Преследуемая Хайракки

Глава 1

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Автор:

Название: «Преследуемая Хайракки»

Серия: Украденные с Земли

Перевод: Юлия

Обложка: Юлия

Переведено для канала в ТГ: https://t.me/dreamteambooks

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Тропы

Охотник и Добыча

Тронешь ее — ты труп

Романтика с монстром

Sci-fi

Истинная пара

Разница в габаритах

Скрытые отношения

Стыковочный шлюз закрылся с тяжелым, гулким ударом, который эхом разнесся по станции и отдался в ступнях Макрата.

Он сошел с шаттла с закрытым шлемом и пустыми руками. Состав атмосферы отобразился на визоре его брони еще до того, как воздух достиг легких: переработанный кислород, металлический привкус, повышенная плотность органических частиц из-за большого скопления разумных. Потоки воздуха и перепады давления выдавали маршруты движения надежнее, чем зрение, и он непрерывно отслеживал их, попутно подсчитывая выходы.

Из ангара вело два пути: один служебный коридор, скрытый за грузовыми завесами, и один технический люк в полу, который недавно открывали и неплотно запечатали. Узлы безопасности были откалиброваны скорее на сдерживание, чем на подавление.

Повинуясь инстинктам, тренировкам и многолетней привычке, он фиксировал все вокруг, отправляя данные в память, пока его системы адаптировались к пространству. Именно для этого его и создали, это делало его эффективным, это делало его смертоносным.

Он был Кха'рууном из расы Хайракки.

Это звание означало нечто совершенно определенное: выживание через разрушение. Он раз за разом переносил то, что должно было его убить, пока сама эта выносливость не стала предупреждением. Высший хищник среди своих. Оружие, необходимое для выживания его вида.

Именно поэтому он находился на «Центре» — крупнейшей торговой станции в известной вселенной, — сопровождая делегацию Хайракки по нейтральной территории, чтобы заключить сделку, достаточно ценную, чтобы оправдать риск.

Макрат едва заметно кивнул Равету.

Равет принадлежал к Са'кет — связующей касте, созданной для переговоров и оценки последствий, а не для войны. Они оба были Хайракки, но на этом сходство заканчивалось. Равет не носил брони. Его фигура была высокой и узкой, хвост — тонким, созданным для выносливости и точности, а не для грубой силы. Его кожа имела коричневато-зеленый оттенок, темнеющий на горле и предплечьях, где кровеносные сосуды подходили ближе к поверхности. Серебристые глаза с вертикальными зрачками оставались бдительными, хотя выражение лица было невозмутимым. Многослойная плотная ткань, украшенная тонкими геометрическими узорами, указывала на его касту и говорила скорее об обязанностях, чем о статусе. Его руки были обнажены — ловкие и лишенные шрамов.

В отличие от него, броня Макрата была выражена в полной мере: матово-черные и зеленые кожные пластины плотно покрывали его плечи, позвоночник и конечности. Другие расы воспринимали это как доспехи, но для Макрата это была просто кожа под нагрузкой: многослойная ткань, которая подстраивалась под его движения, компенсируя перепады гравитации и перенос массы. Вдоль его спины бесшумно и слаженно изгибались ребристые сегменты. Хвост тяжело волочился следом, лишенный каких-либо украшений, автоматически корректируя центр тяжести.

Вперед.

Делегация последовала за ним в строгом порядке: Равет шел первым, его команда — сразу за ним. Все они были Са'кет, все бдительные, серьезные, скрывающие за маской спокойствия контролируемое нетерпение.

Это был «Центр». Здесь могло случиться что угодно.

Они миновали корабли с полдюжины разных рас; стыковочные зажимы отсоединялись и смыкались вновь в размеренном ритме. Макрат фиксировал профили корпусов, энергетические сигнатуры и схемы рассредоточения экипажей, не упуская из виду ни одной детали.

Окружающие глазели на них, но тут же отводили взгляды.

Даже Равет держался на расстоянии во время ходьбы, старательно сохраняя дистанцию — эта привычка укоренилась настолько, что ни один из них больше не обращал на нее внимания. Просто так окружающие подстраивались под Макрата.

Двое носильщиков следовали позади с запечатанным контейнером драгоценных камней Итран, подвешенным между ними в гравитационной люльке.

Макрат занял свое обычное место: позади переговорщика, позади груза, позади уверенности в том, что цивилизованность нуждается в защите.

Главный вестибюль поглотил их.

Толпа расступалась перед ним, сама не понимая почему: тела двигались в сторону еще до того, как к разумным приходило осознание, а глаза поднимались к его шлему и тут же скользили мимо. Его маска была гладкой, скорее выращенной, чем выкованной: ровная лицевая панель без прорезей для глаз или рта. Сенсоры скрывались глубоко под слоями ткани, считывая тепло, движение и электрические колебания.

Мир не видел его, но сам он не упускал ничего.

Ему так больше нравилось: быть безликим, нечитаемым, восприниматься как функция, а не как живая плоть. Если бы они увидели то, что скрывается под маской, их реакция сменилась бы с осторожности на ужас, а подобное внимание лишь усложняло дело.

Они добрались до внутреннего торгового зала, где за стеклянными перегородками в герметичных кабинках проходили частные переговоры. Зал был просторным и светлым, усеянным дверями, которые создавали иллюзию уединения, но на деле лишь поощряли наблюдение.

Макрат сосчитал посты охраны, дронов наблюдения и декоративные светильники, массы которых вполне хватало, чтобы скрыть излучатели подавления. Эта станция была ему знакома. Он уже обеспечивал здесь соблюдение контрактов и точно знал, как действовать, если что-то пойдет не так.

Они вошли в отведенную им комнату для переговоров, проходя по одному; Макрат, как обычно, зашел последним.

Двери за ними закрылись с тихим щелчком.

Равет начал говорить на Торговом канте; его тон был размеренным, а поза открытой, когда он излагал условия и объемы. Его фонемы смягчались для не-хайраккских ушей, призванные сгладить углы и подтолкнуть к согласию.

Макрат слушал безучастно.

Его внимание было сосредоточено на позах, на смещении центра тяжести, на крошечных, непроизвольных движениях, предшествующих принятию решения. Глаза торговцев — золотистые и беспокойные — выдавали их с головой: они ни на чем не задерживались надолго, снова и снова возвращаясь к контейнеру с драгоценными камнями, парившему позади Равета.

Торговцами были Келар.

Стройные и длинноногие, их тела были приспособлены скорее для водной среды, чем для плотной гравитации. Их бледно-серая кожа слегка поблескивала от влаги в свете ламп переговорной. Белые полосы вырисовывали на их горле и боках неровные узоры, которые становились ярче там, где кровеносные сосуды подходили близко к поверхности. Между пальцами виднелись тонкие полупрозрачные перепонки; пальцы то сжимались, то разжимались во время разговора, подчеркивая их слова

Их облегающая и герметичная одежда была создана для удержания влаги на коже — идеальный наряд для длительного пребывания вдали от влажного, богатого водой мира Так'рут. Но для Макрата это выглядело как скованность, замаскированная под утонченность.

В прошлом они торговали честно, и именно эта репутация обеспечила им доступ в эту комнату.

Главный переговорщик держался особняком.

Тогар.

У Келар богатство не кричало о себе. В то время как остальные носили простую серую ткань, одежда Тогара была расшита драгоценными камнями, которые ловили и преломляли свет с выверенным расчетом. Эти украшения не были просто декором. Они служили маркерами — маркерами статуса, накоплений и влияния, купленного за счет рычагов давления, а не грубой силы.

Макрат не мог определить пол Тогара. Эта раса не спешила делиться подобной информацией, и двусмысленность казалась преднамеренной. Впрочем, это не имело значения: властность ощущалась в любом случае.

Решетчатые камни интеграционного класса: энергоемкие и биосовместимые при длительной нагрузке, они ценились во всех звездных системах, где нельзя было допустить, чтобы энергия отравляла живую инфраструктуру. Для Хайракки они были жизненно необходимы, так как могли взаимодействовать с выращенными системами, не нарушая клеточных функций, биоэлектрических сигналов или структурной регенерации. Без них техно-биосфера Итрана разрушалась бы под воздействием собственной выработки энергии, а адаптация замедлилась бы вплоть до каскадного сбоя во всех живых сетях.

Они были стабильными, редкими и достаточно ценными, чтобы спровоцировать на насилие тех, кто неверно оценивал риски. А еще они являлись главным двигателем экономики Итрана, принося триллионы Универсальных кредитов за цикл.

Переговоры затянулись дольше ожидаемого.

Раз раз разом звучали одни и те же уточнения, не несущие в себе никакого смысла, и возникали совершенно необоснованные задержки. Сквозь звукоизоляцию едва слышно пробивался шум извне — низкое, непрерывное давление на стены комнаты.

Макрату это не нравилось.

Он зафиксировал вспышку раздражения и тут же подавил ее.

Это потребовало больше усилий, чем обычно.

Чувство не исчезло так же бесследно, как раньше. Оно таилось где-то на границе сознания — напряжение, которое никак не отпускало, растущее давление, требовавшее выхода. Он на долю миллиметра изменил стойку, а его хвост позади совершил легкую корректировку.

Но оно все равно вернулось — что-то глубокое и настойчивое, похожее на жар, накапливающийся в замкнутом пространстве.

Его внимание сузилось.

Взгляд Тогара сместился — не в открытую, не настолько долго, чтобы вызвать вопросы, — но каждый раз, когда контейнер с камнями оказывался в поле периферийного зрения, зрачки Келар сужались, а фокус заострялся от чего-то, не имеющего отношения к переговорам. От холодного расчета. Макрат отметил это.

Что-то в этой комнате пошло не так.

Администратор откинулся на спинку кресла, сложив руки домиком:

— Ваши условия слишком суровы.

Взгляд Равета метнулся к стенам, скользнув по освещению и стеклянным перегородкам.

Он тихо выругался на хайраккском. Старое и емкое проклятие Са'кет. Келар ничего не услышали, в отличие от Макрата с его обостренными чувствами Кха'рууна. И Равет знал это. Он повернулся и посмотрел на Макрата.

Макрат не шелохнулся. Он выдержал взгляд Равета сквозь гладкую маску и не выдал никаких эмоций… за исключением одного короткого, едва заметного движения хвостом в знак подтверждения.

Равет сглотнул.

Свет моргнул.

Поля подавления активировались широкой волной, нацеленной на дестабилизацию. Давление обрушилось на системы Макрата, словно толща глубокой воды, и ее тяжесть была почти приятной — пока броня не отреагировала: внутренняя решетка сжалась, перераспределяя нагрузку и изолируя уязвимые каналы. Его хвост жестко зафиксировался, свернувшись на полу, чтобы поглотить резкий перепад силы.

Взметнулось оружие: один ствол в руках торговца, еще два появились из скрытых настенных портов, а администратор бросился к горлу Равета.

Макрат пришел в движение, в два шага сократив дистанцию. Его рука метнулась вперед, когти полностью выпустились, дробя запястье администратора и впечатывая его тело в край стола с такой силой, что хрустнули ребра. Второй удар раздробил гортань. Тело беззвучно рухнуло на пол.

Бронированный торговец выстрелил, и этот выстрел прошил бы грудь Равета насквозь, но Макрат перехватил заряд пластинами на предплечье и ответил ударом потрясающей точности: его когти распороли стык между броней и мягкими тканями.

Кость подалась, и смерть была чистой.

Синий луч энергии метнулся к контейнеру с драгоценными камнями. Один носильщик упал. Второй покачнулся, цепляясь за гравитационную люльку в попытке удержаться на ногах.

Макрат развернулся. Луч рассеялся о пластины на его плече, и он вырвал настенный порт с корнем, с силой вбивая его в пол, пока тот не перестал подавать признаки жизни.

Оставшийся торговец схватил контейнер и бросился бежать.

Макрат последовал за ним, даже не ускоряясь: его шаг был неотвратим, хвост опущен низко и ровно, уравновешивая массу тела, пока живые помехи разлетались у него на пути. Он настиг торговца на краю зала, одной рукой раздробил ему шейные позвонки, а другой перехватил контейнер прежде, чем тот успел удариться об пол.

В его нагрудную пластину врезался гражданский: маленький, безоружный, охваченный паникой.

Его хвост резко хлестнул, чтобы остановить инерцию.

Корректировка запоздала.

Макрат убил гражданского.

Тело упало, и что-то в груди Макрата зафиксировало это: холодная констатация напрасной траты, той бессмысленной смерти, которая не служила никакой цели.

К нему двинулось еще одно тело — охрана или кто-то куда более храбрый и глупый. Он больше не делал различий. Его хвост нанес низкий и жесткий удар, сбивая цель с ног ровно на столько, чтобы руки могли завершить работу.

В этом движении не было изящества, и хотя контроль ускользал, он все равно продолжал убивать.

Нейтральная охрана замешкалась. Подавляющий огонь снова обрушился на него, но его системы прорвались сквозь шквал. Он продвигался вперед быстрее, чем позволял протокол; он не преследовал паникующих, а лишь устранял помехи, пока оружие не было опущено, а тела не перестали наступать.

Затем Макрат остановился.

Контейнер с камнями в его руке остался цел. В зале воцарилась тишина; пол был залит кровью, а свет станции мерк на его броне, делая его силуэт резким и нечитаемым. Хвост тяжело лежал на полу позади него. Внутри переговорной кабинки ничто не шевелилось. Делегация Келар лежала там, где и упала: кто-то на середине прыжка, кто-то едва успев подняться с кресла.

Равет осторожно приблизился, остановившись в двух полных шагах от зоны досягаемости удара. Старая привычка. Безопасная дистанция.

— Макрат. Груз у нас. Нам нужно уходить.

Макрат без лишних церемоний передал контейнер оставшемуся носильщику. Руки того не дрожали. Шок придет позже.

Они отступили. Сирены на станции взвыли слишком поздно, чтобы это имело какое-то значение.

Когда шаттл загерметизировался,

Насилие принесло удовольствие.

Не смерть того гражданского — она осталась холодным и плоским отпечатком в его памяти, помещенным в архив вместе с остальными издержками того, кем он являлся. Но все остальное: ответ на засаду, податливые тела, это краткое, санкционированное разрешение перестать сдерживаться.

Ему это было слишком нужно, и он позволил этому продлиться слишком долго: разрядка далась легко, слишком легко.

И где-то под шлемом, там, куда никто не заглядывал и ни о чем не спрашивал, Макрат задался вопросом: в какой момент разрешения стало недостаточно?

Глава 2

Макрата вызвали еще до того, как сигнал отзыва завершил свой цикл.

Он не сбавил шаг.

Шаттл прошел сквозь верхнюю линию обороны Итры и уверенно опустился под кроны джунглей; защитные экраны расступались, открывая транзитные коридоры. Планета дышала вокруг него жаром, влажностью и многослойной зеленой гущей растительности, настолько древней, что она не поддавалась никакому картографированию.

Высоко над землей жил город.

Хар раскинулся среди крон деревьев в виде огромной подвесной сети: органически выращенные жилища обвивали стволы, превосходящие по ширине космические корабли, мосты изгибались между ними, словно живые кости, а транспортные системы плавными бесшумными линиями пронзали листву и туман. Хайракки передвигались там в инстинктивном порядке — цивилизация, возведенная не в камне, а в живых зарослях.

А под всем этим лежал Дренн.

Там, где джунгли отступали, возвышался камень — административные башни, бункеры, арсеналы и командные хранилища. Места, где вершилось правосудие, где регулировалось насилие, и где таких созданий, как Макрат, направляли в бой или держали в узде.

Он спускался туда без малейших колебаний.

Ступив в каменные коридоры, Макрат остался в полной броне. Он всегда так делал.

Администраторы вжимались в стены, когда он проходил мимо, а помощники Саэл опускали глаза. Никто не смел его остановить или заговорить с ним.

Просто так окружающие подстраивались под Макрата.

По мере того как он шел, напряжение в груди нарастало. Это был не страх и не неуверенность.

Это было смирение.

Он дошел до покоев Верховного Арбитра и подождал, пока разъедутся двери.

Жорен уже мерил шагами кабинет.

Помещение выходило прямо в джунгли, отделенное лишь прозрачным барьером, сквозь который проникали звуки и запахи. Где-то внизу сквозь камни и корни с ревом неслась река, а зной накатывал медленными волнами; там, за пределами досягаемости закона, жил своей жизнью дикий мир.

Когда Макрат вошел, Жорен резко обернулся.

Кожа Верховного Арбитра имела темно-серый оттенок, изрезанная морщинами — следами возраста и тяжести ответственности, но никак не слабости. Его серебристые глаза полыхали яростью. Длинные черно-зеленые волосы, густые и шелковистые, были собраны в низкий хвост, который покачивался в такт его резким шагам, отражая скрученное в теле напряжение.

— Ты хоть представляешь, — произнес Жорен с низким щелкающим звуком в горле, — что ты натворил?

Макрат остановился в трех шагах от порога и стал ждать.

— Один убитый гражданский, пятеро раненых и полностью уничтоженная делегация Келар, — продолжил Жорен. — Записи с камер наблюдения уже расходятся по нейтральным системам, и арбитраж даже не успел вмешаться.

Макрат промолчал.

— Кто теперь будет с нами торговать? — потребовал ответа Жорен.

Плечи Макрата приподнялись в едва заметном пожатии. — На наши драгоценные камни всегда найдется покупатель.

Из горла Жорена вырвалось рычание — низкое, раскатистое, опасное. От этого звука низшие Хайракки застыли бы на месте.

Но Макрат остался невозмутим.

— Ты нарушил Кодекс, — рявкнул Жорен.

— Я выполнял свой долг.

— Ты убивал гражданских.

— Им следовало держаться подальше.

Эти слова повисли между ними.

Макрат почувствовал знакомое напряжение под броней. Объективно он понимал, что жертв можно было избежать: у него были для этого возможности, как и всегда.

Но в тот самый момент он также знал, что не остановится.

Он ничего не сказал.

Жорен смотрел на него; его грудь тяжело вздымалась, а руки по бокам нервно сжимались. Его когти оставались втянутыми — Жорен был Саэл, а не воином, — но плоские темные ногти на мгновение впились в ладони, пока он боролся за самообладание.

Наконец он отвернулся.

— Ты не можешь так больше продолжать, — сказал Жорен уже тише.

Голос Макрата оставался ровным:

— Ты продолжаешь меня посылать.

Жорен остановился.

— Да, — ответил он. — И в этом проблема.

Повисло долгое молчание.

— Тебе нужна Охота, — наконец произнес Жорен.

Эти слова ударили в самую суть.

— Да, — согласился Макрат.

В его ответе не было колебаний.

— Но ни одна самка на Итре не примет меня.

Жорен не стал этого отрицать.

Макрат поднял когтистую руку и указал на свое скрытое броней лицо. На то, что таилось под ней. На то, во что его превратили.

— Из-за этого, — сказал он. — Из-за того, что вы из меня сделали.

Это обвинение не требовало пояснений.

Жорен медленно выдохнул.

— Этого не отменить.

Губы Макрата под маской изогнулись в резкой, лишенной веселья усмешке.

— Как не отменить и того, что меня невозможно удержать.

— Тебе могут бросить вызов, — возразил Жорен.

Макрат перенес вес с одной ноги на другую.

— Можете попробовать.

Они оба знали, чего это будет стоить.

Жорен прижал пальцы ко лбу, массируя его, словно пытаясь снять скопившееся напряжение. В его руках не было оружия — лишь тяжесть ответственности.

— Возможно, есть… один вариант.

Макрат медленно, с недоверием склонил голову.

— До меня дошли слухи, — продолжил Жорен. — Марак с Луксара — Кариан — взял в пару инопланетянку. Как и последний Хворок. Налгарский военачальник. Викан.

Макрат резко втянул воздух сквозь зубы:

— Ни с кем из них я бы не стал искать вражды.

— Именно, — кивнул Жорен. — И тем не менее, все они взяли в пары людей. И, судя по всему, по обоюдному согласию.

Макрат почувствовал, как по его броне пробежала рябь, выдавшая интерес еще до того, как он успел его подавить.

— Люди, — сухо произнес он. — Сомневаюсь, что они способны участвовать в Охоте.

Серебристые глаза Жорена сузились.

— Ты сам всегда предостерегаешь от поспешных выводов.

Макрат не ответил.

— Я всё разузнаю, — пообещал Жорен. — Если получится договориться, я это устрою. А до тех пор ты отстранен от активной службы.

Эти слова ударили больнее любого выговора.

Макрат тут же ощутил пустоту: потерю движения, санкционированного насилия, самой цели. Ему хотелось спорить, хотелось потребовать задания. Хотелось, чтобы Жорен отправил его в какую-нибудь смертоносную мясорубку, способную выжечь из него это напряжение.

Но он знал, что и этого будет недостаточно.

Жорен тихо хмыкнул, пораженный такой дерзостью, но упрекать его не стал.

Макрат знал почему.

— Я встречусь с Мараком, — сказал Жорен. — Если найдется подходящая самка, она станет Избранной.

Он выпрямился.

— Ты свободен.

Макрат коротко кивнул и развернулся к выходу.

Напряжение в груди никуда не исчезло.

Без Охоты он сорвется.

И он знал это уже давно, хотя и не хотел себе в этом признаваться.

Глава 3

В управлении воцарилась тишина.

Большая часть верхнего освещения была выключена, и лишь лампа над столом Серафины тихо гудела, отбрасывая на ее бумаги усталое желтоватое свечение. Общее рабочее пространство пустовало: стулья были задвинуты, мониторы погасли, а ночная смена давно разъехалась по патрулям или разошлась по домам.

Она сидела, накинув куртку на спинку стула и закатав рукава до локтей; ее ручка методично скользила по бланкам, в которые никто не станет вчитываться, если только не захочет придраться. Номер дела, время смерти и краткое изложение событий — эти слова ложились на бумагу плоско, лишенные всего того веса, который они имели по горячим следам.

Ограбление небольшого магазинчика на углу тихого квартала, которое пошло не по плану.

Владельцу было пятьдесят три года: он был женат и растил двоих детей, один из которых еще учился в старшей школе, а второй только-только ее окончил. Он сам выходил в ночную смену, потому что прибыль была невелика, и он никому не доверял кассу. Подозреваемый вошел в маске; ракурс камеры оказался неудачным, и его лица так ни разу и не было видно, при этом он слишком быстро вскинул пистолет и еще быстрее нажал на курок.

Серафина сделала паузу, и ее ручка зависла над страницей.

Она уже дважды пересмотрела запись. Зернистое видео со слишком широким углом обзора — из тех, что дарят надежду ровно до того момента, пока не разочаровывают: ни четких особых примет, ни пригодных отпечатков, ни свидетелей, которые видели бы хоть что-то, кроме размытого силуэта и пистолета.

Но ей все равно хотелось его поймать.

Это желание сидело под ребрами, словно камень — тяжелое и изматывающее, — и оно не исчезало, как бы она ни старалась. Она видела достаточно подобных дел, чтобы знать, чем они заканчиваются: дело закрыто, подозреваемый не установлен, а семье остаются лишь фотографии и вопросы, которые никогда не сложатся в ответы.

Она дописала абзац и перешла к следующему.

Ее телефон на столе завибрировал.

Она бросила на него машинальный взгляд — и замерла, увидев имя.

Ария.

Серафина ответила мгновенно:

— Привет.

На другом конце провода послышался вдох — неглубокий и осторожный.

— Привет, — сказала Ария.

Ее голос был хриплым, но это не было похоже ни на простуду, ни на заложенность носа; он звучал натянуто и слабо, словно что-то давило на него изнутри.

Серафина выпрямилась:

— Что случилось?

— Ничего, — быстро ответила Ария. Слишком быстро. — Просто хотела узнать, как ты.

Серафина на полсекунды закрыла глаза и оставила эту ложь без комментариев.

— Как ты себя чувствуешь, — произнесла она. Не как вопрос, а как побуждение к ответу.

— Я в порядке. — А затем добавила тише: — Думаю, я просто немного перенапряглась сегодня.

— Перенапряглась с чем?

Пауза. Еще один осторожный вдох.

Образ возник мгновенно, сам собой: зоб, давящий на горло ее сестры — то самое образование, за которым они наблюдали месяцами, пока апелляции по страховке ползли сквозь бюрократическую машину, работавшую в собственном ритме и глухую к чужой срочности.

Согласно последним данным, опухоль была стабильной и доброкачественной — скорее раздражающей, чем опасной. Ария сейчас училась на третьем курсе фармацевтического колледжа и настояла на том, чтобы не брать академ на время ожидания. Она не хотела терять темп и откладывать учебу, если только в этом не возникнет острой необходимости; с занятиями пока удавалось справляться, а стипендия зависела от успеваемости.

Серафина позволила ей поступить по-своему, потому что Ария была взрослой, и потому что иногда нужно позволять людям делать собственный выбор, даже если интуиция кричит тебе, что этот выбор ошибочен.

Она крепче сжала телефон.

— Стало хуже, — констатировала она.

Тишина.

Затем Ария выдохнула, и звук получился дрожащим:

— Немного.

— Насколько?

Снова пауза, на этот раз более долгая, и Серафина терпеливо ждала — так же, как она ждала бы свидетеля, который еще не готов заговорить: спокойно, молча, давая правде пространство, чтобы вырваться наружу.

— Мне трудно дышать, — наконец призналась Ария. — Не то чтобы постоянно. Только когда я ложусь. Или если слишком много говорю.

Серафина стиснула челюсти.

— И глотать, — добавила Ария едва слышно.

— Когда это началось?

— Несколько недель назад. Я не хотела тебя пугать.

— Ты не сказала своему врачу.

— Сказала. Они велели наблюдать.

Серафина откинулась на спинку стула, скользя взглядом по темному кабинету. Из черного стекла выключенного монитора на нее смотрело ее собственное отражение: бесстрастное лицо, развернутые плечи — она уже решала эту проблему так же, как и любую другую: оценить ситуацию, расставить приоритеты, действовать.

— Ты ему сказала? — спросила она.

В трубке повисло молчание — ровно настолько, чтобы стать исчерпывающим ответом.

— Нет, — ответила Ария. — Я не хотела его волновать.

Серафина закрыла глаза:

— Ария.

— Ему ведь стало лучше, — быстро заговорила Ария. — Его сердце работает стабильно. Я не хочу спровоцировать ухудшение из-за того, что еще может… — она осеклась, и когда заговорила снова, ее голос смягчился: — Я не хочу, чтобы он паниковал.

Серафине не составило труда это представить: у них были разные отцы, но одна мать, и оба брака не продлились долго. Их матери уже не было в живых, как и отца Серафины. Зато отец Арии — Анджело — был еще здесь; он был хорошим человеком, ограниченным в своих возможностях, но присутствующим в их жизни именно так, как это было по-настоящему важно.

— Ты не должна нести это в одиночку, — сказала Серафина.

— Я знаю. Просто хотела дотянуть до конца семестра. Я и так отстаю по одному модулю, и если я возьму академ сейчас…

— С учебой мы разберемся, — оборвала ее Серафина. — Дыхание важнее.

На другом конце провода послышался тихий звук сглатывания.

— Хорошо, — отозвалась Ария.

— Ты сейчас одна?

— Да.

— Отлично. Сиди прямо. Не ложись.

— Хорошо.

— Завтра я приеду.

— Тебе не обязательно…

— Я приеду. — На этот раз в ее тоне не было места для возражений. — Мы осмотрим все на месте. Лично. Вместе.

Повисла пауза, за которой последовал короткий, осторожный вздох — то ли облегчения, то ли чего-то слишком уставшего, чтобы поддаваться описанию.

— Хорошо, — тихо сказала Ария.

Серафина завершила вызов и еще мгновение

Впервые за эту ночь она на них даже не взглянула.

Глава 4

Серафина вела машину, держа обе руки на руле своего «Аутбэка», и пока Лос-Анджелес редел и оставался позади, она чувствовала привычное, ровное гудение двигателя. Машина была загружена так же, как и всегда: ничего лишнего, ничего для красоты. Ее дорожная сумка лежала в багажнике — застегнутая, наготове, собранная не глядя прямо перед отъездом. Она не знала, на какой срок собирает вещи: на одну ночь, на неделю или на более долгий срок.

Часы на приборной панели перевалили за полночь.

Тихо бормотало радио.

— …власти подтвердили ограниченный прямой контакт между людьми и внеземными цивилизациями. Официальные лица подчеркивают, что подобные встречи остаются редкостью и жестко контролируются. Подробности пока не разглашаются, хотя источники сообщают, что некоторые лица уже покинули Землю в рамках засекреченных соглашений…

Она протянула руку и повернула ручку приемника.

Она не могла позволить себе думать об этом, по крайней мере, сегодня. Тревога была непозволительной роскошью, и Серафина рано усвоила, что тратить ее нужно лишь на то, что действительно имеет значение: разбираться с тем, что прямо перед тобой, и не накручивать себя из-за того, на что не можешь повлиять.

Вместо новостей салон заполнила музыка — что-то ритмичное и до боли знакомое.

Ее телефон лежал экраном вниз на центральной консоли. Перед уходом из участка она уже отправила лейтенанту короткое сообщение, изложив лишь голые факты. Неотложная медицинская ситуация в семье. Она не знала, как долго будет отсутствовать: несколько дней, неделю или дольше, если до этого дойдет.

Они с этим справятся.

У нее накопились отгулы: годы неиспользованного отпуска, скопившегося за счет пропущенных праздников и двойных смен, которые она брала без единой жалобы. Она подменяла коллег, когда те исчезали из-за рождений детей, похорон, разводов или нервных срывов, всегда приходя на выручку и не задавая лишних вопросов.

Кое-кто был перед ней в долгу, и таких людей было немало.

К утру дело передадут другому следователю, который прочитает ее записи и пойдет по тонким ниточкам зацепок так далеко, как только сможет. Так была устроена эта система, и работа не останавливалась лишь потому, что кто-то выбыл из строя.

Она принимала это как данность.

Но голос сестры все еще звучал у нее в ушах.

Хриплый, осторожный и пугающе слабый.

Серафина крепче сжала руль на очередном повороте, пока фары разрезали темноту. Долгие месяцы она твердила себе, что опухоль стабильна, что страховка в конце концов все покроет, и что ожидание хоть и раздражает, но с ним можно мириться.

Теперь она понимала, что ошибалась.

Дыхание не терпит отлагательств, время не умеет растягиваться, а любые системы — будь то страховые компании, ведомства или правительство — двигаются слишком медленно, когда счет идет на дни.

Она снова взглянула на часы, машинально высчитывая оставшееся расстояние: как скоро она доберется до места и как скоро сможет увидеть все своими глазами.

Все, что происходило за пределами Земли, и все те новые истины, к которым пытался адаптироваться мир, могли подождать.

Сейчас имел значение только Сан-Диего, тесная комната в общежитии, опухшее горло сестры и стремительно сужающееся окно возможностей.

Серафина чуть сильнее вдавила педаль газа и продолжила путь.

Глава 5

Напольная лампа возле комнаты Арии в общежитии тихо гудела, отбрасывая узкую полосу света на ковер.

Серафина задержалась там дольше, чем собиралась, прислушиваясь. Внутри что-то зашевелилось — медленно, неровно; это был звук того, как кто-то с трудом заставляет себя встать, и Серафина, уже внутренне подготовившись, постучала один раз.

Дверь приоткрылась.

Ария стояла на пороге босиком, кутаясь в огромную толстовку, которая буквально поглощала ее фигуру. Ее волосы были собраны в небрежный узел, растрепавшийся с одной стороны, а темные пряди прилипли к вискам. Глаза покраснели и казались расфокусированными от усталости, а когда она заговорила, ее голос прозвучал слабо, хрипло и надсадно.

— Тебе не обязательно было приезжать так быстро.

Серафина ответила не сразу, лишь молча посмотрела на нее.

Теперь опухоль на горле Арии бросалась в глаза. Она больше не была едва заметной; теперь ее нельзя было упустить из виду, разве что намеренно отказываясь замечать, как она явно выпирает сквозь ткань толстовки, приобретя неправильную и пугающе агрессивную форму, которой не было в их последнюю встречу.

— Твой голос звучит ужасно, — сказала Серафина.

— Я в порядке, — на автомате ответила Ария, затем сглотнула и поморщилась. — Просто я…

Серафина шагнула вперед и толкнула дверь плечом:

— Отойди.

Ария не стала спорить.

Комната была маленькой, но отдельной — из тех одиночных комнат в общежитии, за которые приходилось доплачивать. Обычно Ария содержала ее в безупречной чистоте: конспекты рассортированы по цветам, стол каждый вечер убран, а все вещи расставлены в том строгом порядке, который так нравился ее разуму.

Но сегодня она выглядела заброшенной.

Учебники лежали на столе открытыми, с загнутыми, но нетронутыми страницами, а недописанные рукописные заметки были разбросаны по всей поверхности. Возле кровати стояла холодная кружка с давно остывшим чаем, а грязное белье, вместо того чтобы быть аккуратно сложенным, переваливалось через спинку стула.

Серафина закрыла за ними дверь.

— Как долго это продолжается? — спросила она.

Ария пожала плечами, но тут же остановилась, когда это движение спровоцировало кашель, и на мгновение прижала кулак к груди:

— Какое-то время.

— Как долго, — повторила Серафина, на этот раз тише.

Ария отвела взгляд:

— Несколько недель.

Этот ответ ударил Серафину сильнее, чем она ожидала.

— Тебе следовало сказать мне.

— Я не хотела раздувать из этого проблему, — быстро проговорила Ария. — Страховая должна была все одобрить, ведь они сказали, что это не срочно. Я все еще могу дышать, по большей части.

На последнем слове ее голос сорвался.

Серафина стиснула челюсти и, не спрашивая разрешения, протянула руку, мягко приподняв подбородок Арии; ее пальцы скользнули по теплой, слегка влажной коже, под которой скрывалась твердая, неподатливая опухоль.

— Когда у тебя изменился голос?

Ария осторожно отстранилась:

— Я знаю, что это такое, Сера. Я буквально изучала это.

— Тогда ты знаешь, что это не нормально.

— Я знаю дифференциальный диагноз, знаю протокол визуализации и знаю… — ее голос дрогнул, и она замолчала, а когда заговорила снова, он звучал куда тише: — Я знаю частоту осложнений.

Серафина не стала спрашивать, какова эта частота, не желая, чтобы Ария произносила это вслух.

Сдавление дыхательных путей, поражение голосовых связок, экстренное вмешательство.

Ее пульс участился — ровный и целенаправленный, точно так же, как когда она прибывала на место преступления и уже точно знала, что именно нужно делать.

— Мы едем в отделение неотложной помощи, — безапелляционно заявила она.

Глаза Арии расширились:

— Сера…

— Прямо сейчас.

— У меня завтра занятия. Я не могу просто…

— Ты не пойдешь на занятия, — отрезала Серафина. — Не будь дурочкой, ты же едва можешь дышать. Переодевайся и собирай вещи.

Она выдержала непреклонный взгляд Арии: они обе могли быть упрямыми, но сейчас было не время для отрицания, и Ария это понимала, что Серафина отчетливо видела в ее глазах.

Иначе она бы не позвонила.

Ария сглотнула, сдерживая подступившие слезы, а затем кивнула:

— Хорошо, Сера. Поехали.

Больница находилась всего в двух кварталах от университета.

Здание «UC San Diego Health» вырисовывалось из ранней утренней дымки, сверкая яркими огнями на фоне пробуждающегося города, пока солнце только начинало пробиваться сквозь прибрежный туман.

Ария сидела на пассажирском сиденье, свернувшись в клубок и плотно закутавшись в толстовку, несмотря на теплый воздух, и смотрела прямо перед собой в таком звенящем молчании, от которого у Серафины сжималось сердце.

Внутри отделения неотложной помощи все казалось резким и залитым флуоресцентным светом. Ария сидела ссутулившись на каталке, пока Серафина занималась оформлением: ее голос звучал спокойно, отрывисто и четко, и ей не нужно было его повышать.

Сортировочная медсестра бросила один-единственный взгляд на шею Арии и тут же задвигалась быстрее.

Врачи приходили и уходили, задавая вопросы, проводя визуализацию и ведя тихие разговоры за пределами слышимости.

В долгие промежутки ожидания Ария наблюдала, как Серафина листает что-то в телефоне, делая заметки и проверяя номера.

— Тебе нужно что-нибудь поесть, — сказала Ария.

Серафина подняла взгляд:

— Я в порядке.

— Ты провела за рулем три часа и находишься здесь с шести утра. Когда ты в последний раз…

— Ария.

— Я серьезно.

— И я тоже. Перестань командовать мной с больничной койки.

Ария почти улыбнулась:

— Сила привычки.

— Да, — выражение лица Серафины чуть смягчилось. — Я знаю.

В конце концов, мужчина в синем хирургическом костюме пододвинул к себе табурет.

— Доктор Уильямс, — представился он; это был широкоплечий, крепкий мужчина с изможденным видом человека, который видел слишком много плохих исходов, чтобы смягчать правду, а его уставшие глаза смотрели прямо.

Серафина сразу же узнала этот взгляд — по своей собственной работе.

— Зоб значительно увеличился, — сказал он. — Это не то, с чем стоит медлить: если он вырастет еще сильнее, то может перекрыть ей дыхательные пути.

— Вы можете прооперировать? — спросила Серафина.

Он покачал головой:

— Не здесь и не сегодня ночью. Ей нужна эндокринная хирургия, и хотя мы можем стабилизировать ее состояние и внимательно за ней наблюдать, окончательное лечение требует участия специалиста.

Затем последовали разбирательства со страховкой. Так было всегда.

К середине утра Серафину перевели на другую линию четыре раза, она объясняла ситуацию шесть раз и повторяла номера полиса до тех пор, пока они не слились в единое целое; каждый голос на другом конце провода звучал сочувственно, но ни один из них не ответил согласием.

— Это классифицируется как плановая, не экстренная операция, — заявил один из представителей.

— Она может перестать дышать, — возразила Серафина.

— Если ее дыхательные пути будут перекрыты, экстренное вмешательство будет покрыто страховкой.

— А до этого?

Повисла пауза, за которой последовала тщательно отрепетированная фраза:

— Я понимаю ваше беспокойство, мэм, но согласно условиям полиса…

— Не надо, — прервала ее Серафина, и в ее голосе начал закипать гнев. — Не смейте снова зачитывать мне этот полис.

— Мэм…

— Ей двадцать четыре года, и она не может нормально дышать, — рявкнула Серафина. — Она теряет голос! Какая часть этого звучит как плановая процедура по желанию пациента?

Очередная пауза:

— Я буду вынуждена завершить этот звонок, если вы продолжите разговаривать со мной в таком тоне.

— Только попробуй, — бросила Серафина.

Линия оборвалась.

Она осторожно положила телефон, словно борясь с желанием швырнуть его в стену.

— Ты включила свой полицейский голос, — раздался голос Арии с кровати.

— Детективный голос.

— Одно и то же: ты становишься такой безэмоциональной и пугающей.

— Это не сработало.

— Это никогда не работает на бюрократах, у них иммунитет, — Ария заерзала на подушках. — Зато раньше это работало на мне.

— Ты всегда ужасно врала.

— До сих пор не научилась.

Серафина посмотрела на нее — по-настоящему посмотрела:

— Да, — тихо согласилась она. — Я знаю.

— Ты сказала папе? — спросила Ария.

Она покачала головой: — Я не хотела его волновать, у него больное сердце…

— Я ему позвоню, — отрезала Серафина. — Прямо сейчас.

Анджело ответил на второй гудок.

Он выслушал, не перебивая, задал правильные вопросы, пообещал быть к утру и сказал, что позвонит старому другу в Сан-Диего и, если понадобится, будет ехать всю ночь.

Когда звонок завершился, Серафина откинулась на спинку стула у кровати и сцепила руки в замок.

В ее голове машинально закрутились цифры: ссуды, кредиты, все ее сбережения и средства, которых у нее не было; и она все равно начала их проверять, изучая порталы потребительских кредитов, медицинские займы и предварительные одобрения в кредитных союзах.

Сроки измерялись днями, а суммы были ограничены пределами, которые даже близко не покрывали нужную сумму.

Этого было недостаточно.

С наступлением вечера в палате потемнело; аппаратура пищала в медленном ритме, а Ария не сводила глаз с потолка.

— Помнишь, когда мама болела? — спросила она.

Руки Серафины замерли:

— Да.

— Тебе было пятнадцать, и ты со всем справлялась.

— Кто-то должен был.

— А мне было восемь, и я не понимала, что происходит. Я просто знала, что ты рядом, — Ария повернула голову. — И ты продолжаешь это делать до сих пор.

Серафина ответила не сразу, а затем произнесла:

— А где еще мне быть?

Серафина обзвонила каждого частного хирурга-эндокринолога в Сан-Диего, пока кто-то, наконец, не дал ей номер офиса доктора Рао: она использовала свой «детективный голос», и на секретарях он работал куда лучше, чем на представителях страховых компаний.

На следующий день после полудня они уже сидели напротив доктора Аники Рао.

Это была подтянутая, сдержанная женщина лет сорока пяти с аккуратно собранными темными волосами; ее пронзительные, оценивающие глаза ничего не упускали из виду, выдавая в ней хирурга, который не станет тратить время на ложные утешения.

Серафина навела о ней справки еще накануне вечером: элитный специалист, автор публикаций и лучший выбор в

Доктор Рао повернула к ним монитор, прокручивая снимки Арии.

— Это многоузловой зоб со значительным сдавлением трахеи, — спокойно пояснила она. — Он доброкачественный, но его расположение и скорость роста делают его крайне опасным: если оставить его без лечения, риск перестанет быть теоретическим — он станет чисто механическим.

Она подробно объяснила суть процедуры и ее риски: временную охриплость, небольшой, но реальный шанс необратимого повреждения голосовых связок, упомянув при этом, что частота осложнений в ее практике была низкой, а результаты — превосходными.

— Я бы не стала рекомендовать это, если бы не верила, что мы сможем добиться хорошего результата, — подытожила она.

Серафина утвердительно кивнула:

— Я знаю, что это необходимо, и не терпит отлагательств.

— Да, — подтвердила доктор Рао. — Именно так.

Ее взгляд смягчился, когда она заметила слезы на глазах Арии:

— Я уже сталкивалась с подобными случаями, мы о тебе позаботимся.

Она немного помедлила:

— У меня как раз отменилась операция, так что я могу принять ее в четверг утром.

Через два дня.

— Мои сотрудники из бухгалтерии помогут вам во всем разобраться, — добавила она.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Серафина.

Их проводили в соседний кабинет, где женщина по имени Шелли с привычной оперативностью пробежалась по цифрам.

— Сто восемьдесят семь тысяч пятьсот долларов, — огласила она. — Оплата должна быть внесена до начала операции.

Хирургическая группа Рао работала в частном порядке, вне страховых сетей, требуя полной предоплаты — такова была цена скорости и цена лучшего из возможных вариантов.

Эта цифра обрушилась на нее как удар.

В голове Серафины молнией пронеслись мысли о ее сбережениях: о первоначальном взносе, на который она копила годами, о неприкосновенной пенсии и об армейских накоплениях, которые просто не успеют обналичить вовремя, даже если она потратит их под ноль.

Ей все равно не хватало больше ста тысяч.

Мечта о собственном доме растворилась в одно мгновение, но это не имело никакого значения: она была готова подписать все, что угодно.

Но даже это не решало проблемы.

Ария была ее сестрой, ее ответственностью и единственной семьей, которая у нее осталась.

Серафина подалась вперед и взяла Арию за руку; ее хватка была твердой, несмотря на поднимающуюся глубоко в груди дрожь.

— Я все улажу, — пообещала она.

И хотя она пока не знала как.

Она это сделает.

Глава 6

Дипломатический корабль был для него слишком тихим.

Его корпус пел мягкую, дисциплинированную ноту сквозь палубное покрытие: никакого резонанса военного корабля, никакой вибрации от циклов систем вооружения, никакого гула ненасытных двигателей, созданных для устрашения. Это судно было предназначено для того, чтобы на него смотрели, а не боялись; оно несло в себе статус, а не угрозу.

Макрат лежал, вытянувшись в заднем отсеке, где потолок изгибался ниже, а световые полосы тускнели; его спина опиралась на холодный композит, ноги были вытянуты, а хвост свернут в свободную петлю, никого не касаясь. Экипаж предоставлял ему пространство без лишних слов: они не смотрели в его сторону чаще, чем это было необходимо, и не говорили громче, чем шепотом.

Они усвоили, как вести себя рядом с ним, и четко знали, чего делать не следует.

Его маска скрывала движение челюстей при дыхании и медленное расширение ребер под живой броней, прилегавшей к нему как вторая кожа. Броня находилась в сдерживающем состоянии: гладкие пластины вдоль плеч, неглубокий гребень на позвоночнике и едва заметные зазубрины на предплечьях. Она могла раскрыться в одно мгновение, превратившись в нечто иное, но он не побуждал ее к этому — только не здесь.

Жорен сидел впереди вместе с переговорщиком и пилотом, воплощая собой прямые линии и церемониальный контроль. Одеяния Верховного Арбитра были скроены так, чтобы излучать власть через весь зал, а не ради удобства в тесном салоне корабля, и они струились вокруг ног Жорена, словно разлитые чернила. Саэл не любили неудобств: они мирились с ними лишь тогда, когда альтернативой был крах.

Макрат закрыл глаза.

Он не спал, ведь сон требовал доверия к тишине, а его тело больше не воспринимало тишину как безопасность — оно воспринимало ее как мгновение перед ударом.

Его разум делал то, что делал всегда, когда исчезали внешние раздражители: блуждал по одним и тем же тропам, пока почва не истончалась до предела.

Перед мысленным взором проносились планеты, война и кровь: джунгли на Итре после дождя, когда кроны деревьев плакали, земля парила, а все живое прятало клыки за листвой; старые битвы, где воздух на вкус казался смесью железа и древесного сока. Звук разрываемого горла под его руками и момент облегчения — всегда короткий, всегда острый, — когда давление внутри спадало, и он снова мог дышать как нормальное существо.

Нормальное.

Для Кха'рууна это слово не имело никакого смысла.

Кха'руунов не воспитывали — их собирали как урожай.

Он помнил вкус своего первого вдоха через фильтрационную маску в младенчестве, стерильный воздух кастовых яслей и густой запах антисептика и металла. Он не помнил лица своей матери, не помнил семьи или того, как гражданские мягко разговаривают со своими детьми: это были лишь истории, которые он слышал, информация, подаваемая тем же тоном, что и инженерные спецификации.

Рождение Кха'рууна не было гарантированным или предсказуемым. Эти рецессивные гены передавались по кровным линиям, которые Саэл отслеживали с маниакальным терпением, ожидая правильного слияния, и когда это происходило, младенца забирали еще до того, как успевала сформироваться привязанность.

Неудобство для гражданских, но абсолютная необходимость для города.

Кха'руун был ресурсом, устройством сдерживания, клинком, принадлежащим округу и управляющей им правительственной касте.

Он принял это, ведь выбора ему никогда не давали.

Но с чем он так и не смирился — и что его тело отказывалось принимать сейчас — так это с тем, что последовало за этим. С моментом, когда контроль начал ослабевать, а насилие внутри него перестало быть просто инструментом, превратившись в голод.

Он позволил воспоминаниям шагнуть вперед — не по собственному желанию, а потому, что так происходило всегда: он увидел себя на нейтральной станции в недавнем прошлом, в тот миг, когда ограничения рухнули, и тела складывались под ним, как куски ткани. Он увидел кровь, растекающуюся по отполированному полу — слишком яркую, слишком отчетливую, и увидел глаза гражданских, Хайракки и представителей других рас, широко распахнутые от ужаса и отражающие его силуэт.

Ему следовало бы испытывать стыд, но он чувствовал облегчение: на один удар сердца, на два, на три —

Но затем облегчение обернулось горечью, и напряжение вернулось, став еще сильнее.

Он открыл глаза.

Отсек остался неизменным, а экипаж все так же тихо переговаривался. Осанка Жорена оставалась безупречной, словно его позвоночник был отлит из того же камня, что и административные здания Хара, а руки переговорщика скользили по планшету, готовясь к аудиенции, исход которой решится за считанные секунды.

Хвост Макрата дернулся один раз — точное, выверенное сокращение, которое осталось бы незамеченным для любого, кто не был обучен следить за подобными знаками.

Он снова стянул его в тугую петлю, возвращая себе равновесие.

Затем заставил свой разум отвлечься от крови и переключиться на биологию — на нейтральную территорию голых фактов.

Его гены были рецессивными, редкими и ценными, но это не означало, что его родословная будет продолжена.

И дело было не только в том, что самки отвергали его — они отказывались от Охоты.

Ни одна самка Хайракки не согласилась бы провести с ним ритуал, который связывал пару и стабилизировал воина; и делали они это не из жестокости, а из инстинкта самосохранения. Высший хищник Кха'руун, особенно тот, чей внутренний контроль начал давать сбои, представлял собой смертельную угрозу даже в рамках закона.

Ему давали это понять молчанием, отведенными взглядами и тем, как ароматические следы самок отдалялись при его приближении. Он их не винил: добыча не обязана подставлять хищнику горло.

Он адаптировался и убедил себя в том, что размножение не имеет значения. Кха'рууны не размножались в общепринятом смысле: их кровные линии управлялись кастой Саэл, независимо от их собственного желания, и если рецессивное слияние произойдет вновь, город заберет и этого младенца.

И все же…

Образование связи не было размножением — это была регуляция, встроенная в сам вид стабилизирующая инфраструктура.

Без нее воин терял свои якоря.

У Саэл было для этого слово — холодный административный термин, низводивший безумие до уровня бумажной волокиты; Жорен использовал его не дрогнув, в отличие от Макрата.

Он чувствовал, как эта нить истончается в его собственных нервах, в том, как его броня реагировала слишком быстро, и в том, как его хвост норовил хлестнуть не для равновесия, а для удара. В бою он еще мог это контролировать, потому что насилие давало ему выходную отдушину.

Но одной лишь разрядки больше было недостаточно.

Тоска снова начала расти — низкая, настойчивая тяга где-то под ребрами. Это не было похоже на желание в том смысле, в каком о нем говорили гражданские — яркое и необязательное; это ощущалось как растущее давление в герметичной камере, словно его тело шло к неизбежному разрыву.

Его взгляд сместился вперед: голова Жорена была слегка наклонена, словно он прислушивался к голосу, который больше никто не мог услышать.

И Макрат тоже мог бы его услышать, если бы позволил себе — не голос, а саму реальность.

Они направлялись на место встречи, контролируемое расой Марак на нейтральной территории — на станцию, само существование которой было политическим компромиссом и тихим предупреждением о том, что Марак могли проецировать свою власть где угодно, но предпочитали дозволять торговлю вместо завоеваний.

Они направлялись на встречу с Карианом.

Макрат видел этого Марака только на записях: всегда в маске, всегда спокойного, всегда предстающего воплощением абсолютного контроля. Он был первым среди серых кардиналов галактики, кто взял в пару человеческую самку и остался жив.

Этот факт разнесся по сетям и каналам сплетен, словно феромонный след. Торговцы говорили об этом с восхищением, воины — с презрением или тревожным любопытством, а Саэл рассуждали о нем так же, как об оружейных платформах: как об активе, влекущем за собой определенные последствия.

Макрат не испытывал по этому поводу ничего: ни восхищения, ни враждебности, ни зависти.

Кариан был просто еще одним высшим существом в экосистеме.

Странная раса, эти Марак: созданы для доминирования, но играют по иным правилам.

Тональность двигателей корабля изменилась, едва заметно повысив высоту звука. Переговорщик откинулся на спинку кресла, а Жорен поднялся с нарочитой расчетливостью; его одеяние струилось вокруг него, словно сама гравитация подчинялась его воле.

— Мы приближаемся, — произнес Жорен, не глядя на Макрата.

Макрат даже не шелохнулся:

— У меня есть глаза.

Молчание Жорена стало выговором без слов. Затем он добавил тише, но все еще без намека на мягкость:

— Не проявляй неуважения. Марак — это не один из глав наших округов и не Саэл. Он не станет терпеть подобных вольностей.

Броня Макрата дрогнула вдоль предплечья — рефлекс, жаждущий превратиться в клинок, — но он заставил ее снова сгладиться.

— Ты его боишься, — констатировал Макрат.

Взгляд Жорена скользнул назад, холодный и оценивающий:

— Я его уважаю. В этом есть разница.

Макрат едва заметно пожал плечами:

— Он грозный противник.

— Как и ты, — ответил Жорен, и в этом не было никакого утешения, лишь голый расчет. — Именно поэтому мы здесь.

Корабль пристыковался с приглушенным стуком, давление воздуха выровнялось, а люки завершили цикл открытия. Экипаж выполнял свои обязанности с той же осторожной точностью, с какой медицинская бригада приближается к нестабильному пациенту.

Макрат поднялся одним плавным движением, и стоило ему встать, как отсек показался теснее. Его хвост развернулся и тяжело упал позади — контролируемый, лишенный возможности раскачиваться. Броня сдвинулась в такт его движениям, плотнее облегая контуры тела и втягиваясь, чтобы не задеть переборки.

При них не было оружия — на этом настояли Саэл.

Макрату это не нравилось. Ему не нужен был клинок, чтобы убивать, но само отсутствие оружия несло в себе послание, и адресовано оно было не Кариану.

Оно было адресовано ему самому.

Они ступили на станцию.

Архитектура Маджарин всегда ощущалась под его ногами чем-то неправильным: слишком гладкой, слишком продуманной. Органические формы, сымитированные в камне, словно строители хотели казаться естественными, не отказываясь при этом от контроля. Коридоры изгибались так, чтобы направлять движение, фокусировать поток посетителей и предотвращать резкие повороты или внезапные нападения. Даже само освещение казалось созданным для того, чтобы исключить любые тени.

Это его раздражало.

Жорен шагал рядом с ним: его осанка оставалась неизменной, а присутствие — сдержанным. Сопровождение из Хайракки двигалось впереди и позади — минимальный контингент, выбранный для дипломатии, а не для демонстрации силы. Их страх был запахом, который Макрат мог попробовать на вкус — слабым, но стойким: это был не страх перед Мараком, а скорее страх перед тем, что может сделать Макрат, если его нить снова порвется на незнакомой территории.

И они были правы в своих опасениях.

Пара стражей Марак встретила их безо

Никаких слов, лишь жест, разворот — и их повели за собой.

С каждым шагом Макрат проводил мысленную инвентаризацию: пути отхода, гермодвери, линии обзора. Станция не казалась местом, которое можно легко взять силой; она была спроектирована так, чтобы поглощать насилие и оставаться невредимой.

Разумная мера предосторожности для того, кто принимает у себя высших хищников.

Они вошли в просторный зал.

Это был не тронный зал, и он не был призван поражать воображение богатством убранства: высокое и лаконичное пространство с поверхностями из бледного камня, которые ловили свет и отражали его приглушенным блеском. В одном из концов зала находилась единственная платформа — приподнятая ровно настолько, чтобы создать четкую точку фокусировки, но не настолько высоко, чтобы это выглядело театрально.

Там, в маске и абсолютной неподвижности, стоял Кариан.

Власть исходила от него так, что Макрат моментально это распознал: не кричащая, не показная, а абсолютная. Тот тип присутствия, которому не нужно даже двигаться, чтобы представлять угрозу; воздух вокруг него казался чуточку плотнее, словно сама станция осознавала его авторитет и подстраивалась под него.

Кожа Макрата под броней покрылась мурашками, а инстинкты вспыхнули.

Это был не страх, а жажда соперничества.

Внезапное, острое желание проверить границы: вонзить когти в это спокойствие и посмотреть, что из него вытечет.

Его хвост позади напрягся, но он заставил его замереть и подавил желание брони подняться дыбом.

Просто тоска, сказал он себе. Никакой стратегии, никакого здравого смысла — просто симптом.

Жорен шагнул вперед первым, склонив голову в формальном жесте уважения; одеяния Верховного Арбитра колыхнулись вокруг его ног, словно вода.

— Кариан, — произнес Жорен, и его голос без тени извинений нес в себе всю тяжесть Дренна. — Верховный Арбитр Жорен из Хара. Каста Саэл.

Маска Кариана осталась неподвижной:

— Я знаю, кто ты.

Жорен не ощетинился. Он выжил на своей должности отнюдь не потому, что обижался там, где для этого не было повода. Сдержанным и точным жестом он указал на Макрата.

— Это Макрат из касты Кха'руун, — представил его Жорен. — Высший силовик Дренна. Назначенный клинок Хара. Ветеран кампаний на западных реках, сыгравший ключевую роль в подавлении вторжения Ретан на пограничных станциях.

Он выдержал паузу, достаточную для того, чтобы слова достигли цели.

— И, — добавил Жорен, — именно он действовал для защиты торговых активов Маджарин во время сбоев в работе итранских конвоев два цикла назад.

Эта последняя деталь не была комплиментом: это был рычаг давления, вежливое напоминание о долге.

Кариан едва заметно склонил голову:

— Принято к сведению.

Затем его внимание — прямое и нефильтрованное — переключилось на Макрата.

— Значит, это он, — произнес Кариан.

Слова были простыми, но тон — отнюдь нет.

— Тот, кто потерял свои якоря.

Легкое раздражение промелькнуло в Макрате: этот ярлык был административным, и он был точным, и он ненавидел то, что оба этих факта могут быть правдой одновременно.

Он ничего не сказал и не поклонился, позволив своему молчанию стать единственной уступкой дипломатии.

Кариан долго смотрел на него, словно оценивая нечто большее, чем просто мышцы и броню.

И Макрат отвечал ему тем же.

Хищник оценивал хищника — да, но они не были равны; и не потому, что Макрату не хватало силы, а потому, что опасность Кариана была скрыта за слоями контроля, и потому, что Марак не сражался со своей собственной природой так же явно.

Пальцы Макрата один раз согнулись, и броня на костяшках сжалась в ответ, но он снова заставил ее замереть.

Когда Кариан заговорил снова, его голос ничуть не изменился:

— Итак, ты хочешь получить человека.

Взгляд Макрата обострился. Он едва не рассмеялся, подавив звук под маской.

— Сомневаюсь, что они способны повести на меня Охоту, — сказал он.

Это было не высокомерие, а констатация факта: люди были мягкими, созданными для хрупкой среды; их кости были мелкими, а кожа легко рвалась. На торговой станции он видел, как они передвигались по коридорам, словно животные-жертвы, не осознающие, насколько громкими были их тела. Они были красивы какой-то бессмысленной красотой — волосы всех оттенков от светлого до почти черного, кожа от молочно-белой до темно-земляной, глаза, поблескивающие влагой и светом; но они выглядели слишком хрупкими, чтобы пережить первое же столкновение с джунглями Итры.

Привлекательные? Да. Способные на Охоту? Уж точно нет.

Кариан склонил голову — едва заметное движение, выражающее нечто похожее на веселье:

— Я знаю о ваших брачных обычаях. И я знаю людей.

Хвост Макрата дернулся, несмотря на весь его контроль.

— Я знаю, на что они способны, — продолжил Кариан. — И та, что сможет выйти на Охоту, будет найдена.

Что-то шевельнулось в груди Макрата — нежеланное и неоспоримое; это была не нежность и не надежда.

Предвкушение.

Это было сродни стоянию на краю битвы, в которой ему отказывали слишком долго.

Он ненавидел это чувство. И хотел еще.

Жорен оставался неподвижным, но Макрат чувствовал, как обострилось его внимание: Саэл оценивал все, включая реакцию тела Макрата.

Голос Кариана оставался спокойным:

— Если она будет найдена, она будет хотя бы отчасти согласна.

Возможно, эти слова были призваны успокоить — сделать сделку приемлемой для той части Макрата, которая все еще признавала закон.

Но вместо этого они лишь сильнее подогрели его предвкушение.

Согласна. Не покорна, не сдавшаяся на милость победителя, а достаточно согласна для того, чтобы вступить в ритуал.

Охота требовала сопротивления; она была не представлением, а суровым испытанием.

Так почему же сама эта мысль будоражила его больше, чем следовало?

Макрат заставил себя говорить осторожно:

— Если ты сможешь найти ту, которая способна на Охоту, я соглашусь.

Он не стал говорить о том, чего ему будет стоить это согласие, что оно сделает с теми последними остатками контроля, которые он еще удерживал, и не сказал, насколько близко к поверхности таилось в нем насилие.

В этом не было нужды: Жорен это знал, и Кариан, скорее всего, тоже.

Кариан выдержал его взгляд: за гладкой маской нечего было читать — ни рта, способного изогнуться в торжествующей ухмылке, ни глаз, которые могли бы смягчиться; и все же уверенность Марака заполняла зал, словно гравитация.

— Значит, ты получишь человека, — произнес Кариан.

Раздражение Макрата вспыхнуло вновь — горячее и мгновенное; эта уверенность была почти оскорбительной, словно приобретение человека было простой сделкой, а не дестабилизирующим актом с последствиями для целых рас и законов.

Кариан,

— Я запущу процесс.

Последовала пауза — крошечная, но преднамеренная.

— В этом будут участвовать люди, — добавил Кариан. — Те, кто уже связан узами, и те, кто понимает обе системы.

Внимание Макрата обострилось еще сильнее: он не любил неизвестные переменные, а «участвующие люди» были переменной, которую он не мог просчитать.

В наступившей тишине раздался гладкий и формальный голос Жорена:

— Мы вернемся на Итру и будем ждать твоих указаний.

Кариан снова склонил голову, давая понять, что аудиенция окончена: не будет никаких переговоров, никаких препирательств и никаких апелляций.

Решение было принято еще до того, как Макрат вошел в этот зал; его просто привели сюда, чтобы он его услышал.

Их вывели тем же путем, каким они пришли.

Когда коридор изогнулся, а освещение изменилось, Макрат почувствовал, как нить внутри него натянулась в новом направлении — не к насилию как средству разрядки, а к чему-то иному: к неизвестному давлению, к голоду, обостренному обещанием ритуала, в котором ему было отказано.

Его хвост шевельнулся — сдержанно, но беспокойно.

Он представил себе человека под кронами джунглей Итры, бегущего с отчаянной сообразительностью; он представил запах страха и решимости, представил, как вздымается его собственная броня, как реагирует его тело, и как Охота увлекает его в движение так же, как когда-то это делал бой.

Это стабилизирует его, как они утверждали; это спасет город от того, кем он мог стать, и спасет его от самого себя. Или же это вырвет последние остатки контроля из его костей и оставит лишь хищника.

Макрат сглотнул, пытаясь избавиться от сухости в горле; броня на его груди сжалась, словно чувствуя его напряжение и желая подготовиться к удару.

Он не смотрел на Жорена, когда они снова поднимались на борт своего дипломатического корабля, и не стал ничего комментировать, не выражая ни одобрения, ни отказа: молчание было безопаснее, молчание было контролем.

Но внутри него тоска давила сильнее, чем по пути сюда, обострившись теперь от осознания неизбежного, от унижения и от понимания того, что его будущее было передано в руки чужого серого кардинала.

Он согласился.

Он дал незнакомцу разрешение найти решение его собственного распада.

Когда люк закрылся, Макрат снова устроился в заднем отсеке и закрыл глаза — не для того, чтобы уснуть, а чтобы сдержать непрошеные образы, которые продолжали возникать в его сознании: мягкая человеческая кожа на фоне теней джунглей, голос, которого он никогда не слышал, кричащий в страхе или гневе, и треск его собственной, сломленной выдержки.

Корабль отчалил от станции, и звук двигателей набрал силу.

Экипаж продолжал хранить молчание.

Никто не говорил о том, что было решено.

Макрат прислушался к тишине и обнаружил, что она больше не кажется пустой.

Она ощущалась как мгновение перед началом Охоты.

Глава 7

Серафина проснулась; рядом лежал разряженный ноутбук, а цифры по-прежнему не сходились.

Номер мотеля был окрашен в серые тона раннего рассвета. Она уснула где-то после трех часов ночи, прямо в одежде, с открытым компьютером на кровати. И хотя теперь экран был темным из-за севшей батареи, это не имело значения, ведь она помнила каждую цифру так четко, словно они были выжжены у нее на подкорке.

Она провела эту ночь так же, как расследовала дела: методично и тщательно переворачивая каждый камень, пока что-то не поддастся; вот только ничего не поддалось, и не собиралось.

Потребительские кредиты. До полуночи она подала заявки трем кредиторам: двое отказали мгновенно из-за соотношения долга к доходу и недостаточной кредитной истории для запрашиваемой суммы. Третья заявка находилась «на рассмотрении», что означало ожидание от пяти до семи рабочих дней. Но у нее не было этих дней — у нее было время только до четверга.

Медицинские кредитные карты. Она заполнила заявки на «CareCredit» и «Prosper Healthcare Lending», указав свой номер социального страхования, зарплату и годы проживания по одному адресу, и в сумме ей одобрили пятнадцать тысяч долларов. Операция же стоила сто восемьдесят семь тысяч.

Ее собственные кредитные карты. Она проверила лимиты и подсчитала, сколько сможет выжать, если опустошит их все: двенадцать, может быть, тринадцать тысяч под процентную ставку свыше двадцати годовых — из тех, что загоняют людей в долговую яму на долгие годы.

Пенсионные накопления. Она могла бы обналичить свои пенсионные взносы, смирившись с налогами и штрафом за досрочное снятие, но бумажная волокита заняла бы недели, а после уплаты всех штрафов у нее осталось бы от силы тридцать тысяч — меньше пятой части необходимой суммы.

У нее не было недвижимости, поэтому она не могла взять кредит под залог дома, который так и не смогла себе позволить.

Краудфандинг. Она открыла сайт «GoFundMe» и двадцать минут пялилась на пустой шаблон: она просто не смогла заставить себя напечатать эти слова, не могла вынести мысли о том, чтобы выставить медицинские карты сестры на суд незнакомцев и выпрашивать деньги, которые будут капать неделями, пока больничная бухгалтерия шлет счета, а дата операции неумолимо приближается. И даже если бы это сработало — а она видела статистику и знала, что большинство сборов никогда не достигают своих целей, — это всё равно произошло бы недостаточно быстро.

Она проверила рыночную стоимость своей машины: восемь тысяч в лучший из дней, но автомобиль был нужен ей, чтобы добираться до работы. Чтобы добираться до Арии.

К трем часам ночи она прекратила поиски. Математика не сходилась и не могла сойтись: даже если бы она сложила каждый доллар, который могла бы выпросить, занять или выручить с продажи, ей всё равно не хватало бы больше ста тысяч.

Она уже видела это раньше: ее мать тонула в счетах, пока рак пожирал ее изнутри, а страховая компания отказывала в одном лечении за другим, называя их экспериментальными, не покрываемыми полисом и не одобренными. Анджело чуть не обанкротился, пытаясь угнаться за платежами; он дважды рефинансировал дом и брал двойные смены, пока у него не начали трястись руки и не стало сдавать сердце. Серафине тогда было пятнадцать — достаточно, чтобы понимать смысл этих телефонных звонков и уведомлений от коллекторов, и видеть, как глаза матери тускнеют с каждым новым конвертом.

В конце концов, всё это не имело никакого значения: ее мать всё равно умерла, а долги продолжали жить годами.

И вот теперь это повторялось снова: другая болезнь, но всё та же система и всё та же беспощадная машина, созданная для того, чтобы выжать из тебя всё до последней капли и оставить ни с

Она уснула с открытым приложением калькулятора, и эти цифры светились в темноте, как обвинительный приговор.

Теперь наступило утро, экран погас, а финансовая пропасть никуда не исчезла.

Серафина медленно села; ее мышцы затекли, а в глазах словно насыпали песок. Она подключила ноутбук к сети, дождалась, пока он оживет, и проверила электронную почту. Никаких чудес за ночь не произошло: статус заявки на кредит по-прежнему значился «на рассмотрении», а в остальном царила полная тишина.

Она приняла душ, оделась и не стала тратить время ни на макияж, ни на еду. Арию выписали вчера днем с предписанием отдыхать и сохранять вертикальное положение вплоть до операции в четверг, до которой оставалось еще два дня. Серафина собиралась проведать ее, принести завтрак и убедиться, что она соблюдает предписания врача.

Она что-нибудь придумает — так она сказала себе, хватая ключи, но сама в это не верила.

Когда она приехала, в общежитии было тихо.

По пути она захватила кофе и сэндвич на завтрак, который Ария, скорее всего, даже не тронет. Кампус только просыпался: студенты с рюкзаками и в наушниках брели между зданиями, не замечая ничего, кроме своих следующих пар и экранов телефонов.

Она поднялась по лестнице на четвертый этаж и постучала в дверь Арии.

Ответа не последовало.

Она постучала снова, громче:

— Ария. Это я.

Тишина.

Она прижалась ухом к двери, прислушалась и уловила какой-то звук — слабый, влажный и едва различимый, похожий на то, как воздух с силой проталкивают через пространство, слишком узкое для него.

Запасной ключ лежал у нее в бумажнике: Ария отдала его еще несколько лет назад, когда они впервые перевозили ее вещи в студенческое общежитие. «На случай, если я захлопну дверь, — сказала она тогда, — или если тебе понадобится меня проверить».

И сейчас Серафина им воспользовалась.

Дверь распахнулась, и звук стал громче — высокий, натужный свист, сопровождавший каждый вдох. Ария лежала на полу между кроватью и столом, свернувшись на боку; ее рука слабо скребла горло, губы посинели, а широко распахнутые от ужаса глаза были устремлены на дверной проем.

Серафина бросила кофе и пакет, и в два шага оказалась на коленях рядом с сестрой.

— Я здесь. Я здесь. Не пытайся говорить.

Она проверила дыхательные пути: они были перекрыты, отек на горле Арии выглядел заметно хуже, чем вчера, и зоб сильно давил на трахею. Под пальцами бился частый и нитевидный пульс — наступало кислородное голодание.

Одной рукой она набрала 911, а другой нашла пальцы Арии и крепко их сжала.

— Мне нужна скорая помощь. Кампус Калифорнийского университета в Сан-Диего, здание Пеппер-Каньон-Холл, комната 412. Девушка двадцати четырех лет, острая дыхательная недостаточность, подозрение на сдавление трахеи из-за опухоли щитовидной железы. Она в сознании, но дыхательные пути перекрываются. Вы должны поторопиться.

Диспетчер задавал вопросы, и Серафина отвечала на них тем же ровным, отрывистым голосом, который использовала на местах преступлений — голосом, который помогал ей функционировать, когда всё внутри кричало от ужаса. Адрес подтвержден, анамнез подтвержден, парамедики в пути.

Она повесила трубку и сосредоточилась на Арии.

— Дыши медленно. Маленькими глотками. Помощь уже в пути. Оставайся со мной.

Рука Арии крепче сжала ее пальцы; она не могла говорить, каждый выдох давался ей с боем, а каждый новый вдох становился всё слабее предыдущего.

Парамедики прибыли через шесть минут, хотя казалось, что прошла вечность.

Они сработали быстро: кислородная маска, мониторы и мгновенная оценка состояния, которая лишь подтвердила то, что Серафина уже и так знала. Один из них посмотрел на нее и сказал: — Нам нужно обеспечить проходимость дыхательных путей. Мы будем интубировать на месте.

Серафина кивнула; она не отпускала руку Арии до тех пор, пока ее не заставили это сделать.

В машине скорой помощи она смотрела, как они вводят трубку в горло ее сестры: глаза Арии дрогнули, когда подействовало седативное средство — мгновение паники, а затем пустота. Мониторы запищали в ритмах, которые Серафина понимала не до конца, но стабильность означала хороший знак, стабильность означала жизнь.

Они домчались до отделения неотложной помощи за считанные минуты. Арию провезли через двойные двери, а Серафина осталась стоять в коридоре, опустив руки по швам, с непроницаемым лицом. Это было то самое оцепенение, которому она научилась на сотнях мест преступлений — оцепенение, означавшее, что она пока не может позволить себе чувствовать.

Врач нашел ее двадцать минут спустя: молодой, уставший и прямолинейный.

— Мисс Монтекристо?

— Детектив, — машинально поправила она, но тут же покачала головой. — Это не имеет значения. Как она?

— На данный момент стабильна. Мы восстановили проходимость дыхательных путей и ввели ее в медикаментозный сон, но операцию, назначенную на четверг, откладывать больше нельзя: ее трахея находится в критическом состоянии, и если мы не прооперируем сегодня, дыхательные пути перекроются полностью.

— Сегодня.

— Мы уже связываемся с доктором Рао. Если она успеет вовремя собрать свою команду, мы прооперируем ее сегодня днем.

Серафина осмысливала услышанное. Экстренная ситуация меняла все расчеты: согласно закону об оказании экстренной медицинской помощи, больница не могла им отказать. Требование о предоплате исчезало, но сам долг никуда не делся.

— Я могу ее увидеть?

— Она в отделении интенсивной терапии. Я попрошу кого-нибудь вас проводить.

В отделении интенсивной терапии стояла та специфическая больничная тишина, где тихо гудят аппараты, пищат мониторы, а жизни поставлены на паузу. Серафина стояла у окна и смотрела на сестру сквозь стекло.

Ария лежала на кровати неподвижно; ко рту была приклеена дыхательная трубка, а ее грудь поднималась и опускалась в механическом ритме аппарата ИВЛ. Она казалась меньше, чем должна была быть, и куда моложе. Отек на ее шее теперь скрывался под больничной рубашкой и датчиками мониторов, но Серафина всё равно видела его мысленным взором — массу, которая разрасталась на глазах у всех, пока они ждали и надеялись, что система сработает вовремя.

Она прижала руку к стеклу.

— Я здесь, — сказала она, хотя Ария не могла ее услышать. — Я никуда не уйду.

Час спустя Серафина сидела на бетонной скамейке возле больницы, прижав телефон к уху.

Она знала, как пройдет этот разговор: она уже раз полдюжины проходила через нечто подобное — музыка в режиме ожидания, переводы с линии на линию и представители, которые звучат участливо, но ничем не помогают. Она знала весь этот сценарий наизусть, но всё равно заставила себя через него пройти.

— Спасибо за ожидание, мисс Монтекристо. Я вижу, что статус операции был изменен на экстренный?

— Да. Сегодня утром. Ее дыхательные пути перекрывались, и им пришлось ее

— Я понимаю. Это действительно меняет расчет покрытия, — последовала пауза и стук по клавишам. — Экстренное хирургическое вмешательство покрывается на шестьдесят процентов после выплаты франшизы, если оно проводится специалистом из нашей сети.

— Доктор Рао не входит в вашу сеть.

— Да, я это вижу. Учреждение входит в сеть, но гонорар хирурга выставляется отдельным счетом по тарифам вне сети.

— И что именно это означает?

Снова стук по клавишам:

— Гонорар хирурга будет покрыт в размере сорока процентов от допустимой суммы, которая может отличаться от суммы в выставленном счете. Разница ложится на плечи пациента.

Серафина закрыла глаза:

— А как насчет реанимации?

— Отделение интенсивной терапии покрывается в рамках экстренной госпитализации, но существуют определенные лимиты. Дайте-ка посмотреть… — очередная пауза. — Покрытие ограничено семьюдесятью двумя часами для текущего диагностического кода. После этого потребуется дополнительное рассмотрение для определения медицинской необходимости.

— А если в покрытии будет отказано?

— Тогда эти расходы станут ответственностью пациента, — голос девушки оставался приятным и заученным. — Я понимаю, что это тяжелая ситуация. У вас есть еще какие-либо вопросы по полису?

У Серафины был только один вопрос:

— Каков итог? Общая сумма из своего кармана.

Тишина. Снова стук по клавишам:

— Я могу предоставить лишь предварительные расчеты, но, исходя из стоимости операции и текущих расценок на реанимацию… полис покроет примерно от сорока до пятидесяти тысяч. Это пока на стадии рассмотрения. Оставшийся баланс составит… — пауза, свидетельствовавшая о том, что цифра будет пугающей. — Примерно сто сорок тысяч, плюс любые дополнительные дни в реанимации сверх покрываемого периода.

Сто сорок тысяч долларов. Операция состоится — они не могут отказать в экстренной помощи. Но этот долг последует за Арией из стен этой больницы и будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Точно так же, как долги преследовали их мать до самой могилы.

— Спасибо, — сказала Серафина. — Вы очень помогли.

Она повесила трубку и некоторое время сидела неподвижно. Солнце светило ярко и согревало ей лицо, но от этого не становилось легче.

Анджело приехал ближе к полудню.

Серафина увидела, как он входит через раздвижные двери больницы: в помятой рубашке, с небритым подбородком и бумажным стаканчиком кофе в руке, который он, вероятно, наполнял на заправках с трех часов ночи. Он шел своей обычной, тяжелой и размеренной походкой человека, привыкшего всю жизнь таскать на себе тяжести и никогда на это не жаловаться.

Заметив ее в зоне ожидания, он без колебаний направился к ней.

— Сера.

Она встала, и он крепко, но коротко обнял ее — из тех объятий, которые говорят обо всем без лишних слов. От него пахло кофе, трассой и тем самым знакомым лосьоном после бритья, которым он пользовался столько, сколько она себя помнила.

Он не был ее родным отцом. Ее отец умер, когда ей было девятнадцать — через два года после смерти матери. Но Анджело был женат на ее матери шесть лет до этого, он был отцом Арии, и ни разу в жизни не относился к Серафине как к остатку из чужого прошлого: она была семьей, и для него этого было достаточно.

Она воспринимала его как дядю — как нечто родное, чему не было точного названия.

Он отпустил ее и всмотрелся в лицо. Спрашивать, в порядке ли она, он не стал — он и так видел, что нет.

— Как она?

— Стабильна. Интубирована. Ее будут оперировать сегодня днем — доктор Рао перенесла операцию.

Он медленно кивнул:

— Я могу ее увидеть?

— Она в реанимации. Тебе разрешат посмотреть через стекло.

— Значит, так я и сделаю.

Но он пока не сдвинулся с места, тяжело опустившись на стул рядом с ней, словно долгая дорога наконец-то дала о себе знать. Вблизи он выглядел старше, чем в их последнюю встречу: в волосах прибавилось седины, а исхудал он так, что это выглядело болезненно.

Анджело было шестьдесят три. Невысокий и коренастый, сложенный как человек, который сначала работал на стройке через профсоюз, а затем брался за любые ремонтные работы. Его волосы с проседью нуждались в стрижке; тяжелый лоб, глубоко посаженные голубые глаза и густые брови делали любое выражение его лица куда более суровым, чем он, вероятно, задумывал. На грубых от мозолей руках виднелись въевшиеся пятна, которые не брала ни одна щетка. Итало-американец во втором поколении, воспитанный в католической вере и живущий практичной жизнью.

Какое-то время они сидели в тишине. Затем он заговорил.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Серафина повернулась к нему.

— С моим сердцем стало хуже.

Слова прозвучали сухо и буднично — так Анджело сообщал любые новости. Она ждала.

— Полгода назад врач поменял мне таблетки. Новые препараты. Работают лучше, но и стоят дороже, — он пожал плечами. — Пенсия покрывает то, что покрывает. На новые таблетки ее не хватает.

— Насколько дороже?

— Восемьсот, девятьсот в месяц. А если считать остальное, то и того больше, — он потер рукой челюсть. — Я пытался растянуть их, пропускал дни. Вот почему мне стало хуже.

Серафина почувствовала, как земля уходит из-под ног: еще одна тяжесть легла в эту нескончаемую кучу проблем.

— Почему ты никому не сказал?

— Ария учится. У тебя своя жизнь. И что бы я сделал — просто добавил вам хлопот? — его голубые глаза смотрели прямо, без тени сожаления. — Я решал свои проблемы сам все шестьдесят три года, и не собирался останавливаться.

Ей хотелось поспорить, но она не стала. Какой в этом был смысл?

Она вспомнила последние месяцы жизни своей матери: растущие горы счетов, Анджело, изматывающий себя работой до полусмерти, отказывающийся просить о помощи до тех пор, пока эта помощь уже не могла ничего изменить. Он не изменился, и никогда не изменится.

Некоторое время Анджело молчал. Затем он выпрямился в кресле — так он делал всегда, когда принимал решение.

— Я продаю дом.

Серафина замерла.

— Ипотека за него выплачена, — продолжил он. — Это единственное ценное, что у меня есть. Три спальни, приличный район. Нужен ремонт, но я смогу выручить триста пятьдесят, а может и четыреста тысяч, если повезет, — он встретился с ней взглядом. — Возьми всё, что нужно для Арии.

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем она планировала.

Анджело нахмурился:

— Сера…

— Нет, — она повернулась к нему всем телом. — Этот дом — детство Арии. Там всё еще ее комната с фиолетовыми стенами, которые она выбрала в тринадцать лет, и книжной полкой, которую ты для нее смастерил. Там она научилась кататься на велосипеде, и даже после развода она проводила там каждые вторые выходные. И мы тоже. Лето, праздники.

Челюсти Анджело сжались:

— Дом — это просто

— Если она очнется после операции и узнает, что ты продал ее детство, чтобы за нее заплатить, этот груз она будет нести до конца жизни. И я не позволю тебе повесить на нее такую ношу.

— Это не тебе решать.

— Значит, я беру это решение на себя, — ее голос стал твердым; это был тот самый тон, который она использовала, когда не собиралась отступать. — Я кое над чем работаю. У меня есть на примете вариант с финансированием. Мне просто нужно время.

Он долго изучал ее лицо. Он ей не поверил — она видела это по его глазам. Но он также узнал это выражение на ее лице, потому что уже видел его раньше.

— Что тогда от меня нужно?

— Принимай свои таблетки. Все до единой, каждый день. Поддерживай сердце в стабильном состоянии, — она выдержала его взгляд. — Будь здесь, ради нее, когда она очнется. Это твоя задача.

Анджело помолчал, а затем медленно и тяжело кивнул один раз.

— Хорошо, Сера, — он тяжело поднялся на ноги. — Покажи мне, где она.

Она отвела его к окну реанимации и стояла рядом, наблюдая, как он стоит, прижав руку к стеклу, и смотрит на свою дочь сквозь эту прозрачную преграду. Он молчал. И она тоже.

Спустя какое-то время она оставила его там и пошла искать стул, чтобы посидеть в одиночестве.

В кармане Серафины завибрировал телефон Арии.

Она носила его с собой с самой поездки в скорой — вся жизнь Арии, сжатая в тонкий прямоугольник, теперь темный и безмолвный, если не считать редких уведомлений. Она достала его и взглянула на экран.

Управление финансовой помощи UC San Diego Health.

Она заколебалась, но всё же ответила:

— Алло?

— Здравствуйте, это Ребекка Чен из Управления финансовой помощи Калифорнийского университета в Сан-Диего. Могу я поговорить с Арией Росси?

— Это ее сестра. Ария сейчас… — Серафина сделала паузу. — Она в больнице. Экстренная операция. Я могу чем-то помочь?

— О, мне так жаль это слышать, — голос собеседницы мгновенно переключился на профессиональное сочувствие. — Я звоню по поводу ее статуса зачисления. Мы получили уведомление о ее академическом отпуске по медицинским показаниям на курсы в этом семестре.

— Она заболела. Ей стало хуже.

— Я всё прекрасно понимаю. Я лишь должна проинформировать вас, что ее стипендия требует непрерывного обучения и поддержания минимальной успеваемости. Учитывая ее незавершенные курсы в этом семестре, стипендиальный комитет рассмотрел ее дело и, к сожалению, отказал в продлении финансирования на ее последний год обучения.

Серафина закрыла глаза.

— В качестве исключения, — продолжил голос, — университет сохранит ее финансирование за текущий семестр. Но четвертый курс — плата за обучение, взносы и сопутствующие расходы — должен будет оплачиваться самостоятельно. Это составляет примерно сорок пять тысяч долларов.

— Сорок пять тысяч.

— Да. Мне очень жаль. Когда Ария поправится, ей следует обратиться в наш офис, чтобы обсудить варианты кредитования и планы выплат. Мы хотим помочь ей получить диплом.

— Спасибо, — сказала Серафина. — Я ей передам.

Она повесила трубку и уставилась на телефон.

Сто сорок тысяч за операцию. Стоимость реанимации растет с каждым часом. И теперь еще сорок пять тысяч за последний год учебы Арии.

Даже если ее сестра выживет, даже если она полностью поправится, то будущее, ради которого Ария трудилась три года, ускользало из ее рук.

Серафина положила телефон на стул рядом с собой. Осторожно. Словно он мог разбиться вдребезги.

Спустя час зазвонил ее собственный телефон.

Код Лос-Анджелеса. Номер ее арендодателя.

Она знала, что новости не будут хорошими, еще до того, как ответила. Хорошие новости не приходят скопом. А вот плохие — да.

— Мисс Монтекристо? Это Дэвид Чен из вашего дома.

— Что случилось.

Пауза:

— Был пожар. Прошлой ночью, рано утром. Закоротило проводку, началось в стенах квартиры 2Б, огонь распространился быстро. Ваша квартира и еще две… Мне жаль. Они сгорели.

Сгорели.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, все выбрались. Слава Богу, — его голос дрожал от пережитого. — Восточная сторона здания полностью выгорела. Пожарный инспектор должен дать разрешение, прежде чем кто-то сможет вернуться. Оценка конструкций, ну, вы понимаете. Это займет как минимум недели.

— Мои вещи?

— Полностью уничтожены. Мне жаль. Если у вас есть страховка арендатора, вам следует подать заявление. Я могу прислать вам отчет об инциденте, как только он будет готов.

— Спасибо, — сказала она. — Я ценю, что вы позвонили.

Она повесила трубку и замерла.

Ее квартира. Квартира, в которой она прожила шесть лет. Ничего особенного — однушка в здании, знававшем лучшие времена, подержанная мебель и стены, которые она никогда не утруждала себя украшать. Но она была ее домом, ее точкой опоры. Местом, куда она возвращалась после смен, заканчивающихся в два часа ночи, и после дел, которые не заканчивались никогда.

Она подумала о том, что было внутри.

Одежду можно купить новую. Диван ей вообще никогда не нравился. Табельное оружие было при ней — хоть это радовало. Но шкатулка матери, стоявшая на ее комоде с тех пор, как Серафине исполнилось пятнадцать… Фотографии из учебки, с ее первой командировки, с выпуска из академии. Коробка из-под обуви, полная писем, которые мать писала ей в те долгие месяцы службы за границей — писем, перечитанных столько раз, что бумага стала мягкой на сгибах. Часы ее отца, давно сломанные, но которые она всё равно хранила.

Всё сгорело.

Это должно было причинить большую боль, чем она ощущала сейчас. Но в этот момент это казалось лишь подтверждением: последняя нить перерезана, последний якорь сорван.

Она сунула телефон в карман и уставилась в стену. И не проронила ни слезинки.

Вечер застал ее в небольшом внутреннем дворике за больницей.

Это было из тех мест, которые больницы строят специально для того, чтобы семьям было где развалиться на куски подальше от коридоров: пара скамеек, несколько чахлых растений и клочок неба, виднеющийся между зданиями. Серафина сидела на холодном бетоне и смотрела, как свет покидает этот мир.

Ария всё еще была на операции. Доктор Рао начала три часа назад, и пока не было никаких новостей — что означало, что ничего катастрофического не произошло. Хоть какая-то милость.

Анджело был внутри и ждал в зоне для родственников, вероятно, допивая уже четвертую чашку кофе из автомата. Он пытался заставить ее хоть что-нибудь поесть, и она обещала, что поест, но так этого и не сделала.

Она позволила цифрам снова закружиться в голове.

Операция идет, ведь это экстренный случай и отказать они не могли. Но когда она закончится, придет счет: сто сорок тысяч после покрытия

Ария очнется после операции живой, но вместе с ней проснется и долг, который будет преследовать ее десятилетиями. Медицинские коллекторы, испорченная кредитная история, а карьера фармацевта, к которой она шла годами, будет омрачена счетами, которые она никогда не сможет оплатить. Даже если она полностью поправится, даже если к ней вернется голос, а горло заживет, она проведет следующие двадцать лет, пытаясь выбраться из ямы, которую сама не выбирала.

Прямо как их мать. И прямо как Анджело до сих пор.

Система не ломала людей в одночасье — она ломала их медленно, годами, перемалывая до тех пор, пока от них ничего не оставалось. Серафина уже дважды видела, как это происходит с ее семьей. И она не собиралась смотреть на это в третий раз.

Прошлую ночь Серафина провела, перебирая все возможные варианты. Заявки на кредиты были отклонены или суммы оказались ничтожными. Лимиты на кредитках покрывали лишь малую часть того, что ей было нужно. Пенсионные накопления были скрыты за неделями бумажной волокиты и штрафами. Никакой недвижимости для залога. Никаких богатых родственников, которым можно было бы позвонить. Никаких чудес, прячущихся на ее банковском счете.

У нее не было ничего.

В ее руке загорелся экран телефона.

Реклама. Она уже видела ее раньше — три или четыре раза за эту неделю, и каждый раз смахивала, не читая. Что-то о вербовке, внеземных компенсациях — слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Но в этот раз она не стала ее закрывать.

Она прочитала:

«Программа вербовки. Кандидаты женского пола в возрасте от 25 до 40 лет. Требуется военный опыт. Обязательны навыки ведения боя и владения огнестрельным оружием. Не замужем, без иждивенцев. Компенсация в размере 10 000 долларов за первичное собеседование. Дополнительная компенсация по результатам квалификации и участия».

Эти критерии читались как описание ее собственной жизни.

Женщина. Тридцать семь лет. Восемь лет в Корпусе морской пехоты США, военная полиция, боевые командировки в Ирак. Эксперт по огнестрельному оружию. Не замужем. Ни детей, ни партнера; никого, кто финансово зависел бы от ее дохода.

По ней никто не будет скучать. Вот что означал этот список, и именно поэтому она подходила по всем параметрам.

Ей следовало закрыть это объявление. Она была детективом и прекрасно знала, как выглядят мошеннические схемы вербовки, как рекламируют себя сети торговли людьми, и на что толкает людей отчаяние. Десять тысяч долларов за одно лишь собеседование — это абсурд. Это была наживка, именно то, от чего она посоветовала бы бежать без оглядки любому другому.

Но она также знала, что мир изменился.

Новости пестрели этим уже несколько месяцев, а если считать ранние слухи — то и лет: контакт с внеземными цивилизациями, договоры и торговые соглашения с расами, о существовании которых человечество даже не подозревало; люди, покидающие Землю по совершенно законным, задокументированным договоренностям, не поддающимся привычному пониманию.

Она игнорировала всё это, потому что ее жизни это никак не касалось. Потому что у нее были дела, которые нужно было расследовать, сестра, которую нужно было защищать, и в ее жизни не оставалось места для невозможного.

Но теперь это «невозможное» было единственной открытой дверью.

Десять тысяч долларов за собеседование. Просто прийти и ответить на вопросы.

Это не решит всех проблем, но это начало: месяц лекарств для Анджело, кусок долга, который можно закрыть до того, как за него возьмутся коллекторы. Доказательство того, что она не просто сидит сложа руки и ждет, пока долги похоронят их заживо.

Она кликнула по ссылке.

Деталей было мало, но всё выглядело профессионально. Собеседование завтра, в Лос-Анджелесе. По знакомому адресу в коммерческом районе — неприметное, ничем не примечательное здание, в котором могли располагаться бухгалтеры, юристы или что-то, не нуждающееся в вывесках.

Ее большой палец завис над кнопкой заявки.

Она подумала об Арии, дышащей через трубку, пока хирурги режут ей горло. О долге, который уже начал копиться, прибавляя тысячи с каждым новым часом в реанимации. Об Анджело с его больным сердцем, готовом продать последнее, что у него осталось. О своей квартире, превратившейся в пепел. Об отклоненных кредитах прошлой ночи. И о сестре, которая очнется ради будущего, уже заложенного за медицинские счета, о которых она никогда не просила.

Она заполнила форму: имя, возраст, история службы, контактные данные.

И отправила ее прежде, чем смогла отговорить себя от этого шага.

Подтверждение пришло немедленно: собеседование назначено, адрес подтвержден, компенсация гарантирована по завершении, независимо от результата.

Она сунула телефон в карман и осталась сидеть, пока последний свет покидал небосвод.

И еще очень долго она не двигалась с места.

Глава 8

Серафина ехала на север по Пятой автостраде, держа обе руки на руле; солнце позади нее прожигало прибрежную дымку. «Аутбэк» под ней мерно и привычно гудел — единственное в ее жизни, что не изменилось за последние сорок восемь часов.

Ария перенесла операцию. Жива. Стабильна. Доктор Рао вышла накануне в половине десятого вечера, всё еще в хирургическом костюме, и сообщила новости с выверенной точностью человека, делавшего это тысячу раз. Зоб удален. Трахея не повреждена. Возвратные гортанные нервы сохранены — оба, как она подчеркнула, а значит, голос Арии должен полностью восстановиться. Паращитовидные железы тоже целы, все четыре, и благополучно возвращены на свои места. Наблюдался небольшой отек и гематомы, но первые признаки были обнадеживающими. Больше они узнают, когда Ария очнется.

Серафина стояла, кивала и говорила правильные слова. Спасибо. Да. Я понимаю. Она смотрела, как плечи Анджело трясутся от облегчения, как он прижимает руки к лицу и делает вдох, казалось, впервые за долгие часы.

Она не плакала. И не чувствовала облегчения в полном смысле этого слова — лишь то, как ослабло нечто, что было стянуто слишком туго и слишком долго.

Ария жива. Ария снова будет говорить. Ария сможет сама регулировать уровень кальция без таблеток до конца своих дней.

Но счет всё равно придет.

Она уехала еще до рассвета, пока Анджело спал в кресле в зале ожидания, подложив под голову скомканную куртку. Она написала записку: «Нужно кое с чем разобраться. Вернусь вечером. Звони, если что-то изменится», — и выскользнула через боковой выход для курильщиков, где никто не видел ее

Теперь впереди расстилалась серая и бесконечная автострада, и она позволила себе прочувствовать это.

Гнев.

Он копился днями. Может, и дольше. А может, он никогда по-настоящему не утихал, просто затаился, погребенный под годами расследований, отчетов и медленной, изматывающей работы детектива в городе, который производил больше трупов, чем мог сосчитать.

Она думала, что переросла это. Думала, что научилась абстрагироваться, убирать ярость в ту же папку, куда прятала лица жертв, которых не смогла спасти. На этой работе не выживают, если пропускают всё через себя. Ты возводишь стены. Становишься циником. Учишься видеть систему такой, какая она есть — сломанной, равнодушной, созданной для того, чтобы перерабатывать людей, а не помогать им, — и перестаешь ждать от нее чего-то иного.

Но он всё ещё был здесь.

Гнев.

Тлел в ее груди, словно уголек, который никогда не угасал, а лишь таился под золой в ожидании топлива.

Ее сестра всё делала правильно. Ария много работала, усердно училась, заслужила стипендии и место в программе, которая позволила бы ей помогать людям. Она следовала правилам. Она доверяла системе.

А система посмотрела на нее — на ее опухающее горло, перекрывающиеся дыхательные пути и ее ужас — и задала вопросы о расчетах покрытия. О разнице тарифов вне сети. О диагностических кодах, периодах рассмотрения и ответственности пациента.

Об ответственности пациента.

Арии было двадцать четыре года. Она никогда никому не причиняла зла. Она хотела стать фармацевтом, чтобы помогать людям оплачивать лекарства, потому что видела, как ее отец с трудом наскребает на свои.

И теперь она очнется с долгом в сто сорок тысяч долларов. Плюс плата за обучение. Плюс всё остальное, что система решит вытянуть из нее, прежде чем покончит с ней.

Потому что так это работало. Так это работало всегда.

Серафина крепче сжала руль.

Она подумала о владельце магазинчика. Пятьдесят три года. Двое детей. Застрелен за собственной кассой, потому что кому-то понадобилось содержимое денежного ящика; ракурс камеры оказался неудачным, и дело, скорее всего, станет «висяком», потому что в сутках не хватает часов, чтобы отрабатывать каждую зацепку, когда продолжают поступать новые трупы.

Она подумала о вызовах по домашнему насилию, которые заканчивались фразой «она отказалась выдвигать обвинения». О передозировках, которые признавали несчастными случаями, потому что это было проще, чем проводить расследование. О заявлениях о пропавших без вести, которые пылились в картотеках, потому что пропавший был бездомным, секс-работником или кем-то, на кого система уже махнула рукой.

Она подумала о матери, медленно умиравшей на больничной койке, пока страховые компании присылали отказы, а ее пятнадцатилетняя дочь училась читать язык полисов так, словно это был иностранный язык.

Система не была сломана. Именно этого люди и не понимали.

Система работала ровно так, как и задумывалось. Она была спроектирована так, чтобы выкачивать деньги из тех, у кого их нет, отказывать в выплатах, затягивать платежи и хоронить отчаявшихся под ворохом бумаг, пока они не сдадутся или не умрут. Она была создана для того, чтобы заставить тебя почувствовать, что твоя неудача — это твоя собственная вина; что тебе следовало лучше планировать, больше откладывать, выбрать другой страховой план, родиться у других родителей и в другом районе.

Она была создана для того, чтобы заставить тебя поверить, будто ты заслужил то, что с тобой произошло.

Серафина перестала в это верить очень давно.

Она просто не осознавала, сколько ярости в ней еще осталось.

Справа показался съезд на Лос-Анджелес. Она свернула, не сбавляя скорости, и влилась в поток на городских улицах, которые с каждым кварталом становились всё более знакомыми. Она знала этот город. Она проработала в нем больше десяти лет, исходила его места преступлений и изучила его ритмы. Он никогда не отвечал ей взаимностью, но это было нормально. Она об этом и не просила.

Адрес из объявления находился в коммерческом районе к востоку от центра. Прошлой ночью она пробила его по карте, запомнила пересечения улиц и изучала снимки со спутника до тех пор, пока не смогла отчетливо представить себе это здание. Стекло и бетон. Никаких вывесок. Многоуровневая парковка через дорогу.

Она не знала, во что ввязывается.

Но знала, что пойдет туда вооруженной.

Табельное оружие привычной тяжестью покоилось в кобуре на ребрах — вес, который она носила годами. Она думала о том, чтобы оставить пистолет в машине. Думала о том, что значит прийти с оружием на собеседование, если это вообще было оно.

Но всё равно взяла его с собой.

Если это афера — если они заберут ее данные и откажутся платить, если попытаются принудить ее к чему-то, на что она не соглашалась, если это какая-то сеть торговли людьми, прикрывающаяся профессиональной маской — она не станет жертвой. Если понадобится, она сверкнет значком. Устроит сцену. Сделает всё необходимое, чтобы выйти из этого здания с обещанными деньгами или с предельно ясным пониманием того, почему они их не отдадут.

Ложная реклама. Она едва не улыбнулась этой мысли. Детектив Монтекристо расследует жалобу на мошенничество с девятимиллиметровым пистолетом в руках.

Но если это не афера…

Что, черт возьми, это могло быть?

Пока она ехала, в голове проносились варианты. Работа наемником. Частная охрана для кого-то достаточно богатого, чтобы вербовать людей по столь странным каналам. Медицинские испытания — всегда находились компании, ищущие тела для экспериментов, а военное прошлое могло стать плюсом в чем-то, связанном со стрессоустойчивостью или физической выносливостью.

Заказные убийства.

Эта мысль возникла сама собой — мрачная и почти смешная. Какой-нибудь миллиардер или босс картеля, желающий передать грязную работу на аутсорс женщинам, которые уже умеют нажимать на курок и которых никто не хватится.

Она издала короткий, невеселый смешок.

Хуже всего было то, что она не была уверена, что ответит отказом.

Не ради себя. Она еще не дошла до такой черты, пока нет. Но ради Арии? Ради Анджело? Чтобы стереть этот долг еще до того, как сестра очнется, и дать ей будущее, которое не будет заложено медицинским коллекторам и кредитам на обучение?

Она делала и худшие вещи за меньшее.

Она держала за руку умирающего человека в переулке на Фигероа, пока до приезда парамедиков оставалось еще десять минут, и лгала ему — говорила, что с ним всё будет хорошо, что помощь уже близко, что его дочь будет в порядке, — потому что это было именно то, что ему нужно было услышать, хотя она точно знала, что он умрет до приезда скорой.

Она смотрела в глаза семьям и сообщала новости, которые их

Она давно смирилась с насилием. Этому ее научили в морской пехоте, а работа лишь закрепила урок. Насилие — это инструмент. Его можно использовать во благо или во зло, но само по себе оно не является злом. Иногда это единственное, что стоит между уязвимыми и теми, кто хочет причинить им вред.

И если кому-то понадобится этот инструмент, и они готовы заплатить достаточно, чтобы спасти ее семью…

Она не закончила мысль. В этом не было необходимости.

Впереди показалось здание, в точности такое, каким она его себе представляла. Стекло и бетон, четыре этажа, безликое — из тех зданий, которые не хотят привлекать к себе внимание. Небольшая, почти пустая парковка перед входом. Ни вывесок, ни логотипов, ничего, что указывало бы на то, что происходит внутри.

Она заехала на стоянку и припарковалась.

Какое-то время она просто сидела в машине.

Остывающий двигатель тихо потрескивал. Солнечные лучи падали сквозь лобовое стекло, согревая ее руки на руле. Где-то неподалеку гудел поток машин на автостраде — постоянный белый шум города, который никогда не останавливался.

Она подумала об Арии, всё еще находящейся в медикаментозном сне в реанимации: теперь она дышала сама, но еще не пришла в сознание. Об Анджело, несущем вахту со своим больным сердцем, чувством вины и бесполезным предложением продать единственное, что у него осталось.

Она вспомнила объявление. Женщина. Военный опыт. Не замужем. Без иждивенцев.

Никто не будет по ней скучать.

Это было правдой, очищенной от всего лишнего. У нее не было ни мужа, ни детей, ни ипотеки, ни домашних животных. Ее квартира сгорела. Ее дела передадут другим. Лейтенант покачает головой, скажет, какая это потеря, а затем пойдет дальше, потому что так всё и устроено. Люди исчезали постоянно. Город проглатывал их и продолжал жить своей жизнью.

Она могла бы исчезнуть, и единственные, кто это заметил бы, уже шли ко дну.

Но если она сначала вытащит их — если сможет закрыть долг, оплатить последний год учебы Арии и убедиться, что Анджело по карману его лекарства, — тогда, возможно, оно того стоит.

Чем бы это ни было.

Она в последний раз проверила свое оружие. Оттянула затвор, убеждаясь, что патрон в патроннике. Поправила кобуру на ребрах и одернула куртку, чтобы скрыть ее.

А затем вышла из машины.

Утренний воздух был прохладным, с примесью выхлопных газов и отдаленного запаха жасмина, доносившегося откуда-то из невидимого источника. Она пересекла парковку, расправив плечи и сохраняя нейтральное выражение лица; это была ее походка для мест преступлений — уверенная, неторопливая, ничего не выдающая.

Главный вход в здание был стеклянным, затемненным настолько, что она не могла разглядеть ничего внутри. Ни секретаря, ни охранника. Только дверь и небольшая табличка из матового металла рядом с ней, с единственной строчкой текста:

Офис 401. Пожалуйста, пройдите к лифту.

Она толкнула дверь.

Вестибюль был чистым и пустым — белые стены и отполированные полы. В дальнем конце ждал лифт с уже открытыми дверями, словно он ожидал именно ее.

Она направилась к нему.

Тяжесть пистолета на ребрах успокаивала. Гнев всё еще был с ней — затаившийся, но обжигающий. А под ним таилось нечто иное: то ли страх, то ли измученная грань надежды.

Она вошла в лифт.

Двери за ней закрылись, и она начала подниматься.

Глава 9

Двери лифта бесшумно открылись, и Серафина шагнула в коридор, такой же безликий, как и вестибюль внизу: бледные стены, нейтральный ковер, встроенное освещение, не отбрасывающее теней. Никаких вывесок, никаких указателей, никаких намеков на то, что происходит на этом или любом другом этаже.

Офис 401 находился в самом конце коридора.

Она направилась к нему; ковер скрадывал ее шаги, а рука вскользь касалась привычной тяжести под курткой. Внизу ее никто не остановил: ни контрольно-пропускного пункта, ни металлоискателя, ни скучающего охранника, просящего заглянуть в сумку.

Это было неправильно.

У любой легальной организации должна быть служба безопасности. Любая компания, предлагающая десять тысяч долларов незнакомцам, откликнувшимся на загадочное объявление, как минимум захотела бы узнать, не вооружены ли они.

Она сделала мысленную пометку и пошла дальше.

Дверь в офис 401 оказалась не заперта; она толкнула ее и вошла внутрь.

Офис был современным, минималистичным и неброско дорогим. Чистые линии, нейтральная палитра и такая мебель, которая стоила больше ее годовой зарплаты, но не кричала об этом. Единственный стол из светлого дерева, два стула, обитых чем-то мягким и серым, и окна от пола до потолка с наполовину опущенными жалюзи, сквозь которые утренний свет ложился на пол мягкими полосами. Вдоль левой стены тянулась длинная панель из матового стекла, отделявшая офис от смежного помещения; за ней едва угадывались темные силуэты, слишком размытые, чтобы их можно было рассмотреть.

Ни секретаря, ни зоны ожидания, ни какого-либо другого персонала.

Только одна женщина, которая стояла у окна и обернулась, когда вошла Серафина.

Инстинкты Серафины мгновенно составили ее портрет. Под тридцать или чуть больше. Темные волосы с хорошей стрижкой спадают чуть ниже плеч. Безупречно белая рубашка по фигуре и угольно-серые брюки, которые сидели так, словно были сшиты на заказ — что, вероятно, так и было. Ее поза была расслабленной и уверенной — то самое спокойствие, которое возникает, когда ты точно знаешь свое место в этом мире и не нуждаешься в том, чтобы кому-то его доказывать.

От нее веяло деньгами — старыми или новыми, Серафина определить не могла, но это определенно были деньги. Корпоративная, лощеная, держащая всё под контролем.

И при этом абсолютно одна в пустом офисе без видимой охраны, проводит собеседования с незнакомцами, откликнувшимися на объявление, сулящее наличные за какую-то непонятную возможность.

Что-то здесь не сходилось.

У нее возникло искушение уйти прямо сейчас, но отчаяние и обещание денег удержали ее на месте.

— Детектив Монтекристо, — голос женщины был приятным, с едва уловимой ноткой теплоты, которая, впрочем, не отражалась в ее глазах. — Спасибо, что пришли. Пожалуйста, присаживайтесь.

Это был не вопрос, но и не совсем приказ; нечто среднее — ожидание, высказанное с тихой уверенностью человека, привыкшего, что ему подчиняются.

Серафина не села:

— Вы знаете мое имя.

— Я знаю о вас довольно много, — женщина указала на один из стульев. — В этом-то весь и смысл.

Серафина еще секунду стояла на своем, изучая ее. Женщина не ерзала, не пыталась заполнить тишину любезностями и, казалось, ее ничуть не беспокоило

Серафина села на стул, сохраняя открытую позу; ее руки оставались на виду, поближе к оружию. Женщина неспешно опустилась напротив, закинув ногу на ногу.

— Я Морган, — представилась она, не назвав фамилии. — Сегодня я буду проводить ваше собеседование.

— Собеседование на что именно?

Губы Морган изогнулись — возможно, от веселья или узнавания, — но эта эмоция исчезла прежде, чем Серафина успела ее считать:

— Мы к этому придем. Сначала мне нужно кое-что проверить.

У нее не было ни планшета, ни папки, ни каких-либо видимых записей; она просто смотрела на Серафину глазами, которые ничего не выражали.

— Вы служили в морской пехоте. Военная полиция. Участвовали в развертывании в Ираке во время эскалации.

Это не было вопросом, но Серафина всё равно кивнула.

— Вы проработали в LAPD четырнадцать лет. Стали детективом в 2016-м, последние восемь лет — в убойном отделе, — Морган сделала паузу, слегка склонив голову. — Награды за меткую стрельбу, ведение переговоров в кризисных ситуациях и разрешение конфликтов в условиях стресса.

Серафина стиснула челюсти:

— Вы хорошо подготовились.

— Мы работаем тщательно.

Эти слова повисли в воздухе — в них не было ни хвастовства, ни извинений, просто констатация факта.

Взгляд Морган не дрогнул:

— Ваша сестра сейчас находится в реанимации больницы UC San Diego Health. Прошлой ночью доктор Аника Рао провела ей экстренную тиреоидэктомию. Операция прошла успешно: нервы сохранены, паращитовидные железы целы, прогноз благоприятный, — она сделала паузу. — Однако счет весьма внушителен.

Эти слова ударили, как кулак в грудь.

Серафина почувствовала, как руки так и хотят сжаться в кулаки, но заставила себя держать их ровно на бедрах. Она сохранила нейтральное выражение лица и ровное дыхание — как ее учили делать в комнатах для допросов, на местах преступлений и в любых других ситуациях, где проявление чувств становилось слабостью, которой мог воспользоваться кто-то другой.

— Откуда вы это знаете?

— Мы знаем очень много, детектив. Наша работа — знать, — в тоне Морган не было ни извинений, ни смущения. — Ваша квартира в Лос-Анджелесе была уничтожена из-за возгорания проводки два дня назад. Ваш отчим страдает от сердечной недостаточности и не может оплачивать необходимые лекарства. Стипендия вашей сестры была аннулирована из-за ее ухода в академический отпуск по болезни.

Серафина смотрела на нее. Гнев был здесь — обжигающий и мгновенный, давящий на ребра, — но под ним скрывалось нечто более холодное: расчет. Эта женщина знала всё, и это были не те поверхностные детали, которые можно выудить из обычной проверки биографии. Она знала конкретику, сроки и точную картину той катастрофы, которая заставила Серафину откликнуться на подозрительное объявление и войти в странное здание с пистолетом на бедре.

Либо Морган была связана с чем-то, обладающим серьезными ресурсами, либо с чем-то очень опасным. А возможно, и с тем, и с другим одновременно.

— Вы здесь, потому что в отчаянии, — буднично, почти мягко произнесла Морган. — Это не оскорбление, это просто правда. Мы ищем людей в вашем положении.

— Людей, которых можно использовать.

Морган склонила голову, обдумывая это обвинение, но ничуть не смутилась:

— Людей, которые мотивированы. У которых не осталось ничего, что можно было бы потерять, кроме того, за что стоит бороться, — она сделала паузу. — В этом есть разница.

— Разве?

— Я так думаю, но решать вам.

Она слегка поерзала на стуле, сменив ногу, и в ее поведении что-то неуловимо изменилось — едва заметный переход от оценки к чему-то более целенаправленному.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, которые могут показаться бестактными, — сказала она. — Уверяю вас, они имеют отношение к делу.

Серафина прищурилась:

— Валяйте.

— Вы сейчас состоите в романтических отношениях?

Этот вопрос застал ее врасплох. Из всего, что она ожидала услышать — вопросы о криминальном прошлом, финансовых деталях, медицинских картах, — этого пункта в списке не было. Она едва не рассмеялась.

— Нет.

— Когда у вас были последние серьезные отношения?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к…

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

Серафина медленно выдохнула через нос. Детектив внутри нее безошибочно распознал этот прием: продолжать давить, не позволять собеседнику уйти от темы, сохранять контроль над разговором. Она сама пользовалась им тысячу раз, но когда его применяли к ней, это раздражало так, словно это было личным оскорблением.

— Четыре года назад, — ответила она. — Может, пять. Они продлились недолго.

— Почему?

— Потому что я работаю по семьдесят часов в неделю и не сильна в… — она осеклась, почувствовав границу того, во что ей не хотелось вникать слишком глубоко. — Это не ваше дело.

— Вообще-то, мое, — голос Морган оставался ровным, словно она уже вела этот разговор раньше и точно знала, как он пройдет. — Характер этой роли требует человека, не связанного в данный момент романтическими узами. Не просто одинокого на бумаге — а по-настоящему свободного. Никаких партнеров, никаких сложных привязанностей, никого, кто ждал бы вашего возвращения домой.

Это описание навалилось на нее всей своей тяжестью.

Серафина почувствовала, как оно попало в какую-то болезненную точку. Никто не ждет твоего возвращения домой. Она подумала о своей пустой квартире — которой больше не было, сгоревшей дотла, — и о годах возвращений в тишину, о поедании еды навынос в одиночестве посреди ночи, об отношениях, которые заканчивались, потому что она не могла дать партнерам того, в чем они нуждались, и в конце концов просто перестала пытаться.

Правда не должна была задевать, но она всё равно жалила.

— Мне нужно подтвердить, — продолжила Морган, — что вы предпочитаете мужчин.

Серафина моргнула:

— Простите, что?

— В романтическом плане. В сексуальном. Ваша ориентация.

— Я… — она замолчала и уставилась на сидящую напротив женщину, выискивая любую трещину в этом невозмутимом фасаде, любой намек на то, что, черт возьми, здесь происходит. — Что это вообще за работа?

— Та, что требует совместимости на нескольких уровнях, — Морган не дрогнула, не отвела взгляд и не стала приводить никаких оправданий, кроме этих самых слов. — Мне нужен четкий ответ, детектив.

В голове Серафины вихрем проносились варианты. Эскорт-услуги — но антураж был неправильным, слишком стерильным, слишком дорогим. Программа суррогатного материнства — но зачем тогда военное прошлое и боевые навыки? Какая-то хитроумная «медовая ловушка» — но для кого и с какой целью?

Ничто из этого не подходило. Ничто не объясняло ни денег, ни пустого офиса, ни точности вопросов Морган, ни той уверенности, с которой она их задавала.

— Да, — наконец произнесла Серафина. — Мужчин. Какое это имеет значение?

— Имеет, — Морган не стала вдаваться в подробности. — Спасибо за откровенность.

— Вы скажете мне, о чем

Морган долго смотрела на нее. Свет из окна блеснул в ее глазах, и на какую-то долю секунды Серафине показалось, что она что-то там увидела: не ложь, а тяжесть. Ту самую тяжесть, которая возникает, когда несешь в себе знание, меняющее всё.

— Вы проницательны, — тихо заметила Морган. — Хорошо. Вам это понадобится.

Она поднялась со стула и подошла к окну; ее силуэт резко выделялся на фоне льющегося сквозь жалюзи света. Какое-то время она стояла спиной к Серафине, глядя на город, который понятия не имел о том, что происходит в этой комнате.

Когда она заговорила снова, ее голос звучал иначе: тише и как-то более лично.

— Три года назад я оказалась в ситуации, чем-то похожей на вашу. Другие обстоятельства, другое давление, но суть была той же, — она сделала паузу. — У меня не было хороших вариантов. Мне предложили нечто, звучащее совершенно невероятно. И я согласилась.

Она повернулась к Серафине, и выражение ее лица изменилось: всё еще контролируемое, но с чем-то более неприкрытым под этим слоем. С чем-то, что было почти похоже на искренность.

— То, что я вам сейчас скажу, прозвучит как безумие, — сказала она. — Но мне нужно, чтобы вы всё равно выслушали, и чтобы вы поняли, что всё сказанное мной — правда. Проверяемая, доказуемая правда. И я могу это доказать.

Рука Серафины скользнула ближе к оружию — инстинкт, выработанный годами тренировок, автоматическая реакция тела, распознавшего момент, предшествующий тому, когда всё должно измениться.

Морган заметила это, но никак не отреагировала: не напряглась, не попросила Серафину убрать руку. Она просто смотрела на нее, словно пистолет был наименьшей из опасностей в этой комнате.

— Роль, на которую мы ведем набор, — произнесла она, — связана с инопланетянами.

Это слово повисло в воздухе между ними — абсурдное и абсолютное.

Серафина ждала кульминации шутки, скрытой камеры, того, что самообладание Морган треснет и сменится улыбкой, говорящей: «я просто пошутила, а вот чем мы занимаемся на самом деле».

Но ничего этого не произошло.

Морган просто смотрела на нее, терпеливо и неподвижно, словно сказала нечто совершенно обыденное и теперь ждала, пока Серафина всё осознает.

— Инопланетяне, — безэмоционально повторила Серафина.

Она, конечно, слышала новости. Все слышали. Последние несколько лет заголовки были повсюду: первый контакт, дипломатические шаги, договоры, подписанные на языках, которые ни один человек не смог бы произнести. Это занимало в ее голове то же место, что и климатические саммиты или далекие войны: нечто реальное, технически важное, но абсолютно оторванное от ее настоящей жизни. Она видела пресс-конференции, размытые кадры и говорящие головы, обсуждающие, что всё это значит для будущего человечества. Она просто переключала канал и возвращалась к работе.

Внеземная жизнь существовала. Это она знала.

Она просто не ожидала, что это коснется Земли. Не ожидала, что это войдет в ее жизнь и сядет напротив нее в минималистичном офисе в Лос-Анджелесе, одетое в сшитые на заказ брюки, и будет расспрашивать ее о статусе отношений.

Если бы она начала думать об этом слишком глубоко — по-настоящему думать, позволив масштабам этого осознания проникнуть ей в самые кости, — она пришла бы в ужас.

Поэтому она не стала.

Вместо этого она позволила той части своего мозга, которая была детективом, взять управление на себя — той самой части, что сортировала факты, раскладывала их по полочкам и искала подвох.

Приходилось признать, что это кое-что объясняло. Всю эту странную обстановку, пустой офис, отсутствие охраны и вопросы, не вписывающиеся ни в одно земное описание вакансии. Деньги — десять тысяч долларов просто за то, чтобы прийти. Подобные предложения не поступали по обычным каналам; они исходили от тех, кто действовал вне привычных правил и обладал ресурсами, которые не поддавались логическому объяснению.

Но всё же часть нее оставалась скептически настроенной. Она видела слишком много афер, слишком много мошеннических схем, облаченных в дорогие костюмы и правдоподобные истории. Это могла быть изощренная афера, секта с глубокими карманами или какой-нибудь безумный социальный эксперимент миллиардера из сферы технологий.

— Если вы не хотите, чтобы я прямо сейчас вышла в эту дверь, — сказала Серафина, — вам лучше предоставить мне железобетонные доказательства, потому что всё это смахивает на чушь собачью.

Морган и глазом не моргнула.

— И в любом случае, — добавила Серафина, — вы мне заплатите. Таким был уговор: десять тысяч за собеседование, независимо от результата. Я пришла и ответила на ваши вопросы. Так что, какие бы доказательства вы мне сейчас ни предоставили или не предоставили, эти деньги мои.

Губы Морган слегка изогнулись — это была не совсем улыбка, а скорее нечто похожее на одобрение.

— Справедливо, — ответила она. — Вы получите свою оплату до того, как покинете эту комнату.

Она сунула руку в карман и достала что-то маленькое — плоский темный прямоугольник размером не больше игральной карты. И положила его на стол между ними.

— Что касается доказательств, — сказала Морган, — думаю, этого будет достаточно.

Серафина посмотрела на прямоугольник. Он был гладким, лишенным каких-либо деталей и сделан из материала, который она не могла идентифицировать: не совсем металл и не совсем стекло. Он странно ловил свет, словно его поверхность существовала на чуть иной глубине, чем следовало.

— Нажмите, — велела Морган.

Серафина заколебалась. Ее рука зависла над предметом, и каждый инстинкт вопил о том, что то, что произойдет дальше, уже нельзя будет отменить.

Она нажала.

Матовое стекло вдоль левой стены стало прозрачным.

Мир Серафины остановился.

По ту сторону стояла фигура — массивная, закованная в броню, и она наблюдала за ними. Ее броня была брутальной, состоящей из чешуйчатых золотых и бронзовых пластин, облегавших тело как вторая кожа, и каждая поверхность была испещрена узорами, которые, казалось, приходили в движение, стоило ей на них сфокусироваться. Шлем полностью скрывал лицо фигуры — гладкий и хищный, без видимых глаз или рта. Но глаза там были: две узкие щели светились глубоким, обжигающе-красным светом, и они уставились на нее с такой интенсивностью, что ее легкие забыли, как нужно работать.

Он стоял, скрестив руки на груди. Он не двигался. В этом не было нужды: его присутствие заполняло пространство за стеклом, словно давление перед грозой.

Позади него стояли еще двое. Высокие и стройные, с сияющей голубой кожей, которая, казалось, слабо светилась изнутри. Их волосы были

Это не был реквизит. Это не были костюмы.

Серафина поняла это мгновенно — так же, как она понимала, когда подозреваемый лжет, или когда на месте преступления таилось больше смертей, чем можно было судить по телу на полу. Никакой грим не мог создать такую кожу. Никакие спецэффекты не заставили бы глаза светиться, словно тлеющие угли в темной комнате. Ни одно человеческое существо не стояло так — словно гравитация была лишь рекомендацией, а насилие — обещанием, приберегаемым про запас.

Ее рука потянулась к оружию без всякой осознанной мысли.

— Что… — ее голос сорвался. Она сглотнула и попыталась снова: — Кто они?

Губы Морган изогнулись в легкой улыке:

— Тот, что побольше — мой партнер. Остальные — его народ, Саэлори. Они называют его Виканом.

Серафина не могла отвести взгляд от красных глаз. Они не моргали. Они не двигались. Они просто смотрели на нее, терпеливо и абсолютно, словно наблюдали за ней задолго до того, как она вошла в эту комнату.

— Зачем вы это делаете? — слова прозвучали резче, чем она планировала, с оттенком чего-то близкого к страху. — Что вам от меня нужно?

Морган ответила не сразу. Вместо этого она открыла ящик стола и достала толстый конверт. Она положила его на поверхность между ними — пачку хрустящих, стянутых лентой наличных.

— Десять тысяч долларов, — сказала Морган. — Ваш гонорар. За собеседование.

Серафина посмотрела на деньги, затем снова на стекло, затем на Морган.

— Вы можете забрать их и прямо сейчас выйти в эту дверь, — произнесла Морган. — Без лишних вопросов. Без каких-либо обязательств. Вы пришли, ответили на мои вопросы, увидели то, что увидели. Деньги ваши в любом случае.

Взгляд Серафины метнулся к стеклу:

— А если я проговорюсь?

— Кому? — тон Морган был мягким. — Мир уже знает, что контакт реален. Любой, кому вы расскажете, решит, что вы сошли с ума — или же вам поверят, но ничего не предпримут, потому что а что они могут сделать? — она пожала плечами. — Мы не переживаем.

Она сделала паузу, и что-то в выражении ее лица изменилось — нечто, похожее на понимание.

— Или же, — добавила Морган, — если вам всё ещё интересно, можете пойти за мной.

Красные глаза смотрели из-за стекла.

Серафина не сдвинулась с места.

Глава 10

Серафина стояла неподвижно; ее рука все еще лежала на оружии, а взгляд был прикован к фигурам за стеклом.

Страх пронзил ее — острый, первобытный, из тех, от которых пульс стучит в горле, а мышцы напрягаются, готовясь к бегству. Но под ним, неразрывно сплетаясь, скрывалось нечто иное. Любопытство. Даже какой-то азарт. Волна недоверия прокатилась по телу, сменившись чувством, похожим на изумление.

Открытие.

Словно она наткнулась на нечто такое, о чем не знал больше никто на Земле. Словно Вселенная приоткрыла дверь, и она оказалась единственной, кто стоял достаточно близко, чтобы в нее заглянуть.

Массивная фигура за стеклом так и не шелохнулась. Эти красные глаза по-прежнему смотрели на нее — терпеливо и абсолютно.

Серафина заставила себя дышать. Заставила себя думать.

— И вы позволите мне уйти отсюда живой, — медленно произнесла она, — после того, как я это увидела… если я откажусь?

— Да, — ответила Морган.

— И вы не боитесь, что я кому-нибудь расскажу ваш секрет?

Выражение лица Морган не изменилось:

— О чем тут беспокоиться? Земля знает о внеземной жизни. Контакт состоялся. Вы не откроете миру ничего нового, а большинство людей, с которыми вы заговорите, просто сочтут вас сумасшедшей, — она сделала паузу. — На вашем месте я бы помалкивала, если хотите, чтобы вас воспринимали всерьез. То есть… если вы уходите.

Серафина посмотрела на конверт, лежащий на столе. Десять тысяч долларов. Этого хватит, чтобы оплатить лекарства Анджело на несколько месяцев. Хватит, чтобы отколоть хоть какой-то кусок от той горы долгов, которая обрушится на Арию, когда она очнется.

Она взяла конверт и положила его в сумку.

Морган наблюдала за ней, ожидая.

— Я не говорила, что ухожу, — сказала Серафина. — Вам придется объяснить гораздо больше.

Морган снова улыбнулась — всё тот же сдержанный изгиб губ:

— Вы всё ещё здесь.

— Да.

— Задаете вопросы.

Серафина не хотела этого признавать, но неохотно кивнула.

Выражение лица Морган чуть смягчилось — крошечная брешь в броне, появившаяся в нужный момент, и Серафина не могла понять, была ли она просчитанной или искренней.

— Меня забрали против моей воли, — тихо произнесла Морган. — Не его народ, а кое-кто другой. Кто-то гораздо более могущественный, — она бросила взгляд на стекло, на закованную в броню фигуру, всё так же неподвижно стоявшую по ту сторону.

— Они… могущественнее, чем люди на Земле могут себе представить. Все, что у нас есть — наши армии, наше оружие, наши технологии — ничто из этого не защитило бы нас, реши они начать действовать.

Серафина почувствовала, как по ней пробежала дрожь. Это было нечто большее, чем страх; это было чувство, похожее на благоговение — словно Вселенная оказалась огромной, древней и совершенно равнодушной, а она стояла на краю чего-то, что могло проглотить ее целиком.

— И все это… — она неопределенно обвела рукой комнату, Морган и пришельцев за стеклом. — Часть чего?

И тут до нее дошло.

Тяжелое, ледяное предчувствие камнем рухнуло куда-то в живот.

— Вы хотите, чтобы я стала частью этого, — медленно произнесла она. — Они ищут людей. Таких, как вы, — ее голос стал жестче. — Чтобы забрать.

Это безумие, — подумала она. —Я ухожу. К черту всё это.

Но она не двигалась с места.

Ее ноги словно приросли к дорогому ковру. Рука по-прежнему сжимала сумку, и вес десяти тысяч долларов ощутимо давил на бедро. Взгляд оставался прикованным к лицу Морган — она всё еще пыталась разглядеть в нем ложь, ловушку или тот самый подвох, который она упускала.

Морган снова улыбнулась:

— Теперь, когда вы посвящены в главную тайну, я изложу вам наше предложение полностью. Чего мы от вас ждем, сколько вам заплатят. Факты, детали и ожидания.

Она слегка откинулась на спинку стула, всем своим видом демонстрируя открытость и отсутствие угрозы.

— Я буду с вами предельно откровенна. Никаких обязательств. Вы по-прежнему можете уйти отсюда в любой момент.

Серафине казалось, что она во сне. Или в кошмаре. Края комнаты выглядели мягкими, нереальными, словно сама реальность слегка расфокусировалась.

И

Ее сердце колотилось, а ладони стали влажными. И, как ни странно, за этим страхом и недоверием она… словно была под кайфом. В эйфории. Она чувствовала себя живой так, как не чувствовала уже много лет — а может, и никогда. Каждый нерв в ее теле был натянут, каждое чувство обострилось до предела.

Пришелец — этот Викан — всё еще стоял за стеклом и наблюдал за ней. Она чувствовала его взгляд даже сквозь матовую поверхность, эту тяжесть, давящую на ее сознание.

Морган заметила направление ее взгляда и тихонько усмехнулась. Она потянулась и снова нажала на прямоугольник. Стекло покрылось изморозью, и массивная бронированная фигура превратилась в темный, неясный силуэт.

— Не обращайте на него внимания, — отмахнулась Морган. — В нем просто говорит инстинкт защитника. Соглашусь, он немного отвлекает.

Серафина потрясенно уставилась на нее. Эта женщина что, безумна? Как она может относиться ко всему этому так обыденно?

— Вы говорите, что вас забрали против воли, — медленно произнесла Серафина, — но вы не кажетесь…

— Похожей на пленницу? — закончила за нее Морган. — Я и не пленница. Сейчас я с ним по собственному выбору. И я ни о чем не жалею.

С ним.

Эти слова звенели в голове Серафины.

С ним.

Холодное осознание начало медленно проникать в нее, пробирая до самых костей, словно ледяная вода.

— Пожалуйста, только не говорите мне, — произнесла она бесцветным голосом, — что во всем этом замешан инопланетянин-мужчина.

Морган склонила голову:

— Вы не зря работаете детективом.

Соседняя комната снова была скрыта, но Серафина всё еще чувствовала тяжесть этого пугающего инопланетянина за стеклом. Как же это было страшно. Она не могла представить, на что он способен, но у нее было стойкое чувство, что ее 9-миллиметровый пистолет будет ничем против него и его грозной брони.

И она должна была делать то, что они там задумали… в присутствии этих существ?

— Так что же вы от меня хотите? — спросила она.

Теперь всё начинало сходиться: эти вопросы о ее статусе отношений, о ее предпочтениях. Тот факт, что при входе не было никакой охраны.

— Я не позволю инопланетянину похитить себя, — отрезала Серафина, — если вы добиваетесь именно этого. Ни за что.

— Дело не в этом, — голос Морган оставался спокойным и размеренным. — Почему бы вам просто меня не выслушать? Просто выслушайте, а потом решите, стоит оно того или нет.

Серафина скрестила руки на груди:

— Ладно. Давайте сначала поговорим об оплате. Я должна хотя бы знать, ради чего всё это.

— Как насчет такого варианта, — предложила Морган. — Если вы пройдете обучение, медицинские счета вашей сестры будут оплачены. Все до единого.

Серафина замерла.

— Если вы завершите следующий этап, — продолжила Морган, — мы оплатим ее обучение и дадим вам достаточно денег, чтобы купить дом в Игл-Рок без ипотеки. Мы также создадим пенсионный фонд для Анджело Росси — полмиллиона долларов, под управлением и надежной защитой.

Цифры ударили по ней, словно физические удары. Один за другим.

— А если вы дойдете до финального этапа, — добавила Морган, — вам больше никогда не придется беспокоиться о деньгах. Вообще.

Финальный этап.

Эти слова проникли в самые кости Серафины.

— Это чертово безумие, — Серафина всплеснула руками. — Я пас.

Но она не встала. И не вышла. Она просто сидела, тяжело дыша, почти задыхаясь, пока цифры кружились у нее в голове.

Все ее проблемы. Проблемы ее семьи. Сгоревшая квартира, учеба Арии, ее путь к получению лицензии фармацевта, лекарства Анджело, съедающие то немногое, что у него осталось…

Решение всего этого было на расстоянии вытянутой руки.

Если она сделает лишь одну вещь.

Почему же было такое чувство, будто она собирается продать душу?

— Вам нужна минутка? — спросила Морган. — Что-нибудь выпить? Кофе? Сигарету?

Серафина рассмеялась — короткий, резкий звук, который удивил даже ее саму. Она бросила курить десять лет назад:

— Нет. Я в порядке. Просто выкладывайте.

— Хорошо, — Морган сложила руки на коленях. — Дело вот в чем. Вы были правы — в некоторых аспектах. Мы действительно имеем дело с инопланетянином мужского пола. Но он не собирается вас похищать или увозить на какую-то далекую планету. Ему просто нужен человек с очень специфическим темпераментом и набором навыков. Женщина — вы, — которая проведет его через один ритуал.

— Ритуал? — Серафина откинулась на спинку стула; ее пятки горели, упираясь в пол, а тело и ноги так и кричали ей: вставай и уходи.

И всё же она этого не сделала.

Будь она проклята, если не хотела узнать больше.

— Что за ритуал?

— Он называется Охота, — пояснила Морган. — Это ритуал, традиционный для расы под названием Хайракки. Отчасти обычай, отчасти биология.

— Биология, — сухо повторила Серафина.

— Их воины нуждаются в этом, — тон Морган оставался клиническим, лишенным эмоций. — Они устроены иначе, чем люди. Чтобы образовалась связь, им нужно… сначала возбудиться от определенного уровня насилия. Погоня. Сопротивление. А затем их нужно привести к принятию.

Серафина уставилась на нее:

— Вы хотите сказать, что этому пришельцу нужно, чтобы я с ним дралась, чтобы он мог возбудиться?

— Если упростить, то да.

— Это безумие.

— Так они устроены, — ответила Морган. — Я не прошу вас этого понимать. Я прошу вас выслушать меня.

Руки Серафины вцепились в подлокотники стула. Она заставила себя расслабить хватку:

— Ладно. Продолжайте.

— Охота будет проходить здесь, на Земле, — продолжила Морган. — В отдаленном месте — в тропическом лесу, на острове. Где-нибудь в изоляции, вдали от гражданских. Мы не будем забирать вас с планеты. Учитывая вашу ситуацию с семьей, мы решили, что лучше оставить вас поблизости.

Это было хоть что-то. Маленькая уступка в море безумия.

— Предварительно вы пройдете обучение, — сказала Морган. — Вы ничего не знаете о Хайракки, их тактике, их возможностях. Мы предоставим вам всё необходимое — оружие, био-броню, созданную специально для вашего тела, базовый лагерь с припасами и провизией.

— А дальше что? — спросила Серафина. — Я просто жду, пока он придет за мной?

— Нет, — Морган слегка подалась вперед. — Вы идете за ним.

Серафина моргнула:

— Простите?

— Вы выслеживаете его. Вы нападаете на него при любой возможности. Вы стреляете в него, вступаете с ним в бой, делаете всё, что в ваших силах, чтобы его одолеть.

— А он просто… позволяет мне это делать?

— Он не причинит вам вреда, — ответила Морган. — Он не будет сопротивляться. Это запрещено. Он будет уклоняться, наблюдать, пытаться измотать вас со временем. Но он не может причинить вам боль. У Хайракки на этот счет строгие правила — правила, которым они обязаны следовать по долгу чести.

Серафина пыталась

— В конце концов, — произнесла Морган, — он должен вас поймать. Но он должен сделать это, не причинив вам вреда.

— А если он это сделает? Поймает меня?

— Тогда вы выбираете.

Эти слова повисли в воздухе.

— Что выбираю? — спросила Серафина, хотя уже знала ответ.

— Принять его, — ответила Морган, — или отвергнуть. Если вы соглашаетесь, образуется связь. Если вы его отвергаете, он отпускает вас. Он не будет вас преследовать. Не будет с вами связываться. Он найдет другого кандидата и начнет всё сначала.

— Вот так просто.

— Вот так просто, — Морган выдержала ее взгляд. — Честь обязывает Хийракки принять решение самки. Оно не подлежит обсуждению. В этом нет никаких лазеек. Это основа всего ритуала.

Серафина откинулась на спинку стула. Ее разум лихорадочно работал, пытаясь найти подвох, ловушку, тот угол зрения, который она упускала.

— Итак, давайте проясним, — медленно произнесла она. — Вы хотите, чтобы я научилась обращаться с инопланетным оружием, отправилась в какие-то отдаленные джунгли, выслеживала воина, который, вероятно, мог бы убить меня голыми руками, раз за разом нападала на него, пока он не сопротивляется, позволила ему в конце концов поймать меня, а затем решила, хочу ли я… что? Стать его парой?

— Да, — ответила Морган. — Именно об этом я и прошу.

Серафина долго сидела в молчании.

Слова висели в воздухе между ними — охота, поимка, выбор, пара — и каждое следующее казалось абсурднее предыдущего. Она всё ждала, когда ее мозг догонит происходящее и переработает это во что-то осмысленное, но он отказывался. Реальность того, что предлагала Морган, лежала у нее в груди как камень, тяжелая и неподвижная.

— Вы в своем уме? — наконец спросила она. — Вы же это понимаете, да?

— Мне уже об этом говорили, — выражение лица Морган не изменилось. — Обычно те, кто в итоге отвечают «да».

— А я не говорю «да».

— Я знаю.

Серафина посмотрела на матовое стекло. Она больше не видела его — ту массивную бронированную фигуру со светящимися красными глазами, — но всё еще чувствовала его присутствие. Он ждал. И наблюдал, даже сквозь преграду.

Она подумала об Арии в реанимации, дышащей через трубку и очнувшейся перед горой долгов, которых она не заслужила. Она подумала об Анджело, пропускающем прием сердечных таблеток, потому что они ему не по карману, и предлагающем продать свой дом, будто это ничего не стоило. Она подумала о своей сгоревшей дотла квартире и о жизни, которую она строила и которая рухнула меньше чем за неделю.

Она подумала о цифрах, которые назвала Морган. Медицинские счета — просто за прохождение обучения. Обучение и дом, если она пойдет дальше. Пенсионный фонд для Анджело.

Всё, в чем нуждалась ее семья, болталось перед ней, как наживка на крючке.

— У меня есть условия, — сказала Серафина.

Морган слегка склонила голову:

— Я слушаю.

— Я не соглашаюсь ни на что из этого. Ни на Охоту, ни на… что бы ни случилось потом. Ни на что.

— Понятно.

— Но я пройду обучение, — Серафина встретилась с ней взглядом и не отвела глаз. — Я приду, научусь тому, чему вы хотите меня научить, и посмотрю, с чем я на самом деле имею дело. И если мне не понравится то, что я увижу — если хоть что-то покажется мне неправильным, — я ухожу. Никаких вопросов, никакого давления, никаких последствий.

Морган на мгновение задумалась:

— А оплата?

— Десять тысяч — мои. Я заработала их тем, что пришла сюда сегодня, — Серафина стиснула зубы. — И, если я завершу обучение, медицинские счета Арии будут оплачены. Все до копейки. Вы так сказали.

— Так я и сказала.

— Я хочу получить это в письменном виде.

— Вы получите это до того, как покинете здание.

Серафина ждала подвоха, возражений — того момента, когда спокойный фасад Морган треснет и обнажит скрытую ловушку. Но этого не произошло.

— Мне нужна возможность связываться с семьей, — добавила она. — Я не исчезну с лица земли без возможности проверять, как дела у моей сестры.

— Это можно устроить.

— Что-нибудь еще? — спросила Морган.

Серафина медленно выдохнула. Ее сердце всё еще колотилось, ладони оставались влажными, но что-то изменилось. Паника улеглась, превратившись во что-то более твердое и холодное. В решимость, возможно. Или просто в мрачное смирение человека, у которого иссякли лучшие варианты.

— Когда я начинаю?

— Завтра, — ответила Морган. — Я пришлю вам детали сегодня вечером. Машина заберет вас в шесть утра.

— Нет.

Бровь Морган слегка поползла вверх:

— Нет?

— Моя сестра в реанимации, — отрезала Серафина. — Она еще не очнулась. Я никуда не поеду, пока не увижу ее, пока не буду уверена, что с ней всё в порядке.

Какое-то время Морган смотрела на нее с непроницаемым лицом. Затем кивнула:

— Когда ожидается, что она придет в себя?

— Врачи сказали, возможно, сегодня вечером. Самое позднее — завтра утром.

— Значит, мы подождем, — Морган достала телефон и быстро что-то напечатала. — Машина заберет вас, когда вы будете готовы. Просто отправьте сообщение на этот номер, — она протянула Серафине простую белую карточку, на которой был напечатан лишь номер телефона. — Только не затягивайте. Расписание тренировок уже составлено.

Серафина взяла карточку и сунула ее в карман:

— Я буду там. Просто не раньше, чем увижу сестру.

— Семья на первом месте, — произнесла Морган. В ее голосе прозвучало нечто — не насмешка, не нетерпение. Нечто, прозвучавшее почти как понимание. — Я уважаю такой подход.

Серафина поднялась, закинув сумку на плечо; тяжесть десяти тысяч долларов давила ей на бедро.

— Я пройду обучение, — сказала она. — И это всё, на что я соглашаюсь.

Морган тоже встала, протягивая руку:

— Это всё, о чем я прошу. Пока что.

Серафина мгновение смотрела на протянутую руку, а затем пожала ее. Хватка Морган была твердой и уверенной — рукопожатие того, кто уже победил и знает об этом.

И возможно, так оно и было.

Серафина развернулась и зашагала к двери. Она не оборачивалась на матовое стекло и не позволяла себе думать о том, что ждет за ним.

Шаг за шагом.

Она толкнула дверь и вышла в коридор; тишина поглотила ее шаги, пока она шла обратно к лифту.

Двери открылись. Она шагнула внутрь и нажала кнопку вестибюля.

Когда лифт начал спускаться, она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

На что, черт возьми, я только что согласилась?

Лифт гудел вокруг нее, унося ее обратно вниз, в мир, который даже не подозревал о том, что существует всего на четыре этажа выше.

Глава 11

Люди Морган организовали для нее номер в отеле — «Ритц-Карлтон» в даунтауне Лос-Анджелеса, из тех мест, которые Серафина видела только снаружи. Вестибюль был отделан мрамором и залит мягким светом, персонал был безупречен и тактичен, а сам номер оказался больше ее сгоревшей квартиры.

Она почти ничего этого не замечала.

Кровать была размера «кинг-сайз», застеленная хрустящим белым бельем, которое, вероятно, стоило больше, чем ее ежемесячная арендная плата. Окна от пола до потолка открывали вид на раскинувшийся внизу город: сверкающие огни, бесконечный поток машин, миллионы жизней, разворачивающихся по сценариям, о которых она никогда не узнает. В номере стояла тишина, он был изолирован от шума внизу — та самая тишина, которую можно было купить за деньги.

Она сидела на краю кровати, все еще в одежде, и смотрела на стену, не видя ее. Десять тысяч долларов лежали в сумке на полу. Белая карточка с номером телефона — на прикроватной тумбочке.

Сон не шел.

Ее мысли продолжали вращаться по одному и тому же невозможному кругу. Матовое стекло, становящееся прозрачным. Массивная фигура за ним — закованная в броню, нечеловеческая, эти красные глаза, светящиеся в полумраке. Стройные сопровождающие с голубой кожей, неподвижно стоящие позади него. Спокойный голос Морган, объясняющий суть ритуалов, охоты и выбора.

Ей даже не сказали, на какого именно инопланетянина она должна будет охотиться.

Это будет потом, в рамках обучения. Морган ясно дала это понять — как и то, что Серафина все еще может пойти на попятную в любой момент. Никакого давления. Никаких последствий. Просто развернуться и уйти.

Это должно было успокаивать. Но вместо этого казалось, будто дверь намеренно оставили открытой, бросая ей вызов переступить порог.

А что, если все это какая-то мистификация?

Мозг продолжал попытки отвергнуть происходящее, списать это на изощренную аферу, бредовый сон, нервный срыв, вызванный стрессом, горем и слишком большим количеством бессонных ночей. Реальность так не работает. Инопланетяне не стоят в офисных зданиях Лос-Анджелеса. Женщин не вербуют охотиться на инопланетных воинов в обмен на оплату медицинских счетов их сестер.

Но инопланетяне, которых она видела, были реальными. В этом не было никаких сомнений. Никакой грим, никакие костюмы или спецэффекты не смогли бы создать то, что она видела за этим стеклом. Она чувствовала это нутром — так же, как знала, когда подозреваемый виновен, так же, как понимала, когда место преступления скрывает тайны, еще не раскрытые уликами.

И информация, которую она искала в телефоне после ухода из того здания… все было там. Инопланетный контакт. Далекие планеты. Торговые станции. Внеземная жизнь, разбросанная по галактике и за ее пределами. Она видела фотографии, видеозаписи, официальные отчеты правительств, которые годами отрицали существование всего этого. Это было реально. Все до единого слова.

Просто раньше она никогда не обращала на это внимания.

И происходило что-то странное. Людей забирали — или они уходили добровольно. Покидали Землю, отправляясь в места с непроизносимыми названиями по причинам, которые она не могла постичь. Некоторые возвращались. Некоторые — нет. Отчеты были туманными, подробностей не хватало, но тенденция была неоспоримой.

Люди уходили.

И теперь она тоже собиралась стать частью всего этого.

Безумие.

Она откинулась на кровать, все еще одетая, и смотрела в потолок, пока цвет неба за окном не сменился с черного на серый, а затем на бледно-золотой.

Она так и не уснула.

Дорога обратно в Сан-Диего заняла чуть больше двух часов.

Серафина въехала на парковку больницы с воспаленными глазами и головной болью от кофеина, держась лишь на адреналине и упрямом отказе сдаться до того, как увидит лицо сестры.

Когда она вошла, Анджело уже был там: он сидел, ссутулившись в кресле у кровати Арии, с криво сидящими на носу очками для чтения и забытой на коленях открытой книгой в мягкой обложке. Он поднял взгляд, когда вошла Серафина, и в выражении его лица что-то изменилось — возможно, это было облегчение или просто усталость человека, проведшего слишком много ночей в больничных залах ожидания.

— Она очнулась около часа назад, — тихо сказал он. — Врач сказала, что все выглядит хорошо. Без осложнений.

Серафина выдохнула, даже не осознав, что все это время задерживала дыхание.

Она подошла к кровати и посмотрела на сестру.

Ария казалась маленькой на фоне белых простыней; ее темные волосы растрепались и разметались по подушке спутанными волнами. Больничная рубашка свободно висела на ее худом теле, а бледно-голубая ткань делала ее и без того бледную кожу еще более бесцветной. Под глазами залегли темные, синюшные круги — такие бывают от дней боли и прерывистого сна. Шею обвивала белая повязка, суровая и стерильная, скрывающая разрез, через который доктор Рао удалила зоб, медленно душивший ее. Из-под рубашки тянулись провода мониторов, подключенные к аппаратам, которые тихо и размеренно пищали. В тыльную сторону ладони была введена капельница, а пластырь, удерживающий ее, уже начал отклеиваться по краям.

Но ее глаза были открыты — уставшие и растерянные, но открытые.

Серафина почувствовала, как в груди что-то разжалось — узел, о существовании которого она даже не подозревала. Облегчение захлестнуло ее, и на мгновение тяжесть последних нескольких дней спала с ее плеч.

Она издала медленный, дрожащий выдох. С Арией все было в порядке. Опухоль на шее — та самая, что сжимала ее, как питон, медленно лишая кислорода на протяжении месяцев, — исчезла.

Жизнь могла продолжаться.

— Привет, — произнесла Ария грубым, едва слышным шепотом, сорванным из-за травмы горла. — Выглядишь паршиво.

Серафина рассмеялась — коротким, надломленным звуком, застрявшим в горле: — Чья бы корова мычала.

Анджело поерзал в кресле, откладывая книгу.

— Доктор делала обход рано утром, — сказал он. — Восстановление идет хорошо. Анализы крови в норме, голос в порядке… — он кивнул в сторону Арии. — Немного хриплый, но это ожидаемо. Все будет хорошо.

Он сделал паузу, и его лицо чуть смягчилось — облегчение пробилось сквозь усталость.

— Пришли результаты гистологии, — добавил он. — Ничего злокачественного. Доктор Рао не думает, что оно вернется.

Серафина почувствовала, как подкашиваются ноги. Она вцепилась в поручень больничной койки, чтобы устоять.

Ничего злокачественного. Оно не вернется.

Какое-то мгновение она не могла произнести ни слова. Тяжесть последних дней — пожар, счета, невозможное собеседование, инопланетяне за стеклом — все это давило на нее, но эта единственная хорошая новость прорезала мрак, как луч света сквозь дым.

С ее сестрой все будет в порядке.

Что бы ни случилось дальше, по какому бы безумному пути Серафина ни собиралась пойти, по крайней мере, это было точно.

С Арией все будет в

Ария пошевелилась на подушках, слегка поморщившись от этого движения.

— Сера, — сказала она все тем же хриплым голосом. — Счета. Я слышала, как медсестры разговаривали. Операция, реанимация… это будет…

— Сейчас не думай об этом, — отрезала Серафина.

— Как я могу не думать? — глаза Арии заблестели. — У меня нет страховки, которая покрыла бы все это. Моей стипендии больше нет. Я даже не могу…

— Ария, — голос Серафины был твердым. — Хватит. Я все решу.

Анджело подался вперед в своем кресле, нахмурив брови:

— Как именно решишь? Сера, речь идет о сотнях тысяч долларов. Одни только кредиты…

— Я работаю над этим, — сказала Серафина. — У меня есть работа. Высокооплачиваемая. Я не могу много о ней рассказывать, но я найду деньги.

Они оба уставились на нее.

— Мне нужно уехать на какое-то время, — продолжила она. — На несколько недель, может, дольше. Анджело, ты останешься здесь с Арией. Поможешь ей с восстановлением.

Она залезла в сумку и вытащила конверт — те самые десять тысяч долларов, все еще хрустящие и перетянутые лентой. Она протянула его ему.

Глаза Анджело расширились:

— Откуда у тебя это?

— Кое-что отложила на черный день.

— Сера, я не могу это взять…

— Не будь идиотом, — ее голос прозвучал резче, чем она хотела, и она тут же его смягчила. — Это для Арии. И для тебя. Конечно, ты можешь их взять.

Он смотрел на деньги в ее руке, стиснув челюсти. Она знала этот взгляд. Он был гордым человеком, который всю жизнь работал, обеспечивал семью и никогда ни у кого не просил помощи. Взять деньги у падчерицы — даже сейчас, даже ради этого — противоречило всей его сути.

— Отдашь потом, — тихо добавила она.

Именно это ему и было нужно. Его лицо смягчилось, а напряжение в плечах немного спало. Он протянул руку и взял конверт.

— Я все верну, — пообещал он. — До последнего цента.

— Я знаю, что вернешь.

— Куда ты уезжаешь? — вмешался голос Арии, полный тревоги. Она слегка приподнялась, снова поморщившись. — Сера, ты не можешь тянуть все это на себе. Давай все обсудим. Не руби сплеча.

Серафина наклонилась и поцеловала сестру в лоб, вдыхая ее знакомый запах, пробивающийся сквозь больничный аромат антисептиков.

— Ария. Все хорошо. Доверься мне, — она отстранилась и посмотрела сестре в глаза. — Твой папа теперь здесь. Он о тебе позаботится.

Ария открыла рот, чтобы возразить, но Серафина покачала головой:

— Отдыхай. Поправляйся. Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться.

Она хотела бы рассказать им правду. Но они бы не поверили — не поверили бы, насколько она сошла с ума, на что согласилась и что видела за матовым стеклом в офисном здании Лос-Анджелеса.

Они бы решили, что она спятила.

Возможно, так оно и было.

Она осталась еще на несколько часов: сидела у кровати Арии, слушала тихие истории Анджело ни о чем конкретном и смотрела, как сестра то проваливается в сон, то просыпается. Дневной свет, льющийся из окна, стал золотистым и теплым, и на какое-то время мир показался почти нормальным.

Затем она встала, собрала вещи и попрощалась.

Анджело проводил ее до дверей палаты. Он положил руку ей на плечо — грубую, мозолистую, знакомую.

— Будь осторожна, — сказал он. — Чем бы это ни было.

— Буду.

Она вложила ключи от «Аутбэка» ему в руку:

— Многоуровневая парковка, второй этаж. Пользуйся, если понадобится.

Он посмотрел на ключи, затем на нее; в его глазах читались вопросы, но задавать он их не стал.

— Я за ней вернусь, — сказала она.

Она не оглядывалась, идя по коридору; ее шаги гулко отдавались от линолеума.

Снаружи солнце уже начинало садиться, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Она достала белую карточку, которую дала ей Морган, и посмотрела на номер телефона.

Затем набрала сообщение.

Я готова.

Ответ пришел через несколько секунд.

Машина будет через тридцать минут.

Она нашла скамейку возле зоны посадки, села и стала ждать.

Глава 12

Вызов поступил, когда Макрат находился на тренировочных аренах.

Он часами отрабатывал боевые маневры: работу с клинком, ближний бой, схемы уклонения, которые доводили его рефлексы до предела. Его мышцы горели от той усталости, которая обычно приносила ясность.

Но ясность так и не наступала.

Беспокойство никуда не делось, свернувшись под ребрами, словно хищник, ожидающий момента для броска. Он чувствовал, как оно нарастает со времен инцидента на Центральной станции, со времени засады, с тех пор, как под его руками погиб гражданский. Насилие помогло, но лишь на короткое время. Облегчение улетучилось, и давление вернулось, став еще острее, чем прежде.

Ему нужна была разрядка.

Посланник приблизился с осторожностью, остановившись далеко за пределами дистанции удара. Разумно. Репутация Макрата бежала впереди него, и только глупцы подходили слишком близко без приглашения.

— Кха'руун. — Посланник склонил голову, отводя взгляд. — Верховный Арбитр требует вашего присутствия. Немедленно.

Макрат замер, его клинок завис на середине замаха. Жорен не разбрасывался вызовами просто так, даже для воинов его ранга.

Он вложил оружие в ножны и молча последовал за ним.

Покои Верховного Арбитра выходили прямо на раскинувшиеся за ними джунгли; их разделял лишь прозрачный барьер, пропускавший звуки и запахи. Где-то внизу, пробиваясь сквозь камни и корни, грохотала река. Жара накатывала медленными волнами. Мир жил своей жизнью, неподвластный законам.

Жорен стоял у барьера. Его темно-серая кожа была изрезана морщинами от возраста и бремени ответственности. Его серебристые глаза были спокойны — спокойнее, чем ожидал Макрат, а длинные черно-зеленые волосы были собраны в низкий хвост, скользнувший по плечам, когда он обернулся.

— Кха'руун, — произнес Жорен. — Спасибо, что пришел.

Макрат остановился в трех шагах от порога. Вежливость из уст Верховного Арбитра означала, что сейчас последует нечто важное.

— Самка найдена, — сказал Жорен.

Эти слова упали в тишину зала, словно камень, брошенный в спокойную воду.

Всё тело Макрата напряглось. Его плоть непроизвольно шевельнулась под оболочкой, реагируя на эту возможность еще до того, как сознание успело переварить слова. Внизу живота расцвел жар. Его когти на долю секунды выдвинулись, прежде чем он взял себя в руки.

Самка. После стольких лет. Самка.

— Человек, — продолжил Жорен. — С планеты под названием Земля. Она прошла первичный отбор и согласилась на обучение.

Человек.Это слово прокатилось в его мыслях — чуждое и странное. Он знал об этом виде: хрупкие, недолговечные, до недавнего времени запертые в пределах одного мира. Он не встречал ни одного из них. И мысль о человеке как о паре для связи никогда не приходила ему в голову.

— Тебе будет позволено наблюдать за ней во время

Достойна.

Сама эта мысль казалась почти абсурдной. Что мог предложить воину Кха'руун человек — маленький, мягкий, неиспытанный? Что она вообще могла понимать об Охоте, о связи, о том, что значит столкнуться с хищником и выжить?

— А если я откажусь? — спросил Макрат.

— Тогда мы найдем другого кандидата. А ты будешь ждать, — серебристые глаза Жорена немигающе уставились на него. — Но у тебя осталось мало времени, Кха'руун. Мы оба это знаем. Разрушение ускоряется. Еще один инцидент, подобный тому, что произошел на Центральной станции, и Совет будет вынужден принять меры. Сдерживание. Изоляция.

Макрат почувствовал, как внутри него вскипает ярость — дикая, злобная, мгновенная.

Сдерживание? Пусть только попробуют.

Должно быть, эта мысль отразилась в его позе, потому что Жорен поднял руку.

— Спокойно, — произнес Верховный Арбитр. — Я тебе не враг, Макрат. Я пытаюсь спасти тебя от того, чтобы ты не стал врагом для них.

Между ними повисло молчание.

— Где будет проходить Охота? — наконец спросил Макрат.

— На Земле.

Это слово ударило его, как пощечина.

— Нет, — его голос прозвучал жестче, чем он рассчитывал. — Это должно быть здесь. В джунглях Итры. Такова традиция. Таков закон.

— Закон допускает исключения, — спокойно ответил Жорен. — И это одно из них.

— Я не стану проводить Охоту на чужой земле. Самку следует привезти сюда…

— И рискнуть полностью убить ее мотивацию? — перебил Жорен. — Подумай, Макрат. Она человек. Она никогда не покидала свой мир. Если мы перевезем ее через всю галактику на планету, которую она не в силах постичь, в окружение видов, которые приводят ее в ужас, как, по-твоему, она сможет охотиться? Она замрет от страха. Она сломается. И ты упустишь свой единственный шанс.

Когти Макрата рефлекторно сжались.

— Она должна чувствовать себя уверенно, — продолжил Жорен. — Опираться на знакомую почву. Охота требует, чтобы она шла на тебя со всей силой, на которую способна. Этого не произойдет, если она будет парализована страхом еще до ее начала.

— Она должна меня бояться.

— Так и будет, — голос Жорена чуть смягчился. — Но одного лишь страха недостаточно. Ты это знаешь. Для Охоты нужен огонь. Сопротивление. Воля к борьбе. Если ты отнимешь это у нее еще до начала, ты обречешь самого себя.

Макрат стоял, вытянувшись в струну, туго свернув хвост позади себя; каждый его инстинкт вопил против такой уступки.

Но за этим сопротивлением он понимал, что Жорен прав.

Он видел, что происходило, когда Охота проваливалась: когда самцы давили слишком сильно, когда самки ломались под давлением, когда связи так и не формировались, потому что одна из сторон была сломлена еще до начала ритуала.

Он не позволит, чтобы это случилось с ним.

— Хорошо, — процедил он; слово скрежетнуло, словно камень о камень. — Земля.

Жорен склонил голову.

— Транспорт будет готов к утру. Путь займет три дня. У тебя будет доступ к каналам наблюдения во время полета: ты сможешь изучать ее тренировки, ее успехи, ее темперамент. Распорядись этим временем с умом.

Три дня.

Три дня на то, чтобы наблюдать, как человеческая самка готовится открыть на него Охоту.

Три дня, чтобы решить, стоит ли она этого риска.

— А если я сочту ее подходящей? — спросил Макрат.

— Тогда Охота состоится, — на лице Жорена промелькнула тень улыбки. — И мы посмотрим, из чего сделан этот человек.

Макрат вернулся в свои покои, когда последние лучи света угасли за кронами джунглей.

Он стоял перед смотровым окном, вглядываясь в биолюминесцентный лес, тянущийся к горизонту, и думал о том, на что только что согласился.

Человеческая самка.

Маленькая. Хрупкая. Чуждая во всем, что имело значение.

И все же… она согласилась на обучение. Она увидела доказательство того, что существует за пределами ее мира, и не сбежала. Она посмотрела в лицо невозможному и ответила согласием.

Это означало, что в ней есть огонь.

Он будет наблюдать за ней. Будет ее оценивать. Посмотрит, есть ли в ней тот огонь, которого требует Охота, та жестокость, то сопротивление, тот отказ ломаться.

Земля находилась под защитой Марак — в этом Жорен его заверил. Но защита от флотов и вторжений сильно отличалась от защиты от одинокого Кхелара с кровной местью, которому нечего терять.

Записи с Центральной станции разлетелись по нейтральным системам за считанные часы. Его шлем теперь был узнаваем. Найдутся те, кто помнит погибших. Те, кто винит его за тела, оставленные остывать на полу вестибюля.

Он отбросил эти мысли. Пусть приходят. Он с радостью встретит насилие.

А если в ней нет этого огня…

Его когти снова сжались.

Тогда он найдет другой путь. Или же погрузится в безумие, ожидающее всех Кха'руунов, не создавших связь, и у Совета появится предлог его уничтожить.

Он закрыл глаза и позволил тишине покоев окутать себя.

Через три дня он увидит ее впервые.

От этой мысли в груди скрутился жар — беспокойный и требовательный. Он представил ее лицо, хотя у него не было ни единого образа, на который можно было бы опереться. Представил, как она сражается. Представил ее под собой.

Его плоть напряглась под оболочкой, и он позволил этому ощущению нарастать, не ища разрядки.

Три дня.

Через три дня всё изменится.

Глава 13

Внедорожник прибыл ровно в то время, что было указано в сообщении.

Черный, с тонированными стеклами, он стоял с работающим двигателем в зоне посадки больницы, пока последние лучи света покидали небосвод. Серафина молча забралась на заднее сиденье. Водитель тоже не проронил ни слова — просто отъехал от обочины и направился на север.

Она смотрела, как Сан-Диего исчезает в заднем стекле: больница, где спала Ария, улицы, по которым она сотни раз ездила навещать сестру, город, который так и не стал для нее настоящим домом, но в котором жили все, кого она любила. Всё это отдалялось, сменяясь темнеющим шоссе и первыми тусклыми звездами.

Она сделала всё, что могла. Ария была стабильна. У Анджело были деньги и машина. Самые острые проблемы были решены.

Теперь у нее было это.

Это больше не казалось работой; это ощущалось как нечто иное — как дверь, в которую она входила, потому что все остальные двери за ее спиной закрылись. Или, возможно, это было нечто более экзистенциальное: шанс стать кем-то другим.

Гнев всё ещё был с ней. Она чувствовала его под ребрами — свернувшийся кольцом и ждущий своего часа.

Ее квартира, превратившаяся в

Она видела, как от этого умерла ее мать.

Не от рака — хотя в итоге убил ее именно он, — а от медленного удушения счетами, отказами и страховыми компаниями, которые рассматривали человеческую жизнь как статью расходов, подлежащую минимизации. Анджело едва не обанкротился, пытаясь угнаться за платежами; он дважды рефинансировал дом и брал сверхурочные, пока у него не начали трястись руки и не стало сдавать сердце. И в конце концов всё это не имело никакого значения: ее мать всё равно умерла, а долги продолжали жить.

Серафине тогда было пятнадцать. Она научилась читать страховые полисы как криминальные сводки, выискивая ложь, спрятанную в мелком шрифте. Она усвоила, что система не сломана — она работает ровно так, как и задумывалось. Она была создана для того, чтобы выжать из тебя всё до последней капли, а затем позволить тебе умереть.

С тех пор она несла в себе это знание. Оно сделало ее хорошим детективом. Но оно же и вымотало ее так, как она не смогла бы объяснить никому, кто не пережил подобного.

И теперь она уезжала.

Ее прежняя жизнь, эта постоянная рутина, однообразие, чувство того, что время идет, но ничего по-настоящему не меняется…

Всё это закончилось.

И, возможно, какая-то часть ее хотела, чтобы этому пришел конец.

Та версия нее, которая села в этот внедорожник, была не той Серафиной, которая вернется обратно.

Если она вообще вернется.

Внедорожник ехал сквозь ночь, на север через бесконечные пригороды Лос-Анджелеса, а затем на восток, в пустыню. Серафина дремала урывками, вздрагивая и просыпаясь каждый раз, когда менялось дорожное покрытие или когда водитель притормаживал перед съездом. Она не спрашивала, куда они едут. Она не была уверена, что хочет это знать, пока они не доберутся до места.

Прошли часы. Огни города померкли, сменившись темнотой настолько абсолютной, что казалось, будто они въезжают в пустоту. И вот, наконец, внедорожник свернул с шоссе на дорогу, которой не было ни на одной карте, которую она когда-либо видела.

Они остановились на частном аэродроме под Тусоном, когда первые серые лучи рассвета коснулись восточного горизонта. Морган уже ждала их.

Она стояла на краю взлетной полосы в такой же сшитой на заказ одежде, как и на собеседовании — дорогой, неброской и совершенно неуместной на фоне пыли и кустарников аризонской пустыни.

— Детектив, — произнесла Морган, когда Серафина подошла ближе. — Готовы?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, — губы Морган слегка изогнулись. — В этом-то весь и смысл.

Она развернулась и зашагала к невысокому зданию на краю аэродрома. Серафина последовала за ней.

Здание было пустым, если не считать двери, которой там быть не должно.

Она была из металла или чего-то похожего на металл, а ее края стыковались с рамой под углами, не поддающимися никакой логике. Глаза Серафины так и норовили соскользнуть с нее, посмотреть на что-то другое, на что угодно. Требовались усилия, чтобы удерживать взгляд на ее поверхности.

— Сбивает с толку, не правда ли? — заметила Морган. — Когда я впервые увидела такую штуку, то не могла смотреть на нее прямо больше пары секунд.

— Что это?

— Порог, — Морган прижала ладонь к панели, которую Серафина до этого не замечала. Дверь открылась со звуком, похожим на затаенный вдох. — Корабль находится по ту сторону.

Серафина уставилась в открывшийся за дверью коридор. Он уходил вперед, его темные стены изгибались, уходя в тень, а поверхности слабо светились светом, у которого не было видимого источника. Воздух гудел на частоте, которую она скорее чувствовала, чем слышала, и этот гул отдавался вибрацией в зубах.

— Корабль, — повторила она.

— Мы не полетим в Коста-Рику коммерческим рейсом, детектив, — Морган без колебаний шагнула в дверной проем. — Идете?

Серафина последовала за ней.

Коридор изогнулся, затем пошел под уклон и наконец вывел их в пространство, которое никак не могло поместиться внутри здания, в которое она вошла. Ангар, огромный и высокий, как собор, вырубленный в земле под пустыней. Его свод уходил так высоко, что терялся в темноте, а стены изгибались по обе стороны, словно ребра какого-то гигантского погребенного существа. И в самом центре находился корабль.

Серафина остановилась.

Он был прекрасен. Это была ее первая мысль, прежде чем мозг осознал, на что именно она смотрит. Прекрасен той красотой, которой обладают хищники — обтекаемый, темный, созданный для целей, которые она не могла до конца постичь. Его поверхность была бесшовной, монолитной, и все ее изгибы говорили о скорости, мощи и абсолютной уверенности в своем предназначении.

Он был не от мира сего. Она смотрела на инопланетный корабль, который непостижимым образом стоял в ангаре под аризонской пустыней и ждал ее.

— Это по-настоящему, — сказала она. И это не было вопросом.

— Да, — ответила Морган. — По-настоящему.

— Кому это принадлежит? — спросила Серафина. — Кто всем этим управляет — программой, кораблями, всем… этим?

— Всё сложно, — произнесла Морган. — Если вкратце: существует сеть. Люди и пришельцы работают вместе, создавая то, чего не существовало до первого контакта. Программа подбора пар — это часть проекта, но всё гораздо масштабнее.

— Насколько масштабнее?

— Намного масштабнее, — Морган зашагала к кораблю. — Вы поймете больше по мере продвижения обучения. А пока вам нужно знать лишь то, что у нас есть ресурсы. Земные ресурсы, инопланетные ресурсы — больше, чем у любого правительства или корпорации. Те, кто управляет этой сетью, не мыслят категориями денег, как люди. Они мыслят категориями результатов.

— И результат, которого они добиваются… это что? Люди, спаривающиеся с пришельцами?

Морган оглянулась на нее:

— Совместимость. Связь. Виды, способные преодолеть пропасть между мирами, — она сделала паузу. — Знаю, звучит странно. Когда-то мне это тоже казалось странным.

— До Киракса.

— До Киракса, — на лице Морган промелькнуло нечто теплое и личное. Затем оно исчезло, сменившись привычным самообладанием. — Нам пора на борт. Окно скоро закроется.

Интерьер корабля оказался совсем не таким, как ожидала Серафина. Она представляла себе холодный металл, резкий свет и стерильную эффективность военного транспорта. Вместо этого коридоры были теплыми, освещение — мягким, а поверхности казались под пальцами гладкими и почти органическими. В воздухе витал едва уловимый аромат — чего-то зеленого и живого.

Морган вела ее по кораблю с уверенностью человека,

Они игнорировали ее, их взгляды скользили мимо, словно она была предметом мебели — просто еще одним пассажиром, которого везут туда, куда обычно отвозят людей, перешагнувших через двери, которых не должно существовать.

Морган проводила ее в небольшую каюту — уединенную, тихую, оборудованную кроватью, которая приняла форму ее тела, стоило ей на нее сесть.

— Полет займет примерно четыре часа, — сказала Морган. — Мы приземлимся в тренировочном комплексе до рассвета. Советую вам отдохнуть.

— Куда именно мы направляемся?

— В Коста-Рику. На базу в горах, недалеко от побережья, — Морган задержалась в дверях. — Остров, где будет проходить Охота, находится неподалеку. Исла-Сомбра.

— Остров Теней. Звучит совершенно не зловеще.

— Вы говорите по-испански.

— Я детектив в Лос-Анджелесе. Волей-неволей нахватаешься.

Губы Морган слегка изогнулись:

— Отдыхайте, детектив. Завтра вы начнете учиться охотиться на то, на что еще никто никогда не охотился.

Она вышла, и дверь за ней герметично закрылась со звуком, похожим на затаенный вдох.

Серафина сидела на кровати, которая была не совсем кроватью, на корабле, которого не должно было существовать, и летела сквозь ночь навстречу будущему, которое не могла себе даже представить.

Гнев всё еще был с ней, но теперь под ним таилось нечто иное — чувство… пожалуй, изумления. Она находилась на инопланетном корабле. Ей предстояло учиться охотиться на инопланетного воина. Вселенная оказалась больше и удивительнее, чем она когда-либо могла поверить, и она собиралась стать ее частью.

Это было страшно и невозможно, и при этом она чувствовала себя живой так, как не чувствовала уже много лет.

Она не помнила, как заснула, но, должно быть, это произошло, потому что, когда дверь ее каюты открылась и в проеме появилась Морган, тело Серафины резко дернулось от пробуждения, сопровождавшегося острой дезориентацией прерванного сна.

— Мы приземляемся, — сказала Морган. — Следуйте за мной.

Корабль снижался в темноте. Серафина скорее почувствовала это, чем увидела: едва уловимое изменение давления, перемена в гуле двигателей, а затем — неподвижность. Воздух внутри корабля, казалось, сгустился и потеплел, и еще до того, как открылись двери, она поняла, что они прибыли в место, разительно отличающееся от аризонской пустыни.

Они вышли на посадочную площадку, вырубленную в склоне горы, и джунгли обрушились на нее, как стена.

Влажность была мгновенной и абсолютной; она облепила кожу, словно второй слой одежды, и с каждым вдохом вдавливалась в легкие. В считанные секунды на ее лбу, шее и пояснице выступила тонкая пленка пота. Воздух был настолько густым от влаги и жизни, так сильно отличаясь от сухого зноя Лос-Анджелеса, что ее тело не понимало, как к нему приспособиться.

А звуки…

Джунгли не знали тишины. Они кричали, стрекотали, жужжали и перекликались — тысячи голосов наслаивались друг на друга в какофонии, которая, казалось, исходила отовсюду одновременно. Невидимые насекомые. Птицы, которым она не знала названия. Что-то, шуршащее и щелкающее в подлеске, затихающее при ее приближении, лишь чтобы возобновить свой хор у нее за спиной. Этот шум был настолько плотным, что казался осязаемым, давил на барабанные перепонки и мешал слышать собственные мысли.

Внизу, под посадочной площадкой, во все стороны простирался лес — море черноты, различимое лишь как более темный мрак на фоне неба; силуэты, которые могли быть деревьями, а могли быть и чем-то совершенно иным. Кроны поглощали тот скудный звездный свет, что пробивался сквозь облака, и казалось, будто тени под ними движутся по собственной воле.

Руки Серафины дрожали.

Она заметила это, когда сжала ремень сумки — мелкая дрожь, пробежавшая по пальцам, едва заметная, но игнорировать ее было невозможно. Страх и тревога… но под ними скрывалось нечто иное. Нечто, ощущавшееся почти как предвкушение, хотя она не хотела называть это так.

Она стояла на горе в Коста-Рике, прибыв туда на инопланетном корабле, готовясь к обучению охоте на воина из другого мира. Сама абсурдность происходящего должна была вызвать у нее смех. Но вместо этого ее пульс бешено колотился в горле.

Затем до нее донесся запах: густой, зеленый и одновременно гнилостный. Растительность и распад — тот самый цикл роста и смерти, который питал экосистему джунглей. Невидимые цветы пробивали своим ароматом тяжелые запахи влажной земли и разлагающейся листвы. А под всем этим таилось нечто мускусное, животное и дикое — напоминание о том, что это место принадлежало тем, кто охотится, и тем, на кого охотятся.

Она не была здесь на вершине пищевой цепи. Это осознание осело в костях с неприятной уверенностью.

Морган зашагала к тропе, ведущей вниз от посадочной площадки, и Серафина последовала за ней. Ее тело двигалось на автопилоте, ноги находили опору на скользких от влаги каменных ступенях, пока разум отчаянно пытался осмыслить реальность того, где она находилась и что делала.

Комплекс медленно проступал из темноты — невысокие здания, вписанные в склон горы, едва различимые до тех пор, пока они не подошли к ним вплотную. Строения казались выросшими из самих джунглей: стены были покрыты лианами и мхом, а линии крыш настолько сливались с кронами деревьев, что она могла бы пройти мимо, ничего не заметив.

Плечи Серафины были напряжены. Челюсть сводило от того, как сильно она ее стиснула. Каждая тень на периферии зрения, казалось, приходила в движение, и ей приходилось бороться с желанием разворачиваться на каждое фантомное шевеление, прижаться спиной к чему-то твердому и сканировать периметр на наличие угроз. Вся ее профессиональная подготовка вопила о том, что всё это неправильно: эта темнота, эта незнакомая местность, эта уязвимость, с которой она шла в неизвестное место без поддержки и без плана эвакуации.

И всё же она продолжала идти.

Она на это согласилась. И теперь она была здесь. Она зашла так далеко в этом безумном путешествии, переступила через дверь, которой не должно существовать, и летела сквозь ночь на корабле, опровергающем всё, что она думала, будто знает о мире.

Пришельцы были реальны. Она видела это своими глазами — корабль, экипаж, технологии, гудящие на частотах, которые ее человеческие чувства едва могли уловить. А ведь она думала, что за свою карьеру насмотрелась всякого. Трупы, не поддающиеся логике. Места преступлений, казавшиеся инсценировкой сумасшедшего. Будничная жестокость, которую люди причиняли друг другу по причинам, не поддающимся осмыслению.

Но

Она чувствовала себя как-то отстраненно. Словно наблюдала за собой со стороны, как ее тело механически следует за Морган по тропинке, на территорию комплекса, навстречу тому, что ждало впереди. Всё происходило слишком быстро, и реальность происходящего соскальзывала с ее сознания, как вода со стекла. Позже, она знала это, ее накроет. Позже ей придется остаться наедине с тем, что она видела и на что согласилась.

Но не сейчас. Сейчас был только следующий шаг. Следующий вдох. Влажный воздух, наполняющий легкие, джунгли, кричащие вокруг, и темнота, наступающая со всех сторон.

Теперь пути назад не было.

— Добро пожаловать на базу, — сказала Морган, остановившись перед дверью, которая выглядела деревянной, но, вероятно, таковой не являлась. — Ваше обучение начнется на рассвете.

Серафина посмотрела на дверь. Затем оглянулась на джунгли позади себя — жуткую стену звуков, теней и невидимых существ. Она посмотрела на небо, где набежавшие облака скрыли звезды, оставив лишь непроглядную черноту.

Она приехала сюда, чтобы охотиться на то, на что еще никогда не охотились, чтобы заработать деньги, которые спасут ее семью.

Отчаяние толкнуло ее на безумие.

Она не знала, была ли это смелость, безвыходность, или она просто слишком устала, чтобы повернуть назад.

Устала от всего.

Может быть, в этом и была истинная причина. Может быть, ей хотелось чего-то… другого.

А может, это уже не имело значения.

Она потянулась к ручке двери.

Глава 14

«Ветрак» рассекал пустоту, словно клинок спокойную воду; точки перехода схлопывались за ним по мере того, как он продвигался к Внешнему кольцу.

Это был крейсер Хайракки — среднего класса, созданный скорее для дальних перелетов, чем для боя, хотя на нем было достаточно оружия, чтобы отбить охоту у любого глупца, который попытался бы его перехватить. Жорен лично организовал транспорт, задействовав связи, о которых Макрат не просил. Верховный Арбитр хотел, чтобы эта Охота увенчалась успехом. Было ли это сделано ради блага самого Макрата или ради стабильности касты Кха'руун в целом, Макрат не знал. Он подозревал второе.

Путь должен был занять три дня. Три дня перелета по нанесенным на карты коридорам и неизведанным участкам, гравитационных маневров вокруг колодцев и прорывов через точки перехода, которые разорвали бы на куски корабль классом ниже. «Ветрак» справлялся с этим без жалоб, его корпус лишь слегка постанывал, когда реальность искажалась вокруг них.

У Макрата были собственные покои — небольшая каюта ближе к корме корабля, вдали от жилых отсеков экипажа. Экипаж «Ветрака» состоял в основном из Хийракки касты Са'кет, нескольких инженеров Кел'воран и единственного пилота Саэл, который никогда не покидал рубку. Они обходили Макрата стороной. Не из неуважения, а повинуясь инстинкту.

Все знали, кто такие Кха'руун. Все знали, на что он способен и что он совершил.

Его оставляли в покое, и он предпочитал именно это.

Он чувствовал беспокойство; предвкушение сворачивалось под ребрами — то горячее и нетерпеливое, то мрачное и бурлящее. Пробуждался старый гнев — тот, что никогда не засыпал до конца. Он жил в его груди, как тлеющие угли, вспыхивая, когда член экипажа вздрагивал при его приближении, когда он ловил свое отражение в смотровом окне и видел лишь тот силуэт, который видели остальные. Безликую маску. Бронированные плечи. Хищника, которого они чтили и избегали одновременно.

Он заслужил такую реакцию. Десятилетия службы позаботились об этом.

Войны на чужой земле. Убийства, которые переламывали ход конфликтов, в которых его народ не мог позволить себе проиграть. Кампании по подавлению на внешних территориях. Тихая, эффективная работа оружия, направленного туда, куда требовало выживание. Он убивал на станциях, подобных этой, в джунглях гуще, чем на Итре, в мирах настолько холодных, что его броне приходилось генерировать тепло, чтобы кровь продолжала течь по жилам. Он делал то, что от него требовалось, снова и снова, потому что именно для этого и существовали Кха'руун.

Его народ был благодарен. Его народ был в безопасности.

Но его народ также смотрел сквозь него, когда он шел среди них, их запаховые следы натягивались, а тела отстранялись. Они чествовали его в официальных отчетах и избегали при личных встречах, потому что стоять слишком близко означало вспоминать о крови на его руках. О телах. О необходимости того, кем он был.

Он устал от этого.

Предполагалось, что воин Кха'руун должен заявить права на одну самку. Одна связь. Одна душа, чтобы стать якорем для его собственной на протяжении долгих веков службы. Это было не предпочтением — это был биологический императив, вплетенный в их клетки. Без пары для связи воин в конце концов изнашивался. Терял себя в насилии, для которого был выведен. Превращался в нечто, что нужно было уничтожить.

Макрат видел, как это происходило с другими. И сам был тем, кто их уничтожал, и не раз.

Он не станет таким. Он отказывался.

Но цикл за циклом, Охота за Охотой, ни одна самка не выбирала его. Самки Хайракки чувствовали, кем он был — смерть, которую он нес в себе, тьму, цепляющуюся за него, как вторая кожа. Они уважали его службу. Они были благодарны за то, что он существует.

Они его не хотели.

Он был сильнейшим в своей касте и самым одиноким. Эта ирония холодным камнем лежала в его груди.

Он уезжал от своего народа, от своего мира. В этом не было ничего нового. Он провел больше времени своей жизни на кораблях, станциях и чужих землях, чем на Итре. Кха'рууны были оружием, а оружие отправлялось туда, где в нем нуждались.

Но Земля… он никогда раньше там не был. Она находилась в галактике, которую они редко посещали, в захолустной системе, лишь недавно привлекшей внимание значимых видов. Марак из Люксара взял ее под свою защиту, что означало, что она больше не была такой уж захолустной, но по галактическим меркам все еще оставалась примитивной. Мир мягких существ, едва научившихся покидать собственную атмосферу.

Ее обитатели не могли стать для него достойными противниками. Уж она-то точно не станет.

Он говорил себе, что это не имеет значения. Эта Охота была формальностью — биологической необходимостью, не более того. Он предъявит права на самку, потому что этого требовало его тело, потому что альтернативой было безумие, потому что Жорен вложил эту возможность ему в руки, а он был слишком прагматичен, чтобы отказаться.

Он ничего не ждал. Он усвоил урок.

И все же ему было любопытно. Он видел записи земных

Но принципы останутся теми же. Охота. Уклонение. Поимка.

Он мог сделать это где угодно.

Он включил записи тренировок — тактическая оценка, сказал он себе. Стандартная подготовка. Он делал это и раньше, с кандидатками, которые сливались в одну ничем не примечательную массу.

Трансляция ожила с легким мерцанием.

И всё остановилось.

Маленькая самка с темными волосами и жестким взглядом.

Макрат замер. Его когти впились в консоль. Дыхание перехватило где-то под ребрами, отказываясь вырваться наружу.

Что…

Она была маленькой, хрупкой и совершенно ничем не примечательной по всем известным ему стандартам. Мягкой там, где Хайракки были покрыты броней. Слабой там, где они внушали трепет. Ее кожа была голой и уязвимой, лишенной пластин или дермальных щитков, оставляя плоть, мышцы и кости практически беззащитными.

Ему следовало отвести взгляд. Включить другой фрагмент. Отмахнуться от нее, как он отмахивался от всех остальных.

Но он не мог.

Она проходила боевые тренировки так, словно ей нужно было что-то доказать — не инструкторам, не программе, а самой себе. Тому, что вообще привело ее сюда. Каждый ее удар имел вес. На каждую неудачу она отвечала тяжелым выдохом и возвратом в исходную позицию — никаких колебаний, никаких признаков того, что она сдается.

Он смотрел, как она принимает удар, который должен был повалить ее на землю. Смотрел, как она пошатнулась, сплюнула кровь на мат и снова встала в стойку.

И снова пошла в атаку.

Жар шевельнулся внизу его живота, скапливаясь там, где не должно было быть ничего. Его плоть стала чувствительной под броней, давя на ткани, которые ни на что не реагировали уже много циклов.

Его тело всё поняло еще до того, как разум успел это осознать.

Она.

Нет. Это было невозможно. Она была человеком — чужой, несовместимой, стоящей ниже него. Кха'руун не образовывали связи с низшими видами. Такого не делали. Такого не могло быть.

И все же его кровь закипела. Инстинкты обострились до предела. Каждая клетка его тела устремилась к этой маленькой фигурке на экране, как клинок к горлу.

Он сказал себе, что это сбой. Биологическая осечка. Слишком много циклов без разрядки, и его тело хватается за что попало.

Он продолжал смотреть.

Она падала. Поднималась. Снова падала. Снова поднималась. Ее стойка была небрежной, техника — несовершенной, а тело — слишком мягким и слишком медленным.

Но она не ломалась.

Трансляция переключилась на ночь. Другая камера — внешняя, периметр базы.

Она сидела одна на невысокой стене возле бараков, запрокинув лицо к небу. Звезды здесь были яркими, вдали от светового загрязнения городов, и она смотрела на них так, словно видела впервые.

Или словно прощалась с ними.

В выражении ее лица была тишина, которой он не ожидал. Глубокая и острая печаль, запертая в ее груди, спрятанная в отсек, который она создала сама. Он распознал это так, как хищник распознает рану другого — не видя ее, а по тому, как она двигалась, оберегая ее.

Ему было знакомо это чувство. Он жил с ним так долго, что перестал воспринимать его как нечто выходящее за рамки нормы.

Она обхватила себя руками, и на мгновение показалась маленькой — по-настоящему маленькой, не только физически, но и в том смысле, который не имел ничего общего с размерами. Самка, несущая груз, который она не сбрасывала уже очень давно.

Одинока. Она была одинока.

Как и он.

Затем ее челюсти сжались. Плечи расправились. Она опустила руки и встала, возвращаясь внутрь походкой человека, решившего, что слабость — это роскошь, которую она не может себе позволить.

Когти Макрата прочертили борозды на консоли.

Он и раньше оценивал кандидаток. Самки Хайракки, самки Саэл, даже высокие свирепые женщины Кел'воран — все они смотрели в его досье и видели кровь. И все они отступали.

Эта не знала его послужного списка. Не знала его лица, его имени, не знала, что ждет ее на том острове.

Она умела лишь снова вставать на ноги.

По сравнению с самками его вида она была слабее и медленнее. Она не переживет ни единого удара воина Хайракки. У нее не было ни когтей, ни брони, ни яда. Как люди вообще выживали?

Но она не ломалась.

Она гнулась. Она истекала кровью. Она падала.

И она снова вставала. Каждый. Чёртов. Раз.

Давление в его груди изменилось, обострившись до боли.

Больше, чем интерес. Больше, чем биологический императив Охоты.

Желание.

Он хотел её.

Это осознание должно было выбить его из колеи. Должно было заставить его искать логику, доводы рассудка, все возможные причины, почему это невозможно.

Но вместо этого что-то в его груди разжалось.

Впервые за время, большее, чем он мог вспомнить — большее, чем длились войны, большее, чем циклы пустых Охот и еще более пустых ночей, — Макрат почувствовал то, что давно запретил себе чувствовать.

Надежду.

Хрупкую. Опасную. Ту, что легко разрушить.

Но она была здесь.

Она всё еще могла потерпеть неудачу. Кандидатки, подававшие надежды на тренировках, часто ломались в тот самый момент, когда начиналась Охота. Он уже разочаровывался раньше.

Но глядя, как она поднимается в очередной раз — окровавленная, избитая и отказывающаяся оставаться лежать…

Он подумал, что, возможно, эта самка окажется другой.

Он будет наблюдать. Будет ждать. Посмотрит, из чего она сделана на самом деле.

И если она окажется достойной…

Его когти сжались на изуродованной консоли.

Он не закончил мысль.

В этом не было нужды.

Глава 15

Воздушное судно заложило низкий вираж над побережьем, и Серафина впервые по-настоящему увидела Коста-Рику.

Под ними бесконечным зеленым ковром расстилались джунгли: изумрудные, нефритовые, малахитовые, — и это море зелени прерывалось лишь серебристыми нитями рек, прорезающими кроны деревьев, да редкими шлейфами тумана, поднимающимися из долин, столь глубоких, что они казались ранами на теле земли. Вдалеке возвышались горы с укутанными облаками вершинами, а за ними, едва различимый сквозь дымку, искрился под утренним солнцем Тихий океан.

Это место было прекрасным, древним и совершенно к ней равнодушным.

— Добро пожаловать в Коста-Рику, — произнесла Морган с соседнего сиденья.

Судно — не вертолет, не самолет, а нечто среднее, двигавшееся с бесшумностью, которая всё ещё нервировала Серафину, — начало снижение к вырубленной в склоне горы поляне. Когда они опустились ниже линии деревьев, джунгли сомкнулись вокруг

Из зелени вынырнул комплекс. Невысокие здания, не столько возведенные на склоне, сколько встроенные в него; их поверхности покрывал камуфляж, делавший строения почти невидимыми сверху. Они настолько сливались с горой, что с высоты птичьего полета можно было увидеть лишь сплошные, нетронутые джунгли. Единственным исключением была посадочная площадка, на которую они приземлились — круг из темного материала, поглощающего свет, а не отражающего его.

Двери открылись, и жара ударила в нее, словно стена.

Воздух был густым и влажным, тяжелым от запахов растущей зелени, сплетения гнили и цветения — запахов жизни в ее самой неумолимой форме. В кронах гудели насекомые. Птицы перекликались на языках, более древних, чем само человечество. Где-то вдалеке раздался пронзительный крик — зверя или птицы, она не могла определить.

Серафина ступила на посадочную площадку и почувствовала, как джунгли давят на нее со всех сторон: живые, осознанные — так, что кожа покрылась мурашками.

— Тренировочная база, — сказала Морган, указывая на самое большое здание. — Здесь вы будете есть, спать и истекать кровью. На следующие четыре недели это весь ваш мир.

Четыре недели. Когда Морган впервые назвала этот срок, он казался вполне посильным. Но теперь, стоя в тени этой бесконечной зелени, он казался целой вечностью.

— А после?

Взгляд Морган сместился к горизонту, к чему-то, чего Серафина не могла увидеть.

— А после, — ответила она, — вы будете готовы к Исла-Сомбра.

У входа в главное здание их ждала женщина.

Она была миниатюрной, с темными, зачесанными назад волосами и лицом, миловидным той неброской красотой, которая не бросается в глаза. На ней была простая одежда, практичная для джунглей, но она всё равно не совсем вписывалась в эту обстановку. В ней чувствовалось какое-то спокойствие. Какое-то знание.

— Серафина, — представила Морган, — это Леони. Она отвечает за благополучие кандидаток — за те аспекты, с которыми я по этическим соображениям не могу справиться в одиночку.

Леони шагнула вперед и протянула руку. Ее хватка была теплой и твердой, а улыбка коснулась глаз. Судя по акценту — британка.

— Рада знакомству. Я знаю, что всё это… чересчур, — мягко сказано.

Леони тихо рассмеялась:

— Когда-то я сказала то же самое. А вообще, я говорила вещи и похуже. Кажется, я назвала Кариана ублюдком-похитителем прямо в лицо, что, оглядываясь назад, было, наверное, не лучшим моментом в моей жизни.

— Кариана?

— Марак Люксара. Мой… — она запнулась, словно подыскивая правильное слово. — Мой партнер. Мой муж в человеческом понимании, хотя это слово не совсем точно передает суть, — ее лицо смягчилось. — Двенадцать месяцев назад меня похитили. Продали на инопланетном аукционе. Кариан купил меня, и я очень долго злилась на него за это.

Серафина уставилась на нее:

— Вас похитили. А теперь вы помогаете вербовать других женщин?

— Я помогаю дать им выбор, которого не было у меня, — голос Леони был мягким, но прямым. — Программа подбора существует потому, что то, что случилось со мной, не должно случиться ни с кем. Мы с Морган отбираем кандидаток, проверяем их согласие, следим за тем, чтобы женщины, участвующие в программе, действительно хотели здесь находиться, — она слегка склонила голову. — Вы хотите здесь находиться, Серафина?

Вопрос ударил сильнее, чем должен был. Хотела ли она? Она приехала ради денег. Ради Арии. Ради Анджело. Но стоя здесь, во влажном воздухе базы в джунглях, готовясь к обучению охоте на инопланетного воина…

— Я не знаю, — призналась она. — Но я здесь. Это должно хоть что-то да значить.

Леони медленно кивнула:

— Значит. И, чтобы вы знали: вы можете отказаться в любой момент. Выбор всегда за вами, — ее лицо стало серьезным. — Но если вы останетесь, вам придется тренироваться так, словно вы идете на войну. Потому что это так и есть.

Она взглянула на Морган:

— Я оставлю вас обустраиваться. Поговорим позже.

Она ушла, и Серафина смотрела ей вслед, пытаясь примирить в голове то, что только что услышала. Похищена. Продана. А теперь… счастлива? Удовлетворена? В этом не было никакого смысла.

Но с другой стороны, во всем происходящем не было никакого смысла.

Первая неделя едва не сломала ее.

Серафина считала себя в хорошей форме. Восемь лет в морской пехоте, еще четырнадцать — в полиции; она поддерживала себя в тонусе, не теряла хватки и никогда не давала себе расслабиться. Она могла пробежать пять миль без остановки, всадить десять пуль в мишень размером с монету с пятидесяти ярдов и скрутить подозреваемого вдвое крупнее себя, если того требовала ситуация.

Здесь всё это не имело никакого значения.

Инструкторы гоняли ее жестче, чем любой армейский сержант. Это была смешанная команда из людей с военным прошлым и одного советника из расы Саэлори по имени Вел, которая наблюдала за всем своими пугающими черными глазами. Они гоняли ее по джунглям до тех пор, пока легкие не начинали гореть, а ноги не подкашивались. Они вкладывали ей в руки оружие, которого она никогда раньше не видела, и ожидали, что она освоит его за считанные дни. Они бросали ее в боевые симуляции против противников, которые не сдерживали ударов и которым было плевать, если у нее шла кровь.

И она пролила много крови.

Она могла уйти. Морган ясно дала это понять. Но сдаться казалось хуже, чем истекать кровью.

Поэтому она поднималась. Каждый раз.

По ночам, оставшись одна в своей комнате, она думала о семье.

Что бы подумала Ария, если бы могла увидеть сейчас свою старшую сестру? Копа, у которой всё должно быть под контролем, обучающуюся охоте на пришельца на секретной базе в Коста-Рике. Ария решила бы, что она сошла с ума. Возможно, так оно и было.

И Анджело. Ее отчим, который работал до полусмерти, пытаясь удержать семью на плаву после смерти матери. Тот, кто до сих пор пропускал прием сердечных таблеток, думая, что этого никто не замечает. Что бы он сказал, если бы узнал правду?

Она делала это ради них. Эту причину она называла самой себе, это было оправданием, которое придавало всему смысл.

Но поздно ночью, когда звуки джунглей давили на стены, а сон не шел, она признавалась себе в правде.

Частично она хотела этого сама.

Внутри нее копился гнев, свернутый тугой пружиной — годы гнева. Гнев на систему, которая подвела ее мать. Гнев на страховые компании, медицинские счета и бесконечную бюрократическую жестокость, которая в Америке сходила за здравоохранение. Гнев от того, что четырнадцать лет она наблюдала, как правосудие дает сбой, как виновные уходят от наказания, пока страдают невинные, и как

Она так долго сдерживала его. Она была ответственной, надежной, той, кто просто опускает голову, делает свою работу и никогда не позволяет себе слишком много чувствовать.

Теперь ей предлагали другой путь. Насилие с целью. Охоту с реальными ставками. Шанс стать другой женщиной — не той, что медленно задыхалась под тяжестью мира, которому было на нее плевать.

Она, должно быть, сумасшедшая.

Может быть. Но быть сумасшедшей казалось лучше, чем ничего не чувствовать.

Био-броню доставили в конце первой недели.

Морган отвела ее в камеру глубоко внутри комплекса — комнату со стенами, пульсирующими слабым биолюминесцентным светом. В центре, подвешенное в колыбели из энергии, которую Серафина не могла идентифицировать, висело нечто, похожее на вторую кожу.

Она была зеленой. Глубокого, темного зеленого цвета, как кроны джунглей в сумерках, с черными полутонами, которые переливались, когда на них падал свет. Не металл. Не ткань. Что-то органическое, живое, ожидающее.

— Био-броня Хайракки, — сказала Морган. — Адаптированная под вашу физиологию.

— Адаптированная как? Я думала, это технология Хайракки.

— Так и есть. Но броня Хайракки связывается только с Хайракки. Для людей нам потребовалась… адаптация, — Морган сделала паузу. — Вы знакомы с Маджаринами?

Серафина покачала головой.

— Это раса, известная своими достижениями в биоинженерии. Они могут манипулировать органической материей на генетическом уровне, изменять ее форму, перепрофилировать. Когда началась программа подбора пар, мы обратились к ним с просьбой модифицировать био-броню Хайракки для совместимости с людьм, — Морган указала на колыбель. — Это результат. Технология Хайракки, адаптация Маджаринов, выращенная специально для вас на основе сканирований, которые мы провели по вашем прибытии.

— Выращенная, — повторила Серафина. Еще одна инопланетная раса. Еще одна невозможная вещь. — Сколько вообще видов вовлечено в эту… сеть?

— Больше, чем вы можете поверить. У Марака есть альянсы в десятках систем. Земля — лишь крошечная часть гораздо более масштабной картины.

Серафина смотрела на броню, пытаясь переварить услышанное. Пришельцы. Множество видов. Сеть, охватывающая звездные системы. Неделю назад она была детективом из убойного отдела, тонущим в долгах.

— Это безумие, — сказала она.

— Да, — согласилась Морган. — Так и есть.

Но она была здесь. Слишком поздно поворачивать назад.

— И как мне ее надеть?

— Никак. Она сама наденется на вас, — губы Морган слегка изогнулись. — Будет больно. Недолго. А затем это будет чувство, не похожее ни на что из того, что вы когда-либо испытывали, — она указала на небольшую нишу сбоку от комнаты, отгороженную завесой из такого же биолюминесцентного материала. — Вам нужно раздеться. Броня связывается непосредственно с кожей — нижнее белье можно оставить, но всё остальное придется снять.

Серафина кивнула. Морган отвернулась, занявшись чем-то в дальнем конце камеры, давая ей минуту уединения.

Она зашла за ширму, разделась до бюстгальтера и трусов и аккуратно сложила одежду на предусмотренную для этого скамейку. Обычный черный хлопок. Ничего особенного. Она не то чтобы собирала вещи именно для этого.

Когда она вышла, теплый воздух камеры покрыл ее голую кожу мурашками. Она чувствовала себя раздетой. Уязвимой. Броня ждала в своей колыбели, слабо пульсируя, и у Серафины появилось неуютное чувство, что она ощущает ее присутствие. Что она наблюдает.

Морган повернулась к ней с профессиональным, клиническим выражением лица:

— Как будете готовы.

Серафина медленно приблизилась к броне. Вблизи она смогла разглядеть ее текстуру: мелкие чешуйки, наслоенные и перекрывающие друг друга, с поверхностью, которая, казалось, дышала. Она была красивой, но от этой красоты становилось не по себе.

Она протянула руку и коснулась ее.

Броня пришла в движение.

Она потекла вверх по ее руке, словно жидкость, обволакивая кожу, припечатываясь к телу с ощущением, которое было наполовину давлением, наполовину жаром, а наполовину — чувством, для которого у нее не было слов. Она ахнула, когда материал растекся по ее торсу, вниз по ногам, через плечи, облепляя каждый изгиб, каждую мышцу, каждый дюйм ее тела.

На мгновение это стало мучительным. Словно ее заглатывали заживо, словно живое существо забралось ей под кожу и решило там обосноваться.

Ей хотелось сорвать ее. Ей хотелось кричать.

А затем всё прекратилось.

Боль исчезла так внезапно и бесследно, что она задалась вопросом, не придумала ли она ее. Осталось лишь… тепло. Присутствие. Едва уловимое осознание живого существа, связанного с ней и ожидающего ее дальнейших действий.

Она посмотрела на себя. Броня сидела так, словно всегда была там: легкая, гибкая, движущаяся вместе с ней так же естественно, как ее собственная кожа. Она размяла пальцы, покрутила плечами, сделала шаг. Броня откликалась мгновенно, предугадывая ее движения еще до того, как она их завершала.

— Потребуется несколько дней, чтобы полностью интегрироваться, — сказала Морган. — Носите ее на тренировках. Спите в ней, если сможете выдержать. Чем больше времени вы проводите в связи с ней, тем более отзывчивой она становится.

В первую ночь она не выдержала. Броня передавала ей слишком много: каждый звук на базе усиливался, каждое изменение давления воздуха отдавалось криком. В три часа ночи она сорвала ее, задыхаясь, и еще час просидела на полу своей комнаты, дрожа, прежде чем смогла снова ее надеть.

К третьей ночи она уже могла в ней спать. К пятой — не могла спать без нее.

— Отзывчивой в каком смысле?

— Процесс интеграции… всеобъемлющий, — Морган тщательно подбирала слова. — Маджарины спроектировали ее для оптимизации совместимости. Ваши рефлексы, ваши чувства, ваши реакции — всё это обострится в ближайшие недели. Она научится считывать ваши потребности. Когда вам нужно полное покрытие, она расширяется. Когда вам нужно слиться с окружением, она истончается почти до нуля.

— Реакции?

Выражение лица Морган не изменилось:

— Вы поймете, когда в этом возникнет необходимость.

Прежде чем Серафина успела расспросить ее подробнее, Морган указала на дверь:

— Дальше — стрелковая подготовка. Вел ждет.

Серафина повернула руку, наблюдая, как чешуйки смещаются и укладываются на место. Она чувствовала себя… сильной. Защищенной. Как существо, способное пережить то, что надвигается.

Она отложила этот вопрос на потом. У нее было предчувствие, что ответ ей не понравится.

Оружие не было похоже ни на что из того, из чего она когда-либо стреляла.

Они называли его «вет'кай» — термин Хайракки, который грубо переводился как «бесшумный удар». Оно было изящным, органическим в том же смысле, что и броня, и спроектировано для прямого интерфейса с био-костюмом. Когда она брала его в руки, она чувствовала подключение: едва уловимый гул бежал вверх по ее руке, связывая оружие с броней и нервной системой.

— Оно не стреляет пулями, — объяснила Вел своим мягким, мелодичным голосом, характерным для Саэлори. — Оно

— А на дальней дистанции?

— Рассеивание снижает летальность, но всё равно выводит из строя, — черные глаза Вел изучали ее. — Оружие считывает ваше намерение через броню. Прицельтесь, сосредоточьтесь, выстрелите. Случайный выстрел невозможен.

Вел полезла в мешочек на поясе и достала небольшой предмет — гладкий, похожий на камень диск, серебристый и слегка теплый на ощупь. Он идеально лег в ладонь Серафины, когда Вел передала его ей.

— Переводчик, — пояснила Вел. — Технология Маджаринов. Он переведет любой устный язык на ваш родной.

Серафина повертела его в руке. Поверхность была бесшовной, такой же органической, как броня и оружие:

— Как он работает?

— Вы носите его. Он слушает. Когда он распознает речь на неизвестном вам языке, он передает смысл на английском, — Вел достала тонкий шнурок, сплетенный из материала, который Серафина не могла определить. — Вокруг шеи. Для работы он должен находиться близко к телу.

Серафина продела шнурок через крошечную петлю, которую раньше не заметила на краю диска, и надела его на шею. Переводчик лег ей на грудь — легкая тяжесть, о которой она вскоре научится забывать.

— Кха'рууны говорят нечасто, — добавила Вел. — Но когда они заговорят, вы их поймете.

Серафина заправила диск под воротник брони. Еще одна часть инопланетной технологии, связанная с ней, перекраивающая ее в существо нового вида.

Она вскинула вет'кай, прицелилась по его длине — хотя прицеливание было скорее интуицией, чем механикой, просто инстинктивным ощущением того, куда попадет выстрел — и выстрелила в мишень на стрельбище.

Луч бледно-зеленого света метнулся вперед — беззвучно, как и было обещано — и прожег дымящуюся дыру прямо в центре мишени.

— Хорошо, — сказала Вел. — Снова.

Недели слились воедино.

Она отмеряла дни по синякам, которые расцветали и исчезали на ее теле. По мозолям, грубеющим на ладонях. По тому, как обострялись ее рефлексы, пока она не начала реагировать до того, как сознательно фиксировала угрозу: ее тело изучало новый язык выживания.

Где-то на третьей неделе она поймала себя на том, что передвигается по джунглям, не задумываясь об этом: ее ноги сами находили бесшумные тропы, а глаза считывали в тенях малейшее движение. Она перестала быть копом, играющим в солдата.

Она становилась другим существом. И пока не знала, как его назвать.

Однажды вечером Леони нашла ее сидящей на краю тренировочной площадки и наблюдающей, как солнце садится за горы.

— Можно? — Леони указала на место рядом с ней.

Серафина кивнула.

Какое-то время они сидели в тишине, наблюдая за игрой света. Вокруг них нарастали звуки джунглей — дневная смена уступала место ночной.

— Вы отлично справляетесь, — сказала наконец Леони. — Лучше, чем большинство.

— Это должно заставить меня чувствовать себя лучше?

— Это должно быть правдой, — Леони повернулась к ней. — Я знаю, что всё это странно. Всё без исключения. Знаю, у вас, наверное, тысяча вопросов, которые вы боитесь задать.

— Есть несколько.

— Задавайте.

Серафина задумалась:

— Кха'руун. Тот, на которого я должна охотиться. Что будет, если он… если я не смогу…

— Если вы не сможете его остановить? — Леони покачала головой. — Этого не случится. У Охоты есть правила. Он не может причинить вам вред. Он может преследовать вас, может поймать, но не может причинить вам боль. Если в конце вы скажете «нет», он обязан это принять. Таков закон.

— А если я скажу «да»?

Леони на мгновение замолчала:

— Тогда у вас будет связь, не похожая ни на что из того, что вы когда-либо испытывали. Связь, которая идет глубже брака, глубже любви в человеческом понимании. Она меняет вас. Обоих, — она сделала паузу. — У нас с Карианом… на это потребовалось время. Доверие не дается легко, когда ты прошла через то, через что прошла я. Но сейчас? Я не могу представить свою жизнь без него.

— Вы скучаете по Земле?

— Иногда. Скучаю по дождю. Скучаю по Алфи, моей собаке, хотя Кариан в конце концов привез его ко мне, — легкая улыбка. — Но Земля никуда не денется. А жизнь, которая у меня есть сейчас… она больше всего, что я могла себе вообразить.

Серафина обдумала это. Попыталась представить себе жизнь, которая была бы больше той, что она знала.

— Почему я? — спросила она. — Почему они выбрали меня?

— Потому что вы не ломаетесь, — Леони встретилась с ней взглядом. — Я видела ваше досье. Знаю, что вы пережили. Обучение, работу, потери. Большинство людей сдались бы давным-давно. Вы — нет. Именно это и нужно Кха'руунам. Тот, кто не сломается, когда станет тяжело.

Серафина отвела взгляд, снова уставившись на темнеющие джунгли.

— Может, они знают что-то, чего не знаю я, — сказала она.

— Может быть.

Она тренировалась с вет'каем, пока он не стал ощущаться продолжением ее руки. Она отрабатывала боевые маневры в био-броне, пока не забыла, что носит ее. Она изучала тактику Хайракки, схемы их передвижений, их слабые места — те немногие, что у них были.

Она узнала о Кха'руунах.

Однажды вечером Вел показала ей записи, проецируемые на стену брифинг-рума. Боевые сводки конфликтов, о которых она никогда не слышала, в мирах, чьи названия не могла произнести.

От первого же кадра она замерла на месте.

Она видела диаграмму видов Хайракки. Выучила касты — администраторов Саэл с их серебристыми глазами, переговорщиков Са'кет, инженеров Кел'воран. Ей казалось, что она понимает, с чем имеет дело.

Она ничего не понимала.

Кха'руун на экране был ростом восемь футов, а то и больше. Его броня была темной, почти черной, с пластинами, которые смещались и смыкались, как чешуя какого-то доисторического хищника. Если другие Хийракки казались изящными, почти элегантными, то этот воин был создан для грубой жестокости. Массивные плечи. Руки, увитые жгутами мышц под био-броней. Когти, выдвигающиеся из закованных в перчатки пальцев — изогнутые и смертоносные, созданные рвать как плоть, так и металл.

И шлем. Гладкий, лишенный деталей, не выдающий ничего. Ни глаз, которые она могла бы прочитать, ни выражения лица, которое могла бы оценить. Лишь эта темная, бесстрастная поверхность, отражавшая окружающий хаос, словно зеркало.

Он начал двигаться.

У Серафины перехватило дыхание.

Быстро. Быстрее, чем имело право двигаться существо таких размеров. На записи было видно, как он преодолевает двадцать метров за долю секунды, сближаясь с отрядом вооруженных солдат прежде, чем те успевают навести на него свое оружие. Он сражался не как солдат. Он сражался как сила природы — как ураган, обретший плоть, как насилие, возведенное в абсолют.

Первый солдат умер еще до того, как

Всё закончилось за секунды. Пять солдат. Обученных. Вооруженных. Мертвых.

Кха'руун стоял среди тел, его грудь тяжело вздымалась, и даже через зернистую запись Серафина чувствовала исходящую от него ярость. Контролируемую ярость. Это не было бездумным насилием. Это была точность. Это было мастерство, оттачиваемое десятилетиями, а может, и веками, и направляемое через тело, созданное для войны.

— Дальше, — тихо сказала Вел, и запись сменилась.

Это видео было более четким. Другой Кха'руун — а может, тот же самый, она не могла понять — попал под обстрел с возвышенности. Энергетические лучи били по его броне один за другим; такие попадания должны были свалить его, должны были убить. Но он поглощал их. Продолжал двигаться. Взлетел по стене так, словно это ничего не стоило, его когти находили опору в голом камне, и когда он достиг вершины…

Серафина отвернулась.

Ей хватило звуков. Влажных, разрывающих звуков. Криков, которые обрывались слишком быстро.

— Вот на что вы будете охотиться, — сказала Вел. — И вот что будет охотиться на вас.

Серафина заставила себя снова посмотреть на экран. Запись была поставлена на паузу на одном кадре: воин Кха'руун, стоящий после битвы, окруженный разрушениями, его броня блестит от чужой крови.

Он был пугающим. Чудовищным. Идеальным хищником.

И какая-то ее часть — та, в которую ей не хотелось заглядывать слишком глубоко — отреагировала на это зрелище не только страхом.

Вот что ждет меня на том острове.

Эта мысль должна была заставить ее бежать. Должна была заставить собрать вещи и сесть на первый же транспорт обратно в Лос-Анджелес, к своей безопасной, маленькой, удушающей жизни.

Но вместо этого она подалась вперед.

— Покажите мне еще, — сказала она.

Черные глаза Вел долго изучали ее. И что бы ни увидела Саэлори, это, казалось, ее удовлетворило.

Она показала ей еще.

Серафина смотрела часами. Записи Кха'руунов в бою, на тренировках, после сражений, решавших судьбы миров. Она смотрела, как они двигаются, пыталась понять их схемы, их привычки, те микросекундные заминки, которые могли — возможно — дать ей преимущество.

Она почти ничего не нашла. Они были слишком быстрыми, слишком жестокими, слишком совершенно созданными для того, что они делали.

Но она всё равно продолжала смотреть.

В ту ночь она часами лежала без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове записи. Их скорость. Мощь. То, как они двигались, словно насилие было языком, на котором они говорили с рождения.

Ей предстояло охотиться на одну из этих тварей. Или ей предстояло стать добычей.

Ужас лежал в груди — холодный и неотвратимый. Она могла умереть на этом острове. Могла умереть ужасной смертью, разорванная на куски существом, которое через год даже не вспомнит ее имени.

Но под этим ужасом, вплетаясь в него, как проволока в глину, было нечто большее.

Благоговение.

Она провела всю свою жизнь в окружении обычных хищников. Преступников. Политиков. Мелких монстров, носивших человеческие лица и разрушавших жизни бумагами и законами. Она научилась ненавидеть их, охотиться на них, уничтожать их, когда система это позволяла.

Здесь всё было иначе. Это был хищник без притворства. Чистый. Искренний. Ужасный в древнем смысле этого слова — внушающий ужас, да, но также вызывающий странное, невольное уважение.

И если ей предстояло встретиться с таким хищником, она хотела быть достойной этой схватки.

Она уже не была уверена, какая возможность пугает ее больше: умереть на том острове или узнать, кем она может стать, если выживет.

Раз в неделю она звонила Арии.

Морган организовала это: защищенная линия, которую невозможно отследить, проложенная через системы, которых Серафина не понимала. Она сидела в своей маленькой комнате, а био-броня дремала под ее одеждой, и смотрела, как на экране появляется лицо сестры.

С каждым разом Ария выглядела всё лучше. Повязка с шеи исчезла, сменившись тонким шрамом, который со временем побледнеет. Вернулся цвет лица. Голос окреп.

— Ты выглядишь уставшей, — сказала Ария на третьей неделе.

— Много работы, — Серафина через силу улыбнулась. — Должность требует отдачи.

— Ты по-прежнему не можешь сказать мне, чем занимаешься?

— Пока нет. Может, скоро смогу.

Ария изучала ее через экран. Она всегда была слишком проницательной для собственного блага.

— Сера… ты в порядке? Правда?

Серафина подумала о био-броне, связанной с ее кожей. Об инопланетном оружии, из которого она стреляла каждый день. О записях, на которых воины Кха'руун рвут врагов, как бумагу.

— Я в порядке, — сказала она. — Правда. Как папа?

Они проговорили двадцать минут: о восстановлении Арии, об упрямстве Анджело, о сеансах физиотерапии и контрольных снимках, которые оказались чистыми. Обычные вещи. Вещи, принадлежавшие Земле, жизни, которую она поставила на паузу.

Когда звонок завершился, Серафина еще долго сидела в темноте.

Она делает это ради них. Это всё, что имело значение.

Она продолжала говорить себе это. В некоторые ночи она почти в это верила.

В другие же ночи она задавалась вопросом: не делает ли она это потому, что какая-то часть ее хотела узнать, на что она способна? Кем она может стать, если перестанет себя сдерживать?

Ей не нравилась эта мысль. Но она и не гнала ее прочь.

Финальное испытание состоялось в конце четвертой недели.

Ее высадили в джунглях — на этот раз в настоящих, а не на тренировочной площадке — с активированной броней, заряженным вет'каем и единственной целью: выжить.

Симуляция длилась три дня.

За ней пустили охотников. Человеческих оперативников в собственной броне, игравших роль Кха'руунов. Они были быстрыми, опытными и неумолимыми. Они выслеживали ее по кронам деревьев, устраивали засады у источников воды, выбивали со всех позиций, которые она пыталась удержать.

На второй день она перестала убегать. Начала думать как детектив, а не как солдат. Она читала закономерности, предугадывала движения, расставляла ловушки, вместо того чтобы реагировать на чужие.

На третий день она сняла последнего охотника выстрелом с семидесяти метров — бесшумным, точным, прямо в центр масс.

Когда она вышла из джунглей, Морган и Леони уже ждали ее.

— Вы прошли, — сказала Морган. — Обучение завершено.

Серафина стояла перед ними, покрытая грязью, потом и осадком трех дней выживания, и ждала, что будет дальше.

Выражение лица Морган было нечитаемым:

Они прошли в небольшое здание на краю базы — строение, в котором Серафина раньше не бывала. Внутри была простая комната: стол, стулья, окно, выходящее на джунгли. Морган жестом предложила ей сесть.

— Вы завершили обучение, — сказала Морган. — Вы превзошли все установленные нами контрольные показатели. По всем параметрам вы готовы к Охоте.

— Но?

— Но именно на этом этапе вы должны сделать выбор, — Морган слегка подалась вперед. — Вы можете отправиться на Исла-Сомбра и завершить Охоту, как и планировалось. Или вы можете отказаться и уйти.

Серафина нахмурилась:

— Уйти? А как же контракт?

— Контракт гарантирует оплату независимо от вашего решения. Медицинские счета Арии будут закрыты. Пенсия для Анджело будет оформлена. Дом в Игл-Рок будет куплен на ваше имя, — Морган сделала паузу. — Вы уже заработали это. Мы не покупаем согласие — мы компенсируем уже затраченное время и риск. Одно только обучение стоило этих вложений.

— Тогда зачем давать мне выбор?

— Потому что выбор — это основа всего, что мы здесь делаем, — заговорила Леони, шагнув вперед. — Охота работает только в том случае, если кандидатка искренне хочет в ней участвовать. Принуждение лишает всё смысла. Если вы отправитесь на этот остров, это должно быть потому, что вы сами так решили. А не потому, что чувствуете себя обязанной.

Серафина на мгновение задумалась. Деньги получены. Ее семья в безопасности. Она может уйти прямо сейчас, вернуться в Лос-Анджелес, собрать осколки своей старой жизни.

Она может быть в безопасности.

— Возьмите ночь на раздумья, — сказала Морган. — Подумайте об этом. Поговорите с кем-нибудь, если нужно, или побудьте в одиночестве. Делайте всё, что поможет вам принять решение. Мы встретимся утром.

Они оставили ее там, в тихой комнате, где звуки джунглей давили на окна, а тяжесть выбора оседала в ее костях.

В ту ночь она не сомкнула глаз.

Она лежала в своей комнате, глядя в потолок, и прокручивала в голове аргументы. Логично было бы забрать деньги и уйти. Она получила то, за чем пришла. Ее семья в безопасности. Нет никаких причин рисковать собой на острове с инопланетным воином, который может разорвать ее на части, даже не вспотев.

Но логика никогда не была определяющим фактором, не так ли?

Она вспомнила записи с Кха'руунами. Их скорость, мощь, их пугающую грацию. Она должна была быть в ужасе. И частично так оно и было.

Но другая ее часть — та, которую она годами пыталась заставить замолчать — чувствовала совершенно иное.

Голод.

Она хотела узнать, сможет ли. Хотела испытать себя в настоящем, опасном испытании, которое подтолкнет ее к самому пределу того, на что она способна.

Она всю жизнь играла по правилам, не выходила за рамки, была ответственной. И к чему это привело? Эмоциональное выгорание. Безденежье. Наблюдение за тем, как ее семья барахтается, пока система перемалывает их в пыль.

Возможно, именно поэтому они ее и выбрали. Возможно, они увидели истину, которую она только начинала осознавать в себе самой.

Она этого хотела.

Осознание пришло тихо. Простая истина, вставшая на свое место.

Она хотела отправиться на этот остров. Хотела охотиться на хищника, на которого еще никто никогда не охотился. Хотела узнать, из чего она сделана, когда всё остальное отброшено в сторону.

Она, должно быть, сумасшедшая.

Но быть сумасшедшей казалось более честным, чем снова играть наверняка.

Утром она нашла Морган в главном здании.

— Я еду, — сказала Серафина. — На Исла-Сомбра. Я хочу это сделать.

Морган долго изучала ее. И, что бы она ни искала, она, казалось, это нашла.

— Очень хорошо. Но есть вещи, которые вы должны знать, — она жестом предложила Серафине сесть. — За вами будут наблюдать. На острове есть системы мониторинга, датчики, которые отслеживают вас обоих на протяжении всей Охоты. У Хайракки есть свои люди, наблюдающие с орбиты и следящие за тем, чтобы их воин следовал правилам. И сам Марак лично контролирует весь процесс.

— Марак? Партнер Леони?

— Кариан курирует всю деятельность в этой системе. Это он утвердил эту Охоту, одобрил совпадение кандидатов и установил протоколы безопасности. Если что-то пойдет не так, если воин нарушит правила ведения боя, Марак вмешается лично.

— Такое когда-нибудь случалось?

— Нет. Кха'рууны понимают последствия нарушения законов Охоты. А воины, участвующие в этой программе, тщательно отбираются. Им нужны пары для связи, а не жертвы, — Морган сделала паузу. — Но вы должны знать, что защита есть. Вы не будете там одна, даже когда вам будет казаться именно так.

Серафина медленно кивнула: — Сорок восемь часов?

— Сорок восемь часов. Отдохните. Поешьте. Попрощайтесь с теми, с кем считаете нужны, — Морган встала. — Когда вы приземлитесь на этом острове, всё изменится.

Серафина посмотрела в окно на джунгли, в которых она научилась ориентироваться, на базу, которая за последние четыре недели стала для нее своеобразным домом.

— Всё уже изменилось, — сказала она.

Губы Морган слегка изогнулись:

— Хорошо. Значит, вы готовы.

Сорок восемь часов спустя она взошла на борт воздушного судна, которое должно было доставить ее на Исла-Сомбра. Джунгли отступили, и впереди раскинулся океан — бескрайний, темный и полный неизвестности.

Она думала об Арии. Об Анджело. О той женщине, которой она была, когда впервые откликнулась на то объявление.

Та женщина теперь казалась ей чужой.

Кем бы она ни становилась сейчас, она выяснит это на острове.

Она устала ждать.

Глава 16

«Ветрак» вошел в атмосферу Земли ночью, бесшумно прорезая слой облаков.

Макрат стоял у смотрового окна, наблюдая, как под ним вырисовывается планета. Синяя, зеленая и белая, закрученная погодными узорами, которые не напоминали ему ничего из того, что он видел раньше. Маленький мир. Молодой мир. Ему было интересно, будет ли Земля ощущаться под ногами иначе, чем Итра.

Его когти скрежетнули по раме иллюминатора. Три дня он провел на этом корабле, просматривая записи с ней, изучая ее движения, запоминая ритм ее дыхания и то, как упрямо сжимается ее челюсть, когда она отказывается сдаваться. Три дня нарастающего предвкушения, беспокойства, грызущего кости, и чего-то настолько туго скрученного в груди, что он едва мог это сдерживать.

Он благодарил богов за то, что еще не мог почувствовать ее запах. Одних лишь видеозаписей было достаточно, чтобы свести его с ума. Если бы он вдохнул ее аромат, если бы ее феромоны проникли в его систему, он не был уверен, что смог бы ждать. Охота требовала терпения. Требовала контроля. Требовала, чтобы он позволил ей прийти к нему, позволил ей сражаться, позволил поверить, что у нее

И он даст ей этот шанс. Но, боги, ожидание было мучительным.

Шаттл отделился от «Ветрака» и начал спуск сквозь тьму.

Остров вынырнул из черного океана, словно обретшая форму тень — изломанный силуэт вулканических пиков и густых джунглей, окруженный скалами, обрывающимися в бурлящий прибой. Остров был темным и безмолвным: только камень, джунгли и белая пена волн, бьющихся о скалы.

Исла-Сомбра. Перевод казался его разуму неуклюжим: Остров Теней. Мрачное название для мрачного места, но вполне подходящее.

Шаттл приземлился на поляне у северного хребта острова; его посадочные опоры погрузились в размякшую от недавнего дождя почву. Люк открылся, и воздух ударил в него как физическая сила — густой, влажный, живой от дыхания растущей зелени. Макрат ступил на землю и глубоко вдохнул.

Вкус был неправильным. Зеленый, влажный и полный жизни, но химическая сигнатура не совпадала, маркеры феромонов отсутствовали, а знакомые оттенки джунглей Итры сменились чем-то, для чего у него не было ориентиров. Его тело не знало, что делать с этим воздухом. Но он всё равно вдыхал его.

Джунгли обступали его, надвигаясь со всех сторон. Стены зелени, настолько густые, что поглощали свет; кроны, настолько плотные, что закрывали звезды. Звуки были чуждыми: существа перекликались на частотах, режущих его слух, насекомые жужжали в ритмах, которые не могли расшифровать его инстинкты. Растения пахли иначе, ощущались на языке иначе. Даже почва под ногами имела неправильную текстуру.

Это было похоже на Итру. И в то же время не имело с ней ничего общего. Принципы оставались теми же: густое укрытие, многоуровневый ландшафт, влажность, маскирующая запаховые следы и приглушающая звуки. Но всё было сдвинуто на какую-то долю. Цвета — слишком яркие. Ритмы — слишком хаотичные. Джунгли, эволюционировавшие без Хийракки, без давления, сформировавшего его родной мир, подчинялись правилам, которые ему только предстояло выучить.

И он их выучит. У него было семь дней.

Брифинг поступил по зашифрованному каналу связи, когда шаттл поднялся в воздух и исчез в облаках.

Голос Жорена заполнил шлем — сухой и официальный:

— Параметры Охоты подтверждены. Продолжительность: семь стандартных дней. Границы: периметр острова, преследование за пределами береговой линии запрещено. Правила ведения боя: стандартный протокол. Никакого вреда самке. Только поимка. Ее выбор окончателен и обязателен к исполнению.

Макрат слушал молча. Он знал правила. Знал их с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать смысл Охоты.

— Самка будет доставлена в свой базовый лагерь на рассвете, — продолжил Жорен. — Ты должен сохранять дистанцию, пока она не начнет преследование. Не вступай в бой, пока она не пустит первую кровь.

Первая кровь. Он вспомнил записи: как она целится из оружия, как бледно-зеленый луч с бесшумной точностью пробивает мишени. Она пустит кровь. В этом он не сомневался. Вопрос был в том, сможет ли она пустить ее достаточно.

— Последнее напоминание. Эта Охота санкционирована Верховным Арбитром и проходит под наблюдением представителей Совета. Мы будем следить за тобой, Макрат. Веди себя соответственно.

Под шлемом его челюсти сжались.

— Думаешь, я не смогу себя контролировать? — его голос прозвучал низко, хрипло, с оттенком насмешки. — Ты отправляешь меня охотиться на самку, а затем советуешь вести себя хорошо, словно я какой-то юнец без связи, не умеющий управлять собственными инстинктами?

На том конце повисла пауза. Затем голос Жорена зазвучал тише:

— Я думаю, ты ближе к краю, чем готов признать. Инцидент на Центральной станции это доказал. И я думаю, эта самка может загнать тебя дальше, чем любая из предыдущих кандидаток, — снова пауза. — Докажи, что я ошибаюсь, Кха'руун. Это всё, о чем я прошу.

Связь прервалась.

Макрат стоял в темноте; джунгли дышали вокруг него, и он чувствовал, как правда слов Жорена оседает в его костях. Верховный Арбитр не ошибался. Он был близок к краю. Уже несколько месяцев, а может, и дольше. Насилие на Центральной станции не возникло на пустом месте. Оно вырвалось из того, что копилось внутри него годами: давление без разрядки, потребность без выхода.

Эта Охота — его последний шанс. Он знал это, даже если Жорен не сказал этого прямо.

Оставшиеся до рассвета часы он провел, изучая местность: бесшумно передвигался по джунглям, составляя в уме карту острова. Он оказался больше, чем он ожидал: вулканические хребты, изрезанные глубокими долинами, пресноводные ручьи, пробивающиеся сквозь подлесок, скрытые пещеры, в равной степени служившие укрытием и местами для засад. Ландшафт будет направлять движение по естественным коридорам, создавая узкие места, где умный охотник сможет загнать свою добычу в угол.

Или где умная добыча сможет поменяться ролями с охотником.

Он рассчитывал именно на это. Чем больше она будет сражаться, чем сильнее будет сопротивляться, тем лучше будет Охота. Тот огонь в ней, то, что приковало его внимание на долгие часы просмотра записей, нуждалось в топливе. Он даст ей препятствия, которые нужно преодолеть. Вызовы, чтобы испытать себя. И когда она наконец падет, когда она наконец окажется под ним, разрядка будет тем слаще, чем тяжелее была предшествующая ей борьба.

От этой мысли его плоть шевельнулась под оболочкой, прижимаясь к внутренним пластинам брони. Ощущение было знакомым и сводящим с ума: жар разливался по телу, заставляя мышцы сжиматься от желания. Он подавил этот голод, перенаправив его в концентрацию. Время еще будет. Семь дней — это одновременно и вечность, и мгновение: достаточно долго, чтобы она смогла проявить себя, и достаточно коротко, чтобы сохранить натянутое до предела напряжение.

Жорен сомневался в нем. Совет сомневался в нем. Возможно, у них были на то причины. На Центральной станции он дал им достаточно поводов. Но они не понимали. Это было другое.Онабыла другой. За эти годы он наблюдал за сотней кандидаток и не испытывал ничего, кроме клинического интереса к оценке их способностей. Эта же заставляла его кровь кипеть, а инстинкты — обостряться до предела. Эта отказывалась ломаться.

И это меняло всё.

Рассвет приходил на остров медленно.

Серый свет просачивался сквозь кроны деревьев, постепенно превращая джунгли из черных в зеленые. Ночные существа замолкали, уступая место дневным. Где-то вдалеке пронзительно и первобытно закричала птица — звук, который мог бы раздаться на Итре, если бы не неправильная тональность и не тот ритм.

Макрат сидел в засаде на северном хребте, невидимый в тенях, и ждал. Скоро она прибудет: ее доставят в базовый лагерь на южном берегу, вооруженную, закованную в броню и готовую начать. Она никак не могла знать, что он уже здесь; что он провел ночь, изучая этот остров, готовясь к встрече с ней, придумывая все

Она придет за ним. Она будет сражаться. Она будет истекать кровью. И в конце концов она сделает выбор.

Джунгли дышали вокруг него — древние, терпеливые, безразличные к тому, что вот-вот должно было произойти под их покровом. Макрат погрузился глубже в тени: тело неподвижно, разум ясен, каждое чувство настроено на окружающий мир.

Он мог подождать. Он ждал всю свою жизнь.

Глава 17

Воздушное судно вынырнуло из утреннего тумана, и Исла-Сомбра наконец предстал перед ней.

Остров оказался меньше, чем она ожидала — изрезанная капля вулканической породы и джунглей, поднимающаяся из Тихого океана, окаймленная черными скалами и белой пеной прибоя. Полог леса был сплошным: густая зелень не выдавала ничего из того, что скрывалось под ней, лишь неумолимый напор растительности, древней и нетронутой.

Где-то там внизу ждал он.

Воздушное судно приземлилось на узкую полоску расчищенной земли у южного берега. Базовый лагерь уже был разбит: небольшое укрытие из того же органического материала, что и корабль, сливающееся с листвой так, словно оно здесь выросло. Внутри аккуратно сложены припасы. Ее вет'кай заряжен и готов. Вода, пайки, аптечка. Всё, что ей было нужно для выживания.

Морган стояла в дверях судна, пока Серафина собирала свое снаряжение.

— Семь дней, — сказала Морган. — Вы знаете правила. Знаете, чего от вас ждут. После этого, что бы ни случилось — выбор за вами.

Серафина закинула рюкзак на плечо. Био-броня гудела на ее коже — живая и настороженная.

— Какие-нибудь напутствия?

Губы Морган изогнулись — не совсем улыбка, но близко к ней:

— Доверьтесь своим тренировкам. Доверьтесь себе.

Затем она отступила назад, дверь герметично закрылась, и воздушное судно поднялось в серое небо. Серафина смотрела, как оно исчезает за хребтом; звук двигателей затихал, пока не осталось ничего, кроме шума джунглей и отдаленного грохота волн.

Она была по-настоящему одна, и в этом крылся особый смысл: одна женщина, один остров, один хищник, поджидающий в зелени.

Нет. Он не ждал, пока она его найдет. Он ждал, когда она начнет на него охотиться.

Она проверила оружие, поправила рюкзак и повернулась к джунглям.

Светало. Охота началась.

Джунгли поглотили ее за считанные минуты.

Кроны сомкнулись над головой, заслонив небо и превратив мир в многослойные тени и отфильтрованный зеленый свет. Воздух был густым, влажным, тяжелым от запаха гнили и цветения. Каждый вдох казался глотком воды. Под броней на коже выступили бисеринки пота, и био-костюм отреагировал: начал охлаждать ее, регулировать температуру, поддерживая ее работоспособность.

Сначала она двигалась медленно, методично, позволяя инстинктам вести ее. Четырнадцать лет работы на местах преступлений научили ее читать пространство, видеть то, что упускали другие, замечать детали, которым здесь было не место. Здесь всё было так же, только масштабнее. Вместо брызг крови и отпечатков обуви на ковре она искала сломанные ветки, сдвинутую землю, едва уловимые признаки того, что здесь прошло крупное тело.

Она нашла их в течение первого же часа.

Ветка, сломанная на уровне плеча — слишком высоко для любого животного из тех, что ей показывали на брифингах. Мох, содранный с камня так, словно это сделал чей-то огромный вес, а не непогода. Отпечаток ноги на мягкой земле у ручья, частично скрытый опавшей листвой, но безошибочно узнаваемый, если знать, что искать.

След был огромным, когтистым и достаточно свежим — вода еще не успела скопиться в углублении.

Он уже был здесь. Вероятно, находился тут еще до ее приземления. Изучал местность. Готовился.

Пульс подскочил, всплеск адреналина обострил зрение и заставил крепче сжать вет'кай. Он был прямо здесь, стоял там же, где сейчас стояла она. Достаточно близко, чтобы коснуться его, если бы время можно было повернуть вспять. От этой мысли по телу пробежала дрожь, которая была не совсем страхом.

Она окинула взглядом кроны, линию хребта, тени между деревьями. Джунгли замерли, каждая тень затаила дыхание.

Но она чувствовала это. Покалывание на затылке, осознание того, что за ней наблюдают, которому она научилась доверять в переулках, комнатах для допросов и сотнях темных мест, где скрывались хищники.

Она не боялась.

Она пробудилась.

Она чувствовала себя живой сильнее, чем за последние годы, а может, и за всю жизнь. Каждое чувство обострено, каждый нерв обнажен. Джунгли давили со всех сторон, но вместо того, чтобы чувствовать себя загнанной в ловушку, она ощущала сосредоточенность. Ясность. Весь шум ее прошлой жизни — счета, работа, система, которая подвела ее и всех, кого она любила, — всё это отступило, и осталось только это.

Охота. Добыча. И пространство между ними.

Она продолжала двигаться.

К полудню она прошла три километра и нашла естественное «узкое горлышко» — узкий овраг, где рельеф сужался между двумя хребтами. Хороший обзор. Ограниченные векторы подхода. Если он пойдет этим путем, она его увидит.

Она заняла позицию в скалах над оврагом, наготове держа оружие, и стала ждать.

Джунгли гудели вокруг. Жужжали насекомые. Птицы перекликались в незнакомом ей ритме. Где-то вдалеке что-то пронзительно закричало — зверь или птица, она не могла разобрать. Звуки сливались в некое подобие белого шума, и она позволила себе погрузиться в него, медленно дыша и оставаясь начеку.

Прошли часы. Свет менялся: от золотистого к янтарному, а затем к глубокому оранжевому цвету надвигающихся сумерек.

Сомнения начали закрадываться с краев, оседая напряжением в плечах и челюсти. Может, она неправильно прочитала следы. Может, его вообще не было в этой части острова. Может, она сидела не в том месте, ожидая того, что не произойдет, пока он обходил ее сзади и…

Движение.

По ту сторону оврага. Сначала лишь мелькание, тень, которой здесь не должно было быть. Затем она обрела форму, и сердце Серафины замерло.

Он стоял на противоположном хребте. Массивный. Закованный в броню. Совершенно неподвижный.

Дыхание перехватило.

Он был огромен — выше любого человека, которого она когда-либо видела, шире в плечах; сложенный так, словно был создан для насилия и ни для чего больше. Его броня была темной: матовый черный плавно перетекал в глубокий лесной зеленый; пластины наслаивались и сегментировались, напоминая панцирь какого-то древнего хищника. Она закрывала его полностью — органичная и бесшовная, словно выросла из его тела, а не была надета поверх. Последние лучи дня скользнули по краям его пластин, окрасив их в бронзу и золото, а позади него медленно и обдуманно изогнулся и опустился тяжелый хвост.

Его шлем был безликим.

Гладкая, лишенная деталей темная изогнутая поверхность, не выдающая ничего: ни

От него исходила опасность. Не та опасность, что исходит от человека с оружием — угроза, которую она понимала, с которой сталкивалась сотни раз. Здесь всё было иначе. Древнее. Опасность хищника, стоящего настолько выше нее в пищевой цепи, что ее первобытные инстинкты даже не знали, как обработать эту угрозу. Каждый инстинкт вопил ей бежать, прятаться, сжаться в комок и молиться, чтобы он ее не заметил.

Она осталась на месте.

Ее палец нашел спусковой крючок вет'кая без участия сознания. Сердце так сильно билось о ребра, что она чувствовала его стук в горле, в висках и в дрожи своих рук. Инстинкты «бей» и «беги» боролись в ее нервной системе; адреналин хлынул в тело, заставляя зрение обостриться, а кожу — покалывать от электричества.

А под ними, прошивая страх, словно золотая жила руду, было нечто совершенно иное.

Жар.

Тягучий, влажный и совершенно неуместный, он скапливался внизу живота, пока она смотрела на существо по ту сторону оврага. Он был ужасающим. Он был смертоносным. Он был самым опасным из всего, с чем она когда-либо сталкивалась, и какая-то предательская часть ее тела отвечала на эту опасность чувством, слишком похожим на вожделение.

Что со мной не так?

Эта мысль мелькнула и погасла. Для нее не было места. Был только он, его невозможные размеры, та неподвижность, которая каким-то образом таила в себе больше угрозы, чем любое движение, и то, как сами джунгли, казалось, затаили дыхание в его присутствии.

Он был реален. Он был здесь. Он охотился на нее.

И, видит бог, она хотела ответить на его охоту своей.

Она замерла. Он тоже.

Долгое мгновение они просто смотрели друг на друга через овраг, хищник на хищника, а джунгли вокруг них затаили дыхание.

А затем он исчез. В одно мгновение он был там, а в следующее его поглотила тень, словно джунгли просто растворили его в себе.

Серафина шумно выдохнула. Ее руки тряслись. Сердце колотилось о ребра так сильно, что стучало в горле.

Она увидела его. Он позволил ей его увидеть.

Теперь Охота стала реальной. Она обрела форму, вес и присутствие, которое больше нельзя было считать абстрактным.

Она оставалась на позиции до наступления полной темноты, а затем пробралась обратно в базовый лагерь при свете звезд. В ту ночь сон долго не шел, а когда она всё-таки уснула, ей снились бронза, золото и тени, движущиеся, как вода. Ей снился этот безликий шлем, склоняющийся к ней. Снился жар, скапливающийся внизу живота, в то время как опасность давила на ее кожу.

Она проснулась до рассвета, беспокойная, с ноющим тянущим чувством внутри, и не позволила себе думать о причинах.

Глава 18

Он наблюдал за ней с самого момента приземления.

Со своей позиции на северном хребте Макрат проследил за снижением воздушного судна сквозь утренний туман, смотрел, как оно касается земли на южном берегу, как появляется маленькая фигурка и остается одна на поляне, пока корабль поднимается в воздух. Она долго стояла неподвижно, позволяя тяжести своего одиночества опуститься на плечи.

Затем она повернулась к джунглям и начала движение.

Хорошо.

Он следовал за ней на расстоянии, призраком скользя по кронам деревьев теми путями, которые были недоступны ни одному наземному существу. Био-броня его вида была создана именно для этого: бесшумное передвижение по вертикальному рельефу, когти, находящие опору на коре и камне, сенсоры, отслеживающие тепло и движение сквозь слои листвы. Она увидит его только тогда, когда он сам этого захочет.

Он не хотел. Пока нет.

Вместо этого он наблюдал. Систематизировал. Изучал.

Она двигалась хорошо. Осторожно, но без колебаний, проверяя обстановку с эффективностью человека, который уже делал подобное раньше. Что-то похожее, если не совсем то же самое. В своей жизни она была и охотником, и добычей. Он видел это в ее походке, в том, как она сканировала взглядом кроны, в ритме ее дыхания.

Его сенсоры отслеживали ее тепловую сигнатуру; ритм ее пульса был виден как слабое свечение сквозь листву. Сильное сердцебиение. Учащенное, но контролируемое. Готовность — сфокусированная и уверенная.

Что-то в его подсознании классифицировало ее без его на то разрешения:жизнеспособна.

Она мыслила как добыча, желающая стать хищником.

Хорошо.

Он позволил ей найти свой след. Оставил для нее «хлебные крошки»: здесь сломанная ветка, там отпечаток ноги — достаточно явные знаки, чтобы она их заметила, но достаточно тонкие, чтобы она почувствовала себя умной, обнаружив их. Заманивая ее всё глубже на остров, подальше от побережья, на местность, которая давала преимущество ему.

Она шла следом. Еще бы, конечно она шла.

К полудню она нашла «узкое горлышко» — тесный овраг между хребтами. Он смотрел, как она изучает местность, как осознает ее тактическую ценность, как занимает позицию среди скал, держа оружие наготове.

Ловушка. Для него.

Он мог бы сказать ей, что это не сработает. Мог бы объяснить, что составил карту этого острова в темноте еще до ее прибытия, что он знает каждый подход, каждую линию обзора, каждую тень, достаточно глубокую, чтобы скрыть его огромные размеры. Ее засада была грамотной — для человека, охотящегося на людей.

Но она охотилась не на человека.

Какая-то его часть всё равно хотела захлопнуть ее же ловушку. Спуститься сверху, сократить дистанцию до того, как она успеет среагировать, прижать ее под собой и покончить с ожиданием, которое днями копилось в его груди.

Но это было не то, чего он хотел. На самом деле.

Он хотел, чтобы она сражалась.

От этой мысли его мышцы напряглись, а хвост один раз хлестнул по ветке под ним. Он хотел почувствовать, как ее ногти впиваются в его броню, как ее оружие обжигает его пластины, как ее тело сопротивляется его телу, когда он наконец повалит ее. Он хотел почувствовать ее сопротивление, ее ярость, тот самый момент, когда борьба перерастает во что-то иное.

Кха'рууны не брали в пары просто согласных. Они выбирали достойных. А достоинство доказывалось в бою.

Она будет с ним сражаться. Он видел это в каждой линии ее тела.

Он на это рассчитывал.

Поэтому он ждал, невидимый в кронах над ней, позволяя часам идти своим чередом.

Сумерки наступали медленно, свет менялся от золотистого

Она всё еще была там. Терпеливая. Бдительная. За эти часы сомнения закрались в ее позу — едва уловимое напряжение в плечах, беспокойство в том, как она переносила вес, — но она не сдвинулась с места. Не покинула позицию.

Дисциплина.

Он одобрял.

Когда свет стал подходящим, когда тени стали достаточно длинными, чтобы поглотить его, если он сделает шаг назад, он перебрался на противоположный хребет. Он не пытался спрятаться. Просто встал на открытом месте по ту сторону оврага и позволил ей увидеть себя.

Ее реакция была мгновенной. Оружие вскинулось одним плавным движением, прицел лег прямо на его центр масс, палец нашел спусковой крючок. Ее движения были плавными, уверенными. Она делала это раньше.

Она прицелилась.

Макрат почувствовал, как его тело отреагировало, и на мгновение контроль ускользнул.

Жар затопил его — дикий и мгновенный. Его плоть самопроизвольно вышла из оболочки, твердо упираясь во внутренние пластины брони, и из его горла вырвался звук — низкий, непроизвольный, скорее животный, чем членораздельный. Его когти выпустились, вонзаясь в кору под пальцами. Каждая мышца окаменела от усилий оставаться неподвижным.

Возьми ее, вопил инстинкт.Сейчас же. Сократи дистанцию. Прижми ее. Заяви на нее права.

Разрушение, о котором предупреждал Жорен — теперь он его чувствовал; оно рвало края его самоконтроля, как зубы, рвущие мясо. Вот кем он стал. Вот кем он станет окончательно, если потерпит неудачу.

Он заставил себя замедлить дыхание. Втянул когти. И не пошевелился.

Пока нет.

Мгновение растянулось между ними, упругое и наэлектризованное. Он чувствовал ее внимание как физический вес, напряженность хищника, выслеживающего добычу, хотя они оба знали, кто здесь настоящий хищник.

Она не выстрелила.

У нее был шанс на выстрел. Он дал ей этот шанс, стоя на открытом месте, как подношение. Любая другая кандидатка воспользовалась бы им, попыталась бы ранить его в самом начале, в панике самообороны расстреляла бы весь боезапас.

Она ждала.

Ждала. Оценивала. Относилась к нему как к угрозе, которую нужно изучить, а не как к врагу, которого нужно уничтожить.

Хорошо, подумал он, и это слово вырвалось из его груди низким рокотом.Изучай меня. Готовься. Будь готова.

Потому что когда ты придешь за мной — а ты придешь, — я хочу, чтобы ты была на пике своих возможностей.

Он хотел, чтобы она была сильной. Хотел, чтобы она была быстрой и резкой. Хотел, чтобы схватка значила хоть что-то, когда она наконец начнется. Мысль о ней под ним — вымотанной и поверженной после настоящего поединка, с прерывистым дыханием, телом, уступающим не от слабости, а по собственному выбору…

Его зрение сузилось. Его когти вонзились в кору.

Он заставил себя сделать шаг назад. Один. Второй. Позволил джунглям поглотить себя прежде, чем он совершит нечто, нарушающее все правила Охоты.

Время еще будет. Она сама придет к нему.

И когда это случится, она будет сражаться.

Его трясло от предвкушения.

Ночь он провел, кружа вокруг ее лагеря.

Она нашла позицию, удобную для обороны: впадину под скалистым выступом, защищенную сверху, с ограниченными векторами подхода. Умно. Она не собиралась облегчать ему задачу.

А он и не хотел, чтобы она ее облегчала.

Из темноты он наблюдал за ней. Достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание, достаточно далеко, чтобы сохранять контроль. Она сидела без сна, положив оружие на колени, вглядываясь в черноту и чутко прислушиваясь к каждому звуку.

Он тоже не спал, наблюдая.

С каждым часом в нем что-то нарастало. Охотничий инстинкт превратился в живое существо, скручивающееся всё туже с каждым ее вдохом, с каждым ее мелким движением в темноте. Тело ныло от сдерживания. Его броня уже трижды перестраивалась, чтобы вместить его возбуждение, и всё же давление сводило с ума.

Он отказывал себе в разрядке. Либо эту разрядку даст она, либо ее не будет вообще.

Но боги, это ожидание. Это желание. Оно поедало его заживо.

Ночные звуки джунглей окружали их: насекомые, птицы, шорох мелких существ, снующих в подлеске. Чуждые звуки, для них обоих. Этот мир принадлежал ему не больше, чем ей. Они оба были здесь чужаками, оба приспосабливались, оба учились.

Он вспомнил самок, которых оценивал раньше. Десятки за эти годы. Кандидатки, которые проходили первичный отбор, соглашались на обучение и думали, что готовы к тому, чего требует Охота.

Большинство из них бросились бы бежать в ту самую секунду, когда увидели бы его на том хребте. Покинули бы позицию, ломанулись бы сквозь джунгли в слепой панике, превратив себя в легкую добычу. Те, кто не убегал, обычно замирали в оцепенении — паралич от ужаса, который наступает, когда тело распознает хищника, от которого нет никакой надежды спастись.

Она не сделала ни того, ни другого.

Она вскинула оружие. Она прицелилась. Она удержала позицию и встретила его взгляд через разделявшее их пространство.

В его груди что-то сдвинулось. Больше, чем желание, хотя желание тоже было там — горячее, настойчивое, требующее удовлетворения. Что-то еще.

Уважение.

Она не была мягким созданием из мягкого мира, от которого он отмахнулся, когда Жорен впервые рассказал ему о человеческой кандидатке. Она была… достойной.

Это слово всплыло само по себе, и он позволил ему проникнуть в его кости. Это не утолило голод. Лишь усилило его. Потому что теперь он хотел ее больше, чем просто тело, на которое можно заявить права. Пару, которая будет ему под стать. Связь, которая будет что-то значить.

Давление за оболочкой пульсировало, и он издал звук глубоко в груди — нечто среднее между рыком и стоном.

Она заставит его ее заслужить.

Он еще никогда не желал ничего сильнее.

Он погрузился глубже в темноту; тело оставалось неподвижным, чувства настроены на каждое изменение в ее дыхании, на каждое мелкое движение, которое она делала в своем импровизированном укрытии.

Охота только началась.

Он мог ждать.

Глава 19

Она проснулась окоченевшей, измотанной и живой.

Серый свет просачивался сквозь скалистый навес, и на мгновение Серафина не поняла, где находится. Затем звуки джунглей нахлынули вновь — гудение насекомых, далекие крики птиц, непрерывный стук капель влаги, падающих с листа на лист, — и вместе с ними вернулась память.

Остров. Охота. Он.

Она села; каждая мышца в теле запротестовала. Ночью она дремала урывками, не больше пары минут за раз, вздрагивая и просыпаясь от каждого незнакомого звука. Тело ныло, требуя настоящего сна, но на это не было времени. И для этого не было достаточно безопасно.

Она проверила

Но она знала, что он был здесь.

Она чувствовала его запах.

Мускус, чужой и густой, висел во влажном воздухе, словно оставленная подпись. Он был почти приятным. И это было самым странным. Он должен был казаться неправильным, должен был активировать каждый инстинкт добычи в ее теле, заставить ее карабкаться на возвышенность или искать укрытие понадежнее. Вместо этого она ловила себя на том, что вдыхает его, позволяя ему наполнить легкие, грудь, живот.

По коже пробежало покалывание жара. Низко в животе. Нежеланное.

Она тряхнула головой, отгоняя это чувство. Сосредоточилась.

Он был здесь. Достаточно близко, чтобы коснуться ее, если бы захотел. Достаточно близко, чтобы покончить с этим в любой момент по своему выбору. Но он этого не сделал. Вместо этого он наблюдал. Ждал.

Эта мысль должна была привести ее в ужас. Но вместо этого она почувствовала, как в ее костях оседает мрачное удовлетворение. Он следил за ней, а значит, она имела для него значение. Она стоила того, чтобы ее выслеживать. Стоила того, чтобы наблюдать за ней в долгие часы темноты, пока она притворялась спящей.

Она съела энергетический батончик, на вкус напоминавший картон, выпила воды из фляги и свернула лагерь, когда солнце начало прожигать утренний туман.

Пора двигаться.

По мере того как она продвигалась вглубь острова, джунгли становились всё гуще; кроны деревьев смыкались над головой, пока она не оказалась в сумеречном мире зеленых теней и отфильтрованного света. Лианы цеплялись за броню, корни угрожали сбить с ног при каждом шаге, а влажность давила на нее, как мокрое одеяло.

Но ее мир сузился, и от этого стало легче.

Выслеживать. Двигаться. Сканировать. Дышать.

Ни для чего другого не осталось места. Счета, которые она не могла оплатить, работа, которую бросила, сестра, восстанавливающаяся на больничной койке за тысячи миль отсюда, — всё это отступило. Система, раздавившая ее семью, страховые компании, коллекторские агентства, бесконечная, перемалывающая всё машина мира, рассматривавшего людей как статьи расходов, подлежащие обработке и списанию, — всё исчезло.

Только это. Только выживание. Только охота.

Она поняла, что это приносит облегчение. Глубокое, пронизывающее до костей облегчение — позволить всему этому исчезнуть. Перестать нести на себе тяжесть жизни, которая годами медленно ее душила. Здесь, в этих джунглях, всё это не имело никакого значения. Здесь она свелась к своей истинной сути. Чистый инстинкт.

Хищник. Добыча. И пространство между ними.

Спустя несколько часов она нашла новые его следы — теперь более свежие, более преднамеренные. Отпечаток ноги на мягкой земле, всё еще заполняющийся водой. Следы когтей на стволе дерева с еще не высохшей смолой. Листья, согнутые под неестественными углами, примятые тяжелым телом, прошедшим сквозь них. Сломанная и повисшая ветка — слишком высоко для любого животного, обитающего на этом острове.

Он перестал прятаться. Перестал даже делать вид, что уклоняется от нее.

Он куда-то ее вел.

Ей следовало бы разозлиться на то, что ею манипулируют. Возмутиться тем, как он контролирует игру, задает темп, решает, когда и где они встретятся.

Но вместо этого она чувствовала, как по венам поет азарт погони.

Именно к этому она и готовилась. Возможно, именно для этого она и была создана — в том смысле, который только начинала осознавать. Детектив, потративший четырнадцать лет на выслеживание убийц в каменных джунглях Лос-Анджелеса, читающий места преступлений как карты, идущий по следу улик к их неизбежным финалам.

Она была хороша в этом. Чертовски хороша.

И где-то впереди он ждал, чтобы проверить, насколько именно.

След вел ее глубже в сердце острова, через овраги, заросшие папоротником, и вверх по скользким от мха горным хребтам. Теперь она двигалась быстрее; уверенность росла с каждым найденным знаком, с каждым правильно прочитанным следом. Био-броня гудела на коже, передавая ей данные, которые она только начинала понимать, и обостряя ее чувства так, что это казалось почти жульничеством.

А затем следы оборвались.

Она остановилась на краю небольшой поляны; солнечный свет пробивался сквозь просвет в кронах деревьев над головой. Золотистый свет лужицами разливался по лесной подстилке, освещая ковер из опавших листьев и разбросанных папоротников. По-своему красиво. Мирно.

Слишком мирно.

Следы, по которым она шла, закончились на краю поляны. Мягкая земля дальше была гладкой и нетронутой. Растительность стояла целой, неповрежденной, словно он просто растворился в воздухе.

Она медленно шагнула на поляну, подняв оружие и сканируя линию деревьев. Джунгли вокруг нее затихли. Птицы перестали кричать. Насекомые умолкли. Даже постоянный стук падающих капель, казалось, прекратился — весь мир затаил дыхание.

На затылке началось покалывание.

Это знакомое ощущение, которому она научилась доверять в сотнях темных переулков и заброшенных зданий. Осознание того, что за тобой наблюдают. Что тебя видит нечто, что ты сам увидеть не можешь.

Он был здесь.

Она чувствовала его в тяжести этой тишины, в электричестве, ползущем по коже, в том, как участился пульс и ускорилось дыхание. Он был близко. Ближе, чем когда-либо с той первой ночи на хребте. Достаточно близко, чтобы она могла его увидеть, могла его найти, если бы только посмотрела как следует.

Она медленно повернулась, сканируя тени между деревьями. Подлесок был густым — запутанные зеленые стены, способные скрыть всё что угодно. Кроны деревьев погружали всё, что находилось за краем поляны, в глубокую тень.

Намек на движение. Там. В кустах слева от нее.

Она резко развернулась; оружие последовало за взглядом, палец лег на спусковой крючок.

Тени оставались неподвижными. Пустыми.

Но она это видела. Мелькание тени. Смещение темноты, не совпадающее с дуновением ветра. Он был там, прямо за границей ее видимости, и наблюдал за ней из зелени.

Сердце колотилось о ребра. На висках выступили капли пота и скатились по позвоночнику под броней. Мускусный запах здесь был сильнее, он густо висел во влажном воздухе, наполняя ее легкие с каждым вдохом. Тело реагировало на него без ее разрешения: внизу живота скапливался жар, мышцы сжимались от напряжения, которое было гораздо ближе к желанию, чем к страху.

Она чувствовала его. Само его присутствие — массивное, терпеливое, абсолютно всё контролирующее. Если бы он захотел, он мог бы взять ее прямо сейчас. Мог бы сократить дистанцию до того, как она успеет сделать хоть один выстрел, прижать ее к земле и закончить эту игру тогда, когда сам решит.

Но он этого не делал.

Он оставался в тенях. Наблюдал. Дразнил. Показывал ей, сколько именно у него власти: она могла искать его сколько угодно, но он останется

Ублюдок.

— Покажись, — сказала она. Голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала: жестко, ровно, требовательно. — Я знаю, что ты там.

Ответом ей была тишина.

Где-то вдалеке закричала птица, разрушая чары, и обычные звуки начали постепенно возвращаться. Жужжание насекомых. Шорох листьев. Медленное падение капель воды с крон деревьев.

Но присутствие никуда не делось. Эта тяжесть, давящая на чувства, это осознание того, что за ней наблюдают.

— Трус, — сказала она, теперь уже громче. — Так охотится великий Кха'руун? Прячешься в кустах, как испуганное животное?

На этот раз ей ответил звук — настолько низкий, что она скорее почувствовала его, чем услышала. Рокот, который провибрировал во влажном воздухе и осел в ее костях. Не совсем рык. Возможно, веселье.

Присутствие сместилось. Пришло в движение. Она отслеживала его своими чувствами, хотя и не видела; она ощущала, как оно кружит по краю поляны, оставаясь вне поля зрения. Испытывая ее. Оценивая. Смотря, как она реагирует на страх.

В ответ она вскинула оружие и начала отслеживать его движение, поворачиваясь на пятках и оставаясь лицом к угрозе, которую не могла увидеть.

— Вот так, — выдохнула она. — Выходи поиграть.

Снова рокот. На этот раз более глубокий. А затем, так же быстро, как и появилось, присутствие исчезло.

Тяжесть растворилась в воздухе. Звуки джунглей вернулись на полную громкость. Покалывание на затылке сошло на нет.

Он ушел. Отступил в зелень, так и не показав себя.

Серафина стояла одна посреди поляны — всё еще с поднятым оружием и колотящимся сердцем — и рассмеялась.

Смех получился резким, почти диким. Звук женщины, которая только что бросила вызов хищнику, способному разорвать ее голыми руками, и осталась жива, чтобы рассказать об этом. Звук человека, которому всё это начинало нравиться гораздо больше, чем следовало бы.

Она была в этом хороша.

И где-то в тенях он наблюдал за ней. Ждал, чтобы проверить, насколько именно.

Она опустила оружие, перевела дыхание и двинулась глубже в джунгли.

Охота продолжалась.

Глава 20

Эту ночь она провела в неглубокой пещере, вход в которую был достаточно узким, чтобы при необходимости его можно было оборонять.

Пространства едва хватало, чтобы вытянуться: каменные стены давили с обеих сторон, а потолок был таким низким, что при движении приходилось пригибаться. Здесь пахло сырой землей, старыми листьями и отдавало слабым металлическим привкусом — глубоким запахом камня, который находился здесь дольше, чем всё, у чего бьется сердце.

Здесь должно было быть безопасно. Защищенно.

Но каменные стены давили, скорее удушая, чем укрывая.

Серафина трижды проверила вход; подняв оружие, она сканировала темноту снаружи в поисках малейших признаков движения. Джунгли снова затихли — той самой тишиной затаенного дыхания, которая означала, что хищник поблизости. А может, ей это только казалось. Может, эта тишина была просто обычным ночным затишьем, а ее нервы были настолько истощены, что она видела угрозу в каждой тени.

Она знала, что это не так.

Он был там. Она чувствовала его так же, как и на поляне: эта тяжесть, давящая на чувства, это осознание чужого взгляда. Узкий вход не остановит его, если он решит войти. Ничто не остановит. При желании он мог бы прорваться сквозь саму скалу, мог бы засунуть руку в эту крошечную дыру и вытащить ее оттуда, как лиса вытаскивает кролика из норы.

Эта мысль должна была привести ее в ужас.

Но вместо этого она поймала себя на том, что задается вопросом, каково это будет. Его когти, смыкающиеся на ее руке. Его сила — подавляющая и абсолютная. Тот момент, когда сопротивление теряет смысл и остается лишь сдаться.

Она отогнала эту мысль. Снова проверила вход.

Его запах всё еще стоял у нее в легких. Этот инопланетный мускус — густой и теплый, цепляющийся за нее, как дым. Она вдыхала его всю вторую половину дня, с самого момента на поляне, и теперь казалось, будто он осел в ее теле, в ее крови, в ее костях. Каждый вдох возвращал его. Каждый выдох не приносил очищения.

Она пожевала безвкусный паек. Сделала глоток воды, который ничуть не умерил жар, нарастающий в груди. Села, прислонившись спиной к камню, положив оружие на колени, и стала смотреть в темноту за входом, стараясь не думать о том, как он кружил вокруг нее.

Безуспешно.

Сцена на поляне прокручивалась перед ее глазами на бесконечном повторе. Тот момент, когда она почувствовала его появление — покалывание на затылке. То, как джунгли затихли вокруг нее, когда каждая птица и каждое насекомое затаили дыхание. Тень в кустах — мелькнувшая и исчезнувшая. Тяжесть его внимания, давящая на кожу, как жар от открытого пламени.

И ее реакция.

Покажись.

Трус.

Выходи поиграть.

О чем, черт возьми, она думала? Она дразнила его. Бросала ему вызов. Назвала воина Кха'руун трусом прямо в лицо — или в то, что заменяло ему лицо за этим лишенным деталей шлемом. Она стояла на поляне инопланетного острова и брала хищника «на слабо», призывая его прийти и взять ее.

Она сошла с ума.

Это было единственным объяснением. Стресс наконец-то сорвал в ней какой-то стоп-кран, и теперь ею управляли инстинкты, адреналин и голод, которому она отказывалась давать имя.

Она подумала об Арии. Ее младшая сестра восстанавливалась на больничной койке, даже не подозревая, где на самом деле находилась Серафина и чем она занималась. Что бы сказала Ария, если бы могла увидеть ее сейчас? Сжавшуюся в пещере, грязную и измотанную, охотящуюся на инопланетного воина в джунглях, в то время как желание сворачивалось узлом в ее животе при каждой мысли о нем.

Ария бы решила, что она спятила. И была бы права.

Но под страхом, усталостью и ползущей уверенностью в том, что она совершила ужасную ошибку, скрывалась правда, в которой она не хотела признаваться даже самой себе.

Она не хотела возвращаться домой.

Пока нет. А может, и никогда. Жизнь, ожидавшая ее в Лос-Анджелесе, теперь казалась далекой, выцветшей, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Счета, работа, бесконечная, изматывающая борьба за то, чтобы удержаться на плаву, пока система пыталась ее утопить. К чему было возвращаться? Всё к тому же. К новым годам наблюдения за тем, как правосудие терпит крах, как страдают хорошие люди, а ее собственная душа медленно каменеет до неузнаваемости.

Здесь же она чувствовала себя живой. Напуганной, измотанной, совершенно не в своей стихии, но живой — так, как не чувствовала себя уже много лет.

Она не могла сказать, что это значит. И не была уверена, что хочет это выяснять.

Сон подкрадывался к ней медленно, утягивая за собой, несмотря на все ее усилия оставаться начеку. Веки отяжелели. Голова клюнула вниз, затем резко вскинулась. Оружие скользнуло в руках, и она крепче сжала пальцы, заставляя себя сфокусироваться на темноте за входом.

Но у ее тела были другие планы.

Сон приходил урывками — поверхностный и беспокойный, а затем…

Глубже. Темнее.

Ей приснился он.

Он был над ней. Вокруг нее. Повсюду.

Жар его тела пронизывал ее, словно лихорадка, выжигая мысли, выжигая сопротивление. Его вес вдавливал ее в мох, или в листья, или в саму землю джунглей, и она не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла делать ничего, кроме как чувствовать.

Пластины брони скользили по ее коже, когда он двигался — жесткие края и плавные изгибы, инопланетные текстуры, от которых по спине бежали мурашки. Его руки, огромные и когтистые, сомкнулись на ее запястьях и прижали их над ее головой. Она была в ловушке. Беспомощна. Полностью в его власти.

Она перестала сопротивляться.

Его хвост обвил ее бедро — толстый, мускулистый и невероятно горячий — медленно и уверенно раздвигая ее ноги. Она ахнула, выгибаясь ему навстречу; ее тело реагировало без ее разрешения, жар скапливался внизу живота и расползался во все стороны, как лесной пожар.

Его дыхание омыло ее шею, горячее и влажное, а этот низкий рокот провибрировал сквозь его грудь и передался в ее. Тот самый звук, который он издал на поляне. Веселье. Одобрение. Голод.

Она чувствовала тяжесть его внимания, даже не видя глаз. Чувствовала, как он смотрит на нее, изучает ее, оценивает так глубоко, как не способна оценить ни одна плоть. Он видел ее. Всю. Каждый секрет, каждый страх, каждое темное и отчаянное желание, которое она годами пыталась похоронить.

И он всё равно её хотел.

Это осознание прорвало в ней что-то. Плотину, о существовании которой она даже не подозревала. Внезапно она уже прижималась к нему, напрягаясь в его хватке — не для того, чтобы вырваться, а чтобы стать ближе. Чтобы почувствовать больше. Чтобы взять всё, что он предлагал, и к черту последствия.

Его рокот стал глубже. Хватка на ее запястьях усилилась.

А затем его шлем опустился к ее шее, и она почувствовала прикосновение к своему горлу — губы, зубы, или и то, и другое, и…

Она проснулась, хватая ртом воздух.

Сердце колотилось о ребра. Кожа под броней горела, раскрасневшаяся и сверхчувствительная, каждое нервное окончание было обнажено и ныло. Ее дыхание вырывалось рваными хрипами, которые эхом отдавались от каменных стен пещеры.

Она изнывала. Была пуста. Тело пульсировало от потребности настолько острой, что это причиняло почти физическую боль; возбуждение билось между бедер в такт ее бешеному сердцебиению.

Она отстраненно осознала, что био-броня отреагировала на ее возбужденное состояние. Она слабо пульсировала на коже, подстраиваясь под ее температуру, частоту сердечных сокращений и химические сигналы, наводнившие систему. Она знала. Броня знала, о чем она мечтала, чего хотело ее тело, чего она…

И внезапно она всё поняла.

Интеграция. То, как обострились ее чувства за последние недели. То, как его запах бил по ней, словно наркотик, проникая в кровь, заставляя ее тело реагировать так, как ее разум не разрешал. То, как она видела его во сне, как изнывала по нему, как хотела его с отчаянием, которое казалось одновременно и чуждым, и знакомым.

Броня не просто защищала ее. Она ее готовила.

Маджарины спроектировали ее именно так. Хийракки об этом знали. Они надели эту штуку на ее тело и позволили ей перекраивать ее изнутри, делая ее восприимчивой, делая ее готовой, меняя ее для связи с одним из их воинов.

Реакции,сказала Морган.Вы поймете, когда в этом возникнет необходимость.

Теперь она всё поняла.

Они ей не сказали. Морган ей не сказала. Никто не спросил, хочет ли она, чтобы ее меняли.

Вспыхнул гнев — горячий и яркий. Ей следовало сорвать с себя эту броню. Отказаться играть в их игры, отказаться позволять им манипулировать ее телом, заставляя его хотеть того, чего не выбирал ее разум.

Но даже когда эта мысль сформировалась, она почувствовала скрывающуюся под ней правду.

Броня не создавала этого желания. Она лишь усилила то, что уже было там. То притяжение, которое она почувствовала с того самого момента, как увидела его на хребте. Тот жар, что скапливался у нее в животе, когда она вдыхала его запах. То, как ее тело реагировало на его присутствие — словно оно узнало его, словно оно всё это время ждало именно его.

Броня сделала ее восприимчивой. Но само желание принадлежало ей.

И это было хуже всего. Это была та часть, которую она не могла простить.

Она всё равно его хотела.

— Нет, — прошептала она. Ее голос сорвался и прозвучал едва слышно. — Нет.

Она прижала основания ладоней к глазам, пытаясь прогнать образы. Жар его тела. Его тяжесть. То, как она выгибалась в его хватке, словно хотела, чтобы ее удерживали, хотела, чтобы ее взяли, хотела…

Какого черта это было?

У нее не было ответа. Ее тело всё еще дрожало, всё еще изнывало, всё еще отчаянно нуждалось в том, что она отказывалась ему дать. Ей хотелось снова закрыть глаза, хотелось погрузиться обратно в сон, хотелось найти его в темноте под веками и закончить то, что они начали.

Она отказалась.

Она сидела, прижавшись к камню; спина прямая, оружие на коленях, глаза прикованы ко входу в пещеру. Тьма снаружи была абсолютной, непроницаемой, и где-то в ней он наблюдал за ней. Она знала, что он наблюдает. Она и сейчас чувствовала тяжесть его внимания, даже на расстоянии — словно чья-то рука легла ей на затылок.

Знал ли он? Мог ли он почувствовать, что ей снилось? Чего она хотела?

От этой мысли ее лицо вспыхнуло от стыда. И под этим стыдом, вплетаясь в него, словно золото в руду, скрывалось нечто большее, чем просто стыд. Предвкушение.

Она не закрывала глаз.

Она сидела, смотрела в темноту и ждала рассвета; ее тело гудело от потребности, которую она отказывалась признавать, а разум прокручивал сон на бесконечном повторе, от которого она не могла сбежать.

Серый свет приходил медленно, просачиваясь сквозь кроны джунглей бледными лучами, которые ползли по полу пещеры. К тому времени, когда взошло солнце, она была измотана, разбита и выжата так, как не бывает

За эту ночь она изменилась.

Она пока не могла дать этому имя. Не могла осознать, что именно это значило. Но она чувствовала это в своих костях, в своей крови, в том, как ее тело всё еще ныло от желания, даже когда ее разум содрогался от последствий.

Она менялась. Это место меняло ее. Он менял ее.

Ей следовало бы испугаться.

Но страх сгорел за эту ночь.

Она собрала снаряжение, проверила оружие и шагнула из пещеры в утренний свет.

Глава 21

Этим утром джунгли казались другими. Более медленными. Нет, это она стала быстрее.

Она почувствовала это в тот самый момент, когда вышла из пещеры — изменения в собственном теле. Теперь броня полностью интегрировалась, слившись с ней настолько абсолютно, что она не могла сказать, где заканчивается ее кожа и начинается костюм. Он реагировал на ее движения еще до того, как она совершала их осознанно, предугадывая перенос веса, развороты, сокращение мышц, когда она перелезала через корни и пригибалась под ветками.

Она текла сквозь джунгли, как вода. Как существо, которому здесь самое место.

За ночь ее чувства обострились, отточенные до остроты бритвы. Она чувствовала запах влаги в воздухе, далекий гнилостный аромат опавших фруктов, резкий зеленый привкус сломанных стеблей. Она слышала, как насекомые копошатся в подлеске в двадцати метрах от нее, могла отследить полет птиц по одному лишь звуку, могла чувствовать вибрацию земли под ногами так, как и представить себе не могла еще неделю назад.

А под всем этим, вплетаясь во всё вокруг, как басовая нота, от которой невозможно скрыться: он.

Его запах был повсюду. Теперь сильнее. Ближе. Броня сделала ее восприимчивой к нему, теперь она это знала, но это знание не ослабляло эффекта. С каждым вдохом он проникал всё глубже в ее легкие, в кровь, в кости. Ее тело знало, где он находится, еще до того, как разум успевал это осознать, ориентируясь на него, как стрелка компаса, нашедшая север.

Она менялась. Уже изменилась. Та женщина, что высадилась на этом острове три дня назад, уже исчезала, сбрасывалась, как омертвевшая кожа, обнажая более поджарую и жесткую версию себя.

Ей следовало бы этого испугаться.

Но она не боялась.

След теперь был четче. Наглее. Он перестал прятаться, перестал даже делать вид, что избегает ее. Следы когтей на стволах деревьев на уровне плеч. Отпечатки ног, глубоко вдавленные в мягкую землю, намеренно оставленные на виду. Ветки, сломанные и брошенные висеть, как указатели, как приглашения.

Приди и найди меня, говорил этот след.Если сможешь.

И она шла следом.

Пока она шла, ее мысли возвращались ко всему, что она оставляла позади. Тесная квартира в Лос-Анджелесе со стопкой просроченных счетов. Полицейский участок с его люминесцентными лампами и бесконечной бумажной волокитой. Капитан, который хоронил неудобные дела. Система, которая подвела ее мать, подвела Арию, подвела всех, кого она когда-либо пыталась защитить.

Четырнадцать лет подавляемой ярости.

Она думала о своей матери на той больничной койке, угасающей, пока страховая компания присылала отказ за отказом. Думала о том, как сидела в коридоре у кабинета администрации, умоляя об исключении, о сострадании, о базовой человеческой порядочности. Ответом всегда было «нет». Ответом всегда было «нет» для таких людей, как она.

Она думала об Арии на больничной койке, борющейся с болезнью, которая не должна была зайти так далеко, потому что раннее лечение стоило денег, которых у них не было. Об Анджело, пропускающем прием таблеток для сердца, потому что он думал, что этого никто не замечает, потому что он скорее рискнул бы умереть, чем обременять дочерей очередными расходами.

Гнев поднялся в груди — знакомый и обжигающий, но теперь уже другой. Годами она старалась сделать его меньше, запереть в коробку, направить на то, чтобы быть хорошим копом, хорошей сестрой, хорошей дочерью. Проглатывала его, чтобы иметь возможность функционировать. Чтобы выжить.

Здесь ей больше не нужно было его проглатывать.

Здесь гнев не был обузой. Он был топливом.

Она двигалась быстрее, ее ноги находили бесшумные тропы в подлеске, тело скользило между деревьями с грацией, словно позаимствованной у инстинктов, более древних, чем человечество. Броня гудела на коже, подпитывая ее данными, обостряя инстинкты, превращая ее в хищника, способного охотиться на хищника.

Она не бросала свою семью. Она становилась их щитом.

Деньги были первым шагом. Счета Арии оплачены, пенсия Анджело обеспечена, дом в Игл-Рок ждет их. Но деньги могут закончиться. Деньги могут отнять. То, кем она становилась, отнять было нельзя. Эта сила, эта резкость, эта готовность сражаться — она выковывала из себя оружие.

Ради них. И ради себя. И то, и другое могло быть правдой.

В середине утра она его настигла.

Сначала лишь мельком. Тень, скользнувшая между деревьями впереди, появившаяся и исчезнувшая так быстро, что ей могло это почудиться.

Ей не почудилось.

Ее тело всё поняло еще до того, как разум успел за ним угнаться. Адреналин ударил в кровь — электризующий и мгновенный. Оружие вскинулось без участия сознания, вет'кай лег в руку так, словно вырос из нее.

Она увидела его.

Он двигался между массивными стволами в тридцати метрах впереди. Этот темный силуэт, эта невероятная громада, броня, ловящая обрывки света, пробивающегося сквозь кроны. Он двигался, как обретшая форму тень, как насилие, готовое вот-вот вырваться наружу, и от этого зрелища у нее сжалось сердце.

Она не колебалась.

Она выстрелила.

Вет'кай пульсировал в ее руке, бесшумный и смертоносный, и луч бледно-зеленого света пронзил воздух джунглей. Время, казалось, замедлилось. Она смотрела, как луч пересекает разделяющее их расстояние, как он ударяет его в руку, как он вздрагивает.

Она видела, как он оступился на полшага.

Первая кровь.

Плотина внутри нее рухнула.

Все эти годы сдерживания. Профессионализма. Сохранения спокойствия, когда хотелось кричать; следования процедурам, когда хотелось что-нибудь сломать; наблюдения за тем, как виновные уходят от наказания, и проглатывания ярости, пока она не сворачивалась холодным комком в животе.

Всё исчезло.

Она причинила ему боль. Она пустила кровь богу. Неуязвимый хищник, существо, способное разорвать отряд вооруженных солдат, даже не сбив дыхание, кошмар, преследовавший ее во снах — она проделала дыру в его броне из оружия, которым научилась пользоваться всего за четыре недели.

Сила хлынула по ее венам — темная, первобытная и голодная. Она хотела сделать это снова. Хотела увидеть, как он вздрагивает, хотела доказать, что может дотянуться до него, что она имеет значение, что она — нечто большее, чем просто добыча, которую нужно

Он обернулся.

На мгновение ей показалось, что он бросится в атаку. Покончит с этим прямо сейчас, сократит дистанцию, повалит ее на землю, прежде чем она успеет выстрелить снова. Ее палец сжался на спусковом крючке, тело напряглось в ожидании удара, готовое ко всему, что последует дальше.

Он не бросился в атаку.

Он просто смотрел на нее.

Этот безликий шлем, слегка склоненный набок. Темный, гладкий и совершенно нечитаемый. Но она всё равно чувствовала это — тяжесть его внимания, давящую на кожу, как жар от открытого пламени.

И под этой тяжестью скрывалось нечто большее, чем просто оценка. Узнавание.

Он видел, кем она становится. Просыпающегося в ней хищника, гнев, который она наконец-то спустила с поводка, женщину, которая перестала спрашивать разрешения и начала брать то, что хотела. Он видел всё это.

И он это одобрял.

Она чувствовала это одобрение костями. Чувствовала, как оно оседает в груди теплом, подтверждением, которого она так жаждала, сама того не осознавая. Всю свою жизнь она пыталась быть «достаточно хорошей», пыталась заслужить уважение мира, который отдавал его неохотно, если вообще отдавал.

Он не скупился. Он не проверял ее, чтобы понять, соответствует ли она какому-то произвольному стандарту.

Он ждал, когда она станет такой. Ждал, когда она перестанет сдерживаться.

А затем он исчез. Растворился в тенях между деревьями, пропал, словно его там никогда и не было.

Серафина стояла на поляне; сердце колотилось о ребра, вет'кай всё еще был поднят и готов к бою.

Она улыбалась.

Она ничего не могла с собой поделать. Улыбка расплылась на ее лице — свирепая и чужая. Когда она в последний раз так улыбалась? Когда в последний раз чувствовала себя настолько живой?

Женщина, покинувшая Лос-Анджелес, была мертва. Она умерла где-то в этих джунглях, где-то между первой ночью и сегодняшним днем, и на ее месте рождался хищник. Хищник с зубами. Женщина, которая заявляла свои права на пространство, требовала того, чего хотела, и принимала свою опасность.

Она не оплакивала эту потерю.

Она подумала об Арии. Об Анджело. Они никогда не узнают, что она здесь сделала, кем она стала. Но они будут в безопасности. Она об этом позаботится. И не играя по правилам, которые были написаны против нее. А став существом, к которому эти правила неприменимы.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Вопрос всплыл на поверхность — далекий и почти не имеющий значения. Теперь она знала ответ. Броня подготовила ее тело. Охота подготовила ее разум. А он, тень среди деревьев, хищник, наблюдавший за ней с голодом — он показал ей, кем она может быть, если перестанет бояться.

Она опустила оружие и двинулась глубже в джунгли, идя по следу, который он для нее оставил. Гнев всё еще горел в ее груди, но теперь он был другим. Более чистым. Пламенем кузницы, а не лесным пожаром — он выковывал из нее кого-то нового.

Впервые в жизни она ни от чего не убегала.

Она бежала навстречу.

И что бы ни ждало ее в конце этой охоты, она была готова встретиться с этим лицом к лицу.

Глава 22

К четвертому утру джунгли казались уже не тюрьмой, а охотничьими угодьями.

Она больше не просто преследовала. Она охотилась.

Три дня в джунглях изменили ее. Детектив, севшая в то воздушное судно в Коста-Рике — женщина, обремененная долгами, чувством долга и изматывающей усталостью от жизни, потерявшей всякий смысл, — казалась далеким воспоминанием. Чужой кожей. Здесь была только охота. И хищник, которым она становилась.

Теперь она знала его повадки. Три дня она изучала их, систематизировала его передвижения, предугадывала, куда он направится. Он проверял ее, она это понимала. Заманивал вглубь острова, смотрел, как она адаптируется, как мыслит.

Что ж. Она тоже умела мыслить.

В середине утра она нашла овраг: узкую расщелину в вулканической породе с отвесными стенами, по которым было тяжело взобраться, сужающуюся к тупику, где камень смыкался. Идеально.

На этот раз она не стала устраивать засаду. Это не сработало, а она училась на своих ошибках. Вместо этого она использовала рельеф, загоняя его к оврагу тщательно расставленными знаками своего присутствия. Отпечаток ноги здесь. Сломанная ветка там. Заставляя его думать, что она впереди, тогда как на самом деле она заходила с тыла.

Загоняя его в тупик.

Это почти сработало.

Почти.

Она заняла позицию, подняв оружие и наблюдая за входом в овраг, когда ее сознание зафиксировало изменение. Не звук, скорее перепад давления, тень, упавшая туда, где тени быть не должно.

Она подняла глаза.

Он обрушился на нее сверху.

Она забыла про кроны деревьев. Дура. Три дня она наблюдала, как он перемещается по вертикали, и всё равно продолжала мыслить как наземное существо, всё равно планировала действия против хищника, который играл бы по ее правилам.

А он ни по чьим правилам не играл.

Внезапно он оказался здесь. Прямо перед ней. Рухнув с деревьев, словно воплощенный кошмар, сократив дистанцию до того, как она успела навести оружие.

Он с силой ударил ее, впечатав спиной в ствол массивного дерева, а затем его руки оказались на ней: одна когтистая ладонь обхватила оба ее запястья, пригвоздив их над головой, другая уперлась в кору рядом с ее лицом. Заперев ее в клетку.

Она начала сопротивляться.

Сработали инстинкты — четырнадцать лет тренировок и еще восемь до этого в Корпусе. Она с силой ударила его коленом в бок, почувствовала, как оно врезается в броневые пластины, почувствовала, что он зафиксировал удар. А затем она изо всех сил ударила лбом в его шлем.

Боль взорвалась в черепе. Глупо — бить костью по броне. Но она услышала его кряканье, почувствовала его вибрацию грудью, и из него вырвался рык — низкий и опасный.

Хватка на ее запястьях стала жестче. Его тело сильнее вжалось в ее, пригвождая еще надежнее, и она поняла, что лишь заставила его воспринимать ее всерьез.

Хорошо.

А затем она это почувствовала.

У своего бедра — твердое и толстое даже сквозь слои био-брони, — а затем она поняла, что его броня в этом месте истончилась, сместилась, чтобы позволить ей почувствовать его, потому что броня Хийракки делала только то, чего хотел ее владелец.

Он позволял ей это почувствовать. Сам сделал такой выбор.

У нее перехватило дыхание. Жар затопил ее — мгновенный и всепоглощающий, скапливаясь внизу живота. Пульс бешено забился в горле.

Она сопротивлялась ему. А он возбудился еще сильнее.

Какого хрена.

Он был

Хищник, который хотел ее. Который давал ей понять, насколько сильно.

Его шлем наклонился к ней. Так близко. Если бы ее руки были свободны, она могла бы дотронуться до него. Могла бы провести пальцами по гладкой поверхности этой безликой маски, найти края, где она соприкасается с кожей.

А затем из-за маски раздался звук. Не тот рокот, что она слышала раньше. Не рычание и не оскал.

Голос.

Низкий. Грубый. Словно камень трется о камень.

— Серафина.

Ее имя. В его устах. Голосом, о котором ее никто не предупреждал, голосом, о существовании которого она даже не подозревала.

Он знал ее имя. Он умел говорить. Он выбрал именно этот момент, чтобы доказать и то, и другое.

Она не могла дышать. Не могла думать. Могла лишь смотреть на этот безликий шлем и чувствовать, как ее мир перестраивается вокруг звука ее собственного имени, произнесенного голосом монстра.

Затем он ее отпустил.

Отступил назад. На шаг, на два. Его шлем еще долго оставался направленным на нее: он наблюдал, оценивал, фиксировал ее реакцию. А затем он отвернулся и зашагал в джунгли. Не растворился. Не исчез в размытом пятне нечеловеческой скорости. Просто пошел. Позволяя ей смотреть, как он уходит.

Она могла бы в него выстрелить. Вет'кай всё еще был в пределах досягаемости: он выбил его, когда прижал ее к дереву, но оружие лежало достаточно близко, чтобы до него дотянуться. Она могла бы пустить луч ему в спину, доказать, что всё еще представляет угрозу, что всё еще в игре.

Она не пошевелилась.

Она смотрела, как он исчезает в зелени, и не двигалась.

Ноги подкосились.

Она сползла по стволу, скребя броней по коре, и села на землю, подтянув колени к груди; ее руки тряслись.

Она думала, что у нее к этому иммунитет.

Таков ведь был план, не так ли? Взять деньги, пережить Охоту, вернуться домой. Ради всего святого, он же был пришельцем. Восьмифутовый бронированный хищник с когтями, хвостом и лицом, которого она никогда не видела. Она смотрела видео на брифингах с клинической отстраненностью, подшила информацию о брачных ритуалах Кха'руунов, как улику по чужому делу. Интересно. Несущественно. Не имеет к ней никакого отношения.

Реакция собственного тела ее удивила.

Нет, это была ложь. Реакция тела застала ее врасплох. С того самого первого момента, как она уловила его запах, с того первого раза, как почувствовала на коже тяжесть его внимания, она реагировала так, как не ожидала. Так, как не могла контролировать.

И, возможно, она знала почему.

Морган и Леони. Две человеческие женщины, управлявшие программой подбора, которые встретили ее в Коста-Рике со спокойным профессионализмом и всепонимающими глазами. У них были инопланетные партнеры. Они выбрали эту жизнь, эту связь, это существование между мирами.

Она ожидала увидеть травму. Надлом. А вместо этого встретила двух женщин, которые шли по жизни так, словно владели этим миром. Умиротворенных. Целостных. Женщин, нашедших жизнь, за которую стоило держаться, и точно знавших, чего это им стоило.

Они приняли свои инопланетные союзы. Носили их, как собственную броню.

Возможно, именно это и пробило в ней брешь. Трещину в стене, которую она возвела. Шепот, который произнес «а что, если» голосом, который она очень старалась не слышать.

Серафина.

Ее имя. Он знал ее имя. Вероятно, знал с самого начала, с того момента, как она ступила на этот остров. Может, и дольше. Может, он просматривал ее досье, записи с ее брифингов, узнавал о ней всё, пока она почти ничего не узнала о нем.

И он умел говорить. Этот низкий, скрежещущий голос — ничуть не человеческий, непохожий ни на что из того, что она слышала раньше. Он молчал четыре дня. Позволял ей думать, что он безмозглый, животный, действующий на одних инстинктах.

Это было не так. Он осознанно выбирал молчание. И сам выбирал, когда его прервать.

Решив прервать его ее именем.

Какого хрена. Какого хрена. Какого хрена.

В ту ночь, одна в своем лагере, она не могла перестать думать об этом.

Не только о его тяжести. Не только о жаре. Не только о том, как легко он ее пригвоздил, удерживал так, словно она ничего не весила, словно он мог бы сделать всё, что захочет, и она не смогла бы его остановить.

О том, как он стал тверже, когда она дала отпор.

О том, как его броня истончилась, чтобы она это почувствовала.

О том, как он произнес ее имя.

Серафина.

Она лежала в темноте, глядя в пустоту, и чувствовала, как ее тело отзывается на эти воспоминания. Жар нарастал между бедер. Беспокойная тянущая боль, которая не утихала, как бы она ни старалась ее игнорировать.

Не надо, сказала она себе.Это безумие. Он даже не человек. Он…

Ее рука скользнула под броню прежде, чем она успела себя отговорить.

Био-костюм откликнулся на ее намерение, расходясь там, где это было нужно, а затем ее пальцы нащупали скользкий жар, и она вообще перестала думать.

Она думала о нем. О его размерах. О его силе. О рыке, который он издал, когда она ударила его коленом, когда она, как идиотка, боднула головой его шлем. О том, как усилилась его хватка. О том, как его возбуждение прижалось к ней — намеренно, недвусмысленно.

О том, как он произнес ее имя так, словно оно принадлежало ему.

Макрат.

Имя всплыло само собой. Имя, которое она узнала на тренировках, изучала на брифингах, слово, которое не должно было для нее ничего значить.

Серафина, сказал он.

Макрат, подумала она, и ее пальцы задвигались быстрее.

Она кончила с его именем на губах.

Сильно. Содрогаясь. Вкусываясь в собственную руку, чтобы заглушить звук, потому что бог знает, что таилось там в темноте, бог знает, смотрел ли он, мог ли он слышать…

Макрат.

После этого она лежала в темноте; ее сердце колотилось, мысли неслись вскачь, а тело всё еще гудело от остаточных волн.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Она знала ответ. Избегала его несколько дней, а может, и дольше. Но теперь от него было не уйти. Не после этого.

Она больше не делала это ради денег.

Она делала это, потому что хотела его.

Хотела охотиться на него. Хотела поймать его. Хотела чувствовать, как его вес вдавливает ее в землю, хотела снова услышать этот голос, хотела услышать, как он произносит ее имя, пока он…

Боже.

Она делала это, потому что хотела его так, как никогда никого не хотела. Хотела его с голодом, который пугал ее саму, который казался безумием, в котором не было никакого смысла, и которому было плевать на здравый смысл.

И это пугало ее больше, чем что-либо еще на этом острове.

Глава 23

К пятому утру джунгли стали казаться домом.

Серафина двигалась сквозь зеленую полутьму с такой плавностью, которая еще неделю назад привела бы ее саму в ужас. Теперь ее тело знало это место: то, как свет пробивается сквозь кроны, текстуру подлеска под ботинками, влажный воздух, наполняющий легкие с каждым вдохом. Ей не нужно было думать, куда наступить. Ноги сами находили тропы.

Она перестала думать о Лос-Анджелесе. О сгоревшей квартире. О жетоне, лежащем в ее тревожном чемоданчике на базе. О медицинских счетах Арии, о сердечных таблетках Анджело или о четырнадцати годах, потраченных на погоню за правосудием в системе, которая перемалывала людей в пыль.

Остались только джунгли. Охота. И он.

Теперь его след было легко найти. Он больше не прятался. Сломанные листья папоротника. Сдвинутая земля. Слабые тепловые сигнатуры, которые улавливал ее визор и переводил в призрачные контуры. Он оставлял их намеренно. Приглашение. Вызов.

Они кружили друг вокруг друга. Хищник и хищник. Она чувствовала его там, прямо за границей своего восприятия, повторяющего ее движения сквозь зелень. Иногда она замечала мелькание в деревьях. Иногда слышала далекий хруст ветки. Он был близко. И становился всё ближе.

Она не боялась.

Это осознание должно было ее встревожить. Пять дней назад она была детективом убойного отдела с пистолетом, жетоном и отчаянной нуждой в деньгах. Теперь же она превратилась в совершенно иное существо. В существо, которое хотело найти его не из-за контракта, не ради оплаты и не ради жизни, ожидавшей ее в реальном мире.

Она хотела найти его, потому что он был ее добычей.

От этой мысли по животу разлился жар, и она не стала его отгонять.

Она поднялась на гребень хребта и остановилась, сканируя долину внизу. Густая растительность, узкий ручей, прорезающий подлесок, хороший обзор с ее позиции. Она могла бы занять здесь позицию, подождать, пока он…

Джунгли затихли.

Тишина наступила в одно мгновение. Абсолютная. Неправильная. Каждая птица, каждое насекомое, каждое шуршащее существо в кронах деревьев разом умолкли, и волоски на затылке Серафины встали дыбом.

Она присела еще до того, как осознанно решила пошевелиться. Оружие поднято, палец вдоль спусковой скобы, глаза сканируют местность. Четырнадцать лет работы в полиции и восемь лет в Корпусе до этого взяли верх, и она замерла.

К этому времени она уже знала, как ощущается присутствие Макрата: то, как он двигался, тяжесть его внимания, когда он наблюдал за ней. Это же ощущалось чужеродным совершенно иначе. Это ощущалось как…

Угроза.

Оно вынырнуло из листвы, словно смерть, обретшая плоть.

Серая кожа, туго натянутая на угловатые кости. Перепончатые руки, оканчивающиеся когтями, похожими на хирургические инструменты. Глаза, в которых не было ничего, кроме ненависти: черные, блестящие и устремленные на нее с хищной сосредоточенностью.

Пришелец, но не тот, что нужен. Вид, о котором ей не рассказывали на брифингах, к встрече с которым ее не готовили.

Тревога пронзила ее — острая и холодная. Ей ничего не говорили о других пришельцах. Четыре недели тренировок, часы брифингов — и никто даже не обмолвился о такой возможности. Неужели Морган солгала ей? Был ли этот риск здесь с самого начала, скрытая опасность, замаскированная мелким шрифтом? Или это нападение, враг, который проскользнул мимо всех ресурсов и охраны программы?

Как бы то ни было, она осталась с ним один на один.

Существо двигалось с текучей грацией, от которой желудок сжался в инстинктивном отвращении. Каждый нерв в ее теле вопил об опасности. Хищник. Угроза. Она чувствовала враждебность, исходящую от него, как жар — жажду убийства настолько чистую, что она не нуждалась в переводе.

Почти семь футов ростом и быстрое — она видела это по свернутому в пружину напряжению его тела, по тому, как оно переносило вес. Создано для убийства.

— Ты человек, — от этого голоса она вздрогнула. Переводчик — гладкий, похожий на камень серебристый диск размером с ладонь, висевший на шнурке у нее на шее, — тепло загудел на груди, передавая слова плоско и безэмоционально, лишая их любой интонации, которая могла быть в оригинале. — Та, кого он выбрал.

Палец Серафины лег на спусковой крючок.

— Кто ты, мать твою, такой?

Оно улыбнулось. По крайней мере, ей показалось, что это была улыбка. Рот растянулся слишком широко, обнажив ряды зубов, похожих на битое стекло.

— Тот, кто заставит его страдать.

Оно атаковало.

Быстро. Быстрее, чем должно двигаться существо таких размеров. Она бросилась в сторону, и когти распороли воздух там, где мгновение назад была ее грудь. Смещение воздуха. Шепот смерти, пронесшийся в дюймах от ее горла.

Она перекатилась по земле, вскочила, сопровождая цель оружием, и выстрелила.

Луч попал ему в плечо. Оно закричало — звук, резанувший по барабанным перепонкам, как скрежет металла по металлу, — но не остановилось. Даже не замедлилось. Оно продолжало наступать, и она с кристальной ясностью поняла, что в этом бою ей не победить, если она будет только защищаться.

Она встретила его рывок.

Био-броня поглотила первый удар, затвердев при столкновении, но сила всё равно отбросила ее назад. Ее ботинки прочертили борозды в мягкой земле. Зубы лязгнули. Она почувствовала, как сдвинулось ребро — натянутое до предела, готовое сломаться, — и вывернулась из-под следующего удара, который вскрыл бы ей горло.

Ее кулак врезался ему в лицо. Броня усилила удар, и она почувствовала, как под костяшками пальцев хрустнул хрящ. Брызги темной жидкости: крови, а может, чего похуже. Оно пошатнулось, и она развила преимущество, всадив колено ему в живот и обрушив локоть на затылок.

Оно перехватило ее руку.

И вывернуло.

Боль взорвалась в плече — ослепительно белая и горячая, — и она почувствовала, как когти пробили броню на бицепсе. Не полоснули, а вонзились. Глубоко. Она почувствовала, как их

Кровь. Горячая и мгновенная. Потекла к локтю, закапала с пальцев, орошая лесную подстилку.

Она не закричала. Вместо этого она ударила его головой.

От удара лязгнули зубы и посыпались искры из глаз. Но оно отпустило ее руку, отшатнувшись, и она отскочила, разрывая дистанцию. Три метра. Нужно больше. Она выстрелила снова.

Луч попал ему в бедро. Оно упало на одно колено.

Да. Оставайся лежать. Оставайся…

Оно метнуло клинок.

Клинок. Маленький и дьявольски острый, он со свистом рассек влажный воздух быстрее, чем она смогла отследить. Она едва успела вскинуть руку, и броня приняла на себя большую часть удара.

Но не весь.

Лезвие полоснуло ее по боку, прямо под ребрами. Полоса огня. Еще больше крови, пропитывающей био-костюм; она чувствовала, как броня пытается запечатать рану, остановить кровотечение, поддержать ее работоспособность.

Слишком много повреждений. Слишком быстро.

Оно снова было на ногах. Снова шло на нее. А она стала медленнее: движения стали вялыми, зрение начало размываться по краям.

Она всё равно сражалась.

Использовала каждый трюк, которому научилась за четырнадцать лет работы в полиции. Каждый инстинкт, отточенный в глухих переулках, комнатах для допросов и перестрелках, которые никогда не попадали в официальные отчеты. Она дралась грязно, потому что это не был спарринг. Она дралась умно, потому что не могла сравниться с ним ни в скорости, ни в длине рук. Она дралась зло, потому что она — Серафина Монтекристо, и она, черт возьми, не ломается.

Она всадила еще один луч ему в плечо. В то же самое плечо, расширяя рану. Оно снова закричало, и теперь в этом звуке слышалось разочарование, ярость от того, что она всё еще не упала.

Но она падала.

Ноги немели. От потери крови, или от шока, или от того и другого. Броня делала всё, что могла: накачивала ее теми боевыми стимуляторами, которые встроили в нее Маджарины, но этого было недостаточно. Она чувствовала, как угасает, чувствовала, как тьма подползает к краям ее зрения.

Она опустилась на одно колено.

Пришелец остановился. Посмотрел, как она пытается подняться. Эта слишком широкая улыбка снова растянулась на его лице.

— Он найдет тебя здесь, — сказало оно. — То, что от тебя останется. И он поймет, что не смог защитить то, что принадлежало ему.

Серафина подняла оружие. Ее рука дрожала. Вет'кай казался стофунтовым.

Она выстрелила.

Промахнулась.

Луч просвистел мимо головы пришельца, достаточно близко, чтобы опалить серую кожу, но не более того. Прицел сбился. Силы иссякли. Всё становилось темным, далеким и недосягаемым.

Она попыталась встать. Ноги не слушались.

Пришелец шагнул к ней. Теперь медленно. Смакуя момент. Когти сжимались и разжимались по бокам, с них капала ее кровь.

— Он сделал плохой выбор, — сказало оно. — Люди такие хрупкие.

Рука Серафины нащупала камень. Размером с кулак. Твердый. Она вцепилась в него как в спасательный круг, потому что у нее больше ничего не осталось.

Вставай. Вставай. Вставай.

Она не могла встать.

Пришелец навис над ней. Поднял когтистую руку. Смертельный удар, нацеленный ей в горло.

Ария. Анджело. Простите меня. Мне так жаль.

Она подумала о Макрате. Его имя, всплывшее само по себе. Звук ее собственного имени, произнесенный его голосом. Его тяжесть, прижимающая ее к дереву, его жар, обещание связи, которую ей никогда не суждено будет понять.

Макрат.

Она закрыла глаза.

Удара не последовало.

Джунгли, и без того тихие, казалось, затаили дыхание. Перепад давления в воздухе. Изменение качества темноты за ее закрытыми веками.

А затем звук.

Низкий. Рокочущий. Зарождающийся где-то глубоко в земле, или глубоко в груди, или глубоко в той первобытной части ее мозга, которая помнила, что значит быть добычей.

Рык.

Направленный мимо нее. На ту тварь, что пыталась ее убить.

Серафина открыла глаза.

Пришелец замер. Его когтистая рука всё еще была поднята, смертельный удар остановился на полпути. И его лицо — это серое, угловатое, полное ненависти лицо — изменилось.

Оно испугалось.

В тенях позади него двигался силуэт. Массивный. Рядом с ним пришелец казался маленьким.

Макрат.

Он пришел.

Глава 24

Она думала, что понимает, кто он такой.

Пять дней она охотилась на него в этих джунглях. Пять дней выискивала знаки, шла по следу, ловила его силуэт в тенях между деревьями. Она видела записи на тренировках: воины Кха'руун, рвущие в клочья отряды вооруженных солдат, двигающиеся со скоростью и жестокостью, не поддающимися осмыслению. Она видела его на том хребте, чувствовала тяжесть его присутствия, ощущала опасность, свернутую пружиной в каждой линии его тела.

Она думала, что понимает.

Она не понимала ничего.

Макрат — ее Кха'руун — вынырнул из джунглей, словно воплощенный гнев. В одно мгновение когти пришельца были занесены над ней, смертельный удар опускался к ее горлу. В следующее — в него сбоку врезались восемь футов воина, и мир превратился в насилие.

Он был быстр. Быстрее, чем на видео. Быстрее всего, что она когда-либо видела в движении. Его когти пробили торс существа прежде, чем то успело повернуться, вырвав пригоршню внутренностей, а затем он отшвырнул его назад, подальше от нее — его массивное тело стало стеной брони и ярости между ней и тварью, пытавшейся ее убить.

Пришелец завизжал. Начал отбиваться. Он чуть не убил ее — был в секундах от того, чтобы оборвать ее жизнь, — но против Макрата он был ничем. Меньше, чем ничем. Макрат перехватил его бьющую руку и дернул, и конечность вышла из сустава с влажным, рвущимся звуком, который навсегда поселится в ее кошмарах. Существо закричало, а другая рука Макрата сомкнулась на его горле; когти вонзились глубоко, и он оторвал его от земли так, словно оно ничего не весило.

На мгновение он замер, удерживая его. Подвешенным. Бьющимся. Издающим звуки, которые могли быть мольбой, просьбой о пощаде… она уже не могла разобрать, ее сознание рвалось по краям.

Затем он сжал пальцы.

Визг оборвался.

Сквозь пелену кровопотери и боли Серафина смотрела, как он бросает труп. Тот рухнул на лесную подстилку грудой серых конечностей и разорванной плоти; Макрат стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась, и она увидела его. По-настоящему увидела его, в первый раз.

Вот кем он был.

Не тенью в деревьях. Не присутствием, кружащим вокруг ее лагеря в темноте. Не хищником, который пригвоздил ее к дереву и ушел, который позволил ей выстрелить в него, который пять дней играл с ней в кошки-мышки по всему острову.

Это был Кха'руун, спущенный с цепи. Вот что пытались, но не смогли

Если бы он хотел убить ее в любой момент этой Охоты, она была бы мертва. Не ранена. Не поймана. Мертва. Так же быстро и окончательно, как эта тварь, истекающая кровью на земле.

Правила Охоты были единственной причиной, по которой она была жива. Правила гласили, что он не может причинить ей вред, но ничто не запрещало ему уничтожать то, что пыталось отнять ее у него.

Она чувствовала благоговение.

Чистое, глубокое, пробирающее до костей благоговение перед тем, что она видела. Перед тем, кем он был. Перед тем фактом, что это существо, этот идеальный хищник, это живое оружие — выбрало ее. Наблюдало за ней пять дней. Позволяло ей охотиться на себя, позволяло ранить себя, позволяло верить, что у нее вообще есть хоть какой-то шанс в этой игре, в которую они играли.

Он подарил ей это. Иллюзию того, что она ему ровня. Достоинство настоящего состязания.

А теперь он спас ей жизнь.

Макрат обернулся.

Его броня лоснилась от чужой крови. С его когтей она капала. Его массивная грудь поднималась и опускалась от рваного дыхания, и даже отсюда она чувствовала ярость, которая всё еще накатывала от него волнами.

Затем он увидел ее. Увидел кровь, пропитавшую ее броню, то, как она осела, прислонившись к дереву, бледность ее кожи.

Он преодолел расстояние в три шага.

И хищник, который только что голыми руками разорвал на куски другое существо, опустился перед ней на колени с нежностью, от которой у нее перехватило горло.

Его руки потянулись к ней. Огромные. Когтистые. Всё еще мокрые от крови.

Они коснулись ее так, словно она была сделана из стекла.

Одна рука обхватила ее челюсть, поворачивая лицо к его безликому шлему. Другая нашла ее раненую руку: пальцы невероятно осторожно ощупывали разорванную броню и разорванную плоть. Он издал звук: низкий, рокочущий — ничего общего с тем ревом, который сопровождал его жестокость мгновения назад. Это было другое. Мягче.

Тревога. Он был встревожен. Из-за нее.

— Я в порядке, — услышала она свои слова. Голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Я в порядке.

Рокот стал глубже. Его рука на долю миллиметра сильнее сжала ее челюсть, и она почувствовала дрожь в его пальцах. Этот массивный, ужасающий воин дрожал. Не от напряжения. От страха.

Страх. Он боялся. За нее.

Это осознание прорвало ее. Стену, которую она удерживала силой воли и отрицанием. Дистанцию, которую она пыталась сохранить между тем, чего хотела, и тем, что позволяла себе иметь.

Ее рука поднялась прежде, чем она успела себя остановить.

Она коснулась его шлема.

Поверхность под ладонью была теплой. Гладкой, но живой, слабо гудящей от сдерживаемой энергии. Она провела по ее изгибу, нашла край, где он соприкасался с тем, что могло быть его челюстью, и позволила пальцам задержаться там.

— Макрат, — сказала она. Его имя. Вслух. Впервые она произнесла его, обращаясь к нему, а не в собственной голове.

Он совершенно замер.

Затем раздался звук. Низкий и грубый, вибрирующий сквозь его грудь и отдающийся в ее ладони. Ее имя, искаженное переводчиком, но безошибочно узнаваемое.

— Серафина.

Она уже слышала, как он произносит его. В овраге, когда он прижал ее к дереву. Но сейчас всё было иначе. Это не было заявлением прав, или вызовом, или любой другой из игр, в которые они играли. Это было узнавание. Связь. Начало уз.

Его шлем опустился. Прижался к ее лбу. Его жар проникал сквозь материал в ее кожу, в ее кости, в ее кровь. Она чувствовала его дыхание — частое, рваное — в такт ее собственному.

Они оставались в таком положении. Секунды растягивались в минуты. Джунгли вокруг них молчали, труп ее нападавшего остывал на земле, и ничто из этого не имело значения. Только это. Только он.

Затем его руки пришли в движение: одна скользнула под ее колени, другая — за спину, и он поднял ее так, словно она ничего не весила. Прижал к груди; ее голова оказалась под его подбородком, его руки обхватили ее так, словно он боялся, что она может исчезнуть.

Она могла бы возразить. Настоять на том, что может идти сама.

Она закрыла глаза и позволила ему нести себя.

Она то проваливалась в забытье, то приходила в себя, пока он нес ее сквозь джунгли. Боль в боку и руке превратилась в отдаленную пульсацию — приглушенная шоком, потерей крови или тем, что делала био-броня, чтобы поддерживать ее в сознании. Она чувствовала биение его сердца у своей щеки: быстрее человеческого, глубокий ритмичный пульс, вибрирующий в его груди. Чувствовала его запах, окружающий ее — тот инопланетный мускус, в котором она тонула уже несколько дней, теперь еще более сильный, смешанный с медным привкусом крови.

И осознавала, что чувствует себя в безопасности. В настоящей безопасности, какой не чувствовала с самого детства. А может, и тогда не чувствовала.

Когда она снова открыла глаза, свет изменился. Стал золотистым вместо зеленого. Она лежала на подстилке из мха и листьев, а потолок над ней был каменным. Пещера — больше любой из тех, в которых она укрывалась, с широким входом, пропускающим лучи предзакатного солнца.

Макрат сидел на корточках рядом с ней. Достаточно близко, чтобы дотянуться. Его шлем был повернут к ней; эта безликая поверхность была наклонена так, что от нее исходила забота.

Она попыталась сесть. Боль пронзила бок, и она ахнула.

Его рука легла ей на плечо — мягко, но твердо, удерживая ее на месте.

— Спокойно, — выдавила она. — Я в порядке.

Звук, который он издал, был чистым несогласием.

Она посмотрела на себя. Ее броня запечатала раны — биоматериал стянулся над разорванной плотью, — но она видела повреждения под ним. Разрез на боку был уродливым, края удерживались вместе экстренными протоколами костюма. Ее бицепс был обмотан темной паутиной, которая слабо пульсировала теплом.

Его броня, поняла она. Он использовал часть собственного био-костюма, чтобы перевязать ее.

— Что это была за тварь? — спросила она. — Та, что напала на меня.

Пауза. Затем звуки — низкие, щелкающие, чуждые — с английским, наложенным поверх них, словно второй голос из того же горла. Работа переводчика, перекладывающего его язык на ее, пока его истинный голос рокотал под ним:

— Кхелар. Разведчик. Охотился.

— Охотился на что?

Его рука всё ещё лежала на

— На тебя. На ту, кого я выбрал. Они хотели забрать тебя. Использовать против меня. Против моего народа.

Она осмыслила это. Кхелар охотился на нее, потому что она принадлежала ему. Потому что, причинив боль ей, он причинил бы боль ему. Потому что где-то в политическом ландшафте видов, о котором она почти ничего не знала, она стала мишенью.

— Как он здесь оказался? Я думала, остров…

— Под наблюдением. Под защитой, — его голос теперь звучал резче. Едва сдерживаемый гнев. — Он не должен был пройти. Кто-то совершил ошибку. Кто-то за это ответит.

Она услышала то, чего он не произнес вслух. Кто-то за это умрет.

— Ты пришел, — тихо сказала она. — Ты нашел меня.

Снова пауза. Затем, мягче:

— Я всегда знаю, где ты.

Конечно, знал. Пять дней он выслеживал ее, наблюдал за ней, кружил вокруг в темноте. Он, вероятно, знал ее тело лучше, чем она сама.

Эта мысль осела в ней как истина.

— Я думала, что умру, — слова сорвались с губ прежде, чем она успела их остановить. — Я закрыла глаза и подумала об Арии, об Анджело, и… — ее голос дрогнул. — И о тебе. Я подумала о том, что никогда не узнаю, чем всё это могло бы стать.

Он замер. Та самая неподвижность хищника, которую она уже видела раньше. Ждущая. Слушающая.

— Теперь я понимаю, — продолжила она. — Кто ты такой. На что ты способен. Я видела, как ты убил ту тварь, и поняла, что единственная причина, по которой я всё еще жива, заключается в том, что ты хотел, чтобы я была жива. Потому что меня защищали правила. Если бы ты хотел моей смерти в любой момент…

— Я бы никогда этого не сделал.

Слова прозвучали быстро. Свирепо. В них было больше эмоций, чем она слышала от него за все пять дней.

— Я знаю, — она подняла руку, нашла его ладонь на своем плече, накрыла ее своей. — Я не это имела в виду. Я имею в виду… я понимаю, что ты мне давал. Эту Охоту. Эту погоню. Позволял мне верить, что у меня есть шанс. Это был дар.

Тишина.

— Я хочу тебя, — сказала она. — Я хотела тебя с того самого первого раза, как увидела на том хребте, и это пугает меня до чертиков, но мне всё равно. Я приехала на этот остров из-за денег. Я уже с трудом помню, почему это было так важно, — она сделала вдох. — Сегодня ты спас мне жизнь, но не поэтому я сижу здесь и хочу снова дотронуться до тебя.

Он двигался медленно, обдуманно. Его рука поднялась, чтобы обхватить ее челюсть, и на этот раз прикосновение было жестким. Собственническим. Его большой палец надавил на ее нижнюю губу, и она почувствовала в нем дрожь, едва сдерживаемый голод.

— Серафина, — ее имя, грубое как гравий. — Охота еще не окончена. Но когда она закончится…

— Когда она закончится, я не покину этот остров без тебя.

Звук, который он издал, был нечеловеческим. Рев и мурлыканье, сплетенные воедино, вибрирующие в его груди. Другая его рука легла ей на затылок, притягивая ее близко, пока ее лоб не уперся в его шлем.

— Моя, — сказал он. — Ты моя.

— Твоя, — согласилась она. — Но и ты мой. Я работаю только так.

Звук, похожий на смех. Или на изумление.

— Да. Так это и работает.

Они остались так: лоб к шлему, дыхание смешалось. Она не знала, умеет ли он целоваться, позволяет ли это его анатомия, будет ли то, что скрывается под этой броней, хоть отдаленно напоминать человеческие губы.

Ей было всё равно. Этого было достаточно. Это было всем.

Затем он отстранился. Поднялся. Навис над ней — массивный и темный.

— Отдыхай, — сказал он. — Восстанавливайся. Завтра Охота продолжится.

Прежде чем она успела ответить, он исчез. Растворился в тенях у входа в пещеру, безмолвный, как и всегда.

Она смотрела на то место, где он только что был. Губы покалывало там, где нажимал его большой палец. Кожа горела там, где он к ней прикасался.

Завтра Охота продолжится.

Конечно. Для связи Кха'руунов слов было недостаточно. Ритуал требовал доказательств: крови, доминирования, капитуляции. Он не мог просто заявить на нее права из-за того, что спас ей жизнь. То, что должно было произойти дальше, нужно было заслужить в бою, иначе связь не сформируется.

Она откинулась на мох и позволила себе улыбнуться.

Хочешь, чтобы я на тебя поохотилась? Я поохочусь.

Она спала без сновидений; его паутина грела ее раненую руку, а его запах всё еще густо стоял в легких.

Когда она проснулась, пещера была пуста. Серый предрассветный свет просачивался сквозь вход. Ее раны зажили достаточно, чтобы она могла двигаться, хотя слово «зажили» было не совсем точным. Био-броня заставила ее тело подчиниться: запечатала повреждения, притупила боль, поддерживала ее функциональность исключительно за счет инопланетного вмешательства. Его паутина на ее бицепсе слабо пульсировала теплом, всё еще работая. Его дар. Его метка.

Она медленно села и проверила свое тело. Всё держалось.

В пещере остались его следы: запах в воздухе, вмятина на мху там, где он сидел на корточках. Но сам он ушел — обратно в джунгли, обратно в игру.

Охота продолжалась.

Глава 25

Он больше не мог сохранять дистанцию.

Контроль, который определял его на протяжении десятилетий, дисциплина, вбитая в него тренировками, боями и бесконечными, изматывающими требованиями касты Кха'руун, — всё это разлетелось вдребезги где-то между видом ее крови и моментом, когда он голыми руками разорвал Кхелара на куски.

Он оставил ее в пещере на рассвете. Заставил себя уйти, пока она спала; ее дыхание было ровным, а раны заживали под паутиной, которой он обмотал ее руку. Какая-то его часть — та, что еще помнила, чем должна быть Охота, — понимала, что ему следует вернуться к прежним схемам. К кружению. К дистанции. К осторожному ритуалу преследования.

Теперь эта часть его была мертва.

Он не спал. Он провел ночь, патрулируя периметр острова по маршрутам, не имевшим никакого тактического смысла, а его разум снова и снова прокручивал одни и те же образы. Она на земле. Когти Кхелара в ее руке. Кровь, стекающая по ее коже темными ручейками. То, как она коснулась его шлема и произнесла его имя так, словно оно имело значение.

Моя, сказал он ей.Ты моя.

Твоя, ответила она.Но и ты мой.

Эти слова пульсировали в нем, как второе сердце. Она заявила на него ответные права. Ни одна кандидатка

Она заявила на него ответные права.

А затем она позволила ему держать ее, пока спала; ее тело было теплым у его груди, а дыхание мягко касалось его горла. Он остался дольше, чем следовало. Наблюдал, как напряжение покидает ее лицо, когда она погружалась в бессознательное состояние, запоминал изгиб ее щеки, темный веер ресниц, тихие звуки, которые она издавала во сне.

Он ушел до того, как она проснулась, потому что, если бы он остался, он не смог бы удержаться от того, чтобы не закончить начатое.

У Охоты были правила. Даже сейчас, даже после всего случившегося, правила имели значение. Она должна была прийти к нему по собственной воле. Должна была сразиться с ним и проиграть — или сразиться и победить, хотя этого еще никому не удавалось, — прежде чем связь могла быть скреплена. Заявление прав, произнесенное ими вслух, ничего не значило без физического доказательства в бою.

Но старые формальности теперь казались пустыми. Осторожная дистанция, размеренное преследование, притворство, будто всё это всё еще игра, — всё это сгорело дотла в тот момент, когда он увидел, как коготь Кхелара опускается к ее горлу.

Она была его. Он это знал. Она это знала.

Теперь им просто нужно было это доказать.

Когда солнце поднялось выше, он нашел поляну ближе к центру острова — открытое пространство, где кроны редели, и утренний свет падал сквозь листья золотистыми столбами. Никаких особенностей рельефа. Никаких удобных укрытий. Только открытая земля и честный бой.

Он стал ждать.

Она найдет его. Она всегда находила.

Ждать пришлось недолго.

Она вышла из джунглей перерожденной. Ее броня несла на себе шрамы вчерашнего боя — царапины и пятна там, где когти Кхелара достигли цели. Разрез на боку затянулся, биоматериал стянул края раны, но он всё еще видел бледные линии там, где были повреждения. Его паутина всё еще была обмотана вокруг ее бицепса. Она ее не сняла.

Вид его брони на ее коже окатил его волной жара.

Ее оружие было поднято и нацелилось на него в ту самую секунду, когда она вышла из-за деревьев. Никаких колебаний. Никакой мягкости. Она двигалась так же, как и в любой другой день этой Охоты: как хищник, выслеживающий добычу, как воин, вступающий в бой, как женщина, которая твердо намерена пустить ему кровь.

Хорошо.

В долгие ночные часы он задавался вопросом, изменит ли что-нибудь вчерашний день. Сделает ли ее мягче жестокость нападения Кхелара, последовавшая за ним нежность, слова, сказанные ими в темноте пещеры. Сделает ли ее осторожнее. Заставит ли ее относиться к нему как к любовнику, а не как к врагу, которого нужно победить.

Она выстрелила.

Выстрел обжег его плечо линией жара, которая убила бы существо послабее. Она не пыталась просто ранить. Она пыталась победить.

В его груди вспыхнула гордость, за ней последовало обожание, а затем — голод, настолько свирепый, что зрение сузилось, а когти выпустились без участия сознания.

Великолепно.

Прошлой ночью она обнимала его. Нежно касалась его шлема пальцами, произносила его имя как молитву, позволила отнести себя в безопасное место и обработать раны. А теперь она пыталась проделать дыру в его груди так, словно ничего этого не было.

Вот почему она была достойна. Вот почему она была его.

Он начал двигаться.

Она мгновенно взяла его на прицел, поворачиваясь, чтобы отслеживать его продвижение; ее оружие выплевывало огонь контролируемыми очередями, заставляя его выбирать между уклонением и сокращением дистанции. Она использовала рельеф — разбросанные камни, поваленные бревна, небольшую впадину в земле, — чтобы ограничить углы его подхода. Она сражалась так, словно была рождена для этого.

Она сражалась так, словно действительно хотела причинить ему боль.

Он позволил ей это.

Он позволил ей нанести удар в живот, от которого треснула его броневая пластина. Позволил ей оттеснить его на три шага назад комбинацией, демонстрирующей настоящее тактическое мышление. Позволил ей на несколько драгоценных мгновений поверить, что она действительно может победить.

Не потому, что играл с ней. Уже нет.

А потому, что ей это было нужно. Нужно было сразиться с ним, испытать себя в бою против него, понять всем своим существом, что она заслужила то, что последует дальше. Охота не была про подчинение. Она была про признание. Два хищника, встретившиеся в дикой природе и решившие через состязание и бой, что они принадлежат друг другу.

И она доказывала это с каждым ударом, с каждым выстрелом, с каждой яростной атакой на его оборону.

Прошлой ночью я держал тебя на руках, подумал он, когда она всадила локоть ему в ребра.Я чувствовал биение твоего сердца о свою грудь.

Ей было всё равно. Она хотела победить.

И за это он ее обожал.

Ты произнесла мое имя так, словно оно имело значение, подумал он, когда она нырнула под его контратаку и, выпрямляясь, нанесла удар.Ты позволила мне увидеть тебя уязвимой.

Ей было всё равно. Она хотела уложить его на землю.

Он даст ей всё, что она захочет. Всё, кроме легкой победы.

Он перестал сдерживаться.

Перемена была мгновенной. Он увидел, как она это зафиксировала — изменение в его скорости, силе, внезапное отсутствие тех ограничений, которые он сам на себя накладывал. Ее глаза за визором расширились. Дыхание перехватило.

Она не отступила.

Она бросилась на него еще яростнее.

Да, подумал он, и это слово рыком отдалось в его груди.Да. Сражайся со мной. Докажи себя. Покажи мне, кто ты есть.

Она нанесла удар ему в голову. Он перехватил ее запястье.

Она попыталась вывернуться, используя инерцию, чтобы всадить колено ему в живот. Он заблокировал удар бедром, использовал ее собственное движение против нее и одним плавным, слитным движением повалил ее на землю.

Она ударилась о землю, и он оказался сверху. Его вес вдавил ее в мягкий суглинок, его рука пригвоздила оба ее запястья над головой, хвост обвил одну из ее ног, лишая точки опоры. Она брыкалась под ним, пытаясь сбросить его, и от этого движения по каждому нерву в его теле побежал огонь.

Он чувствовал ее запах.

Наконец-то — после дней дистанции и сдерживания, после ночи, когда он держал ее спящую и заставил себя уйти до ее пробуждения, — он мог чувствовать ее запах. Пот, физическое напряжение

А под всем этим, прошивая все остальные запахи, как золото руду — возбуждение.

Она хотела его.

Она всё еще сопротивлялась. Всё еще сражалась. Ее тело напрягалось в его хватке, мышцы скручивались в попытках вырваться. Но ее запах не лгал. Ее тело не лгало. Она хотела этого так же сильно, как и он.

Это осознание едва не разрушило его до основания. Зрение сузилось, тело отреагировало на ее запах с такой свирепостью, что броневые пластины сместились и перестроились. Ему пришлось бороться за контроль, пришлось заставлять себя замедлить дыхание, пришлось вспомнить, что этот момент принадлежит ей, и решение за ней.

— Выбирай, — сказал он. Слово вырвалось грубо — низкие, щелкающие инопланетные звуки с наложенным поверх них английским, пока его истинный голос рокотал под переводом. — Сражайся — или сдайся.

Она перестала сопротивляться.

Ее грудь тяжело вздымалась под ним, дыхание вырывалось рваными хрипами, но она замерла. Она смотрела на него сквозь визор с интенсивностью, от которой у него заныло в груди.

Она не отводила взгляд.

Ее свободная рука — он оставил одну руку свободной, какая-то часть его не желала сковывать ее полностью — поднялась медленно и обдуманно. Ее пальцы нащупали гладкую поверхность его шлема, обводя его изгиб так же, как прошлой ночью в пещере.

— Покажи мне, — сказала она. Ее голос был ровным. Уверенным. — Покажи мне свое лицо.

Он окаменел.

Под шлемом было всё, чем он являлся. Шрамы, отмечавшие годы его службы. Модификации, которые инженеры Кха'руун вырезали на его плоти. Доказательства того, во что они его превратили — в оружие, воина и воплощение насилия, сформированное руками, которым не было дела до красоты или комфорта, а важна была лишь функциональность.

Никто этого не видел. Никто никогда не просил это увидеть. Шлем был защитой, да, но он был еще и укрытием. Маской, позволявшей ему перемещаться по вселенной, не открывая того, что скрывалось под ней.

Прошлой ночью она прикасалась к его шлему. Обводила его края, прижималась к нему лбом, позволяла ему держать ее, так и не увидев его лица.

Теперь она просила о большем.

Его рука дрогнула, когда он потянулся к фиксатору. Рука воина, остававшаяся твердой в бесчисленных битвах, дрожала сейчас, потому что человеческая самка посмотрела на него и потребовала показать то, что он скрывал ото всех.

Шлем убрался. С тихим механическим шепотом пластины сложились и ушли в броню, слой за слоем открывая его лицо, пока между ними не осталось ничего.

Воздух коснулся его кожи. Прохладный и влажный, несущий запахи джунглей и более резкий, более близкий запах ее самой. Он моргнул от внезапной яркости; его глаза впервые за несколько дней привыкали к нефильтрованному свету.

Она смотрела на него.

Он знал, что она видела. Серо-зеленую кожу, туго натянутую на угловатые кости. Гребни, тянущиеся от бровей к затылку — остатки модификаций, сочтенных необходимыми для его функций. Шрамы — так много шрамов; бледные линии и сморщенная ткань, прочертившие историю насилия на его лице. Глаза, которые были слишком темными, посаженными слишком глубоко, лишенными той теплоты, которая, казалось, была естественной для ее вида.

Он не был красив. Он даже отдаленно не был похож на человека. Он был существом, созданным для разрушения, и нес доказательства этого предназначения на каждом дюйме своего лица.

Ее глаза расширились.

Она не отвела взгляд.

Он ждал. Каждая мышца напряжена, дыхание замерло в груди, всё его существование сузилось до этого единственного момента. Она попросила показать себя, и теперь она примет решение. Она посмотрит на то, кем он был, во что они его превратили, и она…

Ее рука всё еще лежала на его лице.

Ее пальцы пришли в движение, очерчивая гребень его брови, спускаясь по линии старого шрама к челюсти. Прикосновение было легким и изучающим, без малейшего отвращения.

— Макрат, — сказала она. Его имя ее голосом, из ее уст, пока ее пальцы изучали рельеф его лица.

Он не мог пошевелиться. Не мог говорить. Мог лишь стоять над ней на коленях в утреннем свете и чувствовать ее прикосновения, как огонь на своей коже.

— Я вижу тебя, — сказала она.

Три слова. Три коротких слова, которые прорвали его изнутри.

Она видела его.

Дальше, чем воина. Дальше, чем оружие. Дальше, чем монстра, которого Кха'рууны создали из плоти, ярости и веков насилия.

Она виделаего.

Он опустил голову. Прижался лбом к ее лбу, как делал это в пещере, но на этот раз между ними не было шлема. Только кожа к коже, смешавшееся дыхание и ее пальцы, всё еще гладящие шрамы, в которых была записана его история.

— Серафина, — сказал он. Ее имя — хрипло и ломано, единственное слово, которое он смог из себя выдавить.

Она улыбнулась.

И притянула его к себе.

Глава 26

Его лицо не было человеческим.

Серо-зеленая кожа, туго натянутая на угловатые кости; структура под ней была резкой и чуждой — такой, которая не имела ничего общего с человеческой анатомией. Гребни тянулись от бровей к затылку, вырезанные глубже, чем было задумано природой — модифицированные, затвердевшие, превращенные в броню. Шрамы картировали его черты, словно история, написанная на плоти. Бледные линии, пересекающие более темную ткань. Сморщенные отметины, говорившие о ранах, которые должны были его убить. Жизнь, измеряемая насилием и выживанием.

Его глаза были темными. Слишком темными, глубоко посаженными под выступающими надбровными дугами, и они наблюдали за ней с интенсивностью, от которой у нее перехватывало дыхание. В них не было ни тепла. Ни мягкости. Только сосредоточенность, настолько абсолютная, что она ощущалась как физический вес.

Он был пугающим.

Он был прекрасен.

Эта мысль всплыла без разрешения, и она позволила ей остаться. Ее пальцы очертили гребень его брови, и она почувствовала, как он содрогнулся под ее прикосновением — почувствовала, как всё его тело напряглось от того, что могло быть страхом. Этот воин, голыми руками разорвавший на куски Кхелара, боялся того, что она может увидеть, глядя на него.

Она видела его. И это было всем. И это было главным.

— Да, — сказала она.

Это слово повисло между ними — простое, уверенное и окончательное.

Его дыхание остановилось. Джунгли вокруг них затихли, словно сам остров ждал, чтобы увидеть, что она с ним сделает.

Ее «да» не было капитуляцией. Это было решение.

Связь

Не на слово — на скрытую под ним правду. Она почувствовала это еще до того, как поняла: прилив жара, который начался в груди и распространился по всему телу, несясь по венам, словно жидкий огонь. Ее спина оторвалась от земли, выгнувшись дугой, и из горла вырвался звук — полувздох, полустон. Края зрения побелели.

Он.

Она чувствовала его. Не только тяжесть его тела, не только хватку его рук на ее запястьях. Она чувствовала его так, как это не имело ничего общего с физическим контактом. Его присутствие вспыхнуло в ее сознании, словно восходящее солнце внутри черепа — необъятное, подавляющее и неоспоримое.

Связь.

То, как работало спаривание у Хайракки, та соединяющая нить, что формировалась, когда кандидатка принимала воина. Слова на экране, которые ничего не значили до этого самого момента.

Сначала он не двигался. Он навис над ней, словно выжидая до последней возможной секунды, чтобы доказать, что всё ещё способен подчиняться правилам. Словно сдержанность была последним подношением, которое он мог бросить к ее ногам.

Серафина вскинула подбородок. Сделала свой выбор видимым.

Его пальцы сжались на ее запястьях — не усиливая хватку, не причиняя боли. Просто удерживая ее, словно ему нужен был этот контакт, чтобы поверить в ее реальность.

А затем последняя нить контроля лопнула, и он обрушился на ее губы, словно признание.

Это не был человеческий поцелуй. Его губы были другими, текстура — странной, а жар, исходивший от них, казался невозможным — словно она прижалась ртом к плоти, температура которой была на несколько градусов выше ее собственной. Но голод был тем же. Отчаяние было тем же. Он целовал ее так, словно тонул, а она была кислородом, и она отвечала ему с равной яростью.

Ее руки были свободны. Она не помнила, как он их отпустил, но внезапно ее пальцы уже впивались в его плечи, притягивая его ближе, пытаясь уничтожить каждую молекулу пространства между их телами. Ей мешала броня. Ему мешала броня. Она издала звук разочарования прямо ему в губы, и он ответил низким рыком, который провибрировал через всё ее тело.

Броня убралась.

Она почувствовала, как это произошло — его пластины сложились, ее костюм отреагировал на какой-то сигнал, которого она сознательно не подавала; они оба сбросили свою защиту под шквал механического шепота. Прохладный воздух коснулся ее кожи на полсекунды, прежде чем его тело снова накрыло ее, и ощущение его на себе — голая кожа к тому, из чего бы он ни был сделан, жар, текстура и твердый вес — заставили ее зрение помутиться.

Он был огромен. Сама реальность того, что его тело полностью накрывало ее, подавляло своими размерами, должна была заставить ее почувствовать себя в ловушке. Испугаться.

Но она чувствовала себя всесильной.

Его губы оторвались от ее, спускаясь по челюсти, шее, ключицам. Каждая точка соприкосновения вызывала каскад обратной связи по их каналу — она чувствовала его наслаждение от прикосновений к ней, чувствовала, как на него действует ее вкус, чувствовала отчаянную грань потребности, которая совпадала с ее собственной.

— Макрат, — его имя вырвалось сдавленным стоном. — Пожалуйста.

Он издал звук у ее горла. Тот самый низкий, тревожный звук, что и вчера, когда он нашел ее истекающей кровью. Но теперь под ним скрывалось нечто иное — чувство собственности. Заявление прав, более древнее, чем любые слова.

Его рука заскользила вниз по ее телу. Она выгнулась навстречу прикосновению — бесстыдная, отчаянная, не заботящаяся ни о чем, кроме разгорающегося внутри пожара. Когда его пальцы нашли ее, она вскрикнула — слишком громко, слишком откровенно, но не могла сдержаться. Через связь она чувствовала, как сильно он этого хотел, как долго он ждал, как близок он был к тому, чтобы полностью потерять контроль.

— Сейчас, — выдохнула она. — Мне нужно…

Он сместился. Его хвост обвил ее бедро, приподнимая ногу, открывая ее для него так, что она ахнула. Хватка была твердой, собственнической, удерживая ее именно там, где он хотел. Она почувствовала, как он прижался к ее входу, и какая-то часть ее сознания отметила, что он был больше всего, с чем она когда-либо сталкивалась.

Здоровая часть ее рассудка хотела испугаться.

Другая часть — новая, обостренная связью — хотела только большего.

Он вошел.

Растяжение было интенсивным. На самой грани чрезмерности, балансируя в том пространстве между удовольствием и болью, от которого всё ее тело загоралось. Он двигался медленно, давая ей время привыкнуть, и через связь она чувствовала, чего ему стоила эта сдержанность. Всё его тело дрожало от усилий сдержать себя.

Она не хотела, чтобы он сдерживался.

— Больше, — потребовала она. Ее пятки впились в заднюю часть его бедер, притягивая его глубже. — Всё.

Он издал звук, который мог бы быть предупреждением. А затем перестал сдерживаться.

Мир сузился до ощущений. Невозможный жар внутри нее, горячее человеческого, текущий, как лихорадка, через всё ее естество. Ребра вдоль его плоти терлись о те места, от которых у нее перед глазами вспыхивали звезды. Его вес вбивал ее в землю с каждым толчком, пригвождая к месту, заявляя права на ее тело так же, как их связь заявляла права на ее разум.

Она чувствовала всё. Свое собственное наслаждение, острое и нарастающее, скручивающееся всё туже с каждым движением. Его наслаждение, накладывающееся поверх ее, иное, но дополняющее, в гармонии, о существовании которой она и не подозревала. Петля обратной связи раскручивалась всё выше и выше, пока она не перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Его темп ускорился, стал жестче и быстрее. Его хвост туже обвился вокруг ее бедра, приподнимая бедра навстречу каждому толчку, меняя угол так, чтобы он задевал ту самую точку внутри нее, от которой края ее зрения белели. Она не отставала, ее ногти впивались в его спину достаточно сильно, чтобы оставлять следы. Звуки, которые она издавала, не были похожи на нее. Звуки, которые издавал он — рычание, щелчки и почти-слова на языке, который не мог разобрать ее переводчик.

Кульминация накрыла ее, как волна.

Она вскрикнула — достаточно громко, чтобы птицы бросились врассыпную с крон деревьев над ними; ее тело туго сжалось вокруг него, когда наслаждение пронзило каждое нервное окончание, которым она обладала. Через связь она почувствовала, как он последовал за ней — почувствовала тот момент, когда его контроль полностью рухнул, почувствовала, как волна первобытного триумфа с ревом пронеслась через его сознание и ворвалась в ее.

Он удерживал ее прижатой к земле, пока их обоих сотрясали остаточные волны. Она думала, что

А затем она это почувствовала.

Утолщение у основания его плоти, давящее на ее вход, требующее проникновения. Узел. Она читала об этом в брифингах — клинические слова, которые ничего не значили по сравнению с реальностью этого давления, этого жара, этой невозможной полноты, требующей большего.

Он протолкнулся внутрь.

Ее тело сопротивлялось одно бесконечное мгновение, затем уступило, и узел сцепил их вместе. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, чувствовала, как он изливается в нее волнами, чувствовала, как связь вспыхнула так ярко, что она полностью потеряла себя в ней.

Когда она пришла в себя, она плакала.

Не от боли. Не от страха. А от прорыва плотины, о существовании которой она не подозревала. Слезы текли по вискам, скапливаясь в волосах, и она не могла их остановить.

Он всё еще был внутри нее. Всё еще был сцеплен с ней, узел и не думал расслабляться. Его вес вдавливал ее в землю, но он сместился, чтобы не раздавить ее, упираясь руками по обе стороны от ее головы.

Его лицо находилось в дюймах от ее. Эти темные глаза наблюдали за тем, как она плачет, с выражением, которое она не могла прочесть — но через связь она чувствовала то же, что и он.

Изумление. Свирепую, защитную нежность. Чувство собственности, настолько абсолютное, что оно должно было ее напугать.

Но она не была напугана.

Связь делала ложь невозможной.

Она чувствовала, как он всё равно пробует ее страх на вкус — проверяет его, ищет, — потому что какая-то часть его не доверяла миру. Не доверяла мягкости. Только не после жизни, полной насилия.

Его большой палец снова скользнул под ее глаз, ловя слезы до того, как они успевали упасть. Словно он в реальном времени учился заботиться о ней. Словно ему дали в руки клинок и приказали вырезать колыбель из камня.

— Больно? — спросил он. Одно слово, которое звучало неправильно в его устах. Слишком по-человечески. Слишком беспомощно.

Она покачала головой:

— Не больно, — она сглотнула. — Просто… разобрана на части.

Он опустил голову к ее горлу и вдохнул ее запах, словно принося клятву. И через связь она почувствовала его истинную суть — преданность, достаточно горячую, чтобы обжечь.

— Связь, — сказал он. Его голос был хриплым, сломленным. — Ты ее чувствуешь.

Это не было вопросом, но она всё равно ответила:

— Да.

Он поднял руку и смахнул слезы с ее щеки с нежностью, которая казалась невозможной, учитывая то, что они только что сделали:

— Ты моя.

— Да.

— Я твой.

Эти слова осели в ее груди, как камни, брошенные в спокойную воду. Она чувствовала их истинность через связь — то, как он отдал себя ей так же полностью, как она отдала себя ему. Это не было владением. Это было принадлежностью. Обоюдной, абсолютной и постоянной.

Узел пульсировал внутри нее, и она ахнула, когда новые волны удовольствия пробежали по ее телу. Он издал низкий звук в ответ, его бедра слегка сместились, и она поняла, что они еще не закончили. Связь требовала большего. Его биология требовала большего. Какая-то часть ее самой, о которой она и не подозревала, требовала большего.

— Еще, — выдохнула она.

Ему не пришлось просить дважды.

Позже — она не знала, насколько позже, время потеряло всякий смысл — она лежала в его объятиях и смотрела на кроны деревьев.

Он не отпустил ее. Когда узел наконец расслабился, когда он вышел из нее и физическая связь прервалась, он просто прижал ее к своей груди и не выпускал. Его хвост обвился вокруг ее ноги, привязывая ее к нему. Одна рука обхватила ее за талию. Другая покоилась на ее затылке; пальцы запутались в ее влажных от пота волосах.

Ей следовало бы встать. Проверить свои раны, найти воду, сделать множество практических вещей.

Она не двигалась.

Через связь она могла чувствовать его. Постоянное присутствие на задворках сознания, теплое, надежное и абсолютно уверенное. Он не спал — она не думала, что Кха'рууны спят так же, как люди, — но он отдыхал. Он был удовлетворен так, как ему было непривычно, словно мышца, которую он не использовал годами, наконец-то расслабилась.

И это дала ему она.

Неделю назад она была детективом убойного отдела, тонущим в долгах, и откликнулась на загадочное объявление, потому что у нее не было других вариантов. Она приехала на этот остров, ожидая сделки. Контракта. Испытания, которое нужно вытерпеть ради денег.

Но это было совсем другим.

Она выбрала это — не деньги, не контракт, а его. Воина со шрамами, который разорвал убийцу, чтобы защитить ее. Пришельца, который дрожал, когда она попросила показать его лицо. Хищника, который сейчас держал ее так, словно она была величайшей драгоценностью, словно он готов был уничтожать миры, чтобы сохранить ее.

— Я выбрала это, — тихо сказала она. — Я выбрала тебя.

Его рука крепче сжала ее талию. Через связь она почувствовала всплеск эмоций, вызванный ее словами — так много чувств, что он не смог облечь их в слова.

— Да, — сказал он. Согласие, понимание и обещание.

Она закрыла глаза и позволила себе отдохнуть.

Глава 27

Она проснулась от шума воды.

Где-то поблизости бежал ручей, его нежное журчание смешивалось с криками далеких птиц и шелестом листьев в кронах над головой. Солнечный свет пробивался сквозь деревья золотистыми лучами, ложась на ее кожу теплыми пятнами.

Тело Макрата огибало ее; броня убралась, обнажив кожу: теплую и текстурную — не совсем чешуйчатую, но и не гладкую. Его грудь прижималась к ее спине, одна рука обнимала за талию, а хвост свободно обвивал ноги. Она чувствовала его дыхание в своих волосах — медленное и ровное, в ритме полусна. Его тело было горячее человеческого, словно она лежала рядом с печью, которая каким-то образом казалась безопасной.

Она не двигалась.

Звуки джунглей омывали ее. Жужжание насекомых. Вода, текущая по камням. Далекий крик существа, которое она не могла определить — одновременно чуждый и знакомый. Через связь она чувствовала присутствие Макрата, как тлеющий огонь на задворках сознания: теплое, постоянное, абсолютно уверенное.

Она еще никогда не чувствовала такого умиротворения.

Это осознание должно было ее поразить. Неделю назад она тонула. Долги, горе и четырнадцать лет борьбы с системой, которая стирала людей в пыль. Она откликнулась на загадочное объявление, потому что у нее не было других вариантов, и приехала на этот остров, ожидая испытания, которое нужно просто вытерпеть.

Вместо этого она лежала в джунглях на острове у побережья Коста-Рики, в объятиях инопланетного воина,

Солнечный луч пробился сквозь кроны, и в нем закружились бабочки. Маленькие и синие, их крылья ловили свет, пока они проплывали мимо. Она смотрела, как они танцуют в золотистом воздухе, и ее грудь болезненно сжалась.

Странно, что ей понадобился пришелец, чтобы увидеть Землю такой. Чтобы увидеть в природе нечто большее, чем просто фон, большее, чем пространства между местами преступлений, залами судов и офисами с люминесцентным освещением. Она прожила всю свою жизнь на этой планете и никогда не останавливалась, чтобы посмотреть, как бабочки парят в утреннем свете.

Глаза защипало. Горло перехватило.

Ей захотелось плакать.

Не от грусти. От облегчения, от разрядки, от того, что кулак, который она сжимала годами, наконец-то разжался. Слезы навернулись и она позволила им пролиться — безмолвным и теплым на ее щеках.

Рука Макрата на ее талии напряглась. Через связь она почувствовала его беспокойство; импульс тревоги, вопрос без слов.

— Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал хрипло. — Я в порядке. Я просто…

У нее не было слов, чтобы описать свое состояние. И он их не требовал.

Они лежали в рассеянном свете, и она думала о своей семье. Ария, всё еще восстанавливающаяся после операции, вероятно, беспокойная и напуганная, несмотря на сообщения, которые Серафина отправила перед началом Охоты. Анджело, экономящий таблетки для сердца, потому что думал, что этого никто не замечает. Ее мать, ушедшая пятнадцать лет назад и оставившая после себя медицинские долги и дочь, которая слишком рано усвоила, что миру плевать на справедливость.

Она сделала это ради них. Приехала на этот остров, подписала контракт, согласилась охотиться на инопланетного воина — всё это ради них.

Но где-то по пути это стало чем-то большим, чем просто деньги.

— Расскажи мне о них, — его голос прозвучал через переводчик — низкий и грубый; инопланетные щелчки и рокот скрывались под слоем английского. — О своей семье.

Она повернулась в его объятиях, смещаясь так, чтобы видеть его лицо. Он позволил ей это, перехватив ее поудобнее, его хвост размотался и снова обвился вокруг ее икр. Без брони между ними она чувствовала каждый изгиб и плоскость его груди, твердые мышцы под кожей, имевшей свою собственную едва уловимую текстуру. Его черты казались странными в утреннем свете: серо-зеленая кожа, выступающие надбровные дуги, эти темные глаза, наблюдающие за ней с интенсивностью, которая должна была нервировать.

Но это не нервировало. Это был он.

— Моя сестра, — сказала она. — Сводная сестра. Ария. Ей двадцать четыре. Она училась на фармацевта до операции — экстренное удаление щитовидной железы несколько месяцев назад. Она всё еще восстанавливается. Вот почему я здесь. Счета…

Она замолчала. Он ждал.

— И мой отчим. Анджело. Он вырастил меня после смерти мамы. Ему шестьдесят три, у него сердечная недостаточность, и он постоянно пропускает прием лекарств, потому что думает, что я не замечаю, — она рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Я должна была заботиться о них. Это моя работа. А я не смогла. Я даже не смогла…

Ее голос сорвался. Его рука поднялась, обхватила ее челюсть, а большой палец смахнул слезы, которые, как она только что поняла, всё еще текли.

— Ты пришла сюда ради них, — сказал он. — Ты согласилась охотиться на воина Кха'руун. Ты сразилась с убийцей Кхелар. Ты выжила, — его голос стал тише. — Ты выбрала меня. Ради них.

— Ради них, — согласилась она. — Сначала. А потом…

Она не закончила фразу. Ей и не нужно было. Через связь он почувствовал то, что она не могла сказать.

— А как же ты? — спросила она. — У тебя есть семья? Родители, братья или сестры?

Выражение его лица изменилось. Через связь она почувствовала, как закрывается дверь — не захлопывается, а притворяется с нарочитой осторожностью.

— Меня забрали, — сказал он. — Еще детенышем. Таков путь Кха'руунов. Нас отбирают по способностям, забирают из семей, обучают для нашей цели, — его голос был ровным, он скорее перечислял факты, чем делился воспоминаниями. — Я не знаю своих родителей. Я не знаю, были ли у меня братья или сестры. Это не является частью жизни Кха'рууна.

В груди Серафины заныло. Она знала, что его вид отличается от людей, читала брифинги о кастовой системе и обучении воинов, но слышать это от него — слышать эту тщательно выверенную пустоту в его голосе, чувствовать старую рану, которую он держал на расстоянии, — было совсем другим.

— Это… — она не знала, что сказать. Ужасно? Жестоко? Слова, предназначенные для человеческой системы координат, для человеческих суждений. — Мне жаль.

— Это то, кем я являюсь, — он сказал это просто, без жалости к себе. — Кха'рууны не оплакивают то, чего у них никогда не было. Мы созданы для цели. Эта цель поддерживала меня много лет.

— А сейчас?

Вопрос повис между ними. Через связь она почувствовала, как дверь приоткрылась, совсем чуть-чуть.

— Там были гражданские, — сказал он. Слова давались ему медленно, вытягивались из того места, которое он держал глубоко похороненным; каждый слог сопровождался тихими щелчками его истинного голоса под переводом. — На Центральной станции. Кхелары напали, и я отреагировал. Так, как меня учили реагировать. Насилие было необходимо. Насилие было правильным.

Он сделал паузу. Его челюсти сжались.

— Гражданские не были комбатантами. Они оказались не в том месте и не в то время, и я… — еще одна пауза, на этот раз длиннее. — Я не хотел их убивать. Но насилие, как только оно началось… это было слишком хорошо. Контроль, который я так долго поддерживал, ускользнул. Всего на мгновение. Но мгновения было достаточно.

Серафина слушала. Она не перебивала, не предлагала утешения или осуждения. Она просто слушала и позволяла ему через связь чувствовать, что она рядом.

— Вот почему Жорен организовал эту Охоту. Верховный Арбитр. Он видел, кем я становлюсь. Без связи, без якоря я бы деградировал. Насилие поглотило бы меня целиком, — его глаза встретились с ее. — Я бы стал тем, для уничтожения чего был создан.

— А сейчас? — снова спросила она.

Его рука всё еще лежала на ее лице. Большой палец погладил ее скулу — с нежностью, которая казалась невозможной для рук, созданных для разрушения.

— Теперь есть ты, — сказал он. — Теперь у меня есть якорь.

Тогда она поняла. Поняла, что именно она дала ему, сказав «да». Не просто пару. Не просто связь. Спасательный круг. То, за что можно держаться, когда насилие грозило утянуть его на дно.

Она его спасла.

Это осознание осело в ее груди, тяжелое и теплое. Она приехала сюда в отчаянии, утопая, хватаясь за любую

— Я рада, — сказала она. — Я рада, что это была я.

Мгновение они лежали в тишине, омываемые звуками джунглей. Затем всплыла мысль, которую она отгоняла в хаосе последних дней.

— Кхелар, — сказала она. — Тот, что напал на меня. Как он пробрался? Я думала, остров под защитой.

Его челюсти сжались:

— Я не знаю. Защита Марака должна была быть непроницаемой. Кто-то совершил ошибку, или кто-то предал. Я выясню кто, — обещание в его голосе было холодным. Окончательным.

— Но ты наблюдал.

— Я наблюдал, — его рука крепче прижала ее к себе. — С тобой бы ничего не случилось. Я бы никогда этого не допустил.

Она верила ему. Через связь она чувствовала истинность этих слов; абсолютную уверенность в том, что он бы разорвал мир на части, прежде чем позволил бы кому-то или чему-то отнять ее у него.

— И что теперь? — спросила она. — С нами. С… этим.

Он долго молчал. Через связь она чувствовала, как он подбирает слова, тщательно их взвешивая.

— Мы разные, — сказал он наконец. — Ты и я. Разные виды. Разные миры. Разные жизни, — его большой палец снова погладил ее скулу. — Со временем тебе может быть трудно это принять. Связь, спаривание… для меня это навсегда. Но если ты захочешь уйти…

— Нет, — слово вырвалось быстро. Уверенно.

Он замер.

— Это странно, — призналась она. — Всё это. Ты не человек. Ты даже отдаленно не похож на человека. Но у меня с тобой возникла такая сильная связь, какой никогда не было ни с одним мужчиной, — она рассмеялась, сама удивившись этому звуку. — Может быть, ты единственный, кто может со мной справиться.

В его груди под ее щекой раздался рокот — глубокая вибрация, которую она скорее почувствовала, чем услышала. Веселье, подумала она. Или согласие. Звук этого рокота гудел в ее костях.

Затем она стала серьезной.

— Но я хочу остаться на Земле, — эти слова прозвучали тише. — У меня есть люди, о которых мне нужно заботиться. Моя семья. Ария, Анджело… я не могу их оставить.

Он склонил голову, изучая ее лицо:

— Если ты позволишь, — медленно произнес он, — я останусь здесь. На Земле. С тобой.

Она моргнула:

— А ты можешь это сделать? Разве твои… хозяева не будут против?

— У Верховного Арбитра не будет иного выбора, кроме как согласиться. Связанного воина нельзя разлучить с его парой. Таков закон, — его голос звучал как констатация факта. — Это будет нелегко. Нам понадобится безопасное место, где я смогу оставаться скрытым. У Марака есть для этого ресурсы. Они уже прятали других до нас.

— Других?

— Связанные пары, которые пожелали остаться за пределами моей родной планеты. Это… нетипично. Но такое случается, — он сделал паузу. — Я буду скрываться от людей. Я очень хорошо умею прятаться. Мне нужно немного. И человеческая еда… — еще одна пауза, раздумье. — Существа на этой планете вполне съедобны.

Она фыркнула:

— Вполне съедобны. Высокая похвала.

— К тому же, — его рука легла ей на затылок, собственнически и нежно. — Я смогу тебя защищать, — пауза. — Не то, чтобы тебе это было нужно.

Она улыбнулась этим словам и подумала о том, насколько всё это невозможно: инопланетный воин, тайно живущий на Земле, прячущийся от людей, питающийся любыми «вполне съедобными существами», которых сможет найти. Одна только логистика была кошмаром. Где он будет жить? Как они будут объяснять его присутствие? Что произойдет, когда кто-нибудь неизбежно увидит восьмифутового хищника, крадущегося в тенях?

Но она также подумала о том, каково это — просыпаться вот так. Его тело огибает ее, его присутствие — постоянное тепло на задворках ее сознания. О том, что он будет рядом, когда придут кошмары, когда мир покажется слишком тяжелым, когда ей понадобится кто-то, кто понимает, что значит быть созданным для насилия и пытаться быть чем-то большим.

— Хорошо, — сказала она.

Он совершенно замер:

— Хорошо?

— Оставайся. На Земле. Со мной, — она повернулась в его объятиях и посмотрела снизу вверх на его покрытое шрамами, инопланетное лицо. — Со всем остальным мы разберемся.

Через связь она почувствовала его реакцию; всплеск эмоций настолько интенсивный, что у нее перехватило дыхание. Радость, облегчение и свирепая, жгучая потребность защищать, которая окутала ее, как броня.

Он прижался лбом к ее лбу, его кожа обжигала, как лихорадка.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало низким рыком под английским переводом. — Со всем остальным мы разберемся.

Глава 28

Я рада, что это была я.

Эти слова ударили его, как толчок в грудь.

Десятилетиями он не ждал от жизни ничего, кроме долга, насилия и неизбежной деградации. А теперь она лежала в его объятиях, смотрела на него глазами, в которых не было ни капли страха, и говорила, что рада.

Ему это было нужно. Ему была нужна она. Без нее он бы сорвался в пропасть.

У него не было слов, чтобы выразить, что это значило. В его языке их просто не существовало. Диск переводчика не мог преодолеть пропасть между тем, что он чувствовал, и тем, что мог сказать.

Поэтому вместо слов он поцеловал ее.

Не так, как раньше. Не с тем отчаянным, собственническим голодом, который поглотил их на поляне. Этот поцелуй был медленнее и нежнее. Разговор, ведущийся через прикосновения, а не через слова.

Она ответила тем же. Ее руки поднялись, обхватив его лицо; пальцы очертили гребень брови, линию челюсти, шрамы, в которых была записана его история. Каждое прикосновение посылало каскад тепла по их связи: ее любопытство, ее нежность, ее желание, медленно нарастающее под поверхностью.

— Позволь мне, — сказала она ему в губы. — Я хочу…

Она не закончила фразу. Ей и не нужно было. Через связь он почувствовал, чего она хотела, и от этого знания всё его тело натянулось струной в предвкушении.

Она толкнула его в грудь, и он позволил ей перекатить себя на спину. Лесная подстилка под ним была мягкой — суглинок и листья, — а она возвышалась над ним, словно видение из тех лихорадочных фантазий, которые он никогда себе не позволял. Утренний свет запутался в ее волосах, очертил ее тело золотом, и он не мог отвести взгляд.

— Не двигайся, — сказала она. В ее голосе звучал приказ.

Каждый инстинкт вопил о том, чтобы подмять ее под себя, пригвоздить к земле, заявить права. Хищник в его костях не сдавался. Не уступал. Не позволял себе быть уязвимым.

Но он не двигался. Потому что она об этом попросила. Потому что он хотел дать ей это — свое

Она изучала его. Ее руки скользили по его груди, плечам, дермальным пластинам, покрывающим торс. Она проводила пальцами по швам, где броня переходила в кожу, находила места скопления нервных окончаний, с методичным вниманием изучая географию его тела. Через связь он чувствовал ее восхищение. Не отвращение к тому, кем он был. Искреннее любопытство. Искреннее признание.

Никто никогда не прикасался к нему так. Никто никогда этого не хотел.

Губы последовали за руками. Она целовала его грудь, горло, выступающие ключицы. Ее язык скользнул по шраму, тянущемуся от плеча к грудине, и от этого ощущения он содрогнулся. Когти непроизвольно выпустились, прорывая борозды в земле под ним, пока он боролся с желанием схватить ее, подмять под себя, взять.

Он не двигался. Ради нее. Только ради нее.

— Ты прекрасен, — прошептала она, прижимаясь губами к его коже. — Ты это знаешь? Все эти шрамы, всё это… — ее ладонь легла плашмя на его грудь. — Ты прекрасен.

Эти слова не переводились. Красота не была тем понятием, которое Кха'рууны применяли к себе. Они были инструментами и оружием, функцией, обретшей форму.

Но она смотрела на него так, словно он был чем-то большим. Словно он стоил большего, чем его способность к разрушению.

Трещина в его груди стала шире, и его затопили эмоции, для которых у него не было названия.

Она спустилась ниже.

Ее рука нашла его там, где он вышел из оболочки — уже твердый, уже ноющий; его тело реагировало на ее присутствие с настойчивостью, граничащей с болью. Когда ее пальцы обхватили его, из его горла вырвался звук, не бывший словом — дикий и голодный звук существа, слишком долго просидевшего в клетке.

— Покажи мне, — сказала она. — Покажи, что тебе нравится.

Он не мог думать. Не мог сформулировать связные указания. Вместо этого он позволил связи раскрыться шире, позволил ей почувствовать то, что чувствовал он, позволил своему наслаждению направлять ее движения. Ее хватка сжималась, расслаблялась, нашла ритм, от которого его зрение начало размываться.

А затем ее губы сомкнулись на нем, и он вообще перестал думать.

Влажный жар и давление. Невероятная мягкость ее языка, скользящего по ребрам вдоль его длины. Через связь он чувствовал ее удовольствие — ей это нравилось, нравился его вкус, нравилась власть доводить его до невнятной потребности. Это знание подбросило его еще выше, и хищник внутри него взревел, борясь с оковами.

Он схватил ее за плечо, чтобы остановить, пока не потерял контроль окончательно. Его когти оставили вмятины на ее коже — не прорвали, но были близки к этому.

— Хватит, — выдавил он. Слово прозвучало гортанно, едва похоже на членораздельную речь. — Мне нужно…

— Я знаю, что тебе нужно.

Она приподнялась над ним. Заняла позицию. И опустилась на него одним долгим, медленным движением, заставившим их обоих ахнуть.

Его контроль рухнул.

Его руки легли ей на бедра, сжав их до синяков, а звук, вырвавшийся из его груди, был чисто животным. Не слова. Ничего из того, что мог бы разобрать переводчик. Первобытное, дикое удовлетворение от того, что он внутри нее, от того, что она заявила на него права, от того, что она его выбрала.

Она не вздрогнула. Через связь он почувствовал ее ответный жар — ей нравилась его свирепость, нравилось знать, что она вырвала его из клетки, в которой он держал себя запертым ото всех остальных.

Под этим углом всё было иначе. Она контролировала глубину, темп, ритм их единения. Ему оставалось лишь лежать под ней и смотреть, как она берет от него свое удовольствие, запрокинув голову, изгибаясь всем телом, упираясь руками в его грудь для равновесия.

Она была великолепна.

Эта мысль была той же самой, что и на поляне, когда он смотрел, как она сражается. Но сейчас всё было иначе. Это не было насилием. Это была капитуляция — его капитуляция, добровольная и полная, когда он отдавал себя ей так, как никогда никому не отдавал.

Его хвост обвил ее бедро, с каждым движением притягивая ее к себе еще сильнее. Не для того, чтобы ограничить. Чтобы чувствовать ее везде, где только возможно. Чтобы привязать себя к ней так крепко, чтобы бездна уже никогда не смогла утянуть его обратно.

— Макрат, — его имя на ее губах — сорванное, задыхающееся. — Я чувствую… через связь, я чувствую…

— Да, — он не знал, что именно она пыталась сказать, но ответом было «да». На всё. На что угодно. На всё, что она от него захочет, сейчас и всегда.

Она ускорилась. Он подстроился под нее, выталкиваясь ей навстречу, и обратная связь по их каналу закручивалась всё выше с каждым движением. Ее наслаждение и его собственное, сплетенные воедино, усиливающиеся до тех пор, пока он уже не мог сказать, где заканчивается он и начинается она.

Она кончила первой. Он почувствовал это через связь раньше, чем ощутил физически — пик и обрушение ее оргазма прокатились по их общему сознанию, словно вспыхнувшая звезда. Затем ее тело туго сжалось вокруг него, и последовала его собственная разрядка, вырвавшаяся из него с ревом, от которого птицы бросились врассыпную с крон деревьев.

Она рухнула ему на грудь. Он поймал ее, обхватил руками, вцепился так, словно она была единственной твердой вещью во вселенной, пытающейся разорвать его на части. Хвост обвился вокруг ее ног. Когти втянулись, чтобы он мог гладить ее по спине, не раня. Через связь он чувствовал ее истощение, ее удовлетворение, ее глубинную, доходящую до костей уверенность в том, что всё было правильно.

Вот оно. Вот без чего он умирал всё это время.

Он был так близок к падению. Так близок к тому, чтобы стать тем существом, что жило в темных закоулках его разума. Годами он чувствовал, как скользит вниз, как жажда насилия становится сильнее его способности ее сдерживать. Гражданские на Центральной станции были тому доказательством. Он терпел неудачу, и он знал это, и не видел впереди ничего, кроме неизбежного конца.

Она всё изменила. Она посмотрела на монстра и решила, что его стоит спасти.

Он больше не был один.

Эта мысль должна была быть простой. Должна была быть очевидной. Но он был один так долго — десятилетия цели без привязанности, службы без близости, — что отсутствие этого одиночества ощущалось как перерождение.

— Останься, — сказал он. Слово прозвучало хрипло, очищенное от всего, кроме нужды. — Останься со мной.

Она подняла голову. Посмотрела на него теми самыми глазами, в которых

— Я никуда не собираюсь, — сказала она. — В этом-то весь и смысл.

Он не понял юмора. Но понял значение. Через связь он почувствовал ее уверенность — твердую, как камень. Ее преданность. Ее выбор.

Она выбрала его. Вытащила его из бездны и решила оставить себе.

Он обнял ее крепче, зарылся лицом в ее волосы и позволил себе поверить — впервые за свое долгое, полное насилия существование, — что он, возможно, заслуживает того, чтобы быть спасенным.

Глава 29

По человеческим меркам прошло шесть недель с тех пор, как они покинули остров.

Макрат наблюдал за ней через окно, отмечая, как она передвигается по своему новому дому. Дом в Игл-Рок был скромным по меркам, которые он успел наблюдать в этом городе: один этаж, бледные оштукатуренные стены, двор с деревом, роняющим на траву мелкие розовые цветы. Но Серафина ходила по нему так, словно это был дворец: проводила руками по столешницам, открывала шкафчики, останавливалась в центре каждой комнаты, как будто ей всё еще нужно было запомнить их размеры.

Он понимал этот порыв. Он и сам всё еще изучал ритмы этого места.

Земля была странной. Гравитация казалась ему слабой, из-за чего он чувствовал себя непривязанным так, как не мог до конца объяснить. Воздух отдавал химикатами, выхлопными газами и слишком большим количеством людей, втиснутых в слишком маленькое пространство. Температура дико колебалась между днем и ночью, и местные жители казались невозмутимыми к перепадам, которые вызвали бы экологическую тревогу на любом судне Кха'руун.

А звуки. Транспортные средства, с грохотом проносящиеся мимо в любое время суток. Соседская собака, лающая в пустоту. Странная коробка в гостиной — «телевизор», как называла ее Серафина, — из которой доносились голоса и изображения людей, которых на самом деле там не было. В один из вечеров он целый час простоял в двух дюймах от экрана, пока она не нашла его и не рассмеялась до слез.

Он адаптировался. Медленно.

Ее семья приехала час назад. Сестра, Ария, плакала, когда увидела дом. Плакала еще сильнее, когда Серафина вручила ей документы: стипендию, оплаченные счета, нулевые балансы там, где раньше были долги. Отчим, Анджело, почти ничего не сказал, но Макрат видел, как дрожали его руки, когда он опустился в кресло в гостиной и оглядел стены, принадлежавшие его падчерице.

Макрат оставался снаружи. В тенях двора, где ветви дерева обеспечивали укрытие, а его броня сливалась с вечерней темнотой.

У него была комната внутри. В задней части дома, с затемненными окнами и климат-контролем, настроенным на влажность, близкую к Итре. Серафина назвала ее его «берлогой» с улыбкой, предполагающей, что это слово имеет для нее особое значение. Каркас кровати пришлось усилить — первую он сломал, просто сев на нее, — и они убрали зеркало, потому что его собственное отражение пугало его каждый раз, когда он проходил мимо. Инстинкт воина, реагирующий на движение периферическим зрением. Серафина поддразнивала его из-за этого. Он был не против.

Когда приходили гости, он уединялся там. Ария и Анджело не были готовы его увидеть. Серафина не была готова его объяснять. Он понимал. Концепция инопланетного партнера была достаточно сложной даже для людей, выросших со знанием того, что существуют другие виды. Для ее семьи, которая всё еще верила, что пришельцы — это выдумка, с правдой придется обращаться очень осторожно.

Поэтому он ждал.

Через связь он чувствовал эмоции Серафины. Радость — яркую и непривычную. Облегчение — настолько глубокое, что оно граничило со скорбью. Любовь — сложную и многослойную, такую, которая приходит с историей, обязательствами и тяжестью лет, потраченных на сохранение семьи исключительно усилием воли.

Задняя дверь открылась, и Серафина вышла на небольшое патио. Она не выглядела удивленной, застав его там; благодаря связи она всегда знала, где он находится. Она пересекла двор и встала рядом, коснувшись плечом его руки.

— Ария готовит ужин, — сказала она. — Сама настояла. Сказала, что ей нужно заняться чем-то нормальным, иначе она сойдет с ума. — Тихий смешок, усталый, но искренний. — Анджело уже уснул в кресле. Думаю, вид нулевого баланса на его банковском счете едва не довел его до настоящего сердечного приступа.

Запах еды потянулся через открытую дверь. Человеческая еда. За последние недели он кое-что из нее попробовал: пресные крахмалы, растительность со странными текстурами, мясо, которое нагревали до тех пор, пока оно не теряло всю жизненную силу. Серафину забавляли его реакции.Вполне съедобно, сказала она, возвращая ему его же слова.Высокая похвала.

— Они в порядке?

— Они ошеломлены. Но да. Они в порядке, — она повернулась к нему, и в тусклом свете ее глаза казались темными и серьезными. — Спасибо.

— Я ничего не сделал. Контракт…

— Я не про деньги, — она покачала головой. — За то, что даешь мне время. За то, что прячешься на заднем дворе, как очень большая, очень терпеливая горгулья. За то, что не давишь.

Он не знал, что такое горгулья. Он посмотрел это на ее планшете после того, как она впервые употребила это слово: каменные существа, которые сидели на человеческих зданиях, предназначенные для отпугивания зла. Он обнаружил, что такое сравнение его не задевает.

— Пожалуйста, — ответил он. Эта фраза всё еще казалась странной в его устах, но ее улыбка того стоила.

Они стояли вместе в темноте, глядя на огни города, расстилающегося внизу. Лос-Анджелес. Он изучал его перед Охотой: плотность населения, инфраструктуру, модели оценки угроз. Тогда это были данные, абстрактная информация, которую нужно было подшить к делу и забыть.

Теперь это был ее дом. А значит, и его.

Марак выходил на связь. У людей Жорена здесь были ресурсы, инфраструктура, которую Макрат только начинал постигать. Безопасные дома. Оборудование для наблюдения. Сеть людей, которые знали правду и работали над тем, чтобы скрыть ее от тех, кто не знал.

И они обещали ему больше. Технологию маскировки, настроенную под его биологию. Устройство, которое будет проецировать человеческий облик поверх его истинной формы, позволяя ему свободно ходить среди представителей вида Серафины, не вызывая паники или разоблачения. Он будет выглядеть как человеческий самец: высокий, возможно, необычный, но не привлекающий излишнего внимания.

До готовности технологии оставались месяцы, сказали они. Требовались сложные калибровки. Но когда она будет готова, он сможет стоять рядом с ней при свете дня. Встретиться с ее семьей не в качестве секрета. Существовать в ее мире не только как тень на заднем дворе.

Он обнаружил, что хочет этого.

— Я собираюсь уволиться из полиции Лос-Анджелеса, — сказала она. Слова прозвучали твердо, словно она уже давно об этом думала. — Я выгорела еще до того, как всё это случилось. Четырнадцать лет смотреть, как система подводит людей. Арестовывать одних и тех же парней снова и снова, пока настоящие преступники выписывают чеки и гуляют на свободе, — она выдохнула. — Я не хочу к этому возвращаться.

— Чем ты будешь заниматься?

— Морган упоминала что-то о работе с сетью. Использовать мои навыки для чего-то действительно важного, — она взглянула на него. — Это было бы… я имею в виду, ты не был бы против? Если бы я осталась связана с операциями Марака?

Вопрос застал его врасплох. Через связь он чувствовал ее неуверенность; не в нем, а в очертаниях их будущего. Она пыталась построить жизнь и пока не знала, какие элементы у нее есть для работы.

— Я говорил с Жореном, — сказал он. — Верховным Арбитром. Он одобрил мой перевод.

Она замерла:

— Перевод?

— На Землю. Навсегда, — он повернулся к ней лицом, наблюдая за ее выражением в тусклом свете. — Защитной сети Марака здесь требуется персонал. Угрозы, с которыми ваш вид пока не готов справиться. Кха'рууны могут служить этой цели.

— Ты остаешься, — ее голос звучал едва громче шепота. — На Земле. Ты остаешься здесь.

— Я всё еще Кха'руун. Я по-прежнему буду брать миссии, когда это потребуется. Но моей базой будет это место, — он сделал паузу, затем добавил тише: — С тобой.

Через связь он почувствовал всплеск ее эмоций: облегчение, радость и свирепое чувство собственности, которое в точности совпадало с его собственными чувствами. Она подняла руку и сжала его предплечье; ее пальцы впились в дермальные пластины достаточно сильно, чтобы он почувствовал давление.

— Я думала… — она осеклась, начала снова. — Я думала, что мне, возможно, придется выбирать. Между тобой и ими. Между этой жизнью и той, что была у меня раньше.

— Тебе не нужно выбирать, — он накрыл ее руку своей. — Я не прошу тебя покинуть твой мир. Я прошу разделить его со мной.

Она издала звук, который мог быть смехом, а мог быть всхлипом. Через связь он почувствовал, как стены, которые она возвела — стены детектива, стены выжившей, — начали давать трещины.

— Это же безумие, — сказала она. — Ты ведь понимаешь это, правда? Инопланетный воин, живущий в Игл-Рок. Берущий миссии для какой-то межгалактической защитной сети. Прячущийся в задней комнате, когда приходит моя сестра.

— Да, — согласился он. — Это безумие.

— И тебя это устраивает?

Он обдумал вопрос. Обдумал жизнь, которую вел до этого: десятилетия цели без привязанности, насилия без якоря, службы без дома. Он был Кха'рууном. Оружием, воином и инструментом разрушения. Он не ожидал ничего другого.

Теперь было это. Дом с розовыми цветами во дворе. Комната, которая принадлежала ему, с усиленной кроватью и затемненными окнами. Семья внутри, готовящая ужин, не подозревающая, что их защитник наблюдает за ними из теней. Пара, которая смотрит на него без страха и спрашивает, устраивает ли его безумие.

Его это более чем устраивало. Он был удовлетворен.

Слово казалось чуждым. Раньше у него никогда не было повода его использовать.

— Меня это более чем устраивает, — сказал он.

Она поцеловала его. Не так, как в джунглях: мягче и медленнее, скорее обещание, чем заявление прав. Через связь он почувствовал, как ее уверенность встает на свои места. Ее принятие. Ее преданность.

Когда она отстранилась, ее глаза сияли.

— Мне пора возвращаться, — сказала она. — Пока Ария не выслала поисковую группу.

— Да.

Но она не двигалась. Ее рука оставалась на его предплечье, и через связь он чувствовал ее нежелание оставлять его в темноте, возвращаясь к свету.

— Скоро, — сказала она. — Я скоро им расскажу. Может быть, когда будет готова технология маскировки. Когда я смогу представить тебя кем-то иным, нежели… — она указала на него, на броню, хвост и всё, чем он был. — Когда я придумаю, как это сделать.

— Ты найдешь слова. Когда будешь готова.

Она снова поцеловала его — быстро и пылко — затем отстранилась. Он смотрел, как она пересекает двор, как открывается дверь и выплескивается свет, как ее силуэт замирает на пороге.

— Сера? — голос Арии изнутри. — С кем ты разговаривала?

— Просто мысли вслух. Вышла подышать.

Дверь закрылась. Свет сузился до золотистого прямоугольника, и через окно он видел, как она возвращается в тепло своей семьи.

Он остался в тенях. Пока что — ее секрет.

Его мысли, как это часто бывало, вернулись к вопросу, на который он еще не нашел ответа. Кхелар на острове. Убийца из вида, который не должен был суметь прорвать защиту Марака, появился именно в тот момент, когда нужно было вынудить Макрата действовать. Разрушить его тщательно поддерживаемую дистанцию. Связать их вместе через насилие, спасение и последовавшую за этим отчаянную потребность.

Совпадение, возможно.

А возможно, и нет.

Жорен был слишком спокоен, когда Макрат доложил о прорыве. Слишком не удивлен. Верховный Арбитр говорил о судьбе, о связях, которым суждено было случиться, о воинах, которым нужен был якорь, прежде чем они сорвутся в бездну.

Подстроил ли это Марак? Видели ли они, как Макрат деградирует, и спроектировали ситуацию, которая заставила бы связь сформироваться? Был ли Кхелар инструментом, посланным истечь кровью и умереть, чтобы воин Кха'руун мог обрести пару, в которой нуждался?

Он не знал. Он отложил это подозрение, добавив его в список вопросов, которыми займется позже. У Марака были секреты. Как и у всех организаций. Если они манипулировали им, манипулировали ею — он найдет правду.

Будут миссии. Жорен ясно дал это понять. Угрозы, требующие особых навыков Кха'рууна: вторжения Кхеларов, мошеннические элементы, ситуации, слишком опасные для человеческих оперативников в сети. Время от времени его будут отзывать — возможно, на несколько дней, возможно, дольше. Связь будет ныть от расстояния. Он слышал об этом от других связанных воинов: тяга, которая становилась тем острее, чем дальше ты находился от своей пары.

Он вынесет это. Он — Кха'руун. Долг был у него в крови.

Но он всегда будет возвращаться. В этом теперь была разница. Раньше он отправлялся туда, куда его посылали, потому что ему больше негде было быть. Теперь у него был дом, куда он мог вернуться. Пара, ждущая в доме с розовыми цветами во дворе.

Миссии больше не будут определять его. Его будет определять она.

Но не сегодня. Сегодня были более насущные заботы.

Через окно он смотрел, как Серафина садится за стол вместе с сестрой. Смотрел, как к ним, шаркая,

В конце концов она расскажет им о нем. Когда будет готова. Когда прибудет технология маскировки, и он сможет стоять рядом с ней, не пугая всех, кого она любит.

А до тех пор он будет ждать. Он будет наблюдать. Он будет охранять их из теней, как его и учили.

Серафина была здесь. И где была она, там будет и он.

Он был дома.

Эпилог

Два месяца спустя Серафина стояла на балконе своего дома и смотрела, как дышит город.

Лос-Анджелес расстилался под ней рекой света: фары, уличные фонари и далекое зарево даунтауна — всё это пульсировало в ритме десяти миллионов жизней. Звезды в вышине были тусклыми, размытыми фоновым свечением, но она могла разглядеть их, если как следует присматривалась. Крошечные уколы света, летевшие миллионы лет, чтобы достичь ее глаз.

Где-то там, за этими звездами, находилась Итра. Мир Макрата. Густые джунгли, тренировочные базы и культура, которая забирала детей из семей и превращала их в оружие. В последние недели он рассказывал ей об этом урывками, поздно ночью, когда они лежали, сплетясь в темноте. О влажности. О гравитации, из-за которой Земля казалась ему легкой. О том, как детенышей отбирали по способностям, и они больше никогда не видели свои семьи.

Она не думала, что когда-нибудь увидит этот мир. И не была уверена, что хочет этого.

Земли было достаточно. Этого города, этого дома, этой жизни, которую она строила из обломков всего, что было раньше.

Хвост Макрата обвился вокруг ее талии, теплый и твердый, и она прислонилась спиной к его груди. Его кожа была горячее ее собственной; она уже привыкла к этому — к его печному жару за своей спиной. Он научился бесшумно передвигаться по дому, уходить в свою комнату, когда приходила Ария, и незаметно исчезать до рассвета, когда Анджело заглядывал на кофе. Он всё еще оставался ее тайной.

Но это ненадолго.

На прошлой неделе Марак прислал весточку. Технология маскировки была почти готова: счет шел на недели, а не на месяцы. Скоро он сможет стоять рядом с ней при свете дня, выглядеть человеком для любого, кто на него посмотрит. Она уже репетировала знакомство в голове.Я кое-кого встретила. Он не отсюда. И под «не отсюда» я имею в виду — не с этой планеты.

Каждый раз это звучало как безумие. Но Ария адаптируется. Анджело поворчит, а потом тоже адаптируется. Они Монтекристо — или около того. Адаптация — это то, что они умели делать.

Его уже один раз отзывали. Вторжение Кхеларов в Сан-Паулу, три дня тишины, пока связь ныла, как ушибленное ребро в груди. Она не знала, что расстояние будет ощущаться именно так. Не понимала, что имели в виду другие пары, когда говорили о тяге.

Но он вернулся. Проскользнул в ее окно в три часа ночи, пахнущий озоном и медью, и молча обнимал ее, пока боль не утихла, а связь снова не легла между ними теплой и цельной.

Он всегда будет возвращаться. Теперь она в это верила.

— Ты громко думаешь, — сказал Макрат. Его голос был низким — рокот, который она скорее почувствовала спиной, чем услышала; инопланетные щелчки под английским языком стали уже привычными.

— Прости. Ты чувствуешь это через связь?

— Я чувствую текстуру. Сложность. Множество нитей одновременно, — его рука крепче обняла ее. — Тебе не за что извиняться. Мне нравится знать, что ты думаешь. Это значит, что ты здесь.

Она улыбнулась. Повернула голову и прижалась губами к краю его челюсти, там, где дермальные пластины переходили в голую кожу.

Через связь она почувствовала его умиротворение. Ей потребовались недели, чтобы распознать эту конкретную частоту — ровную и теплую, так сильно отличающуюся от острых граней других его эмоций. Однажды он сказал ей, что никогда не чувствовал этого до нее. Что даже не знал такого слова.

Это дала ему она. От этой мысли у нее до сих пор сжималось сердце.

— Что теперь? — спросила она.

Этот вопрос крутился у нее в голове уже несколько дней. Охота закончилась. Долги оплачены. Семья в безопасности, будущее открыто. Она уже начала работать с сетью Морган, применяя свои детективные навыки для отслеживания закономерностей, которые не замечали человеческие власти. Это казалось правильным — так, как работа в полиции Лос-Анджелеса не казалась уже много лет.

И у нее был Макрат. Инопланетный воин, привязанный к ее душе, который перестроил всё свое существование, чтобы остаться на чужой для него планете. Который прятался в задней комнате, когда приходила ее сестра, изучал телевизор так, словно это был вражеский комбатант, и ел человеческую еду с выражением вежливой стойкости.

Который смотрел на нее так, словно она была центром его вселенной, потому что, благодаря связи, она знала, что так оно и есть.

Что делать с такой жизнью? Что дальше, когда выживание больше не является единственной целью?

Макрат долго молчал. Через связь она чувствовала, как он обдумывает вопрос, а под этим раздумьем — предвкушение.

— Всё, что мы захотим, — сказал он.

Слова были простыми. Но смысл, скрывавшийся под ними, был огромен, он охватывал всё, через что они прошли, и всё, что ждало их впереди. Больше никаких долгов. Никакого отчаяния. Никакой беготни от одного кризиса к другому в надежде опередить приливную волну.

Теперь у них было время. У них был выбор. У них были они сами.

Всё еще оставались вопросы, на которые у нее не было ответов. Кхелар на острове, прорыв защиты, который не должен был произойти. У Макрата были подозрения насчет Марака, насчет Жорена, насчет того, не была ли их связь скорее спроектирована, чем заслужена. Однажды ночью он поделился ими с ней; его голос звучал осторожно, оставляя ей выбор, во что верить.

Она пока не знала. Может быть, никогда не узнает. Но она решила, что это не имеет значения. Какие бы силы ни свели их вместе на том острове, выбор был за ней. Она посмотрела на него и сказала «да». Она притянула его к себе на поляне и заявила на него свои права так же яростно, как и он на нее.

Это было реальностью. Это принадлежало ей.

Серафина смотрела на город, на свой город — странный, разросшийся и полный людей, которые даже не подозревали, что среди них ходят пришельцы. Она думала о работе, которая ее ждала, о

Она думала о воине, стоящем позади нее, о его хвосте на ее талии, о его присутствии, ощущавшемся постоянным теплом на задворках ее сознания. Ее секрет. Ее партнер. Ее дом.

Всё, что мы захотим.

Она улыбнулась.

И она в это верила.