Принцы фейри

Глава 8

Никки Сент Кроу

«Принцы фейри»

Порочные Потерянные Мальчишки — 4

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно вознакомительныхцелях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудиториистарше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мыне претендуемна авторство оригинального произведения ине получаемникакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что данный контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами (через сообщения каналу) — и мы удалим файл из доступа.

Большая просьбане распространятьв социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки ине публиковатьфайл без указания ссылки на наш канал.

ϮϮϮ

После прочтения, будем рады отзыву, но ещё больше обрадуемся, если Вы оставите его автору наGoodreads(конечно без указания, что Вы прочли книгу в любительском переводе;))

ϮϮϮ

ПРИМЕЧАНИЕ:«Принцы фейри»— переосмысление истории Питера и Венди. Для этой более мрачной и жесткой версии персонажи сделаны старше.

Если вам нравятся романы в стиле «от врагов к любовникам» с горячими, беспощадными и морально неоднозначными героями, вам понравится эта серия.

Здесь вас ждут поцелуи из ненависти, драки, перепалки и ярко выраженная атмосфера «только тронь её — и ты труп».

«Принцы фейри»— заключительная (четвёртая) книга основной сюжетной линии цикла «Порочные Потерянные Мальчишки».

ϮϮϮ

Примечание переводчика:терминология максимально сохранена с книг издательства, 100 % гарантий не даю, так как у меня не было ни сил, ни времени, и что уж скрывать — ни желания, сравнивать каждое слово, выражение и т. д. Добавлю, что в книгах издательства слова «фейри» и «фея» используются повсеместно оба, часто к одним и тем же персонажам, я не стала нарушать данную «традицию» — так что это не ошибка, не опечатка или ещё что. =D Имена сохранены.

ТРИГГЕРЫ1

психические заболевания

курение

натуралистично описанный жёсткий секс

секс в общественных местах

групповой секс

сомнительное согласие

натуралистичное насилие

грубая/ненормативная лексика

плен/удержание в неволе

унижение и деградация

подчинение

бондаж/связывание верёвками

порка

игры с кровью

удушение

инсценированное насилие/согласованное несогласие

обсуждение сексуального насилия

Глава 20

Всем девочкам,

которым знаком звук

безмолвного крика.

«Питер был не совсем таким, как другие мальчики, но в конце концов испугался и он. По нему пробежала дрожь, словно по морю, где одна волна гонит за собой другую, пока их не станет сотни…»

— Дж. М. Барри

Мать босая, на руках у неё надрывно орёт ребёнок.

Это беспокойный мальчик, неугомонный и трудный, ему сложно угодить.

И проказник тоже. Она знает это, хоть и знакома с ним недолго. Ему всего две недели, но этого более чем достаточно.

Она поняла, что с ним будут одни проблемы, в тот самый момент, когда родила его.

Из всех её детей его рождение далось тяжелее всего: схватки были сильными, мучительными и затянувшимися.

Теперь прохладный песок пляжа поскрипывает под её ногами, пока она идёт к кромке воды. Ночь ясная, но тёплая, звёзды яркие, и она поднимает лицо к вселенной и улыбается им всем.

Потом младенец снова вопит.

У него ещё нет голоса, только жалобы, и он любит, когда их слышат все.

Обратите на меня внимание, — говорят его крики.Я тут самый важный.

Проказливый и самоуверенный.

Если она оставит его и даст ему место среди других своих детей, он уничтожит их всех.

Она знает это так же ясно, как знает его природу, и уже ничего нельзя изменить ни в одном, ни в другом.

Либо он, либо они.

Другого пути нет.

И всё же от этого у неё ноет в груди.

Бросить одного ребёнка, чтобы спасти остальных. Может быть, однажды он научится не быть таким вспыльчивым, но она не может позволить ему учиться этому рядом с ней.

Взяв огромный, свернувшийся в трубку лист, сорванный в лесной чаще, она кладёт его на поверхность воды, соорудив подобие плота. Она слышала, что воды лагуны могут быть целебными, и, возможно, они исцелят его беспокойный нрав.

Это самое малое, что она может для него сделать. Единственный шанс, который она в силах ему дать.

Она укладывает младенца. Лист проседает, вода хлещет вокруг него, и он вопит ещё громче, дрожа.

— Прости, — говорит она ему, затем подталкивает, и вода уносит его прочь.

Это должно быть бодрствующим сном. Скорее кошмаром, чем сновидением.

Когда я спал в своей гробнице, я порой просыпался в её полной, беззвучной темноте и задавался вопросом, не застрял ли я всё ещё в мире снов. Возможно, это как раз он, только вместо тьмы здесь золотой свет.

Это единственное разумное объяснение.

Динь-Динь мертва. Я убил её.

Не может быть, чтобы она стояла на моём балконе и произносила моё имя.

— Здравствуй, Питер Пэн.

В один миг проходит вечность.

Крылья Динь-Динь трепещут у неё за спиной. Она выглядит на тот же возраст, в котором была, когда я убил её, бессмертная и вне времени, более прекрасная, чем имеет право быть любой мёртвый.

На ней то же самое платье, в котором она была в ту ночь, когда я произнёс ей те запретные слова. Платье, похожее на скелет листьев, с квадратным вырезом на груди и рваным краем до колен. Вокруг неё кружится фейская пыльца и покрывает перила балкона, заставляя их мерцать в сереющем свете.

— Динь.

Я не произносил её имени очень долго, и слоги ощущаются проклятием на моих губах.

— Динь-Динь.

Она улыбается мне, и у меня перехватывает дыхание.

— Я так рада тебя видеть, — говорит она.

— Как ты здесь оказалась?

Её руки подхватывают складку платья, и она изгибает тело в скромную S-образную линию. Она хлопает ресницами.

— Соскучился по мне, Питер?

У меня в животе всё сводит.

Я не выдержу этого.

Её не может здесь быть.

Дарлинг не должна её видеть, и близнецы не могут узнать, что она жива, а Вейн… ну, я знаю, что сказал бы Вейн.

«Избавься от неё».

— Как ты здесь оказалась,

Мне нужно понять, какая магия привела её сюда, так ли остров снова наказывает меня? Может, это Тилли так издевается надо мной. Или Рок? Обладает ли Рок такой силой обмана?

Паника поднимается, словно огонь, к горлу.

Я должен избавиться от неё.

— Остров вернул меня, — отвечает она и делает шаг ко мне. Я отступаю, и она надувает губы.

Когда-то я бы уступил Динь. Я давал ей всё, что она хотела. Она была единственной подругой, которая у меня была, и я до ужаса боялся остаться без никого.

— Думаю, я должна быть подарком для тебя, моих сыновей и двора, — говорит она. Она взмахивает крыльями, и фейская пыльца подхватывается завихрением ветра, закручиваясь вокруг меня. — Немного света для твоей тьмы.

По шее стекает холодный пот.

Ко мне возвращаются шёпоты духов в лагуне.

Окутан тьмой, в ужасе перед светом.

Но это?.. Это должна быть какая-то ёбаная шутка.

Динь может выглядеть сияющей светом, но в ней всегда жила тьма. Думаю, именно поэтому мы так хорошо ладили. Друг в друге мы видели то, что редко замечали в других: готовность делать грязную работу. А иногда мы брались за эту грязную работу просто потому, что это было весело.

Какой урок пытаются преподать мне духи теперь?

Через сколько ещё обручей мне придётся прыгнуть?

Когда это закончится?

«Избавься от неё».

Я слышу Вейна где-то у себя в глубине головы. Средство для достижения цели. Что бы это ни было, это может принести только новые проблемы, а я устал от проблем. Я хочу хоть раз тишины. Хочу дышать. Хочу наслаждаться своей тенью. Хочу Дарлинг в своих объятиях. Я хочу…

Я хочу быть в мире с самим собой.

Эта мысль застигает меня врасплох. Она настолько неожиданна, что в носу начинает щипать, и это, должно быть, слёзы.

Я хочу лежать спокойно и больше ни о чём не беспокоиться.

Я вернул себе тень. Неужели я и правда должен снова играть в ту же игру?

Нет.Я не собираюсь, блядь, этого делать.

Ещё одно тёмное дело ради покоя того сто̀ит, и духи поймут, что я больше не пляшу для них, что бы за больная шутка ни происходила.

Я делаю вдох и произношу слова, которые поклялся никогда больше не говорить:

— Я не верю в фей, — говорю я.

Слова буквально обжигают язык, ещё сильнее, чем в тот первый раз, когда я произнёс их и увидел, как Динь умирает прямо у меня на глазах.

Только… в этот раз она улыбается мне, запрокидывает голову и смеётся.

Сми находит меня у бара, когда я наливаю шот лучшего капитанского рома. Тёмный напиток заполняет стакан и наполняет воздух пряным дымным ароматом.

— Уже очнулся, — говорит она.

— И, судя по голосу, ты просто безумно рада меня видеть, — я встречаюсь с ней взглядом в отражении зеркала над барной стойкой. По моему лицу всё ещё размазана засохшая кровь, она же заляпала изорванную рубашку. Капитан не потрудился выдать мне свежую одежду.

Я вполне могу догадаться, почему он позволил мне валяться в последствии устроенной мной бойни.

— Ты рассказала ему, да? — говорю я Сми. — И он уехал в Эверленд.

Один из плюсов того, что зверь наелся досыта, в том, что после этого моя интуиция особенно остра, как и чувства. А сейчас я капитана не чувствую. Когда я ищу его в своём поле осознания, там лишь пустота.

Сми не отвечает, и я подзуживаю её ещё чуть-чуть:

— Он ушёл, и тебя с собой не взял? — я неодобрительно цокаю языком.

Она скрещивает руки на груди. Сквозь окна с свинцовыми переплётами у неё за спиной хлещет солнечный свет, обводя её резким золотым сиянием. Я не знаю, который сейчас час, в доме Крюка нигде нет часов, а свои карманные, похоже, я где-то посеял. Но я бы предположил, что сейчас немного за девять утра. Когда я в последний раз кормился? Как долго был без сознания? Для таких, как я, обычный пир легко может вырубить на несколько дней. Но это был не обычный пир, а я не обычный человек.

— Да, я сказала Джезу, — произносит Сми. — Он отправился за ней, а я решила остаться.

И она, и я отлично знаем, что за этой историей стоит гораздо больше, но мне, по правде, плевать на их мелочные разборки. Мне нужно только понять, как это повлияет на меня. И только одна часть её фразы действительно касается моего будущего.

Он отправился за ней.

Венди Дарлинг.

Если он найдёт её первым, я сдеру с него плоть до костей.

Я опрокидываю стакан и залпом выпиваю спиртное. Жжение от алкоголя помогает сдержать вспышку злости. Капитан ушёл, и теперь мне нужен план. Нет смысла терять ебучий рассудок, как тупой мелкий ублюдок.

— Как давно? — спрашиваю я Сми.

Она отводит бедро, руки всё так же скрещены.

— Скажи, что ты с ним сделаешь, если найдёшь первым?

— Имеет ли вообще значение, скажу я правду или совру? Не уверен, что ты поверишь хоть во что-то.

— Я пойму.

— Ладно, — я наливаю ещё шот и поворачиваюсь к ней лицом. — По правде говоря, я ещё не решил. Всё зависит от обстоятельств. Но, скорее всего, я пырну его просто ради забавы.

Несколько долгих секунд выражение лица Сми не меняется. Мне нравится её способность не выдавать вообще ничего. Я никогда ещё не описывал женщину словом «каменная», но Сми могла бы быть мраморной статуей, чуть-чуть постарайся.

Спустя мгновение она подходит, забирает у меня стакан и ставит его на стойку, хотя я едва успел к нему притронуться.

— Хочешь знать, что я о тебе думаю? — спрашивает она.

— Не особо.

— Я думаю, что тебе почти всё безразлично.

Я смотрю на неё сверху вниз, пытаясь понять, с какой стороны она заходит. Я чувствую жалость, а жалость мне претит.

— Думаю, тебе почти всё безразлично, — продолжает она, — потому что ты считаешь, будто так будешь в безопасности. Если тебе мало что дорого, терять, по-твоему, почти нечего.

Между лопатками будто завязывается узел, и я снова меняю позу.

— Но знаешь что? — говорит Сми. — Когда тебе так мало что важно, тогда, когда тебе вдруг что-то правда становится важно, потерять это оказывается куда больнее.

Узел стягивается так сильно, что я уже чувствую его в груди. Инстинкт велит вывернуться и выйти из зоны её досягаемости, но я не покажу слабость такой пиратке, как Сми.

— Ну давай, — говорит она. — Угрожай

Мы несколько долгих секунд смотрим друг на друга. Дом безмолвен, и мы безмолвны, но в этой тишине сказано слишком многое.

— Ты мне нравишься, Сми, — говорю я ей. — Но, если ты ещё раз пригрозишь моему брату, это будет в последний. Я не художник, но я эксперт по насилию и нарисую ёбаный шедевр твоей кровью.

Я улыбаюсь и поднимаю стакан, осушая его залпом, всё это время не отводя от неё взгляда.

Когда возвращаю стакан на стойку, он с громким стуком ударяется о поверхность. Правый глаз Сми дёргается, но это единственная её реакция.

— Сделай нам обоим одолжение и не втягивай Вейна в это.

— Сделай нам обоим одолжение и не вздумай пырнуть Джеза.

— Не понимаю, почему тебя это волнует. Он бросил тебя.

— Не понимаю, почему тебя волнует девчонка Дарлинг, которую ты не видел много-много лет.

Узел в груди затягивается туже, выдавливая из сердца всё остальное.

— Потому что я собственник, мудак, — говорю я ей. — Мне даже не обязательно любить вещь. Или девчонку, если уж на то пошло. Что моё, то моё, и, став моим, это не может принадлежать кому-то ещё.

— Это почти жалко, эта сказочка, которую ты сам себе рассказываешь, — отвечает она. — И мне жаль Венди Дарлинг.

Налетают тёмные тучи, заслоняя солнце. Воздух становится леденящим. Необычное дело для Неверленда.

Сми косится на резкую смену погоды, а потом быстро вновь переводит взгляд на меня.

— Тебе пора уходить, Крокодил. Развлекайся в своём походе по уничтожению всего, к чему прикасаешься. Когда закончишь, подозреваю, вокруг тебя не останется ничего, кроме груды костей и пепла. Надеюсь, оно того стоит, — она кивает в сторону двери, таким образом меня отстраняя.

— Ты знаешь, где она? — я держу голос ровным, не выдавая ничего.

— Чтобы ты и её уничтожил?

Я втягиваю в себя глубокий вдох, ноздри раздуваются.

— Хочешь подробности по шагам? Хочешь знать, куда я засуну свой хер, как заставлю её кричать моё имя? Уничтожать что-то может быть приятно, Сми. Обещаю тебе.

— Ты безнадёжен, — говорит она.

— Разве мы не все такие на этой богом забытой цепочке островов?

Пожалуй, я уже слегка пьян. Иногда после того, как зверь нажрётся, мои внутренности работают не совсем как надо. Алкоголь может сразу ударить в голову. Обычно я не настолько пессимистичен.

Сми вздыхает:

— Я давно потеряла след Венди Дарлинг. У Джеза информации не больше, чем у тебя.

Она возвращается к двери и дёргает её на себя. На деревянной раме засохшая грязь, дверная ручка вытерта до блеска, позолота стёрта. Почему капитан позволил этому так выглядеть, если он так пиздецки помешан на внешнем виде?

Потому что он никогда не входил и не выходил через эту дверь, понимаю я. Эта дверь была для пиратов, для отбросов.Хитро сыграно, Сми.

Но если я что-то и знаю, так это как достаточно долго быть тем, кем кому-то нужно меня видеть, чтобы он опустил свою защиту.

А потом я их съедаю.

— Прощай, Сми.

Её прощанием служит резкий хлопок дверью перед моим носом.

Я выхожу на тропу.

Время для плана Б.

Я просыпаюсь от холода. С тех пор, как я оказалась в Неверленде, здесь всегда было тепло, по-тропически жарко. Никогда так холодно.

Я чувствую жар тел мальчиков вокруг себя. Вейн позади, его плотная линия у меня за спиной, рука крепко обхватывает меня за талию. Баш впереди, мои ноги переплетены с его. Кас у другого конца кровати, его рука сжимает мою лодыжку.

И всё же…мурашки.

Я открываю глаза на ранний утренний свет, первые лучи солнца льются в мою спальню через открытые окна.

Только свет какой-то размытый, больше серый, чем оранжевый.

И… это что, снег?

Я приподнимаюсь на локте. Вейн за моей спиной недовольно рычит. Баш тянется ко мне.

— Слишком рано, Дарлинг, — бормочет он. — Возвращайся в постель.

— В Неверленде вообще бывает снег? — спрашиваю я.

Крупные хлопья кружатся в свету, и когда ветер меняет направление, они влетают в комнату через открытое окно и тают на полу крошечными лужицами.

Тёмные брови Баша хмурятся.

— Никогда.

— Ну, сейчас он идёт. Прямо сейчас.

Его глаза распахиваются. Хмурый взгляд темнеет ещё сильнее, сон окончательно уходит, когда он смотрит на меня.

Потом он резко вскакивает и бросается к окну.

— Какого хрена?

— Что происходит? — спрашивает Кас, его голос ещё застыл во сне.

В груди нарастает давление. Мне требуется секунда, чтобы узнать это старое чувство — ужас. Я выросла с ним. Он преследовал меня, как призрак, растягиваясь по голым стенам, прячась в тёмных углах. Паника накрывает до того, как я успеваю разобрать, откуда всё это берётся, почему оно здесь.

Я снова ребёнок, прячущийся от чудовищ в темноте, напуганный тем, что принесёт будущее, до смерти боящийся безумия.

Моё дыхание учащается.

Вейн садится позади, прижимает к моей спине своё тёплое тело.

— Всё в порядке, Уин, — его голос низкий и тяжёлый у самого моего уха, и у меня в животе всё переворачивается.

С тех пор как мы с Вейном делим Тень Смерти Неверленда, от него уже не спрячешься. Он знает всё, что я чувствую. Всё, чего боюсь.

Я не знаю, почему от этой мысли глаза начинают жечь слёзы.

Разве я не всегда тянулась к любви? К тому, чтобы меня защищали и заботились обо мне?

Тогда почему я чувствую себя такой до чёрта уязвимой? Его интимное знание всех моих слабостей колет, как новая шерсть.

— Что-то не так, — говорю я ему.

Кас выбирается из кровати и подходит к ряду окон. Его дыхание клубится в воздухе.

Ужас растёт.

— Где Питер Пэн? — спрашиваю я.

Мы оглядываем комнату, наконец замечая, что его нет. Он убежал в свою гробницу? Мы для него — слишком много? Я для него — слишком много?

Съезжая с края кровати, я подхожу к Касу у окон. Его распущенные волосы ниспадают ему на плечи, порыв ветра подхватывает прядь и взвевает её вокруг нас, как занавес из тёмного шёлка. Кончики щекочут моё голое плечо.

Снаружи Неверленд укрыт тонким покрывалом снега, а за домом пляж сереет, волны с грохотом бьются о берег.

Ужас обвивается вокруг моих рёбер, как змея.

Я поднимаю на Каса взгляд:

— Ты когда-нибудь видел Неверленд таким?

Его глаза прищурены, устремлены к горизонту, брови сведены.

— Никогда, — признаётся он.

— Что это значит?

И тут я слышу далёкий шум сражения.

Я знаю, что это Пэн.

На мне только майка и трусики, поэтому я хватаю первую попавшуюся вещь — джинсовые шорты с обрезанными краями. Баш уже выскочил за дверь, и я следую за ним через чердак, по балкону и вниз по лестнице.

Вдали кричат чайки, и волны ревут на пляже.

Ужас колотится в мою грудину.

Что-то не так.

Что-то не так.

Этот ужас не мой.

Теперь я это понимаю, пока перехожу через задний двор, снег кусает мои босые ступни, немея пальцы.

Ужас принадлежит Питеру Пэну, и каким-то образом я чувствую, как он пульсирует по корням Неверленда.

Что-то очень,оченьне так.

И когда мы с Башем выходим на поляну в лесу, обнаруживаем, что Питер Пэн там не один.

— Охренеть, — выдыхает Баш.

Женщина с блестящим чёрным клинком у горла Питера Пэна. Она прижимает его к толстому стволу дуба. Кровь стекает из разрыва на коже и струйкой бежит по его обнажённой груди.

— Кто это? — спрашиваю я у Баша. — Чего ты хочешь? — обращаюсь я к ней.

И тогда она поворачивается ко мне, полные губы растягиваются в широкой улыбке.

И я понимаю сразу, потому что уже видела её в видении, в том самом, где она убила моего предка, первую из рода Дарлинг.

— Динь-Динь.

Она отступает от Пэна и лёгким движением запястья убирает нож.

— Какое удовольствие познакомиться с тобой, Уинни Дарлинг.

Её крылья взмахивают, поднимая её над лесной почвой. Она зависает всего в нескольких метрах над землёй, пока вокруг неё кружит золотая пыльца, разгоняя мрачную серость этого утра.

— Этого не может быть, — говорит Баш.

— Мой прекрасный мальчик, — Динь-Динь подлетает к нему. Он отшатывается.

— Не подходи ко мне.

Она выпячивает тонкую нижнюю губу.

— Разве так встречают мать после стольких лет?

— Ни хрена подобного, — выпрямляется Баш. — Это ёбаная шутка. Это Тилли так делает? — он оглядывает ближайший лес. — Хватит, сестра. Это ни хуя не смешно!

Динь-Динь снова опускается на землю, крылья замирают. Она делает шаг к Башу, но я перехватываю её.

— Ты слышала его, — говорю я ей.

Она на пару сантиметров выше меня, но у меня половина Тени Неверленда, и отступать я не собираюсь.

— Девчонка Дарлинг, — она поднимает руки ладонями вперёд, демонстрируя невинность. — Я всего лишь скучала по своему сыну. Разве мать не может обнять его после того, как провела полвечности во тьме? — она бросает выразительный взгляд на Питера Пэна, и у того играют желваки.

По тропе раздаются шаги, и через секунду к нам присоединяются Вейн и Кас.

— Како… — начинает Кас.

— Я в курсе, — обрывает его Баш.

Они переходят на свой фейрийский язык, и между нами беспорядочно перезваниваются колокольчики.

— Обещаю, я настоящая, — отвечает Динь. — Плоть и кровь, — она протягивает руку. — Давай. Я сама учила вас обоих распознавать иллюзии. Проверь меня.

Кас обходит меня, и у меня перекручивает внутри.

Мне это не нравится.

Кас тянется к ней и прикладывает широкую ладонь к её щеке. Она прижимается к его руке, и злость перевешивает страх.

Я и так знаю, что она им играет, пытается изображать, будто полна материнской любви.

Кас отдёргивает руку, словно обжёгся.

— Видишь? — крылья Динь светятся ещё ярче в сером свете.

Кас потирает пальцы, будто не может в это поверить, будто ищет подвох.

— Как это вообще возможно? — спрашивает Баш.

— Неверленд всегда был местом магии и невозможного, разве нет, Питер Пэн? — Динь-Динь поворачивается к нему, всё ещё прижатому к стволу дуба, с кровью, стекающей по груди. Он выглядит ошеломлённым. Сильнее, чем мне хотелось бы признавать.

— Ты был первым воплощением магии и невозможного, — продолжает она. — Не так ли, Питер Пэн? За всё то время, что я провела там, внизу, с духами лагуны, слышишь много любопытных вещей о мифах и людях. И о людях, которые воображают себя мифами.

Пэн каменеет.

— Хватит, — Вейн выходит на середину поляны. — Чего ты хочешь? Скажи и свали нахрен.

Динь склоняет голову, глядя на Вейна снизу вверх, и моя территориальная внутренняя стерва едва не валит деревья.

— Я знаю тебя, — говорит она. — Тёмный. Духи лагуны тебя обожали, — она тянется к нему, будто собираясь провести пальцем по его груди, но он перехватывает её руку ещё до того, как она касается его.

— Осторожнее, — предупреждает он.

— А не то что? — спрашивает она.

— А не то я отправлю тебя обратно на дно лагуны. Без лишних вопросов.

— Можешь попробовать, — она делает пируэт, её крылья то распахиваются, то складываются, и снова раскрываются. — Питер Пэн уже произнёс непроизносимые слова, — Динь неодобрительно цокает языком. — Я не хочу ссориться, — добавляет она. — Я пришла загладить вину. Протянуть оливковую ветвь, — её голос поднимается, когда она раскидывает руки. — Приходите во дворец фейри на пир и празднование моего воскрешения. Мы все можем быть друзьями.

— Мы не такие уж тупые, — говорит Баш.

— Конечно нет. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты вернулся домой, туда, где тебе место.

Кас встаёт рядом со своим братом-близнецом.

— Дворец фейри больше не наш дом.

— Я могу это изменить, — Динь-Динь сворачивает на ближайшую тропу. — Я попросила вашу сестру снять с вас изгнание и вернуть вам крылья. Это минимум, который мы можем сделать, чтобы показать свои благие намерения, — она замирает посреди тропы и оглядывается на нас через плечо. — Давайте объединим Неверленд и прекратим сражения. Это всё, чего я теперь хочу. Возвращайтесь домой, мои дорогие сыновья. Дворец готов принять вас с распростёртыми объятиями.

Крылья, сияющие в мутном, полном снега дневном свете, поднимают её в воздух, и она исчезает за ближайшим поворотом в облаке фейской пыльцы.

Мои глаза жгут, пока я смотрю ей вслед, близнец рядом со мной застывает так же неподвижно.

Мы не в силах отвести взгляд.

— Это реально?— спрашивает Кас.

— Если нет, то это лучшая иллюзия из всех, что я когда-либо видел.

Неужели наша дорогая сестрица пала так низко? Заманивает нас миражом собственной матери?

Сердце колотится, руки трясутся. Я не могу игнорировать давящую тяжесть у грудины, подталкивающую менячто-тосделать. Но что? Что, чёрт побери, нам с этим делать?

Если она настоящая, то как? Как она вернулась?

Я не понимаю, злюсь я, мне грустно, горько, или я в ужасе, или восхищён… или всё сразу. Возможно, мои эмоции похожи на миску бабушкиного супа из всего, что осталось от урожая. Все овощи с конца сезона: мелко порезанные, пюрированные, помешанные, помешанные и ещё раз помешанные.

Нана ненавидела

Но теперь я понимаю: Нана ненавидела Динь-Динь, потому что та была бессердечной сукой.

Нана ненавидела Динь-Динь, потому что Динь-Диньне любиламоего отца. Она просто им пользовалась.

Была ли она всегда такой? Иногда я задумываюсь, какой была моя мать до того, как потеряла Питера Пэна и окончательно слетела с катушек.

А теперь…

Когда золотое сияние Динь тает вдалеке, я наконец поворачиваюсь и смотрю на Пэна.

Его взгляд всё ещё прикован к той самой точке, но сам он находится гораздо дальше.

Физическая, почти осязаемая боль прорезана в тонких линиях вокруг его глаз.

Мать могла ненавидеть большинство людей и раздавала любовь так же щедро, как камни отдают кровь, но всегда был один человек, рядом с которым казалось, что сердце у неё всё-таки есть.

И я всегда немного завидовал ему из-за этого. Что было в нём такого, чего не было у нас, её собственной плоти и крови? Кас, Тилли и я были всего лишь ещё одними фигурами в её игре. Переставь нас сюда. Переставь нас туда.

Но Питер Пэн… если мы были её игровыми фишками, то он был главным призом.

И что она чувствует к нему теперь, раз снова жива? После того, как он её убил?

Это плохо.

Это очень плохо.

Что, чёрт возьми, творит лагуна и какого хрена она это делает?

Сначала Бальдр, а теперь Динь-Динь.

Я поднимаюсь обратно по лестнице в дом, пересекаю чердак. Останавливаюсь у бара, тянусь через стойку и хватаю ближайшую бутылку виски. Это яблочная смесь из смертного мира, с зелёной этикеткой и золотой пробкой. Не лучший вариант, но сгодится. Я переворачиваю пустой стакан, наливаю два пальца и опрокидываю.

Сначала сладость обволакивает язык, потом огонь обжигает горло. Когда алкоголь оседает в желудке, часть эмоций распутывается, и я наконец могу в них разобраться.

Гнев побеждает.

Кас поднимается ко мне следом.

— Налей и мне.

Я послушно наливаю и протягиваю ему. Он быстро осушает стакан и шипя выдыхает, проводя тыльной стороной ладони по губам.

— Что это, блядь, такое?

Уинни и Вейн заходят следом за нами, потом Питер Пэн.

Он выглядит так, словно увидел призрака. Живого, дышащего призрака.

Сейчас всё изменится.

Вообще нахрен всё.

— Это явно ловушка, — говорит Вейн и шевелит пальцами, показывая, чтобы я и ему налил.

Я выстраиваю в ряд на стойке несколько стаканов и небрежно плескаю в них виски.

— Разумеется, ловушка, — отвечаю я и передаю ему один.

Он осушает половину залпом. Его волосы растрёпаны, несколько тёмных прядей свисают на лоб и закрывают глаза. Хотя он потерял Тень Тьмы Даркленда и теперь носит Неверлендскую, его глаз всё ещё отмечен старым шрамом от тени Даркленда: три глубокие зарубки над правым глазом, сам глаз полностью чёрный.

Шрамы, может, и остались, но он изменился. Я только пока не понимаю, как именно. И что это значит для нас.

Теперь у него с Дарлинг есть нечто общее, чего нет у остальных, и я не могу решить, ударило ли это ему в голову. Он и раньше был высокомерным мудаком. Может, я просто не замечу, если он станет ещё более высокомерным мудаком.

Дарлинг стоит у края комнаты, скрестив руки на груди. Она почти ничего не сказала. Что тут, блядь, вообще скажешь? Моя мать убила её предка только потому, что та любила Питера Пэна.

Дарлинг любит Питера Пэна.

Я люблю Дарлинг, и мой брат тоже.

Динь-Динь нужно убрать. Она наверняка уже что-то замышляет. Скорее всего, сейчас во дворце…

— Дерьмо, — вырывается у меня. — Тилли.

Тёмный взгляд Каса мечется ко мне, глаза сужены, руки скрещены, как у Дарлинг. Из нас всех они двое больше всего похожи, если поставить нас в ряд и мерить по шкале. Добрый, мягкий и нежный конец шкалы. Жестокий, гнилой и порочный — другой. Мой близнец умеет быть жестоким, но предпочитает мягкость, если ему это сходит с рук.

— Наша дорогая мамочка перекрутит Тилли в узел, — говорю я Касу на нашем фейрийском языке.

Мы очень давно воюем против нашей сестры, королевы фей, но о моих истинных чувствах говорит тот факт, что первая мысль у меня в голове сейчас: спасти её от собственной матери.

Наша младшая сестра не ровня Динь-Динь. Никогда ею не была.

Но пришла бы сестра с нами добровольно или нам пришлось бы выволакивать её из дворца, пока она орёт и отбивается?

— Это для твоего же блага, — сказали бы мы ей. Поверила бы она нам когда-нибудь? Мы ради этого же убили отца, и к чему это нас привело.

Динь-Динь сказала, что попросила Тилли снять с нас изгнание и вернуть нам крылья.

Добрая воля. Ха. Скорее уж херня собачья.

Мы с Касом оба хотим вернуть свои крылья.

Больше, чем почти всё.

Больше, чем Уинни?

— Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит Кас.

— Ни хрена ты не знаешь, — огрызаюсь я.

Я вообщесампонимаю, о чём думаю?

Искушение — штука проклятая.

Мы с Касом единственные двое в этой комнате без тени и без крыльев. Мы прибиты к земле, когда всё, чего нам хочется, — это, блядь, летать.

— Говорите вслух, принцы, — Вейн опустошает свой стакан. Когда он ставит его, чёрный глаз зловеще поблёскивает. — Сейчас не время для секретов.

Кас вздыхает и облокачивается на бар.

— Мы хотим вернуть свои крылья.

— Она врёт, — Пэн заходит дальше в комнату. — Я всегда умел читать Динь-Динь. Легче, чем большинство. И она врёт. Она не просила вашу сестру о ваших крыльях. На самом деле, готов поспорить, она даже не посоветовалась с Тилли насчёт того, чтобы вернуть вас ко двору.

— Они всё время дразнят нас этой морковкой, — говорит мой близнец. — У меня уже горит зад от всего этого.

— Знаю, — Пэн проводит рукой по волосам и начинает расхаживать по чердаку. Его шаги медленные, но выверенные.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я его.

Повернувшись к нам спиной, он отвечает:

— Я так и не спросил вас… где ваши крылья? Как вы могли бы их вернуть?

Мы с Касом переглядываемся. Нана вбила в нас железную уверенность, что никто за пределами мира фейри не имеет права знать о наших обычаях. Но Питер Пэн не меньше часть Неверленда, чем мы, да и вообще, нас изгнали, так что я

— В общем и целом, — начинаю я, — если летающий фейри лишается крыльев в качестве наказания за проступок, крылья сжигают. Но королевская линия от этого наказания освобождена, поэтому крылья хранятся в хранилище в магическом сосуде. Мы не знаем, какой сосуд выбрала наша сестра.

Оттолкнувшись от стойки бара, Кас продолжает:

— Вернуть их нам — всего лишь вопрос передачи сосуда. Сам факт дара снимает связывающую магию с этого сосуда и тем самым возвращает нам крылья.

— Когда вы в последний раз были в этом хранилище? — спрашивает Пэн через плечо.

— Много-много лет назад, — отвечаю я.

— Насколько сложно было бы найти сосуд? — он оборачивается к нам, когда доходит до Древа Неверленда. Попугайчики этим утром молчат, но пикси-жуки то и дело вспыхивают и гаснут, наполняя затенённые ветви мягким золотым светом.

— Хранилище огромное, — отвечаю я.

— И забитое под завязку, — добавляет Кас.

— Но это не было бы невозможным, — говорю я. — Мы бы узнали, как только почувствовали.

— И что ты предлагаешь? — Вейн останавливается напротив Пэна посреди чердака. — Вломиться во дворец фейри, пробраться в их хранилище и спиздить обратно их же крылья? Крылья, которые спрятаны в каком-то неизвестном магическом сосуде, пока весь двор фей сидит у нас на головах, под предводительством мелочной королевы фейри и её воскресшей злой мамаши?

Пэн какое-то время смотрит на Вейна, потом зажимает сигарету губами и крутит колесико зажигалки, поджигая огонь. Подносит пламя к сигарете и затягивается, затем щёлкает зажигалкой, закрывая её. Глубокая затяжка заставляет уголёк ярко вспыхнуть между ними, пока они продолжают сверлить друг друга взглядами.

После долгого выдоха дыма Пэн говорит:

— Да.

Вейн отворачивается.

— Да ёб твою…

— Даже если мы вернём свои крылья, — говорит Кас, — нам всё равно придётся разобраться с матерью и с Тилли.

Пэн делает ещё одну затяжку, и пепел осыпается с сигареты, кружась вниз на деревянный пол. Сейчас я не могу его прочитать. Не то чтобы когда-то было легко. Просто хотелось бы хоть раз, чтобы он хоть что-то выдал.

— Я обещал вам, что помогу вернуть их, — говорит он. — И я должен сдержать обещание. Динь-Динь знает, что это единственное, что действительно вас зацепит, и, хотя я знаю, что вы выбрали свою сторону, и это моя сторона, я также знаю, что сделал бы сам, окажись перед таким же искушением.

— Ты намекаешь, что мы выберем нашу неживую мамочку и свои крылья вместо тебя? — спрашивает Кас.

— А ты намекаешь, что откажешься от своих крыльев? — парирует Пэн.

Кас хмурится и отводит взгляд.

Всё, разумеется, куда сложнее, но, если свести всё к сути, остаётся один неоспоримый факт: мы пиздец хотим свои крылья обратно.

Мы хотим летать. Мы хотим снова почувствовать себя целыми.

Пэн, Вейн и Дарлинг могут взмыть в небо в любой момент, а то, что мы с Касом застряли на земле, нарушило баланс в нашей группе.

Мы ещё ни разу не проговаривали это вслух, ни один из нас. Но это всё равно есть между нами, как трещина, рассёкшая землю, чёткая линия, разделяющая нас и их.

Динамика в группе изменилась, сила сместилась. И что это значит для нас? Я уж точно никак не ожидал, что тень достанется Дарлинг. Не то чтобы я мог винить её. Она не стремилась её получить. Она жертва обстоятельств.

Но это всё равно не меняет фактов.

По лестнице слышатся шаги. Не человеческие, а волчьи. Когти Бальдра громко цокают по дереву, пока он поднимается к нам.

Идеальное время.

Достигнув чердака, он не обращает на нас ровным счётом никакого внимания. Вместо этого идёт прямо к Дарлинг, обходит её кругом и опускается на зад, устраиваясь у неё сбоку, так что макушка у него как раз на уровне её талии.

Я подхожу к нему.

— Что ты знаешь о том, что лагуна вернула нашу мать из мёртвых?

Бальдр поднимает на меня взгляд, его янтарные глаза сияют. Дарлинг зарывает пальцы в его загривок, почёсывая, и он буквально тает под её руками.

— Молчаливый стал, да?

Он закрывает глаза.

— Мы не получим ответов от собаки, — Вейн плюхается в одно из кожаных кресел и закидывает ботинки на низкий столик. — Но, чтобы всё было прозрачно: я считаю, что это ебанутейшая идея, и, если близнецы хотят летать, я с радостью помогу. Я смачно пну вас с обрыва Скалы Покинутых. Вот тогда вы точно полетите.

— Не веди себя, как придурок, — говорю я ему.

Он выпрямляется.

— Как там было у смертных, Уинни? Пословица про дураков.

Она присаживается рядом с Бальдром на корточки, и тот тычется носом ей под подбородок.

— «Обмани меня один раз — позор тебе. Обмани меня дважды — позор мне».

— Вот именно. И сколько раз твоя сестра уже водила тебя за нос?

Я пересекаю комнату и скидываю его ботинки со стола, чтобы сесть на край. Опершись локтями о колени, я подаюсь к нему вперёд. Он хмурится на меня.

— Слушай, Тёмный. Я бы предпочёл нажраться в дрова, привязать Уинни к своей кровати и трахать её, пока она не начнёт кричать, а не разбираться с моей неживой мамашей и коварной сестрицей. Естественно, я хочу первое. От второго у меня болит голова. Но когда-то у тебя тоже была сестра.

Он склоняет голову, линия челюсти каменеет, глаза сужаются.

— Осторожнее, принц.

— Но ты делал сомнительные вещи, чтобы за неё отомстить.

— Да. Чтобы отомстить, — повторяет он. — Она уже была мертва.

— А если бы нет? Если бы она была жива, что бы ты сделал, чтобы её спасти? — голос у меня предательски срывается, и, хоть я и думал, что отрезал себя от любых чувств к Тилли, тело выдаёт правду. В носу жжёт от слёз. — Ты бы спас её, даже если бы спасать пришлось от неё самой?

— Моя сестра никогда не пыталась меня убить, — замечает он.

— Если бы она прожила достаточно, чтобы увидеть, во что ты превратился, возможно, попыталась бы.

Он бросается на меня. Мы вместе летим через край стола и с грохотом врезаемся в пол. Он сверху, воздух вокруг темнеет и закручивается спиралью. Он отводит руку назад и замахивается, но я на секунду быстрее и создаю иллюзию, превратив себя в Уинни. Этого достаточно, чтобы сбить его с толку на краткий миг, заставить его притормозить. Достаточно, чтобы я смог зацепить его ногой и опрокинуть. Я вскакиваю сверху на него и заезжаю кулаком по челюсти.

— Прекратите! — кричит Уинни.

— Подло, — произносит Вейн и перехватывает мой второй удар. Его хватка

— Будто ты когда-то играл по-честному, — огрызаюсь я и сжимаю левый кулак. Он хватает и его, так что я бью его лбом в лицо. Из его носа бьёт кровь. От удара у меня зубы клацают друг о друга, во рту расползается металлический привкус.

— Пэн! — кричит Уинни. — Сделай что-нибудь!

— Пусть дерутся, Уинни, — говорит Кас. — Они иногда так делают.

— Это не делает это нормальным.

Сжав мои кулаки в своих руках, Вейн перекатывает нас и оказывается сверху. Его удар по моей челюсти отдаётся вибрацией по всему позвоночнику.

Он заносит руку для следующего удара, когда в него врезается гибкая фигура, сшибая его с меня.

Я рывком поднимаюсь, пока тьма заполняет чердак, закрывая серое небо и свет пикси-жуков.

— Хватит, — говорит Уинни, её голос звучит зловещим эхом. Она сидит верхом на Вейне, его спина распластана по полу. — Иначе я протру вами пол.

Вейн сверлит её взглядом снизу, а я, несмотря ни на что, не могу не рассмеяться.

Уинни поворачивает свои чёрные глаза ко мне, ярость прорисована в складке меж бровей.

— Прости, Дарлинг, — я поднимаю руки, показывая свою невиновность. — Я в тебе не сомневаюсь. Но видеть, как такая щуплая девчонка, как ты, валит Тёмного, — это практически комедийный скетч.

Дарлинг слезает с Вейна, и он поднимается на ноги. Кровь всё ещё течёт у него из носа, и он тыльной стороной костяшек пальцев размазывает её. Под нижней губой остаётся кровавая полоса.

— Именно этого и добивалась бы Динь-Динь, не так ли? — глаза Дарлинг из чёрных снова становятся ярко-зелёными. — Чтобы мы грызлись между собой, а близнецы отдалялись от нас, — её взгляд полосует меня, и настоящая боль опускает уголки её рта.

Дарлинг переживает? Ну, блядь. Не понимаю, с чего бы ей во мне сомневаться.

Я подхожу к ней, во рту стоит яркий привкус крови, и обнимаю. Проглотить её целиком проще простого. Она вполовину меньше меня, едва намёк на девчонку.

— Я тебя не оставлю.

Она тает у меня в руках и обхватывает за талию.

— Это же твоя мать, — её голос почти не слышно, он глушится о мою кожу. — И твоя сестра. Они или эти мудаки. Как тут выбирать?

— Может, мне и не придётся.

Дарлинг чуть отстраняется, но руки всё ещё сцеплены у меня за спиной. Ей приходится задирать голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Пэн тоже не хотел выбирать, — напоминает она. — И посмотри, к чему это его привело.

Поверх головы Дарлинг я нахожу Питера Пэна. Он теперь у окна, смотрит на мрачное небо Неверленда.

Никто не знает лучше Питера Пэна, насколько коварной может быть моя мать.

Он волнуется?

У меня стойкое ощущение, что да.

У меня никак не получается выбросить из головы слова Динь-Динь.

«За всё то время, что я провела там, внизу, с духами лагуны, слышишь много любопытных вещей о мифах и людях. И о людях, которые воображают себя мифами».

Люди, которые воображают себя мифами.

Это было адресовано мне. Я знаю. На что она намекала? На то, что я не тот, за кого себя принимаю?

За окнами чердака всё ещё падает снег из тяжёлых тёмных туч, и в воздухе стоит неоспоримый холод.

Я думал, что уже решил эту проблему.

Возвращение тени должно было всё исправить, включая Неверленд. Но остров снова кажется далёким. Тише, чем мне бы хотелось.

Почему, чёрт возьми, идёт снег?

Почему остров вернул Динь?

Есть ещё слова, которые раз за разом шепчутся у меня в глубине сознания:

Небывалый Король.

Небывалый Король.

Получивший свет, запертый во тьме.

Слышишь ли ты нас теперь, Небывалый Король?

Я думал, духи лагуны предупреждают меня о моей склонности к жестокости и насилию. О том, что я не могу и дальше идти по жизни, ничего не чувствуя и ни о ком не заботясь.

Дарлинг была моим светом. Или я так думал.

Тогда почему, сука, Неверленд во тьме?

Почему он кажется таким далёким?

Позади меня Дарлинг зовёт по имени, но я едва слышу её из-за рёва в ушах.

«Люди, которые воображают себя мифами».

— Питер?

Я рывком выныриваю из оцепенения.

— Не называй меня так.

Дарлинг хмурится, глядя на меня снизу вверх:

— По имени?

Я снова отворачиваюсь к окну и наблюдаю, как вихрь снежинок подхватывает восходящий поток воздуха.

— Динь-Динь зовёт меня Питером.

Может, я и провёл на земле Неверленда дольше, чем Динь, но с её возвращением меня словно снова свели к мальчишке. Я не готов. Я уязвим.

Ладонь Дарлинг на моём предплечье пробирает меня холодком вдоль позвоночника. Не от холода, а от резкого контраста её тепла.

— Тогда просто Пэн.

Я снова сглатываю. Во рту пересохло. Мне нужно выпить.

Что лагуна пыталась мне сказать? Духи предупреждали, что всё к этому придёт? Я проглядел знаки, потому что был слишком, блядь, самоуверен, чтобы слушать?

Возвращение Динь-Динь звучит как очередной удар в набат.

— Мы разберёмся с этим, — говорит Дарлинг. — Если будем держаться вместе и…

Близнецы снова спорят с Вейном, пытаясь решить, что делать, как подступиться к этой новой проблеме. Каждый день что-то новое.

Когда мы вообще отдыхаем?

— Мы не пойдём во дворец, — говорит Вейн.

— Пойдём, — отвечаю я, поворачиваясь к ним. Пальцы Дарлинг сползают с моей руки, и без её прикосновения мне сразу становится холоднее.

— Какого хера у тебя в голове? — спрашивает Вейн.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, там читается тревога. Но теперь она не только обо мне. Он переживает за Дарлинг. Боится, что я окончательно ёбнулся и потащу под удар и её тоже. Возможно, он прав. Возможно, я сам не понимаю, что, мать вашу, делаю.

Но я также знаю, что не могу ничего не делать.

В прошлый раз я ничего не сделал, и Динь-Динь убила первую Дарлинг.

Мы все здесь именно потому, что я ничего не сделал.

— Мы идём во дворец, — говорю я ему и держу голос ровным. Я не потерплю возражений. — Если мы не пойдём, мы покажемся слабыми. А я знаю Динь лучше, чем любой из вас. Если мы проигнорируем её, это только подстегнёт её жестокость.

— Поход во дворец подставляет нас всех, — Вейн показывает на Дарлинг. — Она — наша слабость, и эта ёбаная фея об этом знает. Она использует её против нас. Это может быть не в лоб. Это может вообще не быть очевидным. Но так или иначе, она нас разделит, и мы все рискуем

— Я знаю, — перебиваю я его, потому что знаю, куда это ведёт, и не хочу об этом думать. Если начать об этом думать, воздух застынет у меня в лёгких, а сердце сожмётся так, что вот-вот лопнет.

Вейн прав: Дарлинг — наша слабость, и Динь-Динь это знает.

Но она не причинит ей вред прямо у нас на глазах. Динь действует из тени. Она враг, который получает больное удовольствие от того, что заставляет нас гадать, где и когда ударит нож.

В чём забава, если мы увидим удар заранее?

— Мы идём во дворец, — говорю я и направляюсь в коридор. — Мы принимаем приглашение, чтобы усмирить агрессию Динь-Динь. Делаем вид, что хотим помириться, потому что, как минимум, это позволит нам лёгким способом вернуть близнецам крылья. А если лёгким не выйдет, мы окажемся в куда более выгодной позиции, чтобы забрать их сложным.

У входа в коридор я останавливаюсь и поворачиваюсь к ним. Близнецы у бара, делят выпивку. Вейн стоит в паре шагов, ближе всех к Дарлинг.

Я завидую ему.

Завидую им всем. У Каса есть Баш. У Вейна — Дарлинг.

Очень, очень давно у меня была Динь-Динь.

В такие моменты память вырывается на поверхность огненным языком. Большинство моих воспоминаний исчезли или зарыты. Я не хотел помнить первую Дарлинг, а мысли о Динь приносили только вину и сожаление.

Я внезапно слышу её смех и вижу, как она бредёт по мелководью лагуны, крылья светятся у неё за спиной.

— Можно я буду твоей феей, Питер?— спросила она тогда.

— Ты знаешь, что не можешь быть моей феей, Динь-Динь, потому что я джентльмен, а ты простая фея.

— Глупый осёл,— тогда она рассмеялась и пнула ногой воду в мою сторону.

Когда воспоминания всплывают, за ними всегда следует горе.

Динь была моей лучшей подругой столько, сколько я себя помню.

И если моя лучшая подруга смогла обернуться против меня…

— Мы идём во дворец, — говорю я им. — Будьте готовы незадолго до заката.

А потом ухожу, оставляя их обсуждать, какой я тупой осёл, в этом я не сомневаюсь.

При всех своих недостатках Неверленд — место, где полно магии и магических вещей, а магические вещи могут помочь зверю найти пропавшую девушку по имени Дарлинг.

Так что я начинаю вычёркивать пункты из списка.

Питер Пэн может знать, как найти Венди.

Королева фейри может знать даже лучше. В конце концов, это она призвала меня на этот остров обещаниями тайн, и, хотя одну она мне дала, тайн было больше.

Проблема в том, что я не знаю, как она пережила битву с Питером Пэном, его Потерянными Мальчишками и его пугающей девчонкой Дарлинг.

Может, королева фейри мертва. Может, тайны потеряны.

Но если у зверя есть чек-лист, его надо выполнять, и о, смотри-ка, королева фейри следующая в списке.

Я решаю заглянуть в город по дороге во владения фейри. Дом капитана стоит на вершине холма, чтобы он мог смотреть вниз на свои владения. С этой высоты отчётливо видно, что сегодня у погоды в Неверленде конкретный срыв. Тем не менее в городе по-прежнему кипит жизнь. Людям нужно торговать товаром и печь хлеб, идёт снег или нет.

Я иду по запаху свежеподжаренного арахиса к городской площади у залива. В центре площади — небольшой парк, а в его сердце — фонтан. Фонтан представляет собой каменную статую капитана во всём его великолепии, его взгляд устремлён к горизонту.

За все эти годы я заметил одну общую черту у мужчин, которые ставят себе статуи: хрупкость.

Иронично, да.

По всей площади стоят передвижные лотки, где продают хлеб, украшения и вино фейри. Воздух наполнен криками, смехом и догадками. Многие взгляды устремлены к тёмному небу.

Лоток с арахисом я замечаю сразу и направляюсь к нему. Рядом стоит сутулый старик. На краю лотка — поднос с бумажными стаканчиками, доверху набитыми свежеподжаренным арахисом.

— Старик, ты осчастливил этого старика, — я хватаю стакан.

Продавец арахиса оглядывает меня с ног до головы:

— Ты не старик.

Я щёлкаю скорлупой между большим и указательным пальцами.

— Льстите мне, — запихиваю ядра в рот, размалываю их коренными зубами и практически кончаю прямо тут, на городской площади. — Кровь из носу, ты умеешь жарить орехи.

Он щурится из-под широких полей кепки газетчика. Та измазана арахисовым маслом и грязью. На нём джинсовая рубашка, что странно, учитывая, что джинса существует только в смертном мире. Хотя, конечно, безделушки, тряпьё, побрякушки и шлюхи просачиваются в эту цепочку островов из множества миров, и, полагаю, у джинсовой рубашки ровно столько же шансов здесь оказаться, сколько у сластолюбивой девки.

Хотя шлюху я всё же предпочитаю джинсе. Я с куда большим удовольствием засуну свой хер в тёплую влажную дырку, чем в жёсткие штаны.

Я щёлкаю следующей скорлупкой.

— Не подскажешь, где мне найти Венди Дарлинг?

— Кого? — старик переносит вес с ноги на ногу, его разношенные ботинки скребут по гравию между брусчаткой.

— Венди Дарлинг, — повторяю я громче.

Он качает головой.

— Досадно.

Снег идёт сильнее, покрывая брусчатку белым слоем.

— И погодка выдалась, да? — я щёлкаю ещё одну скорлупку, и осколки падают к ногам, смешиваясь со снегом.

— В Неверленде снег никогда не идёт, — сообщает он.

— Как думаешь, почему?

Старик снова переступает с ноги на ногу, и тележка стонет, когда он наваливается на неё, используя как опору.

— Дед мой говорил: плохая погода — это бог пытается нам что-то сказать.

— И как думаешь, что он сейчас пытается нам сказать?

— Что нам пиздец.

Я смеюсь и хлопаю старика по макушке.

— Ты просто прелесть.

— Платить за это будешь? — он кивает на стакан с арахисом у меня в руке.

— Заставишь?

Правую руку у него трясёт, он быстро прячет её за спину. Он бы не справился, даже если бы очень захотел.

Я лезу в карман, вытаскиваю монету и перекидываю ему. Старик может быть и древним, но ловит её легко, хоть движение это и едва не выбивает его из равновесия. Он разворачивает ладонь, разглядывая монету. Сумма вдвое больше, чем цена, выведенная облупившейся белой краской сбоку на его тележке с арахисом. Прямо под надписью «Арахис Поттера» и рядом с ней «Лучшие орешки в Неверленде».

Я спорить не собираюсь.

— Подойдёт? — спрашиваю я.

— Более чем, — отвечает он.

Над площадью сгущаются тяжёлые тучи, крадя свет. Я разворачиваюсь обратно к дороге.

— Надеюсь, бог тебя

Стражники у ворот дворца фейри пропускают меня без всяких проблем. Более того, они выглядят откровенно подавленными.

Впрочем, это не то чтобы неожиданно, учитывая, насколько они бесполезны в своей работе.

Но когда я вхожу во дворец через южные ворота, мне становится чуть яснее, почему они так косячат с исполнением своих обязанностей.

Во дворце творится хаос.

Не тот хаос, который бросается в глаза, как торнадо или отрубленная голова. Тихий. Такой, как гудящая энергия толпы, собравшейся вокруг бомбы и ждущей, когда та рванёт.

Никто не кричит, но у меня стойкое ощущение, что все беззвучно вопят.

Со стаканом орешков всё ещё в руке, я направляюсь в тронный зал, проходя мимо кучек фей. Большинство в своих парадных дневных нарядах: во френчах, расшитых золотой нитью, или платьях, усыпанных драгоценностями.

Тоже ничего необычного как такового. Я провёл немало времени при королевских дворах, и кое-кто там всегда разодет так, чтобы слепить всех роскошью. Ремальди никогда не появлялись на людях, выглядя как кто-то беднее неприлично богатых.

В прошлый раз, когда я был во дворце фейри, всё выглядело сдержаннее, будто они привыкли одеваться более просто изо дня в день и доставали лучшие наряды только тогда, когда нужно было кого-то впечатлить или что-то отпраздновать.

И если они не стремятся впечатлить какой-нибудь прибывший островной двор, тогда ради чего они так вырядилась сейчас?

Я останавливаю проходящую мимо фейри с крыльями цвета жемчуга и в тёмно-изумрудном платье, простроченном нитями в тон.

— Где ваша королева? — спрашиваю я её.

Девушка куда-то спешит, и первое чувство, которое вспыхивает у неё на лице, — раздражение. Потом её взгляд цепляется за мою окровавленную и изодранную рубашку, и зубы впиваются друг в друга, вычерчивая на лице гримасу.

А затем её взгляд добирается до моего лица.

В удачный день моё лицо способно открывать и двери, и ноги.

Из её горла вырывается испуганный вздох, и ноги сами пытаются унести её прочь.

Я хватаю её за запястье и дёргаю обратно к себе, и испуганный вздох превращается в громкий всхлип.

— Не так быстро, маленькая феечка.

Я не знаю, сколько ей на самом деле лет. Фейри стареют странными путями, как и я. Ей может быть семнадцать, а может — перевалить за семьсот.

Но я ставлю на первое, судя по тому, как мелко дрожит её тело в моей хватке.

Она достаточно взросла, чтобы слышать обо мне, и достаточно юна, чтобы меня бояться.

— Где ваша королева? — повторяю я.

— Полагаю, она в тронном зале, милорд.

Милорд. Боже милостивый. Какая старомодность. Технически, в Винтерленде я барон, потому что сожрал врагов короля, и он вручил мне титул в качестве подарка. Но эта маленькая феечка об этом не знает.

— Крокодил вполне подойдёт, — говорю я ей, потом наклоняюсь и понижаю голос: — Или Зверь.

Мимо нас пролетают несколько слуг, руки у них заняты корзинами с фруктами. Я смотрю поверх головы девчонки, чтобы оценить всю кипящую в большом зале суету. Все чем-то заняты. Почти никто не сплетничает, хотя сплетни — настоящая валюта любого двора.

— Вы готовитесь к празднику? — спрашиваю я.

Девушка кивает, её крылья быстро трепещут за спиной:

— Сегодня вечером. Да, мой… то есть… Крокодил, сэр.

Я ослабляю хватку.

— Тогда продолжай. Возможно, увидимся ночью, — я оскаливаю зубы, и она пискнув уносится прочь.

Праздник объясняет парадную одежду, но что, чёрт возьми, они празднуют?

В большом зале ничего не изменилось. Те же гобелены — на нескольких изображены их боги-фейри в разных сценах. Битвы, пиры, буйство. Ковёр, проходящий вдоль зала, такой же, как и в мой прошлый визит вместе с Ремальди.

Что-то не так.

Я иду по ярко-красной дорожке дальше по залу, пока не оказываюсь перед закрытыми двустворчатыми дверями тронного зала. У дверей нет стражи, никто не охраняет королеву.

Ручка чересчур большая и тяжёлая. Бронза, если мне не изменяет нюх. В моей ладони она холодна. Когда я нажимаю на рычаг, механизмы внутри громко лязгают, а дверь стонет, когда я толкаю её вперёд.

Тронный зал пуст, если не считать королеву.

— Я же сказала, оставить меня! — её голос перекатывается по огромному пространству. Зал, возможно, уходит вглубь под землю, но представляет собой гигантский купол с потолком из переплетённых лоз и светящихся фонарей.

Стоя ко мне спиной, она, должно быть, принимает меня за какого-нибудь жалкого слугу или стражника.

Я прикрываю за собой двери и делаю шаг вперёд.

Королева разворачивается, её крылья бьют по воздуху за спиной, приподнимая обутые в туфельки ноги над каменным полом.

— Я же сказала… — её крик снова заполняет пространство, слова гулким эхом возвращаются назад, когда она резко обрывает фразу.

Крылья замедляются, ноги снова касаются пола.

— Крокодил.

— Нам нужно поговорить.

— Только не сейчас, — она отворачивается от меня и идёт к бару. На стойке уже стоит откупоренная бутылка фейского вина и рюмка рядом, с плеском жидкости внутри.

Феи обожают своё вино, но их королева никогда его не пьёт.

Она наполняет рюмку наполовину и опрокидывает её.

Я спускаюсь по ступенькам.

— Для королевы, которая собирается устраивать праздник, ты совсем не выглядишь радушной хозяйкой.

Она фыркает и снова наполняет рюмку.

Энергия в комнате разорвана в клочья, и на секунду я позволяю этому состоянию вытащить из глубины памяти давние воспоминания о времени, когда у меня была сестра, а я был старшим братом, который должен был её защитить.

Королева оседает на бар, локтями опираясь на стойку. Я обхожу зал. Серьёзной битвы здесь не было. Столы стоят ровно, стулья аккуратно задвинуты под них. Гобелены целы, кованые бра зафиксированы на стенах, магия мерцает внутри них.

Так что же произошло, чтобы превратить королеву фейри в комок нервов и отчаяния?

И тут я замечаю одну деталь, которая выбивается из общего.

Трона нет.

Я поднимаюсь на возвышение, чтобы осмотреть место. Увидеть иллюзию нелегко, но после недавнего пиршества я уверен, что смог бы её распознать, если бы вгляделся как следует.

Но ничто не бросается мне в глаза.

Лишь пустое пространство там, где раньше стоял трон.

Трон, на котором был знак Мифотворцев. Тайного общества, известного тем, что с помощью тёмной магии помогает возводить людей на трон и/или удерживать их на нём.

— Тилли, — говорю я. — Скажи мне, что ты не…

Боковая дверь с лязгом распахивается в тронный зал, и входит Динь-Динь.

Так, так, так.

Она улыбается мне так, будто и ожидала застать здесь. Несомненно, подслушивала по ту

Динь-Динь пересекает зал и обнимает меня, принося с собой смрад тёмной магии, ветивера и фейской пыльцы.

— Крокодил. Зверь. Человек многих имён, — она отстраняется и складывает руки перед собой. — Помню, как встречала тебя однажды в Даркленде. Помнишь? Тогда ты был известен своим истинным именем. Ох, как же там было? — она хмурится, пытаясь вспомнить.

— Произнеси моё истинное имя, и я проглочу тебя целиком.

Она издаёт заливистый смешок:

— О, Крокодил, ты такой забавный, — затем её лицо делается серьёзнее, и крылья поднимают её над полом, так что мы оказываемся на одном уровне.

Я смотрю ей через плечо на королеву фейри, которая словно съёживается на месте.

— Глупая девчонка, — говорю я. — Что ты наделала?

— Она сделала то, что было необходимо, — Динь взмывает влево от меня, заслоняя собой Тилли. — Моя дочь не могла править без руководства кого-то сильнее её. Так что она и лагуна воскресили меня. Остров всегда даёт то, что нужно тем из нас, кто в нём нуждается, — она широко улыбается, всё её тело светится, как фонарь. — И теперь я здесь, чтобы помочь ей исправить её ошибки.

О многом говорят слова, которыми человек наносит острые удары.

Мне не нужно смотреть на Тилли, чтобы понять, что она истекает кровью, даже если раны не видно.

И вот он, настоящий звук безмолвного крика.

— И как ты собираешься это сделать? — спрашиваю я.

— Объединить Неверленд, разумеется, — она позволяет крыльям нести себя вперёд, хотя держится всего в полуметре над полом. Крылья, без сомнения, часть демонстрации силы. Я летать не могу. Пока.

— Прости, ты сказала: «объединить Неверленд»? — я спускаюсь с возвышения.

Крылья Динь-Динь, наконец, замирают, и она опускается ногами на каменный пол. Она стоит рядом со своей дочерью, но несдочерью, и Тилли тяжело сглатывает, её взгляд устремлён в пустоту.

— Мои сыновья всегда были предназначены для правления, — говорит Динь-Динь. — Это было их по праву рождения. Я верну их домой и сделаю истинными правителями фейри и Неверленда, а у Питера Пэна не останется иного выбора, кроме как последовать за ними.

Тут много чего можно разгрести.

Слишком до хуя.

Я вытаскиваю сигареты, зажимаю одну губами, щёлкаю зажигалкой, рождая пламя.

— Во дворце нельзя курить, — говорит Динь.

— Попробуй останови, — отвечаю я и поджигаю кончик, делая глубокую затяжку.

Я посреди дерьмового шторма и забыл прихватить дождевик.

Когда зажигалка щёлкает, закрываясь, Тилли вздрагивает, и у меня ноет сердце.

— Твоя дочь — королева, — замечаю я. — Если ты собираешься сделать своих сыновей королями, что будет с ней?

Динь-Динь тянется, чтобы убрать волосы с лица дочери, и Тилли дёргается.

— Уверена, мы что-нибудь для неё придумаем.

Нана любила собирать интересные вещи и интересных людей. Когда я был мальчишкой, она встретила в порту Дарлингтон молодого человека по имени Лафайет, сразу же взяла его под своё крыло и заставила остаться во дворце.

По воле ли судьбы или благодаря собственному упрямству, он оказался на Семи Островах, перейдя сюда из смертного мира на одном из многочисленных кораблей, которые сносит с курса. Неверленд был его третьим островом, и он сказал Нане, что этот — его любимый.

Говорили, он был одним из протеже Джорджа Вашингтона и, как Вашингтон, считал себя стоиком2. Его любимой фразой было «amor fati» — «любовь к своей судьбе».

Его корабль сбился с курса, он оставил свой мир и застрял в другом, и всё же он воспринимал это как грандиозное приключение.

Любовь к своей судьбе.

Иногда я думаю об этих словах.

Достаточно одного решения. Оно может показаться незначительным или вовсе пустяковым. Но одно маленькое решение способно изменить ход всего.

Что бы стало с нашими жизнями, не убей Пэн мою мать? Или если бы мы не убили отца, защищая сестру и наше по праву рождения место на троне?

Что, если бы я вчера не лёг спать слева, а вместо этого устроился в гамаке? Увидел бы я первым Матерь, а не Пэна?

Что, если бы сестра не изгнала нас?

Я не могу любить свою судьбу, когда во мне полно сожалений и «что, если».

Нана любила повторять, что нужно отпустить, чтобы добраться туда, куда тебе нужно. Я знаю, это очень похоже на стоическое учение. Полное мудрости, которая должна делать хаос мира более терпимым.

Но я не могу, Нана.

Я не могу всё отпустить, если хочу защитить Дарлинг и брата и, чёрт побери, даже Пэна с Вейном.

Но поход в дом моего детства с планом взломать хранилище и украсть назад свои крылья всё равно ощущается как предательство. Как ещё одно доказательство того, что сестра была права, изгнав нас.

Что мне нельзя доверять.

Можно ли это исправить? Этот раскол между нами? Могу ли я вернуть свою младшую сестру?

Я бы хотел, чтобы Нана была здесь, чтобы направить меня. Иногда она велела нам вытащить головы из собственных задниц и просто сделать то, что нужно. А иногда усаживала нас рядом и заставляла заплетать душистую траву, пока рассказывала старые истории или мифы о богах. Баш обожал историю о Сойке, боге-плуте, и Астерии, богине падающих звёзд. Я любил их все, потому что любил слушать, как Нана их рассказывает.

Сейчас мне очень пригодилась бы её мудрость. Но я бы согласился и просто на её присутствие, даже если бы она молчала.

— Я пойду на могилу Наны,— говорю я Башу.

Он хмурится. Мы давно там не были, но он кивает и отвечает:

— Я тоже пойду.

— Мы пойдём прогуляться, проветрить головы, — говорю я Уинни и Вейну.

— Не подходите слишком близко к владениям фейри, — предупреждает Вейн.

Как будто мы стали бы сейчас рисковать и нарваться на Динь-Динь.

Одна только мысль о том, что нашу мать вытащили из могилы, пробирает меня холодной дрожью.

Мы с братом молчим, пока выходим из домика на дереве и петляем по лесу, идя по любимым тропам, которые обычно оставляем для пробежек. Шаг у нас уверенный, но не торопливый. В конце концов, мы идём навестить мёртвую женщину, а она подождёт.

Когда мы покидаем территорию Пэна, чувство опасности усиливается, сердце начинает биться чаще, бу̀хая под рёбрами. Нана похоронена на кладбище, отведённом только для королевской линии, так что причин опасаться встречи с кем-то вроде бы нет.

И всё же я на взводе.

Когда мы выходим к границе между лесом и лугом, мы с Башем останавливаемся.

Снег падает ленивыми хлопьями,

Думаю, я просто горю изнутри от злости и раздражения.

Алкоголь, уверен, тоже помогает.

Я делаю шаг вперёд, и снег под ногой тает, оставляя идеальный отпечаток моего следа.

Баш кладёт руку мне на предплечье, останавливая.

Он кивает в сторону холмистой местности. Там разбросаны несколько надгробий, многие грубо высечены из камня, с символами и именами. Они точками расставлены по ландшафту рядами, и поначалу я не замечаю фигуру в самом дальнем конце, там, где покоится Нана.

Я смотрю на близнеца.

У фигуры крылья цвета раковины абалона3.

Наша дорогая сестрица.

— Осмелимся?— спрашиваю я близнеца.

Его глаза прочёсывают луг. Я проверяю линию горизонта. Снег осложняет видимость вдаль, но мир притих, и я не слышу жужжания крыльев.

Баш кивает мне и шагает вперёд вместе со мной.

Мы покидаем безопасные тени леса и поднимаемся на холм. Никакого забора. Никакой таблички, что это кладбище фейри. Только ряды камней, что чтят память мёртвых.

Самые древние из королевского рода похоронены ближе к лесу, где земля ровнее и участки намного легче отмерить.

Чем дальше мы продвигаемся по кладбищу, тем «моложе» становятся могилы, и чем дальше мы идём, тем яснее слышу журчание Таинственной Реки по другую сторону холмов. Мы с Башем проводили множество дней, сплавляясь по реке обратно к дворцу фейри, кожа у нас сморщивалась, лица обгорали под солнцем. Феи из лечебницы придумали мазь от солнца, но мы с Башем её никогда не использовали. И Нана стукала нас своим любимым деревянным черпаком, когда мы возвращались обгоревшие.

Ветер режет, закручивая вокруг нас снежинки, пока мы поднимаемся на пологий холм и наконец выходим к месту, где лежат наши ближайшие предки.

Тилли стоит к нам спиной, но я знаю, что она чувствует наше присутствие.

Она стоит перед могилой Наны, руки безвольно висят по швам. На ней не её обычное королевское одеяние. Ни нарядов, ни драгоценностей, ни короны.

Просто девчонка с распущенными волосами, оплакивающая давно ушедшую бабушку, в плаще, скреплённом у горла, его длинный подол колышется по прихоти ветра.

С чего, блядь, вообще начать, когда нужно сказать так много?

— Что ты сделала, Тил? — спрашиваю я.

Её плечи опускаются, и она поворачивается к нам. Видно, что она плакала. Щёки всё ещё мокрые, глаза обведены красным, но новые слёзы она сумела удержать.

Вместо этого они блестят в её глазах.

Она делает глубокий вдох:

— Я сделала то, что нужно было сделать.

В её голосе нет дрожи. Ни сомнения, ни сопротивления. Но я знаю свою младшую сестру. Она тоже училась стоицизму у Наны, но Тилли всегда заходила гораздо дальше и буквально воплощала это слово.

Если не показывать эмоций и носить свою решимость как броню, можно быть сильнее. Никто не сможет тебя ранить.

Как же одиноко она должна себя чувствовать.

Как же это душераздирающе.

Мы с Башем сделали то, что, как нам казалось, было нужно, чтобы защитить Тилли, но, кажется, только сделали её ещё более уязвимой.

Можно было заботиться о ней куда лучше. Мы были слишком ослеплены собственными интересами, чтобы видеть ясно.

— Как ты вернула её? — Баш отходит от меня, заходя дугой вокруг семейного участка.

Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в «коробку», одновременно занимая позицию, с которой лучше просматривается луг внизу. На случай, если кому-то вздумается устроить на нас засаду.

Тилли выпрямляет плечи и перехватывает край плаща, поправляя тяжёлую ткань, чтобы та не путалась у неё под ногами. Умный ход, младшая сестра.

— Я принесла дар лагуне, — признаётся она, подбородок поднят высоко.

Мы с Башем встречаемся взглядами через пространство между нами. Нам не нужно говорить, чтобы понять, о чём думает другой.

Не удивлены новостью. Всё ещё удивлены её тупостью.

В конце концов, наш отец и так уже одной ногой был в могиле, когда мы его добили, потому что он полез в лагуну в поисках мести.

— Что ты ей дала? — спрашиваю я, разглядывая её, насколько могу. Она отрубила себе руку? Нет. Палец? Что-то ещё, чего я не вижу?

От одной мысли о том, что сестра отдала что-то важное ради воскрешения нашей поганой матери, меня мутит.

— Что ты у неё попросила? — Баш смещается вокруг могилы Наны. Тилли теребит плащ и делает шаг назад, пытаясь не дать ему зайти себе за спину.

Её челюсть напрягается, зубы стиснуты.

— Способ раз и навсегда сокрушить Питера Пэна.

Холод наконец добирается до меня, и меня пробирает дрожь.

Мне кажется, у Питера Пэна теперь полно слабых мест. Самое главное — Дарлинг. Потом Вейн. Возможно, даже мы с Башем.

Эти слабости — трещины в его обороне.

Но, думаю, моя мать тоже одно из его слабых мест. Только другого рода.

Она — клинок, который всегда резал по тем, по кому нужно было пустить кровь, когда ему был нужен палач.

Теперь клинок развёрнут против него, и я не знаю, умеет ли он уклоняться от его острия.

Во мне всегда жило ощущение, что то, как он убил мою мать, было трусливым выходом: произнести слова, которые феям нельзя слышать.

Он сделал это потому, что это был единственный способ ранить её, не разрубив при этом и самого себя.

Динь-Динь — ещё и слабость Питера Пэна, потому что, как мне кажется, в глубине души её предательство — одна из самых глубоких его ран. Ран, которые так и не затянулись.

Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило ему нахуй сердце.

Пэн делает вид, что у него нет сердца, но он любил мою мать тогда, когда, как я могу себе представить, её было куда легче любить. Возможно, она вообще была его первым видом любви. Той, что он дарил без оглядки, выбравшись из лагуны мальчишкой без имени, без истории и без матери.

Как-то у Динь-Динь и Пэна вышло так, что они прожили долгие годы в любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другуиная.

Назад пути тогда уже не было. И сейчас тоже нет.

Вопрос только в одном: какого хрена лагуна дала Тилли то, о чём та попросила, если лагуна так любит Пэна? Если буквально родила его? В этом нет ни капли логики.

Я думал, когда он вернул свою тень, его отношения с островом наладились. Думал, остров хочет видеть его снова на троне, с тенью

Как бы я ни старался это игнорировать, внутри пустило корни семя сомнения.

Нана любила Неверленд и была связана с ним куда сильнее, чем мы все. Хотя она была матерью рода и королевой-матерью, она всё равно ухаживала за дворцовым садом, выращивая и собирая еду, которая нужна была дворцу, чтобы себя прокормить, хотя многие феи могли просто выколдовать еду из воздуха. Нана говорила, что пища, рождённая магией, никогда не будет такой вкусной, как та, что рождена землёй. Под ногтями у неё всегда была засохшая грязь, кожа чуть морщинилась от мази, которой она обязательно пользовалась, чтобы защитить её от часов под палящим солнцем.

— Слушайте землю Неверленда,— говорила она нам с Башем, когда мы приходили с ней в сад.— Вы её слышите?

Мы с близнецом прятали смешки у неё за спиной, пока Нана шла меж рядов капусты.

Говорила ли с нами земля? Нет. Определённо нет.

Тогда мы были просто тупыми мальчишками.

Что говорил тебе остров, Нана? И какого чёрта он пытается сказать сейчас?

— Ты так и не ответила на вопрос, дорогая сестра, — говорю я. — Что ты ей отдала?

Она облизывает губы и выпрямляется.

— Я отдала свой трон.

— Какого хрена? — Баш бросается к ней, хватает её за ворот плаща и дёргает на себя. — На хрена ты это сделала?!

Её крылья темнеют до густого алого, взбивая воздух.

— Он всё равно был уродливый! — кричит она. — Он был символом моего дара!

— Он символ самого основания нашей власти!

Она обхватывает своей маленькой рукой запястье моего близнеца, и из её хватки вырывается яркий свет, полосуя Баша разрядом. Он отшатывается, отдёргивает руку, встряхивая её.

Тилли пытается взлететь, но я наваливаюсь на неё за секунду, сжимая ладонь у неё на горле.

Она хрипло втягивает воздух.

Я всегда был из близнецов мягким. Тем, что «получше». Пока не переставал им быть. Пока не видел единственный путь, по которому есть смысл идти. Я тот из близнецов, кто выполняет грязную работу.

Я сжимаю пальцы сильнее, перекрывая сестре воздух понемногу.

Она вцепляется в мою руку, пытаясь ослабить хватку, глаза у неё распахиваются всё шире.

— Кас, — говорит она прерывистым голосом. — Пожалуйста.

Под веками собираются слёзы.

— Ты просто глупая маленькая девчонка, — говорю я ей, озвучивая собственные мысли, собственные страхи. — Мы защищали тебя все те годы. Мы заслоняли тебя от худшего, принимали на себя удар ожиданий Матери и Отца, чтобы ты могла просто быть избалованной маленькой принцессой. Мы отдали тебе всё, чтобы ты и дальше могла оставаться избалованной принцессой, и что же мы за это получили? Наши крылья вырвали у нас из спины. Наше право по рождению выдрали у нас из рук. А теперь ты пожертвовала троном, на котором наше семейство сидело поколениями, только ради того, чтобы продолжать свой крестовый поход против Питера Пэна? Чтобы стать самой избалованной, самой могущественной сукой на острове?

Её лицо синеет, а крылья тускнеют до такого же оттенка, слёзы заливают ей щёки.

— Кас, — хрипит она, хлопая меня по рукам.

— Брат, — Баш встаёт рядом со мной.

Я подаюсь к ней ближе, стиснув зубы.

— Ты ослеплённо гонишься за властью и пожертвовала единственным, что у кого-либо из нас было, ради воскрешения тёмной, вывернутой наизнанку матери, которая никогда нас не любила.

Только когда моё собственное лицо становится мокрым, я понимаю, что тоже плачу.

— Кас! — говорит Баш и отрывает меня от сестры. — Вдохни.

Не знаю, кому он это говорит, мне или Тилли, но мы оба вдыхаем воздух. Она захлёбывается им, сипит и отворачивается.

— Ты в порядке? — Баш хлопает меня по плечу, возвращая моё внимание к себе.

Когда я сосредотачиваюсь на нём, на тёмных, нахмуренных бровях, на вспышке тревоги в глазах, я наконец возвращаюсь в реальность. Он у меня был всегда. В каждый тёмный момент рядом со мной был мой близнец.

Я смотрю через его плечо на Тилли, её нижняя губа дрожит, пока она отчаянно старается сдержать слёзы.

У Тилли никогда не было рядом кого-то вроде моего Баша. Сейчас он идёт к ней, но руки при себе, давая ей пространство, которое ей нужно, и шепчет ей слова утешения.

Я оседаю рядом с могилой Наны и опускаю взгляд, замечая несколько старых венков из заплетённой душистой травы, лежащих там, где надгробный камень встречается с землёй. Я поднимаю один и сдуваю снег.

Эти памятные венки сделал не я, и я знаю, что не Баш.

Нана любила нас всех, но я всегда думал, что больше всего она любила именно нас с Башем. Тилли почти не проводила с бабушкой времени, всегда предпочитала бегать за Матерью и Отцом, как потерявшийся щенок. Мать и Отец были само̀й властью, и Тилли всегда была голодна до того, чтобы иметь в ней своё место.

У Наны была мудрость, а Тилли её никогда не хотела.

Поднимаясь на ноги, я пересекаю кладбище и поднимаю душистую траву.

— Это твоё? — спрашиваю я.

Сестра с братом смотрят на меня.

Тилли стирает слезу подушечкой большого пальца.

— Да.

— Зачем?

Она хмурится:

— В смысле, зачем?

— Зачем ты была здесь сегодня? Зачем приходишь на могилу Наны? Зачем оставляешь ей эти дары?

Тилли облизывает губы. Синяки от моих рук на её шее уже успели исчезнуть.

— Я слишком поздно поняла, что Нана была единственной в нашей семье, кто никогда ничего от меня не хотел, — новые слёзы наполняют ей глаза, и стоит одной скатиться, как она тут же её смахивает. — Я делала то, что, как мне казалось, хотели Мама с Папой. Долг превыше семьи, — она машет рукой в нашу сторону. — Наш долг был перед троном и двором. Семейной линией. Я не хотела их разочаровать. Я не хочу облажаться! И я… — она обрывается, зубы стиснуты. Подбородок у неё дрожит, пока она давит слёзы. — Не важно. Сейчас уже всё равно, правда? Сделанного не воротишь.

Она поворачивается и идёт вниз по склону.

— Тилли, подожди, — говорит Баш.

Я удерживаю близнеца, прежде чем он бросится за ней.

— Но она права, — мы смотрим, как она идёт через кладбище, её крылья неподвижны, плащ волочится по снегу. — Сделанного не воротишь.

— Она в беде, — говорит Баш. — Я чувствую.

— И что мы должны сделать? Снова её спасать? Не думаю, что она вообще хочет, чтобы её спасали.

— Не думаю, что она знает язык просьбы, брат.

Снег валит гуще, и нашу младшую сестру скрывает белая пелена, пока она идёт обратно во дворец без трона.

Вейн хандрит. Он сидит в одном из кожаных кресел, локоть опирается на подлокотник, сигарета зажата между средним и указательным пальцем, кончик тлеет, дым поднимается в воздух тонкими ленточками.

У меня те же способности, что и у него, чувствовать всё, что он чувствует, но он куда лучше умеет закрываться от меня, чем я от него, так что мне остаётся только догадываться.

— Ты злишься на Пэна, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе не звучал вопрос. С Вейном мне всегда хочется звучать уверенно.

Он подносит сигарету ко рту и затягивается. Говорит на выдохе, и дым вырывается облаком:

— Он ведёт себя безрассудно.

— Он боится, — признаюсь я, и меня саму слегка шокирует осознание, что это правда.

— Да, — говорит Вейн. Он закрывает глаза и вздыхает. — Сколько я знаю Питера Пэна, он был в бесконечной, беспокойной погоне за своей тенью, и теперь, когда он её вернул, мне кажется, он не знает, как дышать. Ему всё равно не хватает покоя.

— Ты его за это винить будешь? — я пересекаю комнату к Вейну, но останавливаюсь у журнального столика, скрестив руки на груди. — То, что Динь-Динь вернулась к жизни, это, знаешь ли, довольно серьёзная хренотень.

Вейн фыркает, и дым выходит у него из ноздрей.

— Грязный у тебя ротик, Дарлинг.

— Не люблю, когда ты так меня называешь.

Он поднимает на меня взгляд, его фиолетовый глаз вспыхивает, отвечая на вызов в моём голосе.

— Почему?

— Потому что звать меня Уин — это то, чего остальные не делают.

— Хочешь, чтобы мы были особенными, да,Дарлинг?

Явно я просчиталась. Теперь он знает, что может использовать это против меня, чтобы ставить на место.

Отбросив осторожность к чёрту, я сокращаю расстояние между нами и забираюсь к нему на колени, оседлав его. Он выдыхает, ладонь автоматически ложится мне на изгиб ягодицы, хоть он и хмурится так, будто я ему мешаю.

— Нравится тебе это или нет, но мы делим тень, так что да, мы особенные.

Насколько известно, мы первые, кто делит одну тень на двоих. Мы на незнакомой территории.

Я забираю сигарету у него из пальцев и тянусь, чтобы затушить её в ближайшей пепельнице. Он позволяет мне, не возражая, обе его руки теперь на моей заднице. Он слегка надавливает, прижимая меня к его паху.

Когда я снова выпрямляюсь, я чуть покачиваюсь, позволяя ему почувствовать весь жар между моих ног.

— Уинни — моё имя.

— Да, — говорит он.

— Дарлинг — тоже моё имя, но это ещё и ласковое обращение4. Когда я попала в Неверленд, это не было чем-то таким. Я знаю, Пэн использовал его, чтобы держать дистанцию между нами.Дарлинг, говорил он. Никакой разницы между «ковром», «дверью» или «бутылкой кетчупа».

Вейн снова фыркает, и я шевелю бёдрами, и он стонет, его член твердеет подо мной. Пальцы вдавливаются в мою задницу сильнее, теперь уже удерживая меня на месте.

— Ты был единственным, кто произносил моё имя так, будто действительно его имел в виду, — я не свожу взгляд с его лица, высматривая малейшее изменение в выражении.

Я не чувствую сейчас открытой нити между нами, и думаю, это потому, что он изо всех сил старается её перекрыть.

— Ты был так жесток со мной, когда я впервые сюда попала. Больше всех старался отдалиться от меня настолько, насколько это вообще возможно. Но ты же был и тем, кто сократил эту дистанцию, произнося моё имя так, как не делал этого никто до тебя.

Его лицо немного смягчается.

— Ты правда так думаешь,Дарлинг?

— Я это знаю.

Внезапно он поднимается, но его хватка на мне по-прежнему крепка, и его ладони оказываются под моей задницей, удерживая меня, пока я обвиваю ногами его талию. Он несёт меня по коридору в библиотеку. Захлопывает дверь носком ботинка.

Я крошечная в его руках, но никогда ещё не чувствовала себя настолько чертовски в безопасности. И вдруг во мне вспыхивает ровное пламя горя, заставая врасплох, пока мозг впадает в режим бегства. Разум шепчет:Тебе нельзя иметь ничего хорошего. И даже если получишь, это не продлится долго. Всё закончится. Он увидит тебя насквозь. Все увидят, и однажды ты проснёшься и поймёшь, что снова одна.

— Я держу тебя, Уин, — говорит Вейн, и я понимаю, что он нащупал это горе, чувствует его скрюченные лапы.

— Тебе не нужно спасать меня.

Я не хочу, чтобы он считал меня слабой. Не хочу, чтобы он, или Пэн, или близнецы знали, что иногда я боюсь: они всего лишь песок в моих руках, и рано или поздно зёрна просочатся меж пальцев, как бы крепко я ни сжимала ладони.

Вейн сажает меня на край ближайшего стола. В комнате темно, солнце спряталось, но в нескольких стеклянных бра мерцает огонь.

— Мы ведь уже проходили это, разве нет? — он прижимается ко мне, его рука туго обхватывает мою талию, пока он устраивается между моих ног. — Я не хочу тебя спасать.

— Тогда зачем ты всё время пытаешься меня успокоить, будто я какой-то слабый маленький котёнок?

Одним плавным движением он срывает с меня футболку, обхватывает ладонью моё горло и прижимает к столешнице.

— Давай, котёнок. Тогда спасай себя сама.

Ха. Отличная шутка. Будто я хочу выбраться из этого. Он знает это, и я знаю это, и с этой жилкой теневой энергии, протянутой между нами, я знаю, что и он не хочет, чтобы я вырывалась.

Я тянусь вниз и расстёгиваю свои шорты. Вейн всё так же держит ладонь на моём горле, наблюдая за мной с живым интересом.

Я извиваюсь, стаскивая шорты, и отбрасываю их в сторону, потом просовываю палец под трусики и натягиваю их выше, заставляя ткань туго прижаться к моей киске.

Взгляд Вейна опускается между моих ног, и у меня пульсирует клитор, до чёрта жаждущий его прикосновений.

— Ты уже вся мокрая, — произносит он, разглядывая влажную ткань.

— Ты больше не гонишься за мной, а я больше не бегу.

Он рычит где-то глубоко в горле и, свободной рукой, убирает мою руку от трусиков, чтобы занять её место. Костяшкой пальца он ведёт по ткани между моих ног, и костяшка задевает мою влажность.

Я вздрагиваю на столе от удовольствия, прошивающего меня, но Вейн сжимает хватку на моём горле, прижимая к поверхности.

Он медленно, намеренно вводит в меня палец, и моя мокрота звучно откликается в сумрачной тишине.

За окнами библиотеки снег превращается в ледяную крупу и стучит по стеклу. Ветер воет. Я обхватываю запястье Вейна, отчаянно

Тени нравится эта связь, и по венам у меня пробегает электрический разряд. Я никогда раньше не была под кайфом, но это, наверное, близко: словно моё тело осталось где-то позади, а я сама — одно сплошное обнажённое наслаждение и горячий жар.

Дыхание у меня сбивается.

— Трахни меня, Вейн. Жёстко.

— Забавно, что ты думаешь, будто можешь мне указывать, — он снова проводит пальцами внутри меня, но большим пальцем скользит вверх по моей влажности, лаская мой клитор едва заметным касанием. Я верчусь бёдрами на столе, пытаясь поймать давление его руки, но он слишком быстр и до оскорбительного хитёр.

Он нарочно сводит меня с ума, просто чтобы доказать свою правоту

— Вейн, — стону я.

Он отпускает меня, срывает с меня трусики и раздвигает мне ноги. Кладёт мягкий поцелуй чуть выше колена, на внутреннюю сторону бедра.

— У тебя самая красивая пизда, какую я когда-либо видел, Уин, — он оставляет дорожку поцелуев всё ниже, ниже, пока не оказывается так близко к моему центру, что я чувствую щекотку его дыхания.

Я вся горю от жара и желания, но он смещается ко второй ноге, снова целуя по внутренней стороне бедра, позволяя пальцам подбираться опасно близко к моей киске.

— Вейн, — снова выдыхаю я, едва дыша.

И тут он проводит языком по всей моей щели, заставляя меня вздрогнуть.

И снова отстраняется.

— Прекрати мучить меня.

Ладонь у меня на лобке, он надавливает, и по телу прокатывается волна жара.

— Мне нравится слышать, как ты умоляешь.

С полуприкрытыми глазами я смотрю на него. Его фиолетовый глаз всё такой же фиолетовый, пристально следит за мной. С Тенью Смерти Неверленда он гораздо лучше её контролирует. Нет нужды в насилии или крови.

Только голая, чистая нужда.

— Пожалуйста, — стону я.

— Громче.

— Пожалуйста.

Едва ощутимое касание к клитору заставляет мою спину выгнуться на столе, каждую нервную клетку и каждую кость тянет к нему ближе и ближе, сильнее и сильнее.

Его пальцы идут по внутреннему сгибу моего бедра, потом скользят по моей влажности, и меня пробирает дрожь, клитор пульсирует.

— Вейн, я не могу…

Он опускает рот к самому центру меня.

Стоит его языку скользнуть по мне, я уже не могу лежать спокойно. Я извиваюсь на столе, но он обхватывает мои бёдра, фиксируя меня, полностью раскрывая перед ним. Он щекочет кончиком языка мой клитор, потом расплющивает его, лижет медленно.

— Боже мой, — выдыхаю я и вплетаю пальцы в его волосы, направляя его движение на себе.

Больно от того, как сильно я его люблю, и в глазах вдруг жжёт от слёз, пока он подводит меня всё ближе и ближе к краю.

— Ты на вкус такая, что охренеть просто, — произносит он мне между ног и покрывает меня медленными, намеренными поцелуями, языком легко проводя складочкам.

— Я хочу кончить вместе с тобой, — дёргаю его за волосы, будто могу подчинить его себе.

Он поднимает взгляд на меня из треугольника между моих бёдер, волосы растрёпаны и спутаны от моей жадности до него.

— Мне не обязательно кончать, — говорит он.

— Ни хрена подобного, — я сажусь, тень клокочет сразу под кожей.

У Вейна под штанами отчётливо выпирает толстый вал его члена. Я расстёгиваю ему штаны.

— Ты трахнешь меня, — говорю я. — Прямо здесь и прямо сейчас, и я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.

Я просовываю руку под пояс его белья, и он шумно выдыхает, когда я обхватываю его ладонью. Головка уже мокрая, когда я провожу по ней подушечкой большого пальца.

— Не смей мне отказывать.

Он заправляет выбившуюся прядь мне за плечо, его ладонь скользит к затылку.

— Когда-то я хотел, чтобы ты бежала быстрее, чтобы смогла от меня сбежать.

Я провожу по его стволу, он рычит.

— Но, думаю, не существовало такого пространства, которого хватило бы, чтобы меня остановить, — он целует меня, его язык встречается с моим, делясь моим же вкусом.

Мы начинаем нежно, медленно, а потом становимся ненасытными, поцелуй углубляется, становится бешеным. Я стаскиваю с него штаны, и его член вырывается наружу. Он целует линию моей челюсти, покусывает шею. Я съезжаю к краю стола и обвиваю его ногами, направляя, пока наши губы снова сталкиваются.

— Оттрахай меня, — умоляю я, прижимаясь к нему и прикусывая его нижнюю губу. — Сейчас, — добавляю уже более повелительно.

Он обхватывает меня рукой за талию, поднимает, резко притягивает ближе, будто не существует такого понятия, как «достаточно близко», даже когда он наконец входит в меня до конца.

Я громко стону. Он рычит мне в ухо, его член пульсирует внутри моих сжатых стенок, пока он яростно вколачивается в меня, а стол скребёт по полу.

Мы — пожар и обломки жизней, прожитых в страхе и надломе. Мы трахаемся так, будто секс — это целебная мазь, которой мы до ужаса боимся истратить остатки.

Мы трахаемся так, словно существует только настоящее.

Сейчас.

Сейчас.

Сейчас.

Вейн вбивается в меня, и трение между нами зажигает меня изнутри, оргазм обрушивается на меня с силой приливной волны.

Я вскрикиваю, сцепляя лодыжки у него за спиной, вжимая его глубже.

Он ещё раз вколачивается в меня, разряжается внутри, хрипя мне в раковину уха.

Меня трясёт в его руках, удовольствие прорезает меня, как вода камень.

Он навсегда меня изменил.

Я люблю его.

Я люблю его так сильно, что это обжигает, и всё же меня знобит в его объятиях, тело дрожит, будто оно не знает, что делать со всей этой радостью и наслаждением.

Вейн медленно выходит, потом вновь вталкивается, мышцы у него на спине перекатываются, пока он удерживает меня прижатой к себе.

— Я чувствую это, — говорит он тихо, почти шёпотом, будто доверяя тайну.

— Что чувствуешь?

— Твою любовь, — отвечает он. — У себя в груди, — он целует меня в щёку, задерживаясь совсем близко. — Я чувствую твою любовь, как миллион золотых звёзд в бесконечной бездне, которой являюсь.

Его слова бьют мне под дых, и внутри будто раскрываются крылья.

Я сжимаю зубы, пытаясь не расплакаться, но слишком поздно.

Вейн смотрит на меня, большим пальцем стирает слезу, и я прижимаюсь к его ладони, пока дрожь понемногу стихает.

— Пообещай, что ты всегда будешь рядом.

Он приподнимает меня к себе и мягко целует.

— Обещаю, Уин.

Когда я выбираюсь из своей гробницы, слышу, как их голоса несутся по коридору. Тихий стон Дарлинг. Низкий рык Вейна. Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы

Дверь закрыта.

Мы с Вейном раньше делили женщин, но он ещё и любит одиночество и приватность.

Если дверь закрыта, значит, он и хотел, чтобы она была закрыта.

Чтобы держать Дарлинг только для себя в этот короткий миг.

Я опираюсь спиной о стену и закуриваю сигарету. За окнами напротив в коридоре кружится снег. С громким стуком бьётся о стекло, превращаясь в лёд.

Десятилетиями я сидел в темноте с единственным светом звёзд над головой. Считал это своей позолоченной тюрьмой, но теперь, когда звёзды исчезли, спрятанные за тучами, я чувствую себя оторванным и потерянным.

Всё не так, как должно быть.

Я изо всех сил пытаюсь не дать панике поднять голову.

Ты не достоин тени.

Слова шепчутся в голове. Снова и снова. Неверленд должен быть пышным и зелёным, небо — синим, ветер — мягким, а океан — спокойным.

Теперь у нас обе тени. И, очевидно, тёмная тень нашла дом, который ей по душе.

А моя?

Я затягиваюсь и наполняю лёгкие дымом.

Моя тень молчит, но в ней беспокойство. Это я? Или это она? Раньше мне никогда не приходилось задумываться, где проходит граница между нами.

Ты не достоин тени.

Я пытаюсь вытряхнуть эти слова из головы.

Уинни вскрикивает. Стол грохочет о пол.

Я вздыхаю и откидываю голову назад.

Ветер крепчает.

Я не хочу слышать, как они кончают, поэтому отталкиваюсь от стены, возвращаюсь на чердак, плюхаюсь в своё кресло. Кожа жалобно скрипит. Локоть на подлокотнике, я подношу сигарету ко рту и смотрю на Древо Неверленда сквозь полоску дыма.

Пикси-жуки всё ещё светятся в его ветвях, но волнистых попугайчиков нет, и я не могу не воспринять это как ещё один знак того, что всё идёт не так, как должно.

Даже Потерянные Мальчишки, кажется, растворились.

С тех пор как я проснулся, я не видел ни одного.

Сигарета тлеет и тлеет.

Я хочу ещё. Прикуриваю следующую.

Подаюсь вперёд, локти на коленях.

Паника подбирается ближе, царапая горло изнутри.

Что именно говорили духи лагуны в ту ночь, когда тащили меня в глубину? Как звучали точные слова? Я был слишком сосредоточен на том, чтобы вернуться к поверхности, к Дарлинг, к Вейну и близнецам, чтобы слушать?

А вдруг я что-то пропустил?

Там было что-то про тьму… и свет…

Небывалый Король.

Небывалый Король.

Озарённый светом, запертый во тьме.

Что, нахер, они имели в виду?

Дверь библиотеки открывается. Дарлинг смеётся. Вейн что-то шепчет ей. Когда они выходят из коридора в зал, они стоят лицом друг к другу, Дарлинг ко мне спиной, а руки Вейна лежат у неё на бёдрах.

Первым замечает меня Вейн, трезвеет, стряхивая с себя опьянение любовью.

— Пэн… — начинает Вейн, но я его обрываю:

— Дарлинг, налей мне выпить.

Она стискивает зубы. Я почти физически чувствую её взгляд, задержавшийся на мне, прежде чем она уходит к бару позади. Пробка выстреливает из бутылки, стакан стукается о стойку. Я слышу «глу-глу-глуг» льющегося алкоголя. Вейн не сводит с меня глаз.

Я знаю, что превращаюсь в мудака, когда мне страшно.

Мне нечем дышать.

Наполнить лёгкие ещё дымом. Гореть, гореть и гореть.

Дарлинг обходит кресло и протягивает мне стакан:

— За Небывалого Короля, — голос у неё язвительный.

Я выхватываю стакан и осушаю его.

— Ещё.

— Я тебе что, теперь служанка?

Я выпрямляюсь.

— Налей. Мне. Ещё.

Воздух меняется. Становится, как иголки на коже, колючий и острый. Глаза Дарлинг наливаются чёрным.

— Да как ты смеешь…

Вейн встаёт между нами, но смотрит он на Дарлинг.

— Смотри на меня, — говорит он.

Она поворачивает к нему подбородок, вскидывает взгляд. Воздух вокруг неё колышется, как жар над кипящим маслом.

— Сядь.

Когда Вейн отдаёт ей приказ, она подчиняется. Со вздохом падает на диван и скрещивает руки на груди. Глаза возвращаются к своему яркому, пылающему зелёному, и она пронзает меня ими.

Вейн усаживается на низкий столик между нами:

— Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего не случилось, — отвечаю я.

Ложь.

Он хмурится, опуская руки на бёдра, ладони свисают между колен.

— Что не так, Пэн? Поговори со мной.

Небывалый Король.

Небывалый Король

Ты не можешь получить свет…

И, видимо, я, блядь, не могу получить и покой.

— Что не так? — рычу я в ответ. — Что, по-твоему, блядь, не так, Вейн? Динь-Динь вернулась. В Неверленде идёт снег. Лагуна издевается надо мной. Близнецы уйдут, и я не… — я осекаюсь, стиснув зубы.

— Ты не что? — мягко подталкивает он.

Я не достоин тени.

Я убил Динь-Динь трусливым способом, и, столкнувшись с ней во второй раз, выбрал тот же путь.

Если лагуна пыталась меня чему-то научить, я этого не понял. Или сознательно проигнорировал.

Я закрываю глаза и тру их большим и указательным пальцами.

— Ничего, — говорю я. Всё болит. Хочется вылезти из собственной кожи. Я тушу сигарету в ближайшей пепельнице и поднимаюсь.

— Не отходи от неё ни на шаг, — говорю я Вейну.

— Не отойду, — обещает он.

Дарлинг немного смягчилась, но руки по-прежнему скрещены.

Мне хочется подойти к ней. Хочется почувствовать тепло её кожи и услышать её мягкие стонущие звуки, пока я заполняю её собой. Хочется потеряться в ней.

Вместо этого я разворачиваюсь и ухожу.

Питер Пэн — МУДАК.

То есть я и раньше это знала. В конце концов, он меня похитил. Но теперь я знаю этопо-настоящему.

Но я также знаю, что ему больно, и он ни за что этим не поделится.

Я не чувствую Пэна так, как чувствую Вейна, но связь между нами есть. Как далёкий, гудящий белый шум, который никогда не смолкает. Только я не понимаю, что он значит. Обладать тенью для меня всё ещё ново. Я ещё не разобралась, как этим пользоваться.

Тишина растягивается по комнате, как только Пэн уходит. Вейн до сих пор сидит на журнальном столике, сложившись пополам, локти на коленях. Он по-прежнему без рубашки, и я вижу его спину целиком, со вбитым в неё черепом. Челюсть раскрыта, клыки во рту острые.

Я думала, это просто стиль, который он выбрал, когда делал тату. Но теперь начинаю задаваться вопросом, не отражает ли она то, кем он был до теней. Монстром, как он сказал. Его брат известен как Пожиратель Людей. Череп с клыками сюда очень подходит.

— Я за него переживаю, — говорю я, разрезая тишину.

Вейн склоняет голову:

— Я тоже.

— Встреча с Динь-Динь выбила его из колеи.

Вейн

Я смотрю в сторону дверей на балкон, где снег всё такой же густой. Когда мы с мамой жили в более холодном климате, я сперва ненавидела снег. Мне нравилось носить платья и играть под солнцем и дождём. У меня не было зимнего пальто, не говоря уже о сапогах, и снег загонял меня в дом. Тогда я начала принимать ванны. Каждый день, иногда по два раза. Я обожала быть укрытой теплом до самого подбородка. Раньше я думала, что жажду тепла просто потому, что снег холодный. Но, наверное, дело было в том, что мне не хватало человеческого тепла, а горячая ванна была максимально близкой заменой.

— Я пойду в ванну.

Вейн оборачивается ко мне:

— Прямо сейчас?

— Всё равно надо готовиться к визиту во дворец. Могу начать пораньше, — я направляюсь в спальню. Вейн идёт следом. — Ты тоже идёшь?

— Я пообещал Пэну, что не отойду от тебя ни на шаг, так что, видимо, я тоже иду в ванну.

Я смеюсь. Это подарок, которого я не ожидала, и его хватает, чтобы чуть-чуть унять тревогу в животе.

Несравненный Тёмный собирается принять ванну со мной. Это будет интересно.

Вейн напускает воду, а я тем временем пробираюсь щёткой сквозь волосы. Я никогда особо не заботилась о своей внешности. В детстве была слишком долговязой, а повзрослев — слишком доступной. Парням было плевать, блестят у меня волосы или нет, если у меня раздвинуты ноги.

Забочусь ли я об этом сейчас?

Я уставилась на своё отражение в зеркале над туалетным столиком. Стекло в пятнах и мутное. Лицо стало округлее, щёки чуть полнее. С тех пор как я в Неверленде, я прибавила в весе, и даже не уверена, оттого ли это, что Баш готовит слишком вкусно, или потому что я счастлива. Возможно, и то и другое.

Мне нравится эта новая версия меня.

Вейн перекрывает кран. Вода ещё капает. Слышен всплеск, и, когда я бросаю взгляд через плечо, вижу, что он уже по пояс в воде.

— Начинаешь без меня?

— Залезай, — приказывает он.

Отложив щётку, я сдёргиваю с себя одежду. Вейн вновь пожирает меня взглядом, словно не видел меня голой полчаса назад с собственным членом, загнанным в меня до упора.

Он протягивает мне руку, пока я перелезаю через высокий борт ванны. Вода горячая, и я с удовольствием принимаю это жжение, погружаясь и позволяя ей укутать меня.

Я вздыхаю, откидываясь на изогнутую стенку ванны, мои ноги сплетены с ногами Вейна.

— Это было ровно то, что мне нужно, — говорю я.

Вейн берёт мою ступню в руку и начинает разминать мягкую плоть.

— Дай Пэну немного поблажки.

Глаза у меня распахиваются. Понятно. Это ловушка, и он пытается убаюкать меня массажем стоп.

— Пэн вёл себя как мудак.

— Я в курсе.

— И я должна это терпеть? — я пытаюсь дёрнуть ногу, но хватка Вейна крепкая, и вода плещется через край.

— Ты должна, блядь, считывать обстановку, Дарлинг.

Вот опять, пользуется моей фамилией, потому что знает, что это меня раздражает. Но только, когда делает это он.

Я вновь устраиваюсь поудобнее, и Вейн продолжает разминать мне свод стопы. Я просто хочу насладиться моментом, но мне сложно всё отпустить.

Есть слишком много в истории Пэна, чего я не знаю. Годы и годы и годы. Не обманываю ли я себя, думая, что для него тоже особенная?

Может, это я здесь высокомерная.

— Они… Пэн и Динь-Динь…

— Нет, — быстро отвечает Вейн. — Они были только друзьями. Но Динь, очевидно, хотела большего.

Я с трудом сглатываю. Жаждать Питера Пэна и не получить его… не удивительно, что у Динь-Динь окончательно съехала крыша.

— А близнецы?

— А что с ними? — в голосе у него ленивое безразличие, резкий контраст к острой нотке беспокойства, которую я чувствую через тень.

Я улыбаюсь ему:

— Ты тоже боишься их потерять.

— Эти маленькие королевские засранцы, — говорит он. — Мне плевать, что они делают.

Я подталкиваю его твёрдый пресс другой ногой:

— Врун.

Он бурчит:

— Ладно. Но если ты расскажешь им, что я это сказал, я буду трахать тебя, доводить до самого края и бросать дёргаться. День за днём, пока ты перестанешь соображать.

— Я просто заставлю себя кончить.

Его язык выскальзывает, упираясь изнутри в нижнюю губу, он смотрит на меня.

Я фыркаю:

— Ладно, да, это была бы ёбаная пытка. Твой секрет в безопасности ради твоего члена и твоих крышесносных оргазмов.

— Близнецы делают вид, что им плевать на семью и на связь, которую они потеряли. Но они по ней скучают. Каждый день. Дело не только в их крыльях. Или, может, они сами не понимают, что есть что-то ещё, что-то, что сложнее измерить, сложнее назвать.

Он разминает свод моей стопы.

— Мы можем быть их найденной семьёй, и, думаю, так и будет, пока в центре всего будешь ты, держащая нас вместе. Но им нужна связь со своим народом тоже. Не только с двором, а со всеми фейри. Путь для близнецов в том, чтобы снова почувствовать себя частью народа фей.

Он переключается на другую ногу, мышцы на предплечьях перекручиваются, пока он массирует мою пятку.

— Из них вышли бы отличные правители, — заканчивает он.

Я киваю, стараясь не разрушить это настроение. Мне нравится слушать, как он говорит о других, когда не пытается спрятать свою любовь к нам. Вейн так мало показывает, но в этот момент я понимаю, что в своей неподвижности он успевает разглядеть нас, возможно, лучше, чем мы сами себя.

— И что теперь? Что нам делать с Динь?

— Доверь это нам, — говорит Вейн.

Я понижаю голос на несколько октав, передразнивая его:

— «Сядь, глупая девочка, и дай мужчинам делать работу».

— Я не это имею в виду, — в нём нет обиды. Скорее осторожность, как будто он понимает, что я просто капризничаю.

— Я могу помочь.

— Я знаю, что можешь.

— Так почему не дать мне это сделать? У меня есть тень, и я могу…

Он выпрямляется, вода хлещет вокруг него. Его пресс выходит из воды, и это обрывает мою фразу на полуслове: голая кожа, интенсивность его взгляда, тот факт, что ещё недавно он плевал мне в рот и гнал от себя прочь. А теперь мы в ванне вместе и едва переносим разлуку друг с другом.

— Она уничтожит тебя, как только получит шанс.

Его фиолетовый глаз чернеет, и я чувствую рывок где-то в центре себя: тень жаждет мести и насилия за то, чего ещё даже не

Но я чувствую и страх Вейна.

— Мы не можем ей это позволить, — говорит он.

Я киваю, и тьма отступает из его здорового глаза. Он снова откидывается и берёт мою ступню, но на этот раз его ладонь поднимается выше, к икре, и по плечам пробегает дрожь, хотя вокруг меня только жар и пар.

Он пытается отвлечь меня. И, к моему сожалению, у него выходит.

— Когда мы придём во дворец, — продолжает он, — ты будешь держаться рядом со мной. Не отходить ни на шаг ни по какой причине и ни под каким предлогом. Поняла?

— А если мне в туалет захочется?

Он сильнее давит на мышцу икры, и у меня распахиваются глаза:

— Сильно.

— Поняла, Уин?

— Ладно. Да. Поняла.

Он продолжает подниматься выше по дуге моей ноги, разминая заднюю поверхность бедра, и из груди вырывается взволнованный тихий вдох, когда его рука приближается к самому центру меня.

— На сегодня с тебя достаточно, — говорит он.

— Как ты смеешь, — отвечаю я.

Он усмехается, и это лучший звук в мире.

— Жадная маленькая шлюха.

— Всегда.

Глаза у меня снова закрыты, но я знаю, что он улыбается.

Когда мы возвращаемся в дом, Пэна всё ещё нет, зато Вейн и Дарлинг сидят на чердаке, волосы у них мокрые и растрёпанные. Я изо всех сил стараюсь спрятать тяжесть в душе.

Встреча с сестрой зудит у меня в голове, как жирная, навязчивая муха, которую никак не прихлопнуть.

Каждый раз, когда я смотрю внутрь себя, вижу её лицо, а хуже всего — вижу её страх.

Она понятия не имела, на что нас всех подписывает, когда принесла трон в жертву лагуне. И теперь не знает, как выпутаться, даже если и не признаётся.

И хочу ли я вообще ей помогать?

Она сама заправила постель, пусть теперь и лежит в ней.

Но стоит мне подумать это, как слова отдаются пустотой.

Мне за неё тоже страшно.

— Привет, — говорит Дарлинг, когда замечает, как мы входим с балкона. — Как вы?

Кас наливает нам выпить, и я плюхаюсь на диван рядом с Дарлинг. На ней пушистый халат, который, кажется, раньше принадлежал Черри. Её босые ноги поджаты под себя. Вейн рядом, совсем близко, точит нож, ну а чем ещё ему заняться, разумеется.

— Мы видели Тилли, — признаюсь я.

Лезвие перестаёт шкрябать по точильному камню, и Вейн поднимает взгляд из-под упавшей на глаза тёмной пряди:

— Она ещё жива?

Я фыркаю:

— Едва. Кас пытался её придушить.

— Ты правда так сделал? — спрашивает его Дарлинг.

Он стоит у бара, укупоривает ром, и спина у него напрягается от её вопроса. Ему не нравится, что Дарлинг видит его тёмную сторону.

— Она это заслужила, — говорит Вейн.

Дарлинг хмурится.

Кас подходит ближе, два стакана вложены в ладонь одной руки. Волосы снова стянуты на затылке в небрежный узел. Он протягивает мне один стакан и сам опускается напротив, в одно из кожаных кресел.

— Тилли отдала трон фейри лагуне в жертву, — говорит он. — Она не просила воскресить нашу мать. Но именно это и получила.

Дарлинг распрямляет ноги, и я не могу не провести взглядом по её молочной коже. Не задумываясь, тянусь и кладу пальцы ей на голое бедро.

Мне тут же становится легче, пусть и не до конца.

Я бы с куда большим удовольствием кормил её сочными, спелыми ягодами и смотрел, как её губы приоткрываются для меня, как глаза расширяются от сладости.

Почему на этом острове все обязаны беспрестанно с кем-то воевать? Мы что, не можем просто предаться сладостям и сексу хотя бы дольше одного дня? Ради всего святого.

Длинные, острые когти волка цокают по паркету, и спустя секунду Бальдр входит в комнату, его тёмная шерсть покрыта снегом.

— Где ты, блядь, шлялся? — спрашиваю я его.

У него свешивается язык, он тяжело дышит.

— Хвосты гонял? — приподнимаю я бровь с намёком.

Он захлопывает пасть и опускается на задние лапы, явно не настроенный терпеть мою хрень.

Вейн снова сплёвывает на точильный камень и продолжает водить по нему ножом:

— Трон — это, конечно, символ власти, и в нём есть своя ценность, но странно, что лагуна воскресила фею в обмен именно на него.

— Я тоже об этом подумал, — говорю я. Дарлинг устраивается у меня под боком, кладёт голову мне на плечо, а Бальдр подходит ближе и плюхается на пол перед ней. Дарлинг опускает ногу так, чтобы её пальцы зарылись в густой загривок Бальдра.

«Всё происходит не просто так».

Мы все разом смотрим на волка.

— Значит, заговорил наконец? — говорю я ему.

Он моргает на меня снизу вверх, подперев голову на длинные мощные лапы.

— И в чём тогда смысл возвращать Динь-Динь? — спрашиваю я его, но он снова молчит. — Ублюдок, — бурчу я, и он рычит где-то глубоко в горле. — Я всё правильно сказал.

Дарлинг берёт мою руку в свою, переключая моё внимание с волка. Она заглядывает мне в лицо и хлопает ресницами:

— Там что-нибудь осталось поесть?

Я протягиваю руку и большим пальцем раздвигаю ей губы:

— Может быть.

— Ты мог бы разогреть мне что-нибудь перед нашим выходом?

Я наклоняюсь к ней и целую её пухлые губы:

— А что ты дашь мне взамен?

Она забрасывает ногу мне на колени и устраивается у меня на бедре. Мои ладони ложатся ей на талию, усаживая её ровно на мой член. Он уже откликается, подёргиваясь под жаром её киски.

Дарлинг наклоняется вперёд, прижимая губы к моему уху:

— Я позволю тебе связать меня позже.

— Прошу прощения. «Позволишь»? — я качаю головой. — Если я захочу тебя связать, Дарлинг, я свяжу тебя, а ты примешь это, как хорошая девочка.

Она улыбается, прижимаясь ко мне сильнее бедром, и из меня вырывается тяжёлый выдох прежде, чем я успеваю взять себя в руки.

— Ладно. Я запомню это обещание, — рукой на её горле я снова тяну её к себе, прижимая рот к её рту. Она на вкус просто божественна. Её язык тянется навстречу моему, и мой член тут же становится каменным. Она стонет, подаётся вперёд, чтобы сильнее прижаться своим центром туда, где её киска до смерти меня дразнит.

— Эй, — щёлкает пальцами Вейн.

Я моргаю, глядя на него сквозь завесу влажных волос Дарлинг:

— Что?

— Приготовь ей поесть. Она умирает с голоду.

Я перевожу внимание на живот Дарлинг и слышу, как он громко урчит между нами. Вот сукин сын. Я мог бы сделать вид, что не слышу, по крайней

Я поднимаю её с себя и отбрасываю в сторону. Она хмурится на Вейна за то, что тот испортил ей веселье, но он её игнорирует. Вместо этого говорит Касу:

— Подбери ей что-нибудь из вещей Черри. Что-нибудь подходящее для дворца.

— С чего это ты тут распоряжаешься? — спрашиваю я. — А, точно. Ты же больше не просто Потерянный Мальчишка, — ухмыляюсь я ему.

— Только не смей это говорить, — предупреждает он.

— Ты теперь Папочка.

— Господи.

Кас давится смешком, и меня облегчённо цепляет то, что настроение хоть чуть-чуть разрядилось.

— Понятия не имею, о чём речь, но наблюдать, как Вейн ёрзает, — моё любимое развлечение.

— Я не ёрзаю.

Дарлинг тоже смеётся, и Вейн одёргивает её взглядом.

— Что? — говорит она. — Прости. У тебя реально эта энергия «папочки», а ещё можно поспорить, что у меня серьёзные «проблемы с папочкой». Очень серьёзные проблемы с папочкой, — она прижимает ладонь ко рту, чтобы смех не разросся.

— Пошла, — он подталкивает её. — Кас, новое правило: мы не отходим от неё ни на шаг. Понял?

— Понял, — Кас заключает Дарлинг в широкий охват своих рук.

— Стрип-покер! — ору я ему вслед, пока он уводит Дарлинг к лестнице. — Так родился Папочка Вейн. Ты это пропустил.

— Это уже ясно! — кричит Кас из лестничного пролёта.

Вейн сверлит меня взглядом с интенсивностью солнца.

Я поворачиваюсь к кухне, и слышу за спиной его шаги.

— Расскажи, чтона самом делепроизошло с твоей сестрой.

— А, вот оно что, — я открываю ледник5 и заглядываю внутрь. — Отправить Дарлинг с моим близнецом было просто уловкой, чтобы остаться со мной наедине. Думаешь, я сейчас возьму и вывалю все наши секреты? Все грязные семейные подробности? Ладно, всё, уговорил, — бурчу я.

Я вытаскиваю стеклянный контейнер с курицей и печеньем со вчерашнего ужина и оборачиваюсь, чтобы увидеть Вейна, уставившегося на меня, руки на бёдрах. У него такой вид, будто он с радостью отвертел бы мне голову, как крышку у бутылки.

Из одной дисфункциональной семьи прямо в другую, видимо.

— Тилли становится по-настоящему отчаянной, — говорю я, отбрасывая лёгкость. — А когда моя сестра впадает в отчаяние, она начинает совершать реально огромные, сука, ошибки.

— Вроде того, как по ошибке вернуть к жизни вашу мёртвую мать.

— Ага.

Я упираюсь ладонями в кухонный остров и сгибаюсь, пытаясь думать. Не уверен, что хоть что-то из сказанного мной сможет убедить Вейна. Но и упускать шанс попробовать я не хочу.

Сам не знаю, чего я хочу для Тилли. Возмездия или прощения. Это меняется изо дня в день. Зависит от моего настроения и фазы луны. Или ни от чего не зависит.

— Если я смогу достучаться до своей сестры, я знаю, мы сможем всё исправить, — говорю я. Я смотрю на Вейна. Его злость всегда была легко читаема. Раздражение и усталость тоже. Сочувствие на его лице я видел редко. Но сейчас мелкие морщинки у глаз смягчаются, а челюсть разжимается.

— Что для этого нужно? — спрашивает он.

Я качаю головой и смотрю в сторону дверей на балкон, на кружащийся снег и серое небо. За всю мою жизнь в Неверленде ещё никогда не шёл снег, но феи во дворце всегда умели хитро вызывать смену времён года. Каждый год, ближе к концу года, мы устраивали зимний праздник, и феи, сильные в иллюзиях, заставляли снег падать с куполообразного потолка в тронном зале.

Когда я думаю об этом сейчас, всё кажется сном. Но я до сих пор вижу Тилли, кружась в ореоле мерцающих огней, её юбка взлетает от вращения, а она задирает лицо к потолку, приоткрывая рот, чтобы ловить снежинки. Тогда она никогда не должна была править и жила так, будто её жизнь принадлежит только ей.

— Мне просто нужно снова остаться с ней наедине, — говорю я Вейну. — Подальше от нашей матери и от любого при дворе, кто может шептать ей на ухо.

— Тогда давай сделаем это, — кивает Вейн.

— Серьёзно?

— Да, серьёзно.

— Чтобы ты мог её убить?

— Нет, кретин. Чтобытыеё спас.

Он направляется к выходу.

— Подожди. Постой, — я иду за его шагами. — Спасти Тилли? Королеву фейри, которая пыталась переиграть нас на каждом углу и перемешала всем Дарлинг мозги?Эту?

Он резко останавливается, и я едва не врезаюсь в него, когда он разворачивается. Вейн не такой громила, как я, но на пару сантиметров выше, так что, когда он смотрит на меня, смотрит сверху вниз.

Что бы он ни говорил, у него определённо есть эта чёртова энергия папочки.

— Спаси свою сестру, Баш, — говорит он. — И загладь вину. Иначе однажды оглянёшься назад и поймёшь, что до краёв набит сожалением.

Я понимаю, что мы уже говорим не только обо мне и моей сестре. Я так и не узнал всей истории о Вейне, Роке и смерти их сестры, но знаю, что они носят тяжесть её гибели, словно альбатроса, висящего у них на шее6.

Вейн снова уходит.

— Ты изменился, — кричу я ему вслед.

Я размяк. Он размяк. До чего докатился этот мир?

— Мне это нравится! — ору я ему.

— Отъебись.

Когда я вхожу в бывшую комнату Черри, воспоминание всплывает в сознании. Как меня заперли здесь с тёмной тенью. Я помню только острый край паники, а потом пустоту.

Я до сих пор не знаю, что она задумала или на что надеялась.

Уверена, она хотела моей смерти.

Волоски на предплечьях встают дыбом, и я чувствую тень в самом своём центре.

Мы были созданы друг для друга,— говорит она.

И всё же Черри пришлось предать меня, чтобы это случилось. Смывает ли это её вину? Может быть. А может, и нет. Или, раз её больше нет, это уже не имеет значения.

Кас протискивается мимо меня к шкафу. Дверца скрипит на старых петлях, и Кас исчезает внутри.

— У Черри было не так уж много, — доносится из темноты. — Но она несколько раз сопровождала Пэна во дворец, и он позаботился, чтобы у неё была подходящая одежда. Приходится довольствоваться тем, что есть в такую спешку.

Я обхожу комнату Черри. Здесь творится беспорядок. Лихорадка поспешного отъезда.

На краю кровати лежит свитер, я поднимаю его и перебираю ткань пальцами. Тонкий, почти протёртый, но мягкий. Любимый. И я невольно думаю обо всех частичках себя, которые оставила разбросанными по стране, когда мы с мамой уезжали в спешке, пытаясь сбежать от хозяина квартиры, требующего оплатить

В одном мы с Черри были похожи: наши вещи были всем, что у нас было. Дома не было никогда.

— Ох, Черри, — вырывается у меня.

— Что? — Кас выходит из шкафа с платьем в руках.

— Ничего, — отвечаю я, а потом вижу платье на деревянной вешалке. — Охренеть.

— Это её лучшее, — Кас приподнимает его, чтобы я увидела весь шлейф.

— Оно потрясающее.

Материя ярко-изумрудного цвета, с широкой пышной юбкой и длинным шлейфом, который легко будет тянуться за мной на несколько метров.

— Я никогда не носила ничего настолько нарядного.

Кас снимает платье с вешалки и расстёгивает сзади.

— Залезай, а я застегну.

Я развязываю пояс халата и бросаю его в сторону. Взгляд Каса острый, как нож, когда он видит, что под ним я всё ещё голая.

Однажды Кас мне отказал, когда я попыталась затащить его в постель. Точнее, нет, в постель он всё-таки лёг, но не позволил мне наброситься на его чертовски офигенное тело.

Несколько тёмных прядей свисают ему на лицо, будто он собирал волосы в спешке и парочку прядей пропустил. Рубашка на нём сидит чуть криво, твёрдая линия ключицы выступает наружу. Жаль, что он не голый. Божечки, я могла бы пялиться на него целый день. У Каса мышцы, как у голливудских героев боевиков, и мне до безумия хочется лапать его совершенно неприлично.

— Когда Баш меня свяжет, ты к нам присоединишься?

Он наклоняет голову, и выбившиеся пряди цепляются за его губы.

— Это всегда была его игра.

— А твоя какая?

Вопрос заставляет его уйти внутрь себя. Я вижу мысль у него в глазах. Когда он возвращается ко мне через несколько секунд, говорит:

— Идти медленно.

Мы встречаемся взглядами в узком пространстве между нами: я всё ещё голая, Кас всё ещё держит платье.

Теперь я понимаю, почему ему так нравилось доводить меня до оргазма снова и снова, когда я была привязана к Небывалому Дереву. Долгое, затянутое наслаждение, снова и снова. Это чуть не свело меня с ума. Я уже мокрая только от одной мысли об этом, моя киска теперь пульсирует.

— Я хочу этого, — говорю я, и кожа у меня покрывается мурашками. — Дразни меня, пока я не перестану соображать.

— Когда заслужишь, — отвечает он, уголок его рта поднимается. — А сейчас будь паинькой и залезай в платье, Дарлинг.

— Раз уж настаиваешь, — я шагаю в него, и Кас поднимает платье, чтобы я могла просунуть руки в рукава. Когда лиф опускается на моё тело, сразу ясно, что оно велико. Я поправилась с тех пор, как оказалась в Неверленде, но моя грудь всё равно всегда будет меньше, чем у Черри.

Лиф с высоким воротом, с крупным узором листьев, вышитым золотом по зелёной ткани. По подолу юбки идёт ещё одна полоска золотой вышивки, а тонкие складки ткани там, где юбка соединяется с лифом.

Кас застёгивает застёжки, идущие вдоль позвоночника.

— Не уверена, что из этого что-то выйдет.

— Сначала надень до конца, потом подгоним.

— Ты теперь портниха? — хмурюсь я.

— Типа того.

Когда он застёгивает последнюю пуговицу у меня на шее, обходит меня спереди. В комнате Черри всего одно окно, и при сером небе свет мягкий, лишь слегка задевает силуэт Каса.

Он щурится, разглядывая меня, а потом говорит:

— Закрой глаза.

Я улыбаюсь, мне нравится, куда это может зайти.

— У нас нет на это времени, — он усмехается, уже прочитав ход моих мыслей.

— Ладно, хорошо.

Я делаю, как велено. Тень шевелится.

Волоски на руках встают дыбом, воздух меняется. Я улавливаю тонкий запах земли и мокрого мха, и ещё что-то сладкое, вроде лемонграсса. Этот запах шевелит во мне что-то древнее, давно забытое воспоминание, едва намеченное, как отпечаток пальца.

Платье стягивается у меня на талии. Я ошарашенно вздыхаю.

— Почти готово, — говорит Кас. — Не открывай глаза.

Тяжесть мокрых волос исчезает, хотя я всё ещё чувствую, что Кас стоит прямо передо мной, не касаясь, но я до смерти хочу, чтобы он касался.

— Ладно, открывай, — приказывает Кас.

Я приоткрываю глаза. Он ухмыляется.

Опустив взгляд на платье, вижу, что лиф теперь плотно облегает грудь так, словно его и правда шили по мне.

Кас берёт меня за запястье и тянет к комоду Черри и к зеркалу, висящему над ним.

Когда я вижу своё отражение, вырывается ошарашенное ругательство. Кас смеётся.

— Что ты сделал?

Мои волосы теперь сухие и убраны от лица, закручены сзади в сложный шиньон. Несколько тонких прядей мягко обрамляют линию челюсти.

Присмотревшись, я понимаю, что на мне ещё и макияж.

— Это иллюзия. И, если я сам могу судить, охренительная

— Ты настоящий художник, — мои щёки розовые, губы мягкого розового оттенка. На веках мерцающие тени и взмах тёмной туши.

— Видишь, — говорит он и, как истинный джентльмен, берёт меня за руку и показывает жестом, чтобы я покрутилась. — Всё будет как надо.

Через полчаса я сижу на кухне у острова и жру как не в себя. Баш разогрел для меня оставшуюся с вечера курицу с бисквитами, и, хотя в жизни я ела их уже немало раз, эти — однозначно лучшие.

Бисквит маслянистый и насыщенный, с вкраплениями какой-то зелёной травки, вмешанной в сливочное масло, которым он смазал золотисто-румяную верхушку. Курица сочная, ароматная, нарезанные овощи почему-то тоже лучшие на свете. Я не понимаю, как это работает. Я никогда не любила горошек, но, когда Баш его готовит, я готова щёлкать эти горошины как конфеты.

Он смотрит, как я ем, с другой стороны острова, облокотившись на противоположную стойку, одной рукой обхватив себя за живот, а в другой держа кружку с кофе.

Он улыбается.

Ложка замирает у меня на полпути ко рту.

— Что? Почему ты на меня пялишься?

— Да так, — он улыбается шире. — Мне просто нравится смотреть, как ты ешь мою еду. Это делает меня счастливым.

— Счастливым или невыносимо гордым?

— Ха, — он отпивает кофе, и пар ласкает его лицо. — И тем, и другим.

Я чувствую, как Вейн подходит сзади.

— Почему ты до сих пор не одет?

— Я занят, — отвечает Баш.

— Я не дала ему надеть рубашку, — говорю я Вейну.

Он ворчит, обходя остров и поправляя манжету пиджака.

— Офигеть, — я перестаю жевать. — Святой младенец Иисус.

Вейн смотрит на меня:

— Проглоти еду, а то подавишься.

Я проглатываю и добавляю:

— Значит, подавиться членом Потерянного Мальчишки можно, а курицей с бисквитами — нельзя?

Баш давится смехом в кружку, кофе выплёскивается через край.

Вейн

— Ты выглядишь охуенно в этом пиджаке, — говорю я ему.

Он дёргает плечами, словно пытается устроиться в нём поудобнее:

— Ненавижу его.

Пиджак чёрный, с жёстким воротником, который обводит его острый подбородок и челюсть чёткой темной линией. Никаких швов напоказ, никакой вышивки. Для Вейна чёрный — это просто чёрный. Ему не нужны украшения.

— Хватит дёргаться, — говорю я ему.

Он ворчит на меня. Баш снова давится смехом.

— Одевайся, — приказывает ему Вейн. — Скоро выходим. Дарлинг, ты достаточно поела?

— Да, и Кас меня одел, — я сползаю со стула и расправляю юбку. Вейн перестаёт мять свой пиджак.

Связь расколотой тени вибрирует между нами. Восторг. Возбуждение. Радость.

Мы с Вейном встречаемся взглядами. Не те эмоции, которые он часто себе позволяет, а если и позволяет, то уж точно не даёт никому этого заметить.

Но сейчас от меня это не спрятать

То, как я выгляжу в красивом платье, тронуло его.

Я расплываюсь в широкой улыбке, хватаю несколько складок юбки и делаю для него кружок, как делала для Каса.

— Ты прекрасна, Уин, — говорит он уже мягче, голос лишён прежней жёсткости, словно острые углы сточили.

— Спасибо.

До меня не сразу доходит, что мы снова одни: близнецы ушли переодеваться в свои парадные одежды.

— Ты Пэна видел? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нас это должно тревожить?

Он обходит остров и наливает себе кофе в одну из глиняных кружек:

— Пока нет.

Поправляя юбку, я подхожу ближе и встаю с ним рядом у раковины. Он смотрит в окно на снег, который начинает ложиться на землю Неверленда.

— С ним всё будет в порядке, — говорю я Вейну, хотя чувствую, что убеждаю сейчас не только Тёмного, но и саму себя.

— Знаю, — отвечает он, не отрывая взгляда от горизонта.

Не кажется, что проходит много времени: мы стоим рядом, глядя на хмурое небо и заснеженный остров, но, прежде чем я успеваю это осознать, Кас и Баш возвращаются, и воздух звенит от звука фейских колокольчиков.

Я оборачиваюсь к ним и тихо свищу.

— Охуеть. Ну вы даёте.

Близнецы стоят рядом, у конца острова. Волосы Каса распущены и блестят, как тёмное эбеновое дерево, повторяя линию его широких плеч. Волосы Баша зачёсаны назад, но укрощены не до конца, и несколько прядей всё равно бунтуют и падают ему на лоб.

Он снова заправляет их назад, прочёсывая пальцами.

На обоих чёрные приталенные пиджаки, похожие на Вейна, но с отложными воротниками, переходящими в широкие лацканы. Белые рубашки под ними хоть как-то разбивают этот чёрный морок.

— Так, я что, единственная сегодня в цвете? — поддеваю я.

— Нет, не единственная.

Мы все разом оборачиваемся к Питеру Пэну, заполняющему собой проём двери.

В груди что-то ломается, потому что дышать нормально, стоит только на него взглянуть, уже не получается.

Он выглядит невероятно. До смешного сексуально. Из тех мужчин, при встрече с которыми в моём мире я, скорее всего, растаяла бы у их ног.

Пиджак, обтягивающий широкие плечи, того же изумрудного цвета, что и моё платье. Не уверена, подбирал ли он его намеренно или это дикое совпадение, но я, на всякий случай, не собираюсь косо смотреть на космические силы, явно решившие поучаствовать.

Там, где на моём платье золотом вышит крупный растительный узор, на пиджаке Пэна к плечам крепятся настоящие листья, сложенные слоями, как эполет. Ещё листья образуют воротник, так что его шею обрамляет круг из сыроватых зелёных краёв.

Тёмно-русые волосы зачёсаны набок, ни единой выбившейся пряди.

Когда мой взгляд наконец поднимается к его лицу, ярко-голубые глаза пристально меня изучают. Он не читается, словно отдалён от меня, и я не знаю, что с этим делать. Раньше он вёл себя как придурок, срываясь на мне. Я хочу, как советует Вейн, дать Пэну немного поблажки, но вот боксёрской грушей я для него быть не собираюсь.

Особенно когда мы собираемся войти на вражескую территорию, где нас ждёт женщина, убившая мою прародительницу из-за своей навязчивой любви к Пэну.

Не говоря уже о том, что она вообще-то должна быть мертва, так что и это тоже.

— Ты восхитительно выглядишь, Дарлинг, — говорит он ровным голосом, полностью обескровленным от каких-либо эмоций. От прежнего Пэна, балансирующего на грани срыва, не осталось и следа.

— Ты тоже.

Его челюсть напрягается, а мою грудь снова наполняют крылья.

— Нам пора, — говорит он. — Но сначала пообещайте, что будете вести себя прилично и держаться вместе. Никто никуда не идёт один, — он поворачивается к близнецам: — Включая вас, принцы. Даже если это когда-то был ваш дом.

Баш и Кас кивают ему:

— Мы будем осторожны.

— Тогда пошли, — говорит Пэн и направляется к двери.

Я так сосредоточена на том, чтобы не запутаться в длинной юбке платья, что, только опомнившись, понимаю: мы уже в землях фейри. Пэн в последний раз напоминает нам о правилах и о том, что нужно держаться вместе, и тропа выводит нас туда, где всё словно из другого мира.

Снег кружит в воздухе, но здесь он падает не так густо, как у домика на дереве, поэтому я могу как следует рассмотреть раскинувшийся луг и дворец фейри во всей его красе.

И, твою ж мать, это действительно красота.

Он как…ну, прямо из сказки.

На холмистой земле раскинулось несколько зданий, а главный дворец, самая крупная постройка, сидит в центре, как самый высокий зубец короны.

Дворец выстроен из белого камня, который, как я себе представляю, на солнце должен искриться и сиять. К небу тянутся несколько шпилей, мгновенно вызывая в памяти раковины, что я находила на пляже, когда мы с мамой жили у океана.

— Словно картина, — выдыхаю я, и моё дыхание белым облачком тает в воздухе.

Баш поправляет на моих плечах свой пиджак, который он отдал мне почти сразу, как я начала мёрзнуть по дороге.

— Красиво, правда?

Кас выходит вперёд и встаёт рядом, и мы все втроём молча смотрим на это зрелище.

— Знаешь, что забавно? — произносит он.

Я поднимаю на него взгляд, на резкую линию его челюсти, на блеск чёрных волос, ниспадающих по широким плечам:

— Что?

— Дворец никогда не ощущался домом.

— А что ощущалось?

Он смотрит на своего близнеца поверх моей головы, и Баш отвечает:

— Домик нашей Наны на дальнем краю владений.

Кас кивает:

— Интересно, что они сделали с ним теперь.

— Надеюсь, не снесли.

Челюсть Каса напрягается, глаза сужаются.

— Пошли, — Пэн делает рывок вперёд, Вейн почти не отстаёт. — Сейчас не время для грёзанья.

Кас тяжело выдыхает, и я вкладываю ладонь в его руку, переплетая наши пальцы.

— Не слушай его. Он сегодня ворчливый, — говорю я, сжимая его руку. — Для ностальгии всегда есть место, даже если она больно отдаётся.

Он наклоняется и целует меня в лоб:

— Мы тебя не заслуживаем, Дарлинг.

Нас проводят через ворота безо всякого сопротивления со стороны стражников, которые выглядят странно отрешёнными, пока они распахивают створки. Булыжная дорога, по которой мы идём вглубь дворцовой территории, приводит нас к огромному главному входу. Дверь с лязгом открывается, и мы проскальзываем внутрь, прочь от ветра и снега.

Я стряхиваю с себя снег и возвращаю Башу его пиджак, плечи которого уже отсырели от талой воды.

— Добро пожаловать! — приветствует нас фея, раскинув руки, а за спиной у неё мерцают крылья. Кожа у неё пепельно-зелёного оттенка, а волосы более ярко-красные.

Как я вообще умудрилась пробыть в Неверленде столько времени и ни разу не наткнуться ни на кого настолько сказочно-феечнего, ума не приложу. Видимо, я слишком заизолировалась в домике на дереве. А тот единственный раз, когда мы с Пэном выбрались в город, закончился кровавой баней.

Странно, но я привыкла постоянно двигаться, нигде не задерживаться. Даже когда у меня с мамой появлялось временное подобие дома, я выскальзывала из него при первой возможности, хотя бы просто посидеть в местной библиотеке. Лишь бы сбежать от депрессии и безумия, которые творились дома.

Так что меня, наверное, не должно удивлять, что, когда я счастлива, любима и в безопасности, у меня вдруг пропадает потребность бежать.

Но я бы с удовольствием увидела больше Неверленда и со временем все Семь Островов, если эта фея — хоть малейшее доказательство того, какие ещё создания здесь водятся.

Женщина берёт Пэна за руку и кланяется ему в поясе в уважительном поклоне:

— Я так рада, что вы смогли присоединиться к нашему празднику, Небывалый Король, — выпрямившись и отступив назад, она добавляет: — Разрешите представиться. Я Каллио, придворная и доверенная советница королевы. Она послала меня, чтобы встретить вас во дворце.

Здесь так много народу, и я пытаюсь охватить всё сразу. От этого кружится голова. Феи в сияющих платьях и штанных костюмах, украшенных листьями, мужчины в туниках с золотой вышивкой, дети с крыльями, рогами и любопытными глазами.

И не в первый и точно не в последний раз моё сердце начинает биться чуть быстрее, когда реальность Неверленда и моей новой жизни вырисовывается всё чётче.

Я живу в сказке, и это только начало.

Если только мы сумеем пройти через всё это, и Динь-Динь, в конце концов, уберётся к демонам из нашей жизни.

— Мы рады, что вы присоединились к нам, чтобы отметить возвращение Матери-королевы, — говорит фея.

Кас фыркает:

— И нас никто не считает странными за то, что нас совершенно не смущает внезапное воскрешение мёртвой феи?

Каллио складывает руки на груди:

— Не больше, чем возвращение в лоно двора изгнанного принца.

Кас ощетинивается. Я шагаю вперёд, встав между ним и феей. Тень корчится внутри, и я знаю, что мои глаза чернеют.

Каллио пытается скрыть резкий вздох, но я его слышу, и тень тоже.

— Оскорби его ещё раз, и я буду душить тебя, пока из глаз кровь не пойдёт, — мой голос становится пустым, гулким, и тень довольна своим появлением.

Баш смеётся и кладёт руки мне на плечи, увлекая меня за свою спину:

— Она у нас немного… собственница, Калли-как-там-тебя. Придётся её простить.

Каллио хмурится, но всё же кивает и говорит:

— Нам не нужна жестокость.

Теперь уже Вейн фыркает.

— Разумеется, — отвечает Баш. — Мы всего лишь пришли отпраздновать возвращение нашей мёртвой мамочки.

Мимо по коридору проходит стайка девчонок с мерцающими крыльями и драгоценными камнями в ушах. Они замедляют шаг, шепчутся, бросают затяжные взгляды на моих мальчиков, краснеют, хлопают ресницами и хихикают.

У меня в жилах закипает кровь.

От скрежета моих собственных коренных зубов у меня в ушах звенит.

Вейн внезапно оказывается рядом:

— Спокойно, Уин.

Так вот каково быть солдатом в дикой местности, когда опасность может поджидать за каждым углом? Ну, здесь опасность представляют собой феечки-девочки, а риск — мои мальчики.

Но я им доверяю. Правда. Просто… тени срать на доверие. Ей важно только одно: защищать то, что наше.

Тень и я на редкость единодушны.

— Дыши, — говорит Вейн.

— Я дышу.

— Если вы последуете за мной, — произносит Каллио и разворачивается, её платье взметается вокруг ног.

Я всё-таки вдыхаю поглубже, потому что заполнять лёгкие воздухом лучше, чем извергать пламя.

— У меня, кажется, перегруз по ощущениям, — шепчу я.

Вейн встаёт передо мной:

— Когда почувствуешь, что тень берёт верх…

— Она не берёт верх.

Вейн наклоняется до моего уровня:

— Когда почувствуешь, что тень сопротивляется тебе, смотри на меня.

Я встречаю его взгляд, чёрный глаз, фиолетовый. Он всматривается в меня, и по тонкой коже вокруг глаз проступают морщинки тревоги.

— Я в порядке, — говорю я, но не уверена, что это правда. Я люблю вечеринки, а тут однозначно вечеринка, но мне ещё никогда не приходилось быть на такой, где я держу в руках сердца четверых безумно красивых, могущественных мужчин, к каждому из которых все хотят подобраться.

И где у меня под кожей дышит тёмная тень.

— Смотри на меня, — повторяет Вейн.

Его слова бьют, как разряд. Я даже не заметила, как снова отвлеклась от него, сверля взглядом девиц, пока те шмыгали прочь.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно?

— Да.

— Она в порядке? — Пэн ждёт нас, застыв на полпути между нами и близнецами. Он непроницаем, до хуя далёкий.

Я хочу, чтобы он сказал, что всё ещё любит меня. Хочу, чтобы он заверил: всё в порядке, мне не нужно бояться застать его с другой девчонкой у себя на коленях.

Хочу заорать, чтобы он отдал мне всё это прямо сейчас, но прикусываю язык.

— Я в порядке, — говорю я и одёргиваю плечи, будто этим докажу свою правоту. — Давайте уже покончим с этим.

В мире нет столько виски или бурбона, чтобы остудить мои нервы сегодня.

Фейское вино бы справилось, но напиться на празднике фейри, когда ты изгой и к тому же враг, — ход глупый, по-детски глупый.

Каллио ведёт нас в тронный зал, где празднество уже в самом разгаре.

Вот уж и правда осёл.

Фейское вино словно пьёшь звёзды. Оно мягкое и сладкое, и при этом острое, щекочет скулы.

Когда оно опускается в желудок, внутри всё начинает светиться, потом согреваться, и часть тревоги отступает.

На возвышении, где обычно стоит трон, устроился целый оркестр. Они играют на духовых и лире. Все они феи без крыльев.

Толпа поглощает нас. Феи всегда перебарщивают с нарядами, и сегодняшний вечер — не исключение. Туники, прошитые золотыми нитями. Платья, усыпанные изумрудами, сапфирами и бриллиантами. Одни камни гладкие, словно конфеты, другие огранены так, что режут свет, пока их владельцы танцуют.

Я обшариваю зал взглядом в поисках Динь-Динь, и тут она внезапно появляется, и мой живот скручивает.

— Мои детки! — говорит она и идёт вперёд, с распростёртыми объятиями для своих сыновей.

Баш и Кас замирают рядом друг с другом, но на них сейчас смотрит весь тронный зал. Они позволяют Динь-Динь обнять себя.

— Помню, когда вы были ниже меня ростом, — говорит она и промокает глаза, но всё это фальшь. Динь-Динь способна чувствовать только одну эмоцию за раз, и обычно это ненависть. — Но постойте… — она отступает назад и оглядывает близнецов с головы до ног. — Так не пойдёт. Брауни! Где у нас все брауни? Тилли, где все брауни?!

Брауни мертвы. Потому что я их убил.

К нам подходит королева, толпа расступается перед ней.

— Я уже говорила вам, мама, — произносит Тилли, — у нас сейчас нехватка брауни.

Тилли бросает на меня выразительный взгляд.

— Тогда будь паинькой и отведи своих братьев в их уборную. Я подготовила для них королевские наряды, — щёки Динь вспыхивают ярким золотом её света, когда она смотрит на меня. — Я решила, что у тебя нет для моих мальчиков достойного наряда. Без обид.

Она вкладывает в это все обиды.

— Идёмте за мной, — королева поворачивается к двери.

Близнецы смотрят на меня. Они привыкли спрашивать моего разрешения, но я не знаю, действует ли это правило здесь. Я вообще больше ничего не знаю.

Будто земля уходит из-под ног, а ландшафт меняется прямо у меня на глазах.

— Глаза открыты, — говорю я им, и они кивают и уходят.

Праздник продолжается. Музыканты переходят на быструю фейскую мелодию, и танцоры подхватывают темп, их обутые в мягкие туфельки ноги шепчут по каменному полу.

Динь-Динь появляется у меня сбоку и берет меня под руку.

— Прогуляйся со мной, Питер Пэн.

Краем глаза я замечаю Дарлинг, рвущуюся ко мне, но Вейн останавливает её. Я рад, что у неё есть он. Рад, что он есть у меня.

Сердце бьётся ровно и тяжело, пока Динь ведёт нас сквозь толпу к бару. Она щёлкает пальцами, и фея за стойкой встряхивает шейкер, а потом наливает светящийся розовый коктейль в бокалы в форме желудей. В качестве последнего штриха в каждый добавляют светлячка-пикси, и он жужжит вокруг края бокала, светясь глубоким оранжевым.

Я уже немного пьян от фейского вина, так что игнорирую напиток.

Динь-Динь берёт свой бокал и делает глоток, наблюдая за мной поверх края, пока светлячок-пикси мечется у неё перед носом.

Сердце начинает биться ещё сильнее.

— Помнишь, как мы сидели на берегу лагуны и просили её открыть нам свои тайны? — её крылья складываются за спиной, почти соприкасаясь, и она опирается бедром о стойку бара. — Помнишь секрет, о котором ты спрашивал её снова и снова?

Я сглатываю:

— Я спрашивал её о многом, Динь.

Но я знаю, к какому вопросу она подбирается. Есть одна вещь из прошлого, которую я так и не забыл: ту жажду, от которой я тогда мучился, ту пустоту, которую невозможно было заполнить.

— «Духи Лагуны, — произносит Динь-Динь, передразнивая моего прежнего я, — у меня есть мать?» — она заканчивает заливистым смехом и снова отпивает из бокала. Её ногти накрашены в тот же цвет, что и мой жакет. Платье на ней того же оттенка. Когда мы были детьми, мы шили себе одежду из скелетированных листьев и притворялись, что Неверленд — необитаемый остров, а мы его потерпевшие кораблекрушение дети.

У Динь была мать, которая умерла, а у меня была только дыра там, где она могла бы быть. Остров был нам суррогатной матерью.

Я не хотел тосковать по матери, и поэтому делал вид, что никогда её не хотел, бросаясь с головой в дикость Неверленда, жадный до приключений и свободы, а позже — до власти.

— «Я никогда не хочу взрослеть», — сказал я Динь-Динь.

— «И я тоже», — ответила она.

— «Давай останемся юными навсегда».

Она тогда тоже рассмеялась, тем самым высоким смехом, что звенел, как подвески от ветра.

— «Ладно, Питер», — сказала она.

Эмоция накрывает меня врасплох, а Динь хмурится на меня из-за края бокала.

Глаза режет, и я несколько раз моргаю, отворачиваясь.

— Я узнала ответ на твой вопрос, — говорит она и подходит ближе, понижая голос. — Пока я все эти годы лежала на дне лагуны и слушала, как говорят духи, я услышала их ответ.

Я не хочу знать.

И при этом нет ответа, которого я хотел бы сильнее.

Лирница в группе музыкантов на помосте практически танцует на своём месте, её тело двигается в такт музыке. Толпа собравшихся фейри и людей заполняет воздух смехом и весельем, а мне кажется, будто сердце сжимают и сжимают, пока оно не лопнет.

— Знаешь, что сказали мне духи?

— Нет, Динь, не знаю.

Она хватает светлячка-пикси прямо из его кругового полёта и закидывает себе в рот. Я слышу хруст его крыльев, когда она давит их молярами.

Это просто жук, но меня от этого передёргивает. Знакомая мне Динь-Динь могла быть навязчивой, безумной и временами жестокой, но она никогда не ела светлячков-пикси.

Я выпрямляюсь.

Её губы изгибаются в улыбку.

— «У Питера Пэна когда-то была мать, — говорит она, — и его мать бросила его в лагуну, потому что он был дерзким мальчишкой, не вписывавшимся в свою семью. И мать боялась, что если оставить его, он будет брать и брать, и брать…»

Она делает шаг ближе.

— «…и брать, пока не останется ничего».

Сердце останавливается.

В ушах звенит.

— «И если у младенца была мать, которая попросту его бросила, — продолжает Динь-Динь, — значит, он никак не может быть…»

Мифом. Богом. Особенным.

Она и не обязана это проговаривать. Я и так понимаю, что она подразумевает.

Динь хмурится, глядя на меня:

— Сожалею, что именно мне приходится говорить тебе это, — она отпивает ещё из бокала, затем

Её светящиеся крылья гаснут, и толпа поглощает её.

— Привет, младший брат, — раздаётся голос, вытягивая моё внимание прочь от Пэна и Динь-Динь.

— Христос, — говорит Вейн. — Что ты всё ещё тут делаешь?

— Строю планы, — отвечает мужчина ослепительно яркой улыбкой.

Кажется, у меня отвисает челюсть, когда я рассматриваю незнакомца. Он всего на пару сантиметров выше Вейна, но сложен так же и черты лица у него такие же сногсшибательные.

Вот только там, где у Вейна один глаз чёрный, а другой фиолетовый, у этого мужчины неестественно зелёные глаза, и когда они останавливаются на мне, по моему телу пробегает озноб.

Крокодил.

— Твоей Дарлинг холодно, — говорит Рок. — Позволь, я дам ей свой пиджак.

— Мне не нужен пиджак.

— Ей не нужен твой пиджак, — говорит Вейн.

— Как скажешь, — Рок зажимает сигарету между губ и закуривает. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, вообще это тут разрешено или нет, но никто его не останавливает. Похоже, на островах никому нет дела до курения, учитывая, что половина присутствующих, кажется, бессмертны.

— Похоже, у твоего Небывалого Короля отвратительный вечер, — Рок указывает кончиком тлеющей сигареты в сторону бара.

Глаза Вейна чуть сужаются.

Пэн бледнее обычного, пока Динь-Динь с ним говорит.

— Нам стоит пойти за ним? — спрашиваю я Вейна.

Рок затягивается и выпускает дым.

— Тик-так, младший брат.

— Заткнись, придурок.

В животе поднимается тягостное ощущение. Снова эта тревога. Но теперь я уже не уверена, моя ли она или Пэна.

Мне всё сложнее отличать заслонённые эмоции Вейна от диких вспышек Пэна. Они приходят и уходят, как падающие звёзды. Есть в одно мгновение, и нет в следующее.

— Останься с ней, — говорит Вейн своему брату. — И защищай так, будто она Лейни.

— Я не нянька.

— Скажи это, Рок.

— Ладно, — Рок бросает тлеющую сигарету на каменный пол и раздавливает её ботинком. — Я клянусь.

— Оставайся с ним, — говорит мне Вейн уже другим тоном, резким, торопливым. — Он придурок, но, если что-то пойдёт не так, он сможет тебя защитить.

— А что может пойти не так? — саркастично интересуюсь я, но он уже протискивается сквозь толпу.

Мне хочется пойти за ним, но я знаю: сейчас он единственный, кто держит нас всех вместе, и я не хочу быть ещё одним человеком, которым ему придётся заниматься.

— Потанцуй со мной.

Я оборачиваюсь к Року и вижу, что он протягивает мне руку.

— В этом платье? — я приподнимаю длинную юбку. — Ни за что.

Рок приседает, выхватывает нож и разрезает длинный шлейф.

— Да какого хрена? — говорю я, когда ткань отрывается одним плавным движением. — Ты только что испортил моё платье.

— Испортил? — он выпрямляется, отбрасывает лишнюю ткань в сторону, точно мусор, и снова протягивает руку. Выражение лица у него непроницаемое, но взгляд пристальный, изучающий. — Совет, Дарлинг. Не ходи на вражескую территорию в платье, в котором нельзя ни бежать, ни танцевать.

Он снова улыбается, обнажая ряд ослепительно белых зубов, клыки острые, как у хищника. Боже, он разрушительно красив. Неудивительно, что Венди в него влюбилась. Похоже, у нас, Дарлингов, слабость к морально серым засранцам с каменными прессами и хищной красотой.

— Я не особо умею танцевать.

Группа играет мелодию в быстром темпе, так что танцующие, хоть и обнимаются, кружатся по залу, как будто мы попали в какой-то регенский роман7.

— Я умею танцевать за нас двоих. Позволь, покажу, — он делает шаг ко мне, обхватывает рукой талию и притягивает к себе. От него пахнет насыщенным табаком и чем-то ещё, чем-то вроде смятого бархата и позолоченного греха.

Он берёт мою руку в свою.

— Просто следуй за мной, а остальное сделаю я.

Он закручивает нас в гущу танцующих, и зал превращается в калейдоскоп сияющего света и цвета.

Теперь я улыбаюсь.

Двигаться приятно.

Рок снова закручивает нас. Я поддаюсь его движению, стараясь не запутаться ногами в его шагах.

Все мы, танцующие, двигаемся как будто по заранее заданной хореографии. Пары сходятся. Кружатся. Расходятся. Музыка нарастает, заполняя собой весь зал вокруг. Яркое, тёплое чувство радости распирает грудь, и я наконец позволяю себе отпустить, отдаваясь тому, как ведёт меня Рок, позволяя музыке держать меня на плаву.

Есть что-то в коллективном действии, когда десятки людей связаны в один миг разделённой радости, что кажется нездешним.

К глазам подступают слёзы. Потому что это ощущается правильным и чистым, и я успела забыть, каково это — просто наслаждаться чем-то таким, как оно есть.

Мы все были так заняты спасением острова, что едва находили место для радости.

Музыка обрывается, и вместе с ней замирает толпа, разражаясь аплодисментами музыкантам.

Рок стоит ко мне плечом к плечу, показывает своё восхищение, кольца на его пальцах вспыхивают в свете.

— Ну что, было так уж плохо? — перекрикивает он шум зала.

— Пожалуй, нет.

— Тогда давай ещё раз.

— Что, правда?

— У тебя есть место получше, малышка Дарлинг?

Оркестр выбирает более медленную мелодию, и танцующие сразу меняют движения. Очевидно, все знают, какая хореография подходит к каждой пьесе, и, похоже, Рок тоже.

Через несколько секунд мы уже двигаемся вместе с остальными, как зубчик шестерёнки, вращаясь по залу.

В более спокойном ритме появляется возможность поговорить, и я не могу упустить этот шанс. Есть слишком много того, что я хочу узнать о Вейне и его жизни до Неверленда.

— Расскажи мне о своей сестре, — говорю я.

Рок сбивается, и я наступаю ему на ботинок.

— Прости.

— Никогда не заставай Крокодила врасплох, — предупреждает он, но на лице у него улыбка.

— Я не хотела…

Он проворачивает нас между двумя парами.

— Всё в порядке. Она была очень похожа на тебя. Смелая, дерзкая и до раздражения любопытная. Хотела изучать историю магии в Университете Тьмы. Скорее всего, её бы туда взяли. Мы были «непо-бэйбис», если честно.

— Что?

— Непотизм? Практика тех, кто у власти, давать преимущества и благосклонность своей крови.

— А, понятно.

То есть семья Вейна была кем, знатью? Аристократией?

— Дворянского происхождения, — подхватывает Рок, словно читает вопросы на моём лице.

Он закручивает нас в вираж, и я просто отдаюсь его движениям.

— Наша семья основала общество, известное как Общество Костей. Хранители Времени. Творцы Времени. Это было необходимо, учитывая, кто мы такие. Но помимо чудовищ, мы были элитой, — он смеётся, и звук низко вибрирует в его груди. — Вейн и я выросли в особняках и замках, все наши прихоти исполнялись.

Я не могу представить Вейна одним из тех богатых

— Наш отец был жестоким и жадным. Он попытался свергнуть монархию, семью Лорн, тех, кто тогда правил в Даркленде.

Мы вальсируем по краю танцпола. Музыка глохнет в моих ушах, потому что я сосредоточена только на Роке.

— Разумеется, отца разоблачили. Амбиций у него было с избытком, а вот умения вести войну, даже тихую, катастрофически не хватало. Его арестовали. Бо̀льшую часть нашего состояния отняли. Мы с Вейном и Лейни перебрались в Амбридж. Пепельную, грязную яму отчаяния. Мне там нравилось.

Он улыбается мне сверху, его зелёные глаза ловят свет светлячков-пикси, и по моим рукам пробегает мурашками.

— Мы могли быть избалованными мудаками, но при этом были хитрыми, голодными и, главное, сильными. И нужные люди взяли нас под своё крыло, а взамен мы пожирали за них. Выпускали своих монстров и пожирали, пока не оставалось ничего. А потом однажды обнаружили, что сами всем командуем.

Он тихо смеётся и закручивает меня, уводя обратно в центр зала.

— У нас часто бывали тёмные аристократы Даркленда. Они приезжали в Амбридж предаться своим самым мрачным желаниям, а мы эти желания обхаживали. И, хотя мы и пали в немилость, каким-то образом всё равно оказывались среди своих. И всё, наверное, так бы и шло, если бы я случайно не сожрал одну принцессу Лорн.

У меня от удивления отвисает челюсть. Совсем не так я представляла себе конец этой истории.

— Лорны, разумеется, захотели мести, и кто мог их в этом винить? Только они не убили меня. Они изнасиловали нашу сестру, а потом убили её у нас на глазах.

Музыка умолкает, и мы замираем вместе с ней. Я ошарашена и паузой в мелодии, и его рассказом, и пошатываюсь, когда Рок отступает и начинает хлопать музыкантам, словно только что не рассказал историю, от которой у любого разорвётся сердце.

Я не хлопаю.

Слеза скатывается по моей щеке, ещё до того, как я понимаю, что плачу. Я знаю, что в мире есть жестокость. Но меня бесит, что она вообще существует.

Рок тянется ко мне и стирает слезу подушечкой большого пальца.

— Не плачь, девочка, — говорит он. — Это было очень давно.

— Да, но для разбитого сердца время ничего не значит.

И моё сердце ломается за Вейна ещё раз.

Я замечаю, как по горлу Рока проходит предательская судорога кадыка, когда он сглатывает.

— Пожалуй, ты права.

Начинается новая мелодия, и танцоры снова заполняют пространство вокруг нас.

— Похоже, твои мужчины приручены, — говорит Рок и кивает кому-то у меня за спиной.

Следуя его взгляду, я замечаю Вейна рядом с Пэном, Динь-Динь уже исчезла. Они спорят, это видно даже отсюда, а Пэн заливается фейским вином так, будто его здравый смысл держится на донышке бокала.

С Тенью я могу видеть и слышать гораздо дальше, чем раньше, но здесь слишком много людей, слишком много голосов поднимается и опадает, заполняя собой каждый клочок пространства, так что я не могу вычленить, о чём они говорят. Уверена, дело в Динь-Динь.

— Ты похожа на неё.

Я оборачиваюсь к Року:

— На кого?

— На Венди.

В его голосе больше нет лёгкости, а выражение лица не поддаётся прочтению.

— У неё черты были мягче, чем у тебя, но у вас одинаковые глаза, тот же хитрый рот.

Странно представлять, что моя прародительница была связана с братом Вейна. Здесь время ничего не значит.

— Ты её любил? — спрашиваю я.

— Смелый вопрос, девочка Дарлинг.

— Любил?

Он тяжело выдыхает и отводит взгляд:

— Я любил, как рядом с ней себя чувствовал.

— И как же?

— Позволю себе перефразировать, — он снова встречается со мной глазами. — Я любил то, что рядом с ней, пусть на миг, мог притвориться, будто вообще способен что-то чувствовать.

Теперь на его лице скорбь, морщина врезалась между тёмных бровей.

Кто-то из танцоров задевает меня сзади. Я подаюсь вперёд. Рок ловит меня, а потом вырывается вперёд, перехватывая мужчину за горло отработанным движением.

— Смотри, куда идёшь.

Мужчина синеет, задыхаясь.

— Прошу прощения, — ему едва удаётся выдавить слово. Каждый слог звучит, будто соль по камню тащат.

— Рок. Всё в порядке.

Он отшвыривает мужчину, тот пошатывается, его перехватывает друг, фейри.

— Идите дальше, — говорит Рок, и друзья стремительно уносятся прочь.

Рок зажигает ещё одну сигарету.

Я снова начинаю выискивать Пэна и Вейна в толпе, отчаянно желая не спускать с них глаз.

Пэн по-прежнему запрокидывает один бокал вина за другим. Вейн хмурится на него.

Тяжесть в груди усиливается, пока не скисает в желудке.

Вдруг Пэн и Вейн одновременно оборачиваются ко мне и ловят мой взгляд. Потом Пэн замечает Рока рядом со мной, и его лицо каменеет. Он отрывается от стойки бара. Вейн что-то кричит ему вслед.

— Пора мне идти, девочка, — шепчет Рок мне на ухо. От него тянет дымом и жжёным табаком. — Я насладился нашим танцем и надеюсь, он был не последним.

Я поворачиваюсь, не зная, что ответить, но отчётливо чувствуя, что нужно сказать хоть что-нибудь. Но Рока уже нет.

Я состарился на долгие-долгие годы, и всё же парадная одежда до сих пор сидит как влитая. Никакой магии не требуется, чтобы ослабить швы или, наоборот, убрать лишнюю ткань, когда я её надеваю.

Тилли привела нас в одну из множества примерочных в королевском крыле дворца.

Я стою за ширмой, вырезанной из тикового дерева. В древесину вставлены кабошоны с заключёнными внутри светящимися пикси-жуками, и они отбрасывают радужные блики. Я не могу понять, настоящие ли это пикси-жуки, навеки запертые внутри, или всего лишь иллюзия.

— Ну как смотрится? — спрашивает Баш из комнаты.

— Как и десятилетия назад.

Баш усмехается. Наша сестра раздражённо цокает языком.

— Если вы готовы, тогда… — говорит она.

Я выхожу из-за ширмы.

Баш подходит и становится рядом:

— Мы выглядим просто охуенно.

На нас наши королевские синие мундиры. Те самые, с золотыми листьями, вышитыми по борту и рукавам, и ещё раз по плечам, почти как доспех.

Я с ним не спорю, но мне не нравится быть разряженным, как мамина игрушка. Выставленным напоказ при дворе как разменная монета. Сейчас я чувствую себя именно так, будто Динь-Динь использует нас как средство для достижения какой-то цели. Я только не понимаю, в чём цель. Или, что ещё тревожнее, в чём состоят средства.

Тилли оглядывает нас, высоко держа голову:

— Вы снова выглядите как принцы.

— Мы всегда

Глаза у неё сразу наливаются влагой, стоит ей услышать нашу старую кличку. Тилли-Вилли, как те жучки-вилли, которых мы находили, застигнутыми в мягких лепестках цветов.

У жуков-вилли яркие пятна на спинке, но ещё и жало. Тилли всегда была готова ужалить за малейшую провинность. Думаю, не стоит удивляться, что она нас изгнала.

— Для тебя — «Ваше Сиятельство», — напоминает она, откидывая плечи назад.

— Как скажешь.

В комнату влетает Каллио, явно торопясь.

— Ваше Величество, — говорит она и кланяется, а затем смотрит на нас.

Изгнанным принцам никаких официальных обращений не полагается, но Динь-Динь пообещала, что наш изгнаннический срок окончен, а в королевском облачении это уже никак не отрицать.

— Ваши Королевские Высочества, — добавляет она и кланяется уже нам.

Я всегда ненавидел всю эту напыщенность, что идёт в комплекте с короной, и находил церемониал вроде официальных приветствий с титулами невыносимо занудным.

Но дело уже не только в приветствии. Это символ того, что всё изменилось.

— Вас ждут в совете, — говорит королеве Каллио.

— Тил, — начинает Баш, — если бы мы могли поговорить ещё хотя бы минутку…

— Может быть, позже, — отвечает она, ломая пальцы перед собой. — Вы оба выглядите очень… красиво, и… я рада, что вы здесь, — добавляет она и поспешно уходит.

Баш тяжело выдыхает.

— Что ты хотел ей сказать?

— Хотел попытаться вбить ей немного здравого смысла.

— Пустая трата воздуха, — я становлюсь перед высоким позолоченным зеркалом в полный рост и выпрямляю золотую брошь на воротнике.

Он подходит сзади и отбрасывает мои руки, отстёгивает брошь, чтобы убедиться, что она приколота ровно:

— Впрочем, может, оно и к лучшему, что она нас оставила. Идеальный шанс сходить в хранилище, — он многозначительно дёргает бровями.

— Никакого ёбаного балагана, — говорю я ему.

Он отдаёт мне честь, но я-то знаю, что для этого ублюдка это ничего не значит.

Мы ждём несколько минут, просто чтобы убедиться, что Тилли не вернётся по какой-нибудь причине. Когда мы выглядываем из примерочной, обнаруживаем, что длинный коридор по обе стороны пуст.

— Чисто, — шепчет Баш и выскальзывает наружу.

Мы снова мальчишки, крадущиеся по дворцу с какой-то тайной миссией.

Наши шаги звучат едва слышно по булыжнику, пока мы идём по коридору и потом сворачиваем налево. Хотя прошло уже много лет с тех пор, как мы были здесь в последний раз, мы помним каждый поворот в этих широких арочных переходах, знаем, куда ведёт каждая закрытая дверь и какие секреты могут скрываться за толстой, стянутой полосами древесиной.

Светящиеся фонари образуют на каменном полу островки света, пока мы продвигаемся всё глубже и глубже в королевское крыло, проходя мимо длинного ряда написанных маслом портретов давно умерших предков в парадных нарядах: кто-то мрачный, кто-то властный, у кого-то в глазах пляшет искорка, будто они изо всех сил старались не рассмеяться.

Мы проходим ещё один коридор справа, который ведёт в лазарет и аптекарскую, и тут Баш останавливается в проёме.

— Что ты делаешь? — шёпотом-почти-криком спрашиваю я.

— Ну… было бы преступлением не испробовать на Дарлинг бутылочку фейской смазки. Верно?

— Баш, — я наклоняю голову, одаривая его своим лучшим взглядом «только попробуй всё испортить».

Он, пятясь, идёт по коридору, улыбаясь мне.

— Баш!

— Это займёт всего секунду! — он разворачивается и трусцой убегает по коридору, проскальзывая через несколько квадратных пятен рассеянного лунного света, льющегося через стену окон с видом на сад внизу. Его смех разносится эхом.

— Да ёбааааанный в рот, — бормочу я и прихрамывающим бегом пускаюсь за ним.

Когда мы жили во дворце, аптекарскую вела зелёная фея по имени Мид. Она была знающей женщиной, гораздо моложе Наны, но могла часами и часами слушать истории Наны и её советы о том, как собирать и создавать настойки, мази и магические масла.

Мне Мид нравилась, даже несмотря на то, что она боготворила Нану и иногда полностью занимала всё её время.

Мы с Башем всегда были жадными до внимания бабушки. От матери с отцом мы его почти не получали, так что приходилось искать его в другом месте. Нана всегда была готова нас терпеть, даже когда мы вели себя как ублюдки, но у неё была своя жизнь, помимо нас, и она вовсе не стеснялась говорить нам убираться восвояси.

Мы находим аптекарскую тихой и тёмной. Если Мид до сих пор тут управляет, то, уверен, сейчас она на празднике и наслаждается передышкой.

Комната в точности такая, как я её помнил: слева — «садовое» окно, на его полках теснится множество маленьких горшочков с цветами и травами. В центре стоит длинный рабочий стол, деревянное основание у него основательно потёрто, а мраморная крышка в пятнах, но до сих пор гладкая на ощупь.

Справа — стеллаж за стеллажом, уставленные янтарными стеклянными бутылочками.

Баш проводит пальцами по этикеткам, выискивая фейскую смазку.

Я подхожу к рабочему столу и срываю бледно-голубой цветок с пересаженной незабудки. Нана называла их мышиными ушками.

— Хочешь, скажу кое-что странное? — спрашиваю я брата.

Он продолжает перебирать бутылки:

— Давай.

— Я забыл, как выглядела Нана.

Баш прекращает поиски. Хмурится, глядя на меня через плечо:

— Знаешь… я, по правде, тоже не особо помню. Как будто вижу её у себя в голове, когда думаю о ней, но черты лица размытые, неразличимые, — он смеётся. — А голос слышу отчётливо, как будто она рядом. «Вы, может, и принцы, но рядом с моими ушами будете вести себя как джентльмены».

Я тоже смеюсь:

— «Если хочешь научиться обуздывать настоящую силу, выращивай помидоры!»

Брат разворачивается и скрещивает руки на груди:

— Интересно, почему она так ни разу и не позировала для портрета? Не могу вспомнить ни одного её изображения. Зато у Динь-Динь было с десяток картин. Куда ни поверни, всюду мать, написанная мазками кисти.

Я думаю о контрасте между моей бабушкой и матерью и с трудом свыкаюсь с тем, что мы с братом как будто точка их пересечения. В нас поровну Динь-Динь и Наны, двух совершенно разных женщин.

Я раздавливаю лепестки цветка между пальцами, и масло впитывается в кожу. Незабудки обычно дарят тому, кого любишь. Это обещание, напоминание.Не забывай меня.

Но что, если забываешь себя? Тем, кем был, и тем, кем хотел стать?

Что, если ты думал, что знаешь, чего хочешь, а в итоге оказалось, что ты наощупь продирался во тьме, гнался за тем, что, когда наконец получил, уже не казалось таким уж важным?

Сделает ли возвращение крыльев меня снова целым?

Я

— Пошли, — говорю я брату. — Спустимся в хранилище и найдём эти сосуды.

Баш просматривает оставшиеся бутылки и, наконец, натыкается на то, что искал. Поднимает янтарное стекло и слегка встряхивает.

— Готово. Уинни это понравится.

Я закатываю глаза, но, по правде говоря, ей, скорее всего, и правда зайдёт. Эта хрень офигенная.

Мы выходим из аптекарской и возвращаемся в главный коридор, который всё ещё пуст. Остаток пути мы пробегаем трусцой, сворачивая то налево, то направо, потом снова налево, пока снова не оказываемся под землёй, где тени становятся плотнее, а воздух холоднее.

У массивных двустворчатых дверей мы останавливаемся. На засове светится сфера. Фейская магия, неприступный замо̀к, который откроется лишь для избранных.

У нас с Башем когда-то был доступ. Сохранился ли он?

Похоже на то, что вряд ли, и всё же…

Когда я подношу ладонь к сфере, энергия внутри сгущается и вспыхивает ярко-синим.

И замо̀к с глухим щелчком открывается.

Кажется, всё слишком просто: хранилище открылось для нас после стольких лет.

Но кто я такой, чтобы ставить под сомнение удачу?

Я толкаю двери. Петли громко скрипят. Двери в три раза выше нас, и нам с Касом приходится навалиться на них вдвоём, чтобы их распахнуть.

Хранилище уходит вперёд во тьму, и лишь два фонаря у входа светятся, подвешенные на металлических крюках к металлическим стойкам.

Мы закрываем двери за собой и каждый берёт по фонарю.

— Ты налево, я направо? — предлагает Кас.

— По мне так звучит отлично.

Я стараюсь заглушить любые ожидания и просто прислушаться к магии комнаты. Стеллажи стоят рядами, образуя проходы между собой. Я вхожу в первый, прохожу мимо магических фигурок, заколдованных листьев и закупоренных банок с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ».

Я чувствую магию внутри: кое-где она яркая и щекочущая, кое-где тёмная и зловещая.

Если меня заставить описать, как бы ощущались мои крылья или магия, не уверен, что смог бы подобрать правильные слова. Это из тех случаев, когда простознаешь, когдачувствуешь.

В следующем проходе на полках попадаются кожаные книги, потом остроконечная шляпа, один-единственный башмак сапожника. Я петляю между стеллажами, поднимая фонарь повыше, чтобы свет разливался дальше.

— Что-нибудь есть? — кричу я, и мой голос эхом уходит во тьму.

— Ничего, — откликается Кас.

Беспокойство накрывает, когда мы добираемся до середины хранилища. Я надеялся, что смогу просто настроиться на свои крылья и сосуд, в котором они запечатаны, как слон, учуявший воду за несколько миль.

Но ничего. Только фоновый гул магии, которая мне не принадлежит.

Мы с Касом подходим к задней части хранилища, остаётся всего несколько проходов, и мы встречаемся в главном ряду.

— От этого у меня начинается тревожка, — признаюсь я.

Свет фонаря мерцает на лице моего брата. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я понял: он чувствует то же самое.

— Осталось всего пару рядов, — говорит он и исчезает в следующем проходе.

Я ворчу себе под нос и продолжаю поиск.

Прохожу один ряд, потом следующий, минуя сокровище за сокровищем, магический предмет за магическим предметом, но ничто не откликается во мне, не звучит какмоё.

Когда мы с Касом снова встречаемся у дальней стены, нам больше не на что надеяться.

Наших крыльев здесь нет.

— Динь-Динь, наверное, знала, что мы будем искать, — говорит Кас. — Я нашёл одно пустое место на полках, но не думаю, что наши крылья были там.

— Покажи.

Он отводит меня назад к третьему стеллажу. Третья полка от пола пуста от края до края. В дерево вбиты крючки, словно здесь когда-то висело несколько одинаковых предметов.

— Что тут раньше было? — спрашиваю я.

Кас пожимает плечами:

— Хоть убей, не помню, но оставшаяся магия не ощущается как наша.

С этим трудно не согласиться. У неё куда более жёсткий, острый оттенок.

— Полагаю, не могло же всё оказаться настолько просто, да? — я смеюсь, но в смехе слышится тревога.

По горлу ползёт дурное предчувствие.

— Нам пора возвращаться, — говорит Кас и опускает фонарь, позволяя ему бессильно повиснуть у него в руке, пока он идёт к выходу.

Я пьяный, а Вейн в ярости, но мне насрать.

Теперь уже совсем.

Есть ли вообще смысл хоть в чём-то?

Всё оказалось ёбаной ложью.

Когда Дарлинг возвращается к нам, а Крокодил исчезает, уползая, несомненно, в какую-нибудь сырую нору, Вейн выталкивает меня из тронного зала в обеденный. Музыка здесь тише, где-то далеко слышится лишь глухой барабан и протяжный перебор струн. Голоса разносятся гораздо отчётливее — смех, заигрывания, веселье.

Их счастье заставляет меня захотеть орать.

И подумать только, я верил, что был ребёнком, рождённым первозданной силой Неверленда…

Жалко, если задуматься.

Мысли темнеют, и я выхватываю бокал у проходящего мимо слуги. Опрокидываю в себя вино, прежде чем Вейн успевает понять, что я сорвался с поводка.

— Да прекрати ты уже, — выдыхает он и выдёргивает бокал из моих пальцев.

— Какой в этом смысл? — спрашиваю я его.

— О чём, блядь, ты вообще говоришь?

Я широко, размашисто, жестикулирую в сторону переполненного обеденного зала. Потолок здесь тоже куполообразный, оплетённый лианами, как и в тронном. Но нет ни помоста, ни величественности, кроме размеров. С лиан свисают дополнительные светильники, разбрасывая пульсирующий свет по залу.

— Пэн, — Дарлинг берёт меня за руку и сжимает её. — Что тебе сказала Динь-Динь?

Я фыркаю и плюхаюсь на ближайший пустой стул у длинного стола. По центру тянется композиция из цветов и мха: незабудки, огненные кисти и звёздные лилии.

Вейн занимает место напротив, а Дарлинг садится справа, всё ещё удерживая мою руку.

— Ещё вина! — ору я всем, кто готов слушать, и тут же к нам подскакивает слуга с подносом.

— Нет, — говорит Вейн. — Больше вина не будет.

Слуга колеблется, не понимая, кто тут главный. Ясно же, что я. Я щёлкаю пальцами. Он делает шаг ко мне. Вейн даёт своему фиолетовому глазу почернеть, козлина, и слуга мгновенно ускользает прочь.

— Зачем ты меня донимаешь? — спрашиваю я.

— Что тебе сказала Динь? Почему ты ведёшь себя как ноющая пиздюшка?

Я невнятно рычу и откидываюсь на спинку стула. Не могу им рассказать. Ни одному, ни другой. Могучий Небывалый Король на самом деле не так уж и могуч. Без тени я ничто, как я всегда и боялся.

В ушах снова звучат слова духов.

Окутанный тьмой.

Я не достоин Тени. Вот что они пытались мне сказать.

Может, мне стоит покончить с нашими мучениями и отдать

А то, чего хочет Динь… этого ли, в конечном счёте, хотят духи? Если они вернули её, не дали ли они ей задание? Вырвать Тень Неверленда у Пэна и отдать её тому, кто действительно сумеет извлечь из неё пользу.

Дарлинг берёт мою руку и кладёт её себе на голое бедро. Жар её кожи, гладкость её тела выдёргивают меня из моих страданий.

— Не переставай меня трогать, — говорит она.

Я сглатываю.

— Что бы там ни сказала тебе Динь-Динь, мы со всем разберёмся, — говорит она.

Я наклоняю голову к ней, вжимая пальцы в её плоть:

— Не думаю, что с этим мы разберёмся, Дарлинг.

Она тянет мою руку ближе к своему центру.

— Ты же могучий Пэн. Конечно, разберёшься.

У меня была мать.

И она меня бросила.

Может, Тень никогда и не должна была принадлежать мне. Может, всегда существовал кто-то лучше.

Дарлинг задирает юбку выше, подводя мою руку к краю своих трусиков. Она наклоняется:

— Пусть хоть раз Вейн посмотрит.

Я бросаю на него взгляд через стол. Он вдавился спиной в стул, чуть сутулится, глаза прикованы к нам. Он едва заметно кивает.

Будто мне нужно его разрешение.

Я засовываю пальцы под трусики Дарлинг и касаюсь жара её щели. Она громко выдыхает, глаза тяжелеют.

Если больше ничего нет, есть хотя бы это. По крайней мере, я могу потеряться здесь и сейчас, прежде чем потеряю всё остальное.

Дарлинг тянется под стол, кладёт свою крошечную руку мне на бедро, её пальцы вонзаются в мою плоть, пока я дразню её, вожу кругами вокруг её киски, так и не касаясь по-настоящему.

Она устраивается поудобнее на стуле, раздвигая ноги шире для меня и медленно приближаясь к растущей выпуклости у меня между ног.

Если я буду сосредоточен только на ней, я смогу забыть обо всём остальном. Смогу даже игнорировать, насколько опасно быть пьяным во дворце фейри и дразнить свою девочку Дарлинг.

Между бёдер Дарлинг нарастает жар, и когда я, наконец, сдаюсь, проводя пальцем вниз по её щёлочке, меня нисколько не удивляет, что она промокла насквозь.

Я наклоняюсь, прижимая рот к изгибу её уха.

— Это сперма Вейна вытекает из тебя, Дарлинг?

Она облизывает губы:

— Да.

Если я сосредоточусь на ней, на её словах, на её жаре и на электрическом ощущении её удовольствия, пляшущем по моей коже, то, возможно, смогу забыть, что вокруг меня всё рушится.

Я вытаскиваю руку из трусиков Дарлинг, из-под стола, и провожу её влажностью по её нижней губе.

— Попробуй, — приказываю я ей.

Её язык скользит по округлости губы, слизывая эту грязь.

— Вся полна спермой Потерянного Мальчишки, как всегда.

Её взгляд пылает, и я чувствую, как под поверхностью вьётся её тень.

Вейн подаётся вперёд:

— Нам пора.

— Да, — говорит Дарлинг.

— Мы ещё не видели близнецов, — напоминаю я им.

Вейн наклоняет голову влево, но глаза по-прежнему держит на мне.

Я следую за его жестом и замечаю близнецов, пробирающихся сквозь толпу к нам. Лица у них такие же мрачные, как я себя чувствую.

Когда они подходят к нашему столу, Кас кладёт руки на край и сгибается вперёд:

— Мы ничего не нашли.

Никаких крыльев. Никаких сосудов. Я начинаю думать, что Динь пригласила нас сюда только затем, чтобы выпотрошить меня своими секретами. Ей хотелось увидеть кровавую бойню собственными глазами.

— По крайней мере поездка прошла не совсем впустую, — говорит Баш и поднимает бутылочку из янтарного стекла.

Дарлинг оживляется, чуть приходит в возбуждение:

— Что это?

— Фейская смазка, — отвечает Баш. — Ничего подобного ты ещё не испытывала.

Разумеется, Баш умудряется найти положительный момент в чём угодно. Нет крыльев? Сойдёт и смазка.

Иногда я сам хотел бы обладать его оптимизмом или его несгибаемой способностью претворяться.

— Идеальная развязка, — говорю я ему. — Мы как раз обсуждали, что заберём Дарлинг домой и будем трахать её, пока она не заставит нас забыть, что…

Пока она не заставит меня забыть, что всё, что я думал, я знал, — ложь.

Дарлинг и Вейн оба смотрят на меня испытующе. Они связаны друг с другом общей тенью, но и со мной тоже, на более тихой, низкой частоте. Но всё равно связаны.

Я оскаливаюсь, скрывая столько, сколько могу:

— …забыть, что идёт снег, — договариваю я. — Согреемся в жаре пизды Дарлинг.

Баш подходит к Дарлинг и освобождает её волосы из сложного узла. Они ниспадают ей на спину, и тогда Баш наматывает прядь на свои пальцы, заставляя её откинуть голову назад, открывая ему молочный столбик её шеи. Другой рукой он обхватывает её горло у самой челюсти.

— Дарлинг, ты когда-нибудь в своих самых смелых мечтах представляла, что тебя будут иметь сразу четверо мужчин?

Её ответ вырывается хрипло, но с явным восторгом:

— Это было в моём списке вёдер хотелок.

Баш разражается смехом и отпускает её, вместо этого галантно подавая руку:

— Тогда не будем откладывать этот твой список вёдер8. Что бы это ни значило.

Она принимает его руку, поднимается со стула и поправляет помятую юбку.

Близнецы выводят нас из обеденного зала, через дворец и прочь, в снежную ночь. В этот раз именно Вейн снимает свой пиджак, чтобы укрыть им Дарлинг, накидывая его ей на плечи. В нём она просто тонет.

Свет и шум праздника меркнут, пока мы идём домой.

Чем дальше мы углубляемся во тьму, тем сильнее расслабляются мои плечи.

Вейн мрачно шагает рядом, а впереди, между близнецами, идёт Дарлинг.

Я позволяю ему повариться в молчании между нами несколько долгих ударов сердца, пытаясь понять, о чём он может спросить и как мне на это ответить.

Когда мы пересекаем очередной изгиб Таинственной Реки и официально входим на мою территорию, я больше не выдерживаю.

— Ну давай, — говорю я ему.

Он косо смотрит на меня, и тяжесть его взгляда почти душит. Я закуриваю сигарету и делаю затяжку, ожидая, когда он выскажет всё, что у него на уме.

Когда он молчит, я протягиваю ему сигарету, и он наполняет лёгкие дымом горящего табака, а затем выпускает его вместе с выдохом.

— Динь-Динь скажет тебе всё, что, как ей кажется, ранит тебя сильнее всего, — наконец говорит он.

Впереди Баш

— Господи, — говорит Кас, когда его брат уносится вперёд с Дарлинг, словно они двое детей на игровой площадке.

— А если она сказала мне правду? — спрашиваю я у Вейна, когда он возвращает сигарету.

— Скажи мне, и я сам решу.

Впереди Баш кружит Дарлинг, и то, что осталось от её платья, поднимается, как лепесток цветка. Она смеётся, вцепившись в Баша. Кас бежит вперёд, чтобы присоединиться к ним, не в силах сдержать собственного смеха.

Снег редеет, но звёзды до сих пор скрыты за плотным слоем облаков, и, кажется, я никогда не скучал по ним сильнее.

Так долго живя только в сумерках, я привык к ним как к постоянным спутникам: они светились во тьме и вели меня сквозь ночь.

Вейн останавливает меня посреди тропы, там, где она поднимается в гору к домику на дереве.

Луны нет, звёзд нет, но издалека доносится мягкое сияние фонарей у домика, и оно отбрасывает тени на его лицо, превращая раздражение в ещё более резкую тьму.

— Возвращение Динь-Динь из мёртвых не является наказанием, — говорит он мне.

Я выдыхаю, сигарета догорает, зажатая между костяшками пальцев.

— Послушай меня хоть раз в жизни, ради Христа. Иногда дерьмовые вещи случаются просто так. Иногда нет ни причины, ни виноватых, и уж точно речь не о тебе.

— Знаю, Вейн. А иногда плохие люди творят плохие вещи, и они должны заплатить за свои проступки.

Слова духов снова преследуют меня.

Выражение Вейна меняется. Он прекрасно понимает, о чём я. Тёмный совершил много тёмных поступков.

Именно поэтому мы оба так отчаянно хотим потеряться в Дарлинг.

Она как бальзам, и когда мы с ней, наши прошлые грехи отступают, а жжение старых ран становится хоть чуть-чуть слабее.

— Пошли, — я роняю сигарету и раздавливаю её каблуком, подталкивая его в сторону дома. — Пойдём выебем нашу шлюшку Дарлинг, пока она не начнёт извиваться у нас в руках.

Он знает, что больше нечего сказать.

Он вдыхает, выравнивая плечи, и следует за мной в гору.

Дом продувает насквозь, когда мы заходим внутрь, и моё дыхание вырывается белым паром. Я плотнее запахиваюсь в пиджак Вейна, и его запах — раздавленная амбра и летние дожди — согревает и уютно окутывает меня.

В холле близнецы поднимаются по лестнице на верхний уровень, а я следую за ними, Вейн идёт рядом.

Пэн остаётся позади, на лице — глубокая хмурь.

Вейн останавливается на ступеньке, кладёт руку на перила:

— Что такое? — спрашивает он Пэна.

Пэн встряхивает головой, выходя из задумчивости:

— Я давно не видел Потерянных Мальчишек. Слишком тихо.

Близнецы добираются до верхнего уровня. Баш говорит, что разведёт огонь, а Кас решает откупорить ещё одну бутылку фейского вина.

— В городе они, наверное, чудят, — говорит Вейн.

— Возможно, ты прав, — отвечает Пэн.

Он следует за нами наверх, и когда мы все собираемся в лофте, близнецы уже разливают вино, в очаге пляшет огонь.

— В честь праздника, — говорит Баш.

— Чего именно? — фыркает Вейн.

— Того, что трахаем пизду Дарлинг.

— За это я выпью, — говорит Пэн и принимает один из протянутых бокалов.

— Пожалуй, и я, — говорю я и хватаю свой. Осушаю его в несколько глотков. Если не быть осторожной, с фейским вином очень легко спиться. Оно греет живот и оставляет на языке сладкую дерзкую ноту, от которой слезятся глаза и приятно кружится голова.

Но я всё ещё дрожу.

— Этот зал прогреется слишком не скоро, — говорит Кас.

Лофт — одно большое открытое пространство: с одной стороны Небывалое Дерево, с другой — столовая и балкон, а с третьей — кухня, за двумя широкими проёмами.

— Библиотека? — предлагаю я.

— У меня идея получше, — Баш кивает на Пэна. — Когда ты в последний раз поднимался в свою старую комнату?

Пэн стоит у бара, локтем опираясь о стойку. Вино он уже отставил и перешёл к бурбону.

— Очень давно, — признаётся он.

— Стоп… а где вообще старая комната Пэна? Я её видела? Это та, где ты нашёл волшебную ракушку из лагуны?

— Этажом выше, — отвечает он и делает глоток крепкого.

Нет ничего удивительного в том, что я живу в доме какое-то время и только потом обнаруживаю комнаты, закутки и щели, о существовании которых раньше не подозревала.

Однажды моя мама сняла дом, в котором был шкаф, повторяющий линию крыши. С первого взгляда он просто выглядел как чёрная дыра до дальней стены, где сходились скаты. Но однажды я взяла фонарик и забралась туда, вглубь, и нашла маленькую дверцу за поворотом, которая вела на чердак, дощатый наглухо.

Мы прожили в том доме недолго, но этот секретный чердак стал моим убежищем на остаток осени. Я даже стащила фонарь на батарейках из магазина «всё по доллару» и одеяло с соседской бельевой верёвки и сделала себе самый уютный уголок для чтения.

Так что меня, наверное, не должно удивлять, что я ещё не видела весь дом на дереве Питера Пэна. Честно говоря, меня теперь даже немного возбуждает такая перспектива.

— Покажи, — говорю я Пэну.

Его ярко-голубые глаза снова где-то далеко, но по моему приказу он моргает, фокусируясь, хватает бутылку бурбона.

— Сюда.

Мы идём по коридору, который ведёт к библиотеке и его гробнице. Я знаю, что за входом в его гробницу спрятана лестница, которая ведёт наверх, в маленькую гостиную. Сначала мы поднимаемся туда, и Пэн проводит пальцами за книжным шкафом, там что-то с щелчком срабатывает. Он дёргает шкаф, и тот отъезжает по системе петель и колёс, открывая изогнутую каменную лестницу с небольшими круглыми окнами в стенах, через которые голубоватый свет снежной ночи мягко заливает пространство.

— Боже мой. Это невероятно, — я прикусываю нижнюю губу, чтобы не взвизгнуть.

— Дарлинг любит тайные комнаты? — Баш поднимает бровь. — Надо добавить это в список для следующего дворца, который мы ей построим.

Ну разве не мечта? Но мы все слегка пьяны, так что я не собираюсь требовать с него обещаний.

— Кто первый? — спрашиваю я.

— Иди, Дарлинг, — говорит Пэн, и уголок его порочных губ едва заметно приподнимается от намёка на улыбку.

А мысли о том, какой у него порочный рот, заставляют мои внутренности приятно сжаться.

— Она уже думает о том, как её будут трахать, — говорит Вейн.

— Эй! Хватит читать мои мысли.

— Погодите, вы что, можете читать мысли друг друга? — спрашивает Баш.

— Нет, — отвечаю я и делаю

— И что чувствует Тёмный сейчас? — спрашивает Баш, опираясь плечом о каменную стену у входа.

Я снова смотрю на Вейна, стоящего позади, рядом с Пэном, с руками, скрещёнными на груди, с выражением «попробуй прочитай меня».

Он снова захлопнулся, как обычно, ублюдок.

Я говорю Башу:

— Ты когда-нибудь видел ребёнка в парке аттракционов, который сидит на скамейке и жрёт огромный кулёк сладкой ваты? Весь липкий, прожорливый и до визга возбуждённый?

— Разумеется, — говорит Баш.

— Это сейчас Вейн.

Кас пытается сдержать смех, но у него не выходит, и Вейн бросает на него сердитый взгляд.

— Дарлинг, — говорит Вейн, прищурив глаза, — я заставлю тебя ответить за свой дерзкий язык.

— О-о-о-о, — говорит Баш. — Дай я сначала привяжу её, чтобы ты мог делать с ней всё, что захочешь.

Мгновенно, без лишних вопросов, я вся чертовски теку.

Почему эти парни так держат меня в кулаке? Почему моё тело тут же растекается каждый раз, когда они обещают обращаться со мной как с грязной шлюхой?

Я собираюсь сделать вид, будто на горизонте больше не нарастает война, и позволю им обращаться со мной как с шлюхой, чтобы чувствовать только удовольствие и безумие от того, что меня используют мужчины, которые любят меня достаточно, чтобы точно знать, чего я хочу и что мне нужно, и как именно мне это нужно.

— Пойдём, — говорю я и следую по изогнутой лестнице всё выше и выше, в тени.

Кас тут же оказывается рядом со мной, когда я, спотыкаясь, вваливаюсь в тайную комнату. Здесь светлее, чем ожидала, но то, что я не понимаю, куда именно попала, заставляет меня замешкаться.

Каменная лестница заканчивается деревянным полом, я задираю голову к потолку и сразу начинаю шататься от шока от увиденного.

— Боже мой, — выдыхаю я.

Весь потолок представляет собой стеклянный купол с железной сотой между стёклами

Небо всё ещё затянуто облаками, и я разочарована, что не вижу, как потолок раскрывается в сумеречное небо.

Должно быть, в ясную ночь это выглядит потрясающе.

По комнате зажжены фонари, и Кас вычищает пыль и мусор из камина из латаных камней, скреплённых серой глиной.

Я кружусь на месте, пытаясь охватить всё взглядом. Комната не просто спальня. По одной из стен тянется лестница, повторяющая её изгиб и заканчивающаяся площадкой, где ещё одно огромное окно выгнуто наружу, словно пузырь. Оттуда короткий верёвочный мостик ведёт к другой площадке, на полу которой разложены подушки, а перед ними установлен телескоп.

Ещё один лестничный пролёт поднимается к закутку, вдоль которого выстроены книжные полки, набитые томами в кожаных переплётах. И, наконец, ещё одна лесенка уходит вверх к массивной круглой платформе с ограждением из тонких столбиков.

Эта платформа так высоко, что я не вижу, что на ней, но она ближе всего к куполу, наполовину под ним, и мне интересно, там ли стоит кровать.

— Разожги огонь, — приказывает Пэн, обхватывая меня руками и притягивая к своему теплу.

Кас уже занят делом, на корточках у камина, складывает щепки и поленья из ящика возле очага. Вейн протягивает ему зажигалку, и всего через пару минут огонь уже весело потрескивает.

Я ещё раз поворачиваюсь вокруг своей оси на протёртом ковре, жадная до новых деталей из жизни Питера Пэна.

У дальней стены стоит зелёный бархатный диван, втиснутый под одну из платформ, по бокам от него — два опорных столба. Под двумя маленькими окнами стопками сложены книги. В одном стеклянном сосуде полным-полно желудей, в другом — камни и ракушки.

Прямо за моей спиной — стол с деревянным табуретом, отодвинутым назад, словно Пэн оставил его десятилетия назад и так и не придвинул обратно. В хрустальной подставке стоит перо, рядом — закупоренная чернильница. На столе лежит несколько листов пергамента с загнутыми краями.

— Мне нравится эта комната, — говорю я Пэну, когда он встаёт рядом.

Он оглядывается.

— Будто из другой жизни.

Я подхожу к столу и сажусь на край, надеясь, что дерево и винты за все эти годы ещё не иссохли.

— Ты когда-нибудь приводил сюда девушек?

Он подходит ближе, устраиваясь между моими ногами.

— Ты первая.

— Какая же я везучая.

Он поддевает пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть на него, и мягко целует, наши языки встречаются. Моя киска пульсирует от его внимания и обещания того, что будет дальше.

Он целует меня ещё раз, и я стону ему в губы.

— Баш? — говорит он. — У тебя верёвка готова?

Позади Пэна раздаётся знакомый мягкий смешок.

— Ты же знаешь, что да.

Пэн снова целует меня, его ловкие пальцы находят пуговицы на спине моего платья. Я чувствую, как каждая щёлкает, уступая, и по позвоночнику пробегает холодок.

Когда платье расстёгнуто, Пэн берёт меня за руку и стаскивает с края стола, и платье, лишённое пуговиц и удерживающей его иллюзии, просто соскальзывает с меня.

Парни не в силах отвести взгляд.

— Блядь, Дарлинг, — говорит Баш, держа в руке смотанную петлёй верёвку. — Никогда в жизни я не был так счастлив, как в этот момент. Ты просто божественна.

Руки на моих бёдрах со спины, Пэн направляет меня к дивану.

— На колени, на подушки, — приказывает он. — Лицом к спинке.

Я делаю, как он говорит, и Башу не требуется совсем времени, чтобы обвить верёвками мои запястья и привязать концы к опорным столбам, поддерживающим верхние платформы.

Кто-то, кажется, Кас, подходит сзади и завязывает у меня на глазах лоскут ткани, затягивая узел на затылке.

— Давай сыграем в игру, Дарлинг, — говорит Пэн. — Если ты сможешь угадать, чьи руки, чьи губы на тебе, ты получишь награду. Ошибёшься — будет наказание.

Я сглатываю, возбуждение грозит вырваться из горла тоненьким стоном.

— Ладно, — отвечаю и устраиваюсь поудобнее на диване, верёвки тихо поскрипывают.

Теперь за моей спиной тишина, и я жду, жду.

Первое прикосновение к коже — на плече, самый лёгкий мазок, от которого по спине бегут мурашки. Ладонь скользит по лопаткам, потом вниз по рёбрам, и я втягиваю воздух, когда рука обходит вперёд, скользит по соску, а потом возвращается, чтобы сильно сжать его, посылая вспышку боли и удовольствия по всему телу.

Вторая рука ложится мне на задницу, мягко разминает плоть, и я такая мокрая, что от одного этого прикосновения моя киска начинает звонко зудеть от нужды.

— Кас, — выпаливаю я.

Рука ложится мне на затылок и толкает вниз, заставляя выгнуть задницу.

— Неправильно, —

Я вскрикиваю от неожиданности, и пока жжение стихает, внизу остаётся только возбуждённое покалывание.

Когда Баш отступает, его место занимает кто-то из остальных, а у меня голова идёт кругом: я пытаюсь по шагам, по теплу, по дыханию угадать, кто это. Мне кажется, с Вейном у меня преимущество, потому что тень чувствует его, но то ли он, то ли она сбивают меня со следа вторым прикосновением: жёстче, к шее, прижимая меня на месте, верёвки врезаются в кожу.

Прикосновение губ к моей спине заставляет меня вздрогнуть. Поцелуи сползают всё ниже и ниже по позвоночнику.

— Вейн, — угадываю я, решив, что тень рядом.

Хрясь! Ещё один шлепок по заднице, и я вся сжимаюсь.

— Неправильно, — говорит Пэн.

Я уже не уверена, выигрываю я или проигрываю.

На этот раз я чувствую ещё одно присутствие перед собой, у спинки дивана. Он наклоняется вперёд, его ладонь ложится мне на талию и ползёт выше, выше по рёбрам, большой палец скользит по нижней части груди, а потом задевает сосок, дразня его.

Его рот опускается ко второй груди, язык обводит напряжённый кончик кругами.

Я шиплю сперва от холода, а потом от жара и удовольствия.

Верёвки жалобно натягиваются.

Я не хочу угадывать пока. Хочу ещё немного побыть в этом.

Он прикусывает мой сосок, словно выманивая из меня ответ, а потом его рука скользит вниз по ровной плоскости живота и замирает у треугольника кожи между моих ног.

Он замирает там, а моё тело бунтует. Я двигаю бёдрами, пытаясь добиться между нами хоть какого-то трения, но он быстро всё понимает и отдёргивает руку.

— Кас, — опять пытаюсь я.

Он наклоняется к моему уху:

— Молодец, Дарлинг.

Кас обходит диван, и я слышу, как скрипит пол, когда он опускается на него. Он устраивается между моих ног, обхватывает мои бёдра сзади:

— Сядь на моё лицо, Дарлинг, и дай мне выдать тебе награду.

Я опускаюсь, перенося на него весь вес. Повторять дважды не нужно.

Рот Каса на моей киске — это всё, что мне когда-либо было нужно. Он целует мой клитор, проводит по мне языком, глухо стонет в меня.

Вдруг за моей спиной оказывается Пэн.

— Как она на вкус, принц? — спрашивает он.

— Такая, блядь, сладкая, — говорит он и вбивает в меня язык, пробуя ещё глубже.

— Не давай ей кончить, — приказывает Пэн, его голос отступает куда-то в глубину комнаты.

Я срываюсь на хриплый, отчаянный выдох, пока Кас трахают меня языком, медленно смакуя мою влажность.

Боже. Я никогда не выдержу всех их.

Пол снова скрипит, когда один из остальных подходит ближе. Его рука обхватывает мой горло сзади, заставляя поднять подбородок. Его зубы скользят по моему пульсу, потом вгрызаются в кожу, и моё тело инстинктивно пытается свернуться, но он не позволяет. Сжимая ладонь на моём горле, он держит меня открытой для себя, кусая, целуя, покусывая, пока я не начинаю трястись, дрожать на лице Каса, который пожирает мою пизду.

Удовольствие вспыхивает в самом центре, готовое вспыхнуть пламенем.

— Она меня насквозь промочила, блядь, — говорит Кас. — Кто у тебя за спиной, Дарлинг?

Вейн. Баш. Пэн. Кто это? Какая разница?

Кас выскальзывает из-под меня, но снова обходит и садится на диван, позволяя мне оседлать его. От его толстого, твёрдого члена исходит жар, и я трусь о него, дразня себя о нижнюю сторону ствола.

Мой клитор распухший и отчаянный.

— Угадай, Дарлинг, и я дам тебе кончить, если пообещаешь кончить ещё раз.

— Да, — стону я, жалобно, — пожалуйста.

— Давай, — говорит он.

— Пэн, — отвечаю я.

— Умница, — шепчет Пэн мне в ухо хриплым голосом. — Наполни её, Кас. Сделай ей больно.

Кас двигает бёдрами, настраивается, а потом втыкается в меня так глубоко, что боль простреливает меня насквозь.

— Боже… — Пэн держит меня прижатой к себе, пока Кас жёстко, быстро меня ебёт, мои сиськи подпрыгивают, когда наши тела сталкиваются.

— Сука, Дарлинг, — выдыхает Кас, тяжело дыша, вбиваясь в меня. Я подаю бёдра вперёд, трясь клитором о него.

— Кончай на его члене, — приказывает Пэн. — Покажи нам, что ты можешь быть хорошей маленькой шлюхой.

Удовольствие нарастает, как грозовая туча. Кас мёртвой хваткой сжимает мои бёдра и потом вколачивается глубоко, изливаясь внутри меня.

Пэн толкает меня вперёд, накрывая своей ладонью руку Каса у меня на бедре, вдавливая меня на него, и оргазм прорывается сквозь меня, прожигая нервы, мышцы и кости.

Я оседаю в верёвках, между Пэном и Касом, пока член Каса пульсирует, выплёвывая последние остатки его семени.

— Ты ещё не закончила, — говорит Пэн. — Когда эта ночь кончится, Дарлинг, мы выебем каждую дырочку и заставим тебя кончить как минимум ещё два раза.

Я стону, прижимаясь к нему, пока он целует мочку моего уха.

— Понимаешь?

— Да.

— Умница, — затем он щёлкает пальцами. — Дайте мне эту смазку.

Кас уходит, и тут же диван снова прогибается, когда кто-то другой занимает его место. Банка с щелчком открывается, и Пэн капает несколько капель мне на задницу. Тепло разливается по мне, а затем и удовольствие, когда смазка движется, как живая вода, пробегая по коже мягкими волнами.

Я взвизгиваю от неожиданности:

— О, блядь, — говорю я. — Эта смазка просто охуенная.

Головка члена Пэна дразнит мою дырочку.

— Подайся вперёд, — приказывает он, и я делаю, как он говорит, а тот, кто на диване, хватает меня за задницу, раздвигая для Пэна.

Тот, кто на диване, медленно входит в мою киску, пока Пэн упирается в мою задницу, и смазка делает так, что он легко проскальзывает внутрь.

Кто-то другой обходит диван спереди, оказываясь лицом ко мне.

— Открой рот, Дарлинг, — большой палец Пэна поддевает мой подбородок. — Дай мне посмотреть, как ты давишься членом, пока я ебу тебя в задницу.

Я покорно разжимаю губы и сразу же меня переполняет размер члена, когда он заполняет меня, и вот уже все три дырочки полны.

— Последняя попытка, — говорит Пэн, заходя глубже в мою задницу. — Чей член у тебя во рту и чей член в твоей пиздёнке? Осторожней с ответом. Ошибёшься — и больше не кончишь.

Я стону, пока мой рот трахают, головка толстого члена пульсирует на плоскости моего языка.

Я не могу думать ясно. Я вообще не хочу думать. Хочу только чувствовать. Я хочу утонуть в этом наслаждении.

— Ну же, — Пэн выскальзывает из меня, и я стону вокруг члена во рту, прежде чем и он исчезает.

Я тяжело дышу. Втягиваю воздух.

— Баш в моей киске, — отвечаю я, и он

— Ебать, да, я, — говорит он.

— Вейн трахает мой рот.

Повязку стягивают с глаз.

Баш ухмыляется снизу, целиком утопая во мне.

Вейн хватает прядь моих волос и заставляет подняться к нему.

— Такая послушная маленькая шлюшка, Уин, — говорит он. — А теперь дай мне выебать этот милый ротик, пока я не залью тебе всё горло.

Я шумно, возбуждённо втягиваю воздух, когда его губы снова встречаются с моими.

Пэн и Баш находят общий ритм, трахают меня вместе, пока Вейн ебёт мой рот.

— Кас, — говорит Пэн, — заставь её кончать снова и снова, пока у неё ноги не затрясутся.

Усики лиан обвиваются вокруг моих бёдер, затем скользят к моей киске, мягкие кончики дразнят набухший бутон.

Кас рядом со мной, творит свою фейскую магию, флакон со смазкой в руке. Он капает несколько капель мне на грудь, и смазка закручивается вокруг сосков, вырывая из глубины груди стон. Ещё несколько капель падают на живот, и Кас проводит ими вниз, скользя пальцами по моему клитору.

Я снова стону, и Вейн шипит, начиная трахать мой рот сильнее, жёстче, пока не кончает мне на язык, заполняя рот невероятно щедрой порцией спермы. Столько, что она стекает изо рта и вниз по подбородку.

Пальцы Каса присоединяются к лианам, поглаживая мой жадный бутон там, где я истекаю своей влагой, смешанной со смазкой.

Даже если бы я пыталась держаться, у меня бы не вышло.

Оргазм накрывает меня, как штормовой ветер. Меня дёргает, верёвки скрипят, и Вейн тянет меня за волосы, удерживая, плотно набив собой.

— Она сжимает мой член, как тисками, — говорит Баш. — Чёрт, Дарлинг.

Связанное тело хочет свернуться, прожить оргазм клубком, но меня заставляют оставаться открытой, принимать удовольствие, не прячась.

Когда Вейн выскальзывает, Баш подбрасывает меня на своём члене, и сперма Вейна расползается по моему подбородку.

Я привязана к столбам, но, блядь, лечу, будто вышла из собственного тела.

— Ещё, — приказывает Пэн, и Кас даёт лианам разгуляться, ни на секунду не оставляя мой клитор без внимания. Я настолько перевозбуждена, что нервы горят, и наслаждение переплетается с болью.

Пэн наклоняет меня вперёд, чтобы войти глубже в мою задницу, его ладони на моих бёдрах, он вдавливает меня на себя.

За плотно закрытыми веками пляшут белые звёзды. Каждый нерв искрит. Каждая мышца дрожит от наслаждения.

Мой клитор пульсирует, пока новая волна неумолимо поднимается.

— Кончи для меня, Дарлинг, — говорит Пэн. — Кончи, пока я заполняю твою задницу.

Его слов достаточно, чтобы волна накрыла меня.

Я вскрикиваю, и Пэн вталкивается вперёд, рыча мне в спину, когда выпускает свою сперму глубоко внутри меня.

Я сжимаюсь, задыхаясь сквозь удовольствие и боль, пытаясь вернуться в своё тело. Не хочу пропустить ни секунды.

Я тяжело дышу, потею, полная спермы, пока Пэн двигается во мне в последний раз, его тело нависает над моим.

— Это было охуенно, — говорит Баш подо мной.

Пэн отступает, пошатываясь.

— Развяжите её.

Я повисаю на верёвках, пока Баш и Кас распутывают узлы. Это Вейн подхватывает меня и поднимает на руки, прижимая к груди.

— Ты чертовски прекрасна, когда тебя трахают, Уин, — говорит он, и его голос гудит во мне.

Он несёт меня вверх и укладывает на большую кровать, которая занимает самую верхнюю площадку.

Баш поднимается следом через несколько секунд с тёплой влажной тряпкой.

— Раздвинь ножки, Дарлинг, — говорит он и бережно вытирает меня.

За ним поднимается Кас со стаканом прохладной воды и уговаривает меня всё допить.

Последним идёт Питер Пэн с огромной футболкой в руках. Похоже, её наполовину выжгло солнце, но она пахнет им, солнечным светом и звёздной пылью одновременно.

— Руки вверх, — говорит он, и я не спорю. Он натягивает на меня футболку и поправляет её на моём теле, так что лишняя ткань собирается вокруг бёдер.

Возможно, нам предстоит столкнуться с худшим врагом, но всё это отступает на задний план, когда они здесь, сейчас, нянчат меня после того, как выебали до потери чувств.

Баш взбивает подушки и откидывает одеяло.

Пэн забирается в кровать первым, потом подтягивает меня к себе, и я сворачиваюсь у него под боком. Следом ложится Баш, устраивая мои ноги у себя на коленях и укутывая меня одеялом. Вейн и Кас устраиваются с другой стороны кровати, облокотившись на подушки. Они делят сигарету и стакан с чем-то тёмным.

Я расплываюсь от удовлетворения, тело измотано, но расслаблено.

— Устала, Дарлинг? — спрашивает Пэн у меня за спиной. Его пальцы рассеянно перебирают мои волосы, и от этого по коже по голове пробегает приятная щекотка.

— Может, чуть-чуть, — говорю я и тут же зеваю.

Вейн смотрит на меня сквозь ленту дыма, затягивается длинно и глубоко, потом протягивает сигарету Касу:

— Поспи, Уин.

— Не уходите от меня, — прошу я их.

— Конечно нет, — отвечает Баш, разминая уставшую плоть моих икр.

Очень скоро я отрубаюсь.

Я просыпаюсь с пересохшим горлом и мочевым пузырём, который орёт благим матом. Мальчики спутались вокруг меня, спят крепко, но мне каким-то образом удаётся выскользнуть из-под них и выбраться из кровати, никого не разбудив. Спустившись по лестнице, по верёвочному мостику, перейдя площадки, я добираюсь до пола, а потом и спускаюсь из башни.

Зевая, всё ещё сонная, плетусь в свою ванную. Когда заканчиваю, натягиваю штаны и поправляю волосы. Выгляжу так, будто меня отымели четверо мужчин, это точно.

— Теперь воды, — бормочу себе под нос и тру глаза, когда вхожу на кухню. Резко замираю.

На кухне стоит Динь-Динь, тёмное небо за её спиной обрамлено дверями на балконе.

— Привет, Уинни, — говорит она.

Тень шевелится у меня внутри, и я знаю, что глаза становятся чёрными.

— В этом нет нужды, — говорит Динь-Динь. — Я просто хотела поговорить.

— Не верю. И меня немного оскорбляет, что ты вообще подумала, будто я поверю.

Она смеётся, и трудно не поддаться ложному ощущению безопасности, слушая этот успокаивающий перезвон. Выглядит она невинно, звучит невинно, но в ней нет ничего невинного.

Ещё до того, как её воскресили со дна могущественной, иногда прихотливой лагуны, она была хитрой. Она убила мою прародительницу, и одно это решение запустило весь этот путь, который привёл нас сюда, в этот самый момент.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я её.

— Хочу вернуться к ощущению нормальности.

— Ты не получишь Питера Пэна обратно, — боже, я звучала как собственница, но за слова не извинюсь.

Динь-Динь обходит кухонный остров, и я следую за её движением, сохраняя остров между нами.

— Знаешь, что мне кажется немного

Я не хочу глотать наживку, поэтому молчу.

— Все думают, что я хочу Питера Пэна, — она поднимает руку и щёлкает пальцами, и вокруг её ладони закручивается фейская пыльца. — Это похоже на фокус, — продолжает она. — Знаешь, как легко обмануть зрителя, когда он уверен, что знает, в чём трюк?

Мне не нравится, куда она клонит.

Я стою на одном конце острова, она — на другом, её рука всё ещё поднята и светится от пыльцы в мутном свете кухни.

— Я открою тебе секрет, — говорит она. — Немного закулисья, так сказать.

Её крылья трепещут, поднимая её над полом. Остров между нами теперь ничего не значит.

— Мне никогда не нужен был Питер Пэн, — говорит она. — Мне нужна его тень.

— Он никогда не отдаст её тебе.

— Я знаю.

По взгляду видно, что она всё уже продумала. Могу поспорить, у неё есть с десяток способов заставить Пэна сотрудничать. Угроза мне, к примеру. А сейчас я стою с ней одна в тёмной кухне, пока мои мальчики спят.

Если я закричу, как быстро они смогут спуститься сюда?

И хочу ли я подвергать их опасности?

— Если тебе нужна власть, почему бы просто не забрать мою тень? — спрашиваю я. — Сейчас у тебя есть я. Одна. Беззащитная.

— Хотела бы я, чтобы всё было так просто, — она кивает на моё плечо, где футболка сползла вниз. — Эти руны на твоей спине? Лагуна увидела их, когда ты плавала с этим аппетитным лакомством, Тёмным. Думаю, руны вырезали тебе на спине, чтобы защитить, верно?

— Возможно.

— Только там есть небольшая ошибка. Смертельная, без сомнения. На самом деле это связывающее заклинание. Та тень, что ты держишь? Она никогда не выйдет. Лагуна сама так сказала. Ты была бы самой лёгкой целью, да, если бы не это.

Она врёт?

Нет, не врёт,— говорит тень.

Почему ты мне не сказала?

Никогда не имело значения,— отвечает она.

— Зачем? Зачем всё это? — спрашиваю я, пытаясь удержать её в разговоре. — Это всё только ради власти? Звучит бессмысленно, если задуматься.

Она пожимает плечами:

— Лежать мёртвой на дне лагуны так долго… начинаешь понимать, где свернула не туда. Начинаешь жалеть о сделанных выборах и о тех, что так и не сделала. Я, возможно, и была королевой фейри при жизни, но никогда не была у власти. Они так и не захотели принять меня, простую домашнюю фею. Но мои мальчики… — она отводит взгляд, он становится отстранённым. — Моих мальчиков примут. Феи ослабли. Им нужны безжалостные мужчины, чтобы вести их.

— Ты хочешь, чтобы тень досталась близнецам, — говорю я.

Она кивает.

— Вы с Тёмным уже разделили одну тень. Это можно повторить.

— Кас и Баш тоже не станут плясать под твою дудку. Ты явно их плохо знаешь.

— О, глупая, тупая девочка. Чтобы править кем угодно, нужно всего лишь дать им стимул.

— Уинни!

Голос режет тишину, и я резко оборачиваюсь, не веря, что слышу его здесь.

— Мам?

— Уинни! Помоги!

Зов доносится с улицы. Какого хрена?

Я рву дверь на себя и вылетаю наружу. Внизу мама в руках двух фейри. Они заломили ей руки, вплетя свои в её, и тащат её из двора в лес.

— Мам!

— Помоги, Уинни!

Я всё ещё не очень хорошо летаю, но взбираюсь на перила балкона и прыгаю, надеясь на ёбаное чудо.

Я бьюсь о землю, потом снова взмываю в воздух. Меня уводит в сторону, я врезаюсь в сук, спотыкаюсь, падаю, снова лечу в снег и грязь. Холод впивается в тело, промачивая тонкую футболку.

— Мам!

Я переключаюсь на бег, потому что в ногах я уверена куда больше, чем в крыльях.

Я бегу и бегу. Мама вырывается, оставляя в снегу размазанную цепочку хаотичных следов.

Я нагоняю их.

Тень вибрирует внутри меня.

Слушай свою интуицию,— говорит она.Слушай меня.

Но если мама здесь, на острове, ей нужна моя помощь. Ей наверняка страшно. Она наверняка…

Земля уходит у меня из-под ног, и я лечу во тьму, падая с глухим «ух» на что-то шероховатое, деревянное.

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из Потерянных Мальчишек захлопывает надо мной крышку.

Молотки вбивают гвозди в дерево. Я бешено колочу в крышку:

— Какого хрена вы творите? Прекратите! Выпустите меня!

— Закопайте её поглубже, — говорит голос Динь-Динь.

Над головой глухо шлёпаются мягкие шаги. Потом ещё.

Сверху соскребают землю с лопат.

— Прекратите! — я колочу сильнее и тянусь к тени, пока тьма совсем не растворяется.

Я уже стою на ногах у лагуны, а рядом Питер Пэн, Вейн, Баш и Кас.

— Что, блядь, происходит?

— Дарлинг? — говорит Пэн. — Ты в порядке?

— Я просто… — я оборачиваюсь вокруг своей оси. Снег исчез, солнце светит, но мне всё ещё до дрожи холодно.

Баш обнимает меня, и немного его тепла просачивается в мои кости.

— Тебе приснился кошмар?

— Наверное? Там была ваша мама…

Он смеётся:

— Звучит как начало плохой шутки.

— Всё будет хорошо, — подходит ко мне Кас. — Всё будет просто прекрасно.

Я просыпаюсь от ослепляющей боли, криков и хаоса.

Всюду кровь. Я чувствую её запах. И Потерянных Мальчишек.

Потерянные Мальчишки нападают?

Один навалился на меня сверху, нож торчит у меня из груди. Я не могу вдохнуть полной грудью, боль такая сильная, что желудок вот-вот взбунтуется.

Я хватаюсь за рукоять и выдёргиваю нож, на другом конце оказывается блестящее чёрное лезвие.

Я с размаху отшвыриваю мальчишку. Он с глухим стуком врезается в стену, но снова поднимается.

— Ты какого хрена творишь? — спрашиваю я его, но его глаза пустые, будто его вообще нет.

Он тянется к клинку, но я хватаю его за оба запястья и вгоняю нож ему в череп.

Он моргает раз, другой, потом заваливается назад на кровать, мёртвый.

Я вскакиваю на ноги, кровь хлещет из раны, стекает по груди, по изгибу бедра. Я всё ещё, блядь, голый. Прекрасно.

На следующей площадке Вейн перекидывает Потерянного Мальчишку через перила, и тот с влажным шлепком падает на пол этажом ниже. Кас стоит на ступенях, подняв руки.

— Я не хочу причинять тебе боль, — говорит он темноволосому парню. — Просто отдай мне нож.

Мальчишка полосует. Кас уходит влево. Тот снова режет, Кас перехватывает его запястье на обратном движении и мощным рывком вжимает Потерянного Мальчишку в стену, вгоняя нож ему в грудь. Из раны фонтаном бьёт кровь.

— Какого хуя здесь происходит? — орёт снизу Баш, держась в удушающем захвате с другим мальчишкой, который дёргается в его мускулистых

— Не знаю, — отвечаю я, пока Вейн подлетает и разрывает простыню на длинную полоску.

— Руки вверх, — приказывает он мне. Он обматывает ткань вокруг моей груди, закрывая рану, потом затягивает так туго, что у меня в глазах вспыхивают белые звёздочки.

— Хватит ныть, — говорит он.

— Я и не ною, заебал. Мальчики, вы целы?

— Поверхностный порез, — отвечает Баш и роняет уже мёртвого Потерянного Мальчишку. — Ничего серьёзного.

— Где Дарлинг? — спрашивает Кас.

Мы оглядываем спальню. Паника оседает внутри.

— Дерьмо. Живо, — я толкаю Вейна.

Он взмывает в воздух, летит вниз. Я пытаюсь последовать за ним, но лёгкие не расправляются до конца, а боль слишком сильная.

Приходится бежать за Касом по винтовой лестнице.

— Вейн, ты её чувствуешь?

Его глаза прищурены, сознание тянется к ней, и с каждой секундой я завожусь всё сильнее, а Вейн выглядит всё более обеспокоенным.

— Она спокойна. Как будто… — он хмурится. — Не знаю. Странно. Она далеко, нить слабая, но с ней вроде всё в порядке.

От этого мне становится легче. По крайней мере на данный момент.

Баш поднимает один из ножей, который он забрал у Потерянного Мальчишки.

— А вот это уже тревожно.

Сквозь грудь снова простреливает боль. Меня качает, я слабый.

— Это тот же клинок, которым Динь уже пырнула меня раньше.

— Он выкован из вулканического камня Лостленда, — объясняет Кас. Он щёлкает пальцами в сторону брата. — Вот чего не хватало в фейском хранилище.

— Господи. Это хреново.

— Тем же камнем пользовался Хольт Ремальди, когда забрал у меня Дарклендскую тень, — говорит Вейн. — Тёмная элита Даркленда почитает эту дрянь, как золото.

Я перевожу взгляд на близнецов:

— Вы знали, что в фейском хранилище есть клинки из этого камня?

— До меня только сейчас дошло, — отвечает Баш. — Я заметил пустое место на полках в хранилище, но мы с Касом так и не вспомнили, что там было.

— Думаю, более важный вопрос, — говорит Кас, — почему Потерянные Мальчишки вдруг пошли против нас?

— Они вели себя так, будто их, блядь, оккупировали, — Вейн пинает носок сапога мёртвого Потерянного Мальчишки, валяющегося на ковре. — Что-то тут не так.

Острая боль разрезает рёбра. Я должен исцелиться. Я, сука, не исцеляюсь.

— Мы должны найти Дарлинг.

— Согласен, — говорит Кас и направляется к двери.

Мы выходим вместе, торопливо спускаемся по лестнице, идём по коридору и пересекаем лофт. Дом беззвучен. Даже попугаи исчезли с Небывалого Дерева, светлячки-пикси погасли.

Мне приходится остановиться по другую сторону от дивана, я слишком вымотан, чтобы идти быстрее.

Что происходит с теми, кого ранят клинком из Лостлендского камня? Легенды противоречивы, источники, мягко говоря, ненадёжные.

У меня Тень Жизни Неверленда. Я должен исцелиться.

— Куда? — спрашивает Баш у Вейна.

Тот стоит рядом, его рука подхватывает меня под локоть.

— Поднимись, — говорит он.

— Я стою на двух ногах, — огрызаюсь я. — Я и так поднят.

— Выглядишь так, будто сейчас грохнешься. Ты в порядке?

Нет, не в порядке. Очень далеко от этого.

Окутанный тьмой.

Обычный мальчишка, брошенный собственной матерью.

Мужчина, который считал себя мифом, не может даже залечить рану от каменного клинка.

Кровь просачивается сквозь импровизированную повязку. Комната плывёт.

— Сядь, — говорит Вейн, меняет направление, обходит диван и опускает меня на подушку.

Грудь пульсирует, кожа горит в том месте, где клинок прорезал плоть и мышцы. Болит всё.

— Найди Дарлинг, — говорю я Вейну.

Он приседает передо мной, в его взгляде тревога.

— Я буду в порядке.

— Ты бледнеешь.

— Недостаток солнечного света, — шучу я, но фальшивый смех переходит в приступ кашля, и от этого в колени отдают стальные шипы боли.

— Найди Дарлинг, — повторяю я. — Пожалуйста.

Он выпрямляется.

— Не двигайся. Не напрягайся…

— Да, понял я. Теперь иди…

Что-то со свистом рассекает воздух. Вейн выхватывает это прямо на лету.

Блядь. Ещё один чёрный клинок.

— Пригнись! — кричу я.

Но уже поздно.

Один за другим — бух, бух-бух, — ещё три клинка вонзаются Вейну в грудь, и он падает на колено передо мной, глаза чернеют, грудь заливают потёки крови.

— Вейн! — я соскальзываю с дивана, подхватывая его, когда он заваливается вперёд. — Вейн!

— Сраная… фейская… сука, — рычит он хрипло, и золотой свет заполняет комнату, разгоняя тени.

В комнату входит Динь-Динь, а за ней неохотно плетётся Тилли.

— Вот и наши любители портить праздник, — говорит она. — Вы так рано ушли. Я решила принести праздник к вам.

Несколько Потерянных Мальчишек и фей нижнего ранга заполняют лофт кругом, перекрывая выходы.

У всех в глазах мёртвый взгляд.

— Мальчики! — кричит она и манит близнецов пальцами. — Идите к мамочке. Давайте, давайте.

Близнецы отходят от дверного проёма на кухню и подходят к стойке бара, где Динь выстраивает в ряд несколько стаканов и выдёргивает пробку из бутылки яблочного виски. Когда-то это было её любимым.

— Знаешь, что мне кажется забавным? — она наполняет стаканы и подносит один мне. Я колеблюсь, не решаясь взять его, пока Вейн почти полностью наваливается на меня. — Давай, Питер.

Я выдёргиваю стакан из её руки. Вейн кренится.

— Забавно мне вот что, — говорит она, — как долго ты искал свою тень, Питер. Как же, наверное, смешно тебе было, когда ты понял, что твои драгоценные Дарлинги всё это время носили её в себе, — она смеётся, берёт ещё несколько стаканов и протягивает их близнецам.

— Я верила в тебя, — говорит она мне. — Когда-то я думала, что ты знаешь всё. Что ты способен навсё. Помнишь тот пир, который ты сотворил для нас из воздуха? — она качает головой, чуть-чуть мечтательно. — Это была чудесная ночь. И когда ты в последний раз использовал свою силу для таких пустяков? Сейчас у тебя только война и траханье и, давай честно, нытьё.

Она подходит ко мне.

— Пей, Питер.

Стакан дрожит в моей руке. Меня трясёт, и я не чувствую ног.

— Пей. Питер.

Я подношу стакан к губам и делаю глоток, но Динь хватает тяжёлое дно и запрокидывает его, заставляя меня залить всё в себя.

У меня даже нет сил сопротивляться.

Когда стакан пуст, она ставит его в сторону.

— В этой комнате только двое мужчин достойны власти, те, кто никогда не ныл и не жаловался на то, как тяжело делать нужные вещи.

Динь широким жестом указывает на близнецов:

— Мои мальчики.

— Какого хрена ты творишь? — спрашивает её Баш.

— Возвращаю вас к вашему по праву положенному месту, — отвечает она.

— Снова водрузишь нас на трон, убив Пэна и Вейна? Абсолютно нет, — говорит Кэс.

— Они никогда не позволят вам править, — Динь встаёт рядом с близнецами, вклиниваясь между ними, её крылья вздымают облачко пыльцы. — Они вообще хоть раз давали вам

Близнецы смотрят друг на друга.

Ответ — нет, не давали. Я всегда обращался с ними как с младшими братьями, которых никогда не хотел. Вейн тоже.

Но близнецы выбрали меня. Они поверили мне.

И всё же… у них до сих пор нет крыльев, и у меня никогда не будет силы вернуть их на трон.

Динь понижает голос, словно посвящает их в тайну:

— Они не хотят, чтобы вы вели. Им нужно, чтобы вы просто ходили за ними хвостом, ещё парочка Потерянных Мальчишек, мечтающих, чтобы их нашли. А вы, принцы фейри, рождены править.

Челюсть Баша напрягается. Ноздри Каса раздуваются.

— И править вы должны с тенью, — добавляет она.

— Какого хрена ты предлагаешь? — Баш распрямляет руки.

— Питер Пэн никогда не заслуживал Неверлендской Тени, — говорит Динь. — Он просто забрал её, потому что решил, что она ему положена.

— Нам не нужна тень, — говорит Кас. — Мы просто хотим свои крылья.

— Ох, — Динь-Динь надувает губы. — А сестра вам не сказала?

Тилли пятится.

— Что именно? — спрашивает Баш.

Кас надвигается на младшую сестру:

— Что именно, Тил?

Королева фейри облизывает губы, в её глазах наворачиваются слёзы:

— Я… ваши крылья…

— Что с нашими крыльями? — Баш подходит ещё ближе.

— У меня их никогда не было, — выпаливает она.

— Что?! — кричит Кэс.

— Как только их забрали, я приказала их уничтожить.

Всё в одно мгновение взрывается хаосом: Баш обходит брата и бросается на сестру.

— Как ты могла! — орёт Баш.

Фейри образуют круг вокруг своей королевы, кинжалы обнажены, готовы к бою. Тилли пятится на кухню:

— Я не подумала… мне жаль… я просто… я так злилась на вас и не думала, что когда-нибудь смогу простить, и…

— Разумеется, — голос Динь разносится громко и отчётливо. — Есть ещё один способ летать.

Близнецы снова поворачиваются ко мне. Горе не так-то просто спрятать, и я вижу все его слои на их лицах. Их крыльев больше нет. Они никогда их не вернут.

Я знаю, каково это — тосковать по чему-то так сильно, что от этого болит.

— Мы не возьмём тень Пэна, — говорит Динь-Динь Баш. — Так что можешь проваливать на хуй.

— Мы никогда этого не сделаем, — добавляет Кас, и он смотрит прямо на меня, обращаясь именно ко мне через всю комнату, пока Вейн тяжело дышит в моих руках.

Краем глаза замечаю, как Тилли ускользает через кухню, по её лицу катятся слёзы.

— Тогда, полагаю, вы никогда больше не увидите свою девчонку Дарлинг.

Горе и вызов на лицах близнецов мгновенно сменяются яростью и страхом.

Это последний козырь Динь. Старший козырь.

Даже если всё, чего она хочет, — власть для близнецов, Дарлинги всегда были занозой у неё в боку, от которой ей хотелось избавиться.

— Где она? — спрашивает Кас.

Крылья Динь-Динь трепещут, оставляя в воздухе вихрь фейской пыли.

— Боюсь, временно недоступна.

— Куда, блядь, ты её делала? — Баш бросается на мать, но его тут же облепляют Потерянные Мальчишки и фейри, клинки направлены на удар.

— Я чувствую её панику, — говорит Вейн.

— Что?

— Дарлинг. Теперь я её чувствую, — он содрогается в моём захвате. — Она в панике и… напугана.

— Где она? — шепчу я ему.

Кровь сочится из уголка его рта.

— Не знаю. Не могу сказать. Такое чувство, будто она под землёй или вроде того.

Похоронена во тьме. Совсем одна.

Точно так же, как я поступил с Динь, когда убил её и сбросил в лагуну.

Ты не заслуживаешь тень.

Просто мальчик, которого бросила мать.

Просто мальчик.

— Скажи нам, где она! — кричит Кас и бьёт Потерянного Мальчишку, но тут же на его место встаёт другой.

— Клянусь, сука… — Баш отмахивается от одного из мелких фейри, и тот перелетает через барный стул.

— Стоп, — кричу я.

Все замирают.

— Ты можешь забрать её, — я облизываю губы.

— Не смей… быть… идиотом, — говорит Вейн.

— Пэн, — Баш качает головой, но поздно. Я уже принял решение. Какой смысл во власти, если ты постоянно вынужден за неё сражаться? Какой смысл во власти, если тебе не с кем ею поделиться?

— Я отдаю тебе свою тень, — говорю я Динь-Динь. — Ты возвращаешь им Дарлинг.

Я киваю на близнецов и Вейна.

— Она остаётся невредимой.

Баш, лицо острое от тревоги, говорит:

— Нам не нужна тень.

— И именно поэтому вы для неё идеальны. Точно так же, как Дарлинг и Вейн, ни один из них её не хотел. Я потратил бо̀льшую часть своей жизни, разыскивая тень, уничтожая всё, что мог, чтобы завладеть ею.

Я смотрю на Динь. Не знаю, осталось ли хоть что-то от той феечки, которую я знал много лет назад, но, если осталось, ей нужно это услышать.

— Прости, Динь-Динь. Прости, что мы любили друг друга так сильно, что уничтожили друг друга.

Она даёт слабину. На один короткий миг я вижу прежнюю Динь. Мою лучшую подругу. Первого человека, с кем я разделил Неверленд по-настоящему.

Тогда я любил её, потому что отчаянно не хотел быть один. Но это была неверная привязанность. Я вцепился в неё, потому что у меня больше никого не было. И, возможно, каким-то образом мы оба злоупотребляли этой любовью из-за того, в чём нуждались, но не имели слов, чтобы об этом попросить.

А потом я стал Небывалым Королём. Злым, беспощадным Небывалым Королём.

Окунутым во тьму.

И я больше не хочу быть этим мужчиной.

Не ради Дарлинг. Не ради Вейна. Даже не ради близнецов.

Хочу стать кем-то другим, даже если не знаю, кем именно.

Я помогаю Вейну добраться до дивана, а потом иду к близнецам и Динь-Динь.

Я так ужасно устал.

Падаю на колени перед принцами фейри.

— Заберите её.

— Пэн, — начинает Кас.

— Заберите.

— Мы не собираемся… — Баш стискивает зубы.

Если тень предназначена им, она сама к ним и уйдёт. Последнее испытание, последнее доказательство, которое мне нужно, чтобы понять, что изначально ей никогда не следовало быть моей.

Тень рвётся к поверхности. Я ощущаю её форму, её вес, этот огромный тяжёлый вал, когда она вырывается из пульсирующей раны в моей груди. Я изгоняю её, как инфекцию, глаза лезут из орбит, слезятся, тело трясёт.

Она вырывается из меня и устремляется к близнецам, окутывая их ярким, обжигающим светом.

Близнецы падают на четвереньки.

Я слышу далёкий перезвон колокольчиков, доски пола дрожат, гвозди скрипят в креплении.

А потом…

Тьма отступает, и близнецы поднимаются.

И за их спинами распахиваются тёмные, переливающиеся крылья.

Когда я потерял свои крылья, это было как потерять конечность. Всю свою жизнь я

Сначала я злился. Потом жаждал мести. Потом впал в уныние. Дошло до того, что я едва мог смотреть на небо, потому что завидовал этим сраным птицам.

В какой-то момент я похоронил все эти чувства так глубоко, что жизнь с крыльями стала казаться жизнью кого-то другого. Или сном.

Но когда я поднимаюсь на ноги и ощущаю новый вес возвращённых крыльев, я не могу удержать слёз, пока вся эта старая, закопанная эмоция захлёстывает меня вновь.

Это реально?

Не успеваю даже об этом подумать, как мои крылья расправляются, и старые, забытые мышцы тянутся через плечи, вниз по спине.

Пламя в камине цепляется за мои крылья, и они мерцают радужным сиянием, как тёмная переливающаяся чешуя русалок.

Я смотрю на своего близнеца. Из его спины тоже расправляются крылья. Баш никогда не был тем типом, что показывает что-то, кроме высокомерия и восторга, но сейчас его глаза блестят в свете.

— Как это вообще возможно?— спрашивает он меня.

— Понятия, блядь, не имею,— отвечаю я.

Тень Неверленда никогда не давала Пэну крыльев, но он часто говорил мне, что тени могут вести себя по-разному с разными людьми.

Не исключено, что у Тени есть сила возвращать что-то к его естественному состоянию.

Перед нами наша мать светится гордостью, хлопая в ладоши.

— Мои мальчики, — говорит она. — Восстановлены в былой славе. Вы всегда были такими красивыми с крыльями.

— Скажи, где Дарлинг.

— У нас будет предостаточно времени для этого, — Динь-Динь подходит ближе, распахнув руки, словно хочет, чтоб её, блядь, обняли, будто она не похитила нашу девочку, не спрятала её от нас и не вынудила Пэна отдать свою Тень ради неё.

— Не смей меня трогать, — предупреждаю я, и она останавливается, торжество сходит с её сияющего лица. — Где Дарлинг?

Ноздри Динь-Динь раздуваются, крылья начинают бить чаще.

— Что это такого в девчонках Дарлинг, что из-за них вы, мелкие засранцы, теряете остатки разума?

— Найди её, — говорит Пэн Вейну. — Возьми близнецов с собой.

— Остановите их! — кричит Динь-Динь, и Потерянные Мальчишки с феями приходят в движение, и начинается полный хаос.

Я резко возвращаюсь в реальность, когда боль отзывается по связи с Тенью.

Моргаю в темноту, и на секунду мне кажется, что я умерла. Я чувствую свои руки, свои ноги, могу шевелить пальцами, но ничего не вижу, и здесь так холодно и неподвижно.

Вспомни последнее, что ты помнишь…

Тень шепчет:Фея загнала нас в ловушку.

Точно. Я закопана в ящике. И Динь, должно быть, создала иллюзию, чтобы мне казалось, будто я в безопасности с мальчиками.

Я её убью.

Сразу после того, как выберусь из этого ящика.

— Помогите! — кричу я и начинаю лупить по крышке. Так тихо, что у меня в ушах звенит от собственного голоса. — Кто-нибудь меня слышит?

Вейн наверняка знает, что я в беде, но если он ранен…

Я должна выбраться. Должна спасти их.

Так, думай, Уинни. Это игра, и тебе просто нужно понять, как выиграть. Только вот я закопана в ящике и у меня нет ни одного инструмента.

— Сейчас был бы просто охуенный момент для того, чтобы ты что-нибудь сделала, — бормочу я Тени.

Она молчит.

Я стучу ещё, пока пятки ладоней не начинают болеть и я уже уверена, что сбила их в кровь.

Но потом тихо, где-то вдали, слышится звук сдвигающейся земли.

— Я здесь, внизу! — кричу я.

Фоновый звук становится громче по мере того, как слой земли надо мной становится тоньше. Это наверняка один из мальчиков. Они, должно быть, нашли меня, может быть, с помощью Вейна, и…

Что-то поддевает крышку и с силой отрывает её.

И когда я, моргая, привыкаю к тусклому мраку, вижу над собой не одного из мальчиков, а Тилли.

Я дёргаюсь вверх, готовая драться, но она поднимает руки, её крылья отбрасывают мерцающий свет по поляне.

— Я пришла помочь тебе.

Я прижимаюсь к земляной стенке ямы, грязь осыпается вокруг меня мелкими комьями.

— Зачем?

— Потому что во всём этом виновата я, и мне нужно всё исправить.

Я ей не доверяю. Конечно, нет. Но я слышу отчаяние в её голосе, тонкую дрожь девчонки, которая наделала отчаянных глупостей, просто пытаясь выжить.

Близнецы сказали, что она бросила трон фейри в лагуну как жертвоприношение, чтобы получить преимущество над Пэном и мальчиками. Но теперь расплачиваемся все мы.

— Моя мать никогда меня не любила, — признаётся Тилли, и голос у неё срывается. — И теперь, каким-то образом, любит меня ещё меньше.

— То есть ты спасла меня, чтобы отомстить Динь-Динь?

— Нет, — она сглатывает и облизывает губы. — Я… я не жду, что ты поймёшь, но я делала то, что, как мне казалось, должна была делать как послушная дочь, чтобы продолжить наследие нашей семьи. Но этого всё равно было недостаточно. И даже сейчас, когда я королева, когда у меня есть вся власть править двором, у меня по-прежнему ничего нет. У меня по-прежнему нет ни уважения моей матери, ни уважения моих братьев.

Она сжимает зубы, удерживая слёзы, хотя я слышу их в каждом её слове.

Я знаю, каково это — хотеть любви и так никогда её не получить от единственного человека, который должен любить тебя без вопросов. До Пэна и мальчиков я думала, что любовь — это то, чего приходится ждать тихо, отчаянно, и что даже если ты дождёшься, она придёт только в виде боли.

— Мне жаль, Тилли, — говорю я.

— Не нужна мне твоя жалость, — огрызается она. — Просто помоги мне спасти моих братьев.

Крылья поднимают её из ямы, и она тянет ко мне руку. Но как только я протягиваю свою, в неё врезается тёмная фигура.

— Вейн! — кричу я, когда Тень рвётся к нему, и он обхватывает руками горло Тилли, прижимая её к ближайшему дереву.

Я вылетаю из ямы, спотыкаюсь, но выпрямляюсь.

— Перестань! Она помогла мне!

Глаза Тилли лезут из орбит, она судорожно хватает воздух.

— Хватит, — я хватаю его за запястье и дёргаю. — Она спасла меня!

Вейн моргает, смотрит на меня, и Тень стихает. Когда он отпускает её и отступает, я понимаю, что он весь в крови.

— Что с тобой произошло? — в этом мраке не так много света, но я замечаю, что он бледнее обычного. А значит, кровь

— В норме.

Я кладу ладони ему по обе стороны лица и заставляю посмотреть на меня. Тень переливается между нами, как вода в приливной лужице. Он сжимает зубы, и Тень отвечает:

Я могу его исцелить,— вытягиваясь из меня и перетекая обратно к Вейну, чтобы залечить его раны.

— Что произошло, пока меня не было? — спрашиваю я сначала Вейна, потом Тилли.

Я чувствую беспокойство Вейна и нежелание Тилли говорить.

— Говорите.

— Пэн, — говорит Вейн. — Он пожертвовал своей Тенью ради близнецов.

Я разворачиваюсь обратно к дому.

Вейн и Тилли идут за мной.

— Подожди, Уинни, ради всего святого.

— Мы должны помочь ему вернуть её.

— Да перестань же! — Вейн обгоняет меня на тропе к домику на дереве и преграждает дорогу. — Он отдал её.

— И что? Значит, он может забрать её обратно.

Я пытаюсь обойти его, но Вейн кладёт мне руки на плечи, заставляя остановиться.

— Тень ушла к близнецам.

— К обоим?

Вейн кивает.

Я никогда не выбирала Тень. Тень выбрала меня. А потом выбрала и Вейна. Я знаю, после того, как видела, как Хольт на Скале Покинутых пытался силой запихнуть Тень в себя, что тени капризны. Они не бросаются в случайных хозяев ради забавы.

Если Тень Жизни Неверленда ушла от Питера Пэна по собственной воле и приняла близнецов…

— Но… это тень Пэна. Он потратил бо̀льшую часть своей жизни, охотясь за ней. Это его.

Тилли появляется в фокусе у Вейна за плечом.

— Тени никому не принадлежат. Так учила меня Нана. Тени принадлежат земле, и именно тени решают, кто достоин их.

Я смотрю вверх на Вейна. Его тёмные брови сведены, глаза ищут мои. Всё, чем является Питер Пэн, заключено в этой Тени. Без неё… Он не переживёт этого.

Вся его жизнь была про эту Тень и правление Неверлендом.

— Мы должны пойти к нему, — говорю я.

— Знаю, — отвечает Вейн. — Но в домике сейчас полный хаос. Динь-Динь как-то контролирует фейри и Потерянных Мальчишек.

— Некоторые феи умеют проникать в сознание, — говорит Тилли. — Наша семья всегда была исключительно одарена иллюзиями и вторжением в умы. Но, похоже, моя мать стала в этом ещё лучше после того, как лагуна выплюнула её обратно.

В её голосе нет ни крупицы гордости. Только отвращение.

— Похоже, она залезла им в головы, и какая бы тёмная сила ни воскресила её, теперь способна проникать в сознание и управлять им.

— Ладно, и что нам делать?

— Мы можем попытаться остановить её, если тени объединятся против неё, — Тилли смотрит на нас через плечо. — Если вы готовы.

— Разумеется. Если ты поможешь нам и больше не предашь.

— Полагаю, я это заслужила, — её крылья распахиваются.

Вейн фыркает.

— Найдём моих братьев, — говорит Тилли и взмывает в воздух. — Постарайтесь не отставать.

Я не хочу реветь, но плевать, у меня снова есть крылья!

Я рассекаю небо, пока фейри мчится за мной. Слева от меня мой брат тащит брыкающегося Потерянного Мальчишку к океану.

Фейри врезается в меня, и мои крылья бьют воздух, удерживая нас в небесах. Он наносит удар. Я смещаюсь, и он промахивается, его импульс уводит его вниз.

Я перекатываюсь, прижимаю крылья и выстреливаю в небо, как охотящийся ястреб, заметивший добычу.

Фейри пытается поймать попутный поток, но Динь-Динь явно контролирует его и Потерянных Мальчишек, и я не думаю, что их разум полностью вложен в бой. Я не знаю этого фейри-воителя, но он не маневрирует в воздухе как тот, кто хоть немного понимает, что, на хрен, делает.

Чёрт, я только что вернул себе крылья после того, как провёл десятилетия на земле, и у меня явно есть преимущество перед ним.

Смена ветра выбивает его с курса прямо мне в руки. Я обвиваю его тело своим, прижимаю крылья, позволяя гравитации делать своё дело. Мы летим к лесной подстилке внизу. Фейри извивается в моей хватке.

Я отпускаю его, когда кроны деревьев приближаются. Он врезается в толстые ветви дуба, треск дерева гулко раздаётся по лесу. Спустя пару секунд я слышу глухой удар, за которым следует стон.

Мои крылья снова распахиваются и бьют по воздуху, поднимая меня всё выше и выше. Вдали Кас возвращается ко мне. Не видя больше ни одного фейри, я зависаю в воздухе, ожидая.

И ловлю едва слышный звук голоса Дарлинг и… Тилли?

— Вниз! — кричу я Касу. — По моему сигналу!

Словно мы снова воины, тренирующиеся в фейской гвардии. Сколько лет прошло? Слишком много.

Кас следует за мной, и мы прорезаем лес, холодный воздух колет кожу, ветви царапают руки.

Я замечаю Дарлинг на тропе, рядом с ней моя сестра, и сердце у меня подскакивает к горлу, пока я не вижу ещё и Вейна.

Они не дерутся, значит, это хороший знак.

Я опускаюсь на тропу и остро ощущаю ту новую величественность, которой стал.

У Дарлинг отвисает челюсть, глаза округляются.

Я заливаюсь гордостью. Ебать да, я выгляжу охуенно. Я всегда лучше смотрелся с крыльями, по моему скромному мнению.

— Охренеть, — говорит Дарлинг и мчится ко мне, обвивая руками мою шею. — Вы вернули свои крылья. Вейн, почему ты не сказал мне, что они вернули себе крылья?!

Кас опускается на землю рядом со мной, и Дарлинг втягивает его в объятие.

— Я так рада за вас обоих. Как вы…

— Тень, — говорит Кас.

Дарлинг отпускает нас.

— Тень вернула вам крылья?

Мы с братом киваем. Мы потеряли Пэна в разгоревшейся драке, но я могу только догадываться, что он чувствует сейчас.

Тень значила для него всё.

Я никогда её не хотел. Даже не мечтал о ней. Но теперь, когда она у меня есть, внутри всё на своём месте, словно она всегда была предназначена мне и моему брату. И я понимаю, что если так и было, то она никогда не была предназначена Пэну.

Даже несмотря на то, что он отдал её ради нас и Дарлинг, это всё равно ощущается как предательство. И я не знаю, как с этим справиться.

Больше всего на свете я хотел вернуть свои крылья. Я хочу наслаждаться ими, не думая о цене.

— Я рада за вас обоих, — говорит Тилли. — Мне жаль, что всё дошло до этого.

Я чувствую, как рядом со мной ощетинивается брат. Мы с Касом всегда умели общаться на уровне, который недоступен никому другому. Близнецовая штука в полную силу. Но теперь, когда между нами Тень, каждое чувство усилено до

Я кладу ладонь ему на предплечье.

— Она больше ничего с нами не сделает, — говорю я ему.

Если я чувствую возмущение Каса, значит, он, возможно, чувствует и мою готовность похоронить эту вражду раз и навсегда.

Я больше этого не хочу.

Он бросает на меня взгляд и шумно выдыхает.

— Ладно, — говорит он. — Тилли, ты прощена, но твои поступки не забыты.

Наша сестра складывает руки перед собой.

— Я не ожидала меньшего.

— Ну что, мы собираемся убить злобную реинкарнацию нашей матери или как? — говорю я.

— Как? — Кас собирает волосы в хвост, но наша сестра подходит и мягко отталкивает его руку.

— Дай я, — говорит она.

Он секунду колеблется, а потом кивает. Она разделяет его волосы пополам, затем на три части и начинает заплетать. В детстве она обожала возиться с нашими волосами. Не раз я ходил с перепутанными, перетянутыми косичками, и она заставляла меня разгуливать так по двору, выпрашивая комплименты. И поскольку она была принцессой, а я принцем, придворные хлопали, восхищались, а Тилли этим упивалась.

Если честно, я был рад это терпеть. Сейчас у меня нет волос, которые она могла бы заплести, и я немного завидую Касу.

— Если у нас есть Тени, — говорит Вейн, — мы должны суметь её подавить. Но как, чёрт возьми, убить её, если она технически уже мертва?

— Сначала нужно найти Пэна, — говорит Дарлинг. — Я за него волнуюсь.

Если я что и знаю про Пэна, то сейчас он не захочет никого видеть, уж точно не Дарлинг.

— Дадим ему передышку, — говорю я, и она задирает голову ко мне, готовая спорить. — Если бы он хотел быть здесь, Дарлинг, он бы был. Дай ему немного побыть одному.

В моей просьбе есть доля эгоизма. Не думаю, что готов смотреть ему в глаза, пока владею тем, что определяло его.

Потому что я не собираюсь отдавать Тень назад. И это тоже ощущается как предательство.

Тилли перехватывает одну из кос Каса и переходит на другую сторону.

— У меня есть один из клинков Лостленда, — говорит она. — Если мы сможем её подавить, возможно, это лезвие убьёт её.

— Попробовать стоит, — говорю я. — Думаешь, если она умрёт, её контроль над феями и Потерянными Мальчишками закончится?

— Будем надеяться, — Дарлинг скрещивает руки на груди. Всё ещё холодно, а на ней только огромная рубашка.

— Тебе нужно одеться, — Вейн разворачивает её обратно к дому.

Тилли заканчивает вторую косу Каса. Волосы заплетены туго, идеальной косой.

— Теперь я, — говорю я ей.

— Как? — она окидывает взглядом мои короткие волнистые волосы.

— Уверен, ты и с этим что-нибудь придумаешь, — я накручиваю прядь волос на макушке.

Я пригибаюсь, чтобы ей было удобнее дотянуться. На косу уходит секунд тридцать, и, когда она отступает назад, она и Кас разражаются смехом.

— Я выгляжу сногсшибательно? — спрашиваю и для эффекта взмахиваю крыльями.

— Ты самый ослепительный фейри на всём острове, — говорит Кас. — Ты, блядь, идиот.

Тилли шмыгает носом.

— Ты что, плачешь? — спрашиваю я.

— Простите, — выдыхает она, а потом рыдает. — Мне так жаль. Я была совершенно одна и не знала, что ещё делать, и думала, что должна быть сильной и непоколебимой ради двора, а брауни говорили, что мне нужно быть решительной, и я просто… я в тот момент стала больше королевой, чем сестрой, и это разорвало нас. И с тех самых пор, в каждом моменте, я всё пыталась быть королевой, когда должна была быть сестрой.

И в этот момент она просто девчонка, младшая сестра, которая всегда фыркала на своих чрезмерно заботливых, контролирующих старших братьев, но которой сейчас мы отчаянно нужны.

Мы с Касом заключаем её в объятия, и она дрожит в нашей хватке, рыдая у нас на груди.

— Всё в порядке, Тилли-Вилли, — говорю я ей. — Теперь ты не одна.

Она кивает, втягивая слёзы.

— А теперь пойдём, — говорю я. — Вытрем слёзы и пойдём убивать нашу мать.

Вейн и Баш сначала проверяют дерево, прежде чем мы возвращаемся внутрь.

По полу в разных местах валяются мёртвые Потерянные Мальчишки, но Динь и её одержимая армия исчезли.

Я стараюсь не смотреть на них, пока иду в свою спальню. Я никогда не удосуживалась узнать их ближе. Близнецы ещё в самом начале предупредили меня, что Потерянные Мальчишки приходят и уходят.

— А иногда Пэн их прореживает,— добавил тогда Баш.

Я натягиваю одежду потеплее, но такую, в которой, как мне кажется, можно драться. Я не воин, но я, блядь, Уинни Дарлинг, и не позволю Динь-Динь забрать то, что принадлежит мне.

Жаль только, что здесь нет Пэна.

Меня до дрожи пугает мысль о том, в каком состоянии мы можем застать его, когда всё закончится.

Когда я возвращаюсь в лофт, то вижу, что мальчики тоже переоделись. На них тёмно-синяя, почти чёрная одежда, явно сшитая с учётом крыльев, а это значит, что всё это время они её берегли, дожидаясь, когда им вернутся крылья.

Плечи усилены металлическими накладками, предплечья прикрывают кожаные наручи.

Они выглядят как принцы-воины, готовые к битве. Если не считать того, что у Баша торчит вверх крошечная косичка, и, хотя смотрится это нелепо, я вижу, как он счастлив её носить. Волосы Каса заплетены в две идеальные косы, спадающие ему на грудь.

Рядом с ними Вейн весь в чёрном, в наряде, который в моём мире можно было бы назвать либо «мрачный принц из другого измерения», либо «антигерой-убийца с тёмным прошлым». Я согласна на любую его версию, лишь бы он был в чёрном.

Иногда меня ошарашивает, какие они нереальные. И что они все мои. Когда-нибудь, когда на Неверленде мы перестанем жить в состоянии вечной войны, я заберу их в свой мир и буду выгуливать перед теми, с кем раньше училась. Я ладила с большинством девчонок в своём городке, но были и такие, кто прекрасно знал, что я «ниже их». Они просто охуеют от Вейна и близнецов.

Кто бы не охуел?

— Итак, план такой… — начинает Баш.

— Мы отвлекаем Динь, пока Тилли её не пырнёт, — заканчивает за него Кас.

Тилли вытаскивает из ножен чёрный клинок, висевший у неё на поясе в кожаных петлях.

— Мы правда верим, что это сработает? — спрашиваю я. — Этим клинком не удалось убить Вейна. К счастью.

— Да, но Папочка Тёмный, — Вейн на это хмурится на Баша, — носит в себе Тёмную Тень Неверленда. А у Динь… ну, мы не до конца понимаем, что именно у неё, но готов

— А если не сработает? — спрашиваю я.

— Всегда есть план Б, дорогая.

Баш подхватывает меня под руку и притягивает к себе. Он целует меня в макушку, и за его спиной распахиваются крылья.

Не уверена, что когда-нибудь к этому привыкну. Вот уж действительно: до неприличия горячо. Близнецы в своей истинной фейской форме словно мифологические герои, сошедшие с масляной картины.

Если бы только здесь был Пэн.

Где он?

У меня сжимается грудь при мысли о нём. Он намеренно избегает нас или что-то случилось? Динь-Динь добралась до него?

Ну же, Пэн. Вернись к нам.

Мы покидаем домик на дереве и спускаемся по тропинке. Поскольку Динь-Динь, вероятно, хочет убить нас ровно так же, как мы хотим убить её, мы ставим на то, что рано или поздно она нас найдёт. Поэтому мы идём в сторону дворца фейри, пока вокруг нас снова начинает падать снег.

Может, уже почти рассвет, но с такой теменью не разберёшь.

Когда всё закончится, я просплю целые сутки, и заставлю мальчиков пролежать со мной в постели.

Есть ради чего жить дальше.

Мы переходим мост через Таинственную Реку. Лёд, собравшийся на камнях, потрескивает под нашими ногами. Ещё больше льда образовалось вдоль берега, скапливаясь глыбами там, где земля выступает в воду.

Динь-Динь ждёт нас как раз в тот момент, когда мы выходим из-под прикрытия леса и вступаем на большую лужайку перед дворцом. Она парит в воздухе на высоте нескольких метров, а за её спиной по меньшей мере две дюжины фейри, на земле перед нами стоит разношёрстная армия Потерянных Мальчишек и бескрылых фей.

— Мои дети вернулись домой, — говорит она и хлопает в ладоши, и с неё дождём сыплется волшебная пыльца. — Но вы привели Дарлинг и Тёмного и ни одного Пэна? Что ж, тем лучше. Подозреваю, что Короля Неверленда больше нет. Возможно, мы никогда его больше не увидим.

От этого у меня выворачивает желудок. Я знаю, что она просто пытается вывести меня из себя, и у неё получается.

— Мы попросим тебя один раз, — говорит Баш, — по-хорошему свалить на хуй и покинуть остров. Мы не хотим с тобой драться.

Динь-Динь опускается на землю.

— Я не уйду от своих детей как раз тогда, когда им вернули силу. Вы будете нуждаться во мне. Мальчикам всегда нужны их матери.

— Да нихрена нам не нужно, — говорит Баш.

— Мы никогда в тебе не нуждались, — говорит Кас. — Ты нуждалась в нас, потому что мы были единственной ниточкой, связывавшей тебя с фейским троном и властью, которую тот давал.

Она запрокидывает голову и смеётся, а когда наконец берёт себя в руки, говорит:

— Трон вернул меня, и сила трона сейчас раздавит вас. Иронично, правда? Вы придёте в себя. Я вам это обещаю.

Она поднимает руки, делает лёгкое движение запястьями, и волна фейри и Потерянных Мальчишек бросается на нас.

Близнецы устремляются вперёд, встречая их, и прорезают строй противников почти безо всяких усилий. Они на своей территории: их крылья поднимают их вверх, затем швыряют вниз. Мне бы хотелось наблюдать за ними со стороны. Это похоже на танец.

Вейн заставляет меня держаться вплотную к его боку, и это даёт нам шанс наконец пустить в дело Тень Смерти Неверленда.

Тень в восторге от бойни, и её возбуждение заливает мою сущность адреналином.

Я создана для этого.

Несколько Потерянных Мальчишек несутся на нас, размахивая кинжалами. Они рубят. Наша тень распускается вокруг нас, нечто ощущаемое, а не видимое, кроме жара, лентами разрезающего воздух.

Светловолосый Потерянный Мальчишка издаёт боевой клич и несётся на меня, сжимая в руке нож, похожий на рубящий инструмент. Но он так и не добирается. Замирает, распахнув глаза, а затем падает на колени, застряв где-то между удушьем и ужасом.

Отличная работа,— говорю я тени.

Она едва удостаивает меня вниманием, пульсируя между мной и Вейном, пока мы вырубаем фейри, затем Потерянного Мальчишку, затем ещё одного. Я подбираю с заснеженной земли упавший клинок и бью снизу вверх, выводя из строя женщину с ярко-фиолетовыми волосами. Её кровь хлещет по моим рукам, пропитывая пальто.

Впереди Кас и Баш уже смыкаются вокруг Динь-Динь.

— Быстрее, Вейн! — кричу я как раз в тот момент, когда фейри с острыми рогами делает выпад клинком. Вейн перехватывает его за запястье и наносит резкий удар вниз, ломая кость. Фейри воет. Вейн подбрасывает его клинок в воздух, ловит за рукоять и вонзает ему в шею.

Кровь брызгами заливает ему лицо.

Он смотрит на меня, когда последний выдох фейри булькает наружу, и Вейн бросает его на землю.

Мы прорубаемся через оставшихся нападающих и пробираемся к Динь-Динь и близнецам в центре битвы.

Кас бросается на неё. Баш взмывает в воздух, перекрывая ей путь к бегству. Их тень и их крылья прижимают её к земле, пока она смеётся над их попытками.

— И это правда всё, на что вы способны? — говорит она.

Тилли вылетает из воздуха, с чёрным кинжалом в руке. Не колеблясь, она вгоняет клинок в сердце своей матери.

Тёмная, чёрная кровь сочится из раны, как масляная жижа.

Близнецы отступают. Тилли смотрит, ошеломлённая тем, что сделала.

Золотое сияние Динь-Динь гаснет, когда она оседает в снег и грязь, и воздух со свистом выходит из её груди.

Неужели всё и правда может быть так легко?

Мы переглядываемся, напряжённые, ожидая.

Потерянный Мальчишка бросается на меня, и Вейн встаёт между нами, обвивает рукой шею мальчишки, разворачивает его и резко дёргает назад.

Громкий хруст его сломанной шеи разносится по поляне.

Если Динь-Динь мертва, разве Потерянные Мальчишки и фейри не должны больше не быть под её контролем?

А затем глаза Динь-Динь распахиваются, и она снова смеётся, пронзительно, так, что у меня начинают ныть уши.

Она поднимается на ноги, выдёргивает клинок из груди и отбрасывает его в сторону.

— Как будто это могло меня остановить.

Моя любимая часть драки — это наблюдать.

Я смотрю с балкона домика на дереве, как Питер Пэн теряет свою тень, как принцы возвращают себе крылья, а потом все сходят с ума из-за пропавшей Дарлинг, и Динь-Динь срывается, потому что ей не дают добиться своего.

Единственный раз, когда мне хочется, чтобы у меня был попкорн, а не арахис.

Вейн, истекающий кровью, но живой, уходит в одну сторону, следуя по следу своей Дарлинг. Близнецы и Пэн уходят в другую, и в итоге они разделяются.

Я

Раскалываю арахисину, и он морщится, приподнимая голову ровно настолько, чтобы увидеть, что это я, а затем снова роняет её в песок.

— Ты дуешься? — спрашиваю я и бросаю арахисину в рот.

— Я не в настроении, Рок.

— Ты плачешь? — спрашиваю я вместо этого.

Он вздыхает и закрывает глаза руками, не чтобы скрыть слёзы, а чтобы продышаться сквозь раздражение из-за меня.

— Не делай вид, будто у мужчины нет права на свои слёзы, — говорит он сквозь ладонь.

Я сажусь рядом с ним, поджав одно колено, чтобы упереться в него рукой, и продолжаю щёлкать орехи.

— Пожалуй, это справедливо. Я в своё время тоже пролил слезу-другую.

Убирая руку, он смотрит на меня, затем подтягивает себя в сидячее положение.

— По каким причинам?

— Мы делимся уязвимостями, Питер Пэн?

Он достаёт сигарету и закуривает, затем подтягивает колени и кладёт на них руки. Его выдох — струя дыма. Он выглядит усталым. Разбитым. Я его не виню. Он только что пожертвовал своей тенью ради фейской херни и своей пиздёнки Дарлинг.

Не уверен, что я бы принял такое же решение.

— Ладно, — говорю я ему. — Слёзы пролиты. Я расскажу тебе о трёх случаях. Первый: я сломал руку, когда был мальчишкой. Выпал из когтей драконьей плакучей ивы. Сломал в двух местах. Больно было что пиздец. Второй раз — когда я съел девушку, которую не должен был.

Взгляд Пэна впивается в мой.

— И не в приятном смысле, — уточняю я.

— А третий?

— Когда я услышал последний вдох моей сестры.

Он кивает, словно ожидал именно этого.

— Вейн никогда себе не простит, что потерял Лейни. Должно быть, она была особенной девочкой.

Я выдыхаю.

— Она была той ещё задницей и любила нас поддевать, своих старших братьев, потому что знала: мы бросимся на что угодно, лишь бы защитить её. Мы были немного контролирующими, признаю.

Сигарета зажата между его пальцами. Он делает ещё одну долгую затяжку, глядя на песок.

— А по какой причине Король Неверленда может пролить слезу-другую?

Я и так знаю, конечно, но мне нравится ковырнуть рану, просто чтобы посмотреть, как она кровит.

— Я потерял всё, кем я являюсь, — признаёт он.

— И что теперь сделает Король Неверленда, когда у него ничего не осталось?

Он глубоко вдыхает.

— Сейчас я просто пытаюсь понять почему.

Он кивает на тёмную воду. Там нет никаких плавающих духов. Никаких завитков мерцающего света.

— Почему лагуна вернула Динь-Динь, если не затем, чтобы преподать мне урок?

Я сомневаюсь, что лагуна воскресила мёртвую фею просто чтобы наказать его. Он явно не знает, что фейский трон был создан Мифотворцами, прошит тёмной магией. Заставляет задуматься, не было ли правление фейри, с тех пор как трон оказался у них, затянуто тьмой и невезением. Мы никогда не узнаем, потому что я единственный, кто знает, что нужно задать этот вопрос, и я же единственный, кому на это в общем-то насрать.

— Думаю, лагуна пыталась предупредить меня, — говорит Пэн. — Похоже, я не прислушался.

— Задним умом игра с нулевой суммой, где время побеждает, а ты проигрываешь. Всегда.

Он докуривает сигарету, стряхивает горящий уголёк и зарывает его в прохладный песок.

— Я думал, как только верну свою тень, всё снова станет правильно.

— Нет, — говорю я ему. — Ты думал, что это будет легко. Ты думал, что однажды в будущем окажешься в точке, где твои проблемы растают. Это ловушка, Питер Пэн. Я живу очень долго и видел очень многое, и я могу тебя заверить: нет такой точки в будущем, где не существует проблем. Где твои сомнения исчезают. Где трудности уходят. Где всё легко. Нет такой точки в будущем, где это не болит вот здесь, — я стучу себя по груди, — когда что-то, что ты любишь, ломается или бросает тебя. Есть только сейчас и то, что ты сделаешь с этим сейчас.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Пожиратель Людей рассуждает философски?

Он смеётся сам себе. Я раскалываю ещё одну арахисину и отправляю орех в рот.

Мы молчим какое-то время. Сучья деревьев поскрипывают, когда меняется ветер.

— Из любопытства: что тебе сказала лагуна? Какой урок ты не услышал?

Он шевелит пальцами, и я протягиваю ему орех.

— Поттерсы9? — спрашивает он.

— Те самые, единственные и неповторимые.

— Знаменитые орехи, — шутит он.

— Даже печально известные.

Он съедает жареную сердцевину арахиса.

— Помнишь, как ты швырнул меня в лагуну? Когда вы с Крюком пытались убить меня?

— Да, как же забыть?

Он смеётся.

— Духи утащили меня на дно и сказали:«Небывалый Король, Небывалый Король… пропитанный тьмой, до смерти боящийся света. Нельзя иметь свет без тьмы».

Интересный выбор слов.

Я смотрю на него. Ветер треплет ему волосы. Думаю, где-то глубоко внутри одна из причин, по которой я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить, в том, что он до невозможности похож на бога. Несокрушимый. Непокоримый. Далёкий и нечитаемый. Чертовски отличный экземпляр.

За все мои годы, за всех людей, которых я встречал, мистических мужчин и могущественных женщин, богатых, знаменитых, королевских, скрытных, никто из них, ни один-единственный, так и не смог пролить свет на то, откуда взялся Питер Пэн.

И, возможно, это вторая причина, почему я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить. Из всех мифов Семи Островов он единственный, кто уцелел.

Нельзя иметь свет без тьмы. Это я знаю наверняка. Но очень немногие готовы так полностью шагнуть во тьму. Разрушить себя на спуске, чтобы потом выбраться наружу преображёнными.

Я встаю.

— Следуй за мной.

Я иду по пляжу, скидывая сначала ботинки, потом штаны. Пэн колеблется, но затем присоединяется, и мы вместе заходим в воду, пока она не доходит нам до бёдер.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я его.

Лицо Пэна остаётся пустым, когда он говорит:

— Абсолютно нет.

— Тогда перефразирую. Ты доверяешь тому, что я знаю вещи, которых большинство мужчин не знают?

— Полагаю, да.

— У меня есть теория насчёт послания лагуны. Хочешь её услышать?

Он проводит языком по зубам, обдумывая.

— Мужчине, у которого ничего нет, нечего терять, — напоминаю я ему.

— Ладно. Тогда слушаю, — ворчит он себе под нос.

Снег больше не идёт, но воздух всё ещё резкий, небо всё ещё затянуто облаками. Песчаное дно лагуны холодит ступни.

— Значит, примерно так, — говорю я Пэну и бросаюсь на него.

Человек, потерявший всё, не может сражаться с чудовищем, у которого есть хотя бы половина больше, чем ничего.

Я держу Пэна крепко, когда заталкиваю его под воду.

Он дёргается. Вода хлещет вокруг нас. Его ногти впиваются мне в кожу, пока он судорожно пытается за что-то ухватиться.

Я ловлю последний миг, когда он ещё жив, когда его глаза ищут меня сквозь кружево воды, когда его рот распахивается и внутрь врывается вода, и его тело делает последний рывок.

За старание ставлю ему 3 из 10.

Для верности я держу его под водой ещё минуту. Я почти слышу, как секунды отщёлкиваются у меня в голове.

Тик-так, тик-так.

И когда я отпускаю его, он не всплывает на поверхность.

Вместо этого он тонет.

Вниз.

Вниз.

Вниз он погружается.

Пока тьма не поглощает его целиком.

Всё ещё теория. Но когда секунды превращаются в минуты, теория становится куда более шаткой.

Я возвращаюсь на берег, одеваюсь, отряхиваю куртку и снова набрасываю её на плечи. Перекусываю, пока жду.

Чем дольше тянется время, тем меньше во мне уверенности. Но, по правде говоря, если Питер Пэн умрёт, я выиграю. Если он останется жив, тогда он поблагодарит меня за помощь, и я снова выиграю.

Я нахожу место у кромки леса, где упало дерево: толстый ствол идеально устроился в песке и мху.

Я устраиваюсь поудобнее, с арахисом в руках, и жду.

Тогда

Волк наблюдает, как Мать пересекает пляж, с огромным, свернувшимся листом в одной руке и орущим младенцем в другой.

Он трудный мальчишка, беспокойный и вечно недовольный.

Песок поскрипывает под её босыми ступнями, пока она идёт к кромке воды. Лагуна оживает ярким мерцанием, будто приветствуя её.

Мать сначала улыбается воде, затем поднимает взгляд к небу и улыбается темноте и уколам света, что её усевают.

Младенец орёт. Мать хмурится, глядя на него.

Она кладёт лист на спокойную поверхность воды, затем укладывает на него младенца. Лист проседает под его весом, и младенец кричит ещё громче, когда вода захлёстывает внутрь.

— Прости, — говорит она ему, а потом толкает. Вода уносит его.

Она стоит там, наблюдая за ним, и наконец окликает:

— Я слышу твоё дыхание, брат.

Волк поднимается на все четыре и трусит из подлеска.

Мать по-прежнему смотрит на мальчика: духи лагуны разворачивают его по кругу, и его плач стихает, переходя в смех.

— Я совершаю ошибку? — спрашивает Мать у волка.

У волка нет слов, чтобы ответить ей, но он может говорить с её разумом.

Нельзя спасти одного, чтобы принести в жертву всех.

Она кивает, складывая руки на животе. На ней платье из ткани тоньше шёлка. Оно мерцает при малейшем изменении света.

Лист снова поворачивается, и младенец поднимает руки, тянется к звёздам.

— Я хотела дать ему дом, — говорит Мать.

Когда-нибудь он будет у него.

— Не будет, если он позволит своему эго встать на пути.

Волк тихо хмыкает.

Лагуна становится беспокойной. Лист начинает качаться. Мать делает вдох.

А затем младенец переворачивается и уходит под поверхность.

— Нет! — кричит Мать и бросается обратно к воде, но волк останавливает её, вцепившись зубами в край её платья. — Я должна спасти его! Я должна была понять. Ему нужна его Мать. Он утонет, если он…

Просто подожди,— говорит волк.Лагуна даст ему то, что ему нужно.

Мальчик прорывается сквозь поверхность, хватая ртом воздух.

Мать и волк спешат к лесу, прячась в тени, пока мальчик плывёт к берегу. Он постарел на годы за считанные секунды.

У Матери перехватывает дыхание.

— Он прекрасен, — шепчет она.

Как и его Мать,— отвечает волк.

Мальчик оглядывается, и когда его взгляд находит их место среди леса, они скрываются из виду.

— Мне пора, — говорит Мать. — Если он увидит меня, боюсь, я никогда не уйду от него.

Она обнимает волка за шею.

— Присмотри за ним для меня, брат?

Насколько смогу,— отвечает волк.

— Ты смотри с земли, — говорит она. — А я буду смотреть сверху.

Волк кивает, и Мать улетает, возвращаясь на своё место в небе.

Её легко заметить, если просто поднять взгляд.

Она самый яркий свет во тьме.Вторая звезда справа.

Я не уверен, сколько жду. Дольше, чем думал.

А потом…

В глубине лагуны, в самом её сердце, появляется слабое мерцание света.

Я встаю, стряхиваю песок с задницы и иду вдоль пляжа.

Свет пульсирует, как бьющееся сердце.

Бумп-бумп-бумп. В этой тишине я почти слышу его электрический барабанный стук.

— Ну давай же, Питер Пэн, — бормочу я. — Не устраивай представление.

Бумп-бумп…

У меня на затылке поднимаются волоски.

БУМ.

Свет взрывается. Я вскидываю руку, прикрываясь ею как щитом, когда лагуна вздымается.

Вода с грохотом обрушивается на берег.

Я отступаю, пока свет заполняет тьму, и в самом центре бьётся пульсирующая туманность.

Взмывает гейзер воды, и Питер Пэн, сияющий как звезда, выстреливает вверх, прожигая облака.

Питер Пэн, похоже, всё ещё умеет летать.

Подозреваю, богам не нужна тень, чтобы подняться в небо.

Когда я был мальчишкой в Неверленде, я до ужаса боялся ночи. Воя волков и теней, что становились всё длиннее в лесу. Тень помогала мне переживать ночи.

Потом я нашёл Динь-Динь, и её золотое сияние прогоняло тьму, и я больше не боялся.

Позже, когда я потерял свою тень, я боялся дня. Обжигающего жара солнца и власти, отнятой у меня, пустоты, вырезанной в самом центре меня.

Всегда было что-то. Что-то, из-за чего я чувствовал себя слабым, и костыль, на который можно опереться, чтобы чувствовать себя слабым чуть меньше.

Теперь я знаю.

Лагуна дала мне Тень Неверленда, потому что я нуждался в ней.

Мне нужен был этот костыль, пока я не научусь ходить.

В голове до сих пор живы воспоминания Бальдра. Воспоминания о двух богах на берегу лагуны, наблюдавших, как духи воды уносят меня вниз.

Я должен быть мёртв. Уже несколько раз.

И всё же я пылаю жизнью. Сияю ею.

Пропитанный тьмой, до смерти боящийся света.

Всегда до чёрта перепуганный и ищущий кого-то другого, что-то другое, чтобы чувствовать себя слабым чуть меньше.

До этого момента.

Я прорываюсь сквозь облака, и меня ведёт одна единственная цель.

Тени нет, но я лечу.

Облачный покров исчезает, и звёзды сверкают в ночном небе.

Вдалеке я слышу крики, драку, лязг стали и голоса моей выбранной семьи. Той, что

Я иду, — думаю я им, и знаю, что они это слышат.

Каким-то образом, сквозь тень и свет, теперь мы все связаны.

И никто, даже Динь-Динь, нас не остановит.

Мы сейчас проигрываем.

А Динь-Динь прямо светится от радости.

На моём торсе глубокий порез, кровь пропитывает одежду. Вейн уже на грани того, чтобы утащить меня отсюда, я это чувствую. Но мы ещё не закончили. Мы не можем закончить.

Фея размахивается деревянным посохом. Я пригибаюсь в последний момент и едва успеваю уйти от удара, но обратным махом она всё-таки задевает меня, и резкая вибрация боли поёт по моим костям, по рёбрам и вниз, в ноги.

Слёзы щиплют глаза.

Тень вздувается вокруг меня, воздух колышется, как океанские волны. Фея замирает, втягивая воздух, будто задыхается. Я колю. Режу. Рублю. Её кровь оставляет медный привкус на задней стороне моего языка.

Сколько ещё мы так протянем?

Как нам победить Динь-Динь, если даже легендарный клинок острова не способен убить её?

Кас расправляется с фейри, затем они с Башем становятся спина к спине, размахивая оружием, но фейри и Потерянные Мальчишки теряют исступление, и по толпе прокатывается тишина.

Их взгляды обращаются к небу.

Я тоже смотрю туда и вижу в тёмном ночном небе светящийся шар, и клянусь, я слышу голос, говорящий…«Я иду».

— Что это такое? — спрашивает Баш, тяжело дыша.

Свет несётся так быстро, что его звук разрезает ночь, словно реактивный двигатель.

Он всё ближе. И ближе.

Фейские голоса поднимаются в тревоге.

Я нахожу Динь-Динь в толпе: рот приоткрыт, глаза распахнуты.

Это не её работа.

Это что-то другое.

Струя света пересекает лужайку и врезается в Динь-Динь. Их обоих отбрасывает назад, они влетает в землю с оглушительным грохотом, вспарывая почву, словно гигантский соскоб кожи.

— Святое дерьмо, — говорит Кас.

— Что, мать твою, происходит? — спрашивает Баш.

Свет поднимается на ноги и смотрит на нас.

— Пэн, — выдыхаю я.

Ёбаный Питер Пэн, сияющий как звезда.

Мы с Вейном встречаемся взглядами. Через поляну смотрим на близнецов.

Я чувствую Пэна, как вспышку солнечного света на коже, хотя вокруг темно и воздух холодный.

Он изменился. Что-то в нём изменилось.

Но нет времени распутывать тайны.

Нужно действовать. Сейчас.

Динь-Динь поднимается, одно крыло у неё на спине висит криво. Второго нет совсем.

— Что ты сделал, Питер Пэн? — спрашивает она.

— Нашёл свой собственный свет, Динь, — отвечает он ей.

Она бьёт. Он уходит в сторону. Она бьёт снова, с ножом в руке. Пэн перехватывает её руку и вырывает клинок из её пальцев. Когда чёрный камень оказывается крепко зажат у него в ладони, он сжимает кулак, и камень плавится вчернила.

— Держите её, — говорит Пэн, и мы все бросаемся к нему через поляну. Баш хватает её за одну руку, Кас за другую. Мы с Вейном обходим, наша тень давит на Динь-Динь, выжимая воздух из её лёгких.

— Нет! — кричит она, вырываясь у близнецов.

Пэн берёт её лицо в свои сияющие ладони. Ослепительный свет заполняет лужайку. Свет настолько яркий, что у меня начинает щипать глаза.

— Нет! — снова кричит Динь-Динь.

Свет и жар пульсируют наружу, как адское пламя. Из Динь-Динь туманом истекает тьма, закручиваясь в свете. Чёрные щупальца той тёмной магии, что воскресила её, пытаются в последний раз удержаться в этом мире.

— Прощай, Динь-Динь, — говорит Пэн.

Она запрокидывает голову, подставляя лицо звёздам, и кричит.

Жар, свет и сила, исходящие от Питера Пэна, способны обжечь кожу.

Мы с Касом удерживаем нашу мать, пока тьма, что воскресила её, изливается наружу чернильными лентами.

— Не отпускай! — кричит Кас сквозь рёв инферно.

Тьма и свет кружатся вокруг нас. Мои крылья бьют за спиной, противодействуя той чудовищной силе, что вырывается из Питера Пэна.

Я едва могу на него смотреть: свет настолько ослепительно белый, настолько чертовски яростный, что я не знаю, смогу ли вообще видеть в ближайшую неделю.

Динь-Динь кричит, её кожа трескается, как пересохшая земля, и из неё сочится тьма.

Это никогда не была моя мать. Просто версия ещё хуже.

Но она воплощает всё, что я ненавидел в Динь-Динь, в том, как она искала власть ценой всего остального.

Пэн стискивает зубы, и свет, льющийся из него, пульсирует, вспенивается, пока свет буквально не начинает выливаться изо рта Динь-Динь.

Она рассыпается в наших руках, взрываясь густым облаком волшебной пыльцы.

Свет гаснет, и Пэн пошатывается назад. Он тяжело дышит, пот блестит у него на лбу.

Фейри и Потерянные Мальчишки выходят из оцепенения и оглядываются вокруг, словно не понимая, как здесь оказались.

Вейн и Уинни подходят ближе.

— Апгрейд себе сделал? — спрашиваю я у Пэна.

Его грудь ходит ходуном от нескольких глубоких вдохов, а потом самодовольная ухмылка приподнимает уголок его рта.

— Что-то вроде того.

Уинни бросается к нему и обмякает у него на груди, обхватив руками талию. Она всхлипывает, уткнувшись в него.

— Я так за тебя переживала.

Он обнимает её, зарыв руку в спутанную, окровавленную мешанину её волос.

— Я в порядке, Дарлинг.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Расскажу обо всём позже.

А потом он наклоняется и что-то шепчет ей на ухо, и она краснеет, хихикая.

Тилли подходит ближе. Она, как и все мы, вымазана кровью. Королева фейри в этот раз не отсиживалась в стороне.

— Можно с вами поговорить? — спрашивает она у нас с Касом.

Мы отходим от остальных. Феи и Потерянные Мальчишки всё ещё пытаются понять, что, мать твою, происходит, и тем более почему некоторые из их друзей лежат мёртвые у них под ногами.

Подозреваю, фейский двор уже какое-то время был неблагополучным, но Динь-Динь в этот раз устроила полный разнос. Клянусь, на всей протяжённости нашего правления лежит пятно.

— Спасибо, — говорит Тилли. Она сглатывает и вытирает кровь с ладони тыльной стороной рукава. — Вы снова разгребли один из моих косяков.

Она смеётся, и у неё на глазах выступают слёзы.

— Прямо как в старые времена.

Мы с Касом притягиваем её в объятия.

— Мы всегда будем тебя защищать, Тил, — говорю я, но чувствую, каким жёстким стало тело Каса. Мой близнец никогда до конца с этим не смирится, и я не уверен, что тоже смогу.

Но как нам, сука, двигаться дальше?

— Тилли, — говорит Кас, размыкая объятия. — Мы отказываемся теперь оставлять двор позади.

Она кивает и смахивает слёзы с лица, затем делает

— Знаю. Я уйду сама.

— Стой, что? — говорю я.

— Я прожила всю жизнь, делая то, что, как мне казалось, хотели от меня все остальные. Пора жить на своих условиях. Но где-нибудь вдали от Неверленда.

— Не будь смешной.

Я толкаю брата в плечо.

— Скажи ей. Ей нужно остаться, а мы найдём для неё место и…

— Здесь для неё нет места, — он качает головой.

Тилли перехватывает всхлип, прежде чем он вырывается наружу, и хлопает ладонью по рту. Одно дело — думать о чём-то, и совсем другое — услышать это вслух от того, кого любишь.

Она быстро кивает, давясь слезами.

— Кас, — говорю я.

— Нет, он прав.

Она втягивает воздух.

— В Неверленде для меня нет места. Пора вам двоим править так, как вам было предназначено с самого начала. Вы прошли через ад. Вы заслужили каждую унцию той власти, что у вас есть. Я объявлю двору, что отрекаюсь, и передам трон вам. Они не будут со мной спорить. Не сейчас, когда вы спасли фейри от моих ошибок и завладели Тенью Неверленда.

Это всё, чего я когда-либо хотел. Кас тоже. Но трудно принять это ценой нашей сестры.

— Если ты уверена, — говорю я.

— Уверена.

Она снова обнимает нас и прощается.

— Если я когда-нибудь найду место, которое смогу назвать домом, я напишу вам и приглашу на ужин или на что-то по-настоящему обыденное, как и должно быть у семьи.

— Мне бы этого хотелось.

Я хлопаю Каса.

— Нам бы этого хотелось, правда ведь?

— М-хм. Да. Конечно.

— Тогда до встречи, — говорит она и прикусывает нижнюю губу, улыбаясь нам в последний раз, прежде чем уйти в сторону дворца.

Я чувствую, как они на меня смотрят, гадают.

Обычно после драки я не из тех, кто разгребает бойню, но мне нужно чем-то занять руки.

Сила всё ещё бьётся во мне, но за ней, зависнув на горизонте, стоит горе.

Мне нужно терпение, чтобы распутать это всё, но сейчас делать лучше, чем думать.

Вейн подходит ко мне сбоку, пока я тащу мёртвого Потерянного Мальчишку к телеге, которую кто-то призвал.

— Что случилось? — спрашивает он меня.

Дарлинг сейчас с Башем в нескольких десятках метров отсюда, но они наблюдают за этим обменом, перешёптываясь между собой.

Я стараюсь не слушать их и вместо этого сосредоточиться на воздухе в лёгких и на шепчущей кромке солнечного света.

Я всегда задавался вопросом, почему я не мог выходить при дневном свете, когда потерял свою тень. Насколько я мог судить, ни у кого больше такой проблемы не было. Если они теряли тень, они возвращались к самим себе. Не оставалось никакого недуга.

Теперь я знаю.

В метафорическом смысле звёзды не могут существовать при дневном свете.

А значит, когда взойдёт солнце, мне снова придётся уйти под землю.

Теперь меня это устраивает.

Более того, я этого жду.

Всё самое лучшее происходит во тьме, если только есть свет, чтобы ей противостоять.

— Не уверен, что ты поверишь, если я тебе расскажу, — говорю я Вейну.

— Попробуй.

Я перекидываю мёртвого Потерянного Мальчишку через борт телеги. Он присоединяется к куче.

— Твой брат помог мне кое-что понять.

Вейн смеётся, но с закрытым ртом, так что звук выходит через нос.

— Не пизди мне.

— Я и не вру.

— Рок тебе помог? Рок? Мой брат? Крокодил?

— Да, он самый. У тебя что, есть и другие, о которых ты мне не рассказывал?

Он шумно выдыхает. Я отворачиваюсь, чтобы подобрать ещё одно тело.

— Что он сделал?

— Помог мне увидеть, кто я на самом деле.

— Светящийся шар? Какой-то редкий фейри?

Я останавливаюсь, чтобы повернуться к Вейну. Знаю, что могу доверить ему свои секреты. Но как это всё подытожить? Как вообще облечь это в слова?

Я встречаюсь взглядом с Дарлинг через лужайку.

Когда она ступила на землю Неверленда, я сразу смягчился к ней. Я не хотел в этом признаваться. Она была водой, просочившейся в мои твёрдые трещины.

— Я стал лучше благодаря ей.

Я снова перевожу взгляд на Вейна. Его глаза прищурены, он изучает меня.

— Мы все, — признаёт он.

Я киваю и хлопаю его по плечу.

— Я стал лучше и благодаря тебе тоже.

— Заткнись, — говорит он.

— Я серьёзно. Возьми от меня это тепло, Вейн. Прими его таким, какое оно есть.

У него дёргается челюсть. Наконец он кивает.

— Я тоже тебя люблю, ты грёбаный мудак.

Через поляну Дарлинг беззвучно произносит мне:«я люблю тебя».

Баш складывает пальцами сердечко.«Я люблю вас».

Я смеюсь и возвращаюсь к грязной работе.

Любовь нельзя измерить, но… если бы можно было, я знаю, что был бы полон ею.

Две недели спустя

Я поворачиваю телескоп на треноге. Старый металл скрипит. Щурясь в окуляр, я говорю Пэну:

— Ты до сих пор так и не смазал эту штуку.

— Я был занят, Дарлинг.

Я фыркаю и снова поворачиваю телескоп, выискивая ночное небо.

И вот, наконец.

Вторая звезда справа мерцает светом. Могучий Питер Пэн был рождён богиней-звездой, брошен в Неверленде мальчишкой, потому что был слишком нестабилен, и только лагуна дала ему тень, чтобы его истинную природу можно было усмирить.

Или, по крайней мере, такова моя теория. Пэн жадничает на детали. Когда я спросила его, бог ли он, он просто подхватил меня на руки, отнёс в свою постель и трахал, пока я не забыла вопрос.

Мы с Башем сидим здесь, в старой комнате Пэна, и сканируем ночное небо через телескоп, пытаясь высмотреть настоящего бога или богиню, но видим лишь звёзды. Это не мешает нам продолжать. Кажется, мы с ним снова зачарованы Питером Пэном, а Пэн просто пытается игнорировать нас, как будто мы назойливые мелкие дети, которые хотят, чтобы он показал свои фокусы.

— Спускайся оттуда, — приказывает Пэн. — Уже поздно, а завтра у нас важный день.

На баре в ряд стоят пять стаканов, и Баш разливает нам всем выпивку.

Завтра состоится официальная коронация принцев фейри, когда они станут королями фейри.

Тилли понадобилось несколько дней, чтобы убедить двор позволить ей отречься от трона и принять близнецов обратно. Трудно было не принять их, когда у них была Тень Неверленда.

Полагаю, если Динь-Динь и сделала хоть что-то правильно, так это похитила меня и вынудила Пэна пожертвовать тенью ради мальчиков.

Теперь Тилли ушла. Она уплыла на одном из своих королевских кораблей к неизвестным островам.

Я спускаюсь с площадки, прыгая с

Баш протягивает мне стакан. Остальные берут свои, и мы поднимаем их в воздух.

— За то, чтобы принцы фейри стали королями, — говорит Пэн.

— За принцев фейри, — говорим мы все хором.

Крылья близнецов распахиваются у них за спиной, заливая комнату радужным светом.

Мы пьём. Алкоголь согревает мне живот и тут же ударяет в голову.

Мы до сих пор пытаемся понять, как собрать Неверленд обратно, но впервые мне кажется, что мы все наконец-то в этом по правильным причинам, наконец на равных. И нам не обязательно иметь все ответы прямо сейчас.

Баш ставит стакан и подходит ко мне, набрасывая руку мне на плечи.

— Будешь нашей новой королевой, Дарлинг?

Я закатываю глаза. Он спрашивает меня об этом каждый день с тех пор, как мы победили Динь-Динь.

— Сомневаюсь, что феи примут меня, — говорю я, как говорила каждый раз до этого.

— У фей не будет выбора, — возражает Кас.

— К тому же, — вставляет Баш, — ты же Уинни, мать твою, Дарлинг. Конечно, ты станешь королевой.

Тень закручивается у меня в животе. Ей нравится, как звучит слово «королева».

Я ловлю понимающий взгляд Вейна. Он усмехается в свой стакан, затем делает долгий глоток.

— Прекрати, — говорю я ему.

— Прекратить что?

— Использовать тень, чтобы знать, о чём я думаю.

— О-о-о.

Баш распахивает рот, готовый пожрать все секреты.

— Скажи нам, о чём она думает.

— Ей нравится мысль о том, чтобы быть королевой.

— Эй!

Вейн улыбается. Пэн смеётся.

— Ещё бы. Наша маленькая шлюха Дарлинг нами командует. Почему бы не всем Неверлендом?

— Как будто я вообще могла бы командовать тобой, Питер Пэн.

Он делает глоток и выдыхает сквозь жар.

— Давай попробуем. Командуй мной, Дарлинг.

— Встань для меня на колени.

Парни за моей спиной хором тянут «о-о-о-о». Вейн фыркает от смеха.

Пэн допивает и ставит стакан, не сводя с меня глаз ни на секунду.

А затем опускается на колени передо мной.

— Прекрати, — говорю я, но смеюсь.

Близнецы тут же следуют его примеру, первым Баш, затем Кас, их крылья прижаты к спине.

Я встречаюсь взглядом с Вейном. Стакан всё ещё зажат у него в руке. Если бы кто-то из них сказал мне отъебаться…

Вейн взбалтывает остаток ликёра, затем откидывает его назад и ставит стакан на стол. Он подходит ко мне, берёт мою руку и опускается на колени.

Он целомудренно целует возвышение моих костяшек и говорит:

— Как королева приказывает.

Я обвожу взглядом комнату, четырёх мужчин передо мной, на коленях. Я люблю их, каждого, по-своему, и они любят меня в ответ.

Мои жестокие мужчины.

Все они,мои.

Заходящее солнце бросает лучи света через салон левого борта на корабле. Это не тот корабль, на котором я прибыл, но он из королевского флота, и это, в общем-то, всё, что имеет значение.

Официантка приносит мне свежую миску жареного арахиса и ставит её на стол рядом со мной.

— Что-нибудь ещё, сэр? — спрашивает она.

Скоро мне понадобится кровь, если верить моим новым карманным часам, но это может подождать.

— Пока достаточно… — я запинаюсь, вспоминая её имя.

Она краснеет, сцепив руки за спиной, и отвечает:

— Миера.

— Прекрасное имя. Я могу попросить, чтобы меня обслуживали лично вы, если мне что-то понадобится?

— Конечно.

— Оставь моих слуг в покое, — говорит голос, доносящийся с балкона левого борта.

Я дёргаю запястьем, отпуская официантку, и она поспешно убегает.

Схватив пригоршню орехов, я прохожу через открытую галерею и присоединяюсь к бывшей королеве фейри у поручня. Закат позолотил её. Глаза у неё закрыты, а ветер поднимает прядь её чёрных волос, выбившуюся из длинной косы, свисающей через плечо.

— Перестань на меня пялиться, — говорит она, не открывая глаз.

— Не могу. У тебя сейчас лицо, полное экстаза, а мне это очень нравится.

— Я не буду с тобой спать, Рок.

— Глупышка. Как будто я это предлагал.

Она приоткрывает один глаз, потом смеётся. Это уже третий раз, когда я слышу этот звук. Корабль, уходящий в неизвестность, расслабил Тилли. И даже если я не предлагал ей трахаться, думаю, ей отчаянно нужно выплеснуть накопившуюся энергию.

— Сколько времени идти до Эверленда? — спрашивает она.

— У тебя есть капитан, который ведёт это судно. Вот ему и задавай эти утомительные вопросы.

Она упирается бедром в поручень и складывает руки на груди.

— Мне напомнить тебе, что это мой корабль? Я могу велеть выбросить тебя за борт за твою дерзость.

— А кто тогда будет тебя развлекать?

Бывшая королева закатывает глаза.

Я раскалываю арахисину и бросаю скорлупу в белые гребни далеко внизу, под поручнями корабля.

— К этому времени завтра мы уже будем там.

— Ты взволнован?

Взволнован ли я? Не знаю. Мне нравится охотиться за тем, что было потеряно, но меня немного тревожит то, что я могу найти вместо Венди Дарлинг.

— Я буду взволнован, как только ты применишь свой талант с пользой и залезешь кому-нибудь в голову, чтобы добыть мне ответы, которые я ищу.

Это наша сделка, которую она пообещала мне в качестве расплаты за то, что втянула меня в войну Неверленда в первую очередь.

— А что насчёт капитана Крюка? — спрашивает она.

— А что насчёт него? — я впиваюсь зубами в орех.

— Ты тоже рад увидеть его?

Я фыркаю и вдавливаю пальцы в другую скорлупу, раскалывая её. Но на вопрос не отвечаю. Не могу.

Потому что есть одна вещь, которая тревожит меня больше всего: да, я рад найти Венди, но есть один человек, которого я ещё больше хочу увидеть.

Пират с ротиком, который так и просится, и характером, который мне хочется сломать.

Я иду за тобой, капитан.

Надеюсь, ты готов быть сожранным Крокодилом.

КОНЕЦ

Перевод выполненDARK DREAM

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, нам будет приятно.

Ждём также ваших отзывов.

Notes

[

←1

]

На сайте указаны общие триггеры на всю серию «Порочные Потерянные Мальчишки»

[

←2

]

Стоик— последователь стоицизма, античной философской школы (Зенон, Сенека, Марк Аврелий и др.), для которой главное: развитие внутренней стойкости, самоконтроля и спокойного принятия всего, что посылает судьба. Быть «стоиком» = выдерживать удары жизни без истерик, опираясь на разум и дисциплину.

[

←3

]

Раковина абалона— это раковина морского моллюска (абалон, он же морское ушко). Очень ценится за переливчатую поверхность: внутри

[

←4

]

Как слово «darling» с англ. переводится — «милая».

[

←5

]

Аналог холодильника/морозилки.

[

←6

]

Фраза«альбатрос на шее/как альбатрос, висящий на шее»отсылает к «Балладе о Старом Мореходе» Кольриджа, где матрос убивает альбатроса и его заставляют носить тушу птицы на шее как символ вины и проклятия. Смысл: тяжёлое бремя вины, позора или прошлого, которое человек постоянно «носит» с собой и не может сбросить.

[

←7

]

Роман об эпохе Регентства (англ. Regency romance)— жанр любовного романа, действие которого происходит в Англии начала XIX века: балы, строгий светский этикет, лорды, леди и пышные платья, как в Джейн Остин или условном «Бриджертоне».

[

←8

]

Прим.: англ. bucket list — идиома: список вещей, которые человек хочет успеть сделать до смерти. Буквально — «список ведра» (выражение связано с фразой to kick the bucket — «сыграть в ящик»), а Баш не понимает смысла, соответственно ему это слышится «дословно».

[

←9

]

Поттерсы — «Potter’s»(торговая марка арахиса/орехов).