Алиса Лаврова

Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2

— Нет, — выдыхаю я. — Пожалуйста…

Он кладёт жёсткую ладонь на мой живот и и давит пальцами.

— Держи её, чтобы не дёргалась, — резко приказывает Лордус, и сквозь пелену слёз я вижу тускло блестящее лезвие ножа в его руке.

— Подожди, ты что собрался делать? — в голосе Дары звучит ужас.

— Молчи и делай, что говорю, — рычит Лордус. — Я сделаю всё быстро. Гарт приказал убить её, но я решил проявить милосердие и оставить ее выродку жизнь. За одаренного можно выручить хорошие деньги в империи. Поможешь мне — место среди надзирателей тебе обеспечено.

Что он хочет сделать?.. Нет, он же не может…

— Пожалуйста, Дара, не делай этого, — сдавленно шепчу я, пытаясь вырваться.

— Заткнись! — рявкает Лордус, и я чувствую удар в лицо, от которого темнеет в глазах. — Держи её!

Руки Дары, сжимающие мои плечи, трясутся.

— Так нельзя, — бормочет она, но Лордус её не слушает.

— Заработаем денег. Она всё равно приговорённая. Должна исчезнуть. Не пропадать же добру.

Я слышу звук разрываемой ткани и следом ощущаю холодную сталь, прикасающуюся к моему животу.

Ребенок внутри отчаянно пинается, как будто предчувствуя, что сейчас произойдет.

— Нет, пожалуйста, нет…

— Заткни ей рот! — Рычит Лордус.

— Прости, — шепчет Дара мне на ухо.

Бывшая подруга крепко зажимает мой рот, и я чувствую, как на моё лицо капают её слёзы.

Голова начинает кружиться. Я ощущаю, как весь мир — эта безжизненная пустошь, скалы, свинцовое небо и жестокие руки, что держат меня, — сливаются в одну точку где-то внутри. Я словно обращаюсь в бесконечную точку боли и отчаяния.

— Нет, так нельзя, — звучит ее голос.

От этого тихого голоса внутри меня поднимается волна надежды.

Вдруг я чувствую, как Дара убирает руки с моего лица. Распахиваю глаза и вижу, как она берёт большой камень и размахивается, пока Лордус сосредоточенно делает надрез на моём животе.

От неожиданности он роняет нож, и я вижу его удивлённое лицо, по которому бежит тонкая красная струйка.

Он касается головы и смотрит на собственную кровь на пальцах.

— Пошёл ты в пекло, поганый урод! — кричит Дара и бросается на него.

Я зажимаю рану на животе и пытаюсь отползти подальше, чувствуя, как острые камни ранят спину даже сквозь куртку.

Дара кажется крошечной на фоне Лордуса, но она поднимает нож и смело бросается вперёд.

— Лучше ТЫ сегодня сдохнешь! — рычит она, не спуская глаз с ошеломлённого надзирателя.

Кровь заливает ему глаза, он стирает её пальцами и, когда Дара бросается на него, невероятно ловко уворачивается и оказывается за её спиной.

Дубинка молниеносно появляется в его руках.

— Осторожно! — кричу я, пытаясь подняться на ноги.

Но Дара не успевает развернуться, и дубинка, укреплённая металлическими обручами, обрушивается на её голову.

Она тут же падает на землю, словно из неё одним жестоким рывком вырвали жизнь.

В ужасе я смотрю, как Лордус берёт её за шиворот куртки и, рыча и сыпля ругательствами, тащит её к чёрному провалу в земле.

Тащит легко, словно она совсем ничего не весит.

— Тупая тварь, — рычит он, и в следующее мгновение её тело исчезает в провале. Затем лицо Лордуса, залитое кровью, поворачивается ко мне. Он улыбается, подбирает нож и идёт в мою сторону.

— Что ж, обойдусь без неё.

Зарево на востоке вдруг разгорается нестерпимо ярко и гаснет. По земле прокатывается дрожь, так что с соседних скал осыпаются мелкие камни. Я понимаю, что это последние мгновения моей жизни.

— Похоже, твой Дарий,, наконец, прибыл, — рычит Лордус. — Жаль, не повидаетесь.

Слёзы льются сами собой. Я пытаюсь встать, но в ногах нет сил, а кровь струится по телу из раны на животе, впитываясь в грубую колючую ткань. В следующее мгновение я словно перестаю существовать.

Сознание как будто пытается избавить меня от ужаса происходящего, и я уже почти не чувствую, что делает Лордус, который одной рукой крепко держит меня за шею, а другой углубляет надрез.

Он что-то бормочет, но слов не разобрать. Я лежу, широко открыв глаза, чувствуя, как жизнь по капле уходит из меня. Небо из пепельно-серого вдруг становится кроваво-красным, и я слышу оглушительный крик.

Свой собственный отчаянный крик.

Еще мгновение и меня куда-то тащит, я не чувствую боли, но ощущаю, как моя голова бьется о камни.

Небо вдруг сменяется тьмой. А следом удар чудовищной силы.

Последнее, что я вижу, — узкую полоску пепельно-серого неба наверху.

И ещё — где-то невыносимо далеко раздаётся крик младенца.

Аника

— Впитай этот свет, — Дарий указывает на горстку камней. — Проверим, на что ты способна.

Я с лёгкостью вбираю свет из десятка красных тирсов, почти не прилагая усилий.

— Теперь эти.

Он кивает на коробку, в которой не меньше двадцати камней. Я повторяю то же самое, впитывая весь свет быстрее, чем успевают стукнуть два удара сердца.

На этот раз Дарий удивлённо приподнимает бровь.

— Как думаешь, сможешь ещё?

— Конечно, — я невольно улыбаюсь, ощущая, как меня наполняет тепло. Оно струится по венам, успокаивая тревогу. Раны на лице перестают ныть, а тусклый утренний свет, пробивающийся в окно, становится ярче и будто теплее.

Дарий выходит из комнаты и через пару минут возвращается с закрытым на замок ящиком. С грохотом ставит его на стол, отпирает ключом и откидывает крышку.

От ослепительного сияния сотен красных камней мне приходится прищуриться. Никогда в жизни не видела столько в одном месте. Насколько я могу оценить, в этой коробке целое состояние — за такое количество камней, наверное, можно купить роскошный дом.

— Возьми силы, сколько сможешь, — говорит он спокойно, но в его голосе я улавливаю скрытое волнение.

— Всё? Вы уверены?

— Здесь три сотни камней. Если сможешь впитать хотя бы десятую часть, я буду считать, что не ошибся в тебе.

— Но это же безумно дорого…

— Делай, — резко обрывает он, не сводя с меня глаз.

— Ладно.

Я касаюсь камней рукой и закрываю глаза. Свет яростным потоком врывается в моё собственное вместилище, и я едва не

— Хватит! — вдруг слышу я приказ Дария, и чувствую, как меня трясут за плечи.

Открыв глаза, я вижу, что все камни в ящике погасли, а некоторые даже потрескались. Тут же ощущаю, как Дарий начинает забирать свет, стремительно перетягивая его к себе через установленную им связь. Но он не забирает и четверти от того, что я впитала.

— Ты что творишь? — хмурится он и захлопывает крышку ящика.

— Вы же сказали…

Он качает головой и смотрит на меня так, словно видит впервые.

— Я и представить не мог… Взгляни на свои руки.

Я опускаю взгляд и поднимаю руки — от пальцев исходит едва уловимое красное свечение, будто они окутаны тонкой мерцающей плёнкой.

— Сколько же ты можешь вместить света?

— А сколько нужно?

Губы Дария трогает лёгкая улыбка, и он снова качает головой.

— Я знал только одного человека, который без многолетней практики мог делать подобное…

— И кто же он?

— Я сам.

Я предпочитаю не говорить ему, что, несмотря на адски бушующую внутри силу, я могла бы легко взять ещё столько же, если не больше. Чувствую, что, если бы мне дали возможность не только хранить свет камней, но и использовать его, как делают те, кто учится в академии, я бы могла сотворить что угодно.

— Это же хорошо? — спрашиваю я.

— Да. И теперь вопрос только в том, как долго ты сможешь его удерживать.

Тут я понимаю, на что он намекает. Свечение, исходящее от моих рук, постепенно усиливается, и мне приходится приложить усилие воли, чтобы остановить это нарастание. Но заставить свет совсем погаснуть я не могу, а значит сила уходит.

— Я не могу совсем остановить его, — с дрожью в голосе говорю я. Чувствуя, что этим могу навлечь на себя его гнев.

Он подходит ближе.

Несмотря на бушующий внутри меня свет, я делаю шаг назад. Опасность, которая постоянно исходит от него, в этот момент, кажется, достигает предела. Его взгляд как будто полон ярости. Я понимаю, что стоит ему захотеть, и он сделает со мной всё, что угодно.

— Ничего страшного.

— Пора ехать, — наконец говорит он глухо, и от его низкого голоса всё внутри сжимается. — Старайся сохранять силу внутри, дорога не близкая.

Я украдкой выдыхаю с облегчением. Он выходит и я, едва поспевая за ним, выхожу на улицу.

Теперь, при свете дня, можно разглядеть на карете золочёную эмблему Высокого совета. Забыв обо всём, я с восторгом оглядываюсь по сторонам, чувствуя, как меня переполняет радость от вида неба, света солнца на лице и далёкого крика чаек с пристани.

Улыбаюсь кучеру, но тот тут же отводит взгляд и отворачивается.

— В Каслморт, — чётко отдаёт приказ Дарий, и от одного этого слова по спине пробегают ледяные мурашки. Та самая крепость, которой нас с Лейлой пугали родители в детстве? Неужели мы едем туда?

Я не решаюсь задавать вопросы и стараюсь сосредоточиться на том, чтобы смотреть в окно, пытаясь найти за окном знакомые места. Дарий же, судя по всему, полностью погружён в свои мысли и кажется вовсе забыл о моем присутствии рядом.

Но когда спустя примерно час вдали начинает виднеться Каслморт — древняя горная твердыня, которую большинство людей знают лишь по картинкам, — он вдруг заговаривает.

— То, через что нам предстоит пройти, будет тяжело. Не стану врать, будто это не так. Но запомни: что бы ни случилось, это лишь ощущения, твоему телу ничто не угрожает. Ты поняла?

— Да, — киваю я, не отводя глаз от тёмных величественных башен Каслморта, словно вырастающих из самих гор.

— Там, на той стороне портала, сила работает иначе. Как только мы пересечём порог, всё, что ты сможешь делать, — это сохранять силу. Взять больше света ты не сможешь. Твоя задача — удерживать свет внутри.

— Почему не смогу? — робко спрашиваю я.

— Что-то в той земле уничтожает силу одарённых. Попадая туда, человек, владеющий силой источника, как ты или я, неизбежно теряет эту способность. Быстро и неотвратимо.

— И зачем я вам?

Он хмурится, словно не хочет отвечать, и я понимаю, что его терпение уже на исходе — слишком много вопросов. Но всё же Дарий отвечает, хоть и неохотно:

— Полагаю, ты уже должна была догадаться. Чтобы поддерживать связь с источником, требуется много света. Если я отправлюсь туда один, мой дар выгорит за считанные часы, и я не смогу открыть портал, чтобы вернуться. И тогда...

Хочу спросить, что тогда случится, но не решаюсь, боясь вызвать его гнев. Кажется, мои вопросы и так уже сильно его раздражают.

Я подозреваю только, что все это связано с моей сестрой Лейлой. Но как — не представляю. Что он хочет сделать с ней? Почему она вообще там? За что её отправили в это ужасное место? Как им удалось вытащить её родовую печать, не убив? Если мы отправляемся туда, чтобы открыть печать, то каким образом...

Еще тысячи вопросов роятся в моём сознании, но ни один из них я не решаюсь задать Дарию, надеясь лишь, что скоро сама всё узнаю. А некоторые из вопросов я боюсь задать даже себе самой, чтобы не сойти с ума от нарастающей тревоги.

А в глубине души, за всеми этими вопросами, ярким угольком тлеет робкая надежда, что на той стороне я все-таки смогу увидеть сестру, и может быть даже помочь ей.

— Надень капюшон, — бросает Дарий, когда карета постепенно замедляется.

Я послушно делаю, что он сказал.

Дарий выходит из кареты, и я следую за ним, словно тень, больше не задавая вопросов. Вблизи крепость Каслморт кажется не просто огромной — она подавляет своими размерами. Темные башни словно смеются над ничтожностью людей, которые на их фоне кажутся не больше муравьев.

Мы поднимаемся по ступеням, вырезанным в скалах, переходим по мосту на головокружительной высоте и снова идем — кажется, бесконечно долго.

На входе в крепость нас встречает отряд вооруженных воинов в тяжелых доспехах — хмурые, обветренные лица, ясные глаза, словно видящие насквозь. Один из них, вероятно командир, молча кивает Дарию, и нас пропускают внутрь.

Мы идем по древним темным коридорам, и наши шаги гулким эхом отражаются от испещренных временем каменных стен. Здесь, в полутьме, я вижу, насколько сильное свечение исходит

Наконец мы выходим в высокий зал, от величия которого захватывает дух. Я, словно завороженная, смотрю на лучи света, пронизывающие его насквозь через отверстия в куполе, теряющемся где-то запредельно высоко. Древние фрески на стенах поражают красотой, и я осознаю, что по этому залу можно было бы бродить часами, наслаждаясь их совершенством.

Но тут я замечаю человека, быстрым шагом пересекающего зал с другой стороны. Благодаря обостренным чувствам я сразу же узнаю в нем магистра Амонтиса. Магистр подходит к круглому возвышению в центре зала. Он поглаживает седую бороду и смотрит на меня, не отводя глаз.

От этого пристального взгляда я вся внутренне съеживаюсь. У меня такое ощущение, что он может видеть сквозь мантию, и в эту минуту мне кажется, словно я вовсе без одежды.

То, что площадка, рядом с которой он ждет нас, — это портал, я понимаю сразу по чудовищной силе, сосредоточенной в его узорах. Я чувствую, как эта сила уходит корнями в само земное ядро, и чем ближе мы подходим, тем тяжелее мне удерживать свет внутри себя. Клетка мрака словно живой организм, жадный и нетерпеливый, и эта жажда едва не сбивает меня с ног.

Портал низко, раздраженно гудит, и этот гул нарастает с каждым мгновением, становясь тем сильнее, чем ближе мы подходим.

— Помни, что я говорил: твоя задача — удерживать свет, во что бы то ни стало. Не думай ни о чем другом. Ты поняла меня? Если не сможешь — мы оба в лучшем случае будем мертвы, — голос Дария звучит тихо, но твердо.

— Помни, что я рядом. Боль, которую ты испытаешь внутри портала во время перехода, будет чудовищной. Ты должна ее игнорировать. Можешь использовать силу, чтобы унять эту боль, но не трать слишком много.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как начинают дрожать руки.

Когда мы подходим к магистру, он тепло приветствует Дария: обнимает его, хлопает по плечу и даже одаривает улыбкой. Затем магистр приближается ко мне и касается пальцами моей руки. Стоит его пальцам коснуться кожи, сияющей красным светом, как внутрь меня словно пытается заползти черная тень — совсем как тогда, в его кабинете.

— Удивительный дар, — с восхищением говорит он. — Кровь ее рода сильна… Ты был прав, мой мальчик. Скажу больше: использовать сестру было блестящей идеей. Сколько она впитала? Сотню камней? Полторы сотни? Невероятно…

— Три сотни и еще сорок, — отвечает Дарий с ноткой гордости, и магистр удивленно приподнимает брови.

— Даже так… Что ж, тогда у вас действительно есть шанс.

— Не сомневайтесь, магистр, я сделаю все как нужно, — говорит Дарий, и в его голосе звучат стальная твердость и уверенность.

— У вас будет всего несколько часов, действовать придется очень быстро.

В голосе магистра слышится почти отеческая теплота, когда он обращается к Дарию. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но останавливается.

— Я активирую печать и вернусь с книгой, магистр. Не пройдет и двух часов.

— Если не успеешь…

— Я успею, — твердо отвечает он.

Дарий берет меня за руку и выводит в середину портала, который с каждым шагом вибрирует все сильнее. В какой-то момент мне кажется, что он дрожит так сильно, что я вот-вот упаду. Но голос Дария приводит меня в чувство, заставляя сосредоточиться на красной силе камней внутри меня.

— Дыши ровно, слушай стук сердца и считай удары, Аника.

Он берет меня за руки и кивает магистру.

Красные всполохи вырываются из рун, вырезанных на площадке под нашими ногами, и начинают разгораться все сильнее. Я чувствую, что ноги отрываются от пола, и вместе с этим свет становится таким ярким, что кажется ослепительным даже сквозь закрытые веки. А потом приходит боль. Все, что мне хочется сейчас, — это использовать весь свет внутри меня, чтобы избавиться от нее, отдать его порталу, чтобы он отпустил меня.

Вибрация становится оглушающей, и с каждым ударом сердца, бьющегося где-то в горле, она опускается все ниже, словно врезается в сами кости, дробя их на мелкие куски и вызывая нечеловеческую боль. И лишь крепкие руки Дария, сжимающие мои, возвращают меня в сознание.

— Дыши ровно и считай удары. Держи свет, не выпускай! — он кричит, но даже так я едва слышу его голос.

Вибрация постепенно замедляется, и теперь я слышу отдельные удары — сначала быстрые, но постепенно замедляющиеся.

— Я не могу… — всхлипываю я, чувствуя, что сейчас мое сердце остановится. По щекам струятся слезы, которые тут же словно сгорают, поглощенные невыносимым светом портала.

— Можешь, — низкий голос Дария словно обволакивает меня, помогая зацепиться за остатки рассудка, еще не разрушенные болью.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как стучит его сердце. Дарий начинает вслух считать удары, и я машинально повторяю за ним. На тысячном ударе я с удивлением осознаю, что становится легче. Боль никуда не уходит, но я словно начинаю верить, что она не властна надо мной. Удары становятся все медленнее, пока каждого не приходится ждать, кажется, целую вечность.

А потом свет внезапно гаснет, невыносимый шум прекращается, и ему на смену приходит оглушающая тишина. Я делаю вдох и тут же закашливаюсь от раздирающего горло воздуха. Дарий отпускает меня, и я осмеливаюсь открыть глаза.

Передо ной — темное небо, нависающее так низко, что кажется, оно вот-вот раздавит меня, медленно парящие в воздухе хлопья пепла и бескрайняя равнина, испещренная трещинами.

— Как ты? — спрашивает Дарий, заглядывая мне в глаза.

Я понимаю, что его интересует не мое самочувствие, а то, не отдала ли я всю энергию порталу. Обращаюсь к источнику и с облегчением осознаю, что сумела удержать почти весь свет. Использую крошечную часть, чтобы успокоить нервно трепыхающееся сердце и согреться.

— Все в порядке, — твердо отвечаю я. Но чувствую, что с того момента, как мы оказались здесь, сила как будто исчезает сама по себе, — по капле, но неумолимо. — вот только…

— Что?

— Сила как будто уходит, и я ничего не могу сделать… Словно сама земля забирает ее.

— Это нормально, — кивает Дарий. — Именно поэтому я взял тебя сюда. И именно поэтому нам нужно торопиться.

Он оглядывается по сторонам, изучает скалы вокруг нас, равнину внизу и строения вдалеке.

— Я же просил Брайса привести ее к порталу… — хмурится

Я спрыгиваю следом и прикрываю рот тканью мантии, чтобы поднявшийся пепел не залетел в легкие.

— Кого? — не удерживаюсь я, чтобы задать вопрос.

Он бросает на меня раздраженный взгляд, словно уже успел забыть о моем существовании.

— Ее зовут Лейла, — говорит он, — и если мы не найдем ее в течение часа — всему конец.

Стараюсь не показывать, что это имя что-то значит для меня, ведь Дарий думает, что я не помню ничего из своей прошлой жизни, в том числе и старшую сестру. Пусть думает так и дальше.

— А кто она?

Он застывает на мгновение, словно мой вопрос причиняет ему боль.

— Хватит вопросов, — отрезает он наконец и устремляется вниз по тропе.

Аника

— Я исполняющий обязанности начальника рудников, Гарт Рид, — говорит человек и протягивает руку, измазанную в саже, Дарию. — Ранее был главным надзирателем.

Но Дарий игнорирует его жест.

— Дарий Ранвейр, помощник магистра Амонтиса. У меня срочное дело. Где Брайс? — в голосе Дария звучит сталь, но человек, назвавшийся Гартом, кажется, совсем не боится. Напротив, на его губах появляется тень усмешки.

— Брезгуешь пожать руку, одарённый?

Это слово он произносит, словно ругательство.

Он пожимает своими неестественно широкими плечами и, поигрывая мускулами, бросает в глаза Дария взгляд, полный весёлой ненависти, словно вызывая его.

И вдруг я понимаю, что он даже не представляет, что Дарий мог бы с ним сделать, если бы захотел.

Стоило нам спуститься по тропе, как мы наткнулись на него и сопровождающих его людей — мрачных и молчаливых надзирателей в тёмных, покрытых пеплом рабочих куртках. Он окинул Дария оценивающим взглядом и коротко поприветствовал, словно делая одолжение.

Тёмная кожа, глубоко посаженные глаза и крупное, жестокое лицо, будто покрытое въевшимся пеплом. От одного взгляда на этого человека хочется отряхнуться, отойти, словно сам воздух рядом с ним становится ещё более едким и ядовитым.

— Брайс немного не в форме, — Гарт поднимает голову и бросает взгляд на вершину чёрной башни, которая, словно сгнивший клык, торчит из иссушённой земли. — Но я могу отвести тебя, если хочешь.

Он бросает ещё один презрительный взгляд на Дария, потом переводит глаза на меня. Я знаю, что из-за надвинутого капюшона он моих глаз почти не видит. Это немного успокаивает.

— Что с ним? — Дарий резко поворачивает голову и будто весь обращается во внимание.

— Капитан слишком увлёкся играми с одной из наших заключённых, — усмехается Гарт. — Боюсь, ему не стоило связываться с любительницей чёрной магии. Пойдём, я покажу, к чему это привело.

Мы быстро идём к башне в сопровождении Гарта и его людей. Мелкие камешки хрустят под ногами. От стремительной ходьбы приходится дышать чаще, и горло саднит, словно в него впиваются тысячи игл, но делать нечего — нужно поспевать за Дарием. Было бы куда легче, если бы не приходилось постоянно концентрировать практически всё внимание на том, чтобы сохранять внутренний свет красных камней.

Я смотрю по сторонам, с затаённой надеждой увидеть Лейлу. Сердце стучит от волнения и одновременно от радостного предвкушения. Если верить Дарию, то совсем скоро мы увидимся с ней…

— Что с ним? — спрашивает Дарий нетерпеливо.

— Сейчас сами всё увидите, — загадочно говорит Гарт и приглашает нас пройти в башню, где наверх ведёт крутая винтовая лестница.

Когда мы доходим до самого верха, перед нами открывается ужасная картина.

На деревянном полу расчерчен круг, испещрённый множеством рун, а по центру лежит человек, остекленевшими глазами глядящий вверх. Я не сразу замечаю, что из его груди торчит рукоять клинка, и невольно зажимаю рот, отворачиваясь.

— У меня здесь пока не прибрано. Но это ненадолго. Скоро приведу в порядок свой кабинет, — издаёт смешок Гарт. — И да, боюсь, капитан Брайс сегодня не сможет с вами поговорить. Так что, какое бы дело у вас к нему ни было, придётся решать вопрос со мной.

— Руна фокуса, — бормочет Дарий, вглядываясь в узоры на полу. — Но зачем?..

— Я в дела капитана не лез. У него были свои тайны.

— Когда это случилось?

Дарий наклоняется и касается засохших капель крови на полу. Едва он это делает, я вижу, как он вздрагивает всем телом, будто его ударили.

— Похоже, вашей девке дурно. Позвольте, я поухаживаю, — вдруг говорит Гарт.

Он по-хозяйски открывает шкаф со стеклянными дверцами, достаёт оттуда графин и стакан, наливает какую-то жидкость и подаёт мне.

— Вода, — говорит он. — Пей. Если хочешь. Никто не скажет, что Гарт плохо обращается с гостями.

Пить мне страшно хочется, но я даже не пытаюсь принять эту воду, пока не получу разрешения от Дария.

Он кивает, и я принимаю стакан, содрогаясь от случайного прикосновения мозолистой руки Гарта.

— Что здесь произошло? — спрашивает Дарий, явно начиная терять терпение.

— Я не знаю точно, не присутствовал в момент его смерти. Но он связался с одной брюхатой бабой, из ваших, — Гарт кивает головой и сплёвывает на пол, выражая этим презрение ко всем «нашим», кого бы он под этим ни подразумевал.

Я чувствую, как мой источник разом теряет десятую часть энергии, и сразу же понимаю, что вся эта сила перетекла к Дарию, подпитывая его. Внешне он невозмутим, но я ощущаю, что он на грани — и ему стоит больших усилий не выбить дух из этого наглого Гарта.

— Как её звали? — голос Дария звучит тихо, но его отчётливо слышно.

Я застываю со стаканом в руке и даже забываю выпить воду, ощущая, что сейчас что-то произойдёт.

Гарт, будто ничего не подозревая, усаживается в глубокое кресло с высокой спинкой и с блаженным стоном вытягивает ноги.

— Вопрос с ней решён. Я распорядился казнить преступницу. Она уже добыча мракоплавов, можешь не волноваться, Ранвейр. Мы тут с подобными вещами разбираемся на месте и без промедлений.

Он с улыбкой смотрит на Дария.

— Так какое дело у тебя было к капитану?

— Как. Её. Звали? — повторяет вопрос Дарий, отделяя каждое слово и глядя в серое небо за окном, будто опасаясь двинуться с места. Я чувствую, что он натянут, словно струна.

— Не всё ли равно? — весело отвечает Гарт, явно забавляясь происходящим. — Кажется, Валенс… Тебе она знакома?

—

Сердце болезненно сжимается, и одновременно с этим почти половина оставшейся внутри меня энергии перетекает к Дарию, отчего я едва не падаю.

Лицо Дария словно разом лишается всех красок, и это видно даже здесь, в полумраке ужасной комнаты на башне.

Стакан выскальзывает из моей руки и с громким звоном разбивается о пол.

В груди будто раскрывается бездонная дыра.

То, что он говорит, — неправда.

Это не может быть правдой.

Дарий одним резким, нечеловечески быстрым движением, словно куклу, набитую соломой, выдирает здоровенного Гарта из кресла и прижимает к стене, вышибая из него весь дух.

Он кладёт руку тому на голову. Из ладони рвётся ослепительный красный свет, проникая внутрь черепа Гарта.

Гарт открывает рот, словно ребёнок, готовый разреветься, и издаёт высокий хрип, полный боли и ужаса.

— Что ты с ней сделал? Где она? — рычит Дарий.

Я слышу краем уха грохот со стороны лестницы. В комнату, громко топая сапогами, вбегают сразу несколько надзирателей, но стоит им увидеть, с какой легкостью Дарий держит их предводителя, они застывают на месте и не осмеливаются двинуться дальше.

Гарт пытается дернуться, но никакого результата это не приносит. Я осторожно отступаю от выхода, чтобы держаться подальше от надзирателей, и Дарий кивает мне, одобряя мою предусмотрительность.

Один из них пытается что-то возразить, глядя на эту картину, но другой тут же его обрывает и тянет назад, к выходу.

— Одаренный. Его магия как-то работает здесь, — шепчет он в ужасе.

— Поганые трусы, убейте его за нападение на начальника рудников! — хрипит Гарт, но его крик тут же захлебывается, стоит Дарию выпустить еще немного света из руки в его голову.

— Где Лейла Валенс? — говорит Дарий, и голос его страшен.

— Я тут ни при чем, это все Лордус, он это придумал, — Гарт хнычет, и я вижу, как по его щекам катятся слезы. Удивительное зрелище — видеть такого сурового здоровяка плачущим, словно ребенок.

— Я вижу, кто это придумал. Твои гнилые мысли для меня сейчас как на ладони, — почти спокойно говорит Дарий, не выпуская Гарта. — Мне нужно знать, куда он мог ее увести.

Он отрывает Гарта от стены и, сделав два шага, подтаскивает того к распахнутому окну. Спустя мгновение он уже держит его за ворот куртки над пропастью. Одно движение руки — и тот вывалится наружу.

— На скалах, там ущелье, много мракоплавов внизу. Мы всегда казним там тех, кто совершил преступление, — наконец прорывает Гарта. Он лихорадочно тараторит, безумными глазами глядя вниз. — Пожалуйста, отпустите, господин Ранвейр, пожалуйста, пожалуйста! Я сделаю все, что хотите! Это все Лордус. Это он придумал.

— Веди, — говорит Дарий и затаскивает того обратно в комнату. — Молись, чтобы она была еще жива.

— Да, конечно, я отведу, — подобострастно говорит Гарт, кланяясь едва не до земли. Перемена в нем такая разительная, что кажется невозможным, будто минуту назад он нарочно пытался вывести Дария из себя.

Гарт, расталкивая своих людей, устремляется вниз по лестнице так быстро, что мы едва поспеваем за ним. Если бы не усиленное красным светом тело, я бы точно несколько раз сломала себе ноги от такого стремительного спуска.

— Сюда, сюда, — торопливо говорит Гарт, устремляясь по каменистой тропе. Он падает, поскальзывается, разбивает себе руки, но не обращает на это внимания и почти бежит дальше, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним.

— Он должен быть здесь…

Когда мы оказываемся на ровной площадке, окруженной скалами, в глаза сразу бросаются темные провалы в земле, из которых словно сочится сама тьма. И тут я отчетливо ощущаю присутствие Лейлы. Странное чувство не покидает меня, даже когда я осторожно подхожу к обрыву и смотрю в чернильную пустоту внизу.

Дарий бросает на меня быстрый взгляд. Неужели он почувствовал то же, что и я?

— Лордус! — кричит Гарт, но в ответ только эхо его крика разносится между скал.

Гарт идет дальше, торопливо огибая расщелины в земле, увлекая нас все глубже между скал.

— Наверное, они дальше, пойдемте.

Я чувствую нарастающий гнев Дария. Еще немного — и его терпение подойдет к концу. И тут вдали раздается крик. Странный, неестественный в этой мертвой местности. Чистый, громкий, пронзительный крик младенца.

Гарт тут же застывает на месте. А мое сердце сжимается и на мгновение перестает биться. Я начинаю думать, что мне это показалось. Но спустя несколько секунд крик повторяется снова. Где-то там, впереди.

Дарий срывается с места и бежит вперед, обгоняя Гарта. Усиленный красным светом, он движется словно горный тигр — легко, уверенно и быстро. Мне остается только бежать за ним, стараясь не терять его из виду, хоть это и крайне трудно. Но меня саму подгоняет этот крик. И я боюсь признаться себе, чего жду увидеть там, откуда он доносится.

Крик раздается вновь, а потом еще, но уже глухо, как будто кто-то пытается зажать младенцу рот. Пошатываясь, спотыкаясь на каждом шагу, в нашу сторону идет человек, который, кажется, едва различает дорогу. Даже издали в глаза бросается, что лицо его окровавлено. Он озирается по сторонам, но еще не видит нас.

— Гарт, это ты? — кричит он, подслеповато щурясь.

В руках человек держит сверток, из которого доносится приглушенный плач младенца.

— Выродок орет не затыкаясь… — человек умолкает на полуслове, вдруг осознав, что навстречу ему идет вовсе не Гарт.

Из рук Дария сочится тусклый красный свет.

— Ты еще кто такой? — грубо спрашивает человек и неловко прижимает сверток к себе одной рукой, другой доставая длинный нож из ножен на поясе. Младенец начинает кричать еще громче, и мое сердце разрывается от боли.

Бедная крошка.

Но как здесь, в этой мертвой пустоши, мог оказаться младенец?

«Брюхатая» — в голове всплывает словечко, которое Гарт обронил, когда мы его встретили.

Нет…

Это же не может быть ее ребенок? Но где тогда она сама?

Прикусываю губу до крови, лишь бы не вскрикнуть от боли, разрывающей грудь.

Лейла…

— Положи ребенка на землю и отойди на десять шагов, — спокойно говорит Дарий.

— Ты что за хрен? — взвизгивает человек, и на этот раз в его голосе уже слышится страх. Он явно заметил свечение, исходящее от Дария.

— Что

— Ничего не сделал, — хрипло отвечает человек, делая шаг назад. — Проявил милосердие, вот что!

— Что. Ты. Сделал? — На этот раз Дарий идет вперед, делая один осторожный шаг за другим.

— Не подходи! — человек выставляет нож перед собой, и я вижу, что рука его дрожит. Он едва держится на ногах.

— Лордус, лучше сделай, что он просит, — доносится испуганный голос Гарта, который наконец догнал нас.

— Пошел ты нахрен! — Лордус, бешено глядя в глаза Дария, разворачивает нож и направляет его на сверток в своей руке. — Тебе нужен этот выродок? Сделаешь хоть один шаг — и еще одна невинная душа покинет этот дерьмовый мир.

Дарий застывает на месте.

— Пожалуйста, — слышу я свой собственный голос, — пожалуйста, не делайте этого. Просто оставьте ребенка и уходите, и все будет хорошо.

— Ты же Дарий Ранвейр, верно? Ты же тот самый хрен, который упек девчонку сюда! Я слышал ее слезливую историю. Так зачем притащился?

— Где она? — спрашивает Дарий.

Лордус дергает головой, словно указывая направление.

— Ты опоздал.

Грохот осыпающихся со скал камней отвлекает Лордуса, и тот на мгновение переводит взгляд в сторону. Но этого мгновения Дарию хватает. Он двигается так быстро, что его силуэт размывается в пространстве. Он вышибает из руки Лордуса нож и одним единственным ударом заставляет того упасть на землю.

Кричащий сверток оказывается в его руках. Дарий бережно прижимает его к себе.

Извивающийся и корчащийся от боли на земле Лордус пытается дотянуться до ножа, который выронил. Я подхожу и осторожно поднимаю. Рукоять липкая от крови. Я смотрю в глаза этому человеку.

Он издает смешок, видя нож в моей дрожащей руке и отползает, шаркая ногами по сухой земле.

— Гарт, похоже, наш с тобой план не сработал, — говорит он и улыбается ртом, полным крови. Пытается подняться, но его нога подгибается и он снова падает, разражаясь проклятьями.

— Это был твой план, — говорит Гарт и подходит к лежащему на земле Лордусу.

— Да, твой план был просто убить ее и не марать руки, — снова смеется Лордус. — Ты всегда был туповат. А знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Она ведь предупреждала нас насчет этого Дария.

— Господин Ранвейр хочет знать где она? — холодно говорит Гарт, склоняясь над Лордусом.

— Лежит на дне расщелины с распоротым брюхом… Хотя, думаю, уже не лежит. Думаю, ее уже доели. — Лордус уже не говорит, а бормочет. — Как этот урод может пользоваться магией здесь? Ведь это невозможно.

От его слов словно ледяные тиски сковывают мое сердце.

Она все-таки мертва.

Я была так близко. И я не успела увидеть сестру.

Ледяной холод охватывает все мое тело, несмотря на красный свет, бушующий внутри, требующий выхода наружу.

Я смотрю на того, кто убил мою сестру, и у меня возникает безумное желание отнять его жизнь в обмен на ее жизнь. Пытаясь найти хоть одну причину, чтобы не сделать ужасное…

Сжимаю нож так крепко, что не сразу замечаю, что кто-то касается моей руки.

— Подержи ребенка, — глухо говорит Дарий. Он осторожно разжимает мои пальцы и забирает нож. Передает мне кричащий сверток. -- Время на исходе, мы должны возвращаться прямо сейчас.

Наши взгляды пересекаются, и я отрешенно замечаю, что вижу слезы на его щеках.

Как странно…

Я ничего не чувствую. Ничего не помню. Ничего не знаю. Все, что было внутри меня, как будто покрылось коркой черного льда. Корчащийся на земле убийца моей сестры, Гарт, склонившийся над ним. Плачущий Дарий, который, похоже, и отправил ее в это чудовищное место, если верить тому, что они говорят…

Лейла… Бедная сестренка.

Я подавляю слезы, стремящиеся вырваться наружу.

Мне нельзя плакать. Нельзя, иначе он узнает, что я помню сестру.

А если он узнает, я проживу недолго. Но с другой стороны, зачем мне теперь жить?

Все мои родные мертвы. Мама, отец, теперь Лейла…

Я осталась одна.

Может быть, мне тоже стоит умереть?

Но крик ребенка словно возвращает меня в реальность. Я разворачиваю грязную окровавленную ткань и смотрю на него. Это мальчик.

Удивительно, но, как только он видит мое лицо, он перестает плакать. И в этот момент, от одного лишь взгляда на него, лед внутри меня начинает трескаться и таять. Его прозрачные голубые глаза смотрят так внимательно и так осознано, как будто он понимает все, что произошло только что.

Он живой, он — частичка моей сестры, и он здесь, он нуждается во мне.

Прижимаю племянника к себе и бреду обратно по тропе. Я не хочу слышать, не хочу видеть, что Дарий будет делать с теми двумя.

Лейла

— Я здесь, — шепчу я одними губами. Полоска неба наверху тускнеет, и крик младенца постепенно затихает.

— Я здесь, — повторяю я.

Неровные ледяные камни впиваются в моё изломанное тело. Я не чувствую, как бьётся моё сердце, но я всё ещё жива. Я не могу шевельнуться, но могу слышать крик. Неужели это крик моего малыша?

Верните его. Пожалуйста…

Слышу шорох рядом: сначала неуверенный, затем всё громче. Ещё один. Где-то осыпаются камни.

Раздаётся знакомое, леденящее душу шипение — сначала с одной стороны, потом с другой. Этот звук нарастает, становится всё более оглушительным.

А затем стрекот — резкий, нервный — звучит будто прямо у моего уха.

Вижу чёрную тень, заслоняющую тускнеющую полоску неба. Острые, как стальные ножи, зубы скалятся, и два глаза тускло светятся красным.

Мракоплав. Слово само всплывает в памяти.

Тело его покрыто шипами, словно стальными черными иглами.

Я хочу зажмуриться, но не могу.

Слышу, как он вгрызается во что-то и стрекочет, заставляя камни дрожать, к нему подходит еще несколько таких же существ, низко рычащих, трущихся острыми шипами друг о друга.

Они, цепляясь зубами за ткань, оттаскивают что-то тяжелое, словно какой-то мешок, или… И тут я вижу, что они тащат.

Тело Дары.

Сразу несколько мракоплавов набрасываются на Дару и ее тело скрывается под грудой безобразных существ.

Если она каким-то чудом и выжила до этого момента, то теперь..

Один из мракоплавов, отбившийся от общей стаи, тот что мельче остальных, принюхиваясь подходит ко мне. Он издает звук, нечто среднее между рыком и скрежетом, и показывает ряд

Ещё мгновение — и скалящееся чёрное существо бросится на меня. Но вдруг оно застывает на месте и издаёт страшный вопль. Оно кидается прочь, сшибая ещё двух таких же тварей, но не успевает скрыться.

Ослепительно яркая лента розового света врезается в чёрную плоть существа, обвивает её, словно змея. Мракоплав вспыхивает, как факел, и начинает метаться, врезаясь в стены. Камни вокруг осыпаются ярко-красными искрами.

Остальные твари, которые были заняты Дарой, сбиваются в кучу, ранят друг друга острыми когтями, пытаются бежать, но их постигает та же участь.

Дальше я вижу лишь всполохи розового и красного света. Если бы я могла зажмуриться, я бы сделала это, но глаза мои открыты и видят всё, а уши слышат ужасные звуки, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы моё сердце билось.

И тут я осознаю, что даже не дышу.

Мерцая, розовая лента проносится мимо, освещая тёмные своды ущелья, — снова и снова. Пока наконец всё не затихает.

Полная тишина. Полная тьма.

Кажется, я проваливаюсь то ли в сон, то ли в нечто куда глубже сна, но это всё ещё не смерть. Я всё ещё здесь, на холодных камнях, чувствую каждую изломанную кость своего тела и с благодарностью отмечаю, что не испытываю боли.

Лента розового света вновь проносится мимо, но уже медленнее, а затем плавно, неспешно возвращается и зависает надо мной. Теперь я могу её разглядеть.

Она похожа на змея.

Два глаза с вертикальными зрачками внимательно смотрят, будто оценивая. Мелкие переливающиеся чешуйки покрывают тело существа, искрятся. По чешуе пробегают волны и всполохи розового и белого света, пока оно плавно извивается в воздухе, словно это вода.

Я чувствую тепло, исходящее от него. Знакомое, успокаивающее тепло. Совсем как то, что исходило от розового камня…

Показывается светящийся язык и тут же скрывается в пасти змея. Он подлетает еще ближе и теперь я могу видеть переливающийся внутри его глаз свет, в котором видно отражение моего лица. Мертвого лица.

Змей начинает мерцать, словно пламя свечи, потревоженное ветром. Он открывает пасть, и я вижу два острых зуба, светящихся ослепительным белым светом.

В его глазах словно застыл вопрос.

Что он хочет? Убить меня, как убил тех существ?

Но ведь я и так уже мертва…

Один резкий бросок — и змей, словно услышав мои мысли, впивается зубами в моё горло.

Вспышка розового света ослепляет меня. Но боли я по-прежнему не чувствую.

Розовый свет заливает всё поле зрения: сначала тусклый, затем всё ярче. Он мерцает, переливается, нарастает, пока не поглощает всё, заполняя моё сознание.

Я чувствую зубы змея на своей шее. Чувствую, как волна жара разливается по телу. Змей обвивает мою голову тугим узлом, оплетает грудь и живот, закручивается вокруг моих искалеченных ног.

Чувствую, как из его зубов, пронзающих плоть, сочится свет, заставляя моё тело дрожать. Кричать я не могу, лишь ощущаю нарастающие волны раздирающего меня света, который словно стремится заполнить всё моё остывающее тело.

И мне кажется, что я уже не совсем я. Странные картины проносятся перед глазами, перетекают одна в другую, словно рябь на воде. Наплывают, смешиваются, гаснут и возникают вновь.

Сквозь рябь проступает образ седого человека, сжимающего в руке несколько красных камней. Дрожащей рукой он передаёт их мужчине в военной форме.

— Всё будет хорошо, нам такие доходяги, как твой сын, не нужны, — с улыбкой говорит военный и небрежно ссыпает камни в карман. — Можешь спать спокойно, старик.

— Спасибо, господин Соммерс, — отвечает старик, цепляясь за офицерский мундир. По его щекам текут слёзы, но он улыбается с облегчением.

Военный брезгливо отмахивается и уходит.

Лицо старика кажется мне знакомым.

Я знаю его? Знала его?

Картинка блекнет и сменяется другой.

Встревоженный мальчик смотрит на того же мужчину. Громкий стук в дверь заставляет его вздрогнуть.

Ещё один резкий стук. Затем — оглушительный удар. Дверь распахивается.

На пороге трое солдат в тяжёлых сапогах. Мальчик щурится от ярких фонарей. Один говорит:

— Этот.

Другой уточняет:

— Годен?

— Руки-ноги на месте, значит, годен, — отвечает третий.

Один из них сдергивает мальчика с кровати и толкает к выходу.

— Шевелись, рекрут.

Мальчик озирается, затем умоляюще смотрит на старика. Тот цепляется за броню одного из солдат, но его грубо отбрасывают в сторону.

— Я же заплатил господину Соммерсу!

— Кому?

— Он обещал, что сына не заберут!

— Похоже, тебя обманули, папаша, — ухмыляется солдат, держащий мальчика за руку.

— Он ещё ребёнок, да ещё и хромой, — с трудом выговаривает старик. — Возьмите меня вместо него…

Ему не отвечают. Солдаты уводят мальчика за дверь.

Он оборачивается в последний момент. Смотрит на отца. Губы чуть дрожат, но он не смеет вымолвить ни слова.

Рябь вновь размывает картину.

Дальше я вижу девочку. Она идёт по тёмной улице и зовёт кого-то. Дождь заливает её лицо. Вспышка молнии и громовой раскат заставляют её вздрогнуть, но благодаря свету она замечает тело, лежащее в канаве лицом вниз.

Дрожащими руками она пытается перевернуть его, кричит, дёргает. Наконец ей удаётся — и она вглядывается в лицо, но тут же отшатывается. Отползает по грязи на дорогу и, оскальзываясь, бежит прочь.

— Это не она, это не она, — твердит девочка, и её слёзы смешиваются с тяжёлыми каплями дождя.

Дальше я вижу её же, но уже старше.

— Ты продал её! — кричит она, срывая голос, мужчине, лежащему на кровати. Рядом с ним — женщина с вульгарным макияжем.

— Заткни свою девчонку, или я сама научу её говорить со взрослыми, — хрипло бросает женщина, пытаясь подняться. Мужчина удерживает её и расплывается в улыбке.

— Дара, иди покорми свиней, пока Джина не рассердилась.

Дара сжимает кулаки.

— Ты продал сестру, подонок, — дрожащим голосом говорит она. — Это правда?

Она задыхается. Я чувствую, как её горло сжимается, не давая продолжать, словно это происходит со мной.

Дара. Знакомое имя…

— Будешь плохо себя вести — пойдёшь вслед за ней, — рычит мужчина и швыряет в девочку бутылку. Та разбивается в шаге от неё.

Всё вновь стирается, покрываясь рябью.

— Они теперь твои, — слышу я голос прямо в своей голове. Голос нечеловеческий, лишённый плоти, пола, интонаций и языка — я лишь понимаю смысл сказанного. И знаю, что это голос змея.

— Их боль и их радость,

— Я ничего не давала тебе. Я ничего не делала… Я не понимаю…

— Спи, дитя, твоё тело ещё мертво, мне предстоит много труда.

— Но я…

— Спи.

На этот раз тепло окутывает меня со всех сторон, словно я в коконе, и я погружаюсь в забытье.

Сайрус

— Ходят слухи, на рудниках неспокойно. Слышал, капитан Брайс умер. Надеюсь, новый сумеет обуздать своих живодёров, — Билли ухмыляется и крепко жмёт мне руку. Старинный обычай проверять, не вооружён ли собеседник, давно утратил смысл. Если бы я хотел убить этого перекупщика, он бы уже не дышал, а ему до меня не дотянуться — и мы оба это знаем. Хотя соблазн у этого пройдохи, уверен, будет немалый, когда он увидит, что я принёс.

— Вряд ли, — говорю я, — теперь за главного Гарт.

Билли сдавленно охает.

— не завидую я старателям… Этот еще хуже Брайса. Тот хотя бы не вмешивался, а этот…

— Я в их дела не вмешиваюсь, пока они не лезут в мои, — прерываю я спокойно и снимаю с плеча мешок с костями мракоплава. Кости глухо стучат, и в глазах Билли вспыхивает знакомый алчный огонёк — этот звук ни с чем не спутать.

Он оглядывается, делает пару шагов к стене и заглядывает за угол.

Деревушка Вольных, до которой я добирался весь день, и в обычные дни не слишком оживлённая, а сегодня совсем затихла. Местные либо напиваются пойлом из колючки, либо прячутся по домам, дрожа от страха. Первые ночи здесь — самые тяжёлые, даже для тех, кто давно привык. Смириться с тем, что по ночам твари вылезают из нор и скребутся в двери, почти невозможно, даже зная, что красный свет их отпугивает. Но такая защита стоит недёшево, и те, кому она не по карману, трясутся от ужаса.

— Это то, о чём я думаю? — спрашивает он.

— Не разочаруешься, как я и обещал, — отвечаю я.

Билли наклоняется и осторожно развязывает мешок. Достав из кармана жёлтый камень, он засовывает его внутрь, почти ныряя туда с головой — виднеется только его грузное тело в пыльном, потрёпанном плаще.

— Где ты их раздобыл? — голос его дрожит, пока он затягивает узел. — Кости чистые, как стекло, ни единой трещины.

— Значит, торговаться не будешь? Отлично, — говорю я, но он не замечает моей ухмылки, скрытой под маской.

— Сколько хочешь?

— Две сотни красных.

Его челюсть отвисает, и он растерянно моргает. Цена хороша, и мы оба это понимаем. Даже если он продаст кости на вес в ближайшем городе, выручит в пять раз больше.

— Гильдия оружейников выложит деньги не глядя, увидев такое качество, — добавляю я.

— У меня сейчас столько нет, — тянет он, прижимая мешок к груди, словно это его сокровище. — Но я могу выплатить частями, как только сбуду…

Я качаю головой. Он стискивает кости ещё сильнее, будто защищая их, как ребёнка.

Перехватив трость в левую руку, я вырываю мешок из его пальцев. Билли цепляется за моё плечо и хнычет:

— Подожди, Сайрус, ты же должен…

— Удачной ночи, — бросаю я, стряхивая его руку.

— Ладно! — выкрикивает он, тут же пугаясь собственного голоса. Оглядывается — и не зря: из окон ближайшего дома на нас уже смотрят несколько пар глаз. — Да стой ты!

Я останавливаюсь и встречаюсь с его слезящимися глазами. Он нервно облизывает губы.

— Двести так двести, — шепчет он. — Только камни не при мне, сам понимаешь.

— Тогда поторопись. Мне пора. Догонишь с камнями — кости твои. Не успеешь — найду того, кто приходит на сделку подготовленным.

Теперь я не слушаю его причитаний и шагаю вперёд. Билли наконец соображает, что уговаривать бесполезно, и бросается догонять.

Камни мне нужны срочно, но ему об этом знать не стоит. Иначе я бы обработал кости сам и продал их гильдии напрямую, но времени нет. Клетка мрака сработала дважды за последние дни, и это мой шанс открыть портал в Зантию. Нужно спешить — ещё день, и будет поздно.

Чтобы удержать портал достаточно долго для человека с угасшим даром, камней потребуется вдвое больше, чем у меня есть, даже с учётом щедрой платы от Брайса за фокусирующие руны, которые я для него начертил.

Новость о его смерти меня не удивила. Я предупреждал его о последствиях. Но не ожидал, что он использует Лейлу Валенс для своей безумной идеи. Если бы я знал, послал бы безумца к черту.

Теперь, как можно было понять из обрывочных слухов, она нашла свою судьбу где-то под завалами или на дне какой-нибудь расщелины. Перед глазами всплывает её лицо — таких лиц я давно здесь не видел. Жаль, что больше никогда не увижу.

Вглядываюсь в серое небо, прикидывая, успею ли до ночи добраться до своего укрытия. Должен, если не останавливаться.

Огибаю деревню с севера и выхожу на едва заметную тропу, по которой ходят лишь редкие смельчаки, промышляющие торговлей.

Сжимаю рукоять трости, внутренне готовясь к тому, что в любой момент сзади может послышаться топот множества ног. Билли вполне способен подговорить кого-нибудь, чтобы попытаться меня ограбить. Это было бы крайне опрометчиво с его стороны, но ум — явно не его сильная сторона.

Я сосредотачиваюсь на тонких вибрациях силы, что проходят через маску, и направляю их на слух. Это жалкое подобие моего былого дара, но здесь даже такой крохи хватает, чтобы быть сильнее всех владеющих на тысячи миль вокруг. Проклятое место высасывает источник магии без остатка за считанные дни. Если бы не моя удача, я бы давно утратил дар, как и все остальные здесь.

Вскоре до меня доносится топот — пока слишком далёкий для обычного слуха. Я прохожу ещё несколько сотен шагов, и, когда шаги становятся слышны без усиления, оборачиваюсь. Ко мне, спотыкаясь, бежит Билли — один, без подмоги. Он дышит тяжело, как загнанная лошадь, лицо багровое от натуги.

— Я принёс, принёс! — хрипит он и бросает

С помощью остатков дара, сохранённых маской, я оцениваю их силу. Билли умоляюще складывает руки на груди.

— Я сказал — двести, — говорю я, поднимая мешочек с земли, — а тут сто девяносто три.

Взвешиваю камни в руке, проверяя, не ошибся ли.

— Точнее, сто девяносто четыре красных камня, — поправляюсь я.

— Подожди, минуту!

Билли судорожно шарит по карманам, выуживает ещё несколько камней и пересчитывает их дрожащими пальцами.

— Вот, всё, что есть! — стонет он. — Если встречу мракоплавов, мне нечем будет защищаться.

— Как мы сегодня выяснили, бегать ты умеешь, — отрезаю я и сбрасываю с плеча мешок с костями. — Забирай.

Он радостно бросается к мешку, словно ребёнок, спешащий узнать, что ему подарили на день рождения.

Я же просто ухожу, не теряя больше ни мгновения.

— Если будет ещё, я готов купить! — кричит он мне вслед. Слышишь? Только дай знать!

Но я его не слушаю и уже предвкушаю, как скоро покину это проклятое место и больше никогда сюда не вернусь. Я уверен, что в этот раз должно получиться.

До рудников я добираюсь, когда земля под ногами уже начинает гудеть от мракоплавов — это значит, что ночь совсем скоро и твари уже предвкушают, как смогут порезвиться на воле.

Пробираюсь через высокий скалистый выступ по давно проверенной тропе, которой меня научил ещё старик Спаркс. Отсюда уже можно видеть движение далеко на западе, где стоят бараки и башня капитана.

Решаю не откладывать и добраться до клетки мрака не мешкая, забрав все камни, что у меня имеются из моего убежища.

И тут самым краем сознания улавливаю что-то странное в одной из расщелин, скрытых среди скал.

Чутьё, которому я привык доверять, требует спуститься и посмотреть. Там, внизу, источник какой-то странной силы, которой я прежде не видел.

Останавливаюсь и закрываю глаза. Прислушиваюсь к ветру, скрежету мракоплавов под землёй и далёким крикам людей с рудников.

Нужно подойти поближе. Что-то там внизу. Что-то странное. Но как будто знакомое…

Осторожно пересекаю относительно ровное плато и приближаюсь к странному месту. Глаз сразу цепляется за детали.

Здесь явно была драка. Под тонким слоем пепла запекшаяся кровь, куски рваной одежды сзавтряли между камней и чем ближе я подхожу, тем сильнее через маску в лицо отдается странная вибрация, неизвестная, новая, мне приходится почти заставлять себя не бежать навстречу этой силе, рискуя свернуть шею на острых скалах.

Я подхожу к краю широкой зияющей чернотой расщелины и заглядываю внутрь, опасаясь, что какой-нибудь особенно смелый мракоплав может попытаться сделать бросок и утащить меня вниз. С сожалением засовываю руку в мешок и вынимаю несколько ярко светящихся красных камней.

В такой близости от владений ночных тварей камни нестабильны и могут спонтанно терять силу, иссякая без остатка. Рассудок кричит о том, что нужно быстро уходить и прятать камни подальше.

Но тут я вижу далеко внизу то, чего там просто не может быть.

Тусклое розовое свечение, разрезающее кромешную тьму.

Там что-то есть.

Что-то живое.

Сайрус

Лезть вниз сейчас — чистое безумие, я это знаю. Ночь вот-вот накроет всё вокруг, и эта ночь будет хуже предыдущей. Нужно спешить в убежище, пока тьма не поглотила тропы. Я бросаю взгляд на скалы, где змеится едва заметная, никому, кроме меня, не известная тропа к моему дому.

Но руки сами тянутся к дорожному мешку, развязывают его, разматывают верёвку. Если я не спущусь туда сейчас, потом может быть поздно. Что-то внутри кричит: то, что там, внизу, не переживёт эту ночь.

Я нахожу крепкий выступ и закрепляю верёвку. Пальцы дрожат, но движения отточены. Достаю красные камни, мерцающие тревожным светом, и вставляю их в прорези маски. Так мракоплавы до меня не доберутся.

С сожалением бросаю несколько камней вниз, чтобы разогнать черноту расщелины.

В темноте мелькает движение. Конечно, они там — притаились и ждут. Свет красных камней — единственное, что держит их на расстоянии. Остаётся надеяться, что их не слишком много и что камни не иссякнут, пока я не найду то, что ищу.

Начинаю спуск, внимательно оглядываясь по сторонам. Если какая-нибудь тварь решит напасть, я увижу её первым. Чем ниже я опускаюсь, тем сильнее давит сырая тьма. Воздух густеет, пропитанный затхлым запахом смерти.

Наконец мои ноги касаются дна расщелины. Под подошвами хрустят кости и мелкие камни. В тот же миг тишину разрывает яростный стрекот — он бьёт по ушам, отдаётся в груди. Я подбираю несколько брошенных камней, что ещё светятся. Пять из них уже потухли — слишком быстро. Стрекот нарастает, эхом отражаясь от стен. Они смотрят. Они ждут, когда последний свет угаснет.

Но сегодня точно не их день.

Мешочек с камнями, что дал мне Билли, оттягивает пояс. Даже если сейчас на меня решится напасть целая стая, я смогу отбиться.

Я заставляю себя не думать о звуках и сосредотачиваюсь на том, что привело меня сюда. И сразу же чувствую это — тонкий всполох тепла, едва уловимый в холодном дыхании пустоты. Это не яростное эхо, что тлеет в костях мракоплавов, и не угасающий отголосок силы древних артефактов, истлевших от времени. Это что-то живое. Хрупкое, цепляющееся за жизнь из последних сил.

Осторожно переступаю через груду обвалившихся камней и замираю. Передо мной то, что я искал.

Этого не может быть.

Тело — изломанное, пропитанное кровью. Лицо искажено так, что черты почти не разобрать. Но я узнаю её мгновенно.

Лейла Валенс. Истерзанная, переломанная, бездыханная, она лежит на камнях. Нет сомнений — она мертва. Я подхожу ближе и замечаю над её ключицей тусклое мерцание странного символа: тонкие переплетённые линии, похожие на змею, извивающуюся в агонии. От знака исходит слабое, почти призрачное розовое свечение, которое не гаснет. Именно эта странная сила притянула меня сюда. Сила, не похожая ни на одну из стихий.

Я опускаюсь на колено рядом с ней, касаюсь символа пальцами — и тут же отдёргиваю руку. Резкая боль пронзает ладонь, а в голове вспыхивает ослепительный свет. Я едва удерживаюсь, чтобы не упасть. Дыхание сбивается, сердце колотится. Но стоит убрать руку, и боль мгновенно отступает.

Никогда не видел ничего подобного.

Без всякой надежды проверяю её дыхание. И к своему изумлению ощущаю слабый, прерывистый вдох. Словно каждый глоток воздуха — борьба. Пульс едва различим, тонкий, как нить, готовая вот-вот оборваться.

Голос разума твердит: не трогай её.

— Проклятье, — шепчу я.

Осторожно заворачиваю её в плащ и беру на руки. Она лёгкая, почти невесомая, как ребёнок. Я понимаю, что этим шагом ставлю под удар свою свободу, а может, и жизнь. Но выбора нет.

Лейла Валенс. Та, что, по всем слухам, давно должна была сгинуть. Но судьба, видно, играет по своим правилам — она всё ещё дышит.

— Терпи, — шепчу я, хоть и не уверен, что она меня слышит. — Не смей умирать теперь.

Лейла

Сознание возвращается медленно, будто тёплая вода сочится сквозь трещины разбитой чаши. Первое, что я ощущаю, — тепло под спиной. Оно обволакивает, мягкое, как ткань, но не внутри меня, а снаружи.

От камня? От огня? Или это змей согревает меня?

Его голос уже не звучит в моей голове, но я ощущаю его незримое присутствие. Он все еще со мной, но безмолвен, словно затаился.

Туман в голове медленно рассеивается, а вслед за ним приходит постепенно нарастающая боль. А за болью возвращается слух, обаняние и зрение.

Пахнет сыростью пещеры, слабым дымом и чем-то резким, терпким — словно кто-то жег горькую траву.

Пытаюсь шевельнуть рукой, но тело отвечает болью, острой и глубокой, будто кости срослись криво. Горло саднит, словно я кричала до хрипоты. Губы сухие, потрескавшиеся, с привкусом крови.

В голове роятся воспоминания. Обрывки разрозненных картин прошлого. Но моего ли? Понимаю, что моего лишь отчасти. Но как различить где я, а где они?

Я вижу девушку, которую знала.

Дара.

Вижу все, что помнила она, стоит лишь представить ее образ перед глазами.

Вижу Спаркса, каждое движение его души, каждый поворот его судьбы. Вижу так, словно сама пережила все, что пережил он.

Что со мной? Это смерть?

Стоит мне немного расслабиться, их память вдруг лавиной начинают заполнять все внутреннее пространство и мне становится смертельно страшно, что я потеряю себя.

И как только я думаю об этом, сразу же все встает на свои места. Я все еще ощущаю их память, но моя занимает свое место.

Но я тут же жалею об этом, потому что боль, которая приходит вслед за этим еще сильнее, чем та боль, что пронизывает мои кости.

Боль потери.

Вспышкой проносятся воспоминания о том как Лордус забирал моего малыша.

Может быть это было во сне? Может быть это неправда?

Нет. Пожалуйста, пусть это будет сном. Все, что угодно, только не это.

Дрожащей от напряжения рукой касаюсь живота, не обращая внимания на смертельную боль в костях и понимаю, что это был не сон. Его нет. Они забрали моего малыша.

Горло сдавливает спазм и я глотаю немые слезы.

— Пей, Лейла, — слышу я знакомый голос и к моим губам прикасается чашка с чем-то теплым. — Это поможет унять боль.

Знакомый голос, но где я слышала его?

Я глотаю горький отвар и почти сразу погружаюсь в забытье.

Когда я снова прихожу в себя, я чувствую. что чья-то рука гладит меня по волосам. Сквозь закрытые веки я ощущаю теплый красный свет.

Мерное потрескивание огня успокаивает меня. Боль, на этот раз уже не так раздирает мое тело.

— Очнулась, — произносит глухой голос.

Тот же самый голос.

С трудом открываю глаза. Сквозь муть вижу красноватые блики, пляшущие на неровных стенах. Но лица человека не вижу.

Где я?

— Пить… — выдавливаю хрипло.

Чья-то рука снова подносит кружку к губам. Жидкость на этот раз сладкая, почти обжигающая, но я пью жадно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Кто ты? — шепчу, едва разбирая собственные слова. Вглядываюсь в черты незнакомца. Длинные темные волосы, красивое молодое лицо с мужественными чертами. Лицо наполненное силой, но не такой, каку Гарта… Он поворачивается и я вижу глубокий шрам идущий от уха до подбородка, выглядит так, словно чей-то зазубренный коготь когда-то разорвал живую плоть.

— Мы знакомы, — отвечает он ровно, голос его глубокий и тихий. — Может быть так будет лучше?

Он что-то поднимает со стола и подносит к лицу. И тут я понимаю, что это костяная маска.

— Сайрус, — выдыхаю я.

Лейла

— Верно.

— Почему я здесь?

— Потому что я не мог оставить тебя там, где нашел. Добро пожаловать в мое убежище. Это скромное жилище обеспечил мне капитан Брайс, чтобы я мог спокойно работать вдали от суеты рудников. Это мое королевство.

— Этот трухлявый трон когда-то нес службу в черной башне, как и кровать.

Он садится в ветхое скрипящее кресло напротив кровати и смотрит на меня. Маска остаётся у него на лице, как будто он не хочет, чтобы я видела его без неё.

— А теперь наш друг Брайс мертв. И я слышал — это ты убила его, Лейла Валенс.

— Я не убивала.

— Знаю, — кивает он. — Его убила его собственная самонадеянность. Он посчитал что может обуздать то, что не под силу самым одаренным. Наивный глупец.

— Он думал я владею темными знаниями. Но я ничего не знаю, — говорю я. — Совсем ничего…

— Я нашёл тебя на дне расщелины. Не представляю, как ты выжила. Если бы я не увидел это своими глазами, я бы подумал, что ты и правда используешь тёмную магию. Никто не выживает после такого.

Я пытаюсь приподняться, но голову тут же прошивает острая боль.

— Значит, ты спас меня? — выдыхаю я едва слышно, чувствуя, как от боли по вискам струятся слёзы.

— Похоже, спасло тебя нечто иное…

Я поворачиваюсь и вижу, что он указывает на мою шею. Касаюсь её пальцами и чувствую, словно на коже появились тонкие шрамы, тянущиеся от шеи к груди и дальше. От этого прикосновения шрамы начинают едва заметно вибрировать, и я вижу, как тусклый свет красных камней в фонаре начинает мерцать, а потом совсем гаснет, и всё вдруг погружается в темноту.

Нет, всё это был не сон.

— А вот это уже интересно, — бормочет Сайрус, и свет снова разгорается, когда он

— Буду тебе очень признателен, если не станешь гасить эти. У меня их не так много осталось, и не хотелось бы проводить ночи в темноте.

Он бросает на меня суровый взгляд, но я чувствую, что за внешним равнодушием как будто скрывается нечто большее. Все мои чувства обострены до предела: я вижу слишком отчётливо, мне слышны даже мельчайшие звуки, и мне кажется, что я почти могу читать мысли этого загадочного человека.

Перед моими глазами проносятся картины моего собственного прошлого, на этот раз настолько болезненно яркие, что мне приходится зажмуриться. Красная капля света вспыхивает у меня в груди и разливается по телу, наполняя кости и ткани тела теплом.

Я, превозмогая боль, всё-таки сажусь на кровать и оглядываюсь по сторонам. Прилив сил от красной капли позволяет мне даже встать на ноги и сделать несколько шагов к выходу.

Я должна найти его, нужно найти Лордуса… Я слышала крик ребёнка, значит, он жив, он где-то там. Я нужна ему.

— Я должна идти, — говорю я едва шевелящимися губами, и хватаюсь за стену, чтобы не упасть. И замечаю спокойный взгляд Сайруса, пытливо глядящего на меня.

— Куда? — спрашивает он, когда я пытаюсь открыть тяжёлую дверь, сделанную из грубо сколоченных досок.

— Я должна найти его, Лордус забрал ребёнка.

Всё вдруг начинает кружиться, и вдруг земля начинает лететь мне навстречу. На мгновение я теряю сознание и прихожу в себя, снова лёжа на кровати.

— Если будешь делать глупости, я привяжу тебя к кровати, — мягко говорит он. — Я не для того рисковал жизнью и целой горстью красных камней, чтобы тебя сожрали мракоплавы. Сейчас никуда идти нельзя, да и ты слишком слаба. Понимаешь? Боюсь, что не понимаешь.

— Лордус забрал его, забрал…

— Кого ты собралась искать? Мертвеца?

— Не может быть…

— Я сам видел его тело. Никто даже не удосужился его убрать. Гарт, похоже, не захотел делиться властью и прикончил своего любимого напарника.

— Нет… — шепот застревает у меня в горле. Картины прошлого снова вспыхивают перед моими глазами – лицо Лордуса, плач ребенка, темнота… Но теперь к ним примешивается новое ощущение. Мой обостренный слух ловит не только дыхание Сайруса и завывание ветра за дверью, но и что-то еще… далекий, тонкий зов, похожий на эхо детского плача. Или это игра воображения?

Красная капля в моей груди пульсирует сильнее, тепло расходится волнами, и шрамы на моей шее отзываются легкой вибрацией. Я смотрю на Сайруса, и мне кажется, что за его маской и показным спокойствием скрывается тревога и что-то еще, какой-то огонь, который он едва сдерживает.

— Я… я слышала его, — пытаюсь заставить сердце не биться так отчаянно, чтобы хотя бы набрать в легкие воздуха, — Мой ребенок… он жив. Я чувствую. Он должен быть жив.

Сайрус наклоняет голову, его взгляд сквозь маску становится еще более пытливым.

— Если он жив, ты найдешь его, но не сейчас, Лейла, тебе нужно лежать. Эти знаки, что на твоем теле, — я не знаю, что это такое, — но они как-то лечат тебя. Я уверен, если бы не они, ты бы не выжила. Чем бы оно ни было, я думаю, ему лучше не мешать.

— Мерцающий змей, — говорю я, — он был в камне, в розовом камне.

— В розовом камне? О чём ты?

— Я нашла розовый камень, там, в тоннелях, он словно звал меня, словно откликался на моё присутствие. А потом, когда я упала, что-то случилось, как будто что-то жило в нём и высвободилось в этот момент.

— О чем ты говоришь? Какой змей?

— Он убил мракоплавов. Они терзали Дару, а он убил их всех, я думала он хочет убить и меня…

Он лишь качает головой.

— Ты горишь, — говорит Сайрус, трогая мой лоб.

— Он сказал, что отдаёт их мне, отдаёт хорошие души, сказал…

Сайрус, слыша это, лишь качает головой. Сознание моё мутится, и я в этот момент чувствую, словно змей сжимает всё моё тело, совсем как тогда, в расщелине, но теперь, словно пытается заставить меня замолчать.

Моё тело бьёт крупная дрожь, и я чувствую, как, заметив это, Сайрус накрывает меня плащом и берет мою руку в свою.

— Можно я возьму ещё красного света? Пожалуйста. Я верну… — спрашиваю я, почти перестав понимать, где нахожусь, чувствуя лишь пульсирующий сгусток энергии в фонаре, который затмевает всё остальное.

— Можно, — говорит он, и комната снова погружается в темноту. Боль утихает, когда свет снова разливается по телу.

Проходит какое-то время. Может, минута, может, час, а може ти день. И когда сердце перестаёт стучать и меня перестаёт бить дрожь, я тихо говорю:

— Сайрус.

— Да? — отзывается он.

— Что такое Кархан? — спрашиваю я шепотом, вспомнив вдруг слово, навязчиво крутящееся в голове, мне кажется что слово это как-то связано с Сайрусом, но я, сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, откуда я его знаю.

В этот момент рука Сайруса отчётливо дёргается, словно от удара.

— Где ты слышала это слово? — голос его звучит сдавленно, словно он говорит через силу, едва сдерживая боль.

— Я... Мне сказал... — начала я, запинаясь.

— Кто? — спросил он.

— Спаркс сказал мне его, когда я оставила его умирать. Он сказал, что ты его должник и что, если я скажу это, ты поможешь, — тихо выговорила я.

— Спаркс... Бедный старый Спаркс. Вот значит как... — протянул он задумчиво.

— Так что это? — спросила я.

— Ничего, — бросил он. — Давно забытое слово, которому старик придавал слишком большое значение.

Я чувствую по дрожи в голосе Сайруса, что он лжёт. Вижу, как он прячет глаза, наклоняясь к фонарю и подсыпая в него ещё камней.

— Клятва на крови и пепле, — говорю я, повторяя его слова так, как слышала.

И где-то внутри, на самом краю сознания, вспыхивают чужие воспоминания.

Я вижу в обрывках израненное тело, которое кто-то тащит по земле... Нет, это я его тащу. И вдруг понимаю: это Сайрус, а тащит его не кто иной, как Спаркс. Картина становится пугающе ясной, такой близкой, что мне приходится зажмуриться, чтобы выдержать её. Я с ужасом вижу страшные раны, покрывающие тело Сайруса.

Я слышу, как он, почти беззвучно, раз за разом шепчет одно и то же слово, не слыша ни утешающих шепотов старика, ни окружающего его мира.

— Он спас тебя, — говорю я в тишину.

— Это он тебе сказал? — Сайрус вздрагивает, словно от удара.

— Это я увидела в его душе, — отвечаю я.

Он бросает на меня взгляд, полный недоверия и странной растерянности. Будто увидел во мне то, чего не должно было быть.

— Я не просил спасать меня, — наконец говорит он. — Ему стоило бросить меня там. Десять лет жизни, проведённые здесь, забрали почти всё. В том числе и это слово, которое когда-то что-то значило для меня. Теперь ничто не имеет смысла.

— Но ты спас меня, — тихо напоминаю я. — Значит, всё-таки в чём-то смысл есть?

— Я утратил веру и надежду, но не утратил желания выжить, — отмахивается он, словно желая оборвать разговор.

— И как моё спасение поможет тебе выжить? — спрашиваю я.

— Что ты хочешь услышать? — устало усмехается он. — Я могу сказать правду.

— Скажи, — прошу я.

— Я вовсе не ожидал встретить там, внизу, едва дышащую девчонку. Я хотел найти что-то ценное, увидев розовое свечение. То, что я нашёл тебя, было для меня скорее разочарованием.

— Но ты не бросил, — шепчу я.

— И ты хочешь, чтобы я пожалел об этом?

— А ты жалеешь?

— Нет. Я не жалею. И не жалею красных камней, которые потратил и ещё потрачу. Мне даже не жаль, что я не успел выбраться через клетку мрака, пока была возможность и портал был ещё горячим. Я просто сделал то, что считал нужным. Но это не значит ничего. Просто ещё одно глупое действие. Именно глупость привела меня сюда, в это проклятое место, и именно она удерживает меня здесь. Моя глупость — моё благословение.

В его голосе звучит саркастичная усмешка. Я бы обрадовалась тому, что он стал чуть веселее, но эта весёлость не имела ничего общего с радостью.

— А я чувствую другое, — шепчу я. — Я чувствую, что ты сделал это не из-за глупости.

— Это твоё дело, — коротко бросает он.

Я понимаю, что он больше ничего не скажет. И, прислушиваясь к тревожному стрекоту за пределами нашего укрытия, постепенно погружаюсь в беспокойный сон.

Так проходят дни. Сайрус почти не разговаривает со мной — только помогает, отмахиваясь от любых моих вопросов.

На третий или четвёртый день я осознаю: мне стало значительно лучше. Настолько, что я могу сидеть на кровати без особых усилий. Тусклый свет едва продирается сквозь пыльное окошко, и я даже рада, что не вижу Пустошь — её мёртвый облик вряд ли способствовал бы моему выздоровлению.

Сайрус сказал, что я переломала все кости и он был уверен: я умру в первую же ночь. Но что-то словно восстанавливало меня с невероятной скоростью. Точнее — кто-то. Тот самый змей. В этом не было ни малейших сомнений.

Кости так быстро не срастаются... однако я чувствую только лёгкую, ноющую боль и слабость.

Я провожу рукой по животу — и замираю, охваченная новым, ещё более глубоким удивлением. Рана, оставшаяся после того, как у меня варварски отняли ребёнка, затянулась. На её месте — только шрам.

Сайрус прав. Никто бы не выжил после такого. Никто, кроме сильного одарённого, напитанного энергией красных камней до отказа.

Я прикрываю веки и погружаюсь во внутреннее созерцание. Красный источник никуда не исчез: он питался камнями из фонаря, неугасимо горя внутри меня. За эти дни я уже успела привыкнуть к нему, хотя здесь, в Пустоши, это было настоящим чудом. Всем было известно: здесь любая магия гаснет. Но, похоже, не та, что дарована мне мерцающим змеем.

И, вместе с болью тела, уходила и другая боль — та, что пронизывала меня насквозь с того момента, когда я потеряла своего ребёнка.

Я ещё помню её — ту боль. Она была острой, рваной, нестерпимой. Будто меня вывернули наизнанку. И всё же сейчас она будто покрылась дымкой, стала тусклой, далёкой. Как будто кто-то осторожно стёр края раны, оставив только тихую, невыразимую тоску.

Я всё ещё скорблю. Всё ещё чувствую пустоту внутри. Но больше нет той безумной ярости, что разрывала меня на части. Вместо неё — только приглушённая печаль. Глухая, как эхо в глубокой пещере.

Я знаю, что это его работа, мерцающего змея. Его сила лечила не только мои кости — она подбирала осколки моей души, смывала грязь боли, чтобы я могла хоть немного дышать.

И всё же иногда, в долгих, медленных часах одиночества, я ощущаю, как в груди поднимается волна пустоты — и тогда я прижимаю руку к шраму на животе, будто пытаясь удержать в себе то, что уже никогда не вернуть.

Сайрус почти не бывает рядом. Он уходит куда-то — добывать камни, проверять ловушки или просто исчезает, оставляя меня одну, наедине с моими спутанными мыслями. Часами я пытаюсь понять в ворохе разрозненных образов, где моя память, а где память Дары и Спаркса, но чем больше я пытаюсь, тем сильнее меня всякий раз клонит в сон.

Так что, в отсутствие Сайруса я думаю о нём, пытаясь разгадать этого человека. Эти мысли, по крайней мере, не вызывают во мне такой тяжелой усталости, как перебирание моих собственных воспоминаний.

Думаю о его руках, грубых и усталых. О взгляде, в котором прячется столько боли, что мне страшно её касаться.

Думаю о том, как он отмахивается от слов, как будто каждое слово для него — лишняя тяжесть.

Иногда мне кажется, что он сам не верит, что заслуживает спасения. Что цепляется за свою боль, потому что она — единственное, что у него осталось.

И всё же он не бросил меня.

Не бросил тогда, внизу, среди камней и мрака. Не бросил сейчас, когда я почти беспомощна.

Я не знаю, почему он это сделал. И, возможно, он сам не знает.

Но я чувствую — в нём ещё осталось что-то живое. Что-то, что даже Пустошь не смогла забрать.

Я даже не осмеливаюсь использовать магию так, как прежде — сфокусировать сгусток силы и направить его на простейшее действие,

Теперь же я страшусь потревожить этот хрупкий баланс.

Несмотря на молчание змея, я чувствую его постоянно. Невидимый, но живой, он словно наблюдает за мной, слышит всё, что я слышу, и никогда не спит. Я уверена: он без труда читает и мои мысли.

В прежней жизни я бы почувствовала неловкость. Но не теперь. Сейчас всё, что я испытываю, — это благодарность.

Даже если я не знаю платы, которую возьмёт это существо за свою помощь, я всё равно готова на всё, если это даст мне хоть малейший шанс найти моего ребёнка... если только он ещё жив.

Я долго заставляю себя перестать бояться и прикоснуться к линиям и узорам на своём теле. И всё же осмеливаюсь.

Они остались — те же, на тех же местах, едва уловимо пульсируя под кожей мягким теплом.

Прикасаясь к ним, я чувствую приятную вибрацию, и в момент касания перед моим взором словно открывается ещё одно измерение — странное, непередаваемое человеческим языком, все цвета как будто становятся в тысячу раз ярче, каждый предмет в мрачном убежище Сайруса обретает новые очертания и пульсирующую жизнь, которую обычным взором не разглядеть.

Страшась этого нового незнакомого чувства, которое нарастает тем сильнее, чем дольше я на нем сосредотачиваюсь, я отдёргиваю руку и возвращаюсь к красной капле, пульсирующей у меня в груди, как к чему-то знакомому и привычному, хоть и по прошлой жизни. Свободная капля красной силы. Невозможная, но существующая — осязаемая.

Я тянусь к ней, вспоминая, как когда-то в Академии самое простое, что я умела, было вызвать искру, чтобы зажечь маленький факел — лёгкое движение, короткая вспышка, лёгкий, словно вдох, огонь.

Я собираю силу, направляя её в ладонь...

И в этот момент чувствую, как змей, до сих пор молчавший, оживает.

— Как грубо, как неестественно, — звучит его голос прямо у меня в голове.

Я невольно вздрагиваю от неожиданности. Голос — низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий, вибрирующий не столько в ушах, сколько глубоко в костях, отчего по коже неизменно пробегала ледяная дрожь, не связанная с обычным страхом. Я уже слышала его раньше, но до сих пор мне казалось, что это лишь плод моего угасающего сознания, а происходившее там, на дне расщелины, — предсмертная игра умирающего разума, холодный шёпот бездны.

Оглядываюсь по сторонам, по-прежнему ощущая фантомное эхо его тембра в самой своей сути, всё ещё не понимая, слышала ли голос на самом деле.

— Мерцающий Змей, это ты? — спрашиваю я почти беззвучным шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое мгновение между явью и бредом.

— Мне нравится, — протягивает он, и в голосе его слышится гул веков, словно он принадлежит существу, которому тысяча лет.

Нет, этот голос мне не почудился: он настоящий, плотный и тяжелый, как сама земля.

— Что?

— Мерцающий Змей. Кажется, так меня называли очень давно, сотни, а может, и тысячи лет назад. Забавно, что твоё юное сознание выбрало для меня это древнее имя.

Он умолкает, и тишина обрушивается на меня, густая и давящая; у меня снова возникает острое ощущение, что всё почудилось. Но я, собрав остатки смелости, как рассыпанные бусины, осторожно задаю ещё один вопрос:

— Что ты такое?

В ответ снова молчание…

Я встаю, ноги кажутся ватными, и начинаю беспокойно ходить по комнате – старой, заброшенной кузнице Сайруса, едва освещённой одним фонарём. Тени по углам кажутся густыми, почти осязаемыми, и пахнет холодной золой и застарелым металлом.

Красные огни тирсов в фонаре принимаются трепетать, словно души мотыльков пойманные в эти крошечные сферы, они словно живые, трепыхаются, беспокоятся, как будто подражая моему беспокойству.

Ещё не хватало, чтобы я снова от волнения забрала весь красный свет. Сайрус будет недоволен…

Я пытаюсь запретить себе черпать силу, но чем больше стараюсь, тем отчаяннее колотится моё сердце, отдаваясь гулким стуком в висках, и сила, вязкая и непослушная, будто сама собой перетекает ко мне, горячими волнами заполняя мой скудный источник.

— Жадная, бесцеремонная! Хватит губить души! — вновь раздаётся в голове голос, на этот раз уже откровенно недовольный, резкий, как удар бича. — Не заставляй меня жалеть о том, что я соблаговолил выбрать тебя.

Я зажмуриваюсь, не понимая, что происходит, мир сужается до точки боли за веками, и делаю судорожный, глубокий вдох. И неимоверным усилием воли заставляю себя успокоиться.

Тирсы перестают мерцать, а я начинаю дышать ровнее и сердце уже не так колотится в висках.

— Вот так, лучше, — в голосе Змея проскальзывает тень одобрения, холодная, но воодушевляющая. — Но ты всё ещё чудовищно неосторожна, дитя. Кто научил тебя этим варварским приёмам? Этого… учителя следовало бы предать забвению за такое надругательство над сутью.

— Меня учили в академии… той, что зовётся «Каменная Корона».

— Академии? — в слове этом звучит столько презрения, что я невольно съёживаюсь. — Какой ещё жалкой академии?!

— «Каменная Корона». Это не здесь, это в Зантии, великом городе у моря. Там много владеющих… Сотни, тысячи…

— Похоже, в твоей хвалёной академии одни слепцы и глупцы, — гремит Змей. — Перестань терзать камни! Ты снова пытаешься погубить их!

Я обхватываю голову руками, чтобы унять внутреннюю дрожь, сосредотачиваюсь только на той крохотной, почти невесомой капле света в моей груди, больше ни на чём. Кажется, это даёт свой результат. Мучительное притяжение красных огней слабеет. Камни перестают мерцать так призывно.

Я даже позволяю себе слабую, неуверенную улыбку. Впервые мне удалось сдержать этот слепой, инстинктивный порыв и не впитать всю силу без остатка. Лёгкая, почти забытая теплота гордости на миг согревает изнутри, и мне отчаянно хочется, чтобы Змей, кем бы он ни был, оценил мои усилия.

Линии в виде змея, начертанные на моём теле, теплеют, разливая по коже мягкое сияние, будто невидимые руки древнего божества поощряют мои старания.

— Конечно, радоваться особенно нечему, — голос Змея возвращает меня к действительности, но в нём уже нет прежней резкости, — но ты не безнадёжна, дитя. Возможно, очень возможно, я и смогу чему-то научить тебя. Если выживешь.

Голос его чуть смягчается, и по телу разливается ещё более приятное, почти обволакивающее тепло.

— Тебе не обязательно губить душу камня, чтобы взять его силу. Как же случилось, что знания вашего людского рода так оскудели, так

— В Зантии много владеющих, — повторяю я, цепляясь за это знание, как за спасительную нить. — Там, где великие башни Каменной Короны пронзают небеса, свет, говорят, пронизывает каждую душу, даже тех, кто не одарён магией. Но Пепельная Пустошь… она проклята, здесь нет силы, только прах…

В ответ раздаётся лишь его смех — усталый, сухой, словно шёпот песка, пересыпаемого ветрами вечности.

— Дитя, дитя… ты даже не знаешь смысла слов, которые произносишь с такой наивной уверенностью. Пепельная Пустошь? Что за нелепое, оскорбительное название для этого места?! Святилище не может быть проклято, даже если вы, люди — недолговечные мотыльки, и осквернили его своими грязными руками, и оскверняли веками, бездумно прорезая ходы в священном, дышащем монолите. Даже те твари, которых вы называете мракоплавами, не столь грубы и жадны, как вы в своём невежестве. Похоже, мне действительно придётся это исправить… пока не стало слишком поздно.

— Исправить? Что исправить? — мой голос дрожит от дурного предчувствия.

Долгое, тягучее молчание, в котором, кажется, можно услышать саму вечность.

Когда он снова заговаривает, каждое слово его падает тяжело, как капля расплавленного золота:

— Ты думаешь, что эти ваши жалкие фокусы, это ваше неуклюжее манипулирование крохами силы, это и есть владение эфиром? Люди стали ещё глупее, ещё слепее, чем были прежде… Вы не владеете — вы крушите и ломаете, вы ненасытно поглощаете, думая, что постигаете глубины знания, а на деле лишь скользите по поверхности, как слепые щенки. Теперь я понимаю, почему прочие моего рода всегда были о вас столь невысокого мнения. Они были правы…

Холод, кажется, не просто прокатывается по моему телу – он впивается в каждую клетку ледяными иглами, и всё внутри сжимается от этих слов до тошноты; будто вместе с голосом Змея, с его бесстрастной интонацией, я ощущаю на себе всю бездну его бесконечно холодных эмоций.

— Зачем же ты спас меня тогда? — робко, почти не дыша, спрашиваю я. — Раз люди так плохи? Раз мы так ничтожны?

В ответ — молчание, столь долгое, оглушающее, что мне уже начинает казаться, будто он не ответит вовсе, что его голос навсегда растворился в тенях древней кузницы, оставив меня наедине с моим трепетом.

Я прислушиваюсь к тишине так усердно, что начинаю слышать не только отчаянный стук собственного сердца, но и как где-то там, далеко за пределами хрупкого убежища, в непроглядной глубине подземелий, копошатся ненасытные мракоплавы, скрежеща зубами и когтями о каменную породу.

В какой-то момент я даже начинаю думать, что Змей решил покинуть меня окончательно. От этого леденящего душу предположения меня охватывает такая пронзительная, всепоглощающая тоска, будто у меня отняли не просто что-то невероятно ценное, а саму возможность дышать.

Но он, наконец, когда я уже почти теряю надежду, снова заговаривает со мной, и голос его звучит глухо, словно из бездонного колодца:

— В тебе есть нечто… искра, которую я почти перестал надеяться найти. Ты смогла отыскать моё вместилище и сберечь его, не дав ему рассыпаться в прах. И ты, пусть и не ведая того, скормила мне две превосходные, чистые души. Ты заслужила, чтобы я осенил тебя своим светом, дитя. Быть может, ты чуть лучше остальных мотыльков, летящих на губительный огонь. «Каменная Корона», говоришь… И там тысячи «владеющих». Это любопытно. Да, это весьма любопытно. Где, ты говоришь, она находится, эта твоя «Корона»?

— В Зантии… Тысячи и тысячи миль отсюда. Там, где Великое Восточное море встречается с землёй, на самом побережье.

— Великое Восточное море… — повторяет он задумчиво. — Это весьма, весьма любопытно…

Он начинает бормотать ещё что-то, неразборчивое, странное, будто говоря с самим собой на языке, которого я не знаю, пока я не решаюсь перебить его невнятную речь, явно обращённую не ко мне:

— Почему ты говоришь, что я отдала тебе какие-то души?.. Я не понимаю…

— Ты утомляешь меня, дитя, своей наивностью, — в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. — Если не ты, то кто же отдал мне душу того старика, которому ты передала мое вместилище? Кто пожертвовал мне трепещущую душу той девушки, что пыталась спасти тебя в последнюю минуту своей жизни? Это всё ты, и дитя, которое было в тебе. Но теперь его здесь нет.

— Я… я не понимаю… — лепечу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Могу поклясться, я слышу тяжёлый вздох, будто уставший донельзя учитель пытается втолковать очевидные истины нерадивому ученику.

— Тебе и не нужно понимать всего. Пока не нужно. Ты слишком слабое, слишком юное существо, чтобы постичь промысел истинного света и великого плетения судьбы. Ты сделала то, что было предписано тебе, и за это вознаграждена исцелением…

Я чувствую по его голосу, по этой едва уловимой вибрации в воздухе: он словно бы чего-то недоговаривает.

— Хотя сейчас, глядя на тебя, я думаю, что, возможно, это была ошибка, — его слова падают, как ледяные осколки. — Ты, похоже, слишком слаба и пуглива, слишком… человечна, точно испуганное животное перед бурей. Возможно, мне придётся оставить тебя здесь, на съедение теням.

От этих слов меня почему-то охватывает не столько страх, сколько жгучее, яростное возмущение и досада, которые я едва могу сдержать. Горячая волна поднимается изнутри, смывая оцепенение.

— Ты ошибаешься, Змей! — мой голос неожиданно для меня самой звучит твёрдо. — Объясни мне. Я пойму. Я докажу, что умею учиться. Я сделаю всё, что потребуется, если ты только поможешь мне понять!

— Что ж… — в его голосе слышится скепсис, густой, как смола, но где-то в глубине – и тень заинтересованности. — У тебя будет один шанс. Один-единственный.

— Что я должна сделать? — спрашиваю я, всем телом подавшись вперёд.

— Возьми красный камень! — звучит его жёсткий, не терпящий возражений приказ, от которого кровь стынет в жилах.

Ослушаться этого приказа невозможно; он проникает под кожу, в самые кости, парализуя волю.

Линии на моём теле вспыхивают холодным огнём. Я резко встаю, ноги подкашиваются и я едва не падаю. Беру камень из фонаря, изо всех сил стараясь не впитать его багровый, хищный свет. Сохранить мерцающий огонёк внутри камня, не дать ему жадно кануть в мой собственный источник, не поглотив его

— Умеешь учиться? — в голосе Змея слышна откровенная насмешка. — Что ж. Вот первый урок, дитя. Забери силу из камня, не губя красный свет спящего в нём духа. Всё, что тебе дозволено взять, — лишь чистейший, истинный свет. Ни каплей больше.

— Истинный свет? Но… как это? — Я качаю головой, чувствуя, как отчаяние ледяной рукой сжимает горло. О чём он говорит? Но на этот раз он замолкает совсем, и, сколько бы я ни ждала, вслушиваясь в напряжённую, звенящую тишину, его присутствие будто бы полностью исчезает, словно его и не было никогда, растворилось, как дым.

Сжимаю камень в руке так, что ногти впиваются в ладонь, тщетно пытаясь сквозь его обманчивое тепло пробиться к иной сути. Пульсирующий красный свет — обжигающе-страстный, как первобытный голод, — манит, обещая мгновенное, но гибельное насыщение, шепчет о тепле и покое, которых так жаждет моя душа. Но именно этого мне делать, судя по всему, и нельзя.

В эту минуту я совершенно уверена, до дрожи в коленях: если не выполню того, что он велел, он покинет меня навсегда, и это, скорее всего, будет для меня страшнее самой смерти.

— Я не понимаю… — в полном отчаянии шепчу я, обращаясь к пустоте, к теням, к самой себе. — Что такое истинный свет?..

Мой собственный голос кажется мне чужим, неестественным и глухим, словно доносится со дна глубокого ущелья.

Стараюсь отринуть липкий, удушающий страх и беспокойство.

Нужно сосредоточиться. Собрать себя по крупицам. Если это возможно сделать, я это сделаю, даже если у меня уйдёт на это целая вечность, даже если придётся сжечь себя дотла.

Я сажусь за стол, ощущая его грубую, холодную поверхность, и кладу тускло, устало мерцающий красный камень перед собой.

Как совершить то, о чём понятия не имеешь? Как увидеть невидимое? Я вижу только этот вязкий, плотный красный свет, и больше ничего. Может быть, он обманул меня? Может быть, это такая изощрённая, жестокая уловка древнего существа?

Вглядываюсь в пульсирующий свет до рези в глазах, до тех пор, пока комната не начинает плыть передо мной багровым туманом. Не знаю, сколько проходит времени – мгновения растягиваются в вечность, а вечность сжимается до одного удара сердца, – но в какой-то момент я начинаю ощущать нечто новое, нечто неуловимое, чего не чувствовала прежде.

Какой-то едва заметный намёк, тончайшая вибрация на грани восприятия.

Будто в камне, под этой алым бархатом, есть не только красный свет. Будто сила в нём не едина, а разделена на бесчисленные, тончайшие, как паутина, слои, которых я никогда прежде не замечала, ибо не смотрела на камни так – не вглядывалась в самую их суть, видя только внешнее.

Нет. Не так.

То, что внутри, под этой манящей красной оболочкой, — это не просто иной свет. Это целая вселенная оттенков, немыслимая палитра цветов, образующая многомерный, переливающийся сгусток светящейся энергии, а в самом её сокровенном ядре — ослепительно сияющая белая точка, словно нетленная жемчужина в тёмной раковине. И в этом свете мне чудится что-то давно забытое. Что-то почти родное.

— Почему я раньше не видела этого? Почему была так слепа? — благоговейно шепчу я.

Я полностью отпускаю мысли и беспокойство, позволяя телу расслабиться, и начинаю дышать медленно, глубоко, в унисон с этим новым ритмом.

Постепенно камень на столе начинает пульсировать в такт моему дыханию, и я с благоговейным изумлением отмечаю, что будто чувствую жизнь внутри камня, словно эта белая точка — не просто свет, а трепещущее сердце, душа камня, его сокровенная суть…

А ещё… ещё я чувствую. Оно страдает.

Да, отчётливо страдаетот дисбаланса, от насилия, которому подверглось. Страдает, потому что слои света, его защитные оболочки, расположены неправильно, хаотично, искажены грубым вмешательством. Не знаю, как я это ощущаю, но чувство такое ясное и сильное, словно я сама – этот камень, и я обязана, просто обязана исправить эту мучительную дисгармонию, привести в согласие и первозданный порядок эти разрозненные, страдающие слои.

Вместо того чтобы забрать свет, как делала всегда, я, повинуясь новому, неведомому инстинкту, начинаю перемещать эти тончайшие слои внутри камня с помощью едва ощутимых импульсов собственного источника. Легчайшими, почти неосязаемыми движениями воли, как художник, смешивающий краски на палитре, я осторожно смешиваю слои, направляю их, выравниваю, медленно, благоговейно, словно на каждое это движение уходит целая вечность.

И когда мне кажется, что я почти постигла суть, почти поняла, что нужно делать, когда гармония вот-вот должна была возникнуть из хаоса, из этого глубочайшего, почти трансового сосредоточения меня выводит резкий шум отворяемой двери и тяжёлые, уверенные шаги.

Словно очнувшись от глубокого, захватывающего сна, я с трудом отрываюсь от камня и растерянно смотрю на входящего Сайруса. Он замирает на пороге, потом переводит пронзительный взгляд на камень, лежащий передо мной.

— Где ты взяла свежий тирс? — недоверчиво спрашивает он..

Я смотрю на камень новым взглядом и вдруг осознаю, что он и вправду светится так ярко, так чисто, словно его только что извлекли из самого сердца земли, из первозданной породы. Он светится почти ослепительно, излучая мягкую, живую ауру.

— Клянусь, он ещё недавно был тусклым, как остальные! — говорю я, поднимая камень со стола и глядя на него новым, изменившимся взглядом. Змей всё ещё молчит, но мне кажется, я сделала если не совсем то, что он требовал, то нечто очень близкое. Не понимаю как, но ощущаю, что силы во мне стало больше, хотя я и не забирала её из камней. Она не жгла, а приятно согревала изнутри. Тусклые камни всё так же мерцают в фонаре, их я не тронула. А этот… этот просто сияет, почти ослепляя. Но как это возможно?

Сайрус подходит и мягко забирает тирс из моей руки. Внимательно вглядывается.

— У меня точно не было настолько сильно заряженных. Это очень странно.

Я удивлена не меньше его, и вместе с удивлением внутри поднимается робкая радость: словно наконец, за долгое время, я смогла сделать хоть что-то, что изменит моё положение.

— Ладно, дитя, ты не так уж безнадёжна, — снова звучит голос Змея в моей голове, как раз когда Сайрус разглядывает камень. Сайрус вздрагивает, словно тоже услышал голос, и быстро оглядывается по сторонам.

— Ты что-то слышал? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

—

Сайрус ставит на стол свою сумку, покрытую пеплом и пылью. Выкладывает свертки с едой. Я рассеянно смотрю, как он это делает, ощущая тепло и сильную пульсацию камня в кулаке. Слова Змея вселяют надежду: я прошла важный этап, и он меня не покинет. По крайней мере пока…

— Этот смертный тоже не лишён дара, как и ты, — мягко замечает Змей. — Хоть и не может понимать меня, но способен слышать отголоски. Это странное устройство на его лице… Похоже, оно усиливает его способности. Интересная вещица.

Сайрус прислушивается, потом мотает головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

Я думаю, не сказать ли Сайрусу о том, что Змей теперь говорит со мной, но стоит лишь этой мысли появиться, как я чувствую холодок, пробегающий по телу.

Нет.

Похоже, Змей не хочет, чтобы он знал.

— Сейчас не время, дитя, — голос Змея звучит почти неслышно, как шелест песка, но я отчётливо, каждой клеткой понимаю его непреклонный приказ. — Держи язык за зубами. Храни свои тайны от всех, особенно от тех, кто кажется другом. Доверие – слишком дорогая роскошь в вашем мире.

— Но ему можно верить, — возражаю я мысленно, зная, что Змей слышит. — Он спас меня.

— Я не уверен, можно ли верить даже тебе, — раздражённо, как удар хлыста, бросает Змей, но его голос звучит всё тише и тише, всё дальше, будто уносимый невидимым течением в глубины сна или небытия. — Я устал… я потратил слишком много сил на твоё… восстановление. Теперь я должен отдохнуть. Восстановить себя. Я проснусь, когда ты усвоишь второй урок.

— Постой… Что я должна сделать? Какой урок?

Но больше он не отвечает. Лишь когда мягкая пульсация линий на моём теле стихает, я понимаю, что они отзывались на его присутствие всё это время.

Холодные щупальца страха тянуться к сердцу, но я яростно отталкиваю их. Нет. Если я смогла заглянуть за грань красного света, если прикоснулась к истине камня, значит, смогу и дальше. Первый урок пройден – значит, и второй мне по силам. Должен быть по силам. Я выживу. Я научусь.

— Прости, Лейла, еды сейчас мало. После того как Гарт стал капитаном рудников, приходится выменивать камни на еду у вольных, а те деруттридорога. Гарт урезал пайки вдвое, теперь все живут впроголодь. Боюсь, мои договорённости с прежним капитаном теперь недействительны.

— Я могла бы помочь, — говорю я. — Мне не хочется быть обузой для тебя.

По его глазам я вижу, что он улыбается, хоть маска и скрывает половину его лица. Я за эти несколько дней уже научилась читать его эмоции по глазам.

— Ты ещё слишком слаба, чтобы кому-то помогать. Нормальному человеку потребовалось бы несколько месяцев, чтобы оправиться от твоих ран.

Сайрус косится на причудливые линии, змеящиеся по моей шее и уходящие под ворот одежды, линии, изображающие древнего, свернувшегося кольцами змея.

— Ты ведь не знаешь, что это такое? — осторожно спрашиваю я.

Он качает головой.

— Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Ни в старых книгах, ни в рассказах старателей.

— Но ты же видишь, я совершенно здорова! Не чувствую ни усталости, ни боли, ни слабости. Я могу хоть сейчас идти собирать камни…

— Кто тебя пустит на рудники? Как только тебя увидят, люди Гарта схватят тебя, и на этом твоя недолгая свобода закончится. Все думают, что ты мертва, и это хорошо. Пусть думают так дальше. Пока ты не наберёшься сил, я буду тратить те камни, что у меня в запасе, а дальше… Дальше посмотрим. Я раздобыл ещё костей, их можно выменять на пару сотен хороших камней, этого нам с тобой хватит на какое-то время.

— А что дальше?

— Что дальше, здесь, в Пепельной Пустоши, никто не загадывает, Лейла, — он кладёт свою тяжёлую руку мне на плечо. — Главное – выжить сегодня. А завтра… Об этом лучше не думать.

Слова его звучат разумно, но я вижу, огонь в его глазах. Нет, он не смирился, хоть и хочет показать мне, что его устраивает положение вещей.

— Вот только если ничего не делать, завтра у нас может не быть, — с горечью говорю я.

Искра гнева вспыхивает в глазах Сайруса, но он сдерживается и ничего не отвечает.

Он отводит взгляд и отходит. Подойдя к стене он нажимает на неприметные неровности в каменной плите. Я чувствую лёгкую силу под его пальцами; тонкие нити энергии тянутся от его маски, заставляя скрытые в ней красные камни коротко пульсировать. Каменная плита беззвучно выезжает из стены, и Сайрус прячет в тайник несколько принесённых камней.

Я сдерживаю готовые сорваться с языка едкие слова, понимая, что сейчас спорить бесполезно. Тем более, Сайрус прав. Прежде чем что-то предпринимать, надо понять, как не попасться надзирателям.

Сайрус принимается вынимать из принесённого мешка ослепительно белые кости и раскладывать их на полу. Эти кости не спутать ни с чем. Так выглядят только кости мракоплава.

— Вытащил их сегодня из той самой расщелины, где нашёл тебя, — глухо говорит он, не глядя на меня. — Удалось забрать, пока не наступила ночь и твари не вышли на охоту. Повезло… ещё раз повезло.

И тут я вижу, что вместе с одной из крупных, изогнутых костей на пол с тихим стуком падает что-то блестящее и тёмное, почти чёрное.

Я подхожу и подбираю вещицу.

Тёмная сталь холодит руку.

— Жетон первого отряда, — задумчиво говорит Сайрус.

— Это… это жетон Дары, — шепчу я, и сердце болезненно сжимается. Я прикрываю глаза, пытаясь унять внезапно нахлынувшую дурноту.

Жетон Дары – холодный, тяжёлый в моей ладони, как сгусток её застывшей судьбы. И тут же – удар. Не физический, нет – гораздо хуже. Лавина чужих воспоминаний, острых, как осколки битого стекла, обрушивается на меня, впиваясь в сознание, разрывая его на части. Глава первого отряда, его жёсткий, оценивающий взгляд…

миг оглушительного триумфа, когда этот самый жетон, символ её мечты, лёг ей на грудь… и тут же, неотступно, горький, как полынь, привкус предательства на языке, её собственное, тщательно спланированное предательство, оплаченное этой вожделенной сталью.

Радость? Да, была, короткая, как вспышка молнии, и тут же поглощённая липким чувством

Её чувства – жгучий стыд, отчаянная, слепая решимость, затаённый страх смерти – захлёстывают меня, топят, и вот уже почти нет «меня», есть только она, Дара, а я – лишь бесплотный, дрожащий наблюдатель, тень в чужом, украденном теле, в чужой, сломанной жизни.

Сознание Дары, яростное и цепкое, как голодный хищник, впивается в моё, вытесняет его, заставляет отшатнуться, отпрянуть на шаг назад, едва не сшибая хлипкий стол в этой тесной комнате.

— Что такое? — с тревогой спрашивает Сайрус.

Прикосновение к жетону Дары будто резче, почти болезненно, вскрыло во мне её память – и не просто память, а точный, живой слепок её сознания. Потребовались все мои внутренние силы, чтобы стряхнуть это наваждение, это чужое «я», пытавшееся поглотить моё собственное.

— Ничего, просто… странное предчувствие, — рассеянно отвечаю я, и пальцы сами собой разжимаются, выпуская холодный металл жетона. Это помогает немного прийти в себя.

И тут же я замечаю – за эти короткие мгновения борьбы часть силы из моего источника утекла, словно вода сквозь песок. Это заставляет меня взглянуть на него с новым, пристальным вниманием, особенно потому, что сам источник, по моим внутренним ощущениям, неуловимо изменился, стал совсем не таким, каким был ещё в Зантии. Будто его наполнила иная, более чистая и звонкая сила. Это слабое, почти подсознательное ощущение не покидало меня с того самого момента, как вернулся Сайрус, прервав мои первые, неуверенные опыты с красным камнем. Если раньше мой источник был лишь тусклой, тлеющей каплей багрового света, то теперь он вибрировал иначе, словно обрёл новое, неведомое качество.

Что, если это и есть истинный свет? Змей ведь говорил, что я прошла первый урок… Кажется, говорил? А что, если второй урок – это собрать как можно больше этого нового света и отдать ему, Змею, чтобы он быстрее обрёл былую мощь?

Попытка не пытка. Даже если догадка кажется безумной, она зажигает во мне нетерпеливое пламя.

— Сколько всего у нас камней? — торопливо спрашиваю я, уже предвкушая работу.

Сайрус сперва отнёсся к моей внезапной одержимости с явным, почти насмешливым недоверием, но моя внутренняя решимость и, должно быть, лихорадочный огонь в глазах убедили его лучше всяких уговоров.

В тайнике мы насчитали двести тридцать камней. Большинство из них были тусклыми, безжизненными, очевидно, давно извлечённые из питавшей их породы. Среди них встречались и чуть более яркие, но ни один даже отдалённо не походил по своему внутреннему свечению на тот, самый первый, оживший в моих руках.

Весь оставшийся день я, забыв обо всём, погружаюсь в эту кропотливую работу: проникаю сознанием вглубь каждого камня, слой за слоем, и осторожно, терпеливо проделываю с ним то же самое, что и с первым. И постепенно, с каждым новым камнем, это даётся мне всё легче, движения мысли становятся точнее, увереннее.

Однако мне всё ещё необходимо держать камень совсем близко, лучше всего – прямо на раскрытой ладони, чтобы всем существом ощущать его, точнее считывать слои его энергии, бережно распутывая их, словно тончайшие, перепутанные нити драгоценной паутины.

Сайрус молчит, наблюдая за мной со стороны, лишь время от времени бесшумно приносит мне воду и скудную еду, к которой я почти не притрагиваюсь. Мне кажется, стоит отвлечься хоть на мгновение – и я тут же утрачу этот хрупкий, едва нащупанный навык, всё ещё такой зыбкий, требующий всего моего внимания, всех душевных сил.

Так проходит тягучий, как смола, день и медленно наступает короткая, наполненная тревожными шорохами ночь.

Этой ночью ничто не может меня отвлечь от моего занятия: ни яростная пепельная буря, поднявшаяся к полуночи и завывающая за тонкими стенами, ни жуткие, скребущие звуки мракоплавов пытающихся проникнуть в наше хрупкое убежище.

Я слышу, как они тяжело царапают двери, как их когти скребут по крыше и стенам, но всё это доносится будто из другой реальности, словно происходит где-то невообразимо далеко, за гранью моего восприятия. Всё моё сознание сейчас – в камнях, в их потаённой глубине, в тончайших хитросплетениях слоёв их дремлющей силы.

Истинный свет… Постепенно, камень за камнем, я начинаю по-настоящему, нутром понимать, о чём говорил Змей. Стоило мне выстроить все слои в единственно верном, гармоничном порядке, как скрытое внутри камня зерно силы словно пробуждалось ото сна, расслаблялось и начинало сиять в десятки, сотни раз ярче, высвобождая при этом чистую, первозданную энергию. Мне даже не приходилось её отбирать или тянуть: она сама, мягким, тёплым потоком перетекала в мой источник, наполняя его до краёв, капля за сияющей каплей.

Когда забрезжил мутный, серый рассвет, я с удивлением поняла, что не осталось ни одного камня, которого бы я не «исправила», не пробудила к жизни. Теперь каждый из них сиял ровным, глубоким светом, а все вместе они заливали нашу тесную комнату почти нестерпимым, пульсирующим сиянием. От этой яркости и многочасового напряжения нещадно слезились глаза, голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, но это была странная, почти приятная боль – боль свершения, правильная боль.

Источник внутри меня, впитавший и преобразивший силу сотен камней, стал неизмеримо глубже, мощнее. Я это отчётливо чувстсую: хотя его физические размеры словно бы и не изменились, плотность силы внутри, её качество, возросли многократно.

От этого тихого осознания на душе становится ещё теплее; Змей по-прежнему безмолвствует, но я почти физически ощущаю – он был бы мной доволен.

И хотя до последнего я с замиранием сердца надеялась, что он как-то проявит себя, когда я закончу эту титаническую работу, он не откликался, словно погрузился в глубокий сон или вовсе покинул меня.

Я провожу по линиям кончиками пальцев и ощущаю лишь слабый, едва заметный отголосок его былого присутствия, но даже этого хватает, чтобы немного успокоиться.

Полностью обессиленная, я опускаюсь на жёсткую кровать и тут же проваливаюсь в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.

— Нам нужно выбираться отсюда, — говорю я Сайрусу следующим утром, когда мы делим скудный завтрак – остатки вчерашней каши.

— Эта мысль не покидает меня ни на мгновение, Лейла. Но мы оба знаем – отсюда не выбраться, — устало, почти обречённо вздыхает он, не поднимая глаз. — Я не знаю, что за фокусы ты там творишь с этими камнями, но это едва ли нам хоть чем-то поможет.

— Это не фокусы. Теперь я чувствую – благодаря этому мы точно найдём выход, — улыбаюсь я, и эта улыбка,

Сгусток очищенной энергии в моём источнике горит спокойно, уверенно и ровно, вселяя ещё больше непоколебимой уверенности: за ночь он не только не иссяк, но словно бы набрал ещё большей силы.

В пыльной груде старых вещей я нахожу прочный кожаный шнурок, бережно вешаю на него жетон Дары и надеваю на шею.

Сайрус, мельком взглянув на мою преобразившуюся улыбку, едва заметно хмурится.

— Выход… Я уже пытался. Ты, кажется, знаешь, чем это для меня кончилось.

Он привычно надевает свою маску, тщательно закрепляя ремешки. Во время еды он всегда старается поворачиваться ко мне неизуродованной стороной лица, а после – как можно скорее вновь скрыть шрамы.

— Тебе не обязательно носить её постоянно, со мной, — мягко замечаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно деликатнее.

В ответ он лишь качает головой, не глядя на меня.

Но я успеваю поймать его взгляд, и на какой-то неуловимый миг мне кажется, что я вижу его совсем иначе. Словно что-то бесконечно хрупкое, почти детское и отчаянно ранимое мелькает в самой глубине его глаз, но тут же гаснет, рассыпается под привычной маской твёрдости и ледяной сосредоточенности.

— У тебя ведь тогда почти получилось, да? — тихо спрашиваю я.

— Нет. Ты не знаешь, о чём говоришь, Лейла, — резко отрезает он и тяжело поднимается из-за стола. — Я испробовал всё, что только можно. Был один призрачный шанс – пройти через клетку мрака, но он лишь для одного. Вдвоём там не пройти, даже если бы кто-то прямо сейчас открыл нам проход с той стороны, и у нас была бы тысяча этих твоих заряженных камней. Которых, как ты прекрасно знаешь, у нас нет.

— Но ведь это не всё. Скажи мне честно, Сайрус, если бы ты знал, что есть ещё один, другой выход, ты бы не рискнул снова?

— Тот выход, которым я пытался покинуть это проклятое место много лет назад, оказался ловушкой. Он обманул меня, и я чуть не погиб, — в его голосе звучит застарелая горечь. — Ты хочешь, чтобы я снова испытал судьбу? Надежда – самая опасная штука на свете, Лейла. И самая заманчивая.

— Как ты пытался уйти тогда? Это ведь было не через клетку мрака, верно? Расскажи мне. Пожалуйста.

Некоторое время он молчит, глядя в одну точку, словно собираясь с духом или вновь переживая что-то тяжёлое. Потом глухо, неохотно произносит:

— Нет. Другой путь. Древний, как сами горы. Но даже если мы сможем подобраться к нему, пройти дальше не получится. Слышишь меня? Если я не смог, то никто не сможет. Это верная, мучительная смерть.

В моём сознании яркими, беспорядочными вспышками проносятся и гаснут чужие образы, обрывки воспоминаний старика Спаркса. Я мгновенно, почти инстинктивно складываю их воедино с теми разрозненными крупицами информации, что с таким трудом удалось выудить из Сайруса за всё время нашего знакомства. И то самое, странное слово снова всплывает в памяти, настойчиво пульсирует, и теперь, кажется, я наконец начинаю понимать, что оно значит.

— Кархан, — произношу я отчётливо, почти не дыша. — Ведь это оно, да? То место.

Едва услышав это слово, Сайрус резко вздрагивает – так же сильно как и тогда, когда я впервые его произнесла.

— Я же говорил тебе, это слово ровным счётом ничего не значит. Пустой звук.

— Нет, — с тихим, но твёрдым нажимом возражаю я. — Оно значит очень многое. Спаркс тогда не понял, о чём ты говорил ему, но я… я теперь понимаю. Кархан — это какой-то древний портал, или проход, о котором знал только ты. И ты пытался пройти через него.

— Я не знаю, с чего ты это взяла, но уверяю тебя, Лейла, ты и малейшего понятия не имеешь…

Внезапный, нарастающий грохот с улицы обрывает его на полуслове. Тяжёлый, мерный топот множества ног стремительно приближается к нашему убежищу.

Сайрус быстро подходит к окну.

— Это Гарт… и его люди, — с холодной ненавистью цедит он сквозь зубы, его кулаки сжимаются. — Что этому мерзавцу здесь понадобилось?..

— Похоже, отсидеться у нас уже не получится, — озвучиваю я очевидное, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного, липкого предчувствия неминуемой беды.

Снаружи доносятся яростные крики, и тут же несколько тяжелых кулаков обрушиваются на дверь.

— Открывай, Сайрус, мы знаем, что ты там! Есть разговор! Открывай по-хорошему, иначе выломаем дверь!

Мы быстро переглядываемся.

— Проклятье, — резко говорит Сайрус. — Надо спрятать камни.

Я лихорадочно сгребаю груду мерцающих камней со стола и высыпаю их в тайник, который Сайрус уже рывком открыл.

— Прячься, быстро! — бросает он, подталкивая меня к тёмному, затхлому чулану. — Они не должны тебя увидеть. И сиди тихо, что бы ни случилось! Слышишь? Тихо!

— Я поняла, — киваю я, чувствуя, как сердце ледяным комком застряло где-то в горле.

Новый удар в дверь – ещё громче, ещё яростнее. Дерево жалобно трещит.

— Открывай, урод, или мы разнесём эту конуру!

— Иду! — спокойным громким голосом отвечает Сайрус и с усилием отодвигает тяжелый засов. От предыдущих ударов дверь уже заметно просела и не поддаётся сразу.

Сайрус бросает на меня последний мрачной взгляд.

— Я спроважу их. Не бойся, всё будет хорошо.

Я успеваю лишь прошмыгнуть внутрь чулана и тут же припадаю к узкой щели в ветхой двери, затаив дыхание. Каждый удар сердца гулко отдаётся в ушах, смешиваясь с леденящим ужасом, ползущим по спине.

Дверь со скрежетом отворяется, и в наше убежище вальяжно, словно полноправный хозяин, входит Гарт. Следом за ним, тяжело топая, заваливаются ещё с десяток его людей – плечистых надзирателей с массивными дубинками в руках. Их лица грубы, глаза пусты и безжалостны. Яркие лучи их фонарей мечутся по комнате, словно хищные всполохи.

— Слышал я, Сайрус, ты в последнее время раздаёшь красные камни направо и налево, — нагло, с издевкой в голосе говорит Гарт, его цепкий, оценивающий взгляд впивается в каждый угол комнаты.

Через щель мне удаётся отчётливо разглядеть его. Багровые отсветы от фонарей пляшут на его лице, придавая и без того жестоким чертам ещё более зловещий, хищный вид. Меня невольно передёргивает. В памяти мгновенно всплывает та страшная ночь, когда он и его подручный хладнокровно решили избавиться

— У нас был уговор, Гарт: я не лезу в ваши дела, а вы не суетесь сюда, — голос Сайруса звучит тихо, но в нём звенят сталь и неприкрытая угроза. Он стоит прямо, крепче перехватив свою увесистую трость. Я вижу, как напряглись его плечи, готовые к броску. — Этому уговору не один год. И у меня есть бумага от капитана, подтверждающая моё право…

Половицы протестующе скрипят под тяжёлыми шагами Гарта. Он лениво осматривается, а потом с шумом опускается в единственное обветшалое кресло, будто именно его оно здесь всё это время и дожидалось. Кресло жалобно стонет под его тушей.

— Договор у тебя был с Брайсом. А Брайс, как тебе прекрасно известно, отдал концы. Теперь я решаю, что и как будет на этих рудниках. И то, что ты здесь живёшь, словно вольный, с каким-то непонятным статусом, признаюсь, мне совершенно не по нутру. Если Брайс и любил всякие там сентиментальные глупости и причуды, которые, в конечном итоге, и свели его в могилу, то я человек совершенно другого склада. Ты об этом, я уверен, уже наслышан.

— Что тебе нужно? — Сайрус сжимает трость так, что костяшки пальцев белеют. Его взгляд медленно перемещается с вальяжно развалившегося Гарта на плотное кольцо окруживших его надзирателей. Я чувствую, почти вижу, как камни в его маске начинают едва заметно, тревожно пульсировать.

Воздух в комнате густеет, кажется, он вот-вот зазвенит от напряжения.

— Всего лишь, чтобы ты освободил это место. Оно мне нужно для одного дельца. Здесь ведь раньше была кузница, верно? Отлично, я её восстановлю. И ещё, чтобы ты отдавал мне всё, что находишь. Все кости, все камни – до последнего. Будешь моим личным поставщиком, а жить станешь в бараке, как все.

Я почти слышу, как Сайрус скрипит зубами. Внутри меня всё обрывается от ледяного предчувствия. Нет, только не это, Сайрус, не упрямься… Пожалуйста…

— Ты действительно думаешь, что сможешь заставить меня прислуживать тебе? — Сайрус медленно качает головой, и в его голосе появляется опасная усмешка. — Не всё в этом мире можно забрать силой, Гарт. Лучше уходи по-хорошему, и забудем этот разговор. Я готов к сотрудничеству, но на прежних, разумных условиях.

Гарт кривит губы в едва заметной, презрительной усмешке, глядя на Сайруса. Повисает гнетущее молчание. И тут я с ужасающей ясностью понимаю: Гарт пришёл не договариваться. Он пришёл грабить и унижать. Все эти разговоры – лишь пустая игра, жестокий спектакль. Кузница ему не нужна, единственное, что ему действительно нужно, – сломать Сайруса, показать ему его место.

— Ладно. Это глупо с моей стороны – идти на уступки такому, как ты, но я попробую, — наконец заговаривает Гарт, лениво поднимаясь с кресла. Его глаза холодно блестят.

— Сейчас я расскажу тебе, как всё будет на самом деле. Ты находишь кости и отдаёшь их мне. Все до единой. И лучшие из твоих камней – тоже. Взамен я закрываю глаза на то, что ты здесь ошиваешься. Неплохая сделка, не так ли, отшельник? Будешь сотрудничать — всё у тебя будет хорошо. Начнёшь сопротивляться… Ну, тогда ты очень скоро узнаешь, что случается с теми, кто не хочет дружить с Гартом. А сейчас ты быстренько соберешь всё ценное, что у тебя есть, и с благодарностью за моё великодушие, отдашь это мне. Либо по-хорошему, либо будет очень, очень по-плохому. Тебе решать.

— Что ж, ясно, — говорит Гарт видя, что Сайрус молчит.

Взгляд Гарта цепляется за стол, за которым мы только что ели.

— Ешь кашу сразу из двух тарелок, мой друг? Весьма любопытно, — он издаёт короткий, булькающий смешок, от которого у меня по коже бегут мурашки. — Или, может быть, укрываешь кого-то из беглых? У нас как раз недавно пропала одна.

Сайрус едва заметно дёргается всем телом. Моё сердце обрывается и ухает куда-то в пропасть.

— Обыскать эту дыру! — рявкает Гарт, его лицо искажается злобой. — А этого – взять! Живей!

Надзиратели, словно свора верных псов, только и ждавших команды, с глухим рычанием бросаются на Сайруса.

Всё внутри меня обрывается. Нет! Только не это!

Но Сайрус не теряет ни мгновения – он буквально взрывается, превращаясь в сгусток ярости.

Резкий, молниеносный выпад тростью — и один из нападавших с диким воплем отлетает к стене, врезаясь в неё всем телом. Второй получает сокрушительный удар навершием в висок и мешком оседает на грязный пол. Сайрус двигается быстро, жёстко, отчаянно и яростно. Камни в его маске на мгновение вспыхивают ослепительно-ярким светом. Ещё один надзиратель сбит с ног и корчится на полу.

На какой-то безумный миг в моей груди вспыхивает отчаянная, почти безумная надежда. Он справится! Он сможет! Я почти подаюсь вперёд, ладонь сама тянется к хлипкой щеколде чулана, я должна помочь, должна хоть что-то сделать!.. Но тут же леденею от горького осознания своей полной беспомощности. Да что я могу против них?

Их слишком много. Трое повержены, но остальные, озверев от ярости и вида крови, наваливаются со всех сторон, не давая ему передышки. Один из надзирателей ухитряется зацепить его ногу тяжелой дубинкой, Сайрус на долю секунды теряет равновесие. Этот крошечный миг решает всё. Его тут же скручивают, с хрустом вырывают трость. Несколько тяжёлых, глухих ударов обрушиваются на него – по рёбрам, по спине, по голове.

Я вижу, как его тело судорожно вздрагивает от каждого удара, и невольно всхлипываю, до крови закусывая губу, чтобы не закричать, зажимая рот ладонью. Горячие слёзы застилают глаза, каждый удар по нему отзывается острой, рвущей болью во мне. Хочется кричать, выть, но голос застревает в горле тугим комком первобытного ужаса. Бессилие и слепая ярость душат меня, разрывают изнутри.

— Держите крепче этого ублюдка! Не дайте ему дёрнуться! — рычит Гарт, подходя к поверженному, тяжело дышащему Сайрусу. Он наклоняется и резким, полным садистского удовольствия движением срывает с него маску. Та с глухим стуком ударяется о каменный пол.

Я затаиваю дыхание, впервые видя обезображенное лицо Сайруса так отчётливо, при резком, дрожащем свете фонарей. Глубокие, рваные шрамы пересекают его щёку и лоб, змеясь к затылку, один из них, самый страшный, почти задевает глаз. Это жуткое, мучительное зрелище – вечное напоминание о его отчаянной попытке выбраться отсюда.

— Так вот что ты прятал под этой своей нелепой маской, отшельник? — презрительно кривит губы Гарт, разглядывая

Сайрус молчит, лишь грудь его тяжело, прерывисто вздымается, а глаза, полные неукротимой ярости, сверкают на избитом лице. На щеке нервно дёргается жилка.

— Ну что ж, я немного добавлю тебе красоты! — рычит Гарт, и его кулак обрушивается на беззащитное лицо Сайруса.

Слышится череда глухих, отвратительных ударов, и я больше не могу на это смотреть, не могу дышать.

Я до боли сжимаю в кулаке жетон Дары. Вспышка слепого отчаяния заставляет меня инстинктивно попытаться сотворить защитный кокон, как когда-то учили в академии, но, похоже, силы в источнике слишком мало, он пуст. Ничего не происходит. Абсолютно. Ничего.

А они уже идут ко мне. Я отшатываюсь, в панике пытаясь забиться глубже в угол, но спрятаться негде… Чулан слишком мал.

Один сильный удар сотрясает дверь моего укрытия, потом ещё один – такой мощный, что хлипкая древесина оглушительно трещит, готовая разлететься в щепки.

— Пожалуйста, — шепчу я пересохшими губами, обращаясь неизвестно к кому. То ли к той малой толике силы, что ещё теплится во мне, то ли к безмолвному, равнодушному Змею, обвивающему моё тело ледяными кольцами. Но Змей по-прежнему молчит.

А потом дверь чулана с оглушительным треском распахивается настежь, и меня тут же хватают несколько пар грубых, безжалостных рук. Меня рывком выволакивают в залитую светом фонарей комнату, где всё ещё скалится, предвкушая удовольствие, Гарт.

— А вот и знакомые лица! — хищно восклицает он и расплывается в широкой улыбке.

Один из надзирателей присвистывает. В сознании острой вспышкой проносится воспоминание Дары: она уже видела этого человека – он был в первом отряде, но теперь, очевидно, дослужился до надзирателя.

Сердце отчаянно бухает в груди, отдаваясь в висках. Я пытаюсь вырваться, но хватка железная – держат так безжалостно крепко, что от боли глаза мгновенно наполняются слезами.

— Откуда она здесь?! — вырывается у того самого надзирателя, но, поймав ледяной, как удар хлыста, взгляд Гарта, он тут же осекается и испуганно умолкает.

Я вижу, как на грязном полу лежит Сайрус, его лицо – кровавая маска из ран и ссадин. Двое надзирателей продолжают методично, с наслаждением избивать его ногами.

— Хватит пока с ним, — брезгливо цедит Гарт, отшвыривая ногой в сторону маску Сайруса. Его тяжёлый, колючий взгляд буравит меня насквозь.

Вновь вспыхивают мои собственные, слишком живые воспоминания о том, как он добивал капитана Брайса – небрежно, почти лениво, словно раздавил назойливое насекомое. Я с ужасающей ясностью осознаю, что он может сделать сейчас всё, что угодно.

Стоит ему только отдать приказ — и мы оба мертвы. От этих мыслей по спине змеится ледяной холодок, а горло судорожно стискивает спазм ужаса.

— А мы-то, грешным делом, думали, тебя уже загрызла какая-нибудь особо голодная тварь в Пустоши. Слышал, твой отряд даже немного поскорбел по тебе, — криво, издевательски усмехается Гарт. Он медленно подходит ко мне и грубо, почти с вывертом, берёт за подбородок, заставляя вскинуть лицо.

— Отпустите Сайруса, — стараясь, чтобы голос не дрожал, выдавливаю я. — Он ничего не сделал. Он не виноват.

— Прости, девочка, я что-то запамятовал, с каких это пор ты тут распоряжаешься? — Гарт зловеще скалится, и я чувствую омерзительный, кислый смрад пойла из колючки, которое он, очевидно, глушит постоянно. Мне одновременно и до тошноты страшно, и в душе с новой силой закипает слепая ярость и бессильное негодование. Я ведь только-только начала что-то понимать, только научилась по-настоящему черпать истинную силу!

Теперь он точно не оставит меня в живых. Второго чуда не случится, и я боюсь, даже Змей не спасёт, раз уж эти звери и Сайруса смогли одолеть…

— Мне кажется, ты что-то перепутала.

В ответ я лишь судорожно всхлипываю, чувствуя, как мои кости трещат в тисках грубых рук надзирателей, держащих меня.

— Хорошенькое личико. Свеженькое. Дара, так, кажется, тебя звали?

— Что? — я в полном замешательстве пытаюсь отшатнуться, вывернуться из их хватки, но тщетно.

— Точно, капитан, это Дара из первого отряда! — снова встревает словоохотливый надзиратель. — Она пропала где-то с неделю назад. Мы уж думали, сдохла давно. А она, видать, снюхалась с этим отшельником!

— Заткнись! — глухо, как удар топора, приказывает Гарт и впивается в меня цепким, изучающим взглядом.

Я всё ещё не могу понять, о чём они толкуют. И вдруг краем глаза замечаю своё нечёткое отражение в пыльном, покрытом сетью трещин зеркале, что висит на стене в облупившейся, почерневшей раме. Вижу – и леденею, не в силах поверить своим глазам. Лицо Дары. Это её лицо, до мельчайшей родинки, смотрит на меня из тусклого стекла!

Как… как это возможно?!

— Гарт, — слышу я собственный голос, но он звучит незнакомо,, словно принадлежит не мне, а кому-то другому. — Я… я всё объясню.

— И что же ты мне такого интересного объяснишь? — его голос сочится предвкушением.

Я понимаю, что от того, что и как я сейчас скажу, будет зависеть не только моя жизнь, но и жизнь Сайруса, который всё ещё хрипит на полу. Источник в моей груди внезапно оживает, переливается, искрится, пульсирует; я чувствую, как неведомая сила внутри меня разгоняется до немыслимого предела. То, что Змей называл истинным светом, ведёт себя совершенно иначе, не так, как тот обычный, подвластный мне раньше свет.

Я не знаю как, но, похоже, я и вправду каким-то чудом приняла облик Дары. Это кажется полным безумием, но это факт, упрямый и неоспоримый. И решение нужно принимать мгновенно.

— Сайрус не виноват ни в чём, — торопливо начинаю я, и вместо моего собственного голоса слышу звонкий, чуть насмешливый голос Дары: её живые интонации, её характерный тембр. От этого я невольно замолкаю на полуслове, но тут же заставляю себя продолжать, подражая ей как можно точнее. — Я услышала какой-то подозрительный шум и вышла из барака той ночью… Простите меня. Я знаю, что не должна была этого делать, но мне показалось, будто я слышала чей-то крик, будто кто-то отчаянно звал на помощь. А потом… потом появились мракоплавы, они набросились на меня, ранили… и уже пытались утащить к себе в логово, но тут, к счастью, забрезжил рассвет, и я очнулась в одной из каменистых расщелин. И вот он, Сайрус, он нашёл меня там, помог

Я умолкаю, и повисает тяжёлая, оглушающая тишина, в которой слышно лишь прерывистое дыхание Сайруса и моё собственное колотящееся сердце.

— А я-то, наивный, думал, в первый отряд не берут круглых идиоток, — презрительно хмыкает Гарт, скрестив руки на могучей груди. — И ты потащилась одна, без камней?

— У меня было с собой несколько красных тирсов, я думала, их хватит, но… они сразу же погасли, как только появились эти твари. Я не знаю, как так вышло.

Гарт недоверчиво качает головой. Похоже, он не поверил ни единому моему слову.

А потом он резко, без предупреждения, размахивается и со всей силы бьёт меня открытой ладонью по лицу.

В глазах взрываются ослепительные искры, и сами собой, обжигая, текут слёзы. От такого звериного удара я бы рухнула на пол, если бы меня не держали мёртвой хваткой. Всё плывёт перед глазами, я пытаюсь судорожно вдохнуть, но воздух с трудом проходит в лёгкие.

— А я вот думаю, что всё было совершенно иначе, — он приближает своё перекошенное злобой лицо к моему так близко, что меня начинает мутить от густого запаха перегара и немытого тела. — Ты, маленькая потаскушка, снюхалась с этим уродом и решила бежать из Пустоши, польстившись на его россказни, что он тебе поможет. Ты оказалась настолько глупа, что поверила ему. Ведь у него уже один раз почти получилось удрать, да? Вижу по твоим испуганным глазкам, что так. Жаль, что мне пришлось так невовремя прервать ваш маленький медовый месяц, но, увы, всё хорошее когда-нибудь кончается.

— Я сказала правду! — выкрикиваю я, хотя голос предательски дрожит и срывается.

— Если это действительно правда, то у меня, к сожалению, нет другого выбора, — с откровенно притворным, почти театральным сожалением вздыхает он, брезгливо отворачиваясь. — Скормите этих двоих мракоплавам, — равнодушно, будто отдавая приказ убрать мусор, бросает Гарт своим людям.

— Подожди! — срывая голос, кричу я, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. — Тебе это невыгодно, Гарт! Ты получишь неизмеримо больше, если отпустишь нас! Поверь! Мы найдём столько костей, сколько твоей душе угодно! Мы знаем, как их искать! И камни, я знаю, где находить самые чистые, самые яркие красные камни, таких ты ещё не видел! Я покажу тебе!

— Поверить? — он лениво, почти с издевкой, оборачивается в дверях. — Я могу просто забрать всё, что вы здесь припрятали. Зачем мне кому-то верить, тем более той, что уже поймана на лжи?

— Я знаю, где его тайник! — выдыхаю я, понимая, что иду ва-банк, ставлю на кон всё. — Мы собрали много камней, отборных, невероятной чистоты. Тебе понравится, Гарт. Такого ты точно никогда не видел. И если оставишь нас в живых, мы будем очень, очень полезны. Сам ты этот тайник не найдёшь, будь уверен!

Он медленно возвращается, подходит почти вплотную. На этот раз в его алчных глазах я вижу отчётливую искру хищного, звериного интереса.

— Где? — коротко, как выстрел, бросает он. — Пусть покажет. Живо.

Хватка держащих меня надзирателей после едва заметного жеста Гарта ослабевает. Я с трудом выпутываюсь из их рук и, шатаясь, подхожу к стене, где скрыт тайник.

Вкладывая в пальцы последние крохи истинной силы, я нахожу едва заметные точки на камне и надавливаю на них в нужной последовательности, запуская механизм, который так хитроумно создал Сайрус.

Ослепительное, почти нестерпимое сияние чистейших камней мгновенно заливает всю мрачную комнату, так что даже бывалые надзиратели с изумлением и опаской отшатываются.

— Я же говорила! — с торжествующей улыбкой произношу я, не сводя глаз с Гарта.

Он жадно, почти с животным урчанием, запускает пятерню в тайник и достаёт полную пригоршню ослепительно сияющих камней. Они переливаются в его грубой ладони, словно живые огни.

— Будь я трижды проклят… Никогда… никогда такого не видел… — бормочет он, зачарованно глядя на камни.

— Я знаю, где найти ещё, — не давая ему опомниться, говорю я. — Много. За такие камни в Зантии самые могущественные одарённые будут драться насмерть. Представь, как ты можешь возвыситься, Гарт. Пока ты здесь лишь временно исполняешь обязанности. Но с таким богатством… тебя ведь могут сделать постоянным капитаном рудников! Повелителем Пустоши!

Я вижу, как на его грубом, жестоком лице быстро сменяются эмоции: от первоначальной злобы к всепоглощающей жадности, затем к алчному, почти детскому предвкушению и, наконец, к восхищению невероятной перспективой. Мои слова, похоже, попали в цель: я почти вижу, как в его воспалённом воображении уже мелькают картины его будущего триумфа.

— Мы ведь никуда не денемся, — торопливо добавляю я, пока он ещё находится под впечатлением этой манящей картины. — Из Пустоши невозможно сбежать, ты это знаешь не хуже меня. А пользу мы можем принести тебе огромную. Я буду искать камни, а Сайрус — кости.

— И зачем мне для этого нужна ты, девчонка? — он всё ещё колеблется, его взгляд становится более цепким, расчётливым. — Я ведь могу просто выбить из тебя силой, где ты находишь такие камни, и отправить отряд в это место.

— Любой тебе скажет, что я всегда работаю одна. У меня особое чутьё, дар. Мёртвая я тебе ничего не найду. А живая — найду столько, сколько вообще возможно в этом проклятом месте! Дай мне всего неделю, одну неделю, и получишь ещё пять сотен таких же! Я клянусь! Если нет — ты можешь делать с нами всё, что твоей душе будет угодно! Пожалуйста! Умоляю!

— Всё, что моей душе угодно? — рычит он, и его взгляд из задумчиво-расчётливого снова становится тяжёлым, свинцовым. — Да ты даже представить себе не можешь, чего на самом деле хочет моя душа, девчонка.

— Дай нам шанс, — почти беззвучно шепчу я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы отчаяния.

Гарт ещё мгновение буравит меня тяжёлым взглядом, в котором неутолимая жадность отчаянно борется с въевшимся недоверием и первобытной жестокостью. Наконец, он с шумом сплёвывает на грязный пол и рявкает своим надзирателям:

— Забираем камни и все кости! А этих двоих, — он кивает в нашу сторону, — пока не трогать! У тебя неделя, поняла, девчонка? Ровно неделя! Если обманешь – я лично скормлю тебя этим пустынным тварям, и буду смотреть, как они отрывают от

Я судорожно, часто киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он замечает жетон, висящий у меня на шее.

— Жить будешь в общем бараке, со своим отрядом, а не здесь. Я лично это проверю. Когда твой уродливый дружок оклемается, передай ему: в следующий раз я приду за костями. Если их не будет, парой синяков и сломанных рёбер он уже не отделается.

Он последний раз окидывает презрительным взглядом наше разгромленное убежище, бросает злобный взгляд на лежащего без сознания Сайруса, потом на меня, и, тяжело ступая, выходит. Его люди быстро, молча и деловито, словно грабители, выгребают все до единого сияющие камни из тайника. Небрежно кидают найденные кости мракоплавов в мешок и на руках выволакивают к выходу одного из своих, который так и не пришёл в себя после удара Сайруса.

Тишина. После их ухода она кажется оглушающей, почти физически давящей, вязкой. Воздух всё ещё пропитан тяжёлым запахом пота, застарелого страха и гнилостным, тошнотворным дыханием Гарта.

Несколько долгих секунд я стою неподвижно, всё тело сотрясает мелкая дрожь от пережитого ужаса и нечеловеческого напряжения. Пытаюсь осознать, что только что произошло, что мы получили – крошечную отсрочку неминуемой казни или шанс на спасение?

А потом леденящий, всепоглощающий ужас за Сайруса пронзает меня с новой, нестерпимой силой. Он так и лежит на полу, не двигаясь, в луже собственной крови, там, где его бросили эти звери.

Только бы жив… только бы он был жив — отчаянная, судорожная мысль бьётся в висках, заглушая всё остальное. Забыв про себя, про свой странный, чужой облик, я бросаюсь к нему.

Я падаю на колени рядом с Сайрусом, беззвучно молясь всем известным и неизвестным богам лишь о том, чтобы он дышал. Он не двигается, но я дрожащими, непослушными пальцами нащупываю слабый, едва уловимый пульс на его шее.

Слёзы облегчения, горькие и горячие, сами собой текут из глаз, смешиваясь с пылью и кровью на моих щеках. Он жив, ещё жив, но они его почти убили. Его тело – искалечено, лицо страшно разбито, тёмная кровь запеклась на губах и висках.

Я осторожно, кончиком чистого платка, стираю кровь с его разбитых губ; он едва дышит, прерывисто, с тихим стоном, от которого у меня разрывается сердце. Мне страшно даже прикасаться к нему сильнее, боюсь – он такой хрупкий сейчас, что в любую минуту может умереть. Почему, ну почему он такой упрямый, почему не попытался хотя бы выиграть немного времени, согласиться сразу… хотя, о чём я? Разве такой, как Гарт, оставил бы его в покое? Конечно, нет…

— Пожалуйста, только не умирай, Сайрус… не умирай, — шепчу я, и холод беспросветного отчаяния сковывает всё моё тело ледяным панцирем.

Тут я замечаю: его веки едва заметно подрагивают. Он с неимоверным трудом разлепляет губы, покрытые коркой запёкшейся крови, и шепчет так тихо, что я едва разбираю слова:

— Маска… дай… маску…

— Но зачем?…

— Она… поможет… — мне приходится почти прильнуть ухом к его губам, чтобы расслышать хоть что-то сквозь его мучительные хрипы.

Лихорадочно оглядываюсь по сторонам, ища маску, и тут же вижу её на полу, у самой стены, куда её со злостью отшвырнул Гарт. Очень хорошо, что он не знает истинной ценности этой вещи: это не просто причудливый декоративный элемент, а нечто гораздо большее.

Осторожно беру в руки тяжёлую, холодную маску и обращаю внимание на три камня, которые тускло, почти незаметно светятся на её внутренней части. Похоже, именно они как-то помогают Сайрусу сохранять остатки его способностей здесь, в этом проклятом, безжизненном месте. И тут мне в голову приходит идея.

Гарт забрал все остальные наши камни, но здесь, в маске, их три… я ведь могу… я должна попытаться!

Держа маску перед своим лицом, я, отбросив все сомнения, начинаю «распутывать» сложные слои света, заключённые в тирсах. От дикого волнения и бешено колотящегося сердца это даётся мне с огромным трудом, пальцы не слушаются, и я раз за разом срываю тонкий процесс на самом последнем, решающем этапе, когда сокрытое зерно света внутри должно высвободиться, вспыхнуть.

Ну пожалуйста… ещё немного…

Источник внутри меня буквально кипит, отдавая последние крохи, сила уходит слишком быстро, утекает, как вода. Похоже, чем сильнее моё волнение, тем больше требуется внутренних сил на эту тонкую работу. Значит, нужно успокоиться. Сейчас это самое главное. Не знаю откуда, но я абсолютно уверена: эти камни нужно «освободить», полностью очистить…

Наконец, после бесчисленных попыток, мне удаётся «распутать» один камень. Ослепительный, чистый свет тут же бьёт в глаза, и небольшая толика освобождённой силы перетекает в мой стремительно пустеющий источник. Используя этот неожиданный приток, я с новой сосредоточенностью, осторожно, но уверенно делаю то же самое с двумя остальными. Маска в моих руках теперь светится ровным, мощным, живым светом.

— Да! Получилось!

Я тут же бережно, но быстро прикладываю сияющую маску к изувеченному лицу Сайруса.

Едва я это делаю, он рвет воздух глубоким, судорожным вдохом, словно утопающий, вынырнувший на поверхность. Его сотрясает кашель, и я, собрав последние крохи сил, помогаю ему сесть и прислониться к стене.

— Тебе лучше?

— Да. Но с маской… что-то не так, — хрипло выдыхает он, голос его ещё слаб, но уже крепнет. — Слишком много света… он слепит… что ты сделала?…

— Но тебе лучше? Помогло? — я цепляюсь пальцами за его одежду, как будто сама не верю, что у меня получилось, как будто хочу убедиться, что это по настоящему.

— Она никогда не работала так… мощно, — продолжает он, всё ещё тяжело дыша. — Я был уверен, что мне переломали все рёбра… Но боли нет. Совсем.

Я торопливо смахиваю ладонями жгучие слёзы, и из груди вырывается дрожащий вздох облегчения.

Хоть что-то я смогла.

Сайрус пытается подняться, опираясь на дрожащие руки.

— Сиди, тебе нельзя! — почти приказываю я, стараясь его удержать.

Он поднимает голову.

— Ничего, я в порядке, — голос его звучит увереннее, — бывало и хуже.

— Точно?

Внезапно глаза его расширяются до предела, в них вспыхивает такое дикое изумление, будто он видит меня впервые в жизни.

— Где Лейла? — почти шепчет он, взгляд его мечется по мне в полном смятении.

И тут я вспоминаю: я до сих пор в облике Дары.

Стоит этой мысли обжечь

С этим нужно что-то делать.

Немедленно.

— Это я, — голос дрожит, ломается. — Не знаю, как… но я, кажется, приняла облик Дары. Той девушки… чей жетон ты принёс.

— Что?.. Как это возможно?!

— Я не знаю…

На непослушных ногах я подхожу к зеркалу.

Дрожащими пальцами прикасаюсь к лицу — к этому чужому, незнакомому лицу. Иллюзия безупречна: каждая черточка – точеный нос, изгиб полных губ, разлет бровей, даже цвет глаз – всё принадлежит Даре. И этот взгляд… её взгляд впивается в меня из зеркальной глади. Пробую улыбнуться — и отражение кривит губы в усмешке Дары. Хмурюсь — и на меня сурово смотрит Дара. Неудивительно, что Гарт поверил. Это не иллюзия. Это нечто большее, пугающее реальное.

— Невероятно… Ты не говорила, что способна на такое, — глухо произносит Сайрус. Хромая, морщась от каждого движения, он подходит и встаёт рядом. — Сколько ещё сюрпризов в тебе, Лейла?

— Я сама не знала. Даже не представляю, как это вышло, — торопливо отвечаю я, всё ещё ощупывая лицо, которое больше не моё. Источник тает, и я с леденящим ужасом чувствую, как мысли и память Дары наплывают, затапливая мои собственные.

От этого становится по-настоящему жутко. Я отчаянно цепляюсь за остатки себя, но с каждым ударом сердца меня будто становится всё меньше, я растворяюсь.

А что если она полностью вытеснит меня, когда истинный свет иссякнет до последней капли?

От этой мысли ледяные тиски сжимают сердце.

— Ничего подобного… никогда не видел. Это не просто иллюзия. Ты будто…

— Будто украла чужое тело. И теперь оно… оно пожирает меня, — выдыхаю я, и ужас в моем голосе уже не скрыть.

— Что?!

Он стискивает мою руку, его взгляд буравит ладонь.

— У тебя другие руки. Другие пальцы. Насколько я знаю, такого не может никто из ныне живущих. Читал когда-то в древней книге, бывали случаи предельного сходства, но любая иллюзия рассыпалась от одного прикосновения.

В голосе Сайруса теперь не только любопытство, но и отчетливая нотка… благоговейного страха.

— Это твой Змей делает?

— Не знаю, — шепчу я еле слышно. — И не знаю, как вернуть себя… свой облик.

Я рывком снимаю с шеи жетон Дары, бросаю его на стол и отшатываюсь, словно от ядовитой змеи, надеясь, что это разрушит чары. Но ничего. Я всё ещё она, и всё ещё с отчаянным трудом сопротивляюсь наплыву чужих эмоций, воспоминаний, мыслей, чтобы не раствориться окончательно. Это чужеродное чувство нарастает, душит, и с каждой секундой всё труднее удерживать хрупкую связь с самой собой.

— Что делать? — беззвучно кричу я, мысленно взывая к Змею.

Тишина в ответ. Тягучая, безразличная.

Что же делать?!

Я закрываю лицо руками, вжимаясь в стену, лихорадочно пытаясь уцепиться за ускользающие клочки моей личности в сознании, которое теперь почти полностью принадлежит Даре. Я чувствую, как во мне прорастают её желания, её цели, её амбиции; ещё миг – и я стану лишь тенью, безмолвным наблюдателем.

Тело Дары вскидывает голову, дико озирается. Заметив Сайруса, вздрагивает, отскакивает. А моё сознание отчаянно бьётся в этой чужой оболочке, когда та резко спрашивает:

— Где я?!

Сайрус что-то говорит, но я уже не слышу. Я понимаю – остался один-единственный шанс, пока в источнике теплится хоть искра силы. И я заставляю себя замереть, успокоиться, как тогда, с «камнями».

Я смогла очистить камень, заставить его сиять, неужели не смогу совладать с собственным телом? Не должно так быть!

Что если здесь тот же принцип? Что если меня душат жадность и животный страх? Если хочешь силой вырвать у камня мощь, получишь лишь осколки, погубив его. Но если поступить наоборот – усилить, очистить, узреть его истинную суть – он сам отдаст столько силы, сколько нужно.

Столько, сколько нужно…

И тут ослепительной вспышкой приходит осознание: не будет меня – не станет и её. Эта мысль мгновенно приносит ледяное спокойствие. Я понимаю: сила, стремительно покидавшая мой источник, уходила не на облик Дары, а на мою безнадежную борьбу с ним. Стоит мне прекратить эту изматывающую битву, отпустить чужой образ, и поток силы, утекавший из меня, мгновенно стабилизируется.

Одновременно я начинаю видеть новые связи, пути, незаметные ранее. Образ Дары совершенен, но управляю им – я. Это мои мысли, мои движения, а она – лишь искусный слепок.

И с неожиданной легкостью, словно сбрасываю тяжелый плащ, я возвращаю себе полный контроль – сперва над мыслями и чувствами, а потом, с невероятно приятным ощущением, словно глоток холодной воды жарким днем, возвращается и мой истинный облик. Дрожь пробегает по всему телу.

В то же мгновение линии на моем теле вспыхивают и начинают горячо пульсировать. Я с восторгом и страхом осознаю — это может означать только одно — змей пробуждается снова.

Это не похоже на его обычное тихое присутствие. Он рокочет во мне, словно шторм, обрушивается всей своей древней мощью. Я задыхаюсь, не могу даже вдохнуть, обхватив голову руками, и оседаю на пол кузницы, не в силах выдерживать этот новый, страшный, бушующий голос, который был не голосом даже, а самой сутью первобытной силы.

Но потом он плавно, очень медленно начинает стихать, и обжигающие линии на моём теле перестают жечь и давить, постепенно ослабляя свою хватку.

Не такого возвращения я ждала, но, несмотря на пережитую боль и ужас, внутри меня всё ликует от безумного восторга. Он вернулся! Он не оставил меня!

Яростный рёв в сознании сменяется довольным, почти кошачьим урчанием.

— Погасшая искра дала мне сил, дитя, — его голос всё ещё глубок и могуч, но уже без прежней ярости. — Спасибо тебе за этот дар.

— Дар? О чём ты? — сдавленно спрашиваю я, всё ещё приходя в себя. Сайрус, бледный и встревоженный, в этот момент как раз трясёт меня за плечи, пытаясь понять, что со мной происходит.

— Смертный в маске сразил одного из несчастных во время схватки. Я принял его угасающую душу как дар. Не лучшая душа, но достаточная, чтобы придать мне немного сил.

Я распахиваю глаза, поднимаюсь на ноги, и, глядя на Сайруса, тяжело дыша проговариваю:

— Кажется, не все надзиратели пережили схватку с тобой…

Сайрус непонимающе вглядывается в

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он после долгого взгляда мне в глаза.

— Да, — облегчённо киваю я, чувствуя, что снова могу владеть своим телом.

— Я думал ты умираешь. С тобой происходило что-то страшное. Что творит с тобой эта сущность?

— Все хорошо, правда, — искренне говорю я и даже в этот момент нахожу с себе силы улыбнуться, чтобы показать ему, что я в порядке.

-- Ты сведёшь меня с ума, Лейла, постарайся так больше не делать, — качает головой Сайрус, но я чувствую в его голосе облегчение. А спустя мгновение он быстро, почти неловко, прижимает меня к себе.

— Прости, — говорит он смущённо, когда отстраняется.

— Тебе не за что просить прощения, Сайрус, — говорю я с улыбкой и касаюсь его плеча.

Чтобы преодолеть неловкость, которая повисла между нами, я быстро рассказываю Сайрусу всё, что было, пока он находился без сознания: и про то, что отдала Гарту все камни, и про наш с ним уговор, и про то, что осталась лишь неделя, чтобы удовлетворить его жадность.

Сайрус слушает внимательно, не перебивая. Но когда я заканчиваю, он, стиснув зубы, процеживает:

— Ни черта этот подонок больше не получит. Мы будем собирать камни, но для другого дела…

— Для другого?

Он вздыхает, глядя на разгромленную кузницу. В полумраке я почти не вижу его глаз, но чувствую, что в нем как будто произошла какая-то перемена буквально за эти несколько мгновений.

— Садись, Лейла. Мне нужно кое что тебе рассказать.

Он поднимает стул и усаживает меня за стол, а сам садится напротив. Я задерживаю дыхание, чувствуя, что сейчас должно произойти что-то важное, это слышно по новой решимости в его голосе.

— Гарт думал оставить нас без света, что же… — Он поднимает руку к лицу.

Я замираю, наблюдая за тем как он привычным движением расстёгивает ремешки и снимает маску. Просто снимает, будто это самое обыденное действие. Но для меня в этом простом жесте — всё, потому что в этот момент он не отворачивается, как обычно.

Он кладёт маску на стол перед нами. Три «исправленных» мной камня тут же заливают комнату ярким, пульсирующим светом, отгоняя тени и резко высвечивая его лицо.

Старые, страшные шрамы Сайруса никуда не делись, но свежие раны от недавнего избиения почти исчезли — сила камней в маске сделала своё дело. Я смотрю на него, и сердце моё сжимается.

Он не прячет взгляд, смотрит прямо, и в этом открытом, израненном лице, в его глазах, отражающих красное сияние камней, нет ни стыда, ни слабости. Только застарелая боль и невероятная, несгибаемая сила. Он не просто снял защиту… Я понимаю — он сознательно, без колебаний обнажил передо мной свою суть, своё прошлое, выгравированное на его коже.

И я вдруг вижу не уродство шрамов, а суровую красоту его воли, его выжившей, несломленной Пепельной пустошью души.

— Что ж, ты хотела знать про Кархан, — произносит он, переводя взгляд на мерный свет, исходящий от маски, словно там, в её глубине, он ищет начало своей истории. — Видимо, этого не избежать. Это моя судьба, и она снова привела меня к этой точке. Я расскажу тебе всё. Ты имеешь право знать, особенно теперь.

Голос его поначалу звучит ровно и сдержанно, почти отстранённо. Я затаиваю дыхание, готовая слушать, чувствуя, как между нами рушится ещё одна невидимая стена.

— Немногие в этом проклятом мире вообще слышали это название, — начинает он, чуть качнув головой, — но даже для тех, кто слышал, это просто легенда из пыльных манускриптов. Кархан…

— Я не всегда был этим… — Сайрус неопределённо обводит рукой себя и нашу убогую кузницу, — отшельником, призраком Пустоши. Когда-то, в другой, почти стёршейся из памяти жизни, я был Сайрусом Ноктианом, адептом Высшей Академии Магии Зантия. И, не побоюсь этого слова, — в его голосе на миг промелькивает тень мальчишеской гордости, — одним из самых талантливых на курсе артефакторики. Меня никогда не прельщала эта их… грубая сила стихий или вычурные плетения боевых заклятий, которыми так кичились мои сверстники. Пустое! Моей страстью, настоящей страстью, — он чуть подаётся вперёд, и в глазах его мелькает живой огонь, — были древние механизмы, забытые руны, тайны давно исчезнувших цивилизаций — то, что магистры Совета презрительно называли «пылью веков» или «наивным и бесполезным наследием». Они просто не понимали! Не хотели понимать…

Мой отец, судья Кай Ноктиан… — Сайрус делает паузу, и я вижу, как на миг дрогнул желвак на его щеке. Перед моими глазами встаёт образ судьи — холодный, бесстрастный, каким я запомнила его в зале суда, когда он отправлял меня в это проклятое место. — Отец всегда был суров. Тепла я от него почти не видел. Только требования, упрёки, холодное осуждение моих «несерьёзных» увлечений. Думаю, он стыдился меня. А я… я так отчаянно хотел доказать ему, что чего-то стою. Что я не просто так копаюсь в этих старых мёртвых железках и книгах.

Ночами я пробирался в запретные секции Великой Библиотеки. Сердце колотилось, как сумасшедшее, каждый скрип половицы казался громом! — Его глаза на миг блеснули прежним азартом. — Я искал то, что могло бы дать мне силу, признание… какую-то зацепку. И однажды я нашёл! Древний манускрипт, в котором говорилось о Кархане. «Шрам Мира», «Врата между Явью и Тем, что за Гранью»! Тексты утверждали, что он существовал ещё до Башен Каменной Короны и мог вести… куда угодно! К иным мирам! К первозданной силе! Или в вечное ничто… но мне тогда было всё равно, куда он ведёт. Сама возможность полностью завладела моим неокрепшим разумом.

Кархан стал моей одержимостью. Моей путеводной звездой, если хочешь. Способом прославиться, заставить отца… наконец-то… гордиться. Я долго, по крупицам собирал информацию о нём, хоть что-то. Дни и ночи напролёт! И в одной из книг в отцовской библиотеке — да, у него самого! — я нашёл намёк на то, что для активации Кархана из Зантия нужен очень редкий артефакт — «Душа Угасшей Звезды».

Ты наверняка слышала о нём. Сияющий камень неизвестного происхождения, излучающий свет всех стихий одновременно! Я узнал, что он хранился

Это была моя главная ошибка в жизни. — Последние слова он произносит уже другим тоном — тихим, тяжёлым, полным осознания необратимости.

Сайрус замолкает, его взгляд, отражающий свет камней, становится отстранённым. Шрамы на его лице будто проступают чётче. Я только сейчас по-настоящему понимаю, что он ещё совсем молод, ему ведь не больше двадцати пяти… Моё сердце сжимается от сочувствия и какого-то странного, болезненного узнавания. Такой талант, такая страсть — и такая жестокая судьба.

— Разумеется, меня поймали, — продолжает он ровно, голос его становится жёстче, лишённым прежних эмоций, словно он говорит о ком-то другом. — Меня предал тот, кому доверял. Обвинили в попытке хищения, в чёрной магии. Бросили в темницу. Пытали… хотели знать, на кого работаю. Но мне нечего было им сказать, некого сдать. Я работал только на свою гордыню.

Потом был суд. Отец… он председательствовал. — Я вижу, как он стискивает кулаки так, что белеют костяшки. В его голосе нет ненависти, только глубокая, застарелая боль. — Я надеялся… что он хотя бы попытается меня защитить. Но его лицо было каменным. Он зачитал приговор: ссылка в Пепельную Пустошь. Пожизненно. Без права на помилование. Он даже не посмотрел на меня. В тот момент я… я не то чтобы возненавидел его. Я просто перестал что-либо чувствовать к нему. Пустота. Верность Совету оказалась важнее сына… Хотя сейчас… сейчас я стараюсь его не винить. Что он мог сделать один против всех?

Я осторожно касаюсь его руки. Наши судьбы — изгнанников, преданных теми, кто должен был защищать, — так похожи.

— Но что-то он всё же сделал, — Сайрус слегка расслабляет кулаки, его голос становится чуть мягче. — Перед самой отправкой, когда стража тащила меня к порталу, он подошёл. Сунул мне небольшой амулет из тёмного металла. Сказал: «Береги. Это всё, что осталось от твоей матери». Я не понял тогда… думал, издевательство, бессмысленная сентиментальность. Долгие годы я презирал этот «подарок», валявшийся на дне моей сумки, как немой укор. Я не знал тогда… что это не просто память.

Сайрус поднимает маску со стола и надавливает на потайную область снизу. Я слышу тихий щелчок, и из специального гнезда в основании маски он извлекает небольшой, тусклый амулет. В свете камней на поверхности амулета проступают едва заметные узоры, переливающиеся странным, неземным светом, не похожим на сияние камней.

— Это древний артефакт нашего рода, рода Ноктиан. Я понял это слишком поздно… уже здесь, в Пустоши. Брайс… Он позволил мне пользоваться здешней скудной библиотекой, в одном из томов описывались родовые реликвии знатных семей Зантия. Там был и наш амулет — «Коготь Ночи», как его называли. Он не только глушит чужое колдовство, как я выяснил на собственной шкуре, но и обладает свойством сохранять и даже накапливать остатки магической энергии, консервировать её даже в таком месте, как Пепельная Пустошь. Когда я впервые почувствовал в себе эти остатки силы здесь, где, казалось, всё мертво, я был невероятно удивлён, а потом понял — это амулет. Он стал моим единственным якорем, единственной ниточкой, связывающей меня с тем, кем я был.

Я заворожённо смотрю на амулет, чувствуя исходящую от него слабую, но очень древнюю силу. А Сайрус продолжает рассказ:

— Конечно, мой дар артефактора здесь почти угас. Но я не сдавался. Изучал местные материалы, свойства камней, кости этих тварей, что ползают во тьме. После одной особенно жуткой стычки с мракоплавами, когда моё лицо… стало таким, — он коротко касается шрамов, и я невольно вздрагиваю, — я понял, что мне нужна защита, не только физическая. И тогда я решил создать маску. Я использовал всё, что у меня было: остатки своих знаний, местные минералы для основы, а кости мракоплава… я выяснил, что они — идеальный проводник для магической энергии, почти не искажающий её. Амулет матери я встроил в специальную прорезь на внутренней стороне маски. Он не просто там хранится — он стал сердцем маски, её ядром, фокусирующим энергию камней, которые я в неё вставляю, и усиливающим мои собственные, почти угасшие способности. Она не только скрывает мои увечья. Она помогает мне концентрировать мой дар, чувствовать потоки энергии, предвидеть опасность, даже выживать после таких встреч, как с Гартом. И она же… она снова привела меня к Кархану. Уже здесь, в Пустоши, через те слабые магические эманации, которые только она и амулет позволяли мне ощущать. Без этой маски я не нашел бы тебя там, в расщелине.

Я не оставил мечту, Лейла. Нашёл другие сведения. Для активации Кархана со стороны Пустоши нужна другая сила — не артефакт, а огромное количество чистой, первозданной энергии. Такой, какая, возможно, заключена в тех камнях, что ты изменяешь.

В этот момент я чувствую знакомое тепло Змея и его тихий, но отчётливый шёпот в сознании: — Глупец даже не понимает, о какой силе он говорит. Истинный Свет… Хотя, нужно признать, что для человека этот юноша очень проницателен, он почти докопался до сути...

— Я пытался, — продолжает Сайрус, его голос полон мрачной решимости.. Потратив годы и рискуя жизнью, я нашёл то самое место. Место Силы, пещеру, где сама земля кровоточила магией. Там есть портал. В нем прорези для тысячи камней. Ровно для одной тысячи камней. У меня ушло два года, чтобы набрать столько, и тогда я вернулся туда… Я почти сразу понял, что обычные красные камни не подходят, но уже было поздно. Кархан… он не открылся. Он взревел, как разъяренный зверь, и вся его ярость обрушилась на меня. Огонь, сжигавший изнутри и снаружи… Я почти умер там. Превратился в то, что ты видишь сейчас. И если бы не маска и не Спаркс, меня не было бы в живых.

Он замолкает, тяжело дыша. Комнату наполняет лишь ровное сияние камней из его маски. Я смотрю на него, и жалость к этому измученному, но несломленному человеку смешивается с восхищением его несгибаемой волей. Он знал, что попытки безнадёжны, но пытался.

Некоторое время мы сидим молча. Постепенно его дыхание выравнивается. Он поднимает на меня взгляд, и в нём уже нет той безнадёжности, что я видела раньше. В его глазах, на этом страшном, изрезанном шрамами лице, горит новый,

— До твоего появления, Лейла, я почти смирился. Думал, что Кархан — это проклятие, которое меня здесь и добьёт. Но то, что ты делаешь с камнями… Эта невероятная, чистая мощь… — он кивает на сияющую маску. — Я никогда не видел ничего подобного. Возможно… возможно, с такой силой… у нас появился шанс. Настоящий шанс. Ты… ты как чудо, Лейла, как свет, упавший с небес в эту преисподнюю.

Он медленно, почти неуверенно протягивает руку и осторожно, почти благоговейно касается моей щеки. Его пальцы грубые, но прикосновение — на удивление нежное, и от него по коже пробегают мурашки.

— Благодаря тебе, Лейла, я снова верю. Верю, что мы сможем выбраться из этого ада. Вместе.

В этот момент с улицы доносится че-то крик.

Я встаю и быстро подхожу к окну. И вижу знакомого человека, который кричит с безопасного расстояния:

— Дара! Эй, Дара! Выходи давай! Капитан ждать не будет!

Вглядываюсь сутулую фигуру незнакомца и тут в памяти возникает имя - Крюк. Дара его знала.

Мысленно морщусь, невольно вспоминая все, что знала о нём Дара. Мерзкий тип, прихвостень и стукач из первого отряда. Невысокий, толстый, с вечно потными ладонями и искривлённым от старой травмы пальцем на правой руке — отсюда и прозвище. Дара всегда испытывала к нему отвращение, особенно когда он пытался подлизываться к ней, надеясь на благосклонность. Но за спиной он первым доносил Бугаю обо всех проступках каждого в отряде, а Бугай уже передавал информацию Гарту.

— Подожди, сейчас я объясню ему, где его место, — я чувствую, как Сайрус злится. Но останавливаю его, уже готового выйти.

— Нет, — останавливаю его. — Он за мной. Точнее, за Дарой. Если ты выйдешь, это вызовет подозрения, они ведь избили тебя до полусмерти. Пусть считают, что ты еле жив. Я должна идти в первый отряд. У меня уговор с Гартом, помнишь?

Я снова сжимаю жетон Дары в ладони и концентрируюсь. На этот раз превращение даётся легче — я уже знаю, как не бороться с обликом, а управлять им.

По телу проносится знакомый холод, начинает колоть в затылке, так же, как в прошлый раз, проходя мимо зеркала к выходу, я смотрю на свое отражение — иллюзия столь же идеальна.

— Будь осторожна, — шепчет Сайрус.

— Конечно. Скоро увидимся, — говорю я и улыбаюсь губами дары.

— Как же непривычно это выглядит, — говорит Сайрус и сжимает мою руку на прощание.

Открываю дверь резким движением, и Крюк, несмотря на то, что находится на почтительном расстоянии от входа, отшатывается и делает пару шагов назад.

— Чего орёшь, как резаный? — бросаю я с презрением, которое Дара никогда не скрывала в отношении этого человека.

Крюк заметно бледнеет, но тут же принимает уже знакомый Даре подобострастно-наглый вид.

— Капитан Гарт велел привести тебя в барак. Сказал, что сделка есть сделка, и ты должна вернуться к своим обязанностям.

— А чего в дверь не постучал? Страшно стало?

Он нервно дергает головой, как будто я ударила его..

— Я, я… Я просто передаю приказ...

— Вот и передал. Веди.

— Чего застыл? — рявкаю я на Крюка. — Шевелись! Или хочешь повидаться с Сайрусом?

— Не хочу, — бросает он и поспешно отворачивается от окон кузницы.

Я бросаю через плечо взгляд на кузницу. В окне мелькает силуэт Сайруса в маске. Он поднимает руку в едва заметном жесте — будь осторожна.

Крюк семенит впереди, бормоча что-то себе под нос. По памяти Дары я знаю — он уже придумывает, как выгоднее преподнести Бугаю моё возвращение, чтобы заработать очки.

Но сейчас мне нужно думать не о нём, а о том, как продержаться в бараке первого отряда целую неделю, собирая камни для побега. Настоящего побега.

Крюк заметно нервничает, постоянно оглядывается, проверяя, иду ли я за ним. На полпути к баракам он не выдерживает:

— Слушай, Дара... Насчёт того, что было... Я ведь ничего такого не говорил Бугаю. Ну, про твои планы...

— Заткнись, — обрываю его. — Мне плевать, что ты там наболтал. И Бугаю плевать. Главное — я приношу камни и буду приносить дальше.

— Да, да, конечно, — торопливо кивает он. — Ты лучшая в отряде по сбору, все это знают... А что там случилось с тобой и с этим?

Он указывает рукой на кузницу.

— Не твое дело, — говорю я и натягиваю капюшон, чтобы пепел не задувал в лицо.

Он бросает на меня злобный взгляд, но замолкает. Похоже, сообразил, наконец, что втереться в доверие не получится.

Остаток пути мы идём молча. Крюк явно хочет выведать подробности моего «задания» от Гарта, но не решается спрашивать напрямую. Я же думаю о словах Сайруса, о Кархане, о тысяче камней истинного света, которые нужны для активации портала. Неделя — срок небольшой, но у нас нет выбора.

— Полюбуйтесь, важная птичка прибыла! — кричит Крюк, когда мы подходим к бараку, и воспользовавшись моментом, когда я отвлекаюсь, грубо толкает меня в распахнутую дверь, так что я едва не падаю. Здесь-то он уже куда смелее.

Едва я поднимаю голову, как десятки пар глаз впиваются в меня. Воздух в бараке тяжёлый, затхлый, пахнет потом, немытыми телами и дешёвой едой. Я осторожно оглядываюсь, примечая знакомые лица, черпая образы из памяти Дары, которая когда-то так мечтала попасть сюда.

Натягиваю на лицо уверенную, чуть насмешливую улыбку. Дара никогда бы не показала своего смятения или страха, ни за что.

Барак первого отряда выглядит совсем не так, как она с восторгом описывала, когда рассказывала мне о том, как перейдёт сюда, набрав нужное число камней. Разница с обычным бараком, где мы все ютились раньше, лишь в том, что в стенах поменьше щелей, койки стоят не в три яруса, а в два, да ещё ощутимо пахнет какой-то похлёбкой. Первый отряд обедает отдельно, а не в общем бараке-столовой — вот, пожалуй, и всё их хвалёное преимущество.

С дальнего ряда коек, откинув грязное одеяло, показывается безобразная лысая морда с чёрной повязкой на одном глазу. Он улыбается жестокой щербатой улыбкой и, тяжело ступая, подходит ко мне вплотную, пока остальные вокруг затихают и перешёптываются. Я

— Ну что, мелкая, не удалось удрать, да? — в его голосе неожиданно звучит что-то похожее на сожаление, но я не обманываюсь.

— Слышал, тебя нашёл сам капитан Гарт и вернул к нам. Похоже, положил глаз на тебя, а? Повезло, красавица? — поначалу его речь звучит вроде бы даже дружелюбно, если не считать сальной усмешки. Но потом лицо его мгновенно меняется, становится жёстким и злым. — Спать будешь у отхожего места. Твоё старое место уже заняли. Хотя я бы вышвырнул тебя к чёрту из нашего отряда после того, что ты натворила.

Он грубо берёт в пальцы жетон, висящий у меня на шее.

— Ты этого знака недостойна.

— Я собираю камней больше каждого из вас, где же мне ещё место, как не здесь? — я пытливо смотрю Бугаю в единственный его глаз, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и дерзко. Внезапно по телу прокатывается знакомое удовлетворённое тепло Змея, и доносится его едва слышный шёпот в сознании: «Пусть жалкие знают своё место. Покажи им силу, дитя».

А внутри меня всё почти трясётся от страха. Истинная я, Лейла, никогда бы не осмелилась на открытое противостояние с тем, кто настолько сильнее меня. Если посмотреть на картину со стороны, может стать по-настоящему страшно: огромный одноглазый здоровяк почти двухметрового роста, и я — в хрупком, изящном теле Дары, которая едва достаёт макушкой до его плеча. Если бы он захотел, он бы одним ударом убил меня на месте и никто бы слова не посмел возразить.

Бугай замахивается, чтобы ударить меня, его кулак размером с мою голову. Я лишь сильнее стискиваю зубы и смотрю ему прямо в глаз, не убирая с лица дерзкой улыбки.

Моя собственная внезапная решимость смешивается с непреклонным, почти безрассудным характером Дары, и я стою смело и твёрдо, не отводя взгляда. Похоже, это пронимает даже Бугая. Он медленно опускает руку и вместо удара хлопает меня по плечу так, что я чуть не падаю.

— Ладно, Дара. На этот раз, считай, что я даю тебе аванс. Но помни: ещё один проступок — и моя доброта кончится, поняла? — отрезает он и, развернувшись, уходит обратно вглубь барака, шаркая огромными ногами по грязному полу.

Я поворачиваюсь и вижу ухмылку Крюка. Он, всё так же ухмыляясь, молча указывает своим искривлённым пальцем на самую дальнюю койку у выхода.

— Убери свой уродливый палец, пока я его не откусила, — рычу я и демонстративно клацаю зубами.

Крюк со страхом отшатывается, а по бараку проносятся сдавленные смешки.

— А ей палец в рот не клади, — хихикает кто-то из темноты.

— Малышка Дара не из робких, — утвердительно кивает другой.

Я пожимаю плечами и одариваю зрителей широкой, чуть наглой улыбкой Дары.

— Лучше уж спать рядом с нечистотами, чем рядом с вашими вонючими телами, — громко говорю я и, проходя мимо Крюка, толкаю его в грудь. — Посторонись, болезный.

Он возмущённо вскрикивает и отшатывается ещё дальше.

Тут же раздаются уже более открытые, одобрительные смешки. Я ловлю пару доброжелательных взглядов от наблюдающих.

Сам того не подозревая, Бугай сделал мне одолжение. Спать в дальнем углу, у самого выхода, куда лучше, чем на виду у всех. Я уже чувствую, что мне стоит больших усилий удерживать облик Дары. Истинного света из трёх камней, что были в маске Сайруса, пока хватает, но я чувствую, что силу нужно поберечь и как можно быстрее вернуться к моему настоящему облику. Залезаю на свою койку, снимаю тяжёлые шахтёрские ботинки и закутываюсь в грубое, но плотное одеяло.

Ещё одна вещь, которая здесь лучше, чем в старом бараке, — одеяло толстое и тёплое. Пожалуй, ради одного этого стоило бы стремиться перейти из десятого отряда в первый.

Я жду, когда все наконец затихают, когда разговоры сменяются храпом и бормотанием во сне. Убедившись, что никто не смотрит в мою сторону, я накрываюсь одеялом с головой и, сосредоточившись, принимаю свой собственный облик, выдыхая с огромным облегчением. Мышцы лица, кажется, расслабляются сами собой.

В темноте, под одеялом, я думаю о словах Сайруса и решимости в его глазах. В нём больше не было затравленной покорности судьбе, отголоски которой всё же мелькали в его глазах до этого.

Неделя. Всего неделя, чтобы собрать достаточно камней. То ли Сайрус так повлиял на меня своей решимостью, то ли дремлющий змей, обвивающий мое тело, вселяет в меня силы, но на этот раз я всем сердцем верю, что у нас получится.

Аника

— Пора возвращаться, — голос Дария звучит глухо. — И придётся идти через клетку мрака с младенцем на руках.

Я не оборачиваюсь, не смею взглянуть назад, туда, откуда ещё доносятся отголоски недавних криков. Что стало с теми двумя, я, верно, так никогда и не узнаю и не хочу знать.

Сейчас все мои мысли сосредоточены на одном: на благополучии ребёнка, доверчиво прильнувшего ко мне. Стоит мне теснее прижать его крохотное тельце к груди, как волна чистой энергии окутывает меня. Она исходит от него, становясь единственным якорем в бушующем шторме страха. Даже здесь, в этом проклятом месте, заметно глушащем любую магию, я ощущаю его — живой, тёплый источник.

Сила эта родная, я отчетливо чувствую в нем кровь моей сестры, отчего сердце сжимается до боли с каждым ударом. В нем не просто ее кровь — в нем ее упрямство, ее свет…

И теперь этот крошечный комочек — все, что от нее осталось. Горькая, невыносимая мысль.

— Но как… как младенец перенесёт портал? — наконец поднимая на Дария полные отчаяния глаза, спрашиваю я. Голос срывается. — Неужели нет другого пути?

— Нет другого пути, — отрезает он, и в его тоне нет места сомнениям. Я смотрю на его жесткий профиль, и меня пробирает дрожь.

Мой взгляд со страхом цепляется за очертания скалы, за пологий склон холма, к вершине которого мы поднимаемся.

Там, наверху, клетка мрака пульсирует нестабильной энергией, еще не остывшая от нашего перехода сюда. Вздрагиваю от воспоминания о той боли, которую он приносит. Что же испытает беззащитное дитя? Одна мысль об этом перехватывает дыхание.

— Так нельзя, это слишком опасно, — шепчу я, почти задыхаясь. — Неужели вы не понимаете…

— Я сказал: другого варианта нет!

Его рука на моем плече — не поддержка, а клеймо. Тяжелая, властная, она пригвождает меня к месту. Хочется сбросить ее, отпрянуть, но я заставляю себя стоять неподвижно, как испуганный зверек под взглядом удава.

— Прости, — его голос становится глуше, в нём слышится непривычная горечь, — но иного пути действительно нет. Нам придётся сделать это. И как можно скорее.

Я опускаю голову, всматриваясь в личико ребёнка. Несмотря на нашу напряжённую перепалку, на близость страшного портала, он, кажется, уснул. Его не разбудил даже яростный окрик Дария.

— Если нет другого варианта, — с тяжёлым вздохом произношу я, не договаривая.

И ещё крепче прижимаю младенца к груди, отчаянно стараясь отогнать леденящие душу мысли о том, что ждёт нас на другой стороне. Что они сделают с ребенком, когда он окажется в их безжалостных руках? Какая участь ждёт его у магистра? Им нужна кровь Валенс. Они отняли у Лейлы жизнь ради артефакта. Что же они сделают с ее сыном? Моя кровь им не подошла. Значит… Значит они возьмут его?

— Что с ним будет? — не могу сдержать отчаянный вопрос.

— Не думай сейчас ни о чём постороннем, Аника, — властно прерывает мои терзания Дарий. — Сейчас ты должна сосредоточиться исключительно на переходе. Вся твоя воля — только на этом. Ты поняла меня? Остальное потом.

Да, я понимаю. Иного выбора у меня просто нет.

— Как ребёнок? — вдруг спрашивает он совсем другим голосом, и с него на мгновение слетает маска привычной твердости.

Он с неясным любопытством, быть может, даже с проблеском нежности, заглядывает в лицо спящему младенцу, осторожно отгибая уголок ткани. И тут же, словно пораженный внезапным незримым ударом, резко отшатывается.

Что он увидел? Кого? В этих крошечных чертах проступил призрак Лейлы, или, быть может, он увидел в этих пепельно-голубых глазах... отражение самого себя?

Его лицо на миг искажается от такой боли, какой я еще никогда у него не видела, а потом снова каменеет.

Не успеваю я и слова вымолвить, как он, круто развернувшись, устремляется вперёд по каменистой тропе, ведущей к вершине.

Мне приходится почти бежать, чтобы поспеть за его широкими шагами, и одновременно лихорадочно смотреть под ноги, чтобы не оступиться на предательски острых камнях.

Когда мы, преодолев последние метры мучительного подъема, оказываемся перед порталом, я физически ощущаю его низкое гудение, вселяющее первобытный ужас. Клетка мрака всё ещё дышит рваной энергией красных камней после нашего недавнего перехода. Он зловеще гудит, как разворошенный улей гигантских пчел.

Резерв моей внутренней, красной энергии ещё далеко не исчерпан, и это вселяет слабую надежду, что я смогу уберечь ребёнка от невыносимой боли портала. Теперь мне не нужно будет тратить драгоценные ресурсы на поддержание Дария, как раньше.

Стоя на самом краю, перед раскрывающейся пастью портала, я сосредотачиваю все внутренние ресурсы на единственной задаче: создать вокруг младенца непроницаемый кокон тепла и света, не дать раздирающей боли перехода коснуться его.

— Вся концентрация — на ребёнке, — говорит Дарий. Его взгляд впивается в мои глаза, и я осознаю отчетливо, что он действительно читает сейчас каждую мысль, видит раздирающий меня страх. По его напряжённому лицу видно, как он взволнован, но голос звучит твёрдо, в нём только стальная несгибаемая решимость.

От всепоглощающей тревоги ноги становятся ватными, грозя подкоситься, но я усилием воли заставляю себя стоять прямо и разжигать внутри красное пламя, не жалея ни капли.

Следом за Дарием я вхожу в гудящий круг, испещренный сияющими красными рунами, вибрация отдается в ноги, и как будто выворачивает каждую кость, каждый сустав. Пространство вокруг начинает искажаться, дрожать, наполняясь безумным напряжением.

Внезапно ребёнок просыпается и распахивает глаза — два чистейших, пепельно-голубых озера глядят прямо на меня с поразительным, недетским спокойствием.

Я прижимаю его к себе, вдыхая едва уловимый молочный запах. «Только бы выдержал, только бы защитить», — стучит в висках единственная мысль, оттесняя все прочие страхи. Младенец же, вопреки всему, встречает нарастающий гул и чудовищную вибрацию портала с тихим любопытством, и страшный яростный рёв его как будто ничуть не беспокоит.

Дарий обнимает меня за плечи, но, к своему удивлению, на этот раз я не чувствую привычного вытягивания энергии — наоборот, от него исходит короткая, но мощная волна поддержки, придающая мне сил.

Первый сокрушительный удар знаменует начало перехода. Я делаю судорожный вдох, вглядываясь в бушующую мощь портала.

Ребенок. Эта мысль — единственный якорь в хаосе клетки мрака. Я выплескиваю всю свою силу, всю красную энергию, что еще осталась, ничего не оставляя себе, создавая вокруг младенца непроницаемый кокон защиты. Чувствую, как он отвечает — слабое, но упрямое свечение пробивается сквозь мою оболочку. Значит, жив...

Тысяча ударов. Десять тысяч. Время теряет смысл в этой пытке.

А потом — тишина. Оглушающая, невообразимо глубокая. Все останавливается так резко, что я падаю.

Ледяной камень впивается в колени. Я все еще не могу поверить, что мы выжили. В ушах звенит, а в груди — будто тысяча острых осколков.

Младенец в моих руках такой тихий. Слишком тихий.

Сердце сжимается в ледяной комок. Нет, нет, только не это... Прижимаю его ближе, чувствую тепло маленького тельца сквозь ткань. Он дышит. Слабо, едва заметно, но дышит. Его крошечная грудка поднимается и опускается, и я почти плачу от облегчения.

— Тише, — шепчет Дарий совсем рядом, помогая мне подняться. Его рука под локтем — единственное, что удерживает меня на ногах. Мир все еще качается, словно палуба корабля в шторм. — Молчи, что бы ни случилось.

Он наклоняется к младенцу, и на мгновение — только на мгновение — я вижу в его глазах что-то похожее на... нежность? Тревогу? Но это длится лишь секунду. Малыш распахивает глазки и тянет к нему крошечные пальчики, сжимая и разжимая кулачок, но Дарий резко отворачивается, словно обжегшись.

Браслет на моем запястье вдруг сжимается, холодный металл врезается в кожу. Я задыхаюсь — вся моя сила, весь тот невероятный свет, что я держала внутри... он утекает, оставляя мне лишь капли, позволяющие удержаться на ногах.

Шаги эхом отдаются от высоких сводов. Я прячусь за широкую спину Дария, выглядывая из-за его плеча. Магистр Амонтис идет к нам в окружении стражи. Рядом — толстяк Шардин с

Я узнаю ее. Та самая, из зала совета. Короткие седые волосы, острые скулы, взгляд как лезвие бритвы.

— Докладывай, — голос Амонтиса режет воздух, и в нем слышится едва заметная дрожь. — Удалось активировать артефакт?

Дарий качает головой, и мое сердце пропускает удар.

— Лейла Валенс мертва. — Голос Дария звучит оглушительно громко.

Я знаю, что она умерла, но эти слова словно воскрешают во мне боль осознания с удесятеренной силой. Сглатываю комок, подступающий к горлу, перед глазами встает туман от подступающих слез. Прикусываю губу изнутри, чтобы не всхлипнуть. Медный привкус крови растекается во рту. Смаргиваю слезы, чтобы видеть лица. Это они виноваты. Они это сделали.

Лицо Амонтиса темнеет. Шардин смотрит со странным выражением — смесью злорадства и разочарования.

— Я же говорил, что этому юнцу не стоит доверять.

Женщина спокойно ждет, просто изучает нас, словно препарирует взглядом.

— Однако, — Дарий делает паузу и выводит меня вперед. Ноги не слушаются. Едва делаю шаг. Другой. — Есть кое-что получше.

Глаза Амонтиса расширяются. Он открывает рот.

— Это ребенок Лейлы Валенс, — произносит Дарий ровным тоном.

Улыбка Шардина становится еще шире, еще отвратительнее. В животе все переворачивается от дурного предчувствия.

— Ребенок... Это даже лучше, магистр, — женщина делает шаг ближе, и я инстинктивно прижимаю младенца крепче. От нее пахнет мятой и какой-то приторной гнилью.

— Давайте не мешкать. — Шардин протягивает толстую руку к малышу. — Невинная кровь Валенс есть, сделаем это быстро.

Нет. Нет, нет, нет... Я прижимаю младенца к себе, пытаясь сделать шаг назад, но Дарий останавливает меня.

Шардин поворачивается к Дарию, и в его свиных глазках пляшут насмешливые искорки:

— Или ты сам умертвишь свое дитя, Ранвейр?

Я смотрю на Дария, ища защиты, спасения, чего угодно... Но в его зеленых глазах — только холод. Только расчет.

— Если вы, магистр Шардин, сомневаетесь, что у меня дрогнула бы рука, вам стоит узнать меня лучше. — Его голос спокоен и холоден, будто речь идет не о его сыне, а о погоде. — Убивать ребенка нет смысла. Если младенец выжил при переходе, у него невероятный потенциал для нашего дела.

— Чем быстрее мы активируем книгу, тем... — вскипает Шардин, нетерпеливо дергая подбородком.

— Дарий прав. — Амонтис прерывает Шардина, не сводя пытливого взгляда с Дария. — Ребенок пригодится. Возможно, это даже лучше.

Он кивает женщине:

— Кассия, заберите младенца. Дарий, мне нужен полный отчет.

Стражники хватают меня за руки, когда я пытаюсь отступить.

— Дарий! — шепчу я, ища его взгляд, но он смотрит сквозь меня. — Дарий, пожалуйста...

Браслет на запястье обжигает холодом, высасывая последние крохи силы. Колени подгибаются.

— Отдай ребенка, — приказывает он тем же ровным тоном. — Не усложняй.

Женщина силой вырывает младенца из моих ослабевших рук. Я пытаюсь удержать его, но сил больше нет, совсем нет... их не остается даже на крик.

— Пожалуйста, — хриплю я.

И тут раздается оглушающий вопль малыша.

Это не обычный детский плач. Это крик, от которого стекла должны лопаться, камни — трескаться. Вижу, как из рук Кассии вырываются всполохи успокаивающего зеленого огня. Похоже, она пытается утихомирить его своей магией. Но это ей не удается.

Женщина шатается, ее лицо бледнеет, она хватает ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Дарий подхватывает ее за плечо, когда та едва не падает.

Младенец извивается в ее руках, а спустя пару мгновений я с ужасом осознаю, что кровь …от его личика отливает. Он бледнеет и на глазах увядает, словно маленький цветок без воды.

— Что происходит?! — рявкает Амонтис.

Я рвусь к ребенку, пытаясь высвободиться из хватки стражников, слезы текут по щекам:

— Отдайте его! Отдайте, он умирает! — всхлипываю я.

Кассия продолжает пытаться вливать в него силу, но от этого нет никакого эффекта. Я чувствую, что он перестает дышать и замирает.

— Верните ей ребенка, — быстро бросает Дарий. В его голосе впервые прорывается что-то похожее на тревогу.

Кассия поспешно передает уже не дышащего младенца мне в руки, словно это не ребенок, а пригоршня горящих углей. Как только он касается моей груди я чувствую, как он делает шумный вдох. Живой. Мальчик живой...

— Интересно, — Кассия, сбитая с толку, трет виски. — Между ними связь. Видимо, переход через портал усилил ее. Ребенок словно питается ее жизненной силой и отторгает любую другую. Это очень любопытно…

— Значит, их нельзя разлучать? — Амонтис барабанит пальцами по бедру.

— Не сейчас. Возможно, позже мы найдем способ разорвать эту связь, но пока... Похоже, младенец погибнет без нее.

Я прижимаю племянника к груди, чувствуя, как его дыхание выравнивается. Он такой маленький, такой хрупкий... И я — единственное, что стоит между ним и этими чудовищами.

— Хорошо. — Амонтис принимает решение быстро и четко. — Изолировать их обоих. Обеспечить медицинское наблюдение. И... — он смотрит прямо на меня, — никаких попыток к бегству, девочка. Ты теперь живой амулет для младенца. Ценный, но заменимый, если научимся обходиться без тебя. Понятно?

Я киваю, чувствуя смесь облегчения и ужаса.

— Кассия, вы лично проследите за их размещением. Найдите надежную кормилицу из проверенных, прямо сейчас. Дарий, — Амонтис поворачивается к нему, — жду тебя в моем кабинете через час. С полным отчетом.

— Слушаюсь, магистр.

Меня уводят, но я успеваю обернуться. Дарий стоит посреди зала, глядя нам вслед. На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает... сожаление? Боль? О чем думает этот человек? Что чувствует он, будучи отцом ребенка? Я пытаюсь разглядеть в этот миг хоть намек на человечность, но вижу лишь холодный рассудок.

Младенец ворочается у меня на руках, и я перевожу взгляд на его личико. Такое маленькое, такое беззащитное...

— Я защищу тебя, — шепчу я ему, пока стражники ведут нас прочь. — Клянусь. Что бы ни случилось, я не позволю им причинить тебе вред.

Это единственное, что я могу. Единственное, что имеет значение.

Пусть я всего лишь "живой амулет". Пусть я бессильна против них. Но пока я дышу, пока во мне есть хоть капля жизни — я сделаю все, чтобы защитить его.

Я больше ничего не могу дать Лейле. Только это. Сохранить ее сына.

Сначала нас держат в какой-то комнате, под присмотром

Солнечный свет бьет в лицо и открытое пространство в первое мгновение ошеломляет меня. Чистый прозрачный воздух словно звенит.

Оглядываюсь по сторонам и вижу закрытую темную карета ждущую у входа. Внутри уже сидит какая-то женщина, скромно одетая, уже немолодая. Когда я сажусь рядом с ней, она бросает на меня взгляд грустных глаз.

Моя новая тюремщица?

Карета трогается.

— Меня зовут Тея, я кормилица, — тихо говорит она, и легкая улыбка появляется на ее лице когда она смотрит на младенца в моих руках.

Я не отвечаю. Просто прижимаю ребенка крепче и смотрю, как за окном проплывают улицы Зантии, после ужасной пепельной пустоши они кажутся ненастоящими, словно мне снится сон.

Внезапно чувствую, как давление браслета на запястье ослабевает, и в меня свободно вливается сила, согревая и успокаивая. Только в этот момент осознаю что все время меня била дрожь. Чувствую, как благодаря новой силе успокаивается и ребенок.

Откуда эта сила? Неужели от Дария?

Не все ли равно?

Поправляю браслет и поворачиваюсь к женщине.

— Сирена Морн, — произношу я то имя, что придумал для меня Дарийи протягиваю ей руку. Отвечая на рукопожатие она снова улыбается своей тихой улыбкой и кивает.

Лейла

Источник света внутри меня тихо пульсирует. Странное дело, но сила за ночь словно не убавилась, а наоборот прибыла. Чувствую это по тому, как линии на шее слегка покалывают — не больно, но ощутимо.

Змей молчит, однако я ощущаю его присутствие на краю сознания. Он дремлет, но я чувствую, что теперь он сильнее и может пробудиться в любой момент, если посчитает нужным.

От его незримого присутствия мне и страшно и спокойно одновременно. Кажется, я никогда к этому не привыкну.

Сжимаю колючее одеяло пальцами, готовясь к трансформации и задерживаю дыхание.

Тянуть нельзя, скоро все начнут просыпаться и скоро прозвучит гонг.

Я прикрываю глаза и тянусь к образу Дары. Трансформация приходит легче, чем вчера — словно тело привычно втискивается в знакомый, но тесный кокон. Кости едва слышно хрустят, черты лица плывут, меняя очертания, даже запах тела становится другим, более резким и горьким.

Вместе с обликом в сознании возникают новые обрывки памяти Дары. Вот расшатанная половица, которую нужно обходить, чтобы не скрипнула. Вот тайник в стене за шатким камнем.

Откинув жесткое одеяло, я осторожно сажусь, оглядываясь.

В полумраке барака вижу чью-то тень, осторожно перемещающуюся от койки к койке. Знакомый силуэт. Фигура склоняется над чужими пожитками, осторожно шарит и тихонько отходит, направляясь к следующей кровати.

Крюк. Ну конечно.

Дара и раньше видела, как он шарится в чужих вещах, но не вмешивалась. Пока что к ней он соваться не рисковал.

Я бесшумно соскальзываю с нар. Босые ступни Дары — жилистые, мозолистые — уверенно и беззвучно ступают по ледяному полу. Крюк как раз запускает свою костлявую руку в мой мешок.

Неслышно подхожу, пока он увлечен своим грязным делом и резко хватаю его за руку — дается мне это инстинктивно, крепкая хватка Дары выворачивает его запястье с безжалостной точностью.

Крюк тонко взвизгивает, словно пойманная крыса. Дара внутри меня улыбается от удовольствия.

— Еще раз сунешься — сломаю пальцы, по одному, — мой голос звучит хрипло и лениво, с той самой отточенной годами угрозой, голосом Дары.

— Дара! Я… я просто…

— Проваливай. Еще раз такое увижу перережу горло во сне. Понял?

Приближаю лицо вплотную к его испуганной роже и вижу как дрожит от страха его нижняя губа.

Жалкий человечек.

Это мои мысли, или мысли Дары? А может вовсе мысли змея?

Я брезгливо отталкиваю его, и тот, спотыкаясь, юркает в тень. Несколько голов в полумраке поворачиваются в мою сторону, но тут же отворачиваются. Обычное утро. Рутина первого отряда. Никому нет дела до воровства, пока воруют не у него.

Проверив мешок, я нащупываю кусок вяленого мяса и плоскую флягу с водой. Память не солгала — неприкосновенный запас Дары на месте.

«На черный день», — шепчет чужой голос в моей голове, и я невольно ежусь. Для настоящей Дары черный день уже настал.

Резкий удар гонга катится по баракам, выгоняя старателей на утреннее построение. Я натягиваю сапоги Дары — стоптанные, но крепкие, как ее хозяйка, — и вливаюсь в серый, безликий поток тел.

Мир за пределами барака — серая акварель, размытая пепельным дождем. Первый отряд строится левее остальных — привилегия, дающая право первыми войти в шахты.

— Дара!

Бугай, надзиратель нашего отряда, возвышается над строем, как замшелый утес. Свежая повязка на месте выбитого глаза еще не успела пропитаться потом и грязью нового дня.

— Ну что, выспалась у параши? — ухмыляется он подходя ко мне. — Надеюсь, вонь не выбила из тебя желание работать.

— Спала как младенец, босс, — отвечаю я с дерзкой улыбкой Дары.

— Меня ночью вызывал Гарт, — Бугай подходит ближе и понижает голос, чтобы другие не слышали. — Спрашивал, вернулась ли его особая работница. Сказал, что ждет от тебя результатов. Больших результатов. Он показал мне один из этих особых камней, о которых ходят слухи на рудниках. И мне нужно знать, где ты их берешь.

— Покажу все, что смогу, босс.

— Советую тебе сказать сейчас, в чем твоя хитрость? Я никогда таких не видел, за двадцать лет в этом проклятом месте.

— Просто везет, — говорю я, пожимая плечами, а сама чувствую, как все холодеет внутри. Похоже, Бугай почуял, что ему может что-то перепасть, и это может все усложнить.

— Не играй со мной, девочка. Мне плевать о чем ты договорилась с этим ублюдком, который провозгласил себя капитаном. Но я свое получу, так или иначе.

— Завидуешь? — дерзкие слова сами вырываются, словно против моей воли. И я понимаю, что совершила ошибку. Дала слишком много воли Даре.

Удар приходит молниеносно — тыльной стороной ладони, тяжелой и мозолистой. Больше для острастки, чем всерьез. Я принимаю его, как это сделала бы Дара — не дрогнув, лишь сплевываю на присыпанную пеплом землю. Во рту металлический привкус крови.

— Язык прикуси, девка.

— Есть, начальник.

Он оценивающе буравит меня единственным глазом а потом кивает.

— Вот и правильно. А теперь — все по местам! И помните: сегодня Гарт

— Когда придет время, он заплатит за этот удар, — рычит змей, разжигая во мне ужасную ярость, которую я изо всех сил пытаюсь подавить. Достаточно мне уже того, что я едва могу усмирить порывы Дары.

— Сейчас не время, — говорю я про себя, чувствуя, что змей вполне может показать свою силу прямо сейчас и что-то сделать с Бугаем за тот удар. И тогда мне точно конец.

Осторожно выдыхаю, чувствуя, как змей успокаивается.

Построение завершается привычным ритуалом. Новый старший надзиратель — я вспоминаю из памяти Дары, что его зовут Крыс — проходит вдоль шеренг, щелкая кнутом и раздавая тумаки тем, кто мешкает. Он останавливается у десятого отряда, и я чувствую, как всё внутри сжимается.

— Отбросы из десятого! — рычит он, и его голос эхом катится по площади. — Четыре дня без нормы! Знаете, что это значит?

Десятый отряд замер в самом конце, и даже отсюда я вижу, как поредели их ряды. Рольф держится прямо, но под глазами залегли глубокие тени. Лира едва стоит на ногах, цепляясь за руку Грайма. За те дни, что я их не видела, они, похоже, потеряли еще нескольких человек.

Внутри все сжимается от жалости.

— Седьмой уровень! — он выплевывает слова, как проклятие. — Сегодня Крыс покажет вам, как надо работать. Может, хоть перед смертью научитесь!

Крыс — тощий человек с обезображенным оспой лицом и глазами, полными холодной ярости. Он поглаживает кнут с нездоровой нежностью. Этот жестокий человек всегда говорит о себе в третьем лице.

Мое сердце колотится так громко, что кажется, все вокруг должны слышать. Седьмой уровень. Сегодня. Прямо сейчас. Оттуда не возвращаются.

Когда мы доходим до шахт, наш первый отряд спускается на третий уровень. Оптимальная глубина — камней еще достаточно, а риск обвала минимален. Но я не могу перестать думать о десятом отряде, которых сейчас гонят все глубже и глубже, в самое пекло.

Бугай, рыча, распределяет участки.

— Дара, тебе — дальний восточный.

Наказание. За дерзость. Дальние туннели — это час пути в одиночестве, а значит, меньше времени на работу. Но Бугай не подозревает, что снова оказал мне услугу, как вчера, с кроватью у входа.

Я, не мешкая, пускаюсь в путь по маршруту, который знаю наизусть, ведомая памятью Дары. Тусклый луч фонаря выхватывает из мрака влажные, поросшие бледной плесенью стены со странными, оплавленными бороздами — то ли следами исполинских существ, то ли древних механизмов. Воздух становится гуще с каждым шагом вглубь.

В самом дальнем ответвлении я останавливаюсь. За отслоившимся пластом породы скрывается тайник. Внутри — инструменты получше стандартных и десяток тусклых красных камней. Аварийный запас Дары.

Горько усмехаюсь. Дара годами готовилась выжить, копила, строила планы. И все рухнуло в один миг из-за чужой, бессмысленной жестокости. Или из-за ее неожиданной отваги? Ведь она могла и не пытаться спасти меня. Кто я для нее? Девушка, которую она знала всего несколько дней… Всего одно решение стоило ей жизни.

Отложив фонарь, я берусь за кирку. Здесь, вдали от чужих глаз, я могу использовать свой истинный дар, усиленный змеем. Закрываю глаза и тянусь к камням в породе.

Мир вокруг меня расцветает энергетическими узорами. Я чувствую их — красные, зеленые, синие — пульсирующие в толще камня. Но что-то изменилось. Чем глубже я вглядываюсь, тем сильнее кружится голова. Линии на шее начинают покалывать, потом жечь.

— Осторожнее, смотри, чтобы сила не захлестнула тебя с головой, ты пока еще слишком слаба, — шепчет Змей.

Вот, в трещине под потолком, пульсирует холодный синий свет. А там, под слоем пустой породы, мерцает целая россыпь зеленых искр. Они поют для меня, каждый своим голосом. Поют, словно зовут коснуться их, как будто только меня и ждали.

Я работаю быстро и методично, но с каждым ударом кирки что-то уходит из меня. К полудню из носа начинает капать кровь — темная, почти черная.

— Это плата, — равнодушно поясняет Змей. — Малая плата смертной за твою силу.

За пару часов я собираю больше, чем любой старатель за полный день. Больше, чем когда-либо собирала Дара.

И когда я увлеченно пересчитываю собранные камни, укладывая их в мешок, шорох за спиной заставляет меня замереть и обернуться.

Кто-то тяжело дышит в проходе, прислонившись к стене. В тусклом свете фонаря я вижу фигуру, согнувшуюся пополам, с которой капает кровь. Запах железа и страха наполняет воздух.

— Дара?

Голос хриплый, едва узнаваемый. Я делаю решительный шаг вперед, держа перед собой желтый фонарь, и свет выхватывает изможденное лицо.

Грайм!

Сердце пропускает удар. Он не должен быть здесь. Его отряд сейчас гонят на седьмой уровень!

— Это не твое дело, дитя, — тут же оживает Змей. — У тебя есть цель. Только камни.

— Какого черта ты здесь? — рявкаю я голосом Дары, но внутри все трясется от ужаса. На его лбу глубокая рана, одежда разодрана в нескольких местах.

— Я... сбежал... — он судорожно глотает воздух. — Когда спускались... на пятом... обвал начался. Крыс отвлекся... я... я видел тебя утром, я слышал, что тебя отправили сюда…

Он делает шаг и чуть не падает. Я инстинктивно бросаюсь вперед, подхватываю его.

— Он все испортит! — рычит Змей. — Тебе нельзя выдавать себя. Прогони его.

Линии на шее вспыхивают болью. Я чувствую, как сила начинает утекать, словно кто-то выдергивает нити из моего существа.

— Ты с ума сошел! Крыс тебя кожу живьем сдерет! — не обращая внимания на протесты змея, говорю я Грайму.

— Все равно... — он смотрит на меня глазами обреченного. — На седьмом... мы все умрем. Лира... она уже бредит, зовет свою дочку. Рольф пытается ее нести, но... — голос срывается. — Дара, я знаю, ты не обязана... но если у тебя есть хоть что-то... Помоги нам…

На секунду его взгляд становится странно ясным, словно он видит что-то за маской Дары. Но момент проходит так же быстро, как возник.

— Даже не думай помогать этому юнцу. Сделаешь глупость — и я заберу все, — Змей жжет изнутри. — Вернешься к своей жалкой человеческой слабости. А я найду того, кто будет двигаться к цели без сентиментальности. Эти люди ничего бы тебе не дали. Они ничтожные и жалкие.

— Я не

Внутри меня все разрывается. Это же Грайм. Тот самый парень, который делился со мной последним куском хлеба, когда я только попала сюда. Тот парень, что столько раз выручал Дару…

— Крыс заметит, что тебя нет, — говорю я, лихорадочно соображая, что делать.

— Обвал... несколько человек засыпало, я удрал пока была неразбериха... У меня есть... может, полчаса, пока расчистят проход вниз… там сейчас куча народу, меня не хватятся, пока идет работа.

Настоящая Дара прогнала бы его. Или потребовала плату. Но я не могу. Не могу смотреть в эти отчаянные глаза и отказать.

— Настоящая Дара была куда мудрее тебя, — рычит змей у меня в голове, когда понимает, что я собираюсь делать.

Делаю шаг к мешку с камнями, что собрала. Линии на шее вспыхивают агонией. Колени подгибаются, в глазах темнеет. Змей не оставляет попыток заставить меня делать то, что хочет он.

— Ты совершаешь ошибку, — голос змея холоден, как лед.

— Нет, человечность, это не ошибка, именно человечность Дары спасла меня и благодаря ей мы здесь, и у нас есть шанс на спасение, — рычу я про себя, борясь с болью, и лезу в мешок. Руки дрожат, но я достаю не просто пригоршню — высыпаю почти все, что собрала. Синие, зеленые, даже горсть красных, не меньше тридцати штук.

— Держи. И слушай внимательно, времени мало.

Грайм смотрит на камни так, словно я протянула ему жизнь. Может, так оно и есть.

— На седьмом уровне держитесь восточных штреков. Там меньше червивых нор. Избегайте участков с красной глиной — там гнезда мракоплавов. И еще... — я хватаю его за плечи, заставляя смотреть мне в глаза. — Если увидите каменные столбы с оплавленными верхушками — бегите. Это метки древних ловушек.

— Откуда ты знаешь?…

— Я везде была, — отрезаю я. — А теперь слушай. Вернешься тем же путем. Скажешь, что нашел старый тайник, который оставил кто-то из погибших. Понял? Обо мне ни слова.

Он кивает, собирая камни трясущимися руками.

— Дара... я... спасибо...

— Проваливай! — рявкаю я, отталкивая его к выходу. — И Грайм... постарайтесь выжить там. Все.

— Я говорил Рольфу, что у тебя есть сердце.

— Уходи, придурок! — почти кричу я. — Пока я не передумала. Ты меня не видел!

Пятясь, он смотрит на меня долгим взглядом, потом разворачивается и исчезает в темноте туннеля. Я слышу, как его шаги удаляются — сначала осторожные, потом все быстрее. Он спешит вернуться до того, как его хватятся.

Я тяжело опускаюсь на холодный камень. Руки дрожат. Из носа снова течет кровь, на этот раз сильнее.

— Ты заплатишь за это, — шипит Змей. — Глупая, сентиментальная девчонка.

— Я готова платить, — отвечаю шепотом, вытирая кровь колючим рукавом куртки. — Но не готова превращаться в равнодушное чудовище.

— Посмотрим, — в его голосе звучит что-то похожее на предвкушение.

— Ты не понимаешь, как думаем мы, люди, — с горечью говорю я, делая глубокий вдох.

— Я вижу, к чему приводит то, как вы поступаете. Вижу, к чему тебя это привело. Ты собирала камни полдня и отдала их все. Ты забыла о том, какая у тебя цель? Или ты не хочешь выбраться отсюда и отомстить тем, кто подверг тебя этому?

— Я найду еще, — говорю я.

— Время на исходе.

— Тогда дай мне сил, — устало отвечаю я.

И как ни странно, больше он ничего не говорит, но сил как будто у меня прибавляется.

Остаток дня я работаю практически не останавливаясь. Я знаю, что если отбросить эмоции — змей прав. Я не могу позволить себе отдавать камни, если хочу покинуть это место. Мне нужно отдавать камни Бугаю, отдавать камни Гарту, чтобы усыпить его жадность, и собрать тысячу камней для Кархана — и все это за несколько дней.

После ссоры со змеем я чувствую, что сила, которой он со мной делится, теперь дается дорогой ценой. Каждый раз, когда я тянусь к камням своим даром, что-то холодное расползается от линий на шее.

Успокаивает меня только одно. Если бы змей хотел, он бы уже покинул меня. А это значит, он либо не может этого сделать, либо по каким-то причинам не хочет.

В любом случае он что-то недоговаривает. Даже если так, сейчас об этом нет смысла думать. Главное — выбраться отсюда.

Но как бы мне ни было тяжело, камни все равно поют для меня. Я чувствую их на расстоянии — красные с их низким гулом, синие со звоном хрусталя, зеленые с шепотом листвы. За три часа наполняю все тайники Дары. Не меньше трехсот камней ждут своего часа в укромных местах.

— Я же говорила, что соберу еще, — говорю я, чувствуя, что едва держусь на ногах.

Но змей молчит. Однако то, что он еще не забрал мою силу, я расцениваю как хороший знак.

Едва переставляя ноги, выбираюсь из шахты, дохожу до приемщика и высыпаю пригоршню красных камней, невольно впитывая часть света. Темные круги под глазами выдали бы меня, если бы кто-то внимательно присмотрелся к лицу Дары. Но первый отряд встречает меня равнодушием. Похоже, сегодня не самый удачный день.

Всего двадцать камней — достаточно, чтобы не вызвать подозрений. Но, похоже, куда больше, чем набрали остальные. Чувствую на себе их раздраженные взгляды и слышу перешептывания. Мне едва хватает сил, чтобы держать облик Дары и стоять на ногах, но я стараюсь держаться гордо.

Бугай перехватывает меня у выхода.

— Ну и где эти чудо-камни?

— А эти разве недостаточно яркие, если за них дают еду?— спрашиваю я с невинным видом, показывая ему жетон, позволяющий получить паек.

Я чувствую, как его пальцы впиваются в мое плечо.

-- Не шути со мной...

— Первый день после возвращения, — миролюбиво говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Еще не вошла в ритм. Дай время, босс. К тому же, кажется, сегодня не только у меня неудачный день.

Я киваю на молчаливых членов первого отряда.

— Времени у тебя нет, — он наклоняется ближе, и я чувствую запах перегара. — Гарт сказал, если завтра ты не принесешь лично мне сотню тех необычных красных, он лично спустится сюда.

-- А разве не нужно

-- Нет, -- он припирает меня к стенке и шипит в ухо. -- Эти камни пойдут мимо кассы, лично капитану Гарту. И поверь, девочка, ты не захочешь узнать, что он делает с теми, кто его разочаровывает.

Я морщусь. Если бы Бугай только представлял себе, что мне довелось пережить по милости Гарта. Стискиваю зубы, чувствуя, как змей отвечает на зарождающуюся внутри меня злость.

Бугай хватает меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаз.

— Он спрашивает с меня, а я спрошу с тебя, понятно тебе?

— Разве так следует относиться к члену отряда, который перевыполнил норму вдвое? — дерзко говорю я.

Он отпускает меня с отвращением, толкнув к выходу.

— Завтра. Принесешь мне сто красных. Или пеняй на себя.

Возле пищевого барака толпа больше обычного. Все ждут возвращения десятого отряда. Солнце — то бледное пятно, что пробивается сквозь вечный пепел — уже касается горизонта, окрашивая небо в цвет запекшейся крови.

Я оглядываюсь по сторонам, боясь увидеть Сайруса, но к счастью его здесь нет — выходить сейчас для него значит выдавать то, что он сумел быстро исцелиться. Однако если бы он был здесь, мне было бы куда легче переживать это ожидание.

Я стою в стороне, прислонившись к стене. Усталость давит на плечи свинцовым грузом, но я не могу уйти. Не могу и не хочу.

Вокруг шепчутся:

— Адская глотка, оттуда мало кто возвращался...

— Помню, в прошлом году отправили двадцать человек. Вернулось трое.

— А позапрошлом никто не вернулся. Вообще никто.

С каждой минутой толпа редеет. Люди уходят — кто в бараки, кто на ночную смену. Остаются только те, у кого есть друзья в десятом отряде. И я.

Я вглядываюсь в дорогу, покрытую пеплом, пока глаза не начинают слезиться. Ветер поднимает серые вихри, и каждый раз сердце замирает — может, это они? Но нет. Только пепел.

— Сколько ты готова ждать? — спрашивает Змей. В его голосе нет привычного яда. Только... любопытство?

— Сколько нужно, — упрямо отвечаю я.

— Даже если никто не придет? Может быть стоит признать, что я был прав?

— Кто-то придет. Должен прийти.

— Интересно, — задумчиво тянет Змей. — Ты отдала камни, зная, что они могут не помочь. Теперь стоишь здесь, истощенная, едва держась на ногах. Ради чего? Ты обезумела?

— Ты не поймешь.

— Попробуй объяснить.

Я молчу. Как объяснить существу, которое видело тысячи лет, что значит надежда? Что даже призрачный шанс спасти кого-то стоит попытки?

Я вздыхаю.

— Грайм делился со мной едой, когда я только попала сюда, — наконец говорю я. — Лира дала мне воды в первый день. Они были... добрыми. В месте, где доброта — роскошь.

— И ты решила отплатить за глоток воды и кусок хлеба тем, что может стоить тебе свободы.

— Да.

— Непредусмотрительно, — говорит он, недовольно

— Потому что кто-то должен. Кто-то должен помнить о них. Ждать их. Даже если...

Голос срывается. Я понимаю, что если сейчас никто не появится, значит, все. Никто не вернется.

— Вы, люди, безумны, я все больше убеждаюсь в этом, — медленно произносит Змей. — Нелогичные. Непрактичные. И все же... Эта твоя упрямая вера в других, она имеет силу. Я чувствую ее. Она питает тебя не хуже моего света.

Толпа почти рассосалась. Остались единицы. Старик, чей сын был в десятом отряде, тихо плачет. Женщина рядом утешает его, но в ее глазах тоже нет надежды.

И в этот момент вдалеке показывается одинокая фигура.

Сердце пропускает удар, затем начинает колотиться как бешеное. Несмотря на кровь, покрывающую лицо человека, и разодранную одежду, я узнаю эту походку. Этот силуэт ни с чем не спутать.

Рольф.

Он идёт, пошатываясь. Левая рука прижата к груди грубой перевязкой. Одежда покрыта слоем грязи и пепла.

Я порываюсь броситься к нему, помочь, но пробудившийся змей, жестко приказывает.

— Стоять. Достаточно глупостей на сегодня.

Мне приходится повиноваться. Я стою, в ужасе глядя на Рольфа.

Толпа расступается в немом ужасе. Из пятнадцати членов десятого отряда, который отправили на седьмой уровень- вернулся лишь один.

Рольф проходит в пищевой барак и я вижу, как он высыпает на стол перед раздатчиком еды целую груду жетонов. Толпа замирает, все молчат, повисает тишина, только слышно как Рольф, неспешно ступает, дрожащими руками держа поднос с едой и занимает одно из пустующих мест.

— Громила, похоже, только и выжил. — Слышу я чей-то голос.

— Рольф из десятого. Один вернулся. Принёс норму за весь отряд, — говорит кто-то.

— Видать с мертвецов собрал все что мог.

Бугай оценивающе смотрит на него. Заходитт в барак и садится напротив, глядя. как Рольф, дрожащими руками отламывает кусок хлеба.

— Что же, здоровяк, тебя стоит поздравить?

Рольф поднимает на него глаза, налитые кровью.

— Поздравить?

Бугай достает из кармана жетон первого отряда, и кладет перед Рольфом.

— Ты последний раз ешь в общем бараке. Теперь ты один из нас. Ты набрал сто три красных камня за этот день.

Толпа ахает. Из десятого сразу в первый.

Я смотрю на Рольфа, сдерживая слезы. В горле комок. Грайм и Лира среди мертвых. Мои камни не помогли. А змей внутри меня, кажется, удовлетворен.

— Все-таки ыыжил один, — вдруг говорит змей, и в голосе его я не слышу злорадства. Возможно он будет полезен для тебя...

— Эй, Дара!

Оборачиваюсь. Стивен, старатель из первого отряда, ухмыляется, показывая гнилые зубы.

— Видела? Твои дружки-неудачники все сдохли кроме одного. И этот везунчик теперь с нами! Я же говорил, ставить надо было!

Кулак Дары сжимается сам собой. Но я заставляю себя сдержаться. Это ничтожество не стоит того.

— Заткнись, — бросаю я. — Я бы поставила тысячу камней, что ты сдох бы за минуту на седьмом уровне.

Рольф медленно доедает свой скудный ужин. Каждое движение дается ему с видимым усилием, но руки не дрожат. Он методично отправляет в рот кусок за куском, словно выполняет необходимую работу.

Я наблюдаю из своего угла. Первый отряд не любит слабаков. Если новичок покажет слабость в первый же день, его сожрут. А Бугай не станет защищать того, кто не приносит камни. Заставляю себя не думать о тех, кто погиб и сосредоточиться на том, кто выжил.

Рольф встает. Пошатывается, но удерживает равновесие. Делает

Я рядом раньше, чем он успевает упасть. Подставляю плечо под его здоровую руку, принимая часть веса.

— Убери руки, — рычит он сквозь зубы. В голосе — чистая ненависть. Дара заработала ее честно.

— Хочешь показать Бугаю, что не можешь дойти до барака? — шиплю я ему на ухо. — Тогда валяй, падай прямо здесь. Посмотрим, как быстро тебя выкинут обратно.

Он хочет оттолкнуть меня, но понимает, что тогда точно упадет. Приходится смириться.

— Вот и умница, — говорю я тоном Дары — насмешливым, с нотками превосходства. — Первый отряд — это тебе не десятый. Здесь слабых жрут на завтрак. Буквально. Так что соберись и шагай.

Жила кривит рот в усмешке:

— Гляди-ка, Бугай! А твой новобранец даже ходить сам не может. Дара его под ручку водит, как старика. Уверен, что он потянет?

Бугай оценивающе смотрит на нас. Я чувствую, как напрягается Рольф, пытаясь стоять прямее.

— Он принес сто три красных с седьмого уровня, — говорю я небрежно. — В одиночку. Думаешь, кто-то из нас способен на такое? Даже ты, Жила?

Жила багровеет. Бугай хмыкает:

— Дам ему день отлежаться. А там увидим. Справится — останется. Нет — его проблемы.

— Он справится, — уверенно заявляю я. — Такие, как он, не сдыхают просто так. Я долго с ним работала. А первому отряду нужны те, кто умеет выживать. Правда, босс?

Бугай кивает, довольный. Я попала в точку — ему нужны сильные работники, а не обуза.

Вывожу Рольфа из барака. Холодный ветер обжигает лицо. Он молчит, но я чувствую его напряжение. И еще — удивление. Дара никогда не стала бы помогать кому-то из десятого отряда.

Пока мы идем, я осторожно делюсь с ним каплей света через точку соприкосновения. Совсем чуть-чуть — только чтобы притупить самую острую его боль. Он дергается, но не отстраняется.

У барака первого отряда останавливаемся. Рольф поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу странную смесь подозрения и... понимания?

— Зачем? — спрашивает он тихо. — Ты никогда не помогаешь просто так

— Я делаю то, что выгодно первому отряду, — перебиваю я резко. — А ты теперь часть отряда. Слабое звено тянет всех вниз. Понимаешь?

Я говорю громко, чтобы слышали остальные.

Но он продолжает смотреть на меня тем странным взглядом, словно видит что-то за маской. Словно чувствует тот свет, которым я поделилась. Свет, который настоящая Дара не умела давать.

— Мне очень жаль, — негромко говорю я, глядя ему в глаза. -- Жаль что все мертвы.

— Если бы ты не ушла из десятого, мы бы справились, — бросает он. Без злобы, без осуждения, лишь с тяжелой горечью. -- Если бы Лейла не погибла...

— Каждый выживает, как может, — произношу я слова Дары, чувствуя, как сжимается сердце от горечи.

— Я не смог их спасти, — отрешенно говорит он. — Грайм принес целый мешок камней, нашел чей-то тайник, они помогли отогнать мракоплавов. Если бы не Грайм, и я был бы мертв.

Я вижу, как по его грязной щеке стекает одинокая слеза.

Он говорит это не мне, я знаю это. Ему просто нужно это сказать. Хоть кому-то.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я и касаюсь его руки, отдавая почти весь свет, что у меня остался. Прячу слезы и отворачиваюсь поспешно, чтобы ни он, и никто другой не увидел.

— Осторожнее, с ним, дитя, — предупреждает змей. — Он видит слишком много.

— Знаю, — мысленно отвечаю я.

Но сейчас это не важно. Мне нужно повидать Сайруса до того. как наступит ночь.

Иду сквозь сумрачную Пустошь к его кузнице, и холодный ветер швыряет в лицо пепел.

Подходя к убежищу Сайруса, осторожно вытаскиваю из потайной складки ярко сияющий красный камень, который я успела на свой страх и риск припрятать еще в шахте.

Этого камня должно хватить, чтобы дожить до завтрашнего дня, остается только надеяться, что Сайрус знает, как можно вытащить камни, что я собираю, минуя охрану рудников.

Аника

Резкий крик пронзает ночную тишину.

Я мгновенно просыпаюсь, сердце колотится. Малыш плачет в кроватке — отчаянно, надрывно, словно его мучают кошмары.

Быстро встаю, босиком иду к кроватке.

Энергетические щиты на окнах дрожат едва заметной вибрацией, реагируя на детский плач. По прозрачной поверхности то и дело пробегают алые всполохи — крошечные молнии, напоминающие о том, что выхода нет. Позаботились, чтобы я не сбежала.

Даже если Дарий каким-то чудом снимет с меня эти проклятые браслеты, блокирующие магию, — щиты не выпустят.

Малыш лежит в кроватке, маленькие кулачки сжаты, лицо красное от напряжения. Плачет так, будто весь мир рушится.

— Тише, тише, маленький,— шепчу, осторожно беру его на руки.

И чудо происходит мгновенно. Стоит мне прижать его к себе — крик обрывается. Малыш всхлипывает ещё пару раз, но уже успокаивается, уткнувшись мне в плечо.

Чувствую биение его крошечного сердечка под ладонью. Такое быстрое, птичье, но уже замедляющееся.

Смотрю на его крошечное личико. У него нет имени. Никто не дал ему имени. Он просто "ребенок", "младенец", "мальчик".

И тут память словно против моей воли бросает меня в прошлое.

Солнечный летний день. Мне двенадцать, Лейле — четырнадцать. Мы лежим в саду под яблоней, на расстеленном одеяле, едим сладкие красные яблоки прямо с ветки. Солнце пробивается сквозь листву золотыми пятнышками, и всё вокруг пахнет мёдом и травой.

В соседнем дворе слышится хныкающий плач — тётушка Элара гуляет с новорождённым племянником. Крошечный свёрток в белых пелёнках.

— Как же его назвали? — спрашиваю я, откусывая яблоко.

— Торин, — отвечает Лейла, щурясь от солнца. — Странное имя, правда?

— Ужасное! — хихикаю я. — Звучит как что-то военное.

Лейла переворачивается на живот, подпирает подбородок ладонями.

— А ты думала, как назовёшь своих детей?

Я фыркаю:

— Да ну тебя! Мне ещё рано думать об этом!

— А я уже знаю! — Лейла срывает травинку и крутит в пальцах. — Дочку назову Селеной. Красиво?

— Красиво, — соглашаюсь я. — А сына?

Лейла краснеет, прячет лицо в траве.

— Ну же, говори!

— Валериан, — тихо признается она. — Знаю, звучит торжественно, но...

Я хохочу:

— Как лекарство от головной боли! Бедный мальчишка!

— Вовсе нет! — обижается Лейла, бросая в меня

— А если он захочет быть простым лавочником?

— Тогда будет самым могущественным лавочником в Зантии! — смеётся Лейла.

Мы обе хохочем, и медовый воздух опьяняет нас. Где-то жужжат пчёлы, солнце греет спины, и кажется, что этот день будет длиться вечно...

Воспоминание тает. Я снова в холодной детской, с сыном Лейлы на руках.

И вопреки всему — мрачным стенам этого дома, решёткам из энергии, молчаливой женщине-надзирательнице — где-то глубоко внутри теплится что-то похожее на надежду. Хрупкое, но упрямое.

Сейчас он со мной. Здесь, в этой клетке, я смогу его защитить. Пока смогу. Дарий оставил мне достаточно силы, чтобы я не чувствовала себя слабой. Красный огонь ровно горит во мне, окутывая теплом меня и младенца.

Как странно. По вине этого ужасного человека умерла Лейла, а я благодарна ему за то, что он не отнял у меня весь свет, хотя мог?

Нет. Не благодарна. Но буду использовать все, что возможно…

В сердце колет острым ножом свежие воспоминания о пепельной пустоши. Отгоняю их, отгоняю насильно, как и скорбь о погибшей сестре. Сейчас нужно думать только о ребенке. Только он важен.

— Тихо, тихо, — шепчу я, укачивая его.

Малыш посапывает у меня на руках, его крошечные пальчики сжимают мою руку. И каждый раз, когда он касается меня, красный огонь силы разгорается ярче, словно он усиливает то немногое, что оставил Дарий. С замирающим сердцем я подозреваю, что браслеты не могут заблокировать эту связь — она глубже любых артефактов.

Остатки магии позволяют слышать размеренное дыхание в соседней комнате. Чувствовать спокойное, ровное сердцебиение кормилицы. Она спит, и даже крик малыша её не разбудил — слышу, как она ворочается в постели.

Мы почти не разговариваем, когда встречаемся. Лишь самое необходимое. Тея — женщина средних лет, с добрыми глазами и осторожными манерами. В первый день я попыталась расспросить её о доме, о том, как долго мне здесь быть. Она лишь покачала головой: «Мне велено заботиться о ребенке, мадам Сирена. Больше ничего не знаю». Ложь, конечно. Но говорить она, похоже, не будет.

Поражает, как быстро они всё устроили. Небольшой дом, почти уютный. Всё необходимое для младенца — кроватка, пелёнки, бутылочки. Новая клетка. По крайней мере, эта лучше подвала в башне.

Щиты начинают вибрировать громче. Дрожь нарастает, заставляя стекла звенеть. Малыш поднимает головку, спокойно глядя на красные молнии, пробегающие за окном, словно они вовсе его не пугают.

И вдруг всё обрывается. Тишина.

Кто-то приехал.

Шум за окном нарастает: скрип колёс по мощёной дороге, ржание лошадей, поскрипывание рессор кареты. Ветер доносит приглушённые голоса — кучер что-то говорит, но слов не разобрать.

Кто приехал — не вижу. Темнота за окном непроглядная. Но слышу шаги. Тяжёлые, уверенные.

И ещё что-то. Чужое присутствие крадется где-то в тени — не слышу, а именно чувствую. Магическая аура знакомая до дрожи, золотистые нити силы, которые я где-то уже встречала. В башне? В зале Совета? Память цепляется за что-то важное, но ускользает.

Быстро подхожу к двери ведущей из спальни в коридор. Малыша всё ещё прижимаю к себе. Тихонько приоткрываю дверь, чтобы осталась маленькая щелка — так я смогу всё слышать.

Лязг.

Тяжёлые замки отпираются один за другим.

И входит тот, кого я одновременно боюсь и жду.

Малыш распахивает глазки, фокусирует взгляд в сторону прихожей, будто чувствует присутствие родной крови. Сквозь его крошечные пальчики, всё ещё сжимающие мою руку, словно проходит ток. Мои способности обостряются — теперь я ощущаю не только Дария, но и каждую вибрацию щитов, готовых снова подняться, каждое движение в доме. Будто младенец стал линзой, усиливающей мои чувства.

Сквозь щель вижу, как Дарий замирает на пороге. Обводит взглядом прихожую — ищет что-то в тёмных углах. Лишние глаза? Уши?

Он молчит, но я чувствую — внутри него всё кипит. Клокочет, как вода в котле.

Странно. С каждым днём ощущаю его всё острее. Не мысли — те по-прежнему закрыты. Но само его присутствие. Тёмное, тяжёлое, полное какого-то смятения. И это отнюдь не радует меня.

— Мастер Дарий? — тихий голос Теи. Она появляется в дверном проеме, кутаясь в халат, волосы растрепаны ото сна. — Простите, я не знала, что вы приедете.

— Тея, — он кивает коротко. — Как ребенок? Связь стабильна?

— О да, господин. Они... неразлучны. — Тея бросает взгляд в сторону спальни. — Когда мальчик плачет — она бледнеет. Когда она грустит — он беспокоится. Словно чувствуют друг друга.

Они говорят тихо, едва слышно, но благодаря малышу я могу различить каждое слово.

— Интересно, — голос Дария звучит задумчиво. — А сама девушка? Как она себя ведёт?

— Тихо, господин. Почти не говорит. Всё время с малышом. Но я вижу... она сильная. И умная. Вчера я заметила, как она изучала замки на двери, окна. Не пытается бежать, но... изучает.

Сердце ёкает. Тея наблюдает за мной внимательнее, чем я думала.

— Это хорошо, — отвечает Дарий. — Значит, она понимает ситуацию, но не теряет надежды. Магистру это понравится. Это нам полезно.

— Господин… — голос Теи становится осторожнее. — А что с ней будет? Когда мальчик подрастёт?

Долгая пауза. Я напрягаюсь, пытаясь поймать каждое слово.

— Это зависит от многого, Тея. От того, насколько она будет полезна. От того, что покажут исследования связи.

— Исследования?

— Завтра приедет магистр Кассия. Будет изучать природу их соединения. Приготовься — девушка может плохо это перенести.

Кровь стынет в жилах. Какие исследования? Что они собираются делать?

Больше я не рискую слушать. Тихо отхожу от двери, качаю малыша, который беспокойно ворочается, чувствуя моё напряжение.

Через минуту решаюсь выйти. Делаю вид, что только что проснулась от голосов.

— Всё в порядке? — спрашиваю, выходя в коридор с ребёнком на руках.

Дарий оборачивается. Наши взгляды встречаются.

— Ты нормально устроилась? — голос тихий, низкий. Обманчиво спокойный.

— Да. Всё... хорошо.

— У тебя есть все, что нужно? С кормилицей вы поладили?

— Да. — киваю на Тею, которая осторожно отступает к своей комнате. — Она заботливая.

— Нужно поговорить, — в тесном коридоре голос Дария звучит низко и глухо.

Дарий кивает Тее, отпуская

И тут чужое присутствие возвращается. Едва ощутимо, но настойчиво. Кто-то пытается пробраться, пока щиты опущены. Магический след неровный, рваный, будто торопились. Золотистые нити силы тянутся ко мне, и мурашки бегут по спине, словно кто-то царапает под кожей, пытается коснуться моего сознания.

Дарий спокоен. Слишком спокоен — либо не замечает, либо притворяется. Молча входит в комнату, подходит к окну.

Поднимает руку. Короткий жест — и щиты вспыхивают с новой силой. Чужое присутствие обрывается, словно ножом отрезали.

— Что-то случилось? — спрашиваю прямо, и боюсь услышать ответ.

Он оборачивается, и внимательно смотрит мне в глаза.

— Магистр хочет знать... развиваются ли способности ребенка. И твои.

— Мои?

— Ты впитала больше силы, чем кто-либо за столетие. Амонтис считает, что связь с младенцем может это усилить.

Слова об исследованиях эхом отдаются в голове. Эта мысль сверлит сильнее прочих.

Дарий протягивает руку к ребенку — видимо, хочет проверить связь, понять природу силы.

И малыш вдруг выгибается в моих руках. Его глаза вспыхивают неестественно ярким голубым светом — не детским, словно смотрит не младенец.

Браслеты на моем запястье трещат, металл раскаляется. Сквозь младенца ко мне рвется сила — чистая, первозданная, такая мощная, что воздух вокруг нас начинает мерцать.

Дарий резко отдергивает руку, отступает на шаг.

— Он... защищает тебя, — шепчет, и в голосе не только удивление, но и что-то похожее на страх. — Как это возможно?..

Стоит Дарию отойти на шаг, малыш успокаивается, глаза снова становятся обычными, детскими. Но сила не уходит полностью — остается тонкой нитью между нами, тёплой и живой.

Страх, который я сдерживала всё это время, вдруг прорывается наружу. Слова об исследованиях, о том, что завтра приедет Кассия, холодный расчёт в голосе Дария — всё это обрушивается на меня.

— Дарий... — голос дрожит. — Простите, но... что будет с ним?

Дарий поворачивается.

— Я знаю, что не имею права спрашивать, но... — прижимаю малыша крепче, — он же совсем маленький... они не причинят ему вреда?

Лицо Дария остается непроницаемым.

— Прошу Вас, — шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я понимаю своё положение. Я знаю, что моя жизнь зависит от него, что я здесь только благодаря нашей связи. Но он... он ни в чём не виноват.

— Твоё беспокойство понятно, — голос Дария становится ещё холоднее. — Но неуместно.

— Я не прошу пощады для себя, — продолжаю отчаянно. — Но он ребёнок! Что Совет хочет от младенца?

— Не твоё дело.

Слова обжигают, но я не могу остановиться.

— Если... если наша связь больше не понадобится... если найдут способ обойтись без меня... что станет с ним?

Дарий молчит долго, изучающе смотрит на меня.

— Ребёнок Валенс обладает силой, которая принадлежит Совету, — наконец говорит он. — Всё остальное — не твоя забота. Твое дело молчать и делать то, что прикажут. Помни об этом.

Я понимаю — на этом все.

Опускаю голову.

— Простите, — говорю я, глотая тихие слезы.

Дарий подходит к двери и берется рукой за дверную ручку, но вдруг останавливается.

Говорит, не оборачиваясь, деловым тоном:

— Кстати, Аника. Для документов Совета ребенку нужно имя. — Он замолкает, словно раздумывает. — Пусть его имя будет Валериан.

Больше ничего не говоря, он уходит, оставляя меня ошеломленной.

Дверь захлопывается. Замки лязгают.

А я стою посреди комнаты, и сердце замирает.

Валериан.

То самое имя, которое выбрала Лейла в далёкий летний день.

Прижимаю малыша крепче, и слёзы жгут глаза.

Дарий помнит. Он помнит даже детские мечты Лейлы.

Что это может значить?

Лейла

Сумрак Пепельной пустоши густеет с каждым шагом. Падающий пепел щиплет глаза, заставляя щуриться. Обхожу стороной скопления старателей у источника воды — лишние встречи ни к чему. И хоть они вряд ли увидят мое лицо, скрытое под капюшоном, все равно держу облик Дары на всякий случай.

Кузница встречает меня темными окнами. Сердце на мгновение замирает. Стараюсь отогнать от себя нарастающее ощущение, что Сайруса здесь нет.

— Сайрус? — мой шепот тонет в мертвой тишине.

Никакого ответа. Только где-то вдалеке, в расщелинах скал, раздается скрежет — мракоплавы точат когти о камень, готовясь к ночной охоте. От этого звука кожа покрывается мурашками.

Где же он? Что, если Гарт...

Нет. Я отгоняю эту мысль, но она возвращается, острая, как осколок бритвы.

Наваливаюсь на тяжелую дверь и мне удается протолкнуть ее внутрь, чтобы была возможность войти. Приходится использовать изрядную часть силы последнего оставшегося у меня камня, просто чтобы не упасть от усталости.

Ноги подкашиваются. Я опускаюсь на корточки у потухших углей, и пальцы сами тянутся высечь искру. Источник силы в груди откликается неохотно — тяжелый, как камень, холодный. Маленький огонек вспыхивает, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Он просто ушел на разведку. Он вернется. Нужно просто подождать.

Но паника уже пускает корни, разрастается, душит. Что, если это ловушка? Что, если Гарт все узнал? Что, если...

Я сбрасываю облик Дары, как тесную маску. Мое настоящее лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами — отражается в начищенном до блеска лезвии кирки прислоненной к стене. Обхватываю колени руками, прижимаюсь лбом к коленям. Считаю удары сердца. Сто. Двести. Триста...

Змей внутри шевелится лениво, недовольно. «Ты тратишь силы на страх. Глупая человеческая слабость».

— Пожалуйста, прекрати, — шепчу я в пустоту.

Время тянется, как расплавленная смола. Пятьсот ударов. Тысяча. Сумерки за окнами сгущаются.

Скоро заметят мое отсутствие в бараке. Крюк, эта мелкая крыса, наверняка уже шныряет, высматривая, чем бы поживиться. Надо возвращаться, но...

Скрежет снаружи. Тяжелые, неровные шаги. Волочится что-то металлическое.

Я вскакиваю, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Люди Гарта?

Вглядываюсь в сумрак и с облегчением вижу в дверном проеме знакомый силуэт.

— Лейла! — голос Сайруса хриплый, с надрывом. — Слава всем забытым богам, ты здесь.

Облегчение накатывает волной, подкашивает колени. Я делаю шаг к нему, но замираю. Он сдергивает маску, и я не могу сдержать вздох. Лицо — сплошной кровоподтек. Левый глаз заплыл. Губа рассечена. Из носа сочится темная кровь.

— Что... что с тобой? — мой голос ломается.

— Попал под обвал в старых штольнях, — он пытается улыбнуться, но выходит страшная гримаса. —

— Я собрала три сотни камней, — говорю я, вглядываясь в его лицо с радостью и тревогой одновременно. — Теперь нужно их вытащить, я могу нарисовать карту, чтобы ты мог найти…

Он качает головой.

— Лейла, — начинает он, и в его голосе столько усталости, что мое сердце сжимается. — Я проверил все пути. Старые штольни, через которые можно было вытащить камни минуя охрану, их больше нет. Обвал. Полностью завален проход.

Мир качается. Смертельная усталость дает о себе знать. Я хватаюсь за край стола и Сайрус подхватывает меня сильными руками, усаживая на стул.

— Нет... должен быть другой путь... — качаю головой я.

— И это еще не все, — он тяжело опускается на скамью, морщась от боли. — Десятый отряд... Я слышал разговоры надзирателей. Никто не вернулся с седьмого уровня.

Перед глазами встает лицо Грайма — молодое, полное надежды, когда я отдавала ему камни.

— Один вернулся, — шепчу я сквозь комок в горле. — Рольф. Он...

Сайрус молчит. Потом протягивает руку, и его пальцы накрывают мои.

— Мне жаль, Лейла. Я знаю, они были... они были хорошими людьми.

— Я дала Грайму камни, — слова вырываются сами. — Думала, это поможет. Думала... — голос срывается.

— Ты сделала все, что могла, — Сайрус сжимает мою руку крепче. — В этом проклятом месте мы не можем спасти всех. Но мы можем попытаться спасти себя.

Сострадание Сайруса жжет хуже упрека.

— Мне пора, — бросаю я. — Если заметят мое отсутствие..

— Подожди, — он встает, пошатываясь, и вытряхивает содержимое мешка. Несколько сверкающих белым костей мракоплава и горстка тусклых камней. — Это все, что я успел раздобыть сегодня.

Осторожно беру камни в ладони. Змей шевелится, словно чует добычу. Закрываю глаза, погружаюсь в глубину каждого камня. Слои энергии, запутанные и мутные, расправляются под моим касанием. Истинный свет пробивается сквозь наросты, разгорается ровным сиянием.

— Ты стала делать это гораздо быстрее, — удовлетворенно рычит змей. Похоже, он уже не злится на меня. От этого и от сияния истинного света на душе становится теплее. И появляется что-то вроде надежды, пока не оформленной, но нарастающей.

— Ты учишься. Хорошо. Может, из тебя еще что-то выйдет.

Когда открываю глаза, камни сияют чистым светом. Беру маску Сайруса, вставляю три из них в гнезда. Амулет его матери в центре маски откликается, усиливая сияние.

— Позволь, — прикладываю маску к его лицу, стараясь не причинить боль и осторожно застегиваю ремешки на затылке.

Свет проникает в раны, и я вижу, как затягиваются порезы, бледнеют синяки. Сайрус закрывает глаза, и на миг его лицо расслабляется.

— Спасибо, — шепчет он.

— Истинный свет любит этого человека, — шепчет змей.

А в моей голове вертится одна мысль.

— Бугай, — говорю я внезапно.

— Что?

— Глава первого отряда. Он жадный. Он явно жаждет свою долю с особых камней. — Мысль сама собой складывается в призрачный план в голове. — Что если использовать его алчность?

Сайрус прищуривается, размышляя.

— Ты хочешь водить его за нос, как Гарта? Рискованно.

— Зато действенно. Он сам вынесет камни из шахт, если будет уверен в выгоде. А потом, мы поможем ему от них избавиться.

Долгая пауза. Потрескивает уголь в камине.

— Бугай жестокий человек, возможно, куда хуже Гарта. И это очень рискованно. — вздыхает Сайрус. — Я боюсь за тебя.

— Я смогла пережить этот день, и никто не заподозрил, что я не та, за кого себя выдаю, даже Рольф. — говорю я. — Люди верят в то, во что проще верить. А уж если в дело вступает жадность, люди и вовсе слепы. Гарт был настолько глуп, что показал ему освобожденные камни. Я чувствую, что Бугай хотел бы занять его место, ему кажется, что с ним обошлись несправедливо. И это нам на руку.

Сайрус задумчиво смотрит на меня, тускло мерцают красные всполохи от камней в его маске.

— Ты изменилась, — говорит он тихо. — Стала... тверже.

— Это место меняет всех, — отвечаю я, подходя к двери. — Вопрос только в том, во что мы превратимся. В жертв или в тех, кто выживет.

Рука на дверной ручке. Оборачиваюсь.

— И еще, Сайрус. Твоя репутация единственного, кто выжил после попытки побега... Думаю, пора использовать страх, который ты внушаешь. Все боятся тебя. Это козырь, который мы еще не разыграли.

Он кивает медленно, и в его глазах я вижу проблеск той же решимости, что горит во мне.

— Будь осторожна, Лейла, — говорит он, подходя ближе.

— Хорошо, — твердо отвечаю я, кивая. -- И ты тоже.

Облик Дары обволакивает меня, как вторая кожа, и я выхожу в темноту, сжимая в руке пару сияющих камней, что дал мне Сайрус.

Утреннее построение почти закончено, когда я его замечаю.

Рольф.

Он выходит из барака, и каждый шаг отдается в его лице мучительной болью. Левая рука висит неестественно, плечо скошено вниз — явно вывих или перелом ключицы. Лицо — бледная, почти восковая маска, на щеках запеклись темные полосы крови. Под правым глазом зияет рваная рана, края которой стянуты грубыми нитками — чья-то неумелая работа. Он молча, словно тень, пристраивается в самый конец строя, стараясь не привлекать внимания.

Серый рассветный свет Пустоши делает его лицо еще более изможденным. Кожа натянута на скулах, глаза запали глубоко в орбиты. Но в них все еще горит тот же непреклонный огонь, что помог ему выжить там, где вчера погибли остальные.

— Только калеки нам тут и не хватало, — шипит рядом Жила и смачно сплевывает в серый, похожий на прах пепел.

Ледяной холодок пробегает по спине. Инстинктивное желание подойти, подставить плечо, помочь, я гашу в себе с усилием. Врастаю ногами в землю, превращаюсь в камень. После вчерашнего любое проявление сочувствия будет равносильно признанию. Один неверный шаг — и хрупкое здание моего плана рухнет, погребя под собой все надежды на побег.

Вокруг нас постепенно собирается первый отряд. Двадцать человек, каждый из которых считает себя элитой рудников. Их лица жестки, глаза хищны. Они смотрят на Рольфа с плохо скрываемым презрением, словно на падаль, которую принесло течением к их чистому берегу.

Крюк, стоящий в

— Интересно, сколько он протянет? Ставлю — не больше двух дней. Похож на ходячий труп.

Другие начинают перешептываться, делать ставки. Их голоса сливаются в отвратительное жужжание, похожее на звуки, которые издают мухи над гниющим мясом.

Бугай, гремя тяжелыми сапогами, проходит вдоль строя. Его единственный глаз, хищный и цепкий, впивается в Рольфа, обводит его с головы до ног с таким видом, будто оценщик разглядывает хромую, ни на что не годную лошадь.

Останавливается прямо перед ним.

— Вижу, наш герой решил не отлеживаться, — голос главы отряда сочится ядом, прикрытым тонкой пленкой фальшивого одобрения. — Похвально. Но первый отряд тащит на себе все рудники, потому что на его плечах нет мертвого груза.

Рольф встречает его взгляд спокойно, не моргая. В его позе нет ни вызова, ни покорности — только холодная решимость человека, который уже прошел через ад и знает себе цену.

— Он справится, — слова вырываются сами, резкие, как удар хлыста.

Я выпрямляюсь, встречая взгляд Бугая с наглостью, позаимствованной у Дары. В груди колотится сердце — что я делаю? Но останавливаться уже поздно.

Ухмылка на лице Бугая становится шире, так что повязка на глазу топорщится и виден край обезображенного века. Похоже, мой ответ его позабавил.

— Готова ответить своей башкой?

Он подходит ближе и пытливо смотрит на меня. В его взгляде я читаю не просто вопрос, а ловушку. Хитрую, продуманную, из которой нет выхода.

— Я... — начинаю я, но осекаюсь.

Что я могу сказать? Что готова поручиться за человека, которого едва знаю? За человека, который ненавидит ту, чей облик я ношу?

— Я вижу, что ты уже не первый раз рвешься помогать, — продолжает Бугай, смакуя каждое слово. — Видать в десятом ты к нему сильно прикипела. Не знал, что ты так сентиментальна. Что же, теперь будете работать вместе.

Мой план на сегодня — сотня камней для Бугая, чтобы зацепить его на крючок жадности — только что сгорел дотла. С Рольфом на хвосте я не смогу отойти в сторону, не смогу использовать свой дар. Не смогу делать то, ради чего все затевалось.

— Подожди... — пытаюсь я исправить ситуацию, чувствуя, как волна досады на собственную несдержанность поднимается изнутри.

Недовольное рокотание Змея в глубине сознания только усиливает это чувство.

— Кажется, я не спрашивал, — ледяной тон Бугая режет острее ножа. — А приказывал. Выполнять!

Стискиваю зубы так, что сводит скулы. Воздух Пустоши становится еще более едким, забивает горло пеплом и горечью.

Могу ли я доверить Рольфу свою тайну? А хорошо ли я вообще знаю этого человека? В конце концов, он выжил там, где погибли все остальные. Может быть, он выжил именно потому, что готов на все ради выживания?

— Доверие очень опасно, — шепчет Змей, холодный и рассудительный. — А сломленные люди вдвойне опасны. Они цепляются за любую возможность, лишь бы выжить.

Бугай делает шаг ко мне, понижая голос до грязного, отвратительного шепота. От него несет перегаром и потом, смешанным с металлическим привкусом крови.

— И помни, Дара. Сегодня я жду не только норму. Я жду сотню красных. Иначе будет плохо. Очень плохо. Гарт больше не будет ждать.

Его дыхание обжигает щеку. В единственном глазу плещется жадность, смешанная с жестокостью.

Я лишь коротко киваю. Он издает короткий, гортанный звук, похожий на хмыканье довольного зверя, и отворачивается. Ловушка захлопнулась.

Теперь я почти уверена — Бугай хитрее, чем я думала. Он приставил ко мне человека, который будет следить, и кто знает, может быть, они уже договорились? Может быть, Рольф уже с ним заодно?

Теперь Бугаю останется только ждать. Ждать, когда я совершу ошибку и доверюсь Рольфу. А я не могу ее совершить. Но и не выполнить приказ тоже не могу. Круг замкнулся.

Мы идем в шахту позади всех. Рольф хромает, но упрямо держится рядом. Его дыхание хрипловато — видимо, есть проблемы с ребрами. Но он не жалуется, не просит замедлить шаг.

Гнетущая тишина давит на плечи. Я погружена в свои мрачные мысли, пытаясь найти выход там, где его нет. Змей молчит, но я без того отчетливо ощущаю его недовольство моим необдуманным поступком.

— Не переживай, дитя, — вдруг шепчет он у меня в сознании, почти издевательски. — В крайнем случае его можно убить и забрать его сильную душу.

— Пожалуйста! — прошу я про себя, надеясь, что он это несерьезно.

— Я никогда не был и не буду обузой, можешь не беспокоиться, — вдруг раздается хриплый голос Рольфа. — Я тебя не замедлю.

Он говорит это, глядя прямо перед собой. Не мне. Просто в пространство. Но в его голосе слышится что-то еще…

Вскоре зияющая пасть рудника поглощает нас, мы входим последними, под неодобрительные взгляды надзирателей.

Холодный, сырой воздух обволакивает кожу липкой пленкой. Стены покрыты слизью — продуктом жизнедеятельности каких-то подземных организмов. Она фосфоресцирует в темноте тусклым, болезненным светом.

Шаги остальных уже затихли впереди, их голоса растворились в гулких коридорах. Мы остались одни, и до нас долетают лишь отзвуки обманчивого эха.

Достаю фонарь. Тусклый свет желтого камня выхватывает из темноты щербатые стены и влажные подпорки. Дерево почернело от времени и влаги, покрылось наростами какого-то грибка. Местами балки треснули, и из трещин сочится ржавая жидкость.

Сейчас нужно сосредоточиться. Просто работать, как обычно. Думать только об инструментах и камнях. А дальше — будь что будет. Я свой выбор уже сделала.

— Зачем ты пошел? — спрашиваю я, пытаясь заглянуть в глаза Рольфу.

— Потому что не привык быть в долгу. Тем более в долгу у такого человека, как Бугай, — хрипло говорит он. — Сегодня он предлагает отдых, а завтра предложит сунуть голову в петлю.

Он как будто хочет сказать еще что-то, но видимо сдерживается.

— Уверен, что сможешь работать?

Рольф перехватывает мощными руками кирку, и я даже в тусклом свете фонаря вижу, как белеют костяшки его пальцев, а под одеждой бугрятся мышцы. Как бы сильно он ни был ранен, он все еще один из сильнейших старателей. Я прекрасно помню, как раньше он размалывал породу, работая за десятерых, без устали, без сомнений.

— Нам сегодня нужно найти очень много, — говорю я и украдкой впитываю чуть больше силы красных камней, припрятанных в потайном кармане. — Я сильно задолжала Бугаю…

Словно случайно касаюсь Рольфа и передаю ему часть своей силы

Замечаю, что плечи его как будто расправляются, а смотрит он вперед более уверенно. Дыхание становится ровнее, хрип в легких почти исчезает.

— Сколько найдем, все будет наше, — бросает он мрачно. — Я думаю, что вчера, после завала на нижних уровнях, сверху открылись новые проходы. Там еще никого не было, стоит отправиться туда и проверить.

В его голосе остается только деловитость, опыт старателя с многолетним стажем и больше ничего. Я знаю, что он продолжает ненавидеть Дару, но предпочитает держать это глубоко внутри. Выживание у него на первом месте. Только поэтому он и выжил.

Несколько мгновений раздумываю. Стоит ли рисковать и соваться в неизведанные области? У меня были совсем другие планы. Но уверенный взгляд и решимость Рольфа толкают на риск.

«Что ты думаешь?» — спрашиваю я Змея.

Но Змей безмолвствует. Мне нужно принимать решение самой.

— А ты, я вижу, стал пободрее, — подначиваю я Рольфа так, как это сделала бы Дара. — Мне такой Рольф больше нравится. Показывай, куда идти.

Он только кивает и, ничего не отвечая, прихрамывая, ведет меня за собой в глубину подземного лабиринта.

Рольф ведет меня по извилистым тоннелям с уверенностью человека, который знает эти ходы наизусть. Его хромота почти незаметна теперь — переданная мной сила делает свое дело. Он движется бесшумно, как призрак, каждый его шаг выверен и точен.

В этой части рудников я еще не была. Стены здесь другие — более древние, покрытые странными узорами, которые могли появиться как естественным путем, так и быть высечены чьими-то руками тысячи лет назад. Воздух становится плотнее, насыщеннее. В нем витают запахи, которых нет в обычных шахтах — металлический привкус, сладковатый аромат неизвестных минералов, что-то едва уловимое, но тревожащее.

Благодаря помощи Змея я отчетливо вижу в стенах жилы красных камней — не слишком богатые, всего по нескольку штук. Они мерцают сквозь породу, как капли застывшей крови. Но я не решаюсь остановить Рольфа. Понимаю — сегодня нам нужно найти большую жилу, куда больше этих мелких вкраплений, чтобы выполнить невыполнимое.

Рольф останавливается у развилки, изучая три прохода. Он внимательно осматривает каждый вход, ноздри раздуваются, словно он принюхивается к воздуху.

— Здесь, — он указывает на левый ход. — Воздух другой. Свежее.

Мы углубляемся дальше. Потолок становится выше, стены расширяются. Временами нам приходится карабкаться по осыпям, перепрыгивать через трещины в полу. Рольф помогает мне, не говоря ни слова, его сильные руки подхватывают, когда я оступаюсь.

Спустя полчаса мы, наконец, доходим до свежего пролома в стене. Камни вокруг отверстия острые, с блестящими гранями — разлом произошел недавно. Память Дары услужливо подсказывает — раньше этого прохода точно не было.

Рольф останавливается, изучая пролом. Его лицо напряжено, в глазах читается внутренняя борьба.

— Этого пролома раньше не было, — в его голосе звучит волнение. — Нужно проверить

Борюсь с внутренним сопротивлением. Может ли Рольф ударить Дару в спину, а потом бросить здесь умирать? Изучаю его лицо в желтом свете фонаря. Усталость, боль, но не предательство. Если я что-то понимаю в людях, Рольф не такой человек.

— Я пойду, мне будет проще, — бросаю я и начинаю карабкаться вверх.

Пролом оказывается довольно широким, но неровным. Острые камни цепляют одежду, царапают кожу. Но мне помогает предвкушение, я чувствую, уже почти вижу, что там есть что-то…

Змей медленно просыпается, и на меня давит его растущее напряжение. Это напряжение нарастает с каждым метром, который мы преодолеваем. Что-то здесь не так, но что именно — пока непонятно.

Рольф карабкается следом. Несмотря на раны, он движется уверенно. Его дыхание ровное, без хрипа — моя сила продолжает действовать. Иногда он останавливается, прислушивается к звукам, которые я не слышу.

— Зачем? — голос Рольфа звучит в узком проходе глуше обычного. — Зачем ты помогла мне?

Резко останавливаюсь. Поднимаю фонарь, и его желтый свет выхватывает из темноты его лицо. Измождение и боль, но что-то еще — недоумение? Благодарность? Или подозрение?

— У меня не было выбора, — отвечаю интонациями Дары, вкладывая в голос привычное ей холодное раздражение.

Но слова звучат фальшиво даже для меня. Рольф это чувствует.

— Я же помню тебя, — он опирается о стену, тяжело дыша. — Помню все. Помню, как ты называла таких, как я. Балласт. Отработанный материал. Мусор.

Его слова бьют точно в цель. Фонарь в моей руке дрожит, тени уродливо пляшут по стенам. Внутри все сжимается от боли — не моей, а Дары. Ее воспоминания, ее слова, ее жестокость.

Да, настоящая Дара думала именно так. Но думала она так не всегда. В глубине ее памяти есть и другие моменты — когда она была просто испуганной девочкой, которая цеплялась за выживание любой ценой.

— Люди меняются, — говорю я тише, чем хотела.

Голос предательски дрожит. В нем слишком много чувства для холодной Дары, и Рольф это замечает.

Поворачиваюсь и быстро карабкаюсь дальше, инстинктивно впитывая свет из камней в потайном кармане. Нужно уйти от его пронизывающего взгляда, который видит слишком много.

Как только оказываюсь в расширении прохода, мир вокруг меня меняется. Воздух становится вязким, липким, как густой мед. Температура падает на несколько градусов. Появляется тошнотворно-сладковатый запах, как от гниющих фруктов, но с металлическим оттенком.

Но важнее другое — на расстоянии нескольких метров я вижу то, что заставляет сердце биться быстрее. Ярко светящаяся жила красных камней, самая богатая из всех, что мне доводилось видеть, их свет почти пробивается сквозь породу.

Я улыбаюсь и оглядываюсь на Рольфа.

Но мою радость от находки мгновенно омрачает рычание Змея:

— Плохое место. Я чувствую что-то... неправильное.

— Что? — мысленно спрашиваю я.

Впервые слышу в голосе Змея что-то очень человеческое, чего раньше никогда не было. Страх? Тревогу? Древний ужас перед чем-то.

— Запах скверны. Нужно уходить.

Полосы на теле начинают тяжело вибрировать, передавая мне напряжение и настороженность Змея. Но богатство жилы затмевает осторожность. Здесь достаточно камней, чтобы выполнить требование Бугая, накопить запас для Сайруса и еще останется с излишком. Одна эта жила может стать нашим путем к свободе!

Стараясь не обращать внимания на предупреждения, протягиваю руку Рольфу, который уже почти вскарабкался.

— Мне не нужна твоя помощь, — говорит он резко.

В его голосе слышится что-то еще — смущение? Он не привык к

— Там кое-что есть, я чувствую, — говорю я, указывая на светящуюся жилу. — Ты был прав насчет новых проходов.

Иду вперед, освещая дорогу фонарем. Острые камни хрустят под ногами, оставляя белые царапины на подошвах. Температура продолжает падать. Дыхание начинает виднеться в воздухе тонкими облачками пара.

Холод пробирает не просто до костей — он забирается в душу, в самые потаенные уголки сознания. Змей прав, здесь что-то не так. Чувство знакомое, но из-за отвлекающего сияния красных камней не могу сосредоточиться на нем.

— Дара, подожди! — окрик Рольфа звучит встревоженно.

Он остановился в нескольких шагах от входа в пещеру, его лицо напряжено.

— Что-то не так.

Но я уже не слышу его предупреждений. Что-то тянет меня к светящейся стене, приказывает приближаться. Ноги движутся сами собой, словно я марионетка в чужих руках.

Трогаю пальцами поверхность породы и чувствую вибрацию, пронизывающую камень насквозь. Она идет из глубины, из самого сердца земли. Ритмичная, как сердцебиение чудовищного зверя.

Иду вдоль стены, завороженная открывающимся богатством. Змей внутри меня разрывается от ярости, но его голос становится все более далеким. Что-то заглушает его предупреждения, замещает его влияние своим собственным.

— Возьми их! — шепчет чужой голос в голове. — Возьми все! Ты достойна этого богатства! Ты заслужила его!

Не осознавая в полной мере происходящего, поднимаю кирку высоко над головой. Сила, впитанная из припрятанных камней, течет по венам, усиливает удар во много раз.

Кирка врезается в породу с силой молнии. Камень раскалывается, обнажая внутренности жилы. Красные тирсы сыплются к ногам, как капли застывшей крови.

Дрожащими пальцами собираю сверкающие камни и высыпаю их в мешок на поясе, больше ни на что не обращая внимания. Мир сужается до размера горстки самоцветов. Все остальное — голос Рольфа, рычание Змея, скрип расходящейся породы — растворяется в ошлушительном шуме бездонной силы.

Бью в стену снова и снова, высекая искры. Каждый удар приносит новые камни, каждый камень усиливает жадность. Дыхание становится хриплым, руки покрываются кровавыми мозолями, но я не могу остановиться.

И тогда происходит то, чего я не ожидала.

Кирка пробивает не просто породу — она вскрывает что-то скрытое, запретное. Из глубины стены вырывается холод, который заставляет кровь стынуть в жилах.

Боль — ослепительная, всепоглощающая — пронзает каждую клеточку тела раскаленной иглой. Линии на шее вспыхивают огнем, словно по ним пустили электрический ток. Мир окрашивается в красный цвет, но не цвет камней, а цвет крови, цвет смерти.

Падаю на колени так резко, что каменная крошка впивается в кожу сквозь грубую ткань.. Мир качается, плывет, распадается на осколки.

Линии на моем теле пылают болезненным светом, розовое сияние пробивается сквозь грубую ткань робы. Облик Дары начинает таять — черты расплываются, текут, как воск под пламенем свечи.

И тут я вижу, как розовое сияние выплескивается из меня, вырывается яростной лентой чистой энергии.

В стене появляется чудовищных размеров трещина, и сквозь нее я вижу то, что заставляет душу сжаться в ледяной комок. То, что не видела до этого, ослепленная сиянием сотен красных камней.

Черные тирсы. Огромная жила черных камней, которые не светят, а поглощают свет с неистовой яростью. Камни, от одного вида которых хочется кричать и бежать без оглядки.

Что я наделала?

Яростная розовая лента бьет в черную жилу, и проклятые камни начинают трескаться с мерзким скрежетом. Звук похож на ломающиеся кости — влажный, хрустящий, неправильный. От него волосы встают дыбом, а по коже бегут мурашки.

Порода вокруг черной жилы начинает осыпаться. Сначала мелкие камешки, потом более крупные обломки. Потолок трещит, готовясь обрушиться.

— Дара! — голос Рольфа звучит подобно раскату грома.

Но я его почти не слышу. Сознание тонет в буре эмоций, захлестывающих меня. Отвращение к скверне, которую я вскрыла. Ненависть к силе, которая использовала меня. Боль от осквернения чего-то священного.

Сильные руки хватают меня, тащат прочь от разрушающейся стены. Рольф — несмотря на раненую руку, несмотря на боль — почти несет меня на себе. Его дыхание хриплое, рваное, но он не останавливается.

— Держись! — кричит он, когда очередной обломок попадает мне в плечо.

За спиной грохочет и рушится целый мир. Тоннель обваливается с ревом раненого зверя, погребая под собой черную скверну и красные богатства. Пыль заполняет воздух, делая дыхание невозможным.

Рольф прижимает мое лицо к своей груди, защищая от летящих камней. Его сердце бьется быстро, но ровно — сердце человека, который не впервые смотрит смерти в глаза.

— Чёрная жила… — рычит Рольф, рывком оттаскивая меня от провала в стене. — Проклятье!

Сердце бухает в ребра, грозя проломить грудную клетку. Впервые за вечность я ощущаю ледяную, тошнотворную пустоту там, где прежде вился Змей. Отшатнувшись от Рольфа, я судорожно, дрожащими пальцами ощупываю шею. Ничего. Лишь холодная гладкая кожа — там, где еще мгновение назад струилась сила.

Красный огонек пробивающийся из мешка с камнями на поясе, где они лежат, собранные в лихорадочном забытьи, — единственный источник света в этой кромешной тьме. Ледяная дрожь бьет не от холода — от зияющей, ноющей потери. Неужели он сгинул там, под завалом, поглощенный проклятой жилой?

Я пытаюсь вернуть себе облик Дары, но магия не отзывается. Пробую позвать Змея — в ответ лишь гулкая пустота в сознании. Словно его никогда и не было. Липкий ужас охватывает меня. Без ее облика я обречена.

Нет… Он не мог погибнуть. Я отгоняю эту мысль, отползая в сторону и прикрывая лицо ладонью, молясь, чтобы Рольф ничего не заметил.

— Что за… — его голос обрывается.

Слишком поздно. За годы в подземельях его глаза научились видеть в темноте, цепляясь за малейший отблеск. Он шагает ко мне, и я вижу, как недоумение на его лице сменяется тенью подозрения, а затем застывает маской чистого, первобытного шока. Он видит. Он видит меня.

Зажмурившись, я вбираю в себя всю красную силу из камней, отчаянно пытаясь соткать иллюзию. Без Змея это все равно что голыми руками черпать воду.

Бежать!

Я делаю шаг в сторону, еще один…

— Стой, — хриплый приказ Рольфа пригвождает меня к месту.

Рывок в сторону, но он быстрее. Сильные руки хватают за плечи, вжимают спиной в холодную, шершавую стену. Его дыхание — горячее, пахнущее пылью и тревогой — обжигает лицо.

— Что это за дьявольщина? — в его голосе смешиваются гнев и страх. —

Он не может произнести имя. Не верит.

— Отпусти, — шепчу я, и что-то в моем голосе — может, безмерная усталость — заставляет его разжать пальцы.

Он отступает на шаг, но взгляд его, тяжелый и напряженный, продолжает буравить меня. И в это мгновение рушится последняя преграда. Я сдаюсь. Плечи опускаются, и я медленно сползаю по стене, бесполезно пряча лицо в ладонях.

Молчание давит, густое, осязаемое. Слышно лишь наше сбитое дыхание и далекий шорох осыпающихся камней.

— Дара мертва, — наконец говорю я, когда сердце унимает свой бешеный стук. — Она погибла, спасая меня. Я носила ее облик.

Слова срываются с губ и тонут в темноте. С каждым из них становится невыносимо тяжело и одновременно немыслимо легко. Больше не нужно лгать.

— Не понимаю… — голос Рольфа растерян. — Лейла?

Имя повисает в воздухе — вопрос, приговор, невозможность, ставшая реальностью.

Он снова подходит, но на этот раз его прикосновение к моему плечу осторожное, почти боязливое, словно он боится, что я рассыплюсь прахом. Я достаю из мешка несколько красных камней. Их тусклый свет озаряет мое настоящее лицо — лицо Лейлы Валенс.

— Видишь?

Рольф застывает, словно обратившись в камень. Его глаза широко распахнуты, лицо под слоем въевшейся пыли становится пепельным.

— Но как… это возможно? — шепчет он. — Ты мертва. Я слышал… Они говорили…

— Они говорили правду. Я была мертва. Но мне помогли, — отвечаю я, и тепло камней в руке усмиряет дрожь в голосе.

Неосознанно, словно повинуясь инстинкту, я начинаю «распутывать» один из красных камней, упорядочивая слои энергии внутри. Спустя мгновение он вспыхивает ослепительным светом, заливая тоннель резким, чистым сиянием. Часть груза падает с души. Я все еще могу это делать. Значит, не все потеряно.

При появлении вспышки рольф отшатывается с приглушенным стоном, заслоняя привыкшие к почти кромешной тьме глаза.

— Не бойся, — говорю я мягко и впитываю щедрый истинный свет. — Это не опасно.

Тепло растекается по телу, унимая боль в ушибленном плече. Я вдыхаю мертвый воздух подземелья полной грудью. Источник внутри меня наполняется, но принять облик Дары по-прежнему не выходит.

Рольф стоит неподвижно, борясь с собой. В его взгляде — страх, недоверие, отчаянная надежда.

— Ты говорила, что одаренная, — произносит он наконец, — но я думал, все ваши силы здесь гаснут.

— Должны были, — киваю я. — Но мне помогли.

Он медленно опускается на корточки, вглядываясь в мое лицо в ярком свете камня. И вдруг его черты меняются. Стена недоверия в его глазах рушится.

— Это действительно ты, — выдыхает он. — Лейла Валенс. Живая.

Он качает головой, а потом на его лице проступает улыбка — первая настоящая улыбка, которую я у него видела. Она ломает суровую маску, как росток, пробивающийся сквозь камень.

— Я знал! — его голос становится тише, но в нем звучит торжество. — Я знал, что с Дарой что-то не так. Она… она стала другой. Добрее. А тогда, с Граймом… ты дала ему камни. Настоящая Дара никогда бы так не поступила.

— Значит, он сказал тебе, что камни от нее?

— Да, но я не поверил ему, думал он стащил камни из ее тайника…

Мы молчим. В его глазах столько тепла и облегчения, словно он нашел то, что давно считал потерянным навсегда. В его взгляде, помимо привычного упорства, зажглась вера, которой еще утром не было и в помине.

— Мне так жаль, что все они погибли, — говорю я.

Он протягивает руку и осторожно касается моей щеки, будто все еще проверяя, не иллюзия ли я.

— Лейла Валенс жива. Значит, это ты… ты делилась светом, когда я падал от усталости? Мне не казалось?

— Да, — киваю я, и слезы все-таки проступают на глазах.

— А настоящая Дара?

Сердце сжимается.

— Лордус. Он бросил ее к мракоплавам, — голос дрожит. — Она пыталась защитить меня. У нее был шанс уйти… но она выбрала другое. Пожертвовала собой. А потом…

Я осекаюсь. Ужас того дня встает перед глазами, и боль о потерянном ребенке взрывается внутри, разрывая душу. Я отворачиваюсь и прячу камень, чтобы скрыть слезы.

Рольф долго молчит, переваривая услышанное. Наконец тяжело вздыхает.

— Значит, в самом конце она вспомнила, кем была. До того, как это место ее сломало.

Он протягивает руку, помогая мне подняться. Его хватка теперь крепкая, дружеская.

— Я не могу поверить. Когда нас отправили на седьмой уровень… я думал о тебе. Что мы даже не попрощались. Ты была единственным лучом света в этом аду. И я был уверен, что они его погасили.

Я слышу, как скрипят его зубы, и лицо его на миг искажает неудержимая ярость.

— Что теперь? — спрашивает он, и в его голосе уже нет растерянности — лишь стальная готовность к действию. — Что мне делать с этим знанием? Как помочь?

И я понимаю, что могу ему верить. Что должна. В его глазах нет ни страха, ни осуждения — только решимость человека, нашедшего причину сражаться. Я вижу в них клятву, что он не предаст, даже ценой жизни.

— Мне нужно очень многое тебе рассказать, Рольф.

И я рассказываю. Пока слова льются из меня, я машинально достаю из мешка камень за камнем, распутываю их и откладываю в сторону. Темный тоннель наполняется светом. Я говорю обо всем, умалчивая лишь о Змее — он не позволил открыться даже Сайрусу, не стоит говорить о нем и Рольфу.

Я все еще надеюсь, что он жив, хотя сердце замирает от одной мысли о его гибели. Истинный свет, льющийся из камней, кажется, притупляет мою боль, и самые страшные слова я произношу почти бесстрастно, словно рассказывает кто-то другой. Особенно слова о моем ребенке.

— В его гибели виноват Гарт, — говорю я, не поднимая глаз, всецело поглощенная узорами света в очередном камне. Но я чувствую, как напряженно Рольф смотрит на меня, ловя каждое слово.

И вдруг треск и оглушительный грохот заполняет все пространство тоннеля.

Валуны завала взрываются, разлетаясь каменной шрапнелью, и в проломе возникает слепящая розовая лента, которая с немыслимой скоростью мечется из стороны в сторону.

И тут же жгучий огонь пронзает мою шею.

Я задыхаюсь, выгибаясь дугой, пока линии Змея прорезаются сквозь кожу раскаленным клеймом, пульсируя

— Лейла, что с тобой?! — Рольф пытается удержать меня, в его голосе звенит ужас.

— Змей… — хриплю я. — вернулся…

—Что за змей?

Розовые узоры расползаются по шее и плечам, их свет пробивается сквозь ткань одежды. Вибрация, пронизывающая тело, становится невыносимой, грозя вырвать душу. Змей разгорячен, но ярость его холодна и кристально ясна.

— Скверна, — рокочет голос в моей голове, и в нем гудит древний, как горы, гнев. — Тысячи лет мы истребляли ее, и вот она снова пробуждается в этом мире.

— Что происходит, Лейла? — Рольф трясет меня, но его голос тонет в реве силы.

— Я погасил черный свет, — с ледяным удовлетворением сообщает Змей. — И запомни, дитя: никогда не приближайся к подобному. Скверна высасывает души, оставляя лишь пустые оболочки. Вы оба едва не стали ее пищей.

Слезы облегчения текут по щекам. Он жив. Он здесь.

— Я думала, ты погиб…

— Мое предназначение — борьба со скверной. Но твое безрассудство едва не погубило нас обоих.

— Рольф спас меня, — выдыхаю я.

— Жаль, что теперь придется от него избавиться, он видел слишком много. Он видел меня.

Кровь стынет в жилах.

— Нет, пожалуйста… — шепчу я, с ужасом глядя в глаза Рольфу. Он отступает на шаг, словно почувствовав невидимую угрозу.

Из моего тела медленно исторгается шипящий жгут энергии, принимая форму мерцающей ленты. Каждое ее движение выверено, смертоносно и безжалостно.

— Нет! — кричу я, тщетно пытаясь удержать ее внутри.

— Он должен умереть, — спокойно констатирует Змей. — Не из жестокости — из необходимости. Рассказав о тебе, он обречет тебя на поимку. А мне придется искать нового носителя, столь же одаренного, как ты, что в этом проклятом месте почти невозможно. Выживание требует жертв. Его сильная душа послужит тебе пищей и наполнит меня силой. Подумай сама.

Рольф видит мое искаженное ужасом лицо. Он не слышит Змея, но понимает: сейчас произойдет нечто страшное. Он медленно расправляет плечи.

— Если собрался меня убить, — хрипло бросает он мерцающей ленте, — то знай: я не сдамся без боя.

— Храбрый, — почти одобрительно рокочет Змей. — Редкое качество. Но оно не изменит исхода.

— Прошу тебя! — Я падаю на колени. — Ему можно доверять! Он спас меня, он не предаст!

— Доверие — непозволительная роскошь, — отрезает Змей, и розовая лента вздымается, готовясь к удару.

Рольф видит мои мольбы, видит, как светящаяся смерть готовится нанести удар. Он не дрожит, не бежит. Он просто готовится встретить ее лицом к лицу, перехватывая кирку обеими руками.

И тогда, поняв, что мольбы бесполезны, я делаю единственное, что мне остается.

Я хватаю с земли острый осколок камня и прижимаю к своему горлу. Край впивается в кожу, выступает алая капля.

— Если ты убьешь его, — голос звучит твердо, как сталь, — я убью себя. В эту же секунду.

Змей замирает. Розовое свечение тревожно мерцает.

— Что?! — ревет он. — Ты обезумела? Ты не сделаешь этого.

— Проверь, — отвечаю я, нажимая сильнее. По шее стекает тонкая струйка крови.

— Лейла, нет! — Рольф бросает кирку и делает шаг ко мне. — Не смей! Что бы ни случилось, это того не стоит!

— Молчи! — рычу я, не сводя взгляда со Змея.

Лента света медленно опускается, и в голосе ее хозяина впервые слышится неуверенность.

— Ты… не посмеешь. Ты слишком ценишь жизнь.

— Я ценю правильные вещи. И правильно — защитить того, кто рискнул всем ради меня.

Тишина натягивается до предела. Я чувствую, как Змей борется с собой, взвешивая варианты. Наконец он издает звук, похожий на рычание загнанного в угол зверя.

— Проклятье! — взрывается он. — Проклятье на твою человечность! Хорошо! Будет по-твоему. Есть другой способ.

Я медленно убираю осколок, не веря своему счастью. Но не успеваю выдохнуть с облегчением, как розовая лента срывается с места и обрушивается на Рольфа. Он не успевает даже вскрикнуть — его тело выгибается дугой под ударом невидимой силы, и он с хрустом падает на камни.

— НЕТ! — кричу я, осознавая, что меня обманули. — Ты солгал!

Змей не отвечает. Он снова и снова бьет Рольфа жгутом света. Тело мужчины бьется в конвульсиях, пальцы до крови царапают камни, из уголка его рта течет кровь, но он не издает ни звука. Он лишь смотрит на меня, и в его глазах гаснет жизнь.

Розовый свет вспыхивает в последний раз и втягивается обратно в мою шею. Рольф обмякает и падает ничком. Под его головой мгновенно растекается темная лужа.

— Рольф? — шепчу я, подползая к нему.

Бросаюсь к телу, из последних сил переворачиваю. Лицо мертвенно-бледное, губы синие, глаза безжизненно смотрят в потолок.

— Ты убил его… — шепчу я, качая головой. — Убил…

— Смерть - это лишь начало.

— Он не дышит! — кричу я, прижимаясь ухом к его груди. Тишина. Сердце не бьется. Ничего. — Ты обещал…

Слезы капают на его холодное, как мрамор, лицо.

И в это мгновение Рольф делает резкий, судорожный вдох, словно всплывая из бездны. Его грудь вздымается, веки дрожат и медленно открываются. Взгляд мутный, потерянный, но живой.

— Лей… ла… — выдыхает он.

— Ты жив… — рыдаю я от облегчения.

Он медленно садится, и я вижу у него на груди, прямо над сердцем, сложный узор из розовых линий. Метка пульсирует мягким светом в такт его новому, сильному сердцебиению.

— Что это? — шепчу я, не веря своим глазам.

— Древний способ, — холодно поясняет Змей в моей голове. — Кровная клятва. Я проверил его душу. Каждое воспоминание, каждый помысел. Он и правда был готов умереть за тебя. Его верность оказалась чиста.

Я смотрю то на метку, то на измученное лицо Рольфа, и смысл произошедшего начинает до меня доходить.

— Это была… проверка?

— Это была печать, — поправляет Змей. — Теперь его жизнь принадлежит тебе. Предательство убьет его на месте.

— Что… со мной случилось? — хрипло спрашивает Рольф, глядя на свою грудь.

— Ты умер и родился заново, — отвечаю я, все еще не в силах осознать произошедшее.

— И запомни, дитя, — добавляет Змей, и его голос становится холоднее камня. — Никогда больше не

Ариана

Выследить дом, куда Дарий приезжает по ночам, оказалось на удивление просто. Несколько вечеров скрытого наблюдения — и его тайна уже не тайна

Мне даже не пришлось утруждать себя сложной маскировкой: глухое черное платье, траурная вуаль на лице и двое неприметных господ из частной сыскной службы, нанятых втайне от отца. Они вычислили это место еще до того,как я успела расплатиться за их услуги.

Магистр Амонтис полагает, что держит всё под контролем, но как же он заблуждается. Отец мой могущественен, порой кажется, он вездесущ, но даже он не замечает того, что разыгрывается у него под самым носом.

Знакомый силуэт выскальзывает из остановившегося экипажа. Дарий. Даже в этом скудном, безжизненном свете луны я бы узнала его походку из тысячи. Эту горделивую осанку, эти широкие плечи, эту уверенную поступь хищника. Он оборачивается, и на мгновение я вижу его профиль. Грудь болезненно сдавливает,.

Ненавижу…

Предательское сердце трепещет так отчаянно, что я прижимаю ладонь к корсажу, пытаясь унять трепет. Как же я его люблю. Люблю до полного безумия, до унизительной готовности простить ему всё.

Он останавливается перед домом, вскидывает руку. Какой отточенный, изящный жест, какие длинные, аристократичные пальцы… Я помню прикосновения этих рук. Помню, как они властно и нежно исследовали мое тело, как бережно держали мое лицо, когда он целовал…

Багровые всполохи защитных щитов, потрескивающие и яркие, послушно гаснут перед ним. Щиты высшего уровня. Непробиваемые. Не позволяющие пробиться внутрь ни одной из известных сил.

Дарий входит в дом как к себе, словно он здесь полноправный хозяин. Движения легкие, привычные словно он знает каждый камень этой кладки, каждую скрипучую ступеньку.

Сколько ночей он провел здесь, пока я, обезумев от тоски, ждала его, надеясь на мимолетную встречу?

Предатель.

Предавший единожды — предаст вновь и вновь. Дарий обманывает отца. Это очевидно. Обманывает так же бесстыдно, как когда-то обманывал меня. Ледяной клинок страха вонзается в самое сердце.

А что, если он никогда не любил? Что, если я была для него лишь удобной пешкой, ступенькой на пути к отцу? Что, если все наши украденные встречи, все поцелуи, весь горячий шепот о любви — от начала и до конца были ложью? Нет. Я отказываюсь в это верить. Он любил. Я это чувствовала.

Но тогда… тогда почему он здесь?

Память наносит удар, подобный разряду молнии. Тот подслушанный несколько дней назад разговор:

— Мы должны отправить кого-то, чтобы изъять дитя. Сделать это нужно как можно быстрее… Всё, что нам нужно, — это лишь кровь…

— Если вам будет угодно, магистр, я бы отправился туда сам… Я могу активировать артефакт прямо на месте, если Лейла еще жива.

Как же я ненавижу это имя. Что если там она? ЧТо если он вытащил ее из пепельной пустоши и прячет ее здесь, в тайне от отца?

Тошнота подступает к горлу. Я не хочу ее видеть. Не хочу быть свидетельницей его нежности, его заботы о ней и ее отродье. Но я не могу уйти, не могу заставить себя сдвинуться с места. Я должна знать правду, какой бы жестокой она ни была.

Жгучее любопытство, смешанное с разъедающей, как кислота, ревностью, толкает меня вперед. Я крадучись обхожу дом по периметру, ища окно, щель в ставнях, любую возможность заглянуть внутрь. Руки дрожат, дыхание сбивается. Я до смерти боюсь увидеть то, что ищу, но остановиться уже не в силах.

И вот, наконец, я вижу…

У окна, залитого призрачным светом магических камней, стоит девушка, качая на руках младенца. Я отчетливо вижу ее лицо, обезображенное шрамами. Глубокие, уродливые борозды пересекают щеки и лоб. Рубцовая ткань стягивает кожу, делая ее бугристой и неровной.

Отвратительное зрелище. Что за уродина?

И тут я вспоминаю.

Ведь это та самая девка, которую он притащил к отцу несколько дней назад, представив своей новой ученицей. Ее лица почти не было видно тогда из за капюшона, но это точно она.

Смятенное недоумение сбивает с толку. Где Лейла? Почему эта тварь держит на руках ребенка? Что, черт возьми, здесь происходит?

Может, Лейла все-таки мертва? Он не сумел ее спасти и привез только дитя? Тогда эта уродина… просто нянька? Кормилица? Но к чему тогда такая роскошь? К чему щиты высшего порядка и ночные визиты?

Или… или Лейла все же здесь, в одной из комнат? Больная, слабая, умирающая, а эта девка лишь прислуживает ей и ребенку?

От этой мысли внутри все переворачивается. Нет. Что угодно, только не это.

И все же… в движениях этой уродины есть какая-то странная, неуместная грация. Она нежно баюкает дитя, и по ее искалеченному лицу скользит тень улыбки. Теплой. Материнской. Словно это ее собственное ребенок.

Ребенок… Ярость скручивает желудок в тугой, болезненный узел, заставляя согнуться пополам. Чей бы он ни был — Лейлы или этой уродины, — он должен был быть моим! Это я должна была родить от Дария! Я должна была подарить ему сына! Я — дочь великого магистра, единственная достойная спутница для такого мужчины, как он, а не какая-то изуродованная тварь или мертвая предательница!

Вопросы бьются в голове, как встревоженные вороны в клетке. Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться.

Она что-то ласково шепчет младенцу, прижимая его к груди. Роскошная мебель, дорогие ткани, россыпи охранных камней, мерцающих по углам. Для нее — все самое лучшее. Дарий не жалеет средств на содержание своей… кого? Любовницы? Матери его ребенка?

А для меня… для меня оставались лишь украденные встречи в темных альковах, поспешные, голодные поцелуи и холодные объятия. Я тешила себя мыслью, что все это из-за отца, из-за страха, что наша тайна раскроется раньше времени. А что, если я была для Дария лишь мимолетным развлечением?

Тогда он еще большее чудовище, чем я смела вообразить.

Слезы обжигают глаза, но я сглатываю их, не давая воли слабости. Плакать бесполезно. Дарий сделал свой выбор. И неважно, кто стала его избранницей — призрак Лейлы или эта изуродованная тварь. Главное — не я.

Мерзавец. Он служит лишь собственным интересам, уж я-то знаю. И я расскажу об этом отцу. Пусть прозреет. Пусть узнает, какому предателю он доверился. Пусть покарает его так, как он того заслуживает.

Крохотные багровые молнии беззвучно пробегают по силовому контуру, а я все вглядываюсь в ее лицо.

Девчонка отворачивается от окна и подходит к двери. Ждет. Через мгновение в комнату входит Дарий. Они о чем-то говорят. Я напрягаю все свои силы, всю свою волю, пытаясь пробиться сквозь магический барьер, услышать хотя бы обрывок фразы, но все тонет в низкочастотном гуле щитов. Лишь зубы начинают ныть от нечеловеческого напряжения.

Нужно ждать. Ждать, пока он уйдет. Тогда можно будет попытаться проникнуть внутрь.

Я отступаю в тень, скрываясь за раскидистыми ветвями старой яблони. Пальцы до боли стискивают толстую ветку, ногти скребут по коре, сдирая ее, — вот бы это было ее горло.

Как он смеет?

Я отдала ему все: свою невинность, свою любовь, свою душу. Я убила ради него! Убрала Гариуса, чтобы освободить для него место помощника отца. Я солгала на суде, отправив Лейлу на верную смерть. Я сделала все, о чем он просил!

А что получила взамен? Холод. Равнодушие. И вот это — тайный дом с тайной женщиной и тайным ребенком.

За пеленой слез уже ничего не разобрать. Да я и не хочу больше видеть. Он приехал, чтобы развлечься со своей… кем бы она ни была. Я всхлипываю и грубо вытираю лицо рукавом черного платья.

С ветки тяжело срывается и глухо ударяется о траву перезревшее яблоко. Я наступаю на него каблуком, с мстительным наслаждением вслушиваясь в его гнилой хруст.

Нужно успокоиться. Взять себя в руки.

Невидимой тенью я вновь обхожу дом и замираю за углом. Сердце колотится в ребра, как пойманная птица. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Его экипаж все еще здесь, а значит, он не задержится на всю ночь — кучер ждет, выпуская в темное небо клубы дыма. Я заглядываю в одно из слепых, неосвещенных окон. Внутри пусто.

Я смогу проскользнуть внутрь. Нужно лишь улучить момент, когда он будет выходить и на несколько секунд опустит щиты.

От волнения и предвкушения мести перехватывает дыхание. Я замираю.

У меня будет только пара мгновений. Главное не струсить, когда придет момент.

Прижимаюсь к стене дома, готовлюсь рвануть к окну в ту же секунду, как погаснут щиты.

Руки потеют в перчатках. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь квартал.

И вдруг щиты гаснут, доносится скрип двери и шаги.

Дарий выходит из дома.

Сейчас!

Я бросаюсь к окну. Пальцы тянутся к раме в те драгоценные мгновения, пока щиты опущены.

Но вдруг красные молнии взрываются с новой силой. Жгучий, нестерпимый разряд пронзает руки до самого плеча.

Боль. Ужасная боль.

Сдавленный вскрик рвется из груди, и я отшатываюсь, почти падая на влажную от росы траву. Зажимаю рот ладонью, сдерживая готовый сорваться стон.

Щиты, словно живые, снова разгораются в полную мощь. Пальцы горят, их мелко и часто бьет дрожь. Сквозь тонкую ткань перчатки я чувствую, как под ней мгновенно вздувается обожженная кожа. Слезы унижения и боли застилают глаза.

Не успела. Проклятье, не успела!

Слышу твердые, уверенные шаги Дария. Осторожно, едва дыша, выглядываю из-за угла дома. Он идет к карете, не оглядываясь, — воплощение холодной целеустремленности. Садится внутрь, коротко стучит в крышу. Кучер понукает лошадей. Карета трогается с места, и цокот копыт по булыжникам начинает удаляться. Поворот за угол — и звук окончательно тонет в ночной тишине.

Уехал.

Выдыхаю.

Облегчение смешивается с горьким ядом разочарования. Шанс упущен. Но теперь я знаю, где он прячет свою тайну. Завтра я вернусь, но вернусь подготовленной. Я не из тех, кто сдается после первой же неудачи.

Выхожу из-за угла дома, машинально отряхивая складки черного платья. Нужно добраться до своей кареты — она ждет меня в двух кварталах отсюда. Медленно, почти бесшумно иду по пустынной улице, стараясь не стучать каблуками по камням.

Обожженные пальцы пульсируют болью, но это физическое страдание — ничто по сравнению с той раной, что кровоточит в моей душе.

Мне все равно, кто эта женщина. Мне все равно, чей этот ребенок. Они для меня не существуют. Я хочу лишь Дария. И если я не могу получить его, то не получит никто.

В голове, словно клубок змей, роятся мысли о мести. Я представлю отцу всю правду. Я заставлю Дария заплатить за каждое предательство, за каждую ложь. Я уничтожу всех, кто осмелился встать между нами.

Пусть он тешит себя мыслью, что может играть со мной. Пусть считает меня слабой, ослепленной любовью дурочкой.

Еще несколько шагов к тому месту, где меня ждет экипаж. Каблуки тихо постукивают по брусчатке. Домой. Нужно все обдумать. Решить, как использовать то, что я узнала. Как…

Железная хватка на плече.

Меня разворачивает так резко, что я теряю равновесие и едва не падаю. Сердце обрывается и летит в бездну.

Дарий.

Мир опрокидывается. Кровь оглушительно стучит в висках, заглушая все звуки. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот проломит ребра.

Как? Откуда? Я же видела… слышала… он уехал…

— Что ты здесь делаешь, Ариана?

Голос — лед. Незнакомый, чужой. Ничего общего с тем бархатным баритоном, что шептал мне слова любви. В глазах, которые я когда-то обожала, теперь ни капли тепла. Лишь холодная, концентрированная ярость и что-то еще… что-то, от чего по спине пробегает липкий, первобытный страх.

Мысли в панике разбегаются. Язык словно прирос к небу.

— Я… я просто…

Слова застревают в пересохшем горле. Боже, как глупо я выгляжу. Как жалко.

— Я просто… прогуливалась… — даже на мой слух это звучит неубедительно и фальшиво.

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь. Словно читает каждую мою мысль, каждую ложь, каждое движение души. Этот взгляд пронзает, раздевает догола, выворачивает наизнанку. И в нем нет ничего от того Дария, что клялся мне в любви.

— Прогуливалась, — медленно, с убийственной отчетливостью повторяет он, и в голосе его столько презрения, что хочется провалиться сквозь землю. — В час ночи. На окраине города. В черном платье с вуалью.

Каждое слово — удар хлыста. Паника затапливает разум. Руки начинают предательски дрожать.

Он все знает.

Видел мою слежку. Понял, что я стала свидетельницей его тайны. Возможно, он все знал с самого начала и просто дразнил меня.

— Дарий, я могу все объяснить…

— Пойдем, — рычит он, обрывая мою жалкую попытку оправдаться.

Не дожидаясь ответа, он хватает меня за руку. Пальцы сжимаются, как стальные тиски.

— Пусти! — я пытаюсь вырваться, но его хватка

Он не отвечает. Не слушает. Он тащит меня за собой, безжалостно, словно я тряпичная кукла, не имеющая ни веса, ни воли.

Мы поворачиваем за угол, и я вижу его карету. Ту самую. Она стоит в тени, ждет.

Значит… он никуда не уезжал.

Он все подстроил. Отправил пустой экипаж, а сам остался. Ждал меня.

Ледяная волна ужаса накрывает с головой. Я задыхаюсь.

— Садись, — бросает он, грубо толкая меня к открытой дверце.

Я почти падаю на мягкое бархатное сиденье. Дорогая обивка, знакомый запах кожи и его одеколона. Запах, который когда-то сводил меня с ума, а теперь смешался с липким, тошнотворным страхом.

Дарий садится напротив. Дверца захлопывается с резким, окончательным щелчком. Словно крышка гроба.

Карета качается и трогается с места.

В полумраке салона его лицо кажется высеченным из мрамора — прекрасным и безжалостным. До боли знакомым и абсолютно чужим.

— Не вздумай кричать, — говорит он тихо, и в голосе его столько холодной угрозы, что по позвоночнику пробегает дрожь.

Я сжимаюсь в углу, пытаясь стать меньше, незаметнее. Передо мной сидит незнакомец с лицом моего возлюбленного. Холодный. Расчетливый. Смертельно опасный.

И я понимаю: все эти месяцы я была слепой, наивной дурой, поверившей в красивые слова и пустые клятвы.

А теперь… теперь я в его власти. И я не знаю, что он со мной сделает.

— Куда мы едем? — голос дрожит, выдавая мой страх.

Дарий молчит. Лишь его пронзительный взгляд — холодный, чужой, испепеляющий. От этого молчания страх в груди разгорается в настоящий пожар. С языка готов сорваться ворох обвинений, горьких упреков, но все слова вязнут в горле колючим комом.

— Что ты там делала? — наконец спрашивает он. Голос низкий, безжизненный; он даже не смотрит в мою сторону.

Резким движением я сдергиваю с рук перчатки и прижимаю обожженные ладони к пылающему лицу, прячась от его взгляда, скрывая слезы. Что это за слезы? Обида? Горечь? Или ядовитый сплав любви и ненависти?

— Хотела увидеть шлюху, которую ты прячешь, — выпаливаю я, силясь придать голосу холодную сталь, но он срывается на жалкий, визгливый тон. Я не обвиняю — я жалуюсь.

К моему изумлению, в ответ он издает тихий, сухой смешок и отворачивается к окну. Мне тотчас становится легче дышать. Его взгляд теперь скользит по сонным, темным фасадам домов. Редкие фонари высекают в его глазах холодные искры и очерчивают безжалостный профиль.

Внутри все скручивает в тугой узел — желание, смешанное с ядом ненависти. Меня бы стошнило, не будь мой желудок пуст. Что он намерен делать со мной? Куда везет?

— Куда бы ты меня ни вез, отец найдет нас, и тогда… — начинаю я, собрав остатки храбрости.

— Найдет что? — он резко поворачивается, и в его голосе змеится неприкрытая угроза. — Твое тело в сточной канаве?

Кровь стынет в жилах. Он не может… он не говорит это серьезно…

— Ты… ты не посмеешь…

— Не посмею? — он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его ледяное дыхание на своей коже. — Глупая, наивная девочка. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что происходит на самом деле.

Страх парализует. Я не могу дышать, не могу пошевелиться. В его глазах пляшут хищные, беспощадные огни.

— Покажи руки, — вдруг приказывает он совершенно другим тоном.

— Что?

— Руки. Покажи.

Словно марионетка, я протягиваю дрожащие ладони. Он берет их в свои, внимательно изучая обожженные кончики пальцев. На одно лишь мгновение его лицо неуловимо смягчается.

— Идиотка, — бормочет он почти нежно. — Зачем полезла на щиты?

Его ладони теплеют. Целительная сила проникает в мою плоть, утоляя боль. Кожа на глазах затягивается, возвращая свою гладкость. Я смотрю на него, совершенно сбитая с толку этой сменой настроений. Только что он угрожал убить меня, а теперь лечит.

— Помнишь нашу первую встречу? — внезапно спрашивает он, и голос его звучит спокойно, почти ласково.

— Что?..

— В академии. Третий этаж, восточное крыло. Ты была так ослепительно красива, что я боялся дышать. Ты подошла и спросила, во сколько начинаются занятия по фокусировке. А я просто стоял и смотрел на тебя, парализованный страхом, что это видение исчезнет, стоит мне лишь сделать неосторожный выдох.

Окончательно сбитая с толку, я вглядываюсь в его лицо, которого коснулась едва заметная улыбка. О чем он говорит? Зачем сейчас? Он играет со мной? Но против воли я погружаюсь в воспоминания, как ни стараюсь их отогнать, проклиная тот день, когда встретила этого подонка.

Память вонзается в сердце тысячей раскаленных игл: его поцелуи, его слова, его объятия. Все смешивается в один невыносимый клубок любви и боли. Я вырываю руки из его ладоней, хватаюсь за живот и сгибаюсь пополам.

— Почему ты так жесток? — шепчу я, и горячие слезы скатываются на темную ткань платья.

— «Шестнадцать двадцать», — наконец выдохнул я тогда. Но ты не исчезла. Ты улыбнулась своей ослепительной улыбкой, взглянула на большие часы на стене и приложила палец к губам. Вот так.

Сквозь пелену слез я вижу, как он медленно касается указательным пальцем своих губ.

— Этот жест все решил, Ариана. В тот миг. И навсегда.

Я моргаю, и его лицо расплывается, словно я смотрю сквозь мутную линзу. Единственное, чего мне хочется в эту секунду, — чтобы он схватил меня, впился в мои губы, сорвал эту одежду прямо здесь, в карете…

— Будь ты проклят, — всхлипываю я. — Ненавижу тебя! Я все расскажу отцу!

— Конечно, я и не сомневаюсь, милая, — в его голосе нет презрения, которое я могла бы стерпеть. В нем жалость. Как к неразумному дитя. — Что ты собиралась сделать там, у дома?

— Ничего! — я наконец выпрямляюсь, убирая руки с живота. Тугой узел внутри ослабевает, и дышать становится легче. Я делаю глубокий вдох и вытираю слезы. И только сейчас осознаю: он без спроса влил в меня огромный объем силы, исцеляя не только ожоги, но и утоляя внутреннюю боль.

От этого понимания ярость взрывается во мне с утроенной силой.

Не думая, я размахиваюсь и со всей мочи бью его по лицу. Но стальная рука перехватывает мое запястье в сантиметре от цели. Он держит его твердо, но в то же время

— Ненавижу, — сдавленно шепчу я.

— Успокойся, — отрезает он жестоко и холодно. — Ты видишь лишь то, что лежит на поверхности.

— Я вижу тебя насквозь! Ты решил избавиться от меня, чтобы я не мешала твоим интрижкам!

Он ничего не говорит, лишь разглядывает меня с какой-то странной смесью жалости и досады. А потом отпускает руку и бросает взгляд в окно.

— Мы приехали, — невозмутимо отвечает он.

Я смотрю в окно. Огни заливают знакомый фасад. Это наше поместье. А у входа, на верхней ступени крыльца, стоит отец. Увидев карету, он неторопливо спускается нам навстречу, и наши взгляды встречаются. Голова идет кругом. Я ничего не понимаю.

Карета останавливается. Дарий выходит первым и подает мне руку. Словно во сне я принимаю ее и выхожу наружу, тут же опустив глаза, чтобы не видеть ледяного разочарования на лице отца.

— Магистр, — Дарий склоняет голову. — Прошу прощения за столь поздний час. Ваша дочь… немного заблудилась.

— Я знаю, — обрывает его отец. — Благодарю, что привез ее домой.

— Ариана, — голос отца строг, но в нем нет гнева. — Иди в свою комнату.

— Но отец… Я должна сказать тебе…

— Я сказал, иди в свою комнату.

Я бросаю последний взгляд на Дария. Он отвешивает мне формальный, холодный поклон.

— Спокойной ночи, леди Ариана.

Я почти бегом взлетаю по ступеням, молясь лишь о том, чтобы не споткнуться и быстрее скрыться от этого унижения. Он опозорил меня. Привез домой, как нашкодившего щенка. А отец. Он, похоже, совсем не удивлен и это ужаснее всего.

Едва оказавшись в своей комнате, я бросаюсь на кровать и зарываюсь лицом в подушку, позволяя беззвучным слезам душить меня.

Не знаю, сколько проходит времени. Кажется, целую вечность. Я чувствую, как кто-то входит в комнату. Отец.

— Отец, я… — начинаю я, но слова застревают в горле.

Он подходит, садится на край кровати и молча обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди, и плотина рушится. Все выливается наружу — боль, страх, унижение, любовь и ненависть.

— Я люблю его, — всхлипываю я ему в плечо. — Но он мерзавец, он использует меня! У него другая!

— Тише, дитя мое, — отец гладит меня по волосам, как в детстве. — Тише.

— Что мне делать, отец?

— Все будет хорошо, — только и говорит он. Неуклюже гладит меня по голове, а потом делает то, чего не делал много лет, — целует в лоб. — Спи. Поговорим завтра. Все совсем не так, как ты думаешь…

Он встает, но у двери оборачивается:

— Ариана... Тебе нравится тетушка Селина?

— Что? — я приподнимаюсь на локте, сбитая с толку. — При чем здесь...

— Просто спрашиваю. Она часто пишет, интересуется твоим здоровьем. Спокойной ночи, дитя.

Он уходит, оставляя меня наедине с этим странным вопросом. Что-то нехорошо ворочается в сердце, предчувствие, нарастающее, мрачное, но непонятное. Отец ведет себя странно.

Я проваливаюсь в беспокойный, рваный сон. Но внезапно словно невидимая сила выдергивает меня обратно в реальность.

В памяти взрываются слова Дария. Про первую встречу. Третий этаж. Восточное крыло. Занятия по фокусировке.

Но наша первая встреча была не там. Мы познакомились в саду у фонтана. Я читала вслух стихи, а он подошел и закончил строфу, на которой я запнулась.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Что это значит? Зачем он солгал?

Я лежу в темноте, лихорадочно прокручивая в голове его слова. Это не просто ложь. Это шифр.

Завтра. Шестнадцать двадцать. Третий этаж, восточное крыло.

Он назначил мне тайную встречу. А палец, приложенный к губам, — это приказ молчать…

Время тянется мучительно медленно.

Я сижу на краю кровати, пальцы судорожно сжимают подушку на коленях — ту самую, в которую выплакала все слёзы прошлой ночью. На атласной наволочке остались следы размазанной туши.

Часы на каминной полке отсчитывают секунды с механической жестокостью. Тик. Так. Тик. Так. Только полдень. Ещё четыре часа до... до чего? До очередного унижения? До новой лжи?

Встаю резко — подушка падает на пол.

Подхожу к туалетному столику красного дерева.

Зеркало в позолоченной раме безжалостно: опухшее лицо, воспалённые веки, глаза — два выцветших сапфира в оправе из красных прожилок. Губы искусаны до крови — вкус железа до сих пор на языке. Жалкое зрелище. Нельзя, чтобы прислуга видела меня такой.

Вода холодная, почти ледяная. Умываюсь методично, пытаясь снять отёки. Промакиваю лицо льняным полотенцем, затем аккуратно наношу рисовую пудру, маскируя следы бессонной ночи. Расчёсываю волосы. Закалываю простой серебряной заколкой в форме полумесяца — никаких драгоценностей, никакого блеска. Сегодня я — тень.

Выбираю самое скромное платье — тёмно-синее, почти чёрное при определённом освещении, с длинными рукавами и глухим воротом. Ткань тяжёлая, плотная — как броня из шёлка.

В зеркале теперь почти обычная Ариана Только взгляд выдаёт мою боль — пустой, потухший, как заброшенный маяк.

Нужно что-то съесть. Желудок сводит от голода — не помню, когда в последний раз что-то было во рту, кроме солёных слёз.

Спускаюсь по мраморной лестнице в малую столовую. Мартис, наш дворецкий, уже ждёт у резного буфета — седой, прямой как свеча, в безупречной ливрее.

— Доброе утро, мисс Ариана. Магистр уехал на рассвете.

— Что-то случилось? — сажусь на своё обычное место, спиной к камину.

Через высокие панорамные окна, занимающие всю южную стену, открывается вид на город — город тысячи шпилей. Черепичные крыши теснятся друг к другу, как чешуя дракона. Вдалеке, над морем остроконечных кровель, возвышаются башни Каменной Короны.

И там...

Сердце пропускает удар.

Из Чёрной башни — самой высокой и зловещей — в небо бьёт тонкая нить чернильной тьмы.

— Что это? — шепчу, не в силах отвести взгляд. Пальцы инстинктивно сжимают край стола.

— Не знаю, мисс, — Мартис ставит передо мной тарелку с омлетом, украшенным веточкой петрушки.— Началось на рассвете... Но магистр сказал, что беспокоиться не о чем. Небольшие возмущения магического поля. Он всё уладит.

Конечно, уладит. Отец всегда всё улаживает.

— Ах да, — Мартис достаёт из внутреннего кармана конверт с академической печатью. — Это доставили час назад. Гонец сказал — срочное уведомление для всех студентов.

Вскрываю письмо. Плотная бумага, витиеватый герб с грифоном и розой, печать ректора Валериуса:

«В связи

Откладываю письмо рядом с нетронутым прибором. Значит, весь день свободен. Весь день, чтобы терзаться сомнениями, прокручивать в голове вчерашний кошмар, представлять их вместе — Дария и эту... тварь со шрамами.

Пытаюсь есть, но омлет кажется резиновым, застревает в горле непрожёванным комком. Каждый кусок приходится запивать апельсиновым соком — кислота обжигает израненные губы. В животе всё сжимается от одной мысли о предстоящей встрече. Страх борется с желанием, отвращение — с неистребимой, проклятой любовью. Но поесть надо, иначе не будет сил. А силы понадобятся.

«Третий этаж, восточное крыло. Шестнадцать двадцать».

Слова Дария звучат в голове.

— Мисс плохо себя чувствует? — участливо спрашивает Мартис, наблюдая, как я ковыряю омлет серебряной вилкой. — Может, приготовить травяной отвар? У кухарки есть прекрасный сбор от головной боли.

— Всё в порядке. Просто... устала. Не спалось.

Отодвигаю тарелку. Больше не могу. Даже для видимости.

— Мартис, отец ничего не передавал для меня? Никаких... распоряжений?

Старый слуга задумывается, морщины на его лбу становятся глубже:

— Магистр лишь просил передать, чтобы вы оставались сегодня дома. Сказал, что на улицах может быть... неспокойно. И ещё велел запереть ворота и никого не впускать без его личного распоряжения.

Значит, если я пойду, мне придётся выскользнуть незаметно. Нарушить прямой приказ отца.

— Благодарю. Можешь идти. Я... мне нужно побыть одной.

— Как прикажете, мисс. Если что-то понадобится, зовите.

Глаза словно сами находят чёрный шпиль за окном. Тревожная нить тьмы теперь как будто стала шире, стала похожа на воронку, засасывающую свет. Очень странно. За три года в академии я изучила все виды магических аномалий, но такого не было ни в одном учебнике. Плохое предчувствие ворочается в груди, как больная птица. Что-то там происходит. Что-то страшное. Что-то знакомое…

В доме тишина — прислуга всегда ходит на цыпочках, когда хозяина нет. Слышно лишь мерное тиканье напольных часов в холле да редкие всхлипы ветра в каминной трубе.

Поднимаюсь обратно в свою комнату. Ноги ватные, каждый шаг даётся с трудом.

И тут меня пронзает мысль, холодная как сталь: а что, если это ловушка? Что, если Дарий решил окончательно избавиться от меня? Вчера в карете он был так жесток, так безразличен к моей боли. Угрожал...

«Хочешь, чтобы нашли твоё тело в сточной канаве? Или предпочитаешь бесследно исчезнуть?»

Его слова эхом отдаются в голове. Что, если он заманивает меня в пустую академию, чтобы...

Нет. Я больше не буду беззащитной овечкой, покорно идущей на заклание.

Опускаюсь на колени у массивного комода красного дерева, выдвигаю нижний ящик. Там, под стопкой нижнего белья — тайник, о котором не знает даже отец. Бархатный футляр холодит пальцы.

Материнское наследство лежит на алом бархате, как спящая змея. Кинжал ведьмы. Клинок из рассветной стали — металла Элинских кузнецов, лёгкого как пёрышко, но способного пробить любые, даже магические доспехи.

«Леди должна уметь защитить свою честь», — говорила мать, вручая мне этот дар за неделю до смерти. Тогда мне было всего двенадцать.

Креплю ножны из чёрной кожи виверны к левому предплечью, затягиваю ремешки до онемения в пальцах. Несмотря на грозный вид, кинжал почти невесом — я едва чувствую его под рукавом. Широкие складки рукава полностью скрывают оружие. Если будет нужно, если Дарий попытается... я смогу защититься. Один точный удар под рёбра — и даже маг его уровня истечёт кровью быстрее, чем успеет произнести заклинание.

Мысль о том, что я могу убить человека, которого всё ещё люблю, обжигает душу кислотой. Но лучше стать убийцей, чем жертвой.

Когда ждать становится невыносимо, когда стены комнаты начинают давить, как стенки гроба, я принимаю решение идти.

Выскальзываю из дому через чёрный ход на кухне. Кухарка месит тесто, её помощница чистит овощи — обе делают вид, что не замечают меня, но я знаю: к вечеру отец будет знать о каждом моём шаге. Плевать. Пусть знает. Пусть накажет.

Решаю добраться до академии пешком. Наёмный экипаж привлечёт внимание, а отцовскую карету без его разрешения не дадут. Идти не больше получаса через Квартал Ремесленников и Шёлковый рынок. Заодно, пока иду, смогу собраться с мыслями, подготовиться к... к чему? К последнему объяснению? К последнему поцелую? К последнему удару ножом?

Улицы Зантии встречают меня тревожной суетой. Люди сбиваются в кучки, показывают на чёрный столб в небе, перешёптываются. До меня долетают обрывки разговоров:

Ветер несёт странный запах — как перед грозой, только с привкусом металла и чего-то... неправильного. Гнилостного. Как от разлагающейся плоти, только хуже. Сам воздух становится гуще по мере приближения к Академии, дышать труднее, будто невидимые пальцы сжимают горло.

Проталкиваюсь сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Капюшон скрывает лицо, но я чувствую на себе взгляды — дочь магистра Амонтиса слишком известна в городе. Ускоряю шаг.

У главных ворот академии — тройное оцепление. Стражники в полном боевом облачении, с алебардами и арбалетами. Ворота заперты на массивные засовы, по периметру стены мерцает защитное заклятие — голубоватая дымка, способная испепелить любого, кто попытается прорваться силой. Начальник стражи — грузный детина с рыжей бородой — что-то кричит своим подчинённым, размахивая свитком.

Разумеется, они не оставили бы академию без охраны. Не когда там творится... что бы там ни творилось. Через главный вход не пройти — меня узнают, остановят, отправят домой под конвоем.

Но это не проблема для той, кто выросла в тени этих стен. Я знаю Академию как свои пять пальцев — каждый тайный ход, каждую лазейку. Ещё ребёнком пробиралась сюда, чтобы посмотреть на занятия старших курсов, на опыты в лабораториях, на ритуалы призыва.

Сворачиваю в боковую улочку — Тупик Алхимиков. Здесь всегда пахнет серой и полынью от мастерских. Иду вдоль глухой стены, считаю камни. Сто двадцать три... сто двадцать четыре... вот.

Старая садовая калитка, заросшая диким виноградом. За ней — заброшенный сад.

Проталкиваю ржавые петли — калитка открывается со скрипом, от которого по спине бегут мурашки. Продираюсь сквозь колючие ветви. Платье цепляется за шипы, слышу звук рвущейся ткани. Неважно.

В саду царит запустение. Мраморные статуи нимф и сатиров оплетены плющом, их лица стёрты временем до неузнаваемости. Фонтан в центре давно пересох, в чаше гнездятся

Вот он — пролом в стене, прикрытый зарослями шиповника. Студенты старших курсов проделали его лет тридцать назад и с тех пор бережно хранят секрет, передавая из поколения в поколение. Я узнала о нём от Лизетты с факультета иллюзий — в обмен на помощь с курсовой по теории рун.

Раздвигаю колючие ветви, царапаю руки до крови. Протискиваюсь в узкое отверстие — камни скребут по спине, цепляются за волосы. Но страх придаёт сил — последний рывок, и я внутри.

Академия встречает меня мёртвой тишиной. Пустые дорожки, где обычно снуют студенты. Тёмные окна учебных корпусов — ни единого огонька, ни единого движения за стёклами. Даже вечно цветущие магические сады выглядят поблёкшими, будто кто-то высосал из них все краски.

Обхожу здание, прижимаясь к стене. Вот оно — окно архива на первом этаже. Из-за ошибки в чертежах рама никогда не закрывается до конца — щель в палец шириной. Достаточно, чтобы просунуть лезвие ножа и отжать защёлку. Старый архивариус Мольер жаловался на это десять лет, но так ничего и не починили.

Кинжал выскальзывает из ножен с тихим шелестом.

Просовываю лезвие в щель, нащупываю защёлку. Щелчок — и окно открывается. Подтягиваюсь на подоконник, перекидываю ноги.

Спрыгиваю на пол. В архиве темно, пахнет пылью и старой бумагой.

Выбираюсь в коридор. Здесь чуть светлее — сквозь высокие окна пробивается больной, желтоватый свет. Стук моих каблуков гулко отдается в тишине — кажется, эхо опережает сами шаги и стук моего сердца

По мере приближения к нужному кабинету сердце стучит всё сильнее. Сейчас я снова увижу Дария. Мужчину, который предал меня. Мужчину, который, возможно, собирается меня убить.

Архив родословных магических фамилий — гласит потускневшая табличка. Дверь приоткрыта, из щели пробивается полоска света.

Дарий уже здесь?

Осторожно толкаю дверь.

Комната встречает меня хаосом запустения. Повсюду громоздятся пыльные фолианты — на столах, на полу, на подоконниках. Из единственного окна пробивается мутный свет, превращающий пыль в золотистую взвесь.

Дария нет.

Подхожу к окну, вытираю рукавом грязное стекло. Вид открывается на внутренний двор и главную аллею, ведущую к Чёрной башне. И тут я вижу их.

По аллее движется целая процессия. Впереди — мой отец в парадной мантии Верховного Магистра, расшитой серебряными рунами власти. Алый плащ волочится по земле, оставляя след в пыли. Рядом магистр Кассия и Шардин. За ними целый отряд стражи в темных достпехах.

Но не они приковывают мой взгляд.

Среди них — она.

Та самая девушка со шрамами. Девка Дария. Его шлюха. В тёмном плаще с глубоким капюшоном, но я узнаю её сутулую фигуру. Она идёт, прижимая к груди свёрток, укутанный в серую ткань. Держит бережно, любовно, как величайшее сокровище.

Ненависть обжигает горло жёлчью. Кровь стучит в висках, руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Что она здесь делает? Что у неё в свёртке? Неужели ребенок?

Что они задумали?

Ничего не понимаю...

Смотрю, как они входят в башню. Массивные двери чёрного базальта распахиваются, словно пасть. Процессия исчезает внутри. Двери закрываются с глухим стуком, который отдаётся даже здесь, за толстыми стенами.

Начинаю мерить шагами комнату. Пять шагов до стены, разворот, пять шагов обратно. Пыль поднимается облачками, оседает на платье. В голове — хаос мыслей.

Снова подхожу к окну, вглядываюсь в часы на башне.

16:35.

Хватит. Ухожу. Глупо было сюда приходить.

Решительно направляюсь к двери.

И вдруг слышу. Шаги в коридоре. Размеренные, уверенные. Тяжёлая поступь мужчины, который точно знает, куда идёт.. Сердце замирает. Потом начинает биться так сильно, что кажется — вот-вот выпрыгнет из груди.

Дверь открывается плавно, без скрипа. Дарий входит.

На мгновение он застывает в дверном проёме, увидев меня. Время останавливается. Мир сужается до этой комнаты, до нас двоих, до расстояния между нами — каких-то пять шагов и целая пропасть.

Он красив. Проклятье, как же он красив. Высокий, широкоплечий, с осанкой воина. Чёрные волосы чуть растрёпаны, будто он бежал. Серые глаза — цвета грозового неба. Скулы резкие, подбородок волевой. На левой щеке — едва заметный шрам, который я так часто целовала…

Но что-то изменилось. В его взгляде больше нет той холодной жестокости, что была вчера. Нет презрения, нет безразличия. Есть что-то другое. Боль? Сожаление? Или просто очередная маска?

— Ариана, — его голос обволакивает, как тёплый плед. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. В нём нет ни намёка на вчерашнюю грубость. — Прости за ожидание.

Закрывает дверь, не оборачиваясь. Поворачивает ключ в замке — мягкий щелчок звучит как выстрел. Мы заперты. Вдвоём. Движения его точные, выверенные.

— Твой отец задержался с инструкциями. Пришлось выждать момент, чтобы уйти незамеченным. К

— Я видела эту девку! — выпаливаю, не в силах сдержаться. Ярость прорывается, как гной из раны. — Твою шлюху со шрамами! Она с ребёнком пошла к башне! С твоим ублюдком!

Он вздрагивает, словно я ударила его. Поворачивается ко мне полностью, и я вижу его глаза. Господи. В них столько... столько боли. Такой глубокой, такой застарелой, что у меня перехватывает дыхание. И что-то ещё. Что-то, от чего моё глупое, предательское сердце сжимается.

— Ариана... — он делает шаг ко мне. Только шаг, но от этого движения воздух в комнате становится наэлектризованным.

— Не подходи! — отступаю к стеллажу. Спиной чувствую корешки книг. — Ты использовал меня! Водил за нос, пока развлекался с этой... с этой...

— Стоп. — Одно слово, но произнесённое так, что я замолкаю. В его голосе — сталь команды, власть, которой невозможно не подчиниться..

— У нас двадцать минут. Максимум. Меня уже ждут.

Он подходит ближе. Я хочу отступить, но некуда — позади книжные полки, справа стена, слева стол, заваленный бумагами. Я в ловушке.

— Всё, что ты видела, всё, что думаешь — это лишь часть картины. Искажённая часть. Кривое зеркало, в котором правда выглядит ложью, а ложь — правдой.

— Тогда объясни! — почти кричу. Слёзы жгут глаза, но я не дам им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. — Объясни, почему вчера ты был так жесток! Почему говорил, что я ничего для тебя не значу! Почему угрожал!

Он уже совсем близко. Чувствую запах его одеколона — сандал и бергамот с нотками кожи. Запах, который преследует меня в снах. Вижу, как пульсирует жилка на его виске. Как сжимаются челюсти.

И вдруг он берёт меня за плечи. Хватка крепкая, но не причиняющая боли. Прикосновение обжигает даже через ткань платья. Все нервы вспыхивают, посылая противоречивые сигналы: беги, борись, прижмись ближе.

— Я не мог. — В его голосе — отчаяние. Настоящее, неподдельное. — Понимаешь? Не мог сказать тебе правду. Ни вчера, ни раньше.

Пальцы сжимаются сильнее, почти до боли.

— Думаешь, мне было легко? Думаешь, я наслаждался, видя боль в твоих глазах? Слыша, как ты плачешь? Каждое жестокое слово резало меня не меньше, чем тебя. Но это был единственный способ... единственный способ защитить тебя.

— От чего защитить? От кого? — шепчу, глядя в его глаза.

— От твоего отца, — выдыхает он. — От всех, кто хочет помешать нашей любви.

— Я не понимаю...

Дарий достает из внутреннего кармана конверт. Плотная бумага, сургучная печать с гербом, смутно знакомым…

— Прочти. А потом я объясню всё. Абсолютно всё.

Он протягивает конверт.

Наши пальцы соприкасаются, когда я принимаю письмо. Электрический разряд пробегает по руке, отдаётся в сердце. .

Дрожащими пальцами ломаю печать.

Гарт

Я ненавижу эту башню.

Ненавижу каждый проклятый камень в её стенах, каждую щель, из которой тянет могильным холодом. Ненавижу этот стол — массивный, как гроб, и запах, пропитавший здесь всё... смесь плесени, гнилой бумаги и чего-то ещё — может, это и есть запах власти?

Но больше всего я ненавижу Брайса. Мёртвого ублюдка, который оставил мне это дерьмо вместо чётких инструкций. Сдох, как крыса, от собственной глупости — и теперь я должен разгребать его дерьмо.

Письмо из Совета лежит передо мной. Чёрная бумага, золотой герб с переплетёнными змеями. Теневое послание — из тех, что не оставляют следов в официальных архивах.

Пятьдесят чёрных камней я должен найти к концу недели. ПЯТЬДЕСЯТ! Кровь стучит в висках. Где я их возьму, мать вашу?! А самое ужасное — они собираются прислать инспектора в ближайшие дни, чтобы он забрал эти камни.

Хотя... инспектор. Усмехаюсь. Интересно, знает ли он, что вся эта возня с чёрными камнями — дело тёмное? Не может не знать.

Совет играет в свои игры, а мы тут расплачиваемся. Может, стоит намекнуть инспектору, что мне известно, что добыча этих камней не совсем... легальна? Посмотреть, как он запоёт?

Рывком выдвигаю ящик. Металлическая коробка холодит пальцы даже через толстые стенки. Внутри — жалкое зрелище. Единственный чёрный камень, уцелевший после безумного ритуала Брайса. Проклятый камень источает сводящий зубы холод.

А рядом в ящике лежат совсем другие тирсы.

Странные яркие камни, что я отобрал у той девчонки. Зачерпываю пригоршню — камни тёплые, нет, почти горячие. Свет внутри пульсирует ровно, размеренно... как сердцебиение.

Откуда же эта девка берёт их? Раньше таких вообще не было. А теперь она где-то находит сотни.

Может, инспектор примет их вместо чёрных? Вращаю камень в пальцах, любуясь игрой света.

Нет... вряд ли. Эти ублюдки из Совета знают, чего хотят. Но как взятка... Губы растягиваются в ухмылке. Всё имеет свою цену. Попробовать стоит... Я почти уверен, что подобных камней они в жизни не видали.

Сжимаю камень до боли. Костяшки белеют, но камень не трескается. Прочный, зараза.

Дара.

Это имя — как заноза под ногтем. Эта сука что-то знает. И её исчезновение — крайне странная история. Пропала на неделю. Сайрус-отшельник утверждает, что спас её от мракоплавов. Может, и спас. Но они явно что-то задумали.

Сайрус... Раздражение поднимается волной. У этого урода почему-то особое положение. Брайс выделил ему отдельную кузницу, разрешил жить вне бараков. Почему? Что в нём такого? Эта мысль никак не дает покоя.

Пока трогать его не стоит. Слишком рискованно, пока я не знаю всего. Но рано или поздно...

А Дара... Нужно будет решить этот вопрос, как только разберусь с инспектором.

Если сегодня Бугай не принесёт обещанную сотню... Облизываю губы, представляя. Раскалённые щипцы творят чудеса с женским языком. Начинаешь с пальцев — по одной фаланге, медленно. Потом переходишь к более... нежным местам. Груди особенно чувствительны к металлу. А когда доходишь до лица...

Стук в дверь обрывает сладкие фантазии. Жаль.

— Войдите! — отвечаю я, как делал это Брайс.

Бугай. Массивная туша заполняет дверной проём. В единственном глазу плещется затаённая ненависть — уж я-то вижу.

Ненавидит. Правильно делает. Неправильно, что позволяет себе показывать это.

Пора напомнить этому куску дерьма, кто здесь настоящий хозяин.

— Капитан, вы звали? — Останавливается в трёх шагах от стола. Единственный глаз бегает, не может сфокусироваться. Правильно, скотина. Знай своё место. Бойся.

Молчу. Считаю удары сердца. Десять... двадцать... тридцать. Вижу, как на его лбу выступает пот. Как подрагивают массивные кулаки. Нервничаешь, Бугай? То ли ещё будет. Нервничаешь — значит, есть что скрывать.

Обхожу стол. Неспешно. Каждый шаг отдаётся эхом. Подхожу вплотную. Он выше меня на полголовы, шире в плечах. При желании он мог бы сломать мне хребет этими своими ручищами.

Но не сломает. Потому что я — власть. А он — просто мясо.

— Покажи руки, — приказываю тихо. Почти шёпотом.

Медлит секунду. Потом протягивает ладони. Огромные лапищи, узловатые, как корни старого дерева. Но... чистые. Слишком чистые для начальника отряда, который должен работать в шахтах.

— Где грязь, Бугай? — Обвожу пальцем по его ладони. Кожа сухая, шершавая, но без въевшейся угольной пыли. — Где пот честного труда? Где твоя кровь?

— Я... капитан, я руковожу... — Голос срывается. Кадык дёргается, как пойманная рыба.

Не даю договорить. Рука взлетает к его горлу — быстро, как удар змеи. Пальцы смыкаются на трахее. Не сильно — ровно настолько, чтобы почувствовал. Чтобы вспомнил, как легко эту трахею можно раздавить.

— Ты — моя собака, — шепчу, глядя в его единственный глаз. В зрачке плещется страх. Упоительное зрелище. — Понял? Гавкаешь, когда прикажу. Кусаешь, кого укажу. Лижешь задницу, если скажу.

Секунда... две... три...

Отпускаю. Он хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. На шее остаются красные отметины от моих пальцев. Хорошо. Пусть помнит.

— Мне нужны проклятые чёрные камни. — Возвращаюсь к столу, но не сажусь. Стою, опираясь костяшками о столешницу. — Пятьдесят штук к концу недели. Если не найдёшь, тебе придётся ответить своими чистыми руками. Тем более что руки тебе особо и не нужны, обойдешься без них.

Оставляю угрозу висеть в воздухе, как топор палача.

— Но капитан, чёрные камни...

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! ИЩИТЕ!

Рявкаю так, что он вздрагивает. Слюна летит ему в лицо. Пусть. Пусть почувствует моё презрение на вкус.

— Выроешь из-под земли! Вырвешь из глотки мракоплавов! Выковыряешь из задницы самого дьявола — МНЕ ПЛЕВАТЬ! Но найдёшь!

Обхожу стол, усаживаюсь в кресло. Откидываюсь назад, сцепляю пальцы на животе. Поза расслабленная, но глаза — ледяные. Наслаждаюсь видом его побелевшего лица, дрожащих губ, судорожно сжимающихся кулаков.

— И ещё, Бугай. — Голос снова тихий, вкрадчивый. — Твоя подружка. Дара. Сколько камней должна принести сегодня?

Вижу, как он сглатывает.

— Сто, капитан. Она обещала. Те особые, яркие...

— Хорошо. — Тяну слово, смакую. — Если принесёт — пусть живёт. Пока. Если нет...

Неспешно открываю ящик стола. Достаю щипцы для углей. Старые, почерневшие от времени и... использования. Щёлкаю ими в воздухе. Металл поёт.

— Узнаем, где она берёт эти чудо-камни. Подробно узнаем. Детально. Я умею быть... убедительным.

Провожу щипцами по столу. Скрежет металла по дереву заставляет Бугая поморщиться.

— Понял, капитан.

— И Бугай?

Он замирает на полпути к двери.

— Весь второй отряд — на седьмой уровень. Прямо сейчас. Пусть ищут чёрные камни.

— Но капитан, седьмой уровень... там же был обвал

— Мне плевать, что там. — Встаю, подхожу к окну. Внизу копошатся люди — муравьи в муравейнике. Мой муравейник. — Кто вернётся без чёрных камней... пусть лучше не возвращается вообще. Мракоплавам тоже нужно жрать.

— Слушаюсь.

— Пошёл вон.

Дверь закрывается. Тяжёлые шаги удаляются по коридору. Слушаю, пока не стихнут совсем.

Только тогда позволяю себе расслабиться. Плечи опускаются, челюсти разжимаются. Устал. Устал играть в эти игры власти. Но что поделать — такова цена.

Откидываюсь в кресле. Кожа скрипит. Всё здесь скрипит, стонет, жалуется. Как и люди внизу.

Власть... Усмехаюсь. Как хорошее вино. Чем больше пьёшь, тем больше хочется. И тем сильнее похмелье.

Но проклятые чёрные камни... Где их взять? Брайс выгреб последние известные жилы. Идиот думал, что сможет их использовать. Теперь валяется в могиле, а я расхлёбываю.

И Совет со своими теневыми письмами... Играют в тёмную. А если инспектор окажется честным дураком? Что, если он не знает о настоящей природе этой добычи? Можно будет сыграть на этом. Представить себя жертвой незаконных требований...

Главное, чтобы они не прислали снова того мага, чью женушку зарезал Лордус.

Ежусь от воспоминаний. И в который раз удивляюсь, что он оставил меня в живых. А я был уверен, что не оставит…

С усилием выбрасываю из головы этого мага. Надеюсь больше никогда его не увижу. Если бы ему нужны были черные камни, он бы спросил о них, когда был здесь.

Взгляд снова падает на яркие тирсы. Беру один, подношу к глазу. Свет внутри... он живой. Определённо живой. Пульсирует, дышит, словно имеет собственную волю.

Красивые. Загадочные. Что-то подсказывает мне, что эти камни обеспечат моё будущее. Дара знает секрет. И я его выбью из неё.

Эта сука... Что-то с ней не так. Исчезла — вернулась другой. Раньше была обычной шлюхой, готовой лечь под любого за лишний кусок хлеба. А теперь... Взгляд стал острым. Движения — точными. И эти камни...

Она узнала что-то. Или научилась. Или...

Или она не та, за кого себя выдаёт и знает куда больше, чем показывает.

Ухмылка растягивает губы. Загадки меня всегда возбуждали. Особенно когда их можно решить раскалёнными щипцами.

Лейла

— Будь я проклят, — выдыхает Бугай.

Его массивные пальцы с восторгом зачерпывают пригоршню распутанных мной тирсов. В тот же миг их свет вырывается наружу, заливая тесное пространство ярким, почти ослепительным сиянием. С удовлетворением подмечаю, что его руки дрожат.

Он боязливо, почти благоговейно, высыпает камни обратно, но единственный глаз продолжает гореть алчным огнем.

— Ровно сто штук, — говорю я. Голос звучит невозмутимо. И я добавляю беззаботную улыбку Дары. — Можешь пересчитать.

— Где ты их берёшь? — Его голос хрипит от жадности. — Будь я проклят, я не верил что ты сможешь найти так много

Я молчу. Перевожу взгляд на Рольфа, который застыл у выхода — широкая спина загораживает щель между приоткрытой дверью и косяком. Чтобы никто из случайно оказавшихся здесь старателей нам не помешал.

— Мне просто везёт, — наконец произношу я, стараясь вложить в голос скуку. Так, словно не показала ему ничего особенного. Словно эти камни — самые обычные тусклые тирсы. — Я знаю, где найти гораздо больше…

Вижу, как меняется его лицо. Жадность борется с подозрением, алчность — с осторожностью. В единственном глазу пляшут отблески камней, превращая радужку в расплавленный металл. Он понял, на что я намекаю, не мог не понять.

— Гарт будет доволен, — сдавленно говорит он и делает хриплый выдох.

Но в его словах совсем нет радости. Только... страх? Да, определенно страх перед Гартом. И, кажется, ненависть.

— Гарт едва не содрал с меня шкуру вчера. — Голос становится тише, словно он говорит это не мне. — С каждым днём он требует всё больше, а теперь ещё навесил на меня поиски черных…

Он осекается, спохватившись, что откровенничает со мной.

Внутри меня Змей взрывается яростью. Его гнев обрушивается на меня ледяной волной, от которой перехватывает дыхание.

— Что? Они специально ищут сосуды скверны? — грохочет голос змея внутри.

Теперь Бугай смотрит на меня иначе. Не как на назойливую старательницу, а как на... что? Возможность? Угрозу? В ноздри ударяет волна его запаха — ржавчина, масло, кислый пот. Запах зверя, почуявшего добычу.

Сейчас. Сейчас или никогда. Можно попробовать.

Делаю глубокий вдох. Воздух застревает в горле, царапает его изнутри.

— Да, он будет доволен. — Слова даются с трудом, каждое — как камень в горле.. — Но было бы куда лучше, если бы доволен был ещё и ты.

— Что?

Недоверие в его голосе режет слух. Вижу, как напрягаются мышцы на его предплечьях. Массивные кулаки сжимаются. Он может сломать мне шею одной рукой. Даже Рольф не успеет помочь…

— Сегодня ты отдашь ему эти камни... — Я заставляю себя сделать шаг вперёд. Ноги ватные, колени дрожат, но я иду. Змей бьётся внутри, его холод жжёт вены. — Но завтра... Ведь ему не обязательно отдавать всё?

— Ты к чему клонишь?

Лицо наливается кровью, шрам на щеке белеет. Краем глаза замечаю, как напрягся Рольф.

Змей внутри ревёт от ярости. Розовые линии на моей шее начинают нагреваться. Ещё немного — и они вспыхнут, выдав меня.

Пожалуйста, — умоляю я его. Не сейчас. Потерпи.

Самый важный момент. Сейчас решится всё.

— Я всегда знала, что ты куда лучше него. — Слова вылетают быстро, пока храбрость не покинула меня, пока Змей не вырвался наружу. — Не понимаю, почему место капитана занял Гарт. Ты глава самого эффективного отряда, ты знаешь тут каждый камень и каждого старателя. А Гарт...

— Опасные речи ты ведёшь, девочка.

На его лице появляется улыбка. Недобрая, хищная улыбка, от которой кровь стынет в жилах.

— Маленькая хитрая Дара. Если Гарт узнает об этом разговоре…

Я ошиблась?

Страх смешивается с яростью Змея, создавая гремучую смесь. Перед глазами на мгновение встает образ: кожаные перчатки Гарта на моем горле. Спина еще помнит удары его хлыста.

Нет, нельзя думать об этом.

— Завтра я соберу больше. — Атакую я, радуясь, что голос Дары звучит твердо, несмотря на бурю внутри. — Мы можем отдать Гарту только часть. А часть... забрать себе.

Тишина в каморке становится осязаемой. Слышу собственное дыхание — рваное, поверхностное. Слышу, как скрипят его зубы. Вижу, как вздуваются жилы на его шее.

Сейчас он схватит меня за горло. Даже Рольф не успеет помешать. Свернет шею, как цыпленку. Я даже вскрикнуть не успею.

Страх накатывает волнами. Холодный пот выступает на спине, ткань одежды прилипает к телу. Змей внутри бьётся в агонии ярости — я едва удерживаю его.

Бугай буравит меня своим единственным глазом. Вижу, как сжимаются его челюсти, как играют желваки. Время тянется бесконечно. Секунда. Две. Три...

— Принесешь завтра больше, — наконец бросает он. — Я подумаю.

Выдыхаю. Тихо, незаметно, но внутри все обрывается от облегчения. Ноги подкашиваются, приходится напрячь все силы, чтобы устоять.

Теперь все должно сработать.

Получилось. Невероятно, но, кажется, получилось.

Он бросает быстрый взгляд на безмолвного Рольфа.

— Ему можно доверять, — говорю я спокойно, повторяя то, что уже говорила, когда только нашла Бугая, чтобы передать камни для Гарта.

Странное чувство разливается в груди. Тепло? Нет, не совсем. Скорее... ощущение силы. Впервые за долгое время я чувствую, что владею ситуацией. Что держу нити в своих руках.

— Если узнает еще хоть кто-то об этом разговоре... — Его голос падает до шепота, но от этого становится только страшнее. — Прирежу обоих во сне.

Я киваю.

— И ещё, Дара... — Он делает паузу, глядя на меня в упор. — Если найдёшь чёрные камни — неси сразу мне. Гарт готов душу продать за них. А я... я могу быть очень щедрым.

Змей внутри меня взвывает от ярости. Розовые линии вспыхивают болью.

— Поняла, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Завтра на этом же месте. Поговорим еще раз. — Жестко бросает он и, не говоря больше ни слова, выходит из каморки. Дверь хлопает.

Ноги подкашиваются окончательно. Приходится опереться о стену — холодный камень обжигает ладони.

— Ты в порядке? — Голос Рольфа тихий, обеспокоенный.

Киваю, не доверяя собственному голосу. В порядке? Я только что поставила на карту свою жизнь. И жизнь Рольфа. И все ради надежды...

Но только так можно будет вынести камни.

Змей внутри наконец немного успокаивается, но его ярость всё ещё тлеет углями.

— Чёрная скверна! Зачем они ищут ее?! — его голос гремит в моей голове. — Она же погубит их.

— Я не знаю, — отвечаю я.

Он сворачивается кольцами, недовольный, но смирившийся. Его холод отступает, оставляя только пустоту. И усталость.

Я впитываю свет из камней, что припрятала в карманах, и мне тут же становится легче. Тепло разливается по телу, прогоняя дрожь.

— Завтра нам нужно будет хорошо поработать, — говорю я Рольфу. — А через пару дней, если все получится, надеюсь, нас здесь уже не будет.

— Ты когда-нибудь устаёшь? — спрашиваю, наблюдая, как Рольф прорубает стену с лёгкостью, будто это не камень, а подтаявшее масло.

Кирка в его руках поёт. Металл о камень — звенящий ритм, от которого ноют зубы, но я уже привыкла.

Он ухмыляется — морщины в уголках глаз становятся глубже, и я вижу в них что-то мальчишеское.

— Догадываюсь, что ты что-то делаешь. — Кирка взлетает, замирает на мгновение в воздухе. — Сил у меня стало даже больше, чем двадцать лет назад.

Под грубой рубахой перекатываются мышцы — рельефные, налитые силой, которую я тайком вливаю в него каждое утро, каждый раз, когда касаюсь его плеча, якобы случайно.

Догадался. Конечно, догадался.

— Ничего особенного я не делаю, — бормочу, прижимая ладони к холодной стене.

Мелкие царапины на пальцах зудят — вчерашние, позавчерашние, недельной давности — все сливаются в одну пульсирующую боль. Но это неважно.

Под ладонями — другая пульсация. Глубже. Сильнее.

— Я чувствую её. Она там. — Улыбка расползается по губам сама собой, и змей внутри поднимает голову, настороженный.

— Крупная жила, — голос змея серьезный, предупреждающий. — Нужно быть осторожнее. Где крупные жилы, там неподалёку и скверна.

Чёрные камни. Память услужливо подбрасывает ощущение — как они высасывали силу, как тело становилось пустой оболочкой, как хотелось кричать, но не было сил даже на это.

— Могу я как-то увидеть её заранее?

Дрожь пробегает по позвоночнику. Я стараюсь скрыть её, делая вид, что поправляю волосы.

— Твоя сила пока похожа на едва текущий ручеёк, — змей выбирает слова медленно, словно пробуя их на вкус. — А значит, и мои силы ограничены. Скверна умеет прятаться от взоров видящих...

Тишина. Больше слов, чем за весь вчерашний день. Я вдруг понимаю — змей волнуется, хоть и скрывает это за равнодушным тоном.

Полдня мы долбили камень и нашли лишь жалкие крохи — пригоршню красных искр в море серой породы. А теперь...

— Вот здесь. — Указываю Рольфу на нужное место. Я чувствую, как камни там пульсируют, зовут. — Но осторожно. Если почувствуешь чёрные камни, сразу останавливайся.

Отхожу в сторону и сажусь на холодный пол — холод пробирается через одежду, но это помогает сосредоточиться.

Вытаскиваю то, что мы нашли сегодня. Два десятка красных тирсов — не больше. Камни других цветов мы даже не собирали, оставляли там, где находили. Сейчас они нам ни к чему.

Грохот кирки

— Есть!

Голос Рольфа — низкий, вибрирующий от сдержанного восторга.

Поднимаю взгляд. Россыпь. Нет — созвездие красных искр во мраке пещеры, и от их света голова идёт кругом.

— Кажется, нам потребуется мешок побольше. — Спокойствие в его голосе обманчиво. Я чувствую, что он в восторге, и сама невольно улыбаюсь, поднимаясь на ноги.

Жила кажется бесконечной. Мы собираем камни до вечера — пальцы немеют от холода породы, спина ноет от постоянных наклонов, но азарт гонит нас вперёд.

Когда наши мешки переполняются, приходится ссыпать камни в тележку — красный водопад, звенящий, как колокольчики.

Считаю. Сбиваюсь на второй сотне. Начинаю снова. И опять сбиваюсь. Ладно. Решаю, что посчитаю потом, когда буду распутывать их.

Сердце колотится — быстро, неровно, будто пытается выпрыгнуть из груди. Если так пойдёт дальше, то уже завтра...

— Не забегай вперёд, — шипит змей, и его голос как ледяная вода. — В любой момент можем наткнуться на чёрную жилу.

Знаю. Помню. Но надежда упряма, она не хочет умирать, и мне стоит больших усилий подавить ликование, рвущееся из груди.

— Всё. — Опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене. — На сегодня хватит, иначе я не успею их распутать.

Гора камней. Триста? Четыреста? Может, и больше...

Беру первый — тёплый, пульсирующий, живой. Распутываю медленно, осторожно, впитываю свет, и мой источник наполняется, как пересохший колодец во время дождя.

Силы прибавляются. Но камней так много... Столько я ещё не распутывала за раз.

— Я уже делала это, — шепчу себе под нос, как мантру, и распутываю один камень за другим, пока меня не прерывает голос Рольфа:

— Вот, поешь, Лейла.

Рольф протягивает хлеб и вяленое мясо, и только сейчас понимаю — желудок сводит от голода. Я же весь день ничего не ела.

Руки дрожат, когда принимаю еду из его рук.

— Спасибо.

Глотаю, почти не жуя — хлеб царапает горло, мясо солёное, жёсткое, но это кажется лучшей едой, что я ела в жизни.

Выпиваю несколько глотков воды. Дрожь из пальцев постепенно уходит.

— Так намного лучше, — говорю Рольфу, передавая флягу.

И сразу же, не мешкая, возвращаюсь к камням. Теперь, когда не нужно тратить силы на поддержание облика Дары, мне должно быть легче. Должно. Но камни бесконечны — красный калейдоскоп в дрожащих пальцах.

Проходит час. Потом ещё один. А потом время уже теряет смысл.

— Ты стала делать это гораздо быстрее. Ты учишься, — голос змея довольный, урчащий. — Но не должна истощать себя, это опасно...

— Я понимаю, — отвечаю рассеянно и продолжаю методично распутывать камень за камнем.

В какой-то момент чувствую, что что-то капает на руки. Поднимаю голову — может, вода просачивается через породу? Наверху ничего. Опускаю взгляд.

Красные капли на красных камнях. Вдруг понимаю, что это моя кровь тонкой струйкой течёт на руки.

Трогаю нос — пальцы в крови. Голова кружится, словно я на карусели, которая не может остановиться. Всё тело вибрирует — мелкая дрожь, от которой стучат зубы.

Змей что-то говорит. Далеко. Так далеко.

Мотаю головой, пытаясь разогнать ватное оцепенение.

Рольф осторожно забирает камни из моих пальцев — когда он успел подойти?

Мир наклоняется. Кружится. Темнеет.

Падаю в эту темноту с облегчением — мягкую, обволакивающую, без красных камней, без боли, без необходимости считать, распутывать, впитывать.

Прихожу в себя медленно, словно всплываю со дна глубокого озера — сначала ощущения, потом звуки, потом свет.

Что-то прохладное и влажное касается лба, скользит по щеке, и это так приятно после жара, который всё ещё пульсирует под кожей. Кто-то прикладывает к моему лицу влажную ткань.

Открываю глаза.

Рольф склонился надо мной, и в его взгляде — тревога, которая тут же сменяется облегчением.

— Ты меня до смерти напугала, девочка.

Голос хриплый от волнения, и я понимаю — он действительно испугался, этот огромный человек, который может голыми руками крушить камни.

— Прости.

Пытаюсь сесть, но голова всё ещё кружится, и приходится опереться на локоть. Под головой что-то мягкое — его куртка, свёрнутая в несколько раз. Сквозь расстёгнутый ворот рубахи видны узоры печати, что оставил ему змей. Витиеватые линии пульсируют в такт его дыханию.

Сажусь осторожно — каждое движение отдаётся тупой болью в висках — и протягиваю ему куртку.

— Видимо, я слишком переусердствовала. — Улыбка получается кривой, натянутой.

На душе тревожно — змей предупреждал, а я, не послушала и поплатилась за свое упрямство.

— Глупое дитя, — голос змея внутри недовольный, шипящий. — Однажды твоя глупость тебя погубит.

Съёживаюсь внутренне, но стараюсь не показать этого Рольфу.

— Я постараюсь так больше не делать. Сколько времени прошло?

— Не знаю. Может, час, может, больше.

В полумраке пещеры время теряет смысл — нет солнца, нет звёзд, только вечные сумерки и красное мерцание камней.

— Мы не опоздаем? — Тревога проскальзывает в голосе, несмотря на попытки её скрыть.

— Не думаю. — Рольф поправляет куртку, застёгивает пуговицы. — Не волнуйся. Даже если мы опоздаем, я думаю, Бугай нас за это не осудит.

В его глазах появляется хитроватая искра, и морщинки в уголках становятся глубже.

— Я пересчитал те камни, что ты наделила сиянием. Получилось четыреста тридцать восемь штук, и ещё осталось несколько десятков, которые ты не успела распутать.

Четыреста тридцать восемь. Число бьёт в голову, как молот, и губы сами растягиваются в улыбке — широкой, искренней, первой за долгое время.

Поворачиваю голову — камни аккуратно уложены на тележке, прикрыты мешками, чтобы их алое сияние не привлекало лишнего внимания. Рольф позаботился обо всём, пока я валялась без сознания.

— Если мы отдадим ему четыре сотни, он отдаст сто Гарту, как вчера, а три сотни оставит себе. — Рассуждаю вслух, и план, который казался зыбким, как утренний туман, начинает обретать реальные очертания.

Если ещё два дня мы сможем собирать столько же... Если догадка окажется верна... Если мы сможем найти тайник Бугая...

Сайрус выкрадет камни, и мы сможем запустить Кархан.

Сердце замирает от предвкушения — сладкого, опасного.

Неужели получится?

Нет. Нельзя раньше времени радоваться — змей прав, глупость может погубить. Но в голове уже зреет план, как можно будет найти тайник Бугая. А возможно, и искать

* * *

— Ну и где?

Голос Бугая — нетерпеливый, дёрганый, как у человека, который слишком долго не спал.

Едва завидев нас с Рольфом на выходе из тоннелей, он буквально утаскивает во вчерашнюю коморку — хватает за локоть грубо, больно, но я не сопротивляюсь.

Единственный глаз бегает туда-сюда, высматривая лишние взгляды. Веко подрагивает, а уголок рта дёргается в такт.

— Быстро, давайте, что собрали, — громко, нетерпеливо шепчет он.

Взгляд прыгает с меня на Рольфа, с Рольфа на пустые мешки у нас на поясах, и я вижу, как его лицо начинает наливаться багрянцем.

— Учти, если ты меня обманула и я уйду сегодня с пустыми руками!..

Лапища прижимает меня к стене — холодной, шершавой, пахнущей плесенью. Дышать становится трудно, рёбра протестующе скрипят.

Краем глаза вижу, как Рольф хватает его за запястье — пальцы смыкаются на руке Бугая, как тиски. Ещё секунда — и начнётся драка.

— Спокойно… — Голос ровный, примирительный, хотя внутри всё дрожит. — Отпусти меня, и я всё покажу.

Толкаю его в грудь — не сильно, скорее символически, но он отшатывается. Не потому, что силы у меня прибавилось. Потому что беспокойство вымотало его до предела — глаза красные, руки подрагивают, и от него пахнет кислым потом и страхом. Похоже, Гарт сильно его прижал.

Это хорошо. Дёрганым человеком легче управлять.

— Камни в тележке. — Улыбаюсь широко, открыто, как ребёнок, который припас сюрприз. — Больше, чем ты сможешь унести, босс.

Он косится на тележку недоверчиво. Озирается — раз, другой, третий. Оттягивает край плотной ткани быстрым, воровским движением.

Красное сияние бьёт в лицо, и он тут же накрывает камни обратно, но я успеваю увидеть, как расширяется его единственный глаз.

— Больше четырёх сотен, — шепчу заговорщицки и подмигиваю. — Я сказала, что соберу, вот и собрала. Тебе не стоит быть таким недоверчивым.

Рот у него открывается и закрывается беззвучно — как у рыбы, выброшенной на берег. Смотрит на меня. На Рольфа. Снова на меня.

Он ожидал чего угодно — обмана, ловушки, жалких крох — но не целого состояния, которого он в жизни не видел.

— Теперь, надеюсь, между нами не будет такого напряжения. — Похлопываю его по плечу дружески, и из куртки выбивается облако пыли, от которого приходится сдержать кашель.

— Если тут какой-то подвох... — Зубы стискиваются так, что слышен скрежет.

— Никакого подвоха. — Улыбка не сходит с лица, хотя щёки уже начинают болеть от напряжения.

— А тебе это зачем?

Вопрос, который, похоже, мучил его всё это время, наконец вырывается наружу.

— А сам как думаешь?

— Не забывайся! — рявкает так громко, что в ушах закладывает. — Забыла, с кем говоришь?

— Прости, босс. — Спохватываюсь. Интонация Дары ложится на язык идеально — покорная, но не заискивающая. — Но я надеялась, что мы теперь не просто босс и подчинённая из отряда. Мы теперь партнёры?

— Что ты несёшь?

Хватается за ручку тележки своей лапищей, но я не отпускаю, держу крепко, подтягивая к себе. Момент истины.

— Я отдаю тебе всё, что нахожу. — Говорю медленно, чётко, чтобы каждое слово дошло через туман его жадности. — Это отличная возможность для тебя стать чем-то большим, чем начальник отряда. А взамен я прошу только пять процентов.

Пауза. Даю ему время переварить.

— Это ведь совсем немного, верно? Я не могу вынести их сама, и ты знаешь это. И этого для меня будет более чем достаточно. Отдай Гарту сотню, себе забери три сотни, а мне дай всего пятнадцать штук. Идёт?

Задерживаю дыхание.

Краем глаза вижу, как напряжённо сжимает челюсть Рольф — мышцы на шее вздуваются канатами, руки сжаты в кулаки. Он готов защитить меня в любую секунду, и это греет сильнее, чем все красные камни мира.

— Ладно, — соглашается неохотно, словно слова приходится выдавливать из себя по одному.

Но я вижу — плечи расслабились, дыхание выровнялось. Теперь его не мучают мысли о том, зачем всё это мне. Пять процентов — сумма не такая уж большая для того, кто получает девяносто пять.

И тут я забрасываю наживку, которую готовила с самого начала.

— Если хочешь, я сведу тебя с человеком, который знает, как выгодно сбывать эти камни.

— Ты про отшельника? — Недоверие в голосе, но я уже чувствую — клюнул. — Он работает только на себя. Я уже пробовал с ним сойтись,…

План сработал. Стараясь скрыть расцветающую внутри радость, говорю бесстрастно:

— Ты, возможно, слышал, что мы с ним успели подружиться. Он всё-таки жизнь мне спас, и доверяет мне. А я знаю кое-какие его секреты, так что он нас точно не кинет.

Делаю особый упор на слово «Нас» — Подчеркивая, что мы теперь в одной лодке.

Повисает бесконечная пауза. Бугай оценивающе глядит на меня единственным глазом и я слышу только его свистящее дыхание через нос.

— Ладно. Скажи отшельнику, чтобы нашёл меня. — Бугай протягивает руку. Его пожатие крепкое, почти болезненное. — Партнёр.

Крюк

Мелкие камешки срываются вниз из-под подошвы.

Задерживаю дыхание. Сердце колотится. Заметил?

Нет. Пронесло.

Бугай карабкается дальше. Мне везёт, что сегодня буря — обычно осторожный, он не видит меня, крадущегося следом. Тупой осёл. Расплываюсь в улыбке и прикрываю рот ладонью. Сдавленный смех сам рвётся наружу.

Я так и знал, что этот ущербный что-то скрывает. В груди поднимается предвкушение — вот Гарт обрадуется, когда я расскажу ему, что выследил начальника отряда, и докажу, что он подворовывает.

Может, даже повысит меня за такую инициативу.

Дальше идти не рискую. Останавливаюсь и ложусь в удобную расщелину в скалах, словно в колыбельку. Хорошее местечко, надо запомнить.

Лежу, затаив дыхание, отсчитывая секунды. Прикидываю, сколько примерно должен пройти Бугай туда и обратно. Можно прикинуть расстояние.

Возвращается он быстро. Даже быстрее, чем я успеваю досчитать до двухсот, загибая пальцы.

Проходит мимо меня, даже не заметив. Туда шёл с мешком, обратно возвращается с пустыми руками.

Вот ты и попался. Беззвучно трясусь от смеха, глядя на спешащего обратно в лагерь Бугая. Смотрю на небо. Сегодня уже поздно, скоро твари начнут вылезать, а вот завтра... Завтра я вернусь и найду, что там прячет этот одноглазый урод. Облизываю губы. Гарт будет доволен. Но пока сообщать не стоит — начальство и так

Когда Бугай пропадает из виду, подтягиваю сползшие штаны и осторожно спрыгиваю на тропу.

Крюк. Может быть, не такое уж и плохое прозвище. Особенно если так будут звать главу первого отряда!

Посмотрим, как запоет эта сука Дара, когда будет в моей власти. От этих мыслей сладко ноет внизу живота.

Зажмуриваюсь от удовольствия и предвкушения. Даже едкий воздух и падающий пепел кажутся мне приятными в эту минуту.

Лейла

На следующий день возвращаемся на то же место — знакомая дорога, знакомые повороты, знакомый запах сырости и камня, но что-то изменилось во мне за ночь.

Чувствую это сразу, как только прикасаюсь к первому камню.

Источник внутри полнее, глубже, словно колодец, который вчера был наполовину пуст, за ночь наполнился родниковой водой до самых краёв.

Работаю медленно, осознанно.

Камень в руках — тёплый, почти горячий, пульсирующий в такт невидимому сердцу — и я не тороплюсь его распутывать, даю себе время почувствовать каждую грань, каждый изгиб внутреннего света, каждую мельчайшую трещинку в кристаллической структуре.

Вдох — долгий, глубокий, наполняющий лёгкие влажным воздухом пещеры.

Выдох — медленный, контролируемый, уносящий остатки вчерашней усталости.

Свет перетекает в меня мягко, текуче, без того жадного, судорожного рывка, что был вчера, когда я хватала силу, словно умирающий от жажды хватает воду.

— Правильно. Ты учишься быстрее, чем я мог ожидать. — Голос змея задумчивый, почти мечтательный, но тут же в нём проскальзывают жёсткие нотки. — Но не обольщайся. Лучшие ученики падают больнее всего. Распутывать камни — это ещё не самое сложное. Ты ещё слишком слаба.

Киваю молча.

Рольф работает рядом — размеренно, методично, с той же неутомимой настойчивостью, с какой река точит камень.

Звук его киирки стал для меня чем-то вроде метронома, под который легче держать ритм — удар, пауза, удар, пауза, и в эти паузы я успеваю распутать ещё один камень, впитать ещё одну порцию света.

К полудню выбираем всю вчерашнюю жилу до последней красной искорки.

Не менее двухсот камней лежат в мешках.

Но я вижу глубже — там, за толстым слоем серой породы, ещё одна россыпь пульсирует алым светом.

Протягиваю руку, чтобы показать Рольфу, куда бить, и...

Холод.

Не просто холод — то самое ощущение, от которого кровь стынет в жилах, а душа сжимается.

Отшатываюсь так резко, что спотыкаюсь о собственные ноги, едва удерживаю равновесие, хватаясь за стену.

— Ты тоже это чувствуешь?

— Скверна совсем рядом. — Рычание змея вибрирует не в ушах — в самих костях, и узоры на коже стягиваются, сжимаются, сплетаются в плотный кокон, словно пытаются защитить меня от того, что притаилось в глубине. — Нельзя приближаться. Ни в коем случае.

Через тончайшие, почти невидимые трещины в породе сочится невидимая мгла.

Отступаю на негнущихся ногах.

Спина упирается в противоположную стену туннеля.

Рольф смотрит вопросительно — киирка замерла в воздухе на полпути к камню, мышцы напряжены в ожидании удара.

Что?

— Дальше нельзя.

Он ничего не спрашивает — просто кивает.

— Тогда пойдём отсюда, найдём другое место.

Но другого места в этот день не находится.

Лабиринты шахт полны людей — старатели снуют туда-сюда, как муравьи перед дождём, и мне приходится держать маску Дары постоянно, без передышки, без возможности расслабиться хотя бы на минуту.

Это изматывает сильнее любой физической работы.

Наконец находим заброшенный туннель — пыльный, с обвалившимся потолком в дальнем конце, с затхлым запахом давно стоячего воздуха, но главное — безлюдный.

Сажусь прямо на пол, не заботясь о том, что штаны испачкаются в пыли, прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза на долгий момент, позволяя маске спасть.

Потом принимаюсь распутывать оставшиеся тирсы.

Медленно, словно учусь заново.

Вдумчиво, будто каждый камень — это загадка, требующая разгадки.

И вдруг что-то переключается внутри — не постепенно, а резко, как щелчок переведённого рычага, как момент, когда ребёнок вдруг понимает, что буквы складываются в слова.

Мир камней открывается по-новому.

Раньше я видела просто свет — красное сияние, пульсирующее внутри кристаллической оболочки.

Теперь я чувствую, словно каждый камень индивидуален, уникален, как отпечаток пальца — у этого свет пульсирует быстро, нервно, дробно, как сердце испуганной птицы в ладонях. У того — медленно, размеренно, глубоко, как дыхание спящего младенца. А вот этот мерцает неровно, рвано, словно пламя свечи на сквозняке, готовое погаснуть в любой момент.

— Теперь ты видишь. — Шёпот змея вкрадчивый, почти нежный, как прикосновение к ране. — Это не просто камни. Каждый из них содержит живую душу, которая жила когда-то.

В его голосе звучит то, чего я раньше не замечала — тоска.

Древняя, как эти туннели, как камни под ногами, как сама земля.

Поднимаю один камень к глазам — обычный с виду, неровный, с мутной поверхностью — и всматриваюсь глубже, за грань физического зрения.

И мне начинает казаться... нет, я почти уверена, что свет внутри пытается что-то сказать, достучаться до меня через толщу слоев света.

— Не стоит заходить так далеко. — Резкий рывок изнутри, как удар хлыста, и видение обрывается, оставляя только послевкусие чужой тоски. — Ты ещё не готова. Это может навредить тебе, дитя. Шаг за шагом. Открытие за открытием. Ты и так на грани истощения. Вспомни, что было вчера.

Откладываю камень бережно, как откладывают хрупкую реликвию.

Киваю, соглашаясь.

* * *

— Гарт в ярости.

Голос Бугая глухой, бормочущий, как у человека, который говорит сам с собой, забыв о присутствии других.

Толстые пальцы перебирают камни — неловко, но тщательно, боясь пропустить хоть один.

— Вчера он отправил второй отряд на смерть. Сегодня всё ещё хуже. Люди недовольны. Двести тридцать один. Двести тридцать два...

Веко над единственным глазом дёргается в нервном тике.

Интересно, почему он вдруг решил откровенничать с нами?

Вчера едва со мной разговаривал через силу, а сегодня встретил как старую знакомую — улыбнулся на построении (жуткое зрелище — его лицо не предназначено для улыбок), хлопнул молчаливого Рольфа по плечу с такой фамильярностью, будто они пили вместе всю ночь.

— Гарту очень нужны чёрные камни. — Он замолкает на полуслове, оглядывается тщательно, словно боится что стены коморки вдруг обрели уши. — Поговаривают, скоро прибудет какая-то шишка из совета. И если он не найдёт их...

Злорадный смешок срывается с его губ, но в нём слышится плохо скрытая тревога, — У нас может смениться начальство. Снова.

— Ты точно не

В вопросе — плохо скрытая надежда, почти мольба.

Качаю головой, и дрожь, пробегающая по спине при воспоминании о могильном холоде из туннеля, совершенно непритворная.

— Если бы знала, я бы сразу сказала. Мне эта чёрная дрянь ни к чему. Я видела, что она делает с людьми.

Он кивает, но взгляд остаётся цепким, изучающим, словно пытается прочитать правду на моём лице.

— Как бы он не отправил первый отряд на поиски вниз. — Голос падает до шёпота, и мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. — Триста два, триста три... Триста четыре.

Он снова поднимает голову, резко, его тяжелый взгляд упирается в меня..

— Почему так мало?

Развожу руками — жест получается естественным, усталым, с той толикой разочарования, которая не требует актёрской игры.

— Мало? — Голос Рольфа раскатывается по тесной коморке, как гром. — Да тут целая куча камней. Никто тебе не принесёт столько.

Бугай вздрагивает от неожиданности — он уже привык, что Рольф всегда предпочитает молчать.

Смотрит долго, оценивающе, потом медленно кивает.

— И то верно.

Ссыпает камни в плотный кожаный мешок — новый, специально припасённый, с двойным дном и потайными карманами.

Мешок оттягивает ему плечо, кренит вбок, но он даже не морщится.

— Передай своему приятелю отшельнику, что я наведаюсь к нему перед закатом. — Взгляд становится жёстким, как кремень, а в голосе звенит плохо скрытая угроза. — В твоих интересах, чтобы он ждал меня.

— Разумеется, партнёр. — Киваю с готовностью, улыбаюсь улыбкой Дары — покорной, но не заискивающей. — Он будет ждать.

На улице дышится легче.

Вечерний воздух прохладный после духоты подземелий, и несмотря на гарь и пепел, я с наслаждением втягиваю его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расправляются, как кислород разносится по крови, вымывая усталость.

— Думаешь, Бугай покажет ему тайник? — спрашивает Рольф, когда мы отходим достаточно далеко, чтобы нас не могли услышать.

Поворачиваюсь к нему, и на губах сама собой расцветает улыбка — не Дары, а моя собственная.

— После сегодняшнего разговора что-то мне подсказывает, что искать тайник может и не потребуется, Бугай сам отдаст нам все камни.

— Даже если так, там всего пять сотен, — негромко говорит Рольф. А ты говорила. что для портала нужна тысяча.

— У нас есть еще время, — отвечаю я. — Еще два дня такой работы и у Бугая будет нужное число.

— Если нас всех не отправят собирать проклятые черные камни, — буркает себе под нос Рольф, но я слышу его отчетливо.

Лейла

— Подонок осторожен.

Сайрус раздражённо бросает на стол мешок. Тяжёлый стук заставляет меня вздрогнуть. Я распутываю завязку — пальцы подрагивают от предчувствия — на первый взгляд там не больше пятидесяти камней. Слишком мало. Катастрофически мало.

— Это всё, что Бугай рискнул мне дать. Пять десятков.

— В следующий раз даст больше, — твёрдо говорю я, хотя уверенность даётся с трудом. — Как только увидит золото, которое ты на них выменяешь.

— Скорее всего, так и будет, — глухо отвечает Сайрус, вставляя в маску три сияющих камня из принесённых. Как только он вновь надевает маску, его голос становится твёрже.

Я знаю, что всю прошлую ночь он не спал, пытаясь найти новые проходы в шахты, которые не охраняются, но вернулся ни с чем. Бессонница оседает тенями под его глазами.

— Я отправлюсь в вольные земли сейчас же, чтобы успеть до ночи.

Он торопливо начинает собирать вещи. Фляга, немного провизии, камни — всё исчезает в его сумке. Движения резкие, почти судорожные.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я, останавливая его, когда он уже направляется к выходу из кузницы. Моя рука ложится на его плечо, мышцы под ладонью напряжены как струны, и он поворачивается, смотрит мне в глаза. В этих глазах я вижу бесконечную усталость, но вместе с ней — решимость закончить дело как можно быстрее. Упрямство, способное сломать его.

— Нам нужна тысяча камней, Лейла, — говорит он. — И мы не можем тратить время на отдых. Скоро снова явится Гарт со своими людьми и начнёт требовать. Боюсь, наша новая встреча закончится чьей-то смертью.

Холод пробегает по спине. Я подвожу его к столу и стаскиваю мешок с его плеча.

— Отдохни, — говорю я твёрдо и вливаю в него через прикосновение немного силы из своего источника. Тепло перетекает из моих пальцев в его кожу. Похоже, вместе с силой каким-то образом ему передаётся моё убеждение, что надо отдохнуть. Плечи его опускаются, сопротивление тает.

Я ставлю воду на жаровню и быстро разжигаю уголь, отдав немного силы, чтобы создать всполох огня. Пламя послушно вспыхивает, лижет дно котелка. Это мне удаётся почти так же хорошо, как когда-то, в прошлой жизни, в академии.

Нужные травы растворяются в кипящей воде, и по комнате разносится приятный аромат весеннего луга, светлого утра и покоя.

Я зажмуриваюсь, позволяя запаху унести меня в прошлое, представляя себе, что снова дома, что родители и Аника ещё живы. Горло сжимается. Мать часто заваривала этот чай из лунного вереска и утренней мяты — те же самые травы я нашла в запасах Сайруса, словно сама судьба подбросила мне частичку прошлого, частичку былого счастья.

— Я не думаю, что тебе стоит отправляться в деревню вольных сейчас, — говорю я и ставлю перед Сайрусом кружку с тёплым травяным чаем. Пар поднимается между нами.

— Что ты предлагаешь?

Он откидывается на спинку стула и снимает маску, потом берётся за чашку двумя руками и вдыхает аромат. Морщинки в уголках глаз разглаживаются. Сейчас, глядя на него, я уже словно не вижу его шрамов. Его лицо кажется мне даже красивым — будто я смотрю сквозь них и вижу его таким, каким он был когда-то.

— Я предлагаю проследить за ним. Найти место, где он прячет своё добро.

— Я уже пробовал за ним проследить. Он очень осторожен, и пока мне это не удалось. — В голосе Сайруса появляется досада, острая, как осколок, словно я сказала что-то неразумное. — Здесь каждый следит за каждым, а эти скалы бесконечны — тайник может быть где угодно.

Он бьёт рукой по столу так, что крепкая столешница начинает трещать. Звук разрывает воздух.

И вдруг я слышу голос

— Зачем вам искать тайник? — спрашивает он с вялым интересом, словно заинтересовался муравьиной вознёй. Голос его сонный и ленивый, будто он только что пробудился от долгого сна.

— Чтобы открыть портал, — с досадой говорю я вслух и спохватываюсь. Слова вырвались сами собой.

Сайрус лишь поднимает голову, отрываясь от своей чашки. Брови вопросительно изгибаются.

— Прости, — говорю я и погружаюсь внутрь себя, чтобы лучше слышать Змея. Закрываю глаза, мир отступает, терпеливо ожидая, когда он соизволит ответить.

— Глупое дитя, — говорит он спустя несколько долгих минут. Презрение сочится в каждом слове.

— Что?

— Я ждал, когда ты догадаешься сама, но, похоже, я переоценил тебя. Ты так жаждешь заполучить эти камни, что не видишь дальше своего носа.

— О чём ты?

Недовольное рычание. Вибрирует где-то в груди.

— Разуй глаза! — раздражённо говорит он. — Ты можешь видеть каждый камень, что распутала, где бы он ни находился. Надо лишь приложить небольшое усилие. Иметь дело с вами, смертными, — истинное наказание…

По спине пробегают мурашки и доходят до затылка. Сглатываю и широко распахнутыми глазами смотрю на Сайруса.

— Что? — он отставляет кружку в сторону.

— Подожди…

Я обхватываю лицо руками, зажмуриваюсь и погружаюсь внутрь себя так глубоко, как только могу. Падаю в себя, как в бездонный колодец. Змей безмолвствует, но я знаю, что он наблюдает за движением моей души так же пристально, как Сайрус сейчас смотрит на меня, ничего не понимая.

Я погружаюсь так глубоко в себя, что в какой-то момент сердце начинает стучать в висках оглушительно, словно огромный барабан. Бум. Бум. БУМ.

Проходит минута, две минуты, а потом будто целая вечность — и вдруг я вижу. От меня словно расходятся сотни крошечных нитей, которые ведут в разные стороны. Серебристая паутина связей. Каждая нить индивидуальна, вибрирует на своей собственной частоте, звучит своим уникальным голосом и имеет свой невыразимо особенный цвет.

Тончайшие нити тянутся от меня к камням, лежащим в мешке Сайруса, тянутся к его маске, и несколько пучков нитей уходит куда-то за пределы кузницы. Манят. Зовут. Я встаю, ноги движутся сами, торопливо подбегаю к окну, чтобы своими глазами увидеть, куда тянется самый большой пучок. Мой взгляд упирается в башню капитана. На самом верху, в кабинете. Я даже могу видеть ящик, в котором они лежат. Пульсируют там, как сердца. Пять сотен распутанных мною камней. Другой пучок уходит куда-то вглубь скал — там, совсем недалеко от лагеря, я вижу пещеру, скрытую от глаз тяжёлым валуном.

— Почему ты раньше не сказал, — обращаюсь я мысленно к змею.

— Ты не спрашивала… — говорит он. Но теперь голос его звучит более удовлетворенно. Словно я выучила новый урок.

— Что такое? — с тревогой спрашивает Сайрус, подходя ко мне и вглядываясь туда, куда смотрю я. — Что ты видишь?

— Я знаю, где камни, — выдыхаю я. Слова дрожат от восторга. — Все камни, что я распутала. Больше тысячи, Сайрус!

Наши взгляды встречаются, и я говорю, едва сдерживая смех.

— Нам только нужно забрать их.

Гарт

Очередной чёрный конверт в руках — как смертный приговор. Пальцы дрожат, разворачивая плотную бумагу. Серебряные буквы пляшут перед глазами: «Сегодня вечером».

Стискиваю зубы так, что челюсть начинает ныть. Давление в висках нарастает, кровь стучит всё громче — будто кто-то бьёт молотом изнутри черепа. Камней нет. Ни одного чёрного камня, кроме того единственного, что остался после дохлого Брайса. Что я скажу инспектору?

Комкаю конверт дрожащими пальцами. Бумага хрустит, как сухие кости. Швыряю в камин, но буквы всё равно стоят перед глазами: «Мы очень рассчитываем на то, что обговорённое количество тёмных камней будет ожидать инспектора...»

Теперь они шлют письма каждый день, и это, похоже, последнее.

Вежливо написано. Совет всегда предельно вежлив, когда собирается сделать из тебя труп. Видел я, что бывает с теми, кто не выполняет их «просьбы». На этот раз мне точно свернут шею, как цыплёнку на базаре.

Может, бежать?

Подхожу к окну, смотрю на серую стену пепла. Сегодня сыплет особенно густо — скалы на горизонте едва различимы. Куда бежать? В пустыню, где подохнешь через три дня без воды? Или на север, к мракоплавам? Отсюда не сбежишь. Это место — могила для всех, кто сюда попадает.

— Сука!

Крик вырывается сам. Хватаю край массивного стола и опрокидываю. Грохот такой, что пол содрогается. Начинаю пинать перевёрнутую столешницу — раз, другой, третий. Дерево трещит, на четвёртом ударе откалывается здоровенный кусок. Падает с глухим стуком.

И тут слышу стук в дверь. Осторожный, пугливый — кто-то скребётся снаружи, как крыса. Я же ясно приказал никого не пускать!

Кто бы там ни был, он ответит за мою ярость.

Рывком распахиваю дверь, хватаю за шкирку и втаскиваю внутрь. В первое мгновение даже не разбираю, кто это — вижу только испуганную рожу. Потом узнаю по повязке на глазу — Бугай, мой начальник первого отряда.

Кулак сам находит его морду. Удар получается хороший — чувствую, как хрустит нос под костяшками. Бугай отшатывается, оседает на колени, закрывает лицо руками. Как баба, честное слово.

Замахиваюсь для второго удара — пусть знает, когда можно врываться ко мне, а когда нет.

— Девчонка! — выкрикивает он сквозь ладони. — Дара! Она говорит, что знает, где есть богатая жила черных камней!

Рука застывает на полпути.

— Что? — Хватаю его за ворот, встряхиваю, заставляю подняться.

Бугай встаёт покорно, хоть и тяжелее меня килограммов на двадцать. Стоит как нашкодивший пёс, только хвостом не виляет. Улыбается разбитым ртом, кровь капает на мои разбитые костяшки.

— Клянусь, босс, она так и сказала. Знает, где жила, но покажет только лично вам.

В груди зарождается что-то похожее на надежду. Самое поганое чувство для Пустоши — надежда здесь убивает вернее, чем мракоплавы.

— Врёт? — спрашиваю резко, всё ещё держа здоровяка за ворот.

— Не похоже. — Он мотает головой из стороны в сторону. — Я пытался вытрясти из неё место, но она ни в какую. Говорит — скажу только Гарту, и всё тут. Но жила, судя по ее словам, очень большая!

Отпускаю его. Бугай падает на пол, гремя костями. Подхожу к шкафу у стены, достаю увесистый ящик с вытесненным серебряным знаком Совета. Специальный контейнер для чёрных камней — единственное, что может их удержать. Вручаю

— Если к вечеру здесь не будет пяти десятков камней, вместо них будет твоя голова. Понял?

Он кивает, вытирая кровь с лица.

— Пошли.

Выхожу из кабинета, на ходу рявкая приказы. Если жила действительно большая, придётся взять всех, кто способен держать в руках кирку, чтобы успеть до вечера. Бросаю взгляд на то место, где среди скал прячется портал клетка мрака, страшусь увидеть красное свечение, предвещающее прибытие человека совета. Пусто. Выдыхаю с облегчением. Время ещё есть.

— Собирай всех! — кричу начальнику охраны. — Всех до единого! Сегодня работать будут даже те, кто еле на ногах держится!

Бугай плетётся следом, волоча тяжёлый чёрный ящик.

На площади перед башней уже собралась толпа. Среди грязных лиц сразу выделяется тонкая фигурка — Дару держат двое моих людей. Оглядываюсь на Бугая.

— Велел придержать её, чтобы не взбрыкнула, босс.

— Правильно сделал.

Подхожу ближе. Девчонка стоит прямо, голова гордо поднята. Смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Смелая сучка, этого у неё не отнять.

— Как твой приятель Сайрус? — спрашиваю, отвечая на её улыбку. — Уже перестал харкать кровью?

По её лицу пробегает едва заметная тень. Девчонка держится, но не идеально. Это хорошо — если будет врать, увижу сразу.

— Передавал вам привет, — говорит она ровно. — И сказал, что нашёл для вас хороший товар.

— Это хорошо…

Вранье. Вижу по глазам — зрачки дёрнулись влево на долю секунды. Отлично. Будет повод навестить отшельника вечером, после всего этого. От предвкушения кулаки начинают чесаться, мышцы наливаются кровью. Давно хотел разобраться с этим уродом окончательно.

— Где жила?

— Покажу место.

Ни тени сомнения, ни грамма страха. Может, и правда знает?

Приближаюсь к её лицу, наклоняюсь так, что моё дыхание касается её щеки.

— Тебе это зачем?

-- Если покажу, Сайрус тебе больше ничего не должен, — смело выпаливает она. — Он едва может стоять на ногах, собирать для тебя кости он сейчас не в состоянии…

— Значит пришла просить за дружка? Вы, похоже, крепко снюхались.

В ответ она лишь молчит.

Если я и правда найду там столько черных камней, сколько нужно, черт с ним с отшельником, он все равно не жилец, после того, как я его отделал. Влюбилась она в него что ли? Ведет себя странно. Но я в любом случае ничего не проигрываю.

— Идет, — наконец, говорю я.

— Дай слово, — твердо произносит она и голос ее не дрожит.

— Даю слово капитана, — негромко говорю я. — Но если ты врёшь мне...

— Отрежете мне уши и заставите съесть. — Она усмехается шире. — Не будем тратить время. Насколько я понимаю, вы торопитесь.

Задерживаю на ней долгий взгляд, цокаю языком.

— И как ты до сих пор ещё жива, Дара?

— Потому что я всегда делаю то, что обещаю. — Невозмутимо шепчет она, чтобы остальные не слышали. — Ты же получаешь от меня сияющие камни. Я выполняю то, о чём мы договорились.

Пропускаю мимо ушей дерзкое обращение на «ты».

Выпрямляюсь, оборачиваюсь к своим людям.

— Шестерых оставить у башни. Остальные — все до единого — за мной! Возьмите кирки, ломы, всё, чем можно долбить камень!

В конце концов, все рабочие сейчас в шахтах, воровать в башне некому. Шестерых вполне хватит для охраны.

Смотрю на Дару. Она всё так же улыбается, словно знает что-то, чего не знаю я.

Ладно, девочка. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я получу свои камни. А потом разберёмся с твоей дерзостью. У меня есть особые методы для таких дерзких. А пока пусть думает, что я у нее на поводке…

Лейла

Два надзирателя сжимают мои плечи — не больно, но крепко, чтобы я поспевала за Гартом. Он почти бежит впереди, факел в его руке мечется, бросая уродливые тени. Эта скотина так торопится, что теперь понимаю панику Бугая. Кто-то прищемил Гарту хвост, и прищемил основательно. Ему позарез нужны эти проклятые камни. Сегодня. Любой ценой.

План сработал идеально — мы с Сайрусом не ошиблись. Гарт действительно забрал почти всех и лично потащился в шахты контролировать сбор чёрных тирсов. Но я не ожидала, что всё сложится так... удачно. Слишком удачно, чтобы сохранять спокойстве.

Когда все так удачно, все обязательно пойдет не так…

Бугай тащится следом, волоча чёрный ящик. На крышке — символ, от которого внутри всё сжимается. Тот же знак. Та же серебряная вязь. Невольно возвращаюсь в тот роковой день — кабинет Дария, шкатулка с таким же символом, момент, когда весь мой мир разделился на до и после.

— Смотри под ноги!

Рука надзирателя грубо дёргает за плечо. Я так погрузилась в воспоминания, что едва не шагнула в трещину. Мелкие камешки срываются с края, падают в черноту. Долго падают. Глухой отзвук где-то далеко внизу.

— Сейчас налево, — говорю громко, когда Гарт останавливается на развилке.

Он поворачивается, и в свете красного фонаря его глаза — две чёрные дыры.

— Далеко ещё?

— Нет. Ещё пара поворотов...

Он ставит фонарь с красными тирсами на землю — невиданная роскошь для обычных старателей, которым приходится довольствоваться тусклыми жёлтыми камнями для освещения.

— Все тирсы оставляем здесь! — Его рык отскакивает от стен. — Чёрная жила не любит цветных камней.

Достаёт из тележки с инструментами факел. Поджигает. Смола вспыхивает с шипением, сразу начинает коптить — чёрный дым, едкий, маслянистый, лезет в горло. Несколько надзирателей следуют его примеру, и тоннель мгновенно наполняется удушливым чадом.

Движемся дальше. Странно видеть эти тоннели в свете живого огня — я привыкла к мягкому, ровному сиянию тирсов. Огонь делает всё другим. Камни на стенах становятся похожи на оскаленные пасти, каждая неровность отбрасывает чудовищную тень, а своды как будто давят сверху, готовые обрушиться.

Разумное решение, — недовольно ворчит Змей. — Скверна действительно не переносит цветные тирсы. Но эти глупцы не понимают, с чем играют.

Чувствую, как тоннель уходит под уклон. С каждым шагом воздух становится гуще, холоднее. Огонь факелов начинает тускнеть — не гаснет, но как будто сам воздух здесь впитывает свет, жадно поглощая его.

Эти люди безумны, — Змей извивается под кожей, его раздражение растёт. — Стоит умертвить их всех прямо здесь...

— Пожалуйста, — шепчу едва слышно, надеясь, что никто не заметит. — Нам нужно выиграть время для Сайруса, ты же

Снова указываю Гарту, где повернуть. Понимаю — мы почти пришли. Мой взгляд находит Рольфа, идущего рядом со мной молчаливой тенью. На душе сразу становится чуть легче. Его присутствие — единственное, что удерживает от паники. Сейчас будет самое трудное.

Указываю на глубокие трещины в стене за которыми я вчера почувствовала дыхание скверны.

— Вот там. — Мой голос, смешанный с треском факелов, звучит неестественно глухо, словно скверна впитывает даже звуки. — Огромная жила.

Чувствую её — скверна пульсирует совсем рядом, как второе сердце. Зовёт. Манит. Шепчет что-то на языке, которого я не должна понимать, но понимаю. Мне приходится физически удерживать себя, чтобы не броситься вперёд, расталкивая остальных. Ноги сами делают шаг. Ещё один.

Гарт оглядывает стену. Трогает грубыми пальцами, подсвечивая ее факелом. Потом резко отступает назад.

— Чувствуешь? — спрашиваю, уже видя, что его проняло.

Дыхание скверны не спутать ни с чем — холодное, влажное, оно проникает под кожу. Со вчерашнего дня чёрная сила словно сконцентрировалась здесь, напитала стены, воздух, саму темноту.

Теперь понимаю, почему Гарт приказал оставить камни позади — вчера у нас было много красных тирсов, они, похоже, сдерживали чёрную силу.

Гарт взял из отрядов самых сильных рабочих, помимо своей личной охраны. В узких тоннелях толпится не меньше трёх десятков человек, и воздух становится ещё гуще от их дыхания.

— Долбим стену!

Сразу несколько человек, включая Рольфа, принимаются долбить неподатливый камень. Звон металла о камень, искры в темноте.

И тут я вижу — нет, чувствую — как скверна, словно живая, опутывает невидимым чёрным светом каждого. С ужасом наблюдаю, как глаза старателей начинают стекленеть. Лицо Рольфа становится восковым, безжизненным, превращается в механическую маску.

Нужно убираться отсюда. Сейчас. Пока она не поглотила всех.

Первая здравая мысль за этот день, дитя, — рычит Змей.

— Стоп!

Я вижу, что они продолбили проход в стене, за которым чернеет непроглядная тьма.

Рявканье Гарта обрывает звон. Уши закладывает от внезапной тишины.

Его грубая рука хватает меня за плечо, толкает вперёд.

— Пошла!

Силой Гарт проталкивает меня в проход. Я сосредотачиваю всю волю на том, чтобы не слушать шёпот чёрных камней. Они поют — совсем как тогда, в тот день с Дарием. Зовут подойти ближе, прикоснуться, взять их силу. Мне приходится физически бороться с желанием побежать вперёд, забыв обо всём. Чувствую, как кольца Змея сжимаются на моём теле — не больно, но ощутимо.

Спокойно, — его голос обволакивает сознание. — «Скверне не под силу овладеть твоим разумом. Ты сильнее. Помни об этом.

За проходом открывается пещера с высокими сводами. Пламя факелов, пляшущее за моей спиной, едва царапает темноту, но мне не нужно видеть глазами. Каждой клеточкой кожи чувствую — здесь сотни чёрных камней, пульсирующих злой, невыносимо манящей силой. Они как чёрные звёзды на стенах, и каждая шепчет моё имя.

Стой на месте, — приказывает Змей, и я повинуюсь.

Замираю, как крохотный зверёк перед неизбежно надвигающейся смертью.

— Что там? — Нетерпеливый голос Гарта разрывает тишину.

— То, что ты искал.

— Собери несколько штук, принеси мне!

— Нет. — Откуда во мне эта твёрдость? — К этой пакости я прикасаться не буду. Если тебе нужно, собирай сам. Я свою часть уговора выполнила. Черной хворью болеть не собираюсь…

Гарт злобно рычит, но больше ничего не говорит. Слышу, как он протискивается в проход. Замирает, когда видит то же, что вижу я.

На его руках — чёрные перчатки. Видимо, наследство от капитана Брайса. Теперь понятно, как он собирается брать камни.

Гарт подходит к стене, отрывает первый чёрный камень. Тот пульсирует сильнее, словно радуется человеческому присутствию. Все камни в стенах начинают вибрировать в ответ, и пещера наполняется низким, почти неслышимым гулом.

— Не соврала. — Широкая улыбка озаряет его безобразное лицо.

— Все сюда! Тащите ящик, ленивые твари! Тащите инструменты!

— Советую тебе убираться отсюда, как можно быстрее, — говорю я, интуитивно чувствую неизбежно надвигающуюся катастрофу.

Гарт вынимает камень за камнем, кажется, даже не слушая меня, и вибрация нарастает. Сам воздух дрожит. Или это я дрожу?

Пользуясь тем, что Гарт увлечённо выковыривает чёрные тирсы, протискиваюсь обратно в проход. Бугай, сверкая единственным глазом, сразу лезет внутрь, пыхтя и сквернословя, волочит чёрный ящик.

Всё новые люди исчезают в проходе вместе с факелами. Вижу, как Рольф, словно заворожённый, тянется к узкому проходу, ждёт своей очереди последовать за остальными.

Резко дёргаю его за плечо. Он медленно, словно просыпаясь, поворачивает голову и смотрит на меня, как будто не узнавая в первый момент.

— Нам надо уносить ноги. — Встряхиваю его ещё раз. — Сайрус ждёт... Ты помнишь? Рольф! Очнись!

В его глаза медленно возвращается осознание. Он кивает, но взгляд всё ещё блуждает, притягиваясь к чёрному проходу, откуда доносится гул и треск факелов.

Он трясет головой, словно стряхивая с себя морок.

Сверху начинают сыпаться мелкие камни и пыль. Я поднимаю голову и вижу медленно расширяющуюся трещину. Дрожь, которую я чувствовала, едва войдя в пещеру, постепенно нарастает.

И вдруг я понимаю, совсем скоро здесь будет обвал…

— Пойдем, — спохватывается Рольф, когда видит тоже, что и я и тянет меня назад к выходу.

Сайрус

Фигуры растворяются в пепельной мгле — Лейла, Рольф, два десятка вооружённых людей Гарта. План сработал с точностью механизма из моих старых чертежей. Она вытянула их всех, словно фокусник, выманивающий кроликов из норы.

Маска на лице пульсирует уже привычным теплом распутанных камней. Три камня Лейлы превратили её из простого усилителя моих слабых сил в живое продолжение меня самого. Я чувствую башню впереди — не вижу, а именно чувствую, как слепой музыкант чувствует вибрацию струн. Сотни обычных тирсов дрожат где-то в её недрах, и среди них — те самые, особенные, которые хранит Гарт.

Разворачиваю карту, начерченную вчера дрожащей от усталости рукой Лейлы. Тайная комната в кабинете капитана. Шкаф, скрывающий проход. Без этого знания я бы потратил часы, блуждая по коридорам. А времени у нас совсем нет.

Тревога скребёт изнутри. Что если он догадается? Что если решит проверить её силой? Рольф с ней, да, но лишь один боец против целого отряда…

Стоп. Сейчас не время для страхов и сомнений.

Сворачиваю карту, прячу во внутренний карман. Спрыгиваю с уступа — пепел взметается фонтаном, оседает на плечах серым снегом.

Трость в руке весит меньше обычного, или это я стал

Жду, считая удары сердца. Двести. Двести пятьдесят. На трёхсотом отряд исчезает за изломом скал.

Подхожу к башне размеренным шагом. Не крадусь — это вызовет подозрения. Иду как тот, кто имеет право находиться тут.

У входа скучает широкоплечий надзиратель, он сплевывает через выбитый зуб. Я узнаю его сразу. Один из ближайших к Гарту людей. Вольный, которого несколько раз ловили на том, что он насиловал местных женщин. Подонок по призванию….

— Чего надо, урод? — В голосе дрожь, заботливо спрятанная за грубостью и наглостью. Он явно не ожидал увидеть меня тут. Рука его ложится на тяжелую дубинку, висящую на поясе.

— Торк, не слишком ты вежлив, приятель, — говорю я, как ни в чем ни бывало, оглядываясь по сторонам, словно ищу знакомого.

— А кто ты такой, чтобы вежливым с тобой быть?

— Мне нужно видеть капитана. — Мой голос спокоен, как у человека, обсуждающего погоду.

— Капитана нет. Вали отсюда, пока цел, — рычит он.

Дверь башни открывается, выползает второй — тощий, с лицом голодной крысы.

— Отшельник, а ты чего здесь забыл? — спрашивает он скрипучим голосом.

Достаю камень из кармана. Один из тех, что Лейла передала мне вчера. В полумраке он сияет, как упавшая звезда — чистый, первозданный свет, какого эти двое никогда не видели. Истинный свет, как называет его Лейла.

— Видали когда-нибудь такой камень? — Бросаю тирс небрежным жестом.

Он ловит камень, его глаза расширяются. Зрачки фокусируются на добыче. Весь мир для него сжимается до этого невозможного сияния в ладонях. Ровно на три секунды — я считаю. Раз. Два. Три.

Трость описывает идеальную дугу. Годы в Пустоши научили меня экономии движений. Височная кость проламывается с хрустом перезрелого ореха. Надзиратель оседает, так и не выпустив камня. Из пролома вытекает что-то тёмное и густое.

Крысолицый открывает рот — для крика, для мольбы, для проклятия. Не важно. Моя ладонь уже на его горле, пальцы находят нужную точку. Давление на сонную артерию — ещё один урок Пустоши. Считаю пульс под пальцами. Восемь ударов. Девять. На десятом глаза закатываются, тело обмякает.

Оттаскиваю оба тела в тень у стены. Связываю их же ремнями — первый не очнётся никогда, но крысолицый проснётся через час с чудовищной головной болью.

Толкаю дверь башни. Внутри тяжелый запах ржавого железа и плесени. В последний мой визит сюда, в ту ночь, когда Брайс вызвал меня рисовать руны на полу, этого запаха не было. Без капитана, похоже, это место начало гнить изнутри, словно живое…

Голоса доносятся с верхних этажей — негромкие, расслабленные. Кто-то смеётся. Звук карт, шлепающих по столу.

Они не ждут гостей. Трое, может четверо — маска позволяет чувствовать их присутствие, но точное число ускользает.

Первые двое у входа дались легко. Слишком легко. С этими будет сложнее.

Поднимаюсь по лестнице, держась ближе к стене, где старые доски меньше предают каждый шаг. Свет из узких окон режет пространство косыми лучами, и пыль танцует в воздухе, делая его почти твёрдым.

На площадке останавливаюсь и закрываю глаза. Сердце колотится слишком громко — кажется, как будто они могут услышать.

Маска пульсирует теплом в такт пульсу. Камни Лейлы ещё полны силы, я потратил не больше половины света на тех двоих внизу. Этого хватит. Должно хватить, чтобы пробиться наверх..

Выдох. Ещё один. Сердце успокаивается.

За поворотом их четверо. Сидят за грубым столом, между ними карты и почти пустая бутылка. Двоих узнаю сразу — они были с Гартом в тот день, когда он решил показать мне кто на рудниках хозяин.

Вижу как у одного отвисает челюсть, он разжимает пальцы и карты падают на пол.

А вс следующий все взрывается движением.

Трость находит челюсть первого прежде, чем он успевает понять, что происходит. Кость хрустит, он валится набок.

Разворачиваюсь в движении, локоть входит в солнечное сплетение второму — воздух вырывается из его лёгких со свистом. Когда он складывается пополам, моё колено встречает его лицо.

ВДруг чьи-то руки обвивают моё горло сзади, сильные, привычные к такой работе. Мир начинает темнеть по краям. Резко откидываю голову назад — мой череп встречается с чьей-то переносицей. Хватка ослабевает на мгновение, достаточное, чтобы вырваться и развернуться.

Дубинка прилетает сбоку, и я не успеваю увернуться полностью. Удар обрушивается на висок и задевает лоб, если бы я замешкался на мгновение, я был бы уже мертв.

Иир взрывается белой вспышкой. Качаюсь, но удерживаюсь на ногах. Кровь заливает правый глаз, горячая и липкая, стекает по щеке.

Маска вспыхивает жаром. Камни отдают свою силу, я чувствую, как рана на виске и на лбу затягивается, но свет в маске тускнеет. Почти весь свет ушёл на исцеление.

Вытираю кровь тыльной стороной ладони и вижу их ясно — двое ещё на ногах. У одного разбитый нос, кровь пузырится при каждом вдохе. Второй сжимает дубинку, готовясь к новой атаке.

Он бросается первым, что глупо с его стороны. Делаю шаг в сторону, трость подсекает его ногу, и инерция несёт его вперёд. Хватаю за волосы, помогая встретиться со стеной. Звук получается мокрым и окончательным. Он сползает вниз, оставляя красный след на камнях.

Последний пятится к лестнице, в глазах плещется паника. Он разворачивается и бросается вниз, перепрыгивая через ступени. На пятой его нога подворачивается. Вижу, как его глаза расширяются от понимания, руки тянутся к перилам, но пальцы скользят по полированному дереву.

Падение кажется долгим. Глухой удар на нижнем пролёте, и больше никаких звуков.

Спускаюсь к нему, тяжело дыша. Лёгкие горят от напряжения. Его шея вывернута под углом, который не оставляет сомнений. Смотрю в остекленевшие глаза и узнаю — это он пинал меня, когда я уже лежал на полу кузницы, сломанный и окровавленный.

Тогда он смеялся. Теперь же его рот приоткрыт в последнем немом крике.

Вытираю остатки крови с лица. Маска едва тёплая — камни почти полностью опустошены. Теперь в башне царит полная тишина, нарушаемая только моим дыханием.

Путь к кабинету Гарта свободен.

Последний пролёт лестницы. Массивная дверь кабинета поддаётся с третьего толчка. Маска на лице мертва — ни тепла, ни пульсации, ни ощущения камней поблизости. Приходится полагаться только на карту Лейлы.

Разворачиваю измятый лист. Окровавленные пальцы оставляют красные отпечатки на бумаге. Шкаф у восточной

Дубовая громадина не желает двигаться. Упираюсь плечом, вдавливаю ноги в пол. Древесина скрипит, сопротивляется, но поддаётся — сантиметр за сантиметром. За шкафом действительно есть ниша, а в ней — потайная дверца. Щеколда проста, но пальцы дрожат от напряжения и не слушаются.

Наконец справляюсь. Дверца распахивается, и свет, прорывающийся через толстую ткань мешка бьёт в глаза. Этот свет не спутать ни с чем.

Позволяю себе улыбнуться.

Опускаюсь прямо на пол — ноги больше не держат. Срываю с лица мёртвую маску, выковыриваю потухшие камни. Они выпадают с тихим звоном, похожие на обычное стекло. Новые камни обжигают пальцы холодом — или это мне кажется от контраста? Вставляю их в гнёзда, руки подрагивают от усталости.

Надеваю маску обратно. Тепло разливается от висков вниз по шее, по плечам, заполняет грудь. Но что-то изменилось. Слышу... нет, не слышу — ощущаю странный шёпот на грани восприятия. Будто кто-то говорит сквозь толщу воды. Оглядываюсь — разумеется, никого. Только мёртвая тишина и пляшущие в воздухе пылинки.

Встаю, качаясь. В мешке ровно пятьсот камней — Лейла не ошиблась. Половина того, что нужно для Кархана. Половина пути к свободе.

Взваливаю мешок на плечо. Вес тянет вниз, но маска компенсирует — силы хватает. Выхожу из кабинета, спускаюсь, переступая через тела. У выхода толкаю дверь, и меня встречает стена пепла.

Ветер поднялся внезапно и яростно. Видимость — три шага, не больше. Пепел забивается в нос, в рот, хрустит на зубах. Но это к лучшему — никто не увидит человека с окровавленным лицом и тяжёлым мешком, идущего от башни капитана.

Сверяюсь с внутренней картой. Тайник Бугая — в получасе ходьбы отсюда, если не сбиться с пути. Поправляю мешок на плече и шагаю в серую мглу.

Осталось забрать вторую половину.

Сайрус

Отыскать тайник Бугая оказывается куда сложнее, чем я рассчитывал. Пепельная буря стихла так же внезапно, как началась, но это мало помогает. Уже больше часа блуждаю по скалистым тропам, пытаясь соотнести реальность с картой Лейлы.

На бумаге всё выглядело просто — прямая линия от точки к точке. Но здесь, среди изломанных скал и обманчивых теней, каждый проход разветвляется на три новых, каждый уступ ведёт в тупик или обрывается в пустоту. Мешок с камнями тянет плечо вниз, врезается в спину при каждом повороте.

Приходится исследовать чуть ли не каждую скалу, прощупывать каждую щель. Время утекает, как песок сквозь пальцы. Где-то там, в шахтах, Лейла играет с огнём, отвлекая Гарта. Сколько ещё она продержится?

Наконец — отчётливый отпечаток ботинка на скрытом уступе. Свежий, не засыпанный пеплом. Кто-то был здесь совсем недавно.

Сверяюсь с картой. Если верить рисунку, осталось совсем немного. Интуиция подсказывает нужный проход — узкая щель между двумя валунами, которую легко не заметить.

Протискиваюсь, и вот он — тот самый камень, который Лейла так старательно изобразила. Огромный валун, расколотый с одной стороны, действительно похож на перевёрнутый череп. Глазницы-углубления смотрят в землю, трещина-рот зияет чернотой.

Никто бы не догадался, что за ним что-то скрывается. Никто без карты.

Шорох за спиной — едва слышный, но в тишине Пустоши любой звук кричит об опасности.

Замираю. Слушаю. Считаю удары сердца. Пять. Десять. Тишина.

Медленно поворачиваю голову, сканируя пространство через маску. Камни Лейлы усиливают восприятие, но высокие скалы искажают всё, создают помехи. Чувствую чьё-то присутствие — слабое эхо жизни где-то поблизости. Но где именно? Может, в десяти шагах, может, у самой башни.

Нужно быть осторожнее.

Пробираюсь вперёд, прислушиваясь к каждому шороху. Обхожу валун-череп, ищу проход. Вот он — узкая щель, прикрытая камнем поменьше, но всё равно массивным. Такую махину мог сдвинуть только очень сильный человек. Бугай — почти двухметровая гора мускулов — справился бы легко. Но я? Даже с силой от камней Лейлы не уверен.

Упираюсь плечом. Толкаю. Камень не шевелится.

Ещё раз. Вены на висках вздуваются от напряжения.

Третья попытка — камень сдаётся, скрипит, отползает на пару ладоней. Недостаточно.

Собираю всю силу, которую дают камни в маске. Последний рывок, тирсы вспыхивают отдавая почти весь свет — проход открывается ровно настолько, чтобы протиснуться.

Из пещеры тянет сыростью и холодом. Маска пульсирует теплом — камни внутри, много камней. Лейла не ошиблась.

И тут — вспышка опасности в голове, инстинкт кричит оглушительно.

Молниеносно бросаюсь в сторону. Камень размером с кулак пролетает там, где секунду назад была моя голова, разбивается о валун-череп. Острые осколки сыплются дождём, царапают щёку сквозь прорехи в маске.

Перекат. На ноги. Трость уже в руке.

Тень мелькает за скалами — быстрая, паническая.

Крадусь к укрытию нападавшего. Годы в Пустоши научили двигаться бесшумно — ни один камешек не хрустнет, ни одна песчинка не осыплется. Маска усиливает все чувства.

Слышу тяжёлое дыхание, всхлипы, звук ладони, зажимающей рот. Кто-то лежит на уступе чуть выше, трясётся от страха.

Теперь, когда знаю куда смотреть, почти вижу силуэт сквозь камень — маленький, сжавшийся в комок.

Два прыжка. Первый — на выступ. Второй — к цели.

Хватаю за шкирку, выволакиваю из укрытия. Тощее тело трясётся в моих руках как пойманный кролик.

— Пожалуйста, пожалуйста, не убивай! Я всего лишь выполнял приказ!

Крюк. Узнаю по голосу ещё до того, как вижу крысиную морду. Мелкий стукач из первого отряда, вечно вьющийся вокруг сильных, вечно заискивающее подлое существо.

Выволакиваю его на тропу. Он едва не соскальзывает с края — ещё мгновение, и полетел бы на острые скалы внизу. Удерживаю за ворот. Пусть почувствует, как близка его смерть.

— Клянусь, я не хотел ничего плохого... — хнычет он.

— И поэтому твой камень едва не размозжил мне череп?

Трясу его над обрывом. Взвизгивает как девчонка.

— Я не хотел убивать! Клянусь! Я просто... просто следил за тайником! Хотел узнать, что там прячет Бугай! Я нечаянно…

Оправдания такие жалкие, что мне даже становится смешно…

Втягиваю его обратно на твёрдую землю. Он падает на колени, хватается за мои ноги.

— Зачем следил? Кто приказал?

— Никто! Сам решил! — Слёзы и сопли текут по его лицу. — Думал, если узнаю секрет Бугая, смогу... смогу заслужить место получше! Может, даже в надзиратели выбиться!

— А говоришь приказ выполнял.

— Я … я…

Смотрю в его бегающие глазки. Врёт, но не полностью. Действительно следил по своей инициативе. Но камень бросил целенаправленно — испугался, что я заберу его находку.

— Ладно. Сейчас

Тащу его к проходу в пещеру.

— Лезь внутрь. Вытащи мешок с камнями. Без глупостей. Одно движение, которое мне не понравится, и полетишь со скал.

— Там? Там темно! А вдруг там...

Лёгкий тычок тростью в поясницу.

— Лезь, или полетишь вниз. Выбирай.

Крюк падает на четвереньки и, всхлипывая, протискивается в узкий проход. Слышу, как он возится внутри, пыхтит, что-то бормочет. Потом ругается — видимо, нашёл мешок и понял, насколько тот тяжёлый.

— Тащи сюда!

Появляется его сальная голова, потом плечи. Он тянет за собой мешок, стонет от натуги, лицо становится багровым. Наконец вываливается наружу вместе с добычей, падает на землю, хватает ртом воздух как выброшенная на берег рыба.

Поднимаю мешок, взвешиваю. Тяжелее, чем ожидал — здесь точно больше пятисот камней. Может, все шестьсот. Сердце делает лишний удар. В двух мешках — больше тысячи. Хватит для Кархана. Хватит, чтобы выбраться.

Не могу поверить. Мы так близко к свободе.

Подавляю подступающую радость. Рано праздновать. Я даже не знаю, как там Лейла. Смогла ли выбраться из шахт. Ждёт ли в условленном месте.

Крюк тем временем подползает ближе, цепляется за мою ногу кривыми пальцами.

— Пожалуйста, только не убивай! Я ведь ни в чём не виноват! Я просто делаю то, что говорят! Я маленький человек, я никто!

Смотрю на него сверху вниз. Жалкое создание. В жизни не сказал ни слова правды, предавал всех, кто ему доверял. Сжимаю трость. Один удар — и проблемы больше нет.

Но что-то останавливает. То ли его жалкий вид, то ли усталость от сегодняшних убийств. То ли просто нежелание пачкать руки о такую мразь.

— Пойдёшь со мной. Будешь тащить мешки.

— Да! Буду! Разумеется, господин!

Глаза загораются собачьей благодарностью. Улыбается, размазывая грязными ладонями слёзы и сопли по лицу. Хватается за мешок, с трудом взваливает на спину.

— Куда прикажете, господин? Я всё сделаю! Я буду полезен!

Ариана

Пальцы дрожат, когда разворачиваю плотную бумагу. Безошибочно узнаю твердый размашистый почерк отца.

«Дорогая сестра, Подтверждаю наши договорённости, обсуждённые в предыдущих письмах. Всё остаётся в силе. Ариана прибудет к Вам в течение недели для предварительной подготовки, как мы и планировали. После месяца в Вашем доме, когда её нрав будет в достаточной мере усмирён, передадите её сёстрам Безмолвного ордена для окончательного перевоспитания. Как я уже писал, её нездоровое увлечение молодым Ранвейром достигло недопустимых масштабов и грозит опозорить нашу семью. Девочка утратила всякое благоразумие. Уверен, сочетание Вашей материнской строгости и последующей дисциплины пансиона вернут ей подобающее благородной леди смирение. Благодарю за понимание и содействие в этом деликатном семейном вопросе. Оплата содержания и всех издержек, как договаривались, будет переведена по прибытии. С уважением, Амонтис»

Читаю. Слова расплываются перед глазами. Читаю снова. Каждая фраза — удар под дых.

«Деликатный семейный вопрос». Я не дочь. Я — проблема, требующая окончательного решения.

Письмо выпадает из онемевших пальцев, планирует на пол. Дарий наклоняется, поднимает его — движения спокойные, выверенные. Складывает по линиям сгиба, убирает во внутренний карман.

— Месяц у тётки Морганы, — голос чужой, хриплый, словно я кричала часами. — А потом... Безмолвный орден.

Безмолвный орден. Северный монастырь в скалах, где из непокорных девушек выжигают всё живое. Служанки шептались об этом месте, когда думали, что я сплю. Говорили, там ломают не тело — душу. Выходят оттуда пустые куклы с потухшими глазами.

— Месяцами... — слова царапают горло. — Он планировал это месяцами. Смотрел мне в глаза за завтраком, спрашивал о самочувствии, интересовался моими занятиями... И параллельно обсуждал с тёткой, как эффективнее меня сломать.

Ноги подкашиваются. Хватаюсь за край стола.

Что-то ломается внутри. Не сердце — что-то глубже. Вера? Надежда? Или просто последние остатки наивности?

— Сволочь, — выплёвываю, и слово обжигает губы. — Хладнокровная, расчётливая сволочь! Как он смел?! Как он посмел всё это время притворяться любящим отцом?!

Слёзы прорываются — горячие, злые. Но это уже не слёзы обиженной девочки. Это слёзы женщины, которую предали.

— Сегодня я отправлю это письмо, — говорит он, глядя мне в глаза.

— Я не поеду, — трясу головой, и волосы хлещут по мокрым щекам. — Слышишь? Я не поеду! Лучше выброшусь из окна! Лучше выпью яд! Лучше...

— Конечно не поедешь.

Голос Дария — тихий, но в нём такая твёрдость и власть, что перехватывает дыхание. Он делает шаг ко мне, и воздух между нами становится плотным, наэлектризованным.

— Не поедешь, — повторяет он. — Я не позволю. Ни тётке, ни ордену, ни самому дьяволу — никому не отдам тебя.

— Но как? — всхлипываю. — Отец — магистр. У него власть, связи, он может...

— Может многое, — Дарий обходит стол, встаёт совсем близко. — Но не всё. У меня есть кое-что, чего нет у него.

— Что?

— Любовь к тебе.

Поднимаю на него глаза — красные, распухшие от слёз. Что он говорит? Я действительно слышу это, или мне чудится?

— Что? Что ты сказал?..

Вместо ответа он притягивает меня к себе.

— Моя девочка, — шепчет он в мои растрёпанные волосы. — Моя храбрая, отчаянная девочка. Думаешь, я позволю им забрать тебя? Думаешь, я столько ждал, столько терпел, чтобы теперь отдать тебя?

— Я не понимаю...

Утыкаюсь лицом в его грудь, вдыхаю запах — сандаловое дерево, кожа, что-то тёмное и опасное. Его рубашка промокает от моих слёз, но он только крепче прижимает меня к себе.

— Почему ты был таким холодным? — слова приглушены тканью. — Вчера... ты говорил такие жестокие вещи...

Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в моё лицо. Большие пальцы стирают слёзы с моих щёк — движения неожиданно нежные для таких сильных рук.

— Мне нужна твоя помощь, Ари. Один шанс вырваться из этого кошмара. Для нас обоих.

— Что угодно! — хватаюсь за его рубашку, комкаю дорогую ткань. — Я сделаю что угодно! Если нужно — я... я даже убью его!

Слова вырываются раньше, чем успеваю их обдумать. Сердце замирает. Неужели я это сказала? Неужели я правда готова...

Дарий не отшатывается. Не смотрит с отвращением. Его рука скользит по моему предплечью, останавливается там, где под рукавом спрятан кинжал.

— Ты вооружилась, — констатация факта, без осуждения. Уголок его губ приподнимается в почти незаметной улыбке. — Боялась меня? Бедная...

— Я... —

— От проблемы? — он качает головой, и теперь улыбка явственная, хоть и горькая. — Ариана, ты не проблема. Ты — единственное, ради чего стоит рисковать всем.

Подхватывает меня под бёдра, усаживает на стол. Становится между моих колен, и я инстинктивно обвиваю его ногами, притягивая ближе.

— Слушай внимательно, — его дыхание обжигает мои губы. — У нас очень мало времени. Твой отец сейчас в Чёрной башне. Её стены блокируют любую внешнюю магию. Это единственная причина, почему мы можем говорить откровенно.

— Как это?

Он достаёт из внутреннего кармана небольшой кристалл. Мутно-жёлтый, с едва заметным мерцанием внутри.

— Это подделка. Очень хорошая подделка кристалла слежения. Я потратил на её создание семь месяцев. — Вкладывает холодный камень в мою ладонь. — У твоего отца есть настоящий. Привязанный ко мне.

— Привязанный? Это значит...

— Это значит, что он видит то, что вижу я. Слышит то, что слышу я. Всегда. Каждую минуту, когда активирует кристалл.

Кровь отливает от лица. Всё становится на свои места. Холодность Дария, его жестокие слова, отстранённость...

— Боже мой... Он знал? Всё это время знал о нас?

— Нет, — Дарий качает головой. — Я был осторожен. Как только понял, что он следит, начал играть роль. Изображал равнодушие. Делал вид, что ты для меня — просто капризная девчонка, дочь моего покровителя. Это было... — он закрывает глаза, словно ему больно вспоминать. — Это было труднее всего, что я делал в жизни. Видеть боль в твоих глазах и не иметь возможности объяснить.

— Вчера в карете...

— Вчера я должен был убедить его, что между нами ничего нет. Что ты — досадная помеха, от которой нужно избавиться. Прости меня, Ари. Прости за каждое жестокое слово.

Обхватываю его лицо ладонями, заставляю посмотреть на меня.

— Не проси прощения. Ты защищал нас. Но что теперь? Если он следит за тобой...

— Сейчас он не может следить. Чёрная башня — единственное место, куда не может пробиться сигнал кристалла. Но он скоро вернётся, и тогда... — Дарий берёт мои руки в свои. — Ты должна подменить кристалл. В его кабинете есть тайник. За портретом твоей матери, помнишь его?

Киваю. Портрет в золочёной раме, написанный за год до её смерти.

— Там есть потайная ниша. Нажми на левый нижний завиток рамы, потом на правый верхний. Откроется тайник. Внутри — настоящий кристалл. Замени его этим.

— А потом?

— Потом я буду транслировать ему то, что он хочет видеть. А на самом деле буду готовить наш побег. — Обжигающий шёпот пробирает меня до мурашек. — Доверься мне, Ари. Ещё немного, и мы будем свободны.

— А та девушка? — вырывается против воли. — Та, со шрамами? И ребёнок?

Лицо Дария каменеет.

— Это часть его планов. Часть того, от чего мы убежим. Не думай об этом сейчас.

Хочу спросить больше, но он целует меня — яростно, отчаянно, словно это последний поцелуй в жизни. Когда отстраняется, у меня кружится голова, а губы горят.

— Иди, — шепчет он. — Иди, пока не поздно. Сделай то, что я прошу. И помни — что бы ни случилось, что бы ты ни увидела или услышала, я люблю тебя. Только тебя. Всегда любил.

— Дарий...

— Иди!

Срываюсь с места, бегу к двери. На пороге оборачиваюсь. Он стоит у окна — высокий силуэт на фоне тревожного неба. Что-то сжимается в груди — предчувствие? Страх? Или просто любовь, такая огромная, что не помещается в теле?

— Я сделаю это, — говорю твёрдо. — И если понадобится... если не будет другого выхода... Я пойду на всё...

Он поворачивается, и в его глазах я вижу что-то тёмное, почти пугающее.

— Я знаю, любимая.

Выбегаю из комнаты, не оглядываясь. В груди горит решимость, смешанная со страхом. Но это ничто по сравнению с тем, как горят мои губы от его жаркого поцелуя.

Он любит меня. Любит!

Лейла

— Не положено выпускать, — басит охранник на выходе из шахт.

Его голос бьёт по нервам. Массивная туша перегораживает проход, и я чувствую, как паника начинает подниматься откуда-то из живота. Нет. Только не сейчас. Мы так близко.

— Приказ капитана Гарта. — Заставляю голос Дары звучать дерзко, хотя внутри всё дрожит. Тыкаю пальцем ему в грудь — палец утопает в грязной кольчуге. — Или ты хочешь, чтобы он был недоволен? Нам срочно нужно собрать подмогу. Личный приказ.

— Не положено. Нам никаких распоряжений не поступало.

Его челюсть каменеет, и я вижу в глазах тупое упрямство быка. Он не пропустит. Чёрт, чёрт, чёрт. В горле пересыхает. Я не придумала ничего лучше, не подготовила запасной план. А время уходит — чувствую это кожей. Скоро Гарт поймёт, что мы сбежали. Скоро начнётся охота.

Придётся драться.

Делаю шаг назад, и моя рука словно случайно находит плечо Рольфа. Но через это прикосновение я выпускаю в него целый поток накопленного света. Он обжигает мои пальцы, когда перетекает из меня в него — горячая река силы.

Чувствую, как его мышцы напрягаются под ладонью, как кожа становится горячей, почти лихорадочной.

Наши взгляды встречаются на мгновение. В его глазах я вижу понимание без всяких слов.

Отворачиваюсь. Не могу смотреть. Не хочу видеть, что сейчас произойдет.

Первый удар — глухой, мясистый. Кулак встречается с челюстью. Скрежет металла о камни, сдавленный вскрик, который обрывается на полуслове, будто кто-то выключил звук.

Закрываю глаза. Сердце колотится так громко, что заглушает звуки борьбы. Или она уже закончилась? Сколько прошло времени? Минута? Меньше?

Тёплая рука касается моего плеча. Рольф. Всё кончено.

Открываю глаза и делаю шаг вперёд. Ноги подгибаются, когда вижу тела на земле. Кровь из разбитого носа одного растекается по камням, чёрная в тусклом свете. Но — слава богам — грудь поднимается. Он дышит. Они оба дышат.

Но скоро их найдут. Может, через час. Может, через несколько минут. И тогда...

Рольф обшаривает тела с практичностью человека, привыкшего выживать. Короткий меч в ржавых ножнах — я помню, как охранники хвастались этими мечами, единственным настоящим оружием на рудниках. Остальным разрешено иметь только дубинки, всем, кроме капитана.

Трясущимися руками разбиваю

Но не страх и тревогу. Они остаются.

Идём быстро, почти бежим. Не оглядываться. Не думать о стеклянных глазах старателей в пещере, о том, как они тянулись к чёрным камням, словно мотыльки к огню. Не вспоминать вибрацию скверны, её сладкий, тошнотворный зов.

Две фигуры на дороге. Просто двое старателей, возвращающихся в бараки. Никто не смотрит дважды — если вышел из рудников, значит, имеешь право. Пока не найдут тех двоих. Пока не поднимут тревогу.

Идем мимо черной башни капитана — и сердце пропускает удар. Двери распахнуты, как пасть. Охранников нет. Внутри темно.

Сайрус. Он был здесь. Справился ли он?

Прикрываю глаза и ищу камни. Да! Наверху их точно нет. Все линии распутанных мною камней ведут куда-то далеко, дальше даже, чем обнаруженный мною вчера тайник Бугая.

Тревога немного отступает.

Значит Сайрусу удалось почти невозможное!

— Он забрал камни, — говорю негромко, но знаю. что Рольф слышит меня. Его плечи слегка расслабляются. Он ловит мой взгляд и кивает.

Еще спустя полчаса быстрой ходьбы мы доходим до древней тропы, которая, как сказал мне Сайрус, ведет к Кархану.

Но Рольф останавливается у самого начала. Его лицо бледнеет под слоем пепла.

— Лейла... Это же Тропа Безумцев. Каждый знает, что ждет тех, кто ступает на эту тропу…

Он мотает головой и делает шаг назад.

— Я знаю, что это за тропа. — Кладу руку ему на плечо, чувствую, как он дрожит. — Сайрус ходил там десятки раз. Это просто сказки, чтобы люди не совались куда не надо. И многие из этих сказок он придумал специально, чтобы никто туда не ходил. Понимаешь?

— Но говорят, там мракоплавы даже днём...

— Рольф. — Смотрю ему в глаза. — Ты веришь мне?

Он кивает, но взгляд всё ещё мечется.

— Тогда пошли. У нас нет времени. Нам ничто не угрожает.

Делаю первый шаг на тропу. Под ногой что-то неровное — вглядываюсь и вижу руны, вытесанные прямо в каменных плитах. Древние, стёртые временем, но всё ещё различимые. Узоры складываются в спирали, уходящие вглубь камня.

— Место Первых», — шепчет Змей с благоговением, которого я от него не ожидала. — Здесь ходили те, кто был до людей. До меня. Эти камни еще помнят их шаги.

Рольф идёт за мной, стараясь не наступать на руны — перешагивает, обходит, словно боится разбудить что-то.

— Это просто старые знаки, — говорю ему, хотя сама чувствую, как они пульсируют под ногами. Не злобой. Чем-то древним, но не враждебным. Словно эхо давно забытой песни.

Воздух здесь действительно другой — густой, с металлическим привкусом. Но не страшный. Просто... старый.

— Смотри, — показываю Рольфу на знаки на скалах. — Это же почти как руны в Академии. Только древнее. Видишь спирали? Это символы защиты.

Вру. Понятия не имею, что они означают. Но его плечи немного расслабляются.

Тропа уходит все выше, прорезаясь между скалами.

На каждом повороте — новые руны под ногами, всё глубже, всё сложнее. Змей молчит теперь, но я чувствую его восхищение. Что бы здесь ни было раньше, даже его это заставляет замереть с благоговением.

И вот — древний камень. Чёрный монолит, отполированный до зеркального блеска. Вокруг него — идеальный круг, где даже пепел не оседает. Плиты здесь покрыты рунами так густо, что кажется, будто ступаешь по кружеву из камня.

Здесь дорога разветвляется.

Сайрус ждет нас!

Он здесь, стоит спиной к камню. Как только он видит нас, поднимает руку в приветственном жесте.

В сердце разливается невозможное тепло облегчения и радости. Поднимаю руку в ответ и улыбаюсь.

Но кто это рядом с ним...

Подходя ближе сразу узнаю его. Крюк. Сидит на корточках у двух огромных мешков, сопли размазаны по лицу.

— Сайрус... — Голос дрожит от напряжения. — Что он здесь делает?

Крюк поднимает голову и улыбается той заискивающей улыбкой, от которой хочется умыться.

— Помогаю, Дара! Я ваш верный друг и слуга!

— Убей его. Немедленно. — Голос Змея бьёт по сознанию как удар хлыста, резкий, безжалостный. — Этот червь погубит вас всех.

— Нет! — вырывается у меня вслух. Слишком громко

Сайрус медленно поднимает бровь. Рольф напрягается, рука инстинктивно тянется к мечу. Крюк съёживается, превращаясь в дрожащий комок страха.

Кажется, Сайрус понял мой выкрик по своему.

— Он напал на меня у тайника Бугая, — устало поясняет Сайрус, и в его голосе столько усталости, что она просачивается даже сквозь маску. Рука медленно проводит по костяной поверхности — жест такой человечный, такой измученный. — Пришлось взять с собой. Знаю, что он ненадёжен, но... — пауза тяжёлая, как камень, — я сегодня убил достаточно.

— Сентиментальные дураки! Змей шипит, извивается внутри, его ярость обжигает рёбра изнутри. — Он ударит в спину при первой возможности!

— Можем связать его. Оставить здесь, — предлагает Рольф, и его рука ложится на рукоять меча с такой обыденностью, словно речь идёт о том, чтобы привязать мула.

— Нет! — визг Крюка пронзает воздух, высокий, паникующий. — Мракоплавы сожрут! Я буду полезен! Понесу мешки! Клянусь! Я друг, я буду служить, я с вами! Дара, ты же знаешь меня! Я не подведу!

Смотрю на это жалкое существо. Да, он мразь. Да, предатель по натуре — это въелось в него, как грязь под ногтями. Но что-то внутри сопротивляется мысли о хладнокровном убийстве. Может, остатки той Лейлы, которая была до всего этого кошмара.

— Мы не головорезы, — говорю твёрдо, хотя внутри всё дрожит от сомнений. — Он идёт с нами. Понесёт мешок и не будет высовываться.

— Не буду высовываться. Никому ничего не скажу. Сделаю все, что прикажете!

Рольф многозначительно похлопывает по мечу — жест красноречивее любых слов. Крюк кивает так яростно, так отчаянно, что кажется, его тощая шея вот-вот хрустнет.

И наконец, я отпускаю маску Дары, не в силах больше держать ее.

Крюк отшатывается, не веря своим глазам. Его лицо бледнеет, как полотно. Рольф ловко хватает его, чтобы тот не упал.

— Как это? — он крутит головой, не понимая, что происходит.

— Черная магия, — рычит Рольф и подталкивает Крюка вперед. — Шевели

Путь к Кархану тянется, извиваясь. Древняя тропа петляет между чёрными скалами, то поднимается, то ныряет в узкие расщелины, где приходится протискиваться боком, чувствуя, как одежда цепляется за неровный камень.

Под ногами — всё те же руны, спирали, уходящие вглубь камня. От них исходит едва уловимая вибрация, словно где-то глубоко под землёй бьётся огромное древнее сердце.

Змей молчит, но его напряжение ощущается физически — горячая проволока вдоль позвоночника, готовая лопнуть от малейшего толчка.

Крюк тащится впереди, подгоняемый Рольфом, волочит мешок. Пыхтит, стонет, спотыкается — каждый его вздох скребёт по нервам. Час пути, пять часов? Может и больше — время здесь течёт странно, тягуче, будто сама тропа растягивает минуты в вечность.

— Воды... — хрипит Крюк наконец. — Умираю... пожалуйста...

Подхожу к нему.. Он действительно выглядит скверно — лицо серое, как пепел, губы потрескались, в глазах мутная плёнка изнеможения.

В сердце колет жалость к этому ничтожному человеку. Даже память Дары о его подлости не останавливает меня. Да, она не стала бы давать ему воду. Она, скорее всего, сбросила бы бы его с обрыва прямо здесь, не особенно задумываясь. Но я не она…

Достаю флягу, протягиваю. Понимаю — делюсь последним с тем, кто предаст при первой возможности, но что-то заставляет меня это сделать. Может, остатки человечности. Может, глупость. Незаметно вливаю в его измажденное тело немного истинного света. На что Змей недовольно рычит.

Крюк хватает флягу жадно, присасывается, как пиявка. Кадык его ходит вверх-вниз, вверх-вниз — в этом движении что-то омерзительное.

— Хватит, — говорит Рольф. — Оставь другим.

Крюк отрывается, вытирает рот тыльной стороной ладони. Делает шаг назад, к самому краю тропы. Что-то в его движении кажется неправильным, слишком рассчитанным.

— Спасибо, госпо...

Фляга выскальзывает из его рук — слишком легко, слишком точно летит к обрыву.

— Ой! Простите! Я сейчас!

Бросается за ней. Движение молниеносное, в нём нет ни следа прежней усталости.

— Стой, идиот! — рычит Рольф, но опаздывает.

Крюк уже хватается за выступ скалы. Камень под его рукой крошится с сухим треском, срывается лавиной. Грохот оглушает, пыль забивает горло, земля дрожит.

Пропасть разверзается подо мной — чёрная, голодная. Падаю, падаю в эту бездну.

Железная хватка на запястье. Горячая, живая, спасительная.

Сайрус дёргает меня на себя с такой силой, что плечо взрывается болью. Мы падаем на твёрдую тропу, его тело накрывает меня — тяжёлое, пахнущее потом и пылью. Сверху сыплются камни, бьют по его спине глухими ударами.

Когда пыль оседает, поднимаю голову. Мир качается, в ушах звенит. Часть тропы обрушилась — зияет рваной раной в камне.

Крюка нет.

Нет — вот же он! Мелькает его спина на соседнем уступе. Карабкается прочь, быстро, ловко, как паук. Мразь сбросила маску немощи.

— Я догоню! — Рольф срывается с места.

— Нет. — Сайрус тяжело поднимается, протягивает руку, помогая встать. Его пальцы дрожат — едва заметно, но дрожат. — Время. Нужно спешить.

— Он побежит к Гарту!

Сайрус с досадой вздыхает.

Рольф взваливает на себя мешок, который тащил Крюк.

— Я же говорил, что его надо было убить, — рычит змей. — Глупые, глупые люди…

Аника

Всё утро я мечусь по комнате, словно раненый зверь в западне. От одной мысли о визите магистра Кассии внутренности скручиваются в ледяной узел.

Десять шагов до окна — энергетические щиты мерцают алыми всполохами, напоминая о моём заточении. Десять шагов обратно — к кроватке, где лежит Валериан.

Малыш не спит. Его невозможно голубые глаза — наследие рода Валенс — следят за каждым моим движением с пугающей для младенца осознанностью. В них слишком много понимания, слишком много знания для того, кому едва исполнился месяц.

Когда я приближаюсь, крошечные пальчики тянутся ко мне, сжимаются и разжимаются, будто пытаются ухватить невидимые нити, что связывают нас крепче любых цепей.

— Всё будет хорошо, мой маленький, — шепчу, поднимая его на руки. Тёплая тяжесть его тельца немного успокаивает. — Я не дам тебя в обиду.

Кого я обманываю — его или себя? Что может сделать пленница против мощи Высокого Совета?

Валериан прижимается ко мне, и наша связь вспыхивает жаром в груди. Через неё я ощущаю дом острее — каждый скрип рассохшейся половицы, шорох ветра за стеклом, биение чужого сердца за дверью. Кто-то приближается.

Я поворачиваюсь к двери за мгновение до того, как она бесшумно отворяется. Тея входит своей привычной скользящей походкой.

— Вам велено облачиться в церемониальную мантию, — её голос лишён интонаций, словно она зачитывает приговор. — Магистр Кассия скоро прибудет.

Наши взгляды встречаются. Я всматриваюсь в её карие глаза, пытаясь найти хоть каплю сочувствия, намёк на предупреждение, проблеск человечности. Тщетно. Тея непроницаема, как стена.

Женщина подходит ближе, осторожно, но настойчиво забирает Валериана из моих рук. Младенец хнычет — тонко, жалобно, и от этого звука моё сердце сжимается.

— Ему необходимо подкрепиться перед... поездкой, — произносит Тея, усаживаясь в кресло у окна.

Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как она расстёгивает верхние пуговицы платья, обнажая полную грудь. Валериан присасывается жадно, его крошечная ручка инстинктивно сжимает ткань. Тея поглаживает его по головке мерными движениями, напевая старинную колыбельную — мелодия древняя, я узнаю ее, точно такую же пела моя мама когда-то…

Острая боль пронзает грудь — не физическая, но оттого не менее мучительная. Ревность? Нет, глубже — чувство чудовищной неправильности происходящего. Это должна делать Лейла. Моя сестра должна была кормить своего сына, убаюкивать его, видеть его первую улыбку, слышать первое слово. Не чужая женщина в доме-тюрьме, не наёмная кормилица с безразличными глазами.

Церемониальная мантия оказывается тяжелее, чем я ожидала. Грубая ткань царапает кожу через тонкое платье, на плечи словно ложатся камни. Жар накатывает волнами, но внутренний холод — предчувствие беды — никуда не исчезает, только крепнет.

За окном энергетические щиты вспыхивают ярче обычного, пульсируют, затем резко гаснут. Кто-то преодолел защиту. Шаги в коридоре — быстрые, уверенные, властные. Дверь распахивается без стука.

Магистр Кассия. Я мгновенно узнаю её — та самая женщина из зала Совета, с преждевременно поседевшими волосами и лицом, словно вырезанным из мрамора. Острые скулы, тонкие губы, глаза цвета зимней стали. Её взгляд скользит по комнате, подмечая каждую мелочь — недопитую чашку травяного отвара на столе, разбросанные пелёнки, мои покрасневшие от бессонницы глаза. Когда она смотрит прямо на меня, по позвоночнику пробегает ледяная

— Готовы? — бросает она, переводя взгляд с меня на Тею.

Кормилица торопливо поднимается, передавая мне сонного, насытившегося младенца. Валериан тяжело вздыхает, его глазки полуприкрыты, на губах блестит капелька молока. Стоит ему оказаться в моих руках, как наша связь вспыхивает с новой силой — тёплая волна прокатывается по телу, немного унимая колотящееся сердце.

— Следуй за мной, — приказывает Кассия и выходит, даже не оглянувшись.

Карета ждёт у крыльца — чёрный лакированный монстр с гербом Высокого Совета на дверцах. Внутри душно, пахнет выделанной кожей и чем-то металлическим — ржавчиной, кровью, страхом. От этой смеси к горлу подступает тошнота.

Едва карета трогается, Кассия подаётся вперёд. В замкнутом пространстве её присутствие становится почти физически давящим, удушающим.

— Удивительно, как быстро ты освоилась в новых обстоятельствах, — её тон обманчиво небрежен, словно мы давние приятельницы, встретившиеся за чашкой чая. — Дарий утверждал, что ты... покладистая. Хотя после всего, что с тобой произошло, можно было ожидать большего... сопротивления.

Я молчу, инстинктивно прижимая Валериана крепче. Его тельце — единственная тёплая, живая точка за которую я могу зацепиться сейчас.

— Он проводит с вами немало времени, — продолжает Кассия, внимательно наблюдая за моим лицом. — Вчера снова приезжал. И позавчера. Весьма необычно для нашего амбициозного юного гения. Как полагаешь, он испытывает к тебе некую... симпатию? Или, возможно, привязался к младенцу?

В её голосе сквозит намёк на нечто большее, недосказанное обвинение. Каждое слово — крючок, на который она пытается меня поймать. Я заставляю лицо оставаться бесстрастным.

— Мастер Дарий исполняет свой долг перед Советом, проверяя состояние ребёнка, — отвечаю ровно, тщательно подбирая слова. — Насколько мне известно, младенец представляет особую ценность для ваших... исследований.

— О, разумеется, — Кассия усмехается, и от этой улыбки мороз пробегает по коже. — Ребёнок. Хотя любопытно, отчего для рутинной проверки требуется проводить в вашем милом убежище по несколько часов. О чём вы беседуете в эти... долгие вечерние визиты?

Ловушка. Я чувствую её в каждом слове, в каждой паузе. Она знает что-то или подозревает. Но что именно?

— Мы не беседуем, магистр. Мастер Дарий осматривает младенца и удаляется.

Я встречаю её пронзительный взгляд, не позволяя себе отвести глаза. Ни в коем случае нельзя показать слабость. Я говорю правду — мы действительно почти не разговариваем. Но может ли она знать, что память ко мне вернулась? Что я помню всё — родителей, детство, Лейлу?

Секунды тянутся как часы. Я усилием воли замедляю дыхание, заставляю сердце биться ровнее.

— Неужели? — Кассия наклоняется ещё ближе, и я ощущаю давление в висках. Её магия, тонкая как хирургическое лезвие, пытается проникнуть в мой разум. — А мне казалось, он растолковывал тебе... особенности твоего положения. Природу вашей с младенцем связи. Планы Совета касательно вас обоих. Или, быть может, твоё происхождение? Откуда ты родом, кем была до того, как оказалась здесь?

Золотистые нити её силы обвивают меня, ищут трещину в защите, слабое место. Давление нарастает, виски пульсируют болью.

Но тут Валериан вздрагивает на моих руках. Его глаза распахиваются — ярко-голубые, почти светящиеся изнутри. И между нами и Кассией возникает невидимая стена. Я не вижу её, но чувствую — нечто древнее, первородное, непреодолимое. Магия Кассии разбивается об этот барьер, как волна о гранитную скалу.

Магистр отшатывается, но на её лице мелькает не удивление или досада, а удовлетворение хищника, обнаружившего достойную добычу.

— Любопытно, — бормочет она, потирая висок. — Дарий не упоминал, что защитная реакция проявляется столь... агрессивно. Или он сам не в курсе? Что ещё Дарий упустил из виду?.. Впрочем, это даже к лучшему. Означает, что младенец набирает силу быстрее, чем мы рассчитывали.

Она откидывается на спинку сиденья, барабаня пальцами по подлокотнику — нервный жест, выдающий её возбуждение.

— Знаешь ли, существуют определённые... процедуры, которые Совет намерен провести в ближайшее время. Дарий, безусловно, осведомлён обо всех деталях. Поразительно, что он не счёл нужным предупредить тебя. Обычно он проявляет больше... заботы о своих протеже.

Каждое слово — отравленная стрела. Она выжидает, когда я дрогну, выдам себя, покажу, что знаю больше дозволенного.

— Мне незачем знать планы Совета, — отвечаю я, вкладывая в голос покорность. — Моя задача — заботиться о ребёнке. Всё остальное — забота мастера Дария и ваша, магистр.

— Как благоразумно, — Кассия улыбается холодной улыбкой хищной рыбы. — Дарий превосходно вас... подготовил. Или это твоя врождённая осторожность? Впрочем, не суть важно.

Остаток пути мы проводим в напряжённом молчании. Но я чувствую её взгляд — изучающий, препарирующий, взвешивающий. Она не получила искомых ответов, но это, похоже, дало ей иную, не менее ценную информацию.

За окном проплывает столица — любимый город моего детства, ставший теперь декорацией к кошмару. Вот мост через канал, где мы с Лейлой кормили хлебными крошками лебедей. Площадь с фонтаном в виде трёх дев, льющих воду из кувшинов — там мы прятались от летнего зноя. Улица Ткачей, где жила моя первая подруга...

И вдруг впереди вырастает чёрный шпиль, пронзающий небесную твердь. Чёрная башня Каменной Короны. Но что-то изменилось — она словно выросла, стала выше, мрачнее, чернее. Из её вершины в небо бьёт тёмная нить энергии, от одного взгляда на которую сердце начинает ныть, как больной зуб.

— Что это? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

— А это, дорогая моя, имеет самое непосредственное отношение к тебе и твоему маленькому спутнику, — Кассия усмехается, наслаждаясь моим страхом.

Карета останавливается у массивных ворот. Первый контрольный пункт — шестеро стражей в тёмных доспехах, лица скрыты шлемами. Проверяют документы, заглядывают внутрь кареты. Их взгляды скользят по мне и ребёнку без интереса — для них мы просто груз, посылка для доставки.

Второй пост у самого входа в башню. Здесь стражи иные — я чувствую исходящую от них концентрированную магическую мощь. Боевые маги высшего уровня, каждый способен в одиночку сравнять с землёй целый квартал. если потребуется

У входа нас уже ожидают. Магистр Амонтис собственной персоной — высокий, с цепким взглядом хищника, с горящими огнем предвкушения глазами.

Рядом магистр Шардин, похожий на разжиревшую жабу, потеющий, несмотря на прохладный ветер дующий с моря.

Два десятка воинов Совета в парадной форме — почётный эскорт или конвой?

Они ведут нас к башне. Я озираюсь в недоумении — где все? В это время Академия

Массивные двустворчатые двери черной башни открываются с протяжным скрипом, от которого зубы сводит. Мы входим. Насколько мне известно, уже сотню лет никому не разрешено входить сюда, но похоже, все изменилось…

Первое ощущение — падение. Земля уходит из-под ног, хотя я твёрдо стою на чёрном мраморном полу. Зал... нет, это слово не передаёт его чудовищного масштаба. Пространство, где заблудился бы взгляд. Своды уходят в такую высь, что теряются во мраке, будто башня пронзает не только небо, но и саму ткань мироздания. Колонны из того же чёрного камня, испещрённые рунами, которые пульсируют багровым светом — как вены под тонкой кожей.

Но не огромные размеры зала заставляют моё сердце пропустить удар.

По периметру, вдоль стен, стоят люди.

Двести. Триста. Больше. Я не могу сосчитать. Все в одинаковых белых балахонах без единого украшения, без различий. Мужчины, женщины, старики, почти дети. Они стоят абсолютно неподвижно, руки сложены перед собой, головы слегка опущены. И они молчат.

Когда мы проходим мимо, ни один не поднимает головы, не провожает взглядом. Будто нас здесь нет. Будто они спят с открытыми глазами. Или мертвы.

В центре зала, на возвышении из трёх ступеней чёрного мрамора с красными прожилками, стоит алтарь из цельного куска обсидиана. На нём — кровный артефакт моего рода. Металлическая руна, что вырвали из груди моей сестры. Руна тускло мерцает, как догорающий уголёк.

Нервно сглатываю, чувствуя приближающуюся беду.

Но даже это меркнет перед тем, что находится справа от алтаря.

Стеклянный резервуар высотой в человеческий рост. Толстое, многослойное стекло, усиленное рунами. А внутри...

Это не жидкость. Не газ. Не твёрдое вещество. Это сама квинтэссенция тьмы. Она движется, переливается, пульсирует, как живое существо. Как сердце древнего зла. От одного взгляда желудок сводит судорогой, в висках начинает пульсировать боль, во рту появляется привкус меди и пепла.

Валериан в моих руках не издаёт ни звука. Он смотрит на эту черноту пристально, не мигая. В его невозможно голубых глазах отражается тёмное мерцание, и в них появляется что-то... древнее.

— Наконец-то все в сборе! — резкий голос Шардина разбивает гнетущую тишину. Толстяк подковыливает к алтарю, его лоб блестит от пота, на шее выступили жилы. — Сколько можно ждать этого выскочку? Мы теряем драгоценное время! Давайте начнём без него, думаю, что мы вполне способны…

— Шардин.

Амонтис даже не поворачивает головы, но его голос режет воздух, как бритва. Температура в зале словно падает на несколько градусов.

— Вместо того чтобы источать желчь, лучше подумай о своей части работы. Поставки задерживаются. Если мы не получим достаточное количество камней в ближайшие дни, весь план, над которым мы работали годы, рухнет. Ты не хуже меня понимаешь последствия провала.

Лицо Шардина из красного становится багровым, на лбу вздуваются вены.

— Я отправил все необходимые директивы! Инструкции переданы по всем каналам! Новый капитан пустоши, Гарт, заверил меня…

— Письма? — Кассия издаёт короткий, режущий смешок. — Браво, Шардин. Какой подвиг — нацарапать пару строк и опустить в артефакт передачи. Для этого действительно требуется великий ум. Ты явно используешь свои способности по назначению. Может, ещё и печать поставил собственноручно? Какое самопожертвование!

— Ты... — Шардин задыхается от ярости, его лицо приобретает оттенок переспелой сливы. — Не смей говорить со мной таким тоном, женщина! Я старший магистр Совета! Я служил Зантии, когда ты ещё...

— Когда я что? — голос Кассии становится опасно тихим, как шипение змеи перед броском. — Договаривай, Шардин. Когда я была никем? Безродной девчонкой с улиц Нижнего города? В отличие от тебя, я заработала своё место способностями и умом, а не...

— Достаточно.

Одно слово от Амонтиса — и оба замолкают. Он даже не повысил голос, но воздух вокруг него словно сгущается, становится вязким, трудным для дыхания.

— Кассия, — Амонтис поворачивается к ней, и в его взгляде мелькает предупреждение. — Твой острый язык — ценное качество. Когда он направлен на врагов Совета, а не на союзников. Не растрачивай яд попусту.

Кассия склоняет голову в знак повиновения, но я вижу, как её челюсти сжаты от сдерживаемой ярости, как белеют костяшки пальцев.

— А ты, Шардин, — Амонтис переводит свой мёртвый взгляд на толстяка. — Перестань вести себя как обиженное дитя. Письма — это начало, не конец. Я жду от тебя личного контроля операции. Поэтому сегодня же отправишься в Пепельную пустошь. Лично.

— Но, магистр, подготовка ритуала требует... — начинает Шардин, но Амонтис обрывает его жестом.

— Сегодня, — в голосе верховного мага звучит сталь. — Или я найду того, кто справится оперативнее. Уверен, магистр Корвин будет рад такой возможности проявить себя. Он давно просится на полевую работу.

При упоминании этого имени лицо толстяка бледнеет, становится землистым.

— Будет исполнено, магистр, — выдавливает он сквозь зубы.

— Вот и славно, — Амонтис улыбается, но эта улыбка не касается глаз — в них по-прежнему ледяная пустота. — Видите, как просто решаются проблемы, когда мы работаем сообща? Мы все здесь ради единой великой цели. Личные амбиции и мелочные распри могут подождать до её достижения.

Внезапно Шардин поворачивается ко мне. Его маленькие, глубоко посаженные глазки останавливаются на Валериане, и в них вспыхивает злобное торжество — выражение человека, нашедшего способ отыграться за унижение.

— Раз уж Ранвейр решил, что его время дороже нашего... — он достаёт изогнутый кинжал с лезвием чёрного металла, покрытым рунами. — Начнём без него. В конце концов, для взятия крови не требуется особого таланта. Справится даже такой недостойный, как я.

— Шардин, — в голосе Амонтиса звучит предупреждение, но толстяк его игнорирует.

— Я просто хочу ускорить процесс, магистр, — Шардин делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. — Мальчишка слишком много о себе возомнил. Пора преподать ему урок смирения.

Его пухлые, влажные пальцы тянутся к младенцу. Валериан вжимается в меня, его тельце напрягается, и наша связь взрывается паникой — острой, первобытной, абсолютной.

И в этот момент двери распахиваются с такой силой, что ударяются о стены.

— Магистр. Прошу простить за опоздание.

Голос Дария — холодный, как зимняя ночь, как лёд на реке, скрывающий тёмную глубину. Он входит неспешно, размеренно, но в каждом его движении сквозит едва сдерживаемая угроза. Воздух вокруг него словно вибрирует

— А вот и наш герой, — Шардин прячет кинжал в складках мантии, но злоба в его глазах только усиливается, становится концентрированнее. — Решил всё-таки почтить нас своим августейшим присутствием?

Дарий не удостаивает его даже взглядом. Идёт прямо ко мне, встаёт между мной и Шардином — явный жест защиты.

— Ритуал проведу я, — говорит он, обращаясь исключительно к Амонтису. — Как и было оговорено. Как и было решено Советом.

Верховный магистр медленно кивает, и я улавливаю в его глазах удовлетворение. Словно опоздание Дария было частью какого-то плана. Способом ещё раз показать Шардину его место в иерархии.

— Приступайте, Дарий, — Амонтис делает величественный взмах рукой.

В то же мгновение я чувствую, как вся моя сила — тот малый остаток, что позволял мне держаться — утекает, словно выкачивается невидимым насосом. Браслеты на запястьях становятся свинцово-тяжёлыми, впиваются в кожу. Тело словно наливается жидким металлом — даже дыхание даётся с трудом.

Валериан издаёт тихий, жалобный вскрик и прижимается ко мне всем тельцем, словно пытается спрятаться, защититься от того кошмара, что вот-вот начнётся. Его страх эхом отдаётся в моей груди.

В глазах темнеет.

Дарий поворачивается ко мне, и на мгновение — всего на мгновение — в его глазах мелькает нечто похожее на... сожаление? Боль? Или я хочу так думать, потому что не могу поверить, что родной отец может причинить вред своему ребенку...

Он протягивает руки, и я понимаю — сопротивляться бесполезно. Валериан кричит уже в полный голос, когда Дарий забирает его из моих ослабевших рук.

Гарт

Чёрная пыль въелась в перчатки так глубоко, что стала частью кожи. Стряхиваю, тру о штаны, но она липнет, проникает в поры, словно живая. Пятьдесят три камня гремят в ящике — неплохая добыча для инспектора, но половина моих людей осталась под завалом, раздавленная тоннами породы.

Черт с ними. Бесполезные слабаки.

Сука Дара. Она знала. Знала, что произойдёт, когда мы начнём выковыривать эти проклятые камни. Специально завела нас туда, как овец на бойню.

Внутри клокочет такая ненависть, что кажется, словно сейчас раскрошу собственные зубы.

Стягиваю бесполезные перчатки и бросаю их в ящик. В ушах все еще шумит грохот обвала.

— Сила. Возьми силу. Ты заслужил её.

Оглядываюсь по сторонам. ОТкуда этот голос?

На предплечье по коже растекается черное пятно, словно кто-то пролил на него чернильницу.

Доходит не сразу. Но спустя мгновение я с ужасом осознаю — похоже один из упавших камней коснулся меня, когда был обвал.

— Бояться нечего, — снова раздается голос.

Нет!

Трясу головой, пытаясь выбросить голос из черепа.

Чёрная хворь — это смерть, все знают. Видел десятки раз, что она делает с людьми — превращает в высохшие мумии за считанные дни, высасывает жизнь, оставляя только шелуху. Брайс играл с этим дерьмом и где он теперь? В могиле, с клинком в груди.

Это же ждет и меня?

— Брайс был слаб, а ты намного сильнее. Сила дается лишь достойному, слабых она убивает.

Я не слышу этот голос, а как будто чувствую, как он протягивается из самых моих кишок, изнутри. Пятно на предплечье постепенно тускнеет, и чем более бледное оно, тем громче звучит голос.

— Страх не для сильных, — шепчет он.

Прислушиваюсь к ощущениям в теле.

И осознаю вдруг, что чувствую себя... великолепно!

Лучше, чем когда-либо в жизни. Кулак сжимается сам собой, костяшки хрустят с таким звуком, будто внутри ломаются чужие кости. Могу проломить череп голыми руками — не думаю, а знаю это. Чувствую силу в каждой жиле, в каждом сухожилии.

Страх постепенно отступает, уступая место тихой беспредельной ярости.

Подходим к выходу из рудников.

А это еще что такое? Почему нет охраны?

И тут вижу тела надзирателей.

Они валяются у входа как мешки с дерьмом — руки раскинуты, У одного изо рта сочится кровь, другой, кажется, проткнут.

. Подхожу к ближайшему, пинаю в рёбра — не сильно, просто проверить.

Стонет. Живой, падаль.

— Вставай! — Голос вырывается рыком, от которого дрожат стены.

Хватаю его за шкирку, одной рукой поднимаю двухпудовую тушу, ставлю на ноги. Он шатается, глаза плавают, не могут сфокусироваться, изо рта течёт кровавая слюна.

— Кто?

Хотя ответ мне уже известен.

— Я не знаю… Не знаю что на них нашло, босс... — булькает он. — Дара была... и здоровяк из десятого... Рольф, кажется...

Дара. Ну разумеется, эта мелкая тварь. Представляю, как сожму ее хорошенькую головку в тисках моих пальцев…

Бью его — просто бью, не задумываясь. Кулак входит в челюсть с хрустом ломающихся веток, и охранник отлетает на три метра — на три гребаных метра, как тряпичная кукла! — врезается в стену и сползает вниз, оставляя красный след.

Смотрю на свой кулак. Костяшки даже не ободраны. Кожа цела, будто я ударил подушку, а не человеческую кость.

— Теперь ты веришь? Твоя сила растёт. Скоро ты станешь тем, кем должен был быть всегда.

Шёпот становится громче, обволакивает сознание чёрным мёдом.

— Вы двое! — показываю на надзирателей, которые пятятся от меня. — Оттащите этих уродов в лазарет. И найдите всех, кто ещё может стоять на ногах. Живо!

Подходя к башне я уже чувствую, что что-то неладно.

С каждым шагом предчувствие беды крепнет. Здесь кто-то побывал.

Двери распахнуты настежь — зияют чёрными дырами. Внутри темно и тихо. Слишком тихо для места, где должно быть шестеро охранников.

На первом этаже — кровь. Лужи крови, брызги на стенах, кровавые отпечатки ладоней — кто-то пытался уползти. След тянется к лестнице, размазанный, словно тащили тело.

Поднимаюсь, перешагивая через трупы. Мои люди — все мертвы.

Неужели это сделала девчонка?

В моём кабинете — разгром. И шкаф. Отодвинутый шкаф, за которым зияет пустая ниша.

Пять сотен камней. Пять сотен особых камней, что сияли как маленькие солнца. Их нет!

— СУКА!

Бью кулаком в стену — камень трескается, крошится, осыпается. Пробиваю дыру размером с голову. Смотрю на руку — даже кожа не содрана, только чёрная пыль липнет к костяшкам.

С восторгом смотрю на свою руку и понимаю. Вот что хотел Брайс.

Вот зачем ему были чёрные камни. Не для Совета — для себя. Для силы. Он почти получил её, но та девка помешала.

А теперь эта сила во мне, течёт по венам, меняет меня изнутри.

Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение.

— Становишься совершенным. Становишься тем, кто будет править, а не подчиняться, — шепчет голос.

Пытаюсь сморгнуть пыль, но она не исчезает. Вглядываюсь в свои руки — из основания ногтей сочится такая же субстанция.

— Это только начало, — шелестит голос, — бери больше силы, столько. сколько хочешь.

Больше силы?

— Вон отсюда! — рявкаю надзирателю, который тащил ящик с черными тирсами.

Когда остаюсь наедине, открываю крышку и смотрю. Черные камни словно вибрируют, втягивая в себя весь свет. И почему раньше они пугали меня? Почему хоть кого-то они должны пугать?

Протягиваю руку и беру один из камней, наслаждаясь его тяжестью и бесконечной силой, запечатанной внутри.

Сжимаю камень в руке.

Закрываю глаза и приказываю силе войти в меня…

* * *

Красное зарево над клеткой мрака пульсирует, как огромное сердце. Инспектор, похоже, уже прибывает. Внутри растекается холодная ярость. Но ярость не застилает мой разум. Сейчас чем больше ее, тем яснее мой ум.

Мне есть чем откупиться от совета. Пятьдесят черных камней ждут посланника. А если он будет недоволен… Что ж, ему же будет хуже.

А сейчас мне нужно вернуть то, что у меня украли.

Улыбаюсь, чувствуя, как бушует во мне черная сила трех впитанных камней.

Дара, она заплатит, как и ее дружки… Они еще не подозревают, в какой ад я прекращу жалкие остатки их никчемных жизней.

Надзиратели отшатываются, видя раздирающую меня мощь, когда я прохожу мимо.

— Босс! Клетка мрака активна! Похоже, прибывает человек из совета, о котором вы говорили. — объявляет очевидное один из них.

Киваю, не оборачиваясь. Красный свет от портала бьёт по глазам даже через закрытые веки. Смотреть на этот свет не хочется.

— Собирайте всех, кто может держать оружие! Всех до единого!

Десять человек. Из трёх десятков, что были утром, осталось десять более-менее боеспособных. Остальные — под завалом в шахтах, мертвы в башне или корчатся в бараках со сломанными костями.

— Четверо — встречать инспектора. Улыбайтесь, кланяйтесь, лижите ему задницу, если надо. Остальные — со мной.

— Но босс, инспектор будет ждать Что мы ему скажем?

— Скажете, чтобы ждал!

Кивают, как марионетки. Боятся. Правильно боятся — я чувствую их страх, он пахнет кислым потом и мочой. Кажется, один из них обделался.

— И уберите эти гребаные трупы! Вымойте кровь! Через час чтобы тут всё блестело!

Первым делом отправляюсь к заброшенной кузнице.. Логика проста — если Дара украла камни, то сначала понесёт их к своему уроду дружку. Больше ей некуда идти.

Но что-то мне подсказывает, что он все же не настолько глуп, чтобы сидеть и ждать.

Дорога кажется короче обычного. Или это я двигаюсь быстрее? Шаги отдаются громом, земля вздрагивает подо мной, мелкие камешки подпрыгивают.

Сила растёт с каждым шагом.

— Скоро ты станешь неостановимым. Непобедимым.

Кузница пуста. Дверь нараспашку, внутри — следы поспешных сборов. На столе — засохшая кровь. На полу — осколки камней, обычных жёлтых. Но есть и другой след — едва заметное сияние, которое я не должен видеть, но вижу. След от особых камней, тех самых, что делала Дара.

Этот след смердит, заставляя морщиться.

Выхожу, принюхиваюсь. Да, принюхиваюсь, как гребаная ищейка, и это работает. Чувствую их запах — страх Дары, пот отшельника, кровь того здоровяка и отвратительное зловоние сияющих камней.

Приглядываюсь и вижу едва заметные следы на пепле.

Они ведут на запад, к старой развилке.

К запретной тропе. Неужели они рискнули пойти туда, откуда никто не возвращается…

— Босс! Смотрите!

Поворачиваюсь. По дороге несётся жалкая фигурка — спотыкается, падает, встаёт, снова бежит. Крюк. Жалкая крыса из первого отряда. Узнаю эту крысиную сутулую походку за версту.

Весь вымазанный пеплом и грязью, сперемешку с кровью, он подползает ко мне, задыхаясь, тяжело дышит, словно загнанная собака.

— Отшельник... Дара... тысяча камней... запретная тропа... древний камень... — Тараторит он без умолку и трется об мои ноги. — Только она не Дара! Я видел! Она изменилась! Другое лицо! Другая! Колдовство, босс! Чёрное колдовство!

Пинаю его в рёбра — легонько, как мне кажется. Но слышу хруст ломающихся костей, и Крюк взвизгивает, скручивается, из горла вырывается пузырь крови.

— Что ты несёшь, падаль!

— Клянусь... клянусь жизнью... — булькает он. — Они идут к древнему месту! Камень Первых! Отшельник знает дорогу! Они свернули налево и идут по горной тропе. С ними здоровяк из десятого! У них мешки... тысяча камней... может, больше... Они явно задумали что-то скверное! Кажется, они идут к какому-то порталу...

Тысяча. Моих камней….

Поднимаю Крюка за шкирку. Он висит в моей руке как мокрая тряпка, что-то булькает в груди — сломанные рёбра пробили лёгкое, слышу, как воздух со свистом выходит из дырки.

-- Какому еще порталу, что ты бредишь? Здесь только оидн портал -- клетка мрака.

-- Нет, нет, мотает он головой, Отшельник сказал. что там, в горах, есть тайное место...

— Ты поведёшь нас туда. Покажешь

— Да... да, босс... всё покажу... — Голос слабеет, кровь на губах, глаза закатываются.

Ставлю его на ноги. Качается, но стоит.

Крюк делает шаг. На втором колени подгибаются. На третьем падает лицом в пепел. Дёргается пару раз, как курица с отрубленной головой, и затихает.

Смотрю на него. Не собирался убивать. Просто не рассчитал силу. Она, похоже, растёт слишком быстро.

Пожимаю плечами.

— Слабые умирают. Сильные забирают всё. Таков закон.

Шёпот одобрительный, почти ласковый.

— Он сказал достаточно, — говорю остальным. — Запретная тропа, древний камень. Мы найдем их

Один из надзирателей, молодой парень с прыщавым лицом, отступает на шаг:

— Босс, это же... Там никто не выживает. Говорят, там..

Подхожу к нему медленно. Очень медленно. Он пятится, спотыкается, падает на задницу.

— Страшно, мальчик?

— Н-нет, босс, просто... просто хотел сказать...

Беру его голову двумя руками — аккуратно, почти нежно. Он пытается вырваться, бьёт меня по рукам, но я не чувствую ударов.

— Я могу надавить, совсем легко,и ты сдохнешь. Что страшнее? Сдохнуть, или делать, что приказано?

— П-п-приказ, — лепечет он и я отпускаю.

— Ещё вопросы? Кто-то ещё боится сказок про запретную тропу? — оглядываю людей.

Все шестеро молчат. В их глазах — животный ужас. Они смотрят на меня как на чудовище.

И они правы. Улыбаюсь, глядя на их

— За мной. Бегом!

Срываюсь с места. Бегу к запретной тропе — быстро, быстрее, чем когда-либо в жизни. Но не устаю. Совсем. Лёгкие не горят, сердце бьётся ровно, мышцы поют от новообретенной силы.

В венах пульсирует чёрная кровь скверны. Шепчет. Обещает. Показывает видения — я стою над грудой тел, в руке голова отшельника, у ног хнычет девка. Власть. Абсолютная власть.

— Найти их. Убить мужчин. Девку оставить — узнать, кто она. Забери камни. Забери всё.

И я иду. Бегу. Лечу над землёй.

Потому что теперь я сильнее всех. Сильнее, чем был Брайс. Сильнее, чем мог мечтать.

Я — новый бог этой проклятой пустоши.

Тропа становится всё круче с каждым шагом. Час за часом мы движемся то по более или менее ровной поверхности, то карабкаемся по острым обломкам в местах обвалов. Каждое движение отзывается жгучей болью в изнурённых мышцах, каждый вдох царапает пересохшее горло.

Рольф идёт рядом, тяжело опираясь на самодельный посох из обломка древнего копья. Он старается держаться прямо, но я замечаю, как дрожат его колени при каждом подъёме, как побелели костяшки пальцев от напряжения. Пот струится по его лицу, оставляя светлые дорожки на покрытой пеплом коже.

Сайрус движется впереди, задавая безжалостно быстрый темп. Даже сквозь треснувшую маску слышно его хриплое, рваное дыхание, но я ощущаю — камни истинного света в его маске пульсируют, вливая в него силу, не давая упасть. Его спина напряжена, плечи подрагивают от усталости, но он упрямо продолжает путь, словно каждая секунда промедления может стоить нам жизни.

Останавливаюсь и касаюсь плеча Рольфа. Закрываю глаза, концентрируюсь. Истинный свет перетекает из меня в него — тёплая золотистая волна, несущая облегчение. Чувствую, как мой внутренний источник слабеет, становится тусклее, но вместе с тем ощущаю, как расправляются плечи Рольфа, как его дыхание становится ровнее. Это успокаивает — подтверждение, что я всё ещё могу контролировать хоть что-то в этом рушащемся мире.

— Спасибо, — бормочет он, и в его взгляде мелькает что-то большее, чем простая благодарность.

— Сколько ещё? — спрашиваю Сайруса, хотя уже знаю ответ.

— Скоро. Очень скоро.

Четвёртый раз за последний час он повторяет эти слова. В горле пересохло от жажды и нарастающей тревоги.

Крюк сбежал около пяти часов назад — если он успел доложить Гарту о нашем направлении, тот наверняка уже преследует нас. Каждая минута отдыха может стать решающей. Останавливаться нельзя.

Внезапно замечаю: древние руны под ногами начинают слабо светиться. Бледно-голубое сияние, почти незаметное, пульсирует в такт моему сердцебиению. Розовые линии на шее откликаются — сначала теплом, потом жаром,. Кожа горит, будто к ней прикладывают теплое железо. Змей внутри меня напрягается, словно... прислушивается к чему-то за гранью моего восприятия.

— Что-то не так? — спрашиваю я его мысленно, стараясь скрыть нарастающую тревогу.

— Эти руны... их не должно здесь быть, — его голос дрожит от напряжения. — Это письмена Первородных, тех, кто существовал до начала времён. До Великого Разлома. Они старше меня. Старше этого мира.

Впервые за все недели нашего вынужденного сосуществования я слышу в голосе Змея растерянность, граничащую со страхом. Его тревога передаётся мне волнами холода, заставляя сердце биться быстрее. Я научилась различать тончайшие оттенки его эмоций, и сейчас в нём нет обычной древней уверенности. Это пугает сильнее, чем его ярость, сильнее, чем привычное презрение.

— Смотрите! — Сайрус внезапно останавливается и указывает на край обрыва. Его голос срывается от волнения.

Подхожу ближе — и забываю, как дышать.

Внизу, в глубокой чашеобразной долине, защищённой от ветров кольцом скал — зелень. Настоящая трава, пусть чахлая и серовато-бурая, пусть редкая, но живая! Между пучками травы виднеются крошечные полевые цветы — бледно-жёлтые, почти прозрачные, но упрямо тянущиеся к скрытому за тучами солнцу. И только теперь, прислушиваясь к ощущениям, понимаю: здесь нет привычного пепла, нет едкого привкуса гари, раздирающего горло при каждом вдохе. Воздух чистый — не идеальный, но достаточно чистый, чтобы дышать без боли.

Колени подгибаются — от облегчения или от страха? В глазах щиплет, и я понимаю, что плачу. Когда я в последний раз видела что-то живое, кроме людей и тварей Пустоши? Кажется, прошла целая вечность.

— Как такое возможно? — шёпотом спрашивает Рольф, и в его голосе звучит почти религиозный трепет.

— Каким-то образом сам Кархан защищает это место, — отвечает Сайрус, не отрывая взгляда от долины. — Древняя магия портала создаёт барьер, не пускающий скверну.

Он несколько мгновений стоит неподвижно, заворожённо глядя на открывающуюся картину, словно боится, что она исчезнет, стоит только моргнуть. Потом встряхивает головой, приходя в себя. — Пошли. Спуск будет адски трудным. Ступайте осторожно, проверяйте каждый выступ, прежде чем переносить на него вес. Здесь есть уступы — цепляйтесь за них, но помните: многие из них крошатся от прикосновения.

Я смотрю на почти отвесную скалу и понимаю: когда-то здесь была лестница. Следы ступеней, вырубленных в камне, ещё различимы внизу — ровные, геометрически правильные углубления. Но здесь, на высоте, время и эрозия сделали своё дело, оставив лишь острые, крошащиеся выступы и предательски скользкие участки. До дна долины не меньше тридцати метров. Голова начинает кружиться от одного взгляда в эту пропасть.

Сайрус поворачивается ко мне, и я вижу, как дрожат его руки — не от страха, от напряжения.

— Ты справишься?

— Да, — твёрдо отвечаю я, хотя внутри всё сжимается от ужаса. — Мне будет гораздо проще, чем вам у меня нет груза.

Цепляюсь за выступы, пока пальцы не начинают неметь. Острые края камней режут ладони до мяса. Кровь делает и без того скользкие камни ещё опаснее. Истинный свет мгновенно затягивает порезы, но боль остаётся — накапливается слой за слоем, окончательно изматывая измученное тело. Даже постоянная подпитка из камней в поясной сумке помогает слабо — силы уходят быстрее, чем восстанавливаются.

Спускаемся мучительно медленно. Каждый метр даётся с боем. Сайрус пытается найти безопасный маршрут, но камни осыпаются под его весом. Несколько раз он едва не срывается, спасаясь только чудом.

В какой-то момент — мы уже преодолели две трети пути — нога Рольфа соскальзывает с покрытого влажным мхом выступа.

Время замедляется.

Вижу, как его глаза расширяются от ужаса. Как пальцы судорожно ищут опору и не находят. Как рот открывается для крика, который он не успевает издать. Как его тело начинает

Не думая, бросаюсь вбок. Мои пальцы смыкаются на его запястье в тот самый миг, когда он окончательно теряет опору. Вес его тела едва не вырывает меня из расщелины, в которой я закрепилась. Что-то хрустит — его сустав или мой? — но я держу. Вливаю в него весь оставшийся свет, чтобы дать силы. Мышцы в руке горят огнём, плечо, кажется, вот-вот вывернется из сустава, но я держу.

— Держу тебя! — кричу сквозь стиснутые зубы. — Не отпущу! Найди опору!

Он барахтается в воздухе бесконечные секунды, потом его нога находит крошечный выступ. Потом вторая. С нечеловеческим усилием подтягиваю его вверх, пока он не может ухватиться за край свободной рукой.

Мы оба дрожим — от напряжения, от ужаса, от облегчения. Несколько мгновений просто смотрим друг на друга, тяжело дыша. Весь свет внутри меня выгорел, и я сама едва держусь.

— Второй раз за день спасаешь, — выдыхает он.

Когда наконец ноги касаются твёрдой земли долины, колени подкашиваются окончательно. Падаю прямо в траву, не в силах устоять. Она жёсткая, колючая, серая, но живая! Хватаю пригоршню, подношу к лицу, вдыхаю запах. Пахнет землёй. Пахнет жизнью. Пахнет домом. Пахнет тем временем, когда мир для меня ещё не превратился в пепел.

— Лейла, — голос Сайруса звучит странно. — Посмотри.

Поднимаю голову — и сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом забывает, как биться вообще.

Кархан.

Встаю на подгибающиеся ноги и медленно, словно во сне, подхожу к грандиозному сооружению.

Три концентрических круга из монолитов чёрного обсидиана возвышаются передо мной. Каждый камень — выше трёх человеческих ростов, не меньше десяти метров. Поверхность отполирована до такого невозможного блеска, что в ней отражается искажённое, преломлённое небо, создавая иллюзию бесконечной глубины. По чёрной поверхности бегут едва заметные голубые прожилки — они пульсируют в медленном, гипнотическом ритме, словно вены под тонкой кожей, словно сами камни живые и дышат.

Монолиты установлены с пугающей, нечеловеческой точностью. Расстояние между ними выверено до миллиметра, углы идеальны, окружности безупречны. Это не работа человеческих рук — это творение чего-то гораздо более древнего и могущественного.

Между кругами — узкие проходы, вымощенные массивными плитами из того же чёрного обсидиана. Каждая плита покрыта символами спиралевидного письма. Резьба уходит так глубоко в камень, что кажется, будто можно провалиться в эту бездонную вязь знаков, потеряться в их извивах навсегда. Руны светятся изнутри тусклым, потусторонним светом — не красным огнём тирсов, не золотом истинного света, а чем-то более старым, первозданным.

В самом центре всей конструкции — идеально круглая платформа диаметром в десять шагов. Её поверхность — произведение искусства и одновременно механизм невообразимой сложности. Концентрическая спираль из углублений начинается от края и закручивается к центру. Сотни — нет, больше, гораздо больше — маленьких чаш, каждая размером с тирс, вырезанных с ювелирной, нечеловеческой точностью. Края углублений отполированы так, что кажутся влажными.

— Тысяча и одно, — шёпотом произносит Сайрус, медленно обходя внешний круг. Его голос дрожит от волнения и благоговейного ужаса. — Я считал. Каждый раз, когда приходил сюда, считал. Снова и снова. Тысяча и одно углубление для камней. Священное число древних.

Рольф стоит, запрокинув голову, пытаясь разглядеть вершины монолитов. На его лице — смесь страха, восхищения.

— Это... это построили люди?

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, глубоким, резонирующим. Это говорю не совсем я — древнее знание Змея просачивается через меня, как вода через трещины в плотине.

— Врата, — шепчет Змей в моей голове, и в его голосе звучит нечто, чего я никогда раньше не слышала — смесь благоговейного ужаса и недоверия. — Это одни из Врат Исхода. Первые Врата. Но они были уничтожены... Если только...

— Что? Что «если только»?

##66

Но Змей замолкает, словно погружаясь в свои воспоминания.

— Откуда мы знаем, куда этот портал ведёт? — Рольф подходит к центральной платформе, но не решается ступить на неё, словно боится, что она поглотит его. — Что если он откроется не туда? Что если по ту сторону — нечто худшее, чем Пустошь?

Сайрус поворачивается к нам. Медленно, почти церемониально снимает маску — впервые при Рольфе. Я вижу, как тот вздрагивает при виде изуродованного лица. Но в глазах Сайруса горит такой огонь, такая решимость, что увечья кажутся неважными, второстепенными.

— Когда мне было двенадцать, я нашёл руины, — начинает он, и его голос обретает ту особую интонацию, которую я слышала, когда он рассказывал о своём прошлом — смесь боли и ностальгии. — В лесу Тенистых Елей, в получасе ходьбы от нашего фамильного поместья. Отец запрещал туда ходить, говорил, что место проклято, что там случаются несчастья. Разумеется, я не послушался. Любопытство было сильнее страха. Скажи мальчишке, что ему куда-то нельзя, и именно туда он и направится.

Он подходит к одному из монолитов второго круга, осторожно, почти нежно проводит рукой по вырезанным символам.

— Там были обломки чего-то похожего. Не такого величественного — большая часть камней была разбита, расколота, разбросана по лесу. Но сама площадка, фундамент, уцелел. И на ней... — он указывает на группу рун, которые отличаются от остальных: они вырезаны глубже, словно другим инструментом, а голубое свечение в них ярче, пульсирует быстрее, — точно такие же символы. Идентичные до черты. Я срисовал их углём на кусок коры, потом перенёс на пергамент. Принёс в библиотеку Академии. Годы потратил, пытаясь расшифровать. Изучал мёртвые языки, древние своды, запрещённые тексты.

— И? — нетерпеливо спрашивает Рольф, подходя ближе.

— Я не смог прочитать всё, — признаётся Сайрус с горечью. — Язык слишком древний, ключа к нему нет. Это даже не язык в привычном понимании — это скорее математические формулы, облечённые в форму символов. Но некоторые знаки повторяются в самых старых текстах о пространственной магии. Это координаты. Указатели направления. Векторы перехода между точками пространства. — Он начинает обходить платформу, показывая на разные группы особых рун на каждом из восьми главных монолитов. — Восемь кардинальных направлений. Восемь возможных пунктов назначения. Восемь миров или мест, куда можно попасть отсюда.

Он останавливается у восточного монолита, кладёт обе ладони на камень.

— Руины у нашего поместья находились к юго-востоку от Зантии, в семидесяти лигах от столицы. Если я правильно понимаю принцип... если начать выкладывать камни от этого конкретного монолита, следуя спирали... портал должен открыться именно туда.

— Мальчишка не так глуп, как я думал, — неохотно признаёт Змей в моей голове. — В его словах есть логика. Врата Исхода действительно работали по принципу резонанса. Камни-якоря в разных точках пространства откликались друг другу, создавая мосты между мирами. Если там действительно есть руины парного портала, пусть даже повреждённого...

— Ты уверен? — Рольф всё ещё сомневается, переминается с ноги на ногу.

— Нет, — честно отвечает Сайрус, и эта честность обезоруживает. — Но больше ничего у нас нет.

Он надевает маску обратно, скрывая изуродованное лицо.

— Но на этот раз у нас камни истинного света, не осквернённые порчей. И мы знаем, с какого монолита начинать. Это наш единственный шанс. Я верю — нет, я ЗНАЮ — что сейчас всё получится.

Я подхожу к указанному монолиту, кладу ладонь на холодный камень. Он не просто холодный — он выпивает тепло, высасывает его из моей руки. Розовые линии на шее вспыхивают в ответ ослепительным светом, и на мгновение я чувствую... отклик. Словно что-то невообразимо далёкое почувствовало моё прикосновение и откликнулось. Эхо эха, отражение отражения, но оно есть.

— Он прав, — говорю я, и мой голос звучит уверенно. — Я чувствую связь. Тонкую, как паутинка, но она существует. Что-то ждёт на той стороне. Что-то... доброе. Или, по крайней мере, не враждебное.

Сайрус достаёт первый камень истинного света из мешка, взвешивает его на ладони. Камень пульсирует мягким золотым светом, словно живое сердце.

— Готовы?

Смотрю на Рольфа — бледного, но решительного. На Сайруса — изуродованного снаружи, но несломленного внутри. За нами — Пепельная Пустошь, погоня Гарта и неминуемая смерть. Впереди — неизвестность, которая не может быть хуже того, что позади.

— Готовы, — отвечаю за всех троих.

Забираю камень из руки Сайруса. Он тёплый, почти горячий, и пульсирует в такт моему сердцебиению. Решительно опускаю его в первое углубление рядом с выбранным монолитом.

Эффект мгновенный и ошеломляющий.

Платформа под ногами вздрагивает, словно пробуждающийся от тысячелетнего сна зверь. Спираль вспыхивает бледным, призрачным светом, и все руны на всех монолитах начинают пульсировать в едином ритме, словно портал делает свой первый вдох после вечности забвения.

— Работает! — выдыхает Сайрус, и в его голосе звучит почти детский восторг. — Не так, как в прошлый раз! Совсем не так! Я чувствую разницу! Камни истинного света — это ключ! Я не ошибся!

Продолжаем. Второй камень, третий, десятый. С каждым новым камнем платформа оживает всё больше. Двадцать камней — она начинает едва заметно вибрировать. Пятьдесят — вибрация превращается в медленное вращение, сопровождаемое низким гулом, который отдаётся в костях, резонирует с самой сутью. Но гул не такой, как у Клетки Мрака, через которую я прошла, попадая в Пустошь. Тот гул был хищным, голодным, высасывающим жизнь. Этот — иной. Он не причиняет боли, не забирает силы, а словно делится ими, подпитывает, поддерживает.

Сто камней. Платформа вращается быстрее, набирая обороты. В воздухе появляется привкус озона и чего-то ещё — свежести, чистоты, надежды.

Двести камней. В центре платформы начинает формироваться воронка — сначала просто искажение воздуха, потом — вращающийся столб света. В нём мелькают образы других мест, словно портал перебирает возможные пункты назначения. Вижу проблеск синего неба — настоящего, без единого следа пепла! Сердце сжимается от тоски и надежды одновременно. Потом — заснеженные горы, их вершины сияют в лучах солнца. Потом — что-то похожее на город из стекла и света, башни которого уходят в облака.

Триста камней. Четыреста. Первый мешок опустел. Сайрус распечатывает второй, руки у него дрожат от напряжения и предвкушения.

— Слышите? — внезапно он поднимает голову и замирает с камнем в руках.

Прислушиваемся. Сначала — ничего, кроме гула портала. Потом — едва различимый звук.

Я не слышу, но чувствую, что кто-то приближается со стороны скал.

— Гарт, — выплёвывает Сайрус имя, как проклятие. — Он здесь. Давайте, быстрее! У нас минуты, не больше!

Последние камни. Руки дрожат так, что я едва попадаю в углубления. Пятьсот. Шестьсот. Семьсот. Портал ревёт теперь, как живое существо. Воронка расширяется.

Восемьсот камней. Девятьсот. Воронка становится стабильной.

Девятьсот пятьдесят. Девятьсот девяносто.

— Последние! — кричит Сайрус. — Давай!

Девятьсот девяносто пять. Девятьсот девяносто девять.

Тысяча.

Последний камень ложится в центральное гнездо с мягким щелчком, и мир взрывается светом.

Спираль вспыхивает ослепительно белым. Монолиты не просто гудят — они ревут, как живые существа, как древние титаны, пробуждённые от сна. Воздух над центральной платформой разрывается, искажается, скручивается в идеальную воронку.

Портал открывается. Медленно, величественно, неотвратимо. Врата между мирами распахиваются после тысячелетий забвения.

И в этот момент по долине прокатывается оглушительный рокочущий рев.

— Стоять!

Голос Гарта разносится по долине подобно удару грома, отражаясь от чёрных монолитов многократным эхом. Он возвышается на краю обрыва — и даже с такого расстояния очевидно, что с ним произошло нечто чудовищное, необратимое. Глаза превратились в бездонные провалы тьмы, под истончившейся кожей пульсируют чёрные артерии, словно по венам течёт не кровь, а сама скверна — живая, голодная, всепоглощающая.

Он прыгает. Нет — не прыгает. Обрушивается вниз с тридцатиметровой высоты и приземляется на ноги с кошачьей грацией хищника. Земля под ним взрывается паутиной трещин, но Гарт лишь отряхивается от пыли и движется вперёд. Каждый его шаг оставляет выжженный след — трава съёживается, чернеет и рассыпается пеплом.

— Мои камни! — его голос больше не принадлежит человеку. Глубокий, многослойный, резонирующий — словно говорят сразу десятки существ, слившихся в единое целое. — Думали сбежать? От меня? От МЕНЯ?!

За ним по склону карабкаются шестеро надзирателей, но они безнадёжно отстают. Гарт не ждёт их — идёт размеренно, с жуткой улыбкой растягивающей губы. Между зубами сочится чёрная субстанция, похожая на жидкую сажу.

Но я уже знаю, что это такое. Это скверна в чистом виде — концентрированная порча, разъедающая плоть и душу.

Внутри меня всё стягивается в тугой, болезненный узел страха.

— Он отдался скверне полностью, — рычит змей внутри меня, и от рокота его голоса перехватывает дыхание. Розовые спирали на моей шее начинают пульсировать, распутываясь медленно и неотвратимо. — Он больше не человек. Он — сосуд скверны.

— Рольф, защити её! — Сайрус швыряет мне мешок с оставшимися камнями истинного света и разворачивается к Гарту, сжимая свою трость из кости мракоплава до белизны костяшек.

Гарт

Я вскрикиваю от ужаса, когда Рольф тащит меня назад, прочь от схватки.

— Нет! Он убьёт его! Мы должны помочь!

Когда Сайрус бьет в очередной раз, Гарт перехватывает трость голыми руками и ломает её пополам, как сухую ветку. Осколки кости разлетаются во все стороны.

— Слабак! — шипит он, хватая Сайруса за горло. — Ты думал, твои жалкие фокусы что-то значат? Ты думал, можешь забрать то, что принадлежит мне? Пришло время вернуть долг. С процентами.

Кулак Гарта врезается в маску Сайруса с такой силой, что та покрывается сетью трещин. Сайрус отлетает на несколько метров, ударяется спиной о один из чёрных монолитов. Истинный свет в его маске яростно вспыхивает — он перекатывается в сторону, вскакивает на ноги, принимая боевую стойку.

— Знаешь, в чём заблуждался Брайс? — Гарт медленно приближается к нему, упиваясь каждым мгновением. Чёрные прожилки под его кожей пульсируют всё быстрее. — В целом, ход его мыслей был верным. Он понимал силу чёрных камней. Но он боялся их! Пытался контролировать скверну, оставаясь человеком! В этом была его фатальная ошибка. Он цеплялся за жалкие остатки человечности. А люди из Совета... о, они понимают куда больше. Они знают, что настоящая власть требует жертв.

Первые надзиратели достигают долины. Двое атакуют Сайруса сзади. Он уворачивается от одного, врезает локтем в солнечное сплетение второго и подбирает с земли клинок поверженного.

— Неплохо, — улыбается Гарт. — Но недостаточно.

— В портал, Лейла! Немедленно! — гремит голос Сайруса, не терпящий возражений.

— Я не оставлю вас! Не брошу!

Но Гарт уже атакует Сайруса, он выдергивает из его рук клинок, схватившись за лезвие, и металл под его пальцами тут же покрывается черными трещинами.

— А я постиг истину! — продолжает он с маниакальным восторгом в голосе. — Не нужно бояться скверны — нужно стать ею! Слиться воедино! Позволить ей заполнить каждую клетку твоего существа! Брайс жаждал власти, но цеплялся за человечность. Жалкий, ограниченный слабак! А я... я отбросил всё лишнее. Все эти бессмысленные привязанности, мораль, страхи. И получил НАСТОЯЩУЮ СИЛУ!

Он хватает Сайруса и бросает о землю. Маска раскалывается сильнее. Кровь хлещет из-под неё, заливая подбородок.

— Я сильнее любого мага! Сильнее древних! Сильнее самой смерти! Я — новый бог Пустоши!

И когда Гарт заносит ногу, чтобы раздавить голову Сайруса. Рольф резко срывается с места. Его меч входит Гарту в бок по самую рукоять с влажным чавкающим звуком.

Гарт медленно поворачивает голову, смотрит на торчащую из бока рукоять с лёгким удивлением.

— Ты думаешь, это что-то изменит? — он хохочет, и его смех подобен скрежету металла по стеклу. — Я уже не человек, недоносок! Плоть — лишь временная оболочка для того, чем я стал!

Тыльная сторона его ладони обрушивается на Рольфа. Тот отлетает, как тряпичная кукла, врезается в монолит. Хруст ломающихся рёбер эхом отзывается в моих ушах.

— Рольф! Нет!

Я бросаюсь к нему, но путь преграждает надзиратель. Концентрация. Фокус. Выброс истинного света прямо в лицо — ослепительная вспышка, сотканная из чистой энергии. Он взвывает, хватается за обожжённые глаза, отшатывается.

Сайрус использует момент — встает на ноги, бьёт коленом в солнечное сплетение. Бесполезно. Гарт даже не морщится.

— Ты всё ещё не понял? — в его голосе звучит искреннее недоумение. — Боль больше не имеет значения. Я неуязвим! Я вечен!

Он хватает Сайруса за плечи и с размаху бьёт его головой о каменную платформу. Раз. Другой. Третий. Кровь брызжет во все стороны, окрашивая древние символы алым.

— НЕТ! — мой крик разрывает горло, превращается в первобытный вопль отчаяния.

Гарт поднимает полумёртвого Сайруса, заглядывает в его заплывшие кровью глаза.

— Прощай, урод.

Его кулак пробивает грудь Сайруса насквозь. Звук ломающихся рёбер, рвущейся плоти…

— Вот так-то лучше. Порядок восстановлен.

Он отбрасывает тело Сайруса небрежно, словно использованную тряпку. Сайрус падает у самого края платформы, рука безвольно свисает.

— САЙРУС!

Внутри меня что-то ломается окончательно и бесповоротно. Мир сужается до единственной точки. Я падаю на колени рядом с ним, не чувствуя боли от удара о камень. Он ещё дышит — хриплые, булькающие вдохи, каждый из которых может стать последним. Кровь пузырится на губах, стекает по подбородку алыми нитями.

— Сайрус, нет, пожалуйста... Держись... Не оставляй меня...

Прижимаю ладони к зияющей ране, пытаясь остановить кровь. Бесполезно. Она льётся сквозь пальцы — горячая, липкая, пахнущая железом и смертью.

— Я исцелю тебя... У меня есть свет... Я спасу тебя...

##68

Сосредотачиваюсь, собираю весь истинный свет, что остаётся во мне. Каждую искру, каждую частицу. Вливаю его в рану, в его разрушенное тело. Свет входит, но не задерживается — утекает, как вода из разбитого кувшина, не находя, за что зацепиться.

— Не... трать... силы... — его голос едва слышен, каждое слово даётся с мучительным усилием.

Дрожащими пальцами он находит разбитую маску, с огромным трудом снимает её остатки с лица. Под ней открывается изуродованное шрамами лицо — следы старых ожогов, рваные края давних ран.

— Возьми... маску... — протягивает мне осколки.

— Нет, она твоя, ты не можешь без неё... Она поддерживает тебя...

— Лейла... — в его голосе звучит неожиданная твёрдость, последняя вспышка силы. — Слушай... внимательно... Возьми маску... Надень её...

Я беру маску дрожащими руками. Костяная поверхность тёплая от его крови, три камня истинного света внутри всё ещё слабо пульсируют, отзываясь на мою энергию.

— Надень... сейчас... Она поможет тебе.

— Сайрус, не уходи... Ты обещал, мы выберемся вместе...

Слёзы текут по щекам нескончаемым потоком, капают на его изуродованное лицо. Он пытается улыбнуться — уголок губ дёргается вверх.

— Прости. Я… сделал всё, что мог... — его взгляд скользит к небу над долиной, где впервые за годы нет пепла.

— Не говори так! Не смей прощаться! Ты не имеешь права!

Вливаю ещё света. И ещё. Всё, что есть, до последней капли. Но свет гаснет в нём, поглощаемый приближающейся тьмой смерти.

Его рука находит мою, сжимает с удивительной для умирающего силой.

— Спасибо... за чудо... Ты вернула мне... веру... в то, что мир... можно спасти... — голос становится всё

— Сайрус... Пожалуйста...

— Маску... надень... Последняя просьба... Прошу тебя...

Дрожащими руками подношу маску к лицу. Она слишком большая, созданная для мужчины, но едва костяная поверхность касается кожи, происходит чудо.

Камни истинного света вспыхивают ослепительным сиянием. Сила вливается в меня через точки соприкосновения — не просто энергия, а само понимание мира. Реальность обретает новую глубину — я вижу потоки энергии, чувствую каждую песчинку в долине, каждую травинку, каждое биение сердца. Восприятие расширяется многократно.

И я вижу, как угасает жизнь в Сайрусе. Серебристая нить его души истончается, готовая вот-вот оборваться навсегда.

— Всё будет хорошо, — шепчу я сквозь слёзы. — Мы справимся. Ты не умрёшь! Я не позволю!

Продолжаю вливать в него свет, хотя знаю — это бесполезно. Слишком поздно.

— Какая трогательная сцена! — Гарт стоит в нескольких шагах, ухмыляясь. Чёрная жижа капает с его подбородка. — Урод сдох, защищая свою шлюшку! Романтично до тошноты! Но знаешь что самое прекрасное? Ваш портал — это великолепная находка! Я пройду через него и принесу скверну в ваш чистенький, наивный мирок! Представляешь, какой будет сюрприз?

Он подходит к платформе, где в специальных углублениях пульсируют камни истинного света, поддерживающие портал.

Опускается на одно колено, кладёт ладонь на спираль из древних камней.

От его прикосновения расползается чернота — живая, голодная, всепоглощающая. Она накрывает ближайшие камни, и те мгновенно чернеют, покрываются трещинами, рассыпаются в прах.

Портал содрогается. Серебристая воронка дёргается, начинает сжиматься, теряя стабильность.

— Видите? — Гарт хохочет, упиваясь разрушением. — Скверна пожирает ваш драгоценный свет! Она голодна! Она сильнее! Она древнее! Это первородная тьма, существовавшая до рождения звёзд!

Внутри меня Змей взрывается первобытной яростью.

— Дитя, ты должна уходить. Немедленно, — рычит он, и его голос заставляет содрогнуться всё моё существо.

Я смотрю на Гарта, методично уничтожающего древние камни. На неподвижное тело Сайруса. Он больше не дышит. Я боюсь проверить, боюсь окончательно убедиться... Но я уже знаю правду. Серебристая нить оборвалась.

Змей вырывается из меня с такой силой, что я падаю навзничь. Розовые линии на шее взрываются ослепительным светом, и из них материализуется не просто энергетический поток — целое существо из чистого света. Огромное, древнее, прекрасное и ужасающее в своей первозданной ярости. Его чешуя переливается всеми оттенками розового — от нежнейшего рассветного до кроваво-алого.

Гарт оборачивается. Его чёрные глаза расширяются от изумления и — впервые — страха.

— Что... ЧТО ТЫ ТАКОЕ?! Этого не может быть!

— Я — Страж Порогов. Я — хранитель границ между мирами. Я — возмездие за осквернение древних путей. Я — твоя смерть, жалкий сосуд скверны.

Змей обрушивается на Гарта, обвивает его своими титаническими кольцами. Гарт ревёт — звук, от которого лопаются барабанные перепонки. Он пытается вырваться, скверна хлещет из него чёрными щупальцами, но против Стража Порогов даже она бессильна.

— Лейла! — Рольф, держась за сломанные рёбра, хватает меня за руку. Кровь течёт из уголка его рта. — Мы должны уходить! Портал схлопывается!

Воронка сжимается до размеров человека и продолжает неумолимо уменьшаться. Края уже начинают искрить, теряя целостность.

— Но Сайрус... Мы не можем оставить его!

Розовая метка на груди Рольфа вспыхивает ослепительным светом. Его глаза становятся полностью розовыми, зрачки исчезают.

— Ему не помочь… Уходи, дитя, — голос Змея звучит через него, используя его тело как проводник. — Иначе погибнешь. Я удержу порождение скверны, сколько смогу. Но моя сила не безгранична.

— Спаси Сайруса, умоляю! — кричу я, — я знаю, ты можешь...

— Прости..

Рольф — теперь полностью под контролем метки — подхватывает меня на руки с нечеловеческой силой. Его сломанные рёбра, кажется, больше не причиняют ему боли.

— Нет! Отпусти! Я не оставлю его!

Но одержимый Рольф не слушает. Он несёт меня к стремительно схлопывающемуся порталу, а я выворачиваюсь, смотрю назад через его плечо.

Змей — величественный, сияющий, подобный живому солнцу — полностью обвивает Гарта. Тот падает на колени, из всех отверстий его тела хлещет чёрная жижа — скверна покидает сосуд. Он тянет руку к нам, но Змей сжимает всё сильнее, не давая сдвинуться с места.

Рольф втаскивает меня в портал. Последнее, что я вижу — Змей, сияющий розовым солнцем посреди умирающей долины, душит коленопреклонённого Гарта. Древний Страж и осквернённый человек, свет и тьма в последнем объятии.

Тело Сайруса лежит неподвижно у края платформы. Маска на моём лице пульсирует его последним светом.

А затем портал схлопывается за нами с оглушительным треском, отрезая путь назад.

Конец книги 2.

— Не... трать... силы... — его голос едва слышен, каждое слово даётся с мучительным усилием.

— Возьми... маску... — протягивает мне осколки.

— Нет, она твоя, ты не можешь без неё... Она поддерживает тебя...

— Надень... сейчас... Она поможет тебе.

— Сайрус, не уходи... Ты обещал, мы выберемся вместе...

— Прости. Я… сделал всё, что мог... — его взгляд скользит к небу над долиной, где впервые за годы нет пепла.

— Не говори так! Не смей прощаться! Ты не имеешь права!

Его рука находит мою, сжимает с удивительной для умирающего силой.

— Спасибо... за чудо... Ты вернула мне... веру... в то, что мир... можно спасти... — голос становится всё тише, превращается в шёпот.

— Сайрус... Пожалуйста...

— Маску... надень... Последняя просьба... Прошу тебя...

Дрожащими руками подношу маску к лицу. Она слишком большая, созданная для мужчины, но едва

— Всё будет хорошо, — шепчу я сквозь слёзы. — Мы справимся. Ты не умрёшь! Я не позволю!

Продолжаю вливать в него свет, хотя знаю — это бесполезно. Слишком поздно.

Опускается на одно колено, кладёт ладонь на спираль из древних камней.

Портал содрогается. Серебристая воронка дёргается, начинает сжиматься, теряя стабильность.

Внутри меня Змей взрывается первобытной яростью.

— Дитя, ты должна уходить. Немедленно, — рычит он, и его голос заставляет содрогнуться всё моё существо.

Гарт оборачивается. Его чёрные глаза расширяются от изумления и — впервые — страха.

— Что... ЧТО ТЫ ТАКОЕ?! Этого не может быть!

— Но Сайрус... Мы не можем оставить его!

— Спаси Сайруса, умоляю! — кричу я, — я знаю, ты можешь...

— Прости..

— Нет! Отпусти! Я не оставлю его!

Конец второй книги

Спасибо за чтение

Вернуться к книге