Птицы молчат по весне

Глава 1

Птицы молчат по весне

В знаменитом салоне Нессельроде, одного из влиятельнейших семейств Петербурга, пасмурным предзимним вечером собралось небольшое общество, состоящее, как любила говорить графиня Нессельроде, «из своих». Как всегда, беседовали, злословили, обменивались новостями, немного танцевали, играли в карты. Хозяйка салона весьма ревностно относилась к соблюдению правил пристойности, и никому из её гостей не пришло бы в голову злоупотребить крепкими напитками, затеять грубый флирт или ссору.

После танцев присутствующие разделились на группы и пары; кое-кто присел отдохнуть, некоторые отправились на балконы подышать морозным воздухом. В небольшой угловой гостиной мужчина с классически-правильными чертами лица, тонким орлиным носом, тёмно-карими глазами и аккуратными бакенбардами, усадил в кресло юную белокурую девушку в лёгком голубом платье. Он подозвал лакея, что разносил чай, но пожелал сам галантно подать девушке чашку. Та приняла, благодарно улыбнулась. Мужчина с бакенбардами опустился в соседнее кресло, взял с подноса чашку для себя, о чём-то заговорил. Так как трио музыкантов всё время исполняло различные пьесы для скрипки, виолончели и фортепиано, то расслышать разговор девушки в голубом и мужчины с бакенбардами было возможно, только если приблизиться к ним вплотную.

Стоя напротив входа в гостиную, у окна, молодой худощавый граф Шувалов бесстрастно наблюдал за этой парой. Он уже успел сделать некоторые выводы по поводу их приятного общения, но пока не подавал виду, что его что-то беспокоит.

К нему подошёл приятель детства, Шаинский, давно и весьма ловко носивший гвардейский мундир. Он служил в Литовском отдельном корпусе Русской армии при генерале Довре, а нынче находился в отпуске по семейным обстоятельствам. Это был очень задорный молодой человек, забияка и дуэлянт, с которым многие предпочитали не связываться.

— Послушай, кто этот ловелас, что без конца увивается за твоей невестой? Я видел его пару раз, но незнаком.

— Он танцевал с Софи сегодня два… нет, три раза. Затем один раз подал ей упавшую перчатку, принёс веер, один раз отыскал её по просьбе маменьки и проводил к ней. И теперь вот — предложил посидеть у камина, выпить чаю, — педантично ответил Шувалов. — Стоит ли называть это твоим «без конца»?

— Ну-у, — протянул Шаинский, — зависит от того, как он при этом на неё глядит. Подать перчатки можно по-разному, мой друг.

Шувалов в ответ пожал плечами.

— Этот, как ты назвал его, ловелас — граф Левашёв. Ты должен бы помнить его по учебе в корпусе.

— Левашёв?! — воскликнул собеседник. — Ни за что не узнал бы его! Ишь, каким павлином выступает — а раньше-то держался тише воды… Да ведь, должно быть, беден, как церковная крыса?! Его папенька уж так покуролесил в своё время…

— Это всё уже в прошлом. Благодаря женитьбе на старшей барышне Калитиной дела у графа вполне поправились. А недавно его и Нессельроде на службу взял, как говорят, по большому ходатайству супруги.

— Вот как! Ловок, значит, Левашёв оказался! — пробормотал Шаинский. — Женился на дочери хлебного короля, пылью мучной не погнушавшись, и не прогадал! — Он расхохотался собственной шутке, но на бледном, невыразительном лице Шувалова не промелькнуло даже подобия улыбки. — Только что-то теперь вокруг твоей Софьи Дмитриевны вьюном увивается… А супруга-то его здесь нынче?

— Я слышал, она была больна, и, по совету доктора, отправилась поправлять здоровье в своё загородное имение, — отчеканил Шувалов.

— А этот, значит, в её отсутствие… — проговорил Шаинский, выжидательно блестя глазами. — И ты собираешься стоять и смотреть?!

— Помилуй, Софи Нарышкина — совершеннейшее дитя, она ничего не понимает! А Левашёв обращается с ней в высшей степени почтительно, никаких бесед тет-а-тет… Что же, я должен вызвать его на дуэль за тур вальса и поданную перчатку?

Шувалов проговорил всё это невыразительным, бесцветным голосом.

— И потом, она не очень-то ко мне расположена! — продолжал он уже с беспокойством. — Если буду докучать ей своей ревностью или нравоучениями, боюсь, выйду из милости и у неё, и у её маменьки. А этот брак может стать весьма важным для моего будущего.

Шавинский посмотрел на него с удивлением.

— Странно как! Если бы Софья Дмитриевна была моей невестой…

— То твоя сабля уже была бы обагрена кровью хоть десяти графов Левашёвых, осмелившихся подать веер и чашку чаю! Что поделать, мой друг! Ты военный, я же дипломат. Я не могу рисковать своей карьерой в Коллегии иностранных дел, где, кстати сказать, наш Левашёв нынче занимает не последнее место!

***

В то время, как этот разговор происходил между женихом Софьи Нарышкиной и его другом, граф Левашёв сидел в уютном кресле так близко к прелестной Софи, что различал еле заметные тени на её щеках, когда она опускала свои густые, золотистые ресницы. Лицо Софи были ослепительно белым, так что от малейшего волнения её щёки заливались нежно-розовым румянцем. Она говорила по-французски с совершенством человека, проведшего большую часть жизни во Франции. Владимир Левашёв вполне оценил это, особенно сравнивая изящное и безупречное произношение мадемуазель Нарышкиной с произношением своей жены Анны и её сестры Елены. Те говорили по-французски хотя и бегло, но… Левашёв внутренне поморщился. Купчихи, что с них взять!

— Вам нравится эта мелодия, мадемуазель? — спросил он, для того лишь, чтобы заполнить паузу.

— О, да! — с живостью ответила Софья Дмитриевна. — В Париже я пристрастилась к опере, а тут вдруг поняла, что такая тихая, камерная музыка тоже ужасно хороша! И вообще, я обожаю Моцарта.

— Вы непременно как-нибудь сыграете для меня, — тихо попросил Владимир. — Но только — пусть это будет ваша самая любимая пьеса. Я не очень сведущ в музыке, но услышать ваше исполнение было бы для меня огромной радостью.

«Спокойнее. Теперь надо срочно сменить взволнованно-лирический тон на обыденный, а то есть опасность перестараться. Пока не время», — приказал он себе.

Софи снова слегка зарделась и кивнула, но ничего не сказала; она вообще обладала удивительным умением: молчать, когда говорить нечего. Редкое качество для юной девушки.

Левашёв завёл какой-то тривиальный разговор о жизни в Европе, Софи в ответ делилась собственными впечатлениями — так что если бы кому-то вздумалось подслушать их, можно было убедиться, что между графом Левашёвым и Софьей Нарышкиной происходит просто светская болтовня. Владимир получал удовольствие: ему ужасно нравилась эта игра. Он уже понимал, что Софья Дмитриевна, если ещё не влюблена в него до смерти, то, во всяком случае, сильно увлечена. В семнадцать лет так трудно скрывать радостный блеск в глазах при виде предмета своего восхищения!

Какой-то неприятный холодок кольнул его под сердцем, так что Владимир вздрогнул и едва не выплеснул чай себе на колени. О чём он тут размечтался, ведь его супруга ещё жива?! Надо непременно подумать о другом, чтобы не сглазить, не накликать беду!

Ещё вчера утром Анна отбыла в свой стрельнинское имение. Надо ждать. Он заранее поручил Денису позаботиться обо всём, отыскать подходящих людей, что наведут шайку душегубов на дом купца Калитина. Им скажут, что у барыни много денег, есть драгоценности, меха, а людей в доме всего ничего: кроме хозяйки только пожилая экономка, горничная да старушка-кухарка…

Владимир едва удержался, чтобы не взглянуть на часы — как бы Софья Дмитриевна не сочла это невежливостью. Что толку гадать, когда и как произойдёт задуманное? Всё равно не известно, какой день станет решающим… Он услышал имя Анны из уст Софи от неожиданности едва не подскочил.

— …Очень огорчена известием о нездоровье вашей супруги Анны Алексеевны, — говорила Софья Дмитриевна. — Она настоящая красавица, а ещё так мила и любезна!

— О, благодарю вас, мне ужасно приятно это слышать, мадемуазель! — согласился Левашёв.

Софья на миг задумалась, затем поглядела на него странно блеснувшими глазами.

— Пожалуйста, расскажите о ней… Расскажите о вашем знакомстве. Я слышала, Анна Алексеевна прекрасная художница?

Голос её чуть дрожал. Владимир с удивлением поглядел в глаза Софи — они были наполнены подозрительной влагой. Неужели Софья Дмитриевна собиралась заплакать? Впрочем, она тут же прикусила губу и поспешно отпила остывшего чаю из кружки.

— Да, право же, в нашем знакомстве с Анет нет ничего романтического! — с показной небрежностью заявил Левашёв. — Пожалуй, вы будете даже разочарованы… Я всего лишь как-то познакомился с её папенькой, кажется, на именинах госпожи Рихтер — и тот был так любезен, что пригласил меня на обед. Там я впервые встретил Анну; как видите, ничего…

Владимир поперхнулся: он увидел спешащего с нему Дениса в сопровождении доктора Рихтера. На круглой добродушной физиономии доктора были написаны испуг, растерянность и недоверие.

— Ужасное происшествие, мой милый друг! — задыхаясь, проговорил он. — Мужайтесь… Страшное происшествие, я отказываюсь в это верить! Впрочем, возможно, это какая-то ошибка…

Левашёв вскочил; сердце заходило ходуном. Денис что, с ума сошёл, если решил что-то сообщить ему здесь, в салоне Нессельроде?

— Что такое?! — резко спросил он.

— Беда, барин! — выдохнул Денис. — Усадьба барыни в Стрельне! Сгорела… Пожар там был прошлой ночью, ничего от дома не осталось!

— Пожар? — бессмысленно повторил Владимир. — Как пожар? Почему пожар?

— Да ведь я не знаю, только усадьба-то сгорела! Решил сказать вам немедленно, ваши-то ещё не слышали… Там, сказывают, дом рухнул, только и осталось, что труба, да балки!..

— Какой пожар? Почему пожар? — от неожиданности Левашёв никак не мог собраться с мыслями, боялся проговориться невзначай: ведь их слушали десятки ушей. — Что?.. Откуда это известно?..

— Ах, горе-то, горе какое! — донёсся вдруг до него горестный крик. Госпожа Рихтер, точно забыв, что находится среди избранного общества, заливалась слезами. — Аннушка, голубушка, бедняжечка! Я ведь её девочкой знала, на руках качала!.. Ужас-то какой!

Владимир оторопело смотрел прямо перед собой. К такому повороту он оказался не готов. Что же теперь говорить, что делать?

Он ощутил прикосновение: нежная рука Софьи Нарышкиной сжала его ледяные пальцы.

— Я не могу ничего сказать вам, граф! — тихо и быстро сказала она. — Просто: мужайтесь! Сердце моё разрывается при виде вашего несчастья!

Потом она уже ничего не говорила, но Левашёв запомнил, что Софья Дмитриевна всё время была рядом. Оказалось, что Дениса встретил человек, посланный соседями Калитиных по имению к Левашёвым с известием о несчастье. Человек этот, узнав, что барин изволил уехать на журфикс, не решился сообщить чёрную весть в его отсутствие — а потому отправился вслед за ним к Нессельроде, а там уж попросил вызвать лакея графа Левашёва. В это время к дому Нессельроде подъезжала чета Рихтер; они и услышали первыми о трагедии в Стрельне.

— Не верю, не могу поверить! — без конца повторял доктор, в то время как его супруга неутешно рыдала. — Да надо же скорее ехать туда: быть может, они спаслись? Быть может, выскочить успели? Любаша, горничная Аннушки, жива она?

Но про неё Денис ничего не знал; при упоминании Любы он дрожал, как осиновый лист и повторял: «Надо ехать, барин, надо ехать! Послушайтесь доктора, Христом-Богом молю!»

Но Левашёву не так-то легко оказалось встать с дивана, куда его усадили сердобольные знакомые. Ноги его ослабели, тело сделалось ватным, а в горле пересохло так, что он не мог утолить жажды, хотя залпом выпил несколько стаканов воды. Вокруг слышались ахи и вздохи, кто-то из дам негромко и прилично всхлипывал, и уж совсем не по-светски причитала госпожа Рихтер, которая знала Анет с рождения.

Владимир сжал руками лоб. Нужно, наконец, собраться с мыслями! Если случился пожар, значит, нападения на усадьбу не было — произошёл просто несчастный случай! Если так, то Анна может быть и выжила! Хотя человек, принёсший весть, утверждал, что графиня не успела выскочить и погибла! Но её тела никто не видел. Или… После сильного пожара останков могли и не найти: лицо и тело Анны, возможно, стали неузнаваемыми… Представив это, Левашёв почувствовал, как его желудок скрутило судорогой. Он с трудом подавил позыв к рвоте, и буквально рухнул на вышитые шёлком подушки дивана, тяжело дыша, не отнимая рук от лица.

— Будьте мужественны, милый Владимир Андреевич, — перед ним стояла сама графиня Нессельроде. В её обычно холодных и насмешливых глазах светилось искреннее сострадание. — Подумайте о ваших детях, о вашей семье. Кто, как не вы, позаботится о них и поможет перенести такое горе?

Тёплые нежные пальчики обхватили его запястье… Софья Нарышкина. Прелестный ангел, который не боится открыто сочувствовать ему… Владимир быстро

— Благодарю вас, mesdames… Это слишком тяжело… Моя бедная Анет! Но я должен справиться, должен — ради моих детей…

Он ещё раз глубоко вздохнул, оперся о плечо Дениса.

— Мне придётся оставить вас, господа, и немедленно выяснить, что произошло в Стрельне. Я продолжаю молиться и надеяться, прошу молиться и вас…

— Поезжайте, Владимир Андреевич, — шёпотом произнесла Софи Нарышкина.

— Я с вами, мой друг! Вдруг Аннушка всё-таки выжила, ведь ничего же не известно! Возможно, моя помощь пригодится!

Доктор поспешил присоединиться к Левашёву. Ещё кто-то из приятелей вызвался ехать с ними. Уходя, Владимир обернулся и посмотрел на Софью Дмитриевну — та стояла, прижав руки к груди, а неподалёку застыл, наблюдая за ней и Левашёвым, бледный бесстрастный граф Шувалов.

***

Заворачивать домой Владимир не стал. Надо сперва прояснить дело до конца, а стоило только представить, что придётся выдержать крики и слёзы Елены, ему второй раз чуть не сделалось дурно. А вот Катерина Фёдоровна, небось, обрадуется… Впрочем, о чём тут думать, надо ехать как можно скорее!

В ту ночь он запомнил лишь бешеную скачку, свист ветра в ушах — хорошо, хоть дождя не было! Доктор Рихтер следовал за ними в своей коляске, но скоро отстал, так как Владимир с Денисом не жалели лошадей. Денис готов был загнать своего коня до смерти: ведь там его Люба, о судьбе которой он ничего не знал! Владимир, разумеется, догадывался о причинах его тревоги, но если, как им было доложено, от калитинского дома ничего не осталось…

Серенькое пасмурное утро открыло им страшную картину, при виде которой Денис побледнел, как полотно. Дом и правда выгорел почти дотла, остались печные трубы, обугленные балки, ступеньки крыльца, ведущие в никуда… Вокруг бродили любопытствующие: как же, такой страшный пожар в их краях!

Владимир спешился; к нему тотчас подскочил бойкий мужичок из местных.

— Барин, ах горе-то какое! Ветер сильный был в ту ночь, мы пока тушить бросились, ан вся стена да кровля уж занялись… Ну, мы двери рубить начали, а там дыму — пропасть! Вот, успели вытащить их, одну бесчувственную, да ещё руки ей какой-то озорник связал!..

— Кого?! Кого успели вытащить? — вскричал Владимир и невольно попятился от рассказчика, как от ядовитой змеи. Чья-то твёрдая рука ухватила его за плечо, встряхнула.

Рядом стоял Денис. Смертельно бледный, он легонько постукивал зубами, а его цыганские глаза, казалось, метали молнии. На мгновение Левашёву показалось, что верный наперсник в этот миг готов его убить.

***

В крестьянской избе было дымно, чадно. Хозяин, тот самый мужичок, привёл их сюда, велел всем домочадцам убираться, и указал на небольшой закуток за печью. Там, на полатях, стиснув руки на коленях, сидела Люба и глядела в одну точку. Полная, румяная, брызжущая здоровьем горничная сейчас казалась собственной тенью. Услышав шаги, она подняла голову, но никаких эмоций на её лице не отразилось.

— Это вы, барин, — едва слышно заговорила она. — Это вы… А барышня-то моя… А это вы…

Денис, едва не сбив Владимира с ног, кинулся к Любе, прижал её к себе — та даже не сопротивлялась, будто не заметила его. Денис что-то горячо шептал ей, затем поднял глаза на Левашёва — Владимир пожал плечами и вышел из избы. Хорошо, что Люба выжила, хотя она явно не в себе и вряд ли расскажет что-то про Анну.

— Двоих вчера спасли: девку эту вот, да ещё экономку, из нашенских, — поведал ему хозяин избы. — Там ещё старушка была, стряпуха, да она, сказывали, с вечера к родне в рыбачью слободу погостить собиралась. Вот, верно, до пожара и ушла. Подфартило ей: хоть жива осталась.

— И сейчас она у родни? Ничего не видала, как загорелось? — на всякий случай осведомился Левашёв.

— Да кто ж её нынче искать стал! Не до того теперь, — махнул рукой мужичок. — Видать, у них и останется, больше-то им с Домной Лукинишной податся некуда…

— А… Больше никого не успели вызволить? — деревянным голосом спросил Левашёв.

Собеседник сочувственно посмотрел на него, покачал головой.

— Где уж, барин! Весь верхний этаж пылал, какой там вызволять… Пристав как осматривать приехал, так ему, бедняге, самому дурно сделалось. Он там труп нашёл, навроде женский, да почернело всё, не разобрать… Вы, коль хотите знать, барин, лучше и не глядите, отправьте кого-нибудь, ну хоть лакея вашего. Незачем вам на такое глядеть.

Глава 2

Похороны графини Левашёвой были пышными и многолюдными. Из светских знакомых семьи Левашёвых отсутствовал только князь Полоцкий: как говорили, он в очередной раз отбыл в одно из своих таинственных путешествий. Владимир позаботился о том, чтобы никто не смог сказать, что он не отдал подобающих почестей трагически погибшей во цвете лет супруге. Местом погребения стало старинное Лазаревское кладбище — ради этого Левашёву пришлось выложить немалую сумму, но он полагал, что оно того стоит. Изображать же убитого горем вдовца, проводящего бессонные ночи в рыданиях и молитве, оказалось не так уж и трудно — с его-то актёрскими способностями. Владимир видел, прямо-таки кожей чувствовал, что соболезнования, сыплющиеся на него со всех сторон, были вполне искренними, особенно те, что исходили от знакомых дам. А, как известно, женщины куда наблюдательнее и прозорливее мужчин.

Итак, с этой стороны он ничего не опасался. Никому из его светских приятелей и в голову не пришло, что муж и жена Левашёвы испытывали друг к другу что-либо иное, кроме любви и нежности.

***

Однако ещё до погребения Денис, обеспокоенный какими-то тайными мыслями, которыми он до поры до времени не хотел делиться с барином, поведал странную вещь.

Пристав допросил Любу и Домну Лукинишну по поводу пожара, а ещё — как случилось, что у горничной тем вечером руки оказались связанными? Обе показали, что вечером, когда барыня изволила лечь спать, женщины поболтали немного, затем Домне понадобилось зайти к садовнице, что жила с мужем во флигеле. Там она и находилась, пока не увидела, что барский дом запылал, точно факел.

Люба же в это время собиралась на покой и не ожидала ничего плохого — однако ж, в дом через чёрный ход ворвались двое, а может и трое: страшные, с ножами, бородатые и взлохмаченные… Люба хотела кричать, да язык будто отнялся, а тут один из них, высокий да костлявый, словно смерть, как ей нож к горлу приставил: «Молчи, мол, девка, а не то зарежу!» Видно, в этот самый момент они и лишилась чувств, потому что больше

Пристав на всякий случай задал вопрос про старуху Акулину, что работала в доме на кухне. Вышло так, что эта Акулина как раз отпросилась на день со двора: родню в слободе навестить. А так как барышня изъявила желание, чтоб в усадьбе было как можно тише и спокойней, а Домна не сомневалась, что, с помощью Любы, обслужит хозяйку наилучшим образом — она легко отпустила Акулину к родным. Та вроде бы собралась и ушла. Но как она уходила, Домна не видела, ибо готовила пирожки для барышни, потом беседовала с нею о делах в усадьбе.

— Так вот, барин, тревожно мне что-то стало, я и съездил в эту Рыбачью слободу, откуда Акулина с Домной родом.

— Так что же? — с нетерпением откликнулся Владимир, прикидывая про себя, как бы сообщить страшную новость Елене и не попасть под град её рыданий. Посыльного, что ли, с письмом отправить, притворившись, что ужасно занят дознанием и похоронами? А там, когда он вернётся, Элен уже выплачется на груди своей маменьки; Левашёв хоть меньше причитаний выслушает. Наверное, так и нужно сделать.

— Да вот, там о пожаре ещё не узнали. А бабы этой, Акулины, я нигде не нашёл. Никто её тем вечером не видел.

— Ну и что?!

— Да так, барин, странно получается: пропала, выходит, эта Акулина! — напряжённым, каким-то деревянным тоном сообщил Денис. — Ведь если она всё-таки в доме оставалась, её-то тело тогда бы обнаружили…

— Да чёрт с ней совсем, с Акулиной твоей проклятущей! — взъярился Левашёв. — Что ты мне её тычешь, других забот, что ли, нет?!

— Это я к тому, ваше сиятельство, что где-нито она давно должна была б уж объявиться! У соседей, али в слободе, а нет, так здесь, дома.

Владимир хотел уже отвесить наперснику хорошего тумака, чтобы не надоедал глупостями, но одумался: обычно невозмутимый до цинизма Денис был, похоже, серьёзно озабочен.

— Ты о чём подумал? Говори прямо!

— Тело-то женское, барин, всего одно нашли — а оно так обгорело, что и не узнать! Головешка-с! Я ходил, смотрел: где уж там стряпуху от барыни отличить! — вполголоса ответил Денис.

Владимир уставился на него: ярость сменилась тошнотворным приступом страха.

— То есть… По-твоему, это не Анна?.. Но… Тогда где же она?!

— Не могу знать! — развёл руками Денис. — Только, как изволите видеть, история получается…

Левашёв прикрыл глаза; ему настолько не хотелось в такое верить, что он готов был надавать лакею по шее собственной тростью за то, что тот поделился своими сомнениями. Мало ему хлопот, так теперь ещё гадай, замирая от ужаса: а если вдруг Анна выжила, и, не ровен час, объявится, расскажет, что её пытались убить?! Доказательств вины Владимира, правда, у неё нет! Но если кто-то что-то слышал, если ей что-нибудь рассказали?! К тому же это будет означать конец его мечтам о прекрасной Софье Нарышкиной и близости к императору!

Денис смотрел на барина, ожидая его распоряжений.

— Сейчас пойдёшь, — отрывисто бросил Владимир, — разузнаешь всё что можно, про эту Акулину! Вдруг объявится, чертовка, где? А насчёт Анны — ни звука! Чтоб никому даже в голову не пришло. Хороним мы графиню Левашёву, да и всё! Домна и Люба твоя показали, что она спала, как пожар начался — стало быть, во сне сгорела.

Денис кивнул.

— Про этих, что в дом залезли, ничего не слышно?

— Нет-с, не здешние они. Я нарочно дальних навёл, так оно сохраннее будет, — шёпотом заверил лакей. — Видать, дело-то не так повернулось, они дом и запалили…

Левашёв выругался. «Дело» с каждой минутой, как ему представлялось, принимало всё более неприятный оборот. Из-за Любы скрыть нападение разбойников не удалось, Анну сочли погибшей, о пропавшей стряпухе пока никто и не подумал… А если она так и не объявится? Но кто её станет искать? Мужа и детей у неё не было, родня вся дальняя, Домна Лукинишна слишком удручена гибелью барышни и усадьбы, где она прожила всю жизнь.

Итак, погибшую нужно скорее упокоить. Останки настолько обезображены, что гроб открывать не будут, Анну отпоют и оплачут, Левашёва официально признают вдовцом. А когда он станет мужем Софье Дмитриевне Нарышкиной и зятем самому императору Александру — тогда уж его сам чёрт не напугает! Он сделает блестящую карьеру в коллегии иностранных дел, а там, глядишь, сменит и графа Нессельроде на посту министра…

***

После похорон Елена, утомлённая от бесконечных рыданий, долгого стояния в храме и соболезнований, поднялась к себе в сопровождении Катерины Фёдоровны. Теща Левашёва восприняла известие о пожаре так, словно в жизни её было как минимум пять падчериц, окончивших своё существование подобным трагическим образом. Казалось, больше всего её волновало душевное здоровье Елены, и то, как она переживёт смерть старшей сестры.

— Я вам удивляюсь, Катерина Фёдоровна, — не удержался Левашёв, когда они наконец-то остались одни в столовой, отправив Любу спать, а Марфу — присматривать за Элен. — Ведь Анна выросла у вас на глазах! Неужели вам её ни чуточки не жаль?

Лицо Катерины Фёдоровны походило на гипсовую маску, только рот кривила ироническая усмешка.

— Вам ли об этом говорить, граф?

— Ну вот! А ведь считается, что женщины добрее мужчин, у них более мягкое сердце! Впрочем, всё это пустое, главное — мы с вами добились своего, не правда ли? Вероятно, вы рады?

Владимиру хотелось бы услышать от Катерины Фёдоровны доказательства того, что она довольна и не собирается ни в чём его подозревать. Сейчас ведь снова придётся притворяться… Притворяться перед ней, перед Элен, перед светскими приятелями и коллегами. Прежде чем он сможет объясниться с Софи, должно пройти время, иначе это будет выглядеть крайне неприлично. Да ещё её жених, граф Шувалов вместе со своим приятелем-гвардейцем смотрит на него волком, правда, пока молчит… Вероятно, добром от Софи он не откажется — тогда, в любом случае — дуэль?

— Рада ли я, Владимир Андреевич? Разумеется, рада. Теперь я спокойна за мою дочь, — внушительно произнесла Катерина Фёдоровна. — Элен больше не будет мучиться ревностью и унижаться. Пусть вы не можете вступить с ней в законный брак, всё равно отныне её счастье ничто не омрачит. Надеюсь, вы со мной согласны?

— Да-да, разумеется…

— В таком случае, — продолжала она, — я бы посоветовала, выждав несколько дней, взять детей с нянькой, Елену, и отбыть

Владимир смотрел на тёщу в крайнем замешательстве. Похоже, она серьёзно вознамерилась командовать им после смерти Анет. Этого никак нельзя допускать, не говоря уже о том, что уезжать теперь надолго из Петербурга не стоит ни в коем случае! Он должен быть поближе к Софье Нарышкиной. А то, того и гляди, вернётся он из Европы — а Софья окажется уже замужем за этим бледным, малокровным графом Шуваловым!

— Не будем совершать необдуманных действий, — сказал Левашёв. — Я устроился на службу в Коллегию иностранных дел совсем недавно — а уже начну требовать отпуск? Графу Нессельроде это может не понравиться, он сам всегда ставит общественное впереди личного. Разумеется, несколько дней я могу побыть дома с Элен, но затем… Да, кстати, отчего бы вам не уехать вместе с нею и детьми хоть завтра? Элен получит новые впечатления, успокоиться, отдохнёт…

Ответом ему был скрипучий смех Катерины Фёдоровны, прерванный внезапным приступом кашля. В столовой горело всего три свечи, за окном была поздняя ночь, да и сидела тёща Левашёва в тени, но сейчас он заметил, как она поспешно прижала к губам чёрным кружевной платок. Уж не больна ли она? Владимир всмотрелся: Катерина Фёдоровн держалась, как всегда, очень прямо, подняв голову в чёрном вдовьем чепце, а в руках у неё было неизменное вязанье. Нет, выглядела она как обычно: бледная, худая, невозмутимая. Разве что этот кашель…

— Я, граф, решилась помогать вам в таком деле не для того, чтобы вы теперь стряхнули мою дочь, словно запачканную перчатку, с вашей аристократической ручки. Я сказала: с Элен поедете вы. Вы, а не я.

Владимир заскрежетал зубами. Он давно уже не называл тёщу про себя иначе, как «проклятая старая ведьма», но теперь ему захотелось собственными руками сдавить её тощую шею и выдавить по капле весь воздух — точно так же, как она сейчас пыталась перекрыть ему кислород.

— Не надо ставить мне условия, — произнёс он, еле сдерживаясь. — Разумеется, я сам мечтаю взять Элен и детей и уехать с ними куда-нибудь тесным семейным кругом, но теперь об этом нечего и думать. На носу зима, в Коллегии множество дел. Обещаю, мы обязательно поедем весной. Если Элен захочет — мы уедем в Баден, туда, где она подарила мне наших малюток.

Лишь бы она поверила! Проклятая ведьма ведь может спутать ему все карты! Стоило только представить, что будет, если ему предъявят обвинение в убийстве жены! Тогда — Софья Нарышкина, министерство иностранных дел, салон графини Нессельроде, светские друзья и приятели — со всем этим он сможет попрощаться! Даже если у него каким-то чудом получится оправдаться, имя графа Левашёва навсегда останется запятнанным!

И зачем он только взял себе в сообщницы эту подозрительную злобную тварь?! Она теперь будет шантажировать его до конца дней своих!

Владимир разглядывал ненавистное ему лицо собеседницы, а шальная мысль уже засела в его голове. Если только Катерина Фёдоровна не оставит его в покое, пожалуй, стоит пойти ва-банк и просто отказаться плясать под её дудку. Ей нелегко будет решиться отправить за решётку отца своих внуков. А если тёща всё равно не уймётся, надо будет обезопасить себя и сделать так, чтобы можно было обвинить её в покушении на Анну.

На самом деле он очень хотел бы этого избежать — ибо тогда на его семью неизбежно пала бы тень. Катерина Фёдоровна его родственница, предъявить ей обвинение значило очернить себя. Но что делать, если надо будет выбирать между каторгой и неприятным расследованием?

Владимир вдруг почувствовал, что сам себя загнал в ловушку. Ему так не терпелось избавиться от Анны, так хотелось поскорее стать свободным, что он поторопился и не подумал о последствиях. А последствия — вот они: в лице Катерины Фёдоровны! Сидят и смотрят на него с издевательской усмешкой! Его вдруг охватило искушение сообщить ей, что она рано радовалась, и Анна на самом деле жива — хотя он отнюдь не был в этом так уверен. Хотелось просто увидеть, как с лица тёщи сойдёт эта дьявольская улыбка. Однако Левашёв не стал ничего говорить, так как не понимал пока, что из этого выйдет.

— Ну, что же, я не хочу выкручивать вам руки, Владимир Андреевич. Служба и карьера, это весьма важно. Тогда весной вы отправитесь с Элен и детьми в путешествие, сейчас же вам, как безутешному вдову, придётся отказаться от рождественских балов и светских приёмов. Будете пока проводить мирные вечера с семьёй.

Говоря это, тёща пристально следила за ним, точно ожидая, что он станет спорить, но Владимир стиснул зубы и молчал.

— Не возражаете? Вот и хорошо. Спокойной ночи, граф.

Катерина Фёдоровна взяла свечу и покинула столовую, спокойная, с гордо поднятой головой.

***

Левашёв посидел ещё немного. В столовой было совершенно темно, только мирно тлели угольки в камине. Катерина Фёдоровна надумала удалить его из Петербурга на всё лето? А ведь как раз нынешним летом должна был состояться свадьба Софьи Нарышкиной и графа Шувалова!

В раздумье он поднялся в свою спальню и, отказавшись от услуг Дениса, принялся готовиться ко сну. В комнате на поставце стоял кувшин с красным вином — Люба, видно, позаботилась — и бокалы. Левашёв плеснул себе вина почти до краёв и залпом выпил. Ему хотелось напиться допьяна, ощутить освобождение от забот и тревог хотя бы ненадолго. Вот папаша никогда себе в этом не отказывал! Владимир выпил ещё и ещё…

Просторная кровать с балдахином, который поддерживали четыре резных столбца, была расстелена и манила к отдыху. Но похороны и последующий разговор с тёщей настолько выбили его из колеи, что о спокойном сне нечего было и думать. А если вспомнить, что Анна, возможно, выжила, то тогда… Если она всё узнала? Если надумает отомстить?!

Дверь еле слышно скрипнула. В темноте на пороге замаячил, точно призрак, женский силуэт в белом одеянии… Владимир завопил от неожиданности и отскочил в дальней угол спальни. Его рука инстинктивно сомкнулась на основании тяжёлого медного шандала для свечей.

— Ты… — прохрипел он. — Ты зачем?..

— Что с тобой, милый, тебе нехорошо? — прошелестел голос Елены. — А я не могла заснуть. Всё время думала, думала… Услышала шаги и вот решила побыть с тобой.

Он поспешно поставил шандал на место, подскочил

— Мне и правда очень скверно, Элен, родная! — Как хорошо, что есть хоть кто-то, кто может его пожалеть и ничего от него не требует, пусть даже это давно надоевшая ему Елена! — Прошу, побудь со мной сегодня! Не оставляй меня одного!

Елена подвела его к постели, помогла улечься. Сквозь щёлку меж тёмно-коричневых бархатных штор в окно смотрела луна — Владимир заметил, как лунный свет отразился в глазах Елены, полных слёз.

— Бедный, как ты измучился! — Она прижала его голову к своей груди. — Я знаю, ты не любил Анет, но ты уже искупил свою вину тем, что страдаешь из-за её гибели. Не казни себя, мой ангел, ты ведь не виноват в этом ужасном пожаре… Я верю, что Анна смотрит на нас с небес и когда-нибудь нас простит.

Елена приговаривала ещё что-то ласковое, утешающее — и, верно от того, что Левашёв страшно устал и был пьян, сейчас он искренне благодарил Бога, что у него есть Элен и она любит его больше жизни.

***

В ту ночь, когда Всеслав видел во сне пылающий дом, а сам он, в шкуре волка, убивал незнакомых, вооружённых ножами людей, заснуть он больше не мог. Его квартира на Петербургской стороне была невелика и состояла из маленькой спальни, кабинета и гостиной — и теперь она стала казаться ему темницей. Пока не начал заниматься тусклый холодный рассвет, Всеслав так и не присел: мерил и мерил шагами комнаты, временами подходил к окну.

С ним жил только один лакей. Всеслав не держал у себя стряпухи, горничных и другой прислуги — он не понимал, как можно нескольким людям делить столь скудное пространство. Поэтому нанимаемая им квартира выглядела нежилой и безликой; он никогда не устраивал здесь приёмов или обедов. Светские приятели, вроде доктора Рихтера и господина Завадского упрекали Всеслава, что у него дома всё равно, что в казарме: серые стены, ни портрета, ни картины, ни безделушки. Везде идеальный порядок, печь не топится, в кухне не орудует кухарка — одна чистота и казенщина. На это он обыкновенно отвечал, что ему, как закоренелому холостяку, такое жилище подходит более всего. В свободные вечера Всеслав читал в кабинете или подолгу стоял у окна и смотрел на тёмную воду речки… Река оставалась его единственным утешением в городе, когда любимые леса были так далеко!

За окном промелькнула поджарая, серо-рыжая тень; Всеслав вздрогнул от неожиданности, весь подобрался. Показалось? Откуда он мог здесь взяться? Во дворе, под окнами спальни прозвучал не то лай, не то вой — ему откликнулись яростные голоса окрестных собак.

Полоцкий одним прыжком метнулся на балкон — он жил в бельэтаже — перемахнул через балюстраду и приземлился на мощёный камнями двор. Хорошо, что ещё не рассвело, и никто не заметил его эскапады. Из подворотни к нему метнулась тень.

На первый взгляд это был огромный пёс несуразного грязно-рыжего цвета. Но для собаки он обладал слишком стелющимся бегом, мощными челюстями и свирепостью взгляда; человек сведущий решил бы, что это ублюдок собаки и волка.

Всеслав схватил его за шкирку и подтолкнул к чёрной лестнице, ведущей в его квартиру; пёс мгновенно взлетел на второй этаж, прошмыгнул через кухню, оставляя на безупречно-чистом полу грязные следы. Полоцкий открыл дверь в спальню, где среди его одежды был тщательно спрятан вышитый сложным алым узором пояс. Всеслав накинул его на пса, завязал пояс затейливым узлом на шее собаки и, прошептав несколько слов, сильно дёрнул пояс на себя, так что огромный пёс перекувырнулся через голову, неуклюже рухнул на бок…

— Ух, барин, нешто прогневались на меня? — виновато молвил управляющий имением Данила, поднимаясь с пола. — Да я ведь не просто так…

— Тебя собаки могли загрызть! А если бы не нашёл меня, тогда как? Ты же сам не можешь обратиться! А если бы я уехал куда?!

— От собак отобьюсь! — беспечно заверил управляющий; он без всякого стеснения стоял в покоях барина, в чём мать родила. — А к вам бежал не просто так: племя Велижаны в беде! Вы-то нас, государь, заботой уж сколько не жалуете!

То, что Данила назвал его не «барин», не «ваше сиятельство», а именно «государь», означало: случилось что-то серьёзное. Таких, как они с Данилой оставалось уже немного; сородичей-волкодлаков истребляли веками люди, которые боялись их и ненавидели. Лесные братья, подлинные волки, тоже не любили их — но нападали редко, только если мирно разойтись никак было нельзя. Во всяком случае, от лесных волков неприятностей волкодлакам выпадало куда меньше, чем от людей.

***

Племя Велижаны, как помнил Всеслав, было невелико, жило очень уединённо, почти не общаясь ни с человеческим миром, ни с лесными тварями — и этому были причины. Несколько поколений назад это племя состояло из обычных людей, которые стали «оборотнями поневоле». В обычной деревне готовилась большая, весёлая свадьба со множеством приглашённых гостей, музыкой, плясками, угощением. Отец жениха был старостой, да и родители невесты считались не последними людьми в селении. За девицей давали прекрасное приданое, жених наглядеться не мог на свою нареченную. И, надо же так случиться, что задолго до того сосед-мельник взял в жёны красавицу, привезённую откуда-то издалека. Говорила она только на своём, неизвестном никому языке, с мужем общалась с помощью жестов и нескольких слов. В деревне новоиспечённую мельничиху приняли недоверчиво и правильно сделали: вскоре выяснилось, что жена мельника — ведьма. В ответ на резкое слово в свой адрес или даже просто злой взгляд, она могла наслать проклятье, так что человек начинал хворать и порой отдавал Богу душу. Те хозяйки, что сплетничали о ней и пересмеивали между собой, обнаруживали в кадках скисшее молоко, а в печи — подгоревший хлеб. Дразнивших её ребятишек поражало внезапное заикание, а то и немота, а собак, которые осмеливались наскакивать на ведьму, облаивать или вцепляться в подол её платья, находили с разорванным горлом.

Вскоре мельничиху стали побаиваться и обходить стороной, а когда сам мельник, молодой широкоплечий малый, внезапно стал чахнуть и преставился — её и вовсе вслух поминать перестали, от греха подальше. А ведьма продолжала жить на мельнице. Чем жила — никто не ведал, никогда она ни с кем не разговаривала. Только оставалась она все время молодой, да такой красивой, что бабы при встречах с ней только головы презрительно вскидывали да отворачивались, а мужики поспешно отводили глаза.

Говорили ещё, что сын старосты, тот, что нынче венчался, хаживал одно

Получилось так, что то ли она заклинание напутала, то ли не хотела совсем уж тяжко наказывать непочтительных соседей, но волками они были лишь днём, а как ночь спускалась — снова людьми становились. Вот только жить среди людей «оборотням поневоле» оказалось не с руки. И решили обращённые, между собой сговорившись, пойти к ведьме, пасть ей в ноги и вымолить прощение. Рассказывали, даже невеста готова была суженного ведьме уступить: пусть, мол, берёт его в мужья, коли ей заблагорассудится — лишь бы обратно их расколдовала. Но не успели они. Одним днём односельчане направились к ведьмину дому: кто с вилами, кто с топорами, кто с факелами… Обращённые, ставшие на время ночи людьми, обнаружили только голову ведьмы на колу, что смотрела на них огромными, страшными чёрными очами — а от дома бывшей мельничихи лишь головешки остались. «Что же вы наделали, люди добрые! — запричитали «оборотни поневоле». — Кто же нас теперь обратно, в человеков, превратит?» Но односельчане смотрели на них зло и враждебно; потом же кто-то крикнул: «Убирайтесь и вы, пока целы! Хватит с нас ведьм да чудовищ!» Ринулись люди на несчастных, погнали их вон из селенья — в леса.

Но и в лесу им жить оказалось тяжко. Ведь днём они были волками, а ночью обращались в людей. Были обращённые и людям, и зверям чужими, скитались, гибли от голода и нужды, гонимые отовсюду. Их дети точно также рождались «оборотнями поневоле» и не могли ничего изменить в своей судьбе. Велижана, та самая невеста неудачливая, теперь возглавляла поредевшее племя. Она прослышала про государя Всеслава, что был древнейшим и сильнейшим волкодлаком, и бросилась к нему молить о помощи.

Но Всеслав не мог расколдовать несчастных: у него не было такой власти. Это могла сделать только та самая, убитая ведьма — или же некто более, чем они могущественный и сведущий. Всё, что он сделал, это помог «оборотням поневоле» срубить в своих обширных владениях нечто вроде скита, где они могли жить, никого не пугая и не оскорбляя своей странной природой — ни людей, ни волков. Велижана строго следила за тем, чтобы её соплеменники не общались ни с кем извне, но молодёжь удержать было трудно. Время от времени кто-то из племени влюблялся: в человека ли, в волка ли — и пытался покинуть надёжный кров, что всегда кончалось плохо. «Оборотней поневоле» не принимали даже исконные волкодлаки, подобные Всеславу, которые могли обращаться по собственному желанию и жить либо человеком, либо зверем. Всем это несчастное племя казалось чуждым и инородным, никто не признавал их своими.

— Что же, кому они опять виноваты? — спросил Всеслав, открывая деревянный сундук с собственной одеждой — достать Даниле рубашку, брюки и жилет.

— А деревенские скит громить пытались… Кто-то видел, как один из ихних с девкой Велижаны встречался-миловался, а как солнце стало вставать — девка волчицей обратилась, как обычно. Ну, и прошёл в деревне слух, что в скиту оборотни живут. А там уж, сами знаете…

— К властям обращался за защитой? — хмуро спросил Всеслав. — Я ведь оставлял распоряжения!

— Известно; пристав приехал, пригрозил им, местным-то — и был таков! Да ведь, сами понимаете, не последний раз!

Да, этим несчастным, которых Всеслав принял под свою защиту, нужна была другая помощь. «Обращённые поневоле» так устали от своей отверженности, что готовы были уже хоть навсегда волками становится, хоть навсегда людьми — но только чтоб не так! Не посередине! А что тут можно было сделать? Всеслав слишком мало знал о природе заклинаний, насильственно превращающих человека в оборотня, да ещё только наполовину. Если кто и знал, то разве чтоОна… Злата не много рассказывала о Праматери, создавшей мавок или русалок, как их ещё называли, но вот если бы уговоритьЕёпомочь! Всеслав прекрасно осознавал, что он собирался пойти на всё, чтобы освободить Злату от сестёр-мавок и Праматери; как тут станешь просить её же о милости к тем, за кого он отвечал? Разве что предложить себя взамен? Навряд ли он, государь оборотней, смог бы сослужить Праматери какую-то службу.

— Послушай, Данила, — внезапно вспомнил он. — Домик на речке Лустовки ты ведь знаешь? Как в усадьбе окажешься, отправь туда кого-нибудь из наших. Там барыня Злата Григорьевна волчат прикармливала: надо помочь им, если зима свирепой будет. Там теперь всё охотники орудуют, небось, всех зайцев уже извели! А с Велижаной я поговорю: надо строже за молодёжью приглядывать. Предупреждал ведь!

Данила молча кивнул: он никогда не лез к барину с вопросами, когда тот был не в духе.

— Скоро думаете возвращаться? — спросил он. — Или зиму в городе останетесь?

— Я подумаю.

***

Он и правда думал весь день — на редкость непогожий день даже для Петербурга. После обеда Всеслав велел седлать лошадь и выехал под сплошной, унылый, не перестающий дождь, что, видно, вознамерился испортить настроение даже каменным статуям, коих в Петербурге было множество.

Князь Полоцкий заехал к доктору Рихтеру с намерением справиться об Анне Алексеевне: здорова ли она, да как поживает? Доктор с лукавой улыбкой напомнил, что Аннушка — верная супруга и мать, после чего князь изобразил подобающее покаянное выражение лица и уверил доктора в полнейшей почтительности к графине Левашёвой. Словом, пришлось просидеть у доктора продолжительное время, а он толком ничего не узнал и от души понадеялся, что больше никаких покушений на Анну в ближайшие несколько дней не случится. Не вламываться же ему в дом Левашёвых! Оставалось подождать, пока они встретятся на каком-нибудь многолюдном приёме…

Дверной звонок ударил по нервам резко, неожиданно. Всеслав встрепенулся — у него крайне редко бывали гости. Вероятно,

В тёмной передней он увидел тоненькую хрупкую женщину — из-под плаща с капюшоном выбивались чёрные косы… Всеслав рванулся вперёд. Как, как она могла оказаться здесь?! Он прижал её к себе — как же она промокла и озябла! Она положила руки ему на грудь, совсем, как тогда в лесу…

— Злата, любимая! — прошептал он одними губами.

— Вацлав Брониславович, я… Я пришла к вам… — раздался дрожащий голосок, и Полоцкий резко отпрянул.

Перед ним стояла Анна Левашёва.

Глава 3

Почти минуту они молча смотрели друг на друга; Всеслав не сразу осознал, что именно произошло. Анна приехала к нему одна, поздним вечером — зачем? Как?

— Рад вас видеть, Анна Алексеевна, — выдавил он. — Вы промокли: я сейчас же велю слуге…

Он отвернулся и позвал лакея; тот выскочил, принял у графини Левашёвой мокрый плащ и перчатки, унёс на кухню сушить. Анна продолжала неподвижно стоять в полутёмной передней, будто дожидалась от Всеслава каких-то слов — он же чувствовал себя стеснённо, как никогда. Их невольные объятия в первый миг встречи, вероятно, следовало хоть как-то объяснить. Всё же Анна — порядочная, замужняя женщина! Всеслав выругался про себя: давно ему не случалось бывать в таких передрягах!

Однако Анна вела себя непривычно. Она даже не думала гневаться или поражаться его дерзости; наоборот, стояла перед ним странно смущённая, даже как будто покорная. И ещё — она выглядела бледной и измученной, будто не спала всю ночь и долгое время не имела возможности поесть и отдохнуть.

— Вацлав Брониславович, я прежде всего должна объяснить вам… Прошу у вас прощения: когда мы виделись в прошлый раз, я наговорила вам ужасных грубостей. Видите ли, я просто не знала… Но потом пришлось убедиться…

Всеслав, не дослушав, прошёл вперёд, распахнул перед ней дверь в холодную, давно нетопленую гостиную. Он зажёг свечи; их огоньки осветили большой пустой камин, тяжёлый круглый стол из красного дерева, диваны и кресла, обитые бордовым атласом, паркет, натёртый до блеска…

Анна вошла, с любопытством огляделась и поёжилась.

— Как у вас тут холодно, пустынно… Квартира кажется совсем нежилой. Вацлав Брониславович, я всё-таки должна объяснить…

— Вот что, Анна Алексеевна, — твёрдо сказал Всеслав. — Вы совсем промокли и замёрзли — чтобы не захворать, сейчас нужно обсохнуть и переодеться. Прошу простить, но у меня нет женской прислуги, которая могла бы помочь вам. Данила достанет мой домашний халат: вы закутаетесь в него и согреетесь. Тем временем я разожгу камин, а Иван принесёт ужин из ресторации, тогда мы и продолжим наш разговор. Простите, если такой приём не совсем приличен для дамы, но ничего другого я предложить не могу. Сейчас главное — чтобы вы не простыли и не заболели.

***

Полчаса спустя в камине уютно потрескивали поленья, и промозглая сырость в гостиной понемногу уступала место приятному теплу. Стол был покрыт нарядной камчатной скатертью, а из трактира принесли горячий бульон со слоёными пирожками, запечённую форель, бутылку белого вина. Иван позаботился даже заказать шоколадное пирожное для графини, а воротившись, принялся спешно ставить самовар.

— Я обычно не обедаю и не ужинаю дома; если же это случается, то Иван берёт всё в трактире неподалёку, — извинился Всеслав в ответ на любопытный, вопросительный взгляд Анны. — Мы не завели здесь даже кастрюль, а плита не растапливалась, по-моему, ни разу. Я ведь часто уезжаю.

Анна сидела на диване, закутавшись в коричневый халат из мягкой, тёплой верблюжьей шерсти. Он был ей настолько велик, что графиня, пожалуй, смогла бы завернуться в него, как в одеяло. При свете свечей и аргандовой лампы Анна уже казалась даже слегка порозовевшей, а когда они нечаянно встречались глазами, щёки её начинали рдеть. Всеслав настоял, чтобы она согрелась, закусила и выпила немного вина, прежде чем начать какие-то объяснения. И без того было ясно, что не просто так графиня Левашёва на ночь глядя, без приглашения прибыла к малознакомому мужчине.

— Итак, — начал он после того, как Иван убрал со стола, — как бы ни была вам неприятна эта тема, по-видимому, её не избежать: я догадываюсь, графиня, что на вас снова было совершено покушение. К счастью, вы не пострадали. Полагаю, вам нужна моя помощь?

Анна подняла голову и взглянула ему прямо в глаза как-то удивлённо и недоверчиво, будто ожидала совсем других слов.

— Вы всё ещё на меня сердитесь за те слова? Но я… Я думала… Когда я только вошла, то хотела сразу сказать, но вы не дали мне такой возможности…

Теперь пришла очередь Всеслава смутиться и побагроветь; не дожидаясь его ответа, графиня быстро продолжала:

— Вы были правы, во всём правы: меня хотели убить! Муж, мачеха, Элен, да даже Люба — все, все меня предали! Прошлой ночью…

Всеслав был не в силах усидеть на месте: он вскочил и принялся расхаживать по комнате, пока Анна подробно описывала ему произошедшее в стрельнинском поместье Калитиных. Надо отдать должное — она, по-видимому, обладала совершенной памятью художницы и великолепным вниманием к деталям. Закрыв глаза, он слушал и вспоминал комнату с обоями в синенький цветочек и мольбертом, бородатых людей, вооружённых ножами, запах немытых тел, вкус крови на клыках…

— Это был волк, снова волк! — взволнованно говорила Анна. — И ещё ворон! Я знаю его, он прилетал ко мне раньше, ещё до моей свадьбы, когда был жив папенька… Но теперь они пришли вместе, а потом исчезли… Ранним утром, ещё затемно, когда народ разошёлся, я вышла из сторожки и пешком отправилась в соседнюю слободу — но моих спасителей больше не видела. Я наняла мужика с телегою, чтобы добраться до города; мы ехали очень долго, шёл дождь… Потом я пересела на извозчика и приехала к вам.

Теперь Полоцкий представлял себе всю картину прошлой ночи — не ведал только, каким образом у Анны получилось сделать так, чтобы волк и ворон бросились её защищать… Похоже, графиня и сама этого не понимала до конца — а вот Злата ничуть не ошиблась по поводу необыкновенных способностей дочери! Злата знала про неё всё, хотя видела Анну лишь несколько раз в жизни! Вот странно: удивительный магический дар графини Левашёвой сильно отличался от колдовства мавок. Уж не потому ли, что Анна была наполовину мавкой и наполовину человеком?

Занятый этими мыслями он почти перестал слушать, что она говорит, а вместо этого лихорадочно

— Теперь для родственников я считаюсь мёртвой, — дрогнувшим голосом продолжала Анна, — хотя, кто знает, если под развалинами дома не обнаружат тела, Левашёв и мачеха, вероятно, поймут, что я выжила. Я не уверена, но, возможно, это дело одного-двух дней.

— Разумеется, домой вам никак нельзя! — откликнулся Всеслав, с трудом заставив себя вернуться к насущным проблемам. — Вы пока побудете здесь, у меня, а потом…

Он умолк, снова встретив её удивлённый, непонимающий взгляд.

***

Что-то было не так. Что-то в их разговоре шло совсем не туда. Почему он всё время думает о чём-то своём? Вместо того, чтобы наконец обнять Анну, как в первую минуту появления в его доме, признаться ей в любви? Ей ведь не почудилось — лишь только князь Полоцкий оказался на пороге, он прижал её к себе, что-то прошептав — она не расслышала, что именно. Но он был так близко, обнимал её так крепко, что она слышала, как стучит его сердце… А потом поспешно отпустил, принялся беспокоиться о её здоровье, безопасности — и ни слова о любви! Или князь всё ещё обижен на те грубые слова? А может, он стесняется любви к замужней даме? Так надо сказать, что с графом Левашёвым они были и остались чужими, да ещё ненавистными друг другу людьми, что их брак оказался чудовищным недоразумением!

Только вот найти подходящие слова отчего-то было невероятно трудно. Анна мучительно подыскивала их, а язык будто прилип к зубам: как же тяжело, будучи женщиной, откровенно говорить о своих чувствах! Ну отчего Вацлав Брониславович не поможет ей?!

А он вдруг поднялся с места и протянул ей руку.

— Вижу, графиня, вы совсем устали и желали бы отправиться почивать. Иван уже постелил вам в спальне; если же вам что-нибудь понадобиться, просто скажите. А завтра я отправлю Данилу, моего управляющего, разыскать вам девушку для услуг — не волнуйтесь, я ему полностью доверяю. Он никому не скажет о вас ни слова.

При этих словах слёзы выступили у неё на глазах: Анне тут же вспомнилась Люба, которой она тоже полностью доверяла… Она даже не ожидала, что предательство горничной станет таким болезненным ударом, однако теперь ни одному слуге на свете, даже самому преданному, Анна не смогла бы поверить. Она попыталась отогнать эту мысль, но лишь горько разрыдалась. С той самой минуты, когда Любаша поведала ей о планах мачехи и мужа, Анна ещё не пролила ни слезинки; теперь же остановиться оказалось невозможно.

Она почувствовала, как Вацлав Брониславович усадил её обратно на диван. Он примостился рядом и смущённо уговаривал её не расстраиваться и выпить немного вина. Но, наверное, её усталые нервы, натянутые как струна, не могли более выдержать… Полоцкий замолчал, без слов обнял Анну — какими же сильными и тёплыми были его руки! — и привлёк к себе, ласково покачивая, баюкая, словно ребёнка.

— С вами больше ничего не случится! — прошептал он. — Пока я рядом, вас никто не обидит!

Она потянулась к нему в ответ, сжала в ладонях его лицо, порывисто и страстно запустила руку в его густые чёрные волосы… Как же хорошо, что он всё-таки решился, теперь не придётся ничего объяснять…

***

«Наверное, всеонив какой-то мере обладают этим даром, — отрешённо думал Всеслав, сжимая Анну в объятиях, в то время как она жадными поцелуями буквально впивалась в его шею и плечи. — Никто не может противитьсяихстрасти. Никто не может переднимиустоять»… Анна была так красива — как ни одна из светских дам, которых он встречал здесь, в Петербурге. И в ней, так же, как и в Злате, звучала эта обольстительная, будоражащая музыка летнего солнца, леса, природы, волшебства… Она так похожа на Злату, просто одно лицо! Как же раньше не замечал, что Анна — копия своей матери! Как будто нечто, против чего он был бессилен, некая ворожба, присущая Анне и Злате, молчала до сих пор — а теперь расцвела со всей силой!

Он зарывался лицом в её волосы: они пахли, точно душистые лесные травы, а кожа её была нежна, как цветок, нагретый солнцем. В её голосе он слышал пение утренних птиц, а миндалевидные глаза, меж длинных чёрных ресниц светились, будто тёмные очи озёр, отражающие луну… Совсем как у Златы.

Злата… Боже, что он делает?!

Всеслав попытался отстраниться, но это оказалось нелегко: в объятиях мавки всякий человек теряет собственную волю. Никто не может противиться её страсти, никто не может перед нею устоять…

Но ведь Анна не мавка! Она ничего не знает про них, и даже не умеет пользоваться собственным магическим даром! Эта мысль вернула его к действительности; Всеслав глубоко вздохнул и сжал руки Анны в своих ладонях.

— Анна Алексеевна, — попытался он выговорить, но получился какой-то хриплый шёпот.

В ответ графиня Левашёва засмеялась воркующе-тихо, будто горлица, скользнула к нему ближе и коснулась его щеки нежными, точно лепестки ландыша, пальчиками. Всеслав потряс головой, чтобы избавиться от наваждения.

— Анна Алексеевна, прошу вас, подождите…

— Что ты? — прошептала она в ответ. — Не говори ничего… Молчи…

Всеслав едва не застонал: так эти интонации напомнили их со Златой безумные, страстные до саднящей боли, ночи. Он всегда предчувствовал её уход! Но сейчас — нет, нет, так нельзя!

Он молчал, употребив всю волю, чтобы не откликаться на ласки. Затем собрался с силами и приподнялся.

— Графиня. Я не прошу простить меня за что, что произошло, но… Я не могу остаться с вами этой ночью.

Она вздрогнула, поспешно отстранилась и потянулась за валявшимся на полу халатом. Князь Полоцкий видел, как матово-смуглое лицо Анны — да, это снова была графиня Левашёва — покрылось горячечным румянцем. Он поспешно отвернулся: таким молодым и прекрасным было её смуглое, стройное тело, освещённое багровыми отсветами догоравшего камина. Если он станет смотреть на неё — пожалуй, снова не выдержит!

— Ч-что? Почему вы так?.. — Её голос по-детски дрожал, казалось, она готова была опять расплакаться. — Князь, я ничего не понимаю. Я пришла к вам, как к единственному защитнику… Больше мне некому довериться.

Чувствуя себя

***

Анна в замешательстве смотрела на Вацлава Брониславовича, забыв даже оскорбиться. Она уже готова была позволить ему назвать её своей, раз и навсегда! Ведь он же сам обнял её и увлёк на это узкое, неудобное ложе!

Князь стоял рядом на коленях, покорно опустив глаза, точно на молитве. Анна тряхнула головой, убирая с лица растрепавшиеся кудри.

— Отчего вы не хотите быть со мной, отчего?! — Её голос звенел, как струна. — У меня нет мужа, граф Левашёв — чужой мне человек! Эти дети, что вы видели, они вовсе не…

Полоцкий схватил её за руки.

— Молю вас, Анна Алексеевна, остановитесь! Вы вовсе не должны мне что-то объяснять, и я не имею права на ваши семейные тайны! Я не хочу, чтобы вы сейчас сгоряча рассказали то, о чём будете жалеть впоследствии.

Вообще-то он был прав: не стоило обнажать тайны сестры перед чужим для Елены человеком! Но разве Элен заслуживала деликатности со стороны Анны? К тому Вацлав Брониславович скоро станет для неё самым близким существом — тогда он, конечно, имел бы право знать всё.

А он, меж тем, продолжал:

— Графиня, мы обязательно должны быть более откровенны друг с другом, но сейчас момент для этого крайне неудачный. Я повёл себя, как… — он запнулся. — Мне нет прощения.

Анна запахнулась, наконец, в халат и надёжно завязала пояс с кисточками. Несколько минут назад Полоцкий сжимал её обнажённое тело в объятиях и покрывал поцелуями, а сейчас — сейчас он снова сделался как будто хорошим знакомым. Анна почувствовала, как горячий румянец залил её щёки, когда он будто споткнулся взглядом об её открытые колени. Она поспешно натянула на ноги полы халата.

— Я не знаю, зачем вы говорите все эти слова, князь. Я люблю вас — иначе я бы к вам не пришла. Да, я вышла замуж за графа Левашёва лишь потому, что обещала папеньке перед смертью… Но люблю я вас. Вы ведь не станете отрицать, что были тогда ночью в горах и спасли меня? Я не видела вашего лица, но запомнила ваш голос.

Полоцкий продолжал стоять перед ней и молчать. Анна перевела дыхание и ждала ответа, решив, что больше ничего не станет говорить.

— Ваша красота, — сказал наконец Вацлав Брониславович, — не позволила мне сразу справиться с собой. Я действительно был очарован вами. Но… Я не имел права так поступать, пользоваться вашим доверием и ситуацией, в которой вы оказались. Вы бы потом не простили меня, Анна Алексеевна.

— Так значит, вы уже любите кого-нибудь? — дрожащим голосом спросила она. — Ваше сердце занято не мною?

Он не ответил, лишь утвердительно наклонил голову. Анна чувствовала нервную дрожь в коленях и пальцах; ей захотелось закутаться в кучу одеял, забиться в какую-нибудь нору, подальше от глаз всего мира. Если бы здесь, под диваном, в полутёмной гостиной было бы отверстие в полу — она бы с удовольствием юркнула туда, чтобы никогда больше никому не показываться… Особенно князю Полоцкому.

— Анна Алексеевна, поймите меня правильно. С той минуты, когда вы появились на пороге моего дома, вы останетесь под моей защитой, до тех пор, пока будете в ней нуждаться. Мы уедем в моё имение, там вы будете жить. Вас никто не найдёт. Никто, никогда не причинит вам вреда…

Он говорил именно то, что Анна намечтала себе, пока пряталась в зарослях смородины, пока сидела на полу в нетопленной сторожке, или пока тряслась в крестьянской телеге под дождём. Но в его голосе слышались вежливость и участие, он готов был защитить знакомую даму, вёл себя, как подобает благородному человеку. Благородному, а не влюблённому.

— К чему всё это? — прошептала Анна, обхватив себя руками. Её знобило от утомления, больше и больше. — Зачем вам заботиться обо мне, если я вам безразлична? Ведь ваша возлюбленная будет против присутствия чужой женщины в доме. Я не желаю мешать чужому счастью.

Глаза Полоцкого сверкнули сумасшедшей молнией при этих словах, он снова начал было что-то говорить — но Анна уже не могла слушать и не в состоянии была смотреть в его сторону. После суток, что она провела без сна, после нападения разбойников, пожара, дороги в город и, наконец, того, что произошло между ней и князем, сил у неё оставалось всё меньше. Свинцовая усталость сковала не только тело, но и разум. Она почувствовала, как голова её буквально падает на грудь; Анна подобрала ноги и упёрлась лбом в скрещённые ладони.

— Простите, князь, — пробормотала она. — Простите, я не слышала, что вы сказали…

Полоцкий умолк, вгляделся в неё, затем быстро вышел. Он воротился с большим тёплым одеялом в руках; Анна уже почти спала, свернувшись клубком на диване. Вацлав Брониславович закутал её поплотнее, легко поднял на руки.

— Я устрою вас в спальне: там натопили, вам будет тепло и удобно, — прозвучал над её ухом ровный голос. — Не беспокойтесь больше ни о чём.

Анна уже и не смогла бы побеспокоиться ни о чём на свете: тяжёлый, тёмный сон без сновидений накрыл её и понёс, покачивая, будто безбрежный океан уносил от берега утлую лодочку…

Глава 4

Стоял туманный зимний день, накрывший Петербург низкими тучами, точно пуховым одеялом. Из туч беспрестанно сыпались мягкие крупные снежинки, они собирались в сугробы, которые, на радость ребятишкам, сплошь усеяли улицы: дворники не успевали убирать снег. Угрюмые тёмные громады каменных зданий, тоже припорошённые снегом, казалось, спали — чтобы вскоре ожить, осветиться светом из окон, наполниться голосами и музыкой.

Снег был мягкий, пушистый; он не скрипел под ногами прохожих, а создавал иллюзию бесшумных шагов. Все звуки в городе приглушил снегопад — но тишина не была безжизненной, напротив, она навевала приятное утомление и спокойную дремоту.

Недалеко от Сенной по протоптанной в снегу дорожке с трудом двигалась молодая женщина, одетая весьма скромно, закутанная в пелерину и большую чёрную шаль. Она шла, низко опустив голову, словно боялась, что какой-нибудь похожий заметит её и узнает.

В Столярном переулке она постояла недолго, бросила взгляд направо, и, оглянувшись на окрестные

Она постояла ещё немного, собираясь с духом. Деньги были очень нужны. И даже если сегодня задуманное ею предприятие увенчалось бы успехом — неизвестно, что из этого могло выйти впоследствии. Она была должна хозяйке квартиры, где нанимала комнату. Та была вовсе не сурова, но позволять жить себе жить в долг дама не намеревалась. И так дела шли хуже некуда.

Беспечные дворники оставили участок перед домом совсем нерасчищенным — тропинка, что вела к парадной лестнице была столь узка, что в ботинки женщины набралось порядочно снегу, пока она, наконец, доковыляла до двери.

На лестнице было полутемно; отворил сам хозяин. Это был мужчина средних лет, высокий, весьма полный, со строго поджатыми губами, тщательно подстриженными усами и бакенбардами, в опрятном сюртуке. Медная табличка на двери оповещала посетителей, что звался он господином Дорошкевичем В. И.

Дорошкевич важно и сухо кивнул, пропустил гостью в идеально прибранную приёмную комнату — и тут только, при скудном свете угасающего дня узнал посетительницу.

— А, это вы, госпожа Калинкина! Надеюсь, пребываете в добром здравии?

— Да… Я заклад принесла, — ответила дама, названная Калинкиной.

— Как так, опять заклад? — с досадой вопросил он. — Так ведь ваши прежние заклады всё ещё не выкуплены — и вы же просили меня их не продавать! Помилуйте, как же я теперь могу иметь с вами дела? Я, знаете, во всём люблю порядок, а то, что же-с?

— Да… Всё так… — робко произнесла дама. — Мне, Валериан Иванович, больше не к кому пойти. Мне вас только и рекомендовали, а больше я никого не знаю…

— Могли бы отправиться в ломбард, что рядом с Гостиным двором, — равнодушно посоветовал ростовщик. — Там и дадут вам больше.

На лице Калинкиной изобразился испуг.

— Рядом с Гостиным двором? Ах нет, нет! Туда никак нельзя! — воскликнула она.

Дорошкевич пожал своими жирными плечами.

— Не знаю, право, на что вы рассчитываете, — произнёс он. — Я вещь, разумеется, приму-с… Но ваши прежние заклады, стало быть, держать уж более не буду-с. Не обессудьте-с.

Посетительница огляделась с тоской. Она всё ещё как бы не понимала до конца, что это происходит именно с ней, да не во сне, а наяву. У неё в глазах светилась какая-то неясная надежда — вдруг её дела как-то да образуются?

— Валериан Иванович, — проговорила она умоляюще, — мне теперь денег надо… Очень! А крест я выкуплю, клянусь! Не продавайте, Христом-Богом прошу — он мне от папеньки ещё достался!

Говоря это, посетительница подошла совсем близко к Дорошкевичу, так что тот, не теряя достоинства, немного попятился.

— Вы, сударыня, ежели рассчитываете своею красотой меня растрогать — напрасно-с! — Он наставительно помахал пальцем перед её лицом. — Всякий знает, что Дорошкевич дела ведёт с толком-с! И не слезами, не обещаниями меня не проймёшь!

Калинкина почувствовала, что он был прав: ростовщик возвышался перед ней, точно огромная каменная глыба — проще было бы растрогать фонарный столб, чем его. Она вся поникла, отвернулась и, казалось, готова была уже выйти из комнаты, но одумалась и дрожащими руками расстегнула ридикюль.

— Вот оно, последнее, — упавшим голосом произнесли она, протягивая ростовщику золотой крест на цепочке.

Это, правду говоря, была не последняя её драгоценность. Первым в шкап ростовщика отправилось за бесценок обручальное кольцо, наименее дорогая для дамы вещь. Потом — серьги с рубинами. Она пыталась откладывать деньги, беречь их, но никак не выходило. Помимо рубиновых серёжек и отцовского креста, она владела ещё изящным золотым браслетом, украшенном тремя жемчужинками. Но посетительница ни за что не рассталась бы с этой вещицей, так как браслет был ей особенно дорог — насколько она знала, отец подарил маменьке этот браслет в день рождения их единственной дочери — её самой.

Дорошкевич опытной рукой ощупал драгоценность, поднёс к глазам: крест был небольшим, но золото явно чистое, без обмана.

— Ну, что же… Тридцать рублей вам можно тотчас получить, коли изволите-с.

— Как так, только тридцать? — вскрикнула Калинкина. — Да ведь он в лавке все восемьдесят стоит! Побойтесь Бога, Валериан Иванович!

— Как же, вы ведь и прежние заклады выкупать не спешите? А я в долг уж всяко не раздаю! Жить-то на что-то нужно? И проценты вперёд, только так-с!

Выяснилось, что бедной даме приходилось получить всего двадцать восемь рублей за отцовский крест, коли прибавить проценты. Она стояла, опустив голову: снова, как и много раз до этого, ей почудилось, что всё это происходит не по-настоящему, а в каком-то дурном сне. Ведь не могло же всё это — безденежье, квартира, хозяйка, ростовщик и заклады — случиться именно с ней!

Валериан Иванович же, подобно многим своим товарищам по ремеслу, давно уже выучился безошибочно угадывать, только увидев посетителя, кто перед ним и как можно обойтись с человеком к наивыгоднейшей для себя пользе. Эту даму, называемую Калинкиной Анной Алексеевной, к нему направила добрая приятельница, пользуясь полной и совершенной наивностью молодой «барыньки». Ту следовало как можно сильнее «ощипать», пока дамочка не начала разбираться, что к чему. Дорошкевич, впрочем, и без подсказок приятельницы полностью угадал бы, какого рода посетительница перед ним. Явно родилась в прекрасной семье, выросла в неге и холе, жизни не знает, привыкла, что деньги появляются из кошелька, как только в них возникнет надобность. Прежняя её судьба была сокрыта завесой тайны, однако Валериан Иванович предполагал, что барынька либо стала жертвой какого-нибудь лихого проезжего гусара, увезшего её из отчего дома, либо сбежала от мужа. То и другое он встречал весьма часто у своих клиенток из хорошего общества.

Печальная судьба такой бедняжки тоже была частенько предопределена, особенно ежели та была молода и хороша собой. Хотя, бывало и так, что обманутый муж или разгневанный отец всё-таки забирал несчастную жертву в родное гнездо. Хуже всего приходилось тем, у кого, помимо прочего, на руках ещё оказывался младенец, прижитый от ветреного bel-ami. Таких детей чаще всего приходилось подбрасывать к дверям приютов или отдавать на воспитание, платить за которое жертве обстоятельств было обычно нечем.

Нынешняя посетительница, однако, держалась по сравнению с другими даже с каким-то мужеством. Она ни разу не пролила

Она всё-таки взяла деньги, хотя руки её и дрожали, расписалась о получении и поблагодарила ростовщика. Дорошкевич, не меняя назидательного тона, напомнил о сроках выкупа и пожелал посетительнице «полнейшего здравия и благополучия».

Когда же она вышла, совсем завечерело. Теперь, сквозь мглу и снегопад, даме предстояло добраться до того места, которое в последние месяцы стало для неё домом. Идти надо было далеко. В задумчивости она отправилась было пешком, но не прошла и четверти часа, как совершенно утомилась и запыхалась: пробираться в её скромных ботиночках по рыхлому снегу оказалось слишком трудно. Калинкина окликнула извозчика — тот помог ей взобраться в сани и даже предложил накрыться потёртой меховой полостью.

Дама сошла на Средней Колтовской, что располагалась на Петербургской стороне, неподалёку от реки Ждановки. Здесь были узкие, тихие улочки с деревянной мостовой, семейные домики с небольшими садиками, собственными цветниками и палисадниками — а вот доходных, многоэтажных домов, напротив, в этом месте отродясь не бывало. Калинкина, порядком измученная путешествием, постучала в один из таких ладных, в пять окошек, домиков с мезонином. Однако по сравнению с другими, этот дом был даже несколько больше и значительнее на вид. Наворотная дощечка гласила, что там проживала вдова коллежского секретаря Аграфена Павловна Лялина.

Дверь отворилась, прежде чем госпожа Калинкина успела поднять руку и постучать. Появилась сама хозяйка: высокая, стройная женщина лет сорока, с прямой спиной и тонкими руками, очень изящно сложенная. Одевалась она весьма просто, но со вкусом, и походила гораздо более на представительницу обедневшего дворянского рода, нежели на мещанку. Её белокурые волосы были уложены в высокую причёску, волосок к волоску, кожа, несмотря на возраст, оставалась ещё вполне гладкой, тонкие губы часто улыбались, а большие серые глаза слегка щурились: Аграфена Павловна была близорука.

— Вот и вы, моя хорошая! Неужели всё-таки отправились туда? Зачем же утруждаться, да ещё в такую погоду?! Я бы подождала с оплатой…

— Нет, Аграфена Павловна, даже не говорите! Я не стану жить в долг! — ответила госпожа Калинкина, позволяя увлечь себя в небольшую, чистенькую комнату, представлявшую собой отличный образец мещанской гостиной. Пианино, вязанные салфеточки, бесчисленные безделушки составляли, видимо, особую гордость хозяйки дома.

— А то дело, о котором вы упоминали? — осведомилась Аграфена Павловна.

Постоялица на мгновение смутилась.

— Я… Я пока не хотела бы…

— О, не беспокойтесь, дорогая Анна Алексеевна! Я вовсе не собираюсь выпытывать ваши тайны — просто-напросто мне очень хочется помочь вам!

Однако госпожа Калинкина опустила глаза и ни прибавила ни слова. Хозяйка дома несколько мгновений испытующе наблюдала за ней, а потом, как ни в чём не бывало, позвала к столу. Перед ужином постоялица направилась в предназначенную ей комнату, чтобы переодеться.

***

В маленькой, опрятной и скромной комнатке наверху, где стояла узкая кровать, небольшое трюмо, несколько стульев и платяной шкаф, госпожа Калинкина в изнеможении прилегла на постель, глядя перед собой остановившимися глазами. Эта чужая убогая комната, чужие люди, любезная, но любопытная хозяйка, безденежье, унижения от ростовщика, которые ей приходилось испытывать… Да ещё постоянный страх неизвестности! «Ах, папенька, папенька! Такой ли жизни вы хотели для меня? Если бы вы знали, к чему приведёт замужество, которое казалось вам такой удачей!»

Анне было сложно вспоминать про тот вечер, когда они с князем Полоцким едва не сделались близки. Она так до конца и не поняла, что между ними произошло: слишком ей не хватало опыта в общении с мужчинами. Полоцкий сказал, что любит другую, стало быть, не может изменить! Но их страстные объятия, его ласки!.. До сих пор Анну бросало в дрожь, когда она думала об этом. В ночь нападения разбойников она в угаре решила, что Вацлав Брониславович любит её больше жизни, но и тут её постигло разочарование. Он отверг её, отверг после того, как она сама к нему пришла.

Но тогда Анна даже не успела почувствовать себя вконец униженной или несчастной: она слишком устала, слишком была измучена. В тот вечер она просто уснула мёртвым сном, будучи не в силах ничего переживать — помнила только, что Полоцкий, кажется, закутал её в тёплое покрывало и уложил в постель, сам же бесшумно растворился во мраке своей неприветливой, пустынной квартиры.

Когда Анна очнулась, она увидела над собой маленькой окошко, в котором неторопливо мелькали пятна фонарей. Она находилась в удобном дормезе, который, мягко покачиваясь двигался куда-то по ночным улицам. Неужели её куда-то везли?!

Её окатило волной страха — первая мысль была о муже, графе Левашёве, который прознал, где она и каким-то образом забрал от князя Полоцкого. Графиня уже готова была кричать что было сил, звать на помощь — но тут карета притормозила, свет очередного фонаря упал на жестковатое ложе, и Анна увидела рядом с собой бумагу, которую вначале не заметила.

«Милая Анна Алексеевна, почтительно уведомляю вас, что нашу следующую встречу придётся отложить. Уверяю, что вы в полной безопасности, никто из ваших родственников не узнает о вашем местонахождении, пока вы сами того не пожелаете. Мой Данила доставит вас в имение, где вы получите всё, что потребуется, чтобы чувствовать себя там удобно. Вам предоставят столько прислуги, сколько нужно, каждое ваше желание будет исполнено. Прошу меня простить за внезапное исчезновение, а особенно — за моё недостойное поведение вчера вечером. Свой поспешный отъезд извиняю нежеланием смущать вас и причинять вам хотя бы малейшее неудобство. Надеюсь, в скором времени смогу выразить моё глубочайшее к вам почтение.

Искренне преданный вам князь Полоцкий».

Почтение! Анна смяла это сухое, невыразительное письмо в кулаке. Уж не опасается ли князь, что она станет вешаться ему на шею и молить о любви?! Она почувствовала, как краска гнева и стыда залила ей щёки. Значит, князь Полоцкий просто-напросто сбежал, лишь бы не пришлось видеть Анну и разговаривать с ней при свете дня?

Тут карета вновь мягко тронулась с места; Анну вдруг пробрала дрожь. А куда это её, собственно, повезли? Далеко ли от Петербурга? Князь не написал, где находится это самое имение, как оно называется: она не знала даже в какую сторону они направились! И этот Данила — на вид такой простодушный деревенский парнишка, а взгляд временами делается острый, холодный, почти как у самого князя! Полоцкий сказал ещё, что полностью ему доверяет…

Анна снова развернула письмо и перечитала. Она не знала почерка Вацлава Брониславовича, не ведала, куда сейчас едет, понятия не имела,

Анна не успела толком выспаться и пребывала до сих пор в нервном возбуждении после встречи с разбойниками, пожара в стрельнинской усадьбе, а затем — ночи в квартире князя. Она попыталась было рассуждать здраво, однако сейчас в голове мелькала только одна мысль: если она хочет жить, надо немедленно бежать, спасаться! Подальше от этого непонятного Данилы, пока он не увёз её в какую-нибудь глушь…

Она поглядела в окно: слава Богу, дормез ещё не выехал за пределы города, так как двигался неспешно. Ей оказались знакомы эти места: похоже, они приближались к Нарвской заставе. Анна призвала на помощь утраченное было самообладание — сейчас она боролась за свою жизнь, а ни волка, ни ворона, её таинственных хранителей, здесь нет.

Надо как-то выскользнуть из кареты: сейчас они движутся шагом, это будет несложно. Анна осторожно приоткрыла дверцу, однако Данила каким-то образом её услышал. Он натянул поводья и спрыгнул с облучка.

— С добрым утречком, барышня! Чего изволите?

Для утреннего приветствия вокруг всё ещё царила полутьма, однако они были не одни: мимо двигались подводы, телеги, повозки — для извозчиков и трудового люда день уже начинался. Присутствие посторонних придало Анне храбрости.

— Какое же это утро? — капризно проговорила она. — Ночь ведь ещё! Я боюсь ночью выезжать из города! Вдруг случиться что на дороге?

— У нас кони добрые, карета крепкая; не извольте беспокоиться, Анна Алексеевна, — спокойно ответил Данила.

Отчего этот парень так пристально посмотрел на неё?! Как будто пытался разгадать какую-то тайну! Или же…

— Я замёрзла! — объявила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и властно. — И страшно хочу пить. Правь, Данила, к какому-нибудь трактиру или чайной, что поприличнее.

Слуга молча поклонился. Анна не знала, конечно, что сказал ему Вацлав Брониславович про неё — если он вообще что-нибудь говорил. Но, похоже Данила пока не собирался препятствовать капризам барыни. Он усадил Анну обратно в дормез, повернул направо, в какой-то переулок. Там уже был открыт трактир — видимо, для проезжих и извозчиков — и несколько чайных.

Вот и хорошо! Как только они окажутся внутри, ускользнуть будет куда легче: ведь не пойдёт же Данила сопровождать её в клозет!

Сбежать действительно оказалось не так сложно. Правда, Данила велел хозяину усадить барышню за стол в самом углу и спросил самовар; сам же он и не подумал оставить Анну одну. Но на высокомерный вопрос, где она сможет освежиться и поправить кое-какие детали туалета, хозяин с поклоном подозвал супругу, а уж та препроводила Анну в вышеозначенное заведение — для тех посетителей, что почище.

Анна попросила женщину помочь ей, и, вместо возвращения в общий зал сказала, что ей срочно нужно в обратно в город; слуга же предупреждён и подождёт её здесь, у заставы. Добрая хозяйка, стремясь угодить богато одетой барыне, кликнула своего сына, который как раз собирался ехать. Он предложил Анне свои услуги в качестве извозчика и провожатого, а небольшой шарабан оказался уже запряжён и ждал на заднем дворе.

***

Лишь только оказавшись в центре города, Анна перестала опасаться, что Данила догонит её — поначалу она сильно волновалась и всё время прислушивалась. Несомненно, не дождавшись барышню, тот примется её искать… Анна видела, что хозяйка чайной не пошла в зал, а отправилась на кухню. Пока Данила начнёт беспокоиться, пока разыщет хозяйку, пока выяснит, где Анна… Потом ещё ему придётся распрячь лошадь — и он ведь не знает, в какую сторону беглянка уехала, и не станет останавливать все встречные повозки и заглядывать в них!

Чем больше они удалялись от заставы, тем меньше она боялась преследования Данилы. Зато перед Анной во всей красе встал другой вопрос: что же ей теперь делать?

Не доезжая до Гостиного двора она поблагодарила своего возницу и расплатилась с ним. Анна едва держалась на ногах от усталости и недосыпания. Ужасно захотелось очутиться, наконец, в одиночестве и безопасности, отдохнуть, выспаться — но вот где? У Чернышева переулка Анна подозвала извозчика и велела отвести её на Дворцовую площадь, в дом Кусовникова, где располагался гостиный дом «Европа».

Позднее утро застало её в постели, в богато убранной незнакомой комнате, так что, только открыв глаза, она даже не сразу вспомнила, где находится — а когда поняла, возблагодарила Бога, что, кажется, её больше никто пока не преследовал, и можно никуда не спешить. Почувствовав голод, Анна оделась и спустилась в ресторан — он оказался не менее роскошным, чем комната. Ей подали превосходный омлет с грибами и чашку горячего шоколада; мелькнула тревожная мысль, что денег в её кошельке не так много — их, пожалуй, не хватит надолго! Анна маленькими глоточками пила шоколад, одновременно размышляя: как теперь быть? Вероятно, надо как можно скорее подыскать более скромное жильё! Ну а что же потом?!

Ах, если бы рядом с нею оказался бы кто-нибудь взрослее, умнее и опытнее в житейских делах! Кто-нибудь не такой растерянный и перепуганный, кто подсказал бы, как выжить совсем одной, без средств — да ещё сделать так, чтобы Владимир и мачеха не нашли её и не попытались снова уничтожить!

Обращаться к знакомым нельзя — все считают её погибшей. У Анны не было задушевной подруги, которой можно было бы написать и попросить помощи или совета; не было у неё и близких родственников. Где-то в Выборгской губернии, к северу от Петербурга, как она слыхала, жила дальняя родня её отца, Алексея Петровича Калитина. Но Анна никого из них никогда не видела, не знала даже, живы ли эти люди. Да и как их разыскивать, куда именно ехать?

Можно было бы обратиться к доктору Рихтеру и его супруге: доктор дружил с папенькой и всегда очень заботливо относился к сёстрам Калитиным. Однако семья Рихтер обожала графа Левашёва и восхищалась им. Доктор ни за что не поверил бы, что Владимир пытался убить Анну — скорее мог решить, что «бедняжечка Анет повредилась рассудком после того страшного пожара» — и вернул бы её мужу и мачехе. Нет, идти к Рихтерам никак невозможно. Да и остальные

Анна почувствовала, как на глаза навернулись слёзы — она смахнула их сердитым движением. Что толку сидеть здесь и плакать: надо думать, думать! Ей повезло остаться в живых, повезло целых три раза! Значит, она обязательно должна выпутаться; по крайней мере, теперь она свободна от Левашёва, от мачехи, и, даст Бог, никогда больше их не увидит!

И потом — её разговор с князем Полоцким ещё не закончен. До этого момента Анна запрещала себе предаваться унизительному воспоминанию, как её отверг человек, в которого она влюбилась со всей своей девической пылкостью. Но, если он к ней равнодушен, зачем же пытался помогать, предупреждал об опасности?

Полоцкий — единственный, кто мог бы рассказать Анне о матери. Возможно, Алтын жива, и князь знает, где она сейчас! А что, если Даниле было приказано отвезти Анну к её маменьке?!

С досады она едва не топнула ногой. Тогда отчего Вацлав Брониславович не поехал с ней сам, не объяснил всё толком, а вместо этого написал невразумительную записку и отправил её неизвестно с кем и неизвестно куда?!

Ну уж нет! Больше Анна не станет доверять на слово никому на свете! Как только она устроится где-нибудь, наймёт скромную комнату, она напишет Полоцкому, не подписываясь — и предложит встретиться без свидетелей. Больше он не сбежит от неё вот так, молча! Анна заставит его рассказать о матери. В конце концов, она имеет на это право! А потом, если он не захочет её сопровождать, Анна поедет к ней сама…

Она вздрогнула, услышав знакомые голоса, поспешно опустила на лицо вуаль и прикрылась веером. Вовремя! В залу ресторана, громко смеясь и болтая, входила группа молодых людей — по-видимому они договорились здесь позавтракать. Среди них был знакомый Анне светловолосый граф Шувалов, а с ним ещё один молодой человек в военной форме, имени которого она не могла сразу вспомнить, но точно встречала его раньше.

Господи, какую глупость она совершила, когда приехала сюда! Да этот ресторан, несомненно, посещает половина её петербургских знакомых!

Молодые люди велели сдвинуть несколько столов, приказали подать шампанского — они собирались чествовать кого-то из компании в связи с повышением по службе. Воспользовавшись суматохой в зале, Анна выскользнула из ресторана.

***

Вечером того же дня она обосновалась в скромных, но прилично обставленных меблированных комнатах на Гороховой улице. И уже следующим утром обнаружила, что её обокрали: Анна по недомыслию и неопытности не догадалась припрятать получше ридикюль, где лежали её туалетные мелочи и кошелёк с оставшимися деньгами. В отчаянии она кинулась к хозяину и пригрозила тотчас позвать городового и заявить о краже, если ей не вернут ридикюль. Хозяин комнат, уразумев, что пылкая барышня не отступится, сурово допросил половых, убиравших помещения — итогом этого разговора был «внезапно» найденный ридикюль со всеми её вещичками. Вот только денег в нём не оказалось.

Предаваться новому отчаянию было некогда; Анна поняла, что сделала большую ошибку, остановившись одна в таком месте. Её богатое платье и драгоценности слишком привлекали внимание — сегодня у неё украли ридикюль, завтра утром она не обнаружит ни одежды, ни ботинок, ни своих золотых серёг… Анна направилась к ближайшей модистке — продать своё дорогое бархатное платье и отороченную мехом пелерину с горностаевой муфтой. Взамен она приобретёт более скромный наряд, расплатится за комнату и подыщет подходящее жильё подешевле.

В модном магазине Анне наконец-то повезло: бойкую портниху, говорившую с сильным французским акцентом, как раз зашла навестить приятельница — изящная белокурая дама, одетая скромно и опрятно. Её звали Аграфена Павловна Лялина. Она с сочувствием обратилась к Анне и спросила, не пожелает ли сударыня нанять комнату у неё — очень недорого и на любой срок. В доме постоянно проживает только она с племянницей, и лишь временами их навещает кузен — очень воспитанный и приличный человек.

Анна согласилась, поскольку снова пускаться на поиски сил больше не было. Уже к вечеру она очутилась в тихой Колтовской улочке — и первый раз ненадолго вздохнула свободно… Впрочем, хотя хозяйка и была необыкновенной милой и внимательной женщиной, пользоваться её добротою Анне не позволяли ни совесть, ни воспитание. По совету госпожи Лялиной она отправилась к её знакомому ростовщику закладывать драгоценности — и уже к концу зимы все её золотые вещи, кроме браслета маменьки, достались господину Дорошкевичу. Дважды Анна отправляла письма князю Полоцкому по адресу его петербургской квартиры; там всякий раз отвечали, что барин изволил уехать, а когда вернётся — неизвестно.

Глава 5

Всеслав направлялся в скит, где ныне проживало племя Велижаны — вернее, те, кто из племени остался. За время своего существования «оборотни поневоле» которых остальные считали выродками, и правда превратились в жалкие, безвольные существа. Они боялись всех на свете, не умели себя прокормить, потеряли почти все навыки человеческой жизни, а новых, волчьих — не приобрели. У них не получалось ловко охотится днём в зверином обличье, ночью же, в темноте, они плохо видели и не могли ни пахать, ни сеять, ни даже ягод-грибов как следует набрать. Плохо было то, что проклятье ведьмы касалось и их немногочисленных детей — те появлялись на свет точно такими же, как их родители — и конца-краю этому не предвиделось.

Многие из племени отчаялись и, будучи в человечьем облике, покончили со своей жизнью. Другие смирились, опустились, готовы были жить по-собачьи — радуясь лишь хорошему куску еды, да тёплой конурке. В племени осталось не так много старожилов, которые всё ещё на что-то надеялись… Ну, а молодёжь, как и везде, часто бывала беззаботна — это всегда кончалось плохо.

При этом сама Велижана, которую несчастные «оборотни поневоле» давно звали своей княгиней, изо всех сил старалась не допустить соплеменников окончательно одичать и забыть о том, что когда-то они были людьми. Когда князь Полоцкий с Велижаной впервые увиделись, Всеслав почувствовал к ней уважение. Княгиня оборотней держалась спокойно и уверенно; только увидев Полоцкого, она поклонилась ему до земли и поцеловала его руку, не потеряв достоинства.

Велижана оказалась крупной, статной женщиной с золотисто-рыжей косой и твёрдыми, точно высеченными из гранита чертами лица.

Вокруг скита сейчас, ночью, было спокойно: видно, местный пристав всё-таки добился, чтобы беспорядки вокруг владений князя Полоцкого прекратились. Только вот надолго ли?

Всеслав спешился и только собирался постучать в крепкие дубовые ворота, как раздался скрип засова — похоже, оборотни его уже заметили или услышали. Всеслав прищурился: в глаза ударил свет факелов. В отличие от него, «оборотни поневоле» не обладали острым ночным зрением.

Встречающие поклонились ему в ноги; хорошо уже, что часовые исправно охраняли ворота. Всеслав пригляделся и заметил среди них сына Велижаны — крепкого рыжеволосого парня, очень похожего на мать.

Они вместе подошли к дому — простому, бревенчатому, в два этажа. На верхнем этаже находились комнаты Велижаны и её родичей, на нижнем — всех прочих. В дневное время, становясь волками, «оборотни поневоле» либо спали в подклети, либо бродили среди деревьев в границах скита, не выходя за ограду. Ну а если кто выходил, на свой страх и риск, назад мог и не вернуться.

Велижана всё-таки заставляла своих подопечных кое-как засевать огороды, ухаживать за садом, собирать фрукты. И даже по ночам, в немногие свободные часы она обучала детишек читать и писать — либо настаивала, чтобы это делал за неё кто-то из старейшин.

Всеслав поглядел на неубранные затоптанные грядки с остатками растений, на неухоженный двор и полянку, где валялся мусор, разбросанные дрова, кинутые, будто за ненадобностью, пилы и топор… Грязь и разруха… Сын Велижаны заметил его взгляд и виновато потупился.

— Нехорошо, Велимир: если уж взялись за дело, надо делать как следует. Почему не держите в порядке двор? Коли тяжело, скажи — я пришлю сюда моего Данилу с подручными, они помогут, подправят всё, научат, если забыли…

Всеслав уже знал, что несколько недель назад Велижана потеряла мужа — того самого сына старосты, про которого говорили, что он связался с ведьмой-мельничихой. Однако её горе — это её горе, оно вовсе не оправдывало лени и небрежения остальных «оборотней поневоле».

— Вы бы матушку навестили, государь, — попросил Велимир. — А если Данила поможет — век будем благодарны.

Всеслав прошёл в плохо прибранные сени; ему встретились несколько оборотней и каждый, только увидев, пугливо кланялся, а то и падал ниц. Почти все они в образе людей были неопрятны, лохматы, немыты, в истрёпанной, давно не чиненой одежде, босые.

Покачав головой, князь поднялся на второй этаж по узкой, скрипучей лестнице. Здесь ему навстречу вышла девка, прислужница Велижаны, и один из старейшин: бородатый, благообразный мужик в светлой рубахе — Велижане он приходился двоюродным братом. Он пригласил государя в горницу, которая по чистоте и порядку весьма отличалась от того, что было внизу.

Велижана вышла сама, даже прежде, чем Всеслав успел спросить о ней. Она поклонилась также низко, как всегда, усадила на лавку, сама присела рядом на резной кованый сундук, нарочно подаренный ей Данилой. Князь Полоцкий ожидал застать женщину в слезах и немного удивился, когда княгиня оборотней спокойно и почтительно поблагодарила его за заступничество.

Велижана была одета в чёрное платье, чёрную же душегрейку и повойник, но смотрелась как обычно величаво, голову держала высоко.

— Я соболезную твоему горю, княгиня, — проговорил Всеслав. — Прости, что не приехал раньше — в Петербурге были дела. Услышал вот, что вас опять притесняют.

— Спасибо, государь, — поклонилась Велижана. — А княгиней меня не зови, какая я княгиня, самозванная… Похоронила Ждана моего, от дел отошла, а Велимир слишком молод, не справляется пока. Вот и упустили девку.

— Велижана, это не дело, — твёрдо сказал Всеслав. — Потере я сочувствую, но без тебя твои-то совсем ко дну пойдут. Их ведь только ты и вытягивала, не муж твой, не сын, а ты! А сейчас что — в ските грязь, всё разбросано, народ оборванный ходит! Они говорить ещё не разучились?! Немудрено, что девка чуть в деревню не сбежала! Большая радость — жить тут!

Однако Велижана не стала оправдываться или возражать. Она заговорила о своём.

— Ждан мой здоров был, а последнее время всё заговаривался, винил себя… Мол, он с ведьмой тогда взаправду в сумерках гулял да на сеновал к ней хаживал, ещё когда мельник был жив. А потом как встретил меня, так и отрёкся от ведьмы, велел ей к нему и не приближаться, имя его позабыть. Он её не боялся!

— Вот как…

— Да. Ведьма ему в ответ сказала: «Не пожалеешь?», смеялась ещё тогда. Ждан думал, она уверилась, что он к ней, раскрасавице, обратно на коленях приползёт, оттого и спрашивает. А она другое в уме держала. Поэтому мой муж себя всегда и обвинял за то, что случилось с нами. Он меня больше жизни любил, но совестью мучиться столько времени не мог. Вот и ушёл… Мы ведь, почитай, век освобождения ждём. Я-то тоже человеческими глазами солнце увидеть хочу, хотя бы разочек, но давно не надеюсь.

Всё это Велижана рассказывала ровным, спокойным голосом, будто не о своих печалях.

— Скажи-ка, если вам смогут помочь, но не людьми обратно стать, а навсегда волками — согласились бы? — спросил Всеслав.

Велижана только что сидела бледная, безжизненная, со сжатыми губами, но только услышала эти слова — кинулась к Всеславу, стиснула его руки.

— А что, государь, ты сможешь так сделать?! В волков навсегда нас обратить? Да ведь это всяко лучше, чем так, хуже псов! Те хоть на что-то годятся, хоть дворы охраняют, а мы и того не можем…

— Я пока хорошо не знаю, — с расстановкой произнёс Всеслав. — И сам вас обратить не смогу: не я вас заколдовывал. Но есть тот, кто, возможно, и сможет — если не расколдовать, то хотя бы обратить волками. Тогда и лесные братья вас примут: я им прикажу твоих не обижать. А кормить себя и сами научитесь.

Бледно-смуглые щёки Велижаны медленно покрыл тёмный румянец. Она отвернулась и прошептала что-то вроде: «да неужели избавление?..»

— Пока я не уверен, соплеменникам ничего не говори, — продолжал Всеслав. — Тебе одной хотел сказать, чтобы уж совсем не отчаивалась. Если кто и сможет, тоОна,та, что дочерям своим невиданную силу даёт, превращаются они и в птиц, и в

— А в людей? — с трепетом спросила Велижана.

— Как я знаю, настоящим человеком ни одна из них ещё не стала. Только вот… — он мгновенно вспомнил о Злате и замолчал.

Впрочем, Велижане, верно, как раз и можно всё рассказать, пусть знает. Она столько испытала сама, что и Злату, и её отчаянные метания меж двух миров поймёт наверняка, и уж точно никому не выдаст.

***

Анна Левашёва лежала на постели, пренебрегая приглашением хозяйки к ужину, и думала. Она содрогнулась, когда поняла, что у неё остался лишь один план — причём совершенно несообразный, в котором она не была уверена. Но что же ещё делать? Денег у неё всё меньше — и доставать их отныне будет неоткуда, а отложенная сумма мало-помалу таяла. Когда она в первый раз шла закладывать драгоценность — это было обручальное кольцо — то думала, что этих средств хватит надолго. Однако ростовщик, знакомый госпожи Лялиной, давал куда меньше, чем Анна рассчитывала. Князя Полоцкого в городе по-прежнему не было, да и, возможно, он не захотел бы её видеть. После их нелепого общения и её последующего бегства, Анна, собственно, и не ожидала, что князь хоть попытается связаться с ней. Небось думает, пропала — и пусть её!

«Он не желает иметь со мной дела», — отрешённо думала она. — «Я навязывалась ему, объяснялась в любви, отправляла письма! Но я ему совершенно не нужна!»

Если позабыть о князе Полоцком, единственный человек, ради которого ещё стоило бы жить — её маменька, Алтын Азаматовна. После слов князя Анна уже не сомневалась, что та жива, и даже, возможно, где-то недалеко. Тогда, если Анна найдёт её, если они познакомятся и узнают друг друга, эта невыносимая пустота в сердце окажется, наконец, заполненной. Маменька расскажет, откуда у Анны взялись её странные способности, отчего в детстве и юности она переживала те таинственные превращения… И ещё, рядом с Алтын, Анна наверняка перестанет боятся каждого встречного, перестанет в каждом видеть врага!

Но как же, как её отыскать? Кто, кроме покойного отца и мачехи, Катерины Фёдоровны, знал пропавшую хотя бы в лицо? На этот вопрос у Анны был ответ: доктор Рихтер, да ещё господин Осокин, папенькин поверенный. Так ведь у них нет никаких сведений! Значит, всё равно оставался только проклятый князь Полоцкий, который, как назло, исчез в неизвестном направлении!

Она пролежала бы весь вечер на постели, в задумчивости глядя в потолок, если бы через дверь её не окликнула племянница хозяйки, мадам Лялиной:

— Госпожа Калинкина! Госпожа Калинкина!

Анна встрепенулась. Ну вот, не в первый раз уже она позабыла, что носит теперь другую фамилию. Когда она знакомилась с хозяйкой дома, то твёрдо помнила одно — своё настоящее имя называть нельзя! Поэтому, представляясь, Анна едва не отрекомендовалась Калитиной, да одумалась и старательно закашлялась — а после брякнула первое, что в голову пришло. Аграфена Павловна Лялина внимательно посмотрела на неё, но ничего не сказала.

Однако хозяйка оказалась совсем не так проста — уже через час Анна снова попалась в хитро расставленную ловушку. Назвавшись девицей Калинкиной, званием мещанкой, графиня Левашёва позабыла, что должна соответствовать заявленному образу. И когда Аграфена Павловна между делом бросила: «Dites-moi, mon ange, quel âge avez-vous?» (Позвольте спросить, мой ангел, сколько вам лет?), Анна машинально ответила: «J’ai vingt-deux ans» (Мне двадцать два).

Лялина мелодично рассмеялась и произнесла что-то вроде: «О, я смотрю, вы получили прекрасное воспитание — да и ваше произношение, дорогая, выше всяких похвал». Анна же вспыхнула до корней волос; она ожидала, что хозяйка начнёт расспрашивать её по новой, но та пока ничего не прибавила. Лишь познакомила со своей племянницей Полей, тихой, худенькой, неприметной на вид девушкой с русыми волосами и остренькими чертами лица. Видно было, что эта Поля находится в полном подчинении у своей тётушки.

Анна спустилась вниз. Аграфена Павловна уже сидела за столом, накрытым весьма нарядно и торжественно в сравнении с их обычными скромными трапезами. Глядя на хозяйку, Анна подумала, что могла бы поклясться, что на вид-то Лялина — никакая не владелица мещанского домика, живущая весьма скромно. Даже будучи вдовой коллежского секретаря, она очень походила на тех дам из высшего света, которых Анна встречала чуть ли не каждый день, когда сделалась графиней Левашёвой.

— Поля, подай-ка ещё прибор! — велела Лялина и с улыбкой обернулась к Анне. — У нас, дорогая, сегодня гость к ужину. Весьма важный для меня гость.

Анна вежливо кивнула и присела за круглый, накрытый крахмальной скатертью стол. Гости Аграфены Павловны её ничуть не интересовали, да ещё она так утомилась сегодня. Какая досада — если бы знать заранее, можно было остаться в своей комнате, сославшись на головную боль, и попросить Полю принести ей ужин туда.

— Этот гость — мой любимый двоюродный брат, Анна Алексеевна. Из всей родни только он и сохранял со мною добрые отношения, когда я, против воли отца, вышла за моего несчастного Никифора Степановича… Но, знаете — любовь есть любовь! То, что муж беден и вынужден тяжёлым трудом зарабатывать на хлеб, меня тогда отнюдь не смутило!

— Вы совершенно правы, — машинально поддакнула Анна, думая о своём.

— Вот, а потом все родственники от меня отвернулись, я фактически сделалась изгоем, — продолжала Лялина и Анна насторожилась. Что это хозяйке вздумалось откровенничать сегодня, да ещё на такую деликатную тему? — Вы представляете, милая, каково это: совсем девчонкой оказаться изгнанной из лона родной семьи?

— Представляю… — начала было Анна и остановилась. — То есть, откуда мне знать, но вероятно, вы чувствовали себя ужасно!

Её не оставляло ощущение, что Лялина не просто так завела этот разговор. Решила, что постоялица проникнется и броситься откровенничать в ответ?

Аграфена Павловна помолчала, словно дожидалась от неё ещё каких-то слов, и продолжала:

— Итак, со мной не желал говорить никто из семейства, отец и мать отреклись от меня, а бедняжка супруг был слишком робок и воспитан в почтении к вышестоящим по званию и положению. Он не мог ничего сделать. И только милый cousin, мой добрый Theodore остался мне другом! Он вам понравится, Анна Алексеевна, он настоящий рыцарь!

Говоря это всё, Лялина беспрестанно оглядывалась то на дверь, то на окно — но вышеназванный рыцарь всё не появлялся, Анна же упорно молчала. Всё это было как-то странно: уж не сватать ли её вздумала Аграфена Павловна?

При первой встрече Анна отрекомендовалась ей девицею, прибывшей из уездного городка в Петербург к родственнице, но с той дамой они разминулись —

Она уже совсем решилась встать и извиниться перед хозяйкой, что не сможет быть за ужином. Но в этот миг Агрефена Павловна издала радостное восклицание и устремилась навстречу человеку, которого Поля почтительно провела в столовую. «Рыцарь» госпожи Лялиной оказался прекрасно одетым господином средних лет, в элегантном чёрном сюртуке, с золочёной тростью и золотой табакеркой в руке, множеством массивных перстней на пальцах. Этот человек обладал весьма приятной наружностью: бледная кожа, высокий лоб, крупный, породистый нос и чётко очерченные губы. На вид можно было подумать, что ему лет тридцать пять или чуть больше. Анне он мог бы даже показаться привлекательным, если бы не нескрываемое самодовольство и самолюбование, которые сразу угадывались в нём.

— Вот, милый мой Теодор, как я рада, что ты нашёл время нас навестить! Позвольте, Аннушка, представить вам моего родственника, к которому я очень привязана…

«Рыцарь» изящно поклонился и поднёс руку Анны к губам — и та вздохнула про себя, догадавшись, что сбежать в свою комнату теперь уж никак не удастся. И ещё Анне показалось странным, отчего это вдруг Аграфена Павловна назвала её «Аннушкой», а не Анной Алексеевной? Точно пыталась показать гостю, что постоялица для них совсем своя и с нею не нужно церемониться.

Глава 6

За ужином вышеозначенный «рыцарь», представленный Анне Теодором, а по его собственным словам зовущийся Фёдором Ивановичем, больше молчал. Он предоставил хозяйке дома вести беседу, сам же беспрестанно посматривал на Анну — пристальным, испытующим взглядом. Как ей показалось, Аграфена Павловна что-то была слишком уж весела и любезна перед своим родственником, пыталась ежесекундно ему угодить. Такое поведение, непохожее на её обычную любезную сдержанность, можно было объяснить тем, что она много была обязана Теодору. Но, вопреки уверениям про его тёплое отношение к Аграфене Павловне, он держал себя с ней довольно сухо и безразлично, даже пару раз назвал «госпожой Лялиной». Хозяйка шутливо возмутилась и велела гостю не церемониться с ней в присутствии Анны Алексеевны.

Анне оказалось нелегко в нынешнем состоянии духа поддерживать пустые разговоры за столом — да и страшно было проговориться, если этот господин вздумает спрашивать об её прошлом. Поэтому она старалась изображать застенчивость и всем видом показывала, что ей неловко в компании «рыцаря».

Лялина рассказала, что Теодор служит в надворном суде; попутно она шепнула Анне на ухо, что кузен имеет чин коллежского асессора, и человек он в высшей степени уважаемый. Для чего постоялице непременно нужно было это узнать, осталось пока невыясненным. Когда приступили, наконец, к ужину, Аграфена Павловна разливалась соловьём о своих насущных делах. Она организовывала пансион для девочек-сирот, которых отчаявшиеся от нужды родственники, бывало, отдавали жестоким, нерадивым хозяевам в батрачки, а то и просто заставляли «зарабатывать» на улице. Анна уже слышала от Лялиной про этот пансион, и разумеется, всячески сочувствовала её начинаниям. Только вот каждый раз, возвращаясь домой, Аграфена Павловна жаловалась постоялице на нехватку средств, и говорила, что нужно совсем немного денег, вот ещё чуть-чуть — и дело пойдёт на лад.

— Я уже приютила несколько таких бедняжек в небольшой милой квартирке здесь, неподалёку, — расстроенным голосом говорила Лялина. — Только вот мне никак не удаётся получить субсидию! А расходов так много: платить нужно и за комнату, и за дрова, и за воду! А одежда, бельё! А жалованье женщине, которая присматривает за этими несчастными созданиями, когда меня нет, и стряпает для них, и убирает! У неё очень много работы.

— Но разве ваши воспитанницы так малы, что не в состоянии сами подмести пол в комнате? — как-то раз удивилась Анна. — По какому же они году, неужто совсем младенцы?

Аграфена Павловна на мгновение смутилась.

— Да нет… Там девочки разного возраста. Но, поверьте, Анна Алексеевна, многие из них не могут даже этого! Не буду оскорблять ваш слух разными ужасными историями, однако некоторые, действительно, не в состоянии следить за собой и своими вещами! Они… Они раньше жили ужасно тяжело!

Анна из вежливости пыталась расспрашивать про приют, как-то даже предложила свои услуги: к примеру, она могла бы обучить девочек хотя бы чтению и письму, так чтобы они не были совсем уж беспомощны в дальнейшей жизни. Но Аграфена Павловна отказалась даже с каким-то испугом: мол, негоже такой нежной и деликатной барышне, как госпожа Калинкина, возиться с девочками из столь низких слоёв общества! Анна возражала, говоря, что ей хотелось бы хоть куда-то себя применить, но Лялина была непреклонна. Зато на все расспросы, как идут дела, она каждый раз с сокрушённым видом рассказывала про недостаток средств для пансиона — иной раз Анна замечала и слёзы в её глазах. Разумеется, сама она не могла оставаться безучастной, сравнивая своё детство с детством этих бедняжек. Графиня Левашёва поднималась наверх, доставала из-за потайного кармана кошелёк: после кражи в меблированных комнатах Анна не доверяла уже никому и всегда держала деньги при себе.

Лялина отказывалась, украдкой смахивая слёзы, убеждала, что постоялице деньги нужнее, ведь она сама находится в непростой ситуации… Но протесты вскоре иссякали, она нежно целовала Анну в лоб и называла ангелом. Так, постепенно в ломбард и отправились сперва обручальное кольцо, потом серьги, потом отцовский крест. Анна каждый раз давала зарок беречь и не тратить хотя бы небольшую сумму с заклада, однако пообещать это себе оказалось куда проще, чем исполнить.

***

— Представь, дорогой Теодор, — рассказывала за ужином Аграфена Павловна, — я прямо не знаю, что делала бы без помощи нашей милой Анны Алексеевны! Она оказывала мне большую поддержку, будучи сама в отчаянном положении…

— Ну уж, не преувеличивайте, Аграфена Павловна, — натянуто улыбнулась Анна: не хватало ещё, чтобы её жизненные трудности стали предметом застольной болтовни, да ещё в присутствии совершенно чужого человека. — Я вовсе ничего особенного не сделала. Расскажите лучше, удалось ли вам найти недорогую портниху, которая привела бы в порядок одежду ваших девочек?

Однако «рыцарь», только что слушавший госпожу Лялину с полным

— У вас в самом деле какие-то неприятности, сударыня? Могу ли я вам чем-нибудь помочь? Правда, в Петербург я прибыл не так давно, до этого служил по губерниям — но кое-какими знакомствами, разумеется, обзавёлся. Вы только скажите, я готов сделать для вас всё, что потребуется.

— Благодарю вас… Фёдор Иванович, — с некоторым замешательством ответила Анна. — Не думаю, что мои дела так уж плохи, как представляется госпоже Лялиной. Я… Я всего лишь дожидаюсь, пока моя тётя вернётся из путешествия…

— Так, моя милая, вас же ограбили! — напомнила Аграфена Павловна. — И идти вам было бы некуда, если бы не я.

— Ограбили?! — потрясённо переспросил «рыцарь». — Вас? Да это же неслыханная низость! Женщины, подобные вам, рождены для поклонения и восхищения! Если вы укажете мне место, где это произошло, я немедленно натравлю полицию на этих негодяев! Они недостойны называться людьми!..

— Не стоит, право, — трудом прорвалась Анна сквозь поток праведного гнева. — Ридикюль мне вернули, ну а деньги…

— Деньги! — воскликнул Теодор. — О чём вы говорите? Такая красавица как вы не должна даже знать такого слова и вообще думать об этом! Вот. Аграфена, возьмите это в счёт платы вашей прекрасной квартирантки.

Он вынул несколько купюр — Анне не было видно, какого достоинства — и положил на край стола. Лялина быстро сгребла деньги и спрятала, а постоялице мимоходом шепнула на ухо: «Ну, что скажите? Я ведь говорила, он — рыцарь!»

Графиня Левашёва решительно не знала, как себя вести и погибала от неловкости. Это с чего же кузен хозяйки вдруг вздумал за неё платить? Всё произошло так быстро, она и возразить не успела; к тому же деньги отдали не ей, а госпоже Лялиной! Не могла же Анна выхватить ассигнации из её рук? Лялина и Теодор — родственники, они могут и сами разобраться!

— Не смущайтесь, сударыня! — сверля её глазами, заявил «рыцарь». — Моя натура такова, что я никак не могу пройти мимо прелестной женщины, если она в беде. О, мне надо было родиться не в наш холодный, циничный век, а во времена короля Артура, когда во славу прекрасных дам сражались на турнирах, и бились не на жизнь, а на смерть!

— Поля, принеси-ка нам шампанского! Бутылка в погребе, — велела Аграфена Павловна; девушка поспешно выскочила из-за стола.

— Фёдор Иванович, вы уж, пожалуйста, простите, но я не могу позволить, чтобы вы платили деньги за квартиру вместо меня, — Анна всё-таки твёрдо решилась вернуть «рыцаря» с небес на землю. — Вы очень добры, но мы почти незнакомы: вы видите меня в первый раз. Коли угодно, можете помочь госпоже Лялиной с её приютом — и это будет даже очень кстати. А за себя я буду платить сама.

Теодор выслушал её отповедь с удивительным смирением и кивнул.

— Вы правы, сударыня! — он развёл руками. — Я знаю, что бываю смешон с этими своими порывами… Ну тогда мы договоримся, что те деньги и правда пойдут для приюта. Но скоро мы с вами сделаемся друзьями — и тогда вы не преминете обратиться ко мне, коли вам потребуется помощь! Обещайте!

Сейчас он говорил совсем другим тоном, не напыщенным, как минуту назад, а естественным и слегка смущённым; Анна почувствовала, что этот человек стал ей более симпатичен. Она улыбнулась ему в ответ.

— Ну, дорогие мои, давайте же поговорим о более приятных вещах, чем деньги и долги, — попросила хозяйка, разливая шампанское по бокалам. — В любом случае, Теодор, я тебе страшно благодарна. Расскажи, приобрёл ли ты тот элегантный тильбюри, о котором говорил в прошлый раз?

***

В середине зимы князь Полоцкий вернулся, наконец, в любимое поместье у истока реки Тосны. Там, в долине, обрамлённой орешником, дикой смородиной, лесным крыжовником и лиственницей находился Волчий Стан — дом, напоминающий крепость и окружённый парком, похожим на лес. Это была его старая привязанность. Никто, кроме Данилы, не знал, что князь купил Волчий Стан ещё сто лет назад — да и гости бывали тут нечасто. Вернее сказать, никто из его городских приятелей сюда и не заезжал, и даже не знал об этом лесном убежище. До ближайшего жилья лежал долгий путь через леса.

Петербургских друзей и знакомых Всеслав, бывало, приглашал в уютную и благоустроенную усадьбу к северу от Петербурга, недалеко от Сестрорецкого разлива. Там был большой светлый дом с колоннами и широким подъездом для карет, там находилось большое хозяйство: поля и угодья, фруктовый сад, огороды, конюшни. Здесь же, в Волчьем Стане он мог чувствовать себя свободным от условностей и вечных оков светской жизни.

Сюда, в эту глушь, по приказу Всеслава, Данила должен был доставить Анну, чтобы спрятать её от глаз мужа и мачехи. Во время скачки через лес князь Полоцкий думал, что, разумеется, несправедливо было бы оставлять почти уже совершившееся преступление безнаказанным. Владимир Левашёв и его тёща — убийцы. Всеслав до мельчайших подробностей запомнил рассказ Анны и понимал, что свидетелей, кроме горничной, у них нет. Лакей Левашёва Денис ничего не скажет: для него доказать вину барина означало признать и своё прямое соучастие; чтобы избежать каторги, Денис будет выгораживать Левашёва до последнего. Что касалось Любы, то на неё тоже не было особой надежды: если бы она не боялась и хотела помочь Анне, то сразу пошла бы к ней и рассказала всё как есть. Но Люба молчала — тогда что же остаётся? Не станет ведь он рассказывать в полицейском участке, как учуял на ботинках и платье графини Левашёвой запах колдовского зелья, а несколько дней спустя самолично разрывал клыками убивающий её шерстяной шнурок?!

Хотя… Какое ему, Всеславу, собственно, дело до дальнейшей судьбы семьи Левашёвых? Он выполнил просьбу Златы, увёз Анну из Петербурга и спрятал; теперь ни одна живая душа не узнает, где находится графиня. Когда же Полоцкий отыщет Злату — любимая наконец-то сможет обнять дочь и загладить свою вину перед ней. И тогда — Всеслав надеялся на это всем сердцем — всё станет хорошо. Возможно, и Злата всё-таки перестанет выбирать между миром людей и нелюдей, примет его образ жизни, выйдет за него замуж; если она захочет, они даже обвенчаются в церкви, и Злата обретёт покой…

— Ваше сиятельство… — Данила возник перед ним так внезапно, что конь Всеслава всхрапнул и попятился.

Полоцкий едва не выругался, но, разглядев в сумерках зимнего вечера лицо управляющего, понял: что-то не так.

— Государь! Нам, верно, в Петербург возвращаться надобно скорее.

Немного позже не рассёдланный вороной неспешной рысью приблизился к воротам

Глава 7

Вечер вместе с Теодором и Аграфеной Павловной против ожидания вышел вполне приятным и даже весёлым. «Рыцарь» перестал разговаривать напыщенно-книжным языком, а вместо этого живо и с юмором рассказал про некоторые случаи на службе, высмеял своих товарищей и их жён — впрочем, довольно мягко. Затем он поведал о нескольких годах своей жизни в Москве и заверил собеседниц, что хотел бы когда-нибудь туда вернуться, а ещё интересно и подробно описал свои поездки в Европу и южные губернии.

— Вы бывали в Крыму, Анна Алексеевна? — обратился он к Анне спокойно и дружески.

— Нет, — покачала та головой. — Однако с ваших слов, Фёдор Иванович, я поняла, что там дивно хорошо, особенно весной.

— А где-нибудь кроме Петербурга доводилось ли вам побывать?

Анна хотела было заговорить о путешествии в Баден прошлой весной — и тут же запнулась, обнаружив, что снова едва не попалась. Откуда у скромного мещанского семейства, которое едва наскребло денег на поездку дочери в Петербург, средства для отдыха в модном европейском курорте? Она решила отвечать, выдумывая как можно меньше, чтобы не запутаться ненароком.

— Я… Нет, мы в далёкие края никогда не ездили. Мы живём в… в окрестностях Стрельны, там у моего отца маленький домик. Мы бывали несколько раз в уездном городе Петергофе. Ну а вообще моя мачеха страшно не любит путешествовать, так что мы с сестрой тоже росли домоседками.

Слава Богу, кажется, вышло складно!

«Рыцарь» кивнул, а Лялина с сочувствием проговорила:

— Так вас растила мачеха? Ах бедная, милая моя, очень соболезную. — Она ласково погладила руку Анны и поцеловала её в лоб. — Заботу родной матери не заменит ничто на свете, без неё ребёнок не может вырасти счастливым, особенно если это девочка.

То ли от воздействия шампанского, то ли от искреннего сострадания в голосе хозяйки — Анна почувствовала, что у неё задрожали губы. Аграфена Павловна, сама не зная, попала прямо в точку. Впрочем, после всего, что с ней произошло, Анна не собиралась показывать свою слабость и лить слёзы перед чужими людьми.

— Я не помню матери, — тихо сказала она. — Я совсем не знала её.

— Неужели она преставилась, когда вы были малюткой?

— Да, — с усилием ответила Анна. — Сразу после моего рождения.

Она надеялась, что расспросы после этого прекратятся. Лялина же, казалось, хотела узнать что-то ещё, но вмешался до сих пор молчавший Теодор:

— Не стоит огорчать Анну Алексеевну этими грустными разговорами, Аграфена. Кстати, заметили ли вы, что сегодня нападало много снегу?

Он вдруг выскочил из-за стола и отдёрнул занавеску; Анна никак не ожидала от осанистого коллежского асессора такой молодой резвости — она невольно улыбнулась.

— Так я и думал. Анна Алексеевна, взгляните!

Анна подошла к окну. Оказалось, пока они ужинали, тучи разошлись и серое пасмурное небо поменяло цвет на бархатисто-чёрный, высвеченный далёкими искорками звёзд. Похоже, разыгрался мороз; ночь была ясной и немного торжественной.

— Анна Алексеевна, и вы, кузина — не прокатится ли на нам на санной тройке? — оживлённо предложил Теодор. — На редкость шикарная ночь!

— Прекрасная идея, Теодор, голубчик! — согласилась Лялина. — Аннушка, надеюсь, вы не возражаете?

Анна, разумеется, собиралась возразить — уже сколько времени ей было совсем не до развлечений! Но эти двое смотрели на неё с нетерпеливым ожиданием, будто для них было ужасно важно, поедет она или нет? И Анна внезапно поняла, что ей очень хочется согласиться. Сесть на тройку, прокатиться под звон бубенцов, так, чтобы дух захватывало, а мороз покалывал щёки! Она так отвыкла от каких-либо радостей и забав! Графиня Левашёва вдруг подумала, что со смерти папеньки не помнит ни одного дня, когда ей было хорошо и весело по-настоящему. Даже не самых блестящих приёмах она чувствовала себя тяжело и стеснённо, дома же для неё не было ни тепла, ни покоя…

Разве что в редкие минуты разговоров с князем Полоцким — тогда, в его обществе Анне ненадолго начинало казаться, что она ему не безразлична, и у неё появлялась надежда хотя бы на капельку счастья! И это тоже закончилось крахом — слишком быстро.

Анна вздрогнула от того, что Теодор, оказывается, подошёл к ней очень близко — так, что, резко повернувшись, она едва не налетела на него. «Рыцарь» предупредительно поддержал графиню Левашёву под локоть, и их лица на мгновение оказались чуть ли не вплотную друг к другу.

— Простите, Фёдор Иванович…

— Это вы меня простите, что я так подкрался к вам. Ваш профиль на фоне тёмного окна показался мне волшебным, просто чарующим. У вас необыкновенная для наших краёв красота — удивительная и странная.

Теодор говорил тихо, едва ли не шёпотом — но при этом буквально пожирал её взглядом. Анна снова обратила внимание, что его лицо, благообразное, с тщательно подстриженной кудрявой каштановой бородкой и спокойными серыми глазами в определённые минуты начинало светиться вдохновением — будто у поэта или актёра.

Моментальное воспоминание о Левашёве неприятно царапнуло её. Однако, с чего это она решила, что у Теодора и Владимира Левашёва может быть что-то общее? Владимир — притворщик, лгун и несостоявшийся убийца, этот же человек пока не сделал ей ничего плохого.

— Анна Алексеевна, я сказал какую-то глупость? — смиренным тоном осведомился Теодор. — Если так, всё равно поверьте: она была от души.

Анна не могла не улыбнуться в ответ.

— Так вы согласны поехать, прокатиться со мной на тройке? — настойчиво спросил он.

— Но… Аграфену Павловну вы ведь тоже пригласили… — вырвалось у Анны, и щёки её залил румянец. Прозвучало так, будто она не пожелала кататься на тройке в обществе госпожи Лялиной.

А та вдруг вздумала начать отказываться и ссылаться на усталость. Уж не решила ли она, что Анне нежелательно её присутствие на прогулке?

— Ну пожалуйста, дорогие друзья, я совершенно не стою на ногах — а завтра рано утром надо идти к моим девочкам и помогать там… Я буду счастлива, если вы прекрасно проведёте время и надышитесь свежим воздухом.

— Нет, Аграфена Павловна, это было бы невежливо с моей стороны, — твёрдо возразила Анна. — Фёдор Иванович приглашал нас обеих — либо вы едете тоже, либо мы останемся дома обе.

Лялина развела руками и кивнула.

***

Ночь действительно выдалась роскошной. После долгих дней мучительной для города слякоти, ежедневно тающего снега, который превращался под

В этот поздний час народу на улице было немного. Пока Анна и госпожа Лялина одевались, Фёдор Иванович послал дворника нанять санную тройку. Едва услышав мягкий перезвон бубенцов и цокот копыт, Анна ощутила душевный подъём и волнение — ах, как же хорошо будет хоть на какое-то время забыть о собственных тяготах, расслабиться, отдаться быстрой скачке, не оглядываясь и не боясь ничего!

— У вас, милая, даже глаза заблестели, — с улыбкой произнесла Аграфена Павловна, когда они вместе вышли из дома. — Редко доводилось кататься на тройке?

— Редко… Каталась, только когда… — Анна едва не сказала «только когда был жив папенька», но сообразила, что не говорила своей хозяйке про смерть отца. — Только когда папенька желал развлечь нас с сестрицей — на Рождество или на Масленицу. Да и это было слишком дорогим удовольствием.

«Ну вот, я научилась лгать и выкручиваться!» Анна помрачнела. Эти, будто бы заданные Лялиной невзначай вопросы, постоянно держали её в напряжении. Не оставляла мысль, что Аграфена Павловна вовсе не так добродушна и доверчива, как хочет показать. И ведь она так ловко поймала свою постоялицу со знанием французского в первый же день!

Но что Лялиной нужно от неё, Анны? Много денег с неё не получить, хозяйка это знает. Не может же быть, чтобы Лялина оказалась как-то связана с графом Левашёвым или мачехой? Да нет же, это совершенная чушь!

— Вы вдруг притихли, Анна Алексеевна, — «рыцарь» был уже тут как тут. — Не холодно ли вам?

«Нет!» — хотела бы крикнуть в ответ Анна. — «Просто я ужасно устала видеть в каждом встречном врага. В Аграфене Павловне, Поле, даже в вас! Я не могу больше бояться!»

Но вслух она ничего этого, разумеется, не сказала. Теодор подсадил Анну в сани и помог накрыться тёплой меховой полостью. Как-то так получилось, что Аграфена Павловна расположилась одна на переднем сиденье, за спиной ямщика, а Теодор с Анной — напротив неё. Стоило тройке отъехать, госпожа Лялина, казалось, впала в задумчивое, полудремотное состояние и никакого внимания на них не обращала.

Лёд и снег захрустели под полозьями, крикнул на лошадей ямщик, свистнул кнут — и сани тронулись с места. Мимо поплыли улицы, тускло освещённые фонарями, мягко запели бубенцы, морозный ветерок начал покалывать щёки. Они ехали по Петербургской стороне; Анна невольно прикрыла глаза, вспоминая, что здесь, неподалёку, находилась квартира князя Полоцкого. А вдруг он уже вернулся? Что, если будет проходить мимо и увидит, как она разъезжает на тройке ночью?

«Да что это я так испугалась, будто делаю что-то дурное? И какое мне дело до князя, который рад был от меня избавиться?» — с досадой подумала Анна.

Она искоса глянула на своего спутника и увидела, что он всё это время жадно наблюдал за ней. Анне было и приятно его внимание, и всё же она чувствовала себя неловко. Зачем он смотрит так пристально, не отрываясь? Будто уже влюблён и хочет объясниться!

«Рыцарь» опустил глаза, но только лишь за тем, чтобы ещё раз убедиться, хорошо ли укутаны её ноги. Затем он начал что-то тихо говорить, но из-за свиста ветра Анна почти ничего не слышала. Ей было хорошо — тепло под мягкой полостью, радостно наблюдать, как они неслись по Каменноостровскому проспекту, мимо Второй Монетной, прямо к семипролётному арочному мосту через Неву.

— Вы не против прокатиться по Невскому? — чуть повысив голос, спросил «рыцарь».

Анна кивнула. За всё то время, что она боялась даже приближаться к главным, самым красивым улицам города, она, оказывается, так соскучилась по ним. Они обогнули Марсово поле, проехали по Садовой и вылетели, наконец, на Невский.

Ярко освещённый проспект был довольно оживлён: всадники, кареты, припозднившиеся гуляки и любители русских троек наводняли днём и ночью шумную магистраль. Тут были и лихие гусары, что возили кататься актрисок и танцовщиц после спектаклей, и солидные уважаемые горожане в обществе собственных семейств, и романтические пары… Анна загляделась на всё это; последние месяцы кроме Аграфены Павловны, вечно испуганной Поли да противного ростовщика Дорошкевича она не видала почти никого. А здесь — здесь были блеск, беззаботность, смех, веселье, любовь… Оказывается, на свете живут и счастливые люди, которые не боятся завтрашнего дня, не берегут каждую копейку и не ужасаются посторонних взглядов и нескромных вопросов. Когда-то она тоже принадлежала к сильным мира сего!

Анна сама не замечала, как ей становилось радостно и легко, даже кровь словно быстрее заструилась по жилам. «Рыцарь» наклонился к ней и, будто невзначай, коснулся её руки.

— Весело ли вам, Анна Алексеевна?

— О, благодарю вас, Фёдор Иванович! Здесь так красиво!

— Пожалуйста, Анна Алексеевна… Назовите меня хоть раз Теодором! Простите, если это звучит глупо, но… Прошу вас!

— Да ведь ваша кузина, Аграфена Павловна, всё время зовёт вас Теодором! — смеясь, возразила Анна. — Я, признаться, не думала, что это ваше настоящее имя.

— Нет, это не то… Мне ужасно хочется услышать, что не Аграфена зовёт меня этим именем, а вы. Только вы.

От мороза ли, от быстрой ли скачки, от выпитого ли за ужином шампанского — но Анне уже не казалось, что они с «рыцарем» ещё слишком мало знакомы для этакой близости. В конце концов, он весьма приятный мужчина, воспитан, щедр, любезен, и даже немного нравится ей…

— Хорошо… Теодор. Вот, видите, я назвала вас по имени. Довольны ли вы?

— Очень. Очень доволен, Анна.

Прежде чем она успела что-либо добавить, он уже мягко сжал её кисть. Тонкая лайковая перчатка соскользнула на сиденье; Теодор поднёс её пальцы к губам, но не поцеловал, только несколько раз подул на них, согревая.

— Ваши пальчики совсем холодны, — произнёс он почти шёпотом. — Вы позволите?

И вот уже другая её рука, избавленная от перчатки, покоилась в его крупной, сильной ладони. Анна сидела, поглядывая из-под опущенных ресниц на пролетающие мимо экипажи и думала, что никогда не имела таких свиданий и романтических поездок. Никогда, за свои неполные двадцать два года! Никто, кроме разве что никчёмных светских волокит, за ней и не ухаживал всерьёз — а уж поползновения Владимира Левашёва даже вспоминать не хотелось! Да и считать её непонятную историю с князем Полоцким за роман тоже не приходилось. Ведь тот никогда не приглашал её кататься, не просил о свидании, ни разу ничего не дарил… А тут — приличный, воспитанный и красивый человек смотрел на неё с обожанием и восхищением, будто на королеву!

Тем временем Теодор уже покрывал её озябшие пальцы мелкими поцелуями, попутно согревая их жарким дыханием. Анна помедлила ещё несколько минут, покосилась на Аграфену Павловну — та, похоже, задремала на свежем, холодном воздухе, — и слегка отстранилась от своего спутника.

— Не кажется ли вам, Теодор, что мы всё же пока недостаточно знакомы для таких нежностей? — Анна постаралась, чтобы её слова не прозвучали излишне кокетливо.

Теодор поднял слегка затуманившийся взор, но послушался беспрекословно: отпустил руки Анны, предварительно прижав к губам каждую её ладонь.

— Как прикажете, Анна… Всё будет, как вы прикажете.

Вот уже и второй раз «Анна» вместо Анны Алексеевны!

***

На следующий день, едва графиня Левашёва проснулась, Поля постучалась к ней и робко объявила, что Фёдор Иванович прислал для Анны подарок. Это оказался букет роскошных тепличных роз, удивительного цвета: белых, с отчётливым голубоватым оттенком. При букете, перевязанном синей лентой, оказалась карточка, на которой была выведена надпись: «Прелестнейшей».

Анна засмеялась и велела Поле разыскать у Аграфены Павловны вазу для цветов. Когда фарфоровая напольная ваза была принесена, и розы водворены в неё, Анна уже оделась. От цветов исходил летний тягуче-маслянистый запах — такой неожиданный запах для зимы!

Только она вчера сокрушалась, что никто, кроме папеньки не дарил ей подарков — а тут, как по заказу, совершенно прекрасные розы! Она внимательно рассматривала оттенок нежных лепестков — голубой, казавшийся на зимнем солнце светло синим… Совсем, как глаза князя Полоцкого!

Анна разозлилась на себя. Опять Полоцкий! Даже в подарке Теодора она увидела напоминание о нём! «Пора признать раз и навсегда: ему нет до меня дела!» Ведь он фактически выставил графиню Левашёву из дома, а после даже не поинтересовался её судьбой!

Чтобы отвлечься, Анна снова начала рассматривать розы и карточку с надписью. Теодор не подписался, и она даже не знала его фамилии. Кажется, госпожа Лялина и не называла её. Впрочем, какая разница? И так видно, что это человек приличный и из хорошего общества — а что касалось фамилии, в конце концов Анна ведь не собиралась за него замуж! Она усмехнулась: вот смешно будет, если «рыцарь» решится сделать ей предложение руки и сердца! Если бы он знал…

Чем дольше Анна рассматривала розы, тем больше ей за впервые за долгое время захотелось рисовать. Она не брала в руки ни угля, ни карандаша, ни кисти с того страшного вечера, когда произошёл пожар в стрельненской усадьбе! Тогда к ней вдруг нежданно-негаданно вернулся чудесный дар оживления — да только подумать об этом до сих пор не было ни времени, ни сил. А вот интересно, если она сейчас нарисует эти розы — превратятся ли они в настоящие?

Но здесь, в доме госпожи Лялиной, у неё не было ни альбома, ни красок, ни даже обычных карандашей. Забывшись, Анна едва не крикнула Поле, чтобы та сбегала в лавку писчебумажных или галантерейных товаров и купила ей нужное для рисования — но успела вовремя одуматься. Как объяснить свою прихоть Лялиной, да и где взять денег на всё это?

Анна горько вздохнула. Давно пора привыкать, что она больше не графиня Левашёва и не может получать желаемое по первому требованию! Денег, полученных от ростовщика, хватит совсем ненадолго — а там, вероятно, придётся искать способ, как их заработать самой. Пока что, кроме неясных надежд на встречу с матерью, никаких конкретных планов у Анны не было.

Ей вдруг пришла в голову неожиданная мысль: что, если связаться как-то с графом Левашёвым, дать ему знать, что она, Анна — жива, здорова и ничего от него не требует, кроме того, чтобы граф выделил ей часть отцовского наследства. Хотя бы ту сумму, что она отписала в завещании Елене. Это не так и много, основную долю получат дети Левашёва — ну и хорошо! Малыши Александр и Елизавета — законные наследники, родные внуки их с Еленой папеньки, пусть его состояние принадлежит им! Анна никогда не станет посягать на их долю. Но ведь и ей надо на что-то жить. Вдруг Владимир проявит здравомыслие и не станет больше воевать с женой! Затем Анна разыщет маменьку, где бы та ни находилась, поедет к ней и уж никогда больше не напомнит о себе семье Левашёвых!

Она быстро встала с колен, отодвинула вазу с цветами в угол и прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Сегодняшнее утро выдалось не менее ясным, чем вчерашняя ночь: мороз и солнце. По улице бегали разрумянившиеся ребятишки, некоторые кормили просом голубей и воробьёв.

Нет, это было бы очередной роковой ошибкой. Просто так показываться перед Левашёвым нельзя! Этому человеку невозможно довериться: сейчас он вежлив и мил, а через минуту набросится на неё, как на лютого врага! Анна хорошо помнила, как после вечера в салоне Нессельроде Владимир пришёл в бешенство и избил бы её, если бы не вмешалась Элен. Узнав, что графиня Левашёва жива, он перепугается и может пойти на всё — даже попытаться убить её собственными руками! Ведь она для него — живая угроза, возможность отправить его за решётку, не говоря уже о потерянной карьере и положении в свете, которым он больше всего дорожит.

Вот будь у неё защитник: сильный, смелый. Тот, кто не доверял бы Левашёву и не опасался его мести! Такой, как князь Полоцкий…

В досаде на себя она стукнула кулачком по стеклу, так что оно протестующе задребезжало. Ну вот, не хватало ещё разбить в этом доме окно, чтобы потом ещё и за него платить!

— Анна Алексеевна, — возникла на пороге Поля, — Аграфена Павловна ждут вас к завтраку.

***

— Дорогая моя, — приветствовала Анну госпожа Лялина, — вы ведь не будете против, если мой милый кузен Теодор пригласит вас в театр? Вы что предпочитаете, балет или оперу? Или, быть может, комедию? Он очень просил меня вчера узнать, что вы на это скажете?

Анна растерялась. Не то, чтобы она собиралась категорически отказать — но как же ей появляться в опере, если там может быть половина её светских знакомых? На каких бы местах они с Теодором не устроились, кто-нибудь заметит её и узнает, это уж ясно как день!

Но объяснить это Лялиной и Теодору она всё равно не сможет — надо что-то придумать.

— Я… — начала Анна. — Я, знаете, совсем не люблю театра. Всякий раз, когда мы бывали в уездном городке и папаша

— Ну, милая Анна Алексеевна, — рассмеялась Лялина, — на вашем месте я бы не стала по представлениям уездных театриков судить обо всех пьесах вообще. Хотя, как пожелаете! А что же вы любите, что вам нравится делать, где хотели бы побывать?

— Я люблю рисовать! — вырвалось у Анны. — Когда я жила дома, это было лучшим занятием для меня.

По-видимому, в голосе её прозвучало искреннее волнение, так что Аграфена Павловна пытливо взглянула ей в глаза.

— Вот как, — проговорила она.

***

И на следующее утро Поля с торжественным видом внесла в комнату Анны ещё один подарок от «рыцаря». Это оказалась нарядная коробка, полная всяческих рисовальных принадлежностей. Там были акварельные и масляные краски, пастель, карандаши, тушь, уголь, а ещё — несколько стопок бумаги, альбом и свёрнутые холсты. Анна растрогалась едва ли не до слёз; правда, Теодор забыл о мольберте. Вот бы ей сейчас тот, старый мольберт из стрельненской усадьбы! Или любой, хотя бы самый дешёвый и запачканный — как бы она была счастлива!

Анна тотчас решила провести маленький опыт. Она поплотнее затворила дверь, взяла альбом и быстро нарисовала три розовых лепестка, вроде тех, что по-прежнему стояли у неё в комнате. Она внимательно наблюдала, как, точно от дуновения ветра, нарисованный лепесток отделился от бумаги, не оставив ни малейшего следа, а за ним и оба оставшихся. Как же чудесно! Её дар снова вернулся к ней! Непонятно правда, от чего он тогда пропал? Это было перед самой свадьбой, когда она заболела…

Но вспоминать те дни Анне не хотелось. Она поэкспериментировала ещё: нарисовала веточку тёмно-фиолетового винограда, который пришлось тотчас съесть, иначе его появление было бы трудно объяснить. Под конец Анна изобразила несколько монет различного достоинства — но деньги, к её сожалению, не ожили. Как и раньше, её дар действовал только на живую природу.

Да уж, умей она воплощать нарисованные деньги, скольких трудностей можно было бы избежать! Вот только её могли бы посадить за решётку по обвинению в фальшивомонетничестве. Анна задумалась: а ведь когда она рисовала неизвестных ей людей, девушку с чёрными волосами, лица которой она никогда не могла изобразить — те так и оставались на полотнах! Значит, не всем её рисункам суждено ожить!

Анна попробовала сосредоточиться не на ожидании чуда, а наоборот мысленно приказывала своему творению остаться на бумаге. Не сразу, но у неё получилось: акварельная роза не превратилась в настоящую, а канарейка сперва чуть не улетела, по крайней мере рисунок заметно дрогнул. Анна же изо всех сил удерживала в сознании картинку не живой птички, а нарисованной. Канарейка всё ж таки осталась рисунком. А вот когда Анна нарисовала крупного, яркого и упитанного снегиря — она всё время держала перед глазами живую, настоящую птицу. Снегирь легко вспорхнул с альбомного листа. Графиня Левашёва полюбовалась им несколько мгновений, затем поманила к себе и спрятала под одежду. Спустившись вниз, она проскользнула под носом у Поли, прибиравшийся в гостиной, вышла на крыльцо и выпустила своё творение на волю. Снегирь немного покружил над ней и полетел по улице к своим собратьям.

***

Тем же вечером рядом с их домом снова мягко зазвенели бубенцы: оказалось, это Теодор подъехал на тройке. Анна увидела его в окно; «рыцарь» ловко выскочил из саней и взбежал на крыльцо. Отворила госпожа Лялина. Теодор в своём тёплом чёрном плаще, присыпанным снежком, раскрасневшийся от мороза, с блестящими серыми глазами показался Анне совсем не таким надутым и самодовольным, каким она увидела его в первый раз. Он коснулся её пальцев холодными от мороза губами.

— От всей души благодарю вас за подарки, Фёдор Иванович, — промолвила Анна, но «рыцарь» покачал головой.

— Анна, мы же договорились!

Он встретился взглядом с Аграфеной Павловной, и Анна заметила, что та слегка кивнула в ответ. В следующий миг Теодор уже приглашал её прогуляться немного по заснеженной улице.

— Мы пойдём пешком, если вам угодно, будем идти и смотреть, как падает снег. Я велю ямщику медленно ехать за нами — как только вы устанете, мы сядем в сани и помчимся, как вчера. Мне ужасно хочется просто идти по улице рядом с вами… Анна.

Сзади Лялина уже набрасывала на свою постоялицу тёплую пелерину — Анна попыталась было что-то возразить, но «рыцарь» ловко опустился перед нею на колено.

— Я прошу вас, — твёрдо проговорил он.

Глава 8

К концу прогулки Теодор вдруг погрустнел и замолчал, а когда Анна спросила о причине, прозвучал странный ответ: «Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне всегда так же, как сегодня». Она пожала плечами — но впереди уже виднелся домик госпожи Лялиной. Анна чувствовала себя весьма обязанной спутнику за чудесную прогулку, катание и подарки.

— Я, право, не знаю, как благодарить вас. Вы так внимательны ко мне… Теодор. Вы…

Она замолчала. Разумеется, Анне было ясно, что «рыцарь» не просто так зачастил в дом к Лялиной и тратится на удовольствия для её постоялицы. Неужели он и вправду надумал делать Анне предложение? Но ведь они знакомы всего ничего. Да и всё-таки Теодор не выглядел пылким юношей, способным безумно влюбиться с первого взгляда. Сколько ему лет — вероятно тридцать пять, сорок?

— Анна, — нежно проговорил Теодор, поддерживая её под локоть. — Я ведь всё знаю.

Она невольно вздрогнула и вырвала у него свою руку.

— О чём вы?!

— Аграфена сказала мне… Я знаю, что у вас совсем не осталось денег, негде жить; что в Петербурге вы одиноки и не имеете ни одной близкой души. Позвольте мне помочь — я тоже страшно одинок, у меня никого здесь нет, товарищи по службе — это всё не то!

— И что же? — настороженно спросила Анна.

— Разрешите мне быть вашим близким другом — я больше ничего не прошу!

Они стояли перед калиткой; вокруг порхали лёгкие снежинки, сверкающие в свете фонаря. Анна в замешательстве смотрела на Теодора и не понимала, что он хотел бы он неё услышать — после всего лишь нескольких встреч.

— Я имею в виду — вы не захотели взять деньги, и я всё понимаю, — торопливо говорил он. — Но, может быть, вы возьмёте эту безделушку, на тот случай, если…

Он вынул футляр с каким-то ювелирным украшением, открыл и протянул ей. Анна не стала даже рассматривать, что там лежит;

— Нет, простите. Я не могу принимать от вас драгоценности, как не смогла позволить, чтобы вы платили вместо меня за комнату.

— Но разве мы не друзья? — с огорчением воскликнул он.

— Простите… Теодор Иванович, — непреклонно повторила Анна. — Это невозможно.

Он сунул футляр в карман.

— Аграфена Павловна сказала, что вы заложили все свои драгоценности. Это правда?

Анна досадливо пожала плечами.

— Даже если и так — полагаю, это только моя забота. Я не ребёнок и вполне в состоянии распоряжаться своим имуществом сама. И я не понимаю, какое дело госпоже Лялиной до моих драгоценностей, тем более — зачем обсуждать это с вами?!

Теодор внимательно наблюдал за ней — в его глазах промелькнуло восхищение.

— Вы, Анна, столь же горды, сколь красивы. Я обожаю женщин, подобных вам!

Он ловко подхватил её руку и поцеловал через перчатку кончики её пальцев; Анна не отстранилась, обрадовавшись, что разговоры о деньгах и драгоценностях прекратились. Однако вот с госпожой Лялиной стоило серьёзно потолковать.

***

На ужин «рыцарь» не остался, сославшись на дела. Перед уходом он смиренно извинился перед Анной за давешний разговор и поклялся больше не возвращаться к этой теме. Взамен он взял с Анны обещание пообедать завтра в прекрасном месте на углу Малой Морской и Гороховой.

— Я приеду за вами, Анна. В моей любимой ресторации закажу для нас отдельный кабинет, где мы сможем поговорить наедине.

Теодор поцеловал её руку и исчез. Графиня Левашёва через окно проводила взглядом санную тройку, на которой уехал «рыцарь» и повернулась к госпоже Лялиной.

— Аграфена Павловна, я попросила бы вас не обсуждать с вашим кузеном мои денежные проблемы. Его это совершенно не касается.

Лялина выглядела искренне огорчённой.

— Но, Аннушка, милая… Я ведь хотела как лучше! Теодор принял в вас настоящее участие, он расспрашивал, как и чем можно было бы вам помочь? Поверьте, он благородный человек!

— Всё это хорошо. Вот только я уже не маленькая и, представьте себе, знаю, что за всё в жизни приходится платить, — усмехнулась Анна. — Я не смогу отблагодарить вашего кузена за его помощь.

— Напрасно вы так, Анна Алексеевна, — покачала головой хозяйка. — Мне Теодор тоже помогал, просто по-дружески. Я ведь вам рассказывала!

Анна помнила её рассказы — однако всё равно ей виделось, что здесь что-то не так. Лялина пыталась представить «рыцаря» своим лучшим другом и защитником, заискивала перед ним и не знала, как угодить — а вот сам Теодор обращался с ней весьма небрежно, почти не замечал. Никакой заботы и нежности к кузине он не выказывал.

— И… он ведь нравится вам, Аннушка? Он весьма приятный и красивый мужчина; к тому же из хорошей семьи и состоятельный, — вкрадчиво проговорила Аграфена Павловна.

Анна рассмеялась в ответ.

— И что мне до этого? Уж не хотите ли вы сказать, что ваш кузен намерен на мне жениться?

Лялина на мгновение смутилась.

— Э-э-э… Откуда же мне знать?.. Это уж ваше с ним дело; однако для женщины, находящейся в трудной жизненной ситуации нет ничего более необходимого, чем поддержка сильного, умного мужчины. Мир бывает жесток к красивым женщинам, дорогая моя — поверьте, я испытала это на самой себе!

***

К ресторану они приехали около часа дня: Теодор сказал, что иногда позволяет себе заезжать сюда пообедать — ведь дома его никто не ждёт. Анна же пребывала в замешательстве: эти настойчивые ухаживания не были ей неприятны, как и сам «рыцарь» — но в любовных делах она имела столь мало опыта, что не очень-то понимала, к чему такие встречи могут привести. Ведь сама она пока не влюблена в Теодора и не готова ответить на его чувства прямо сейчас! Правда, он нравился ей — как, наверное, понравился бы любой красивый и воспитанный мужчина неискушённой в любовном искусстве девушке.

Но если он намерен предложить ей руку и сердце, если он искренне любит её — значит, можно довериться этому человеку, попросить быть ей просто защитником? Ей сейчас вовсе не до романов, и, вероятно, честнее будет об этом сказать.

Отдельный кабинет в ресторации на Гороховой был небольшим и укромным, в отдалении от общего зала, с круглым, покрытым белоснежной скатертью столом, бархатным диваном и двумя резными креслами. На поставце стояли цветы, хрустальный кувшин с легким вином. Прекрасно сервированный стол в очередной раз напомнил Анне о предыдущей жизни, и теперь она подумала, что, коль скоро графиня Левашёва умерла и несколько месяцев как похоронена — стоило как можно быстрее забыть и зачеркнуть эту самую прошлую жизнь.

Она улыбнулась Теодору. Если он собирался сделать ей предложение, она не будет отказывать наотрез: надо дать ему и себе время, познакомиться поближе, а там, быть может…

— Анна, — серьёзно заговорил «рыцарь», когда они уже покончили с едой, и лакей принёс кофей с сахарным печеньем, вазочку варенья и фрукты. — Я ужасно рад, что вы не отказались пообедать со мной! Вчера вы сказали, что не знаете, как отблагодарить…

— А сегодня уже знаю, — лукаво прервала его Анна. Она была рада, что он сам заговорил об этом. — Вот, поглядите!

Она нарочно захватила из дома свой акварельный рисунок: она работала над ним вчера вечером, а сегодня тщательно свернула и упаковала в обёрточную бумагу. Это были те самые бело-голубые розы в фарфоровой напольной вазе, перевязанные синей лентой, а в нижнем правом углу она поставила, как всегда, изящную подпись — две буквы: «А» и «К», украшенные затейливым вензелем. Анна постаралась, чтобы цветы вышли свежими и прекрасными, как наяву — и ей было отрадно видеть, что искусство рисование, бывшее едва ли не единственным её счастьем, осталось неизменным. Разве что теперь ей хотелось творить ещё больше.

Но Теодора, к её удивлению, рисунок оставил почти безучастным. Он взял его в руки, пробормотал: «Ах, благодарю вас! Божественно, просто божественно!», и отложил в сторону. На лице его ничего не отразилось; Анна же почувствовала разочарование. Она ведь хотела сделать своему кавалеру хоть что-то приятное — впрочем, возможно он совсем не любит и не понимает живописи. Тем временем «рыцарь» осторожно взял её за руку и пригласил выйти из-за стола и присесть на диван.

— Я должен сказать, что вы самая прелестная девушка из всех, что я встречал. Вы необыкновенно красивы, горды, прекрасно воспитаны. Аграфена говорила, что… Впрочем, мне нет дела до вашего прошлого, мне нет дела не до чего, кроме вас. Анна, я не могу больше сдерживаться…

Он упал на

— Вы получите, что пожелаете, — бормотал Теодор, дотрагиваясь губами до её шеи и плеч; Анна же всё пыталась высвободиться. — Вы будете иметь отдельную квартиру, собственный выезд, драгоценности, прислугу! Я введу вас в общество, никому не будет дела до вашего происхождения… Просто будьте со мной, вы не пожалеете! Поцелуйте же меня!

Он потянулся к её губам…

— Подождите, Теодор Иванович! — воскликнула Анна и с силой оттолкнула его. — Право, вы забываетесь! Я ведь пока не давала согласия стать вашей женой!

«Рыцарь» поднял голову — его серые глаза были какими-то помутневшими, дыхание неровным — затем поднялся, прошёлся по кабинету, налил себе бокал красного вина и выпил. Анна следила за ним, одновременно стараясь привести в порядок волосы.

— Хм… Похоже, мы не поняли друг друга, моя милая. Или вы изволите притворяться? Аграфена правда, говорила, что вы немного не то, что я думал, однако — это уже слишком!

— О чём вы говорите? — голос графини Левашёвой дрогнул.

— Неужели, милочка, вам самой не надоело представляться? Да, я действительно не интересуюсь простыми дешёвыми потаскушками — все они полнейшие дуры и хотят лишь денег, сладкой еды и побрякушек. Аграфена знала, что я ищу что-нибудь эдакое… поутончёнее да поизящнее. С воспитанием, воображением, французским… И мне плевать, где Лялина вас подобрала — вы подходите как нельзя лучше! Но сейчас, милая, вы уже и переигрываете! Или просто набиваете себе цену? Коли так, отлично — назовите же её! Я не намерен торговаться.

Руки у Анны дрожали, спину покрывал холодный пот; получается, Аграфена Павловна просто подыскивала своему кузену… девушку на содержание? Любовницу?

— Я… не притворялась, — прошептала она. — Я думала, вы собирались предложить мне руку и сердце, иначе бы никогда…

— «Руку и сердце!» — усмехнулся Теодор. — Не понимаю, вы и правда так наивны или продолжаете играть? Я, разумеется, женат — супруга осталась в Москве, да и отношения наши оставляли желать лучшего… Только вас, дорогая, это совершенно не касается!

Анна встала и потянулась за ридикюлем. Руки её по-прежнему дрожали и лицо заливала краска унижения; впрочем, хорошо, что этот «рыцарь» вовремя обнаружил свои намерения! А то она уже подумала…

— Куда же вы вдруг собрались?

Теодор преградил ей дорогу с глумливой улыбкой; сейчас он совершенно не напоминал человека, который целовал её ладони во время санной прогулки и восхищённо смотрел ей в глаза.

— Послушайте, милочка, мне это начинает докучать. Я потратил на вас достаточно денег, заплатил Аграфене, чтобы она нашла мне подходящую девушку и подготовила… Но, похоже, кто-то решил оставить меня с носом?

Он легко, будто играючи, подхватил её на руки; Анна не успела и ахнуть, как её уложили на диван. До сих пор ей всё ещё не верилось, что это происходит с ней на самом деле, что её, словно публичную женщину, купили и теперь собирались воспользоваться!

— Оставьте меня, — прошипела она, упираясь ладонями ему в грудь. — Здесь приличное место: я закричу, буду звать на помощь!

— О, ради Бога! Я, правда, не люблю шума, но здешний распорядитель — мой добрый знакомый. Кричите сколько угодно, над вами с удовольствием посмеются! Вы хотите, чтобы как можно больше людей увидело вас здесь, со мной, на диване?

— Пустите…

Анна изо всех сил старалась вырваться из его железных объятий, с ужасом понимая, что Теодор не намерен отпускать её — напротив, её отчаянное сопротивление ещё сильнее его распаляло. Он навалился на неё всем телом, не давая пошевелиться.

— Пожалуйста, Теодор… — прошептала она. — Если только вы когда-нибудь испытывали ко мне тёплые чувства… Прошу вас.

Он чуть отстранился и поморщился.

— В образе дикой кошки ты нравилась мне больше, а этак и я правда могу разжалобиться… Увы, дорогая, я не умею отступать! Ты слишком хороша!

Послышался треск разрываемой одежды; Анна в ужасе вскрикнула — руки её мучителя уже сжимали её грудь. «Рыцарь» прикрыл глаза и чуть слышно застонал от наслаждения…

Анна укусила его за подбородок; Теодор выругался и отпрянул на миг… Она попыталась вскочить, однако противник ухватил её за край порванного платья и потащил к себе. Анна уцепилась было за стол, понимая уже, что сейчас снова окажется, словно в тисках, в объятиях, из которых уже не вырваться… Её обуяло отчаяние — в этот момент под руку попался фруктовый нож с костяной рукояткой, которым Теодор чистил для неё яблоко. Машинально она подхватила нож со стола, думая этим остановить противника.

— О, любовь моя, право не стоит, — выдохнул Теодор, приподнимаясь на диване. — Не верю, что ты столь кровожадна…

Он обвил руками её талию и прижал свою жертву к груди; не обращая внимания на нож, впился в её губы неистовым поцелуем… В эту секунду Анна наугад ткнула острием ножа — как ей показалось, в плечо своему мучителю…

«Рыцарь» завопил от неожиданности; брызнула кровь. Анна отшатнулась в угол кабинета, выставив перед собой нож: ей казалось, что вот-вот её враг оправится от раны и снова бросится на неё — однако Теодор упал на диван, зажимая руками кровоточащую шею. Снаружи уже слышались испуганные шаги, кто-то попытался открыть дверь.

— Барон! Простите, что-нибудь случилось?

— Помогите!.. — прохрипел раненый; кровь стекала меж его пальцев и пачкала светлую бархатную обивку дивана.

Хлипкий крючок на двери был тотчас сорван. В кабинет ворвались управляющий, два лакея, ещё какие-то люди.

— Барон! Барон фон Ферзен, что с вами? Эй, доктора, скорее!

Анну же обнаружили забившейся в угол кабинета с окровавленным ножом в руке. Её трясло будто в лихорадке, глаза сверкали безумным огнём. Она застыла в неподвижности, наблюдая, как человека, которого она знала как Теодора, кузена госпожи Лялиной, а здесь названного бароном фон Ферзеном, подняли с дивана и унесли. К ней же подошёл высокий крепкий квартальный за которым спешно послал управляющий ресторана, и с ним двое солдат.

— Отдайте-ка ножик, барышня, и извольте следовать за мной.

— Ку-да?.. — монотонно проговорила Анна.

Она смотрела на забрызганную кровью обивку дивана; пальцы её разжались и нож упал на пол. Внезапно она сообразила, что стоит перед тремя мужчинами растрёпанная, в разорванном платье, и машинально прижала руки к груди.

— Э-эх, барышня! Известно куда-с: в часть. — Квартальный вздохнул, в его взоре выразилось сочувствие. — Ну что ж вы такие, сперва ездите со всякими, а потом — вона что-с…

Кто-то накинул на неё плащ; передвигаясь медленно, словно во сне, Анна безучастно

***

Из приёмной господина Дорошкевича, что квартировал к Столярном переулке, только что ушёл последний за день бедолага-посетитель, оставивший ростовщику старинный молитвенник в серебряном окладе. Дорошкевич спрятал журнал с расписками, отнёс заклад в специальную комнатку без окон. Полки и сундуки, стоявшие вдоль стен, были заполнены различными предметами — начиная от драгоценных ювелирных изделий и заканчивая одеждой, книгами и прочими личными вещами. Ростовщик не гнушался ничем — ибо любой предмет можно было сбыть в комиссионной лавке, оставшись далеко не внакладе.

Дорошкевич надёжно запер комнату со своими сокровищами, пересчитал дневную выручку, записал в приходную книгу и запер в нарочно заказанный несгораемый шкап. Затем, облегчённо вздохнув, направился, наконец, в чистенькую скромную гостиную, где уже сидела его добрая приятельница и даже в какой-то степени товарка. Впрочем, сегодня слово «добрая» вовсе не подошло бы к ней: дама была весьма не в духе.

— Ошиблись мы с тобою, Валериан Иванович! — нервно воскликнула она, едва ростовщик появился на пороге. — Ох, верно говорят: и на старуху бывает проруха! Такого клиента я потеряла…

— Обожди, Аграфена, не шуми; я вот чаю велю… — прервал гостью ростовщик и направился было к двери.

Однако Аграфене Павловне было отнюдь не до чая. Она зачем-то раскрыла несессер, покопалась там, снова закрыла его, затем вскочила и прошлась по комнате.

— Нет, а как хорошо-то начиналось! — простонала она. — И ты ведь всё сделал, как по ноткам. И барон… Ох, да за что же мне напасть такая!

— Тише ты, не причитай! — ростовщик усадил гостью обратно в кресло. — Что твой барон, серьёзно ранен?

— Нет, пустяки: перевязали вовремя, поправляется. Только деньги, что он за Анну мне отвалил, вернуть пришлось; да я его и не виню, кто же знал! Так и сам виноват — говорила я ему: девчонка гордая, горячая, что порох, просто так в руки не дастся! А он мне: мол, да все они одинаковы! Подарками, да лестью, да нежными взглядами любую проймёшь! Ан вот не вышло у него, ни побрякушек, ни денег, сказал, не брала… Вот он и пошёл напролом, точно медведь! С этакими барышнями разве же так можно!

Лялина замолчала, горько махнула рукой.

— Ты где же раздобыла-то её такую? — поинтересовался Дорошкевич. — Говорила, мещанского звания девица?

— Нет, никакая она не мещанка. Не удивлюсь, если дворяночка из семьи обедневшей. Гордая… Такая ко дну идти будет с поднятой головою. Она, никак, думала — барон жениться на ней намеревался, а он её — в кабинет, да на диван! Ох, а сам умный, знатный человек!..

Аграфена Павловна тяжело вздохнула.

— С Колтовской нужно было уезжать: как бы не явился кто за Анной туда, вдруг родственники какие отыщутся? Мне лишние расспросы да разговоры не надобны. Дом продаю, здесь неподалёку квартиру найму; меньше расходов будет, да к девочкам моим поближе.

— И ко мне? — вдруг утратив свою важность и строгость, улыбнулся Дорошкевич и придвинул стул вплотную к креслу своей гостьи.

— Будет уж тебе, Валериан: чай, давно не молодые-влюблённые! — не слишком твёрдо осадила его Лялина. — Сначала дело — потом баловаться станем!

Однако она позволила своему другу приобнять себя за плечи, и даже откинула голову на его мощную длань.

— Ты же сам говорил: вот накопим на старость, сколько порешили, сделаем паспорта, да и уедем наконец отсюда. Только поедем непременно в Париж, как мне всегда мечталось! Я с детства его во сне вижу, родители-то мои нигде дальше уездного городишки во век не бывали. Одно слово: безземельные! Дворяне, а жили мы хуже холопов… Я тогда ещё, в детстве, поклялась себе, что так как они, жить не буду! И решила: только бы уехать в большой город, в Москву или Петербург — уж там-то не пропаду, и денег раздобуду! Так вот никому моё дворянство и не нужно оказалось: без него легче, право слово. Даже сын мой не знает, кто я и откуда — да ему там, в Париже, и дела нет, были бы денежки.

Валериан, до этого рассеянно слушавший откровения своей Аграфены Павловны, вдруг встрепенулся:

— Кстати, о дворянках: что же с Анной-то твоей теперь будет? Так и окажется за решёткой?

— Я её возьму на поруки. Ну, придётся и следователю на лапу дать, не без этого! Такая как она в тюрьме пропадёт, жаль девчонку!

Валериан удивлённо поднял брови:

— Жаль, только потому и возьмёшь? Ну, Аграфена, не узнаю тебя! А других всех, выходит, тоже жалеешь?

— Ну, что там другие! — отмахнулась Лялина. — У меня же в заведении кто: горничные бывшие, либо девки деревенские, что за сладким куском погнались, да ещё гувернантки, кого барин совратил, а потом хозяйка прогнала! Что их жалеть; им, дурищам, тёплое местечко дали, господа хорошие навещают, кого и себе берут, квартиры им нанимают.

— Сама говоришь, Анна твоя туда не годится.

— Не годится, слишком уж утончённая, её поберечь нужно. С бароном не вышло, да наверняка на этакой цветок получше покупатель найдётся. Но вот гордость да спесь барскую надо сбивать, иначе будет как с фон Ферзеном…

***

В день побега Анны отыскать её самостоятельно у Данилы никак не вышло: когда он понял, что графиня сбежала, та уже направлялась к центру города. Княжеский управляющий заметался, пытаясь вызнать у хозяев чайной, куда именно уехала барыня, но получил ответ: «Домой они изволили вернуться, никак, забыли что-то. А тебе, малый, здесь ждать велено».

Данила распряг коня, вскочил на него и помчался обратно в город. Вблизи заставы никто ему помочь не мог: повозок и карет утром было немало. Данила отчаянно пытался уловить запах графини Левашёвой — это оказалось невозможно: по улицам следовало множество людей, лошадей, собак, непрестанно открывались двери домов и появлялись новые прохожие. Со слов мужика, работающего в чайной, он знал только направление, по которому отправилась хозяйская повозка. Данила поехал, стараясь найти хоть след; скоро пошёл дождь, превратившийся в мокрый снег, и смыл все запахи окончательно. Искать следы графини на земле в образе пса у него, возможно, вышло бы лучше, но обратиться без помощи хозяина Данила не мог. Он вернулся в квартиру князя и решил попробовать разузнать, не слышно ли чего о графине Левашёвой. Данила был грамотен: много лет назад Всеслав потребовал от помощника выучиться читать и писать— так что ему оказалось легко выяснить из газет, где и когда состоятся похороны графини.

Похороны прошли своим чередом. Анну искренне — Данила в этом не усомнился — оплакивала её сестра, да ещё некоторые из светских

Ещё несколько дней Данила крутился вокруг дома Левашёвых, стараясь оставаться незамеченным. К графу время от времени наезжали сочувствующие, его навещал доктор — друг семьи Левашёвых, о котором Анна упоминала в разговоре со Всеславом. Как-то Данила заметил, что из дома выскользнула очаровательная белокурая девушка, пухленькая и курносая, в скромном бурнусе. Он догадался, что это и есть Люба, горничная барыни. Девушка направилась к галантерейной лавке и остановилась под навесом, из же лавки выскочил черноглазый кудрявый молодец и бросился к ней. Он преподнёс Любе какой-то подарок, не то ленту, не то тесьму, та приняла и позволила кавалеру поцеловать себя в полную румяную щёчку, но смотрела невесело, да и голубые глаза её казались заплаканными.

Данила раздумывал, как ему быть. Острота слуха позволяла уловить разговор Любы с Денисом — ибо, разумеется, это был он, доверенный слуга Левашёва. Если пойти за ними, вероятно, можно будет узнать, не известно ли этому пройдохе Денису что-нибудь об Анне Алексеевне. С другой стороны, Данила боялся надолго отходить от дома графа — вдруг тот сам куда-либо поедет?

Меж тем, Денис и Люба стояли на улице; Денис оживлённо рассказывал девушке, какую прекрасную чайную недавно они обнаружили с приятелем неподалёку: «А какие там пряники подают, какое варенье брусничное, м-м-м, слаще мёду! А ещё гармонист приходит, играет расчудесно! Пойдём, Любонька, посидим, поболтаем немного — а то ты всё будто сторонишься меня!» Люба в ответ устало пожала плечами, но всё-таки пошла. Данила осторожно последовал за ними, шёл почти до самой чайной. Денис, кажется, ничего не заметил — слишком был поглощён своей спутницей, а Люба вообще не смотрела по сторонам. Когда же вошли в чайную, Данила уселся за столик позади них. Мало-помалу девушка слегка развеселилась, слушая болтовню своего кавалера и его нежности, — но вот Данила ничего полезного для себя не узнал. Про Анну Левашёву не было сказано ни слова, кроме того, что Люба упомянула Елену Алексеевну: «горюет по моей барышне, царствие ей Небесное, бедняжке». Денис на это покивал с подобающим печальным выражением лица и тут же заговорил о другом.

Нечего делать; допив чай, Данила вернулся на Моховую, к особняку Левашёвых — и вовремя. Сам граф, одетый в чёрное, в тёплом плаще и цилиндре, садился на коня. Выждав некоторое время, Данила подошёл к дверям и постучался — выглянул важный, недовольный швейцар.

— Чего тебе?

— К господину графу, от доктора, — проговорил Данила. — Они, чай, дома изволют пребывать?

— Нет их дома, — отрезал швейцар, — почитай, четверть часа как выехали. Опоздал господин доктор. Давай свою записку, передам.

— Да мне велено в руки, — отказался Данила. — Куда граф направиться-то изволил? Мне доктор сказал, дома они сидят…

— Дома и сидел, да вот выехал — ворчливо ответил швейцар. — Коли уж так приспичило, езжай к господам Нессельроде, на Английскую — там, никак, журфикс нынче графиня устроила. Да ведь доктор и сам туда пожалует?

— Да мне нужды нет, моё дело передать, что велено, — с улыбкой сказал Данила. — Поеду уж, спасибо тебе.

Однако к Нессельроде он, разумеется, не поехал — всё равно это было бы бесполезно. Стало быть, неутешный вдовец недолго погоревал дома да уже принялся за светские развлечения! Со слов Всеслава Данила знал, разумеется, в общих чертах о графе Левашёве — карьерист, дамский угодник, ловок, что угорь: в любую щель пролезет! Однако, если граф отправился к Нессельроде, он, конечно, не подозревает, что Анна Алексеевна жива и находится здесь, в городе — иначе вряд ли смог бы так спокойно ехать веселиться.

***

Всё это Данила передал Всеславу, едва они достигли города. Дворник сообщил им, что кроме записок и приглашений от знакомых, ещё какой-то парнишка два раза приносил письма для князя Полоцкого в собственные руки, а от кого — неизвестно. Второе было уж больше трёх недель назад. Парнишка оставил письмо, заставив дворника поклясться, что его передадут князю сразу, как тот появится на квартире.

— Вот оно, письмо-то, ваше сиятельство, — чуть виновато проговорил дворник, подавая князю помятый конверт. — Сколько уж пролежало…

Полоцкий выхватил из его рук письмо. Оно содержало лишь две строчки:

«Наш разговор ещё не закончен.

Средняя Колтовская, собственный дом г-жи Лялиной, вдовы коллежского советника».

Да, кроме графини Левашёвой, вряд ли кто-нибудь написал бы ему подобное письмо! Анна настолько не искушена в каком-либо опасном деле, что совершенно не подумала: разве можно вот так, открыто сообщать о своём местонахождении? Хорошо, однако, что она догадалась не подписываться! Всеслав запоздало подумал: надо бы запустить в Петербурге слух о собственной интрижке с какой-нибудь актрисой либо певичкой — на тот случай, если кто-то видел, как поздним вечером к нему заходила неизвестная женщина. В любом случае, больше сюда Анну приглашать нельзя: слишком велик риск, что её узнают.

Они с Данилой бросились отыскивать эту Среднюю Колтовскую; оба чувствовали себя виноватыми перед графиней. Однако мог ли Всеслав предугадать, что Анна вдруг решит сбежать от его верного слуги, да ещё проделает это столь ловко? Что её так напугало? Полоцкий нарочно велел Даниле ещё затемно выехать с Анной в Волчий Стан: так было бы легче всего укрыть её от людских глаз. И ещё Всеслав предполагал, что для графини будет страшной неловкостью встреча с ним при свете дня — после того, что происходило между ними ночью. Он не знал, как держать себя с ней, чем объяснить своё временное помешательство — оттого и приказал Даниле доставить графиню в поместье, а сам сперва решил ехать в скит, разобраться, что происходит с племенем Велижаны. А уж потом, когда Анна, да и он сам успокоятся, можно будет увидеться без смущения.

— Кабы знать, государь, да разве бы я так за ней смотрел, — расстроенно говорил Данила. — Да вы ведь сами сказали: мол, чтоб каждое желание графини выполнял, чтоб всё, что прикажет… Вот я и послушался…

— Да будет тебе, — с досадой прервал его Всеслав. — Это я сам виноват: струсил, можно сказать, в дураках остался!

***

Ехать до Колтовской оказалось недолго, зато отыскав нужные улицы,

На них с Данилой оглядывались: нечасто богато одетые всадники на великолепных лошадях появлялись в этом тишайшем, точно стоячее болото, местечке!

Искомый дом, что принадлежал вдовой чиновнице, они обнаружили быстро — просто потому, что он был выше и наряднее прочих: с резными белоснежными наличниками, мезонином, островерхой башенкой и палисадником, заботливо вычищенным от снега. Объявление на воротах гласило, что дом продаётся.

Всеслав постучал: сначала тихо, потом, в нетерпении забарабанил в дверь изо всей силы. Дрогнула кружевная занавеска на окне, затем дверь приотворили: в щёлку показалось испуганное девичье личико.

— Что такое? Что угодно? — вопросил дрожащий голосок.

— Графиня здесь, у вас живёт? Дома она?

— Какая же тут графиня? Нету… В глаза не видали никаких графинь… — в изумлении проговорила девушка и хотела уже захлопнуть дверь.

Всеслав, досадуя на себя — не могла ведь Анна назваться настоящим именем! — удержался за дверную ручку.

— Послушайте, сударыня, мне очень нужно знать… Госпожа Лялина, вдова, это же верно, матушка ваша? Тут она?

— Не матушка она, а тётка двоюродная! Нету… Съехали, — собеседница снова потянула было на себя дверь; чувствовалось, что она серьёзно напугана.

— А ведь была у вас здесь дама? — И Всеслав коротко описал внешность Анны. — Может быть, комнату нанимала? Она мне писала, что проживает тут!

Девушка молчала, машинально продолжая дёргать дверь на себя; глаза же её буквально вытаращились от ужаса.

— А вы кто такие будете?

— Я её добрый друг, — поспешил заверить Всеслав, но сделал этим только хуже.

— Нету! Нету никого! — истерично вскрикнула девушка. — Не знаю я никаких… Не видела, не знаю!

Вокруг дома Лялиной начал собираться народ, заинтересованный появлением чужих людей и произведённым шумом; Полоцкий понял, что дольше настаивать не стоило. Их собеседница всё равно ничего не скажет, только внимание зря привлекут, а вот Анне всё это может навредить. Куда же, в таком случае, она пропала?

Всеслав и Данила простояли несколько часов около дома вдовы коллежского советника — никто, кроме них там не появился. Данила, пользуясь тем, что девушка в доме могла его не заметить, постучался и попросил его впустить, назвавшись покупателем. «Нету, ничего не знаю; тётушка приедет, у неё и спрашивайте!» — был ответ. Дверь не отворилась.

Глава 9

Приближалась масленичная неделя. Владимир Левашёв исправно ходил на службу в Коллегию иностранных дел, где был весьма на хорошем счету у графа Нессельроде. Почти два месяца он провёл, отказываясь от каких бы то ни было светских развлечений — лишь считанные разы выбирался в салон графини Нессельроде и то, когда там ожидалось меньше всего народу. И ещё несколько раз он завтракал у графини тет-а-тет, по её личному приглашению. Владимир понимал, как важно соблюсти приличия и сохранить в глазах окружающих ореол горюющего вдовца.

Его не переставал томить подспудный страх, поселившейся в душе ещё с того дня, как разбирали завалы рухнувшего калитинского дома. Денис объехал всю округу, но об Акулине, стряпухе, что жила у Калитиных не было ни слуху, ни духу. Проклятая баба пропала, точно корова её языком слизнула.

Этот факт не давал покоя Левашёву: если Акулина оставалась в доме во время пожара, отчего же нашли только одно тело, а не два? Была вероятность, что пресловутая Акулина вместо слободы отправилась в уездный город, или ещё куда — но отчего же тогда до сих пор не вернулась? Чай, не молодка давно, вряд ли с любезным сбежала.

А похоронили они… Кого же они тогда похоронили?! Настоящую графиню Левашёву или пожилую стряпуху?

Эти мысли не давали Владимиру покоя. Иногда, когда он шёл по улице, ему казалось, что во встречной барышне он видит Анну — Левашёв в ужасе шарахался в сторону, затем, стараясь оставаться незамеченным, следовал за незнакомкой. Разумеется, всякий раз это оказывалась вовсе не Анна, а просто девица с чёрными косами, немного похожая на его супругу. Временами Левашёву представлялось, что он сходит с ума.

Много раз они с Денисом толковали об этом, раздумывали, могла ли Анна спастись. Но, в таком случае, где же она? Если бы смогла выскочить во время пожара, вернулась бы домой. А если не возвращается — значит, узнала о покушениях на собственную жизнь?! Но как же она могла узнать?

Денис особенно настаивал, что ни о чём барыня не ведала, неоткуда ей было об этом проведать.

— Я, барин, никому не говорил, ни одной живой душе! — горячился слуга. — Разбойнички, что в доме сгорели, ничего уж не расскажут — а и они не ведали, кто их нанимал. Я через верных людей договаривался, сам с ними ни-ни!

— Так-таки никому не говорил? Ты лучше не ври мне теперь: опасно, Денис, за нос друг друга водить! В одной упряжке мы.

— Никому, барин, вот вам крест! — божился тот. — Если только тёща ваша проболталась… Известно, баба есть баба!

Нет, в то, что проговорилась Катерина Фёдоровна, Владимир совершенно не верил. С её-то характером твёрже алмаза, сдержанностью и подозрительностью! Она сама приказала Левашёву ни дай Бог, не обмолвиться об их планах Елене — та не должна ничего знать, мол, ей, бедняжке, и так непросто!

Расспрашивать об Анне в окрестностях Стрельны они с Денисом посчитали рискованным: вдруг кто запомнит, сочтёт подозрительным, захочет разобраться! Левашёву виделось самым важным, чтобы никому не пришла в голову даже мысль, что графиня осталась жива. Иначе… Иначе все планы, связанные с Софьей Нарышкиной, полетят к чертям!

Впрочем, Елена замечала его мрачное состояние, которое нельзя было объяснить скорбью: перед нею любовь и тоску по Анет разыгрывать всё равно бессмысленно. Как-то, измучившись от дум, Левашёв сознался в присутствии Элен:

— Мне сестрица твоя покойная иногда мерещится… Сегодня вышел из Коллегии, смотрю — никак, на той стороне она идёт, быстрым таким шагом, а одета будто в меховой бурнус… Вот ведь перепугался, чуть в обморок не рухнул.

Владимир проговорил это, обхватив голову руками, уставившись в одну точку. Елена присела на ручку его кресла и положила руку ему на плечо.

— Понимаю, милый. А мне Анет снится часто, как мы девочками играли в Стрельне, в саду у пруда. Мы с ней, знаешь, никогда не ссорились, не жаловались друг на друга. Другие сёстры, говорят, со свету сжить друг друга готовы…

— Неужто она тебя и не

— Никогда! Но знаешь, мы и не дружили так, чтобы знать про всё друг о дружке! Я вот когда полюбила тебя — слова ей не сказала! — Елена застенчиво усмехнулась и покраснела. — Маменька знала, а Анет… Совестно было с ней говорить: всё-таки она была невеста, а не я…

Владимир кисло улыбнулся в ответ. Елена привлекла графа к себе и поцеловала его мягкие каштановые волосы.

— Но ты не мучайся так, родной, ты-то в смерти Анет ничем не провинился! Вольно же ей было в тот день в усадьбу одной отправиться! Божья воля… Ты вспомни: у нас ведь тогда только всё наладилось! Ты ей ферроньерку красивую подарил, а она приняла. Правда, потом шнурок порвала случайно, а новый заказать и не успели… — Елена всхлипнула и утёрла слезу. — Что с тобой, Володенька?!

Левашёв смертельно побледнел; лицо его будто превратилось в гипсовую маску. Шнурок! Шнурок, связанный Катериной Фёдоровной — тёща не сказала ничего определённого о зелье, с помощью которого Анна должна была лишиться жизни — пообещала только, что в этот раз неудачи быть просто не может. Не сразу, так позже зелье должно было подействовать! Но… неужели слова Елены означали, что Анна догадалась об их уловке и избавилась от шнурка, ничего никому не говоря? Да быть такого не могло: Владимир считал супругу недалёкой тепличной барышней, которая только и знает, что малевать свои картинки да вышивать шёлком! Откуда бы взяться подобной проницательности и хладнокровию?!

Левашёв задрожал всем телом, представляя, что, если Анна всё-таки жива — похоже, она всё знает и у неё найдутся обвинения против него… Сохранила ли она шнурок при себе?! Если он здесь, в доме, его следует немедленно найти!

— Что такое, милый, тебе стало нехорошо? Посмотри на меня! — тормошила его Елена. — Марфа, где ты? Принеси воды и валериановых капель!

Елена не удовольствовалась заверением Владимира, что ему уже лучше, и послала за доктором Рихтером. Когда тот спешно прибыл, Левашёв, чтобы избежать ненужных расспросов, пожаловался на боли в сердце и учащённый пульс — благо, в его нервном состоянии сердце и правда колотилось как бешеное. Доктор покачал головой, отозвал в сторону Элен и принялся расспрашивать; до Левашёва донесся её взволнованный голос: «После смерти Анны сам не свой… Спит плохо, а днём она ему кажется. Переживает очень Владимир Андреевич!»

Боясь, что Елена невольно выдаст их близость доктору, Владимир встал и положил беседе конец.

— Благодарю за заботу, Елена Алексеевна, — проговорил он, выразительно глядя на неё. — Я чувствую себя вполне хорошо, не стоит так беспокоиться.

Елена тотчас поняла намёк и поспешно удалилась в детскую. Доктор же не торопился откланиваться и опустился в кресло. Владимир устроился напротив него.

— Я, признаться, и сам вижу, друг мой — гибель Аннушки вас подкосила. Понимаю, всё понимаю, но… Не испросить ли вам у Нессельроде отпуск? Он поймёт: ведь ваша супруга была так молода и любима вами. Отправиться в путешествие или на курорт, на воды, было бы для вас лучшим решением.

— Н-да… Вы очень добры, — пробубнил Левашёв. — Я обязательно подумаю об этом.

— Да и ваша тёща, Катерина Фёдоровна, очень за вас тревожится. Она, собственно, и попросила меня сказать вам, что лучше будет не усердствовать так на службе, а вместо этого уехать и поправить здоровье…

— Катерина Фёдоровна? — вскипел граф Левашёв, едва не забыв о том, что надо разыгрывать больного, сломленного горем человека.

Впрочем, он тут же овладел собой и вздохнул.

— Госпожа Калитина очень хорошая и относится ко мне, как к родному! Но, дорогой доктор, поймите и вы — служба, все эти дела, суета — единственное, что помогает мне сейчас забыться… Не видеть страшную картину, как моя Анет… — Владимир смолк и чуть слышно пробормотал: — Простите… Я всё ещё не могу спокойно об этом говорить…

Левашёв опёрся на локоть и прикрыл глаза рукой — он несколько раз, оставшись один, перед зеркалом репетировал такую позу и находил, что выглядит весьма красиво и печально. Правда, лучше всего это подействовало бы на женщину; доктор же крякнул и ничего больше не прибавил. Некоторое время они сидели в тишине.

— Ну что же, — нарушил молчание Рихтер, — я оставлю рецепт успокоительной и укрепляющей микстуры. Отправьте Любашу в аптеку. И мой совет вам, милый друг: всё-таки поберегите себя и подумайте об отдыхе. Ведь у вас дети.

***

Владимир Левашёв направлялся верхом на Английскую набережную — в салон графини Нессельроде. Он знал, что сегодня, на еженедельном журфиксе должна быть и Софья Нарышкина с матерью. Последнее время они очень редко виделись. Но с момента пожара прошло три с половиной месяца, в свете о трагедии почти перестали говорить. Левашёв понимал, что надо потихоньку переходить в «наступление» — как он называл это про себя. Он знал, что Софья по-прежнему не терпит своего официального жениха, графа Шувалова и всеми силами избегает оставаться с ним наедине. А вот его, Левашёва, шансы значительно повысились: став вдовцом, он получил право не только на любовь прелестной Софи, но и на её сострадание.

Эти сведения Владимир получил от графини Нессельроде, которая с большим интересом наблюдала за происходящими на её глазах перипетиями. Она сообщила Левашёву и о том, что Софья Дмитриевна, бывая у неё, каждый раз справлялась о Владимире и выражала сочувствие его горю, а вот с появлением графа Шувалова на её лице неизменно появлялась досада и скука.

Левашёв скромно вздыхал и благодарил графиню за участие; сам же он напряжённо раздумывал, как бы осторожно, не преступая границы приличий, начать сходиться с Софьей Дмитриевной и её семьёй. Её мать, как видно, была бы не слишком довольна их союзом — но Владимир делал ставку на то, что Нарышкина-старшая побоится навредить здоровью дочери и смирится с её выбором. Значит, теперь его цель — только сама Софи! Если вмешается Шувалов и бросит ему вызов — что же, граф Левашёв готов рискнуть, дело того стоит!

Владимир пустил лошадь шагом: ему не хотелось приезжать на журфикс слишком рано. Тем временем на набережной зажгли фонари; порывистый февральский ветер вдруг стих, снег прекратил сыпаться из низких туч. Стало тихо, будто вдруг город застыл в каком-то безмолвном ожидании… Даже прохожие, которых в эту пору на набережной было немного, отчего-то старались говорить негромко. Владимир спешился и принялся смотреть на заснеженную Неву и противоположный берег, окутанный туманом. Там тускло светились редкие

Позади прозвучал негромкий смех, затем звонкий голос окликнул: «Владимир Андреевич!» Левашёв вздрогнул, боясь, что ему померещилось, потом обернулся.

Рядом с ним остановилась карета с гербом Нарышкиных; из приоткрытой дверцы Софья Дмитриевна помахала ему рукой.

Оказалось, что Нарышкина-старшая собиралась с дочерью на журфикс, но вынуждена была остаться дома из-за приступа жестокой мигрени. Однако Софья настояла, что поедет непременно и послала записку одному из своих кузенов, чтобы тот проводил её к Нессельроде. Кузен явился за ней в назначенное время и рассказал, что по пути встретил своего старого друга, который, оказывается, находился в городе проездом.

— Этот повеса, разумеется, страстно желал составить компанию друзьям, а не тащиться за мной к графине, — со смехом говорила Софья. — Ну я и отпустила его с условием, что потом он всё-таки заедет к Нессельроде и отвезёт меня домой.

— Получается… На сегодняшний вечер вы свободны, мадемуазель? — замирая от восторга, спросил Левашёв.

— Выходит, так, — подтвердила Софья Дмитриевна.

— Тогда — молю вас, давайте побудем немного здесь! Полюбуемся на Неву в тумане — посмотрите, какой он густой, другого берега совсем не видно. Софи, вы знаете… Я ужасно скучал без вас последнее время!

Владимир замолк, будто испугавшись нечаянно вырвавшегося признания, и уставился себе под ноги. Затем поднял голову: Софья Дмитриевна стояла перед ним прямо и свободно, в тёплом, подбитом горностаевым мехом, бурнусе. Её рука в тонкой перчатке выскользнула из муфты и слегка коснулась его руки — невесомо, точно крыло бабочки.

— Я… Я понимаю, как вам стало одиноко после гибели Анны Алексеевны. У вас семья, дети — но любви прекрасной женщины всё это не заменит. Вы держитесь так мужественно: мало кто замечает, как вам тяжело.

— Да, — согласился Левашёв. — Я могу говорить об этом лишь с вами — сам не знаю, почему.

Теперь он смотрел ей в глаза, казавшиеся в сумерках тёмно-синими. Софья так молода — он знал, что ей скоро исполнится восемнадцать. Как всё-таки она восхитительна со своей чуткостью, деликатностью, робкой нежностью!

«Что же это, уж не влюбился ли я ненароком?» — вдруг подумалось ему. С Анной даже в начале его ухаживания ничего такого не было, он просто видел её соблазнительную красоту и желал её, как женщину. Да и это влечение ещё до свадьбы куда-то делось. Что уж говорить о Елене, с которой он жил как с женой и воспринимал её как жену, насквозь изученную и порядочно надоевшую.

— Посмотрите, облака как будто расходятся — возможно, сегодня ночью мы увидим звёзды! — Софья улыбалась, но голос её слегка дрогнул. — Когда я была в Италии, то всегда видела там чистое небо. А здесь, в Петербурге всегда пасмурно и сыро.

— Вам здесь не нравится? — печально спросил Владимир. — И вы хотели бы уехать обратно в Европу?

— Маменька решила вернуться в Петербург лишь для того, чтобы познакомить меня с графом Шуваловым — иначе мы остались бы в Париже, либо в Венеции.

— Милый граф, как я ему благодарен! — воскликнул Левашёв и, в ответ на её недоуменный взгляд, пояснил: — Ведь не будь его, ваши родные не привезли бы вас в Петербург и я никогда бы вас не увидел! Это значит, я обязан ему великим счастьем — быть знакомым с вами!

— Но всё-таки он мой жених — это вас не смущает? — напомнила Софья Дмитриевна, еле удерживаясь от смеха.

— Мне всё равно, — тихо ответил Владимир. — Когда я думаю о вас, то не помню больше ни о ком и ни о чём. Поверьте, Софи, сейчас я вовсе не шучу.

Она в замешательстве хотела было что-то сказать, но Левашёв вдруг упал на колени, прямо в мокрый снег, и прижался лицом к её руке.

— Софья Дмитриевна… Возможно, это неуместно и самонадеянно с моей стороны, возможно я веду себя, как последний глупец, но… Я люблю вас.

Она тихо вскрикнула, закрыла лицо руками и отвернулась. Левашёв продолжал стоять на коленях, чувствуя, как промокают его строгие, элегантные чёрные брюки. Софья поглядела на него распахнутыми глазами, дыша взволнованно и часто, румянец заливал её щёки.

— Зачем, зачем вы говорите это сейчас?! Ведь вы только что овдовели, а я выхожу замуж! Думали ли вы, что отныне мы оба будем чувствовать себя несчастными?! Лучше бы это навсегда осталось нашей тайной, Владимир Андреевич! Тогда я ещё могла бы сделать вид, что ничего нет! А теперь… Теперь…

Она всхлипнула и со всех ног бросилась к дому Нессельроде. Покрывавший тротуар утрамбованный снег от влажности стал скользким — не пробежав и пяти шагов Софья Дмитриевна поскользнулась, взмахнула руками и, несомненно, растянулась бы на снегу, если бы не подоспел Левашёв. Он обхватил её узенькую талию и слегка прижал к себе, оберегая от падения. Он не знал, как отреагирует Софи на эту дерзость — в конце концов, она дочь императора, пусть и не признанная официально, а он… Он ожидал даже пощёчины и готовился принять её со смирением. Но неожиданно Софья Дмитриевна повернулась к нему, уткнулась в его влажное от снега пальто и жалобно, по-детски заплакала.

Владимир слегка растерялся: они стояли уже совсем близко от особняка Нессельроде, кто угодно из знакомых мог их видеть — и пожалуй, это было бы преждевременно. Он дотянулся до кармана, достал носовой платок и приподняв личико Софьи за подбородок, нежно промокнул её щёки.

— Вот… Ну вот, видите. Я такая глупая, — она прерывисто вздохнула и улыбнулась. — Просто я испугалась, что теперь…

— Я знаю, Софи, любимая. Но вам не стоит ничего бояться, я отдам жизнь за вас, если будет нужно! — страстно прошептал он в ответ.

Вдруг заплаканное лицо Софьи Дмитриевны стало строгим, она резко отстранилась от Левашёва. Он замер и тут же спиной ощутил чьё-то близкое присутствие. Владимир обернулся.

Рядом с ними стоял граф Шувалов собственной персоной и его вечный спутник и подпевала — Шаинский. Левашёв помнил этого господина ещё по учёбе в военном корпусе: Шаинский держал себя с ним надменно и заносчиво, что, разумеется, не способствовало зарождению дружбы между отроками.

— Софья Дмитриевна, если этот… если граф Левашёв осмелился чем-то обидеть вас… — заговорил Шувалов своим тихим бесцветным голосом.

Однако Софи, при всей своей юной пылкости, унаследовала от матери прекрасную выдержку.

— О чём вы, господин граф? — искренне удивилась она. — Я решила подышать свежим воздухом, вышла из кареты и оступилась. Владимир Андреевич в этот момент случился рядом и успел подать мне руку — если бы не он, я не отделалась бы меньше, чем вывихнутой ногой! Благодарю вас, господин Левашёв. —

Левашёв поклонился в ответ. Самообладания и ему было не занимать — однако же он понимал, что Шувалов и Шаинский видели больше и так просто это дело не оставят.

— Мне показалось, Софи, что вы плакали, — заметил Шувалов. — И являясь вашим женихом, я обязан спросить вас…

— Вам именно что показалось, сударь, — отчётливо проговорила мадемуазель Нарышкина. — Прекратим этот пустой разговор; надеюсь, вы не откажете проводить меня к дому Нессельроде: я всё ещё боюсь поскользнуться снова.

— Извольте, — невозмутимо отозвался Шувалов, предлагая Софье руку.

Они направились вперёд; Шаинский с Левашёвым следовали позади. Владимир чувствовал на себе недоумевающе-презрительный взгляд бывшего однокорытника и ждал, что будет дальше.

***

Ожидание оказалось недолгим, хотя вечер кончился совсем не так, как предполагал Владимир. Софья Дмитриевна всё время держалась, как обычно, была весела, любезна, оживлена. Она болтала со знакомыми, отвечала на расспросы о матушке, танцевала. Левашёв же томился ожиданием: его не особенно волновало, на что там решится граф Шувалов — зато он ужасно досадовал, что тот прервал их с Софи объяснение на самом волнующем моменте!

Владимир едва мог заставить себя быть внимательным с окружающими дамами — он непрестанно следил глазами за Софьей, хмурился и сердился на себя. Право же, если он будет навязчив — ещё и успеет ей надоесть! Он сделал над собой усилие и перестал преследовать её взглядом. Софья Нарышкина тоже не смотрела на него; впрочем, Левашёв расслышал, что и граф Шувалов в ответ на свои комплименты несколько раз получил от неё язвительную отповедь.

— Я вижу, Софья Дмитриевна, вы нынче не расположены к беседе, — донёсся до Владимира голос Шувалова. — Не хотелось бы вам докучать…

— Я расположена именно к беседе, а не навязчивым повторениям одних и тех же слов при каждой встрече. Неужели вы не понимаете, что это скучно?

— Но, Софи… — пробормотал несчастный жених, — что бы я не сказал, вам всё не по душе!

— Вот и молчите!

Она раздражённо отвернулась и встретилась взглядом с Левашёвым. Владимир слегка улыбнулся и собирался уже отступить за колонну, чтобы не смущать Софью Дмитриевну — но та бросила своего понурого кавалера и подошла.

— Надеюсь, мы не будет друг друга избегать, Владимир Андреевич? — строго спросила она.

— Это было бы моим величайшим несчастьем, — произнёс в ответ Левашёв, надеясь, что его взгляд достаточно красноречив.

Позже, танцуя с Софьей Дмитриевной мазурку, Левашёв ощущал себя совершенно счастливым. Ожидание вызова на дуэль, любовь — как он уже не сомневался — Софи Нарышкиной, предстоящие разговоры в свете об их безумном романе — всё это горячило его кровь, заставляло чувствовать всеми фибрами души и тела, что он живёт. Живёт по-настоящему, а не прозябает, вечно сдерживая себя и пытаясь всем угодить. И ему было невыносимо представлять, что скоро придётся вернуться домой, выслушивать рассказы Елены о детях, ловить подозрительные взоры Катерины Фёдоровны, делать скорбную мину. Как же ему всё это опостылело! Да ещё теперь в его сердце таился постоянный страх возможного спасения Анны. Ночами Владимир не спал, прислушиваясь: не идёт ли за ним квартальный надзиратель? Даже Денис сделался ему подозрителен. Тот тоже беспрестанно нервничал — из-за своей возлюбленной, горничной Любы, что не очень-то поддавалась на его ухаживания. А с тех пор, как произошёл пожар, Левашёв знал, что сватовство Дениса к Любе зашло в тупик. Денис ходил мрачный, на барина смотрел волком, а то и откровенно дерзил. Владимир не решался его одёргивать, опасаясь, что наперсник не выдержит, сорвётся и случайно выдаст их обоих.

И только здесь, среди светских приятелей, которые относились к нему тепло и с уважением, Левашёв ненадолго успокаивался и забывал о своих тревогах. А уж стоило ему ощутить в своей ладони крошечную ручку Софьи Нарышкиной, обхватить в танце её стан — его душа парила и страхи пропадали, будто их и не было — до тех пор, пока Левашёв снова не оказывался в одиночестве.

***

Сидя в малой гостиной графини Нессельроде и болтая с четой Рихтер и госпожой Завадской, Всеслав Полоцкий исподволь наблюдал за графом Левашёвым. Он мог бы поклясться, что тот далеко не так уверен в себе и спокоен, как хотел бы казаться. Но, скорее всего, его волнение связано было не с Анной: ухаживания Левашёва за молодой Софьей Нарышкиной стали уже совершенно заметны. Сплетен об этой паре Полоцкий пока не слышал, да его это и не интересовало. Лишь бы только Левашёв не добрался до Анны раньше его, Всеслава.

Графиня Левашёва будто канула в воду. Данила, полный раскаяния, остался на всю ночь около дома госпожи Лялиной. Он просил у Всеслава помочь ему обратиться, поскольку не умел делать это сам; Всеслав не препятствовал, ибо понимал, что Данила считает себя виновным в пропаже Анны. Когда на месте статного широкоплечего парня возник крупный костлявый пёс с грязновато-рыжей шерстью, Всеслав велел ему чуть свет возвращаться в квартиру хозяина, чтобы местные собаки не загрызли чужака. Данила глянул на него желтовато-серыми глазами, вильнул хвостом и, сорвавшись с места, скакнул прямо в открытое окно — благо, уже наступила ночь.

Всеслав невольно усмехнулся, думая, что поиски графини вполне отвечали неистребимой жажде приключений, с которой с трудом справлялось второе «я» Данилы. В отличии от страдальцев из племени Велижаны, Данила был по рождению зверем, ублюдком колдуна-волкодлака и собаки. Только тот колдун, старейший их всех, что знал Всеслав, под конец жизни совсем умом тронулся, диким стал. Рождённого сукой детёныша пытался растить как охранителя своего, дрессировал на свирепость, притравливал. Но князь Полоцкий чувствовал в щенке человека и не мог допустить такого издевательства над несмышлёнышем. Отобрал щенка, приучил к человеческой жизни и отдал на воспитания крестьянской семье в одну из своих деревень, а как тот подрос, сделался разумным, находчивым, неутомимым — взял к себе на должность управляющие имением да в качестве доверенного слуги.

Но и в этот раз следов Анны не обнаружилось, и неизвестная госпожа Лялина так и не объявилась. Данила принялся разузнавать всё, что можно о хозяйке дома: оказалось — и там концов не найти. Дом в Колтовской был приобретён на имя какого-то господина Загоева через некоего господина Дорошкевича, а Лялина, оказывается, жилище просто нанимала. Теперь этот Загоев и выставил дом на продажу, а куда именно уехали его жилицы, он понятия не имел. Когда же Данила снова попытался поговорить с девушкой, назвавшейся племянницей хозяйки, та тоже успела куда-то исчезнуть. Круг снова замкнулся — а больше никаких вестей от Анны они

Глава 10

Поговорить ещё раз откровенно с Софи в тот же вечер у Левашёва не получилось, да он и не настаивал. Он хотел, чтобы Софья осознала и прочувствовала его внезапное признание в любви. Пусть это будет не сразу, пусть она немного попереживает, поплачет: в самом начале романа всяческие препятствия только разжигают пламя любви. Сейчас он должен временно исчезнуть с её глаз, сделать так, чтобы она тревожилась, тосковала, думала о нём!

Поэтому, лишь только кончился танец, Владимир подвёл Софью Дмитриевну к одному из бесчисленных мягких диванов — и здесь чужой лакей вдруг почтительно подал ему записку. Напротив дивана, возле окна остановился господин Шаинский, высокомерно поклонился Левашёву и направился вон из комнаты. Даже не разворачивая письма, Владимир тут же всё понял, огляделся — рядом с ними уже никого не было — и страстно прижал руку Софьи Дмитриевны к губам.

— Я должен сейчас оставить вас, любовь моя, — прошептал он, — но я уже тоскую по вас и мечтаю о новой встрече!

Ответом ему был горячий румянец и ласково-тревожный, вопросительный взгляд — но Левашёв нарочно не прибавил ни слова и вышел. Графиня Нессельроде поймёт; потом он ей всё объяснит. Насколько он успел узнать эту даму, внезапный отъезд графа Левашёва не рассердит, а скорее позабавит её, когда она узнает причину.

Внизу он развернул послание и внимательно прочитал. Что же, этого следовало ожидать!

***

В ресторации Демута, на Мойке, его проводили за стол в самом углу зала; Левашёва это удивило. Он предполагал, что его пригласят в отдельный кабинет. Ещё более странным выглядело отсутствие графа Шувалова: вместо него Владимира встретил бывший сотоварищ по военному корпусу Шаинский и два его друга, имён которых Левашёв не помнил.

— Приветствую, господа, — скупо улыбнулся он, подходя к столу. — Благодарю за приглашение. Однако я ожидал увидеть здесь графа Шувалова; полагаю, он присоединится к нам с минуты на минуту?

— Нет, граф Шувалов к нам не придёт. Как раз в эту самую минуту он сопровождает домой свою невесту, — внушительно ответил Шаинский.

— Тогда я не понимаю! — Владимир отодвинул стул и сел, не дожидаясь приглашения. — Вы, господин Шаинский, позвали меня сюда по его поручению? Не знал, что вы ходите у него в посыльных.

Левашёв намеренно придерживался издевательского тона. Разумеется, ему показалось как минимум оскорбительным, что его соперник не пожелал лично явиться на встречу, а вместо этого отправил своих дружков.

Глаза Шаинского яростно сверкнули, но он сдержался.

— Сударь, вы должны понимать: граф Шувалов не имеет возможности говорить здесь с вами лично. Он и вообще, э-э-э, человек очень скромный — хотя и всем известной фамилии — и весьма предан своей карьере дипломата. Так или иначе, он не может предстать здесь перед взорами зевак, чтобы бросить вам вызов! Он должен беречь репутацию — свою и своей невесты.

Левашёв нарочито подавил зевок.

— И для чего же мне всё это знать? Граф Шувалов не желает портить себе карьеру, но зато желает удержать свою невесту, которая, как видно, не очень-то рада его обществу! Хорошо. Что вы хотите услышать от меня?

— Я желал бы услышать, — сухо и неприязненно ответил Шаинский, — угодно ли вам прекратить волочиться за Софьей Дмитриевной Нарышкиной?! Вы только что похоронили супругу! Приличнее было бы…

— Довольно! — крикнул Владимир. Он не выпил ни капли горячительного за этот вечер, но всё равно чувствовал, как в нём бурлила кровь — точь-в-точь как во время охоты в поместье Завадских. — Я не позволю вам трепать имена этих женщин в моём присутствии! Я готов дать удовлетворение графу Шувалову, а также и вам, господин Шаинский.

Один из приятелей Шаинского вскочил на ноги — но второй силой усадил его обратно.

— Спокойнее, господа, — процедил сквозь зубы Шаинский. — На нас обращают внимание. Господин Левашёв, послушайте. Вам, вероятно, неизвестно, что в сватовстве графа Шувалова к Софье Дмитриевне заинтересован сам государь император. Также вы не ведаете, как сильно его величество радеет о судьбе мадемуазель Нарышкиной — поверьте, император весьма благоволит этой семье…

— Вы хотите напугать меня гневом императора? — усмехнулся Владимир. — Уж не я ли виноват в том, что Софья Дмитриевна не желает выходить за графа Шувалова? Это меня никак не касается. Но так как вы не собираетесь останавливаться, Шаинский, продолжайте! Можете бросить мне вызов вместо вашего друга, который для этого слишком осторожен! Только я всё равно не отступлюсь.

Левашёв даже не старался нарочно распалить собеседника — так или иначе, дуэли быть. Но сейчас его охватило настоящее презрение к жениху Софи, который трясся над своим положением и одновременно собирался убрать с дороги Левашёва, пугая его своими связями, друзьями и близостью к императору.

— Так вы не собираетесь принести свои, э-э-э… извинения за вашу дерзость по отношению к Софье Дмитриевне нынче вечером? — уточнил Шаинский. — Ещё и называете моего друга трусом?

— Именно так.

— В таком случае наша следующая встреча произойдёт не здесь.

— Мне всё равно, — бросил Левашёв. — Только вот будьте любезны передать и своему другу моё «нет». Надеюсь, он не собирается и далее прятаться за вашу спину.

***

Условия это странной двойной дуэли выглядели следующим образом: Шаинский рвался в бой и, как подозревал Левашёв, он-то и подзуживал, в силу неуёмного характера, осторожного графа Шувалова к дуэли. Поэтому выходило так, что первым Левашёву бросал вызов Шаинский — а затем сам Левашёв — графу Шувалову.

Владимир понимал, что Шаинский и Шувалов намерены сделать так, чтобы в поединке с первым он, Левашёв, был бы убит или тяжело ранен. Понимал Владимир и то, что, какое оружие не выберешь — Шаинский, будучи военным, в любом случае окажется искуснее. Левашёву нравилось упражняться в стрельбе; из знакомых пистолетов он стрелял даже и недурно, но не мог считать себя образцовым стрелком. В бою же на саблях или шпагах он, штатский, тем более был Шаинскому не соперник. Что же оставалось? Только удача и ничего более!

На удачу тут следовало полагаться, и ещё немного — на собственное хладнокровие и решительность. У Владимира сложился в голове некий план. Чтобы осуществить его требовалось настоящее везение, но уж если получится, тогда он, граф Левашёв, окажется настоящим героем в глазах общества, всех светских знакомых и… Софьи Дмитриевны Нарышкиной. Владимир не боялся впасть в немилость у государя, благодаря участию в дуэли с таким противником, как Шувалов, ибо знал, как собирается поступить, чтобы всё уладить. Разумеется, если Шаинский не убьёт его раньше.

Левашёв

Как человек, которому бросили вызов, он имел право выбирать оружие — этим правом он и воспользуется. А чтобы уменьшить возможное кровопролитие и не превращать поединок в двойное самоубийство, предложен был способ «на месте с последовательными выстрелами», то есть по жребию. Здесь все шансы были у того, кто вытянет первый нумер; тот, кому не повезёт стать вторым, даже будучи отменным стрелком, мог бы быть убит или ранен и даже не иметь возможности сделать выстрела.

На это-то и понадеялся Левашёв; сейчас он чувствовал, что его несёт вперёд, точно в каком-то вихре. Он рискнёт, подставит себя под пулю опытного дуэлянта и отличного стрелка Шаинского, а если проиграет — ну, что же! Даст Бог, его ранят не смертельно, он выздоровеет, а в глазах Софьи Дмитриевны то, что Левашёв дрался за неё на дуэли и пострадал, сделает его ещё более желанным.

А кроме того, Владимир ощущал некую потребность ещё раз испытать судьбу, убедиться, что она точно к нему благосклонна. Ибо, после первого покушения на Анну и вплоть до пожара в Стрельне ему стало казаться: удача начала поворачиваться спиной, он снова шёл ко дну. После пожара же, только он выдохнул с облегчением — Денис сообщил пугающие вести об исчезнувшей стряпухе, которая, вполне возможно, сгорела вместо Анны…

И вот теперь Левашёву страстно захотелось вновь «схватить судьбу за глотку», встряхнуть и заставить работать на него! Не плыть больше по течению, вздрагивая от каждого шороха по ночам и видя в каждой встречной девушке пропавшую супругу! И для этого он собирался рисковать собственной жизнью, поставить на карту всё — ибо приз был слишком высок. Он от души надеялся, что капризная удача «клюнет» на такую весомую жертву.

Граф Левашёв заехал к доктору Рихтеру прямо с утра, надеясь, что застанет его дома, пока тот не направился к кому-нибудь из знакомых пациентов. Рихтеры нанимали прекрасную квартиру в доходном доме в Мариинском переулке, неподалёку от лютеранской Аннекирхе. Когда Левашёва провели в столовую, где доктор оканчивал завтрак, оказалось, что у него сидел гость — Вацлав Брониславович Полоцкий.

***

Всеслав опасался теперь покидать Петербург надолго, так как не считал себя вправе бросить Анну Левашёву на произвол судьбы. Ведь она — Всеслав от души надеялся на это — тоже оставалась в городе и когда-то должна была объявиться или прислать весточку о себе!

Но вестей всё не было. Последняя ниточка, дом госпожи Лялиной, где проживала Анна — тоже оказалась оборвана. Лялину и её племянницу больше там не видели. Всеслав уже не сомневался: с Анной случилось что-то нехорошее, не иначе, как попала в беду. А всё из-за его недомыслия! Если бы он предвидел, что, будучи в нервном возбуждении, она перепугается и сбежит от Данилы…

Всеслав не мог искать следы графини, пребывая в волчьей ипостаси: какая же судьба могла ожидать волка посреди огромного города! Поэтому каждую ночь он отправлял Данилу на поиски; каждое утро тощий рыжий пёс возвращался под окно его квартиры. Увы, усилия слуги пока не увенчались успехом: следы Анны вокруг дома давным-давно были затоптаны, заметены снегом. Вокруг самого жилища чувствовался её слабый запах, но куда именно он вёл, Данила не сумел понять. Всё, что они знали точно: Анна Левашёва действительно проживала в Колтовской некоторое время. Это подтвердили и соседки, которых Данила расспрашивал днём. Одна женщина рассказала, что в последние дни в дом Лялиной зачастил некий важный господин, прекрасно одетый, с дорогими перстнями, золочёной тростью и собственным выездом. Однако, что это был за господин, к кому ездил — никто из соседей толком не знал.

Всеславу ничего не оставалось, как держаться настороже, продолжать бывать в свете и наблюдать за семьёй графа Левашёва. Но там, похоже, никто ни о чём не слышал. Данила часто крутился вокруг их дома, встречал самого графа, который уезжал на службу и изредка — в салон жены своего патрона, господина Нессельроде. Никаких следов Анны вокруг особняка Левашёвых, разумеется, не было.

***

Лакей доктора Рихтера доложил о прибытии графа Левашёва — а минутой позже вошёл, вернее влетел и он сам. Владимир старался быть сдержанным, как подобает воспитанному человеку, но кулаки его сжимались, а в глазах сверкало какое-то яростное, нетерпеливое оживление.

— Прошу простить, что ворвался так неожиданно, друзья мои. Доктор, — он коротко поклонился, — князь, я рад что вы оба здесь! Раз уж я нарушил ваш завтрак, позвольте сразу приступить к делу. Не окажете ли честь быть моими секундантами?

Доктор поперхнулся и пролил чай из чашки на блюдечко; Всеслав же заинтересованно уставился на графа Левашёва. Любопытно переживает своё горе этот «безутешный» вдовец!

— Да полноте, мой друг! — загудел доктор. — Вы собираетесь драться на дуэли?! Зачем же так? Ведь нет ничего, о чём нельзя было бы договориться миром!..

— Кому вы бросили вызов, граф? — спросил Полоцкий.

— Первый вызов бросил не я… Это господин Шаинский меня вызвал. А вот дальше — я вызвал графа Шувалова. Условия ещё надо обговорить, но общих чертах они уже продуманы — я только что общался на этот счёт с секундантами Шаинского.

Доктор в изумлении переводил взгляд с Левашёва на Всеслава, и обратно.

— Что же касается причин — предвидя ваши вопросы, господа, скажу, что они сугубо личные и я не имею права их озвучивать. Прошу извинить, — развёл руками Левашёв. — И напомню: отказаться от поединка по определённым обстоятельствам невозможно.

Как только Владимир назвал имена своих противников, князю Полоцкому дальнейшие объяснения были уже не нужны. Он заметил достаточно во время редких визитов Левашёва в дома их общих друзей, в том числе к графиние Нессельроде. Вот как, значит уже и до поединка дошло? Интересно, что заставило этого расчётливого себялюбца, без колебаний решившегося на убийство жены, снова рисковать, теперь уже собственной жизнью? В их последнюю встречу Анна говорила — видимо, со слов горничной Любы — что Левашёв задумал избавиться от неё и жениться на Елене…

А тут, оказывается, совсем другое дело! «Бедная Елена Алексеевна!» — мельком подумал Всеслав. — «Вот если бы Анна знала, что её сестра здесь не при чём, она, верно, не была бы в таком отчаянии!»

— Надеюсь на вас, друзья мои, — говорил тем временем Левашёв, — вы ведь не откажете мне в этой просьбе? Должен предупредить, что отложить поединок тоже никак не получится!

— Да подождите, дорогой друг! — обрёл тем временем голос Рихтер. — Да разве нельзя

— Нет, доктор, уговоры тут бесполезны! — Левашёв хлопнул ладонью по столу, так что Всеслав и Рихтер даже вздрогнули от неожиданности. — Если вы собираетесь отказать — лучше скажите прямо, тогда я найду другого секунданта.

Всеслав усмехнулся про себя; добрейший доктор Рихтер питал в душе слабость к графу Левашёву, находя его прекрасным человеком — сильным, скромным и любящим. Он не смог бы отказать ему ни в какой мелочи, не говоря уже о столь важном деле как дуэль. Поэтому бедняга доктор лишь развёл руками и хмуро кивнул. Сам же Всеслав отказываться не собирался: не хотелось просто так давать Левашёву и доктору повод для неприязни. Кроме того, ему было даже любопытно взглянуть на сие увлекательное действо. В последнем разговоре Анна несколько раз назвала мужа «ничтожеством» — что же, у неё было на это немало причин! Но этот же человек сумел увлечь собою и Елену Алексеевну Калитину, и Софью Дмитриевну Нарышкину — выходит, он прекрасно умеет менять личину.

***

В парк Лесного института на Выборгской стороне они с доктором Рихтером прибыли в шесть часов утра. Сонному замёрзшему сторожу слуга Левашёва Денис заранее сунул денег и отправил с глаз долой — чтобы не мешал.

В одной из боковых аллей, на самой окраине парка Полоцкий заметил группу людей.

Только начинал сереть мартовский рассвет; погода к приятным прогулкам не располагала. Монотонно сыпала мелкая ледяная изморозь, талый снег потемнел и хлюпал под ногами — по дорожкам парка невозможно было пройти, не вымочив ног. Тучи, сгустившиеся прямо над головой, стояли неподвижно, и, казалось, ни единый солнечный луч не пробьётся через эту мертвенную серость.

Всеслав сильно потянул носом воздух, пытаясь здесь, на природе уловить приближение настоящей весны — нет, судя по всему, тепло в этом году будет позднее. А вот тяжкая свинцовая мокреть продлится ещё долго.

К ним приблизился граф Левашёв, поклонился, ничего не говоря — затем небрежно кивнул противникам. Теперь, вплоть до окончания дуэли по правилам соперники не могли общаться друг с другом — это должны были делать за них секунданты.

Князю Полоцкому давно не случалось присутствовать на настоящих пистолетных дуэлях, и сейчас он с интересом наблюдал за происходящим. Господин Шаинский был в нарочито весёлом и беззаботном настроении, шутил, улыбался, пересмеивался со своими секундантами. Шувалов, напротив, стоял, зябко обхватив себя руками, с беспокойством поглядывая по сторонам. Видно было, что ему ужасно не по себе.

А вот Владимир Левашёв, в отличие от них, выглядел сосредоточенным и, на удивление, уверенным. У него даже не дрожали руки, когда он остановился рядом с Всеславом и закурил трубку, ожидая, пока доктор Рихтер беседовал с секундантами противников и безуспешно убеждал их кончить дело миром. Такое исключительное хладнокровие в ситуации, когда любому нормальному человеку позволительно волноваться, слегка удивило Полоцкого. Или же Левашёв просто был прекрасным актёром и не желал терять лицо в присутствии соперников?

— Вы — фаталист, граф? — спросил Всеслав, когда они с Владимиром остались наедине.

— Я верю в судьбу, — прозвучало в ответ. — Я заключил с ней некое пари — могу и выиграть, и проиграть.

— Вот как! — произнёс князь Полоцкий. — В таком случае вы на редкость хорошо умеете владеть собой.

— Господа! — раздался зычный голос одного из секундантов Шаинского. — Не будем терять время. Если обе стороны не расположены к примирению… — Он сделал паузу, во время которой Шаинский высокомерно улыбнулся, Шувалов прикусил губу и отрицательно покачал головой, а Левашёв не шевельнул ни единым членом. — Ну, что же: ваше решение понятно. Приступим к жребию.

Всеслав наблюдал, как доктор Рихтер и второй секундант писали что-то на клочках бумаги и складывали их в цилиндр. Князь Полоцкий впервые представил себе, что этим хмурым мартовским утром графиня Левашёва может стать вдовой — и это будет зависеть от каприза судьбы, которой Владимир Левашёв так доверял.

— Итак, господа! Сначала жребий тянут граф Левашёв и господин Шаинский; тот, кто вытянет первый нумер получит право стрелять первым. Если граф Левашёв уцелеет в этом поединке, подобная же процедура предстоит ему и графу Шувалову.

Шаинский и Левашёв одновременно протянули руки к цилиндру. Шаинский всё ещё улыбался, хотя немного побледнел, Левашёв же по-прежнему оставался спокоен — лишь веки его сомкнулись на мгновение…

Глава 11

Владимир успел опустить руку в цилиндр секундой раньше, чем его соперник. Его ладонь коснулась смятой бумаги, и он уже хотел извлечь её из шляпы… И вдруг в мозгу молнией вспыхнуло воспоминание о каком-то давнем экзамене, которого он страшно боялся, и от этого изо всех сил старался «держаться молодцом». Он тогда бодро прошёл к экзаменаторском столу, уверенно протянул руку и, ничуть не поколебавшись, взял первый попавшийся билет. Это оказался самый несчастный, самый провальный билет для него.

Левашёв вздрогнул и выпустил крошечный клочок бумаги, который тут же оказался под пальцами Шаинского, а сам Владимир пошарил в цилиндре и нащупал другой обрывок.

— Итак, — глухо, будто издалека донёсся до него голос секунданта, — вы, господин Шаинский стреляете… первым. Стало быть, вам, граф, выпала доля быть вторым.

Шаинский вымученно усмехнулся — Владимир успел заметить, что губы противника кривились и никак не желали складываться в естественную улыбку. Владимир обернулся к своим секундантам. Доктор Рихтер смотрел чуть не плача, — а ещё Левашёв поймал на себе острый, заинтересованный взгляд князя Полоцкого: казалось, тот ждёт от него некой реакции на неудачу. Левашёв пожал плечами и остановился напротив Шаинского, пока его секунданты отсчитывали шаги.

Было ли ему страшно? Владимир не знал, что он чувствовал в этот самый миг — понимал лишь, что судьба всё-таки отворачивалась от него. Или нет? Но так или иначе, теперь остаётся только идти до конца. Он посмотрел в лицо Шаинскому, который всё-таки пытался улыбаться — всё так же вымученно.

Доктор что-то шепнул князю Полоцкому, но тот небрежно пожал плечами, по-прежнему внимательно наблюдая за Владимиром. Ясное дело: Полоцкий, надменный одиночка, баловень судьбы и предмет вечного восхищения в свете, сейчас просто любопытствует, не испытывая к нему, Левашёву, никакого сочувствия.

«Хочет посмотреть, не струшу ли я, стоя под пулей?» — с яростью подумал Владимир. — «Ну я ни кому из них не доставлю такого удовольствия!»

Левашёв стоял неподвижно и скользил взглядом по сугробам талого снега, наваленного вдоль дорожек сада, галкам и воронам, перелетающим сквозь мокрые ветви деревьев… Софи

***

Когда Шаинский поднимал руку с пистолетом, Всеславу заранее представлялось, что для графа Левашёва всё кончено. Шаинский военный, да ещё имел опыт на дуэлях — на таком расстоянии он, разумеется, промаху не даст… Видимо, тоже самое думал и доктор: рот его испуганно приоткрылся, пока противник Левашёва отсчитывал шаги и прицеливался.

Всеслав успел заметить, как Шаинский уверенно и плавно нажал на спусковой крючок, целя прямо в сердце графа Левашёва… В это время порыв ветра вдруг на мгновение разорвал тёмно-серые, плотно сомкнутые облака. Прямо на лицо Шаинского упали лучи восходящего солнца, рука его слегка дрогнула. Грянул выстрел; Всеславу показалось, что граф Левашёв чуть пошатнулся — однако он остался на ногах.

Зато вскрикнул доктор Рихтер. Он подскочил к Владимиру.

— Вы ранены! Друг мой, вы же ранены, вам нужно…

Однако Левашёв решительно отстранил добрейшего доктора и усмехнулся, глядя прямо в глаза порядком растерянного противника.

— Я готов продолжать, господа.

— Вы уверены, господин граф? — спросил у него чужой секундант.

Левашёв кивнул. С этого момента Всеславу казалось, что он видит перед собой хищника, стремящегося убивать — и не ради защиты, а чтобы удовлетворить жажду крови, утвердить себя среди соперников, внушить страх. И это не было припадком гнева, наоборт: Левашёв оставался подчёркнуто собран и спокоен. Он точно слился в единое существо с пистолетом, который держал в недрогнувшей руке.

Не успел дымок от выстрела рассеяться во влажном воздухе, как Шаинский сперва упал на колени, затем рухнул на бок, тяжело опираясь на руку. Его рубашка и сюртук были влажными от крови; алые струйки сбегали на грязно-серый снег, придавая ему отвратительный бурый оттенок.

Левашёв же заметно побледнел; он стоял неподвижно и наблюдал за поверженным противником с видом холодного удовлетворения. Доктор Рихтер подскочил к нему и стал что-то спрашивать; Владимир же отрицательно покачал головой. Тогда Рихтер направился к раненому, кликнув собственного лакея — тот поскорее подал доктору сумку с медицинскими принадлежностями.

Рана Шаинского оказалась тяжёлой — пуля осталась в груди, войдя лишь чуть-чуть пониже сердца, и больному требовалась срочная помощь. С помощью слуги доктор сделал перевязку; далее Шаинского со всеми предосторожностями понесли в карету.

— Что же, — произнёс секундант графа Шувалова, — если вы, господа, всё-таки не желаете примирения, нам остаётся только продолжать. Уже совсем рассвело; полагаю, стоит скорее покончить с этим делом.

Левашёв утвердительно кивнул. Рихтер же подошёл к графу Шувалову и заговорил умоляюще:

— Андрей Петрович, да ведь граф Левашёв ранен! Молю вас, откажитесь от дальнейшего поединка! Каковы бы не были причины, дуэль надо отложить до тех пор, пока он поправится…

— Я готов и совсем отказаться от дуэли, — поспешно кивнул Шувалов; да и остальным было видно, что ему и вправду страшно не хочется продолжать. Он избегал смотреть в сторону кровавого пятна на снегу и старался не встречаться взглядом с неподвижным, безмолвным Левашёвым. — Если мой противник даст слово, что больше не станет… Я не имею права разглашать причины дуэли, но верю его благородному имени. Пусть граф Левашёв поклянётся в присутствии этих господ…

— Нет. Господа, прошу вас, пишите нумера.

Больше Левашёв не прибавил ничего. Полоцкий наблюдал за ним всё это время и мог бы поклясться, что графу нелегко стоять прямо; приглядевшись, можно было заметить, что он смертельно побледнел. Несомненно, Левашёв желал довести дело до конца. И если бы князь Полоцкий не знал некоторых подробностей о его жизни и характере, в эту минуту он почувствовал бы к нему уважение.

Судя по отчаянным взглядам доктора Рихтера, которые тот кидал то на Левашёва, то на его противника, доктор был уверен, что поединок может закончиться не в пользу Владимира. И Всеслав ещё раз задумался, что это будет значить для Анны, когда она найдётся. Ведь тогда она окажется свободна от этого человека, да и с сестрицей ей станет нечего делить…

— Первый нумер — ваш, господин Левашёв! — возгласил секундант графа Шувалова. Тот не ответил ни слова, лишь взял поданный ему пистолет и направился к тому месту, откуда предстояло выстрелить. Шувалов, уже не скрывая ужаса, следил за противником, точно тигром, вырвавшимся из клетки; казалось, ещё чуть-чуть, и граф бросится наутёк.

Левашёв остановился, где было велено. Солнце уже снова надёжно скрыли тучи, даже беспокойные порывы ветра улеглись. Он вытянул руку с пистолетом и стал целиться. Но то ли от слабости, то ли по иной причине рука его была нетверда и поднималась всё выше. Сначала он целил в грудь графа Шувалова, потом в голову… Сейчас уже было видно, что Левашёв выстрелит в воздух. Шувалов стоял, оторопело приоткрыв рот; его водянистые глаза размерами напоминали блюдца.

Вдруг дуло пистолета Левашёва перестало двигаться туда-сюда. Теперь он держал руку твёрдо и так высоко, чтобы точно выстрелить в воздух, далеко поверх головы графа Шувалова. Левашёв на миг поймал непонимающий, полный ужаса взгляд противника и спустил курок.

Грянул выстрел, от которого испуганно взметнулись успокоившиеся было вороны и галки, а несчастный Шувалов схватился за виски и зажмурился.

Левашёв пошатнулся, выронил пистолет и ничком рухнул в снег. К нему уже спешил, всплёскивая руками, доктор Рихтер.

— Ну, можно ли так, а? Владимир Андреевич! Ох, и норов же у вас, молодых!

Впрочем, Владимир был в сознании; оказалось, пуля Шаинского раздробила ему ключицу. Когда доктор разрезал на нём окровавленную рубашку, он покачал головой и сообщил, что графу Левашёву немедленно нужна помощь.

— Полагаю, на сегодня дуэль кончена, — облегчённо вздыхая, проговорил секундант графа Шувалова. — Граф Левашёв проявил не только мужество, но великодушие и, так сказать, нежелание умножать кровопролитие… Вы согласны? — обратился он к Шувалову.

Тот поспешно закивал; графа сотрясала мелкая дрожь, и в эту минуту он, казалось, был уже готов на всё, что угодно, лишь бы прекратить дуэль.

— Д-да, — выговорил он. — Граф Левашёв непременно должен сначала поправиться, а потом, если ему желательно будет потребовать…

Но всем стало ясно, что продолжения этой дуэли не будет ни в каком виде.

***

Март в Петербурге вступил в свои права, уже отгремела Масленица. А вот весеннего солнца всё никак было не дождаться; в городе стояло самое неприятное промозгло-слякотное межсезонье: не зима, не лето, не весна, а так… Будто вечно застыла в воздухе холодная влажность, заставляющая одежду и обувь мгновенно промокать, чуть только её обладатель оказывался на улице. Ледяные дожди сменялись мокрым снегом, и обратно. Тепла

Вблизи Сенной площади, где итак-то чистота была редкой гостьей, сейчас и вовсе стоял смрад. Из-под талого снега показывались кучи мусора и нечистот — дворники не успевали их убирать. Впрочем, обитателей этих мест подобная грязь не смущала, они вполне привыкли. А вот пришлые, буде кому нужно побывать в одном из окрестных домов, едва спрыгнув с извозчичьей пролетки или собственной кареты, вынуждены были тщательно выбирать, куда ступать.

Изящно одетая пожилая дама в чёрном вдовьем платье велела остановиться у Обуховской и уверенно направилась во двор. Здесь её уже знали; знали и к кому она ходит. Давно уже не звучали насмешки в сторону странной барыни, которая выглядела столь неподходяще для этого места.

Старушка Макаровна впустила гостью, но как-то неохотно. Дама тоже была невесела.

— Анисья Макаровна, собиралась куда? Прости, что я так вот…

— Ничего, — отвечала старушка. — Ныне, чем весна ближе, тем я, сама знаешь, чаще отлучаться буду. Травы собирать надобно.

— Снег ведь ещё не стаял? — удивилась гостья.

— А я кой-что и под снегом нахожу. — Макаровна нетерпеливо переступила с ноги на ногу, не приглашая даму садиться. — А другой раз, бывает, и с прошлого года останется — и то в дело идёт.

Гостья перевела взгляд на закрытую дверь: за ней будто что-то звякнуло, и кто-то протяжно вздохнул — и тут же всё стихло.

— А как… он? Ты когда уходишь, он что же?

— Спит. Я когда ухожу, он всегда теперь спит, — спокойно ответила Макаровна.

— А про меня не спрашивает? Что говорит-то?

Старушка вздохнула, однако лицо её осталось непроницаемым.

— Он, милая, ничего уже не говорит. Так… рычит будто, а не то — воет.

— Давно? — со страхом осведомилась гостья.

Макаровна снова вздохнула, развела руками.

— Да уж я и не припомню, когда и разговаривала-то с ним.

— То есть… Это значит — уже всё? Он умирает? Или это… Макаровна, я хочу его увидеть, хочу поговорить с ним! Он узнает меня, вот посмотришь!.. — Дама ринулась к закрытой двери.

— Нет.

Старушка преградила дорогу своей гостье и взяла её руки в свои. Она сделала это вроде бы мягко, ласково, но так, что дама решительно была не в состоянии вырваться, и, всхлипывая, словно нашаливший ребёнок, позволила отвести себя в противоположный угол комнаты и усадить.

— Послушай-ка, доченька. Ты мне своего брата вверила, досматривать его мне поручила. Так не мешайся теперь — ты ничего не знаешь, только хуже себе сделаешь. Пыталась я его вылечить как могла: но нет, не вышло.

— Он ведь жив? — сквозь зубы проговорила дама. — Скажи, Макаровна, не обманывай! Я слышала, что он шевелился…

— Жив пока. Но видеть его и говорить с ним уже нельзя. — Старушка сделала паузу. — Нехорошо тебе этакое видеть.

— Макаровна! — зарыдала гостья. — Тогда зачем же его мучить? Дай ты ему какое-нибудь зелье, пусть уснёт себе с Богом! У тебя ведь есть и такие!.. Это и не грех будет, ты сама знаешь — а я лучше на себя всё возьму…

Она порывисто вскочила с кресла и упала перед старушкой на колени. Макаровна минуту подумала, властно подняла даму с пола. Они постояли немного, обнявшись; причём мягкие черты морщинистого лица Макаровны приняли несвойственное им суровое, непреклонное выражение.

— Хорошо, доченька, так и сделаю. Не хотела я этак, но ты права, не должно ему больше страдать — и так настрадался!

Но та не сразу успокоилась, а продолжала плакать, повторяя: «Ты только дай что-нибудь, чтоб ему легко было… Чтоб не болело ничего! Пусть уснёт просто, как младенец невинный! Ведь он невинен, Макаровна, милая!»

Спустя некоторое время истерика затихла — не без помощи спасительных старушкиных зелий. Гостья посидела ещё, уставившись в одну точку. Несколько раз она поднимала глаза и взглядывала на дверь в соседнюю каморку, но уже не покушалась заходить туда.

— Да, Макаровна, а я что пришла-то… Опять за зельем — таким, чтоб раны скорей вылечивало да лихорадку и боль унимало. У тебя всё есть, лучше микстур докторских — в аптеках такого и не найдёшь. — Она проговорила то каким-то усталым, безразличным голосом, как видно, думая совсем о другом.

— Этого, милая, сколько хочешь! — Макаровна слегка улыбнулась, достала несколько скляночек и коробочек, растолковала гостье, что и как наводить.

Та слушала рассеянно, будто ей на самом деле было безразлично, подействует снадобье или нет.

— Зятёк мой отличился, — помолчав, проговорила дама. — Вздумали там дуэль какую-то устроить: на пистолетах стреляться. Вот ему, дураку, и досталось! А по мне, так хоть бы и вовсе ему башку прострелили!

— Так зачем же лечить тогда хочешь? — лукаво усмехнулась Макаровна.

— Мне он не надобен — пускай себе помирает! — злобно бросила гостья. — Так дочка моя, бедняжка, исстрадалась вся, с ног с ним сбилась, спать-есть не может! Говорит, лучше умру, чем смотреть, как Володенька от раны мучается! У него там навроде лихорадка сделалась, воспаление… Доктор что ни день навещает, только толку нет. Я ей пообещала снадобья чудесного достать, что, мол, в один день разлюбезного твоего на ноги поднимем. Так дочь передо мной чуть не на колени: достаньте, маменька, достаньте, сделайте милость Божескую! Вот я и пришла к тебе. Ты, Макаровна, не бойся, я ей про тебя ничего не говорила, да она и не спросила, куда я — не до того теперь…

Старушка понимающе кивнула. Она всмотрелась в исхудалое лицо своей гостьи, отмечая лихорадочный, какой-то тёмный румянец на её щеках.

— Сама-то как? Кашляешь ли ещё?

— Нет уже… Почти нет. Я, Анисья Макаровна, всё, что ты велишь, принимаю, ни на волосок не отступала. Сама ведь знаю — в долг живу. Кроме меня нет у Елены никого. Думала: как устраню ей соперницу, можно и помирать спокойно, а вот нет. Орёл её как раньше на сторону смотрел, так и смотрит — чует моё сердце. Ох, не знаю, чем оно всё кончится… Макаровна, а когда я в следующий раз приду, Илья, он… Он ведь будет уже?.. — она судорожна проглотила комок в горле.

Старушка снова кивнула. Тогда гостья, сделав над собой усилие, подошла к низенькой двери, коснулась её ладонью, прошептала: «Прости меня!» Из-за двери ответом ей была мёртвая тишина.

Дама в чёрном горестно покачала головой, забрала нужные снадобья и вышла, бросив последний взгляд на запертую дверь, что вела в каморку.

***

Анна всё ещё не могла до конца прийти в себя и осознать, что это происходит с

Сперва, в спешке её отчего-то втолкнули в общую камеру — большую, невыносимо душную, где от гама и отвратительных запахов у неё мгновенно закружилась голова и заломило в висках. Камера была переполнена: воровки, мошенницы всех мастей, проститутки, бродяжки, скупщицы краденого стояли, сидели, лежали, занимая собой всё пространство. За спиной Анны захлопнулась дверь; она не сделала ни шагу вперёд, не отдавая пока себе отчёта, что в этой душной преисподней придётся провести ночь, а то и больше… Она продолжала стоять, прижавшись спиной к двери, держа в руках свой ридикюльчик. Перед тем, как поместить сюда, её небрежно обыскали — нет ли какого оружия или острых предметов. Деньги не нашли: их Анна теперь носила надёжно спрятанные в потайном кармане, а из драгоценностей у неё только и остался тот самый браслетик, что отец подарил матери…

Она сначала не видела лиц, даже не различала никого перед собой — голоса заключённых женщин сливались в глухой непрестанный шум. Потом Анна почувствовала, что её грубо подёргали за рукав. Оказалось, большинство арестанток разглядывали её с живым любопытством.

— Эй, тебя как звать? На чём попалась? — хрипло спросила размалёванная особа в убогом, застиранном платье, на которое очевидно для завлекательности были пришиты поблекшие искусственные розы.

Анна ничего не отвечала и продолжала стоять, опираясь спиной о дверь. Вряд ли она даже поняла сейчас смысл вопроса.

— Эй-эй! — размалёванная снова дёрнула её за рукав. — Как тебя?.. Барышня! Одета, гляди-кось, чистенько! А говорить не хочет!

К Анне подошла ещё одна — бойкая и миловидная девица с юным, но уже очень бледным, испитым лицом. Даже губы у неё были почти белые.

— Уйди, Машка, не приставай, — сказала она размалёванной. — Видишь, не в себе человек… Небось, первый раз попалась, а? — это было адресовано уже Анне.

Размалёванная Машка с досадой махнула рукой.

— Тебе, Кланя, всё равно, ты посидишь — и выпустят. А мне тут долго ещё париться… Слышь, новенькая, у тебя денежка есть? Не отобрали, что ль? Что в ридикюле-то?

Анна перевела на размалёванную взгляд, по-прежнему не понимая, чего от неё хотят, но инстинктивно прижала ридикюль к груди.

— Да ты что молчишь-то, аль немая? — Машка встряхнула её за плечи. — Или горда слишком, чтоб с нами болтать?

Анна брезгливо отстранилась от грубого прикосновения; отступать было совершенно некуда. Прочие арестантки любопытно, будто в театре, наблюдали за новенькой, не скрывая насмешек.

— Ничего, заговоришь! — уверила размалёванная Машка. — И гордей тебя тут бывали, так-то! Ну-ка, давай сюда! — Она попыталась вырвать у Анны ридикюль — однако та держала его крепко, а Машка отличалась наглостью, но не силой — её юный организм был уже истощён пьяными загулами и беспорядочной жизнью впроголодь. Справиться с Анной у неё не получилось. После короткой возни Машка, злобно бранясь, отступила под общий смех обитательниц камеры.

— Ай да новенькая! — добродушно хохотала высокая баба с коротко обрезанными волосами и мужским голосом. — Не из робких!

— Ещё наплачется у меня! — пообещала размалёванная. — Я её ужо…

— Ладно, хватит! — заявила до сих пор молчавшая бледная Кланя. — Оставь. Раз уже поцапаться успели, расскажи хоть, на чём погорела, красотка? Говорить-то можешь, ну?

— Барона чуть не убила, — хрипло проговорил Анна, понимая, что в покое её всё равно не оставят.

В камере стало тихо.

— Дак это что же? Убивцу к нам подсадили? — взвизгнула какая-то тётка. — Это зачем же тебя сюда?! У нас тут таких не водится!

— Я… не убийца… Ранила его только — а тут и квартальный, — тихо произнесла Анна.

Теперь все арестантки с жадным интересом разглядывали её — под этими испытующими взглядами графиня Левашёва невольно опустила голову. Догадливая Кланя подошла к ней ближе и указала на разорванный ворот платья.

— Это — он тебя? Барон твой?

— Да.

— Фенька, нитки дай! — коротко велела Кланя. Ей подали нитки — девушка усадила Анну на койку и принялась искусно зашивать платье прямо на ней.

А Фенька, Машка и все прочие продолжали глядеть на Анну во все глаза.

— Ить это что же: он тебя, подруга, снасильничал, так иль нет?! А ты его за это и укокошила? Правильно, молодчина, так его, гада! — шумели вокруг.

До Анны не сразу и дошёл смысл этих слов; когда же она поняла, то залилась румянцем и покачала головой:

— Нет, не совсем так. Он… не успел. — Предвидя новые любопытные расспросы, Анна выдавила: — Я за нож схватилась, думала напугать его… Ну и… Вот. Ранила — кажется, в шею.

Большинство женщин смотрели уже сочувственно; только размалёванная Машка и две-три её подруги злобно косились на новенькую.

— Так ему и надо, подлюге! Ух, что они, гады, с нами, бабами, только не творят! — высказалась низкорослая полная Фенька. — Был у меня на воле один — чистый дьявол! Бес только дёрнул с ним попутаться…

Пока Фенька выкладывала свои душераздирающие истории, которые Анна не в состояние была и слушать, Кланя уже закончила работу.

— Ну вот, — удовлетворённо произнесла она. — Смотри: платье как новенькое.

— Благодарю вас, Кланя. Вы прекрасная мастерица, — Анна попыталась выдавить улыбку.

— Модисткой работала во французском магазине, до того, как… — девушка прервала сама себя, внимательно вгляделась в Анну. — А ты-то, подруга, сама из каких? Неужто из благородных?

Ответить Анна не успела: дверь отворилась, на пороге возник дежурный — не тот, что втолкнул её сюда, а другой.

— Эй, которая из вас, бабоньки, Калинкина, что ли? Калинкина, ты где? Выходи!

Анна поднялась — ноги были будто деревянными — и направилась к двери. Кланя быстро встала.

— Ты куда её? — спросила она у дежурного.

— Куда-куда, в секретную её велено: по ошибке сюда загнали.

— Может, здесь оставишь? В секретной ей тяжко будет — одиночка спервоначалу невмоготу, покуда не привыкнет, — проговорила Кланя.

— Да мне что, я и рад бы, Клашенька, да нельзя! — оправдывался дежурный. — Мы ж тут убивцев в общую не могем садить.

Кланя сочувственно взглянула на Анну.

— Ты не робей! Стой на своём, может и выкрутишься! Что, мол, не ты его — а случайность, мол, на нож напоролся, поранился! Главное — не сознавайся, что хотела убить, даже не поминай про это! — горячо прошептала она.

— Спасибо вам за всё, Кланя, вы очень добры, — механически ответила Анна.

***

В секретной, куда её теперь поместили, было очень

Что же с ней будет? Её отпустят?! Или — суд? Тюрьма? Что там полагается за попытку убийства? Анна понятия не имела, какое наказание ей грозит; её обуял тошнотворный приступ ужаса и отвращения. Верно, сначала станут допрашивать — грубо, оскорбительно, как уличную девку, да ещё и убийцу! Придётся что-то говорить… А что именно сказать, чтобы не навредить себе?!

Анна не могла больше сидеть в неподвижности — она вскочила с убогой деревянной кровати и принялась мерять шагами крошечное пространство секретной. Оцепенение прошло, теперь её затрясло от страха. Вспомнились сегодняшние события — так, точно они произошли давным-давно. Поездка с Теодором в ресторан… Его оскорбительное предложение… Его отвратительные объятия. Фруктовый нож с костяной ручкой. Боже, а если Теодор умер?! Тогда она превратилась уже в настоящую убийцу! Её поведут… вероятно в кандалах… Анна попыталась вспомнить, куда там отправляют виновных в умышленном убийстве, но ничего определённого на ум так и не пришло. Разве, будучи дочерью купца Калитина, а затем — супругой графа Левашёва, она интересовалась подобными вещами?! Нет, никогда даже не думала об этом!

От этих мыслей стало трудно дышать — и одновременно с наступлением вечера в секретной сделалось темно и холодно. Анна сидела, стуча зубами, на грубом соломенном мешке, что заменял тюфяк. Неужели ей придётся здесь спать? Да ведь она сойдёт с ума от ужаса!

Душераздирающе заскрежетал замок — пленница едва не подпрыгнула со страху. Это за ней! Сейчас её заведут, на ночь глядя, в какой-нибудь страшный подвал, а там будут допрашивать… Но за дверью оказался всего лишь знакомый ей солдат. Он внёс нещадно коптивший ночник, ссыпал в печурку тлеющие угли, подложил туда пару полешек.

Огонёк осветил его туповатое, но добродушное лицо.

— Эй, барынька, смотри-ка, чё принёс тебе! На тебя ужина сегодня не досталось, потому — ни привезли. А вот Клашенька тебе передала. — Он вынул из кармана порядочный кусок хлеба, тряпицу с солью, варёную картофелину. — Чай, оголодала?

Анна, дрожа, непонимающе смотрела на него. Как можно проголодаться в такой обстановке?

— А… А… Скажите, меня выпустят? Скажите, Бога ради! Отпустят или нет?!

— Ну, ну! — недовольно пробормотал он. — Я откудова знаю? Наше дело — следить за вами туточки, а насчёт выпускать — это нам не положено.

Анна вскочила с кровати — ноги у неё подкашивались — и рухнула перед тюремщиком на грязный пол.

— Вы же можете сказать им?.. Я не виновна! Я не хотела! Скажите, что я не убийца! Скажите им, что меня надо отпустить! Меня тоже… Тоже убивали… Я… Никогда…

Солдат цокнул языком, поднял рыдающую пленницу и, усадив на кровать, подал ей кружку с водой. Анна была не в состоянии сделать глоток: зубы так и стучали.

— Ишь, раскричалась! Не дай Бог, услышат — ещё и мне влетит, что тут с тобой вожжаюсь! На-ка вот, водички попей да поешь себе с Богом! И чтоб не шуметь больше. Ясно? Ишь ты, характерная какая барыня мне попалась…

Он запер дверь и удалился, ворча.

***

Угольки в печи тлели. Анна по-прежнему дрожала, но постепенно в секретной становилось теплее. Хлеб и картошка оставались на столе: она не могла помыслить о еде. Анна подошла к печке, обернула руку платком и достала уголь; пока он остывал, она оглядывала своё убогое обиталище. Вот эта стенка, пожалуй, подойдёт… Надо сделать что-то, чтобы не остаться на ночь в полном одиночестве, иначе она сойдёт с ума!

Кошка, нарисованная углём на грязной стенке, получилась чёрной, как ночь, маленькой и юркой — но с острыми коготками, живыми, блестящими глазами и розовым носиком. Она тенью соскользнула со стены, огляделась, недовольно потянула воздух и обернулась к своей создательнице.

— Да ведь тебя тут и покормить нечем, — пробормотала Анна. — Как же это я не подумала! А впрочем…

Она быстро нарисовала небольшую рыбёшку — та ожила, затрепыхалась — и мгновенно очутилась в кошачьих зубах. Пока новая подружка утоляла голод, Анна попыталась как-то устроиться на ночь. Отвратительный мешок с соломой она накрыла собственной пелериной и улеглась, накрывшись тёплым платком. Ночник мигал и коптил, в окно равнодушно барабанил холодный дождь, мешавшийся с мокрым снегом. Какая же тоска! И как невыносимо в этом убогом месте! Прошлая жизнь в доме Владимира Левашёва отсюда казалась каким-то сказочным сном.

«Если бы князь Полоцкий узнал! Он бы пришёл… Спас меня…» — сквозь навалившееся тяжёлое забытье думала Анна.

Кошка осторожно запрыгнула на кровать и устроилась рядом на тощей подушке. Она громко урчала — и вскоре этот мелодичный звук заглушил назойливый дождь и тоскливое завывание ветра.

Глава 12

Анна проснулась от того, что стукнула зарешеченная форточка на двери: это солдат-надзиратель обязан был проверять, чем занимается арестантка. Не сразу осознав, где находится, она машинально натянула на себя одеяло — но тут же заметила, что это не одеяло, а платок. Всё тело затекло от лежания на проклятом мешке с сеном, который, к тому же, кишел насекомыми.

Слёзы выступили на её глазах. Это пробуждение, вероятно, было самым ужасным в её жизни. Анна прижала к себе кошку и уткнулась лицом в её мягкую шерсть. Чтобы хоть немного развлечься, она решила выдумать ей имя.

— Я бы назвала тебя Алтын, да не хочу — это имя маменьке моей счастья не принесло. Ну а всё-таки красиво, да и не годится нарисованной кошке зваться Муркой или Васькой… Будешь ты у меня Алькой — вроде как Алтын, а вроде и нет. Ну что, нравится? — спросила она.

Ответом было заливистое урчание зверька. Кошка Алька вскочила, изящно потянулась и понюхала воздух. Затем она вспрыгнула на стол и начала лакать воду из деревянной кружки.

— Хочешь, снова рыбу тебе нарисую? Ведь другого-то здесь не достанешь? — беседовала с ней Анна. — Не станешь же ты картошку есть?

Нарисовать рыбёшку она успела — а вот доесть её спокойно у кошки не получилось: дверь по-вчерашнему заскрежетала и отворилась. Вошёл знакомый ей дежурный, только сегодня он глядел сухо и строго.

— Калинкина — на допрос вызывают! — отчеканил он,

Анна заглянула за дверь: оказалось, там ожидал её уже другой солдат, конвойный, при оружии.

— Вот прямо сейчас? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Сейчас, — солдат снова подмигнул и даже ухмыльнулся, но улыбка тут же исчезла: он заметил Альку и на лице его выразилось изумление. Анна в испуге снова поглядела за дверь. Конвойный стоял истуканом и не шевелился. Тогда она повернулась к своему дежурному и умоляюще сложила ладони, кивая на притихшую в углу Альку. Дежурный покачал головой, но кошку не тронул, лишь пальцем строго погрозил. По-видимому, это означало: иди уж, а там разберёмся!

Алька оказалась понятливой и тенью шмыгнула под кровать с остатками рыбы в зубах.

***

Анну вели куда-то длинными коридорами, мимо каких-то дверей; она не запоминала дороги и, если бы её сейчас вздумали оставить одну, решительно не в состоянии была бы сообразить куда идти. Её занимала одна только мысль: будут допрашивать. Что же сказать, чтобы стало понятно, что она невиновна? Говорить правду? А если спросят: кто она, откуда, где родители? Захотят видеть паспорт? Анна до сих пор не озаботилась выправить себе документ — а теперь, оказывается, поздно…

Пока она мучительно пыталась выдумать подходящую историю, её уже вводили в следственное отделение. Следователь сидел за столом, заваленным бумагами; здесь же, в смежной с этим помещением комнате работали несколько писцов. Время от времени появлялся коронный письмоводитель, брал какие-то бумаги и снова скрывался.

Анна с тоской поглядела в лицо следователя: в нём не обнаруживалось ни малейшего сочувствия, только строгость и словно бы некоторая брезгливость по отношению к арестантке.

— Итак, вы — Калинкина Анна Алексеевна? Отец ваш — из мещан?

— Д-да… — с запинкой выговорила Анна.

— Хорошо-с. Проживали где? Назовите улицу, дом?

Анна назвала адрес дома в Колтовской, понимая, что другого ничего не остаётся. Следователь тщательно записал и эти сведения.

— Так-с. Как нам стало известно, вчера вы вместе с бароном фон Ферзеном изволили обедать в отдельном кабинете, в ресторации «Фальстаф» на Гороховой? Всё верно?

— Позвольте, — робко выговорила Анна, — не совсем так. Я вовсе не знала, что… что Теодор Иванович — барон. Он мне был представлен, как кузен моей хозяйки.

— Это не имеет значения-с! — припечатал следователь. — Барон или не барон, однако же на его приглашение вы откликнулись с удовольствием… Должен прибавить, что чистосердечное раскаяние и признание своей вины всегда облегчает положение подсудимого — ежели вы этого не знали!

— Но мне не в чем признаваться… — прошептала Анна.

— Как же это так, не в чем? Существуют лица, которые показали, что был факт попытки убийства его сиятельства барона фон Ферзена — с помощью ножа для чистки фруктов. Вот-с этот нож, узнаёте ли?

На столе следователя действительно появился нож, обёрнутый в чистую тряпицу: на лезвие сохранились засохшие, бурые следы крови.

— Так что же, тот нож, или как? — настаивал следователь.

— Вы прекрасно знаете, что тот! — воскликнула Анна. — Как я могу отпираться, если меня схватили с этим ножом в руке!

— Хорошо-с. Значит, попытку убийства барона вы признаёте? — обрадованно подхватил следователь.

— Нет.

— То есть как же это «нет», когда вы же сами только что показали…

Но в эту минуту Анна твёрдо помнила слова Клаши — стоять на том, что рана барону была нанесена случайно.

— Что же такое вы утверждаете, если сами показали, что были с бароном в кабинете и пытались зарезать его вот этим ножом? — не отставал следователь.

— Я… Я и правда была с ним в кабинете ресторана. Но я не пыталась… Вернее, это получилось случайно, когда он… Вернее, когда я…

Анна запуталась в словах и замолчала. Не говорить же, что Теодор сам упал на нож — это получится полнейшая чепуха! Она выпрямилась и взглянула в глаза следователю.

— Я готова ответить правду. Да, я ранила барона — но этим я защищала себя от насилия, как поступила бы всякая порядочная женщина, которая не желает стать жертвой надругательства над собой!

— Вот-с как! — ухмыльнулся следователь. — А мне тут показали другое. Что барон ухаживал за вами, дарил подарки, катал на тройках, обещал вам деньги и содержание! И вы, Анна Алексеевна, всё это с удовольствием принимали! Так или нет?

— Так, — прошептала Анна, глотая слёзы унижения, — но я не думала…

— Ну-ну, конечно же, вы не думали-с! А в ресторацию на Гороховой, в отдельный кабинет, вы добровольно изволили прибыть? Или вас на верёвке тащили?

— Я действительно поехала с ним добровольно! — воскликнула Анна. — Но Теодор Иванович пригласил меня просто отобедать с ним! Я не напрашивалась, а только лишь согласилась! И я не понимаю, к чему эти ваши насмешки?!

— А к тому, что вы тут изволите рассказывать про какое-то насилие, которому подвергались со стороны его сиятельства, — заявил следователь. — И тут-таки утверждаете, что вас пригласили отобедать? Так что же было — отобедать или, м-м-м, насилие? Вы уж определитесь, Анна Алексеевна!

И, поскольку арестантка ничего не ответила, он прибавил:

— У меня есть свидетельства ресторанной прислуги и тамошнего управляющего о том, что вы изволили пребывать в отличном расположении духа, заняв вместе с бароном кабинет-с. Потребовали обед, немного вина-с, фрукты-с… А потом что же, так и будете утверждать про насилие?

По щекам Анны текли слёзы. Разумеется, барон и те, кто его выгораживал, позаботились представить дело именно так.

— Ну, подумайте сами: если всё было хорошо, для чего же мне просто так кидаться на человека с ножом? — вскричала она, пытаясь воззвать если не к милосердию следователя, то хотя бы к его умению логически рассуждать.

— А это уж предстоит выяснить! Мотивов много-с бывает в этакой пикантной ситуации. Ревность, скажем, обида какая. Вы барышня, видно, темперамент-с имеете горячий, энергический. Могло и примерещиться, что барон вас на другую хочет сменить…

Анна почувствовала, что у неё сжались кулаки; ещё немного — она не выдержит и запустит в следователя хотя бы стаканом с недопитым чаем, что стоял у него на столе. Но любая вспышка могла сильно ухудшить её и без того отчаянное положение. Она постаралась овладеть собой.

— Извольте выслушать: я хочу рассказать вам в точности, как происходили события в этом кабинете. Мне это весьма тяжело, как женщине — но я не вижу иного способа убедить вас, что я виновна лишь в том, что защищала свою честь!

Она сосредоточилась и постаралась как можно подробнее передать следователю детали того рокового обеда. Как Теодор вначале вёл себя мило и предупредительно, как она ожидала услышать

Следователь слушал и записывал, брезгливо выпятив нижнюю губу; когда же она остановилась передохнуть, он спросил:

— Так ежели вы, сударыня, утверждаете, что предложения руки и сердца ждали, а барон вам сообщил что женат — будете отпираться, что из ревности его сиятельство зарезать хотели? Да ведь вот, я это самое с ваших же слов и записал! — Он вслух перечёл ей записанное. — И вы насилие всё поминаете — так что же, насилия так-таки не вышло, получается? — И здесь следователь отпустил несколько гнусных, циничных умозаключений; даже находясь в самом отчаянном положении графиня Левашёва и помыслить не могла, что когда-нибудь услышит о себе подобные вещи.

Анна молчала, будучи не в силах более ничего сказать. Она была совершенно раздавлена, уничтожена; сейчас ей уже не хотелось бороться и что-либо утверждать. Она желала только одного: чтобы её отвели обратно в камеру и оставили в покое!

— Так-с, сударыня. Должен я ещё спросить, как давно вы в Колтовской проживаете, где живали прежде, и насчёт родственников ваших. Имеете батюшку и матушку?

— Есть отец и сестра, но они далеко, в Петергофском уезде. Здесь, в Петербурге, я одна.

— Это как же вас, молодую девицу, батюшка ваш одну в город отпустил? — насмешливо полюбопытствовал следователь.

Арестантка в ответ устало пожала плечами — ей уже было всё равно. К чему оправдываться? Любые объяснения с её стороны вызовут новый град насмешек и издевательств.

— Хорошо-с, допустим. Тогда найдётся ли в Петербурге какой-нибудь уважаемый человек, с именем-с, который вас коротко знает и подтвердит, что вы, сударыня, не являетесь, так сказать… Хм-м… Воздержусь от уточнений. Потому — барон фон Ферзен и управляющий ресторана этого утверждать не могут.

— Найдётся! — выпалила Анна. — Князь…

Она едва не назвала имя Вацлава Брониславовича; но язык присох у неё к зубам при воспоминании о ночи в его квартире, их страстных объятиях на диване в гостиной… Что, если Полоцкий, подобно следователю, решит, что она с бароном фон Ферзеном… Нет! Лучше обвинение в убийстве, да что угодно — только не быть опозоренной в его глазах!

— И что же-с? — с большой любознательностью спрашивал собеседник. — Какой же это князь?

— Ничего: я оговорилась! — Она с вызовом взглянула на него. — Я никого здесь не знаю, кроме моей хозяйки, её прислуги и племянницы.

— Но тогда-с…

Следователя прервали: появился письмоводитель и сообщил, что некая особа явилась, чтобы безотлагательно побеседовать по делу об арестантке Калинкиной. Был вызван знакомый Анне солдат, дабы проводить её обратно в камеру — но настоящий сюрприз ожидал в коридоре. Едва покинув следственное помещение, Анна увидела Аграфену Павловну Лялину, собственной персоной.

***

Спустя два часа Лялина подписала поручительство и ей разрешили забрать Анну, которую она представила, как свою племянницу. Ранее Аграфена Павловна по секрету объяснила следователю, что «бедная девочка» немного не в себе и нуждается в присмотре и лечении. Барон фон Ферзен, рана которого ничуть не представляла опасности для жизни, уже выздоравливал. Во имя человеколюбия он посоветовал Аграфене Павловне взять несчастное дитя обратно, к себе в дом. Конечно же, госпожа Лялина, страшно беспокоилась о бедняжечке Анне и готова была тотчас поручиться за неё — но девочку так быстро увели в часть. И прочая, прочая… При этом несколько ассигнаций было завёрнуто в душистый платок, которым Лялина вытирала скупые, трогательные слёзы и, разумеется, по чистой рассеянности оставила на столе следователя.

За Анной пришёл тот самый дежурный. Не скрывая удовольствия, он широко улыбнулся и шепнул: «Ну, барышня, на выход: забирает тебя родня!»

Она поспешно накинула пелерину и спрятала кошку Альку за пазуху, велев сидеть тихо и не высовываться. Ужасно хотелось подать какой-нибудь знак Клаше, хоть как-то отблагодарить её, но ничего подходящего под рукою не было. Анна в раздумье пошарила в ридикюле, затем извлекла из потайного кармашка оставшиеся деньги.

Дежурный ожидал в коридоре, покуда она собиралась. Анна поманила его:

— А вы могли бы Клаше кое-что передать?

Тот с готовностью закивал.

— Только непременно передайте, очень вас прошу. Она была так добра ко мне!

— Уж это завсегда так, Клашенька-душа, она такая… — мечтательно согласился солдат. Взор его на миг заволокло нежностью; Анна сообразила, что этот парень, похоже, влюблён в белолицую модистку. Что же, тем лучше: можно рассчитывать, что он не присвоит деньги себе.

Она протянула ему серебряный рубль.

— Вот, передайте Клаше; скажите, пусть будет мужественна. Я очень ей признательна.

***

В сумерках Лялина и Анна уселись в извозчичью пролётку и покатили, как сухо обронила Аграфена Павловна, на новое место жительства. Стоило Анне выйти за порог полицейской части, где она провела более суток — у неё даже голова закружилась от свежего воздуха и пьянящего чувства свободы. Как же там душно и страшно — в этих камерах! Промозглый петербургский ветер показался ей живительно-ласковым, так что Анна приостановилась, прикрыв глаза, жадно и глубоко дыша.

— Что, несладко было? — холодно спросила Аграфена Павловна. — Кабы не я, сидеть бы вам, душенька, не пересидеть: сперва в части, потом в тюрьме. А потом с этапом в Сибирь бы отправились! Так что помните, кому обязаны!

Анна даже споткнулась от изумления.

— Вам ли об этом говорить, сударыня?! Ведь я из-за вас очутилась за решёткой! Вы подталкивали меня к барону в качестве… Да уж вы знаете, в каком качестве! И вам не совестно попрекать меня своими благодеяниями?!

На лице Лялиной не отразилось ни малейшей эмоции.

— Мы потом поговорим об этом — а теперь лучше бы вам молчать. Вы привлекаете ненужное внимание.

— А я вообще не желаю иметь с вами ничего общего! — бросила Анна. — К вам в дом я не вернусь и советую забыть о нашем знакомстве!

Она развернулась и пошла прочь по улице, без всякой, впрочем, цели, только лишь стремясь избавиться от общества этой женщины.

Однако Лялина в один миг нагнала её и с неожиданной силой вцепилась в локоть.

— Послушайте, душенька, мы, разумеется, можем прекратить общение раз и навсегда. И тогда — извольте отправляться обратно в тюрьму! Ибо в этом случае я пойду и скажу, что отказываюсь от поручительства ввиду вашего плохого поведения и нежелания исправляться! Вы этого хотите?

Ноги графини Левашёвой прилипли к тротуару.

— Но… Как же это?.. Меня отпустили!

— Отпустили! Однако запомните: отныне ваше свободное существование зависит от меня, милая

Лялина смотрела холодно и презрительно; Анна же в отчаянии оглянулась. Они отошли от полицейской части совсем недалеко; при мысли, что придётся опять вернуться туда, ей едва не сделалось дурно. Что угодно, лишь бы не это!

Что ж, пока придётся покориться и узнать, какую плату за освобождение назначила Аграфена Павловна! А уж там, возможно, найдётся и способ избавиться от «покровительства». Анна теперь не питала ни малейшей иллюзии по поводу госпожи Лялиной, однако понимала, что иного выбора нет.

***

Лялина в сопровождении Анны, прибыла в какой-то огромный дом недалеко от Сенной: Анна помнила это место, так как по рекомендации Аграфены Павловны ходила к ростовщику Дорошкевичу в этих же краях. Когда они проехали мимо дома ростовщика, её отчего-то кольнуло неприятное предчувствие.

В начале Обуховской они остановились и увидели доходный дом в три этажа: с мастерскими, чайными, рюмочными. Вокруг было шумно, туда-сюда расхаживали разные неопрятные личности, с любопытством разглядывающие новоприбывших. Анне вспомнился тихий уголок с садами и палисадниками в Колтовской и она невольно вздохнула. Интересно, зачем Лялина решила переехать сюда?

Они поселились в угловой квартире второго этажа. Квартира состояла из комнаты, кухоньки и чулана и была на первый взгляд недурна: чиста и порядочно обставлена. Лялина сухо предложила Анне отдохнуть после пребывания в камере и, если угодно, поспать. Однако та чувствовала страшный голод — находясь за решёткой она так и не смогла проглотить ни крошки.

Аграфена Павловна кивнула и кликнула Полю, которая, оказывается, всё это время находилась здесь же, в крошечной кладовке — раскладывала вещи. Поля сбегала в трактир за обедом; когда же Анна утолила голод, госпожа Лялина, которая куда-то отлучалась, появилась вновь.

— Итак, Анна Алексеевна, достаточно ли вы отдохнули, чтобы понимать, в какой мы с вами очутились ситуации?

Анна следила, как маленькая чёрная кошка деловито осваивалась в новом помещении: Алька оказалась ужасно любопытной особой и без стеснения лазила везде. С Полей они вполне поладили. При виде Альки, выпрыгнувшей из-под плаща Анны, девушка удивлённо ахнула, приласкала кошку и тут же бросилась наливать ей молока — после чего Анна успокоилась за судьбу своего создания. Поля Альку точно не обидит.

— Я бы на вашем месте смирила гордыню и не отвечала бы чёрной неблагодарностью людям, которые сделали вам добро, — говорила меж тем Аграфена Павловна.

— Не знаю, про какое добро вы говорите, — устало ответила Анна. — Вы желали продать меня этому… барону. Но я не намерена идти в метрессы к кому бы то ни было. И уж совсем дурно с вашей стороны, сударыня, так низко лгать про «двоюродного брата», как это делали вы!

Лялина цинично усмехнулась.

— Ну, каюсь, лгала, думала вам выгодное дело сделать, да и себя не обидеть… А вы понимаете, душенька, что я-то с вами так ничего и на заработала? Деньги за вас барону пришлось вернуть, следователя — в обмен на вашу свободу — тоже подмаслить было надобно! Вы, милая, мне в копеечку встали!

— Если вы считаете, что я вам должна — хорошо. Я отработаю эти деньги! Я ещё там, сидя в камере, решила: пойду в горничные, в швеи, буду зарабатывать себе кусок хлеба трудом! — волнуясь, заговорила Анна. — Только не поминайте мне больше барона, я не желаю про него слышать!

Лялина удивлённо подняла брови.

— Так, а что же касательно вашей родственницы, которая якобы должна вернуться на днях в Петербург? — Она заметила краску стыда на лице собеседницы и безжалостно продолжала: — Лучше бы вам, милая, с самого начала не пытаться выдумывать, а рассказать мне всё, как на духу! Будто бы я не видела, что никакая вы не мещанка и никакой тётки здесь, в Петербурге, не имеете!

Анна не отвечала. Никакая сила не заставила бы её сказать теперь правду этой женщине. Аграфена Павловна пристально вглядывалась в её лицо, и Анна видела, что той страстно хочется вызнать про неё как можно больше. Поэтому: молчать, только молчать! Лялина ради денег готова на всё, и, узнав тайну графини Левашёвой, она точно решит её выдать.

— Так и будете сидеть как немая? Ну что же. Долг ваш, милая, весьма велик: барон давал за вас очень щедро, да ещё прибавились сюда расходы, им понесённые… И всё это выплатила я!

— Прекратите торговаться, Аграфена Павловна, мы не на рынке! Говорите прямо: сколько я должна?

От ответа Лялиной у Анны подкосились ноги. Она понятия не имела, какова была их договорённость с бароном, но на сумму, которую ей назвали, пожалуй, можно было бы приобрести небольшую кондитерскую лавку — вроде тех, которыми владел её отец.

— Вы прекрасно знаете: я не смогу заплатить таких денег! — воскликнула Анна. — Я готова работать, но…

— Разумеется, если вы найдёте — в чём я сильно сомневаюсь — место в горничных или там в магазине, вы столько не получите. Я же предлагаю вам гораздо более лёгкий и приятный труд. Это дело хорошо оплачивается, и долг будет отработан в весьма короткое время, — вкрадчиво проговорила Лялина.

Однако ласковые нотки в её голосе уже не могли обмануть собеседницу.

— Аграфена Павловна, вы опять за своё? Я не стану этим заниматься! Я сказала: нет.

Больше трёх часов кряду Лялина уговаривала Анну, запугивала тюрьмой, продажей её долга «серьёзным людям», голодом и лишениями. Пыталась действовать и лаской, доверительными словами; рассказала даже, как сама, будучи молодой девицей, была вынуждена выживать в Петербурге и принимала у себя любезных и щедрых господ, которые были неизменно добры к ней… Но Анна замкнулась в себе и лишь качала головой, повторяя: «Нет». В конце концов терпение госпожи Лялиной было исчерпано.

— Вот ведь упрямая девчонка! Если бы твоя красота и образование не были так ценны для меня — сегодня же вылетела бы с квартиры и отправилась в поломойки! Ну смотри, хуже будет! — пригрозила она. — Сама поймёшь, что другого не осталось!

Графиня Левашёва слушала всё это, до боли кусая губы. Но она понимала: если Лялина думает запугать её долгом — возвращать Анну в тюрьму ей куда как неприбыльно! Не лучше ли получить с её помощью хоть какую-то выгоду?

— Вы не раз говорили про пансион для девочек-сирот; туда нужна была женская прислуга. Я могла бы…

Ответом был смех Аграфены Павловны:

— Да что уж! Вот вам и ответ: есть у меня пансион, да только не для сироток малолетних! И находится он здесь, неподалёку, на Фонтанке… — Она снова сменила насмешливый тон на ласковый и принялась уговаривать: — Ну послушай же, моя милая!

— Перестаньте, Аграфена Павловна, вы прекрасно знаете, что ничего этого не будет. Я не гожусь для такого дела…

Анне вдруг пришла в голову некая мысль.

— А ваши девушки, ну те, в пансионе — неужели ни одна из них не говорит по-французски, не играет на пианино? Коли вам так надо, я могла бы их обучить! Вы ведь желаете своему, э-э-э, заведению лоск и утончённость придать? Так я помогу — и даже с радостью! А вот на другое пойти вы меня ни за что не заставите!

Лялина недоверчиво посмотрела на Анну, подошла к пыльному зеркалу, что висело на стене и в задумчивости начала поправлять свои пепельные локоны.

***

Так и вышло, что уже через несколько дней Лялина всё-таки взяла Анну с собою в «пансион» — вернее, то оказалось обычное увеселительное заведение средней руки. От всех прочих оно отличалось лишь тем, что девицы были, в основном, молодые, весёлые и привлекали кавалеров не столько красотой, сколько свежестью и естественностью обращения. Аграфена Павловна же мечтала придать им некий блеск и утончённость — и Анна должна была стать в её пансионе первой обитательницей, которая помимо молодости и красоты обладала бы ещё образованием и воспитанием.

Лялиной хотелось создать у себя некий «салон», где царили бы шикарные куртизанки, к ногам которых станут падать кавалеры из высшего общества. Пока же население будущего салона состояло из бывшей прислуги, деревенских девок, явившихся в столицу на заработки, сирот из нищих семей, проданных родственниками за копейки — лишь бы избавиться от лишнего рта. Не брезговала Аграфена Павловна и «уличными» — теми, что помоложе да помиловиднее. Вербовать к себе в работницы кого-то рангом выше у неё покуда не получалось.

Анна могла бы стать подлинной звездой заведения. Но практический опыт госпожи Лялиной подсказал ей, что, как видно, ничего из этой затеи не выйдет. Анна оказалась на редкость упряма. Лялина понимала, что несмотря на свою мягкость и воспитанность, она скорее сделает тоже самое, что и с бароном фон Ферзеном — но не пойдёт к новому покровителю. А это означало, что она, Аграфена Павловна, вновь окажется в убытке; ещё и в полиции её, не дай Бог, приметят.

***

«Пансион» госпожи Лялиной располагался на набережной Фонтанки, в одной из больших квартир в бельэтаже. Именовалось сие заведение «танцевальным салоном» под названием «Прекрасная Шарлотта».

Там и вправду была вместительная бальная зала с натёртым до блеска паркетом, множеством зеркал, большими окнами и кабинетным роялем. Имелась ещё комната для отдыха со множеством кресел, столиков и стульев — там подавали различные напитки, сладости, фрукты и даже лёгкую закуску, — и отдельный небольшой кабинет для дружеских компаний. А вот дальше по коридору шли «личные покои» девиц. Всё это были маленькие комнатки, обстановка в которых почти не различалась: широкая кровать, небольшой комод, туалетный столик, ширма. Стены украшали сомнительной ценности картины и литографии фривольного содержания, а окна закрывали от любопытных глаз плотные тёмные шторы.

Аграфена Павловна решила отвести туда Анну после долгих перепалок: та вообще не собиралась даже переступать порог сего заведения. Но тут Лялина стояла на своём: Анна должна была посмотреть девиц, поговорить с ними и определить, какая будет наиболее способной ученицей, ибо у самой хозяйки вникать ещё и в это дело не было ни времени, ни желания.

В «Прекрасной Шарлотте» к ним тут же подскочила экономка — смазливая, бойкая девушка с копной курчавых, чёрных волос, чёрными же глазами и грудным голосом. Звалась она Дитой и, скорее всего, имела цыганское происхождение. Она отлично плясала и обучила девиц танцевать, да и вне танцев двигаться грациозно и свободно; вот только французский язык и манеры Дита, увы, привить бы им не смогла.

Лялина приказала Дите тотчас собрать девушек в зале, дабы Анна могла посмотреть на каждую. Анна же ужасно конфузилась и не понимала: зачем нужен какой-то смотр, если Лялина или Дита могли сами отобрать, которую из девушек учить? Девицы выстроились перед ними в ряд, точно солдаты на плацу; графиня Левашёва от смущения едва могла оторвать взор от пола, чтобы взглянуть на будущих подопечных.

Всего девиц было девятеро. Лялина подтолкнула Анну, прошипев ей: «Ну! Не стойте же без дела!», а сама тотчас занялась вместе с Дитой приходно-расходными записями и подсчётом выручки за прошедшие сутки.

Нечего делать: Анне пришлось приступить к взятым на себя обязательствам. Первая в ряду девушка оказалась вполне хорошенькой и даже почти красавицей: она ловко сделала реверанс, и Анна воодушевилась было. Увы — у девицы оказался настолько грубый, хриплый и прокуренный голос, что заниматься с нею французским языком и пением никак бы не вышло.

Вторая, высокая и стройная, держалась послушно, скромно, будто всамделишная пансионерка. Но даже выговорить простейшую французскую фразу: «Je m’appelle Jenny» («Меня зовут Дженни») она затруднялась, хотя и очень старалась угодить Анне.

Третью графиня Левашёва отмела почти сразу, так как та оказалась в высшей степени непочтительной особой, наговорила дерзостей и наотрез отказалась повторять что-либо за Анной. Четвёртая не годилась внешне: она попала в Петербург из деревни недавно, не умела носить ни приличного платья, ни корсета: утончённая куртизанка из неё была бы как из кухарки герцогиня…

Анна уж было отчаялась; она испугалась, что всё это без толку! А ведь её единственный шанс на свободу — это если бы она сделала хоть из одной девушки подобие того, что нужно Лялиной. Вдруг за спиной прозвучал звонкий перестук каблуков и смутно-знакомый голос воскликнул: «Прошу прощения, сударыни!»

Анна обернулась. Перед нею стояла та самая белолицая Клаша-модистка, что так поддержала её в тяжёлые минуты появления в камере, а потом озаботилась накормить и велела влюблённому в неё солдату быть с Анной помягче.

Клаша в этот раз была без платка; оказалось, волосы у неё огненно-рыжие, уложенные на затылке тяжёлым узлом. Она слегка замялась, присела перед Анной и заученно улыбнулась. Впрочем, та была слишком взволнована встречей.

— Кланя, неужели вы?! Ах, я так рада, что вас выпустили!

Клаша в ответ улыбнулась уже искренне.

— И я рада — только сперва не знала, признавать тебя, аль нет! А то всякое бывает:

— Можно, можно меня признавать, я и не стыжусь! — горячо заверила Анна. — А как же ты здесь… — Она смутилась и оглянулась на прочих девиц, которые уже начали болтать и хихикать между собою.

— Клавдия! — сурово прозвучал голос хозяйки. — Ты опять?! Мало мне с тобой хлопот? Где тебя черти носили?!

Клаша уже хотела отвечать, но Анна прервала её. Уверенно взяв девушку за руку, она подвела её к госпоже Лялиной.

— Аграфена Павловна, я уже определилась. Я возьму на обучение вот эту девицу, если… Если она ничего не имеет против.

— Эту? — Лялина смерила Клавдию откровенно неприязненным взором. — Ну, дело ваше, Анна Алексеевна. Только должна предупредить: эта девица в высшей степени непочтительна, неаккуратна и порой ведёт себя неподобающим образом. Даже кавалеры на неё непрестанно жалуются. Вы можете раскаяться, что взялись за неё.

Анна подумала про себя, что такая аттестация характеризует Клашу как нельзя лучше.

— Зато она сообразительна более чем другие, и обладает способностями… Клаша, ну-ка повторите, м-м-м, скажем, такую фразу: «J’aime cette ville, j’adore les livres, et les concerts» («Я люблю этот город, обожаю книги и музыку»).

Клавдия покорно повторила, глядя на Лялину нарочито честными глазами. Видно было, что французский язык ей слегка знаком, и притом она обладает прекрасной памятью.

— Вот, видите? — воскликнула Анна. — Клаша, ты нынче идёшь со мной! Будешь брать первый урок.

— Хорошо, — неохотно уступила Аграфена Павловна. — Ступай с Анной Алексеевной, да смотри — через час обратно! И чтоб не дерзила, а была усердна!

Глава 13

История Клаши — в заведении она для пущего шику звалась Клархен — оказалась обычной для её окружения. Девушка была сиротой, родителей не помнила, с малолетства воспитывалась у дальних родственников. Те заставляли её выполнять грязную и тяжёлую работу, попрекали куском хлеба, а когда Клаша подросла и сделалась хороша собой — хозяин пытался склонить её к разврату, надеясь извлечь из этого прибыль.

— Я и убежала от них. Устроилась ученицей к портнихе, работала. Потом в модный магазин поступила. Хозяйка там вроде и ничего была: кормила досыта, ну бивала иногда, не без этого, — рассказывала Клаша. — А так я у неё мастерицей сделалась, хорошие деньги получала.

Но характер Клаши не позволял усердно работать и копить деньги на чёрный день. Выросшая среди грубых, пьющих людей он сама быстро пристрастилась к выпивке и гулянкам. Её красивая внешность привлекала парней — таких же бесшабашных, склонных к разгульной жизни. Вскоре встретила такого одного и влюбилась до смерти. Любезный промышлял воровством и сумел увлечь Клашу мнимой романтикой своего ремесла. Он и подговорил девушку накопить побольше денег и махнуть в путешествие вольными птицами — куда-нибудь на юг, к морю, где солнце, ветер, свобода! Да ещё любимый усердно делал вид, что беспокоится о здоровье Клаши, которое было уже подорвано пьянством и загулами…

Для осуществления мечты девушка должна была ограбить хозяйку — иначе нужную сумму влюблённые собирали бы слишком долго… Клавдия согласилась. Она стащила деньги и передала любимому; в тот же день хозяйка обнаружила кражу и, по выражению Клаши, «взяла её в оборот». То есть, Клавдия либо отправлялась за решётку, либо должна была продать себя задушевной приятельнице хозяйки, Аграфене Павловне Лялиной — как раз за ту самую сумму. К тому же Лялина давно уже приметила миловидность и бойкость Клавдии и зарилась на неё.

— Вот, теперь у Аграфены отрабатываю, — закончила Клаша. — Иногда невмоготу станет, ну и сбегаю. А куда бежать, разве только на улицу? Да и сил уж нет. Вот так помыкаюсь-помыкаюсь, погуляю, и в часть заберут — меня там давно знают. Аграфена сама за мной и не ходит, Диту посылает… Там у них уже все свои.

Клавдия закашлялась и кашляла долго. Анна вздрогнула.

— Да ведь ты нездорова!

— Знаю. Может, и осталось мне недолго. Самое обидное, видишь — Васенька-то мой деньги хозяйские взял, да и укатил на них себе в Крым, на море! Думала, он как узнает, что меня поймали — уж выручит, уедем вместе. А ему, видать, только деньги и были нужны…

— Послушай, Клаша, — твёрдо сказала Анна. — Если ты и вправду хочешь с этой жизнью покончить, надо и тебе, и мне с долгами развязываться. А потом уйдём от Лялиной, вместе где-нибудь наймёмся, будем себе на хлеб зарабатывать. А на улицу тебе больше нельзя, опасно!

Клавдия кивнула.

— А я и сама думала какого-нибудь дворянина али офицерика себе захороводить… Так, чтобы на Лялину, паучиху проклятую, не работать, а жить себе спокойненько! Я уж после Васьки так и не полюблю никого — ну и пусть, меньше любишь, так меньше страдаешь!

— Ну нет, это не по мне! — возразила Анна. — Ты подумай, вечно зависеть от капризов своего покровителя! А надоешь ты ему, тогда что?! Нет, если в твой магазин обратно нельзя, так можно в другой наняться! Ты же мастерица, каких мало…

— А ты, Анютка, где с нашей Аграфеной познакомилась?

— Я? Так и я тоже… В модном магазине! Там ещё хозяйка-француженка была!

— Ну, значит, мы и здесь подруги по несчастью! — рассмеялась Клаша. — Видишь, как оно получается!

Они уже подъехали к дому, где квартировали Анна и Аграфена Павловна. Анне очень хотелось поделиться с Клашей своей историей: отчего-то она чувствовала подлинное доверие к этой девушке, которую знала всего один день… Однако теперь она прежде всего помнила об осторожности: Клавдия могла случайно упомянуть об Анне при ком-то из товарок, а те — донести Лялиной.

***

Анна решила начать учение с французского языка, с которым Клаша была знакома благодаря службе у хозяйки-француженки. Оказалось, та помнила довольно много слов, и понимала почти все простые фразы, что говорила Анна. Теперь Клавдии надо было поставить произношение, ну и давать побольше практики. Девушка была грамотна — читать и писать она научилась ещё в детстве, когда повторяла всё за старшей кузиной.

Анна написала ей французские глаголы, которые надо было выучить к завтрашнему дню; память у Клаши была очень хорошая и задание вряд ли слишком затруднило бы её.

— А ты молодец, — похвалила Анна. — Ещё книжек французских достанем — скоро и совсем ловко заговоришь. Я сперва тебе буду вслух читать, потом — ты мне. Да, Клаша, ты когда с гостями разговаривать станешь, уж старайся выражаться… поскромнее, поприличнее.

Анна замялась, опасаясь, что её ученица обидится. Но та звонко рассмеялась:

— Да нешто думаешь, я не понимаю? Могу и так, коли нужно будет: в магазине у нас всё знатные дамы

— Так отчего же ты всегда так не держалась, если умеешь? — вместе с ней рассмеялась Анна.

— Да так. Аграфену позлить хотела: дрянь она последняя! — брезгливо проговорила Клавдия.

Вскоре ей пришлось собираться обратно в «Прекрасную Шарлотту». До отъезда Анна велела Поле напоить Клашу чаем; они вдвоём посидели на маленькой кухне, где стояла плита, железная печурка и столик с колченогими стульями.

— Мы с тобой ещё рисовать попробуем! Тебе, верно, понравится; мне кажется, рисовать все любят. А ещё разучим французских песенок.

Клавдия кивнула; она, похоже, собиралась спросить о чём-то, но передумала.

— Спасибо, Анюта, — тихо сказала она. — Так я и вправду больше всех от гостей получать буду — скорее освобожусь. Оно и чепуха, конечно, всё лучше, чем по улицам… А иной раз вспомню, как мы с Васькой к морю собирались… Думала я, что он меня любит, а оказалось…

— Ты не вспоминай о нём, не надо! Он плохой человек, а ты ещё встретишь, полюбишь обязательно! Всякая может ошибиться — а я всё-таки верю, что всегда можно своё счастье найти, — в порыве сострадания говорила Анна.

Клаша снова рассмеялась — правда, слегка печально — и поднялась.

— Послушай, Клаша… Ты не спрашиваешь: кто я и откуда. Не обижайся только, но не могу пока рассказать…

— А мне что! — перебила Клавдия. — Небось, скажешь, коли надо будет! Ну прощай, Анюта, спасибо тебе за всё!

***

Уже месяц Анна жила в квартирке на Обуховской вместе с Лялиной и Полей. Ей приходилось вести себя осторожно, дабы подозрительная Аграфена Павловна не вздумала запретить ей видеться с Клашей, с которой они уж стали настоящими подругами. Анна усердно обучала её французскому, пела с ней романсы, читала книги — так что Клаша, будучи на редкость восприимчивой девушкой, сделалась гораздо более изящна и воспитана, чем была раньше. Даже внешне Клавдия теперь походила на настоящую барышню: она держала голову и спину прямо, улыбалась, разговаривала скромно, смеялась тихо, будто серебряный колокольчик. Анна научила её причёсывать волосы так, чтобы рыжие локоны спадали вдоль щёк и прекрасно оттеняли белоснежную кожу и серо-зелёные глаза. Словом, Клавдия теперь пользовалась особой симпатией у гостей, да и хозяйка в отношении к ней сменила гнев на милость.

Анну же радовала их дружба; ведь впервые в жизни она обзавелась настоящей подругой, которая просто привязалась к ней, ничего не требовала взамен и не выведывала её секреты. Анна убедилась, что, живя в этой крошечной скромной квартирке, она куда более спокойна и счастлива, чем в фамильном особняке графа Левашёва.

Она пока не рассказывала Клавдии многого о своём прошлом. А о князе Полоцком сама была и рада бы забыть, да вот не получалось. Отчего же так нескладно выходило у них? Зачем Вацлаву Брониславовичу было нужно знакомиться и сближаться с графиней Левашёвой, когда в его сердце запечатлелся совсем другой образ? Анна представляла рядом с Полоцким свою маменьку, Алтын Азаматовну — такой, какой она была изображена на портрете — и уже понимала, как больно будет увериться, что это правда! Впрочем… Глупости, какие же всё это глупости! Она сама придумала себе эту любовь, а теперь ещё мучается выдуманной ревностью!

Иногда она задумывалась: как же там её родные, как Елена, как дети? Маленькая Лилечка, верно, давно забыла свою тётку, которую должна была звать мамой… Анна не скрывала от себя, что скучает по Элен, детям и даже Любе. По прошествии времени она не могла желать зла сестре: обдумав много раз свою ситуацию, она предполагала, что мачеха и муж наверняка сами порешили избавиться от графини Левашёвой, а Елена из-за своего характера не могла им противостоять… Больше всего Анне хотелось верить, что сестра вообще ничего не знала о заговоре против неё — да и слова Любы как будто это подтверждали.

Вот если бы можно было подать какой-то знак о себе! Но пока об этом нечего и думать. Возможно, когда-нибудь в будущем она найдёт способ связаться хотя бы с племянниками, когда они подрастут… Анне пришло в голову, что дети ведь будут всю жизнь считать свою маменьку погибшей — как и она сама думала про Алтын всё детство — но Левашёв ни за что не позволит Элен сказать им правду. «Ну так я этого не допущу!» — пообещала себе Анна. — «Довольно уж я попустительствовала его лжи!»

***

Анне приходилось не только ежедневно заниматься с Клавдией, но и выполнять разные поручения Аграфены Павловны, которые та не могла доверить пугливой и бестолковой Поле. Собственно, способностей этой девушки хватало разве только чтобы купить провизию на рынке или отнести прохудившиеся башмаки сапожнику. Сенная и её окрестности, где вечно кишела масса народу, шмыгали разные тёмные личности, стоял гвалт и толкотня, нагоняли на Полю такой ужас, что она цепенела и не могла шагу ступить. В итоге Лялина оставила в обязанностях племянницы уборку, стирку и стряпню — лишь бы той выходить пореже.

Анна же понемногу осваивалась с жизнью петербургских низов. Она уже не пугалась и не отшатывалась, услышав грубую брань, крик или увидев вокруг себя целый людской водоворот. За несколько месяцев она научилась разговаривать так, чтобы обитатели этих мест понимали её и не удивлялись. Да и одевалась теперь графиня Левашёва совсем не по-господски. Не то, чтобы её сразу принимали за «свою», но, во всяком случае, сильно она из толпы не выделялась. Анна сейчас вполне походила на ту, кем представлялась: дочь бедного мещанина, приехала из уездного городка, живёт у тётки. Мудрено нынче было бы распознать в ней дочь богатейшего в Петербурге купца и супругу представителя старинной и знатной фамилии!

Несколько раз Анне приходилось бывать у ростовщика Дорошкевича: Лялина отправляла её к этому господину за деньгами, либо за некоторыми вещичками, которые надо было доставить на квартиру. Случалось ей по поручениям хозяйки ходить и к другим «серьёзным» людям. Понемногу Анна поняла, что хитрая Аграфена Павловна промышляет не только поиском девушек для «Прекрасной Шарлотты» — скорее «танцевальный салон» был одним из самых невинных её дел. Всё это означало, что Лялина вместе со своим дружком Дорошкевичем занимались весьма тёмными вещами, вникать в которые могло быть опасно — да Анна и не пыталась. Главным для них с Клашей было отработать долги, а затем распрощаться с Лялиной навсегда и идти своей дорогой. Правда, когда Анна думала об этом, на сердце становилось неспокойно:

Поэтому девушки решили копить понемногу деньги для своего будущего. Благодаря дружбе с Анной Клаша почти совсем прекратила побеги, которые всегда кончались пьяными загулами. Анна переживала и упрекала её за беспорядочную жизнь, уверяя, что необходимо бросать прежние привычки.

***

Как-то Аграфена Павловна велела Анне сходить в один большой дом, что находился неподалёку. Там квартировала какая-то её приятельница, дёшево сбывавшая Лялиной драгоценности — как подозревала Анна — краденые.

Анна отправилась рано утром, когда хозяйка уже ушла по своим делам. Нужный дом оказался настоящим муравейником, но теперь графиня Левашёва уже не терялась и не робела в толпе. Она быстро отыскала нужную лестницу, привычно отмахнулась от назойливых шуточек собиравшихся на работу мастеровых… Идти нужно было через кабачок, хозяин которого — огромный детина с лысиной и шрамом через правую щёку — пытливо глянул на неё, но ничего не сказал, лишь усмехнулся.

Анна поднялась на третий этаж. Итак, куда же теперь? Она остановилась, припоминая наставления Лялиной. Та не стала писать ей адрес и имя приятельницы, полагая, что это небезопасно, а вместо этого заставила вызубрить всё наизусть.

Третий этаж, узкий темноватый коридор… Вот, верно, искомая квартира, та самая, где сдавались каморки «от жильцов». Анна потянула на себя старую рассохшуюся дверь и вошла.

В комнате направо никого не было, и сама комната пустовала — жильцы, видать, выехали. Слева за дверью плакал ребёнок и что-то монотонно бормотал старческий голос… Впереди находилась ещё одна дверь — наверное, туда-то ей и надо.

Анна постучала условленным стуком, но никто не отозвался. Дверь оказалась заперта. Она постучала ещё раз — тщетно! За дверью было тихо, но не так тихо, как бывает в нежилой квартире, а наоборот… Ей словно бы чувствовалось чьё-то присутствие за этими дверями.

Постояв и подождав ещё, Анна принялась стучать громче. Никто не открывал, и её охватила досада. Ну как же так? Аграфена Павловна клялась и божилась, что дама, проживающая здесь, обязательно всё утро дома — они, мол, накрепко договаривались. Значит, придётся возвращаться ни с чем? Анне вовсе не улыбалось выслушивать брань хозяйки за нерадивость и возвращаться сюда второй раз.

Она отворила дверь в пустую комнату справа, зашла туда и прислушалась — перед ней находилась стена, за которой была нужная квартира. Анна постояла перед этой стеной и ясно услышала глубокий шумный вздох и шорох. Значит, там кто-то был! Отчего же ей не открыли?

Она постучала в стену тем же самым условным стуком, но ответа не услышала — вместо него снова раздался прерывистый судорожный вздох. Да что же это такое?!

— Эй, кто там есть? — спросила Анна. — От Аграфены Павловны я к вам…

За стеной стало совсем тихо. Анна пожала плечами — по-видимому с ней не собирались разговаривать.

— Эй, послушайте, — проговорила она. — Я не могу стоять здесь целый день, так что потрудитесь отворить дверь.

За стеной что-то стукнуло, брякнуло и заскрипело — больше никаких звуков она не услышала.

— Ну, как пожелаете, — с досадой бросила Анна. — Если не хотите открыть, что же — я пойду!

Она повернулась и хотела уже выйти из комнаты, когда услышала глухой, будто раздавшийся из глубокого колодца, какой-то сдавленный голос:

— Не ухо-ди…

Дрожь пробрала её с головы до ног; в первый миг Анна даже не поняла, кто с ней говорит, мужчина или женщина, или же какое-то странное, нечеловеческое существо. Она застыла на месте.

— Н-не ух-хо-ди… — с усилием повторили из соседней квартиры.

Анна невольно отшатнулась от тонкой дощатой перегородки, словно существо, находившееся там, могло выскочить и наброситься на неё.

— Что такое? Кто там? — прошептала она.

— Не… б-бросай ме-ня…

— Да что же такое? Что с вами? — Анна уже почти поверила, что это чья-то глупая шутка; правда непонятно, как шутник может говорить таким голосом.

— Я от Аграфены Павловны, — добавила она. — А вы отчего-то не открываете…

— Я… не… мо-гу… — последнее слово было произнесено почти беззвучно, так что Анна невольно прижалась ухом к стене. Там вновь что-то лязгнуло и зазвенело — этот звук вызвал у неё в памяти летние дни в Стрельне, сторожевого пса, что охранял дом и сад. «Точно цепь собачья звенит!» — сообразила Анна и содрогнулась.

— Послушайте, что с вами такое? — крикнула она. — Что-то случилось? Может быть, вам помочь?

Прозвучал новый протяжный вздох, точно стон.

— Н-не… н-не можешь… по-мочь. Прос-то… не бро-сай… Умр-р-ру… Ско-ро.

Да, наверное, это всё же обычный человек — просто он болен и нуждается в помощи! Неужто помешанный? Но как же его оставили здесь одного, да ещё и заковали в цепи?!

Анна снова прижалась губами к стене и отчётливо выговорила:

— Если вам нужен доктор — скажите. Я приведу. Если вы голодны или хотите пить…

Голос перебил её; теперь он говорил ещё тише, но чуть внятнее:

— Ничего… Ничего не… надо. Только… слышать…. Тебя… Снова.

— А мы раньше встречались? — удивилась Анна. — Как вас зовут?

На этот вопрос ей не ответили; однако за стеной кто-то дышал, тяжело и прерывисто.

— Где же мы встречались? — настаивала Анна.

Наступила тишина, будто её собеседник собирался с силами, чтобы ответить.

— Дом на Моховой… Флигель… Слышал твой голос… Там.

Анна удивилась. Раньше семейству Левашёвых и правда принадлежали ещё два флигеля, находившиеся в глубине двора — но располагались они далековато от господского дома и много времени сдавались внаём. После свадьбы Владимир Левашёв их даже и выкупать не стал. Интересно, каким образом из флигелей можно было услышать её голос, когда она даже близко к ним не подходила?

— Вы, верно, ошиблись… — начала она и вдруг похолодела.

За стеной присутствовал человек из её «прошлой» жизни, который знал её как графиню Левашёву! Знал настолько хорошо, что смог узнать её голос! «Боже мой!» — подумала она. — «За эти несколько месяцев чувство опасности настолько притупилось, что я совсем забыла о риске было узнанной и пойманной! А этот человек, вероятно, из окружения Левашёва!»

Но собеседник молчал; Анне казалось, она физически чувствует его присутствие рядом с собой.

— Откуда вы меня знаете? — спросила она. — Когда вы меня видели?

— Там н-не видел… Только… голос…

Раздался тихий стон, словно говоривший страдал он тяжкой боли. Вопреки желанию у Анны выступили слёзы на глазах. Кто бы ни находился там, за стеной, он явно был слаб, болен и беспомощен. И. похоже, никто из близких не спешил ему на выручку!

— Что я могу для тебя сделать? — спросила она, наклонившись к

— Просто… Не бросай. Пока помру…

— Ты там один? Я могу привести людей, чтобы сломать дверь и вызволить тебя — ведь нельзя же…

Собеседник перебил её; его голос на мгновение окреп, так что Анна вновь вздрогнула и отшатнулась.

— Нет! Не смей! Она не должна тебя видеть… Опасно…

— Кто это «она»? Так ты не один?

— Она, — прошелестел незнакомец, — скоро вернётся… Приходи утром… Она не увидит…

Всё-таки этот несчастный точно помешан! Чем же ему помочь?

— Это не бред… — будто угадав её мысли прошептал собеседник. — Я… умираю, но не сошёл с ума… — Голос звучал слабо, но, похоже, незнакомец был убеждён в том, что говорил.

— Хорошо, — произнесла Анна как можно твёрже. — Я приду. Скоро.

***

Уже выходя из пустой квартиры, Анна бросила внимательный взгляд на запертую дверь, за которой и находился её странный собеседник. Как же Аграфена Павловна отправила свою конфидентку по такому непонятному адресу? И кто это «она», уж не та ли дама, с которой и должна была встретиться Анна?

Нет, не та — поняла Анна, когда снова вышла в коридор третьего этажа. Оказалось, слева от неё располагались ещё две двери — просто она не заметила их сразу.

Анна постучала тем же условным стуком и тут же ей отворили: на этот раз она попала, куда нужно. Средних лет, тощая и высокая женщина набросилась на гостью с упрёками: где же ту носило так долго?! Анна извинилась; хозяйка принесла ей несколько вещичек, аккуратно завёрнутых в чистую ветошь.

— Не знаете ли, кто там напротив вас проживает? — набравшись решительности, спросила Анна.

— А сброд тут всякий бывает, всё равно что ночлежка! — махнула рукой женщина. — Там слева теперь дед глухой с внучкой, рядом старуха подслеповатая — а больше никого…

— Старуха слепая? А как же так она одна обходится?

— А её навроде родня какая-то навещает, не бросает на произвол судьбы. Редко ходит — но видать, присматривает. А то ведь — помрёт старушонка, а никто и не заметит… Кому она нужна!

Анна ждала, не прибавит ли словоохотливая хозяйка сведения о больном, жившем со старухой, но про него ни разу упомянуто не было.

***

Когда она вернулась домой, слава Богу, Аграфена Павловна не возвращалась, и Анна вздохнула свободнее. Мысль о том несчастным, запертом и прикованном цепью, не выходила у неё из головы. Ведь нельзя же оставить живого человека в таком ужасном положении!

Когда Клавдия появилась к назначенному времени, Анна была необыкновенно рассеяна и никак не могла сосредоточиться на занятиях французским — так, что ученица это быстро заметила.

— Ты что замечталась, Анюта, уж не влюбилась ли часом? — со смехом осведомилась Клаша.

— Да ну тебя… Кланя, вот ты многое в жизни повидала… Если непременно надо пробраться в запертую квартиру, а ключа нет — что мне тогда делать? Научи!

Клаша смеялась так, что слёзы выступили у неё на глазах.

— То-то, смотрю, ты всё думаешь о чём-то! А оказывается, надоело Аграфене прислуживать, решила по воровскому делу пойти?! Ну ты даёшь, Анютка!

— Да будет тебе! Не собираюсь я грабить, только мне в одно жилище срочно попасть надо. Очень-очень надо!

— Да ничего сложного, надо к подходящему человеку обратиться — вот тебе и всё! Там же окна есть? Ну, и дело в шляпе! — небрежно ответила Клавдия.

— Клаша, ты всех на свете знаешь, ну помоги! Познакомь с таким человеком, который мог бы меня туда впустить! — взмолилась Анна.

— А зачем?

— Фу, какая ты любопытная! Ну ладно: мне надо выручить кое-кого. Я тебе непременно расскажу, Клаша, милая — но и ты мне поспособствуй, если можешь!

— Ну, хорошо, — уступила Клавдия, с интересом наблюдая за Анной.

Глава 14

Елена несколько суток бодрствовала у постели Владимира и отлучалась только если дети требовали её неотложной заботы. Она едва не упала в обморок, увидев, как Денис с помощью швейцара внёс графа Левашёва в дом на руках — тот был без сознания. Следом появился доктор Рихтер: он старался сохранять присутствие духа, самолично проследил, чтобы Левашёва удобно устроили в спальне. Елена же изо всех сил пыталась не показывать при посторонних своих чувств. Её хватило лишь на то, чтобы позвать маменьку и расспросить доктора. Оказалось, Володенька дрался на дуэли, ранил своего противника и был ранен сам — это всё, что Элен сумела вытянуть из господина Рихтера. О причинах она не узнала, ибо дуэлянты сочли их слишком личными и не сообщили секундантам.

— А кто же был его противником? — замирая, спросила Елена.

Доктор заколебался, потом всё-таки ответил:

— Владимир Андреевич стрелялся с… с господином Шаинским. Но из-за чего — сам не ведаю, Еленушка, милая! Я и не расспрашивал, сказали — не могут объяснить. Князь Полоцкий вместе со мной в секундантах был, тоже ничего не знает! Видно, и правда личное что-то… Уж как я упрашивал не стрелять, помириться — куда там! Вот ведь головы горячие…

Рассказывая, доктор занимался раненым, Елена же стыла от ужаса. Имя господина Шаинского не говорило ей почти ничего, она помнила лишь, что Владимир знал этого человека по учёбе в корпусе и изредка встречался с ним у жены своего патрона. Но — личные причины, о которых нельзя говорить? Неужели же кто-то прознал об их с Володенькой отношениях?! Как это возможно и что же теперь будет? А если Владимир убил этого Шаинского — его ведь ждут ужасные неприятности!

— Нет, Шаинский ранен тяжело, но жив; даст Бог, скоро поправится, — доктор немного рассеял её страх. — А вот Владимир Андреевич наш, упрямец этакий, сначала сделал вид, что невредим, а потом…

Элен слушала рассказ о дуэли, одновременно ужасаясь и восторгаясь Владимиром до головокружения… Ведь тот, получается, стрелялся из-за неё, из-за их запретной, невозможной любви! Однако если об их отношениях всё равно узнали — не лучше ли будет раз и навсегда оставить Петербург и высший свет, взять детей, маменьку, прислугу и уехать в имение Левашёвых?! Тем более, раз уже и до стрельбы дело дошло!

Елена поделилась своими планами с матерью — та задумчиво кивнула и посоветовала поговорить об этом с Левашёвым, как только он поправится.

Но вот поправляться Владимир не спешил: рана оказалась коварной и не желала скоро заживать. Лихорадка и бред перемежались трудным приходом раненого в сознание, когда он стонал от боли, не мог ни выпить глотка воды, ни съесть ложечки бульона…

***

Левашёву отчётливо запомнилась двойная дуэль, на которой он — как ни сопротивлялся коварный случай — всё же сумел взять реванш. Шаинский промахнулся, сам же Владимир, будучи тяжело ранен, расквитался с одним противником и великодушно оставил невредимым второго. Он уже знал, даже предвкушал, как скажет Софье Дмитриевне: «Я не смог поднять руку на человека, которого вы называли своим женихом. Всё, что имеет к вам хотя бы малейшее отношение — для меня священно». Это надо будет произнести так, чтобы Софи увидела, как ему тяжело и больно!

Однако выполнение этих безумно-сладких мечтаний откладывалось: Левашёву и впрямь было весьма худо — тут играть роль не приходилось. Все ухищрения доктора Рихтера, неусыпные заботы Елены — слава Богу она ничего не подозревала — снадобья, перевязки, болеутоляющие настойки, увы, не действовали. В какой-то миг, с трудом приходя в себя, Владимир готов был проклинать несчастную дуэль и думал, что судьба всё-так обманула его и вероломно предала… Ведь как обидно будет умереть теперь от раны, когда он буквально в одном шаге от осуществления грандиозных планов! Ох, что за невезенье!

В одну из ночей Левашёв очнулся, ощутив вокруг какую-то успокоительную прохладу, вроде освежающего прикосновения родниковой воды в жаркий летний день… Он всеми силами вдохнул эту влагу и свежесть — да, правда: пахло летними травами, лесом, сочной листвой… Ему стало легче: даже проклятая боль, что мучила его не переставая, начала утихать.

Кто-то поднёс к его губам питьё: на вкус оно напомнило сок дикой лесной малины: терпкий, кисло-сладкий. Левашёв сделал несколько глотков, и в голове прояснилось. Он открыл глаза и тотчас снова зажмурился — огонёк свечи показался невыносимо ярким. По его векам провели мягкой влажной тканью.

— Володенька, милый мой… Посмотри на меня, Бога ради!

Елена, плача, склонилась над ним, поцеловала в лоб, в губы — и радостно вскрикнула.

— Маменька! Маменька, поглядите! Ему и правда лучше! Жар спал! Ах, милый, как же я перепугалась! Маменька, родная, спасибо вам! Если бы не вы — он бы умер, так и не придя в себя, вы спасли нас!

Катерина Фёдоровна что-то тихо отвечала — Левашёв не расслышал что именно. Некоторое время Элен ещё продолжала бессвязно лепетать, называть Владимира разными нежными именами и благодарить маменьку; затем Катерина Фёдоровна уговорила её успокоиться и дать больному поспать, да и самой отдохнуть немного.

Тёща ненадолго оставила их наедине. Елена вытерла слёзы, уселась у изголовья Владимира, ещё раз дала ему выпить несколько глотков удивительного снадобья.

— Кризис миновал, милый, скоро ты обязательно поправишься! — Она вновь и вновь покрывала поцелуями его лицо, волосы, руки. — Я даже поверить не могу: доктор сегодня сказал, что дела плохи… Он был страшно опечален и предложил нам молиться. Когда он ушёл, я упала в обморок…

Елена снова заплакала и тут же засмеялась.

— Нет, не волнуйся, дорогой, наш доктор ничего не заподозрил. При нём я ещё держалась — изо всех сил… А потом маменька привела меня в чувство и сказала, что может достать чудодейственное зелье, которого нет ни в одной аптеке… И ещё просила, чтобы я не убивалась так. Она ушла, а я стала на колени возле твоей постели и ждала, ведь день… Ты бредил, никого не узнавал…

— Значит… Зелье помогло?.. — с трудом прошептал Левашёв.

Говорить ему было тяжело, но мысль уже работала вполне чётко. Это Катерина Фёдоровна принесла чудодейственную микстуру, что помогла его вылечить — видно, раздобыла лекарство там же, где брала и те, другие снадобья — для Анны…

Эта мысль доставила Владимиру удовольствие. Как бы Катерина Фёдоровна не ненавидела своего зятя, ради дочери и внуков она решилась спасти его своими руками! Хорошо! Это означало, что в будущем госпожа Калитина не сможет сделать ему зло и, например, отправить за решётку по обвинению в убийстве падчерицы, ибо счастье Елены для неё всё-таки важнее.

— Я страшно признателен ей, Элен, дорогая… — прошептал Левашёв слабым голосом и попытался улыбнуться. — Но на самом деле меня спасла не твоя маменька. Меня спасла твоя забота и любовь…

Ответом ему были новые страстные поцелуи и нежные слова. Владимир закрыл глаза, предоставив любовнице прикладывать к его лбу освежающие компрессы и обмахивать его веером. Теперь он должен держаться с Еленой как можно более ласково и влюблённо, пока не придёт время объявить ей о свадьбе с Софи.

— Володенька, милый мой… Ты не спишь? Прости — но я не могу не спросить… — голос Элен дрогнул. — Прошу, скажи, что же всё-таки послужило причиной дуэли? Ты всегда можешь быть откровенным передо мной! Не бойся ранить этим моё сердце, ради тебя я перенесу всё, что угодно.

Левашёв невольно усмехнулся — сама того не зная, Елена попала прямо в точку — и тут же поморщился от боли.

— Я расскажу тебе, всё расскажу, — тихо промолвил он и нарочно зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Нет, молчи, молчи ради Бога! — всполошилась Элен. — Тебе ведь больно говорить? Ах, я такая эгоистка — беспокоюсь о пустяках, в то время как ты страдаешь!

Левашёв покорно прикрыл глаза, выслушал ещё немало причитаний по поводу перенесённых им мук, пока Елена наконец-то угомонилась и дала ему возможность вздремнуть. Ладно, пусть так — всё равно он ещё не изобрёл причину дуэли, достаточно невинную, и в то же время весомую в глазах Элен. А вот в скором времени им предстоит гораздо более тяжёлый разговор: Левашёв сообщит ей о вступлении в новый брак, и с этим известием смириться будет куда труднее.

***

— Так ты говоришь, что она сможет влезть в окно и… открыть замок? Вот эта крошка???

Анна в изумлении разглядывала девчушку, которую привела Клавдия. Это было миниатюрное востроглазое существо с короткими лохматыми волосами и худым, бледным личиком. Впрочем, держалась девочка спокойно и уверенно: она без лишних слов выслушала разъяснения Анны — куда надо проникнуть, в какой дом, в какую квартиру и — кивнула.

— Да ведь как же так — маленького ребёнка толкать на такое дело! — возмутилась Анна, едва увидев девочку. — Нет, Клаша, я так не могу…

Ответом был звонкий смех Клавдии и хриплый, грубоватый — девочки. Оказалось, ей уже тринадцать лет — на вид можно было дать не более восьми — и она давно подвизалась в компаниях взрослых воров именно в качестве форточницы, легко открывала любые ставни, окна, и обладала невероятной ловкостью и умением пробраться в самое узкое отверстие.

— Если там соседняя комната пустая, этак совсем просто — заявила девчушка.

— Да, пустая, там

Клаша иронически покачала головой, удивляясь наивности подруги; с девочкой они понимающе перемигнулись.

— Будет всё в лучшем виде, не сомневайся: Дунька и не такие фатеры брала. А что малая ещё, так это на руку — в любую фортку пролезет!

***

Теперь надо было увериться, когда Аграфены Павловны точно не будет дома, дабы она не задержала Анну и не пожелала узнать, куда это та направляется. К тому же Анна и Клаша не были уверены, что несчастный помешанный, запертый в одиночестве, не бредил, когда говорил, что существует некая «она», которая не должна видеть и слышать Анну. Что это за неизвестная особа, которая держит взрослого человека на цепи?! Их соседка упоминала только слепую старушонку, которая того и гляди отойдёт в мир иной! Но это что же тогда получается?

— Либо дружок твой совсем с ума съехал, либо соседка врёт! — уверенно заявила Клаша. — Или, может быть там, в этой квартире ещё кто прячется…

— Вовсе он мне не дружок! — возмутилась Анна. — Я ж туда случайно зашла, только вот бросить его на произвол судьбы не получилось! Так просил жалостно, у меня аж сердце кровью облилось!

Здесь Клаша была совершенно с Анной согласна: по своей отзывчивой натуре она не могла понять, как можно оставить в беде несчастное, беспомощное существо.

— Ежели надо будет цепи разомкнуть, или ключ подобрать — это пожалуйста, лишь бы время выбрать, чтоб не заметили. Сперва Дунька двери откроет, а там и освободите…

Анна с сомнением покачала головой; нет, скорее всего не будет так просто, как воображалось легкомысленной Клаше. Подруга не была там, в пустой заброшенной комнате, тёмной от закрытых ставень, с клоками пыли на полу, и не слышала глухого, исполненного страдания голоса.

Она решила выполнить обещание, данное несчастному узнику и проведать его на следующее же утро. Лялина, к счастью, по утрам дома не сидела, а вставала раным-рано и отправлялась либо к Дорошкевичу, либо по другим делам.

Не успела дверь закрыться за Аграфеной Павловной, как Анна уже куталась в скромный бурнусик и надевала на голову тёплый платок. Поля никогда не спрашивала, куда ходит конфидентка госпожи Лялиной — и слава Богу! Зато кошку Альку можно было смело оставлять с Полей и не сомневаться, что та и приласкает, и накормит животное вовремя.

***

Когда Анна снова появилась в пресловутом кабаке и прошла к лестнице, ведущей наверх, кабатчик со шрамом на щеке вновь обратил на неё внимание, даже поздоровался. Анна кивнула ему, раздумывая: нельзя ли здесь что полезное узнать?

— Зачастила сюда, красотка, — ухмыльнулся кабатчик, когда она проходила мимо него.

— Хозяйка с поручениями посылает… — скромно опустив глаза, ответила Анна. — А вы, господин, не знаете ли, кто на третьем этаже по коридору направо жительствует?

— На третьем-то… Так ежели тебе туда, опоздала, милашка! Старуха чуть свет убралась со двора. Бойкая старушонка, раньше меня встаёт, да как весна наступила — всё куда-то шлындает!

— Так ведь она плохо видит?..

— Какое там! — усмехнулся кабатчик. — Притворяется, вот те крест! Сам видал, как она по лестнице чуть не бегом скачет, когда думает, что никто не смотрит. А встретится кто, так сейчас охать да беспомощной прикидываться горазда! Так, вестимо, подают больше!

— А она разве побирается? — спросила Анна.

— Ну а что же; чем же иным все они пробавляются здесь? — невозмутимо ответствовал кабатчик. — Известно: кто христарадничает, кто мазурничает, кто улицы подолом утюжит…

Анна в раздумье поднималась наверх. Бывалый кабатчик уверял, что старуха вовсе не слепа и беспомощна, а вот соседи этого не знали… В таком случае она искусная притворщица! Только перед соседями-то зачем слепоту разыгрывать?

На третьем этаже её снова встретила заброшенная комната, похожая на склеп. В помещении налево кто-то не то плакал, не то молился… Анна неслышно проскользнула в нужную дверь. А вдруг придёт кто-нибудь, кто пожелает нанять здесь жильё, что тогда говорить? Как объяснить, зачем она прячется в пустой квартире?

— Здравствуй! — тихо окликнул её знакомый голос, стоило только сделать шаг к стене.

Анна едва не ахнула: она ведь даже башмаки сняла и старалась двигаться совсем бесшумно.

— Как же ты узнал, что я здесь?

— Шаги твои услышал: я их ни с какими другими не перепутаю!

Перед ней тут же промелькнуло далёкое воспоминание: осень, туманное утро, мокрый облетевший сад в поместье Завадских, князь Полоцкий в элегантном рединготе стоит спиной к ней и всматривается в очертания леса…

— Князь, как вы узнали, что это я?

— Услышал ваши шаги.

Да, верно, ей судьбой суждено постоянно сталкиваться с удивительными людьми! И ещё Анна заметила: сегодня голос незнакомца звучал гораздо уверенней и спокойней.

— Тебе стало лучше? — помолчав, спросила она. — Лучше, чем было вчера?

— Гораздо лучше. Но тебе не стоит долго здесь находиться: могут заметить. И не нужно было кабатчика расспрашивать, пройдоха он редкостный.

Анна испуганно вскрикнула. Хорошо, шаги он услышал… Но как таинственный собеседник мог узнать о её беседе с кабатчиком?

— Не бойся меня! — заговорил умоляюще незнакомец. — Никогда в жизни ничего тебе худого не сделаю! Я тебя ждал сегодня, знал, что придёшь — вот и прислушивался.

— Так… — выговорила Анна. — Так ты ещё и мысли можешь читать?

— Не мысли… Я дыхание твоё слышу, чувствую, как у тебя сердце бьётся. Я знаю, когда меня боятся, — попытался объяснить незнакомец.

Анну пробрала дрожь. Ей захотелось выскочить из этого склепа, убежать на улицу, на свет, к людям… Что это за несчастный умирающий, который, оказывается, слышит её шаги и голос за три этажа, да ещё угадывает, о чём она думает?!

И в то же время, она точно приросла к стене — будто магнитом притянули — и, если бы сюда вошёл кто-то чужой, Анна и тогда не двинулась бы с места. Она желала теперь увидеть, наконец, этого незнакомца своими глазами.

— Спасибо… — тихо произнёс он. — Если бы не пришла сегодня — боюсь, не дожил бы. Двадцать лет ждал.

Двадцать лет?! Сердце у неё отчего-то упало — совсем, как в тот день, когда князь Полоцкий сознался, что был близко знаком с её маменькой. Анна прикрыла глаза, с трудом переводя дыхание.

— Что с тобой?! — тотчас откликнулся незнакомец.

— Ты ждал не меня, — выговорила она непослушными губами. — Двадцать лет назад ты не мог меня не видеть, не слышать. Ты ошибся.

Невольная

— Нет! Если б я ошибся, было бы не так! Я знал, что не увижу больше… Знал, что умру вот здесь, на цепи! А голос твой — он именно твой! И там, во флигеле, я тебя слышал. Ты разговаривала — я всё тогда запомнил. Тебя Анной зовут.

— Верно, — прошептала она.

Незнакомец начал было ещё что-то говорить, но прервал сам себя и прислушался.

— Нет, не идёт пока… Но тебе здесь долго быть нельзя! Опасно…

— Отчего же опасно?

— Я не знаю, что она сделает, коли тебя встретит.

— А кто это она? — спросила Анна. — Ты вот прошлый раз тоже говорил непонятно, я даже решила…

— Что я помешан? — незнакомец впервые слегка усмехнулся. Голос у него был тихий, глухой — и при этом на редкость мягкий. Ничего общего с вчерашним утром, когда он то вздыхал, то стонал как раненый зверь. — Нет, я не сошёл с ума, просто пока ещё не знаю…

Неподалёку раздались чьи-то шаги, недовольный старческий голос кого-то позвал. Анна вздрогнула и присела от неожиданности. Неужели сейчас сюда войдут?

— Не бойся, там старик почти глухой. Он нас не услышит.

— Зато ты слышишь мой страх! — выдавила улыбку Анна. — Мне это как-то непривычно даже… Ты… Ты всегда был таким… необычным?

Господи, какую же чепуху она говорит! Точно влюблённая барышня, первый раз танцующая вальс с предметом своего воздыхания. Анна рассердилась на себя. Пришла помочь несчастному больному человеку и тратит время на пустые разговоры!

— Не всегда. Меня таким сделали… Так ведь и ты тоже необычная, — спокойно и ровно прозвучало в ответ.

— Ладно, это всё пустяки, — торопливо сказала она. — Я про другое хотела сказать. Завтра мои… мои друзья откроют дверь в эту квартиру, и мы освободим тебя, понимаешь? Ты сможешь уйти отсюда и станешь свободен!

За стеной стало очень тихо. Так тихо, что в ушах у Анны зазвенело; если бы мимо пролетела муха, её жужжание показалось бы оглушительным.

— Как? — голос собеседника, казалось, вибрировал, будто натянутая струна. — Как… свободен?

— Да очень просто: уйдёшь отсюда, и всё! Нельзя же, чтобы человек, будто пойманный зверь, в клетке сидел!

Цепь зазвенела — точно руки и ноги незнакомца затряслись — однако дребезжащий звук сейчас же прекратился.

— Анна, — начал было незнакомец, однако тут же осёкся и испуганно втянул носом воздух. — Анна, уходи отсюда сейчас! Скорее!

Ей снова сделалось страшно, хотя она пока не понимала, чего, собственно, следует опасаться.

— Да ведь если и увидят меня — и ничего такого нет! Подумаешь, пришла по делу…

— Уходи. Сейчас.

В голосе собеседника прозвучали металлические нотки, и Анна отступила от стены. Кроме недоумения и неуверенности она испытала лёгкую обиду: подумалось, что её незнакомец говорит с ней слишком уж резко. Но при этом ей как-то сразу и убедительно передался его испуг — Анна уже была уверена, что он точно не помешан и находится в здравом уме и твёрдой памяти.

— Хорошо, ухожу, — торопливо проговорила она. — Но я не брошу тебя, я вернусь, и ты станешь свободным…

— Скорее! — крикнул собеседник.

И Анна, больше ничего не прибавляя, выскочила из квартиры и молнией сбежала с лестницы. Проходить через кабак она не решилась и спряталась за какой-то низенькой дверцей, где хранилась разная утварь, принадлежащая кабатчику: стулья, нуждавшиеся в починке, столы с поломанными ножками, деревянные кружки, самовары с закопчёнными трубами… В этом тесном закутке Анна съёжилась и почти перестала дышать, пока не услышала чьи-то неуверенные, шаркающие шаги. Даже подсматривать в дверную щелку она побоялась, и только когда шаги зазвучали уже на лестнице, Анна осторожно выглянула из-за дверцы.

Она увидела, как маленькая согбенная старушонка, оступаясь и придерживаясь за стену, еле-еле ковыляла вверх по ступенькам.

***

Графиня Левашёва едва могла дождаться следующего дня, вернее, раннего утра — когда они с Дунькой смогут, по выражению последней, «провернуть дельце». Анна внутренне потешалась над собой: если бы в её прошлой жизни кто-нибудь сказал, что графиня решится затеять взлом чужой квартиры — разве она бы в это поверила?

Но сейчас она уже ни в чём не сомневалась и не видела в своём намерении никакого греха. Она должна освободить этого человека, кем бы он ни был! Не важно, что для этого нужно будет ломать замок и платить девчонке-воровке — Анна давно уже не смущалась и не краснела, когда слышала подобные вещи.

Дунька уже покрутилась предварительно вокруг искомого дома в начале Обуховской, дабы понять, как и что. В итоге она велела Анне не во что не мешаться, а просто как можно незаметней проскользнуть наверх и ждать.

***

Когда Анна раним полутёмным утром двигалась в толпе простого народа, она чувствовала, как от волнения пересыхало во рту. Получится или нет? А если взлом обнаружат? Анна попросила Дуньку, коли возможно, оставить крючок, на который закрывались ставни, невредимым, и та пообещала. А вот как будет с дверным замком — неизвестно: не дай Бог, кто услышит, да шум поднимет? И ещё — Анна не была уверена, что её незнакомец сможет уйти до прихода таинственной тюремщицы-мучительницы, которой он так опасался. Если он болен и слаб — пожалуй, это будет сложно! Кроме того, его придётся довести до дома, где хозяйка согласилась дать ему приют.

На этот счёт позаботилась Клаша, заранее сговорившись со своей двоюродной сестрой. Баба эта, флегматичная и глуповатая, промышляла перешиванием и перелицовкой краденых вещей, одновременно предоставляя свою квартиру для укрывательства ворованного. Временами у неё находили пристанище разные горемыки, выпущенные из тюрьмы или из больницы, проворовавшиеся беглые лакеи, а то и просто бродяжки. Место, как считала Анна, не совсем подходящее, да покуда выбирать не из чего. Клаша рассказала, что сестра была в своё время обязана ей деньгами, которых Клавдия в дни своего процветания в модном магазине не считала и не жалела для близких.

— Санька, сеструха моя, хотя и дура, да честная, — говорила Клаша. — Не откажет, не сомневайся, Анюта!

По разумению Анны понятие «честная» едва ли подходило укрывательнице краденого, но она вполне понимала, какую именно честность имела в виду подруга. В этом мире, столь отличном от прежней жизни графини Левашёвой, следовало забыть многие прежние представления.

***

Анна приблизилась к дому, когда с неба посыпалась ледяная изморозь и начала обильно поливать и без того грязную улицу. Они с Дунькой нарочно подходили туда порознь. Анна десятки раз объясняла девчонке, как и куда

Анна выждала немного времени и тоже вошла. Хозяина что-то не было видно, только замызганная служанка мела пол, переставляя стулья, и даже головы не подняла. Что же, тем лучше!

На лестнице в этот час тоже никого не было; да и вообще эту часть дома никто не назвал бы оживлённой. На втором этаже тихо, на третьем — ещё тише.

Анна неслышно поднималась, считая про себя до ста, чтобы не торопиться. Уже заходя в коридор, она услышала шаркающие шаги; её буквально бросило в холодный пот… Какой-то дикий, неподвластный разуму ужас, подобный тому, что она временами испытывала перед мачехой, заставил Анну остановиться.

«Да ведь это всего лишь старуха!» — напомнила Анна себе. — «Что она мне сделает?»

Но он, её незнакомец, тоже ведь опасался эту старуху, причём открыто говорил, что Анне нельзя с ней видеться! С другой стороны — мало ли что больному померещится, ведь нельзя же быть полностью здоровым, сидя взаперти, на цепи?

Графиня Левашёва заставила себя остановиться, но та самая дверь заскрипела — Анна мышкой юркнула в противоположный коридор. Сквозь бешеный стук сердца она едва смогла расслышать слабые, ковыляющие по лестнице шаги. По-видимому, старушка куда-то отправлялась, как обычно по утрам.

Что там Дунька?! Анна помнила, что та всё же ребёнок и беспокоилась о ней — правда, девчонка по невозмутимости и хладнокровию дала бы фору и взрослым «мазурикам». Анна бросилась в пустую квартиру; Дунька притаилась в тёмном углу.

— Стой! — повелительно сказала девчонка, сверкая глазами. — Говорила тебе, жди там!

— Дуняша, я, быть может, помогу чем? — пролепетала Анна, но девочка уже приоткрыла старый рассохшийся ставень и гибко, будто змейка, выскользнула на полуразрушенную, лишённую перил галерею, что опоясывала дом снаружи… Сама Анна ни за что не отважилась бы даже ступить туда.

Анна робко выглянула, чтобы узнать, как там дела у Дуньки, но из-за серой мглы и изморози не разглядела почти ничего — поняла лишь, что та уже достигла соседних окон…

Она поспешно вернулась обратно в коридор. Вот сейчас девчонка должна проникнуть в комнату, затем ей понадобится время, чтобы открыть замок изнутри…

Анна стояла, прислонившись к стене, прикрыв глаза и нарочно старалась дышать спокойно и медленно — ведь её незнакомец, скорее всего, «слышал» её страх. Казалось — прошли часы, прежде чем дверь тихо приоткрылась.

В полумраке торжествующая Дунька сверкнула улыбкой и дёрнула подбородком: заходи, мол! Анна приложила палец к губам и проскользнула в комнату.

***

Человек, скованный по рукам и ногам нетяжёлой, но прочной цепью, прижался спиной к изголовью кровати, откинул голову и тоже прикрыл глаза. Он дышал одновременно с ней, той — что, словно сказочная избавительница, решилась на это безумное дело и захотела спасти его. Она всё-таки пришла! Не побоялась, не бросила…

Подобно дикому зверю, он обладал невероятно чутким слухом и знал каждый шаг своих спасительниц. Вот открылся ставень, вот одна из них спрыгнула с подоконника в комнату… Заскрежетал замок…

Секундная заминка — и узкая полоса света проникла в его каморку. На пороге возник её изящный, стройный силуэт; он поспешно сомкнул веки. Он не смог бы посмотреть ей в лицо вот так, сразу — на это требовалось слишком много сил.

Глава 15

В низенькое грязное окошко светило солнце — первый раз за всю эту серую и слякотную весну. Анна знала, что должна скорей идти, но всё не могла заставить себя расстаться с человеком, что лежал на узком топчане, покрытом соломенным тюфяком.

Она всё-таки встала — осторожно и бесшумно — но тут же поймала на себе пристальный взгляд угольно-чёрных глаз. Илья даже во сне слышал каждое её движение. Он не сказал ни слова, а вместо этого взял её руку и приложил к своей щеке. Анна хотела ободряюще улыбнуться, но улыбка получилась скорее грустной. По правде говоря, она ужасно боялась оставлять его здесь одного, ибо хозяйка — полная, болтливая Санька, кузина Клаши — была бестолковой бабой, и надеяться на неё ни стоило.

Притом Илья ни на что не жаловался, и вообще держался почти спокойно для человека, проведшего взаперти без малого двадцать один год. Вернее, он сам не знал точно, сколько просидел в заточении, и лишь когда ему сказали, какое нынче число — с усилием смог назвать год, когда ещё был свободен…

***

Анна пока мало что сумела выяснить о нём. Она не расспрашивала Илью, боясь навредить его и так расшатанным нервам и рассудку. Несомненно, стоило бы пригласить хорошего доктора, чтобы тот понаблюдал за больным и сделал бы выводы относительно его душевного состояния. Забывшись, Анна уже взялась за перо, дабы написать доктору Рихтеру, да вовремя остановилась. К тому же — где они теперь возьмут денег на врача? С жильём Клаша выручила, договорилась с двоюродной сестрой, что Илья станет пока квартировать у неё в маленькой боковой комнатке с печью и окошком, выходившим во двор. Увы, Анна в любом случае не могла бы проводить с ним много времени, ибо Лялина без конца требовала бегать по разным поручениям, заниматься с Клавдией и ещё несколькими девушками французским, пением и хорошими манерами…

Анна и Клавдия долго советовались между собой, как бы сделать, чтобы для Ильи не был слишком болезненным и ошеломляющим переход к нормальной жизни — и ничего путного так и не придумали.

— Если б знать, что такое с ним стряслось, отчего его держали там? — говорила Клаша. — Тогда хоть понятно бы стало, как быть теперь!

— Да ведь мы даже не ведаем, кем он был в прежней жизни, — задумчиво отвечала Анна.

— А он сам знает? А вдруг и вообще всей памяти лишился?

Анна покачала головой, ибо была уверена в обратном. Во время первого разговора с Ильёй она думала, что беседует с помешанным — но это впечатление быстро рассеялось. Впрочем, назвать его совершенно нормальным у неё язык бы не повернулся.

***

Илья находился в новом жилище уже несколько часов. Его «похищение» вспоминалось Анне, как жутковатый, но яркий и реалистичный сон. Когда взломщица Дунька всё ж таки открыла замок и поманила её к себе, графиня Левашёва едва смогла переступить порог. Маленькая опрятная комнатка таила в себе множество непонятных запахов,

Дуньке надоело ждать, и она дёрнула Анну за руку, возвращая к действительности.

— Как странно здесь пахнет! Ты что-нибудь чувствуешь? — едва слышно прошептала Анна. —

Девчонка в ответ отрицательно помотала головой и указала глазами на приоткрытую дверцу, из-за которой не доносилось ни звука.

— Скорей! — буркнула она.

И Анна ни жива, ни мертва отворила дверцу; сердце стучало громко и болезненно. Сначала она не смогла ничего разглядеть, затем глаза привыкли к полутьме. Сидевший на кровати человек при её приближении выпрямился и поднял голову, однако его веки были опущены. Анна замерла, ожидая, пока он наконец взглянет на неё…

Она всё же ожидала увидеть несчастного больного, хилого, тощего, с впалой грудью — однако в облике незнакомца прежде всего ей бросились в глаза правильные, будто у греческой статуи черты, светло-русая шевелюра, несколько шрамов вокруг губ и на подбородке. Он и вправду был исхудавшим, точно не ел много дней. Анна уже подумала было, что незнакомец страшно ослабел, однако, когда она приблизилась, произошло неожиданное: тонкие пальцы правой руки сжалась в кулак, мускулы резко обозначились под бледной кожей… От мощного рывка цепь выскочила из железной скобы, вделанной в стену.

Анна ахнула и прижала ладони к щекам. Господи, он всё-таки сумасшедший и обладает ужасной силой! Но она ни кинулась вон из комнаты, а продолжала стоять перед ним. И тогда незнакомец соскользнул с кровати и опустился на колени; Анна же непроизвольно коснулась ладонью его пушистых светлых волос.

— Нам нужно спешить, — шёпотом произнесла она. — Моя подруга ждёт нас на углу, она проводит… Ты будешь в безопасности.

— Я сделаю всё, как ты пожелаешь, — тихо ответил он.

— Но ведь… Ты всё ещё прикован. Я сейчас!

Анна повернулась, чтобы сделать знак Дуньке — они заранее договорились, чтобы та с помощью своих инструментов помогла разомкнуть замочек на цепях, сковывающих его ноги. Однако незнакомец остановил её и покачал головой. Графиня Левашёва с восхищённым ужасом наблюдала, как тот, кого она считала умирающим, сжал руками звенья цепи и… просто-напросто разорвал её! Из ссадин на его ладонях и пальцах сочилась кровь, но незнакомец не обращал на это внимание.

— Так ты мог освободиться и раньше? Тогда почему… — начала было она, но незнакомец перебил её.

— Не мог. Я умирал — и с каждым днём всё быстрее — но появилась ты, и стало по-другому. Особенно когда я увидел твоё лицо… Ты спасла меня.

— Сможешь идти сейчас?

— Смогу, если ты так хочешь. Лишь бы не встретить… её.

Но кого он опасался встретить, выяснять времени не было, да, по правде говоря, у Анны не было и желания. Она только что собственными глазами убедилась в ужасающей физической силе своего незнакомца, и не хотела даже знать, кого он при этом мог бояться!

Дунька встретила их в смежной комнатке; бывалая девчонка не задала ни одного вопроса, буркнула лишь: «Быстрее!», и пропустила их вперёд. Анна видела, как она аккуратно притворила дверь, что-то покрутила там, в замке.

На лестнице послышался шум. Незнакомец весь подобрался; его чёрные, будто сажа, глаза сверкнули диким огнём, он сделал шаг вперёд, загораживая Анну с Дунькой…

Но им навстречу шли всего лишь дряхлый дед с девочкой, ровесницей Дуньки. Дед не обратил на встречных никакого внимания, девочка бросила на Дуньку угрюмый взор и уже приготовилась уступить дорогу.

Анна перевела дыхание.

— Не знаешь ли, душечка: хозяйка, что слева по коридору живёт, надолго ли вышла? — обратилась она к девочке, дабы отвлечь внимание от своих спутников.

— Коль уж вышла, раньше вечера не вернётся. Днём её не бывает, — прозвучал равнодушный ответ.

Девочка и старик прошли мимо. Дунька снова подтолкнула Анну вперёд, прошипела: «Да ступайте же!» Внизу, в кабаке, им встретилась хозяйка, жена кабатчика. Она с каким-то изумлением проводила их глазами, но ничего не спросила.

Когда все трое очутились на улице, Анна вздохнула свободее. И только тут она заметила, что Илья — он назвал ей своё имя ещё на лестнице — одет всего лишь в лёгкую льняную рубаху! А ведь стоял март — сырой, слякотный, ветреный… Она потянула спутника за руку:

— Подожди, нельзя же так-то, в одной рубахе! Переждите с Дуней хоть в подворотне, дворнику монетку дадим — а я пока одёжку какую раздобуду…

Но он покачал головой, не переставая твёрдо шагать рядом с ней. Анна видела, как крупинки мокрого снега опускаются на его волосы, плечи… Порывы холодного ветра заставили её поёжиться и плотнее запахнуться в платок, Илья же продолжал идти, как ни в чём ни бывало. Он держал Анну за руку — и чем дольше они шли, тем теплее становилась его крупная, сильная ладонь — точно на улице стояла не промозглая питерская весна, а жаркое лето.

На углу их встретила Клаша, замахала рукой: «Скорее, скорее!», и повела дворами на квартиру к своей кузине.

Кузина, которую Клавдия звала Санькой, жила недалеко от Апраксиных рядов. Жилище её было завалено различного рода барахлом, которое она штопала, надставляла, перешивала и переделывала — для всевозможных знакомых и соседей. Среди этого бедлама было весьма удобно скрывать ворованные вещи, чем хозяйка успешно пользовалась. Она встретила гостей довольно приветливо, с Клавдией расцеловалась, а Анне с её спутником указала пальцем на маленькую комнатку, где обыкновенно держала постояльцев.

Не успели они присесть, как Санька втащила в комнату тощий тюфяк с подушкой и покрывалом.

— Вот и постель вам, уж не обессудьте, у нас не богато, — пыхтя, проговорила она. — Чайку пожалуйте с нами?

— Спасибо, Александра, и вот… Возьмите за беспокойство! — ответила Анна и протянула Саньке несколько монет из своих весьма скудных средств.

— Да что вы, Анна Лексевна! — замахала руками хозяйка. — Да я ж Клашеньке обещала за так вас приютить! Нет, не возьму, и не думайте!

Анна слегка улыбнулась: Клаша не ошиблась в своей родственнице. Она отвела Саньку в сторону.

— Ему бы одежду надо: только то и есть, что на нём, так вот, берите! — Она всё-таки вложила монетки в пухлую Санькину ладонь.

Та, пересчитала деньги, довольно кивнула:

— Ну надо, так и сделаем, в лучшем виде

— Илья Фёдорович, коли по отцу, — тихо ответил тот, покорно позволяя Саньке обмерять себя и суетиться вокруг.

— Александра, мы чаю здесь выпьем, если можно? Устал он, — попросила Анна.

Санька понимающе кивнула и пообещала принести чаю с сахаром и хлебом.

Пока Клаша с Дунькой и Александрой распивали в кухне чаи и чесали языки, обмениваясь новостями, Анна решила помочь Илье устроиться на новом месте. Хотя… Как тут будешь устраиваться, без единой собственной вещи?

— Ты бы поспал, я же вижу: всю ночь, небось, глаз не сомкнул — сказала она. — Сейчас чаю выпьешь, согреешься и заснёшь.

Илья покорно принял чашку из её рук, сделал глоток. Он почти всё время молчал, и это смущало Анну… Она чувствовала на себе его постоянный, пристальный взгляд, будто Илья боялся, что она сейчас выбежит из квартиры, или исчезнет куда-нибудь. Анна же, в свою очередь, опасалась гнетущей тишины и старалась не молчать. Она сейчас ни в чём не была уверена. Вот, освободила несчастного человека из темницы, а что с ним делать-то теперь?! Как вернуть к нормальной жизни, научить снова радоваться? С тех пор, как они покинули дом на Обуховской, на его худом, усталом лице не мелькнуло даже подобия улыбки — он был похож на мраморные статуи, те, что Анна видела в детстве, когда гуляла с гувернанткой в Летнем саду.

«У него и лицо такое же… Идеальные черты, только почти неподвижные!» — мечтательно подумала она, исподволь наблюдая за ним. — «Надо попробовать нарисовать!»

— Присядь ненадолго, — попросил Илья, нарушив внезапную тишину.

Анна опустилась рядом с ним на стул.

— Не нужно так беспокоиться, — заговорил он, и осторожно взял её руки в свои. — Я понимаю… Я многого не помню, но, если буду видеть тебя — со мной всё станет хорошо. Это правда.

— А то, что помнишь — можешь рассказать? — осторожно спросила Анна.

— Не сегодня, — прозвучал краткий ответ.

Илья устало прикрыл глаза — сейчас они казались потухшими кострищами. Анна вспомнила, каким он был на лестнице, когда они услышали шаги — точно зверь, изготовившийся к нападению — и вздрогнула.

— У тебя глаза совсем чёрные, будто у мавра, — застенчиво произнесла она, — а волосы русые.

— Это теперь так… Раньше… серые были глаза… — пробормотал он в ответ.

Илья спал. Анна сидела, боясь шелохнуться и наблюдала, как его широкая грудь вздымалась и опускалась спокойно, ровно… Он спал крепко, словно бодрствовал уже очень давно. Анна высвободила руку и наклонилась к его лицу. Теперь, в спокойной обстановке при свете дня она обратила внимание, что его кожа уже не была бледной — скорее, имела слегка бронзовый оттенок. И этот странный чёрный цвет глаз… У людей таких глаз и не бывает, если волосы светлые.

Анне ещё подумалось, что классически-правильные черты Ильи, пожалуй, напоминают ей кого-то. Но кого? Где она видела такой прямой нос, узкие, твёрдые губы?

Она осторожно провела рукой по его лбу. Меж прямых золотисто-каштановых бровей пролегла глубокая морщина — Анне захотелось разгладить её… Ресницы спящего чуть дрогнули, но он не проснулся. Тогда Анна скользнула рукой в его густые, светло-русые волосы, отвела их со лба. Она, не отрываясь, вглядывалась в его лицо, и не замечала, что тихонько напевает.

— Анюта! — Клавдия позвала её шёпотом, но Анна даже подскочила от испуга.

— Тише! Разбудишь!

— Пойдём лучше к нам, хоть чаю выпьешь! — лукаво сказала подруга. — Санька вон булок сладких напекла, варенья достала земляничного!

Хрустящие, свежие булки были и впрямь хороши, да и позавтракать дома нынче не получилось, но Анне кусок в горло не шёл. То и дело она прислушивалась, гадая — не проснулся ли Илья, не испугался ли, оставшись один? Хотя, наверное, слово «испугался» такому, как он не подходило. Анна снова припомнила его глухой, исполненный страдания голос, когда они впервые говорили друг с другом.

— Ну посиди же ты спокойно! — урезонивала её Клавдия. — Никто твоего ненаглядного здесь не похитит! Да и нам скоро идти надо — тебе к Аграфене возвращаться, а мне — в «Шарлотту!» Не можешь же ты здесь до завтрева просидеть!

И правда! Сердце у Анны почему-то упало. Придётся уйти и оставить Илью здесь одного — в таком случае они увидятся только завтра утром, и то, если Аграфена Павловна опять её никуда не отправит!

— Ну что ты, что ты! — воскликнула Клаша, видя, что подруга чуть не расплакалась. — Да куда ж он денется? Ты же Саньке всё объяснила, что, мол, хворый, никого сюда не пускать, а сам он один никуда не пойдёт — только с тобой! Вот завтра придёшь, сама увидишь!

— Клаша, Саня… Да ведь он и правда хворает! Он… Не помнит почти ничего, не знает даже какой день у нас нынче! — всхлипнула Анна. — Как я его оставлю?

— Небось, вспомнит потихоньку да полегоньку — уверенно заявила Клавдия. — Говоришь, хворает — а на вид крепкий, прямо как стальной. Он сюда под снегом, в рубахе всю дорогу шёл, не дрогнул!

Анна улыбнулась сквозь слёзы. Илья, казавшийся ей таким уязвимым и беззащитным, одним рывком разорвал железную цепь, что сковывала его руки и ноги! Нет, разумеется, он не слаб и не беспомощен, но…

— Если я долго не приду, ему будет очень плохо, — зардевшись от смущения, пояснила Анна. — Он сам так говорил.

— Ну, ну, непременно! — махнула рукой Клаша. — Вы который день знакомы-то?

— Будет тебе, Кланя, смеяться! — заявила молчавшая до сих пор Дунька. — А я своими глазам видела, как они… Ты бы знала, какой он был, когда Анна в ту каморку вошла!

Анна благодарно взглянула на юную взломщицу. Она до сих пор поражалась её отваге и невозмутимости — а ведь Дунька оказалась ещё и отзывчивой!

— Спасибо, Дуняша, спасибо за всё, милая! — Анна обняла Дуньку и поцеловала в лоб. — Выручила нас… Дай тебе Бог счастья!

— Ну, гляди, расчувствовались — этак я сама сейчас с вами реветь начну! — Клаша сердито смахнула слезу. — Надо собираться, Анютка. Да вижу, вижу я — ну иди, попрощайся! Тебя же Аграфена живьём сожрёт, коли опоздаешь. А завтра снова придёшь.

И правда — пробило полдень. Ещё с Клавдией и другими девушками придётся заниматься, потом госпожа Лялина наверняка опять поручит Анне какое-нибудь деликатное дело…

***

Анна провела рукой по густым волосам Ильи, отбрасывая их со лба на затылок и не удержалась: снова присела рядом с ним на постель.

— Я завтра приду, а сейчас пора

— Тебя может кто-то обидеть? — перебил Илья.

— Нет, нет, не думай так! Просто хозяйка, у которой я живу… Я там уроки даю французского, пения, читать учу девушек — ну и приходится ко времени возвращаться, — торопливо пояснила Анна. — Никто меня не обижает, просто ведь и порядок должен быть.

Илья кивнул; он не отпустил её руки и положил ладонь Анны себе на грудь. Сквозь тонкую ткань рубахи она ощущала, как под её пальцами гулко колотится его сердце…

— Ты только не тоскуй здесь — и не ходи один никуда! — шёпотом попросила Анна. — Я приду скоро, завтра, как только смогу!

— Знаю. Я буду ждать.

Анна всё-таки заставила себя встать — но просто открыть дверь и выйти оказалось невыносимым. Она наклонилась к Илье и коснулась дрожащими губами его щеки, чувствую, как пальцы их переплелись…

— Анюта! — возмущённо прошипела из-за двери Клавдия. — Ты на часы-то глянь!

Анна едва не прыснула со смеху — настроение у неё менялось чуть не каждый миг, то в смех, то в слёзы — и увидела, как уголки губ Ильи тоже чуть дрогнули.

— Я придумала! Ты не будешь скучать тут один: я тебе подружку мою принесу, Алькой называется. Маленькая, чёрненькая, как твои глаза, а коготки, точно бритва!

— Котёнок? — с сомнением спросил Илья. — Вряд ли ей тут понравится: испугается меня кошка!

— Эта? — рассмеялась Анна. — Эта не испугается! Необычная она кошка, не такая, как все.

Глава 16

Анна и Клаша вышли на улицу. Солнце светило ярко, совсем по-весеннему, так что Анна остановилась и зажмурилась. Ей хотелось постоять здесь подольше: она знала, как чутко Илья ощущает её присутствие. Она невольно оглянулась на окна… «Какая же я глупая! Ведь окно его комнаты выходит во двор!»

Анна вздохнула, засмеялась сама над собой и тут же поймала на себе ироничный взгляд Клавдии.

— Идём же скорее! — поторопила подруга. — Ну что стоишь, будто к месту приросла?

Графиня Левашёва и правда чувствовала себя так, словно всем существом приросла к этому дому — обычному, серому, двухэтажному, с довольно обшарпанными стенами. Но сейчас всё вокруг виделось ей радостным и красивым: дом, солнце, слабый тёплый ветерок, тающий лёд под ногами — он превращался в лужи и растекался по грязному тротуару. Даже яростные крики ворон, что ссорились из-за мусора и объедков, казались ей прекрасной музыкой.

— А ведь наконец-то весна пришла… — пробормотала она.

Клаша дёрнула Анну за руку, и они поспешили к дому, где жила Аграфена Павловна. Шагая рядом с подругой, Анна представляла себе, как на следующее же утро опять придёт в квартиру, где остался Илья… Он снова глянет на неё бездонными чёрными глазами, возьмёт её руки в свои сильные тёплые ладони. И его щека, когда она поцеловала его на прощание тоже была тёплой, даже горячей…

Анна споткнулась, неожиданно увидев перед собою Аграфену Павловну, которая смотрела на них строго и подозрительно. Неужели они уже дошли до дома? Анна даже не заметила — до того была занята своими мыслями.

— И откуда же, позвольте спросить, вы возвращаетесь, сударыни? — полюбопытствовала Лялина. Тон её не предвещал ничего хорошего. — Вместо того чтобы, подобно приличным барышням, заниматься французским или прочими полезными вещами, вы решили шляться по улицам?!

Анну аж передёрнуло, настолько появление Аграфены Павловны не гармонировало с её нынешним тревожно-счастливым настроением. Ей ужасно захотелось, чтобы Лялина со своими подозрениями оказалась где-нибудь подальше, желательно — на другом материке. А сама Анна, вместе с Ильёй и Клавдией — в глухом лесу, где нет никаких людей, и никто не будет мешать их спокойствию и счастью.

— Мы всего лишь выходили немного подышать воздухом, Аграфена Павловна, — кротко ответила она. — Сегодня светит солнышко, и погода такая приятная…

— Солнышко?! Анна Алексеевна, не забывайте: ваш долг ещё далеко не отработан! Я держу вас у себя дома, кормлю и одеваю не для того, чтобы вы изволили гулять, когда вам заблагорассудится!

Анна даже зажмурилась, молясь про себя, чтобы Клавдия не ляпнула чего-нибудь дерзкого — ведь тогда их хозяйка ещё, пожалуй, рассвирепеет и вообще запретит выходить из дому! Она на всякий случай сжала руку подруги.

— Простите, Аграфена Павловна. Мы с Клашей занимались на ходу: у неё отличная память, и, как вы знаете, по-французски она говорит всё лучше и лучше.

— Это не значит, что вы можете позволять себе развлекаться! — рявкнула Лялина.

— Une femme respectable peut s’amuser et rester respectable! (Приличная женщина может развлечься и всё равно считаться приличной!) — насмешливо блестя глазами, бросила Клавдия.

Лялина побагровела; у Анны же сердце ушло в пятки.

— Что-то ты слишком много дерзишь, моя дорогая! — зловеще протянула хозяйка. — Не забывай, моё терпение не безгранично!

Клаша собиралась что-то ответить, но Анна перебила её:

— Claire, par pitié… Arrête! (Клара, ради Бога… Перестань!) — Клавдия усмехнулась в ответ. — Аграфена Павловна, если вам угодно проэкзаменовать моих учениц, вы можете сделать это хоть сегодня: вы увидите, что мы не теряли времени даром!

— Это я уже вижу! — насмешливо улыбнулась Лялина.

Она втолкнула обеих девушек в квартиру, сбросила свой строгий вдовий салоп на руки Поле и велела Анне ждать: дескать, у неё имеется серьёзный разговор. Сердце у графини Левашёвой испуганно заныло; Лялина же уселась перед бюро и придвинула к себе чернила, перо и бумагу…

— И чего это ей нынче от тебя нужно? — прошептала Клаша, наблюдая, как хозяйка пишет какое-то письмо.

— Не знаю! Ну надо же нам было наткнуться на неё… Послушай, Клаша, можешь ли ты хотя бы сегодня сдержаться и не дерзить?! Ведь не только себе одной, мне тоже хуже сделаешь!

— Ладно-ладно, не буду, — виновато пробормотала Клавдия.

Тем временем Аграфена Павловна дописала своё послание, сложила его и повернулась к Анне.

— Я хотела сообщить вам, милая, что его сиятельство барон фон Ферзен отнюдь не держит на вас зла. Он уже совсем здоров, и даже, м-м-м… готов принести вам извинения за то, что в вашу последнюю встречу вы с ним превратно поняли друг друга.

— Для чего вы мне это говорите, Аграфена Павловна?!

— Для того лишь, чтобы вы знали, что Теодор Иванович по-прежнему хотел бы оставаться вашим другом, — ответила Лялина почти приветливо.

Анна почувствовала, как виски больно заломило… Неужели же это начнётся снова?! Её хрупкое предчувствие счастья улетучивалось на глазах, словно пушинки одуванчика под майским ветром.

— Я отвечу только одно: я не хочу больше слышать о бароне. Ничего. Никогда. Вам понятно, Аграфена Павловна?

Лялина величественно прошлась по тесной комнатке, сбросила на открытую

— А вам, Анна Алексеевна, надеюсь, понятно, что ваш долг ещё весьма велик? А проявив внимание к барону, вы могли бы рассчитаться со мной гораздо раньше! Буду откровенна: несмотря ни на что, фон Ферзен без конца вспоминает вас и говорит о вас с восхищением. Ваша гордость, образованность, манеры, горячий нрав свели его с ума! Ему не нужны девушки, которые умеют лишь хлопать глазками да шаркать ногами по паркету! Не упускайте же такой прекрасный случай! Иначе, как вы помните, я могу просто отказаться от поручительства и отправить вас обратно за решётку.

Анна закрыла лицо руками, стараясь дышать глубоко и ровно. Надо держаться, держаться — а не то она сейчас вцепиться в уложенные волосок к волоску, пепельные кудри госпожи Лялиной, расцарапает ей лицо и выбранит самыми скверными словами, какие только слышала в окрестностях Сенной… Зачем, зачем она просто не сбежала от Лялиной на улицу? Пусть она была бы сейчас нищей и голодной, зато свободной от этой торговки… И от барона!

— Итак, Анна Алексеевна? — донёсся до Анны голос Аграфены Павловны.

— Excusez-moi, madame, mais je dois vous parler en privé. (Прошу прощения, мадам, но мне необходимо поговорить с вами наедине.) — вдруг обратилась к Лялиной Клавдия.

Та дёрнула плечом.

— У меня мало времени, говори здесь.

— Хорошо. Господин барон, как я поняла, хотел бы иметь удовольствие видеть Анну Алексеевну? Но госпожа Калинкина нынче скверно себя чувствует. Если угодно, я могла бы её заменить и отправиться к его сиятельству. Обещаю, он останется мною доволен, — с серьёзным видом проговорила Клавдия.

— Клаша… Нет… — прошептала Анна, но её никто не слушал.

Аграфена Павловна скривила губы и оглядела Клавдию с головы до ног. Девушка стояла перед ней спокойно улыбаясь, всем видом показывая внимание и покорность.

— Поверьте, мадам, я буду говорить по-французски сколько его сиятельству угодно, и также петь ему романсы, и даже читать стихи.

— Хорошо! — процедила Лялина. Она ещё раз придирчиво оглядела девушку. — Сменишь это платье на бордовое, бархатное. Волосы уложи пониже, у самой шеи, можешь вплести в косу нитку искусственного жемчуга. Возьми у Диты кружевные перчатки и чёрную шаль.

***

Лялина увезла Клавдию к барону, так не окончив разговора с Анной. Едва за ними закрылась дверь, графиня Левашёва обессиленно рухнула в кресло. Клаша, не колеблясь, принесла себя в жертву за подругу, потому что прекрасно понимала душевное состояние Анны после встречи с Ильёй. Клаша, по складу своего характера никогда не рассуждала, будет ли ей какая-то выгода от оказанной помощи — она просто поступала, как считала правильным!

«Мы уйдём от Лялиной сегодня же! — твердила про себя Анна. — «Поселимся с Клавдией у Саньки, или где-нибудь ещё… Я пойду на любую работу — горничной, судомойкой, нянькой, да хоть кем! Илья скоро придёт в себя, постепенно вспомнит всё, и тогда…»

Сердце у неё сжалось — так захотелось снова его увидеть! Кошка Алька, почуяв смятенное настроение хозяйки, прыгнула к ней на колени и начала ласкаться; Анна почесала её за ушком.

— Я тебя завтра с одним человеком познакомлю! — пообещала она. — Он такой… Он не совсем обычный, понимаешь? Ты его не обижай!

Анна рассмеялась собственным словам и тут же вздохнула: если бы у неё сегодня были хотя три четверти часа! Но нет, Лялина может скоро вернуться, ведь если она отвезёт Клавдию к барону фон Ферзену, то не станет же сама оставаться там, с ними! Нет, не стоит рисковать и злить Аграфену Павловну ещё больше.

Но в кресле Анне не сиделось. Скоро должна была прийти ещё одна девушка из «Прекрасной Шарлотты» для занятий французским. Анна раскрыла было какой-то сентиментальный роман, хотя читать не хотелось. Она отложила книгу: пускай лучше ученица сама читает ей вслух по-французски, тогда и время даром не пройдёт.

Анна вынула из шкафа тщательно запрятанный альбом, карандаши и краски. Всё это они с Клавдией купили на деньги, полученные от Лялиной — якобы для занятий живописью. Но к рисованию у Клаши не было настоящих способностей. Правда, ей страшно нравилось раскрашивать рисунки, и она часто просила Анну нарисовать для неё что-либо карандашом, после чего брала краски и увлечённо садилась за работу.

Анна пока не собиралась обнаруживать перед подругой свой тайный дар — и не потому, что не доверяла или опасалась, что Клавдия могла её выдать. Просто не хотелось, чтобы та начала относиться к ней как-то по-особому, не как к обычному человеку. Графине Левашёвой слишком была дорога первая в её жизни настоящая дружба, и она ни за что не желала бы, чтобы их отношения с Клашей изменились.

«Когда-нибудь я расскажу ей о себе с самого начала», — обещала себе Анна. — «Когда пройдёт время, и наша жизнь наладится — Клавдия узнает про меня всё».

Она присела за обеденный стол, покрытый скромной белой скатертью, и взялась за карандаш. Поля как раз отправилась за покупками; Анна решила воспользоваться тем, что её никто не видит. Быстрыми штрихами она начала набрасывать карандашный портрет Ильи — правильные, точёные черты лица, ставшего ей таким близким… Бог знает, от чего это так вышло — ведь они почти и незнакомы!

Портрет получился похожим, но вот сам Илья выглядел на нём немного моложе и без шрамов — он опять ей кого-то напоминал! Причём воспоминание это было не из приятных.

«Мерещится», — сердито подумала Анна. — «Мы и не встречались раньше… Могла ли я видеть его, когда он жил во флигеле, на Моховой? Нет, наверняка бы запомнила, не могла не запомнить…»

Но ей не хотелось сейчас печальных воспоминаний о прошлой жизни. Анна нарисовала в альбоме спелые фрукты: яблоки, груши, апельсины — затем заботливо сложила их в узелок и спрятала. Завтра она отнесёт их Илье, пусть тот полакомится! У неё нет денег покупать в лавке свежие фрукты и овощи — зато она может создать их сама! Наконец-то её дар послужит хоть к какой-то пользе! Это было восхитительное чувство: рисовать красивые, аппетитные плоды для человека, к которому её тянуло с необычайной силой… Спохватившись, Анна прибавила ещё несколько яблочек — надо будет угостить хозяйку. Санька и не спросит, откуда она их взяла.

Покончив с этим делом, она решила снова нарисовать Илью, уже в каком-нибудь интересном окружении. Вот, например, в лесу… Ночью или ранним утром? Анна прикрыла глаза, представляя себе лес, серебристую полосу реки, камни на берегу, сложенные затейливым узором… Она и опомниться не успела, как изобразила восход

Анна вздрогнула и едва удержалась, чтобы не вырвать страницу из альбома. Что за наваждение?! Эту реку и камни, сложенные в виде круга с лучами, она уже видела недавно — когда проникла к квартиру, где неизвестная особа держала Илью прикованным к кровати…

Так значит, Илья был в том месте! Надо показать ему рисунок — если он увидит знакомый пейзаж, то возможно, вспомнит, что с ним произошло. «Меня таким сделали» — припомнились Анне его слова. Уж не то ли таинственное существо, встреченное им на берегу?

***

Лялина вернулась от барона в хорошем настроении: рыжеволосая «Клархен», со своей белоснежной кожей и светло-зелёными глазами пришлась Теодору по вкусу — к тому же девушка прекрасно держалась и бегло говорила по-французски. Барон остался весьма доволен и щедро заплатил, так что Аграфена Павловна несколько смягчилась по отношению к Анне.

— Ну что же, Анна Алексеевна, по-видимому Клавдия оказалась вполне хорошей ученицей. Надеюсь, вы продолжите добросовестно выполнять свои обязанности и подготовите мне ещё нескольких девиц также отлично.

У Анны лицо горело от стыда при мысли о добровольной Клашиной жертве… Единственное, на что оставалось надеяться: если Теодору и впрямь понравилась Клавдия, есть надежда, что эта встреча будет небезвыгодной для неё. Вроде бы фон Ферзен богат и не скуп, а за свои прихоти действительно готов платить.

Воспользовавшись благоприятной минутой, Анна попросила у Лялиной денег на несколько новых французских романов, томиков стихов, а ещё на письменные и рисовальные принадлежности — для будущих уроков. Аграфена Павловна благосклонно кивнула и выдала требуемое. Анна надеялась выгадать из этой суммы хотя бы сколько-нибудь, чтоб хватило на первое время самостоятельной жизни.

«Завтра же предложу Клавдии уйти от Лялиной! Вот просто уйти, и всё! Потом кого-нибудь из подруг передаст ей оставленные в «Шарлотте» вещи — а нет, ну и не надо!» — думала Анна.

Остаток для она прилежно читала с ученицами по-французски; Лялина, находившаяся дома, прислушивалась и одобрительно кивала. Затем Аграфена Павловна принарядилась, сменив вдовий наряд на элегантное свело-серое платье, отделанное чёрными кружевами, украсила себя малахитовыми бусами, накинула шаль и удалилась — как подозревала Анна, направилась к своему дружку Дорошкевичу.

Не воспользоваться ли этим? Вряд ли Лялина вернётся скоро, иначе не стала бы наряжаться. Анна подхватила узелок с фруктами, поманила к себе кошку и спрятала её под бурнус. Поля прибиралась на кухне. Даст Бог, когда Анна вернётся, Аграфены ещё не будет дома — а если и будет, то…

Но сейчас у неё уже сердце заходилось от мысли увидеть Илью прямо сейчас — и она не способна была рассуждать! Анна бесшумно отворила дверь и выскользнула из квартиры.

***

К вечеру немного подморозило и тротуары покрылись ледком. Анна бежала по Садовой, спотыкаясь, оскальзываясь, даже задыхаясь немного. Пробираться дворами одной было бы небезопасно, да и не помнила она точно, какой извилистой дорогой вела их Клаша. Пару раз Анну окликали подвыпившие артельщики, что возвращались по домам или заворачивали в кабаки; один молодец даже попытался ухватить за локоть — она отскочила и юрко прошмыгнула между удивлёнными парнями. «Ишь ты, чёрт-девка, какая ловкая! Ничего, небось, ещё увидимся!» — донеслось вслед. Анна же не чувствовала себя не оскорблённой, ни испуганной; всё это ничуть не затрагивало её душевного равновесия. Гораздо важнее было, чтобы Санька не вздумала никуда уйти на ночь глядя.

Окна Саниной квартиры неярко светились; Анна постучала, стараясь восстановить дыхание. Из-за двери послышалось недовольное: «Кого там чёрт несёт?» Анна, усмехнувшись, отозвалась на голос хозяйки.

— Ох, Анна Лексевна! Али случилось чего? Думала, завтра заглянете! Спит он навроде, так тихо сидит: уснул уж наверное!

— Прости, Саня, я на минутку. Гуляла, так вот решила заглянуть, — смутившись, поспешно сочинила гостья. — Вот, возьми: гостинцы вам.

Анна сунула Саньке свой узелок и, глубоко вздохнув, отворила дверь маленькой комнатки.

***

Он тотчас поднялся при её появлении. В комнате было тепло, даже уютно: топилась изразцовая печка, окно занавешивала белая опрятная занавеска, на некрашеном деревянном столе стояла чашка из-под чаю. Слава Богу, Санька добросовестно заботилась о новом постояльце!

Анна подбежала к нему, будучи не в силах говорить от смущения. Как-то так получилось, что она сразу присела рядом с Ильёй на постель и спрятала лицо у него на груди, а он обнял её — так бережно, будто она была сделана из тончайшего хрусталя.

— Я ненадолго, пока хозяйка гуляет. Не надо было сегодня, да не смогла удержаться. Как ты здесь? Не тоскуешь?

Лицо её пылало и руки слегка дрожали. Чтобы побороть собственную неловкость, Анна расстегнула бурнус и выпустила Альку на свет божий. Та сперва даже не спрыгнула с её руки, лишь повела носом и подозрительно уставилась на Илью. Потом выгнула спину, зашипела — Илья же недрогнувшей рукой подхватил кошку и посадил на колени. Алька тряхнула было головой, но он внимательно посмотрел ей в глаза, затем погладил — кошка грациозно потянулась и задрала хвост трубой.

— Ну, что я тебе говорила? — обратилась к ней Анна, с интересом наблюдавшая за их общением. — Илья хороший, ты уж не обижай его!

Но Алька уже не нуждалась в её наставлениях: она потёрлась о руку Ильи, мелодично заурчала. Тот слегка улыбнулся — это уже была почти настоящая улыбка:

— Как это она не сбежала?

— Она теперь с тобой останется. Она же не обычная кошка, и сделает всё, что я говорю.

— Тогда мы с ней похожи. Видать, и вправду подружимся!

— Да… Илюша, тебе в самом деле не плохо здесь? — шёпотом спросила Анна, снова заливаясь румянцем.

— Не плохо… Ты не волнуйся. Хозяйка добра ко мне, а больше никто не приходил. — Илья осторожно коснулся ладонью её растрепавшихся волос. — Но ты испугана, отчего так?

— Понимаешь, я… Мы с Клавдией хотели уйти от хозяйки. Мне она ничего не сделает, но я больше не хочу там быть! Я хотела собраться завтра.

— Почему не сегодня? — спросил Илья. Он внимательно всмотрелся в её лицо и нахмурился. — Ведь ты боишься, и не даром, я чувствую!

— Ты читаешь меня, как открытую книгу! — улыбнулась Анна. — Да, я боюсь,

— Анна, я ведь всё понимаю. Сегодня я слушал, что говорила Александра — она всё время что-то говорит, рассказывает — и я понимаю, что просто так мы не проживём. Ты уйдёшь от своей хозяйки, и я стану работать. Неужели же я позволю, чтобы ты искала способы раздобыть нам кусок хлеба?

— Но ведь ты… — Анна хотела сказать «нездоров», но удержалась, а вместо этого спросила: — Ведь ты не помнишь, кем был раньше?

— Отчего же, это помню. У барина с лошадьми управлялся: у него конюшня большая была, лошади и верховые, и упряжные, и тяжеловозные. У меня под началом ещё конюхи были, и барина я, бывало, в дальние поездки сопровождал.

Анна слушала, затаив дыхание.

— И сейчас бы смог? Сам же говорил, столько лет прошло! Ты господский человек был?

— Нет, вольный. Служил барину за жалованье, на своё хозяйство накопить думал. Это всё было до того, как…

Илья прервался; он заметно побледнел. Анна поспешно накрыла его руку своей.

— Илюша, ты не вспоминай, если не хочешь. А работу найдём тебе: я же знаю, ты сильный! Вот Клавдия говорила — она и не верит, что хворый, ты ведь в одной рубахе под снегом шёл!

Илья устало улыбнулся, не разжимая губ.

— Это пустяки. Работать я смогу, где бы ни взяли — только вот тебя видеть нужно.

Анна медленно подняла на него взгляд. В комнате царил уже полумрак, горела лишь свеча на поставце, да подмигивали угольки в камине. Точёное лицо Ильи в багровых отблесках, его чёрные, как ночь глаза казались ей жутковато-красивыми, точно он был диким зверем, грациозным и опасным.

Она протянула руку, коснулась его лба, разглаживая вертикальную морщинку… И ахнула: лоб Ильи был горячим, как огонь.

— Да у тебя же лихорадка! Что ж ты ничего не сказал?! Я сбегаю за доктором!

Илья мягко удержал её.

— Это скоро пройдёт. Так и должно быть: я ведь уже почти умер, а потом пришла ты. Я стал оживать.

Она в страхе заглянула ему в глаза. Почти умер! А что, если бы Лялина не отправила Анну тогда с поручением в дом на Обуховской?!

— Тогда мы бы встретились как-нибудь по-другому, — задумчиво ответил Илья на её невысказанный вопрос и тихо провёл тыльный стороной ладони по её щеке.

— Я всё не могу привыкнуть, что отныне кто-то может читать мои мысли, — сердито сказала Анна и отвернулась, чтобы он не заметил слёз на её глазах.

— Я не умею читать мысли, но могу слышать твои чувства.

— У тебя и руки горячие, — Анна постаралась перевести разговор на более практическую плоскость. — Послушай, надо бы всё-таки лечь в постель…

Илья беспрекословно подчинился; Анна же встала, чтобы попросить у хозяйки ещё чаю и заодно осведомилась, обедал ли постоялец.

— Ай, предлагала несколько раз. Отказывался, говорил: не может, мол, кушать пока. Али хворает Илья Фёдорович ваш?

— Да, он немного нездоров.

Анна тревожно подумала, что Илья нуждается в докторе, несмотря на свои уверения. Эта странная лихорадка, да ещё отсутствие аппетита…

— Вот, отнесите хотя фруктов ему, пусть кушает! — сердобольная Санька выложила в деревянную миску несколько румяных яблок и ярко-жёлтых груш, источающих прекрасный аромат.

Когда Анна предложила Илье яблоко, он покорно взял было плод из её рук — но когда поднёс его к лицу, то резко втянул в себя запах и изумлённо поднял глаза.

— Где ты это взяла?!

— Я… Я его… Да это же обычное яблоко!

— Не обычное! — резко возразил Илья. — Анна, ответь мне, пожалуйста, это важно!

Да, не так она собиралась открыться ему в будущем, но похоже, лгать и выкручиваться с этим удивительным существом бесполезно!

— Хорошо. Я покажу тебе, где я это взяла.

Анна подошла к печке, вынула уголёк и подождала, пока он остынет. Затем на белёной стенке появилась веточка вербы с набухающими почками. Илья протянул руку — ветка покорно упала ему на ладонь. Почки были крупными, пушистыми — в комнате запахло весной.

Анна ожидала увидеть на его лице изумление и недоверие, просьбу повторить «фокус», но Илья не то, чтобы не удивился — скорее, облегчённо перевёл дыхание.

— Яблоки, они тоже так получились?

— И яблоки, и Алька… Только яблоки — акварелью… Но послушай, ты ничуть не удивлён? Я-то думала, глазам своим не поверишь!

Илья тихо рассмеялся, не разжимая губ, и снова привлёк Анну к себе.

— Я и так знал, что ты — необычная, удивительная! Тебе и колдуньи лесные позавидуют! Я просто испугался: эти плоды пахнут не так, как обычно… Я решил, что ты каким-то образом побывалатам…

Анна сидела, положив голову на широкое плечо Ильи, но при его последних словах подняла голову.

— Где это «там»?

— Я непременно расскажу, но не теперь… Мне надо подумать. Я ведь и помню не всё.

Да и ей уже давно надо собираться домой; на город опускался вечер, Аграфена Павловна того и гляди вернётся.

— Да, пора, — тихо вздохнул Илья.

Анна сжала в ладонях его лицо. Ей неудержимо захотелось прикоснуться губами к его губам; уйти просто так было выше её сил. Его сильная ладонь зарылась в её волосы, Анна почувствовала, как горячий поцелуй обжёг её дрожащие губы… Этот поцелуй вышел коротким и почти отчаянным — ведь через минуту они снова должны будут расстаться.

— Я приду! Мы увидимся завтра утром! Не тоскуй… — прошептала Анна. Вдруг новая мысль поразила её — неужели Илья полностью одинок?

— Илюша, у тебя родные есть? — осторожно спросила она, боясь вызвать новый виток тяжёлых воспоминаний.

Он откликнулся не сразу. Долго вглядывался в её лицо, будто пытаясь запомнить его до мельчайших подробностей, затем опустился на постель, не выпуская её руки.

— У меня была… есть… сестра.

— А как её зовут? — полюбопытствовала Анна.

Илья что-то прошептал в ответ, но Анна не расслышала: раздался бой стенных часов, и она вздрогнула.

— Боже мой, уже без четверти восемь! — воскликнула Анна. — Мне надо бежать! Господи, я и не думала, что уже так поздно!

Илья прижал к губам её ладонь и тяжело поднялся, чтобы проводить; его точёное лицо снова показалось ей застывшим, будто он был мраморной статуей.

***

Анна выскочила на улицу и побежала по Садовой. Она была счастлива и одновременно умирала от тревоги. Если Лялина дома, она устроит ей скандал и больше никуда не выпустит! Хотя… Какая, в сущности, разница? Завтра Анна дождётся Клашу и они уйдут — неважно куда!

Мимо промчался всадник; услышав стук копыт Анна прижалась к стене дома, прячась в

Звон подков затих; Анна заспешила дальше. Слава Богу, её трудно было бы узнать сейчас, в этом скромном мещанском бурнусике! И только сейчас она поняла, что сегодня впервые за целый день ни разу не вспомнила о Полоцком — точно его и на свете не существовало.

Глава 17

Хотя князь Полоцкий и не приметил Анну на улице, он не просто так очутился тем вечером в окрестностях Сенной. Ведь приближалась весна, и Всеслав с отчаянием осознавал, что не исполнил просьбу Златы, не сумел уберечь её дитя от беды. Где она сейчас, графиня Левашёва? Как он станет смотреть в глаза любимой, когда та спросит про Анну?

Они с Данилой долго метались вблизи Колтовской, расспрашивали всех, кого могли, так что на них уже начинали коситься местные жители. Выяснилось только одно: госпожа Лялина вела довольно замкнутый образ жизни. С соседями была хотя и вежлива, но, как назло, почти не беседовала и ничего не рассказывала. А её племянница так и вовсе с окружающими не общалась. Да, была там какая-то жилица, красивая барышня — но кто она и откуда, никто понятия не имел.

Всеслав не считал себя вправе бросить поиски Анны. Уже и весна вступила в свои права, а он так и не сдвинулся с мёртвой точки. И даже если он отыщет Злату, что он скажет ей? «Ты была права, Анне грозила опасность, и я должен был уберечь твою дочь, но не сумел?» Неудивительно, если Злата вообще никогда больше не захочет его видеть.

Поэтому он не покидал города, упорно надеялся, что когда-нибудь ему повезёт. Ну не могла же Анна вот так кануть в неизвестность! Надо верить, что она жива, иначе… Иначе сердце Златы будет разбито навсегда — по его, Всеслава, вине!

И в один из пасмурных весенних дней Полоцкому наконец-то повезло: отыскался след графини Левашёвой, да так неожиданно, что и поверить в такое было сложно.

Князь по обязанности продолжал поддерживать светские знакомства, как бы ему это не претило: ну, а вдруг Анна всё же объявится каким-то образом: например, решит прибегнуть к помощи доктора Рихтера, или прочих бывших друзей? В этом случае Полоцкому надо было во что бы то не стало добраться до неё раньше Владимира Левашёва. Ибо тот, судя по всему, не остановится ни перед чем, буде существование Анны опять начнёт мешать его планам.

Поэтому, когда князь Полоцкий был зван на небольшую холостяцкую вечеринку в ресторацию «Фальстаф» на Гороховой, он не стал отказываться. Всеслав знал, что там будут их общие с Левашёвым приятели: доктор, господин Завадский и другие. Сам же граф Левашёв всё ещё не оправился от раны, нанесённой Шаинским, но доктор Рихтер утверждал, что кризис позади, и Владимир Андреевич идёт на поправку.

Вечеринка, устроенная одним из богатых повес по случаю скорой женитьбы, складывалась весело и шумно. Всеслав же отвлёкся от болтовни, задумавшись о своём. Он рассеянно скользил взглядом по залу: множество свечей, блестящий натёртый паркет, повсюду вазоны с цветами, столы, покрытые накрахмаленными камчатными скатертями, картины и шпалеры на стенах… Картины были ничем не примечательны, всё больше копии знаменитых полотен, выполненные старательно и безжизненно, на заказ.

И вдруг — в глаза Полоцкому ярко бросился натюрморт, отличавшийся от прочей мазни, как день от ночи. Это была акварель, которая так и дышала жизнью и свежестью: роскошный букет белых с голубым оттенком роз, только что срезанных и поставленных в фарфоровую вазу. Цветы были перехвачены голубой лентой; казалось, они вот-вот оживут, обретут объём и наполнят весь зал тяжёлым, маслянисто-сладким ароматом… Забыв обо всём, Полоцкий бросился к стене, на которой висела картина. В правом нижнем углу красовались буквы «А» и «К», выведенные белой краской и причудливо разрисованные…

Всеславу не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, где он встречал такую подпись.

Графиня Левашёва! Откуда её картина появилась здесь, в этой хотя и респектабельной, но совершенно обычной ресторации?! Быть может, Анна продала акварель, чтобы раздобыть себе кусок хлеба?

Князь подозвал управляющего и поинтересовался, у кого тот приобрёл сей восхитительный натюрморт.

— Ах, ваше сиятельство, это весьма печальная история! — развёл тот руками.

— Отчего же?!

Управляющий, вдыхая и делая круглые от ужаса глаза, поведал Всеславу такое, от чего князю захотелось разнести всё это элегантное заведение. Оказалось, что один очень приличный человек — управляющему не хотелось бы называть его по имени — ещё зимой прибыл сюда с некоей дамой. Пара заняла отдельный кабинет, всё шло тихо и пристойно — как вдруг раздались крики о помощи. Выяснилось, что во время романтического свидания дама жестоко приревновала своего кавалера к законной супруге и попыталась зарезать того ножом. Однако «приличный господин» остался жив, хотя и тяжело ранен, а даму увели в часть. Когда кабинет прибирали, то между разбитых тарелок и разбросанных фруктов лакей обнаружил восхитительный натюрморт, написанный акварелью. Управляющему показалось жаль выбрасывать этакое чудо, и натюрморт обрёл место в общей зале.

Памятливый и разговорчивый управляющий описал внешность дамы — разумеется, это была графиня Левашёва — и поведал, что той предъявили обвинения в убийстве.

— Значит… ей грозит отправка в Сибирь? — замирая, спросил Полоцкий.

— О, полагаю, нет. Тот, э-э-э, господин, что пригласил её в кабинет, слава Богу, совершенно выздоровел — так что убийства, как видите, не было. Но эту несчастную сразу забрал квартальный надзиратель — и счастье ещё, что у её кавалера оказался столь крепкий организм!

Господи, неужели же Анна до сих пор находится в тюрьме?! После того, как какой-то фат воспользовался её пылкостью и доверчивостью! Полоцкий извинился перед обществом и кинулся в ближайший участок, понимая, что выяснить правду сразу не получится. Он не знал, каким именем пришлось назваться графине, да и неизвестно, захочет ли следователь делиться с ним секретными сведениями.

К счастью, на свете существовали всемогущие ассигнации, которые даже в такой трудной передряге на замедлили прийти на помощь. Несколько кредитных билетов очутившиеся под рукой следователя, прекрасно помогли освежить его память. Да, действительно, таковая дама была задержана за попытку убийства и допрошена. Князю угодно узнать о ней подробнее?

Следователь держался с князем Полоцким вроде бы почтительно, и вместе с тем,

— Я был бы вам крайне признателен, если бы вы указали, где эта дама находится теперь, — сказал он.

— О, понимаю, понимаю нетерпение вашего сиятельства! — откликнулся следователь. — Барышня весьма привлекательна-с, и промедление в таком дельце смерти подобно… Да, кстати: барышня та всё какого-то князя порывалась назвать, который, мол, коротко знал её. Уж не вас ли?

— Не имею понятия, — сухо ответил Всеслав.

— И как же это вы так упустили красавицу? — захихикал собеседник. — Барон-то прыткий господин оказался! Всё-всё, молчу-с!

На скулах Полоцкого вздулись желваки.

— Я попросил бы вас не терять времени на пустые разговоры. Если вам известно о местонахождении этой дамы — я хотел бы получить о ней сведения.

Следователь сморщился и почесал в затылке.

— Барышню её родственница приняла на поруки: мол, девица, нервная, неуравновешенная, нуждается во врачебном присмотре.

— Родственница?! Какая родственница?

Следователь кликнул письмоводителя и тот отыскал дело Анны Калинкиной — здесь Всеслав впервые услышал, каким именем та себя теперь называла. Стало быть, Анна Алексеевна Калинкина… Ну что же, пусть так.

— Тётушка ихняя — Лялина Аграфена Павловна, очень приличная дама-с, — объявил следователь. — Очень уж расстраивалась, что с девушкой такое произошло-с.

Лялина! Всеслав встрепенулся.

— А не скажете ли, где эта Лялина теперь проживает?

Следователь вновь кивнул письмоводителю и тот порылся в бумагах.

— Та-ак, Колтовская…

— Подождите! В Колтовской они уже не живут, мне это доподлинно известно! — настойчиво сказал Полоцкий. — Эта дама куда-то переехала и госпожа Калинкина вместе с нею. Дом в Колтовской был продан через некоего господина Дорошкевича…

Здесь князь заметил, что письмоводитель как-то усердно начал подмигивать следователю.

— Так что, ваше сиятельство, — произнёс следователь, — не угодно ли вам будет завтра зайти-с? Ибо данное имя нам как будто знакомо…

Завтрашний визит, за который князю Полоцкому пришлось выложить ещё несколько купюр, принёс более заметные плоды: письмоводитель подал ему бумагу, на которой был записан адрес Дорошкевича Валериана Ивановича, проживавшего в окрестностях Сенной.

— Ежели этот господин как-то связан с госпожой Лялиной, то, быть может, и знает её нынешнее нахождение-с, — подбодрил Полоцкого следователь. — А коли вам ещё какие услуги будут нужны-с, так это — с нашим удовольствием-с.

***

Когда Анна тихо вошла в комнату, он стоял у окна и смотрел во двор. Она не стала спрашивать, как он себя чувствует: Илья сразу обернулся и посмотрел на неё блестящими глазами. Алька вспрыгнула к хозяйке на руку — что ты, мол, так долго?

— Я могу выпустить её погулять? — спросил Илья. — Ей ведь тяжело сидеть взаперти.

— Выпускай, она всегда возвращается, — улыбнулась Анна.

Окна были закрыты на зиму и переложены мхом. Анна осторожно потянула на себя внутреннюю раму, смела засохший, посыпавшийся на подоконник мох и отворила окно. В комнату ворвались лучи солнца — Илья блаженно подставил под них лицо, а вот Алька, точно только этого и ждала, вспрыгнула на окно и молнией шмыгнула вниз, в подворотню.

— Пусть остаётся открытым, — попросил Илья.

Они постояли рядом с окном, держась за руки. Анна раздумывала, не выйти ли им вместе прогуляться — тем более, что расторопная Александра уже перешила для него из своих запасов довольно ладное, скромное пальто и принесла откуда-то поношенные, но вполне крепкие сапоги. Для Анны прогулка с Ильёй по весеннему городу была бы величайшим наслаждением, но она опасалась, что после стольких лет резкий выход на улицы, в людскую толчею, может ему навредить. Анна и сама не сразу привыкла к непременной толпе, шуму и гаму в окрестностях Сенной. Нет, вероятно, лучше начать с прогулок поздним вечером, в тишине — а это станет возможным только когда они с Клавдией окончательно расстанутся с Аграфеной Павловной.

— Тебе хочется на воздух, — сказала она. — Вот подожди пока мы переедем, и я буду окончательно свободна. Мы тогда будем вместе, и…

У неё даже дыхание прервалось от мысли, что они смогут быть вместе всегда… Анна тряхнула головой. Нет, лучше ничего не загадывать наперёд! Всякий раз, когда ей казалось, что в жизни происходит что-то хорошее — становилось только хуже! Лучше уж не предаваться бессмысленным мечтаниям, а делать то, что должно!

— Да, мне хочется на воздух, но ты просила меня никуда не ходить одному. Впрочем, думаю я скоро смог бы освоиться заново с жизнью в городе. Но ведь здесь нет по-настоящему чистого воздуха — толпы людей, вечный шум и смрад.

«Только вне города и можно ощутить, что такое настоящий чистый воздух», припомнились Анне слова князя Полоцкого. Да, он именно так и сказал тогда, на балу!

— О ком ты думаешь? — спросил Илья.

— О князе… Об одном хорошем человеке. Я знала его совсем немного, а вот сейчас мне показалось, что у вас есть что-то общее.

Анна запнулась, опасаясь, не обиделся ли Илья? Но он продолжал смотреть на неё поблёскивающими, точно гагат, глазами.

— Наверное, — прозвучал тихий ответ. — Анна, если ты сможешь рассказать о себе, я хотел бы знать как можно больше. Ведь, в сущности, мне известно только то, что твоё присутствие воскресило меня.

Сегодня у них было чуть больше времени, поэтому Анна исполнила его просьбу. Они уселись у окна, глядя, как солнечные лучи освещают грязный внутренний двор: дровяной сарай, прилепившуюся к нему прачечную, амбар, где дворник держали свои метлы, лопаты и веники.

Анна рассказала всё, начиная с пропажи маменьки. Она не стала описывать в подробностях встречу матери и отца в лесу — оттого, что считала это тайной, принадлежавшей лишь её родителям — упомянула лишь, что маменька была сиротою неизвестного происхождения, родственников не имела. И после её пропажи им было совершенно не к кому обратится за помощью. Затем Анна поведала о своём детстве, необычайном даре и не менее необычайном уродстве.

Илья слушал, опустив глаза, держа её руку в своих ладонях. Когда она дошла до своего ежегодного майского ужаса, он вскинул на неё взгляд.

— Потом вдруг это перестало происходить со мной, — продолжала Анна. — И мой дар куда-то пропал — а потом опять вернулся, и я пока не поняла, отчего так? Только когда понадобилось спасти мне жизнь…

Она продолжила дальше: о своём замужестве, о мерзкой и постыдной обстановке в доме Владимира Левашёва, о сестре и мачехе. И о князе Полоцком, который какое-то время показался ей сказочным избавителем от окружающего кошмара. Сейчас Анна смотрела на всё это как бы со стороны и даже удивлялась себе — она влюбилась в чужого, незнакомого человека, о котором

— Но что-то же ему было от тебя нужно, не так ли?

— Да. Понимаешь, он был знаком с моей маменькой, Алтын Азаматовной, и искал со мною встреч, верно, для того чтобы поведать о ней… Князь не сделал мне ничего плохого! Илюша, ты не думай, он никогда… Его сердце было уже занято. Я думаю, он был влюблён в мою мать — в неё все были влюблены, и папенька любил её до самой смерти. Она была ужасно красивая.

— Как и ты? — сдержанно улыбнулся Илья.

— Лучше, гораздо лучше! Жаль, я не могу показать тебе её портрет… Ну, а потом — муж и мачеха решили меня убить.

Анна произнесла это спокойно, она давным-давно не испытывала былого смятения — но вот на Илью её слова произвели ужасающее действие. Глаза его загорелись каким-то диким блеском, и из чёрных превратились в светло-синие, из горла вырвалось утробное звериное рычание. Пальцы его правой руки сомкнулись: на деревянном некрашеном подоконники прочертились пять борозд… Анна содрогнулась — меж приоткрытых губ Ильи показались острые белоснежные клыки!

Она вскрикнула и вскочила с места, едва не сшибив колченогий стул. Илья попытался удержать её за руку, но она попятилась от него в страхе — он поспешно её отпустил. Анна бросилась было к двери, но сообразила, что никто её не преследует, и пугливо обернулась.

Илья стоял на том же месте, у окна — лицо его страдальчески исказилось.

— Прости меня, — сказал он. — Я никогда больше не стану тебя пугать — сейчас просто не смог сдержаться… Анна, ты можешь делать со мной, что хочешь, можешь приказать мне спрыгнуть с крыши этого дома, и я спрыгну. Но ты не должна бояться меня!

Анна, дрожа, стояла и прижималась спиной к двери. За спиной она нащупала ручку, чтобы повернуть её и скорее выскочить, как только он отвернётся.

Илья закрыл лицо руками и опустился на стул.

— Ты можешь больше не подходить ко мне. Только знай: мне легче быть заживо растерзанным на куски, чем причинить тебе хоть какой-то вред!

Он больше ничего не говорил и не шевелился. Тогда Анна отлипла, наконец, от двери и потихоньку подошла к нему, ругая себя за свой испуг. Ведь он и вправду необычный, ну так ведь и она отличается от остальных людей!

— Ты… Ты ведь не совсем человек? — робко спросила она. — И не всегда можешь справляться с… этим?

Илья кивнул.

— Раньше я был совершенно обычным, а потом — меня сделали вот таким. Но, клянусь, я научусь сдерживать себя, хотя бы мне пришлось для этого снова сидеть в цепях.

— Ну уж нет, этого я не допущу! Я ведь нарочно пришла тогда сделать тебя свободным! — воскликнула Анна, подходя ближе.

Он ответил таким страстным взором, что она порозовела и невольно обвила руками его шею… Илья тихо покрывал поцелуями её лицо, руки, волосы; Анне казалось, что тело её медленно тает в его объятиях, будто воск…

Стук в дверь вернул их к действительности.

— Анна Лексевна! Скоро обедать время, так вы скажите, ежели не побрезгуете откушать с нами!

Анна с трудом заставила себя очнутся. Опять ей скоро надо будет идти — через час Клавдия зайдёт для занятий французским…

— Александра, спасибо тебе, душечка, но я не голодна, да и времени уже много, — Анна приветливо улыбнулась хозяйке. — Вот завтра зайду к вам с Клашей — тогда и отобедаем все вместе!

Анна продолжила рассказ; Илья старался слушать спокойно и сосредоточенно.

— Выходит, два раза меня спасал волк, и один — князь Полоцкий. Вот только как он узнал о покушениях — я не понимаю…

— Волк узнал? Или князь? — неожиданно спросил Илья.

— Ну оба, наверное, — улыбнулась Анна. — Ведь это же два разных существа!

— Кто знает! — задумчиво проговорил Илья, по-прежнему глядя в открытое окно.

Анна удивлённо пожала плечами, не понимая, что он хотел сказать.

— Вот, а потом я и решила: будет лучше, если меня объявят мёртвой! По крайней мере, охота за мной прекратилась.

Она передохнула и поведала о своей дальнейшей жизни в доме Лялиной, о бароне, Клавдии, заведении под названием «Прекрасная Шарлотта». И о решении уйти от Лялиной завтра же куда угодно, хоть на улицу!

— Нам, в сущности, некуда деваться! — рассмеялась Анна. — Но я больше ничего не боюсь. После пожара я была страшно растеряна и, точно маленькая девочка, ждала, что кто-то должен меня спасти! Однако потом…

Она решила не говорить о ночи в доме князя Полоцкого: в сущности, Анна до сих пор не понимала, что между ними тогда произошло, отчего князь сперва сжимал её в объятиях и страстно отвечал на поцелуи, а затем вдруг отодвинулся и принялся извиняться. Нет, не стоило пока рассказывать об этом.

***

Анна с нетерпением ждала Клавдию, чтобы договориться с ней уйти от Лялиной как можно скорее. Однако к ей удивлению, подруга не только не ухватилась за эту идею, но и категорически отказалась.

— Мы уйдём, уйдём непременно, но только не сейчас! — говорила Клаша. — Барон твой… Ну прости, не буду! Барон фон Ферзен оказался таким душкой! Усадил меня в гостиной, будто княгиню какую, чаем поил, про книги, какие люблю, расспрашивал! А потом глянул в окно — какая, мол, погода хорошая, солнце светит! И повёз на тройке кататься, с ветерком! Ух, и летели же мы, аж до заставы доехали!

Анна усмехнулась. Ухаживания барона не отличались разнообразием.

— А когда вернулись к нему, — продолжала Клавдия, — он и говорит: «Вы, Клархен, мол, чрезвычайно мне понравились, я хотел бы быть вашим другом. Я, мол, слышал от Аграфены Павловны, что вы испытываете в жизни большие трудности, вам нужны деньги? Если так — то забудьте об этом, такая красавица как вы и думать не должна об этих презренных вещах!» — Клаша расхохоталась. — И ещё целый час мне эти сладкие песенки пел да шоколадом швейцарским угощал…

— Клаша, мне он говорил тоже самое, вот слово в слово! Как ты можешь быть такой наивной?

— Так, а почему нет? — прищурилась Клавдия. — Мне, собственно, что он, что другие, барон ещё и покрасивше многих будет! Платит щедро, вот пускай и раскошеливается! Мы так с тобой на побег от Аграфены куда скорей накопим, не с пустыми руками уйдём! Он обещал, что сегодня снова в «Прекрасную Шарлотту» экипаж за мной пришлёт.

Анне всё

— Я денежки-то от него уже вчера получила! Вот! — Она показала пять рублей серебром. — А знаешь, за что? За то, что чаи с ним распивала да на тройке раскатывала! И всё! В спальню не приглашал, лапать-целовать не лез, за так просто деньгу дал и всё!

Анну передёрнуло.

— Это он только поначалу, Клаша. Поверь, уж он своё возьмёт, не беспокойся.

— А нужды нет, захочет взять, так и дадим! — Клавдия хихикнула и подмигнула Анне. — Да что ты, Анютка, сопли распустила, забыла, что ль, кто я и откуда? Мне ж не впервой! Ты бегай пока к ненаглядному своему, ахайте-вздыхайте себе на здоровье! А там я уж денег нам всем раздобуду сколько нужно: сразу и квартиру наймём, хоть поживём спокойно!

Графиня Левашёва лишь горестно покачала головой. Подруга пребывала в лихорадочно-возбуждённом состоянии: её разум туманила возможность получить лёгкие деньги, и отговорить Клашу было невозможно. А уйти в одиночку и бросить её у Лялиной Анна не могла — об этом нечего даже и думать.

***

После урока французского и разучивания стихов мадам де Богарнэ — Клавдия особенно старалась, думая поразить завтра ими барона — Анна решила прогуляться и зайти в книжную лавку. Лялина ведь обязательно поинтересуется, сделала ли она нужные покупки для будущих уроков. Не стоит сейчас давать хозяйке повод для раздражения.

Клашу Анна взяла с собой. После успеха в доме барона фон Ферзена Аграфена Павловна начала благоволить к девушке: позволила ей иметь свободное время днём и даже не выходить вечерами к обычным гостям салона.

Из-за всего этого настроение у Клавдии было беззаботным и радужным; она не желала слушать наставлений Анны быть с бароном поосторожнее.

— Клаша, милая моя, да ведь он вовсе не такой «душка», как ты мне живописуешь! Я же тебе рассказывала, как он повёл себя тогда…

— Да и бес с ним: чай, ведь не замуж выхожу! Мне бы только стрясти с него побольше, а там — поминай, как звали! — посмеивалась Клавдия.

Они решили пройтись по более спокойным и респектабельным улицам города, и направились по Гороховой в сторону Екатерининского канала. Правда, Анну неприятно царапала мысль о встрече с кем-нибудь из её прошлой жизни — но она пытала подбодрить себя тем, что с момента пожара прошло уже более пяти месяцев, и всё это время ей везло! Да и кто станет угадывать в скромной мещаночке, прогуливавшейся с подругой, погибшую графиню Левашёву! Скорее всего, никто и внимания на них с Клашей не обратит.

Народу на улицах было немало, и в этой толпе Анна чувствовала себя почти спокойно. Как же редко ей приходилось гулять вот так: идти, куда хочется, разглядывать здания и прохожих, запечатлевая всё это в памяти! Раньше, до замужества они с Элен выезжали нечасто и только в экипаже, в обществе мачехи, отца или гувернанток, а уж после свадьбы Анна и совсем позабыла о спокойных прогулках. А ведь просто идти по городу, оказывается, весьма интересно. «Хорошо бы нарисовать какой-нибудь городской пейзаж с людьми!» — подумала она. — «Сад или сквер…»

Искомая лавка попалась им на набережной Мойки, в одном из двухэтажных домов. Анна собиралась приобрести несколько книг на французском, чернил и перьев, а ещё — пару новых альбомов для рисования. Ну и хорошо бы акварельные краски…

В лавке было почти пусто; Анна доверила Клавдии выбрать французские стихи, а сама устремилась к рисовальным принадлежностям. Ах, какая замечательная акварель, а ещё и кисти! Анна помнила, что из выданных денег собиралась отложить хотя бы немного, поэтому придётся сдерживать себя — но как же хотелось забыть, наконец, об экономии! Она задумалась над несколькими представленным на выбор альбомами: взять ли тот, что поменьше и подешевле, или всё-таки разрешить себе…

— Мне бы из стихов Пушкина что-нибудь — да чтобы книга покрасивей была: в подарок знатной даме требуется! — прозвучал вдруг неподалёку смутно-знакомый голос.

Анна настолько ушла в свои мысли, что не почуяла вовремя опасности, и насторожилась лишь когда краем глаза приметила чужой пристальный взгляд. Хорошо, хоть она стояла вполоборота к вошедшему! Она поспешно отвернулась, надвинула простой серый платок на лоб и, схватив Клавдию за локоть, буквально вытащила ту из лавки. Девушки юркнули в подворотню.

Может быть, померещилось? Вошедший ведь ни словом, ни жестом не дал понять, что узнал её. Или же он сам ничего не заметил?

Она стояла, прижавшись к стене и дрожала; никакая сила не заставила бы её сейчас выглянуть на улицу. Прошло не меньше четверти часа, уже и дворник стал с удивлением поглядывать на них с Клавдией — что, мол, девки вам надо тут?

Анна взяла Клашу под руку, и они медленно направились обратно к Сенной.

— Это кто же был-то, Анют? — осторожно осведомилась Клавдия. — Вид у тебя — ну будто со смертью встретилась!

— Можно и так сказать. — Колени у Анны до сих пор дрожали. Она шла, уставившись под ноги, и никак не могла заставить себя поднять глаза.

Глава 18

В сердце графа Левашёва царила настоящая весна. Наконец-то! Вчера, спустя неделю после того, как ему разрешили вставать с постели, лакей подал ему записку от графини Нессельроде. Кроме расспросов о здоровье, её сиятельство настоятельно приглашала Владимира прибыть к ней на завтрак, и таинственно намекала, что некая особа желает увидеть его.

Неужто Софья Нарышкина?! Едва дыша от волнения, Левашёв нацарапал ответ. Какая же она смелая! Самой назначить ему встречу после дуэли, после того, как о них наверняка начали судачить в целом свете!

К особняку на Английской набережной Левашёв подъехал в собственном ладно: он был ещё слаб для поездок верхом. И уже поднимаясь в сопровождении лакея по мраморной лестнице, украшенной скульптурами, он услышал звонкий голосок Софьи Дмитриевны, которая беседовала с хозяйкой. Владимир затаил дыхание и еле удержался, чтобы не преодолеть остаток лестницы бегом.

Левашёв не сомневался, что графиня Нессельроде прекрасно осведомлена об их с Софи тайном романе, но нужно было соблюдать приличия. Как только ливрейный лакей доложил о его приходе и распахнул перед ним двери — Левашёв изобразил вежливую светскую улыбку и, раскланиваясь, вошёл в столовую, как ни в чём не бывало.

За свою выдержку он был вознаграждён пристальным взглядом и несмело-радостной улыбкой Софи Нарышкиной. Она смотрела на него, не отрываясь, забыв даже ответить на приветствие. Владимир

Стоило хозяйке дома скрыться из виду, Левашёв вскочил, бросился к Софи и, упав на колени, прижался губами к её ладоням. Софья, не скрываясь, заплакала от волнения; прошло немало времени, прежде чем с помощью ласковых слов и поцелуев он убедил её, что здоров и чувствует себя прекрасно, если не считать невыносимой тоски по ней.

— Владимир Андреевич! Я же чуть с ума не сошла! Как вы могли вот так?.. Если бы я знала, ни за что не отпустила бы вас тогда с Шаинским! А если бы вас убили?!

— Простите, любовь моя, я не мог иначе! Увы — мы, мужчины решаем наши споры с помощью оружия… Но я ни за что не причинил бы вреда господину Шувалову — он ведь считался вашим женихом, я не смог бы поднять на него руку! — страстно шептал в ответ Левашёв.

Софья усмехнулась сквозь слёзы.

— Пожалуй, в этой вашей ужасной дуэли есть одна хорошая вещь: с того дня я не видала графа Шувалова, он не писал нам и никак не напоминал о себе… Маменька весьма раздражена: она ведь категорически запрещала мне даже думать о вас! А тут Шувалов сам решил отойти в сторону! Мама расстроена; она даже решила взять моего младшего братца и уехать в одно из своих имений. А я осталась с отцом.

«Вот и чудесно!» — радостно подумал Владимир: отец Софьи Дмитриевны вряд ли станет мешать их отношениям.

— Вы уже совсем поправились, Владимир Андреевич? — беспокоилась Софи. — Доктор Рихтер говорил…

— Забудьте об этом, моя дорогая, — ответил Левашёв, жалея, что сквозь ворот рубашки и галстук не виден впечатляющий шрам от пули Шаинского. — Правда, после дуэли у меня сделалась горячка… Я думал, что умираю, и готовился умереть с вашим именем на устах…

— О, не говорите, не говорите таких ужасных вещей!

— Но мысли о вас, тоска по вас воскресили меня! Я слишком мечтал вас увидеть снова, чтобы позволить себе умереть! — эффектно закончил Левашёв, надеясь, что его лицо всё ещё покрывает интересная бледность.

Софья сидела, едва дыша, и глядела на него испуганными глазами.

— Но что же теперь с нам будет? — умоляюще спросила она. — Ведь формально моим женихом всё ещё остаётся граф Шувалов. Маменька гневается на нас с вами и говорит, что император не одобрит такого самовольства.

— Я знаю, — проговорил Владимир, — что ваша матушка любит и жалеет вас; она не станет выдавать вас замуж против воли. Ведь она, я уверен, столь же добра, сколь прекрасна собою!

— Это правда, — застенчиво ответила Софья, — но только его величество… Он ведь весьма благоволит семье графа Шувалова, а я…

Левашёв вполне понимал, о чём она говорит: его императорское величество очень пёкся о судьбе незаконной дочери, и, разумеется, предпочёл бы видеть её замужем за представителем семейства Шуваловых, а не за каким-то там неизвестным графом Левашёвым, разбогатевшем только благодаря женитьбе! Но он, Левашёв, теперь находится на очень хорошем счету в министерстве иностранных дел, его ценит сам Нессельроде — вероятно, скоро и император узнает, что граф Левашёв — не пустое место!

Владимир нежно взглянул на Софи.

— Вы не должны ни о чём беспокоиться, дорогая! Я сделаю всё, чтобы заслужить одобрение вашего родителя! — Он нарочно не уточнил, какого родителя имеет в виду. — И только когда у вас не останется никаких сомнений в нашей любви и верности — я осмелюсь просить вашей руки!

— Владимир Андреевич, я… Я не думаю, что тут могут быть какие-то сомнения… — опуская глаза, прошептала Софья Дмитриевна.

Однако стоило подумать о соблюдении приличий: вот-вот должна была вернуться графиня Нессельроде. Владимир напоследок спросил у Софья, нет ли у неё какого-нибудь желания, которое он мог бы иметь счастье удовлетворить? В ответ мадемуазель Нарышкина пожаловалась, что из-за жизни в Европе совсем позабыла русский язык и литературу, забыла даже как писать на русском! Не мог бы Левашёв подарить ей какую-нибудь книгу — свою любимую — с помощью которой она могла бы воскресить в памяти родной язык?

— Непременно, непременно, — подтвердил Владимир, вновь целуя её пальцы. — Я немедленно пришлю вам книгу в подарок! А в следующую нашу встречу мы будем читать её вместе!

***

Едва прибыв домой, Левашёв оказался беззащитен под градом тревожных расспросов Елены: не устал ли он, не болит ли рана, не лихорадит ли? Владимиру проще было прилечь на диван и изобразить натуральную усталость, чем отнекиваться — поэтому он отправил Дениса в книжную лавку с наказом выбрать роскошно изданный томик стихов Пушкина. Сам же, подчиняясь заботам Элен, блаженствовал в безделье: мечтал, как на следующем же балу станет танцевать с Софи, ухаживать за ней открыто и свободно — и уже никакой граф Шувалов не будет мозолить ему глаза! Левашёв задремал.

…Вернувшийся весьма скоро Денис ураганом ворвался в его приятную полудрёму со словами: «Барин, поговорить бы надобно наедине!» Лицом он был мрачнее тучи — Левашёв сразу смекнул, что тут не до шуток. Они прошли в элегантный кабинет, где стены были обиты шелковистыми обоями сдержанно-серого цвета, стоял внушительный книжный шкаф тёмного дерева, письменный стол у окна, несколько строгих кресел. На стене висел парный портрет близнецов Левашёвых-младших, заказанный месяц назад художнику-французу.

Денис положил на стол прекрасно иллюстрированную книгу стихов сочинителя Пушкина и поднял на хозяина тяжёлый взгляд. Левашёв же позвонил в колокольчик и велел Любе подать чашку крепкого кофия — приятная сладкая истома всё никак не желала проходить.

— Ну, что там у тебя? — бросил он, едва дверь за горничной закрылась.

— Я, барин, вам не во гнев скажу — а только влипли мы, кажись! — мрачно ответствовал Денис.

— Что такое?! Говори прямо!

— Яеёвидел! Там, на Фонтанке, нынче…

— Кого это «её»? — прошипел хозяин, хотя прекрасно понял, о ком пойдёт речь.

— Её. Барыню. Анну Алексеевну покойную.

Левашёв мешком упал на стул, прикрывая ладонью глаза. Его обуяла такая ярость, что руки зачесались прибить наперсника, принёсшего чёрную весть.

— Где именно?! Как ты её видел, вблизи?!

Денис коротко объяснил. Владимир усомнился в его словах: Денис был хладнокровным малым, с крепкими нервами: вряд ли Анна Левашёва померещилась бы ему — но он, разумеется, мог ошибиться!

— А я вам, барин, говорил, предупреждал! Сколько вам талдычил, мол, надо узнать, что там со стряпухой, куда она девалась? А вы ручкой махать изволили! Так

— Правда ли, что точно Анну Алексеевну встретил? Ты уверен?! — рявкнул Левашёв.

— Дамочка на неё уж очинно похожа, одно лицо! А как там уверишься — чай, не подходить же прямо к ней, в лавке-то?

Так, надо успокоиться! Ещё не всё потеряно: скорее всего — попытался убедить себя Владимир — это не Анна! Не могла же она вот так невозмутимо ходить себе по лавкам после всего, что с нею случилось!

— Где эта дама живёт?

Денис воззрился на него с недоумением.

— А я знаю? Она из лавки выскочила. А я книжку вам вот взял, да пошёл себе…

— Осёл! Тупица! Ты что, не выследил её?! Не узнал, где её искать? — заорал Владимир. — Ты разве не понимаешь, что надо было действовать немедленно?!

Денис несколько мгновений смотрел на него с холодной неприязнью.

— Вы, ваше сиятельство, извиняйте, а только в этом деле я вам больше не помощник! — заявил он. — Ежели барыня и выжила — знать, это Богу угодно. А вы мне как сулили деньги, да дом, да лошадок — ничего я покуда от вас не вижу-с! Я, может, жениться намерение имею, а не душегубствами вашими снова руки марать! Ищите других дураков!

— Ты… Ты это что сказал?! — свистящим шёпотом спросил Левашёв. — Ты мне перечить?.. — Он схватил Денис за ворот нарядной бежевой ливреи и сильно встряхнул. — Так ты, дружок, теперь не отмоешься! Оба станем отвечать!

За дверью кто-то ахнул, что-то зазвенело, разбилось… Владимир ринулся из комнаты: в коридоре стояла Люба, у ног её валялся поднос, осколки кофейной чашки. На паркете расплывалось тёмно-коричневое пятно. При виде хозяина она вскрикнула и бросилась наутёк. Владимир хотел было схватить девушку за руку и втащить в кабинет — Денис коршуном налетел на него, загородил собой выход и не дал дотронуться до Любы…

Левашёв отвесил ему оплеуху — Денис лишь моргнул, но не двинулся с места.

— Меня, господин граф, хоть до полусмерти избейте, а Любку не трожьте! Не дам!

Владимир хотел отшвырнуть его прочь, но, ослабевший после ранения, не смог этого сделать: плечо и грудь пронзила резкая боль, так что он пошатнулся.

— А ну, пропусти, мерзавец! Да я тебя… На конюшне пороть велю! На мороз голым выгоню! — хрипел Левашёв. Он шатался, пытаясь убрать наперсника с дороги; голова его кружилась, потревоженная рана горела… Денис же стоял, будто придорожный крест, только придерживал барина, не давая ему растянуться на полу.

На шум в кабинет влетела Елена.

— Что происходит? Владимир Андреевич! Денис! Что здесь такое?

— Да барин тут… Разгневались немного, да по физии меня приласкали… — насмешливо бросил Денис. — А теперь, чай, плечико-то болит?

Левашёв тяжело дышал и прижимал руку к правой ключице; рана пульсировала, казалось, что кровь вот-вот хлынет снова…

— Да как же ты так, Владимир?.. Денис, а ну пошёл вон! — приказала Елена. — За доктором беги, ну что стоишь, зубы скалишь?!

— Слушаю-с, барыня, — Денис с поклоном ретировался, Елена же осторожно поддержала Левашёва и помогла ему усесться в кресло.

— С-скотина проклятая, — бормотал Владимир. — Завтра же чтобы духу его тут не было… Убью!

Впрочем, стоило ему лишь немного успокоиться, как стало понятно: с Денисом враждовать нельзя, это совсем не выгодно, ещё и опасно. Придётся мириться, да не просто мириться, а выдать ему обещанное, сделать так, чтобы им с Любой нечего было и желать. Что касалось Любы — надо поговорить с ней, выяснить, много ли она слышала из их разговора? А затем успокоить перепуганную горничную, посулить ей царское приданое, скорее выдать замуж за Дениса: пускай себе живут, как сыр в масле катаются. Там им уж не до пропавшей графини Левашёвой станет!

Однако из этих намерений ничего не вышло. Вечером, уже после визита доктора, когда суматоха улеглась, прибежала взволнованная Марфа и сообщила, что Любы нигде нет: ни в комнате прислуги, ни на кухне, ни в каморке, которую они с Марфой делили на двоих.

***

Ростовщик Дорошкевич оказался весьма крупным, упитанным и невозмутимым господином средних лет — а ещё, как и многие представители данного ремесла — весьма проницательным. Едва увидев князя Полоцкого, он тотчас догадался, что нынешний посетитель пришёл не для того, чтобы получить деньги за заклад.

— Чем могу служить, ваше сиятельство? — почтительно, хотя и спокойно осведомился Дорошкевич, после того как Всеслав представился.

Они беседовали в небольшой гостиной, обставленной в скромном мещанском вкусе. Квартира ростовщика говорила о холостяцком образе жизни, хотя это, разумеется, ничего не значило. Всеслав решил, что с таким, как этот Дорошкевич слишком откровенничать не стоит.

— Я ищу одну даму, вдову коллежского советника; её зовут Аграфена Павловна Лялина.

— Так-с. Если вы пришли ко мне, значит вам известно, что я с ней знаком. Не буду увиливать: я знал её, даже когда-то и общие дела имели, — с расстановкой произнёс Дорошкевич.

— Я буду крайне признателен, если вы сообщите её нынешнее местонахождение.

Дорошкевич подождал, пока молчаливая пожилая экономка внесла скромно сервированный чай, затем пожал своими жирными плечами.

— Да, видите ли, я её нынешнего адреса не знаю-с.

Если бы он стал отнекиваться, спрашивать «а зачем она вам?» и прочее, Всеслав бы заподозрил, что ростовщик лжёт. Но тут сердце у него упало: похоже, тот говорил правду.

— Если вы прошлый раз нанимали для неё дом…

— Да, нанимал, — спокойно подтвердил ростовщик.

— Тогда, быть может, вы хотя бы слышали, что она выехала?

— Слышать-то слышал, — был ответ. — А точно не укажу. Вот где-то в здешних краях, близ Сенной квартирку нашла, только я у неё не бывал. Должен признаться, мы с этой дамою-с были одно время, скажем так, близки-с… Только вот разошлись холодно. Бывает-с, знаете ли.

— Ну, а что вы знаете про неё?

— Да то же, что и все-с. Дама почтенная, вдова, после супруга скромный пенсион имеет. Сын у неё проживает заграницей, вроде как во Франции служит.

Полоцкий махнул рукой — все эти сведения ровно ничем ему не помогали.

— А про её молодую родственницу вы что-нибудь знаете? — с отчаяния спросил Всеслав, хотя вначале решил не упоминать Анну.

— Знаю, племянница у неё имеется: Полечка, девушка весьма скромная, хорошего поведения.

— А ещё другую родственницу знаете? — расспрашивал Полоцкий.

— Про других не ведаю-с, прощения просим. — развёл руками Дорошкевич. — Может и есть какие, да мне про то неизвестно.

Снова неудача! Впрочем, если хитрый ростовщик всё-таки врёт…

— Валериан Иванович, — заговорил Всеслав, — мы с вами люди умные, так вот, не угодно ли за сведения, которые смогут мне пригодиться, принять небольшое, так сказать, вознаграждение?.. Помощь

Однако Дорошкевич не то, что не клюнул, а даже сделал вид, что обиделся.

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! Я хотя из простых, а титул-с и приличное обхождение уважаю! Да разве я бы вам за просто так не помог, коли можно? Нет-нет, и не говорите даже, слышать не хочу-с!

***

Данила ждал на полутёмной лестнице.

— Барин, так врёт наверняка ростовщик этот! Вы ему сразу вот так и поверили?!

— Может и врёт, не пытать же его! Он — наша единственная зацепка, его пугать не стоит, а то заподозрит нехорошее, Лялину спугнёт, ещё и сам удрать решит! Следить нужно, если вдруг к Лялиной пойдёт, или сама она объявится…

— Я останусь, Всеслав Братиславович, стану караулить — авось, что и выясним. Кто же на пса бездомного смотреть будет?

Обращаться здесь, на лестнице, было чистым безумием; но Всеслав не стал отговаривать Данилу. Тот всё ещё винил себя за беспечность, особенно когда узнал, что Анна явно попала в беду и нуждается в помощи. По его просьбе Всеслав носил вышитый алым узором пояс с собой — сейчас они оба лишь оглянулись по сторонам, проверяя, не идёт ли кто. Однако вечер был поздний, дом тихий, посетителей ростовщик в такое время не ждал… Всеслав накинул кушак на шею Данилы и повязал сложный узел — тот стоял неподвижно, выжидательно блестя глазами в темноте. Мощный рывок — и вот молодой парень подпрыгнул, перекувырнулся через голову — на его месте уже возбуждённо вилял хвостом тощий рыжий пёс огромных размеров.

— Если Дорошкевич куда пойдёт, проводишь его, понятно? — распорядился Всеслав. — Экономку, что мне двери открывала, приметил? Он может и её с запиской послать. Лялину ты в лицо не знаешь, но она в приёмные часы к ростовщику вряд ли явится, скорее рано утром, либо поздно. Собак местных остерегайся.

Пёс обнажил крупные, белоснежные клыки, что, как видно означало: «Это пускай они меня остерегаются!» Всеслав взял его за холку и вытолкнул на двор.

— Ну, будь осторожен тут! Дай Бог, хоть что-то выясним.

Полоцкий проводил глазами пса, что затрусил к выходу со двора — правильно, не стоило ему толкаться у двери и мозолить глаза дворнику. Всеслав вскочил на лошадь и отправился к себе — на город уже спустилась ночная тьма, не стоять же здесь до завтрашнего утра! А на бдительность Данилы он вполне полагался.

Однако у самого дома его ожидал сюрприз. Едва князь только спешился и отдал поводья конюху — к нему из темноты метнулась невысокая женская фигурка. Полоцкий достаточно хорошо видел в полумраке, чтобы сразу узнать Любу, горничную Анны Левашёвой.

— Князь! Ваше сиятельство! — умоляюще вскрикнула девушка.

Полоцкий молча повёл её наверх, в свою квартиру. Он приметил, что Люба вся дрожит, глаза её распухли от слёз, а руки покраснели от холода — видно, долго дожидалась его на улице. Что же её так напугало, что заставило броситься к князю Полоцкому на ночь гядя?

Всеслав прошёл прямо в кабинет, взял из шкапа бутылку кларета, немного разбавил напиток водой, и велел лакею затопить камин в гостиной.

Когда Люба немного успокоилась и даже отпила глоток разбавленного кларета, она снова моляще сложила ладони:

— Ваше сиятельство, вы не извольте гневаться… А только барышня моя вас очень уж уважала, говорила: вы между всеми кавалерами особенные! Вот я и пришла, не к кому мне больше… А с вами могу поделиться, душу облегчить…

Всё, что затем поведала Люба, Всеслав знал уже и так. Кроме самого последнего.

— И вот, Денис-то мой, её, барышню Анну Алексевну сердешную, сказал — видал в лавке! Навроде как не погибла она, спаслась! А только ежели всё это правда, что они с барином погубить её пытались…

Люба закрыла лицо руками.

— Ох, ваше сиятельство, Денис-то дурак дураком, пошёл, да и барину всё выложил! Ещё и сказал, что, мол, помогать ему больше не станет, не хочет греха на душу брать! Так значит, он и вправду хотел… хотел…

Голос её прервался.

— Любаша, вы знаете, какая это лавка, где? — спросил Всеслав.

Люба принялась вспоминать, но ничего определённого не сказала. Барин Дениса за книжкой посылал, там её суженый на Анну — если это была она — и наткнулся.

— Я всего-то их разговора не слышала, — пояснила Люба. — Только и поняла, что барышня жива, и Денис её видел!.. Ох, кто ж мне скажет, правда это, ай нет? Я бы ничего… только б в ножки ей бросилась, прощение бы вымолила! Хоть бы знать наверное, что она спаслась!

При виде её искреннего горя у Всеслава явилось было искушение сказать девушке как есть, но он понимал: делать этого нельзя. Слишком рискованно, Люба могла поделиться с Денисом, а тому доверять пока не стоило. Только когда Анна окажется в безопасности — но для этого её нужно сперва найти.

— Люба, послушайте. Я вам очень сочувствую, но сейчас вам стоит вернуться домой и успокоиться. Я попытаюсь помочь, отыскать Анну Алексеевну, и, если найду — расскажу ей, как вы из-за неё переживаете.

Горничная с несмелой надеждой вгляделась в Полоцкого.

— Правда, ваше сиятельство? Правда, станете искать? И никому-никому про неё не скажете?

— Никому, Люба, клянусь. Я найду Анну Алексеевну, я тоже надеюсь, что она жива. А теперь — я провожу вас домой, иначе ваш жених перепугается и может поднять шум…

— И Елена Алексеевна беспокоиться начнут, — вздохнула Люба.

Когда они подъехали на лихаче к дому на Моховой, оттуда как раз выскочил Денис — раскрасневшийся, без шапки, с растрёпанными волосами. Он махнул извозчику, приказывая остановиться, но Люба уже открывала дверцу коляски…

— Любонька! Ну куда ж ты девалась?! Да зачем же ты? Да я б ему и пальцем тебя тронуть не дал! — взволнованно говорил Денис, помогая ей спуститься.

— А и пусть бы хоть избил, поделом мне! — бросила Люба. — Да и тебе тоже!

Денис потупился было, но тут узнал князя Полоцкого — его брови изумлённо взлетели.

— Ты… К князю, что ли, бегала?.. Да ты что ж?..

— К нему! А теперь я при его сиятельстве скажу, покуда не слышит никто другой! Вот чтоб мне с места не сойти: я тебя, Денис, хотя и полюбила на свою погибель, только пока Анна Алексеевна не найдётся жива и здоровёхонька, не видать тебе меня, как ушей своих! Вот только когда увижу её, прощение вымолю, тогда и пойду за тебя! А не то — убирайся, куда знаешь, ничего мне от тебя не надобно!

В голосе Любы звенели слёзы,

— Н-да, дела… — пробормотал он. — Характерная она у меня… Вы извиняйте, ваше сиятельство, и спасибо, что доставили.

— Денис, раз уж так вышло, что Люба была со мной откровенна: ты и вправду думаешь, что видел Анну Алексеевну?

Молодой человек немного помолчал, опасливо оглянулся на окна.

— Похожа была барышня та, очень похожа — но одета навроде по-нашему, а не по-господски. Разве барыня эдакие тряпки на себя надела бы когда? Нет, не могу утверждать — а Любке-то как хочется, чтобы Анна Алексеевна жива оказалась, да и я думаю, уж так было бы и лучше теперь…

***

Встреча с Денисом убедила Анну, что рано она успокоилась, ох, рано! Стоило только покинуть людской муравейник вокруг Сенной, тут же с домочадцем столкнулась! Она прямо представляла, как тот расскажет всё Левашёву — и, вероятно, на неё опять начнут охоту!

Или он не заметил её? Не узнал? Денис не сделал в её сторону ни одного движения, Анна готова была поклясться, что на обратном пути за ними никто не шёл. Но утешаться этой призрачной надеждой было бы неразумно. Нужно скорее уезжать — лучше всего куда-нибудь за пределы Петербурга, укрыться в тихом местечке, где их никто не знает!

Всё это Анна изложила Клавдии. И та пообещала поторопиться, вот только пусть подруга даст ей лишь несколько дней — вытянуть с барона побольше денег! Если каждую их встречу фон Ферзен будет так же щедр, как и в первый день, Клаша скопит достаточно, чтобы бежать, не боясь остаться на улице и без куска хлеба. И потом — с ними ведь ещё Илья, с которым непонятно, как будет, понадобиться ли ему в итоге доктор, или же всё обойдётся?

Против этого Анне нечего было возразить. В самом деле, тех медяков, что остались у неё после того, как Александра справила Илье одежду и обувь, хватило бы только, чтобы несколько дней не умереть с голоду! Не на улице же им спать! Квартировать всем вместе у Саньки тоже нельзя: слишком близко от Лялиной, кто-нибудь там их точно увидит, а с разъярённой «паучихи» станется отправить Анну обратно за решётку, а Клавдию посадить под замок!

Поэтому Анна скрепя сердце разрешила подруге повстречаться ещё несколько дней с Теодором — а как только в её руках окажется достаточная сумма денег, бежать в тот же самый день.

Глава 19

Прошло несколько дней, и Анне казалось, что их план вот-вот осуществится. Клаша исправно ходила к ней на уроки и ездила к барону фон Ферзену, который, казалось, был от неё в восторге. Барон дарил Клавдии украшения — всякий раз она возвращалась то с брошью, то с серьгами, то с браслетом стоимостью в несколько сотен рублей. Кроме того, он щедро награждал свою метрессу деньгами, и даже сводил в Малый театр на какой-то водевиль, от которого Клаша получила огромное удовольствие.

Анна же всё это время навещала Илью, чьё одиночество скрашивала только кошка Алька, да ещё иногда Александра принималась болтать с ним от скуки. Анна беспокоилась и спрашивала, не тяготит ли его сидение в четырёх стенах — на что Илья молча качал головой. Он не требовал, чтобы она уделяла ему много времени, только заклинал скорее уйти от хозяйки, да ещё — больше никогда не приближаться к тому самому дому на Обуховской.

Анна пока опасалась расспрашивать, отчего это он так боялся ту маленькую сухонькую старушку? Видя её своими глазами, она готова была поклясться, что в ней нет ничего угрожающего! Сам же Илья обладал страшной физической силой, да ещё — Анна помнила, как он меняется в приступе ярости, становится похожим на зверя в человеческом обличье! Не был ли его страх перед старушкой манией — одной из форм безумия?

Посоветоваться на этот счёт было не с кем, разве что с Клавдией — та же проявляла некоторое легкомыслие и считала, что Анна напрасно беспокоится.

— Ну что ты хочешь от него, чай, сидел человек столько времени, на цепи прикованный! Где тут быть в своём уме? — говорила Клаша. — Вот переедем куда-нибудь в тихое местечко, начнёте жить себе потихоньку, он и придёт в себя! Ты ж сама его и вылечишь! А там, глядишь — и к алтарю вас поведут! Смотри, Анюта, коли кого другого в крёстные матери позовёшь — обижусь!

Анна краснела, Клаша в ответ хихикала и подталкивала её в бок. Но какие тут мечты о браке и семье, когда они с Ильёй — несчастные изгнанники из общества, не имеющие ни паспорта, ни денег, ни жилья? И неизвестно, что с ними будет дальше?! Конечно, очень хотелось хоть помечтать, наконец, о счастье, которого Анна так долго была лишена в браке с Владимиром Левашёвым. Однако встреча с Денисом вновь всколыхнула в ней недобрые предчувствия. Анна пыталась гнать от себя дурные мысли, но получалось плохо.

***

Вернувшаяся откуда-то Лялина сухо оповестила Анну, что Клавдия нынче не придёт на урок, ибо немного нездорова. На тревожные расспросы Аграфена Павловна ничего не ответила, прибавила лишь, что жизни Клаши ничего не угрожает, и девушка скоро пойдёт на поправку.

Анна ничуть не удовлетворилась этими словами. Клавдия ни за что не пропустила бы возможность увидеться с подругой, позаниматься французским, попить чаю на их тесной кухоньке, почитать друг другу вслух и поболтать. Если же она не смогла прийти, значит захворала серьёзно!

Поэтому Анна в тревоге дождалась, пока Лялина удалится из дома, и поскорей отправилась в «Прекрасную Шарлотту». Она не переступала порог этого заведения с того раза, как Аграфена привела её самолично выбрать учениц.

Чернокудрая Дита отворила дверь и, узнав Анну, порядочно смутилась.

— Вам, Анна Алексеевна, госпожа Лялина требуется? — осведомилась она.

— Нет, я к Клаше, — коротко ответила Анна.

Из дверей уже выглядывали прочие девицы — любой неожиданный дневной визит был для них событием. Некоторые уже знали Анну как «учительницу» и приветливо здоровались с ней.

— Клаша, она… Ну… Хворает немного, — выдавила Дита, точно не решаясь, впускать посетительницу или нет.

— Мне очень надо её увидеть, Дита.

Анна без лишних слов отодвинула экономку рукой и проследовала в комнату Клавдии, которую ей указала одна из учениц. Проходя по тёмному коридору, графиня Левашёва слышала шёпот и чувствовала на себе любопытные взгляды, но это ей было всё равно. В маленькой комнатушке, которую занимала

При взгляде на подругу, которая попыталась приподняться ей навстречу, Анна замерла на месте и воскликнула:

— Клаша, кто это сделал?!

Спину и плечи Клавдии покрывали кровоподтёки, под глазом — синева, на скулах и подбородке — ссадины… Анна кинулась к ней, ощупала руки и ноги — кости вроде были целы, хотя девушка жаловалась на головокружение и тошноту. На затылке у неё, под волосами Анна нащупала огромную шишку — похоже, Клавдия получила сильный удар по голове…

Анна смочила собственный носовой платок холодной водой и положила ей на лоб. Клаша несомненно нуждалась в докторе, но, похоже, никто в «Прекрасной Шарлотте» не озаботился за ним послать.

— У тебя был врач? — на всякий случай спросила Анна подругу.

Та покачала головой:

— У нас свой есть, Аграфены старый знакомый — но он только по утрам и ходит, а позже — никогда. А простого врача Дита побоялась вызывать: будет же расспрашивать…

— Клаша, я попытаюсь написать моему старому знакомому, осторожно, не подписываясь. — Анна, разумеется, имела в виду доктора Рихтера. — Он придёт и осмотрит тебя без всяких вопросов, он хороший, добрый человек… Ведь возможно, ты серьёзно нездорова!

— Не надо, Анюта… — прошептала Клавдия. — Даже и хорошему человеку деньги платить придётся — там три рубля за визит выйдет, Аграфена подымет визг. Ну что такого, подумаешь: шлюху избили?..

Она попыталась усмехнуться, но распухшие губы горько искривились. Анна стиснула зубы; ей не хотелось расстраивать подругу ещё больше, но она не могла не спросить.

— Клаша… Это сделал он?

Прежде чем ответить, Клавдия некоторое время лежала молча, плотно прикрыв глаза. Из-под длинных тёмных ресниц сочились медленные слёзы. Анна ждала.

— Барон, да… Поделом мне. Ты предостеречь пыталась, а я не послушала. Так мне, дуре, и надо!

— Клаша, перестань! Кем бы ты ни была, это просто зверство! Этого нельзя так оставить!

Клавдия устало махнула рукой и поморщилась от боли.

Оказалось, не далее, как вчера днём барон фон Ферзен снова соизволил заехать за Клархен в своём новеньком роскошном ландо. Он вручил ей букет роз, флакон духов и изящный золотой аграф в виде цветочного венка, затем пригласил на прогулку по Летнему саду. Всё это выглядело ужасно мило и очаровательно — особенно памятуя, что их отношения были далеки от романтики обычных ухаживаний. И Клаша от души наслаждалась непривычным для неё вниманием кавалера: ведь будто настоящую даму обихаживает!

Когда, выпив кофею в кондитерской, они приехали к барону домой, тот трогательно отнёс Клавдию на руках прямо в спальню. Дальше всё шло совсем неплохо: барон был вовсе не груб, в меру горяч, пожалуй, даже и нежен, шептал «своей прекрасной Клархен» по-немецки и по-французски ласковые слова. Клаша же изо всех сил старалась угодить, честно отрабатывая щедрое вознаграждение. После того, как желания кавалера были удовлетворены, Клавдия собралась деликатно удалиться, не забыв выразить надежду на новую встречу, однако барон её не отпустил. Он предложил ей отужинать вместе и остаться с ним на ночь. Конечно же, Клавдия согласилась: ведь это означало новые щедроты со стороны фон Ферзена.

Они уютно расположились в столовой; прислуживал пожилой невозмутимый лакей, которого Теодор вскоре отпустил. После говяжьего бульона с пирожками и восхитительного жаркого приступили к десерту — и тут Клавдия заметила, что барон что-то очень усердно прикладывается к вину: на полу, рядом со столом, уже выстроились несколько опустевших бутылок рейнвейна, а Теодор всё не собирался останавливаться…

Ну что же, желает господин выпить — дело хозяйское! Клаша не обращала на это особенного внимания и вела себя, как обычно: улыбалась, шутила, говорила по-французски. Иногда фон Ферзен уже без стеснения усаживал её на колени, целовал, прикусывал за мочку уха, затем велел распустить волосы, и заявил, что так она гораздо красивее: настоящая речная дева Лорелея! Словом, ничего не предвещало плохого, напротив — барон, даже порядочно выпив, оставался ласков и мил!

А потом захмелевший фон Ферзен вдруг начал рассказывать о собственной супруге, что жила всё это время в Москве. Клавдия старательно слушала: что ей ещё оставалось! Барон бормотал неразборчивые жалобы: мол, и не любит-то его супруга, и презирает, и даже сын его, барона — не сын, а прижитый баронессой фон Ферзен неизвестно от кого ублюдок…

Клаша сочувственно кивала — ох, сколько раз ей приходилось выслушивать такие речи от пьяных кавалеров! Теодор в итоге даже разрыдался у неё на груди, хлюпая носом от жалости к себе… И тогда, утирая ему слёзы, Клавдия сказала что-то вроде: «Забудьте про госпожу баронессу, мой милый, она не стоит ваших страданий! Что вам до этой женщины, когда вы достойны самой верной любви?» — и прочее, что обычно говорила в подобных случаях.

Но на фон Ферзена эти слова возымели ужасающее действие: он вскочил, оттолкнул Клавдию и вскричал: «Как ты смеешь, потаскуха, произносить имя моей жены?! Ты кто такая? Что ты о себе возомнила?! Да ведь ты шлюха! Шлюха!»

Дальнейшее Клаша помнила плохо. Барон избил её до полусмерти, сопровождая удары воплями: «И это тебе, грязной потаскухе, я позволил осуждать мою жену! С кем я говорил о ней?! С уличной девкой, продающей себя за два рубля! И ты посмела назвать мою супругу недостойной!» Даже пьяный он был очень силён, так что Клавдии никак не удавалось вырваться и убежать.

Конец избиению положил старый лакей; в один момент он стремительно вошёл в столовую, без лишних слов оттащил своего барина от Клавдии и повёл в спальню. Барон, как ни странно, даже не сопротивлялся. Затем слуга помог Клаше встать, кое-как умыться и привести себя в порядок. Этот же старик позвал извозчика и на прощание дал Клавдии ассигнацию в сто рублей — всё это молча и невозмутимо. Можно было сделать вывод, что подобные сцены отнюдь не являлись для него чем-то неожиданным.

Анна слушала подругу и чувствовала, как в груди всё сильнее поднималась холодная ярость, тяжёлая, словно каменная глыба. Ей даже стало трудно дышать: захотелось превратиться в какое-нибудь чудовище с острыми зубами и когтями, терзать и рвать на части этих тварей, называемых «благородными людьми», таких как фон Ферзен, граф Левашёв и им подобные! Тех, кто думает, что им всё можно! Вот, если бы она обладала такой же силой как Илья, и могла бы самолично расправиться с фон Ферзеном! Ибо закон — что тут сделает

И тут ей пришла в голову одна мысль. В самом деле, зачем же разбираться с бароном собственноручно?! Существует и другой способ!

Анна посмотрела на Клашу: та по-прежнему силилась улыбнуться дрожащими, разбитыми губами.

— Да брось ты переживать, Анют… Вот ты мне говорила, и так оно и вышло. Нечего было жадничать… Хорошо, хоть вконец не изуродовал.

Анна погладила её по голове. До чего же невыносимо было видеть всегда весёлую, бойкую, насмешливую Клавдию в таком состоянии! «На её месте могла оказаться я. И сколько ещё девушек вот так же пострадают от этого изверга-барона!»

— Ты успокойся, поспи. Завтра придёт доктор, а потом и я посижу с тобой. Скоро всё пройдёт, — Анна понизила голос до шёпота, — а там только нас они все и видели! Уедем отсюда, никто нас с тобой никогда не найдёт!

— Прости, Анюта, подвела я тебя, — пробормотала Клаша. — Дурой я была…

— Ну полно, засыпай. А барон ещё пожалеет, — последние слова графиня Левашёва произнесла почти беззвучно.

***

Где квартировал фон Ферзен, Анна знала: барон нанимал роскошную пятикомнатную квартиру в доме близ Аничкова моста. Ей непременно нужно было зайти домой, чтобы сделать необходимые приготовления — правда, оставался риск столкнуться с Аграфеной Павловной.

Когда Анна переступила порог, Лялина находилась дома и пребывала в очень дурном настроении. Едва увидев Анну, она нахмурилась и хотела было уйти к себе.

— Повремените минуту, Аграфена Павловна, — обратилась к ней Анна. — Я желала бы знать, будет ли завтра у Клавдии доктор.

— Разумеется, Анна Алексеевна! — отрывисто проговорила Лялина. — Но я не понимаю, зачем вам в это вмешиваться?

— Затем, что это — подлость и зверство!

Лялина помолчала, затем пожала плечами.

— Я понимаю, вы переживаете за Клавдию, но увы… Таковы издержки её ремесла. Тут, моя милая, нет никакой уверенности ни в чём! Если хотите знать, барон уже прислал мне записку, извинился за вчерашнее недоразумение и предоставил щедрую оплату издержек…

— Недоразумение?! — перебила Анна. — Он называет это недоразумением?

— Ну, а что же? Оба они, господин барон и девушка, немного выпили, вот и получилось, что она сделалась резка и невоздержанна на язык. Вы же знаете Клавдию! Она всегда готова сказать какую-нибудь дерзость! Барон был разгорячён и случайно ударил её — чуть сильнее, чем собирался. Мужчине в такое состоянии сложно сдерживать себя…

— Всё ведь было совсем не так, Аграфена Павловна, и вы это знаете! — воскликнула Анна.

— Довольно! — сухо ответила Лялина. — Вас это не касается. Если мне не изменяет память, вы, Анна Алексеевна, сообщили мне, что ничего больше не хотите слышать о бароне. Вот и оставим этот разговор.

Лялина накинула бурнус и вышла, хлопнув дверью.

«Прекрасно!» — подумала Анна.

***

Сказать, что барон фон Ферзен был удивлён, увидев госпожу Калинкину на пороге своей квартиры, было бы сильным преуменьшением. Он буквально остолбенел и даже не пригласил гостью проходить.

— Вы?! — воскликнул он.

— Удивлены? — улыбнулась Анна. — Надеюсь, вы позволите мне войти?

— Да-да, разумеется, — промямлил «рыцарь».

Старый лакей невозмутимо снял с гостьи пелерину и, вместе со шляпкой, повесил всё в гардероб; барон же провёл Анну в гостиную, нервным тоном велел слуге подать чаю.

— Вы не ждали меня… Теодор, — начала Анна. — Вы ведь разрешите мне по-прежнему называть вас так? Должна признаться, я сперва не хотела даже слышать вашего имени — по понятным причинам. Но потом… Потом я убедилась, что не могу забыть вас так просто. Я думала о вас ночами, вспоминала ваши железные объятия, вашу силу, вашу страсть! О, признаюсь, мне ужасно хотелось тогда выцарапать вам глаза! И всё же…

— И всё же? — переспросил фон Ферзен, медленными шагами приближаясь к ней.

— Теперь я могу сказать… Ведь я уже пришла к вам сама, не так ли? Мне хотелось вцепиться в вас ногтями и расцарапать до крови ваше лицо… И одновременно — чтобы вы снова сжали меня в объятиях, как тогда, в кабинете! Это так странно, но я ничего не могла с собой поделать!

— Отчего же вы не пришли, когда я попросил Аграфену привезти вас? — быстро спросил Теодор.

— О, я испугалась… Мне тогда стало ужасно неловко, я просто не смогла вот так взять и сказать: «да»! — с застенчивой улыбкой заверила его Анна. — Я решила, что вы посчитаете меня слишком, м-м-м, слишком смелой… Но, видите ли — я всё-таки здесь…

Она нарочно замялась и умоляюще вскинула на него взор. Про себя Анна много раз репетировала эту речь, пока ехала к барону на извозчике. И, как ни странно, ей легко удавалась роль — внутренне она почти не чувствовала смятения и страха. Она должна отомстить за Клашу, и сделать так, чтобы ни одна девушка не пострадала больше от этого человека.

Единственное, отчего Анна испытывала тоску и боль в сердце — Илья не дождётся её нынешним вечером, а предупредить его не было времени. Ну ничего, завтра с самого утра она отправится прямо к нему! И всё равно, какое-то нехорошее предчувствие едва заметно саднило где-то внутри… Но нет, сейчас нельзя думать об этом, нельзя выходить из образа!

— Я так рад, что вы решили вырваться из этих проклятых условностей, навязанных обществом! — воодушевлённо воскликнул «рыцарь». — Я не ошибся в вас, Анна! Позвольте… Немного вина?

Они выпили — Анна сделала лишь пару глотков, наблюдая за бароном — а тот залпом опорожнил целый бокал, налил ещё… Графиня Левашёва просчитывала про себя: если Теодор, вернувшись со службы, не успел поужинать — вероятно, он захмелеет очень скоро.

Теодор отставил бокал; глаза его лихорадочно заблестели.

— Вы ведь останетесь сегодня со мной? Анна… Вы так прекрасны! Я прикажу, чтобы нам подали ужин… А теперь…

Он привлёк её к себе, стиснул в объятиях — так что кости хрустнули — и жадно стал покрывать поцелуями её лицо, волосы, плечи… Анна не сопротивлялась, считая про себя до тридцати — но и не отвечала на ласки.

— Однако вы что-то холодны, дорогая… — прошептал ей на ухо барон. — Понимаю, женская скромность, но… Вы ведь пришли не для того, чтобы показать своё целомудрие?

Анна рассмеялась:

— Будьте милы, Теодор, позвольте мне удовлетворить один маленький каприз. Во-первых: отошлите на сегодняшний вечер вашего слугу. Я не могу так… мне неприятно присутствие чужого человека.

— Да нет ничего проще! — улыбнулся Теодор. — А во-вторых?

— А во-вторых… — Анна конфузливо опустила глаза. — Мой каприз состоит в том, что вы позволите мне вас нарисовать.

Фон Ферзен восхищённо цокнул языком.

— Я в восторге от вашей изобретательности! Предчувствую, это будет интересно! Подчиняюсь. Однако, моя прекрасная орлица, всё же не увлекайтесь живописью: помните, я жду вас!

На всякий случай Анна прошла по всем комнатам, громко восхищаясь обстановкой и убранством — кроме них, там никого больше не было. Квартиру барона обставили холодно, роскошно, и так, чтобы в любой комнате можно было и запереться, и запереть дверь снаружи. Отлично!

Спальня была маленькой, полутёмной, с единственным окошком, выходившим во внутренний двор. Там находилась огромная кровать под балдахином, ковёр из медвежьей шкуры, умывальник, шкаф с зеркальными дверями. Постель была застлана белоснежным шёлковым бельём; Анна присела и провела ладонями по прохладным простыням…

— Ложитесь же, дорогой Теодор, — попросила она. — Я уже вижу, как прекрасно ваше тело будет смотреться на этом великолепии!

Барон с улыбкой исполнил её просьбу. По дороге он успел подкрепить себя ещё парой бокалов вина, и теперь неожиданное приключение казалось ему всё более увлекательным. Он стал раздеваться — и тут Анна едва не выскочила из комнаты, сообразив, что через минуту останется наедине с чужим обнажённым мужчиной… Она рассердилась на себя. Что за дурацкая паника, в самом деле? Она ведь продумала свой план до мелочей, и пока всё шло как нельзя лучше!

— Как прикажете расположиться, моя повелительница? — шутливо вопросил барон. — Готов во всём повиноваться!

Он улёгся на постель, подперев голову рукой — его тело с длинными ногами, смугловатой кожей и хорошо развитой мускулатурой матово темнело на белых простынях в отблесках свечей. Отстранённо наблюдая за фон Ферзеном, Анна отметила, что тот и в самом деле прекрасно сложен.

Сама же она умышленно опустилась на ковёр, поближе к полуоткрытой двери. С того места, где находился Теодор, он не мог видеть её рисунка.

— Вот так превосходно! — прошептала она. — А теперь — замрите… Да, так. Не двигайтесь и думайте… обо мне!

Барон застыл на простынях с мечтательным выражением лица; Анна же достала прихваченный с собою небольшой альбом для эскизов и графитовый карандаш. Она рисовала быстро и уверенно, не забывая поглядывать на улыбающегося «рыцаря».

Наконец Анна удовлетворённо оглядела свою работу и кивнула. Она на мгновение закрыла глаза, затем заслонила рисунок ладонью.

— Итак? — фон Ферзен с любопытством приподнялся на локте. И застыл; лицо его медленно покрыла свинцовая бледность.

В спальне раздалось раскатистое рычание. Фон Ферзену показалось, что в полутьме спальни, освещённой свечами, сам воздух вдруг заколебался и пошёл волнами. В двух шагах от него раскалёнными угольками загорелись чьи-то глаза: огромная пятнистая кошка приблизилась к нему, затем снова зарычала. Леопард?!

Барон с воплем подскочил с постели — но леопард молниеносно преградил ему дорогу и, точно в насмешку, уселся на ковёр прямо перед кроватью. Теодора сотрясала крупная дрожь, руки ходили ходуном. Он нащупал покрывало, будто оно могло бы защитить его от страшного хищника и медленно натянул до самого горла. Леопард же не сводил с него глаз и любое движение встречал грозным рыком.

— Ох, Господи… Ох, да что же это… Откуда он взялся? — беззвучно шептал несчастный барон.

До пистолета не добраться, ничего другого, кроме постельных принадлежностей, под рукой не было. Фон Ферзен сидел и трясся, боясь пошевелиться и даже громче вздохнуть. Он даже не заметил, как Анна неслышно выскользнула из комнаты. Барон уже вообще не помнил о ней.

***

На следующий день город поразила заметка в «Полицейских ведомостях» о небывалом случае: откуда-то, по-видимому, из частного зверинца сбежал леопард, крупная взрослая особь. Зверь ухитрился пробраться в квартиру, нанимаемую господином Ф., который, на беду, в тот вечер отпустил своего лакея со двора. Господин уже лёг почивать, и таким образом появление хищника застало его врасплох. Будучи совершенно беспомощным, Ф. провёл всю ночь в обществе леопарда. Наутро обнаружилось, что господин Ф., обезумев от страха, попытался атаковать леопарда голыми руками, отчего получил несколько болезненных, хотя и несмертельных ран. Хищник был отправлен в цирк Турнера до тех пор, пока не выяснится, кто его нерадивый владелец. Гораздо хуже оказалось то, что вследствие происшествия рассудок господина Ф. пришёл в весьма расстроенное состояние. Господин Ф. отныне нуждается в постоянном врачебном присмотре и, вероятно, будет вынужден навсегда оставить службу…

Анна отложила газету, купленную Полей. Теперь надо скорее проведать Илью, затем Клавдию — Анна от всей души надеялась, что подруга чувствует себя лучше, и у неё уже побывал врач.

Она торопливо оделась, и отворила дверь на лестницу, когда под ноги ей метнулась знакомая чёрная тень. Алька! Она вспрыгнула к Анне на руки, тревожно поглядывая блестящими глазками.

Ощущая, как гулко колотится сердце, Анна впустила кошку в квартиру, притворила дверь и со всех ног бросилась бежать. Алька ни за что не вернулась бы к ней вот так неожиданно, если бы с Ильёй и Александрой было всё в порядке.

Глава 20

— Ох, донёс, видно, кто-то на нашу Александрушку-матушку, не иначе, — говорил старичок, сосед Саньки, что напротив её квартиры нанимал себе каморку «от жильцов». — Тут как ввалились они поутру: обыск, мол… Александрушка-матушка так и обомлела, даже и сказать-то ничего не смогла…

Рано утром в квартиру Саньки постучали трое «в бронях сермяжных»: квартальный надзиратель в сопровождении полицейских солдат — они намеревались произвести розыск на предмет краденых вещичек. Как полагал собеседник Анны, Саньку выдал кто-то из хороших знакомых, а то и постоянных подельников, ибо полицейские явно знали, что и где искать.

— Ну вот, нарыли там сламу, что она прятала, да и забрали сердешную в участок: всё чин-чином, при свидетелях… А ещё это всё дело записали подробным образом, да покраденное изъяли, значит…

— Её одну забрали?! — перебила старичка Анна. — А где постоялец?.. Постоялец, что у неё жил?!

— Хм, да был тут некий господин, высокий да странный такой. Я ж и говорил: очень странный…

— Да где он теперь?! — выкрикнула Анна, не имея сил сдерживаться.

— А я-то откудова знаю? — заворчал старичок. — Ежели бы он нам доложился, а то…

Едва войдя, блюстители порядка начали спрашивать у перепуганной Саньки, кто ещё, кроме неё, находится в квартире? У той только и хватило соображения, что ответить: «Комнату у меня господин нанимают. Очень тихий, приличный господин». На вопрос, что за господин и как его зовут, женщина пробормотала что-то невнятное, мол, на что мне фамилия? Разумеется, полицейские этим не удовлетворились и распахнули дверь в

Окно осталось открытым; в квартире же больше никого на нашли, кроме маленькой и юркой чёрной кошки, которая, едва увидев полицейского, последовала за незнакомцем…

Выслушав рассказ, Анна в изнеможении закрыла лицо руками. Ну кто же знал, что сегодня на рассвете в Санькиной квартире вздумают произвести обыск! Клаша ведь уверяла, что для Ильи там будет совершенно безопасно! А теперь — где его искать? Неизвестно, помнит ли он хоть чуть-чуть расположение города, или всё позабыл за столько лет? Да и как ему выжить в таком суматошном, опасном и грязном месте, как Сенная, без денег, еды и какой-либо поддержки?!

Анна пыталась успокоиться тем, что Илья не даст себя в обиду, ведь впервые за последние годы он обрёл желание жить, когда встретил её… Но как теперь его найти?! Не рыскать же одной по всем окрестным подворотням, рискуя попасть в беду, быть ограбленной, обесчещенной или убитой? А обратиться за помощью ей не к кому; вот разве Клавдия могла бы подсобить, у неё тут везде тут друзья. Но Клаше нужен покой; и узнав об аресте сестры, она сильно опечалится, так что говорить с ней об этом пока не следовало…

Старичок смотрел на Анну вроде бы сочувственно. Подумав, она сунула ему монетку и попросила, если только он увидит где-то поблизости постояльца Александры, то чтобы передал ему записку. В ней Анна назначала Илье встречу у Обуховского моста каждый день после вечерни. Она далеко не была уверена, что послание попадёт к адресату, и что тот вообще как-то сможет его прочитать.

***

Будучи преображённым, Данила упрямо не оставлял свой пост вокруг дома ростовщика Дорошкевича, ибо понимал, что данный господин — их последняя ниточка, ведущая к Анне Левашёвой. Если и этот след будет утерян, что же: придётся начинать всё с начала! Данила видел, как страдает государь Всеслав, и отлично знал, что являлось этому причиной. Потеряв барыню Злату Григорьевну, князь жил лишь одной мечтой — её найти, а теперь выходило, что даже искать её они не имеют права! Они должны вернуть графиню Левашёву и сделать так, чтобы она встретилась с матерью, а иначе Всеславу Братиславовичу и жизнь будет не мила.

Наконец ростовщику был нанесён визит, показавшийся Даниле весьма любопытным. Дорошкевич принимал заклады до шести часов вечера; и вот, когда поток горемык-посетителей давно уже иссяк, в гости к нему заявилась некая дама. Данила насторожился: он ни разу не видел Аграфены Павловны Лялиной, но то, что женщина пришла к ростовщику в неурочное время, давало надежду, что возможно — это она и есть.

Дама, одетая прилично, в чёрном салопе, чёрной же шляпке, шла быстрым, уверенным шагом — стало быть, здесь уже бывала. У неё были ясные черты лица, светлые глаза, тонкие губы, пепельные, строго причёсанные волосы. Она торопливо поднялась по лестнице, постучалась: отворил сам хозяин, даже не спрашивая, кто там.

Данила проскользнул вслед за гостьей Дорошкевича в подъезд и убедился, что та скрылась именно в его квартире, а не направилась в другую. Теперь оставалось только ждать.

И ждать пришлось долго — светловолосая дама осталась у Дорошкевича на всю ночь. Рано поутру они вместе вышли из дома: как уже знал Данила, ростовщик с восьми утра принимал заклады — стало быть эти двое должны вернуться до этого времени.

Дорошкевич со спутницей уселись в пролетку извозчика и отправились по каким-то делам: сперва заехали в весьма респектабельный дом на Фонтанке, где дама вышла и позвонила в какую-то квартиру, но ей не отворили. С видимой досадой она вернулась к Дорошкевичу; далее поехали в магазин французских мод, где женщина сделала какие-то покупки. Следующим пунктом оказалась чайная…

Тощий рыжий пёс, торопливо бежавший по своим надобностям, ни привлёк ни чьего внимания, хотя не выпускал нужную ему пролетку из виду. Наконец, извозчик доставил Дорошкевича со спутницей обратно — к дому ростовщика. Дама поднялась наверх вместе с ним, но очень скоро вышла. Данила насторожился: женщина пошла пешком, а стало быть, следующее место назначения находился недалеко.

Они пересекли Сенную, прошли мимо рынка и подошли к огромному трехэтажному дому. Только приблизившись, Данила уже учуял слабые следы той, кого они с барином все эти месяцы искали столь безуспешно. Анна Левашёва, она была здесь! Запах, однако, чувствовался совсем слабо…

Женщина поднялась на второй этаж и отворила дверь собственным ключом; Данила расслышал, как она сурово окликнула кого-то — отозвался голос той самой девушки, с которой Всеслав разговаривал там, на Колтовской!

Стало быть, это и есть Аграфена Павловна, а девушка — её племянница Поля! Значит, и Анна Алексеевна где-нибудь тут, недалеко! Уяснив это, Данила что было силы бросился по направлению к дому своего господина — хоть бы успеть на этот раз, хоть бы не было слишком поздно!

***

Князь Полоцкий стучался к Аграфене Павловне Лялиной уже будучи в полной уверенности, что графиня Левашёва здесь была. Данила не ошибся: запах Анны, памятный им обоим, чувствовался хотя и слабо, но совершенно ясно. Стучать пришлось долго: жильцы явно не хотели открывать незнакомому человеку и пытались разглядеть его сквозь замочную скважину. Неважно — он готов был ждать хоть целую вечность.

— Что вам угодно? — раздался наконец из-за двери суровый женский голос.

— Я желал бы поговорить с госпожой Лялиной, вдовой коллежского секретаря.

За дверью немного подождали, затем чья-то тонкая холёная рука сняла цепочку и отворила.

— С кем имею честь говорить? — прищурилась хозяйка, когда Всеслав переступил порог небольшой и скромной, но опрятной квартирки.

— Князь Полоцкий.

Если она и удивилась, то не подала виду и так и продолжала стоять перед ним: прямая, строгая, точно наставница женского пансиона — гладко причёсанный пепельные волосы, тонкие губы, бледное лицо. Затем она вздохнула и жестом пригласила князя в небольшую комнату с покрытым скатертью столом посередине.

— Если не ошибаюсь, вы и есть Аграфена

— Да, это я и есть. Чем могу служить? — холодно спросила хозяйка.

— Я хотел бы видеть Анну Алексеевну, — глядя ей в глаза, ответил Полоцкий. — Я её добрый друг, и, не имея от неё вестей долгое время, беспокоюсь, не случилось ли с ней какой-нибудь беды. Дело в том, что я получил от Анны Алексеевны письмо, где было указано, что она нанимала у вас комнату. Поэтому, Аграфена Павловна, я и пришёл нынче к вам — я желал бы знать, где она сейчас находится.

Лялина нервно пожала плечами и опустилась на стул.

— Возможно, вы удивитесь, князь… Но я сама очень хотела бы знать, где теперь Анна Алексеевна! Потому, что с её стороны было верхом легкомыслия пропадать вот так!

— То есть… Вам неизвестно, где она сейчас? — пересохшими губами произнёс Всеслав. — Но ведь она была здесь — вчера или позавчера! Я чувствую…

— Увы! Что-то поздно вы пустились на поиски своей дамы сердца, — неприязненно ответила Лялина. — Особенно если «чувствуете» её присутствие здесь. Её никто не видел с позавчерашнего утра!

Всеслав закрыл глаза и изо всех сил втянул носом воздух, в котором, помимо множество других запахов, всё ещё держался запах графини Левашёвой. Разумеется, Лялина не лжёт — сейчас Анны тут нет, и, скорее всего она и правда последний раз побывала в этой квартире позавчера утром… Но куда же её увезли?! И кто? На лестнице и у дома запах был ещё слабее, перебитый огромным количеством прочих «ароматов»! Нет, даже ему, а тем более Даниле ни за что не взять точный след! К тому же Анна, похоже, не ушла пешком, а уехала. Возможно, стоило ещё покараулить вокруг дома, может быть Анна ещё вернётся — хотя Лялина, как видно, была уверена в обратном.

— Вам дурно? — донёсся до него голос Аграфены Павловны. — Князь?

Всеслав открыл глаза и заставил себя подняться. Он не надеялся вызнать об Анне что-то нужное у этой женщины. Если бы она была расположена к графине по-доброму, та не скрывалась бы так отчаянно и не сбежала бы отсюда куда глаза глядят. Могла ли Лялина приложить руку к её исчезновению?

— Аграфена Павловна, есть ли у вас хоть малейшее предположение, куда могла отправиться Анна Алексеевна?

— Нет. Не имею никакого понятия. Она поступила очень дурно, исчезнув вот так и не сказав ни слова — а ведь мы с племянницей беспокоимся о ней! Должна сказать, Анна Алексеевна — весьма легкомысленная девушка! Она не подумала, что не имела права уезжать, да ещё подговорить на это… — Лялина осеклась.

— Кого? Кого подговорить?!

— Это я так… У неё, кажется, была тут какая-то подруга, — крайне неохотно ответила Лялина.

— Вам известно её имя?

— Нет, — почти проскрипела собеседница. — Известно только, что обе они — в высшей степени неумные и непредусмотрительные девицы! Извините, не могу уделить вам больше времени, князь. У меня дела.

***

Всеслав вышел из дома и остановился, не замечая вокруг себя столпотворения, не опасаясь вечных обитателей Сенной — карманников, щипачей и прочих мазуриков. Он чувствовал приближение любого злоумышленника, его инстинкт всегда подсказывал, когда надо было опасаться врага. А вот Анна Левашёва ускользала от него уже в который раз — когда ему так надо было её найти! Он всё только ходит по её следам, словно по кругу, снова и снова! А через два дня наступит май; деревья скоро заволокутся зеленоватой дымкой, в молодой травке жёлтыми огоньками замигают цветы мать-и-мачехи! Солнце станет пригревать всё сильнее — и лето вступит в свои права…

Ветер над городом стих, и небо заволокло тёмно-фиолетовыми тучами, так что в одно мгновение наступило затишье — даже беспрестанное чириканье птах моментально смолкло. Приближалась первая весенняя гроза.