметно: Кайа спала круглосуточно, чувствуя слабость. Огонь больше не сжигал изнутри, это ощущение заменило другое — казалось, будто внутри поселилась невидимая сущность, которая росла и требовала всех ресурсов. В какой части тела она обосновалась, определить было трудно.

— Аша, ты точно в меня не спряталась? — спрашивала у порыжевшего пятна Кайа. Но и персональной тьме приходилось худо. Та еле передвигалась по телу, в конце концов остановившись на левом плече, ближе к груди, где слышалось сердцебиение хозяйки.

Матушка поинтересовалась, не болит ли живот у дочери, или, может быть, та слышит голоса в голове, призывы? Кайа качала головой. Желудок точно не болел, несмотря на количество поглощаемой пищи. Аппетит внезапно повысился, в промежутках между сном принцесса избирательно налегала на принесённую снедь, словно полдня проработала на руднике. Один из таких обедов королева имела счастье лицезреть, поудивлялась, потом посоветовалась с супругом, тот — с Сердцем Тьмы. Но даже мало-мальски определённого откровения не было получено.

В итоге, Асвальд решил провести ритуал очищения тьмой, а пока собирались, настало утро четвёртого дня, Кайа поднялась как ни в чём не бывало — недомогание ушло, прежний капризный аппетит восстановился, правда, за ужином пригублённая жертвенная кровь вызвала тошноту.

— Избранная что надо! — саркастично прокомментировала ситуацию Марна, продолжая разрезать на мелкие кусочки сочающуюся соусом полусырую печень ягнёнка.

— Не будем торопить события. Через три месяца будет видно, — спокойно заметил Асвальд, имея в виду инициацию Кайи и её первую жертву. — В крайнем случае отложим на два. К тому времени должен вернуться Инграм, и дело упростится.

— Может, я стала карамалийкой? — Кайа после ужина разговаривала с Ашей. — Но тогда почему я не могу вызвать огонь?

Она напряглась, и ни единой искры не появилось хотя бы на кончиках пальцев. Принцесса с облегчением выдохнула и взяла себе за правило больше не думать о плохом, а только об Инграме. От воспоминаний о нём теплело во всём теле и распространялась нега, от которой слабели руки и ноги, как во время ласк раба Дыва.

Вспоминала ли Кайа его? Безусловно. После него жизнь никогда не станет прежней, потому что Кайа прикоснулась к другой магии и приобрела новый опыт — так объяснила Отилия, которой дочь по секрету рассказала о длинном сне, заполнившем собой всю четвёртую ночь:

— Очень скоро у тебя появятся крылья, и ты сможешь ими объять весь мир. Когда я впервый раз поднялась так высоко, что Иль стал размером с большое блюдо, что-то во мне изменилось. И ты, почувствовав это, больше никогда не станешь рабом чужих страстей. Ты станешь свободной, малышка.

На пятый день Кайа снова прислушалась к себе и поняла: накатывает прежняя скука. Даже уроки с Вилфред-даном показались пресными. Половину его слов принцесса пропустила, подперев голову кулачком и вспоминая карамалийцев.

Шестой и седьмой день тоска нарастала, а обида на сира Торвальда бледнела. Находились оправдания: “Если бы мне пообещали отрезать язык, я бы, наверное, всех покусала, прежде чем до моего языка смогли бы дотронуться”, — размышляла она, вспоминая короткие часы общения с улыбчивым и терпеливым рыжим малерийцем.

На седьмой день, во время урока, из задумчивости Кайю вырвал взволнованный голос Улвы, ни с того, ни с сего заглянувшей в кабинет к сестре:

— Там наш карамалиец вернулся! Его Мастер Оржан привёз, говорит, что подобрал на Челюстях еле живого!

Позабыв об этикете, Кайа сорвалась с места и помчалась вниз по лестницам, к нижнему ярусу, где, по словам Улвы, редко обманывавшей младшую сестру, находился Дыв сын Кариата вместе с толпой прибывших новых рабов.

Однако по дороге Кайа замедлилась, вспомня о похожем розыгрыше. В дверях, ведущих на скотный двор, осторожно выглянула, поискала глазами и сначала не узнала Дыва. Чьи-то белые волосы сами привлекли к себе внимание, в голове вопросительно ахнуло: «Неужели в этот раз точно малериец?» — Кайа присмотрелась и…

Он стоял ссутулившись, словно от старости не находя сил расправить гордо плечи, и смотрел под ноги, как большинство рабов, утомлённых переездом. Мастер Оржан группами отправлял в разные темницы, сортируя товар — кого сразу на территорию рудника, кого — пока на досмотр и откорм.

— Ды-ы-ыв! — завопила Кайа, бросаясь в толпу и проскальзывая меж обернувшихся стражей. И прежде чем её смогли остановить, она вцепилась в заметно похудевшие плечи и обняла терпко пахнущее тело: — Ты вернулся!

Сверху парили сёстры, наблюдая за потенциально будущей пищей, кто-то издал клёкот, и в голове Кайи ударило презрительное шипение Марны:

— Не позорься, дурочка!

Замешательство в рядах охраны дало Кайе преимущество — она вытащила из толпы Дыва и, крепко вцепившись в его руку, направилась к дверям, из которых выбежала.

— Моя доннина, — её остановил каркающий баритон мастера Оржана, — вы не можете брать рабов без указа Его величества.

В голове хмыкнул злорадно голос Марны. Кайа остановилась в оцепеневшей толпе. Оставила Дыва, выхватила плётку из рук опешившего стража и приблизилась к невозмутимо ожидавшему её мастеру Оржану. Подняла плеть, прошипела:

— Не сметь указывать мне, жалкий фрейлер! Не то сами отправитесь на рудник! Вместе со своим товаром!

Позже, после того как Асвальд попеняет дочери её несдержанность и нетерпение, достанется и Оржан-дану за то, что посмел унизить принцессу в присутствии рабов и фрейлеров.

— Я лично спрошу у отца разрешение! — она ткнула концом плётки в грудь мастера, вручила её, с удовольствием наблюдая за подёрнувшимся от страха лицом. Решительно прошагала по расступающемуся коридору к Дыву и быстро повела его в помещение — к запутанной сети ходов, где (на всякий случай) можно было спрятаться.

Но Дыв еле ноги передвигал! Пришлось завернуть за первый угол:

— Что с ты… тебя случиться? Почему ты тебя так не похож?

Мужчина опустился на колени и склонил белую, как морская пена, голову:

— Моя доннина! Я вернулся, чтобы служить вам. Если вы позволите. Я вдруг понял, что моя жизнь принадлежит вам и не смог остаться со своими! Я сбежал…

Кайа ахнула, до этой минуты и мысли не возникло о том, что делать дальше, пока в голове вопило жадное: “Забрать его себе!”

— Ты хочешь быть мой слуга? — ноги задрожали, и Кайа присела, не решаясь дотронуться до измождённого лица с лихорадочным блеском глаз.

Дыв сделал это вместо неё — сначала робко взял её руку, поднёс к своим потрескавшимся губам, потом, видя отсутствие сопротивления и наклоняющееся к нему лицо, потянулся и прошептал в открытые губы:

— Навсегда!

— Но… я… — Кайа вспомнила об Инграме и смутилась. Мысли оборвал поцелуй, робкий в начале и знакомо решительный спустя мгновения.

— Ды-ыв, — выдохнула она, готовая отдаться здесь же, на полу, затоптанном десятками ног.

— Я люблю вас, моя доннина! Не прогоняйте меня. Я готов спать у вашей кровати, исполнять все ваши прихоти… Только не прогоняйте! — шершавые губы щекотали шею, плечи. Аша, которую задели, сжалась и поползла вниз — Кайа хихикнула:

— Щекотно! Вы оба меня щекочете! Подожди!

Голоса неспешно идущих слуг отрезвили Дыва. Он попытался подняться, Кайа помогла ему:

— Я должен просить разрешения у его величества?

Кайа подтвердила, и они медленно, из-за устающего и рассказывающего о своих злоключениях Дыва, медленно пошли в сторону главной королевской башни. Им встретился Горан, которого уже предупредила Марна. Умный фрейлер не стал повторять ошибку Оржана Лотта, коротко предупредил, что его величество ждёт обоих у Очага.

— Я туда не поднимусь, — пожаловался Дыв, но всё-таки, с остановками для передышки и с поддержкой Кайи, готовой тащить знакомого на себе, они туда добрались за двадцать минут.

Асвальд был и недоволен, и удивлён одновременно. Про изменившийся внешний вид некогда шустрого раба ему не доложили. Любопытство взяло верх, и фрей приказал сначала рассказать о том, как Дыв здесь оказался.

Стоявший на коленях освобождённый карамалиец медленно рассказывал. Корабли успели покрыть достаточное расстояние и уже поворачивали к морю, ведущему в Кар-Малерию, как он, влюблённый Дыв, опомнился. Сердце защемило при одной мысли, что он больше никогда не увидит свою доннину. И тогда, украв лодку у принцев, он ночью бежал с корабля, решив попытать счастья у судьбы — если лодку не уничтожит течение, то он готов был грести до самого Фрейнлайнда.

Лодка-таки разбилась у Челюстей Бога, и там Дыв, на скалах, лишённых питательной растительности, провел несколько дней. Сколько — он и сам не знает, ибо потерял счёт. Питался он рыбой, которую ловил, пил её кровь. Да помогла трубка с травяным сбором — не сойти с ума от страха перед неизбежным.

Проплывавший мимо фрейский корабль его подобрал. Спасителем оказался мастер Оржан, приказавший напоить и накормить знакомого. Дыва не держали вместе с другими рабами, а внизу мастер попросил подождать, мол, распределит арнаахальских и арауканских преступников, и отведёт Дыва к королю. Её высочество опередило мастера Оржан-дана.

Король слушал, приподняв кожу над глазницами:

— Вижу, ты много перенёс, карамалиец. Но достоин ли ты той участи, которой просишь?

— Я готов пройти проверку тьмой, — еле заметно пошатываясь, тихо сказал Дыв.

Король кивнул Горану, тот спустился и велел Дыву вытянуть руку над решёткой, под которой дремала Тьма. Сделал быстрый надрез на руке, и капли крови Дыва упали вниз.

Через некоторое время чёрные щупальца слизнули те, что остались на решётке, и исчезли — слишком торопливо. Асвальд почесал чешую на скулах, подумал и изрёк вердикт:

— Да будет так. Ты принят в помощники моей дочери, временно, до возвращения моего старшего сына. Потом решение будет пересмотрено, если Его высочеству ты не понравишься. Сейчас ступай, Горан распорядится о выделении тебе покоев. Об остальном поговорим позже, когда ты восстановишь силы.

Дыв поклонился, не вставая с колен и приложив одну руку к сердцу.

*****

— Ты стал ещё красивее. Мне нравятся твои белые волосы, странно, что твоя борода до конца не поседела, но так даже лучше, — Кайа с умилением гладила лежащего рядом Дыва по лицу.

После того как его накормили, он помылся и надел принесённый ему Гораном костюм, Кайа забыла, как дышать — именно таким она представляла себе своего малерийца в ночных мечтах. Похожим на высоких и невозмутимых принцев из далёкой страны Света.

Всё тело Дыва, прошедшее испытание соларисом, солью океана и исцарапанное каменистой Челюстью первого Бога, щекотало своими прикосновениями. Кайа принесла масло, которым дозволялось натирать дорогих рабов перед смотром, и лично умаслила шершавую кожу; от приятной процедуры Дыв чуть было не задремал, если бы не “ластящаяся одна ящерка”. И снова чувственный прилив накрыл Кайю, от этих рук, сохранивших нужную силу, от двигающегося сладкой волной тело и любовного шёпота в шею и на ухо. Не заметила, как расплакалась — так стало хорошо!

А потом нахлынуло чувство вины — перед Инграмом, которого посмела забыть за эти сладкие часы рядом с Дывом. Новоиспечённый слуга догадался спросить, что гложет совесть госпожи, и простосердечная Кайа долго жаловалась, повторяя одно и то же.

— Не переживай, моя доннина, — Дыв утешал, — я уйду в тень, когда появится твой будущий супруг. А если он захочет, то мы можем проводить ночи вместе, я буду служить вам обоим и вашим детям. До конца моих дней…

*****

Неделю назад фрейев удивило скромное желание карамалийца помогать иногда на кухне, когда его госпожа будет занята на уроках или в семейных событиях. Его обещание попочевать хозяев блюдами Кар-Малерии стало окончательным доводом, и таким образом Дыв получил полную свободу передвижения по нижним ярусам дворца, а потом и в господскую столовую, которая от Сердца Тьмы и библиотеки находилась всего в пяти минутах ходьбы.

Асвальд довольно пошутил в отсутствие Дыва о том, что впервые фрейям прислуживает достойный карамалиец и потенциальный второй Горан, но шутка, в самом деле, имела под собой основание. Дыв ловко обходился с посудой за столом, мгновенно угадывал желания, а его продуктовые эксперименты хотя и не были непривычны фрейям, предпочитавшим полусырое мясо хорошо прожаренному, тем не менее были оценены. Дыв в свою очередь пообещал в новые блюда класть меньше овощей и не “уничтожать вкус мяса”. Одна Кайа с особенным удовольствием ела всё подряд и не критиковала, найдя гастрономический вкус кар-малерийцев интересным.

Отощавший на Челюстях Бога, за неделю Дыв поправился, вернул себе прежний лоск женского угодника, и теперь на него вновь плотоядно посматривали не только принцессы, но и, кажется, прислуга. Как-то пришлось Кайе искать Дыва, не откликающегося на вызов; он найден был на кухне, стоящим с помощницей кухарки возле лохани с тестом и помогающим замешивать в четыре руки.

Выражения лиц у обоих слуг были такими довольными, что Кайю накрыла истерика. Она не понимала значения нового чувства — когда внезапно сжимается сердце и останавливается дыхание, темнеет в глазах и растёт ярость. Но Дыв спокойно бросил занимательное дело, ополоснул руки в ведре и, на ходу вытирая их, смиренно приблизился к тяжело дышащей принцессе, поклонился:

— Моя госпожа? Я провинился в чём-то? Если да, то как я могу искупить свою вину?

Сердце отпустило, и кровь ударила в голову — Кайа ожила. Чтобы скрыть брызнувшие из глаз слёзы, она резко повернулась и побежала назад.

Дыв догнал её, прижал к стене, предварительно убедившись, что его никто не видит, и покрыл поцелуями ревущую принцессу:

— Ну-ну, маленькая моя принцесса, моя госпожа, что случилось? Кто злодей, посмевший обидеть мою маленькую госпожу?

Кайа оттолкнула его:

— Не смей со мной сюсюкать, как с маленькой! Я не маленькая принцесса! — она задыхалась от переполняющих её незнакомых чувств. — Если я! Ещё раз! Увижу…

— Не маленькая? Хорошо, — весело перебил её Дыв, дёргая за руку к себе и привлекая в тёмную нишу. — Ты сама напросилась!

Кайа для вида посопротивлялась и быстро сдалась, позволяя задрать платье и прислонить спиной к холодной жёсткой каменной кладке. Инцидент был исчерпан, извинения непонятно за что принесены, Кайа успокоилась. Но Дыв не забыл, поднял тему тем же вечером:

— Значит, ты меня сегодня ревновала, — он подмял под себя отрицающую всё лгунью, — а теперь скажи мне: как я буду жить, когда вернётся твой брат? Я буду видеть, как он тебя целует, обнимает. Что я буду чувствовать при этом, ты подумала?

Кайа смутилась.

— Но ты ведь просто мой слуга? — пролепетала она, жалобно глядя на нависшее над ней красивое светлое лицо.

— Разве только слуга? — Дыв продемонстрировал очевидный ответ, касаясь рукой под покрывалом бёдер Кайи.

Нужные слова упрямо не хотели появляться, и Кайа упрямо повторила:

— Слуга.

Дыв долго смотрел в смущённое лицо ящерки, затем надел холодную маску на своё:

— Приказывайте, госпожа. Я к вашим услугам.

А после оделся:

— Я буду в своей комнате для прислуги. Позовите, госпожа, если понадоблюсь… Госпожа, — поклонился и вышел.

Кайа проплакала час-другой, наконец решилась — протянула руку к колокольчику и отдёрнула:

— Он — всего лишь слуга! — повторяя “заклинание”, бормотала она, пока не уснула от усталости.

Следующие три дня эмоции от ссоры заглаживались, оставляя невидимые глазу шрамы на сердце. Дыв вёл себя обычным образом, смущало его присутствие за семейным ужином, но Кайа простила его, уже будучи не в состоянии объяснить себе, что её вывело из себя. Три ночи Дыв ночевал у себя, а на четвёртую Кайа, не сумев придумать бесхитростный предлог остаться, просто взяла за руку и повела к кровати:

— Ты будешь спать со мной. Хочу чувствовать тебя рядом!

— Это приказ, моя доннина? — грустно уточнил Дыв.

— Да, — сказала Кайа, чувствуя невыносимый стыд, такой сильный, что Аша сбежала от неё — перебралась к Дыву на плечо.

Карамалиец наблюдал за движением пятна, а потом покачал головой:

— Позволите, госпожа, найти Аше более удобного наездника? Мне кажется, это существо начинает пользоваться нашей добротой.

И они, как невинные дети, с час обсуждали варианты становления Аши самостоятельной, предлагая ей разных мелких животных. Аша заинтересованно следила за спором, однако пока не соглашалась. Дыв внезапно оборвал спор, сгрёб Кайю и прорычал:

— К шархалам твою пиявку! Будешь меня слушаться, моя упрямая ящерка?

Кайа пискнула, не ожидавшая нападения, но яростное лицо было рядом, запах чистого тела слуги пьянил, и она промямлила:

— Ты хочешь сказать?..

— Нет. Ты должна сказать. Ты! Обещаешь не ревновать меня больше, никогда?

Знакомый привкус боли трёхдневной давности напомнил о себе, Кайа попыталась сглотнуть ком, и не получилось, снова глаза застлали слёзы. Но Дыв пустил в ход одно из самых своих сильных оружий — поцелуи, и она сдалась.

— Пообещай, что будешь меня слушаться! — соблазнял он, покрывая её шею поцелуями и покусывая мочку уха. — Никогда не сомневайся во мне, поняла?.. Пока мы наедине, не ты мне госпожа, а я — твой хозяин… Скажи это! Скажи сейчас!

Похожее на то чувство, названное ревностью, затопило всё тело — безвольно повисли руки, грудь распирало новое желание, захотелось кричать об этом на весь Фрейнлайнд.

— … Скажи это! Скажи сейчас!

И она распахнула широко глаза, заранее удивляясь словам:

— Я — твоя, ты мой хозяин…

И сразу стало легко и всё понятно. В желудке защекотало счастье, и Кайа рассмеялась сквозь слёзы:

— Ты со мной, я тебя никому не отдам… мой хозяин.

— Давно бы так! — Дыв довольно сощурил глаза. — Когда мы избавимся от твоей пиявки, я тебя кое-чему научу… А сейчас… Хватит болтать о чепухе, за дело, ящерка!

Покрывало спихнули на пол, освобождая место для манёвров…

Спустя время они расслабленно лежали — Кайа на руке Дыва, и прижавшись к его плечу. Как-то слишком легко получилось задвинуть подальше мысль об Инграме, и даже не было стыдно. Мужчина мечты, почти-малериец, находился рядом, говорил то, что ей хотелось услышать, делал, что ей хотелось чувствовать, и весь сегодняшний вечер был особенным. В момент экстаза, Кайа издала зов, не специально, скорее желая поделиться торжествующим счастьем. Для Дыва зов прозвучал как громкий стон, и карамалиец ничего не заподозрил, зато Аша сжала руку хозяйки невидимым браслетом. Пусть слышат все — Марна, Солвег, Улва и матушка. Никто никогда посмеет забрать у Кайи её и только её Дыва!

Дыв думал о своём. Сегодня Её величество королева Отилия пожелала поговорить со слугой младшей дочери наедине. Настоятельная просьба королевы сделать так, чтобы во Фрейнлайнде не народились карамалийские бастарды, объяснилась в процессе диалога.

Марна, которая начала было снова преследовать Дыва, внезапно исчезла на три дня. Кайа пожала плечами, мол, она не знает, куда улетела старшая сестра, возможно, к диким — готовится к брачному договору. Но слишком искажено было лицо Марны кривой ухмылкой, когда та вернулась. Исподлобья загадочно посматривала на него во время ужина, так что Дыву, прислуживавшему фрейям, стало не по себе. Решил обратиться за советом к Горану, с которым относительно уже установились дружеские отношения двух умных собеседников, но королева опередила, велела навестить её сразу после ужина.

— Я не знаю, что сказать, ваше величество, — Дыв опешил от совета в лоб. Он ожидал чего угодно, вплоть до приглашения в королевскую спальню, но Отилия удивила.

— Мои обе дочери, почти одновременно, что не может меня не беспокоить, вынесли неприятное испытание. Ты — карамалиец, а значит, в твоей крови безусловно присутствует Свет. Можешь ли ты поклясться, что ненамеренно оскорбил Тьму моих дочерей? Или необходимо спросить тебя об этом у нашего Очага?

Дыв изобразил искреннее удивление и сожаление, упал на колени, моля объяснить ему вину, а он не понимает, о чём идёт речь. Королева кивнула служанке Лотте, единственной, кто из прислуги остался после приказа королевы выйти. Лотта сходила к двери, убедилась, что никто не подслушивает и встала возле неё.

— Твоё щедрое семя, глупый карамалиец, которым ты поделился с моими дочерьми, несёт свет. Не скрою, мои дочери, слава Тьме, уже опытные женщины и не раз проходили женское очищение, но последствия ночей, проведённых с тобой, превзошли весь их опыт. Даже Марна, моя самая сильная девочка, испытывала муки, которые её тьма не заслужила. Поэтому спрашиваю тебя, молился ли ты своему Свету или призывал его во время соития? Может быть, ты сознательно хотел уничтожить дочерей короля Асвальда? Отвечай!

— Ма… Её высочества Марна и Солвег ждут дитя… от меня? — глупо уточнил Дыв.

Королева зашипела, вздыбливая блестящую от краски чешую:

— Ты смеешься надо мной, раб?! Кто из фрейев хотел бы родить от раба да ещё от светлого? Твои неродившиеся дети были принесены в жертву Тьме, Созидающей и Утешающей!

Вопрос: “Каким образом принесены?” — чуть было не сорвался с губ Дыва, но он открыл и закрыл рот. Его молчание королева поняла правильно и успокоилась:

— До чего же ты глуп, карамалиец! О том, как появилось Всемирье, знают даже малые дети, и ты не мог не знать о последствиях.

Дыв обескураженно почесал затылок:

— Правду говоря, Ваше величество, не мог предугадать. Женщины Кар-Малерии не настолько плодовиты, как фрейи. Да и чего далеко ходить — у Стефана Мудрого всего трое сыновей, и то от разных матерей. А если бы зачатие совершалось без особой молитвы Источнику, то я давно стал бы многодетным отцом. Но, по счастью, этого не случилось — к отцовству я не готов. Кто ж знал, что у фрейев можно без молитвы? О… прошу помиловать, ваше величество!

Но королева, чьё лицо сморщилось мгновение назад, рассмеялась — не разгневалась.

— Глупый карамалиец! Ваш король знает, что не от одного Света рождается дитя. Хотела бы я посмотреть на малерийца, который был бы зачат без похоти и выплеснувшегося семени! Такие ли честные господа на твоей родине?

Отилия отвела душу смехом и гораздо более расслабленно предупредила:

— Ты понял, карамалиец? Держи своё семя при себе, или я заставлю тебя в следующий раз смотреть, как моя дочь ест твоё нерождённое дитя, чтобы успокоить оскорблённую тобой Тьму!

— А зачем его есть? — заикнулся Дыв и замолчал — уж слишком многозначителен был взгляд королевы. — Я понял вас, Ваше величество. Тьма не будет оскорблена… моим семенем.

Королева устремила взгляд на Лотту, что могло означать одно: аудиенция закончена, слуга должен уйти. Однако Дыв топтался на месте.

— Ты смеешь унизить моё терпение вопросом, раб? — нахмурилась Отилия.

— Всего один вопрос, Ваше величество, — королева молчала, и он спросил. — Если фрейи не могут родить от малерийца, это значит, что договор между Его величеством Асвальдом и Его высочеством Ядраном не состоится?

Ногти королевы скрипнули, проехавшись по деревянным подлокотникам тронного кресла:

— Ты слишком много задаёшь вопросов, карамалиец!

— Простите, ваше величество, удаляюсь, — он разочарованно поклонился и пошёл к выходу.

В спину ему прилетел ответ:

— Брак будет заключён. Но то не твоя забота, наглый раб. Помни о предупреждении!

Дыв весь вечер голову ломал, как поговорить с Кайей, которая уже подавала признаки желания помириться. И сейчас, когда принцесса доверчиво прижалась к нему, он решился:

— Мне нужно у тебя кое о чём спросить, непростом. Можно? — он накрутил её косичку на палец.

— Ты мой господин, можешь не спрашивать разрешение, пока мы наедине, — засмеялась Кайа.

Дыв покусал губы, прежде чем спросил:

— Ты беременна от меня?

15. Слишком много сомнений

Прошёл месяц, как карамалиец Дыв поступил на службу к фрейям. К этому времени многое прояснилось, Исак ни разу не пожалел, что вернулся. Некоторые моменты, которые были упущены или казались неважными, приобрели ценное для миссии значение.

Во-первых, жертва сира Советника была не напрасной — что-то случилось с Тьмой, это подтвердил Горан, с которым Дыв свёл знакомство. По-прежнему активная в остальных случаях, Тьма на вопросы о кар-малерийцах будто бы неохотно давала ответы. Горан судил по высоте всплесков, которые видел. Из любопытства Исак решил убедиться в предположении, подвёл Кайю к мысли показать ему весь дворец, в том числе Очаг. Тьма осторожничала с ним, то ли боялась, то ли избегала. На Кайю реагировала жадно — лизала подставленную руку, словно ласкалась. От руки слуги ускользала под решётку.

Осмелев, Исак вознамерился позлить Тьму — повалил рядом с Очагом Кайю и заласкал её до исступления, вырывая признания: “Мой хозяин!” — Тьма начала бесноваться, но не осмеливалась приблизиться к врагу, огибая два тела.

Во-вторых, сир Торвальд определённо передал ящерке часть очищающего Света. В Кар-Малерии существовало всего три известных способа обмена магиями. Это, разумеется, дар от Источника, затем — стандартный взаимообмен супругами через брачную связи. О третьем способе Исак слышал, но ни одного убедительного примера никогда не встречал, — через кровь. Обычно друзья приносили клятву, обмениваясь каплями крови и тем самым скрепляя связь. Советник же в минуты “припадка” нанёс Кайе рану на шее, прижал её своей ладонью, рассечённую лезвием, и, скорее всего, таким образом повлиял на принцессу. Вернее, её нынешнее состояние.

Фрейская чешуя начисто сошла с тела принцессы, хотя и оставались незаметные глазу, но ощупываемые бугорки по всему телу, на которых ранее проявлялся рисунок. Эти же полосы были чуть темнее кожи на остальных частях тела. Кто знает, возможно, сир Торвальд прикипел к своей спасительнице и тем самым давал ей шанс спастисть — на это ли намекал Исаку?

В общих чертах, Дыв-Исак мог сказать с уверенностью, что ящерка ему нравилась, и при других обстоятельствах принц Исак мог бы заявиться к Асвальду и попробовать на честных основаниях заключить брачный союз с фрейями, а там как боги решат. Но, добившись преданной влюблённости и покорности у неопытной девицы, Исак почувствовал скуку и возвращающееся к нему знакомое чувство неутоляемого голода, которое захватило его после первого опыта в Кар-Эйре со свободной девицей из шалмана.

Мало ему было одной женщины, мало! В этой жажде постоянного сладострастия он даже завидовал свободе фрейских отношений и видел сходство грехов их и свой. Изменял Асвальд своей супруге больше одного раза или нет (памятуя о существовании Горана), Исак не узнал. Репутация короля тщательно оберегалась близкими. Зато Её величество иногда позволяла себе расслабиться, даже когда Асвальд находился дома. В одну из западных башен раз в две-три недели на подъёмнике доставлялось два раба, которых после никто не видел. И ход туда был закрыт — помещение представляло собой комнату с замурованным стенами, кроме той, что выходила на террасу для фрейев.

Сладострастничали Солвег и Марна. Улва пока только наслаждалась незамутнённым счастьем с Гораном, который, в свою очередь, раз в неделю уходил из дворца в районы попроще и пропадал там до рассвета. То же можно было сказать о других фрейлерах, с которыми познакомился Дыв.

К слову, о фрейлерах. Их насчитывалось совсем немного, примерно десятка два-три на весь Фрейнлайнд. Больше половины находилось в охранном штате, кто-то плавал с мастером Оржаном, остальные занимались рудниками. В одну из последних бесед Дыв спросил Горана, ведётся ли учёт фрейлеров, как это делают с магами в Кар-Малерии. Горан подтвердил наличие некоей книги, в которой были записаны все фрейлеры с указанием места службы и кратким описанием семьи.

Да, важных дел в списке добавлялось, но одна проблема решилась сама собой. Марна и Солвег каким-то известным одним фрейским ящерицам способом избавились от младенцев, несущих опасность для бестолковых мамаш. У Кайи не проявилось ни единого признака полного чрева, о котором бы знал Исак, однако на всякий случай он стал осторожнее, тем более помня о приказе королевы. Из дотошности к мелочам Дыв, усыпив однажды Кайю, отправился к… Вообще-то он собирался к Солвег, но сам не понял, почему свернул в башню Марны, — и не пожалел.

Старшая злюка открыла дверь и усмехнулась, оглядывая Дыва с ног до головы:

— А я всё думала, заглянет ко мне напоследок бог любви или нет? Занятное имя ты себе выбрал.

Исак растерялся: имя своему порочному образу придумал шутя — нашёл в библиотеке учебник по старому языку, которым давно уже никто не пользовался, и слепил “duw cariad“[1].

— Не знал, что ты склонна к языкам, — заставил себя справиться со смущением, вошёл и развалился в удобном кресле, протягивая руку к принцессе.

Марна стояла напротив, скрестив руки:

— Моя сестрёнка всё-таки пометила тебя. Аж в ушах заложило от её вопля. Будь она проклята! — принцесса поморщилась, потирая браслеты, моментально нагревшиеся. — Не сдохнет, не бойся. А ты что думал, я её благодарить должна? Украла у меня Инграма, трон. Тебя присвоила… Зачем пришёл?

Дыв разглядывал её, склонив голову набок, и, прежде чем ответить, резко встал, схватил Марну и рывком вместе с ней вернулся в прежнее удобное положение:

— Пришёл извиниться. Кайа милая, наивная и слишком послушная для фрейи. Мне нравится твоя сестра, но… — рука Дыва полезла под свободную накидку Марны, — и всё-таки она — не ты. Нет в ней той силы, которая исходит от тебя…

Девушка фыркнула, но чужую руку не убрала со своего тела:

— Инграм говорил почти так же. Моя сестра никогда не сделает его счастливым. Даже если ты её научишь всему, что положено уметь жене.

— Чем тебе не нравится дикий принц? А может, ты хочешь выйти замуж за малерийца? Я мог бы тебе помочь, рассказать о наших обычаях более подробно.

Дыхание Марны участилось от нескромных движений рук гостя, и всё же она нашла в себе силы оттолкнуть Дыва и подняться:

— Кар-Эйра далеко, земли диких — близко. Как-нибудь вытерплю. Убью мужа при удобном случае и стану полноправной королевой востока. Сама буду решать, кого пускать к себе в постель… Пойдешь ко мне служить?

Дыв лениво потянулся, встал:

— Смотря как позовёшь и что предложишь.

Марна оценивающе скользнула по его лицу, нарочито расстёгнутой одежде на груди:

— Крылья. Могу предложить тебе их. Думаешь, дикие просто так мечтают о брачном союзе с фрейями? Отец моего будущего мужа с меня глаз не сводит. Сынок его так себе, жёны вождя дохнут не хуже наших рабов на руднике, так что быть мне скоро вдовой, а потом женой вождя.

— Как же ты мне подаришь крылья? Её величество запретило мне к вам приближаться, говорит, Свет и Тьма не совместимы. Я за Солвег начал переживать, как она наследников рожать будет?

Марна рассмеялась:

— Можешь не беспокоиться. Ваш принц, как и, впрочем, дикий, сначала пройдёт посвящение Тьме, затем призовут Равновесие и свяжут два наших рода.

— Подожди-ка, кар-малерийскому принцу придётся отречься от Света? — похолодел Дыв.

— Получается, так. А ты как хотел — чтобы ваши были умнее моего отца? Ни Светом, ни мужским семенем не получится у кар-малерийцев покорить Тьму… Что, думаешь, твои принцы не знали о цене? Думаешь, они пообещали силу Источника для того, чтобы Солвег стала светлой?

Дыв задумался, потирая отросшую за сутки щетину:

— Да кто ж их знает? С нами, простыми, Ядран не делился подробностями. Сказал только, что…

Марна притянула его к себе за воротник дублета, прошептала в губы:

— Зачем ко мне пришёл?

Руки Дыва немедленно дали ответ, и Марна удовлетворённо улыбнулась:

— Не торопись. Я тебе покажу, что значит иметь крылья, пойдём!

Она вывела гостя на террасу и, начиная трансформацию, повернула голову:

— Садись на спину и хватайся за шею, не бойся, не уроню. Слетаем кое-куда, сам многое поймёшь.

Усмехнувшись своим страхам, Дыв залез на спину ящерице, чьё тело отчасти превосходило величину хорошей тягловой лошади. Ящер вразвалку, неловко подошёл к краю террасы и рухнул вниз, распахивая через мгновение крылья. Дыв машинально зажмурился, но, привыкнув к ощущению парения, открыл глаза и взглянул вниз. Где-то там, на чёрном дне небольшой чашеобразной долины Фрейнлайнда, спал город. Вместе с портом, домами, дворцом и Кайей.

Марна свернула налево и теперь летела к северным скалам.

*****

— “В начале был один Хаос, и сам Хаос был жизнью, ибо всякая жизнь есть движение, а отсутствие движения — небытие…”

— Советник Элл, как беспорядок может быть жизнью? Вы сами говорите, что порядок должен быть во всём — на столе, в мыслях и в целях, — спрашивает пятнадцатилетний принц Ядран. Давор сидит рядом и слушает, пытаясь не уснуть под мерный голос Советника, заменяющего уехавшего на время учителя. А ведь могли бы и просто дать отдохнуть…

Девятилетний Исак, расположившийся на самом краю длинной парты, “рисует” — от усердия вытащил кончик языка, наблюдая, как с пера капает очередная клякса на белый лист. Тот почти весь залит чернотой, и Исак пытается закрасить редкие пробелы. Советник делает вид, что не замечает этого, и продолжает экскурс во прошлое:

— Вы правы, ваше высочество, но лишь отчасти. Порядок необходим там, где уже есть система. Но когда эта система только зарождается, всегда присутствует хаос. У остальных вопросы есть?.. Продолжим. “…Сначала из Хаоса появился Мрак, позже именуемый Тьмой. Тогда-то и установился первый порядок вещей. Мрак был сутью силы, которую набирали вещи, и абсолютной свободы”. Здесь я хочу уточнить: Мрак не есть беспорядок, а Тьма не есть истинная сила, лишь одна из ипостасей бытия. Попрошу это запомнить. Да, ваше высочество? — сир Элл кивнул Исаку.

— Когда я сплю, я погружаюсь во мрак, верно? Тьма забирает мою волю, а значит на время я становлюсь частью Тьмы? Вчера мне приснилось, как я убиваю человека. Значит, это Тьма во мне убила, а не моя воля? — Исак смотрит серьёзно, но под столом его пальцы скручены в охранный знак, какой делают лгунишки.

— И зачем ты всякую ерунду говоришь? — хмурится принц Ядран. — Не снилось тебе такого!

— Снилось! Ты не знаешь!

— Несмотря на сумбурность вопроса его младшего высочества, — Советник развёл руки, как бы советуя всем примириться, — я бы сказал, что он, вопрос, лежит в философской плоскости, и, к сожалению, даже мудрецы не могут однозначно утверждать, где проходит граница Тьмы и Света… Тебя что-то беспокоит, сир Давор?

— Можно в нужник? Мне очень надо! — на лице среднего принца гримаса страдания.

Советник кивает, разрешая выйти, и Исак сдаёт брата, успевшего ускользнуть на свободу:

— Давор не в нужник пошёл, а спрячется на голубятне!

Ядран одними губами послал младшему: “Ябеда!” — и повернулся, прямой, как жердь к Советнику:

— Сир Элл, рассказывайте, пожалуйста, дальше.

Советник кланяется и продолжает, раскаживая взад и вперёд мимо учеников, догадываясь о намерениях младшего из них, который уже усвоил мимолётный урок: притворство приносит свои плоды, если сыграно искусно.

— “Мрак существовал долго, не зная, что во время Хаоса попала к нему, как и многие другие вещи, Жизнь — суть Света. И это было начало Всемирья. Искра Жизни, невидимая никем, даже самой Тьмой, росла, пока не приобрела форму. И тогда Мрак заметил её, но не стал разрушать, ибо был ему интересен Свет, и многие вещи, до сих пор сокрытые во Мраке не были видны, но появились со Светом…” Ваше высочество? — сир Элл остановился напротив Исака.

— Я знаю, что было дальше. Когда Свет разросся, он стал жечь Тьму, и ей пришлось выплюнуть из себя Свет. Так разделился Хаос и появилось Всемирье… Можно идти? Мне тоже… надо… в уборную… Очень!

Ядран фыркнул и покачал головой, мол, что с этого малого возьмёшь? Но Советник кивнул:

— Вы всё верно пересказали, ваше высочество. И можете идти при одном условии — если ответите на один мой вопрос.

— Какой?

Советник сцепил пальцы в замок на животе:

— Что вы поняли из всего этого, ваше высочество? Какой вывод нужно сделать?

— Вы задали два вопроса, сир! — почёсывается Исак, стараясь повторить гримасу, что недавно видел на лице Давора.

— Ответьте на последний, ваше высочество, этого будет достаточно.

— “Нет Тьмы без искры Света, и Света без пятна Тьмы”, — Исак повторил однажды услышанные слова задумчивого отца, когда прятался за нишей в тронном зале. Так сказал отец о каком-то преступнике, которому Совет собирался вынести самый строгий приговор, но Стефан Мудрый отказал.

Сир Элл хмыкнул, обратился с доброй улыбкой к Исаку:

— Вы правы, ваше высочество. Но приняли ли вы сердцем эту истину Основ Всемирья?

— Это третий вопрос! Один, два, три! Я свободен! — мальчишка змеёй выскользнул из кабинета и понёсся по коридору, наплевав на обязательную тишину в этой части дворца.

После прогулки с Марной Дыв-Исак не на шутку погрузился в размышления, что есть добро, а что — зло. Он вдруг, неожиданно для себя, потерял цель миссии. Были бы рядом Ядран или Давор, они бы испугались его сомнений, но Исак с детства привык задавать неудобные вопросы, в том числе себе.

Марна принесла его в тайное убежище, некогда обставленное ею и Инграмом. Дыв был поражён тщательным убранством. Пол, лежанки и часть стен были покрыты шкурами с богатым мехом. Стоило Марне щёлкнуть пальцами, как на выступах множество свечей вскинули свои языки, а в центре, обложенный невысоким камнем, проснулся огонь.

— Нравится? — Марна медленно раздевалась, наблюдая за Дывом, бродящим по пещере и рассматривающим лежанки с ремнями, своеобразную дыбу и цепи с обручьями у столба.

— Своеобразно, — хмыкнул Дыв и, следуя примеру хозяйки, расстегнул лёгкий дублет. — Я так понимаю, здесь ты воплотила свои детские мечты?

— Не угадал, — рассмеялась Марна, подходя ближе и помогая стянуть лишнее, — всё это — идеи Инграма. После землетрясения, правда, пришлось отказаться от помещения, там, — фрейя махнула рукой в сторону небольшого обвала, — засыпало самый любимый инструмент брата.

Дыв хмыкнул:

— Кайю однозначно ждёт сюрприз… Я давно хотел спросить…

Марна закрыла его рот поцелуем, потерзала язык и губы, отпустила:

— Если ты будешь много говорить о моей глупой сестрице, это всё испортит.

— Совсем немного, — Дыв взял Марну за руку, подвёл к столбу с цепью, взглянул на спутницу, проверяя, верно ли угадал с выбором, она улыбнулась:

— Можно и с этого начать. Хлыст вон там, — она указала пальцем на одну из ниш со свечами.

Дыв пристегнул Марну и отправился за любимой игрушкой старшей принцессы. Неожиданно ему в спину донёсся голос Кайи с фальшивой интонацией жалобы, в которой сквозил нехарактерный для младшей принцессы сарказм:

— О, мой слуга! Мой Дыв! Только мой, услышьте все!

Он резко обернулся и потерял дар речи. Как?! Прикованная цепями к столбу извивалась томно Кайа. Дыв потёр лицо, решив, что это морок какой-то. Кайа рассмеялась знакомым ядовитым смехом старшей сестры:

— Что же ты медлишь, мой слуга? Накажи хорошенько свою госпожу!

— Как?! Как ты это сделала? — он забыл про хлыст, вернулся, желая вблизи рассмотреть качество перевоплощения.

— А может быть, тебе моя матушка по вкусу? — не прилагая видимых усилий, голосом королевы спросила Марна, мгновенно приобретая образ высокомерной и прекрасной Отилии.

Дыв потрогал грудь королевы и убедился — настоящая:

— Невероятно!.. Значит, вот почему Кайа не похожа на вас! Она не получила Созидающую Тьму!

Королева скривила презрительно губы:

— Ещё немного, и я передумаю.

Дыв усмехнулся, быстро принёс хлыст, намотал конец с кожаной бляшкой на кулак. Марна узнала и взгляд и улыбку, ответила вызывающей стойкой:

— За что будешь наказывать, раб?

— Буду тебя пытать, пока не покажешь истинного образа. Хочу видеть, какая ты без тьмы. И хочу знать, как и когда ты это делаешь! — Дыв размотал хлыст и замахнулся.

В какой момент он начал сомневаться, сам не понял. Вдруг миссия стала казаться не только опасной, а ещё хуже — нелепой.

В сущности, за какие грехи фрейи должны быть уничтоженными? Ну да, были у них свои странности, как-то: плохо прожаренное мясо, свежая кровь на ужин, неутолямая похоть. Возможно даже осушали рабов чаще, чем Дыв себе представлял. Но преступникам везде не сладко, их и в Кар-Малерии не потчуют пирогами с элем… Зато у фрейев были, хоть и чрезвычайно слабо склеены семейные узы. При всём равнодушии к смерти младшей дочери, королева Отилия превосходно играла роль любящей матери. Асвальд ради безопасности бескрылой дочери согласился на оскорбительные условия раба. А семейные ужины были образцом единения и силы родственных связей.

Нет, не то! Он оборвал эту нить размышлений. Ложный путь! За странности не казнят, а умение любить по-своему не является оправданием помилования.

Слишком свободные? Тьма на то и Тьма, чтобы позволять себе всё. Но кто из принцев не мечтал об абсолютной свободе? Почему адепты Тьмы имели крылья, а Света — нет? Должно было быть наоборот, а вот поди ж… В “Основах Всемирья” было сказано, что Свет отказался от власти в небе (читай “от крыльев”) ради финальной победы, которая неизвестно ещё когда будет. То была Великая Жертва Света, которая должна была дать понять величие этой части Хаоса. Но Тьма здесь и сейчас уже дышала величием и показывала её таким образом, что это вызывало зависть…

Нет, снова не то!.. Убивать из зависти — позорный грех.

Уничтожить за похоть? За неразборчивость? Брат с сестрой, сестра с сестрой и, Дыв подозревал, вариантов у фрейев насчитывалось больше. Их не хотелось представлять… Дыв повёл плечами. Он не понимал, вернее, не мог пока принять этой раскрепощённости: всю свою недолгую юность он упивался только женщинами, прекрасными и миленькими, добрыми и занудными, весёлыми и робкими. Ему хватало женщин, увлечение приятным времяпровождением — это была его личная Тьма. Однако не настолько опасная, иначе отец давно бы нашёл способ приковать гуляку к Источнику и почистить от любвеобильности. Но и не за неразборчивую, ненасытную похоть же, в самом деле, уничтожать Тьму?

Или это? Некогда Асвальд, а до него и другие фрейи безжалостно убивали магов Света, разрушали Источник. Ныне Дыв намеревался сделать иное, не похожее? В войне всегда одни убивают других всего ради двух целей — получить власть или выжить… Никакой глубокой запутанной философии в действиях двух соперничающих дураков быть не может.

Намерение Исака пошатнулось, он вынужден был это признать. А не иметь чёткой опоры для него было равносильно блужданию в нескончаемом кошмаре. Поэтому он обязательно должен вернуть себе уверенность. Но если отказаться от первоначальной цели, значит, нужно найти другую. Младший сын короля Стефана имеет право попросить руки младшей дочери короля Асвальда. Кайю через три месяца посвятят Тьме, а значит, уже можно свататься. Если инициация неизбежна, то принц Исак будет растить свои крылья вместе с будущей женой. Главное ведь — Равновесие между Фрейнлайндом и Кар-Малерией, да и остальным Всемирьем, будет установлено. Не ради этого ли рисковал Дыв сын никому не известного Кариата?

Исак-Дыв вздохнул. Даже последняя мысль ему показалась не той, какую он искал в тайниках своего разума, отвечающего за логику.

— Что тебя печалит? — Кайа провела пальцем по его морщинам, собравшимся на лбу. — Ты очень грозный, когда так делаешь… Но я таким тебя люблю ещё больше.

— Что? — Дыв стряхнул с себя бремя мысленного выбора, заставил сосредоточиться на настоящем. — Что ты сказала?

Не настолько красивое, как тонкие лица магесс Кар-Эйры, но вполне милая для фрейи мордашка. Кайа была заметно симпатичней Марны, невысокой, чуть полноватой, с кривыми ногами и внешностью рано состарившейся от тяжёлого труда женщины. Тьма не просто скрывала истинный образ старшей принцессы, а, можно сказать, бесстыдно приукрашивала! Дыв содрогнулся от одной мысли, какая под маской элитной красавицы скрывается королева. Впрочем, Отилия была из диких, так что, не исключено, её тёмная своеобразная красота была настоящей.

— А что я сказала? — игриво спросила ящерка, получая удовольствие от блуждаюшего мужского взгляда по своему телу, но не зная истинной причины этого любопытства.

Дыв, добившийся от Марны откровения, там, в пещере, с трудом приглушил чувство тошноты — мда, такой “прекрасной” любовницы у него ещё никогда не было…

— Ты сказала, что любишь меня.

— Я не говорила! Вернее, говорила, но имела в виду другое… Почему ты на меня так смотришь? О чём ты думаешь?

— О том, что ты — настоящая красавица, — улыбнулся Дыв и не покривил душой.

Через день прибыл корабль из Кар-Эйры с подарками для невесты. Дыв помогал с объяснениями о назначении той или иной вещи, рассказывал о рисунках на тканях. Вручив подарки, посланцы принца Ядрана не стали задерживаться, что порадовало подозрительного Асвальда.

Корабль увозил тайное послание, в котором Дыв предупреждал о необходимом обряде посвящения Тьме будущего супруга Солвег; о количестве фрейлеров и готовности найти полную информацию; а также попросил снова через месяц прислать подарки и, на этот раз, быть оригинальнее — каких-нибудь зверюшек, пёстрых птичек, которые могли бы повеселить Её высочество.

Признаться, Аша, которая уже выросла до размера в полруки Кайи, доставляла значительное неудобство своим капризами. Будто назло выбрала огнеплюйку, самое непредсказуемое создание. Да, был свой бонус в её умении разжигать камин, но после того как в порыве нежности Аша чуть было не спалила “дорогую сердцу память об матушке, изготовившей браслет сыну”, то есть артефакт, Дыв велел упитанной чешуистой коротконогой твари держаться от себя подальше.

Дыв надеялся, что за месяц сможет найти точку опоры в прежнем плане или же отказаться от него и бороться за новую цель. Кроме того, приближалась свадьба Марны, и Дыву хотелось на ней побывать из любопытства, чтобы познакомиться с обычаями диких. Король дал разрешение, но предупредил, что не понесёт на себе слугу. Это вызвалась сделать Солвег, в благодарность за информацию о привычках малерийских принцах и их традициях. Кайю на себя брала королева, Улва — Горана.

[1] duw cariad — валл. «бог любви»

16. Свадьба Марны

К праздничному событию Дыва заставили принарядиться. Осматривая дочерей в уборах, изобилующих жемчугом и вышивкой золотыми нитями, королева Отилия перевела взгляд на смиренно стоявшего в сторонке слугу и поморщилась. Вскоре ему принесли костюм, похожий на тот, что был на Горане, — сдержанно чёрный и из дорогой ткани. Единственное отличие меж ними состояло в наличии короткого меча, который позволил себе помощник короля.

— Зачем? — спросил Дыв. — Оружие и на свадьбе?

— Дикие понимают и уважают только силу, а я покажу себя беспечным помощником. У вас на свадьбах по-другому?

— По-другому, — подвердил карамалиец, отмечая презрительную тонкую улыбку фрейлера.

Новый образ слуги привёл Кайю в восторг, да и Солвег с Марной переглянулись — высокий и хорошо сложенный карамалиец со своими светлыми волосами имел солидный вид отнюдь не раба. Кайа усовершенствовала “картину” — лично вплела в короткую косу Дыва ленты, какие были и у Горана. За два месяца пребывания во Фрейнлайнде волосы Дыва основательно отрасли, и стоило Кайе увидеть поседевшего карамалийца, она начала ревностно следить за длиной косы, реализуя свою детскую мечту о знакомстве с белокосыми малерийцами. Дыв не возражал.

Охрана (отряд в составе сорока простолюдинов и фрейлеров вперемешку), выдвинулась на восток за сутки, чтобы успеть раскинуть лагерь и встретить своего короля, как подобает. Фрейи вылетали утром сразу после запланированной жертвы у Сердца. Дыв присутствовал при этом и был удивлён активностью Тьмы, более чем очевидно избегавшей его в предыдущие минуты “общения”. Асвальд долго стоял на решётке, омываемый снизу клубящимся мраком, а когда обряд был закончен, показался Дыву несколько задумчивым. Его настроение уловила Марна и напряглась.

— Что такое с Очагом? — Дыв поинтересовался у Солвег, улучив минуту, пока фрейи суетились на террасе — первым раскинули крылья король и Марна, за ним Отилия с Кайей.

— Отец получил откровение, — коротко объяснила Солвег, делая шаг вперёд, чтобы расправить крылья.

Привыкший к полётам благодаря Марне, Дыв ловко взобрался на фрейю, и сердце почти не ухнуло, когда воспарила Солвег. Внизу понеслась местность, которую наконец можно было рассмотреть при свете дня.

Сразу, за каймой скалистой возвышенности, на которой был построен дворец, начиналась долина, поначалу показавшаяся песчаной. Но, приглядевшись, Дыв понял: зелень была нещадно обглодана стадами овец и коров, передвигающихся с места на место.

Всего в десятке вёрст от дворца показалась расщелина, про которую Дыв уже слышал. За ужином фрейи периодически обсуждали её. Возведённые мосты только за этот месяц приходилось подправлять трижды: Всемирье по-прежнему трясло, и, если дворец от разрушений удерживала Тьма Охраняющая, то за пределами влияния Сердца осыпался и новый рудник, и края расщелины. Судя по всему, именно из-за этого стадам не хватало зелени, потому что сразу за расщелиной расстилалось, не взирая на гористый рельеф, такое сочное яркое полотно с “заплатками” возделанных полей и виноградников, что Дыв невольно засмеялся. Впервые он видел умиротворённо прекрасный мир с высоты птичьего полёта.

За цепью холмов пространство раздвинулось ещё больше, Дыв вертел головой по сторонам, жадно стараясь запомнить всё, пока его не встряхнула Солвег, давая понять: его ерзаньей ей не по душе. Насколько хватало обзора, густая полоска леса на западе, прореженная широкой дорогой в одном месте, охватывала тонким кольцом у озерца небольшое поселение с несколькими деревянными домиками и небольшим стадом в загоне. Ничто не напоминало здесь приготовлений к празднику, Дыв собрался было спросить у Солвег, далеко ли ещё, но сразу за восточной каймой леса заметил пёстрые шатры и дым.

Фрейи пошли на снижение, пейзаж теперь можно было рассмотреть во всех деталях: и гружённые корзинами повозки, пробирающиеся по лесистой дороге, и сами стройные высокие деревья, очевидно, изобилующие смолой и древесными плодами. Лес сменился долиной, испещрённой множеством рек, а далеко восточнее горная цепь скрывала ровный горизонт своей зубчатой каймой. Дыву, как ребёнку, хотелось узнать обо всём, что он увидел, но пока возможности не предоставилось. Фрейи опустились на небольшую поляну, возле которой была выстроена охрана.

— Ты мне весь убор помял, карамалиец, — проворчала Солвег, с досадой поправляя на себе платье и покосившиеся украшения.

Женщины задержались привести себя в порядок да покрыть голову Марны символическим для диких свадебным платком, скрывая её лицо от любопытного лишнего взгляда. Только потом в сопровождении вооружённого и синхронно шагающего отряда, двинулись к шатрам. У крайнего уже стояла пёстрая толпа, а в центре на двух скакунах, в чёрном кожаном одеянии с наброшенными на плечи меховыми накидкам, восседали вождь и, как верно догадался Дыв, жених Марны. Приблизившись к ним, Дыв понял, что имела в виду старшая дочь Асвальда: будущий супруг и на лицо был неказист, и ростом оказался не выше невесты, что обнаружилось, стоило ему спуститься на землю.

Не похожие ни на один народ, который видел в Кар-Малирии принц Исак за свою недолгую жизнь, дикие имели запоминающуюся внешность. Темноволосые и смуглые, но гораздо светлее фрейев, с круглыми лицами и зауженными миндалевидными глазами. Густая у одних и жидкая у других растительность на лицах большинства была одинаково заплетена и оканчивалась небольшим украшением, должно быть, в подражание королю фрейев. Волосы, однако, у диких были собраны в единственную скромную косу, правда, у некоторых мужчин косы доставали до поясницы, будто любовно отращивались с детства.

— О несущий Тьму, мой повелитель, приветствую тебя! — приложив руку к сердцу коротко поклонился вождь, как равный равному.

— Жадалах-кхан! — не останавливаясь, ответствовал Асвальд, и перед ним тотчас расступилась толпа.

Асвальд с Марной под руку с одной стороны, и вождь со своим сыном по другую, пошли вперёд, неспешно обсуждая намечающееся празднество. Вокруг, у каждого шатра, стояли казаны на треногах, валялись овечьи шкуры, и не было видно ни единой местной женщины — разделкой туш и варкой занимались одни мужчины.

— У местных донн настолько праздная жизнь или им запрещено появляться в скоплении мужчин? — не выдержал Дыв. Горан шёл рядом, и можно было обменяться репликами.

— Второе, — лаконично объяснил фрейлер. — Но во время жертвоприношений все женщины здесь, ибо мужчины не поют ритуальных песен.

— И где они сейчас?

— У озера, мы пролетали его. Соскучился по разнообразию, карамалиец? В шатре нашей невесты будет несколько диких женщин, но они вряд ли дадут себя трогать.

Дыв вспомнил поселение в окаймлении леса и понимающе кивнул, пропустив мимо ушей колкость. Хотел было спросить, как далеко простираются владения диких, но Горан шикнул: карамалиец мешал ему слушать диалог кхана и Асвальда. Кхан предупреждал о незапланированных гостях: из-за гор, прознав о знаменательном событии, прибыли виерды, восточное племя диких. Поскольку фрейи их не приглашали, Захеб-кхан смиренно ожидал приглашения в своём шатре.

— Приведи его. Захеб-кхан недавно оказал мне достойное гостеприимство, когда я с сыном проверял восточную границу и нуждался в отдыхе, — Асвальд на символичную просьбу о разрешении отозвался ровным голосом.

— Дон Инграм не подавал о себе вестей, мой повелитель?

— Он выполняет своё предназначение…

Процессия в окружении следовавшего за нею охранного отряда подошла к одному из трёх самых высоких шатров. Всем давалось время для небольшого отдыха. Перед брачным обрядом намечались игрища, кроме того Асвальд пожелал увидеть восточного кхана.

Марне полагался отдельный шатёр, но король фрейев заметил, что это успеется: его дочь нервничает, и ему не хотелось бы отравлять её последние часы свободы. Невеста осталась с семьей, и стоило фрейям оказаться в шатре, она приподняла с лица платок и нахмуренная уселась на предложенных подушках в окружении матери и сестёр. Горану и Дыв садиться никто не предложил, и они остались стоять в дверях, как положено помощнику и слуге.

В шатёр вошли двое мужчин, высокий крупный лет пятидесяти и его тридцатилетний сын. Дыв сразу отметил про себя разницу во внешности двух племён одного народа — восточные дикие были обладателями более тонких лиц и светлой растительности. Миндалевидный разрез глаз присутствовал, но они были так широко открыты, что лишь напоминали признак восточного племени. Не покривя душой, можно было признать: виерды казались солиднее и симпатичней своих западных собратьев.

Гость и Асвальд обменялись приветствиями. Дыв ждал, что сейчас последует приглашение сесть рядом и перевести дух если не за прохладным рафом, так каким-нибудь другим напитком, но король фрейев в пику мыслей Дыва предупредил:

— Захеб-кхан, разговор у нас сегодня будет короткий: моей дочери нужен отдых. Всё ли спокойно на восточном Побережье?

— Спокойно, мой повелитель. Благодарю за приглашение, и, пользуясь вашей милостью, разрешите преподнести невесте наши скромные дары?

Асвальд кивнул, виерд, в свою очередь, обернулся на сына, тот вышел (ни одного виердского слуги фрейлеры не пропустили) и быстро вернулся, вместе с ним — с десяток помощников, несущих сундуки. Подарков было так много, что они заняли почти всё свободное пространство шатра, пришлось убрать сундуки по периметру, не занятому лежанкой с подушками.

Чудный белый, переливающийся серебром, мех неизвестного зверя, которого Дыв не узнал.

Драгоценности, одним своим блеском сводящие с ума, — королева и дочери, кроме Марны, оставшейся сидеть неподвижно в своём углу, восхищённо погрузили руки в этот сундук.

— Прошлые ваши дары, Захед-кхан, не выглядели столь впечатляюще, — заметила королева.

— Мы хранили лучшее для личной встречи, моя повелительница, — приложил к сердцу руку лукавый виерд.

Ткани и листы тонко выделанной кожи, железные инструменты…

— Захед, ты понимаешь, что моя дочь сегодня свяжет себя брачной связью с Карталем, — усмехнулся Асвальд, — не жалко отдавать своему сопернику такое богатство?

Дыв, стоявший у входа, не мог видеть лица гостя, но определённо почувствовал иронию в его ответе:

— Пока гвыбоды не скрепили две судьбы в одну, всегда есть шанс, мой повелитель. Чем мой сын Севим хуже Карталя? Чем обидели Тьму виерды? Ты только скажи, мой повелитель, мы готовы понести наказание.

Марна наклонилась к матери, очевидно, что-то шепнула той, королева окрыла рот спросить, но супруг её опередил:

— И ты, Захеб-кхан, и твой сын, и племя твоё, свободное, как фрейи, мне всегда нравились. Но с Жадалах-кханом у нас старый уговор. Его племя помогло моим детям развернуть крылья, и у меня есть ещё дочь, которой потребуется эта услуга…

Марна, чья голова и лицо были покрыты платком, слегка повернула голову направо — по правую сторону от Асвальда сидели Солвег и Кайа. Можно было не сомневаться, что сейчас чувствовала невеста: её приносили в жертву младшей сестре, которую она ненавидела с детства. На Кайю обратили внимание и гости, слегка повернув корпус в ту сторону и поклонившись.

— Могу ли я надеяться, мой повелитель, что смогу помочь развернуть крылья твоей младшей дочери? И у нас есть немало желающих в посмертии обрести силу Тьмы, — спросил Захеб-кхан, не знающий последних перепетий судьбы у фрейев.

— Мы не откажемся от помощи, но Кайа уже предназначена Инграму. Сожалею, Захеб, все мои дочери уже нашли себе женихов.

Улва громко вздохнула, и Дыв невольно посмотрел на Горана, тот улыбнулся углом рта. Значит, признания семьи ждать бастарду осталось недолго.

Гость поклонился и сказал:

— Мой повелитель, ты только что погасил тьму в моем сердце, не оставив мне и моему сыну надежды… Могу ли я быть тебе полезен другим образом? — и отчётливое разочарование сквозило в голосе виердского кхана.

— Как ты сам сказал, Захеб, пока гвыбоды не соединили две судьбы, — Асвальд сделал паузу, и Дыв с удивлением воззрился на него: фрей явно что-то пытался донести до виерда, — будь моим почётным гостем. Дары твои и готовность служить моим детям я высоко ценю. Но то лишь слова, Захеб. Поэтому оставим этот разговор. А дары твои хоть и греют нам глаз и сердце, но мы не можем оскорбить твоё разочарование — все сундуки моя охрана вечером перенесёт в твой шатёр.

Фрейи чуть ли не подпрыгнули от гордого решения своего отца, и Захеб-кхан возмущённо поднял руки:

— Не оскорбляй мою преданность, повелитель, отказом!

— Я всё сказал, Захеб… Марна, открой лицо, моя девочка. Поприветствуй Захеб-кхана и его сына.

Ого! У Дыва руки покрылись мурашками. В эту минуту явно происходило что-то, чего он не понимал. По традиции виердов, как он понял, невеста должна была открыть своё лицо лишь на брачном гвыбодском ритуале и то когда связь будет озвучена. Чего добивался Асвальд, нарушая законы диких, пусть даже сейчас в шатре не было ни одного местного?

Королева и Улва, сидящая слева от Марны, помогли ей обнажить голову. Вдруг возникла короткая, но тягучая пауза, в которой невеста пристально рассматривала Севима, а он повернул голову по направлению к ней.

— Захеб, не поверю, что Гуюлбахар осталась дома. Твоя жена, когда я видела её последний раз, мне показалась сильной виердкой, — мягко произнесла Отилия, позволяя гляделкам Марны и Севима затянуться.

— Вы как всегда тонко чувствуете, моя повелительница, — кхан покачал согласно головой: — И Гуюлбахар, и мои две старшие дочери со мной. Но с Жадалахом не поспоришь — нам пришлось ставить шатёр поодаль, и мои женщины остались ждать нас там.

— Хотела бы я повидаться с нею. После игрищ обязательно загляну к вам. Моим младшим дочерям будет интересно познакомиться с твоими девочками. Мы не виделись сколько? Лет десять? Должно быть, они уже красавицы?

— Да, женихи стоят во всеоружии. Сложно пока предсказать, кого из них выберут Йюце и Некати. Дочери, хвала Тьме, владеют оружием не хуже мужчин… Наши женщины — свободны. Возможно, оттого у нас никогда не было взаимопонимания с Жадалахом… — последнии фразы кхан произнёс с многозначительной интонацией.

Марну снова спрятали, встреча завершалась. Прозвучали вежливые фразы, и гости повернулись к выходу. На лицах и Захеб-кхана и Севима играли загадочные улыбки. И вдруг до Дыва дошло: только что состоялись смотрины Марны! Но… как же обещание Жадалах-кхану? Рассеянный Дыв не услышал Горана с первого раза, пока тот не коснулся его руки:

— Оставим хозяев отдыхать!

Дыв последовал за фрейлером. С этими дикими нужно держать ухо востро! Он впервые пожалел, что ему не дали хоть какого-нибудь кинжала, с которым он бы чувствовал себя увереннее. Явно намечалась заварушка, поэтому Дыв будет держать ухо востро.

Неподалёку от шатра топтался тревожно Жадалах-кхан. Стоило удалиться виердам, а помощнику Асвальда показаться, вождь быстро подошёл к нему.

— Его величество не принял даров Захеб-кхана и вернёт их, — упредительно сказал Горан.

Морщины на лице вождя разгладились, он просветлел, если можно было так сказать о его смуглом лице.

— Благодарю, Горан-дан, — поклонился и пошёл восвояси.

*****

На самом высоком помосте, покрытом коврами, белыми шкурами северных арсвенов и множеством подушек, восседали король и королева фрейев, слева от них — дочери короля, справа — вождь Жадалах-кхан и его сын Карталь.

Невесту прятали в шатре, и несложно было себе представить, что в эти минуты чувствовала Марна, наедине с незнакомыми служанками и плохо зная язык диких. На этот раз Асвальд не вмешался в местные традиции, хотя Отилия предложила отправить к дочери супругу и дочерей Захеб-кхана для компании.

— Жадалах воспримет это как оскорбление, — отказал Асвальд.

— А Марна никогда не смирится с её оскорблением, — заметила Отилия.

— Это проблема Жадалаха и его сына. Они знали, с кем заключают союз, — усмехнулся король фрейев и сосредоточился на происходящем.

Место для игрищ выбрали травянистое, чтобы не заставлять гостей дышать взбиваемой пылью. Сначала дикие изобразили конную охоту за воображаемым животным — его шкура была переброшена через круп лошади с самой яркой сбруей, и “жертва” минут десять ловко уворачивалась от тянущихся к ней рук “охотников”.

Затем последовала демонстрация силы и ловкости. Установили мишени, и дикие начали по очереди метать копья, пускать стрелы. Помощники на лошадях сновали туда-сюда, вынимая оружие из мишеней и возвращая к выстроившимся диким. Всё это сопровождалось бесконечным улюлюканьем и взрывами воплей: “Ар-ра-у-ка!” — когда чьё-то копьё или стрела насквозь раскалывало другую.

— Что значит этот вопль? — обратился Дыв к Горану, стоявшему рядом, слева от королевского помоста, как и вся охрана.

— “Слава Тьме”.

Дыв помолчал. Его мучила жажда и нагревающийся под открытым небом кожаный дублет. По спине медленно сползали капли пота.

Фрейев и хозяев от яркого солариса спасал натянутый полог, остальным щедро доставались лучи подымающегося светила. Даже над Захеб-кханом, сидящим на помосте ниже, не возвели укрытия, как бы говоря: ты приехал без приглашения, довольствуйся тем, что имеешь. Кстати, за спинами виердов находился всего десяток вооружённых воинов, правда, как на подбор, высоких и широкоплечих. Дикие, стоявшие рядом с ними, доставали бы охране Захеб-кхана до подбородка своими макушками, если б вдруг случилось снять с них остроконечные головные уборы.

— Как думаешь, это надолго? — пересохшими губами снова спросил Дыв у Горана.

— Надолго. Наслаждайся.

— Проклятье! — буркнул Дыв и вздохнул. Слугам с приезда даже не предложили воды. Между шатрами стояли бочки с водой, и дикие набирали её в кувшины для своих котлов, а Дыв не догадался подойти, чтобы напиться.

Горан повернул голову и смерил взглядом слугу, отирающего пот со лба:

— Мечтаешь о купальне, карамалиец? — насмешливо напомнил о любимой привычке жителей Кар-Эйры.

— Кто б отказался, — невозмутимо отпарировал Дыв и признался, — знал бы, что здесь будут пытать соларисом, взял бы с собой воду.

Горан хмыкнул, потянулся к поясу, отстегнул небольшой кожаный сосуд:

— На!

Дыв напился и почувствовал некоторое облегчение. Тем временем на поле сменилась забава. В центр вышло ОНО — Дыв поразился: как среди низкорослых диких мог вырасти такой великан? Очевидно, это был уникальный и оттого лелеемый дикими соплеменник — воздух распоролся от многоголосого приветствия. Дыв невольно пригнул голову, посмотрел на Горана — на холодном лице того не отразилось ни эмоции. “Настоящая ящерица”, — поморщился Дыв.

На великана Батура начали наступать сначала пятеро вооружённых воинов, а когда они были разбросаны в разные стороны, не получив видимых повреждений, к ним присоединилось ещё пятеро. Батур справился и с десятком. Затем с пятнадцатью. Когда он держал последнего за голову, демонстрируя желание свернуть голову соплеменнику, на поле вышел в ярком костюме, со множеством красных подвязок и металлических шариков на их концах, дикий. Великан не просто отпустил зазевавшегося воина, а пнул его под зад, добавляя поражённому скорости и вызывая хохот в рядах зрителей.

Объявившийся распорядитель игрищ выкрикнул на своём языке фразу с хорошо узнаваемой оскорбительной интонацией и попрыгал на месте, размахивая руками. Желающих побороть очевидного победителя не было. Тогда распорядитель повернулся спиной к зрителям и похлопал себя по мягкому месту — дикие снова загоготали.

Дыв в который раз отёр пот со лба и посмотрел на Кайю, которая почти незаметно ерзала, видимо, не могла удобно устроиться среди множества подушек.

— Сумасшедший! — с удивлением сказал Горан, и Дыв перевёл взгляд на поле.

К великану медленно шёл Севим, сын Захеб-кхана. Он остановился в нескольких метрах от цели и повернулся к зрителям, приложил руку к сердцу, поклонился. Распорядитель-шутник подбежал к нему, о чём они говорили, было не слышно: вокруг посмеивались и переговаривались дикие. В победу виерда, разумеется, никто не верил.

— Если он выберет копьё, то у него есть все шансы проткнуть брюхо малышу, — заметил Дыв. — Хотя нет, нужно выбирать уязвимое место. Шея — вот что ему нужно.

Горан хмыкнул:

— Сам-то оружие держал в руках?

Дыв не смутился:

— У виерда преимущество — он лёгкий и маневренный. Дикий поворачивался медленно, как арсвен, и свои ему явно подыгрывали… Ну, а если я неправ, то Марна сегодня будет не просто расстроена.

Горан засмеялся и ничего не сказал.

Виерд в самом деле выбрал копьё, великану принесли кривой с зазубринами длинный меч, и публика одобрительно загудела. Дыв не мог не содрогнуться: про такое оружие он уже сегодня слышал. Стоило воину воткнуть в противника клинок и повернуть, наматывая мягкую плоть, — соперник оказывался обречённым на медленную мученическую смерть. Похожие мечи, только без зазубрин, были у большинства находящихся здесь диких.

— Сколько сыновей у Захеб-кхана? — следя за началом военного танца Севима и великана, поинтересовался Дыв.

— Двое, младший ещё мал для брачного союза, — дал ответ Горан. — Не бойся, если виерд проиграет, войны между племенами не будет, ибо все здесь свидетели честного боя. Севима никто не обязывал показывать себя на чужом празднике. Жалеешь, что полетел, карамалиец?

Тон помощника фрейского короля был ровным, но Дыв тем не менее прекрасно понял иронию.

— Жалею, что не взял оружие, хотя бы такое игрушечное, как ты, — процедил сквозь зубы Дыв. — Если начнётся потасовка, я не успею даже запрыгнуть наверх, чтобы закрыть собой доннину, и нас сравняют с землёй, пока фрейи будут парить в воздухе.

Фрейлер хмыкнул, подумал и подвинулся:

— Ты можешь встать на моё место, если это тебя успокоит.

Горан стоял у самого края помосте, а метре от него возвышалась Улва. Пожелай они коснуться друг друга руками, у них бы это получилось. Дыв не артачился, сместился и мысленно выругался: край тени от шёлкового полога доставал сюда, до чего же предусмотрительный этот бастард! Лучи солариса не били по глазами, и картина происходящего на поле стала отчётливой — пот больше не застилал глаза. Однако Горан, оказавшийся в невыгодном положении, и бровью не повёл, лишь сощурил глаза, вглядываясь перед собой.

Севим и Батур кружили, примериваясь к слабым местам друг друга. Несколько пробных выпадов с обеих сторон подогревали зрительский гул. А когда показалось, что танец затягивается, Севим внезапно ускорился, заскользил вокруг великана — тот только успевал поворачивать свой мощный корпус, чтобы отразить удар, в то время как Севим дважды, не глядя, подставил копьё за своей спиной под занесённый кривой меч. Более чем очевидно, стройный и ловкий виерд выматывал своего противника, а когда тот, наконец, рассвирепел, теряя хладнокровие, Севим сделал обманное движение корпусом направо, сам же в долю мгновения оказался слева — и вонзил копьё, целясь в шею великана. Немного не рассчитал — металлический наконечник вошёл в плечо и навылет, показавшись со стороны груди.

Дикие недовольно заулюлюкали, а охрана Захеб-кхана более сдержанно отреагировала на удачный ход своего будущего хозяина — забряцала ножнами, увешанными праздничными мелкими и звонкими украшениями. Севим тоже не торопился кланяться публике — сделал три шага назад: раненый великан с изумлением медленно повернулся, будто бы не замечая воткнутого в своё тело железного основания. И вдруг упал на землю грудью, от чего копьё сместилось, теперь лишь его часть торчала со стороны спины. Поднявшийся Батур занёс руку за спину и выдернул древко с наконечником, орошая траву каплями брызнувшей крови. Теперь у него в руках был и меч, и копьё виерда.

Дыв только хотел было спросить, не дадут ли сыну восточного вождя другое оружие, но возобновившийся танец двух противников ответил за Горана — не дадут. Севиму приходилось несладко — нужно было уворачиваться как от нацеленного на него меча, так и вращающегося копья. А великан словно и не страдал от кровоточащей раны — двигался по-прежнему уверенно, не намного тяжелее, чем прежде.

Но молодость и ловкость взяла своё — Севим дождался неловкого поворота соперника, упал на землю и ударил своими ногами по ногам великана Батура. Колосс пошатнулся и грохнулся, вздымая землю вперемешку с травой. Ещё мновение — и меч в руках юног виерда, затем глухой хруст — и рукоять торчит из спины поверженного.

Возмущённый визг диких остановила поднятая рука Жадалах-кхана. Дыву, не знающему язык диких, оставалось догадываться, что тот говорит в звенящей тишине. Местный кхан, очевидно, похвалил ловкость сына своего восточного соседа — Севим поклонился ему, приложив руку к сердцу. Потом что-то ещё, что Севим оборвал, выкрикнув недлинную фразу, — вытянул меч в сторону сидящих на помосте.

Дикие заулюлюкали, как будто в намерении победившего гостя прозвучал оскорбительный вызов. На помосте замешкались, с этого места Дыв мог видеть только, как Улва переговаривается с сидящей справа от неё Кайей. Визги набирали высоту и смолкли резко, как если бы дикие получили приказ замолчать. От помоста на поле шагал жених, и ему на ходу подавали то одно оружие, то другое.

“Хорошая свадьба, весёлая!” — цокнул про себя Дыв. В Кар-Эйре перед свадьбами тоже устраивали турниры, но церемониальный день осквернять кровью не осмеливались.

— А у Жадалах-кхана сколько сыновей? — повернулся к Горану.

— Много. Маленькие в деревне с женщинами, остальных можешь сам посчитать, они все за тобой, — усмехнулся фрейлер.

Дыв невольно обернулся — взгляды мужчин в возрасте от пятнадцати от тридцати с плотоядными выражениями были устремлены на поле. Кое-кто перехватил любопытный взгляд светловолосого слуги и испытывающим безмолвным вопросом воззрился, мол, чего тебе, раб? Дыв выругался на карамалийском, что насмешило Горана. Помощника явно забавляла опасная ситуация, либо он был уверен в предсказуемости событий, которые не будут угрожать фрейям.

А Карталь, несмотря на свой невысокий рост, показывал хорошую подготовку — виерду приходилось несладко. Сражались оба на кривых мечах, и искры то и дело летели от скрещиваемого железа. Кроме того, мечи своими зазубринами цеплялись друг за друга, и в эти паузы противники наносили друг другу удары руками, ногами — куда придётся и как придётся.

И снова Севим победил. Дыв успел понадеяться, что жениха помилуют, но нет — виерд под гневные визги перерезал второму сопернику горло и толкнул ногой, заставляя упасть лицом во вспаханную людьми и лошадьми мягкую землю.

Тихо вокруг не было, но Дыв отчётливо слышал справа от себя знакомый писк — Кайа то ли плакала, то ли испуганно жаловалась кому-то. “Бедная малышка”, — пожалел её Дыв.

Пауз в “развлечениях” не было. Севим стоял над поверженным вторым противником (тело великана лежало неподалёку), тяжело дыша и опираясь на воткнутый в землю второй меч. К победителю шёл сам вождь диких, на ходу он воздел руку, и племя послушно стихло. Дыв ждал, что вождь сейчас торжественно признает победу восточного соседа или, может быть, объявит милость за смерть своего сына и отпустит Севима восвояси, но ни одно предположение не сработало. Жадалах-кхан на ходу скинул с себя парчовый кафтан и остался в лёгком, не стесняющем движения костюме, расшитой рубашке и штанах. Но это было не всё — к нему подбежал слуга с блюдом, на которое кхан сложил снятые кольца и увесистую цепь, а потом протянул руку — и в неё вложили меч, из явно более качественного металла, потому что он заблестел на солнце, как никакой другой, которыми сражались предыдущие воины.

— Старый шархал, — вдруг на карамалийском сказал Горан, — а ведь я мог бы догадаться, куда клонит эта дикая труха.

Вождь говорил, торжественно воздевая меч над собой.

— Что происходит? — не выдержал Дыв. Раз Горан начал говорить на чужом языке, значит, не хотел, чтобы его услышали дикие.

— Вождь хочет сразиться с победителем, чтобы завоевать себе право занять место своего сына и сохранить право наследника Тьмы.

— То есть? — Дыв изумлённо обернулся. — Но это же очевидно, что виерд истощён.

— Именно. Убить наследника своего давнего врага и получить крылья — что может быть желанней? — Горан сместил руку на рукоять своего короткого меча. — Будь внимателен. Сейчас всё будет зависеть от дона. И постарайся спрятаться.

Дыв взглянул на собеседника, не шутит ли тот, однако помощник фрейев и в самом деле был серьёзен. Со стороны поля послышались парные крики — невольно Дыв обратил на них внимание, забыв, что собирался срочно перебрать варианты действий — куда бежать и как защитить бескрылую Кайю.

Севим, надо отдать ему должное, принял вызов с достоинством. Уставший и имеющий повреждения он бился даже ещё более яростней, чем с Карталем. Прошло не больше двух минут — вождь был слегка задет, но пара ответных взмахов — и по правой руке молодого виерда проехалось железо, срезая кусок плоти.

Дикие за спиной Дыва, как обычно, заулюлюкали, но тут случилось то, о чём предупреждал Горан. Улюлюканье глохло, нарастала какофония боя — лязг металла, крики вызова. Горан вдруг прижал дёрнувшегося Дыва к помосту:

— Не лезь, без нас разберутся! Пока что.

Стена из диких дрогнула и понеслась на поле, куда летела виердская охрана. Смешалось два племени, но к людям Жадалах-кхана теперь добавлялись те, кто ранее был занят варкой угощения. А от котлов с мясом уже на всю долину пахло уютным ароматом, что делало окружающую Дыва жестокую картину ещё более несуразной.

Фрейлеры не торопились навести порядок — возле помоста с невозмутимо сидящей семьёй Асвальда образовалось свободное пространство, и фрейская охрана сомкнула ряды вокруг него. Дыв поймал взгляд Кайи, ищущей его в толпе, лицо ящерки красноречиво говорило о её ужасе, и карамалиец заработал руками, протискиваясь через ворчащих фрейлеров, ближе к той части помоста, где можно было вскарабкаться.

Здесь, в тени полога и за помостом он не мог видеть хода битвы между малочисленной, пусть и крепкой охраной Захеб-кхана; не видел, как от дальнего шатра на помощь своим несётся на конях оставленная в арьергарде большая часть виердов, и впереди неё — три всадницы…

— Кайа, я рядом! — негромко сказал, оказавшись за спиной госпожи. Она полуобернулась и протянула ему руку, которую он крепко пожал и отпустил.

Тянулись томительные минуты — на поле всё ещё раздавались крики, то победные, то обрубленные ударом, который лишает жизни, и всё же заметно тише и тише. Фрейлеры с равнодушными лицами смотрели в пустоту, а как ему хотелось знать, что происходит! Дыв готов был застонать от досады. Внезапно сорвало полог и отбросило его назад, частично укрывая охрану. Та сразу забарахталась, ножами разрезая ткань и не понимая, нападение ли это.

Но порыв воздуха и тёмная тень, закрывшая соларис, объяснила происходящее — Асвальд раскинул крылья и взлетел, за ним — королева, потом Солвег и Улва. Кайа тоже вдруг напряглась, подхватила край платья и рванула вперёд — Дыв успел запрыгнуть на возвышение и повалил принцессу на подушки:

— Ты куда? — поднял голову и задохнулся от удивления.

Поле было усеяно телами, и преимущество в данный момент, очевидно, было за дикими, ибо их тёмные наряды мелькали везде, меж рыжих виердских костюмов.

На соседнем помосте не было Захеб-кхана, он сражался на поле…

— Отпусти, отец позвал! — брыкнулась Кайа.

— У тебя нет крыльев, как ты будешь сражаться, дурёха?! — крикнул Дыв, боковым зрением замечая угрозу — в помост летело копьё — успел лишь подвернуть край ковра, чтобы накрыть с головой, себя и Кайю. По счастье оружие пролетело мимо.

— Я буду кусаться! Я их всех покусаю!

Дыв фыркнул:

— Воистину дурёха! Быстро за мной! — не обращая внимания на возмущённые визги, потащил её к заднему краю помоста, где только что вскарабкался сам, спихнул принцессу и начал её заталкивать под помост. — Залазь, быстро! Без тебя разберутся!

— Не смей меня называть глупой! Зов семьи священен! — сопротивлялась Кайа, норовя укусить его за руку, ей это удалось, и Дыв схватился за ладонь.

— Но не для тебя, моя доннина! Да прийди же ты в себя, у них — крылья, у тебя — что?

До Кайи дошло, и она взвыла обречённо, хватаясь за голову:

— Он зовёт меня!

— Не тебя — остальных. Вон и Марна полетела…

В небе парило пять теней, но это, как ни странно, не напугало диких, лишь подзадорило. Или они продолжали верить, что фрейи за них. Но, помня об утреннем разговоре в шатре с Захеб-кханом, Дыв догадывался, чьей кровью сейчас будут лакомиться фрейи.

Сидеть с Кайей под настилом, заваленным коврами, и ничего не знать, было невмоготу. Тем более принцессе требовалось действие, и Дыв попросил помочь ему раздвинуть покрытие, чтобы наблюдать за происходящим. Кайа азартно подключилась к заданию. Когда они выглянули в образовавшуюся щель — на поле рубилось три войска — диких, виердов и фрейлеров. Племя Жаладах-кхана по-прежнему имело численное преимущество, но подмога в виде летающих фрей и их охраны подняла боевой дух виердов.

Крылатые тени бросались вниз, в толпу, выхватывая одного дикого, и с высоты сбрасывали его, убивая и калеча других диких. Горан, чуть в стороне от общего месива, отражал нападение сразу шестерых. Неподалёку с криком шлёпнулось тело, и тень взметнулась рядом с Гораном — теперь уже пятеро диких жаждали его смерти, пусть и озирались на угрозу сверху.

— Ты сможешь подождать здесь и не высовываться? — Дыв спросил у Кайи. — Я должен помочь Горану.

— Нет! Не бросай меня! — запричитала Кайа. — Тебя могут убить!

Дыв машинально засмеялся:

— Так тебе за себя или меня страшно? Прекрати, Кайа, Горану нужна помощь!

— Ему Улва помогает!

— Если я останусь с тобой, меня назовут трусом!

— Пускай! Зато…

Сверху на помост шлёпнулось очередное тело, и Кайа взвизгнула. От заглянувшей в щель огромной морды Дыв отпрянул, стукнувшись об одну из поддерживающих балок.

— “Помогите ему!” — прозвучал в голове голос Марны.

Пришлось выбираться. На подушках стонал раненый Севим, но, на первый взгляд, без видимого увечья. Кайа схватилась за голову, не зная, что делать.

— Напои его и оботри кровь, надо посмотреть, где он ранен, — Дыв спрыгнул вниз, и затем протянул кувшин со стола, заваленного лакомствами для гостей и подававшихся во время игрищ. — Я быстро вернусь! А ты пока сними с него одежду!

Дыв осмотрелся — куда ни падал взгляд — везде валялись тела. Избирательно быстро обойдя нескольких, он выбрал себе оружие по душе — два шотела[1] с узким и серпообразно изогнутым клинком. Орудуя ими, словно профессиональный жнец на поле, он быстро пробирался через обративших на него внимание диких. Шотелы скользили по кривым мечам нападавших; цепляя дикого на один клинок, другим Дыв рубил наотмашь. Так упало три или четыре дикаря, до Горана оставалось немного. Уложив очередного противника, Дыв повернулся и выругался — к помощнику короля летели со всех сторон дикие. Чуть поодаль Жадалах-кхан пристально смотрел на фрейлера — всего мгновение и, расталкивая дерущихся, сам рванул сюда же. Что показалось странным, не к Захеб-кхану, убивающему диких всего в нескольких метрах.

— Чтоб вас! Чего я не знаю?! — сплюнул Дыв и замахал “серпами” с удвоенной скоростью. Бесполезно было угадывать, что на уме у этого непредсказуемого народа. За сегодняшний день даже ценящий многоходовки карамалиец вынужден был признаться, что не осиливает ежеминутных неожиданных поворотов судьбы.

Сверху рухнула Улва, унося очередную жертву и на метр расчищая Дыву путь. Ещё минута и вторая… Пронзительный визг в небе эхом отозвался в сердце. Дыв распорол очередному противнику лицо и смог снова взглянуть туда, где стоял Горан. Помощника там не было, куча мала из диких то ли месила друг друга, то ли пыталась скрутить кого-то. И опять на них напала Улва и взмыла в небо. Вернулась быстрее, чем обычно, и вдруг — Дыв отвлёкся на пару мгновений — её тоже потерял из виду.

Не забивая себе голову лишними мыслями, он продолжил выполнять намеченную задачу.

Скорее всего, Горана ранили, теперь требовалось его вытащить из окружения. О собственной безопасности почему-то не думалось: давно забытое пьянящее чувство битвы на ристалище затуманило сознание. Дыв не видел ничего, кроме зазевавшихся или приближающихся диких, не чувствовал ничего, кроме бьющегося в сердце огня, и солоноватого привкуса в углу рта. Отец упрекал его за то, что он быстро теряет контроль в битве, но именно в этом была сила Исака — когда его ярость начинала пугать противников, спарринги заканчивались быстрее.

Впереди дикие почему-то неподвижно стояли к нему спиной, и Дыв вонзил шотелы в две из них, молниеносно лёг на землю, перекатился через пару трупов, подбирая два меча и запустил их в обернувшихся на нападающего. Сгрёб очередной меч и вскочил на ноги.

— Бийяз савасси![2] — крикнул дикий, указывая на него рукой другим.

К Дыву бросилась оголтелая толпа, но он только засмеялся. И вдруг в прореженной дали увидел лежащего на земле Горана и полуразвоплощённую Улву — она била одним крылом, а позади её крепко держал Жадалах-кхан и бормотал что-то, закрыв глаза.

Все происходящее пока не объединялось в голове в целую картину: слишком отрывочными были её куски, которые успевали выхватить глаза сражающегося Дыва.

Раз — нечто блестящее чиркает возле лица Улвы.

Два — Улва бьётся в агонии, а вождь смотрит в небо.

Три — облако тьмы возносит вождя.

Четыре — с неба падает голова в знакомом уборе диких.

Пять — от того места, где стояла Улва, в небо взмывает чёрный столб. “Выжила!” — машинально и с облегчением думает Дыв.

Шесть — дикие, охранявшие своего вождя, падают с воплями: “Ар-раука-а-а!”

И вдруг — клёкот ящеров, а после него разливается внезапная тишина. В ней Дыв слышит свист своего меча и хруст от переставшей сопротивляться чужой плоти. Дикарь падает на колени и валится беспомощно на бок, а Дыв уже поворачивается вокруг себя и видит застывший пейзаж. Выжившая часть племени Жадалах-кхана согнулась в поклоне и уткнулась лбом в грязь. Немногочисленные виерды, наоборот, стоят, задрав головы. И он последовал их примеру, опуская меч.

Находившаяся ближе всех к Дыву Марна и король Асвальд били крыльями, изогнувшись в воздухе, словно испытывали муки. Правее к Солвег неслась тучка, похожая на Ашу, настигла — и Солвег повторила конвульсию отца и сестры. Дыв покрутил головой — на восток летел ещё один кусок тьмы, к кому — не успел карамалиец подумать, как за спиной раздался вопль:

— Ма-а-а-ма!

— Кайа! — Дыв бросил меч и понёсся назад, перепрыгивая через тела. Младшая дочь Асвальда, объятая тьмой и раскинув руки, стояла на коленях перед лежащим виердским сыном вождя. Её трясло, будто тьма вгрызалась в неё, но никак не могла проникнуть.

Одновременно с Дывом на помосте оказалась королева. Не задумываясь о последствиях, Дыв бросился к Кайе и обхватил её, сам погружаясь во тьму, которая, как ни странно, его не обожгла:

— Я здесь, Кайа! Держись за меня!

— Ды-ыв! — выдохнула принцесса ему в шею и прижимаясь, а после обмякла.

Снова стало относительно тихо, если не считать возни очнувшихся виердов, которые криками сгоняли диких в одну побеждённую толпу.

— Какой же ты всё-таки недалёкий, карамалиец, — засмеялся за спиной голос Марны. — С таким защитником моя сестра никогда не получит крылья.

[1] Форма шотела напоминает большой серп и может эффективно использоваться для того, чтобы обогнуть щит противника и нанести ему удар в жизнен важные области тела. У шотела два лезвия, внешняя кромка обычно не затачивается и иногда используется для защиты. (с)

[2] «Бийяз савасси!» — «белый воин» (дик.)

17. Точка опоры

Два месяца спустя. Земли диких, за расщелиной.

Дыв шёл в виноградном междурядье с садовым ножом, останаваливался почти возле каждого куста. Где-то отрезал подозрительную ветку, рассматривал её на предмет заражения виноградной болезнью и отдавал слуге, несущему корзину, если казалось, что лист поражён. Тогда на куст вешался кусок цветной ленты — чтобы собрать с этого куста ягоду во вторую очередь, для напика похуже качеством. Где-то созерцал гроздья, отщипывал ягоду, пробовал её на вкус. Слуга, в свою очередь, повторял манипуляции господина — разглядывал, обнюхивал, клал на язык — запоминал, что говорит Дыв-дан. Учился у мастера.

Приближалась винная страда. Там, где Дыв одобрил, виноград уже собирали. Свозили в винные дома для грядущего праздника — пригласят самых красивых незамужних девушек и парней, и начнётся веселье — танец Красных ног под тягучие любовные песни. Там-то начнёт молодёжь, время которой настало, подыскивать себе пару, и винная сладость свяжет два сердца, когда весь урожай будет убран в закрома фрейев и частично — диких.

— Этот корзина тоже полный, мастер-дан. Надо пустой однако, — когда ветки перестали помещаться, слуга безо всякого страха, но с почтением, остановил господина — тот не был злым, как фрейлеры, и быстро внушил к себе уважение, близкое к обожанию.

— До конца ряда осталось немного. Иди, Кенан, принеси пустую и, на всякий случай, ещё ленты да проследи… в общем, как обычно, — Дыв устало уселся на землю, в тень.

— Я бежать, мастер! — Кенан чуть ли не вприпрыжку понёсся, придерживая ворох одной рукой, чтобы ни один подозрительный лист не упал на землю.

Мастер велел сжигать такие ветки, но местные женщины подсушивали их и бросали в костёр, на котором готовилась еда. Пища от запаха виноградных лоз приобретала другой аромат, так считали дикие. Дыв когда узнал, сначала поругался, а потом сказал — пусть забирают, лишь бы не сушили заражённые листья во время ветра.

Дыв присмотрел гроздь налитого тёмно-красного муската, оторвал от неё малую часть и задумчиво положил виноградину в рот — с этого куста можно было уже собирать, пока не начал усыхать. Кенан при всей своей скорости будет бегать минут двадцать, не меньше, а за это время можно успеть вздремнуть. И Дыв растянулся на земле, подложив под голову свёрнутую накидку. Необходимости в тёплой одежде здесь, в винограднике, не было, а за его пределами гулял прохладный горный ветер, но и к нему Дыв быстро привык. Поэтому господскую накидку чаще носил переброшенной через своё плечо Кенан, чем ужасно гордился.

Закинув в рот оставшиеся ягоды, Дыв пожевал их, высасывая сок, сплюнул жмых и вздохнул, устраиваясь поудобнее. Над головой плыли облака, соларис сместился к западу и уже не раздражал глаза, Дыв сам не заметил, как задремал.

События двухмесячной давности сломали его, разрушили намерения, поэтому теперь ему не просто требовалось время всё восстановить. Или решить, что больше не нужно убивать фрейев. Вообще никого не нужно убивать…

Севим не звал на помощь, когда его, уставшего от двух предыдущих схваток с сильным противником, начал добивать Жадалах-кхан. За сына это сделал отец, прекрасно понимая подлый замысел соседа. Отдал приказ страже и сам присоединился к ней.

Дикие не заставили себя ждать. Копящееся десятилетиями напряжение между двумя племенами взорвалось и разлетелось на тысячи осколков, поражая сердце каждого на поле одинаковым желанием — желанием убить врага. Но диких было слишком много, а Захеб-кхан пришёл без войска, всего с сотней воинов для охраны и подтверждения своего статуса. Как ни сражались яростно виерды, фрейи видели: поражение восточного племени — вопрос часа, не больше.

Почему же не вмешался Асвальд сразу или, проще того, не отменил брак Марны с ненавистным ей Карталем? Пожелал кровавую игру? И что за удовольствие знать заранее, что ты толкаешь племя на вымирание? Дыв сначала решил, будто Асвальд затеял мелочную интригу ради ценных даров Захеб-кхана, чтобы оставить их себе и не отказываться от помолвки. А когда Горан всё объяснил, Дыв содрогнулся — коварству фрейев был ли предел?

Да, дикие много лет поддерживали Асвальда. Люди Жадалах-кхана возделывали поля, виноградники, разводили скот и, правда, никогда не работали на руднике, ибо то считалось рабским трудом. Покровительство фрейев обеспечивало диким свободную и спокойную жизнь. От переизбытка свободного времени некоторые дикие отправлялись вместе с мастером Оржаном на добычу рабов и сокровищ.

Иногда Жадалах на пару с Асвальдом разыгрывал военную драму — дикие уходили вглубь своей территории, на юг, там переправлялись через пролив и нападали на Арнаахал. Грабили столицу, похищали женщин, лошадей…

Оправившись от неожиданного набега, миролюбивые земледельцы и скотоводы, арнаахальцы собирали корабль, дары и плыли к Асвальду с челобитной — защитить их от диких. Асвальд брал дорогую мзду и важно обещал приструнить зарвавшееся племя, и потом несколько лет давались арнаахальцам для передышки. Затем набег повторялся, пока южане не догадались о коварной схеме северян. И вместо того чтобы опять плыть к королю фрейев, начали укреплять свой город.

За несколько лет Арнаахал превратился в неприступную крепость. Более того, чтобы обезопасить себя как от нападения со стороны суши, так и с неба — от фрейев — арнаахальцы отреклись от магии. На Совете старейшин постановили: магия делает человека ленивым и гордым, выбор любой стороны (Света или Тьмы) — опасным существование.

Как им это удалось, никто не знал, сами арнаахальцы утверждали, что секрет прост: не нужно пользоваться магией, и она исчезнет. Как бы то ни было, у себя дома они были в относительной безопасности. Асвальд, не поверивший новости, решил навестить соседей, но будто наткнулся у границ арнаахальской суши на стену, высасывающую силу, — и чуть было не пошёл бескрылым камнем на дно. Пришлось повернуть назад. Отсюда становилось понятно, почему Асвальд никогда не планировал для своих детей брачных договоров с арнаахальскими принцами и принцессами.

Однако плодовитость по благословению Сердца вынуждала его расширять границы своего государства. Дикие в любом случае были бы счастливы получить крылья, но за восточной невысокой цепью холмов земля казалась куда более плодородней и щедрее к своему народу.

В итоге Асвальд разыграл очередное представление: заставил поверить Жадалах-кхана в своё крепкое покровительство, подал надежду Захеб-кхану, а когда дикие начали побеждать — пришёл на помощь виердам. Тем самым фрейи показали: то была их общая победа, ведь за Захеб-кхана сражались все фрейи, имеющие крылья, фрейлеры и просто фрейнлайндцы без печати Тьмы. Марна вообще вытащила своего избранного жениха их натурального месива, что закрепляло за ней право на виердские земли и власть над дикими племенами.

— Итак, донна Марна сделала отличный и выгодный выбор, — усмехнулся Горан, закончив объяснять.

— Но ведь Севим, кажется, ей понравился, — уточнил Дыв, внутренне надеясь не только на холодный расчёт фрейев.

— Симпатия — дело второстепенное. Ты сам видел, к чему может привести привязанность, — Горан налил себе дорогого вина, сделал большой глоток и уставился равнодушно на прозрачный кубок с остатками рубиновой жидкости.

Мужчины молчали, Дыв рассматривал фрейлера, а тот словно не замечал этого, пялился на кубок, потом поднял глаза:

— Спросить хочешь, любил ли я Улву?.. Она мне нравилась, но любил ли? Я не знаю. Её нет и мне всего лишь грустно.

— Она спасла твою жизнь ценою своей.

— Я знаю, — Горан почесал чешуйки на лбу, — но это ничего не меняет… Осуждаешь, карамалиец? Или твои воркования с младшей дочерью — такое же самоуспокаивающее притворство, как и моё?

Вертикальные широкие чёрные зрачки сузились: Горан испытывающе смотрел на Дыва, возвращая ему его недавнее нескромное любопытство. И Дыв был вынужден признать, в первую очередь себе, Горан прав. Фрейлер догадался об ответе и усмехнулся:

— В тебе тьмы больше, карамалиец, чем ты воображаешь. Выпьем!

В попытке Жадалах-хана убить одну из дочерей Асвальда Дыв узнал дежавю. Сначала он подумал, что кхан диких тоже преследовал свою цель остановить бойню, угрожая фрейям. Но когда Дыв увидел мёртвое тело Улвы, понял — нет, здесь было другое. Ему объяснили так: Жадалах пытался провести обряд посвящения себя Тьме. Он был одержим крыльями с того дня, когда познакомился с королём фрейев, а потом Асвальд подогревал его интерес, намекая на возможность стать равным себе, — так фрей удерживал непокорного дикого в подчинении.

Поняв, что его мечта ускользает, Жадалах воспользовался случаем: он заметил, что одна из дочерей Асвальда не летает хаотично, как другие, а помогает кому-то определённому. Он отдал приказ напасть на Горана, а когда вокруг фрейлера образовалась толпа, Улву сначала ранили, затем не дали взлететь. Кхан перерезал ей горло, намереваясь отсечь всю голову, ведь именно с отсечением головы, по древним верованиям, фрейи больше не могли возрождаться.

Он собирался напиться её крови, до того как она окончательно испустит дух и, таким образом, принять Тьму, которая со смертью своего владельца искала себе ближайшего преемника. Кабы успел вождь, он бы получил свои крылья и имел бы возможность попробовать скрыться от фрейев.

— Марна его всё равно догнала бы, — Дыв не верил в благополучный исход для спятившего вождя.

— И отомстила бы за унижение, — согласилась Солвег.

Дыв поговорил и с нею, желая добиться для себя ясности и чёткости всей информации. Объяснения Солвег и Горана совпадали.

Марна, в самом деле, сделала выбор, правильный для семьи и выгодный для себя. Несмотря на смерть Улвы и неубранные тела других погибших, свадьба состоялась. Привели гвыбодов, пребывающих то ли в шоковом состоянии, то ли в опьянении, и заставили совершить брачный обряд. Севим пока не получал крылья, поскольку был слаб и нуждался в уходе. Договорились, что, как только он полностью восстановится, и на его теле не будет кровоточащихся ран, Марна принесёт его, а обратно на восток они уже полетят вместе.

Так коварная и жестокая Марна вдруг нашла свою вторую половину. Во дворце они появились через месяц, и потом Дыв часто видел в небе парящую пару, когда ушёл к диким в качестве мастера.

После короткой брачной церемонии фрейи вернулись домой, оставляя позади себя костры. На одних подогревали остывшую пищу, приготовленную дикими, на больших сгорали останки погибших. Дымовой завесой накрыло всю долину, и Дыв искренне не понимал, как можно пировать в окружении чудовищных “ароматов”. Стоило ему остановиться сражаться и осознать, что он только что убил не меньше двух десятков, как его вывернуло — куда пришлось: на траву, землю, распростёртые рядом тела диких.

…Улву завернули в белую ткань, сделали сверху узел, чтобы Асвальд смог удержать тело. Кайя взобралась на мать, Дыв — на Солвег, а Горан достался Марне. Та хоть и покривилась, но не стала спорить. Два раза туда-сюда никто не хотел летать, но Марне, как и всем фрейям, стоило оказать последнюю честь смелой сестре, погибшей в бою.

Улву, не обмытую и не переодетую в чистое, так и опустили в Очаг. Тьма бережно приняла тело фрейской дочери и поглотила его, унося с собой на глубину своего подземного царства.

После Асвальд велел всем расходиться, ибо завтра намечался сложный день — нужно было решить, что делать с дикими, как разделить территорию и кого поставить главным мастером над потерявшими большинство работников полями, виноградниками и скотом. Дыв, как обычно приобняв безостановочно плачущую Кайю, собрался довести её до спальни и там усыпить. Но король остановил его и Горана.

— Месяц назад ты появился здесь и валялся на коленях, выпрашивая милость стать личным слугой моей младшей дочери. Я разрешил, — Асвальд остановился напротив слуги и сузил зрачки, что означало одно — повелитель гневается. — Но ты посреди боя бросил мою дочь и помчался спасать моего помощника. Отныне ты больше не личный слуга Кайи. За твои воинские заслуги я разрешаю тебе остаться во Фрейнлайнде и поступить на службу. Ты сделал свой выбор, и решение моё останется неизменным.

Король вышел на террасу, оставляя ошарашенного Дыва и Горана, которому требовалась помощь лекаря, но на его запёкшиеся раны и шишки, а так же прихрамывающую ногу, никто не обращал внимания. Когда Асвальд покинул Сердце Тьмы, Горан расслабился, согнулся, тихо мыча от ноющей боли.

— Давай, я твои раны обработаю, — предложил Дыв, помогая фрейлеру разогнуться.

— Пустяки, завтра заживёт. Принеси лучше вина, возьми ключ, — Горан снял с шеи верёвку с ключом. — Я буду ждать у себя.

Дыв помог ему доковылять до комнаты, сам отправился в королевский погреб. Осмотрел его, машинально поцокал в адрес непрофессиональных местных виноделов, взял запечатанный кувшин из самого дальнего, покрывшегося паутиной угла, и вернулся к Горану, по пути заглянув на кухню и набрав закуски.

— На кухне воют, поминают какого-то Кристер-дана, который погиб. Кто это? — Дыв поставил на стол снедь и взял у Горана из рук влажную тряпку, начал вытирать кровь со спины фрейлера.

— А, молодой фендрик… Щ-щ! — Горан поморщился. — В общем, никто, помощник Оржан-дана… Я его видел в числе прочих убитых… два десятка никчёмных воинов… Думают, если им Тьма улыбнулась, то они всемогущи… Щ-щ! Не ковыряй, шархал!

Дыв отошёл ополоснуть тряпку в бадейке:

— У тебя земля к ране прилипла, загноится — без крыльев полезешь на стену. Потерпи… Почему Его величество не отправил тебя к лекарю? Или хотя бы не дал какой-нибудь мази? Всё-таки ты его помощник, откуда такое пренебрежение?

— Для исцеления у меня всё есть. Я тоже не должен был лезть на рожон, не для войны был нанят.

— Но ты полез.

— Тебе этого не понять…

Дыв убрал грязь с раны и полил её вином, помог Горану натянуть чистую рубашку. Помощнику лень было объяснять, а “глупый” карамалиец сам догадался: бастард не слышал зова, но игнорировать сигнал фрейев не стал по той же причине, что и Дыв оставаться с Кайей. Кроме того, Горану приходилось постоянно доказывать своё право на принадлежность семье. Состоится ли теперь признание — вот этот вопрос повисал в реальности. И, учитывая непредсказуемость хода мыслей Асвальда, Горан теперь мог остаться фрейлером-помощником до конца своих дней.

— Спросить хотел. Ты что-нибудь ощущал, когда она умирала? Её тьма тебя коснулась, наградила силой?

Дыв сел за стол рядом с Гораном и привычными движениями опытного кухарщика принялся разрезать, укладывать кусочки снеди. Помощник короля пожал плечами:

— Улва меня не наградила своей тьмой, ибо мы не посмели тайно обручиться. Хозяин не запрещал нам встречаться, и это подавало надежду Улве…

Смерть других фрейлеров никак не отозвалась ни в душе, ни теле Горана, поскольку не было меж ними узаконенной связи. Но наследники прошлых королей, в ком хранился вековой след Тьмы, чувствовали друг друга, как это делают удивительные дети океана — дельфины. Все фрейи чувствовали друг друга и могли передавать это умение. Так например, дети Асвальда, получив тьму, смогут однажды, как и их родители когда-то, построить новые связи, благословляя своих детей…

— В чём разница между тобой и Кайей? Почему она слышит зов, а ты нет? — Дыв пододвинул чашки к Горану и потянулся за кувшином, чтобы налить обоим вина. Горан позволял ухаживать за собой, равнодушно отвечая на вопросы единственного сочувствующего собеседника.

— Твоя госпожа получила благословение матери, я же сказал об этом! Ты слишком много задаёшь вопросов.

Дыв не обиделся, усмехнулся:

— Да не психуй ты, я тебя отвлекаю, чтоб ты не плакал. И потом, вдруг ты когда-нибудь станешь королём фрейев, тогда я тебе припомню наши Малые Советы и попрошу у тебя как минимум чин самого главного Советника и обязательно крылья. За крылья!

Мужчины чокнулись кубками. Шутка карамалийца расслабила Горана, и беседа вернулась в мирное русло. Чтобы не показаться назойливым, Дыв рассказывал о своей Кар-Эйре, самых странных правилах, с которыми он не смог смириться, пересказал несколько забавных историй, в том числе про сира Торвальда, угадавшего беременность Солвег и Марны… Поудивлялся плодовистости королевы Отилии и тому, что принцессам пришлось скинуть плод, чтобы не умереть. И как так получилось, что Горан выжил…

Помощник короля, доведённый до кондиции, когда откровенность становится единственным желаемым качеством, воздел палец:

— Ты-не-па-ни-ма-иш-ш-ш, ка-ра-ма-ли-иц! Ты нас-столько глуп, что… наливай!

— Н-ну п-просвети, Горан-дин-дон! — Дыв подлил вина. — Да-вай, продин-донь, че-го это я не по-ни-ма-ю, а?

Далее последовала длинная тирада фрейлера, несколько путанная, но тем не менее содержащая нужное пояснение. Свет новой жизни, подобно тому, как рождалось Всемирье из чрева Мрака, отравлял Тьму во фрейях, первозданную, чистую. Они сами были сутью первого Мрака, свободного и непокорного. Горан фыркнул, мол, и Отилия после жарких ночей с рабами нет-нет да и исчезает, а Асвальду, конечно же, проще…

Плодовитость же королевской четы, произведшей на свет пятерых детей, имела примерно тот же секрет, что и неподвижность дворца во время последних землетрясений — Тьма создавала вокруг растущей в женском чреве жизни защитный невидимый кокон (Тьму Созидающую и Охраняющую), оттого все юные фрейи рождались в чёрных “рубашках”, из которых потом Отилия-мать создавала защиту, подобную Аше.

А фрейлеры… Что фрейлеры? Горан так пожал плечами, что Дыв расхохотался. Фрейлеры — всего лишь плод страсти господ или же отголоски давнего наследия, когда Тьма выбрала особенного человека и сделала его своим сосудом.

— Ну, а чисто из интереса… Да хранит Тьма короля Асвальда Второго и его семью… и тебя, естес-сно… — Дыв потряс куском ветчины, пьяно наблюдая, как она “кивает” собеседникам. — Что будет, если вдруг появится новый Жадалах-кхан и разом прикончит вас всех? Тьма возродится?

Горан икнул:

— Тьма — пер-воз-дан-но-е на-ча-ло, глу-пый ты… О-на всег-да воз-рож-да-ет-ся!

Ничего другого Дыв и не ожидал. Сколько фрейи не осушали Источник в Кар-Эйре, он медленно, пусть на это требовались десятилетия, но снова начинал работать. Однако принц Исак, внимательно штудировавший “Основы Всемирья”, был уверен, что источников как Тьма, так и Света во Всемирье может быть несколько — слишком необъятным и неисследованным был весь этот мир.

Источник в Кар-Эйре именно поэтому не находился там от сотворения, а возник благодаря жителям. Точно так же и обосновавшаяся Тьма во Фрейнлайнде — всего лишь взращенная кровавыми жертвами сущность. Умри в жерле вулкана сотня Торвальдов — и Тьма стала бы чем-то иным. Многообразие личин как Мрака, так и вышедшего из него Света, предполагала подобный вариант. Тем более если Свет всегда имел пятно Тьмы и наоборот.

Более чем очевидным доказательством являлись наблюдения Дыва: фрейи всё-таки умели любить, а среди кар-малерийцев встречались редкостные сволочи.

Возникал вопрос — есть ли смысл убивать фрейев или можно попробовать изменить Тьму во что-то другое. Но как?! На данном этапе своего затянувшегося детектива Исак был готов к отказу от убийств, но поймут ли его братья, обнадёжившие товарищей и взявшие с них клятву? Поэтому Исак решил пока тянуть время, насколько это было возможно. Тем более, нельзя было способствовать рождению нового свирепого Асвальда Третьего. Принц Инграм где-то гулял, и со смертью Улвы Исак убедился: если бы официальный сын Асвальда сгинул бы, сюда примчалась бы его тьма и распределилась бы по живым фрейям. Но этого не случилось, значит Инграм был жив.

Продолжая думать об исполнении своего плана, Дыв старательно задвигал в тёмный угол своей совести другое, в чём боялся себе признаться. Он слишком привязался не только к фрейям, но и, кажется, немного влюбился. Ночью по привычке шарил по кровати рукой, “подгребая” к себе Кайю, не находил — и просыпался.

На следующее утро Асвальд собрал придворных фрейлеров, семью на Совет. Требовалось назначить одного или троих управляющих на территорию диких за расщелиной. Там нужно было не только навести порядок в стане, но и взять под контроль сбор приближающегося урожая.

Горан с лёгкой подсказки Дыва начал просить короля освободить от должности помощника, мол, после вчерашнего он не чувствует себя достойным далее находиться среди фрейев: единственная, кто верила в него, погибла, а он не смог её защитить. И теперь Горан готов посвятить себя тяжёлому труду вдали от Его величества.

Это заявление, к удовольствию наблюдающего Дыва, задело фрейев — король с королевой изумлённо переглянулись; Кайа, вспомнив о сестре, опять заплакала, а Солвег, считавшая Горана недурственным собеседником, возмутилась.

— Я слишком много в тебя вложил, ты остаёшься здесь! — отрезал категорично Асвальд и запретил обидевшемуся Горану “думать о побеге”.

Затем двое фрейлеров получили новые должности, и Совет подходил к концу, как Дыв (искренне надеясь на положительный ответ) напросился в помощники к хозяйственнику. В этот раз Асвальд не стал отговарить, кивнул — и на этом вопрос был решён.

Самое сложное — разговор с Кайей — отложить не получилось. Ящерка не на шутку испугалась одиночества.

— Вам пора взрослеть, ваше высочество, — Дыв вытирал её мокрое лицо рукой и кусал губы: до чего ж она взяла над ним власть! — А я… Мне тоже нужно остыть, я слишком привязался к вам…

Переход с “ты” на “вы” добил Кайю, и её рыданиям не было конца. Усыпив её и на прощание погладив спящую у камина Ашу в теле огнеплюйки, Дыв ушёл.

Думал ли он о Кайе эти два месяца? Первые дни — слишком много и часто. Затем понемногу чувства начали притупляться, как боль в заживающей ране; он погрузился в работу и вечером засыпал мгновенно, укладываясь на ложе в своём небольшом шатре. К нему приблудилась молодая дикая толстая кошка, Дыв подкармливал её, а однажды утром проснулся с подарком — “сожительница” окотилась на его постели. Принёсший завтрак господину Кенан застал того бранящимся и пытающимся очистить постель от кошачьей скверны.

— Так то хорошо, мастер. Абитат приносить покой свой хозяин! Он оберегать сон от страшный грызун! Билги прогнал свой абитат, а его жена родить малыш, и грызун убить ночью малыш. Билги проклят, мастер!

— У меня нет младенцев! И, надеюсь, ещё не скоро будут! — рявкнул Дыв, отрезая ножом от войлочной подстилки испорченный кошкой кусок.

— Я мочь отнести абитат к Билги. Это может быть его абитат.

Дыв, выпустил громко возмущённый воздух и постоял на корзиной, куда переложил кошку с котятами. Те сладко спали, припав к материнским сосцам, а кошка вопросительно подняла голову и воззрилась жёлтыми глазами на хозяина, которого выбрала сама. Карамалиец с досады плюнул:

— Пусть остаётся. Никуда не носи. Котята подрастут — раздашь. Белги, Ёмеру — кому хочешь…

Во время работы вспомнил про Кайю и её опасную носительницу Аши — огнеплюйку. Спустя три недели, когда по шатру носилась пушистая орава, норовя попасть в костёр, разожжённый в прохладную ночь, Дыв вручил двоих котят Кенану, а третьего передал во дворец Кайе. Оттуда ему привезли письмо, в котором принцесса вежливо благодарила за подарок, понравившийся Аше.

К тому дню во дворце хватало питомцев: из Кар-Эйры месяц назад пришёл корабль с очередными дарами для Солвег. Молодые козлята серебристой породы, аквариум с хищными рыбками и им подобные существа — всё это было мило, но Аша упрямо не соглашалась расставаться с телом существа, владеющего огнём. И вдруг — абитат. Дыву оставалось гадать, что именно понравилось Аше, ведь особых талантов котёнок не имел. Если только Кайа не начала привязываться к нему, а персональная тьма взревновала и таки согласилась на слияние.

Время тянулось. Дыв видел, как грубеет его тело и руки от постоянного ветра и солнца. Загорел, и в отражении видел темнокожего мужчину со слишком светлыми для нового образа глазами. Но здесь была свобода, любимое дело — и это всё была немалая цена за данное ему время.

Пока не вернулся Инграм, Дыв будет свободен от принятия окончательного решения и волен перекроить понимание реальности и свои чувства к одной упрямой наивной ящерке. Приближалось время, когда Кайа должна была получить тьму для будущих крыльев. Дыв старался не думать об этом и одновременно хотел, чтобы это поскорее свершилось — его малышка будет на шаг ближе к злобной и коварной фрейской сущности, а любить того, кто пьёт человеческую кровь, Дыв никогда не сможет.

Задремавшего Дыва разбудил Кенан. Вернулся он без корзины, что не сразу заметил Дыв.

— Перерыв работа, мастер! Вы ждать там! Очень важный гость! С остров! — Кенан старался говорить серьёзно, но в его глазах плясали весёлые искры.

С тех пор как появилась расщелина и продолжала расти, дикие начали называть островом столицу с её дворцом на горе, портом и окрестностями. Прозвище к местности быстро прикипело.

— Ничего не понял, кто меня ждёт? — Дыв сел, потирая сонное лицо. — Прибыл корабль?

Уезжая из дворца, он попросил Горана предупредить его, когда из Кар-Эйры будут новости. “Хочу отправить отцу письмо”, — объяснил своё желание увидеться с капитаном родной земли. Так он послал “отцу” письма уже дважды, но с последнего визита кар-малерийцев прошло не больше недели, значит, либо Ядран-таки собственной персоной заявился, либо…

— Один очень красивый девушка сказал, что вы будете рады её видеть. Идёмте, мастер, скорее! Она очень сильно не терпеть!

Дыв огляделся, повязал бантом ленту на последний куст, с которого снимали пробу, и пошёл за Кенаном, подпрыгивающим от возбуждения. “Очень сильно не терпеть” могла только Кайа. Марна спустилась бы сверху, наплевав на то, что может сломать пару виноградных кустов.

Он шёл и перебирал в голове возможные причины появления маленькой ящерки, которую не видел два месяца. Возможно, она уже получила первую жертву, и Дыв сейчас встретит очередную Улву или Солвег…

По словам Кенана, Кайа ждала его внизу, в деревне, и для этого нужно было спуститься с холмов, на которых был разбит виноградник. Но далеко идти не пришлось. Стоило вынырнуть на открытое место, с которого как на ладони простиралась долина, он узнал знакомую фигуру, торопящуюся к нему по холму.

— Молодая госпожа! — с восхищением прищёлкнул языком Кенан, Дыв махнул ему рукой, и слуга, быстро и привычно перебирая ногами, молодым горным козлом побежал вниз, притормозив лишь раз — чтобы отчитаться перед гостьей — он позвал мастера!

Она приближалась, и Дыв понял: ничего не забыто и, более того, сердце забилось, словно не Кайа, а он карабкался в гору.

— Так вот ты где прячешься, бог любви! — задыхаясь от подъёма и со смехом проговорила принцесса на кар-малерийском с почти незаметным акцентом, как только оказалась в нескольких метрах. — Дыв?

И остановилась, видя его замешательство.

— Ты не рад меня видеть?

Это была совершенно другая Кайа.

18. Посвящение Кайи

За всего каких-то два месяца она заметно изменилась — тело приобрело или начало приобретать женственные мягкие формы. Но не только увеличилась грудь и бёдра, по-иному стали блестеть глаза и… Дыв не удержался — потрогал волосы, не заплетённые, как у всех фрейев в мелкие непокорные жёсткие косички, а в одну, причём из неё выбивались явно мягкие локоны.

— Ты получила свою тьму? — вместо ответа на вопрос спросил он, разглядывая знакомую.

— Об этом я хотела с тобой поговорить, — Кайа перехватила его руку и прижалась к её ладони щекой. — Колючая… Ты много работаешь?

— Спустимся вниз или… быть может… — он неопределённо махнул вверх, в сторону виноградников, — там есть скамейка в начале первого ряда.

Ящерка кивнула, просунула пальцы под его локоть, вынуждая согнуть руку, и они медленно пошли на верх холма.

— Что у вас нового? — вежливо спросил Дыв.

— Мы ждём жениха Солвег. Отец сказал малерийцам, которые приезжали, что хватит уже замазывать глаза подарками, и он хочет увидеть будущего мужа своей дочери. Во дворце для гостей готовят комнаты на среднем ярусе… В каждой комнате поставили по большой лохани… Ты помнишь? — Кайа смеющимся взглядом заглянула в серые прищуренные глаза.

Разумеется, он помнил эту шутку. Кивнул, но промолчал. Кайа болтала:

— Вообще, во дворце ужасная суета. Отец зачем-то приказал вымыть его. Он говорит, что не хочет сплетен в адрес небрежности фрейев. Учитель Вилфред кое-что подсказал отцу, и теперь у нас даже перед дворцом посадили цветы, правда, они какие-то хиленькие. Учитель Вилфред говорит, это потому что приближается зима и воды цветам мало. И мостовую от дворца до пристани переделывают… В общем, у тебя тут тишина по сравнению с нашей жизнью… Мне разрешили остаться с тобой до вечера. И… — Кайа помялась, вдруг смутилась. Выпустила руку Дыва, остановилась, — и у меня сегодня первое посвящение. Вчера я получила благословение нашего Сердца.

— М-м, — разочарованно протянул Дыв, — значит, эта твоя новая внешность — очередной обман Тьмы?.. Поздравляю, Кайа, ты наконец получишь крылья, о которых мечтала. Дон Инграм будет доволен своей будущей женой, которая уже так талантливо научилась менять тело.

Не будучи более ведомым за руку Кайей, он сделал несколько шагов вперёд и вопросительно обернулся на сиплый шёпот:

— Ты не понимаешь! — она стояла с более чем очевидным выражением на лице — готовая заплакать.

— Да, Кайа?

— Ты не понимаешь! — запальчиво сказала она. — В том-то и дело, что это не тьма! Я… сама такой стала! И… я не понимаю!..

Она обернулась, не видит ли кто её из диких, посмотрела небо, и только потом вытянула перед собой руку:

— Смотри!.. — на ладони поднимался язычок ярко-жёлтого пламени. Кайа закрыла глаза: — Когда я думаю, про Инграма, у меня появляется вот это… Оно не обжигает, ты можешь дотронуться до него.

Изумлённый Дыв подошёл:

— Это магия Тьмы?

Кайа открыла глаза и жалобно поискала сочувствие во взгляде Дыва:

— Посмотри, а ЭТО, когда я думаю о тебе… — на ладони взметнулось пламя и потянулось к отпрянувшему Дыву. — Чем моя боль в сердце сильнее, тем ОНО ярче… Я подумала, что ты знаешь… Ты

Она сложила пальцы, огонь пропал, и горячо обняла, прижимаясь к Дыву:

— Я так скучала по тебе! Я почти каждую минуту думала о тебе… — Кайа разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь мужчины.

Смущённый Дыв повёл её к скамье, укрытой первыми кустами винограда от любопытных глаз, усадил её, вцепившуюся ему в рубашку, и терпеливо ждал, когда поток слёз иссякнет.

— Я влюбилась в тебя по-настоящему, да? — в конце концов смиренно произнесла Кайа, самостоятельно вытирая лицо, и Дыв увидел, что это не краска, а оно действительно опухло от влаги.

— Получается, так, моя принцесса.

— Но отчего так больно? — Кайа подняла на него лицо с дрожащими губами, — почему мне постоянно больно? Когда я думаю о тебе, когда думаю про Инграма, что я ему скажу? Мне страшно, что ты можешь уехать однажды, со своими принцами. А пока ты здесь, я чувствую себя спокойной, как будто ты рядом… Я столько всего передумала за эти дни… Ты слышишь, как я говорю? Теперь мне даже сны снятся на кар-малерийском… А ты… Я даже не знаю твоего настоящего имени. Как тебя зовут на самом деле?

Дыв попытался улыбнуться. Эта ящерка ковыряла и ковыряла его какую-то рану, добираясь до окаменевшего сердца:

— Я — Дыв. Другого имени я не заслужил. Отец наверняка меня уже проклял за мой побег.

— Он тебе не ответил?

— Нет.

В установившейся минутной тишине Кайа вытирала нос, сморкалась и пыталась успокоиться. Когда она решила, что у неё получилось, обратилась с ноткой веселья к Дыву:

— Наверное, я сегодня стану другой. Ты начнёшь меня бояться. Проведи со мной эти несколько часов, пожалуйста! Я хочу вспомнить, каково это, когда ты обнимаешь меня и делаешь вид, что влюблён… И готов ради меня на всё…

— Кайа! — Дыв не мог понять себя, хочет ли он того же, или снова срабатывает чувство самосохранения. Внезапно захотелось бежать отсюда, куда глаза глядят. Нет, сесть на лодку и грести хоть до самых Челюстей Бога и ждать там три недели, пока во Фрейнлайнд не поедет Ядран с Давором…

Не дожидаясь решительных действий с его стороны, Кайа резко встала, подняла платье, чтобы было удобнее перебросить ногу через колени рассеянного слуги, и оседлала его.

— Поцелуй меня, Дыв! — обхватила руками его лицо и прижалась губами к его губам, сухим, обветрившимся.

И он не устоял, возбуждение решило за него: руки сами собой обхватили мягкую талию и прижали к себе, а затем одна рука зарылась в мягие волосы и с силой обхватила затылок, не отпуская далеко от себя чужие тёплые губы.

*****

Под мехом стало жарко, и Кайа откинула шкуру:

— Уф-ф, ты горячий, — повозилась, переплетая свои ноги с ногами Дыва, — готова терпеть твой жар вечно… Но, знаешь, кажется, я проголодалась, живот ходуном ходит…

Дыв издал смешок, извернулся, чтобы накрыть болтливый рот своим. Минута, потраченная на очередную порцию поцелуев, и мужчина снова откинулся на ложе:

— Мне обед и ужин приносит Кенан. Сейчас посмотрю, что у меня осталось.

— Ну, правда, Дыв, потрогай! — Кайа приложила его шершавую ладонь себе на живот.

— Я ничего не чувствую, — Дыв поднялся, начал натягивать штаны. — Тебе лучше одеться, не хочу, чтобы Кенан пялился на тебя.

— Я накроюсь, не хочу одеваться, ты же вернёшься ко мне? — Кайа легла на бок, игриво проводя по оголённым бёдрам рукой, и закусила губу, наблюдая, как Дыв одевается.

Многое было сказано, но не самое главное. Кайа тысячу раз повторила: “Я люблю тебя!” — а Дыв молчал, улыбался и позволял любить себя. Принцесса, конечно, понимала: ничего общего между слугой и ею быть не может, но всё-таки… хотя бы чуточку лжи… Дыв вышел из шатра, и Кайа укрылась шкурой, прижимаясь подбородком к меху. Она оказалась права, когда решила, что житель Кар-Эйры ей объяснит все странности, которые с ней происходили.

Тьма давала чувство свободы, но его всегда было в избытке. Кайа должна была почувствовать изменения в теле — и чувствовала. Где-то в сердце росло что-то сильное, могущественное, и, однажды подняв руку над собой, Кайа увидела огонь. Или свет. Она сама не поняла. Огонь отца, которым король почти не пользовался, был всегда тёмного цвета, как чадящие язычки пламени, в которое пролили масло. Мать и сёстры никогда огонь не демонстрировали, поэтому Кайа решила пока не делиться страхами — вдруг само пройдёт.

Но родители заметили изменения в теле дочери — чешуйки не отросли, и змеистый рисунок особо не проступил, хотя определённо сохранялись бугорки, являющиеся основанием для роста покрова тьмы. Отец сказал: всё, хватит ждать, время пришло.

Перед первой жертвой Тьма должна была благословить официально, назначили день благословения. После него на сороковой день (так рассказывали сёстры) начнётся жуткий зуд по всему телу и прорежутся маленькие крылья. Летать с такими ещё не получится, но после второй жертвы Кайа сможет безбоязненно спуститься на один пролёт лестницы — сёстры и Инграм там поначалу тренировали свою “мягкую посадку”.

В жертву Тьме принесли четырёх невинных ягнят, по числу сторон света. И когда решётка вся обагрилась, а снизу приветственно взметнулся сумрачный столб, Асвальд Второй, не прекращая тёмной молитвы, сделал знак — королева сняла со своей дочери наброшенную на голое тело накидку и подтолкнула её к Очагу:

— Иди, Кайа. Встань точно в центр и потерпи немного…

Стараясь не поднимать смущённых глаз, ибо она чувствовала на себе любопытство и недоумение близких — отца, матери и Солвег — за своё не покрытое чешуей тело, Кайа выполнила необходимое, сразу отмечая ледяной воздух внутри Мрака. В тело впились тысячи тысяч маленьких щупалец, но очень скоро именно там, где у всех отмеченных Тьмой располагался рисунок, стало особенно морозно. Кайа тихо зашипела от боли и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на любой спасительной, отвлекающей мысли.

Матушка велела потерпеть, не предупредив, насколько это будет невыносимо. Тьма вгрызалась в гладкие бесчешуйчатые бугорки, словно пыталась проникнуть в тело через них. Теперь Кайа не чувствовала “укусов” в других местах, а только обнимающий её узор.

“Надо потерпеть! Инграма нет больше трёх месяцев. Ещё три осталось. Он обещал вернуться через полгода. Инграм! Чувствуешь ли ты, как я терплю ради тебя?..” — она думала о брате, но почему-то в тёплые мысли примешалась фальшь. Да, на какой-то миг стало чуть-чуть легче, но Тьма позлорадствовала, усиливая напор и вгрызаясь ещё сильнее.

“Был бы Дыв рядом… С ним всегда было легче выносить боль… Дыв, милый, родной, а ты, чувствуешь ли ты?.. Любимый мой…” — и вдруг от сердца и почему-то желудка по телу пошли тёплые волны. Возможно, Тьма добилась своего к этому времени и отпустила Кайю, но что-то продолжало держать её на решётке, ноги отяжелели…

Она впала в очень странное состояние, похожее на сон. Через прикрытые веки беспокоили красные сплохи со стороны, но открыть глаза не было сил — наступило умиротворение и ощущение невесомости. Знакомое ночное томление, боль от мыслей о разлуке с любимым рабом и счастье обнаружения сладостных чувств — впервые мысли были так материальны, укутывая собой и спасая от холода. Наконец даже стало немного жарко, взмокло лицо и под грудью, Кайя руками осторожно убрала пот. Глаза сами собой открылись, и реальность в один миг вернулась на своё место.

Тьма больше не обнимала, чувство тепла отступило, и оттого по телу засновал сквозняк, хозяин этой башни.

— В-выходить можно? — выстукивая зубами вопрос, Кайа нерешительно переступила на мокрой скользкой решётке.

Лица у родителей и сестры были очень странными, но думать пока об этом не хотелось. Матушка набросила ей на плечи накидку, и Кайа судорожно закуталась, поджимая пальцы на ступнях — каменный пол показался совсем уж ледяным.

— Полдела сделано, Кайа. Осталось капище, — отец пытливо смотрел ей в лицо, — Солвег, помоги сестре.

Королева раскинула крылья, и, скользя влажными ступнями из-за невысохшей крови, Кайа взобралась на мать, Солвег полетела следом. Полёт закончился быстро — матушка принесла дочь к ближайшим северным горам, выбрав древнее сакральное место у скалы.

Рядом мирно паслось стадо овец вперемешку с коровами, и пастух с мальчишкой-подпаском, узнав королеву, сразу пали ниц, пряча лица в траве.

— Я должна буду совершить омовение кровью… О! — Кайа провела рукой по краю удлинённой каменной чаши размером с взрослого крупного человека.

Несколько лет назад Улва завершала здесь инициацию Тьмой, и младшая настырная сестра умоляла взять её с собой. Как обычно, добрее всех оказался Инграм. Он тоже помогал разрывать овец и сливать их кровь в чашу, пока Улва полностью не оказалась закрыта тягучей и тяжёлой жидкостью. Согласно знаниям прародителей, после того как Тьма влила в тело первозданную силу, требовалось “покормить” её, а что подходило лучше, чем кровь, без которой нет жизни?

Кровь должна была напитать каждую чешуйку — от пальца на ноге до макушки, спрятанной под волосами. Поэтому Улва семь раз окуналась вместе с головой, и овечья кровь проникла в самую сердцевину её косичек. Через неделю их пришлось отрезать из-за заведшихся червей, и потом Улва год отращивала волосы. Над ней не смеялись, ибо все в своё время проходили через эту неприятную плату за крылья.

После этого терять, как говорила Улва, ей было нечего; и полгода, когда Марна и Солвег летали к капищу набраться силы перед следующей инициацией и подбирали волосы, Улва спокойно окуналась с головой, а потом легко смывала под ближайшим водопадом с коротких прядей густеющую кровь.

Теперь обряд потомков предстояло повторить и Кайе. Она мужественно терпела затянувшееся наполнение чаши, в которую легла, лёгкую тошноту и уже знакомый зуд — по контуру фрейского рисунка на теле. Но больше всего (а возможно, это и была причина тошноты) беспокоили возложенные на край чаши запашистые овечьи морды с остекленевшими глазами и высунутыми языками из приоткрытых перекошенных оскалов. Кровь струйками медленно стекала по камню. Прошлый раз, помнилось, Кайа успела вдосталь нагуляться по окрестности и забраться на гору, пока здесь лежала Улва. Тогда казалось, что день закончился быстро… А сейчас от пытки временем в голову какие только не лезли мысли!

— Не жди, когда наполнится до краёв, помогай себе руками, — притащив очередную тушу, сказала матушка, заметив наполовину чистое тело дочери.

И Кайе, до сих пор брезговавшей касаться рубиновой жижи, пришлось набирать её в ладошку и растирать по телу. К сожалению, Тьма из Очага не отрастила новую чешую — как было гладким тело, так и осталось, лишь кожа начала заметно шелушиться на узоре. Зуд нарастал, затошнило сильнее. Кайа несколько раз глубоко вдохнула и прикрыла глаза: нужно было отвлечься от окружающей картины и овечьего запаха немытой шерсти.

Шлёп! Очередная тушка опустилась рядом, из перезанной артерии вырвался свист вместе с булькающей жидкостью. Кайа поморщилась и сильнее зажмурилась да сцепила зубы.

— Наслаждайся, сестрёнка! — ухмыльнулась Солвег и улетела.

В ушах от тошноты гулко била своя кровь, возможно, не желающая мириться с чужой, проникающей внутрь через кожу. Из-за этого гула Кайа пропустила несколько резких реплик матушки и Солвег…

Шмяк! Слева от неё убрали тушу, с которой перестала обильно течь кровь, и на её место положили другую, явно более крупную, потому что животворящая жидкость зажурчала слишком бодро. Вскоре чаша наполнилась до половины, и Кайа, не открывая глаз, уже плескала себе на грудь.

Кто-то остановился рядом, хмыкнул, промелькнула мысль: “Здесь Дыв! Или Инграм вернулся!” — Кайа резко открыла глаза и повернула голову. Но это была всего лишь Солвег.

— Ты всю ночь здесь собралась нежиться? — сестра медленно подошла, сворачивая крылья. — Ныряй, не тяни.

— Сейчас… немножко ещё… — Кайе было стыдно признаться в страхе: стоило представить своё безволосое отражение или, наоборот, с волосами, но с копошащимися с в них белыми личинками, как сразу в фантазии возникало перекошенное от отвращения лицо Дыва. Даже если он никогда не увидит мерзких последствий, всё равно спросит, зачем Кайа отрезала волосы. А знать причину — всё равно что видеть своими глазами.

Она отвернулась от Солвег, думая ещё немного собраться с духом, но вдруг взгляд наткнулся на очередные остекленевшие глаза, не овечьи — на самом высоком уступе чаши, свесившись вниз головой с рассечённой шеей, лежал тот самый пастух, который час назад упал на колени перед повелительницами.

Хрип застрял где-то в горле, и Кайа не могла себя заставить отвести глаза от подёрнутого ужасом лица. Она несколько раз видела во время инициаций, которые проходили старшие сёстры, как умирают дикие, а на свадьбе Марны насмотрелась вдоволь на разрубленные тела. И всё же смерть этого случайного мирного пастуха, потомка светлокожего раба, потрясла неопытную принцессу.

Солвег придержала дёрнувшуюся сестру за плечи:

— Так будет быстрее. Тем более избранным требуется больше человеческой крови, не так ли? — и с силой толкнула Кайю, погружая её голову в купальню из крови и перебивая протестный крик. Она задёргалась, пытаясь вырваться, но Солвег держала крепко: — Ещё спасибо мне скажешь, сестричка…

Кайа молотила руками, разбрызгивая так тяжело собранную кровь вокруг себя, извивалась, пытаясь оттолкнуть цепкие руки Солвег, которая машинально, из-за забивающего нос запаха крови, раскрыла крылья и тяжело дышала, опьянённая желанием выбросить сестру из чаши и залезть туда самой.

— Солвег! Отпусти! — сердито приказала королева, опускаясь с очередной овцой. — Я тебя предупреждала, что Кайа испугается.

— Хорошо, матушка, — Солвег неохотно подняла руки, по локоть раскрашенные кровью и со вздохом провела по лицу, “умывая” его. — Можно я здесь побу?..

Вынырнувшая на поверхность Кайа, судорожно цепляясь за края, поднялась над чашей и, хрипя, поползла вниз.

— Что ты наделала, Солвег? — с укоризной покачала головой Отилия. — Кайа, девочка моя, успокойся.

Но “её девочку” начало рвать — безудержно, даже не кровью, а чёрной жижей. Перемежая рвоту с рыданиями, Кайа пыталась что-то сказать. Её руки то скользили по телу, словно кровь была платьем, и пытались сорвать его, то хватались за горло. Она попыталась вытереть глаза, чтобы открыть их, но кровь склеила веки, и Кайа взвыла от беспомощности.

Её корчи со стонами наконец достигли нужного эффекта — королева приказала Солвег помочь оттащить Кайю к водопаду и смыть хотя бы с лица кровь, чтобы успокоить истерику младшей, неопытной и такой пугливой дочери.

Оказавшись в холодной воде, Кайа, и правда, немного успокоилась. Как только разлепила глаза, бросилась под падающий водный поток, ругая Солвег.

— Марна права, избранная что надо! — ухмыльнулась та, наблюдая за нервными движениями сестры.

— Ты сама когда-то была такой, — заметила Отилия, становясь рядом.

— Не настолько. От крови меня никогда не тошнило. И я бы задумалась на вашем с отцом месте, почему Тьма так странно на неё реагирует. Считаю, Кайа слишком много времени проводила с карамалийцами… — Солвег пошла к чаше, на ходу сбрасывая одежду. В наполненной кровью ванне, Её высочество расслабленно растянулась, присмотрелась к выражению лица покойного пастуха и спихнула его ногой с купальни. — В самом деле, уродливый раб!

Королева постояла на берегу, задумчиво наблюдая за дочерью, продолжавшей всхлипывать и оттирать с себя кровь, потом опомнилась — раскинула вокруг себя тьму, и та слизнула с кожи и одежды пятна крови.

Смыв с себя кровь, замёрзнувшая в горной воде Кайа с трудом выбралась на берег: от холода не только зуб на зуб не попадал — руки окоченели. Кое-как набросив на себя относительно тонкую накидку и кутаясь в ней, Кайа мстительно направилась к Солвег, лениво плещущейся в кровавой купальне.

— Зачем ты убила пастуха? — она покосилась в сторону стада. Подпаска не было видно, напуганный мальчишка убежал, как только старший товарищ был схвачен фрейей.

Солвег приоткрыла глаза и довольно улыбнулась:

— Хотела проверить, ты — всё ещё одна из нас или уже какая-нибудь карамалийка.

— Как?! Что за глупость?! И при чём тут пастух?

— При том, что он не хотел умирать. Только фрейи могут почувствовать смерть, забранную силой. Мне тебе весь манускрипт с Основами Тьмы пересказать? — сейчас Солвег была похожа на Марну больше, чем когда-либо. Интонациями, насмешливой гримасой, провоцирующей на ссору.

Кайа ужаснулась:

— Ты убила простолюдина только для того, чтобы проверить, почувствуя я его недобровольную жертву или нет?.. Ну, ты и гадина! Даже Марна до такого не додумалась бы!

— Пф!

— Как же ты выйдешь замуж за малерийца, если готова убивать ради развлечения?!

Неожиданно слова сестры задели Солвег, она подобралась и сделала вид, что собирается выпрыгнуть из каменной чаши на Кайю. Та попятилась.

— А ты, я смотрю, уже приняла их законы? — напугав сестру, Солвег вернулась в прежнее безмятежное положение: не нужно было прилагать особых усилий, чтобы вывести “избранную малышку” из себя. В отсутствие Марны, в самом деле, было скучно. — Может, тебя надо выдать замуж за малерийца? Уехала бы, всем стало бы проще.

Рядом с ними приземлилась матушка, летавшая за подпаском и притащившая его в полуобморочном состоянии назад. “Делай свою работу хорошо, если хочешь жить!” — бросила фразу, как кость, мальчишке и вернулась к дочерям.

— Мне надоело слушать, как вы ругаетесь! — нахмурилась королева, услышав последнюю фразу Солвег и видя, что лицо младшей дочери исказилось от гнева.

— Она сорвёт договор с малерийцами, мама! Она специально это делает! — запальчиво пожаловалась Кайа. — Если бы не Инграм, лучше бы я уехала отсюда, чем жестокая Солвег!

— Это не вам решать, — королева уклонилась от разбора конфликта и спросила, готова ли Кайа вернуться домой. Та с радостью согласилась, и, оставив среднюю дочь напитываться чужой жизнью и страхом через кровавую купальню, Отилия унесла Кайю назад.

Оказавшись в своей комнате, Кайа первым делом вызвала служанку и велела нагреть много воды в нижней купальне да принести ножницы. Страх перед отвратительными личинками в сердцевине косичек напомнил о себе во время полёта — голова будто назло начала чесаться. И только оказавшись в чистой воде с обильной пеной, как это любил делать Дыв, Кайа немного успокоилась. Желудок отпустило, тот сразу вспомнил, что опорожнился до последней капли час назад, и потребовал еды. Служанки выполняли все её прихоти беспрекословно, помятуя о хорошей памяти злопамятных фрейев, когда те начинали матереть от каждой принятой жертвы.

Отилия тем временем успела поделиться с супругом кое-какими свежими мыслями. Асвальд выслушал предложение заменить невесту для малерийцев, отчасти согласился: действительно, Кайа не такая, как её сестры, слишком добрая и слишком чувствительная. Но однозначного решения не принял:

— Пусть сначала Кайа умертвит свою первую жертву. Я лично хочу посмотреть на это. А там будет видно. Если наша младшая дочь вовсе не избранная, а изгой, то ей самое место в Кар-Эйре. И договор соблюдём, и устроим судьбы Кайи и Солвег сообразно их талантам.

Королева признала, что её удовлетворяет этот вариант. И ведь на самом деле, никто не понимал, что значит избранная? Если Кайа выжила благодаря Свету, а не воле Тьмы, то это многое меняло. На её сегодняшней инициации Тьма, окутавшая коконом принцессу, вдруг обагрилась, замерцала сполохами, как это бывает с грозовым небом, в котором просыпаются молнии. Покраснела Тьма и вдруг исчезла в Очаге, напоминая побитую собаку. Проклятый рыжий малериец, всё-таки что-то он намудрил со своей жертвой!

Немного успокоившись, королева пошла искать дочь. Материнская интуиция вынудила спуститься на нижний ярус к слугами, и недовольная Отилия вошла в купальню, которую заволокло паром. Прежде чем её увидели служанки, королева услышала:

— Моя доннина, ваши волосы — лучше волос даже волос Её величества! Какие они стали мягкие, словно нежный лён…

Отилия вынырнула из тумана и увидела картину: Кайа, сидя в воде, уплетает что-то с чашки, стоящей на полу рядом с купальней, а две служанки уже наполовину расплели косички и прочёсывают их гребнем, удивляясь новому свойству фрейских волос. Появление королевы напугало девушек, они чуть было не унеслись за дверь, но Её величество жестом велела остаться. Сама присела рядом с довольной дочерью и взялась за длинный гладкий мокрый локон, пахнущий мыльной водой.

— Не хочется верить, Кайа, но, по-моему, ты в самом деле слишком много времени провела с болтливым карамалийцем, — Отилию почему-то уязвила расслабленная беспечность дочери и её, не такие, как у всех фрейев, послушные волосы простолюдинки.

*****

Дыв вернулся с котелком, обёрнутым тряпицей, поставил его на стол и перебросил тряпку на плечо:

— Только не говори мне, что ты не ешь похлёбки простолюдинов. Иначе тебе придётся срочно лететь во дворец за куском плохо прожаренного мяса.

Дыв обрнулся, с улицы его позвал Кенан, не решающийся войти без спроса. Дыв вышел и моментально вернулся с небольшой корзиной:

— Но тебе готовы услужить. Посмотри, какую красоту собрала Рыжая Лотта. Так, посмотрим: лесные ягоды… мытые… фрукты…

Набросив нижнее платье, Кайа подошла сзади и обняла Дыва, раскладывающего съестное по чашками:

— Я хочу, чтобы ты со мной был сегодня ночью. Мне не будет так страшно.

Дыв замер, выдержал паузу и продолжил работать медленнее:

— Ты хочешь, чтобы я присутствовал при твоём первом убийстве?

— Но я же смотрела, как ты убиваешь диких. И сбилась со счёта. Сколько человек ты умертвил на поле?

Дыв повернулся, взял Кайю за запястья, отодвигая от себя:

— Убивать в бою — это одно. Если ты назвался воином и плохо владеешь оружием — это твои проблемы: значит, надо было лучше тренироваться. Но убивать беззащитного, который плохо понимает, что он делает — это преступление… Впрочем, для вас, фрейев, это значения не имеет. Вы всегда выше законов Всемирья.

Он отпустил Кайю и, как ни в чём не бывало, вернулся к сервировке. Сказал будничным тоном:

— Садись, всё готово. У меня только один стул. Дикие сколотили специально для меня мебель, чтобы я не ел с пола, как они говорят. Очень дружелюбный народ, большинство — потомки первых рабов, но кровь, безусловно, перемешалась. Рыжая Лотта, например, явная карамалийка в пятом поколении. А её муж похож на арнаахальца, у него тонкое лицо и зелёные прожилки в карих глазах. Да, есть и явные дети фрейлеров. Этих не перепутаешь — лица тонкие, тёмные и глаза злые. Именно из них получаются хорошие воины, потому что у них в крови тьма, для которой убийство — лакомый кусок…

Слушая внимательно Дыва, спокойно рассказываюшего про диких, Кайа тем не менее увлечённо ела немного горячую, но удивительно вкусную похлёбку. О многом хотелось спросить Дыва, сейчас больше похожего на учителя Вилфреда, но, правду говоря, Кайа робела. От запястий карамалийца до края закатанных выше локтя рукавов рубашки вздувалась мужественная сеточка вен под тёмными волосками; на распахнутой груди темнела поросль, которая уходила вниз; и отросшие на голове волосы как-то по-особому были собраны в малерийскую косу… От Дыва несло такой мужской и хозяйской уверенностью, что страшно было с ним спорить. И Кайа просто слушала, неловко уводя взгляд на приготовленные продукты.

— Не пересоленная похлёбка? — Дыв дождался отрицательного кивка и задумчиво сказал: — Странно. Рыжая Лотта плачет второй день. Я думал, почему даже её пироги горчат. Знаешь, почему она расстроена? Я расскажу. Её младшая сестра, которой всего двадцать, почти твоя ровестница, решила принести себя в жертву Тьме. То есть тебе, ради твоих крыльев… Как это будет, расскажешь? Вы кусаете в шею и выпиваете кровь? Почему молчишь?

Кайа отставила пустую миску:

— Её никто не заставляет. Это её выбор. Дикие верят, что, отдав свою жизнь фрейям, однажды возродятся фрейлерами и тоже получат шанс взлететь.

Дыв скрестил руки на груди:

— И почему же дикие верят в эту чепуху? Может быть, потому что фрейям выгодно, чтобы дикие так думали?

— Они сами просят нас о милости! — Кайа начала злиться: Дыв поднимал слишком неудобную тему.

— Разумеется, сами просят. Сестру Рыжей Лотты, Тирезию, гвыбоды второй день поят отваром, от которого Тири забыла своё имя и близких!.. Но ты можешь быть спокойна, сегодня ночью она будет совершенно искренне тебя умолять убить её. Я пробовал этот отвар — это настойка на дурманящих травах. Говорят, фрейи тоже после каждой жертвы выглядят пьяными… Ты всё ещё хочешь, чтобы я видел, КАК ты ЭТО делаешь?

Кайа закрыла лицо ладонями и покачала головой. В горле возник ком, мешающий говорить. Но, высказавшись, Дыв, как ни в чём ни бывало, налил подогретого на костре травяного отвара, предложил ягоды вприкуску и пчелиные соты, принесённые тем же заботливым Кенаном.

Сделав пару глотков, чтобы избавиться от колючего кома, Кайа отважилась взглянуть на невозмутимого с долей холодности во взгляде Дыва. Словно не было часов нежных ласк и признательных вздохов от удовольствия прикосновений.

— Я буду плохой королевой, я знаю. Отец ошибся: я недостойна Инграма. Может, мне правда вместо Солвег нужно уехать с вашими принцами и выйти замуж за одного из них? — Кайа усмехнулась горько. — Мне очень жаль, что ты не принц. Я бы хотела, чтобы это было так… Впрочем, тебя я тоже не хотела бы сделать несчастным, ведь ты меня не любишь. Так, позволяешь быть с тобой…

Дыв изумился откровению и присел на край ложа. Он хотел знать, что имеет в виду его гостья, и Кайа медленно, сбиваясь на паузы, в которые глотала отвар, рассказала про вчерашнюю инициацию. Если бы Солвег не проболталась, Кайа бы не узнала, что, вполне возможно, Тьма её не благословила. Никто не знал, окрашивание Тьмы в красный цвет — это хорошо или плохо, потому что ни с кем не случалось. И во время омовения её стошнило не потому, что она почувствовала кровь неправильно убитого простолюдина — тошнило от зрелища убитых животных и крови вообще; дома, за столом, последние месяцы Кайа только делала вид, что пьёт из кубка, а на самом деле боялась даже губы раскрыть…

Матушка проговорилась: мол, отец может передумать, если что-то с Кайей пойдет не так, и охотно отпустит в Кар-Эйру, где Кайа выйдет за нелюбимого принца…

Дыв слушал и почему-то веселел. Это задело Кайю, она решила, что зря разоткровенничалась, теперь над ней смеются, и сердито набросилась на ягоды и фрукты, закусывая плотно хлебцами.

— А ты не потолстеешь, моя доннина? — вдруг рассмеялся Дыв.

— Какое тебе дело, карамалиец? — буркнула Кайа.

Её стул вдруг развернули — Дыв опустился перед ней на колени:

— Слушай, если тебе так сильно нужна кровь добровольца, то возьми мою. Прямо сейчас. Без воплей гвыбодов и их плясок. А? В моей крови есть всё, что тебе нужно для того, чтобы остаться нормальным человеком и не превратиться в ящерицу… Или, если хочешь, пусть все увидят — плевать. Мне всё равно.

— Вилфред-дан говорил, что малерийцы умеют себя приносить жертву, — произнесла Кайа хрипло, с трудом, — я помню, как умер сир Торвальд. Да, наверное, он что-то сделал со мной непростое… И ты хочешь?

— Дурёха ты, это спасло бы тебя, поверь… — Дыв кашлянул, поперхнувшись, — то есть, я хотел сказать, что ты в самом деле уехала бы в Кар-Эйру, там тебе понравилось бы. А муж… Кто его знает, вдруг ты бы полюбила его. Хочешь, я попрошу найти тебе самого красивого принца-малерийца?

Кайа бросилась на шею Дыву, опускаясь на колени перед ним. Никакую его жертву она не приняла бы, ни за что!..

Карамалийца словно подменили, он вдруг стал необычайно ласков и внимателен. Кайа про себя отметила эту разницу и расплакалась. Пришлось Дыву объяснять, причину слёз, а он только смеялся.

Не прийдя ни к какому конкретному решению, решили пока положиться на волю судьбы. Дыв попросил об одном: если Кайа поймёт, что поступает правильно, отказываясь от убийства, пусть даст ему знак, Дыв уведёт её, кто бы из фрейев не присутствовал и что бы ни сказал.

Всё получилось не так, как они спланировали. Вдруг семья оказалась в сборе, ибо матушка отправила всем Зов. Даже Марна притащила своего муженька, чтобы тот познакомился с обрядом, который его ждал через полгода. Переглянувшись с Дывом, Кайа поняла: “неправильно” поступить не получится, она сделает всё, что от неё ждут родители. Но главное, если Дыв поробует вмешаться, его просто разорвут, как пастуха, оказавшегося в неподходящем месте.

Помост сегодня возвели ближе к холмам с виноградниками, а с наступлением ночи долина украсилась факелами. Сгрудились женщины из деревни диких, затянули свои песни, взывающие к Тьме. Гвыбоды забили в глухие бубны, зазвенели посохами, увешанными колокольчиками… Всё пройдёт так, как это было со старшими сёстрами и Инграмом…

На Кайю навалилась беспомощность и обречённость. Сглатывая тошноту, она шла по образовавшемуся коридору из диких — к помосту, на котором привязанная к столбу пела, вместе с другими женщинами, сестра Рыжей Лотты, Тирезия, сверстница Кайи.

— Прокуси ей жилку на шее и выпей столько крови, сколько сможешь, — предупредила матушка.

Кайа медлила, прислушиваясь к бессвязному непрерывному бормотанию Тири:

— Умру и восстану во Тьме!.. Возми мою кровь! Возьми мою кровь!.. Умру и восстану во Тьме!..

Гвыбоды чаще забили в барабаны, и сердце застучало, невольно подчиняясь требованию действия. Кайа взяла Тири за плечи, но перед тем как наклониться к шее, обернулась и поискала глазами Дыва. Его не было в толпе. Бросил!

Губы коснулись солёной, пропитанной потом и страхом кожи. Жилка, которую некогда Кайа безошибочно нашла на шее Торвальда, билась рядом, но не была такой соблазнительной.

— Кусай, Кайа! — крикнула королева, и в её голосе послышался гнев.

Кайа зажмурилась и впилась зубами в шею. Солёная кровь брызнула на язык. Мгновение, второе… Сколько она так стояла, вцепившись в шею стонущей Тири, Кайа бы не сказала. Сложно было пить кровь — после первого же глотка тошнота уверенно начала подниматься от желудка вверх, пока не собралась в груди, угрожая выплеснуться наружу.

Кайа отпустила шею одурманенной жертвы, и её сразу вырвало на помост щедро, как там, у водопада. То ли гасили факелы, то ли темнело в глазах — обессиленная Кайя опустилась на четвереньки и прошептала после очередного “очищения”:

— Простите, я не смогла…

Её подхватило в воздух, и первая мысль была: матушка или отец сейчас её просто сбросят с высоты на этот помост, чтобы избавиться от дочери-неудачницы. “Пусть так, я заслужила!” — покорно подумала Кайа и расслабилась: умирать так умирать…

Но её несли долго. Внизу проплыли портовые редкие огни, аллея перед дворцом, и Кайю закинули на террасу её опочивальни. Сворачивая крылья, Её величество Отилия сердито и запыхавшись спросила у опустившеся на колени дочери:

— Почему ты мне не сказала, что беременна? Сколько месяцев ты носишь исчадие Света?

19. Четыре месяца спустя

Четыре месяца назад королева Отилия, твёрдо решившая выпытать у дочери правду, смягчилась, увидев, как от её вопроса перепугалась Кайа. Поняла, что младшая на самом деле не подозревала о своём интересном положении. А когда до девчонки дошёл весь смысл опасной ситуации, вместо того чтобы забеспокоиться о себе, она упала на колени и стала просить за карамалийца. Вообще-то Отилия собиралась оторвать ему голову и если не выпить его никчёмную кровь, то хотя бы спустить на виноград, за которым он ухаживал не менее ревностно, чем за фрейскими принцессами.

— Я не могу поверить, что ты ничего не чувствовала. Совсем ничего, Кайа? — настаивала королева. Но все признаки, как то: хороший аппетит, тошнота от крови и бурчание в желудке — были нормальными и для обычного состояния.

Утром следующего дня королева велела дочери собираться и унесла её в незнакомое место — на Утёс. По дороге Кайа спохватилась: Аша до сих пор оставалась в деревне диких, и привезти её ночью никто из родных не догадался. Попросила развернуться, но королева в образе летящего ящера так рыкнула, что Кайа замолчала.

Недалеко от западного спуска к океану, на утёсе возвышался сложенный из камня небольшой дом. Королеве не пришлось стучать — на крыльце сразу появилась женщина лет шестидесяти с умными глазами:

— Ваше величество, — поклонилась она и не задала лишних вопросов, ожидая, когда королева сама озвучит цель визита. Впрочем, и так всё было понятно: Хельги жила на фрейском довольствии и выполняла одну единственную работу — время от времени помогала избавиться от случайных женских оплошностей.

Гостьи зашли в домик. Для фрейи, привыкшей к просторным залам-опочивальням, здесь было относительно тесновато: угол занимал очаг и печка, увешанная железной посудой, ближе к стене стоял стол с двумя короткими скамьями, и не так много наличествовало мебели, однако вся комната казалась наполненной важными мелочами — сухотравьем на стене, холщовой скатертью с вышивкой, горшками, метлой в углу и вязаными шерстяными половиками. Хотелось всё рассмотреть, настолько обстановка показалась Кайе диковинной, но матушка с хозяйкой прошла дальше, и пришлось следовать за ними.

Следующая комната походила на спальню для нескольких человек. Здесь стояли две достаточно широкие для одного человека кровати и одна заметно поуже. И тут комната была заполнена мелкими вещами, которые безмолвно откровенничают о характере хозяина — покрывалами с вышивкой, салфетками, чьи мелкие узоры имели признак всё той же терпеливой руки; ваза с полевыми цветами на столике у окна, миленькие занавески и два кресла с меховыми покрывалами. От кухни сюда доносился запах уюта, вероятно, в печи доходили пироги или что-то ещё съестное. Кайа невольно подумала о том, что в этом небольшом домике занимательных вещиц было больше, чем во всём дворце фрейев.

— Хельги, посмотри, как долго моя дочь носит плод, — королева уселась в кресло и скрестила пальцы.

Женщина, названная Хельги, взяла робеющую Кайю за руку, добродушно улыбнулась:

— Пойдёмте, моя доннина. Это не больно. Вот сюда, ложитесь на кроватку…

Хельги подстелила под бёдра Кайи чистую салфетку, подождала, чтобы принцесса улеглась, раздвинула ей ноги и попросила не тревожиться. Кайа охнула, когда матушкина знакомая коснулась, ощупывая место, которое до сих пор не трогал никто, кроме Дыва. Вторая рука женщины надавила на живот Кайи. Понадобилась минута, чтобы Хельги узнала всё и пошла ополаскивать руки.

— Ребёночек уже шевелится, моя повелительница, — спокойно сказала Хельги, становясь перед задумавшейся королевой.

Отилия подпрыгнула в кресле и зыркнула гневно на дочь, открывшую рот:

— Замолчи, Кайа!.. Ты уверена, Хельги?

— Ребёночек кажется здоровым, пока точно не могу сказать. Есть ли признаки отравления Светом, моя донна? Нужно ли мне посодействовать, чтобы… — женщина многозначительно замолчала, бросив быстрый взгляд на окаменевшую юную фрейю.

Королева поднялась.

— Если сможешь, избавься от ублюдка: моя неопытная дочь была слишком послушна для первого мужчины. И я оставляю Кайю с тобой до тех пор, пока вопрос не разрешится. Дай мне знать, если Кайе потребуется задержаться, я пришлю сюда охранника. Срок тебе — три дня.

Не прощаясь с дочерью, королева покинула домик старой знакомой, зная, что та сделает всё, как надо.

— Ребёночек! У меня будет ребёночек! — ошарашенная Кайа гладила свой живот, наконец, понимая природу шевеления внутри себя.

Опытная Хельги сразу догадалась, с кем имеет дело. Старшие дочери Отилии не имели столь наивный и радостный вид, как эта. А с младшей придётся повозиться, убедить её сделать всё, как надо. И не теряя времени даром, хозяйка домика на утёсе принялась обрабатывать гостью.

Накрыла на стол, предложила сытный завтрак и выспросила, что да как случилось. Разомлевшая от доброго к себе отношения и вкусных пирогов с кашей, Кайа проболталась обо всём, не забыв то, как Дыв предлагал ей сбежать в Кар-Эйру.

— Всё понятно, детка, — кивала женщина, внимательно слушая, — твой мужчина оказался слишком сильным для тебя, не посвящённой тьме. Но всё можно легко поправить. Избавимся от ребёночка, и ты скоро взлетишь, моя милая.

Кайа подавилась куском, откашлялась:

— Я не хочу, чтобы первый человек, которого я умертвила, оказался моим малышом. Это слишком жестоко! И Дыв никогда мне этого не простит!

— Зови меня нянюшкой, милая, — Хельги и глазом не моргнула. — Все мужчины таковы, что как только доходит дело до свадебки да рождения ребёночка, сразу прыг в сторону. Знает ли твой милый о ребёночке-то?

— Н-нет… Наверное, — Кайа задумалась, — если только ему Совег и Марна не насплетничают… Обязательно будут сплетничать!

Она расстроилась и подпёрла голову рукой, наблюдая за тем, как нянюшка разливает по кружкам отвар.

— Ничего, ты только дай согласие, всё выправим так, что ребёночек сам-то и отойдёт…

— Нет! — Кайа подскочила. — Я не хочу!

— Да ты не бойся, пока он маленький, всё будет легче, а вот если рожать надумаешь, — Хельги напустила на себя суровый вид, — вот тут я тебе не помощница. Некоторых мамочек Тьма забирает в муках и сожалениях!

Нянюшка поведала несколько историй, в которых роженица умирала, а ребёнок выживал, или же сама угасала в муках, страдая несколько дней. Кайа содрогнулась и в конце концов закрыла уши руками, не желая больше слушать о подобных ужасах. А нянюшка, добившись от неё обещания хорошенько подумать до утра, переключилась на добрые рассказы.

Выспавшаяся на новой мягкой и поразительно уютной кровати, Кайа утром опять заартачилась. И как Хельги её не пугала, побледневшая фрейя стояла на своём.

— Хорошо, детка, как скажешь! — неожиданно согласилась хозяйка домика и больше этот разговор не заводила, предупредив, что Кайе придётся здесь задержаться на три дня, пока не вернётся за дочерью Её величество.

Из имеющихся развлечений Хельги могла предложить одно — прогулку к океану, поэтому до вечера Кайа вместе с нянюшкой исследовала изогнутую линию берега или купалась, или спала. Помогала готовить нехитрый обед и (это было очень странно) поймала себя на мысли, что ей нравится этот замкнутый и наполненный осмысленным действиями образ жизни.

Вечером, пока Кайа колола себе пальцы, пытаясь на пяльцах изобразить подобие цветка, нянюшка хлопотала по кухне. Горьковатый аромат трав заставил Кайю чихнуть:

— Что ты готовишь, нянюшка? Пахнет невкусно.

— Так то отвар нам на вечер, чтобы крепче спать, милая…

— Я и без него усну, ай! — Кайа облизала выступившую кровь на пальце.

— А ты шей, учись, милая. Твоя матушка в молодости себе наряд брачный украшала. Потом-то дел у неё много прибавилось, но ещё пока ни одной девице рукоделье не помешало. Простолюдинам оно, конечно, надобнее, но и сказать правду — чем заниматься тут, куда и любопытный подняться не захочет? Вот я и развлекаюсь помаленьку, обшиваю себя сама. Раз в месяц хожу вниз, заказываю холстины да нитки, раньше сестрицы твои приносили от вашей матушки подарочки…

Хельги поставила на стол кружку с дымящимся варом:

— Ты не жди-тко, когда оно остынет, пей для аппетиту, ребёночку оно в самый раз будет. А похлёбка уже почти готова, настоится — да и сядем хлебать…

Кайа, вышивавшая у окна, прислушалась:

— Ты слышишь, няня? Кажется, будто кто-то плачет…

— Да откуда здесь живая душа? Птицы, поди, на крышу сели.

Но Кайю уже сдуло с места, она понеслась на знакомые звуки. Недалеко от домика, принюхиваясь к запахам жилья, сидела Аша.

*****

Два месяца обитания в домике на Утёсе.

Время здесь тянулось медленно, но Кайа уже через неделю привыкла к размеренному темпу. Вставала рано, как только Хельги начинала греметь в соседней комнате инструментами для очистки очага от золы. Помогала готовить завтрак и поначалу даже ходила за водой к речке, стекающей с горы вблизи утёса. Но потом малыш стал реагировать на поднятие тяжестей, и Кайа переложила эту обязанность на охранника Йорана.

Затем прогулка к океану, если позволяла погода: время сбора урожая прошло, начался сезон штормов, после которого побережье бывало усыпано выброшенными съедобными дарами. Малыш “одобрил” рыбное меню, да и Кайа, всегда ценившая морское мясо, пристрастилась к этой намысловатой пище простолюдинов, получавших в это время года возможность питаться бесплатно.

Похлёбки, жаркое с домашним хлебом — Кайа привыкла к меню, которое исключало сырую кровь и плохо прожаренное мясо, и иногда с содроганием представляла себе, что нужно будет перестраиваться после возвращения домой — к холодной полупустой комнате, в которой гулял ветер, к невкусным ужинам и к вынужденному безделью из-за статуса Её высочества.

Матушка вернулась, как и обещала, через три дня. Хмуро выслушала просьбу дочери не губить малыша и отвесила пощёчину Хельги. Не объясняя, зачем, отрезала локон с головы дочери. Коротко предупредила: от Утёса далеко не уходить, во дворец без разрешения не возвращаться. Кайа не будет узнавать новости, ибо сама выбрала себе одиночество в качестве наказания за непослушание. В тот же день на Утёс прибыл молчаливый сорокалетний фрейлер Йоран. Теперь он находился рядом безотлучно: во время прогулок вместо Хельги, возле домика или внутри, а трапезничали все вместе, и Йорану была выделена комнатка у входа, которую Кайа прежде не замечала.

Самым скверным во время “наказания” оказалось отсутствие новостей. Если Хельги что-то и узнавала, когда ходила за продуктами вниз, в деревню, то держала в себе, помня о наказе королевы. Но связь у Хельги с дворцом однозначно была. Через три недели Кайа взмолилась: ей бы хоть какую-нибудь книгу, пусть даже это будут сказки! На следующие сутки Хельги ушла за продуктами, вернулась, как обычно, с корзиной и учебными пособиями, взятыми из библиотеки Асвальда Второго: “Основы Тьмы Созидающей и Утешающей”, “Каноны будущей королевы” и книгу на малерийском, которую Кайа не дочитала, посчитав её скучной. Матушка явно ткнула носом в долг, родовой, наследственный, и в опасное увлечение малерийцами.

Кайа заскулила от безнадёжности, но быстро успокоилась и принялась обрабатывать Йорана, чтобы тот сходил в столицу и узнал кое-какие новости, а заодно принёс книги — что угодно, лишь бы не сойти с ума от безызвестности. Сулила и награду по своём возвращении, и хорошее поведение… На третий день Йоран ушёл в нижнюю деревню вместо Хельги, ибо разыгрался шторм, и принёс… тюк чистой шерсти, ткань, невыделанную кожу, разные инструменты — всё для хозяйки домика, за день до того предупредившей Кайю:

— Скоро, моя доннина, вечера станут слишком длинными. Пора запастись терпением и заняться полезным делом.

Кайа поначалу в ярости не оценила предусмотрительности хозяйки домика и капризничала, пока малыш не начал пинаться, заразившись гневом матери. Снова успокоилась, всплакнула, поела сытной похлёбки, выспалась и смиренно попросила дать ей какое-нибудь занятие.

Так и повелось: Хельги учила Её высочество прясть, кроить одежду женскую, мужскую и на ребёночка, вышивать, обрабатывать невыделанную кожу, чистить и ухаживать за мехом…

Дел внезапно оказалось столько, что грусть и скука отступила. За рукодельем часто вспоминала Дыва, чьи руки загрубели от постоянной работы, а лицо обветрилось от солариса. Пощадила ли его матушка? Остался он или уехал с очередным кораблём из Кар-Эйры? Никто не мог ответить на этот вопрос. Разве что Аша, с которой разговаривать вошло в привычку, попыталась показать лапками, мол, с Дывом всё было в порядке, когда Аша сбежала от него. Так сколько времени прошло с тех пор? Всё могло измениться.

Инграм тоже не летел, хотя он обещал вернуться через полгода, а время перевалило за седьмой месяц. Могло статься и так, что он давно вернулся, узнал всю позорную правду о сестре и обиделся или послушался приказа матушки…

Хельги заметила, что загрустившая Кайа во время прядения украдкой вытирает слёзы, выспросила о причине грусти и посоветовала петь во время работы:

— Когда рот занят, голова меньше о глупостях думает.

Научила нескольким песням диких, даже саму на ностальгию пробило. Вспомнила, как ухаживала за Отилией, дочерью вождя, юной и тогда похожей на нерешительную Кайю. Создав удачный брачный союз с единственным фрейем, “Оти” не забыла свою нянюшку, забрала с собой, правда, с тех пор одиночество стало единственной подругой для дикарки, любительницы шумных компаний. Но ничего, человек ко всему привыкает, привыкла и Хельги.

Кайа слушала внимательно: матушка редко упоминала о своём прошлом до замужества, к тому же в памяти племя диких было связано с именем Дыва, чувствовавшим себя комфортно среди простолюдинов, и Кайе хотелось понять, что в них привлекло умного карамалийца. Запрета от королевы на рассказы о восточных племенах не было, поэтому нянька вошла во вкус — от рассказов о быте диких к их фольклору.

Так спокойно, в каком-то смысле, по-семейному, прошло три месяца. Никто из дворца не прилетал проведать, и это болезненно ожесточало сердце Кайи. Потом она вдруг подумала, что, возможно, матушка добивается именно этого — избавления дочери не только от бастарда, но и лишних для фрейев качеств: доверчивости, мягкотелости и жалости к кому бы то ни было. И Кайа решила отложить откровенный разговор с “предателями” до возвращения домой.

Тем временем чрево существенно прибавило в весе, малыш толкался всё чувствительней, и Кайа с каждым днём всё больше жаждала заветного срока, удивляясь, почему до сих пор он никак не наступит. Хельги щупала живот и говорила: “Скоро, очень скоро, но не сегодня”.

Бессонные ночи из-за бесконечного поиска удобной позы, постоянный аппетит, настроение, скачущее от плаксивого до угнетённого, страх перед родами… Если бы не Аша, тоже подросшая и способная нанести болезненные раны своими когтями, но ласковая и многократно доказавшая свою преданность хозяйке, Кайа бы совсем упала духом. А нянюшка вовсе не утешала. Её отношение осталось ровным, как в первый день. Иногда даже казалось, что Хельги снова пытается выполнить поручение от матушки убить неродившегося ребёночка. Хозяйку домика вдруг понесло на откровения: она наконец раскрыла секрет своей работы. И её рассказы о том, как фрейи поедают своих недоношенных и родившихся мёртвыми детей, чтобы выжить, доводили Кайю до слабости в руках и ногах.

— Но живых-то они не трогают? — дрожащим голосом уточнила она.

— Живых не трогали, — невозмутимо подтвердила Хельги и добавила. — Но у ваших, доннина, сестёр и матушки все детишки рождались мёртвыми. А Горан-дан родился не здесь…

Проболталась всё-таки! Кайа рот открыла и потом весь день надоедала Хельги, пока та не призналась окончательно: помощник Асвальда Второго — его бастард.

Ну и ну! Кайа и посмеялась, и призадумалась. Какую же роль отводил отец Горану, если скрывал и, главное, не благословлял у Очага?

Именно в минуту, когда она мысленно находилась во дворце, нянюшка вдруг всплеснула руками, вглядывась в полузамёрзшее окошко, и выбежала наружу. Через минуту в домик входил Инграм.

— Вот ты где, моя невестушка! А меня чуть было не обманули: отличный морок получился… Ого! Вот ты какая стала! — его искренний весёлый тон запнулся. Чёрные вертикальные зрачки расширились, делая жёлтые глаза тёмными, Инграм остановился посреди комнаты, разглядывая тяжело поднявшуюся с кресла женщину, в которой с трудом узнал свою младшую сестру, наивную и худенькую девчонку.

*****

Инграм принёс поистине удивительные новости. Вернулся он из своего путешествия буквально вчера, объясняя задержку увлекательным знакомством с новыми мирами, в которых время, ему показалось, текло иначе.

Полгода назад он летел на восток, останавливаясь на отдых и чтобы подкрепиться, пока не добрался до очень странного места, в древних манускриптах не описываемого подробно. Рассмотрев открытие, вокруг которого магия набирала бешенную силу, причём как тёмную, так и светлую, Инграм понял, что это Грань — вход в другое Всемирье. Страшно было пересекать Грань, и на тот случай, если его будут искать фрейи, оставил он на валуне прощальное сообщение. По ту сторону Зов от своих он не слышал, именно поэтому пропустил и свадьбу Марны, и призыв родителей вернуться, который ему отправили два месяца назад.

— Что же там за Всемирье? Какое оно? — Кайа слушала брата, открыв рот. Теперь никто во Фрейнлайнде, а может, и во всём этом мире, не знал больше Инграма.

— Долго рассказывать, быстро и не опишешь — удивительное, — Инграм растянулся на кровати Кайи, позволяя гладить себя. — Думаю, Тьма пришла именно оттуда, ибо её там слишком много. Чёрные душонки, много гвыбодов, едва ли не каждый третий… Есть и светлые, но я толком не разобрал их суть. Мало их попалось. Магии той, что питает наше Всемирье, там нет, есть другая…

Инграм задумался, почесал переносицу:

— Я бы сказал, что всё завязано на ментальной магии: жители постоянно что-то изобретают. Есть летающие штуки, м-м-м, у нас такого нет, не знаю, как описать, чтобы ты поняла. Сделаны из металла, тяжёлые, я сам проверял. Но внутри огонь и воздух. Люди садятся внутрь, и эта вещь взлетает, как мы. Ещё могут посылать Зов на большом расстоянии и даже с картинками, словно книгу на расстоянии читаешь. В металлических чёрных штуках, только небольших. Вот таких…

Показал пальцами небольшой прямоугольник. Кайа завистливо вздохнула:

— Когда я получу крылья, тоже хочу увидеть Всемирье. Наше и то.

— Их много, я только в одном побывал, а Граней много. Но от спутника я бы не отказался, — Инграм зевнул. — Марна сказала, что когда её драгоценный Севим получит крылья, они тоже полетят. Я их предупредил, что там опасно. На крылья тамошние гвыборы реагируют так, как будто первый раз видят. Пришлось развоплощаться…

Инграм стряхнул с себя дремоту, наваливающуюся от усталости за последние месяцы и нежных поглаживаний Кайи. Принял вертикальное положение:

— Как-нибудь ещё расскажу, надоело повторять одно и то же. Марна, родители. Солвег… Я зачем прилетел? Я решил проверить догадку…

Сказанное далее братом объясняло тот факт, что за три месяца из дворца никто не появлялся. Желая сохранить фрейскую честь младшей дочери и скрыть факт рождения бастарда от раба, матушка сотворила с помощью Тьмы Морок. Для того и отрезала локон волос дочери. Ныне во дворце жила Кайа, похожая внешне на оригинал, но по характеру больше напоминая Солвег, будто Очаг наконец одарил младшую принцессу достойной Тьмой. Крылья у неё не выросли, но отбрасывать клубящуюся тень Кайа-номер-два уже научилась.

— Кто это?! И почему матушка ничего мне не сказала?! А остальные? Как все к ней, то есть, ко мне относятся? И как тебе разрешили навестить меня? — схватилась за животик распережевавшаяся Кайа.

Инграм довольно рассмеялся, ибо он разгадал загадку холодности своей наречённой быстро — едва прикоснулся к её губам, желая проверить, сохранились ли чувства:

— Матушка и мне ничего не сказала, но я по её глазам понял — одобряет, чтобы я повидал тебя. Я раздумывал, не печать ли Тьмы это: уж очень родители старательно пытались меня убедить, что та Кайа — это ты. Утром матушка подсунула мне страницу “Основ”, так что я догадался: до тех пор, пока все хранят твою тайну, Морок будет жить… Тс! — Инграм обернулся на дверь: Хельги оставила их поговорить наедине. — Я-то могу говорить об этом: меня рядом не было, когда матушка затевала обет. Мне, конечно, ничего не будет ибо я проверял: с Лотты морок не сошёл, когда я сказал ей, что она не ты. Но что ни говори, а это неплохая идея…

— Как?! Это Лотта?! Матушкина служанка… — Кайа с облегчением выдохнула. Инграм её обнял, с любопытством ощупывая бока и мягкую спину. — А я с ума схожу: Хельги и Йоран ничего не рассказывают… Значит, они тоже всё знали, но тайна их не касалась?

Инграм прицокнул недовольно:

— Меньше болтай об этом! Мне твой бастард тоже не нужен. Если не умрёт, отдам его Дыву, я уже решил. И пусть катится со своими малерийцами на Кар-Эйру, как собирался.

Кайа покраснела, и, хотя это было мало заметно на её смуглом лице, Инграм догадался о причине опущенных ресниц Кайи, она пролепетала:

— Я… прости… сама не знаю, как получилось…

— Да ничего, — Инграм расслаблено ухмыльнулся, расстегнул пуговицы на камзоле, — удивительно, что он вообще до сих пор жив. Солвег дважды сюда прилетала, Марна — единожды. Честно говоря, я думал, отец мне предназначит Солвег… Но, так даже лучше, хотя малерийка из неё, как из меня Марна… Да и с тобой, малышка, веселее. Надеюсь, твоя наивность ещё долго будет меня развлекать.

Он откинул камзол и потянул вверх холщовую рубашку. Поймал изумлённый взгляд сестры и рассмеялся:

— Ты, может, и забыла своё обещание, а я — нет. Хочу узнать, чему ты научилась без меня…

Кайа ахнула:

— Но как же?.. — и указала на тяжёлый живот, в котором малыш ходуном ходил.

— Разве оно может быть помехой? Иди ко мне, Кайа. Я хочу тебя рассмотреть. Таких у меня ещё не было.

Инграм властно потянул сестру к себе, не дожидаясь, пока она разденется, потрогал всё, что его интересовало. Многослойная одежда Кайи была снята и отброшена в сторону под ворчание Инграма, недовольного задержкой. Обозрев обнажённую сестру, он удовлетворённо ухмыльнулся:

— Недурно. И необычно… Не отвлекайся, сюда никто не войдёт, пока я не разрешу…

Спустя час Кайа сидела на краю кровати, прижав к себе скомканную одежду и роняя слёзы в её складки. Инграм молча оделся, прошёлся по комнате, рассматривая всё подряд. Вернулся к сестре и присел рядом, не прикасаясь к ней:

— Ничего, это даже забавно, — задумчиво сказал он, потирая подпалившиеся чешуйки, — когда-нибудь мы будем это вспоминать и смеяться… Если бы мне гвыбоды предсказали, что однажды родная сестра меня попытается сжечь в постели… Да не хнычь ты, переживём…

Инграм протянул руку, чтобы коснуться Кайи и погладить её плечо, но передумал.

— Это всё карамалийская магия. Избавишься от ублюдка, всё будет, как надо, я тебе обещаю. “Бог любви” — хорош в постели, признаю, раз задурил всем голову. Солвег тоже скрипит, пытается его уломать вернуться во дворец. И, признаться, была такая мысль, оставить его слугой, пусть бы развлекал нас, но слишком уж крепкое у него семя. Терпеть его детей я не намерен… А ты выбрось его из головы, хорошо, малышка? — Инграм всё таки коснулся — заправил локон, упавший на лицо сестры, за её ухо.

Кайа зарыдала громче и затрясла головой, не убирая от лица одежду:

— Я не знаю, что со мной… Почему я?.. Не хочу…

Инграм кашлянул и поднялся:

— Мне надо возвращаться. Вернусь, когда следить не будут. Скажу, на Побережье летал. А ты… — он наклонился и чмокнул сестру в темя, снова удивлённо потрогал её волосы, — ты терпи, сама выбрала меня… Я тебя потом отнесу в одно место, будем вытравлять твоего карамалийца из твоей головы… Пока, малышка!

Инграм ушёл, не оборачиваясь. Подзамёрзнув, Кайа начала одеваться, и когда Хельги вопросительно заглянула в комнату, фрейя была почти полностью одета. А потом свернулась на кровати, натягивая на себя покрывало. Стыдно было так, что захотелось умереть!

Сначала она приятно удивила Инграма, и ему понравилось. Но когда он перешёл к решительным действиям, его грубость перечеркнула всю радость от встречи. Казалось, Инграм забыл о существовании Кайи, удовлетворяя свои желания и не замечая того, что причиняет боль.

— Инграм, отпусти, мне не нравится! — пискнула она, но весь вид брата с ощетинившимися колкими чешуйками говорил за него: Инграм ничего не слышал.

Дыв себе никогда такого не позволял, подумала машинально Кайа и постаралась расслабиться, но стало ещё больнее. Внутри родился огонь и вдруг выплеснулся наружу, опаляя взмокшего Инграма и приводя его в чувство

20. Сын, крылья и ненависть

Инграм улетел, оставляя после себя смуту в сердце Кайи и слишком много вопросов, чтобы можно было их быстро решить и прийти к умиротворению.

Безусловно, она была рада его возвращению. Кроме того, Инграм помог справиться с обидой в адрес родных, “забывших” беспечную фрейю, и, главное, не был против выбора отца, так что страхи относительно будущего оказались пустыми. Но почему же тогда в душе поселилось слабое и тем не менее заметное чувство, которому Кайа пока не могла дать название и которого уже боялась? Дыв как-то обронил фразу на мечтательную тираду Кайи о брате:

— Я надеюсь, ты быстро справишься с разочарованием и сможешь подстроиться.

В самом деле, Инграм мог бы не набрасываться в первый же день после своего восьмимесячного отсутствия, хотя бы из-за того, что на прощание еле удостоил поцелуя. Как будто нарочно улетел, чтобы не учить Кайю нежности… Ха, нежности! Кайа передёрнула плечами. Что-что, а нежности теперь явно нужно учить самого Инграма! Это всё Марна и Солвег, они приохотили Инграма к жестокости в постели. Марна, наверняка, просила использовать хлыст… От одних мыслей об ударах заболела поясница. Кайа поёрзала в кресле, меняя положение тела, чтобы унять неприятное ощущение.

Половину встречи проболтали про другой мир, словно реальность ничего не значила. Так Кайа забыла пожаловаться на Хельги, которая хитростью пыталась убить ребёнка. И если бы не Аша, вовремя добравшаяся до хозяйки и почуявшая опасную траву в отваре… Ух, досталось тогда нянюшке! Аша перевернула кружку с ядом и так орала, шипела! Никто ничего не понимал. Когда кошка успокоилась, Хельги снова осторожно подала захотевшей пить Кайе свой полезный отвар. И Аша снова взвыла, кусала руки госпожи, чтобы та не брала кружку. Ощетинилась на хозяйку домика, и Кайа догадалась.

Ярость молодой фрейи была такой сильной, что Хельги упала на колени и поклялась больше никогда не вредить ребёночку. И что она исполняла приказ Её величества… Аша потом находилась неотлучно, спала в ногах и шипела ночью, если Хельги начинала ворочаться или вставала по нужде. И везде, всегда Аша была неотлучной спутницей, куда бы ни направлялась Кайа. Об этом хотелось рассказать Инграму, он бы посмеялся, удивился… Но на виердскую мяукающую кошку брат даже внимания не обратил — выкинул за шкирку из комнаты, чтобы остаться наедине с Кайей.

А Дыв? Про него тоже не спросила. Как он поживает и где? Во дворце, ведь сезон сбора урожая закончился? Или с дикими, потому что понравилось? Как он отреагировал на Кайю-номер-два? Приставал ли к ней, признавался ли в любви? О чём они говорили?

А Солвег? Уже прошло достаточно времени, неужели свадьба с малерийским принцем откладывалась?

Ох!

Боль в пояснице стала нестерпимой, и ноги свело судорогами. И в самый неподходящий момент Хельги, сидящая в кресле неподалёку и вышивающая очередное покрывало, попросила:

— Деточка, подай мне нитки, как на грех оставила корзину на кухне.

Кайа с трудом поднялась, с трудом сделала два шага и наклонилась потереть отёкшие ноги. Вдруг сама собой, безо всякого усилия, обильно полилась жидкость. Ткань, прижатая к ногам, моментально намокла.

— Ой! — только и смогла сказать смущённая Кайа, переводя виноватый взгляд со своих мокрых юбок на Хельги.

Та не сразу заговорила, медленно отложила шитьё на столик рядом:

— Вам нужно переодеться в сухое, моя доннина. Такое бывает с будущими матерями. Я достану вам платье, не беспокойтесь.

Аша уже была рядом и обнюхивала мокрую госпожу. Запах кошке явно не нравился, но на её вопросительное мяуканье не хватило сил ответить. Снова скрутило поясницу, и на этот раз добавилось ощущение тяжести в желудке.

— Мне надо в нужник! — пробормотала Кайа, направляясь к двери, ведущей через кухоньку на улицу.

Вернулась она не скоро, подзамёрзнув немного под зимним ветром, но с вялой улыбкой на лице:

— Мне легче нянюшка, спина болит немного… Ох!

Очередной приступ скрутил будущую мать, готовя её к родам, и Кайа опять метнулась на выход.

— Началось! — пробормотала Хельги и посмотрела на свои трясущиеся руки. Приказ Её величества должен был быть выполнен любым способом. Даже если бастард несколько месяцев благополучно развивался во чреве принцессы, оберегаемый карамалийским Светом, то сегодня самостоятельно, без чужой помощи, он не выживет… Но что будет, если погибнет Её высочество? Что скажет Оти?

Хельги стояла перед сложным выбором. Однако действия были заранее продуманы, и она, не прийдя к однозначному решению, сделала то, что стояло в списке первым. Растолкала дремлющего в ожидании ужина Йорана и велела срочно идти в деревню за продуктами.

— Ночь скоро, — страж мельком взглянул в небольшое окошко своей комнаты.

— Утром всё принесёшь! Вот тебе, погуляй хорошенько! — раздражённая его медленными сборами, Хельги рявкнула и вложила в широкую ладонь мешочек с монетами. — Проваливай, не сбежит твоя хозяйка!

Выходя из домика, Йоран успел заметить, как Хельги ведёт принцессу, приговаривая, мол, хватит бегать на улицу, застудиться можно, а Хельги-де всё приготовит в доме. Йоран недоумённо пожал плечами, натянул тёплый капюшон и отправился по склону к деревне. Набирал силу шторм, так что страж тихо проклинал внезапный каприз старухи, как будто Йоран любил стоять под дверью и слушать женские секреты. После появления молодого дона наверняка старуха захочет посплетничать.

— Надо посмотреть, доннина, всё ли хорошо… — Хельги уложила Кайю на кровать и осмотрела чрево. Да, оно заметно опустилось, и были очевидные признаки скорого рождения малыша. Этой ночью, или, в крайнем случае, утром. — Ребёночек идёт, моя доннина. Очень скоро вы станете матерью!

Аша запрыгнула на кровать и принялась лизать лицо госпожи, но та отмахнулась:

— Уйди, Аша, без тебя тошно!

Кошка послушалась, уселась и следующие четыре часа, выматывающие всех в домике, тревожно следила за перемещениями Кайи.

— Почему так долго, Хельги?! Я не могу больше терпеть! — отдышавшись после очередной схватки, через час, спросила юная неопытная мать у женщины, спокойно продолжавшей рукодельничать в своём кресле.

— Моя доннина, ваше чрево должно раскрыться и выпустить ребёночка, но на это требуется время. Я видела, как дикие женщины терпят целый день…

— День?! Но к этому невозможно привыкнуть!

И Кайа всплакнула от возможной перспективы страдать долго.

— Ваша правда, — флегматично откликнулась Хельги. — Помню, сильнее страдали те, в крови которых был Свет: предки карамалийцев, арнаахальцев. Но те, кого одарила Великая Тьма, рожали быстро. Благодарите за ваши муки, доннина, того мужчину, который…

Кайа застонала, падая на колени и хватаясь за край кровати. Пришла в себя — поднялась и снова начала медленно мерять шагами комнату, прислушиваясь к ощущениям: Хельги посоветовала двигаться, и это действительно помогало. За первые два часа она приноровилась к схваткам, предчувствуя их начало, становясь поудобнее и находя точку опоры — так выносить боль, от которой туманило разум, было легче. Потом устала, прилегла на кровать и корчилась на ней, в короткие передышки проваливаясь в тяжёлое полудремотное состояние.

Хельги наблюдала. Она отчётливо помнила, как в племени ухаживали за роженицами-простолюдинками. Им, страдавшим от многочасовых схваток, приносили и горячее питьё для поддержки сил, и самые сытные куски мяса, и даже медовые соты, а тёмная королева пила сырую кровь — всем требовалась помощь. Но чем быстрее сдастся неопытная принцесса, тем будет лучше. А пока она, упрямая, Зов своим не отправляла. Хельги передала слова Её величества: захочет Кайа избавиться от ублюдка, пусть только позовёт, и муки закончатся быстро.

— Почему потомки арнаахальцев и карамалийцев больше страдали? — вынырнув из забытья и отирая тряпицей мокрое лицо, прохрипела Кайа.

— Говорят, Свет рождался в муках, и те, кто поклоняется ему, верят, что таким образом приносят ему жертву.

— Пить, хочу пить…

Хельги сходила на кухню, но прежде чем поднесла отвар к лицу принцессы, грозно шипевшая кошка обнюхала жидкость, одобрила, и только потом госпожа напилась.

— Не могу больше… Нет сил… — откидываясь на подушки, тихо сказала Кайа. — О Великие Начала, сжальтесь, дайте сил… Призываю Тьму Утешающую, освободи от мук… Прошу Свет милосердный, твоё семя разрывает меня… Молю, Начала…

Впервые в жизни Кайа молилась по-настоящему, не посчитав зазорным обращаться не только к Тьме, давшей ей самой жизнь, но и зародившей другую — внутри. Бормотала молитву и казалось, что становится легче. Аша забралась на живот, а когда Кайа переворачивалась на бок, то прижималась горячей спинкой.

— Ты мне помогаешь, Аша? Моя милая Аша! — следующий приступ закончился быстрее и был не таким болезненным, как предыдущие. Второй за ним и третий тоже. То ли это была магия материнской защиты, то ли заботливая Аша просто отвлекала.

Хельги заметила изменения, отложила пяльцы и подошла к роженице, надеясь, что всё обойдётся без лишних усилий, и Тьма сама справится с соперником.

— Хм, чрево почти раскрылось, моя доннина, — с хорошо скрытым неудовольствием констатировала женщина. Возможно, принцесса просто устала кричать, ибо всё шло благополучно.

Хельги вышла на несколько минут, а потом протянула руку неподвижно лежащей Кайе:

— Вставайте, моя доннина, вам надо лечь на другую кровать. Как ребёночек пойдёт, вы тут всё кровью зальёте, а мне зимой мыть перья из тюфяка не с руки. Пойдёмте, там ваши сёстры лечились, да и солому в тюфяке проще поменять.

Давно смирившись с фанатичной чистоплотностью Хельги, Кайа послушно поднялась и последовала в комнату, где спал Йоран. Вещи его были вынесены, бельё постельное снято. Накатил приступ — и Кайа, не принимая в расчёт оскорбительные для Её высочества условия, повалилась на жёсткое ложе.

— Вот и хорошо, милое дитя, осталось совсем немного, — пробормотала Хельги. Она ещё немного понаблюдала за фрейей, теперь кричащей каждые пять минут, оделась и заглянула к ней: — Я позову на помощь, моя доннина. Сама я не справлюсь.

— Не уходи, Хельги! Не бросай меня! — испугалась Кайа, и женщина присела рядом, ласково и убедительно поведала, что потерпеть надо ещё часа два, а она, Хельги, вернётся с повитухой уже через час, и потом они вместе будут ждать появления ребёночка.

— А разве ты никогда?.. — Кайа от усталости недоговорила фразу.

— Нет, моя доннина. Вашей матушке помогали гвыбоды, я же просто хозяйка этого дома. Здесь Тьма сама решала за меня. И не мне вмешиваться в законы мироздания.

— Ещё два часа? — заплакала Кайа.

— Да, моя доннина. Но уже скоро… И я быстро вернусь…

Уходя, Хельги повесила на дверь большой замок и, не оглядываясь, покинула домик — направилась по скользкому спуску вниз. Дождь с колкими льдинками хлестал лицо, но женщина не обращала на это внимания: ей всё казалось, что она слышит отчаянный крик принцессы, бастард которой должен был скоро умереть.

За хлипким окном бесновалась буря, потряхивая деревянное окно, затянутое бычьим пузырём. Здесь сквозняка было больше, чем в других жилых комнатах, Кайа начала мёрзнуть. Любопытный ветер захолодил внутреннюю часть бёдер, трясущихся от нервного напряжения. Кайа попробовала свести ноги, чтобы согреться, но что-то между ними помешало сойтись.

— Аша! — дрожащим голосом обратилась к кошке, — он выходит, да? Он… живой?

Кошка мяукнула и запрыгнула на живот, помяла его лапками. Не успела Кайа понять ответ помощницы, схватки накрыли разум, и она закричала простое, перемежая его рыданиями:

— Ма-а-а-ма!

Внезапное ощущение чего-то вывалившегося из чрева сначала напугало. Шла минута — схватки не возвращались. С трудом Кайа приподнялась, чтобы рассмотреть в темноте, скудно освещаемом единственной свечой, нечто на кровати. Аша там суетилась, что-то грызла, урчала. И подумалось, что матушкина защита ест ребёнка.

— Не смей, Аша! Не смей! — сорванным сиплым голосом захрипела Кайа, отгоняя урчащую кошку. Та зашипела.

И вдруг крик — детский, взахлёб — разорвал смешанные звуки тяжелого дыхания Кайи и гуляющего ветра за окном.

— Он — живой, Аша?.. Живой! — кошка перестала урчать и вылизывала лицо младенца. Кайа протянула трясущиеся руки и поняла: не сможет даже взять его на руки, сил совсем не осталось. А еще под бёдрами булькало, сочилось и снова что-то вывалилось.

Кайа откинулась на подушку и расплакалась, будучи не в силах отереть слёзы:

— Он — живой, Аша! А я… умираю. Нет сил… Прости…

Малыш плакал, а она лежала безучастная, отмечая отсутствие боли, лишь трясло от озноба: влаги было слишком много, и она не впитывалась вся в солому, которой был набит тюфяк. Отсутствие схваток, мучивших несколько часов, расслабило сильнее, и захотелось спать. Сквозь полудрёму она слышала и детский плач, и голос Йорана за дверью, поминающего шархалами дурную Хельги. Потом Кайю укрыли, приложив младенца сверху, и он, начиная согреваться, замолчал.

Разбудила жажда. Зная, что никто не откликнется, машинально попросила воды. И вдруг рядом мужской бас отозвался:

— Сейчас, госпожа! Слава Тьме, вы пришли в себя!

Йоран принёс тёплой воды, помог приподняться вместе с младенцем и напоил.

— Я перевязал ему кишочку, будьте спокойны. А место[1] убрал, сами решите, что с ним делать.

— Где Хельги? — не узнавая своего хрипящего голоса, спросила Кайа.

— Вздорная баба эта Хельги, простите Ваше высочество. Отправила меня в лавку на ночь глядя, да и сама потом пришла в питейный дом. Сказала, что вы отдыхаете, а она решила со знакомыми почесать язык. Я-то заподозрил быстро и, слава Тьме, незаметно ушёл оттуда да прямиком сюда. Слышу — ребёночек плачет, дверь, смотрю, на амбарный замок закрыта. Ну, и ваша кошечка как услышала меня, позвала на помощь… Чего прикажете, Ваше высочество?

Йоран растерялся, видя слёзы госпожи. Служа во дворце, не раз сталкивался с ней, наблюдая за растущей “егозой”, а здесь, в отдалении, привязался и сам не понял, как. Может, потому что дома своя дочь росла, чуть помладше. Или хитрая хозяйка домика внушала служке инстинктивное желание защищать неопытную принцессу?

— Благослови тебя Тьма, Йоран, — Кайа протянула руку и сжала локоть фрейлера. — Я думала, что умираю, мне так было страшно… И сейчас… Из меня до сих пор идёт кровь… Я умру?

— Так то у всех женщин так, моя доннина, вам в тёплое место надо, я приготовлю всё и отнесу.

Очень быстро он вернулся, поднял лёгкую двойную ношу с покрывалом и отнёс на кровать, на которой почти четыре месяца спала Кайа. Младенец даже не захныкал от тряски, продолжая держаться ртом за материнскую грудь. Кайа приобняла его рукой и снова, в сотый раз за день, заплакала. На этот раз счастливо. И зашептала молитву-благодарность Началам Жизни.

Йоран гремел в соседней комнате, докладывая в печку дрова, чтобы нагреть воды для молодой матери, испытывающей непреодолимое желание искупаться самой и вымыть ребёночка, к тельцу которого присохла “рубашка”, светлая, не чёрная, с какой рождались фрейи. Аше не хватило сил разорвать всю, и она ограничилась той частью, что закрывала лицо новорожденного, мешая ему сделать первый вздох.

Немногословный фрейлер, помогая госпоже улечься в чистой кровати, сказал удивлённо и осенив себя знаком Тьмы:

— Раз ваш малыш родился сам, без помощи гвыбодов, значит, воин будет сильный, что надо.

— Это мальчик? — Кайе до этого времени и в голову не приходило спросить про пол малыша.

— Ещё какой, моя донна!

Йоран первым назвал юную принцессу донной, взрослой фрейей. Конечно, Тьма ещё не чувствовалась сразу после опустошения чрева, но Кайа и не была уверена: она ведь не знала, что именно должна ощутить с приходом долгожданной силы. Пока была только одна — прижимать к себе крохотное существо, необычайно милое, и гладить его.

Утром, как только буря затихла, прилетел Инграм. Он не слышал Зова, который сестра в порыве отчаяния отправила матери. Но королева поручила ему осмотреть восточную границу, где, возможно, что-то случилось во время шторма, и Инграм понял намёк.

К этому времени Хельга была в домике и хлопотала вокруг роженицы, покаявшись, мол, всю ночь оббегала деревню, а повитухи не нашла, та была занята у диких. И вернулась: “… А тут счастье такое! Доннина разрешилась сама, слава Тьме Созидающей и Утешающей!” Аша шипела на неё, запрещая приближаться к кровати и дотрагиваться до малыша, рассмотреть позволила лишь издалека.

Лицо Инграма вытянулось, едва он увидел безмятежную сестру, кормящую своим молоком бастарда.

— Ну и ну… Я ко многому был готов, но если бы матушка меня предупредила! — он сел на край кровати, какое-то время рассматривал сестру и поморщился. — Чего довольная такая? Себе новую игрушку нашла?

— Я его в муках родила, это моя жертва. Не отдам и не позволю его убить!

— С ума сошла! — возмутился Инграм, — жертва Свету? Вернёшься с ним домой? Отец тебя не пустит, отправит к диким. Там теперь Захеб-кхан заправляет… А, и твой раб там же. Ждёт свадьбы Солвег, чтобы уехать домой.

Кайа молча выслушала гневную тираду брата, не зная, что сказать. Но упоминание Дыва вызвало эмоции, и она не смогла их скрыть:

— Дыв не вернулся во дворец?

Инграм усмехнулся:

— Возвращался, но, очевидно, ты новая ему не понравилась. Уехал. Твой морок по секрету мне сказал, что вы с ним поругались.

— Кто? Я?! — вскинулась Кайа.

— Ну не я же. Ты! — Инграм расхохотался. — Твоя копия, похоже, только меня не обманула.

Чтобы скрыть навернувшиеся слёзы, Кайа опустила голову: брат, уязвлённый рождением сына от другого, теперь ни за что не расскажет Дыву про “маленький секрет”, пока Кайа сама не сможет это сделать. Но случится это не скоро: пока тело не очистится от материнской крови, нельзя возвращаться домой, так сказала Хельги.

— Когда свадьба Солвег? — сиплым, до сих пор не восстановившимся от криков, голосом “равнодушно” поинтересовалась Кайа.

Инграм вытянулся на кровати рядом, чтобы получше рассмотреть малыша:

— Через неделю… Хотя теперь мы её передвинем. Хельги, через сколько дней доннина сможет вернуться домой? — крикнул в пустоту фрей.

Хозяйка домика мгновенно появилась в дверях и поклонилась:

— Дней через сорок, Ваше высочество, не раньше.

Инграм повернулся к Кайе:

— Значит, через сорок дней. Женишку надо малость Тьмы поднабраться, иначе будет, как Севим, на свадьбе ножками ходить. Сделаем так, что Солвег никуда не поедет. Нечего ей делать в Кар-Эйре. Чую, малерийцы что-то мутят. Потребовали, чтобы все члены семьи принесли клятву о непричинения вреда своим гостям, — Инграм зевнул. — Да, я тоже наслушался про свадьбу Марны и одобряю отца. Жадалах-кхан слишком жадным был… А после объявления брачного союза лично прослежу, чтобы твой карамалиец со своим ублюдком сел на корабль и провожу до самой Кар-Эйры.

— Инграм! — жалобно прохрипела Кайа.

— Не спорь, если ещё хочешь выйти за меня замуж, — он поднялся и потянулся. — От тебя Светом несёт, как от кар-малерийских принцев. Каждый день не буду прилетать, не жди. Раз в неделю, думаю, достаточно будет. Вдруг твоя кровь быстрее почистится, самому интересно, как сбудется Откровение отца… Что тебе принести в следующий раз?

[1] Место — здесь «плацента».

Сорок дней спустя

— А если, на самом деле, фрейи поедают своих детей, чтобы не страдать от разлуки с ними? И никакая тьма тут не причём?.. — Кайа, подперев голову рукой, наблюдала за спящим малышом. И вздохнула. В который раз за день, и сотый — за последнюю неделю.

Чем меньше шло материнской крови, тем тоскливей становилось на душе Кайи. Молчание няньки, в течение больше пяти месяцев справлявшейся с ролью утешительницы и вдруг будто бы уставшей повторять одно и то же, добавляло обречённости.

Кайа оплошала. Кайа родила малыша от недостойного… Но пресвятая тьма, какой же он милый! С первых минут юная мать вцепилась в дитя и решительно заявила: не позволит его умертвить! Никому! Даже если родители будут настаивать!

Пусть живёт, как безымянная сирота. Пусть страдает, как простолюдин, — Кайа его не оставит! Пусть никогда у него не будет шанса получить свою тьму, зато он будет жив и, возможно, однажды под видом слуги окажется в королевских чертогах, будет рядом, как сводный брат Кайи — Горан, личный помощник отца. Если Горану повезло остаться в живых и отцовская тьма не поглотила новорожденного, значит, не всё так однозначно. И не исключено, что есть и другие, просто нянька притворилась, что знает только о Горане…

А Дыв… Дыв не увезёт малыша, потому что никогда о нём не узнает.

С Инграмом почти получилось договориться. Цену он назначил мутную: Кайа должна будет для него кое-что сделать. Отчасти догадываясь о сути договора и заранее содрогаясь, она всё же согласилась. Собственно, поэтому Кайе разрешили остаться на два дня на Утёсе. Сегодня узаконят брак Солвег, её жених получит крылья Тьмы, и малерийцы уедут. А вместе с ними и Дыв сын Кариата, карамалиец с придуманным именем…

Нянька усмехалась. Пыталась убедить: стоит Кайе получить свою тьму, как все сердечные привязанности уступят место холодному разуму, и юная доннина ещё пожалеет, что поддалась жалости.

Кайа сглотнула страх:

— Как мои сёстры прощались со свомими маленькими? — прошептала, чувствуя волну мороза на спине.

— Как — как… — нянька отвернулась, чтобы скрыть гримасу страха, — Тьма вырывалась и поедала. Я почти ничего не видела. Мне не дозволено присутствовать при великих всплесках…

Потом была долгая пауза, и Кайа впервые, за всю свою недолгую жизнь, сказала противоречащее Законам фрейев:

— Я… не хочу… такой тьмы… Я. Не хочу. Есть. Собственных. Детей.

— С последним ваша матушка, помнится, особенно сильно мучилась. Ох, и проклинала всех мужчин тогда… Отродье ей изнутри выжгло всё чрево… Никому не пожелаешь такой участи. Таких сложных родов я и не припомню… Зато потом ваша матушка велела мне выйти, как обычно, и… Я вернулась, и на лице вашей матушки впервые за несколько месяцев расцвёл румянец. Вечером она уже смогла раскинуть крылья и улететь… А ваша старшая сестра, донна Марна…

Нянька спокойно рассказывала, убирая комнату и заменяя запылившиеся одни вышитые салфетки другими. Рассказывала, пока ей в спину не прилетела чашка:

— Замолчи, проклятая! — Кайа взорвалась. Если бы могла, ударила бы больнее! За разочарование, за страх, посеянный неторопливым нянькиным бормотанием.

Кайа ничего обо всём этом не знала. И нянька молчала четыре месяца, пока младшая дочь фрейев дохаживала свой срок вне стен дворца. Только нянькина радость и удивление от лёгкой беременности, хорошего аппетита выглядела подозрительной. Про выжженное чрево нянька не рассказывала, ждала, вдруг тьма снизойдёт на принцессу, и та сама всё почувствует.

Но Тьма осталась верной своим принципам. Кажется, до двадцатилетия Кайи и не думала одарять её своими крыльями. Даже после того как младшая принцесса стала женщиной, а потом матерью, — Тьма упрямо молчала. До совершеннолетия оставалось несколько месяцев, так что Кайа успеет вернуться домой, снова очиститься и повторить принятие силы. А пока не время — кровь до сих пор пачкает нижнюю юбку. С кровью нельзя возвращаться — узнают о слабости Кайи быстро, тем более дома несколько беловолосых чужаков… И Дыв…

За этот месяц и нянька успокоилась. И даже подключилась к размышлениям о том, кому можно оставить малыша на воспитание и когда, под какой личиной Кайа сможет навещать его, а потом заберёт во дворец, наверх. Конечно, найти семью простолюдинов, которые почти никогда не брали приёмных детей, будет непросто…

Кайа не дала сыну имени — из-за страха перед пророчествами няньки. Пусть пока побудет просто малышом, а назвать-то его родная мать всегда успеет…

Дитя завозилось, хныкнуло, просыпаясь, и почти сразу нашло своими светлыми глазками лежащую рядом мать — и улыбнулось, перед тем как засунуть кулачок себе в рот. Проголодался, бедный! Кайа дёрнула завязку под грудью, приспустила ткань и потянула к себе розовощёкого мальчугана, причмокивающего в предвкушении материнского молока.

Она смотрела на него сверху вниз, а он будто чувствовал взгляд, ладошкой водил по груди, гладил. И дважды, когда молоко слишком щедрой струей заполняло его рот, он откидывался, переводя дух и откликаясь на долгий взгляд блестящих чёрных, как у всех фрейев, материнских глаз.

Наконец, малыш насытился, загулил, балуясь с соском, и Кайа приподняла его, чтобы пощекотать животик носом. Это был, наверное, самый смешливый малыш на всём пространстве Фрейнлайнда! Кайа никогда не слышала, чтобы малыши так заразительно хохотали. Впрочем, и его отец обладал отменным чувством юмора… Чем, наверное, и покорил неопытную дурочку, несовершеннолетнюю фрейю…

Кайа вспомнила Дыва и нахмурилась — всего на мгновение, потому что невозможно было хмуриться, когда рядом улыбчивая милаха хрюкает и закатывается смехом.

— Ах ты, маленький торберн! Я тебя сейчас защекочу! — и Кайа, уложив малыша, наклонилась, тряся локонами, касающимися оголённого животика сына, которые особенно его веселили своей возможностью вцепиться в них ручонками…

Кайа была занята, поэтому первой приближающуюся тень заметила нянька, собирающая для полоскания тряпицы из-под младенца. Издалека, по небу, приближаясь и вырастая с каждой секундой, к каменному домику на Утёсе неслось чёрное облако.

— Ох, доннина, гости к вам прибудут скоро, и… верно, кто-то важный, я гостя разглядеть не могу…

— Наверное, Инграм несёт обещанный свадебный пирог, — новость не насторожила Кайю.

Брат только утром заглядывал в гости, перед свадебным обрядом Солвег и малерийца. Это даже хорошо получалось, что у Кайи пока не было крыльев тьмы, иначе пришлось бы лететь на обряд, который потребовали малерийские принцы. Горан посмеялся: раз за Кайу клятву о не нанесении вреда даст Лотта, продолжающая отыгрывать роль младшей принцессы, то сама Кайа рано или поздно сможет глотнуть кровушки новых светлых родственничков…

— О нет, моя доннина, это не дон Инграм! — нянькин голос, и вправду, показался озабоченным. Она замолчала, продолжая приглядываться, а потом ахнула так громко, что Кайа подскочила на кровати и рефлекторно прижала к себе малыша.

Теперь даже с кровати было видно, как темнеет воздух за распахнутыми створками. Нянька бросила тряпки и торопливо попыталась закрыть окно. Не успела — в комнату ворвалась удушающая тьма, покрутилась воронкой, принюхиваясь, и обрушилась на Кайю, инстинктивно повернувшуюся к ней спиной, чтобы защитить младенца.

Почти мгновенно распахнулась дверь в комнату — на пороге возник Йоран с короткой секирой и вытаращил глаза.

Тьма вгрызалась, крутилась голодной кошкой вокруг юной доннины. Малыш размахивал ручками на самом краю кровати, но тьма его не трогала и лишь наваливалась на фрейю, пока полностью не погрузилась в тело, пряча свои щупальца под кожей.

И Кайа корчилась, преображаясь в подобие королевских сущностей, что периодически появлялись на Утёсе — скрывать свои грехи или навещать тех, кто прилетал прятаться от суда морали.

Шли минуты, юная доннина становилась донной, тьма невиданной силы ломала её тело, отращивая крылья — слишком быстро, не так, как положено — через семь жертвоприношений.

— Чего стоишь, дурень? — прошипела нянька охраннику, пятясь к двери и только поглядывая на орущего малыша, но не осмеливаясь забрать его, — беги к хозяевам! Напиши, мол, Тьма пришла раньше, чем они ждали…

Мужчина тряхнул головой, прогоняя от себя ужас наваждения, и исчез за дверью.

Нянька же не уходила: за всю свою жизнь она насмотрелась всякого. До тех пор, пока не отошлют, она будет полезной. И сейчас, кажется, исполнится её пророчество — Тьма успокоится во фрейе, та очнётся и…

— Пить! Воды! — прохрипела Кайа, разметавшись на кровати и, не замечая того, спихнула на пол младенца, который, по счастью для него, скатился по сползшему покрывалу. Аша мгновенно оказалась рядом и легла сверху, закрывая собой.

Нянька бросилась к столу, подхватила кувшин, успела поднести его к госпоже. Трясущиеся руки с отросшими когтями вцепились в глиняные бока — Кайа выпила всю воду и лишь тогда пришла в себя.

Теперь хныканье младенца привлёкло к себе её внимание. Кайа не встала — тьма подняла её над ложем, вынесла на середину комнаты. Перед тем как перевести взгляд по направлению к малышу, новоиспечённая фрейя осмотрела свои расправляющиеся крылья и только затем поморщилась:

— Ты не можешь его успокоить?!

Нянька растерялась, опасливо приблизилась, подняла малыша, от прикосновения захлебнувшегося жалобным всхлипом, и протянула его к фрейе:

— Мне выйти, моя донна?

Кайа наклонила голову, рассматривая малыша по-новому, как будто только что узнала о его существовании. Хотела было сказать, что не голодна, но за неё это сделала тьма — алчно плеснулась вперёд, по привычке. Не потому что плод любви выжигал некогда её, а по привычке, сохранившейся в памяти фрейского рода.

Малыш замолчал, узнавая мать в клубящемся сером мареве, всхлипнул снова, содрогаясь от только что перенесённых страданий, и попытался улыбнуться. Тьма отпрянула.

— Тварь! — прошипела то ли Кайа, то ли Тьма за неё. — Тебя для чего приставили, глупая тварь?! Чтобы ты позволила сыну этого мерзкого отродья задержаться во Фрейнлайнде?!

Нянька охнула, упала на колени, воздевая над собой ребёнка:

— Простите, моя донна! Я пыта…

Тьма не дала шанса оправдаться. Её щупальца вырвали младенца, и новая хозяйка чиркнула рукой, рассекая горло пожилой женщины, служившей верой и правдой двум поколениям фрейев.

Кайа отлетела к окну, не обращая внимания на хрипящее умирающее тело.

— Мерзкое отродье! — щупальца поднесли притихшего малыша к лицу новой Кайи. — Похож на него… Знаешь ли ты, отродье, что твой отец не пожалел никого? Не пожалел меня… О! Он дорого заплатит за свою ошибку. Но сначала…

И вдруг малыш засмеялся. Лицо Кайи дрогнуло.

21. Союз Света и Тьмы

Как только королева подняла в воздух Кайю и унеслась с нею, Аша спрыгнула с рук Дыва и бросилась было следом, но была схвачена за хвост.

— Куда ты, пиявка? Темно! В расщелину свалишься! — удерживая её, изворачивающуюся и шипящую, под хмурые взгляды собравшихся объяснял он. — Я тебя утром сам туда отвезу… Аша! Чтоб тебя шархалы взяли! Проклятье!..

Он её выпустил и в свете факелов, бранясь, рассмотрел исцарапанные в кровь руки. Кошка, как ни странно, сразу успокоилась.

Случившемуся на жертвенном помосте было одно точное объяснение: по каким-то причинам Кайа пока не могла принять Тьму. Марна и Солвег ухмылялись, Король коротко поблагодарил главного гвыбода и улетел вслед за за супругой. Одно было хорошо — Тирезия осталась жива. Рыжая Лотта, рыдая, уже бежала к младшей сестре и помогала отвязать её, затем увела к себе Тири, поникшую и бормочущую сожаления о том, что не принесла себя в жертву Тьме.

«Ничего, очистится от дурмана и всё будет хорошо», — удовлетворённо подумал Дыв, позвал Ашу и, уклонившись от свидания с Солвег и Марной под предлогом усталости, ушёл к себе. День, и правда, получился нервный.

Едва добрался до шатра, прилёг на кровать, укрываясь меховым покрывалом из шкур — и провалился в крепкий сон. Аша забралась под шкуру и скоро замурчала, согреваясь. Но зимний шатёр, даже накрытый шерстяными коврами, без горячего костра в очаге не спасает от холодных осенних ночей. Поэтому раскрывшийся во сне Дыв проснулся, замёрзнув.

Пришлось вставать и разжигать очаг. Попутно повесил котелок с отваром над огнём. Аша, как капризная и дорогая женщина, солидарности не проявила, осталась нежиться под мехом северного арсвена. Ночь, одиночество, горячий отвар и тишина уснувшего племени, с недавних пор состоящего из восточных и западных диких, растревожили мысли, которые давно не хотелось ворошить. Но пришла Кайа и перевернула всё с ног на голову. Теперь Дыв-Исак ни в чём не был уверен.

Отец в последний раз, когда попенял сыну его распущенное поведение, завершил так свой монолог:

— Истинная любовь требует тишины и нежности. А ты размениваешь истинный дар Света на шалманских дев. Ты сам себя накажешь, сын! Придёт время, и ты пожалеешь о том, что не научился любить и выбирать.

Скажи кто Искаку год назад, что однажды он влюбится в девушку, которая не будет похожа на утончённых Кар-Эйрских красавиц, темнокожую и с чешуистым рисунком по всему телу, пьющую кровь на ужин и презирающую простые правила чистоты… Исак бы не просто посмеялся, навалял бы этому «пророку» от души. Но вот поди ж — думает о маленькой наивной ящерке, и сердце болит.

Кайа менялась, будто хотела стать достойной его представлений о любимой женщине. После гибели Торвальда её кожа заметно посветлела, чешуйки отвалились. Шутившая поначалу над желанием Дыва мыться каждый день, перед своим посвящением попросила горячей воды ополоснуться, да и пришла ведь чистая, пахнущая горной водой. Во время семейных застолий крови не пила, призналась по секрету, что от крови её начало тошнить. В постели не была распущена и груба, как сёстры. Жадно впитывала поучения Дыва и старалась им следовать. Не всё было потеряно для её души. И предложение сбежать прозвучало искренне, ибо она сама не хотела убивать.

Так, может, в этом и была судьба неразумного кар-малерийского принца — спасти принцессу от лап Тьмы? Кто знает, как изменилась бы Кайа, окажись в Кар-Эйре? Во время сна, если рядом не было любопытной Аши, Дыв снимал браслет и «подливал» в Кайю светлую магию, чувствовал: Тьма не просто отступает или затаивается — уходит. А рядом с Источником Света и подавно бы стёрся ящерский рисунок.

И всё-таки главное было не в способностях Кайи меняться. Дыву было хорошо с ней, спокойно и уютно. Так, как будто их отношения были теми самыми, о которых говорил отец. Для того, чтобы утвердиться в правильном решении, не хватало нужного разговора, и он состоялся — точнее, начался в винограднике и продолжился в шатре. Кайа чувствовала то же, что и он, с небольшой оговоркой: братец Инграм отсутствовал, а не всколыхнутся ли к нему чувства после возвращения, Дыв не был уверен.

Решимость действовать быстро погасла, стоило увидеть всю семейку в сборе и то, как Кайа подчинилась их воле. Давнее чувство неверия в желание фрейского мира меняться снова гордо подняло голову. Дыв не хотел стать свидетелем убийства одурманенной сверстницы и ушёл, собирался вернуться в шатёр, но народ зашептался за спиной. Посыпались удивлённые слухи про избранность младшей дочери Асвальда — и с чего вдруг её отвратила кровь? Кто-то предположил: гвыбоды могли отомстить за поражение Жадалах-кхана и намеренно напоить жертву отравой, чтобы сгубить будущую фрейю. Кто-то чесал затылок, мол, если всё идёт не как обычно, значит, Тьма против…

Дыв метнулся к помосту, но Отилия уже улетела. Обуреваемый противоречивыми намерениями, утром он взял у Кенана лошадь и отправился с Ашей в столицу. Опоздал — королева и младшая принцесса отбыли в западном направлении и неизвестно насколько. Дыв сделал вид, что ему нужно подготовить королевский погреб для молодого вина, и занялся, с разрешения Горана, перестановкой.

Провозился до вечера. Узнал, что Её величество вернулась одна, и только тогда верная догадка вышибла пот на лбу. Кайа была беременна от него, как когда-то Солвег и Марна. И более чем очевидно, королева отправила дочь избавляться от плода. Но ведь это же многое меняло!

Проклятье! Появись полторы недели назад на малерийском корабле принц Исак и заяви, что желает немедленно жениться на младшей дочери, — всё было бы по-другому!

Дыв пробовал разузнать, куда улетают для решения женских проблем фрейи. На кухне простолюдины не знали. Солвег, обидевшаяся на вчерашнюю грубость, не пожелала разговаривать и демонстративно упорхнула с террасы «по важному делу». Тогда он отправился к королеве, но и она отклонила аудиенцию.

Могла ли Аша знать или чувствовать местонахождение своей хозяйки? Дыв обыскал все места во дворце, где любила прятаться кошка, но не нашёл. Скорее всего, кусок фамильной магии уже отправился искать хозяйку, от преданной Аши другого поступка Дыв и не ожидал.

Задержался на сутки во дворце «ради наведения порядка в погребе», но Её величество угадала его намерения и наконец вызвала к себе, где подтведила: да, её младшая дочь была слишком неопытна и не желает производить потомство от раба, тем более что предназначена будущему королю Фрейнлайнда; и что дочь вымолила прощение для него, недостойного, а если Дыв будет упорствовать, то может сразу попрощаться со своей никчёмной жизнью. Кайе обязательно расскажут, как её любовник свернул себе шею, собирая фрейский виноград.

Пришлось убираться из дворца: королева была не просто убедительна. Её гнев и фрейская ярость напомнили Дыву, зачем он здесь находится. Не было уверенности в том, что сними он рабскую личину и повинись перед фрейями в своём любопытстве и неожиданной влюблённости в дочь Асвальда Второго, ему поверят и простят. Может быть, стоило повторить подвиг Торвальда и усилить его проклятие в адрес Тьмы, но… Дыв не готов был умереть.

Прошла неделя. Виерды помогли собрать первый виноград, очищенное качественное сусло слили в бочки и повезли во дворец. Там принимавший молодое вино Горан подтвердил: да, донна Кайа вернулась. Дыв не обратил внимание на статус донны и попросил Горана устроить тайное свидание с младшей принцессой. Помощник короля поупрямился, но всё-таки выполнил просьбу друга и даже посоветовал тайное место для встречи.

Из дворца к северным горам, где некогда жили рабы, строившие дворец, вёл коридор. И ближе к дворцу находился грот с дверцей. Туда-то и пришла Кайа.

— Ты хотел меня видеть, карамалиец? — спросила она высокомерно по-фрейски. Непохожая на себя, на ту наивную и любопытную Кайю, нежную и с виноватым взглядом. — Говори, что хотел, карамалиец, и помни: моё присутствие здесь компроментирует меня. Я обещала матушке не совершать больше предосудительных поступков.

— Кайа! Что ты говоришь! — уже подозревая о финале этой встречи, Дыв подошёл к ней, взял за руку — Кайа её отдернула и зашипела. — Ты… получила Тьму?

За её спиной клубился шлейф, какие отбрасывали все фрейи, когда гневались.

— Да, милый. Сразу как только мне помогли избавиться от твоего семени, Тьма Защищающая меня благословила… Ты это чувствуешь, милый? — её руки легли на плечи окаменевшего Дыва и притянули к себе. Губы шепнули на ухо. — Хочешь остаться моим любимым рабом, милый?

Одна рука скользнула вниз, к шнуровке на штанах, но теперь Дыв оттолкнул от себя девушку:

— Я не верю тебе! Это не ты! Ты не могла так быстро измениться!

Кайа рассмеялась, очень похоже на то, как это делали Марна и Солвег. Дыв содрогнулся.

— Тьма сильнее Света, милый карамалиец! Тебе ли этого не знать?.. И ты себе не представляешь, какую силу дают невинные младенцы! Это была девочка, твоя маленькая дочь, милый… С очень вкусной карамалийской кровью. Посмотри, я теперь похожа на настоящую принцессу фрейев…

Коготь зацепил его за рубашку и потянул к себе.

— Прекрати! — Дыв разозлился и сказал на малерийском, чтобы убедиться: это на самом деле Кайа, а не её подлог. — Докажи мне, что мои глаза меня не обманывают! Докажи, что нет больше той Кайи, которую я любил! Докажи, исчадие Тьмы!

Ящерка смешалась, задумалась и, медленно отчётливо выговаривая на малерийском слова, уставилась своим хищным жёлтым взглядом в побледневшее лицо:

— Прошлое не вернуть. Я — будущая королева Фрейнлайнда. А ты — карамалийский раб. Или забудь, или подчинись мне. Это моё последнее слово на твоём языке рабов. Не смей больше мне напоминать о моей детской прихоти!

Она высказалась и теперь жадно следила за его реакцией. Дыву понадобилась минута, чтобы справиться с горечью, сковавшей язык и горло.

— Как пожелаете, ваше высочество, — сдержанно поклонился он, — позволите идти, моя доннина? У меня много дел.

— Называй меня донной, карамалиец! Я получила Тьму! — чешуйки на щеках фрейи приподнялись.

— Простите, моя донна. Позволите уйти? Или мне стоит сопроводить вас, пока Её величество вас не начали искать?

— Ты свободен, бог любви. Но если передумаешь, я найму тебя снова, — посмеялась ему в спину.

Дыв бежал из дворца, как будто за ним гнались мстительные фрейи.

— Проклятая Тьма! — бормотал он, подпрыгивая в седле от конского галопа. — Ты создана убивать и уничтожать всё невинное. Будь ты проклята!

Бормотания показалось недостаточно, и он закричал, выплёскивая с воплем остатки надежды и веры в безболезненный исход дела:

— Будь ты проклята!

*****

Асвальд начал подозревать подвох в неторопливости кар-малерийцем. Те каждый месяц присылали, словно дань, подарки для Солвег, но тянули с озвучиванием имени суженого. Фрейи полагали, что им станет кто-то из трёх сыновей Стефана Мудрого — возможно, сам принц Ядран, раз именно ему в голову пришла блестящая мысль объединить два Начала. Но Их кар-малерийские высочества уведомили: они недавно женились, и брак расторгнуть по местным законам не позволялось, ибо обе молодые супруги уже понесли.

— Значит, это Его высочество Исак? — предположил Асвальд. Ситуация ему не нравилась: наследные принцы по старшинству оказались занятыми, а отдавать свою дочь принцу, стоящему десятым в списке престолонаследия, казалось авантюрой.

— Увы, Ваше величество, — с сожалением на красивом мраморном лице поклонился Ядран, — наш брат несколько месяцев назад исчез. Он принял обет тишины и пребывает в молитве на одном из западных островов, куда нам хода нет.

После этого разговора не поверивший кар-малерийцам Асвальд отправил Мастера Оржана в Кар-Эйру с торговым поручительством и с заданием выяснить, что на самом деле происходит у светлых. Сплетни с одной стороны обеляли честь стороны жениха: действительно, Ядран и Давор сочетались браком, а младший принц исчез месяцев пять назад, и никто не знал, где он. Более того, в Кар-Эйре его считали умершим, так как обет тишины обычно длился не более сорока дней, и все, его державшие, возвращались с Островов невредимыми.

В результате Асвальд огласил решение: Солвег не уедет в Кар-Эйру, чтобы там до старости ждать, когда освободится трон. Фрейя не станет заложницей Света. И, если кар-малерийцы так настаивают на браке, то Асвальд предлагает зятю остаться во Фрейнлайнде, получить крылья и основать Начало нового Равновесия, удерживая в себе и Тьму, и Свет.

В этом случае Марна будет править на землях виердов, во дворце останутся Инграм и Кайа, а к Солвег перейдёт межземелье, которым управлял Жадалах-кхан, и юг. Рядом с южным побережьем находились незаселённые острова. На них кар-малерийцы могли бы основать совместную колонию-поселение, ибо облизывавшиеся арнаахальцы, чей континет находился по ту сторону Южного моря, мечтали давно, но до сих пор не смели даже исследовать эту внушительную цепь островов. Ну а фрейям попросту не хватало рабов и умных рук, чтобы организовать там хотя бы рыболовство.

Принц Ядран согласился (ещё бы не сделал этого!), а взамен выдвинул очередное требование. В качестве гаранта скрепления двух Начал из Кар-Эйры привезут артефакты от Источника для всех членов расширяющейся семьи фрейев. Якобы кар-малерийские трусоватые высочества прознали про неудачную свадьбу старшей дочери Асвальда Второго, поэтому пожелали обеспечить себя и своих людей безопасностью.

Источник! Стоило прозвучать этому манящему слову, и Асвальд, не мешкая, согласился на втором этапе переговоров. Предупреждение Ядрана заставило улыбнуться:

— Все фрейи и благословлённые Тьмой (в том числе супруг вашей старшей дочери) должны будут принести на наших артефактах клятву о том, что никто из вас не посмеет причинить зло кар-малерийцам. Ни один из моих земляков, пока находится во Фрейнлайнде во время нашего визита, не будет отравлен, убит, съеден заживо, принесён в жертву вашему Сердцу Тьмы — проще говоря, все, кто приедет с нами, кроме жениха, покинет остров в целости и сохранности. Артефакты от Источника будут находиться в специальных ящиках, которые откроются только после нашего заклинания. Если некто попробует взломать их, артефакты самоуничтожатся, Свет рассеется и вступит в борьбу с вашей Тьмой. В случае благополучного исхода мы вручим их вам после заключения договора. Естественно, вся семья должна быть в сборе. Все до единого.

Асвальд рассмеялся:

— Вижу, что мудрость и предусмотрительность вашего отца, принц, перешла к его старшему сыну. Очень жаль, что не с вами свяжет брачные узы одна из моих дочерей. Лучшего зятя из кар-малерийцев я бы не желал.

Ядран самодовольно поклонился. Тонкую улыбку Давора, стоящего рядом, никто не растолковал верно: вся затея до мелочей и целиком принадлежала Исаку.

— Ваш старший сын и наследник до сих пор отсутствует, — напомнил Ядран очередную «забытую» деталь.

— Я уверен, он задерживается по причине забывчивости, — согласился Асвальд, подавая знак Горану налить гостям лучшего вина. — Инграм обещал вернуться через полгода, с условленного срока минул всего месяц. Подождём немного. А пока везите сюда вашего жениха, чтобы к брачному договору мы успели подготовить его.

Инграм вернулся через три недели, а кар-малерийский жених, верный традиции принца Ядрана появляться раз в месяц, — через четыре. Солвег взгрустнула было: заканчивалась её свобода, но жених оказался на редкость покладистым, интересовался традициями фрейев искренне, в первый же день пригубил кровь и не поморщился. Кажется, принц Мартен одинаково внушал презрение своим двоюродным братьям и симпатию фрейям. Ещё бы, ведь ему были обещаны крылья!

Тем временем одно событие чуть было не выбило Асвальда из состояния спокойствия. Заражённая Светом, младшая дочь благополучно разрешилась от бремени и собиралась растить ублюдка от раба. Слава Тьме, Инграм нашёл выход: через сорок дней кар-малерийцы окончательно покинут Фрейнлайнд, и хитроумный раб увезёт с собой своё продолжение. Асвальд согласился с завуалированным предложением сына, а после передумал.

Во избежание будущих претензий со стороны карамалийца, если вдруг бастард станет фрейлером, ошибка дочери не достигнет родины своего отца. Асвальд самолично ночью догонит корабль кар-малерийцев и сбросит обоих — Дыва и его ублюдка в океан. Пусть светоносные попробуют доказать, что клятва была нарушена: все кар-малерийцы Ядрана до единого покинут Фрейнлайнд невредимыми, а за его пределами никто им не обещал безопасность. Король фрейев даже подумывал перевернуть весь корабль, и чем больше смаковал фантазию, тем больше она ему нравилась. Сдержать слово, оставить себе артефакты Источника и расчистить для Солвег путь к трону Стефана Мудрого — отличный выходил план. Асвальд посоветовался с Тьмой, и она радостно поддержала замысел. Так что не у одних кар-малерийцев в рукаве была припрятана хитрость!

Пока же всё шло гладко. Принц Мартен приспосабливался, научился ублажать будущую супруженьку как следует, хотя та нет-нет да и улетала на всю ночь с Инграмом, скучающим в отсутствие Кайи. Кар-малерийский принц бесился от ревности, мстительно начал ухаживать за Кайей, не подозревая о подлоге, и даже добился взаимности. Асвальд с трудом скрывал улыбку, наблюдая за бурной предбрачной драмой. Обе стороны изводили друг друга, но и находили удовольствие в ссорах и примирениях. В кар-малерийском племяннике Стефана Мудрого оказалось Тьмы намного больше, чем подозревал его дядюшка…

Наконец, назначенный день настал. Ядран и Давор прибыли утром, не желая проводить во Фрейнлайнде предбрачную ночь, безопасность которой им никто не гарантировал до клятвы семьи Асвальда. Но и Асвальвада тот факт, что не пришлось лишний раз развлекать сватов за ужином, заставил вздохнуть с облегчением:

— Постараемся управиться как можно быстрее. Очаг в присутствии светлых нехорошо ведёт себя. И я всецело согласен с его беспокойством.

— Не поверишь, но и у меня дурное предчувствие, — Отилия помогла супругу поправить парадный камзол. — Мартен неплох, даже слишком наш. Но… эти смазливые мальчишки не так просты, какими кажутся. Вели им оставить свою свиту внизу. Не хочу видеть половину лицемерной Кар-Эйры у Очага.

— Не переживай, дорогая. Ядран обещал, что его свора дальше нижней столицы не сунется и установит свои шатры на побережье.

Асвальд закончил с переодеванием в торжественный костюм и присмотрелся к своему отражению:

— Надеюсь, наши дети обеспечат нам спокойную старость, — увидел белую полосу в одной из косичек, поморщился и тьмою затемнил седину, — этот год был слишком непредсказуемым. Как стемнеет, отправь Лотту за сама знаешь кем. И, пожалуйста, сделайте так, чтобы мне не пришлось выслушивать истерику будущей королевы. Дайте ей любую игрушку, какую попросит.

— Не переживай, милый, через неделю мы повторим обряд, и на этот раз всё получится, — королева придала своему образу больше изящества и величественности, а затем протянула ожидающему супругу руку. — Идём, мой король, сделаем всё быстро.

Горан почувствовал идущих Асвальда и Отилию — распахнул перед ними обе створки, зная, что сегодня Её величество предпочтёт до конца церемонии перемещаться ногами по дворцу, дабы не испортить своё роскошное убранство. Задержал своего господина на несколько мгновений:

— Её высочество принцесса Марна и её супруг Севим-кхан прибыли и ожидают начала в покоях Её высочества.

Асвальд кивнул помощнику. Эту новость он ждал, значит, все были в сборе, можно было и начинать. Ну а то, что вместо младшей дочери к Очагу встанет служанка королевы, — это ничего не значило, ровным счётом, как и клятва кар-малерийцам. Все произнесут нужные слова, а потом, под покровом мрака… Его величество улыбнулся в предвкушении пира.

*****

Ожидание церемонии затягивалось, но, по-видимому, это беспокоило больше гостей, чем хозяев. Невеста беспечно болтала с сестрой, не уделяя смущённому от ревности жениху должного внимания. Король с королевой, аналогично равнодушные к малерийским родственникам жениха, медленно перемещались, скользя с помощью клубящейся тьмы меж приглашённых фрейлеров, — дразнили демонстрацией своей магии тех, кто так не умел и никогда не сумеет.

— Какая самоуверенная месть! — буркнул Давор, наклоняясь к уху своего старшего брата. — Дают нам время передумать?

Ядран повёл левым плечом, будто это могло отодвинуть братца на безопасное расстояние, пока тот не наговорил лишнего: рядом было слишком много фрейлеров, понимающих малерийский.

Жених, принц Мартен, на фоне своих двоюродных братьев смотрелся недоразумением. Ниже их на голову, не то рыжий, не то брюнет с выгоревшими на солнце жёсткими волосами и грязно-серыми радужками глаз.

Другое дело — Ядран и Давор. Два родных брата породистой малерийской внешности — высокие, плечистые, голубоглазые, ухоженные и развитые благодаря неустанным тренировкам, оба мага огня, как и их отец Стефан Мудрый, кстати, отсутствующий.

— Его величество Стефан вышел из возраста путешествий. Кроме того, нездоровится ему последнее время, — так Ядран объяснил отсутствие отца Асвальду.

Это была чистая правда. Мутная гибель Торвальда, исчезновение и, возможно, смерть младшего сына, подкосили дух Стефана. Стал он рассеяннее, набожнее и последние месяцы реже выходил из дворца в город, переложив обязанность Смотрителя на сыновей и Советников. Попросил одного из сыновей остаться, но наткнулся на твёрдый взгляд обоих и больше не упоминал о своём пожелании.

Да, сейчас, по сравнению с магией тьмы, недемонстрируемая власть малерийцев над стихиями казалась наивной. Жених, тот вообще друид! Что родится из союза трансформирующей тьмы и растительной магии — сложно было предположить. Однако надо отдать должное его смелости — Мартен был одним из двух племянников Стефана, которые вызвались для исполнения сомнительной миссии, о которой поведал Ядран Совету. Ядран и Давор, не сговариваясь, утвердили его кандидатуру, обидев младшего брата Мартена. Все прекрасно понимали то, о чём Асвальд Второй не постеснялся сказать вслух: здоровье у Ядрана и Давора было отменное, так что шансов дождаться трона у тех, кто стоял в очереди даже третьим, были невелики. Если только фрейи не сожрут гостей во время брачной церемонии…

Но Мартен на самом деле хотел крылья и был готов к авантюре. Вот и сейчас прибывшие утром кузены с неудовольствием разглядывали его приобретённый всего за месяц кожный фрейский рисунок. Цена показалась Мартену смехотворной: ежедневно пить овечью или коровью кровь, постоять голышом на решётке в главном зале, омыться в кровавой купальне. Были ещё молитвы Тьме у Очага и отречение от Света — так разве не для этого он подписался на историческую миссию?

— Он ещё не получил крылья, а ведёт себя, как ящерица, — сквозь зубы сказал Давор на малерийском, наблюдая за тем, как жених сияет улыбкой.

— Признайся, что он тебе никогда не нравился, — флегматично поддержал Ядран. Они без слов друг друга поняли, когда одобрили кандидатуру Мартена. Сгинет — и шархал с ним.

— Никогда.

Давор начал слишком заметно нервничать, и старший принц сделал знак сновавшему среди собравшихся Дыву, тот разносил раф и вино. Карамалиец приблизился, и Ядран спросил раздражённо:

— Что происходит? Почему не начинают?

— Всё в порядке, сир. Его высочество принц Инграм изволил утром улететь на Побережье. Ждут его… Что-то ещё, Ваше светлейшество?

Дыв спросил невозмутимо, но Ядран, понимая, как тяжело младшему брату даётся роль шута, закатил глаза и отрицательно покачал головой. Фрейи решили повеселиться за счёт Дыва. Поскольту тот сам присягнул фрейям на верность, и чтобы уязвить никчёмных кар-малерийцев, Дыва приодели, как раба для праздника. В эти торжественные минуты он мелькал голым торсом, разрисованным чёрными узорами, в чёрных широких шароварах и с позолоченными широкими обручьями на запястьях, одно из которых скрывало потёртый кожаный браслет. Его карамалиец упрямо носил как напоминание о своём прошлом и отказывался снимать.

Наконец произошло долгожданное шевеление. Кто-то сказал, что Инграм возвращается, и в зале началось построение — фрейлеры встали к стенам, король с королевой — между Очагом и троном, неподалёку принцесса Марна с крылатым супругом, внешне абсолютно не похожим на темногожих фрейлеров.

— Я не опоздал? — Инграм самодовольно, красуясь, с широкой белозубой улыбкой осмотрел собравшихся.

— Приступим по благословению Мрака! — огласил начало церемонии Асвальд.

В зал затащили четыре блеющих овцы. Под бормотание короля, набирающее силу, животным перерезали глотки и уложили на решётку — чтобы кровь стекла в Очаг. От громких вскриков короля руки Ядрана и Давора невольно тянулись к поясам, где ещё утром висели мечи. Но на свадьбе Солвег разоружили всех, видимо, чтобы показать гостям: сегодня бойня между двумя семьями не повторится. Безопасность, конечно, была условной, потому что у фрейев ярко поблескивали когти, покрытые жидким янтарём, да и при желании ящеры легко смогли бы сбросить родственников жениха с террасы. Если бы не обещанные артефакты от Источника.

Тьма откликнулась и выбросила чёрный клубящийся столб. Солвег и Мартен по указанию Асвальда встали на решётку, и Тьма обняла две фигуры.

— … Подтверждаю своё искреннее намерение заключить брачный союз между нашими королевствами ради будущего мира и Великого Равновесия. Поклянитесь друг другу, Солвег и Мартен, готовы ли вы служить Великому Равновесию?

Горан подал королю на подносе небольшой серебряный стилет. Молодожёны протянули руки, и Асвальд полоснул по каждой ладони. Солвег и Мартен, очевидно, заранее подготовленные к обряду, зажали стекающую кровь в кулаке, пока не жертвуя её Очагу.

— Клянусь моему супругу хранить верность Равновесию. Мои крылья — твои крылья, — сказала Солвег.

Мартен повторил её клятву, и две красные ладони сцепились в замок, Тьма закрутилась вокруг него, словно заматывая тёмной тканью.

— Какому Равновесию? — шепнул негодующий Давор брату на ухо, — Он же исковеркал брачное Положение!

Асвальд говорил на старом языке, который, если судить по выражению лиц, понимали немногие. В отличие от кар-малерийских принцев, получивших блестящее лингвистическое образование в том числе.

— Пусть клянётся чему хочет, — жёстко шёпотом ответил Ядран, желваки на его скулах играли, что не исключало ярости, которую прекрасно разделял брат. Нужно было потерпеть, всего несколько часов.

Тьма благословила брачующихся, завихрения будто взбесились, укрывая Солвег и Мартена в непроницаемый кокон. А когда чернота рассеялась, все увидели, что за спиной жениха струится шлейф.

— Тьма разделила крылья на двоих, — торжественно объявил Асвальд, и Марна с Севимом, уже прошедшие этот ритуал, понимающе переглянулись. — Храните их, растите Тьму, как растят детей, укрепляйте её и… летите!

Давор почти неслышно грязно выругался, его, как и раньше, услышал только Ядран и стоящий позади Дыв. Прозвучало слово «летите», и собравшиеся начали аплодировать. Те, кто загораживал собой террасу, расступился, давая дорогу молодым для первого совместного полёта.

Молодые рука об руку направились к террасе. Мартен затравленным взглядом поискал поддержки, но холодный взгляд Ядрана его отрезвил. Жених расправил плечи и дошёл до края террасы. Он стоял и не решался проверить подарок Тьмы. Тогда Марна крикнула, вызывая добродушный смех собравшихся:

— Помоги ему, сестра!

Мартен смотрел вниз, на расстилающуюся внизу белую снежную долину и острые зубы скал, как вдруг Солвег толкнула его, и малериец полетел вниз, без крыльев. Единственными, кто ахнул, были Ядран и Давор. Принцы метнулись к террасе, позабыв о собственной безопасности.

— Дайте дорогу, малыши! — снова прозвучал дерзкий голос Марны. Кар-малерийским принцам пришлось посторониться.

Севим, улыбаясь, словно всю жизнь летал, взявшись за руку с супругой, прыгнул вниз, но в следующий миг их распахнутые крылья доказали: разбиться с высоты им не грозит.

— И-и-ха-а! — вдруг прозвенел эхом приближающийся знакомый голос, смеша гостей.

На большом расстоянии от террасы воспарил Мартен. Пока не так грациозно управляя крыльями и больше походя на барахтающегося в воздухе птенца. Его крылья по небольшому размеру напоминали те, что были у Севима, а для сравнения, у Марны и Солвег порхали в два раза больше. Рядом с Мартеном смеясь летала Солвег и подстраховывала при неудачном кульбите.

— Поженили на свою голову! — проворчал Давор.

Фрейи дразнили. Один за другим в пустоту нырнули король с королевой и за ними — Инграм.

— Надеюсь, артефактов восемь? — за спиной Ядрана встал Дыв с разносом.

Никто не смотрел на бескрылых кар-малерийских принцев. И даже на принцессу Кайю, сиротливо стоящую в углу террасы, далеко от края. Все глаза были устремлены на прекрасное представление — парящих восьмерых фрейев.

— Мы сделали десять. Мало ли кто ещё до вечера научится летать, — тихо ответил Дыву Ядран и взял с разноса кубок с вином.

22. Алый закат

Пир проходил в зале, которую не задействовали со времён последнего похода Жадалах-кхана на юг, а было это лет семь назад. Возле стен стояли треноги с решётками, на которых догорали угли и, превращаясь в пепел, осыпались. На угли докладывали дрова и таким образом поддерживали тепло, которое не хотело задерживаться в этом огромном помещении: в широко открытые входные двери слуги беспрестанно вносили полные блюда и выносили пустые. Смрад от углей, на которых фрейлеры периодически поджаривали остывающее мясо, сквозняком утягивало вверх, в пустоты, предназначенные для проветривания. А так же нещадно тянуло от рассохшихся дверей, ведущих на очередную террасу для фрейев. Слугам разрешили одеться привычно, по-зимнему, да и все присутствующие имели тёплые меховые накидки. Впрочем, через час от них, благодаря горячительным напиткам, начали избавляться.

Пьянка началась засветло, учитывая пожелания кар-малерийцев отплыть домой сегодня же. Никто не уговаривал гостей задержаться, разве что Асвальд укорил: негоже свадебному пиру без родственников жениха, а якоря поднять можно и в темноте. Выглядел аргумент вполне себе вежливо, однако на всякий случай Ядран предупредил, что в этом случае вручение артефактов Источника и подписание договора состоится в заключительной части праздника.

Асвальд прекрасно понимал предусмотрительность врагов: мало ли что могло случиться во время пира, когда гарантии безопасности для кар-малерийцев будут закрыты, а лазейка для желающих обойти правила всегда найдётся, — и «добродушно» согласился. Нападать на корабль удобнее ночью, да и до границы с Фрейнлайндом всего-то три-четыре часа хода при спокойном ветре. Однако сегодня на юге кромка горизонта была подозрительно розовая, значит, быть шторму. Ядрана перспектива попасть в бурю не пугала: на корабле было достаточно магов воздуха и воды, чтобы устроить штилевый коридор для каравелл посреди океана.

Все три часа пирующие только выкрикивали тосты, пили и ели. Сновавший по залу вместе с другими слугами Дыв периодически подносил делегации кар-малерийцев вино, блюда и уточнял время: с гор потянулись тени, восток темнеет, соларис смещается на запад… В зале не было окон, и понять, сейчас день или ночь, было сложно.

Вдруг слово взял Мастер Оржан. Произнеся речь в адрес молодых, королевский работорговец намекнул, мол, дело идёт к ночи, а жених с невестой смущаются от скромности происходящего:

— Добавим веселья, ар-рау-ка!

— Неужели наконец будет что-то интересное? — проворчал Давор, и сидящие рядом кар-малерийцы поддержали его сарказм.

Но двери распахнулись и впустили толпу нарядно одетых, не по-зимнему, простолюдинок. Фрейлеры взревели, и те, кто был ловче, притянули девушек за руки и усадили себе на колени.

— Это что, всё? — изумился Янне. Из всех карамалийцев, побывавших здесь в качестве раба, он был единственным: «Пусть ящерицы видят, что я их не боюсь!» Остальные находились на корабле или в данный момент ждали условленного сигнала в северном тоннеле, выходящем к гроту возле винного погреба.

Подошёл Дыв с разносом. У него спросили о программе развлечений, он пожал плечами и отправился к Горану, также заполучившему миленькую собеседницу. Вернулся:

— Сказали, что обычно на свадьбах устраивают состязания, но в этот раз решили перенести на завтра, чтобы не заставлять нежных гостей нервничать, — без ухмылки передал слова королевского помощника.

Янне аж подпрыгнул от оскорбления.

— Молчи уж! — сквозь зубы, не поднимая головы, осадил товарища Дыв: — Ты не видел, чем оканчиваются их мирные состязания. Не сидится — развлеките его величество, подогрейте интерес и подёргайте ящериц за хвосты.

Ядран кивнул, прекрасно поняв, о чём идёт речь:

— Через кого передать королю, что мы хотим порадовать его дочь и нового зятя?

— Я сам, — краем глаза Дыв отметил, направленный на этот стол взгляд Асвальда Второго.

Ушёл к столу, за которым сидел король и внимательно наблюдал за неслышными переговорами карамалийца с соотечественниками. Но когда тот объяснил, чего желают гости, расслабился. Поднял руку, требуя тишины:

— Воины, наши гости просят слова!

Ядран медленно поднялся, а за его столом кар-малерийцы продолжали активно договариваться о предстоящем развлечении — кто чем может похвастаться. Принц поклонился королю, молодым и вполоборота прочим гостям:

— От своего имени и от имени своих товарищей благодарю за угощение. У нас говорят: каков на свадьбе стол — таков и престол. Уверен, что моего кузена во Фрейнлайнде ждёт сытое будущее, — Ядран обвёл рукой контур зала. — Но у нас, в Кар-Эйре, на свадебном пиру есть традиция веселить молодых, чтобы брак показался им нескучным. Надеюсь, я и мои товарищи сумеют вас развлечь своей нехитрой магией.

Тишина разбавилась одобрительным хмыканьем фрейлеров. Кар-малерийцы до сих пор вели себя скромно, не демонстрируя способностей, и это уважения к их статусу не добавляло. Распространился слух, будто в Кар-Эйре совсем тухло с магией, и родственники жениха не желают позориться.

Ядран попросил свободное место, и столы отодвинули к стенами. Дыв помог с прочими и отошёл к дверям, чтобы понаблюдать за реакцией всех находящихся в зале. Начали представление Ядран с Давором. Дыв верно догадался: магия Света, так притягивающая адептов Тьмы, захватила зрителей молниеносно. Даже фрейлеры раздули ноздри, пытаясь уловить светоносные флюиды, расточаемые добровольно, ради молодожёнов.

У капитана, сидящего неподалёку от двери, от возбуждения приподнялись чешуйки на лице, и Дыв поклялся бы, что то же самое происходит с остальными. Огненные бейлары, рассыпающиеся на цветы, оплавившийся в металлический брусок чей-то случайно принесённый кинжал (Ядран потом вернул форму оружию, но оно явно нуждалось в новой заточке). Пламя укрывало братьев плащами, заставляя сидящих рядом невольно отстраняться, и исчезало…

Дыв следил за Кайей. Помнит ли она тот день, когда Торвальд пытался спасти её магией своего света? Но младшая дочь Асвальда хоть и выглядела заинтересованно, как другие, но признаков ужаса не выдала. Инграм перехватил его взгляд и в очередной раз фривольно приобнял сестру, поцеловал её в область уха, — Кайа смутилась. Инграм довольно засмеялся: эта игра предназначалась только для карамалийца, весь день старательно обходящего стороной бывшую любовницу, но яростно пожиравшего её глазами.

Кайа позволила себя поцеловать в губы, затем Инграм, прервавший поцелуй, насмешливо воззрился на двери, возле которых минуту назад стоял Дыв, но оскорблённого карамалийца там уже не было. Инграм уже предвкушал его растерянность и удивление, когда сунет ему в руки визжащий свёрток с наследничком.

Ядран и Давор под фрейлерские постукивания кружками отвесили гордый, сдержанный поклон и уступили сцену товарищам. Настало время воды и воздуха. Магические потоки сводили с ума тёмных. Алрик, считавшийся в Кар-Эйре одним из самых сильных молодых магов воды, превращал вино в воду, а воду — в некий пьянящий напиток, напоминающий вино. Фрейлеры и девушки пробовали и признавались: бьёт неизвестный сидр в голову ого-го! По просьбе злорадствующего Янне, Алрик под шумок разослал магический поток, усиливающий действие горячительного, влитого в тела местных обитателей. Янне обозрел изменения в поплывших взглядах и торжествующе ухмыльнулся в кружку: фрейлеры, не могущие держать оружие, — отличная идея!

Малериец Вилфрид, тёзка учителя Кайи, устроил небольшо ураган, Ядран добавил к нему поток огня, и наконец-то старающиеся казаться сдержанными фрейлеры ахнули, прячась друг за друга. Где-то возле двери звонко разлетелся кувшин — Дыв собирал черепушки. Ядран заметил эту неловкость, выждал минуту, пока огненный ураган растворится в полумраке зала и сделал знак товарищам — «достаточно».

Выступил вперёд, обращаясь к возбуждённым фрейям:

— Надеюсь, мы смогли хотя бы немного развлечь гостеприимных хозяев и наших молодых, — потянулся к камзолу, до сих пор застёгнутому наглухо, вытащил из-под него артефакт на цепи. — В заключение нашего слова мы бы хотели сделать нашему брату подарок, который в эту ночь ему пригодится как никогда…

Чей-то пьяный и весёлый голос перебил принца:

— Клянусь Тьмой, у меня так не стоял лет десять! Подари мне его, ваше высочество, и поглядим, как быстро я наполню этот кубок до краёв!

Тяжело дышащую тишину в зале разорвало от гогота. Ядран выждал, пока похабная шутка уляжется, и продолжил, улыбаясь:

— Смею выразить надежду на то, что многочисленное потомство их высочеств Мартена и Солвег укрепит наш союз, и поколение наших общих детей будет ревностно служить Началам и Равновесию.

Ядран активировал артефакт, от которого полился мягкий свет, и торжественно дошёл с ним к возвышению, на котором в напряжении сидели фрейи, застегнул короткую цепь на шее кузена. Распрямляясь, сказал негромко, но так, чтобы его услышали сидящие рядом:

— Если родится двойня, помни, что ты мне обещал!

Мартен, светящийся от радости так же ярко, как и артефакт, пояснил тестю: мол, обещался назвать первого сына Ядраном. Родственник не смог породниться напрямую с фрейями, так пусть хоть его тёзка править Тьмою. Асвальд улыбнулся шутке.

Артефакт притягивал своей силой сидящих рядом, даже Марна заёрзала. Солвег начала было просить супруга попробовать использовать силу Света, но король остановил свою нетерпеливую дочь предупреждающим покашливанием.

Очевидно, что кар-малерийцы больше развлекать не собирались, подняли тост за будущих фрейских малюток и вернулись к еде. Ядран небрежно подогрел жаренные тушки на столе рядом с собой — его товарищи набросились на сочное горячее мясо. Кажется, домой никто не торопился…

Асвальд наблюдал. Всё было спокойно, если не считать силы, влекующей к себе через два тронных стула. Сделал знак слуге, тот выглянул за двери, ведущие на террасу, и подтвердил: соларис приближается к своему небесному ложу.

Тем временем кар-малерийцы затянули какую-то похабную брачную песенку про жениха, который перебрал с вином и никак не мог взобраться на невесту, фрейлеры услышали и на втором куплете начали с хохотом подпевать. Идиллия двух начал — по-другому не скажешь. Асвальд поднял руку, и песня заглохла:

— Ну что ж, как я вижу, жир на мясе застыл и требует расторопности слуг. А наш жених тоже нуждается в расторопности, несколько иного толка… — король многозначительно замолчал, давая возможность фрейлерам поддержать шутку хохотом. — Не будем лишать слуг работы, а жениха — его законного права. Мы удаляемся для подписания одного важного документа, чтобы не задерживать наших молодых. И вернёмся сюда раньше, чем жир снова заскворчит на блюдах.

Асвальд поднялся, и вместе с ним весь зал.

— Ну а вы, воины Тьмы Защищающей, не жалейте вина да рафа! Пусть каждый перед завтрашним днём набьёт себе брюхо поплотнее.

Под предвкушающий гул король спустился с возвышения и подошёл к ожидающим его кар-малерийцам. Перекинулся фразами с Ядраном: желает ли тот подняться в Главную башню на крыльях Его величества, чтобы испытать радость полёта? Ядран рассмеялся:

— Прошу Ваше величество простить мне трусость: не за себя боюсь — за свой желудок и вашу мантию. После сытного стола мы обычно совершаем длительную прогулку по земле, но в данных условиях, думаю, дороги к Сердцу Тьмы будет достаточно. Помимо прочего, нужно проконтролировать доставку артефактов и свитка.

— Хорошо, встретимся наверху через полчаса, — благодушный вид малерийца обманул Асвальда, он даже постарался улыбнуться. Затем сделал знак Горану следовать за гостями, подал руку супруге, и все крылатые упорхнули с террасы, включая Кайю, которую унёс Инграм.

*****

За дюжиной кар-малерийцев увязалось столько же фрейлеров по приказу Горана. Разница в экипировке была очевидной: у стражей Тьмы на поясах болтались мечи, а жители Кар-Эйры были безоружны. Девять высоких и крепких белокосых малерийцев торжественно несли каждый в руках по небольшому ящику, расписанному древними символами Света. Среди них — сыновья Торвальда, Нельс и Дагер, охранявшие до этого артефакты на корабле и присоединившиеся в условленный момент.

Десятый малериец обнимал ящик побольше, похожий на те, в которых обычно капитан корабля хранит учётные книги. Одиннадцатым и двенадцатым, с пустыми руками, шли Ядран и Давор, а замыкал шествие Дыв, которого соотечественники попросили подстраховать важный диалог — вдруг какое-нибудь слово на фрейском принцы произнесут или истрактуют с ошибкой.

Горан указывал путь, за ним гуськом по узким винтовым лестницам главной башни медленно топали остальные. Малериец Ивор, несущий ящик со свитками, то и дело спотыкался и, не стесняясь, ругал ленивых строителей, сделавших неудобные высокие ступени и узкие лестницы без поручней.

— Особенность дороги к Сердцу Тьмы изначально предполагает неудобство, — флегматично, не останавливаясь, громко объяснил ему Горан. — Ширина не позволяет вооружённому отряду ворваться в святилище, а вызвать затруднение среди идущих проще.

— Сир Ивор, дайте мне свитки, я привык, — Дыв предложил помощь, и неуклюжий малериец передал ношу, подмигнув.

Случилась короткая заминка, Горан не заметил её, зато остановились фрейлеры. Дыв ухватил ящик поудобнее и последовал за принцами, расстояние до них за время заминки увеличилось на десяток ступеней. Продолжили подниматься в одном темпе и остановились единожды, когда Давор взмолился о пощаде.

— Осталось пять пролётов, — насмешливо глядя сверху вниз на взмокшую процессию сказал Горан. Он дал отдохнуть пять минут, затем тяжёлый марш возобновился.

Не пройдя и половину пути, как только помощник Асвальда сделал поворот на лестнице, и его перестали видеть те, кто следовал дальше, Дыв вдруг запнулся и выругался, роняя ящик:

— Проклятье, каждый раз забываю про эту обвалившуюся ступень! Тьма побери того, кто выгрыз проклятый камень!

Из ящика вывалились три свитка, коробочка для хранения перьев, небольшой перочинный нож для заточки и чернильница, которую Дыв ловко успел подхватить. Всё остальное разметалось по ногами охраняющих фрейлеров. Им пришлось помочь собрать канцелярию, уложить в ящик и терпеливо ждать, когда карамалиец закроет ящик как следует.

— Все ли вы меня слышите? — стоя лицом к ним, вдруг низким голосом спросил Дыв.

— Да-а, — отозвались фрейлеры, и Горан сверху издалека спросил: «Что там такое?»

— Слушайте приказ, — полуразвязав на правой руке кожаный браслет, неспешно сказал Дыв, — как только я скажу: «Мне остаться, ваше высочество?», — а принц Ядран мне ответит: «Останься, а впрочем, можешь быть свободен», — вы в ту же секунду покинете залу и вернётесь к своми кубкам. Наполните их и выпьете до дна за здоровье своих господ. Это ваше самое главное задание за всё время вашей службы. И помните: никто вас не должен остановить, вы — воины, преданные Его величеству Асвальду Второму. Готовы ли вы служить ему, воины?

«Готовы!» — гаркнула дюжина зачарованных остолопов, и Горан снова тревожно спросил:

— Дыв, шархал тебя побери, что у вас там происходит?!

— Прости, я рассыпал свитки! — повысив голос, крикнул Дыв. — Мне помогли. Всё в порядке!

И тем же низким голосом, застёгивая браслет, добавил:

— А того, кто вам помешает выполнить приказ, выбросьте к шархалам из дворца!

— Есть! — покорно согласились фрейлеры.

— Ну вот, будете паиньками — останетесь в живых, — пробормотал под нос Дыв, продолжая подниматься и немного ускоряясь, чтобы догнать братьев.

Перед дверьми в зал малерийцы остановились отдышаться. Горан тем временем подозрительно осмотрел невозмутимого Дыва, возвращающего Ивору ящик, и взмокших фрейлеров, которые тайком успели на службе пропустить кружку горячительного, но сейчас старались демонстрировать на лицах свирепую строгость.

— А я вам говорю: не показалось! Что это, а? — Нельс тревожно присматривался к стенам.

Теперь, когда движение прекратилось, все почувствовали: башня будто бы легко дрожит. Горан наклонил голову, прислушиваясь:

— Очевидно, это искусственная тряска, гнев древних богов ни разу не коснулся дворца существенно и тем более Очага. Это что-то другое. Минутку… — Горан заглянул в приоткрытую дверь, присмотрелся к происходящему там и, бросив гостям лаконичное «Беспокоиться не о чем. Ожидайте разрешения!», исчез за высокими и тяжёлыми дверьми.

Малерийцы прислушивались к дрожи каменной кладки недолго — Горан церемонно вышел в широко распахнутые двери:

— Его величество Асвальд ожидает вас!

Увиденное в первую минуту заставило гостей замереть на пороге, а затем они неловко выстроились вдоль стены подальше от происходящего по приказу принца Ядрана.

От одной из оконных ниш с разведёнными руками и растопыренными пальцами медленно пятился Мартен, а к нему из ниши, через террасу, тянулась толстая ветка, словно живая. Королева, Кайа и Севим наблюдали за ним со смешанными эмоциями, но одно из них читалось отчётливо — восхищение.

Ядран рассмотрел крючковатый отросток, выращенный с помощью двух магий — светлой друидской и тёмной.

— Глупо тратить артефакт на баловство, — тихо сказал родственнику, которому не терпелось продемонстрировать новую силу фрейям.

Однако происходящее определённо нравилось королю, стоящему на террасе, тот предложил принцам приблизиться. Ядран и Дыв подошли, Давор же осторожно выглянул в темнеющее пространство ниши и остался рядом с товарищами и артефактами.

В этой части дворца, закрывающей собой алый закат, было темно. Но сумерки освещали два факела, которые держали в руках парящие Солвег и Инграм. Они подсвечивали снизу оживший ствол старого кривого дерева, наблюдая за его ростом.

Асвальд задумчиво обратился к Ядрану:

— Его высочество Мартен только что доказал нам могущество дара Источника и нашего Союза. На нижней скале много лет назад вдруг выросло дерево, дикая слива. Просто удивительно, как она там оказалась. Возможно, кто-то из нас, детей, баловался здесь и выплюнул косточку за окно, а она упала на дёрн и проросла. Удивительное желание жить… Помню, когда мои крылья только начали крепнуть, я любил сидеть на небольшом клочке земли, которую удерживали корни этой сливы, и летом ел её зелёные плоды, осенью — спелые. И всегда они были слишком кислыми, ибо дереву не хватало влаги. Но для меня эти кислые ягоды навсегда стали символом власти над непреодолимыми обстоятельствами. Я рассказал об этом принцу Мартену, желая подарить ему мудрость, а он решил порадовать меня. Теперь напоминание о беспечной юности всегда будет со мной в этом месте. Мартен укрепил корни старой сливы, возможно, она даст много новых отростков и теперь навсегда будет символом непоколебимости для наших внуков… Благодарю вас, ваше высочество, за мудрое предложение объединить наши дома.

Ядран вежливо поклонился и с облегчением вернулся в зал: от головокружительной высоты появилась лёгкая слабость и тошнота. Асвальд обозрел в последний раз увеличившееся многократно дерево и последовал за гостем. За ним — Инграм и Солвег.

— Приступим? — Асвальд сделал жест по направлению к писчей тумбе, за которой Горан обычно записывал надиктовываемые приказы.

23. Сердце Тьмы

Помощник встал на своё законное место, ему поднесли свитки, Горан развернул один из них и начал медленно читать:

— «Мы, нижеподписавшиеся: Его величество Асвальд Второй, правитель Фрейнлайнда и гарант Тьмы, Её величество Отилия Виердская, Его высочество Инграм, наследник Фрейнлайнда, Её высочество Кайа бескрылая, Её высочество Марна Виердская и Его высочество принц восточных земель Севим; Её высочество Солвег, принцесса южных диких земель и Его высочество Мартен сын Грегера; а также дон Горан бескрылый…» — изумлённый помощник споткнулся о собственное имя, обернулся на короля, но тот промолчал, посчитав, что имя было добавлено как свидетельское.

Справившись с удивлением, Горан продолжил:

— «…подтверждаем Союз Его высочества Мартена сына Грегера, поборника Света, и Её высочества Солвег, дочери Асвальда Второго, Повелителя Тьмы, официально заверенный Его величеством королевства Кар-Малерия Стефаном Первым, и Его величеством королевства Фрейнлайнда Асвальдом Вторым. Настоящим документом мы выражаем согласие по достигнутым соглашениям, описанным ниже…»

Далее шло перечисление бонусов для обеих сторон. Фрейям раз в год полагался накопительный артефакт от Источника — каждому члену семьи, подписавшему договор; кар-малерийцы получали гарантии безопасности — в том числе на момент подписания договора до окончания текущих суток, что позволяло гостям из Кар-Эйры безбоязненно вернуться домой. В последствии фрейям запрещалось устраивать покушения на особ, составляющих правящую касту Кар-Малерии, с целью повлиять на порядок престолонаследия. И, главное, отныне фрейям запрещалось нападать на Кар-Малерию и убивать находящихся там мирных граждан.

Помимо гарантий безопасности для обеих сторон, открывались новые возможности для торговых сделок и морских путешествий. Отныне флаги Фрейнлайнда и Кар-Малерии становились дружественными, и никакая сторона не сможет напасть на торговое судно другой стороны без веского основания.

Собственно, на этом было всё основное. Прочие мелочи были упомянуты (по совету Исака) для пущей важности и заняли весь второй лист.

— А как же гарантии безопасности для фрейев? — с насмешкой высказался Асвальд, когда длинный договор был дочитан до места, где требовалось поставить подписи.

— Мы постарались минимизировать риск этого вопроса, — не смутившись, ответил принц Ядран: — Наши люди находятся на безопасном для вас, Ваше величество, расстоянии: те, кто во дворце сейчас, безоружны, и даже у нас ничего нет, кроме нашей магии, которая, к сожалению, была опустошена во время развлекательной демонстрации.

— А как же ваши артефакты, Ядран? За вашей спиной мы насчитали девять хранилищ. Что стоит вам применить их против моей семьи, сейчас же, когда все, связанные с Тьмой, в сборе и расслаблены?

Малерийцы начали переглядываться, но Ядран улыбнулся и поклонился, приложив руку к сердцу:

— Все хранилища, — как вы справедливо заметили, их девять, — откроются не только по нашей воле, Ваше величество. Для этого также потребуется капля крови каждого члена вашей семьи. Разумеется, это случится сразу вслед за подтверждением договора и клятвой, подтверждающей договор.

Асвальд одобрительно хмыкнул:

— Я вижу, что вы предусмотрели всё, мой друг! И это, повторюсь, мне снова внушает сожаление, что не вы сейчас сидите рядом со мной.

Старый фрей и бровью не повёл в сторону своего новоиспечённого зятя, которого только что оскорбил. Но оправдывая свою власть, Асвальд всё же добавил, обращаясь к Горану:

— Горан, несмотря на убедительность наших гостей, добавь параграф о ненападении кар-малерийцев на Фрейнлайнд и всех потомков Асвальда Второго, включая его самого и супругу. В дубликат тоже.

Ядран поклонился:

— Ваша воля, мы присоединяемся к этой поправке, Ваше величество. Если позволите, мы начнём процедуру подписания и передачи артефактов. До полуночи остаётся не так много времени, и нам не хотелось бы его потратить на переписывание договора ради времени, которое гарантирует моим людям жизнь и возвращение домой.

Асвальд рассмеялся, почти одновременно с Инграмом:

— Безусловно, ваше кар-малерийское высочество!

Горан дописывал короткий параграф как примечание, а Асвальд уже шёл к тумбе. Поставил свою размашистую роспись, и одновременно с этим — Ядран и Давор протянули руки над одним из ящиков, но тот открылся не сразу.

Тьма давно клубилась, без приглашающего жертвоприношения, с той минуты, когда Мартен начал применять смешанную магию с помощью артефакта. Асвальд подошёл к Очагу.

— Подтверждаю подписанный договор и гарантирую безопасность наших гостей на время их пребывания во Фрейнлайнде, — король надкусил ладонь, отдал каплю крови Тьме, внезапно вбесившейся от королевского подношения, затем вторую капнул на центральный символ, начертанный на крышке хранилища, и только тогда ящик с щелчком распахнулся.

Ядран вытащил из ложемента артефакт и попросил о чести торжественно надеть его на короля. Асвальд ухмыльнулся, разрешил.

Тем временем спустилась Отилия и повторила действия супруга. За ней пара — Марна и Севим. Солвег под руку с Мартеном, которому тоже пришлось принести клятву, ибо статус новоявленного фрейя обязывал. Второго артефакта ему, тем не менее, не вручили.

Последними, выждав, когда большая часть родственников вернётся на место и чтобы не сталкиваться с ними у Очага, сходящего с ума от щедрых подношений, спустились Инграм и заметно волнующаяся Кайа. Брат, обнимая сестру, подвёл её к Горану, проследил за её дрожащей незамысловатой закорючкой на пергаменте, расписался сам и потянул к Очагу, возле которого малерийцы держали последние три ящика.

— Не бойся, малышка! — негромко и с иронией ободрил Кайю Инграм, укусил её, вздрогнувшую, за ладошку, затем надсёк свою и, взяв руку Кайи, выжал одновременно две капли. Клятву дал так же, за двоих, а потом подмигнул Дыву, который выказывал все признаки плохо сдерживаемой ревности.

На них повесили артефакты, Инграм подтолкнул сестру к возвышению с восемью тронными креслами, а сам приблизился к хмурому Дыву.

— Мне нравятся твои сожаления, раб! — шепнул ему на ухо Инграм. — И подарок твоих новых хозяев тоже. Признаюсь, немного жаль, что ты бросаешь нас. Поэтому я тоже сделаю тебе ценный подарок. Он тебе понравится, обещаю. И твоему отцу тоже.

Самодовольный Инграм вернулся на своё место подле сестры, взял её за руку и поднёс к своей, поцеловал тыльную сторону, не отрывая взгляда от заинтригованного и встревоженного Дыва.

Тем временем случилась заминка. Горан тоже подписал договор, и настало время кар-малерийцам завизировать как сам документ, так и поправку к нему. Но Ядран с Давором оставались неподвижными у Очага с последним хранилищем.

— Прошу, ваша очередь, — напомнил ход оговоренной процедуры Асвальд и указал принцам на тумбу со свитками.

Ядран с Давором переглянулись. Слово взял, как обычно, старший брат:

— Нам стало известно об ещё одном вашем сыне, ваше величество, в данный момент не узаконенном. Поэтому во избежание всех неожиданностей в будущем, мы просим его так же дать клятву Очагу и принять законный дар. Речь идёт о доне Горане бескрылом, Ваше величество. Поправьте меня, если источник нашей информации ошибся.

Горан, кажется, не особо был изумлён. Он только вздрогнул, когда за его спиной засмеялись Инграм, Солвег и Марна, и выше задрал подбородок. Её величество Отилия нахмурилась, она повернулась к мужу, ожидая от него следующего хода в этой игре с кар-малерийцами.

— Что ж, — кашлянул король, сместив свой взгляд на Дыва, — ваш источник, безусловно, слишком много времени провёл на нашей кухне. Вы правы, но отчасти. Горан — всего лишь сын корабельной шлюхи, к моему великому сожалению, хотя, безусловно, помеченный Тьмой. В его клятве нет смысла: во-первых, он не проходил посвящения, а клятвы непосвящённых Тьма не гарантирует; во-вторых, даже если он сейчас это сделает, а в будущем получит свои крылья, его клятва также не будет иметь силы по уже озвученной мною причине.

— Значит ли это то, что дон Горан сможет нарушить договор? — не теряясь, уточнил Ядран, снова поражаясь предусмотрительности младшего брата. Его ментальный дар не был связан с прозорливостью, и тем не менее…

Асвальд колебался. Его дети и зятья переглядывались, пялились на Горана, уставившегося в одну точку на противоположной стене. Но гости ждали ответа. Решение помогла принять Отилия. Она положила сжала руку супруга и вопросительно сказала:

— Ваше величество, дайте клятву. Слишком много противоречий, мы об этом с вами много говорили.

Не подозревая, что тем самым сохраняет Горану жизнь, Асвальд в одно мгновение, окутанный всплеском тьмы, оказался возле Очага. Вознёс руку и поклялся, что его бастард Горан никогда не получит крылья по его благословению или любого другого присутствующего здесь фрейя.

На расстроенного помощника, много лет лелеявшего мечту каждого фрейлера, не надо было смотреть, чтобы угадать его эмоции. Даже в сумерках, разбиваемых четырьмя настенными факелами, Дыв увидел, как играют желваки на чешуйках дважды несостоявшегося принца.

— Тем не менее, остался девятый артефакт, и мы не хотим возвращать домой то, что не было для нас предназначено, — Ядран занёс руку над ящиком, следом — Давор. — Я предлагаю передать последний артефакт нашему жениху, в совокупности с советом не тратить больше драгоценную магию на старые деревья.

Асвальд хмыкнул и пошевелил пальцами, унизанными кольцами:

— Это как вам будет угодно!

Счастливый Мартен снова отправился к Очагу. Поскольку клыки у почти-фрейя ещё не выросли, опять пришлось просить одного из стражей-фрейлеров достать меч. Возникла пауза: Мартен резал руку, выдавливал кровь, и открывалось хранилище, чуть медленнее, чем предыдущие.

Дыв, за которым наблюдал Инграм, после вручения артефакта жениху негромко обратился к Ядрану:

— В моём присутствии больше нет необходимости, договор подписан. Мне остаться, ваше высочество?

Принц Ядран повернулся к слуге-карамалийцу, помедлил и произнёс:

— Останься. А впрочем, можешь быть свободен. Унеси с сиром Ивором договор на корабль. Надеюсь, ты успел собрать вещи.

Фрейлеры вдруг зазвенели латами, поворачиваясь к дверям, и вышли из залы под вопросительные взгляды фрейев, в присутствии которых слуги никогда не позволяли себе самостоятельных решений.

— Горан! — король указал помощнику на дверь. Тот отвесил лёгкий поклон и с облегчением быстро устремился к двери, мимоходом скользнув презрительным взглядом по Дыву.

В тишине залы было слышно, как уверенно топают по лестнице фрейлеры.

— Ну что ж, ваше величество дон Асвальд, донна Отилия, ваши высочества… — Ядран поклонился, словно ничего странного не случилось, и протянул руку кузену. — Ещё раз прими мои поздравления, Мартен.

Тот обнял родственника, с которым желание распрощаться только усиливалось. В Кар-Эйре Ядран раздражал своим превосходством, а здесь особенно… Некая сумятица почувствовалась и среди малерийцев, Нельс слишком громко вздохнул. Мартен понимал: дело сделано, теперь бы кар-малерийцам унести ноги и на корабль.

— Прощайте! — пробормотал Мартен, отстраняясь от одного кузена и поворачиваясь к другому.

— Разреши, я активирую тебе второй накопитель, — дрогнувшим голосом попросил Давор. Уж от него привязанностей никогда не наблюдалось, но Мартен снова натянул улыбку.

На груди вспыхнул яркий свет от висевшего вторым артефакта, и вдруг засветился первый, опустошённый наполовину. Один за другим активировались накопители и на фрейях.

Первой захрипела Кайа, и на неё обернулсь сидящие по обе стороны Севим и Горан, машинально хватаясь за горло — цепи от артефакта стягивались. Все фрейи одинаково царапали когтями неразрываемый тонкий, но удушающий металл. Тьма из Очага взметнулась, призываемая своими хранителями. Та заминка, на которую рассчитывал Дыв, грозила окончиться провалом: в нужный момент все малерийцы будто окаменели от страха.

Но Кайа! Она умирала в муках! Дыв опомнился. Он откинул крышку с ящика, который держал трясущимися руками Дагер, достал из нижнего потайного отдела кинжал и метнулся в сторону фрейев, корчащихся на тронах и пытающихся снять удавку. Передвижение Дыва, как по волшебству, сняло чары оцепенения с остальных малерийцев. В следующее мгновение Мартен свалился от чиркнувшего по горлу кинжала, который держал бледный Ивор.

— Помянем отца! — запальчиво крикнул Нельс, подражая Дыву и устремляясь вперёд, по дороге огнём расчищая себе и другим путь в облаке тьмы.

За Нельсом — остальные метнулись к фрейям, призывающих могущественную помощь: по зале сновали обрывки клубящегося мрака, норовящего задеть предателей, и малерийцам приходилось показывать чудеса ловкости. Но как только обмякла королева и король, Тьма с шипением убралась к себе — на неё принцы направили свой огонь.

— Не забудьте отрубить им головы! — Ядран шёл к Асвальду, единственному, кто сейчас имел мощное оружие — меч с богато инкрустированной рукоятью.

Но в этот миг над королём фрейев возвышался Дагер. Сын Торвальда, с ненавистью нанося кинжалом снова и снова удары в королевскую грудь и живот, повторял одно:

— За отца, тварь! За отца, антимат ящер!

— Дагер! Голову! Иначе он воскреснет! — попытался остановить его Ядран.

Увлечённый Дагер словно бы оглох, и Ядран выругался, оттолкнул измазанного кровью Дагера, потянул хрипящего Асвальда на себя. Тот свалился вниз на ступенях — и свистнул меч, перерубая королевский воротник с содержимым.

— Тащи его к яме! Проклятье, Дагер! Да очнись ты, как дитя малое!.. Позор твоему отцу!

Дагер хохотал над телом умершего ящера, и Ядран отвесил ему пощёчину. И лишь когда подскочивший Нельс ухватил короля за ноги и повторил ругальства в адрес брата, взгляд того прояснился. Сыны Торвальда потащили тело Асвальда Второго туда, где несколько месяцев назад был бесславно погребён их отец.

Ядран отрубил ещё две головы и, задыхаясь, передал меч бледному Давору. Оружие у нерешительного принца забрал Алрик и продолжил дело. Обезглавленные тела и головы стаскивали к Очагу и сбрасывали вниз. Тьма металась, то обжигаемая светом (все свободные малерийцы запечатывали её, как могли), то уносилась вниз, следуя за каждым падающим телом, словно проверяя — свой или нет.

— Всё кончено. Мы все сделали выбор, и она тоже, — Ядран подошёл к брату, продолжающему на ступенях держать тело мёртвой, но не обезглавленной Кайи. За ним, хрипящего Инграма держал за плечи Ивор. — Чего медлишь?!

Ядран обернулся, поискал глазами меч, крикнул товарищам — и ему бросили оружие. Поймав его в полёте, Ядран протянул меч Ивору:

— Руби!

— Дыв просил сам.

Ядран, чей разум сейчас застилала одна мысль — побыстрее со всем покончить — взревел, хватаясь за плечо Дыва:

— Очнись, Исак! Всё кончено! — и к Ивору. — Дай мне! К шархалу ваши разборки! Отойди!

Ядран занёс меч над Играмом, но в последний миг остановился, присматриваясь к гримасе умирающего:

— Ты смеёшься, мерзкая ящерица?! Будешь вечно смеяться в своей Тьме!

Инграм оскалился. Обагрённые кровью его зловещая улыбка и взгляд, направленный на Дыва, особенно задели Ядрана.

— Слава Свету! — принц рывком перевернул смеющегося фрейя лицом на ступеньки и отсёк голову. — Ивор, тащи и этого!.. Исак!

На Дыва с минуту назад были обращены взгляды всех, собравшихся у Очага. Ненадолго их отвлекло тело последнего принца, отправившегося в последний полёт, и фраза Нельса:

— Проклятье, голова! — сын Торвальда побежал за головой Её величества королевы Отилии Виердской, откатившейся к неосвещаемой противоположной стене. Схватил её за волосы и, рассыпая по дороге жемчуг с разорванных украшений, закинул в Очаг. — Слава Свету, и подавись Тьма!.. Твари, на всех мордах улыбки… Они точно не воскреснут?

— Это оскал, не улыбка, — философски хмыкнул кто-то из малерийцев.

К Очагу несли последнее тело, рассечённое Ядраном, — лёгкое тело принцессы, так и не получившей крылья Тьмы.

— Она стала бы такой же, как и остальные, — отчётливо произнёс Ядран, кладя руку на плечо брата, снимающего браслет, а вместе с ним и морок.

— Не стала бы, если бы у меня полгода назад хватило бы смелости признаться. Её не заразили бы тьмой, а Источник очистил бы её полностью.

На ступенях, перед тронным местом, сидел Его высочество принц Кар-Малерии Исак. И малерийцы дружно преклонили колена, повернувшись в его сторону. Исаку пришлось подняться: реальность отрезвляла.

— Всё, последняя! — резюмировал Нельс, скармливая вздыбившейся Тьме тело и голову Кайи. — Слава Свету!

— Героям память! — гаркнули остальные и повторили трижды.

— Мы освободили это Всемирье от кровопийц! И знайте: в этом заслуга моего брата, который, является законным преемником нашего отца, — Ядран приобнял поникшего Исака, рассматривающего свои окровавленные ладони. — Такова была наша жертва — мы с Давором отказываемся от престола в пользу Исака, освободившего Всемирье от рабства. Но отпразднуем мы позже… Осталось немного — завалим башню, чтобы никто не смог принести здесь жертву и получить силу Тьмы!

— Сделаем это побыстрее, прошу! — Давор ёжился, и его опасения разделяли многие.

Из тринадцати малерийцев, стоящих сейчас в зале с Сердцем Тьмы, четверо — Ядран, Давор, Дагер и Нельс — являлись магами огня. Далее двое, Алрик и Исак, имели бесполезные в данный момент силу управления водой и ментального воздействия. Прочие — сильные маги воздуха — подняли руки, направляя потоки на свод. От огня, выпущенного огневой четвёркой, свод треснул, дальше дело оставалось за потоками возникшего ветра.

Полетели вниз каменные блоки, столетия назад таким же чудесным образом укладывавшиеся предками нынешних разрушителей. Но чёрный столб, упирающейся в потолок, отбил нападение — и раздробившаяся крошка полетела в стороны, окропляя убийц.

— Забьём снизу! — приказал Исак, который взял себя в руки и вернулся к руководству процессом. — Не пытайтесь погасить Тьму!

Взломали пол вокруг решётки, топя её в образовавшейся дыре, и, спиралевидно закручиваясь в воздухе, камни полетели к краю бездонной ямы. Тёмный сноп почти незаметно сужался, это показалось слишком медленным результатом Исаку, и он крикнул:

— Надо пока закрыть отверстие! А башню обрушим снизу!

На Очаг рухнула стена, блокируя Тьму от выхода наружу. И маги понеслись по лестнице на нижний этаж. Там Ядран пропустил вперёд товарища:

— Алрик, уводи всех из дворца!

Тот отсигналил жестом «Слушаюсь!» и побежал дальше — в сторону гула, состоящего из бряцанья оружия, гневных и радостных голосов. Башня с Сердцем Тьмы примыкала к основному ансамблю дворца, считалась крайней на северо-востоке, однако нельзя было быть уверенным, что её разрушение не повлечёт за собой падение всего остального. Ядран рассказывал со слов своего источника (теперь понятно, какого), будто Серце Тьмы спасло дворец от разрушения во время последнего сильного землетрясения, значит, после его запечатывания могло случиться, что угодно.

Алрик выбежал к площадке, коридоры из которой вели в праздничную залу, домчался до большой лестницы и перевесился через перила:

— Уходим!.. Дворец разрушается!.. Проверить все комнаты — никто не должен остаться!

Гул замер, а потом взметнулся женскими визгами. Прислуга, собранная отрядом кар-малерийцев, ждущих в гроте до условленного сигнала, запричитала. Дворец начал содрогаться — пока осторожно, отзываясь на взрывы в дальней башне.

Алрик забежал в зал, в котором ещё два часа назад щедро проливалось вино за молодых и Союз. Помещение почти пустовало: несколько карамалийцев перемещались по нему, заглядывая во все углы и добивая с десяток стонущих фрейлеров.

— Все на выход! — крикнул Алрик, однако заходя внутрь. — Почему столько убитых?

— А, сир Алрик! — отозвался один из воинов. — Если бы кое-кто не призвал сопротивляться, мы бы вывели всех. Чешуйчатые, в общем, не возражали против нашего подарка…

Карамалиец крякнул, вонзая меч в очередное корчащееся тело:

— Сдохни, тварь! Вам честь оказали, а вы не оценили…

Алрик прислушался к набирающей силу жажде, пошёл в столу, единственному, на котором осталось немного небитой посуды, в том числе кувшины с напитками. Споткнулся о несколько тел, добрался до желанной жидкости и, пока не осушил весь кувшин, не опустил его. Отёр подбородок и осмотрелся:

— Уходим, они всё равно умрут… О, проклятье! — идя обратно, он наткнулся на несколько знакомых фрейлеров. — Ну, теперь некому будет возить рабов… Обрадуем наших!

Плюнул в сторону Мастера Оржана и его друга капитана, застывших с одинаково перекошенными лицами и красной одеждой в области груди. Подобрал валяющийся фрейлерский меч, оценил его тяжесть в руке и побежал за товарищами, покидающими праздничный зал, который стал ненадолго ареной для смертельных танцев.

Всех рабов из дворцовой темницы уже вывели, теперь вооруженные карамалийцы проверяли пустеющие помещения, выгоняя вопящих слуг, что не желали покидать свои рабочие места без разрешения господ.

— Фрейев больше нет! Все уничтожены, до единого! — гаркнул в суетящуюся людскую мешанину. — Вы все свободны! Слава Свету!

Кто-то запричитал, но этот вопль резко оборвался. Закричали, набирая силу, голоса своих: «Героям память!» — и понеслись дальше, передавая радостную новость.

Каменная кладка содрогалась всё сильнее, напоминая о том, что нужно спешить. Алрик выбежал на первую попавшуюся террасу: внизу чёрной массой в сторону порта, по узким улочками, текла толпа, гудящая, бряцающая и разносящая главную новость. Кто-то из магов-огневиков, наконец, догался пустить в небо сноп бейларов, и на кораблях увидели — пальнули в ответ.

Но хаос порождает беспорядок. Местные жители хоть ещё и не ложились в эту торжественную ночь, на смену новостей отреагировали так, как о том предупреждал Ядран — паникой. Карамалийцам был отдан чёткий приказ не трогать мирное население, не вламываться в их дома, не грабить и не насиловать.

— Мы дадим им возможность выбрать новую власть и заключим с этой властью, какой бы она не была, новый союз.

Основной поток, текущий в сторону пристани, разбавился другими. Жители бежали, казалось, куда глаза глядят — в разные стороны, кто-то к дворцу.

Террасу ощутимо тряхануло, и Алрик засмеялся, заливисто и звонко: свои забивали источник Тьмы туда, где ей самое место — в Подземелье богов. Неторопясь и спокойно пошёл к выходу — Ядран и Исак успеют выйти, в этом можно было не сомневаться.

Вдруг вдалеке послышался грохот, и земля вздрогнула под ногами бегущих. Народ остановился, оборачиваясь в темноте на звук.

— Башня Тьмы упала! — разглядел кто-то.

И новая волна смешанных чувств — радости, смятения, страха затопила разум тех, кто сейчас стоял, бежал или молился, прижавшись к стене одного из домов.

Алрик отошёл от дворца на безопасное расстояние, сел на валун и достал мешочек с сухотравьем и трубкой. Набил её, высек искру и задымил в ожидании компании принца. Через полчаса, когда дворец начал разваливаться, начиная с северной части, появились все до единого кар-малерийцы. Алрик засмеялся, вставая:

— У вас всё получилось!

— Замуровали со всеми шархалами вместе взятыми! — откликнулся радостный Нельс. Отец, сир Торвальд, не просто был отомщён — врагам воздалось стократно. И на лице Дагера, наконец, разлилось умиротворение и отрешённость.

— Дай! — Исак забрал у Алрика трубку, сделал затяжку.

Малерийцы засмеялись, теперь можно было и расслабиться. Пожав друг другу руки и обменявшись объятиями, они неторопливо, оборачиваясь на звуки обрушения очередного этажа, зашагали вниз по центральной улице, дошли до развилки — одна из дорог вела к руднику на север острова, другая на восток — к виноградникам.

Ядран сказал громко:

— Напоминаю наш план. Нужно встретить наших из рудника. И говорите всем встречным местным, что на рассвете будем ждать их у руин дворца для оглашения новой воли и свободы жителей Всемирья. Разделимся, как договаривались: мы с Давором — к рудникам, Дыв… проклятье… Исак, ты со своей командой — к диким, к вам пошлём отряд от рудника и ещё… Сир Алрик, отправляйтесь к кораблям. Пусть всех освобождённых накормят и прочее. Надеюсь, мы вернёмся быстро, а Исак задержится до утра у диких. Первым двум командирам, которых встретите, отдайте приказ присоединиться к Его высочеству Исаку. Но объясните, их задача не только не дать восстанию разгореться. Напомните: нам не нужна чужая кровь, мы не фрейи. Это не наша земля, мы всего лишь помогли ей очиститься.

— Всё будет сделано в точности! — пообещал Алрик и с недоумением поднял голову вверх, вместе с остальными, на странный свистящий звук.

Как и было обещано — шторм набирал силу, и сумасшедший ветер носился над Фрейнлайндом. Кто-то из малерийцев выдохнул с облегчением и запахнул плащ посильнее.

Малерийцы разделились, согласно плану Ядрана. Одни пошли на север, к руднику, встречать освобождённых рабов. Другие — на восток, склонять дикие племена к перемирию, что будет непростой задачей — сказал Исак — особенно когда узнают, что погиб наследник Захеб-кхана. И только один сир Алрик отправился к оставленным каравеллам, чтобы проконтролировать там порядок. Хотелось успеть до начала ливня, Алрик мысленно посочувствовал остальным: шторм застигнет их в пути, тогда как будет наслаждаться сухой и тёплой каютой. К н и г о е д . н е т

До пристани оставалось несколько сотен метров, уже запахло океаном, и порывистый ветер, обманывая, доносил брызги с побережья, но ещё не дождя. Где-то в вышине чернильного неба мелькнули молнии, вспарывая тяжёлые тучи, и внезапно округа осветилась: одна из молний попала в корабль.

Алрик невольно вскрикнул, останавливаясь: загорелось малерийского судно. Страх перед мощью богов, осуждавших нападение кар-малерийцев на Тьму, сковал тридцатилетнего мага, считавшего, что он лишён суеверия.

Вспыхнул второй корабль, и толпа, торопящаяся к причалу, отхлынула обратно. Юг освещался, поначалу робкое зарево охватывало деревянные корабли, одно и за другим. И Алрик наконец разглядел, когда красный свет объял половину юга, — то не ветер метался над океаном. Отчётливая тень с огромными крыльями парила над портом, поджигая сверху корабли — и малерийские, и фрейские.

— Назад! Всем назад! — заорал сир Алрик, плохо понимая — куда бежать теперь, когда миссия оказалась сорванной.

Какую-то тварь упустили, не рассчитали, и теперь наверняка оставшийся в живых ящер…

— Неужели это дон Горан? — опешил Алрик. — антимат твари… Чтоб вас Тьма пожрала и выс…

Его толкнули к ближайшему дому: толпа неслась обратно и врассыпную. Сейчас сложно было понять, что происходит, и Алрик помедлил, пытаясь сориентироваться в незапланированной ситуации, а потом всё-таки побежал на пристань, чтобы узнать, кто из товарищей, находящихся на кораблях, смог выбраться.

24. Конец Фрейнлайнда

Кайа рассматривала улыбающегося малыша:

— Слишком похож на него! А потому должен умереть! — наконец вынесла вердикт и подняла повыше, готовясь разорвать. Тьма прилила к голове, меня облик с получеловеческого на звериный.

— Моя донна! Да за что же казнить дитя? Оно ведь ещё даже разума не имеет! — сказал вдруг дрожащий мужской голос.

Кайа рыкнула, поворачиваясь к двери. Бледный Йоран трясся, как молодое дерево в бурю, но не уходил.

— Давать советы МНЕ?! — она развернулась, ухватывая небрежно малыша одной рукой и причиняя ему боль. На захлебнувшийся крик она издала утробный рокот и снова вернулась было к намеченному, но Йоран не отставал.

— Обождите, хозяйка! Позвольте мне подержать малыша! А вы прогуляйтесь, подумайте… Убить — оно всегда можно… Воскресить сложнее. Вдруг да захотите его пощадить? — мужчина медленно двигался в сторону чудовища, вытягивая руки.

«УБЕЙ ЕГО! ЧЕГО ТЫ ТЯНЕШЬ?» — взревел в голове голос Марны.

«А ведь он прав, твой ублюдок нам может быть полезен!» — задумчиво сказал Инграм.

Кайа прикрыла глаза, вызывая последние образы, принесённые ей вместе с Тьмой. Инграм видел больше других — и даже то, как Дыв держит служанку Лотту, думая, что это Кайа… И то, как волокут тела отца, матери, сестёр… Никого больше у Кайи нет! Она одна!

Одна и её ублюдок! Наследничек…

«Подари ему крылья, когда он вырастет, — мурлыкал Инграм, — расскажи всё! Отомсти своему карамалийцу, сравняй с землей его Кар-Малерию… Но сначала… Пусть твой ублюдок убьёт всех родственничков, как они убили нас!»

Кайа вынырнула из глубин Тьмы Говорящей — Йоран уже держал малыша и кутал его в первую подвернувшуся тёплую тряпку. Идея Инграма, мыслившего дольше прочих, была совсем неплоха… Очень даже… Но голос Марны, умиравшей тоже долго, упорствовал: «Убей всех сама! Заставь их всех пожалеть!»

Отец не успел послать ничего, кроме ненависти к предателям-принцам.

Матушка говорила то же, что и Марна.

От Солвег остались сожаления и желание жить.

С Севимом и малерийским принцем-неудачником тем более связи не было.

Но Тьма! Главное, Тьма жаждала мести! Вырвавшись на свободу в щель, образовавшуюся корнями внезапно выросшего старого дерева, она неслась к тому, кто мог всё исправить. Тьма обещала силу и власть, но для начала надо было проявить твёрдость духа.

Однако, никому в своей жизни, после проклятого Дыва, Кайа не верила так сильно, как Инграму. Даже сейчас, после его смерти.

— Я отомщу за вас! Они все пожалеют! — рыкнула она тысячью голосов ушедших в небытие предков.

Но что делать с ублюдком? Тот медленно успокаивался на руках старого фрейлера и перешёл на икоту.

— Слушай меня, несчастный! — Кайа приблизила морду с суженными зрачками к мужчине, — я пощажу тебя в память о твоей доброте ко мне! Но помни: никто не смеет советовать мне!

— Так то ж ясно! — пробормотал Йоран.

— Заткни его! И…

— Ему бы молочка, чтобы успокоиться да поспать… Младенцы много спят, моя донна…

Ящерская морда свирепо взметнулась:

— Неслыханно, слуга! Ты хочешь, чтобы я дала ему свою грудь?!

Йоран глаза не поднимал:

— Так ведь другого ему и не надо, моя донна. Я мог бы сходить в деревню… вместе с ним… поискать кормилицу, пока вы… осваиваетесь, моя донна!

Звериный рык и взмахнувшие крылья заставили фрейлера присесть, прижимая к себе ребёнка — стена рядом рухнула от удара хвоста, и зимний предштормовой дух ворвался в разрушенное помещение.

Жгло и ломило всё тело — над головой, среди тяжёлых вечерних облаков, мелькала полная луна. А Тьмы было слишком много! И совершенно не было дела до какого-то карамалийского ублюдка.

Но голос Инграма перебивал шипение Марны, брату хотелось увидеть падение Кар-Эйры.

— Слушай меня, старик! — Кайа поежилась, уменьшаясь в объёме, схватила фрейлера за горло когтями. — Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, откуда у тебя этот… уродец, я найду тебя и повешу на собственных кишках!.. Аша! Аша, иди сюда, лентяйка, пока я тебя не вытащила сама!

Ноздри Кайи раздулись — запах Аши, почему-то не исчезнувшей после взросления хозяйки, шёл из-под кровати. Животное осторожно высунуло морду.

— Ты идёшь вместе с ним! В деревню!.. А ты… — теперь приказ адресовался Йорану, — Отвечаешь за него своей головой!.. Ты прав, старик. Пусть немного подрастёт, чтобы научился испытывать страх! Тогда мне приятнее будет его убить!.. И заткни ты его!

Кайа поморщилась, ибо мелкое исчадие начал пищать. Взмахнула крыльями, обрушивая часть кровли, и взлетела.

Тьмы было слишком много, слишком… И она требовала мести.

«Ха-ха-а-а! Не могла убить ублюдка!» — визжал призрак Марны.

«Он не понимает, — огрызнулась мысленно Кайа, — хочу, чтобы те, кого я буду убивать, сожалели и молили о пощаде!»

«Умница, малышка! — поддержал Инграм. — Самое время придумать план и захватить их всех в рабство! А потом… убивать… каждого… на глазах у остальных… Оставить последними белокосых принцев…»

Душа брата предлагала свой план, замечательный план!

Кайа покувыркалась в воздухе, прислушиваясь к восхитительному ощущению от свободного полёта, затем понаблюдала, как Йоран торопится по тропинке с ношей, слишком громкой даже для высоты, на которой парила мать; как спешит по мокрой корне снега за слугой Аша…

«Будь расчётлива, дочь! Ты не должна попасться на уловки лукавых малерийцев!» — вдруг напомнила о себе матушка.

Да, Кайа совсем одна. Она ведь даже не мужчина, не такая смелая, как брат и отец! Поэтому ей вдвойне нужно быть осторожной. Марна на этот довод презрительно фыркнула, зато Инграм поддержал.

Хорошо, сначала потушить огонь, спокойно решить, что делать дальше, потом — расчетливая месть! И она развернулась в сторону Побережья.

*****

Какой это был восторг — погрузиться в ледяную пучину, сиюминутно сбивая зуд во всём теле! Наконец Кайа почувствовала сама, каково это плескаться в океане наравне со стайками рыб. Со стороны, когда наблюдала за братом и сёстрами, это выглядело недурно, а на самом деле оказалось во сто раз приятнее.

Однако намокшие крылья под зимним ветром не желали сохнуть. Кайа поднялась с песка, на котором сидела долго, прислушиваясь к голосам родных в голове и разделяя их, чтобы они не сливались в единую какофонию, — поднялась и охнула. Тяжёлые крылья потянули назад. Развоплотилась — и задохнулась от ледяного воздуха, рванувшего в лёгкие. Нет, с Тьмой было легче выносить холод, но не идти же теперь пешком, с крыльями за спиной, на другой конец Фрейнлайнда!

Ситуация была настолько нелепой, что голоса в голове замолчали, а потом разразились хохотом.

— Глупая! Зимой снег на что? В горы надо было лететь! — напомнил Горан, как в прошлую зиму носил сестру к белым вершинам северных скал.

Но что теперь делать? Если бы ярость могла высушить крылья, сбить с них мелкие ледяные сосульки, украсившие бахромой кончики перьев!

— Призови огонь! — вдруг посоветовал незнакомый голос, помноженный на тысячу. — Да личину сбрось, глу…

Ярость нетерпеливо звала в бой, и Кайа, не догадавшись вернуться в человеческий облик, потянула мысленно за нити затаившегося в сердце золотого клубка. Нить неохотно освобождалась сквозь враждебный мрак, который не нападал — кому выгоден союз с врагом, тот будет терпелив. И, не встречая уничтожающего удара, нить дала ростки, покрывая золотой сетью и лицо Кайи, и крылья, и одежду, клубящуюся тьмой.

Кайа широко открыла глаза, прислушиваясь к очередным неизвестным ощущениям — растущей мощи во всем теле и осознания собственного превосходства.

— Случилось, Кайа! Ты — избранная! — в памяти всплыли обещания отца: Тьма в добровольном союзе со Светом сделает любого фрейя всемогущим.

От Тьмы повалил серо-жёлтый пар, крылья высохли моментально, и Кайа засмеялась — чтобы подавиться удивлением — изо рта вместо зимнего пара выплеснулся язычок пламени. Повторила — и ветер унёс огненное облачко, растворяя его в брызгах прибоя.

Кайа всемогущая! Кайа — избранная! Но без семьи, даже Горан после клятвы отца теперь ей не помощник… Когда-то таким же одиноким был отец… Горечь утраты обожгла всё нутро — и огонь только больше рапалился. Не зная, как сбросить его, но и не чувствуя боли, Кайа взмахнула крыльями и вознеслась, подобная огромной огнеплюйке, родственнице ящериц.

— Просто прикажи ему спрятаться, Свет — всегда зависим и несвободен, — ровно объяснил всё тот же незнакомый голос.

— Кто ты? — послала ему вопрос Кайа, но незримый собеседник промолчал.

Однако ответ родился сам собой — то были знания тайн Всемирья, что хранила Тьма. Ныне её святилище было порушено, и тёмное Начало, движимое тем же инстинктом самосохранения, что и всё живое во Всемирье, делилось Откровениями, так же раньше это делало для Асвальда, своего официального гаранта.

Поднимался шторм, но Кайа, испытывая удовольствие от надвигающейся грозы, как умеют только фрейи, парила меж влажных облаков и спустилась ниже, достигнув столицы. С этой высоты людишки казались насекомыми, суетящимися в преддверии дождя. Но на севере привлёк к себе внимание дворец, оседающий частями. Кайа сделала круг, чтобы убедиться — убийцы и предатели не только убили семьи Кайи, но и лишили дома. Из груди вырвался клёкот метущейся ярости, его заглушил шум ненастья, сочувствующего одинокой, последней фрейе. Пока последней…

— УБЕЙ ИХ ВСЕХ! И простолюдинов тоже! Посмотри: ни один не сражается за честь фрейев! Трусливые овцы! — рявкнула Марна, выходя из себя.

Кайа в этот миг парила над плотным ковром с кораблями. На незнакомых каравеллах качались приветственно факелы, и, когда какой-то шутник пальнул в воздух, а ядро просвистело рядом, взбешённый голос Инграма скомандовал:

— НЕ ДАЙ ИМ ВСЕМ УЙТИ!

В самом деле, напакостившие малерийцы, видимо, собирались улизнуть домой сразу после своей победы. Уничтожить её, Кайи, родной Фрейнлайнд, и сбежать!

Огонь, получив приказ, хлынул наружу — и первое пламя устремилось к корме одного из кораблей, немного кривовато опаляя бок фрейнлайндского.

— Жги все! Отрежь им путь! — визжала Марна.

И Кайа потеряла себя: от вида загорающихся даже будучи влажными каравелл на душе разливалось одобрение Тьмы. Флот Фрейнлайнда пылал, а вместе с ним и корабли кар-малерийцев. Когда голодным пламенем было объято всё до последней лодки, Кайа заклекотала торжествующе. Голоса родных вместе с ней радовались первой победе. Но вдруг навалилась усталость, всё труднее было делать взмахи в разыгрывающихся потоках бури.

— Тебе нужно научиться управлять Началами, — сказала Тьма. — Теперь отдохни: до утра предатели никуда не денутся.

— Уничтожь город, сгони это стадо в одну кучу! — командовала Марна.

— Заткнись, сестрица! — Кайа больше её не боялась, но и недооценивать Марну, знающую толк в унижениях других, не стоило именно сегодня.

Выпустила пламя на несколько домов, с наветренной стороны, затем взмыла, чтобы убедиться — до утра пожар уничтожит большую часть города и целиком причал; и полетела в единственное место, о существовании которого не знали предатели — к домику на Утёсе. Не знали, иначе Дыв давно пришёл бы сюда и перерезал горло матери своего ребёнка, как это сделал у Очага.

Дом встретил полуразрушенной стеной, через которую в аккуратную спальню Хельги, ревностно следящей за чистотой, уже забрался шторм и заливал покрывала и коврики. Ручная красота теперь не трогала сердце Кайи. Она перешагнула через тело няньки, прошла к каморке Йорана, сохранившей крышу и дверь, легла на кровать, не чувствуя холода, и провалилась в темноту сна и покоя, как то советовала Тьма: Кайе нужно было слишком многое узнать, чтобы не оплошать в утренней битве с неверными предателями.

С Кайей никто из родных, даже Инграм, никогда не делились впечатлениями от полученной власти: разговаривала ли с ними Тьма, показывала ли образы, и как отец трактовал Откровения? Очевидно, что у близких всё было по-другому, ведь отец совершил ошибку — не тот предатель был убит, и за столько месяцев не разглядел готовящегося предательства при небывалой мощи тёмного Начала… Но Тьма не торопилась оправдывать свои ошибки — она сразу занялась «обучением» непосвящённой Кайи.

Суть мироздания неожиданно оказалась равнодушной к судьбам как мелких тварей, так и великих: для Света и Тьмы моффин, копающийся в грязи, и благородный повелитель Кар-Малерии отличались лишь способностью вносить изменения в течение реальности. Перекопай моффин родниковое русло так, чтобы будущая река повернула в другом направлении, и он бы получил заслуженную награду — стал бы основателем какого-нибудь вида речных моффинов.

Именно поэтому все Источники первозданной силы (говоря люским языком, магии) на самом деле не испытывали симпатии ни к фрейям, ни кар-малерийцам — они просто БЫЛИ. Эту нехитрую истину Кайе предстояло впитать и уподобиться оружию даже не Тьмы, оскорблённой уничтожением её детищ. Кайа должна была забрать ЦЕНУ, о которой кар-малерийцы пока не подозревали. Ей был показан короткий монолог принца Ядрана, сказанный после того, как в Очаг погрузилось последнее тело, но — древние боги! — какими наивными были Ядран и Давор, думая, будто достаточно их отречения от возможности сидеть на золотом троне! С ними по-прежнему оставались любимые жёны и дети, а у фрейев этого теперь не будет.

Кар-малерийцы пытались стереть с карты Всемирья народ, не случайно рождённый Тьмой, значит, цена их преступлению должна была быть соразмерной в глазах Равновесия — новый народ и новая вера. Намерения принцев пока не были чёткими, их желание освободить народ, сложившемуся в результате смешения потомков бывших рабов, среди которых были и карамалийцы, пока выглядело размыто. Возможно, потому что сами принцы отчасти не верили в победу, и вообще, их цель дальше уничтожения фрейев не шла. Увы, за непродуманность лидеров о последствиях переворотов наказание несут в первую очередь сами лидеры — свободой, жизнью или искажённой памятью потомков о них.

Ни Мрак, ни Свет тоже не просчитывали наперёд события и не имели задачи помогать даже своим адептам. Перевес той или иной стороны осуществлялся только за счёт принесённых жертв, проще говоря, оплаты. И не простым смертным дано было взвесить их значимость. Неспроста Источник наделил младшего сына Стефана Мудрого даром управления другими людьми — погибшие предки короля заплатили за силу своих потомков, а сам Стефан отказался вмешиваться в судьбу сыновей — власть за власть.

В состоянии блуждения разума во сне Кайа не испытала сильной эмоции от узнавания в Дыве младшего принца. И в его сожалении о смерти глупой «ящерки», наделённой Тьмой, тоже. Дыв-Исак пять месяцев назад сделал свой роковой выбор — не жениться на Кайе, не спасти её, как и она сегодня — не казнить сына-младенца.

Когда понятийная основа была усвоена, Тьма предоставила Кайе право управлять реальностью, с одним условием — цена кар-малерийцев должна быть выплачена полностью. Остальное Тьму не интересовало, и она охотно ответила на все вопросы Кайи, как учитель, объяснивший урок и ожидающий любопытства своего ученика.

— Какую волю моих родных я должна исполнить? Что мне сделать для них?

«Ничего», — подумав, ответила Тьма: все фрейи мертвы, их воля больше ничего не значит. Но кар-малерийцы не подозревали о силе намерения и мысли фрейев, иначе убили бы всех мгновенно, не позволяя, как Ивор, держать Инграма живым до тех пор, пока Дыв не отомстит за свои унижения ревнивца.

Задыхаясь от удавки, все фрейи думали об одном — своём конце и желании выжить. Ни Асвальд, ни Отилия, ни Марна с Солвег, знающие о том, что Кайя — единственная спасённая, не отправляли ей завета отомстить. Матушка лишь успела порадоваться и удивиться прозорливости судьбы, спасшей её дитя, оттого на лице умирающей действительно осталась зловещая улыбка, а не оскал.

Асвальд и Марна испытывали гнев от предательства, и ничто, кроме как ненависти и желания освободиться и убить светлых, не было их последним желанием. Солвег, в первые доли мгновения подумавшая о суженом, но увидевшая, что он корчится у Очага так же, как и она, плакала, умирала с удивлённой растерянностью: как же так, свои убили своего?

Севима и принца Мартена в расчёт Тьма не брала — те совершенно не имели связи с Тьмой, которая к ним пока присматривалась и наблюдала. Зато Инграм, получивший возможность видеть всё, сквозь пелену боли и страха перед небытием, справился с эмоциями и успел помыслить критически — передал Тьме последнюю волю: Кайа должна за всех отомстить, но просил так же и быть осторожной, расчётливой подобно убийцам. Здесь намерения Начала и пожелания брата совпали идеально.

— Но почему я слышу их голоса? Марны и Инграма… Почему? Они живут во мне?

Ответ оказался унизительным. Не наблюдая до сих пор в Инграме кровожадности, которую, не стесняясь, демонстрировала Марна, Кайа, сама того не подозревая, разделила голоса на двух самых активных советчиков — то не игра Тьмы была, а, скорее, предубеждённость Кайи.

Однако теперь, после Откровений Тьмы, родившийся план, в том числе и благодаря голосу Инграма, был понятен и имел чёткие этапы для его реализации. Для начала Кайа посетит виердов. Кто сейчас управлял ими на территории Фрейнлайнда, Тьма не открыла. Возможно, ими были только Марна и Севим, которым Захеб-кхан поручил навести порядок в разношёрстной массе двух диких племён. Возможно, кто-то ещё прибыл с молодожёнами. Это Кайе предстояло узнать на месте.

Сон отпускал, Кайа постепенно возвращалась в реальность, и отчего-то невыносимо болела грудь. Проснувшись окончательно, она обнаружила мокрое пятно на себе, сначала решила, что дождь накапал через прохудившуюся крышу, а потом поняла — прибывало материнское молоко.

Что делать, она не знала: грудь с самого первого дня безболезненно опустошалась младенцем, и стоило появиться первым намёкам наполненности, малыш будто чувствовал — требовал еду. Но Кайа сама выгнала его и сможет ли быстро найти, чтобы… Чтобы что? Призадумалась, развязывая пояс, который удерживал две запахивающиеся друг на друга половинки платья.

Хельги рассказывала, что являлась кормилицей в стане диких несколько лет… Ну нет, быть зависимой от какого-то бастарда, пусть даже в будущем имевшего право на трон, Кайа твёрдо решила, что не хочет.

Дотронулась до полной груди, сжала легонько одну, и из сосца брызнуло молоко, почему-то тёмное. «Из-за тьмы», — догадалась Кайа. Надо ли найти младенца, любого, или можно как-то по-другому решить проблему? Обратилась к Тьме. Та призадумалась, словно никогда раньше подобного случая не возникало, и выслала образ гвыбода, старого, в высокой мохнатой шапке, приспущенной на глаза. О! Кайа его помнила, он был самым уважаемым в стане Жадалах-кхана и позже — руководил первым посвящением её, младшей дочери Асвальда. Однозначно нужно было лететь к диким.

Кайа вышла из комнаты Йорана в выстуженную кухню, взгляд упал на остатки вчерашней еды, брошенной стражем на столе, и чувство голода напомнило о себе. Отчётливое желание тёплой крови и горячего мяса вызвало урчание в желудке. Будучи матерью, она и без того имела хороший аппетит, а сейчас тем более огонь и тьма требовали ресурсов от тела.

За домиком стелилась непонятная сырая мгла. Кайа принюхалась — туман нёс последствия большого пожара. Но раскинула крылья, взлетела повыше — и тяжёлая ползущая пелена осталась вниузу. Судя по тому, что соларис располагался посередине небосвода, был уже день. Интересно стало, что там, в столице, изменилось? И Кайа снизила высоту, морщась от удушающего падымка.

Уцелела деревня, в которую ушёл Йоран, потому что находилась на отшибе и с подветренной стороны. Здесь было много людей, возможно, часть из них пришла ночью в поисках убежища. Кто-то заметил её, вскрикнул, вытягивая руку по направлению к парящему ящеру — и толпа начала падать ниц. Малерийцев здесь не было.

Помня о плане, Кайа хотела было спуститься и приказать всем предателям, не отомстившим за фрейев, идти через расщелину к диким, но передумала. Волю повелителей всегда объявляли гвыбоды, вот и пусть сами сюда придут и проследят за очисткой деревни от проклятых. Зато теперь простолюдины точно знают: мощь Тьмы не ослабела, и скоро наступит возмездие для всех согрешивших! Полетела дальше.

Кар-малерийцы толпились возле шатров, расставленных недалеко от обугленной пристани. Из воды хаотично торчали острые остовы затонувших суден, а те, что дрейфовали на поверхности выглядели жалко, брать с них было нечего. И здесь её заметили…

Предатели не собирались просить пощады, наоборот, запустили вверх огненные шары, пытаясь сбить Кайю. Но она подцепила один из них крылом и поглотила добровольно отданную магию: это был всего лишь огонь, к которому она привыкла. Покувыркалась, развлекаясь, поймала ещё несколько вполохов, а потом ринулась к земле — отправила огненную тьму на шатры. Те вспыхнули, словно сухие полена в очаге. Наконец, кар-малерийцы поняли, с кем имеют дело — засновали, не зная, то ли бежать, то ли прятаться (и куда?). Кайа торжествующе заклекотала: её была власть, ЕЁ!

Где-то здесь, среди белых голов, находился Дыв, он же Исак, вероломный зачинщик. Как сильно захотелось найти его и убить первым! И всё же Кайа развернулась и полетела туда, где ей надо было быть — на восток, предоставляя кар-малерийцам тушить пожар и искать себе более надёжное убежище.

Пожар распространился не на весь город, уничтожил всего его треть. В этой чёрной полосе ходило несколько человек с тюками и корзинами, собирая уцелевшее. Но в части выживших домов, как ни странно, было не намного люднее. Кое-где на повозки грузили добро и, миновав городскую черту, Кайа поняла, куда направляются умные, те, кто решил уехать — к расщелине, а через неё попасть к диким и, возможно, по суше уйти на юг. Предатели! Ни одного человека не было у развалин дворца, его обходили, словно это было прокажённое место. Каждый пёкся о своей шкуре и ни один — о чести своих хозяев!

Но ничего… Чем больше выживших, тем больше рабов!

Внизу закончилась территория столицы, промелькнула рваной раной расщелина с перекинутыми через неё шаткими мостами, и начались виноградники, лес, мелькнуло озецо и раскинулась долина. Неожиданно здесь, где когда-то праздновали брачный договор Марны с Севимом, сгрудившейся толпе погорельцев преградила путь цепь вооружённых воинов, выставивших свои копья и не пропускающих беглецов.

Кайа хмыкнула, а стоящие внизу услышали клёкот. Тёмные шапки запрокинулись, поднимая лица — и толпа закричала, начиная рассыпаться в стороны. Только воины не дрогнули, их строй остался ровным. Она перелетела через отряд и опустилась у становища Марны и Севима.

Крылья не сложила, ожидая любого посланца. И этот некто не заставил себя ждать. Подбежавший преклонил колено:

— Араука! Чего изволит ма-донна?

— Где твой хозяин? — Кайа сложила крылья и раздражённо повела плечами: в образе смертной, одетой в лёгкое платье, всё-таки на зимнем воздухе было прохладно.

— Прошу, ма-донна! Я покажу дорогу! — лебезил виерд, облачённый в пышную меховую накидку. — Йюце-кхани находится у себя.

Чтобы не замёрзнуть по дороге к дальнему высокому шатру, пришлось выпустить часть тьмы, и теперь Кайю обнимал клубящийся мрак, он же и нёс её, как это делали дома сёстры на холодном каменном полу. Видевшие магию, виерды останавливались и преклоняли колени, говоря: «Араука!» («Слава Тьме!»)

Не пришлось унижаться, крики неслись от одного постового к другому, предупреждая о гостье. Из шатра, куда вёл Кайю виерд, выбежали два человека. В одном из них Кайа узнала Горана. Причина настороженности и готовности виердов стала понятна: помощник отца понял, что происходит, и предупредил соседей.

Вторая, девушка лет восемнадцати, темноглазая, с татуировкой на лице в области глаз, хорошо одетая, поклонилась в пояс, стоило гостье приблизиться на расстояние, достаточное для начала разговора.

— Владычица! Радость моему сердцу! — акцент виердки был мягок и певуч.

— Кайа? — изумился Горан, вглядевшись в лицо повелительницы, и поправился, низко кланяясь, — моя донна! Вы выжили!

— Потому что меня там не было, Горан, — живой и прежде раздражающий помощник отца сейчас вызвал щемящее чувство сиротливости. Кайа сбросила тьму и первой обняла сводного брата. — Я всё знаю. Всё!

Горан представил знатную виердку — Йюце, старшая дочь Захеб-кхана, сдружившаяся с Марной и приехавшая вместе с братом и невесткой. Несмотря на юный возраст, Йюце показала достойное воспитание — пригласила гостью войти и спросила, желает ли та с дороги подкрепиться как следует. Достаточно было кивнуть, и виердская принцесса сделала кому-то знак:

— Всё сейчас будет, ма-донна!

Заметили и то, с каким наслаждением гостья поднесла руки к сложенному из камней очагу внутри шатра, покрытого шкурами снаружи и убранного ими внутри. Здесь было тепло. Йюце приказала своим двум служанками принести свои тёплые накидки, а пока на плечи Кайе набросили одно из белоснежных покрывал.

Её никто не торопил: восточное гостеприимство требовало сначала напоить и накормить гостя, потом расспрашивать, если только он сам не пожелает заговорить об этом. Принесли кубок с овечьей кровью, и Кайа жадно выпила до дна, понимая, насколько сильно проголодалась. Но сейчас смертное тело напоминало о себе грудной тяжестью.

— Мне нужен гвыбод по имени Айдын. Пошлите за ним.

Тот появился молниеносно, словно стоял возле шатра. Увидел ту, которая провалила первое посвящение, и чуть в обморок не грохнулся — закатил глаза, начал бормотать тёмные молитвы. Кайа приказала всем, кроме гвыбода, выйти, и важная Йюце не оскорбилась — щёлкнула пальцами слугам, сама первой поднялась с подушек.

Чтобы жрец не сомневался, Кайа показала крылья, не решаясь их раскрыть в шатре, слишком маленьком для таких манёвров, и снова приняла свой привычный облик.

— Знаешь ли ты, гвыбод, зачем я тебя позвала?

Тот терялся в догадках, озвучив логичное предположение — новая повелительница Тьмы призывает его на службу.

— Дурак, — поморщилась Кайа, — это само собой. Взгляни на меня, как мне избавиться от этого? Ты ведь принимал роды у моей матери и знаешь женское тело, не так ли?

Она полуспустила платье, показывая налитые груди. Изумлению гвыбода, не стесняющего, но явно испытывающего затруднения в вердикте, не было предела.

— Я родила недавно, и в том было моё спасение, — объяснила Кайа. — Как мне избавиться от материнского молока? Оно мешает мне.

Вместо ответа, гвыбод снова закатил глаза, упал в ноги и запел на древнем языке. Кайа с досадой цокнула языком, натянула платье на чувствительные соски, укуталась в мех и уселась чуть поодаль от гвыбода. Прийдя в себя, тот, не вставая с колен, провозгласил:

— Мать, Тьму несущая! Видел многое я и много получил знамений, но не знал, что стану свидетелем величайшего откровения, посланного моим предкам! Велика милость Начал, священная воля нам открылась… — и дальше в том же духе, испытывая терпение владычицы.

Кайа не выдержала, рявкнула:

— Если ты сейчас же не скажешь мне, как избавиться от молока, я прикажу сцедить тебя в корыто, и искупаюсь в нём прежде, чем твой дух отойдёт! Говори, язык Тьмы, или убирайся — я сама узнаю, что делать!

Вид младшая дочь Асвальда имела грозный. Рассердилась — и лицо преобразилось в знаковую для фрейев морду ящерицы-огнеплюйки, чешуйки ощетинились, а язык раздвоился, добавляя в речь те самые, знаменитые фрейские шипящие звуки. Гвыбод забормотал торопливо.

Отилия никогда не выкармливала свои детей — Тьма не давала молока, поэтому у всех пяти детишек были кормилицы-фрейлерши. Но говорилось в Канонах Тьмы, что молоко Мрака — суть влага животворящая и дарующая неуязвимость и долголетие; кто хоть единожды отведает такого материнского молока, тот гарантировано будет одарён тьмой. Гвыбод предложил принести всех младенцев, пусть госпожа выберет любого и сделает его особенным.

— Ты хочешь, чтобы Я покормила СВОЕЙ грудью младенца ДИКИХ? — в ярости уточнила Кайа.

Гвыбод смешался и предложил прислать своих двух женщин, чтобы они помогли сцедить молоко, и тогда, мол, наступит облегчение, временное или нет. Айдын-дан пожал плечами: у всех кормящих молоко могло держаться до тех пор, пока мать питала дитя, но были и случаи, когда у матери молоко пропадало вследствие её болезни.

— Я не больна, нечастный! — рявкнула Кайа, чтобы скрыть, что задета предупреждением о печальных последствиях. Как долго она будет связана этим последствием рождения ублюдка? Нет, женщины должны знать больше. — Зови своих женщин и помни о том, что длинный язык приводит его хозяина к смертному одру!

Пожилой гвыбод поклонился, собираясь немедленно исполнить приказ.

— Да не сейчас! — остановила его владычица. — Пришли через час: я голодна. И вот ещё что. Ты отправишься в столицу с моим повелением.

Она дала важные указания, от которых привыкшее к странностям лицо мужчины каменело, напоминая застывающую маску. Он вышел, передавая ожидающим Йюце и Горану разрешение присоединиться к повелительнице.

Кайа насытилась щедрым угощением, кроме того, ей трижды приносили тёплую кровь. Йюце по взгляду высокой гостьи угадывала желание, и посылала знак слуге, стоящему у входа. Наконец, Кайа протянула руки, чтобы находящаяся рядом служанка благоговейно их отёрла. Наступило время для серьёзного разговора.

— Благодарю, Йюце-кхани за гостеприимство.

— Мой шатёр — ваш шатёр, ма-донна. Вы здесь хозяйка, — приложила руку к сердцу Йюце и напомнила о своём погибшем брате.

— Я побуду здесь, пока не увижу, что всё идёт, как надо, — Кайа перевела взгляд на Горана, пожиравшего его глазами. — Отец принёс клятву, я знаю. Но и наделить тебя без благословения Очага пока не смогу… брат. В моей власти лишь дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Горан потушил огонь во взгляде, сменил позу на подобострастную, склоняя голову.

— То, что было обещано Солвег и дурному малерийцу, достанется тебе. Сегодня же гвыбоды пригонят сюда всех, кто остался с нашими врагами. Половина рабов — твоя. С ними ты уйдёшь в межземелье, а также все острова твои по праву родственной крови.

Он не ожидал такой щедрости и готов был распластаться перед девчонкой, которая всего год назад была объектом его шуток, правда, незлых, как те, что разбрасывала Марна.

— У меня есть условие: все потомки привезённых из Кар-Малерии останутся здесь, со мной. Они будут искупать грехи своих соплеменников до своего последнего вздоха.

Йюце засмеялась заливисто, Горан тоже не удержался, улыбнулся.

— Простите меня, ма-донна, — сказала виердка, пытаясь успокоиться, — я много слышала от донны Марны о вас и сейчас готова присягнуть вам на верность. Никто не смог бы отомстить убийцам так, как это делаете вы! Я восхищена, и душа моя успокаивается: не знала я, как поступить после горестной вести, что принёс нам Горан-дан.

Кайа ухмыльнулась:

— Его высочество Горан… Это ещё не всё. Ты, Йюце, тоже возьмёшь себе людей из числа живущих здесь, так же не кар-малерийцев. Я не могу вернуть тебе брата, а Захеб-кхану его сына, но пусть белые рабы несут на себе печать клятвы, которую вынудили моего отца дать, и не заплатили своею взамен. Поэтому тот, кто убил Севима, поедет с тобой. Заставьте его потомков служить вам до седьмого колена, ибо убит Севим был не в честном бою, а подло, под светом небесного Иля.

— Благодарю, ма-донна, это справедливо, — довольная Йюце торжествующе улыбалась.

— И главное. Получив рабов, вы должны будете отправиться на свои земли — через два дня. Этот срок я даю вам, чтобы собраться и поделить имущество. Тем, кого я оставлю здесь, будет нести своё наказание, и я не желаю, чтобы кто-то посмел вмешаться в их судьбу даже после моей смерти, если то будет угодно Началам.

Йюце и Горан сотворили рукой охранный знак, а Кайа и пальцем не шевельнула. Болела грудь, но признаваться в этой слабости тем, кто сейчас восхищался ею, она не собиралась. Её задумчивость виердка и сводный брат поняли как намёк на желание остаться одной. Они поднялись, намереваясь приступить к заданию, ведь фрейнлайндев скопилось по ту сторону заградительного отряда немало.

— Последнее, — холодный голос владычицы остановил пару в дверях. И от сказанной фразы мороз прошёл по коже обоих, заставляя поёжиться. — Маятник Равновесия временно склонился в сторону Света. Его желание было услышано: Фрейнлайнда больше не существует. Даю вам сутки донести волю Равновесия до остальных. Затем любой, кто будет считать себя фрейлером, распрощается с жизнью. Придумайте себе другое имя, Ваше высочество Горан-дан. Согласуете его с гвыбодами или решите сами — мне всё равно… Пригласите женщин, которых прислал Айдын, и оставьте нас наедине.

От идеи отдохнуть в лагере Йюце пришлось отказаться. Начался такой беспокойный гомон, что Кайа рассвирепела. Но, видя подобострастные извинения, смягчилась. Велела дать с собой кусок свежего говяжьего мяса, овощи, кувшин крови, взяла корзину в лапы и улетела в домик на утёсе. Здесь если и шумел, то только ветер.

Тело Хельги продолжало лежать на прежнем месте, но его уже обнаружили птицы, и появление гостьи заставило их испуганно вспорхнуть и усесться на ближайшей горе в ожидании, когда снова можно будет вернуться к трапезе. Кайа недолго думала — возиться с коварной нянькой было лень, так что она завалила тело, обрушив крышу на некогда уютную спаленку и тем самым лишая птиц корма: их писк ей тоже не был нужен. Затем призвала Тьму Созидающую и закрыла вход в бывшую спальню, утепляя оставшуюся целой половину домика с кухней и комнатой Йорана.

Магия слушалась её, словно давно была верной подругой — дом быстро очистился от сырости, мусора, попавшего в кухоньку, запылал в очаге огонь, и когда тело зазудело жаром, только тогда Кайа отозвала защищающую тьму и вернулась в свой привычный облик теплолюбивого существа.

Прекрасно помня кулинарные уроки няньки, о которой сожалений не было, приготовила нехитрую еду простолюдинов, отставила горшок с щами в тёплое место и отправилась спать. Суета на той части суши, что раньше называлась Фрейнлайндом, раздражала. Гвыбоды огласили волю новой Владычицы, пока не предпринимавшей активных действий, никого не убившей в назидание и даже не напомнившей рудниковым рабам об их несчастной доле: кажется, свобода, подаренная чужаками-малерийцами, отменялась. И эта неспешность Владычицы беспокоила сильнее, чем объявление серии казней, если бы вдруг гвыбоды сказали об этом. Но пока она повелела всем, кроме кар-малерийцев, уйти из столицы и её окрестностей. Никто не посмел ослушаться и остаться в надежде, что, авось, и пронесёт беда — фрейи своё слово в отношении расправы всегда держали…

А кар-малерийцы перебирались в уцелевшие дома столицы. Им на размышление было дано двое суток, как и остальным. Королева фрейев не предлагала свой вариант примирения, лишь озвучила через тех же гвыбодов вопрос — что адепты Света могут предложить ей, чтобы хоть кто-то из них остался в живых? Теперь они, по идее, должны были между собой перегрызться, связать верёвками принцев и доставить их в указанное время к разрушенному дворцу на казнь. А чтобы двухдневное пребывание в столице им не показалось сытным, простолюдины по приказу Владычицы гнали вместе с собой через расщелину королевские стада.

Ночью отдохнувшая Кайа слетала ко дворцу — немного расчистила наваленную гору каменных обломков, чтобы добраться до дна Очага. Пока это было хранилище Тьмы, пообещавшей отдать всю себя, если понадобится, для пользы дела. Мрак просачивался через щели вопреки надеждам кар-малерийцев, веривших, будто можно просто камнями замуровать первозданную Силу.

Теперь Кайе было открыто: Тьма Фрейнлайнда была всего лишь одним из Источников, преукрашенным наивными легендами. Слишком много здесь было пожертвовано, и не одни тела фрейев, начиная с прадеда Кайи покоились на дне Очага. Во имя образования Источника здесь когда-то была принесена ему в жертву не одна сотня одурманенных идеей фанатиков.

Зная закон жертвоприношения, любой смог бы заложить своё основание — Света, Тьмы или более сложного. Всё, что требовалось, — найти адептов и начать плести духовную вязь мироздания. Невидимые нити судеб притянули бы к себе призываемую магию, и Равновесие перестроилось бы, находя новую точку опоры при создании нового Источника и людей, поддерживающих его. Поддерживать Тьму Кайа в одиночестве не смогла бы: в сердце ещё жила привязанность к близким, а их отсутствие усиливало чувство одиночества и мести. Как отец справился тридцать-сорок лет назад со всем этим, Кайа не могла себе представить, будучи намного чувствительнее.

Грохот валунов на руинах дворца, без сомнения, кар-малерийцы слышали в зловещей ночной тишине и на вторую ночь снова предприняли попытку убить выжившего фрейя. Но после того, как нескольких завалило камнями, а зловещий клёкот прострекотал: «Не сегодня, мои сладкие, вам умирать!» — они успокоились, утащили раненых в город.

На третий день Кайа сначала слетала к Йюце и Горану. Часть бывших фрейнлайндцев ожидала сигнала нового повелителя в долине, южнее стана виердов. Кое-кто добровольно присягнул королю Горану, сан которого подтвердили гвыбоды и провели соответствующий обряд на власть. Тех, кто промолчал нерешительно, Горан Бескрылый отправил к виердам. Опомнились, взмолились, но было поздно. Свои поняли: выбор есть, пока его предлагают, и теперь слушались беспрекословно.

К вящему удовольствию гвыбода Айдына, заикнувшемуся о милости Владычицы к одному из младенцев, который мог бы стать в будущем «преданным слугой Вашего величества», Кайа согласилась. Но с одним условием — она уединится в шатре, к ней будут приносить по очереди двух-трёхмесячных младенцев, и с каждым из них она проведёт несколько минут. Кого из них — а может и всех — она одарит силой, о том гвыбоды не узнают ради безопасности младенца. Пусть его судьбу решают Начала, а не смертные.

Кайа схитрила. За свою помощь Тьма попросила у новой владычицы отречение от своего ребёнка, на что Кайа согласилась, не колеблясь — слишком ничтожной показалась цена. Об ублюдке напоминала только тяжесть в груди, но к третьему дню ощущение стянутости заметно ослабело. И всё же она не хотела отдавать дар кому попало: мало ли как повернёт судьба. Слова Инграма быть осторожной и предусмотрительной она взяла себе за правило, ибо в сущности её теперь некому было защитить. Даже Тьма в своё время не помогла великому Асвальду, а что уж говорить про неопытную Кайю!

Ей приносили младенцев в корзинах — спящими и бодрствующими. Кайа приближалась на миг, которого было достаточно, чтобы убедиться: это не её ублюдок. Затем она, не позволяя вмешиваться в процесс, сама подавала знак колокольчиком — и малыша уносили, теряясь в догадках, покормила ли его священным молоком Мать или нет.

— Сколько их всего? — устав от монотонного «развлечения», спросила Кайа, когда Айдын появился с пятнадцатым.

— Двадцать шесть, моя госпожа.

— Шархал их всех побери! — вздохнула она.

И вот, девятнадцатая по счёту корзина с молчаливым свёртком была поставлена рядом с развалившейся на подушках уставшей фрейей. Не торопясь и потянувшись, она приподнялась на локте, чтобы убедиться — не он, но внезапная неожиданная боль так резанула по сердцу, что слабость улетучилась, а тело скрутило в один болезненный ком.

Светлые глаза уставились на неё изучающее — малыш быстро её узнал и засмеялся, загулил. Не отдавая себе отчёта, Кайа взяла его на руки, и обжигающие слёзы уже бежали из глаз, мешая видеть улыбающееся личико:

— Мой мальчик! Мой сладкий Торберн!

Оскоблённая Тьма выжидающе затаилась.

Малыш тянулся к матери, а она забыла, зачем он и она тут — продолжая зацеловывать его и заботливо осматривать — не случилось ли с ним худого за эти три дня? Он был здоров, Йоран ревностно выполнял поручение. Малыш сам потянул на себя платье, зачмокал, вспоминая про материнскую тёплую грудь, и Кайа спохватилась:

— Только ты, мой маленький, только ты!

Он так жадно вобрал хлынувшее молоко, что захлебнулся, пришлось приподнять и успокоить:

— Не торопись, есть ещё время!

И странное дело, минуты теперь побежали с бешенной скоростью. Кайа вдруг осознала: не мелочь от неё потребовала Тьма — немыслимую жертву, зная суть настоящего материнского сердца. Возможно, она почувствовала хорошо спрятавшиеся следы любви, и эта материнская магия показалась Мраку слаще всего. А хотя… ведь ничего больше у Кайи и не было ценного…

Пока малыш жадно ел, она сняла с себя матушкин подарок, который носила не снимая в своём убежище несколько месяцев, — крохотную фигурку с распахнутыми крыльями, символ свободы. Попыталась повесить его на тощую шейку и спрятать, но для этого пришлось вытащить сосок. Малыш тут же нахмурился и заплакал, лишённый счастливого времяпровождения. Кайа спрятала знак, который обязательно увидит Йоран и поймёт: она знает, она верит и однажды она придёт к ним. Укутала малыша и положила его, хнычущего, назад в корзину. Нельзя было тянуть, чтобы гвыбоды не задумались о причине задержки именно с этим младенцем.

Когда Айдын зашёл его забрать, королева с красноречивым ненавистым выражением смотрела на орущего младенца. Слава богам, младенцы не умеют говорить, и гвыбод ушёл, уверенный, что владычица не способна снизойти до чуждого чада — ведь своих детей фрейи всё же любили. Но потеряла она своё дитя, и как теперь ей, должно быть, тяжело смотреть на этих малюток — розовощёких и худых, бледных и смуглых, темноглазых и светлоглазых…

— Всех светлоглазых младенцев вместе с матерями или опекунами отправить в деревню диких. Ждать там моего решения! — с последним младенцем приказала королева.

Тьма не была против этого каприза. Главное свершилось: мать отреклась от дитя, не признавая его своим. А гвыбод призадумался: возможно, кто-то из этих пяти и был избранным, кого вскормила тьмой владычица. Он ещё не знал, что всех гвыбодов отправят восвояси, не оставляя здесь ни одного. Закон Равновесия, требующий уничтожение имени фрейев, охватывал и тех, кто его поддерживал.

После тайной процедуры Кайа велела оставить её одну — хотелось всласть нарыдаться, унять боль в сердце усталым покоем. Но выплакавшись, она сама вышла к ожидающим её — с холодным лицом высокомерной фрейи и злыми жёлтыми радужками с тонкой вертикальной полоской зрачка. Оставалась последняя процедура — отбор тех, кто останется с королевой и понесёт наказание за вероломство своих дальних соплеменников.

Потомков карамалийцев заставили выстроиться в две шеренги перед прибытием Владычицы. За столетия существования Фрейнлайнда во внешнем облике многих уже давно гуляла смешанная кровь, и светловолосо-светлоглазых было мало. Никто не знал, это ли имела в виду Владычица, быстро шагая по междурядью и «отбраковывая» большинство. В итоге было отобрано всего три десятка, большинство из них женщин, не считая детей, имевших тоже светлые глаза. Несколько темноглазых мужчин, преданных своим жёнам, и «отбракованных» стариков взмолились о милости — Кайа равнодушно кивнула:

— Родные могут остаться. Все, кто захочет, из числа потомков карамалийцев.

И слух о том, что Владычица милостива, понёсся по толпам стенающих. Среди получившейся полусотни Кайа узнала свою первую жерву — Тирезию, а находившаяся рядом с ней женщина, вероятно, была её сестра, та, что готовила пищу для Дыва, да и Кенан стоял рядом. Но другого молодого мужчины с ними не было, а круглый животик Тирезии как бы намекал на её интересное положение. Одна мысль о том, что малерийское семя предателя укрепилось ещё в ком-то, разбудила ярость. Ощетинился кожный рисунок, взметнулась тьма — и люди начали падать ниц, не понимая, что именно вызвало гнев госпожи.

Кайа одёрнула себя, пообещав, что разберётся с этим вопросом чуть позже, и дала знак Горану и Йюце уходить. Потянулись, заскрипели обозы, одни — на восток, другие — на юг. Закричали разлучаемые семьи, виерды засвистели плетьми — то было наказание для трусов, не осмелившихся отомстить за своих хозяев…

Горан и Йюце подъехали попрощаться верхом. Виердка, с первой минуты восторженно и с обожанием глядящая на свою сверстницу, просила о милости навестить Захеб-кхана. Горан повторил аналогичную просьбу — и Кайа кивнула, мол, она подумает… когда-нибудь… Напомнила Йюце о специальном отряде, который должен был дождаться малерийского раба, и виердка приложила руку к сердцу, благодаря за мудрую справедливость. Не желая затягивать прощальную паузу, Кайа кивнула, мол, виердке пора, и та с явным сожалением, повторив ещё раз слова о том, что она будет ждать свою владычицу, подмигнула Горану, пришпорила коня и с горделиво вздёрнутой головой умчалась к своим.

Горан задержался.

— Благодарю за всё, моя донна, — каким-то совершенно другим, тёплым голосом сказал напоследок бастард Асвальда Второго. — Я в большом долгу перед вами и судьбой, а ведь мог бы лежать сейчас на дне Очага.

Кайа позволила себе улыбнуться:

— Моё детство не было отравлено твоими шутками, Горан-дан. И ты был хорошим, терпеливым помощником для нашего отца. Тебя спасла матушкина ревность. Видишь, что порой бывает с бастардами… — она осеклась, вспомнив своего «маленького торберна». — Может быть, мы ещё увидимся… Мне нравится название твоего народа — арауканцы. Звучит красиво.

Она попыталась улыбнуться, но выглядела улыбка, должно быть, слишком жалко со стороны, потому что во взгляде Горана отразилось сочувствие:

— Не знаю, что вас гложет, моя донна, но хотел бы я вам помочь и не знаю, как. Надеюсь, Тьма Утешающая вас вознаградит.

— Ступай, Горан-дан. Всё будет так, как начертано на Маятнике Равновесия.

Разговор был окончен. Горан поклонился, не слезая с лошади, да поспешил в авангард своей человеческой стаи — чтобы указывать вассалам путь для новой жизни. Бескрылый, навсегда лишённый Тьмы Созидающей и Охраняющей. Но Кайа уже видела — из Горана выйдет толковый король, недаром столько лет он учился управлению у самого Асвальда Второго. Теперь появится Горан Первый Бескрылый, новый король у нового народа. Пять из десяти местных гвыбодов уехали с ним, просились все, но Горан отказался: «Зачем столько небольшому племени?» — помня о том, как умеют вмешиваться во власть хитрые жрецы. Ничего, умный Горан быстро их поставит на место…

Третья часть проклятого отребья, не уехавшего с виердами и королём Гораном, топталось на морозе, не зная, куда им деваться.

— В женскую деревню. Кому не хватит избы, пусть строят, — равнодушно ответила Кайа на вопрос подошедшего фрейлера, который выбрал остаться с семьёй — женой и двумя маленькими детьми, одна из которых, девочка, имела светлые глаза. — Постой! Отныне ты фенрик, будешь передавать лумерам мою волю.

— Слушаюсь! — поклонился мужчина, подождал других указаний, но госпожа раскинула крылья и полетела вслед за уехавшими обозами.

Не было больше Фрейнлайнда. Были виерды, арауканцы (поклоняющиеся Тьме) и лумеры — светлоглазые, потомки жителей Кар-Малерии. Дело близилось к закату, и лумеры повернули в сторону леса, где рядом с озерцом располагалась деревня племени от ныне упокоенного Жадалах-кхана, прозванная женской.

А Кайа распахнула крылья, призвала Тьму — и потянулся из-под руин клубящийся Мрак, отпугивая кар-малерийцев, второй день сюда приходящих, чтобы под завалами найти что-нибудь съестное.

Мрак плыл на призыв, преодолевая расстояние, чтобы остановиться рядом с Владычицей. В конце концов, тёмное полукольцо отрезало на севере, юге и востоке тех, кого Владычица назвала лумерами, лишая их шанса побега за знакомыми, близкими и запирая в этой части бывшего Фрейнлайнда.

Тьма не оседала, а плотной завесой спрятала возникшие глубоко в земле ростки, время которых наступит ранней весной. И потянутся тогда они, и вырастут в плотный непроходимый лес, в котором останется царить проклятая тьма, Тьма Охраняющая.

Небольшой арьергардный отряд Йюце был единственным свидетелем того, как опускается стена из Тьмы. Им приказано было ждать самого ценного подарка для Захеб-кхана, а затем догонять основную колонну, которая двигалась медленно из-за пеших рабов. Виерды, поражённые небывалой мощью новой Владычицы, спешились и опустились на колени — такими их видела Кайа до тех пор, пока Тьма окончательно не заволокла восток.

Одно из двух главных дел было сделано, и она полетела назад, к столице. Усиливалось желание отправиться на утёс вздремнуть немного и набраться сил, но пока Тьма на востоке не загустела основательно, впитывая ночь, нужно было выполнить обещание, данное Йюце, а потом можно было забыть виердов.

Кар-малерийцы в городе бодрствовали. Кое-кто взобрался на крышу и следил оттуда за происходящим. Горы и лес мешали видеть, как удаляются толпы народа, зато прекрасно обозревалась поднимающаяся чёрная кромка горизонта. То был сигнал, о котором предупредили гвыбоды, и в лагере кар-малерийцев началось движение.

Кайа опустилась на вершину одного из каменных завалов дворца и прикрыла глаза, сосредотачиваясь в своём обращении к Тьме. Попросила её показать нужного малерийца. Образ был послан отчётливый, и, открывая глаза, Кайа сразу его выделила среди идущей к назначенному месту дюжины преступников — белокосого, высокого, сильного…

— Мы пришли договориться! Чего ты хочешь? — немного задыхаясь от ходьбы в гору, первым начал главный обманщик — принц Ядран.

Надо отдать должное, на его лице читались непреклонность и непоколебимость… Гордость… Кайа усмехнулась мысленно: когда она вернётся назад, их уверенность будет другого сорта. По правую руку Ядрана находился Давор, средний сын Стефана Мудрого. Заметно более бледный и с перевязанной рукой, должно быть, один из тех, кому досталось прошлой ночью здесь, на руинах. Зато третий брат, Исак, выглядел как настоящий лицедей-гвыбод: каменное лицо, и только желваки выдавали сильные эмоции.

— Для начала я хочу, чтобы ко мне подошёл убийца восточного кхана, Севима.

Это был явный сюрприз, малерийцы переглянулись. Принц Исак сделал два шага вперёд, но Кайа расхохоталась:

— Я знаю, кто это, наивный «карамалиец»! Не прячьте его, ну же!

— Мы сначала хотим знать, чего ты хочешь!

Дыв-Исак обернулся к товарищам и что-то сказал. Чуткий слух Кайи уловил: «Она ничего нам не сделает, фрейи принесли клятву на крови!» И убийца Севима не без волнения, но степенно отправился ближе к руинам.

— Хорошо, — сузившимися зрачками Кайа следила за его приближением. — Будете выполнять всё, что я скажу, и останетесь в живых.

— Ты не сможешь нам навредить! Фрейи принесли клятву! — выкрикнул тот, что походил на сира Торвальда, его сын.

Кайа молниеносно сорвалась с места, распахивая крылья, подцепила когтями под мышки будущего раба Захеб-кхана и рассмеялась торжествующим клёкотом, взлетая вверх:

— Те, кого вы убили — да, а я — нет! Жду здесь на закате одного из вас. Вы знаете, кто это! Переговоры буду вести только с ним! — и тяжело улетела на восток, таща сначала брыкающегося малерийца, и присмиревшего, когда высота полёта увеличилась.

Она чувствовала, как он сам вцепился в её ногу, когда миновали расщелину: наверное, решил, что его сейчас сбросят вниз. Кайа не могла не рассмеяться: все сильные мира сего трепетали перед фрейями, и этот смельчак не стал исключением. Внизу, в деревне, проводили долгим взглядом её и её ношу, кто-то упал ниц — Кайа летела дальше, к чёрной завесе.

Оказавшись во Тьме, малериец ожидаемо обмяк, теряя сознание от отравления чуждой магией, и его тело плюхнулось к ногам воинов Йюце.

— Он жив? — подошёл один потыкал в малерийца носком сапога.

— Жив. Не давайте ему забыть о том, что он сделал! — Кайа развернулась и исчезла в пелене, сотканной своими руками. Судьба какого-то безымянного малерийца её больше не интересовала.

Она вернулась в домик на Утёсе и благополучно провела там остаток времени до заката, собираясь с духом. Кайа знала, кто придёт — Дыв, он же принц Исак, потому что он её прекрасно понял. Сейчас только между ним, зачинщиком свершившегося, и ею, единственной наследницей тёмного Источника, должен быть решён главный вопрос — кто победит? Но Кайа уже знала ответ, а Дыв-Исак ещё нет.

*****

Он стоял перед ней подтянутый — все пуговицы до последней застёгнуты — спокойный, как будто ничего не случилось. Странное дело, хотя сейчас Исак был в своём настоящем образе, но Кайа узнала бы в нём Дыва, как узнАет мать своё потерянное дитя спустя годы. Дитя… Сердце до сих пор заходилось при воспоминании о маленьком, обиженном на мать за её жестокость. В сердце шевельнулась боль, и Кайа сглотнула подступивший комок. Этот малериец лишил её всего, даже ребёнка, которого Кайа три дня назад не отдала бы никому, даже отказалась бы от наследства отца, но… На ней повис долг, чужой, вынужденный, и за чужие ошибки пришлось дорого заплатить.

— Мне очень жаль, Кайа. Я виноват, — Дыв начал диалог первым и сделал шаг вперёд, почувствовав слабость во взгляде Кайи.

Она молчала, не до конца справившись с воспоминанием о «маленьком торберне», её маленьком медвежонке.

— Нам нужно поговорить… Мне нужно многое тебе сказать… — и ещё на один шаг стал ближе. Он не отводил взгляд и медленно протягивал руки для объятий и выпуская свою магию влияния.

Тьма бережно укутала невидимым покрывалом сердце, и сразу стало легче. Чувство вины, скорби исчезли.

— Да. Нам надо поговорить, тебе и мне, — Кайа кивнула, делая шаг навстречу и оказываясь в сильных объятиях. Тьма проверила Исака — оружия при нём не было, если не считать дара, способного заставить собеседника забыть обо всём.

Дыв-Исак говорил, и его слова будто бы шли от самого сердца. О том, как он неправильно себе представлял мироустройство. О том, как гордость загнала его во Фрейнлайнд. О том, как он познакомился с «маленькой ящеркой» и спас ей жизнь, когда она умирала от проклятия Марны. О любви, абсолютно неожиданной, и он оказался не готов к чувствам поначалу. О решении изменить всё и попробовать сызнова. О том, что у него не получилось — стоило увидеть изменившуюся Кайю, и он поверил: ничего никогда не изменить. О том, как он горевал, когда думал, что простился с нею…

Кайа слушала и поверх плеча кар-малерийского принца смотрела на расплывающиеся тёмные пятна разрушенных домов, белый океан, подёрнутый ледяной пеленой, и думала о том, что во Всемирье самой могучей силой, по идее, должно являться Время. И тот, кто однажды укротит его и всё исправит, станет настоящим повелителем. Странно, что во фрейских манускриптах ничего об этой магии не было сказано. Смертным была дана лишь одна — исправлять совершённые ошибки, делая другие. Идеального способа не существовало. И теперь Кайа должна сделать то, что собиралась — совершить свою ошибку.

Прежде чем ответить Дыву, она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Конец первой книги

[1] Об этом подробнее в книге «Необручница» Агаты Никольски, в соавт.

[2] Об этом подробнее в книге «Тайна Ирминсуля»

[3] Об этом будет вторая часть «Дорога Света»

[4] О этом подробнее в книге «Марой и хранители"

От автора

Начало никогда не бывает лёгким. Но, правильно говорят, путь осилит идущий.

Не было бы Фрейнлайнда — не стало бы Люмерии. Однажды, на этом месте, где Кайа в последний раз обнималась с возлюбленным, построят новый дворец, который будет гораздо менее величественным. А столицу мира фрейев, о которых забудут, назовут Аднодом, что с древнего языка будет переводиться как «источник», «ресурс». И это будет вовсе не часть континента, а остров, очень странный, со своими особенностями[1].

Место, на котором изначально была посеяна жестокость и тьма, станет символом свободной и открытой любви, рубеиновые нити которой в недрах уснувшего вулкана (так будут думать о главном холме на севере) будет прясть древний бог. Маятник Равновесия качнётся в сторону появления новой веры взамен утраченной — веры в любовь.

Кар-малерийцы станут основателями новой народности, с особенными магическими законами, более справедливыми, чем полторы тысячу лет назад. Определённо, кар-малерийцам, жителям города, название которого с древнего переводится как «плохой снег», принудительное служение новой Владычице пойдёт на пользу. Снег отныне будет связан с праздниками, радостью и ожиданием чуда — и в том найдётся заслуга тех, кто забыл свою суть и начал свою судьбу с чистого листа.[2]

Но не забудут о потерянной земле арауканцы, продолжающие поклоняться Тьме и попытавшиеся создать свой собственный Источник на острове, названном Сурья. Что из этого получится, мы узнаем в продолжении этой истории, когда Кайа поборет в себе Тьму и вернётся к тем, кто станет для неё новой семьей.[3] Конечно, это уже будет не совсем Кайа, но какая разница, если реальность не стоит на месте, и в любое время может случиться Развилка Равновесия?

А мы, успевшие заглянуть в будущее, теперь догадываемся о многом.

Например, почему Чёрный Некромант, он же Белый Шутник, будет единственным Основателем, который сможет управлять тьмой и свободно перемещаться как по Всемирью, так и параллельным мирам.

Почему знатный сир Рафэль де Венетт будет увлечён незатейливой работой простолюдинов — выращиванием винограда, а его дети получат особую защиту от Владычицы.

Почему смелый метаморф Марой не погибнет, а получит небывалый дар.

Откуда и как в Люмерии появятся мандарины и кофейные деревья.[4]

Почему два самых удивительных существа Люмерии — кошки-абитаты и водяные волки-аргириусы — станут самыми верными питомцами для магов.

А когда, наконец, родится маг, способный управлять временем, у него почему-то ничего не получится. Может быть, потому что некогда Кайа, мечтающая об этом даре, однажды поймёт: мы все идём через ошибки, и только ошибки делают нас лучше.

И многие другие семейные и не только семейные тайны…

Это будет потом. А пока Кайю ждёт долгий путь и новые приключения. Кар-малерийцев, ныне лумеров, — тяжелый быт и попытка найти выход из тёмного леса. Но обязательно, мы даём вам слово, всё будет хорошо. Клянёмся Равновесием!