Алиса Лаврова

Предатель. Оклеветанная жена. Книга 1

Предатель. Оклеветанная жена

— Любимый, скажи им, что это неправда, ведь ты же видел.. — голос дрожит. Я смотрю на мужа, но он лишь отводит глаза, как будто боится взглянуть на меня.

Магические оковы больно стискивают мои запястья и горло. Я чувствую покалывание, исходящее от блокираторов магии, встроенных в металл оков, и меня начинает трясти крупной дрожью, от страха и от холода.

Цепляюсь за решётку, чтобы не упасть, и снова пытаюсь поймать взгляд Дария. Милый, почему же ты не скажешь?

Он должен сказать, что я ничего не совершала, что тут какая-то ошибка, и меня отпустят. Да, разумеется, так и будет! Мой любимый сделает всё для меня. Иначе и быть не может. Ведь он обещал...

Сердце колотится как бешеное, и я чувствую, как малыш внутри меня беспокойно бьёт ножками.

— Милый, скажи им, что я тут ни при чём, что я не связана ни с какими чёрными практиками, — говорю я, умоляюще глядя на мужа.

Он, наконец переводит на меня взгляд. Пронзительные зеленые глаза, которые я так люблю и в которых тонула тысячу раз, словно это море любви, смотрят теперь неотрывно, словно он пытается одним взглядом что-то сказать мне.

Что, милый, что? Почему ты смотришь так, словно между нами тысяча миль?

Я подаюсь вперед, как будто желая так стать ближе к Дарию, но меня останавливают прутья решетки и он отводит взгляд. Его желваки играют, когда он смотрит на судью.

— Помощник Ранвейр, вы готовы подтвердить слова вашей супруги? — звучит жёсткий голос судьи Ноктиана.

— Я замечал странности в Лейле в последнее время… Но не придавал им серьёзного значения… Она была слишком нервной, всё время как будто скрывала что-то. Но я списывал все странности на её состояние, вызванное беременностью, и на её неумение сжиться с отсутствием дара.

В первое мгновение знакомый низкий голос мужа успокаивает меня, сердце начинает биться ровнее и я даже выдыхаю, чувствуя облегчение. Конечно, он все объяснит, бояться нечего. Просто недоразумение. Но потом я начинаю вслушиваться в то, что он говорит…

— В тот день я случайно застал ее за тем, как она… Ваша честь… Простите… — Дарий откашливается.

— Продолжайте, — судья твердо смотрит на мужа.

— Я увидел в ее руках коробку с черным камнем, она что-то делала с ним, я не знаю что… и В первое мгновение я, признаться, был напуган. Я знаю как опасны черные камни, я слышал о них, но видеть их мне не доводилось. Я надеялся, что это какая-то ошибка, возможно, что это что-то другое.

— Как миссис Ранвейр объяснила это событие?

— Она сказала, что не знает, что это такое. Я подумал. что она, возможно, не лжет и я решил обратиться в имперскую службу. У меня были подозрения. что возможно, кто-то подбросил это в мой дом, хоть это и кажется невероятным…

— Конечно не лгу, Дарий! — выкрикиваю я. — Зачем ты это говоришь, ты же знаешь, что это ложь! Я нашла его случайно в твоем ящике! Ты же сказал, что веришь мне!

— Если вы не успокоитесь, миссис Ранвейр, нам придется наложить на вас заклятие тишины. Поверьте мне, это весьма неприятно. — со сталью в голосе говорит судья и блокираторы на мне сжимаются с болезненным скрежетом.

Судья видит, как я задыхаюсь, а потом расслабляет оковы. Бросает на меня презрительный взгляд и снова обращается к Дарию:

— Итак, вы сказали, что знаете о камнях скверны. Значит вам было известно, какова сущность вещи, обнаруженной вами у вашей жены?

— Я, как помощник верховного магистра, осведомлен, но о подлинных свойствах скверны могу лишь догадываться, ваша светлость. Всем известно, что любые контакты с оскверненными камнями запрещены, даже ради исследований.

— Но вы сообщили магистру о вашей находке, хоть и не были на сто процентов уверены , что это?

— Я почувствовал зло, исходящее от камня, и сразу обратился к магистру, чтобы убедиться наверняка. Его опыт и мудрость для меня являются эталоном. Он подтвердил мои худшие опасения. В шкатулке действительно оказался камень черной скверны. Моя жена занимается черными практиками

Голос Дария гулко отражается от сводов судебного зала. Я снова хочу крикнуть изо всех сил, что это неправда, но издаю лишь сдавленный стон.

Почему он так говорит? Должно быть объяснение. Не может быть, чтобы он был так жесток. Почему, любимый, почему? Почему ты даже не пытаешься найти объяснение? Ведь ты погубишь меня и нашего ребенка…

Накануне...

Лейла

Сквозь запотевшее стекло кареты различаю, как первые вечерние фонари расплываются жёлтыми пятнами в сырой мгле.

Вдали, сквозь пелену дождя, нахожу взглядом пять башен Каменной Короны — четыре сияют разноцветными огнями, пятая погружена во тьму, как всегда. Где-то там, в одной из светящихся башен, мой Дарий — наверняка засиделся на заседании совета допоздна…

Капли стекают по стеклу извилистыми ручейками, преломляя свет, исходящий от башен Академии.

Холод пробирается сквозь тонкую ткань платья, заставляя поёживаться. Малыш толкается в животе, будто тоже недоволен непогодой.

— Тише, малыш, всё хорошо, — шепчу с улыбкой, обнимая живот.

Карета замедляет ход, колёса приглушённо шуршат по мокрому гравию.

— Приехали, госпожа Ранвейр, — доносится приглушённый голос кучера Томаса.

Дверца распахивается, впуская запах мокрой земли и прелой листвы. Томас протягивает жилистую руку, помогая выбраться. Ступаю на скользкие камни, цепляясь за его локоть — центр тяжести смещён, каждое движение требует усилий. Восьмой месяц беременности даёт о себе знать.

— Позвольте, помогу вам, — Томас тянется к свёртку с книгами из библиотеки, где я провела полдня.

— Ничего, я сама, — упрямо прижимаю к себе книги. — Я не настолько беспомощна.

Внезапно что-то чёрное вылетает прямо из-под колёс кареты — сгусток мокрой тьмы. Вскрикиваю, инстинктивно прижимая руку к животу. Сердце пропускает удар.

Пёс. Тощий, с прижатыми ушами. Мокрая шерсть слиплась в сосульки, жёлтые клыки обнажены в оскале. На загривке топорщится свалявшаяся от дождя шерсть.

— А ну пошёл отсюда! — Томас топает ногой, брызги из-под его ботинка летят псу в морду.

Животное шарахается в сторону и исчезает в тёмной подворотне, растворяясь в тенях.

— Всё хорошо, госпожа? — Томас обеспокоенно придерживает меня под локоть.

— Да,

— И куда только городские службы смотрят, — бормочет он, провожая взглядом место, где скрылась собака.

Прикрываю глаза, стараясь выровнять дыхание.

Поворачиваюсь к дому и сквозь завесу дождя различаю знакомый силуэт.

Ариана, моя лучшая подруга, стоит у входной двери, словно собираясь уходить. Сердце наполняется теплом — боже, две недели мы не виделись!

— Ари! — окликаю её, и улыбка сама расползается по лицу. Поднимаю руку, машу. — Ариана!

Она вздрагивает, медленно оборачивается. В полумраке её золотистые волосы словно светятся. Выражения лица не разобрать.

— Спасибо, Томас, я дальше сама, — отпускаю кучера и спешу к подруге, неуклюже переваливаясь.

— Лейла... — голос Арианы звучит сдавленно, словно ей трудно произнести моё имя.

Обнимаю её крепко, прижимаясь щекой к щеке. Золотистые волосы, обычно безупречно уложенные, сегодня слегка растрёпаны непогодой. От Арианы исходит аромат любимых жасминовых духов вперемешку с запахом сырого вечера.

— Я так рада тебя видеть! — беру её под руку. Ладонь ледяная, пальцы мелко подрагивают. — Ты, наверное, замёрзла! Пойдём в дом! Расскажешь все новости! Как экзамены? Как тот противный профессор Крамб?

— Лейла, я... — Ариана мягко высвобождает руку. — Я тоже очень рада тебя видеть. Правда. Но мне уже нужно спешить. Отец просил быть к ужину.

— Отец? — разочарование острым уколом. — Но ты же только пришла?

— Я просто хотела убедиться, что ты... — она запинается, отводит взгляд, — что у тебя всё хорошо. — Делает шаг назад, и свет из окна падает на её лицо. Бледная, под глазами тени, губы плотно сжаты. — Прости, я правда должна идти.

— Ари, что происходит? — тревога холодной волной растекается по телу. — У тебя всё в порядке?

Какое-то тревожное предчувствие сжимает грудь. Что-то не так, но она не хочет говорить…

— Давай хотя бы вынесу зонт, ты же промокнешь насквозь…

На её лице наконец появляется знакомая тёплая улыбка.

— Ой, Лей, вечно ты обо всех заботишься! — она театрально закатывает глаза. — Смотри, что я теперь умею!

Поднимает руки, сосредоточенно хмурится — точь-в-точь как в академии, когда мы зубрили первые заклинания. Шепчет слова на древнем языке, путаясь в окончаниях, и над её головой вспыхивает неровный мерцающий купол. Он подрагивает, местами почти прозрачный, но капли дождя послушно скатываются вниз!

— Ари! — хлопаю в ладоши. — Это же щиты четвёртого уровня!

— Ага, сложно! — фыркает она. — Минут на пять моих силёнок хватит, если повезёт. Зато как эффектно!

В груди щемит лёгкая грусть. Пока я читала сказки своему животу, однокурсники осваивали настоящую магию. Но радость за подругу перевешивает.

Она словно читает мои мысли.

— Лей, не грусти! Когда твой малыш родится, — говорит она серьёзно, но в уголках глаз всё ещё прячется улыбка, — и твоя магия вернётся, ты нас всех обгонишь за месяц. Ты же Валенс! Помнишь, как профессор Морвен говорил? «В роду Валенс магия течёт, как река»! Мы все ещё будем тебе завидовать!

— Да ладно тебе… — вздыхаю, чувствуя, что напрасно тревожилась. Ариана всё та же.

— Лейла! — Ариана сжимает мои пальцы. — А знаешь что? Давай в субботу встретимся в нашей кондитерской — помнишь, где мы праздновали твою помолвку? Закажем те безумные пирожные с розовым кремом и будем болтать, как раньше. Идёт?

— В полдень? — улыбаюсь я.

— В полдень! И никаких отговорок! — она грозит пальцем, потом порывисто обнимает, шепчет на ухо: — Я скучала, Лей. Правда скучала, но мне надо бежать.

— Я тоже, — глотаю комок в горле, радуясь, что у меня есть такая подруга.

Она отстраняется, подмигивает и удаляется под своим дрожащим куполом, который уже начинает мерцать. Через десяток шагов магия гаснет, и Ариана со смехом накидывает капюшон, убегая под дождь.

— Ты решила полностью отдаться изучению водной стихии?

Голос за спиной — низкий, с лёгкой хрипотцой, мгновенно растапливающий все тревоги. Оборачиваюсь, и дыхание перехватывает, как всегда при виде мужа.

Дарий стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами открывает сильные предплечья с выступающими венами. Верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая загорелую кожу шеи и ключиц. Тёмные волосы слегка взъерошены, несколько прядей падают на лоб. В зелёных глазах пляшут золотистые искры, а в уголках губ прячется та самая улыбка, от которой у меня всегда подгибаются колени.

— Дарий, ты дома! — делаю неуклюжий шаг к нему, придерживая живот.

Он в два шага оказывается рядом, бережно обнимает — одна рука ложится на поясницу, поддерживая, вторая скользит по плечу. Прижимает к себе так нежно, словно боится причинить вред.

— Промокла вся, — шепчет он, его дыхание щекочет ухо. — Замёрзла, милая?

— Немного, — признаюсь, прижимаясь щекой к его груди.

Вдыхаю родной запах — сандаловое дерево и что-то неуловимо мужское, что всегда сводит меня с ума. Под щекой чувствую тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, размеренное биение сердца.

— Сейчас исправим, — негромко говорит он.

Его ладони начинают светиться мягким красноватым светом. Чувствую, как тепло разливается от его прикосновений — сначала по плечам, потом ниже, окутывая невидимым одеялом. Мокрые волосы мгновенно становятся сухими и лёгкими, платье больше не липнет к телу. Магия Дария обволакивает меня, делится его собственным теплом, и я буквально таю от этой заботы. Все тревожные мысли испаряются.

— М-м-м, — блаженно выдыхаю. — Как же хорошо...

Малыш тут же оживляется, начинает толкаться, словно тоже чувствует папино тепло.

— Кто-то проснулся, — Дарий улыбается, осторожно кладёт большую ладонь на мой округлый живот.

От его прикосновения по телу разливается ещё больше тепла. Малыш толкается прямо в его ладонь, и лицо Дария озаряется такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Соскучился по папе? — он наклоняется ближе к животу, его дыхание щекочет даже через ткань платья. — Я тоже соскучился. По вам обоим.

Дарий поднимает на меня глаза — потемневшие, с расширенными зрачками — и медленно выпрямляется. Его рука остаётся на животе, вторая скользит к щеке, убирая прядь волос за ухо.

— Но особенно по маме, — выдыхает он, наклоняясь и легко целуя меня в шею.

Теряю самообладание от этой нежности, поворачиваю голову, чтобы поймать его губы, и взгляд цепляется за что-то светлое на белой ткани рубашки у плеча.

Волос приклеился к

Машинально тянусь смахнуть его, но Дарий перехватывает мою руку, переплетает наши пальцы.

— Что такое? — спрашивает, целуя костяшки.

— Ничего, просто... показалось.

Он наклоняется ближе.

— Дарий...

— М-м-м? — улыбается он, наконец находя мои губы.

Поцелуй глубокий, но нежный. Одна рука зарывается в мои теперь сухие волосы, вторая поглаживает спину, и я таю от нежности.

— Боги, как же я скучал, — шепчет он мне в губы. — Весь день думал о тебе. О том, как приду домой...

Малыш выбирает этот момент, чтобы особенно сильно пнуть, и мы оба смеёмся.

— Кажется, кто-то требует ужина, — Дарий берёт меня за руку. — Пойдём в дом. Я приготовил твой любимый тыквенный суп.

— Ты готовил? — удивляюсь я.

— Для моих любимых — всё что угодно, — он ведёт меня через порог, отсекая дождь и все тревоги.

После ужина устраиваемся в гостиной. Я с книгой в кресле, Дарий подходит к излучателю тепла — изящной конструкции из кованого железа в углу комнаты. Внутри, в специальных гнёздах, тускло мерцают красные тирсы.

— В прошлый раз заряда хватило на неделю, — говорит он, вытаскивая первый камень. Тирс размером с грецкий орех, когда-то ярко-алый, теперь бледный, почти прозрачный. — Эти продержались всего шесть дней.

Достаёт второй, третий — все они выглядят выжженными, опустошёнными. Когда-то эти камни пульсировали внутренним светом, согревая весь дом. Теперь от них остались лишь тусклые оболочки.

На лице Дария на мгновение мелькает тревога, но он тут же берёт себя в руки.

— Что-то с качеством? — спрашиваю, наблюдая, как он аккуратно извлекает опустошённые камни.

— Возможно... — он вздыхает, — словно по дороге с рудников они успевают разрядиться…

— Или кто-то подворовывает? — предполагаю я.

— Не думаю… — задумчиво произносит он. — Схожу за свежими.

— Я принесу! — откладываю книгу.

— Лейла...

— Дарий, мне нужно двигаться, — встаю, придерживая живот. — Я целый день просидела с книгами. К тому же мне нравится быть полезной. Я беременная, а не больная!

Он смотрит на меня с нежностью — знает, как важна для меня самостоятельность.

— В кабинете, верхний ящик стола. Деревянная шкатулка с красными тирсами.

— Я знаю! — говорю деловито.

Иду в его кабинет — святая святых, куда обычно стараюсь не заходить без приглашения.

Комната пропитана ароматом книг и чернил. На столе аккуратные стопки документов, в шкафах ровные ряды фолиантов.

Накидываю на плечи мантию Дария — тёплая, пахнет им. Сразу становится уютнее.

Открываю верхний ящик стола. В глубине вижу знакомую деревянную шкатулку, достаю её и ставлю на стол.

И тут мой взгляд цепляется за нечто странное, чего раньше там не было.

Чёрная коробка с вытравленным на крышке серебряным ромбом. Странно тяжёлая и словно слишком гладкая на ощупь, будто сделана из полированного камня. И ещё… Едва беру её в руки, меня охватывает необъяснимое ощущение.

Касаюсь пальцем серебряного ромба. Металл вибрирует, и я чувствую, как что-то внутри откликается на прикосновение. Тянет, манит, словно настойчиво зовёт...

Внутри всё кричит — оставь! Убери обратно! Не трогай!

Но словно против своей воли открываю крышку.

На чёрном бархате лежит камень. Но это не обычный камень силы — он чёрный, абсолютно чёрный. Он не излучает свет, а словно поглощает его. Воздух вокруг камня дрожит и искажается.

Никогда раньше не видела ничего подобного…

Рука сама тянется к нему. Не хочу касаться, но не могу остановиться.

Кончики пальцев соприкасаются с гладкой поверхностью.

Боль! Невыносимая, выворачивающая наизнанку!

Что-то чужое и холодное проникает под кожу, растекается по венам. Хочу закричать, но не могу.

Внутри всё взрывается.

Сердце колотится как бешеное. Малыш в животе начинает беспокойно ворочаться.

И вдруг липкая, едкая чёрная пыль, начавшая окрашивать палец, которым я коснулась камня, резко отступает и с шипением возвращается обратно в камень.

Ребёнок в животе сильно бьёт ножкой, так что я вздрагиваю всем телом. И тут слышу резкий окрик.

— ЛЕЙЛА!

Резкий крик Дария возвращает меня в реальность. Он стоит в дверях, лицо белое как мел. В три шага пересекает комнату и вырывает коробку из моих рук, захлопывая крышку.

— Что ты делаешь?! — его голос дрожит от ярости или страха, не могу понять.

— Ты же сам сказал... в верхнем ящике... тирсы… — лепечу я, всё ещё ощущая холод от прикосновения к чёрному камню.

Дарий смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Словно видит впервые. Словно я чужая.

— Откуда это у тебя? — его голос стал тихим, опасным.

— Я же говорю — из ящика. Ты сказал, там красные камни...

— Не лги мне, Лейла. Скажи, где ты это взяла?

Слова бьют как пощёчина. Я отшатываюсь.

— Дарий, что ты... Я не лгу! Эта коробка была в твоём столе!

— Это… — он поднимает чёрную коробку, в его голосе неподдельный ужас и такая боль, что внутри меня всё холодеет, — это чёрная скверна, Лейла. Запрещённые тирсы. За одно хранение — смертная казнь. Их не могло быть у меня в столе. Я помощник верховного магистра Амонтиса. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Милый, я не знала, что это! Я просто увидела странную коробку и... Пожалуйста…

Губы дрожат, я еле выговариваю слова, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— И ты решила открыть незнакомую коробку? Просто так?

В его глазах мелькает что-то пугающее. Недоверие. Подозрение.

— Я…

— Ты трогала камень?

Он берёт мою руку, жёсткие пальцы сжимают ладонь.

— Я лишь коснулась... Но случилось что-то странное. Словно чёрная пыль начала проникать в палец, а потом... малыш толкнулся, и она отступила. Словно испугалась. Всё хорошо, ничего не произошло, я в порядке! Пожалуйста, не пугай меня, милый, скажи, что всё будет хорошо…

Его лицо становится мертвенно-бледным. Он перебирает мои пальцы, словно ища следы от камня.

Потом Дарий отпускает мою руку и подходит к окну.

— Твой род, Лейла... Валенсы всегда были под подозрением. Древняя кровь, странные практики... — говорит он спустя бесконечную минуту молчания. — Исчезновение твоих родителей и сестры... Я никогда не верил слухам, но…

— Это просто слухи! — у меня перехватывает дыхание. — Дарий, ты же не думаешь, что я могла…

Он снова поворачивается ко мне, подходит ближе, всматривается в моё лицо. Я вижу в его глазах борьбу.

—

— Нет! — слёзы текут по щекам. — Клянусь нашим ребёнком, я не знала! Я не знаю, что это! Клянусь!

Внутри всё сжимается. Дыхание перехватывает, в глазах начинает темнеть.

При этих словах что-то ломается в его взгляде. Жёсткость тает. Он смотрит на мой живот, на моё заплаканное лицо, и вдруг притягивает меня к себе, крепко обнимает.

— Прости, — шепчет он в мои волосы. — Прости меня, любимая. Я... на секунду я усомнился. Прости.

— Дарий... — всхлипываю я, цепляясь за него. — Я правда ничего не знаю. Если это не твоё… Может, кто-то подкинул?

— Тише, тише, — он гладит меня по спине, успокаивая. — Конечно, ты не виновата. Как я мог подумать... Ты же моя Лейла. Моя чистая, светлая девочка. Я всё выясню…

Он отстраняется, вытирает большими пальцами слёзы с моих щёк.

— Ты веришь мне?

— Верю. Кто-то подставил нас. Не знаю кто и зачем, но это ловушка. — Он берёт моё лицо в ладони. — Но я всё улажу. У меня есть влияние в Совете. Я найду способ защитить тебя.

— А если они узнают, что я касалась камня?

— Никто не узнает, — говорит он уверенно. — Я что-нибудь придумаю. Доверься мне, любимая.

Он обнимает меня снова, и я растворяюсь в его объятиях. В его руках я чувствую себя защищённой. Он всё решит. Он всегда всё решает. Иначе и быть не может.

— Пойдём спать, — шепчет он. — Завтра будет трудный день. Нам обоим нужны силы.

Он берёт меня за руку и ведёт в спальню, оставив проклятую коробку в кабинете. Помогает раздеться — на восьмом месяце даже это становится сложной задачей. Укладывает в постель, сам ложится рядом, притягивает к себе.

— Я так люблю тебя, — шепчет он в темноте, гладя мой живот. — Вас обоих. Вы — весь мой мир.

— И мы тебя любим, — отвечаю я, прижимаясь к нему спиной.

Чувствую, как ужас постепенно отступает.

— Помнишь, как мы мечтали о ребёнке? — его голос полон нежности, но я замечаю, как он говорит быстрее обычного, голос слегка дрожит, и он держит меня так крепко, словно боится, что я исчезну. — Ещё в академии, когда только начали встречаться. Ты говорила, если будет девочка — назовём Селеной, а если мальчик — Валерианом.

— Помню, — улыбаюсь я в темноте. — Ты смеялся над моим выбором имён. Говорил, что они слишком старомодные.

— Они прекрасны, детка. — Он целует меня в шею. — Спи, любимая. Я рядом. Я всегда буду рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю. Что бы ни случилось, я защищу тебя. Ты и наш малыш — самое дорогое, что у меня есть.

Его дыхание выравнивается, становится глубоким. Я тоже начинаю засыпать, убаюканная его теплом и чувством безопасности. В полусне чувствую, как он целует меня в висок.

Просыпаюсь от того, что постель рядом пустая и холодная. В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь занавески.

— Дарий? — сонно зову я и поворачиваюсь.

Вижу его силуэт у окна. Он одет, в руках какие-то бумаги.

— Да, — говорит он тихо. — Мне нужно идти.

— Сейчас же ночь... Куда ты?

В сердце вгрызается тревога. Воспоминания о чёрном камне впиваются острыми когтями, и меня охватывает мелкая дрожь.

— Пожалуйста, не уходи… Мне страшно…

— Всё будет хорошо. Я со всем разберусь. Спи, любимая. Ни о чём не думай, я скоро вернусь.

Он подходит, целует меня в лоб. Его губы холодные, словно он долго стоял у открытого окна.

— Люблю тебя, — шепчет он.

— И я тебя люблю, — бормочу я, уже проваливаясь обратно в сон.

Слышу, как с глухим стуком закрывается дверь.

Настоящее время...

— И вы не касались этой вещи, помощник Дарий?

— Нет, ваша светлость, не касался. — качает он головой. — О таком я бы и помыслить не мог. Я слышал, к чему это может привести… И это причина, по которой я изначально сомневался в природе этого камня. Видите ли. Моя жена коснулась камня, но… Он не заразил ее, как это описано в трактатах. Я изучил ее руки, они оказались чисты, хоть она и призналась, что трогала камень… Позже я узнал, что это может быть только в одном случае…

Дария передёргивает, он поводит своими широкими плечами, и его красивое лицо кривится. Он обхватывает одну ладонь другой, как делает всегда, когда нервничает.

— В каком же?

— Если адепт темных сил знает, как их использовать.

Судья молчит несколько секунд. Переводит взгляд с Дария на меня, потом обратно.

— Вам очень повезло, помощник магистра Дарий. Вы совершенно правы. Это очень опасная вещь, смертельно опасная для любого одарённого. Душа любого, коснувшегося скверны, может быть поглощена за считанные мгновения. Именно поэтому черные камни так опасны и запрещены.

Судья делает паузу и оглядывает присутствующих, потом пристально глядит на Дария.

— Как ни прискорбно мне это констатировать, но ваша супруга, похоже, связалась с темными силами, что подтверждает подозрения, относительно странного исчезновения ее родителей и сестры.

Мои родители? Почему они говорят о моих родителях?

Я хочу крикнуть, но блокираторы сдавливают горло.

— Магистр Шардин, покажите нам камень пожалуйста, — произносит судья твердо.

Толстый магистр раскрывает чёрную шкатулку и показывает её содержимое. Грани черного камня мрачно блестят в свете факелов, и мне кажется словно он пытается жадно впитать их свет. От одного вида этого камня меня начинает мутить, как в тот день, когда я нашла его в кабинете у мужа.

— Вы продолжаете упорствовать и утверждать, что не знаете, что это такое, миссис Ранвейр? — Он облизывает губы и морщит нос.

Судья, при виде камня, начинает кашлять и вытягивает руку, прикрывая рот платком. Представитель совета понимающе кивает и закрывает крышку.

— Камень скверны, — говорит Шардин . — Интересно, где вы взяли его, миссис Ранвейр? Потрудитесь объяснить суду.

— Я не знаю, что это такое… — сдавленно говорю я. — Никогда прежде я его не видела до того дня, пока не нашла у Дария в столе…

—Путаетесь в показаниях, миссис Ранвейр. И, похоже, хотите скинуть все на того, кто вас обвиняет? Вы понимаете,

— Я прикасалась, лишь раз, когда случайно… Я никогда…

— Чего и требовалось доказать, — перебивает меня представитель совета. Он зевает, смотрит на часы и перелистывает свои бумаги. — Подсудимая призналась, что взаимодействовала с чёрным камнем. Неудивительно, учитывая печальное прошлое рода Валенс…

О чем это он? При чем тут мой род?

— Я не…

— Пожалуйста, помолчите. Вы сможете высказаться, когда вам дадут слово. — Судья сурово глядит на меня, и я чувствую, как оковы сжимаются так, что я едва могу вдохнуть.

Сказать ничего в свою защиту мне не дадут. Теперь это ясно. Слезы сами собой текут из глаз от осознания полной беспомощности. Я хочу проснуться в своей постели, выдохнуть с облегчением, осознавая, что все происходящее было страшным сном.

Но это не сон.

— Ваша светлость, — доносится голос имперского прокурора, — у обвинения есть свидетель, который может пролить свет на это дело. Прошу войти Ариану Амонтис.

Ариану? Мою Ариану?

А она-то здесь при чем?

Моя самая близкая подруга, та, с которой я дружила с самого детства, та, с которой мы прошли рука об руку два года академии, входит в зал и встаёт рядом с Дарием, поправляет свои длинные золотые волосы, которыми всегда так гордилась и кивает представителю.

Ариана трогает Дария за руку, словно бы по-дружески, но я чувствую, как будто в этом жесте гораздо больше.

Нет, это мне кажется. Они ведь толком даже не знакомы.

Вспоминаю золотой волос, который сняла с плеча Дария в тот день. В сердце словно вонзается раскалённая игла.

Не может же быть, чтобы они… Нет. Что, если она не пришла ко мне в тот день. а уходила от Дария?..

Нет. Это бред. Этого не может быть.

Но в следующее мгновение я вижу, как мой Дарий бросает на Ариану взгляд, полный любви и огня, такой взгляд, которым, как я была уверена, он смотрит только на меня.

Он что-то шепчет ей на ухо и она едва заметно улыбается, опуская взгляд.

На меня Ариана не смотрит, словно меня вовсе здесь нет.

В глазах темнеет, когда судья что-то спрашивает у Арианы. А потом я, словно сквозь толщу воды, слышу её голос, полный как будто бы искренней грусти и сожаления:

— Я всегда считала Лейлу своей лучшей подругой. И когда погибли ее родители и сестра, мне даже начало казаться, что я в какой-то степени заменила ей Анику, как будто заняв ее место.

— Ближе к делу, — Раздраженно говорит судья.

— В общем, мы с Лейлой были очень близки. Мы вместе учились в академии и делились всеми секретами. Ну вы знаете, как это бывает у девушек нашего возраста. — Она улыбается, словно вспомнила что-то хорошее. — И я, ваша светлость, любила ее, как сестру. Поэтому мне так тяжело сейчас быть здесь. Но я не могла пойти против совести, когда узнала ее тайну, которая касается всего нашего сообщества, всей Зантии.

— Какую тайну вы узнали, мисс Амонтис? — судья подается вперед.

Ариана оглядывается по сторонам, словно боится произнести вслух то, о чём её просят.

— Она предложила мне провести тёмный ритуал с чёрным камнем, чтобы вернуть силу… Ее очень тяготило то, что во время беременности она лишена возможности использовать магию. В тот день она с восторгом показала мне ту коробку и камень и сказала, что он достался ей от родителей и хранился в тайне долгие годы. У неё был такой взгляд, словно она была одержима этой вещью. Мне стало так больно и страшно…

Я слушаю то, что она говорит, и из меня словно выдирают сердце. Ариана всё ещё не смотрит на меня, переводит дух и поджимает губы.

Каждое слово — чистая ложь… Но зачем?

— Я понимаю, что вам трудно об этом рассказывать, ведь она ваша подруга, но что было дальше?

— Я собрала все силы и подыграла ей. Сказала, что согласна, чтобы отвлечь её. Мне было больно осознавать, что моя ближайшая подруга оказалась... Что у неё оказалось такое чёрное сердце. Но я сразу, ещё там, в её комнате, твёрдо решила сообщить о том, что узнала, отцу.

Она умолкает и переводит дух, как будто пережила что-то ужасное. Потом закрывает рот рукой и качает головой, словно не верит в то, что произошло.

По её щеке катится одинокая слезинка, блестящая, словно драгоценный камень.

Ариана говорит так натурально, что я бы сама поверила в её слова, если бы она рассказывала о ком-то другом. Она закрывает глаза руками и вздрагивает. Дарий обнимает её за плечи и что-то шепчет, чего я не слышу.

Я бросаю взгляд на камни правды, встроенные в высокую спинку кресла судьи. Они едва заметно мерцают, но никто не обращает на них внимания. Правда никому здесь не нужна.

— Но отцу вы не сообщили сразу, верно?

— Не сообщила, — она качает головой и всхлипывает. — Я боялась за подругу. Подумала, может быть это какая-то ошибка, какая-то шутка, игра… Что угодно.. Я все крутила и крутила это в голове, но не могла найти ни одного внятного объяснения. Вы не представляете, как мне было тяжело, ваша честь. Узнать такое о самой лучшей, единственной близкой подруге. Это все равно, что узнать такое о сестре. Мое сердце было разбито. Я не хотела верить…

— И что вы сделали?

— Я обратилась к единственному человеку, который мог помочь, — всхлипывая, продолжает Ариана, — Я обратилась к Дарию.

— И как господин Ранвейр отреагировал на то, чем вы поделились с ним? — судья подается вперед.

Ариана снова переглядывается с Дарием, словно просит его разрешения говорить.

Он кивает едва заметно.

— Он не поверил мне. Сказал, что это невозможно, что его жена не может быть замешана ни в чем таком. Что он узнал бы если бы это было правдой. Признаться, мы расстались с ним тогда на очень тяжелой ноте. Он попросил меня никому не говорить о том, что я узнала. Сказал, что выяснит все сам, и если это правда, он доложит обо всем совету.

Когда голос Арианы затихает, и я вижу мужа, кивающего головой, я понимаю, что он не спасёт меня. Всё, что она говорит — чистая

— Миссис Ранвейр, — обращается ко мне судья, — вы понимаете, что это означает?

— Простите? — спрашиваю я судью, с усилием пытаясь разогнать серую пелену, застилающую мой взор, и оглядываю лица судьи, потом представителя совета, Дария и Арианы, единственных присутствующих в огромном зале суда, помимо моих конвоиров.

— Почему заседание проходит без зрителей? — слышу я собственный голос, звучащий безжизненно и глухо. — И почему у меня нет защитника? Почему камни правды не заряжены?

Но ответом меня не удостаивают. Судья делает вид, что не слышит моих слов, и о чём-то шёпотом переговаривается с представителем совета, потом с имперским прокурором.

Только теперь до меня начинает доходить реальность происходящего и весь его ужас. Никто меня не спасёт.

Я одна.

Обнимаю себя за живот.

Это не суд. Это судилище. Никому нет дела до того, что скажу я. Мои оправдания их не интересуют.

Каждый знает, что тех, кто замешан в чёрной магии, истребляют безжалостно и молниеносно. Но что он говорил про моих родителей?

Я глотаю комок в горле, и вдруг внутри начинает нарастать справедливый гнев. Но не могут же они осудить невиновного человека...

Судья Ноктиан известен как сильный маг и справедливый человек, он не может так просто закрыть глаза...

— Вы, Лейла Валенс-Ранвейр, пользовались чёрной магией, — продолжает судья Ноктиан. — Это доказано голосами двух одарённых под светом камней правды и тем, что вы касались чёрного камня скверны, на котором остался ваш уникальный магический след. Вы осознаёте, что это значит для вас?

— Я не знаю... — шепчу я, чувствуя, что место непонимания, горя и растерянности занимает чёрный страх, сжимающий всё моё тело. Куда отправляются те, кого уличили в чёрных практиках? Об этом никогда не говорилось. Люди просто исчезали навсегда. Люди, чья вина была доказана.

Всё ещё не могу поверить, что в этом обвиняют меня.

В этот момент я словно застываю душой, переставая понимать, где нахожусь и что происходит. Но голос судьи, который становится всё громче, усиливаясь магией фиолетовых камней, ослепительно разгорающихся под потолком, выводит меня из оцепенения.

— Время от времени находятся люди вроде вас. И хотя большая часть нашего общества честно служит свету и развивает естественные стихии, находятся пропащие души, которых прельщает путь тёмной башни короны. Мне горько осознавать, что такая юная душа подпала под влияние злых сил, и мне, откровенно говоря, жаль вас, миссис Ранвейр.

Он останавливается на мгновение, и в его взгляде я даже начинаю видеть что-то вроде сострадания. Внутри моего сердца поселяется искорка надежды. Но следующие слова судьи беспощадно гасят её, погружая меня на самую глубину отчаяния.

— За чёрные практики в Зантии предусмотрено только одно наказание, миссис Ранвейр, — смертная казнь, — слова судьи звучат словно оглушительный громовой раскат. Толстые губы тучного представителя совета Шардина расплываются в едва заметной улыбке, словно именно этого он и ждал.

Сердце колотится как бешеное, я вглядываюсь в лица людей, и всё начинает застилать пелена от моих собственных слёз.

— Я хочу домой, — говорю, всё ещё не веря, что только что сказал судья Ноктиан. — Дарий, пожалуйста, скажи, что всё это неправда... Пожалуйста... Пусть они отпустят меня, ведь я ничего не сделала.

Дарий сжимает зубы и равнодушно смотрит на меня. Ничего прочитать по его лицу нельзя. Я хочу вытянуть руки вперёд, но оковы не дают мне этого сделать.

— Я не хочу умирать, — сдавленно говорю я, переводя взгляд на судью. Как же мой малыш? Вы же не можете убить ребёнка. Дарий, скажи им, скажи, что этого не может быть. Это же твой ребёнок, твоя плоть и кровь.

Сознание мутится. Мне вдруг снова начинает казаться, что всё это дурной сон, что так не бывает, что я сплю, и всё, что мне нужно, — это чтобы меня разбудили. Я снова окажусь дома, в тёплой постели, меня встретит улыбка любимого и его горячие объятия, а потом мы пойдём завтракать, и я расскажу ему, какой ужас мне приснился, а он, своими поцелуями, развеет мой страх.

Но нет. Холод решёток и ледяной взгляд мужчины, который был ещё недавно всей моей жизнью, отрезвляют меня. Я не сплю. Никто мне не поможет.

От осознания этой очевидной мысли всё моё тело трясёт помимо моей воли.

— Таков закон, — отрезает судья. — Ваши наигранные рыдания не помогут вам, миссис Ранвейр. Вы сами сделали выбор и понесёте справедливое наказание. Улик и свидетельств более чем достаточно. И ваш супруг не сможет вас спасти. Заседание окончено, приговор будет приведён в исполнение завтра мной лично.

Он ударяет молотком о деревянную подставку и небрежно кидает его на стол. Судья торопливо встаёт и, шурша своей мантией, торопится к выходу из зала суда, словно за ним горит земля и он стремится поскорее покинуть это место.

Я бессильно оседаю на пол, глаза застилает непроницаемая пелена. Мир в эту минуту рушится... Я не обращаю внимания на то, что происходит вокруг. Я обнимаю себя за живот, чувствуя, как горло сжимается от невыносимого горя.

Сердце болит так сильно, что кажется, если я сделаю несколько быстрых вдохов, оно остановится, растерзанное предательством Дария. Поэтому я дышу осторожно, чтобы не потерять сознание. Как же больно...

Тучный представитель совета Шардин поднимается со своего места и торопливо подходит к Дарию. Он что-то говорит ему раздраженно, но я не слышу.

— Постойте, ваша честь, — вдруг слышу я голос Дария сквозь пелену оцепенения.

Поднимаю голову и вижу, как судья оборачивается и раздражённо спрашивает:

— Кажется, я ясно дал понять, что суд окончен, помощник Дарий...

— У моей жены есть кровные артефакты. Как минимум об одном мне известно. Я бы хотел знать, какова будет их судьба. По закону всё имущество отступницы должно перейти ко мне.

Отступница — так теперь он называет меня? Я больше не его Лейла, не любимая жена, не человек. Я лишь слово, произносимое с брезгливостью.

Судья Ноктиан поджимает губы и грубо отвечает Дарию:

— Невоплощённые кровные артефакты будут уничтожены вместе с носителем, разумеется. Почему я должен объяснять вам очевидные вещи?

Судья Ноктиан раздражённо поводит плечами.

— Но ведь есть и другие варианты? — вступает в разговор Шардин. Его голос звучит мягко, и он берёт судью под руку. Я вижу, как

— Другие? — судья озадаченно поднимает бровь.

— Миссис Лейла Ранвейр является последней из рода Валенс, ваша светлость, — говорит представитель совета. — А это значит, что ей принадлежит книга рода Валенс. Терять такую вещь — подлинное расточительство. Быть может, есть возможность изъять артефакт у миссис Ранвейр и передать его помощнику Дарию, как наследнику её имущества?

Судья несколько мгновений молчит и озадаченно смотрит на представителя совета.

— Ситуация, в некотором роде, экстраординарная, ваша светлость. Возможно, вам стоит быть немного более гибким. Глава совета будет вам очень благодарен.

Вижу, как представитель сжимает плечо судьи, делая особенный акцент на слове «очень», и звучит это, словно угроза.

— Книга рода воплощается лишь когда носитель достигает степени верховного магистра, а эта девочка едва окончила два курса академии Каменной Короны. Вы бредите, магистр Шардин?

Магистр тихо говорит что-то.

— И вы считаете, она согласится на это? — отвечает судья.

Они говорят обо мне так, словно меня уже вовсе здесь нет, словно я животное, чья судьба давно уже решена — отправить на убой. И осталось только обсудить небольшие детали дела.

Прижимаю руку к груди, где прощупываются очертания руны, в которой запечатана книга рода Валенс. Я чувствую, как руна мягко пульсирует. Кровный артефакт был запечатлён на моём теле в день моего шестнадцатилетия и должен был воплотиться, когда я достигну степени верховного магистра в академии, то есть не раньше, чем через пятнадцать лет тяжёлой учёбы и службы. Пятнадцать лет, которые мне теперь не суждено прожить.

— Извлечь артефакт одарённого носителя раньше времени невозможно. Любой, кто попытается сделать это...

— Миссис Ранвейр беременна, ваша честь, и срок рождения совсем скоро. Вы же понимаете, что это значит... — представитель совета бросает взгляд на меня, а потом снова что-то шепчет судье, так что я не могу расслышать.

Судья задумчиво качает головой.

— Отведите миссис Ранвейр в камеру, мне нужно подумать, — говорит судья. — Я встречусь с главой совета и приму решение после разговора с ним.

И тут я понимаю, что, возможно, в кровном артефакте заключается мой ключ к спасению. Робкая надежда, словно цветок, пробивающийся сквозь весенний лёд, просыпается внутри, и сердце бьётся от волнения. Если это поможет выжить мне, то выживет и мой ребёнок. А кроме этого, ничто не имеет теперь значения.

Когда конвоиры проводят меня мимо Дария, крепко держа за плечи с двух сторон, он отводит взгляд.

— Почему, Дарий? — только и могу вымолвить я. Но он не отвечает, делая вид, что нашёл пылинку на своём камзоле. Но я вижу, как дрожат его пальцы.

По лицу Арианы пробегает тень, и она отшатывается, когда я прохожу мимо, словно я дикий зверь, который может на неё накинуться.

Решётки с оглушительным стуком захлопываются, и равнодушные руки безликого конвоира запирают мою камеру на ключ.

— Пожалуйста, если можно, принесите воды, — прошу я его.

Он бросает на меня взгляд, лишённый всяких эмоций, и молча качает головой.

— Это камера смертников, — шелестит он своим безликим голосом, по которому нельзя понять, мужчина это или женщина. — Мертвецам ни к чему пить и есть, Валенс.

Он отворачивается и скрывается в чёрных тенях коридора, бесшумно ступая по полированным серым плитам.

Дрожа, обхватываю себя за плечи, чувствуя, как холод камеры проникает, кажется, до самых костей. Кричать бесполезно, звать кого-то нет смысла. Никто не услышит. Никто не придёт. Я знаю, что это за место. Высеченная в горе темница для преступников-магов, из которой невозможно сбежать. Страшное место, которым пугают детей.

— Не будешь слушаться, попадёшь в Каслморт, — говорила мне мама и делала страшное лицо. А отец ей поддакивал. Но это всегда было лишь шуткой. Никто из моих знакомых никогда не попадал сюда. Это всегда были страшные преступники, убийцы, воры и уличённые в чёрных практиках маги.

— Однажды попав туда, оттуда уже не выйдешь, — говорил отец и кривил страшную рожу, начиная щекотать меня.

Я, маленькая, смеялась и пыталась выпутаться из его хватки.

Если бы ты был жив, отец… Если бы мама была жива…

Сажусь на койку и сглатываю слёзы, держа руки на животе.

Ребёнок словно бы изнутри касается моей руки. Это не похоже на удар, словно он боится потревожить меня, зная, что я чувствую.

Слёзы падают на платье, и мне кажется, что мой ещё не рождённый ребёнок чувствует это и пытается меня успокоить.

Я осторожно ложусь на твёрдую кушетку и накрываюсь тонким истлевшим куском ткани, который, видимо, служит тут чем-то вроде одеяла. Дрожа всем телом от холода и страха, я пытаюсь успокоиться.

— Ещё не всё потеряно, — шепчу я и самой себе, и малышу внутри меня.

Ради него и ради себя я должна всё видеть, всё чувствовать и понимать, что происходит; только так можно спастись. Я теперь одна, и никто не поможет мне. А значит, я должна скрепить сердце и сделаться сильной. Такой сильной, какой никогда не была. Да и не нужно было, когда со мной был Дарий. Он, словно нерушимая скала, всегда был рядом, всегда оберегал меня, всегда согревал своим теплом.

Нет. Нельзя думать о нём. Нельзя. Если я начну думать, я погибла. Это всё теперь не важно. Важно только выжить.

Но его лицо, его глаза, равнодушно глядящие на меня, его улыбка, подаренная Ариане, и лживые слова… Это всё стоит перед моим внутренним взором, не давая моему сердцу перестать колотиться.

Зажмуриваюсь и сосредотачиваюсь на настоящем, как меня учил магистр Малиэн Вейл, когда я посещала уроки владения силой ветра в Синей башне.

— Отбрось все мысли, отбрось всё время. Сосредоточься на своём дыхании и на сгустке силы в самом центре твоего сердца, — его серо-голубые глаза, сетка морщин, когда он улыбался, длинные седые волосы, спадающие на плечи водопадом… Я в деталях пытаюсь вспомнить его лицо и его слова. И хоть магии во мне совсем не осталось, и я не могу выполнить практику полноценно, но даже этого достаточно, чтобы моё сердце начало биться ровнее, а мысли начали приходить хоть в какой-то порядок.

У меня есть то, что им нужно, а это значит, что моя судьба не решена до тех пор, пока они это не получат. Касаюсь руны на груди и нащупываю пальцами очертания пульсирующего узора. Я так привыкла

Видимо, в книге рода, перешедшей мне по наследству, есть что-то, что очень важно для тех, кто оклеветал меня. Есть что-то, что так ценно для Дария, что он готов убить за это и меня, и собственного ребёнка, которого я ношу под сердцем.

Острая боль снова колет меня в сердце.

Нет, нельзя, нельзя думать о нём, не сейчас. Это слишком больно.

— Дыши медленно и глубоко, — вспоминаю я слова магистра Вейла. — Твоё дыхание — это ритм твоего мышления.

Делаю глубокий медленный вдох и выдох. Снова и снова. Пока сердце не начинает биться ровнее.

Я так глубоко сосредотачиваюсь на практике, что не замечаю, как погружаюсь в сон. Мне снится моя покойная сестра Аника. Она идёт в высокой траве и оборачивается, зовёт меня. Её платье и распущенные волосы развеваются на ветру. Странно, но во сне она старше, чем была, когда я видела её в последний раз.

Она уже не угловатый подросток, а молодая девушка, именно такого возраста, какого была бы сейчас, если бы была жива. Солнце проходит сквозь её локоны и искрится. Воздух такой свежий, что пьянит, словно вино. Я хочу догнать её, обнять, прижать к себе. Но чем быстрее я иду, тем дальше она от меня.

— Постой, сестрёнка! — кричу я и ускоряю шаг, чтобы догнать сестрёнку. Но она бежит всё быстрее.

А потом она исчезает.

Я бегаю по полю, зову её, но нигде не нахожу.

— Аника! — кричу я.

И тут натыкаюсь на странный участок земли. Здесь не растёт трава. Прохожу дальше и вижу яму. Бездонный чёрный колодец, заглянув в который, я сразу же чувствую знакомую вибрацию, как та, что исходила от чёрного камня.

— Валенс! — слышу я голос, исходящий оттуда, и меня пробирает дрожь.

Резко просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо.

В первую минуту не понимаю, что происходит, и мне кажется, что склонившийся надо мной тёмный силуэт — это Дарий.

Я тяну к нему руки и вдруг осознаю, что на мне кандалы, и мгновение спустя вспоминаю весь тот ужас, что произошёл вчера.

А потом понимаю, что это вовсе не Дарий, а мой конвоир.

— Судья Ноктиан ждёт тебя, Валенс, — шелестит конвоир. — Он не любит ждать, когда приходит время отнимать жизнь.

— Снимите с неё кандалы, — устало говорит судья Ноктиан, когда меня заводят в небольшую комнату с гладко отполированными тёмными стенами и тусклым светом красных камней, щедро рассыпанных по прозрачным сосудам.

Камней они здесь совсем не жалеют. Инстинктивно пытаюсь впитать немного тепла, но, разумеется, ничего не выходит. Здесь, кажется, ещё холоднее, чем в камере, но судье Ноктиану, конечно, до этого нет никакого дела: он может черпать столько тепла для себя, сколько ему нужно, будь тут хоть подземный ледник.

Высокая фигура пожилого судьи в этом небольшом помещении кажется огромной и подавляет меня, но голос его уже не такой громкий, как в зале суда.

Глубокие морщины на лбу и тёмные мешки под глазами свидетельствуют о том, что, похоже, судья этой ночью не сомкнул глаз. Жестом худощавой кисти он указывает на кресло. Я вопросительно смотрю, и он кивает.

— Садитесь.

Он отодвигает массивное кресло из чёрного дерева, поправляет свою тёмно-серую мантию и усаживается напротив меня, заключив длинные тонкие пальцы в замок.

Я съёживаюсь под взглядом его цепких глаз. Лицо судьи не выражает ничего, он лишь внимательно оценивает меня, словно я насекомое, а он здесь для того, чтобы осторожно выдернуть мне все лапки и крылышки и обстоятельно описать весь процесс для тех, кого интересуют подобные вещи.

Мой безликий конвоир снимает с меня блокираторы магии, и я сразу же чувствую облегчение. Нет, не от того, что мой дар возвращается — разумеется, он точно так же спит, как и прежде, — но от того, что у меня возникает иллюзия свободы.

Резкий хлопок сзади. Вздрагиваю и оглядываюсь — всего лишь дверь.

— Эти стены хранят крики многих, — сухо говорит судья, не отводя глаз. — Убийцы, отступники, воры и насильники, все они есть среди магов. Мы истребляем их, как плесень на чистом теле нашего общества. Но вы, миссис Ранвейр… Вы не похожи на одного из тех, с кем мне приходилось иметь дело в прошедшие годы моей службы. Или я должен называть вас теперь мисс Валенс?

— Я не знаю, — говорю я, чувствуя, что от меня требуется куда больше, чем ответ на этот странный, кажущийся неуместным вопрос. Задавая его, судья как будто спрашивает куда больше.

— Совсем юная девушка, да ещё и беременная, связывается с чёрной магией… Звучит как приговор всей Зантии. И хорошо, что ваше дело не будет широко освещаться. Ещё не хватало, чтобы у людей возникли вопросы.

— Я ничего не делала…

Но он лишь поднимает руку, заставляя меня замолчать.

Судья прочищает горло и продолжает:

— Зло чаще всего выглядит как зло, и чем более развращён человек, тем больший отпечаток оно на нём оставляет. Таков закон равновесия. Но есть и другой закон. Закон силы. Согласно этому закону можно преодолеть любой другой закон. Хотим мы того или нет, нам нужно считаться с этим. Вы понимаете, о чём я говорю?

Я смотрю ему в глаза, держа руки на животе, и пытаюсь распознать скрытый смысл его слов, но он ускользает от меня. А есть ли этот скрытый смысл? Почему его слова звучат так странно, будто он говорит одно, а хочет сообщить что-то другое.

Нет. Всё это мне кажется. Если он и играет в какую-то игру, мне её смысл не понять. Судья Гелиар Ноктиан известен всей Зантии как мыслитель, опубликовавший не один труд на стыке магии, философии, а речь его славится тем, что в каждой фразе прячется загадка или скрытый смысл.

— Простите, судья Ноктиан, я не знаю, о чём вы. Я не совершала никакого зла, я даже не знаю, что такое этот чёрный камень. Меня оклеветали.

Когда я говорю это, сердце колотится, а голос дрожит. И чем дольше я говорю и не встречаю сопротивления, тем с большим жаром я продолжаю.

— Я всегда стремилась только к добру, только к магии свободных камней, всегда

Судья молча смотрит на меня, и на его лице появляется чуть заметная улыбка.

— Нет ни одного преступника, который бы не сказал, что невиновен. Нет ни одного злодея, который считал бы себя таковым. Но знаете что, мисс Валенс?

Я обнимаю себя за плечи. Холод его взгляда пробирает меня до костей.

— Вам уже ничто не поможет. Вы напрасно пытаетесь оправдаться.

Он откидывается на спинку кресла и барабанит пальцами по столу.

И вдруг до меня начинает доходить то, что он хочет мне сказать.

— Правда ведь никому не нужна в Зантии, верно я поняла ваши слова?

Он улыбается одними глазами.

— Вот зло и проявилось в вас. Не так уж вы невинны, как пытаетесь представить.

— Я не понимаю…

— Люди видят только то зло в других, на которое сами способны. Люди порицают в других только то, что в тайне ненавидят в себе. Люди могут стремиться только к тому свету, который способны отразить.

— А как же справедливость? Как же правосудие?

Я знаю, что он не ответит, и он не отвечает.

— Вы хотите услышать от меня, мисс Валенс, что в Зантии нет правосудия?

— Правосудие есть, ваша светлость, пока есть такие люди, как вы.

Он кивает, словно услышал исчерпывающий ответ на свой вопрос. И в этот момент я отчётливо осознаю, о чём только догадывалась в ходе этого разговора. Судья Ноктиан точно знает, что я невиновна. И он хочет, чтобы я знала об этом.

Он подается вперед и его голос становится тише. Лицо, в свете красных камней кажется зловещим и куда более старым, чем есть на самом деле.

— Самое главное правосудие человек вершит над самим собой. Наша задача только в том, чтобы дать ему такую возможность. Правда всегда будет на стороне того, кто не сдается и верит и никакая ложь не сможет ему помешать. Лож будет отскакивать от невиновного, как дождь отскакивает от черепицы не причиняя ей вреда. Поэтому правосудие это выбор, мисс Валенс. Только от вас зависит, какой вы сделаете выбор.

Он улыбается на мгновение и я вижу отзвук истинной эмоции этого человека, впервые за все время, на его лице проскальзывает что-то настоящее, неподдельное, живое.

Он играет со мной в какую-то игру? Или он хочет предупредить меня о чем-то. Что бы он сейчас не делал, я стараюсь как можно лучше запомнить этот момент, потому что происходящее кажется мне чрезвычайно важным. Я смотрю в его холодные цепкие глаза, отблескивающие красными всполохами огненных камней, и понимаю, что он как будто ждет моего ответа.

Наконец я киваю.

— У человека есть выбор всегда, но лишь до того момента, пока он жив, — говорит судья. А вы ведь наверняка хотите остаться в живых не так ли?

— Хочу, — бесцветным голосом говорю я.

Он обхватывает ладонями свое лицо, а потом трет глаза пальцами, и на мгновение у меня складывается ощущение, что он пытается поставить их на место. На какую-то долю мгновение у меня возникает странная мысль, что Судья Ноктиан это не живой человек, а безжизненная фигура, лишь выполняющая какую-то роль. Кажется, что глаза его ненастоящие, как и его жидкие волосы, неестественно худые руки и узловатые пальцы.

Что если сейчас рвануть к двери? Кандалов на мне нет, я смогу пробежать по коридору и, возможно, найти выход отсюда. Эта мысль проносится внутри меня стремительно, словно молния и я бросаю взгляд на выход. Дверь закрыта, но не заперта, нужно сделать только несколько шагов и бежать достаточно быстро…

— Боюсь, что бегство не для вас, мисс Валенс, — слышу я его голос, который теперь становится куда мягче.

Он убирает руки от лица и я снова вижу его глаза, которые теперь такие же живые, как глаза любого другого человека.

— Вы могли бы сейчас вскочить, рвануть к двери, пробежать по длинному коридору и даже увернуться от цепких рук Марка, дежурящего снаружи. Если бы вам очень повезло, вы бы даже смогли добежать до портала и активировать синергию камней… Но увы, это не может сработать ни при каких обстоятельствах.

— Я вовсе не хотела…

— Все ваши эмоции написаны на вашем лице и прочитать их очень легко. Предупреждаю вас не делать глупостей, которые нельзя будет исправить.

— Разве я не должна умереть сегодня? Ведь вы же здесь для этого? К чему эти разговоры? Ничего уже не исправить, разве не так? Как сказал мой конвоир — я уже мертва. Или вам нравится говорить с мертвыми?

Судья Ноктиан качает головой.

— Вам повезло, у вас есть то, что может спасти вашу жизнь, — говорит он голосом лишенным эмоций. — Поэтому вы еще не мертвы.

Я прикладываю руку к груди.

— Кровный артефакт, — говорю я.

— Именно! Вы слышали наш разговор с представителем совета, я полагаю. Ничего удивительного.

— И вы сохраните мою жизнь? — спрашиваю я с надеждой.

— Ваша жизнь сейчас только в ваших руках. И не только ваша, — многозначительно говорит он.

Судья Ноктиан встает и подходит к двери.

— Приведите помощника Дария. — Теперь голос его звучит так же жестко и властно, как в зале суда.

От упоминания имени мужа что-то внутри меня приходит в движение, и я словно теряю опору под собой.

Я вовсе не ожидала, что смогу увидеть его так скоро. Сердце стучит и в эти мгновения ожидания мужа, я внутри себя сражаюсь с какой-то безумной надеждой и такой же непреодолимой обидой.

Мне страшно даже подумать о том, как поведу себя, когда увижу его.

—Успокойтесь, мисс Валенс! — Властно говорит судья. И тут я понимаю, что при упоминании имени мужа встала со своего места. — Я пригласил вашего супруга, или теперь уже бывшего супруга для того, чтобы он помог изъять артефакт из вашего тела, по возможности, сохранив вам жизнь. Глава совета наделил его некоторыми полномочиями…

— Зачем ему сохранять мою жизнь? Ведь это по его вине случилось все это.

— Потому что это было моим условием, мисс Валенс.

Судья многозначительно смотрит на меня и в сердце мелькает робкая надежда. А

Нет, на основе таких простых эмоций подобные люди не принимают решений. Тут что-то другое.

Он знает, что я невиновна. Теперь знает, и дал мне это понять. Но знал ли он об этом в зале суда? Мысли путаются в голове и я пытаюсь понять что здесь правда, что игра, а что может спасти меня.

Точно я знаю только одно. После того, что случилось со мной, после предательства двух самых близких людей, я уже никогда и никому не смогу поверить.

И тут дверь открывается и в комнату входит мой муж. ЕГо длинные волосы забраны назад, он одет в черный камзол с золотой вышивкой, а в руках его коробка из серебристого металла с прожилками и узорами, по которым словно по лабиринту бегают разноцветные искры.

— Здравствуйте, ваша светлость, — говорит он и делает легкий поклон.

В сравнении с худой фигурой судьи, Дарий кажется огромным, от одного взгляда на его лицо мне становится нестерпимо больно. Дыхание перехватывает и во рту мгновенно пересыхает.

Первая моя реакция — это броситься ему на шею, утонуть в его объятиях, увидеть в его глазах то тепло, что он всегда дарил мне. Развеять этот кошмар.

— Дарий, — шепчу я.

Сейчас он скажет судье, что все это было ошибкой, как-то объяснит, что я ни в чем не замешана.

А через секунду я прихожу в себя и разгоняю сладкий морок вызванный безумной надеждой.

Нет. Этому не бывать. Он смотрит на меня равнодушно, словно я чужая.

Как же быстро я забыла о том, что только по его вине я оказалась тут. Как предает меня мой собственный разум, что при виде мужа я буквально перестаю мыслить разумно. Руки трясутся, так что я кладу их на стол, чтобы этого не было видно. К лицу приливает кровь и я стараюсь дышать спокойно и размеренно.

Нет. Не смотреть на него. Этого я себе позволить не могу.

Чтобы не видеть этих глаз, которые я так люблю, я вынуждена отвести взгляд в сторону. Он здесь, я могу протянуть руку и коснуться того, кто еще вчера был всей моей жизнью. Но какая же пропасть разделяет нас теперь. И эта пропасть создана его жестокими руками, его ложью…

Горло сдавливает от горя. Только не плакать, только не показывать ему, что со мной происходит в эту минуту. Почему нельзя приказать сердцу не биться так сильно в присутствии предателя?

— Здравствуй, Лейла, — говорит он и от его голоса все внутри меня переворачивается. В его голосе есть едва заметное тепло. Или мне это кажется?

В ответ я молчу. Больше ни слова. Больше никаких просьб и никаких попыток узнать почему он это сделал.

Теперь Дарий мой враг.

Что судья говорил о зле? Он говорил, что оно проявляется в тех, кто творит его и видно наглядно. Но по Дарию ничего такого не видно. Это все то же лицо, которое я так любила, все тот же взгляд, заставляющий мое сердце трепетать. От того, что он сделал, ничего не изменилось в нем. И это самое страшное.

Он подходит ближе и молча касается моего лица. От его прикосновения меня словно бы бьет молния. Я отшатываюсь назад и наконец заглядываю в его зеленые глаза.

Он смотрит спокойно и твердо. Кажется, что вот сейчас он улыбнется, и скажет, что все это лишь глупая шутка… Кажется, что одно его слово сейчас может перевернуть все это, стереть все, что произошло.

Но я знаю почему мне это кажется. Потому что только этого я и хочу. Вернуть все, забыть, снова оказаться дома, снова быть в его объятиях. Не чувствовать страха, не чувствовать холода и не чувствовать на себе цепкого взгляда судьи Ноктиана, который безмолвно наблюдает за этой сценой, словно изучая для себя в ней каждую деталь и подмечая для себя на будущее.

— Убери руки, — говорю я, стараясь, чтобы голос мой взучал как можно спокойнее, но он предательски дрожит.

— Успокойся и сядь на место, — говорит он мягким голосом. Но в этом голосе нет ни любви, ни сострадания. Он говорит так, будто я собака, которую нужно выдрессировать, а потому необходимо говорить со строгостью.

— Судья Ноктиан позвал меня, чтобы я вытащил артефакт. — говорит он мне, словно я неразумное дитя. — Ты должна сесть на место и если не будешь делать глупости и сопротивляться, все пройдет гладко. Возможно, за сотрудничество, судья Ноктиан сочтет возможным сохранить твою жизнь на какое-то время. Но это лишь при условии, что ты не доставишь мне проблем. Я сделаю то, что должен сделать и мы с тобой больше не увидимся.

От двух последних слов мое сердце раздирает такая сильная боль, что дыхание перехватывает. Несколько часов, и любовь, которая объединяла нас, превратилась в нем в ничто, как будто я уже умерла. М может быть и не было никогда этой любви?

Может быть он всегда был жестоким безжалостным человеком, которого интересует только одно — сила и власть. Недаром же единственное, о чем он беспокоился на суде, был мой кровный артефакт, который может сгинуть в случае моей смерти. О том, что ждет меня и нашего нерожденного ребенка он даже не подумал, не обмолвился, не попросил суд о снисхождении.

Зверь. Холодный и рассчетливый зверь. Вот кто он.

Значит я все эти годы жила во лжи рядом с ним? От первой минуты нашей встречи до вчерашнего дня?

Закрываю рот рукой и зажмуриваюсь.

В глазах темнеет.

То, что я уже, казалось, пережила внутри себя, теперь, когда я встретилась с ним лицом к лицу, вспыхивает так ярко, что боль почти парализует меня, блокируя разум и все остальные чувства.

— Что ты за чудовище, Дарий? — сдавленным голосом спрашиваю я и сжимаю зубы, чтобы не закричать от боли.

— Сядь на место, — резко говорит он и с силой сажает меня на кресло, схватив за плечи.

По моим щекам катятся слезы, когда он продолжает говорить глубоким низким голосом, который раньше так волновал меня, а теперь вызывает только парализующий страх:

— Положи руки на стол, — приказывает он низким властным голосом и открывает серую коробку со сверкающими прожилками.

Я послушно, словно марионетка, выполняю

Все чего я хочу теперь — это пережить то, что мне предстоит. Все, чего я хочу, чтобы это наконец закончилось и не чувствовать присутствие Дария рядом, не слышать его голос. Я закрываю глаза.

— Сейчас тебе будет очень больно, но ты должна терпеть. Слышишь меня, Лейла?

Я киваю.

Что-то холодное касается моих рук. Я открываю глаза и вижу, как артефакты из коробки, словно жидкий металл ползут вверх по рукам обвиваются вокруг моих запястий и поднимаются, постепенно нагреваясь, пока не начинают обжигать меня нестерпимым жаром.

— Терпи, и не двигайся, — рычит Дарий и касается моей груди жесткими пальцами.

В ушах нарастает ужасный гул. Вся кровь внутри меня словно бы начинает вскипать, и я чувствую, как болью взрывается каждая клетка моего тела. Я пытаюсь вырваться, дергаюсь. Но Дарий крепко держит меня, не отрывая руки от моей груди в том месте, где начертана руна.

— Пожалуйста, хватит, — пытаюсь сказать я, но изо рта вырывается лишь сдавленный стон. Змеи поднимаются по моим рукам всё выше и уже обвивают плечи, а потом подступают к самому горлу, стискивая его, словно пытаясь меня задушить.

Пытаюсь вдохнуть, но не могу, пытаюсь закричать, но дыхания не осталось.

— Она может не выжить, — слышу я голос судьи и краем сознания, который ещё не охвачен болью, отмечаю, что в голосе сухого и собранного старика звучит неподдельная тревога.

— Выживет, она должна выжить, — твёрдо говорит Дарий и рукой прижимает моё тело к креслу. Голова запрокидывается, и я чувствую, что теперь тело словно не принадлежит мне.

Внутри как будто осталась лишь частичка сознания, способная регистрировать происходящее. Всё остальное сдаётся под натиском чудовищной боли. Руна пульсирует так, словно я вся превратилась в один чудовищный сгусток боли и ужаса, а рука Дария пытается вытянуть из меня последние остатки жизни.

Змеи уже опутывают мою грудь, и я чувствую, что сознание покидает меня. То, что раньше было болью, теперь превратилось в ужасающий ярко-красный свет, перейдя в новое состояние, ввергая меня в пространство, где нет ничего, кроме неописуемого страдания.

Это не кончится никогда. Это навечно.

— Ну же, давай! — кричит Дарий мне в лицо, нависая надо мной.

— Она слишком слаба, — говорит судья, и я слышу его голос рядом со своим ухом, как будто он совсем близко.

— Ну так помогите, — бросает Дарий. — Мы так потеряем её!

Он беспокоится за меня? Мой милый Дарий, он всё же любит меня. Он не хочет, чтобы я умирала, хочет, чтобы жила. Мысли продираются сквозь пелену света, убивающего меня. Но это не мои мысли. Это мысли девочки, которую ещё не предали.

Мысли отпечатываются на моём сознании, захваченном болью, кровавыми отпечатками.

Наивная, глупая девочка.

— Мы не можем потерять книгу, — рычит Дарий.

Книга. Ему нужна лишь книга.

Когда змеи доходят до руны и начинают вгрызаться в неё, я уже уверена, что мертва. Пережить такое не может ни один человек.

А потом чьи-то руки обхватывают мою голову, и я с удивлением чувствую, как по моей крови растекается магическая сила, подавляя боль и давая мне вдохнуть немного воздуха.

Словно глядя со стороны на саму себя, я вижу, как Дарий как будто погружает руку туда, где должно быть моё сердце, и дёргает её изо всех сил, вырывая то, что внутри.

Я слышу свой собственный крик. Или это крик Дария?

Следом за этим, словно насытившись и потеряв ко мне всякий интерес, металлические змеи со звоном падают на пол, и я чувствую, что боль постепенно отступает. И вместе с болью как будто уходит вся кровь.

Я вижу, как Дарий смотрит на странный металлический предмет у себя в руках — странно похожий по форме на руну, которая была начертана у меня на груди.

— Получилось, — говорит он с благоговением и сжимает предмет в руке. — Я сделал это.

Он так гордится, будто получил медаль.

Я обмякаю в кресле, уже не ощущая боли, но чувствую, как кровь стекает по одежде и капает на пол.

Дарий бросает на меня задумчивый взгляд и хмурится.

— Что же, я получил то, что хотел, — говорит он и прячет металлических змеек в свою коробку. — Спасибо, ваша светлость, что помогли мне. Я расскажу совету. Без вас, пожалуй, отступница бы умерла до того, как я успел бы вытащить артефакт.

Он с презрением смотрит на меня.

На пороге Дарий останавливается и, держась за ручку двери, спрашивает:

— Какая судьба ждёт эту...

— А для вас это важно?

Дарий пожимает плечами.

— Я за то, чтобы её умертвили немедленно, но, возможно, это слишком гуманное наказание.

— А что бы сделали вы?

— Пепельная пустошь, — говорит Дарий, и от этих слов всё внутри меня холодеет, несмотря на то, что я едва сохраняю сознание.

Если бы не руки судьи, лежащие на моих плечах, через которые медленно вливается лечебная сила, я бы давно уже потеряла сознание, сердце бы остановилось.

— Там всегда не хватает людей. А камни сами себя не добудут. Добровольцев с каждым годом всё меньше, а рабочие мрут как мухи.

— Отправлять одарённую в такое место... Вы слишком жестоки, помощник Дарий. — Я чувствую, как судья качает головой.

— Если она всё ещё беременна и выем артефакта не убил дитя, ей ничто не угрожает, её дар спит.

— А если плод выжил, и она разродится там?

— Либо она выживет и сможет работать дальше, либо умрёт, либо её утянут мракоплавы. Любой из этих вариантов меня бы устроил.

Судья молчит, но я чувствую, что он раздумывает.

— И вам не жаль вашу жену? Ведь она носит под сердцем вашего отпрыска.

Дарий лишь качает головой.

— Её поглотил мрак, как и моё дитя, — с горечью говорит Дарий. — Она должна заплатить за ту боль, что причинила мне своим предательством. Пусть страдает. Пусть искупит хотя бы каплю своей вины передо мной и перед Зантией. Я бы сам привёл смертный приговор в исполнение, если бы мне позволили. Но это слишком расточительно.

Я хочу встать, хочу заглянуть в его лживые глаза, но не могу даже шевельнуться.

— Всего доброго,

А следом за этим судья убирает руки с моих плеч, и сознание начинает покидать меня.

— Боюсь, ваши страдания только начинаются, мисс Валенс, — тихим голосом говорит он.

И как будто в последнюю секунду перед тем, как потерять сознание, я отмечаю в его голосе нотки сочувствия.

Яркий убийственный свет сменяется спасительной темнотой, и я, наконец, теряю сознание.

Ариана

Я жду Дария у зеленой башни короны. Холодно и сыро, небо застилают тяжелые, свинцовые тучи. Надеваю капюшон, стараясь защититься от дождя. Можно было бы зайти внутрь, но мне хочется увидеть, как он подходит издали.

Вот его высокая фигура появляется вдалеке, он выходит из экипажа и, не обращая внимания на дождь, проходит по дороге возле открытой галереи. Капли воды стекают по его длинным волосам и я чувствую, как он непринужденно испаряет их силой огня, даже не прикладывая усилий, даже не обращая на это внимания.

Мне так и хочется подбежать и прижаться к нему, но я терплю. Он сказал, никаких проявлений любви на людях. Но как же сильно хочется броситься ему на шею сейчас и зацеловать…

— Как прошло? — спрашиваю я робко и иду за ним, стараясь не отставать.

Он бросает на меня холодный взгляд своих чудесных зеленых глаз, от которых у меня всегда мурашки по коже, и кивает, не говоря ни слова. От его немногословности и твердости взгляда мое сердце еще больше трепещет.

— Значит, получилось? Скажи, получилось? Ты вытащил книгу?

— Вытащил, — мрачно говорит он и входит внутрь башни, расталкивая первокурсников, которые толпятся тут, высматривая результаты экзаменов.

— Это отлично! — не могу я сдержать восторга и хватаюсь за его плечо, пытаясь остановить. Но он отмахивается и идет дальше.

— Я бы на твоем месте хотя бы сделал вид, что тебе жаль свою подругу, — говорит он и бросает на меня презрительный взгляд.

— А за что ее жалеть? За то, что она связалась с темными силами? Ведь ты же сам просил меня помочь, сказать в суде то, что я сказала.

— И удивлен тому, как легко тебе это далось. Я ненавижу ее за то, что она сделала, желаю ей сгинуть, но радоваться тут нечему. Я потерял жену и дитя. А ты… Ты видимо ничего не потеряла, Ариана.

Он рычит мне это в лицо и я отшатываюсь.

— Я всего лишь обрадовалась, что у тебя получилось…

В ответ он лишь поднимает руку, призывая меня замолчать.

— Мне нужно встретиться с магистром, не ходи за мной, — бросает он грубо. — Поговорим позже.

Я остаюсь стоять в коридоре и смотрю ему в спину. С ней он бы никогда не стал так говорить. А со мной он говорит так, как хочет. Захочет — нагрубит, захочет — прогонит. А чем я хуже? Ведь он же обратил на меня внимание.

От обиды и злости подступают слезы.

Я могла бы сказать отцу, что Дарий меня обидел, и тогда… тогда бы ему не поздоровилось. Только благодаря мне он так быстро пошел в гору, благодаря мне он из свежего выпускника академии почти сразу стал помощником самого магистра. Редкая удача, говорили все остальные. Хорошие близкие знакомства, — ответила бы я.

Закрываю глаза и вспоминаю наш первый разговор. Лейла долго держала в тайне, что встречается со старшекурсником. И даже когда открыла мне эту тайну, долго не хотела рассказывать, кто же это. День за днем я допытывалась, но подруга была непреклонна и только говорила, что я все узнаю в свое время. Я уже было потеряла интерес, решив, что это какой-нибудь тихий добренький парень из тех, кто звезд с неба не хватает, и Лейла не показывает его, потому что ей стыдно.

Но стоило мне увидеть его рядом с ней, сердце тут же пропустило удар, а потом еще один. Его взгляд словно прожег на моем сердце вечное магическое клеймо, и покоя я с тех пор уже не знала. Дарий Ранвейр… даже я боялась к нему подойти, лишь вздыхая и глядя на него издали. Он нравился каждой девчонке в академии — это я знала точно. Но когда он обратился лично ко мне и сказал своим безумно волнующим низким голосом:

— Я рад познакомиться.

Не описать, какое волнение это во мне вызвало. И как я была зла на Лейлу, в очередной раз вынужденная проглотить то, что ей везет всегда и во всем, за что бы она ни бралась. Она первая на нашем курсе овладела удержанием фокуса, первая смогла зажечь красный камень, первая овладела начальной ступенью познания. А теперь она еще и отхватила самого красивого адепта академии.

Я была уверена, что он быстро бросит ее, но одновременно с этим не желала этого, потому что, будучи ее подругой, часто могла находиться рядом с ним. Слышать его голос, его смех, с любовью разглядывать его, мечтая втайне о том, что когда-нибудь он будет моим. Я знала, что это несбыточно, но мечты так просто не погасишь.

Призрачная надежда долго теплилась во мне, но когда было объявлено о помолвке и была назначена дата свадьбы, я впала в отчаяние. Я, как подруга невесты, готовила ее к свадьбе, взяв на себя львиную долю организации этого мероприятия, а сама каждый день рыдала в подушку, изнывая от желания, которое никогда не сбудется.

Дарий снился мне каждый день. И сны эти были вовсе не скромными девичьими снами. Мне снилось что он, словно дикий зверь берет меня силой, что я утопаю в его яростном желании и отдаюсь без остатка.

Я просыпалась, и не могла сомкнуть глаз до утра, не понимая, что со мной происходит. Обнимала подушку и представляла, что это Дарий, а потом снова погружалась в беспокойный сон, с его именем замершим у меня на устах.

И когда я уже начала подозревать, что скоро мой рассудок не выдержит этого убийственного безответного чувства, случился разговор с отцом, который все изменил.

Когда Лейла забеременела и покинула академию на время, пока её магия угасла, я решила, что больше не вынесу этого мучения и не буду видеться с ней, а значит, и с ним, надеясь, что так моё сердце успокоится.

Но становилось только хуже. Я днями ходила сама не своя, а ночью почти не спала. Дошло до

— Я давно не видел у нас в гостях твою подругу, — с деланным участием говорил он. — Тебе стоит встретиться с ней, развеяться, погулять. Связи очень важны, девочка. Она сильный адепт и в будущем займёт важное место, учитывая её родословную.

Девочка… Он всегда называл меня девочкой, как будто у меня нет имени. Его всегда интересовала только власть, я-то знала об этом лучше других, как бы он ни притворялся. Он заставил меня подружиться с ней в самом начале курса, говоря, что Валенс — это великий, хоть и угасший род, и этот род хранит навыки и знания, которые сыграют важную роль. А если учесть, что Лейла последняя в роду, с ней лучше дружить.

Мне хотелось тогда крикнуть ему в лицо: «Да пусть она провалится, эта проклятая заучка, пусть сдохнет, пусть исчезнет. Пусть её не будет, а Дарий будет моим». Но я смолчала и кивнула.

Я понимала, что думать так ужасно, понимала, что Лейла всегда была мне хорошей подругой и всегда поддерживала меня, но всё равно чувствовала только ненависть. Как будто чем больше любви к Дарию было в моём сердце, тем больше я ненавидела ту, что он выбрал.

Но вместо того чтобы крикнуть отцу то, что мне хотелось, я, как всегда, кивнула и сказала:

— Спасибо за совет, отец. Лейла вышла замуж, сейчас у неё медовый месяц. Когда она вернётся, я обязательно приглашу её.

— Замуж? — отец удивлённо поднял бровь. — Надо же…

— Да, за Дария Ранвейра. Может быть, ты слышал о нём.

Отец нахмурился и рассеянно покачал головой.

— Этот момент я упустил, — пробормотал он и что-то шепнул на ухо своему помощнику, адепту Гариусу, низкорослому мужчине лет тридцати с тонкими усиками.

Гариус, который всегда избегал смотреть мне в глаза, мазнул меня взглядом и снова потупился, потом часто закивал.

Он всегда был рядом с отцом, готовый выполнить любое его поручение. Как верный пёс или, возможно, сын, о котором отец мечтал, разочарованно глядя на меня. Гариус, благодаря своему положению приближённого, имел в обществе изрядный вес, но никак этим не пользовался, оставаясь лишь тенью моего отца. Жалкий маленький человек. Я догадывалась, что Гариус был влюблен в меня, и эти его робкие взгляды вызывали во мне сперва смех, а после уже раздражение.

А что, если бы на его месте был кто-то другой? Эта мысль, словно острое копьё, пронзила мой рассудок и застряла там намертво.

В голове у меня всё завертелось, и мне даже показалось, что я едва не упала в обморок. Моё измученное болью сознание словно против моей воли начало стремительно выстраивать в голове безумный план.

Отец всегда учил меня видеть в любом препятствии возможности, а в любых возможностях — ступени на пути к цели.

А хотела я только одного и грезила только одним.

Сперва я отбрасывала странные мысли, но образы были такими яркими, что я просто не могла противиться красоте решения.

Я тут же накинулась на завтрак и смела его весь без остатка, всё ещё страшась собственных фантазий, но зная где-то в глубине души, что я способна ради Дария на многое. Даже на такое.

— Я вижу, ты стала повеселее, — отметил отец, когда мы обедали с ним спустя несколько дней.

— Да. Лейла вернулась, и мы с ней отлично провели время. И знаешь, муж Лейлы, адепт Дарий Ранвейр, очень сильный маг, я говорила тебе о нём. Не знаю, знаком ли ты с ним, но он закончил академию с отличием, и у него есть серебряная медаль короны. Я слышала, с твоим помощником случился несчастный случай, и ты ищешь ему замену.

Я говорила непринуждённо и легко, именно так, как нужно. Но сердце моё в этот момент колотилось как бешеное. У меня был только один шанс. Отец принимал решения быстро и никогда их не менял.

— Меня радует твоя осведомлённость, — отец посмотрел на меня удивлённо, как будто впервые в жизни увидел по-настоящему. — Без Гариуса действительно непросто, я привык к его помощи.

— Отец, — начала я, — ты всегда учил меня смотреть на всё окружающее, оценивая его с точки зрения эффективности. Твои уроки не прошли даром. С тех пор как пропал Гариус, ты словно потерял опору. Тебе нужен хороший, надёжный человек рядом.

Он кивнул.

— Ладно, девочка, пригласи их в гости, я посмотрю на этого Дария, — сказал отец и задержал на мне взгляд.

Я заглянула тогда в его серые глаза и подумала, что бы он сделал со мной, если бы узнал, что я натворила, чтобы этот разговор мог состояться? Мне было смертельно страшно. Но куда больше в моём сердце было ликования. Дарий стал на шаг ближе ко мне.

— В присутствии участника высшего совета я объявляю о решении изменить первоначальное наказание Лейлы Валенс.

Теперь решётки моей камеры в зале суда, кандалы на руках и безразличные лица моих судей как будто потускнели для меня, перестав иметь прежнее, ввергающее в ужас значение.

Я слышу твёрдый голос судьи как будто сквозь сон. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как Дарий изъял книгу, но чувствую, что не меньше нескольких дней. Я то ныряла в забытье, то приходила в сознание в тёмной камере. Ко мне приходили какие-то люди, меня кормили и давали какие-то лекарства. Несколько раз я чувствовала на своей голове чьи-то руки, что делились со мной целительной магией.

А в один из дней я просто проснулась. Сразу же схватилась за живот, боясь, что исполнится сон, который повторялся раз за разом, сон, в котором я теряла ребёнка.

Но нет. Всё было в порядке. Настолько, насколько что-то может быть в порядке, когда ждёшь последнего приговора суда. Руна на груди исчезла, и рана, которая осталась после неё, уже почти полностью зажила, оставив только едва заметный шрам. Даже лучшие лекари не могут залечивать раны быстрее, чем за несколько дней, а это значит, что я посчитала время правильно.

— Не возражает ли уважаемый представитель совета? — спрашивает судья.

Представитель поджимает губы. На этот раз они прислали какого-то другого: тучная фигура, два подбородка, а третий, видимо, прячется где-то в складках мантии.

— Насколько мне сообщили, изначальным наказанием была

Тучный представитель совета нетерпеливо ёрзает на стуле и нехотя поворачивается в сторону судьи. Я слежу за этим разговором так, словно он касается вовсе не меня.

Я помню последние слова Дария и его просьбу отправить меня в Пепельную пустошь. От одной мысли об этом всё внутри съёживается.

Вот он. Сидит рядом с представителем и даже не смотрит на меня. Безразличный холодный взгляд.

Когда я лежала в полузабытьи, я всё крутила и крутила в голове тысячу воспоминаний, пытаясь понять, как же я могла не заметить вероломства моего мужа? Как я могла так сильно ошибиться? Но сколько бы я ни рылась в памяти, я не могла найти ничего, ни одного намёка на то, что его предательство можно было бы распознать до того, как оно привело меня на грань гибели.

И, как выясняется теперь, гибель — это ещё не самое плохое… В Пепельной пустоши меня тоже будет ждать смерть, но куда более мучительная, чем казнь от руки судьи Ноктиана.

— Именно так, но я рассмотрел предложение бывшего супруга обвиняемой и пришёл к выводу, что решение об отправке её на рудники в Пепельной пустоши будет более предпочтительным вариантом.

— Я бы всё же счёл более предпочтительным вариантом умертвить отступницу, — звучит высокий голос представителя.

Ощущение такое, что даже речь ему даётся с трудом: едва произнеся слово, он дышит, словно загнанная лошадь. От слова «умертвить» я невольно дёргаюсь.

— Она должна искупить хотя бы малую долю того зла, что принесла в этот мир, — мрачно говорит Дарий и стряхивает со своего идеально чёрного костюма невидимую пыль.

Представитель недовольно хмурится и вздыхает.

— Сколько средств мы потратим на то, чтобы доставить её туда? Только взгляните на неё, она едва дышит, она беременна и слаба, она не протянет там и недели. И на это мы должны тратить камни?

Впервые представитель смотрит на меня.

— Она крепкая, и у неё много сил, а Чёрный Камень подпитал эту силу. Поверьте мне, я видел, что он сделал с ней, когда изымал кровный артефакт. Это уже не человек, это наполовину порождение тьмы. Может быть, вы предложите отпустить её? — саркастично говорит Дарий и хмуро смотрит на представителя.

Он брезгливо кривит рот и как будто перестаёт замечать представителя, словно его слова заставили его исчезнуть.

— Я своё слово сказал, — представитель отворачивается от Дария.

Вот что его волнует — ресурсы. А я-то уж было подумала, что здесь нашёлся хоть один человек, способный испытывать милосердие.

— Споры ни к чему, — строго обрывает судья разговор. — Я принимаю решение на основе доводов рассудка, а не на основе эмоций. Если у вас нет соображений по существу, так и скажите, представитель.

— И как вы собираетесь доставлять её? — спрашивает он.

— Клетка мрака, разумеется, — говорит судья.

Представитель вздыхает и поднимает руки, а потом складывает их на животе, словно сдаваясь.

— Триста красных камней, заряженных полностью! — качает представитель головой, и всё его тело трясётся, словно желе. — Безумное расточительство. Я бы мог лишить жизни отступницу лично, если вы брезгуете, судья Ноктиан.

— Суд готов взять на себя эти расходы, — твёрдо отвечает судья.

— Заседание закрыто. Я прошу моего помощника отвести Лейлу Валенс в Северный Клык. По понтным причинам порталы осуждённой недоступны.

Когда судья бьёт молотком по столу, знаменуя окончание процесса, я вижу торжествующую улыбку на лице Дария и недовольную гримасу на лице представителя.

Я смотрю в глаза мужа и пытаюсь увидеть в них хотя бы намёк на стыд или печаль. Но там нет ничего, кроме равнодушия ко мне и ликования от того, что он победил в споре.

Пока судья Ноктиан что-то негромко втолковывает представителю, Дарий подходит к решётке.

— Я рад, что ты выжила, Лейла, — говорит он и кивает. — И даже не потеряла ребёнка.

Он говорит так, словно это не его ребёнок, отчего в сердце вонзается острая игла. Зачем он подошёл? Издеваться? Злорадствовать?

— Тебе недостаточно того, что ты сделал? Недостаточно того, что обрёк меня на гибель? Ты ещё хочешь поглумиться?

Он смотрит мне в глаза, и его взгляд словно прожигает мою душу насквозь. Дарий подходит ближе и берётся за прутья решётки.

Мне бросается в глаза, что он снял обручальное кольцо, и теперь на его месте видно бледный участок кожи.

— Постарайся прожить как можно дольше, Лейла… — говорит он.

— Что?

— Там повсюду пепел, повсюду слёзы и боль. И там нет ни одного владеющего магией. Камни высасывают силу без остатка, оставляя одарённых без дара. Я надеюсь, они высосут твою душу, а жить ты будешь достаточно долго, чтобы страдать и мучиться, пока не сойдёшь с ума. Прощай, Лейла…

— Прощай и ты, Дарий, — говорю я тихим голосом и смотрю в его лживые глаза. А внутри меня просыпается буря ярости, которую я едва могу сдерживать. — Ты ответишь за то, что сделал. Я не знаю как, но если есть в мире справедливость, ты ответишь…

— Вот они, чёрные слова, Лейла, слова злобы, ненависти и зла. Та Лейла, которую я знал, никогда бы так не сказала. Но той Лейлы не было, это была лишь маска. Мне жаль твою загубленную душу, ведь я любил тебя. Надеюсь только, что ты не всегда была такой.

— Ты лживый подонок! — кричу я и кидаюсь к прутьям решётки.

Дарий спокойно делает шаг назад и оглядывает меня презрительным взглядом. Кандалы не дают мне даже высунуть руку наружу, чтобы дотянуться до него. Глаза застилает туман от слёз.

— Держи себя в руках, отступница, — говорит он с отвращением.

Я вытираю непрошенные слёзы и отворачиваюсь. Слёзами тут не поможешь. Разговоры тоже ни к чему. Не стоило мне даже смотреть на него.

— Помощник Дарий, — слышу я как судья окликает его.

— Да, судья Ноктиан, — поворачивается он к судье.

— Нас ждет обед, я надеюсь вы не против разделить его с нами.

— Конечно, сочту за честь.

Когда, наконец, Дарий, вместе с судьей и представителем совета покидает зал суда и я испытываю чувство похожее на облегчение.

Боль от предательства в моей душе постепенно видоизменяется, превращаясь во что-то иное. Чего бы ни ждало меня там, я обязана выжить. Обязана выжить ради моего ребёнка. Всё остальное не

Отхожу назад и сажусь на скамью, ожидая, когда за мной придёт мой безымянный конвоир. Стараюсь успокоить безумно колотящееся сердце и дрожь во всём теле после разговора с Дарием. Я решаю сосредоточиться только на настоящем моменте, только на своём дыхании. Спокойно, спокойно. Секунда сменяет секунду. Один вдох сменяет другой. Кроме этого нет ничего. Мои руки лежат на животе, и я стараюсь думать только о дыхании и о моём ребёнке, отсчитывая один вдох за другим.

Когда решётка с лязгом открывается, я вздрагиваю.

— Пойдём, Валенс, — говорит конвоир, — до Клыка дорога не близкая.

— Что такое клетка мрака? — спрашиваю я конвоира, когда он ведёт меня прочь из опустевшего зала. Я стараюсь, чтобы голос не дрожал, но это выходит у меня скверно. Стоило мне вынырнуть из моей медитации, как страх и тревога сразу же обрушились на меня с удвоенной силой.

— Увидишь, Валенс, — говорит он, и мы выходим на освещённую галерею. Впервые за много дней я вижу настоящий свет, влетающий в высокие открытые окна. Меня едва не сшибает с ног его яркость и безудержная сила, но конвоир удерживает меня.

— Экономь силы, Валенс, — говорит он. — На той стороне они тебе пригодятся.

Мы идём молча какое-то время, поднимаясь по бесчисленным лестницам, высеченным прямо в скале. И спустя время конвоир снова заговаривает.

— Обычным порталом тебя не переместить, потому что ты лишена силы. Тебя просто размажет и разорвёт на куски. Думаю, об этом ты догадываешься.

— Да.

— Судья и представитель совета доберутся до клетки мрака порталом. Им не нужно ходить по лестницам, как тебе и мне. Они спокойно пообедают, может быть, даже найдут время вздремнуть, пока мы с тобой добираемся до Восточного Клыка. А потом судья отправит тебя в пустошь.

— И почему её называют клеткой мрака?

— Потому что этот вид путешествий больше похож на пытку. Раньше заключённых из гуманных соображений предпочитали отправлять вместе с караванами, идущими на восток. Это намного дешевле, человечнее и дольше. Через клетку отправляют только тех, кто совершил самые страшные преступления.

За то время, что я провела в Каслморте. Этот конвоир общался со мной всегда нарочито равнодушно и отстранённо, но он был единственным, кто, кажется, не испытывал ко мне презрения.

— Ты веришь им? Веришь, что я практиковала магию с чёрными камнями? — спрашиваю я.

— Моё дело — делать работу, — отвечает он. — Камни меня не касаются, как и вообще дела магов. Я всего лишь скромный служитель.

— Меня оклеветали…

— Что ж, такое я вижу не в первый раз. И не в последний, — равнодушно отвечает он.

Оставшуюся часть пути мы молчим. Мы идём и идём. Так долго, что мне начинает казаться, что мы ходим по кругу, поднимаясь и спускаясь по одним и тем же лестницам.

Про Каслморт я знала только то, что он огромен, что строили эту твердыню, связывающую сразу несколько гор, служивших естественным барьером столицы от северных захватчиков, несколько тысяч лет. Теперь же, когда войны не было уже пару столетий, её использовали для совсем иных целей, одна из которых — держать под стражей преступников вроде меня.

Наконец, мы выходим в огромный зал, где нас уже ждут судья, представитель совета и Дарий. Они стоят вокруг огромного, метров пяти в диаметре, чёрного круга, приподнятого над полом.

Когда мы подходим ближе, я вижу, как внутри круга по глубоко выщербленным узорам струится зловещий красный огонь. Чем ближе мы подходим к нему, тем тяжелее мне дышать. Сердце начинает колотиться, а в глазах темнеет.

— Снимите кандалы с осуждённой, — тихо говорит судья Ноктиан и подходит ко мне.

Конвоир снимает кандалы и заглядывает мне в глаза, задерживая взгляд чуть дольше, чем должен, а потом отходит.

— То, что ждёт вас в клетке, Лейла, можно пережить. Помните об этом, это поможет вам сохранить рассудок. — Судья говорит мягко и его голос немного успокаивает меня. — То, что ждёт вас на той стороне — ваше наказание. Примите его с благодарностью и постарайтесь принести пользу.

Он берёт меня за руку и заходит в круг вместе со мной. Меня сразу же будто сковывает какая-то невидимая сила, не дающая мне шевельнуться. Судья крепко держит меня за руку и вдруг, глядя в глаза, произносит едва слышно:

— Найдите Сайруса, Лейла, он поможет.

Что? Я действительно слышала это, или мне показалось?

Я хочу ответить, спросить, но мой рот не открывается. Хочу шевельнуться, но моё тело словно парализовано. Судья отпускает мою руку и отходит назад, покидая круг. Я чувствую, что моё тело приподнимается над кругом, а красные всполохи огненной энергии начинают двигаться всё быстрее, и узор сливается воедино.

Судья закрывает глаза и поднимает руки. Одновременно с этим узоры подо мной вспыхивают, и яркий красный свет окутывает меня. Я хочу крикнуть от чудовищной боли, но мне нечем кричать. Свет разъедает мою кожу, сжигает ткань одежды, волосы, ногти, мою плоть. Не остаётся ничего, кроме боли.

Это нельзя пережить. Он обманул меня.

Аника

Образы родителей начали стираться из моей памяти на второй год. Их голоса и лица я пыталась вспомнить хотя бы на миг бесчисленное количество раз, однако всё было тщетно. Живыми вспомнить их мне не удавалось.

Всё, что я могла вспомнить, — как они лежали в неестественных позах на чёрных камнях, переломанные, мёртвые.

Когда мы ехали в карете за городом по прибрежной дороге, возвращаясь от гостей, в карету неожиданно, с оглушительным треском и ослепительным сиянием, ударило что-то невероятно мощное, практически мгновенно раскидав лошадей и разрушив саму карету в щепки.

Родители успели мгновенно окружить меня защитным коконом, но на себя им не хватило энергии, и я наблюдала за моментом их гибели.

Я ничего не могла сделать, лишь в ужасе наблюдать, как гибнет почти вся моя семья.

Когда сила кокона, в который меня поместили родители, иссякла, я, карабкаясь по камням у дороги, раня коленки и ладони, добралась до изломанного тела мамы и пыталась разбудить её; что-то липкое покрывало мои руки, а по щекам текли слёзы.

Я рыдала, гладила маму по волосам и звала на помощь, прислушиваясь к яростному ветру и шуму волн. На дороге

Я кричала, пока не охрипла.

И меня нашли.

Но то была не помощь, как я надеялась. Пришёл он, тот, чьего имени я так и не узнала за два года. Поэтому я звала его просто Чёрным. Он всегда был одет в неизменную чёрную мантию, и лицо его скрывал капюшон. Я видела лишь его старческий рот с глубокими морщинами.

Он подошёл к телу отца, лежащему поодаль, как будто ощупал его, перевернул на спину и равнодушно оставил лежать на камнях.

Потом он торопливо подошёл к матери и начал осматривать её.

Я глядела на синее свечение, исходящее от его рук. Он владеет силой синих камней, он должен уметь излечивать раны, значит, может помочь. Мне повезло, очень повезло.

— Где твой кровник? — спросил он, и голос его скрежетнул по ушам. — Я не чувствую его.

Он грубыми пальцами провёл по моей груди и разочарованно простонал.

— Проклятье… Как тебя зовут?

— Аника Валенс, — дрожащим голосом сказала я.

— Где твоя сестра? — потряс он меня за плечи.

— Она дома, она не поехала, у неё экзамены, и она решила остаться, чтобы готовиться… Вы же поможете? Поможете спасти маму и папу?

Я ничего не понимала и пыталась что-то ещё говорить, что-то объяснить.

Но, не обращая внимания на мои просьбы помочь матери и отцу, он взял меня на руки и понёс прочь.

Бормоча какие-то слова, Чёрный щедро вкачивал в меня синюю энергию, успокаивая и расслабляя, пока я не потеряла сознание. За мгновение до того, как отключиться, я была уверена, что спасена.

Я ошибалась.

Образ сестры, по какой-то причине, я ещё помнила, несмотря на бесчисленные попытки Чёрного стереть мою память; я сохранила для себя хотя бы Лейлу.

Я хваталась за её образ как за спасительную соломинку, которая удерживала меня от того, чтобы сдаться окончательно и погрузиться в безумное отчаяние. Лишь одна мысль, одно движение души отделяли меня от того, чтобы сгинуть, слившись с темнотой, которая теперь, спустя два года заточения, начала казаться мне живой.

Сердце тьмы. Так Чёрный называл это место. Я знала, что надо мной, высоко, — чёрная башня Каменной Короны. Закрытая, запретная башня, к которой никому не было позволено приближаться. Но именно через неё я попала сюда. И теперь я знаю, что не так уж она необитаема.

Мама всегда говорила, что я стану самой сильной в нашем роду, сильнее её самой, сильнее отца, сильнее Лейлы. И так говорила не только она. Все прочили мне большое будущее.

Но теперь моей силы, кажется, вовсе не осталось. Руны, высеченные на стенах моей темницы, на потолке и на полу, по капле высасывали всю магию, что поступала ко мне из воздуха, из воды и скудной пищи. Утаить не удавалось практически ничего, даже на то, чтобы хоть немного согреть себя здесь, в холодном сыром подземелье, не говоря уже о том, чтобы попытаться оказать сопротивление.

Нет. Я всё ещё мечтала выбраться. Но знала, что это практически невозможно. За пределами камеры — часовые, которых я чувствовала даже сквозь стену, так ярко горели их огненные усилители. Они сменялись каждые восемь часов, и за годы заточения я даже научилась различать их по тонким отличиям их ауры, слабое свечение которой я ощущала через стену. Противостоять им — безумие, даже если бы у меня была полная сила. Но даже чтобы добраться до них, нужно пробиться через стену, усиленную зелёными камнями.

Одежда висела на мне, словно на вешалке. За годы, проведённые здесь, я, наверное, потеряла половину веса, хотя никогда не была полной. Сейчас я могла пересчитать каждый свой позвонок и каждое ребро. Они не кормили меня, зная, что из еды я могла бы набрать достаточно магической силы, чтобы наброситься на Чёрного, что посещал меня почти каждый день. Они не давали мне воды, чтобы я всегда чувствовала себя слабой. Всё, что было мне доступно в достатке, — это сон. Но каждая ночь приносила мне лишь кошмары.

Шаги Чёрного я услышала задолго до того, как он приблизился к двери. Почти всю магию высасывали стены, но маленькое зёрнышко всегда оставалось где-то в глубине, и я могла использовать эту каплю, дробя её на микроскопические песчинки. Этого было достаточно, чтобы мой слух различал даже самые тихие шорохи.

Руны на стенах и потолке мерцают красным, когда начинает с шорохом камня о камень открываться дверь, а точнее — проём в стене, которая в остальное время кажется монолитной.

Чёрный входит и с наслаждением втягивает в себя всю силу, что собрали руны из моего тела за прошедшую ночь.

— Я пришёл, девочка. Скажи, что рада меня видеть.

Я как всегда молчу. Это только в первые месяцы я пыталась говорить с ним, пыталась просить, умолять, пыталась даже понять, чего он хочет. Только в первые месяцы во мне сохранялось обманчивое чувство надежды на то, что рано или поздно меня отпустят. Позже надежда на милосердие Чёрного оставила меня. И начались мои тщетные попытки оказывать сопротивление, вспоминать о которых больно даже теперь.

— Сегодня у тебя будет настоящее дело, девочка, — говорит Чёрный. Он поднимает меня на ноги, резко дёргая за плечи, разворачивает спиной и прижимает к стене; по телу разливается привычная боль, и я невольно дёргаюсь.

Он шепчет мне на ухо:

— Сегодня важные люди увидят тебя. Так что сперва ты помоешься, и мы оденем тебя в красивое платье. Ты получишь хорошую еду. Настоящую. И мы не будем отнимать твою силу. А потом ты кое-что сделаешь. И, возможно, если будешь хорошо себя вести, ты сможешь покинуть это место.

Я не верю ни единому его слову, но внутри меня всё равно разгорается непрошеная надежда; она горит так ярко, что даже затмевает привычную боль.

— Что я должна буду сделать?

Он резко разворачивает меня к себе лицом, и я морщусь от его смрадного дыхания.

— Ничего особенного, всего лишь активировать один небольшой артефакт. Тебе это будет не трудно, моя хорошая.

Аника

По крайней мере насчёт того, что они дадут мне помыться, Черный не обманул. Погружаясь в ванну с тёплой водой, подогреваемую камнями небрежно рассыпанными в чашах, я

Я даже забываю на мгновение о присутствии Черного, закрываю глаза и наслаждаюсь теплом. Но его голос тут же заставляет меня вздрогнуть.

— Отдыхай, бери столько силы, сколько нужно, — слышу я голос Черного. И он подходит к ванне, берёт несколько ярко заряженных красных камней и бросает в воду у моих ног.

Я вижу, как он жадно смотрит на моё обнажённое тело, и стараюсь прикрыться, хотя и понимаю, что он сделает со мной всё, что захочет, если у него возникнет такое желание.

Голос его звучит сладко и участливо. Так, как никогда не звучал, и от этого мне делается не по себе.

— Ну же. Возьми немного силы. Я разрешаю, — шелестит он у самого моего уха, опираясь своими сморщенными руками на край ванны.

Я осторожно опускаю руку на дно и нащупываю полностью заряженный красный камень. Как будто против моей воли, энергия тут же скользит в моё тело, а камень гаснет и мгновенно покрывается сетью трещин. Я слышала, что так бывает, если изъять частицу силы, что хранит камень, слишком быстро, но никогда не думала, что способна на такое.

Тепло тут же заполняет резервуар силы внутри меня, и я испытываю давно забытое чувство наполненности и ясности сознания. Это похоже на взрыв, искры от которого заполняют каждый уголок моего тела, придавая ему силы.

И никто не отбирает эту силу. Ее так много в одном этом камне, что она ошеломляет меня. Она спокойно горит внутри, и это чувство так непривычно, что в первый момент я пугаюсь, думая, что сейчас Черный вытащит меня из ванной и начнёт избивать за то, что я впитала так много, да ещё и испортила камень.

Но он лишь гладит меня по мокрым волосам своими жёсткими пальцами.

— Бери сколько нужно. Ты должна быть сильной, когда я приведу тебя к ним. Ну же, смелее, возьми ещё один.

Я чувствую дрожь и страшное отвращение от того, что он рядом, но повинуюсь и подбираю ещё один камень. С ним происходит то же самое, что и с первым.

— Как же ты изголодалась, Аника, — приговаривает он и засыпает в воду ещё камней. — Ведь я добр к тебе, не так ли?

— Да, — против воли говорю я.

— Ты же скажешь им, что я хорошо с тобой обращался, верно же?

Его руки сжимаются на моей шее, и я чувствую, как только что впитанная мной энергия красного света начинает покидать меня, забирая с собой всё тепло.

— То, что я даю тебе, я могу и отнять, всегда помни об этом.

Его голос как будто звучит у меня в голове.

— Я понимаю, — говорю я, испытывая ужасное чувство утраты только что подаренного рая.

На что я надеялась? Конечно, он заберёт всё и ещё заставит меня заплатить, как делал это раньше…

— Я вижу тебя насквозь. Я вижу всё, что ты делаешь, знаю каждую твою мысль. Даже когда меня не будет рядом, я смогу уничтожить тебя одной мыслью, девочка моя. Ты понимаешь это? Ты навсегда моя рабыня, где бы ты ни была. Твой разум и твое тело принадлежат мне. В любой момент я возьму то, что хочу. Ты слышишь?

Я дёргаюсь, когда он сжимает мою шею ещё сильнее, но он крепко держит моё слабое тело, а слёзы сами текут из моих глаз — от боли, от обиды, от отчаяния. Ещё немного, и я умру. Ещё минута, и он высосет всё тепло из меня, даже ту крошечную крупинку, что я хранила внутри так, чтобы даже он не нашел.

Какая-то тихая буря в моей душе не даёт мне сдаться. Как будто что-то заставляет меня жить, заставляет хотеть выбраться отсюда. Заставляет верить, что выход из этого ада существует.

— Пожалуйста, — говорю я. — Я сделаю всё, что скажете.

— Сделаешь, обязательно сделаешь, малышка. А когда они получат от тебя то, что хотят, ты вернёшься ко мне. Запомни это и следи за язычком. Потому что если ты скажешь хоть слово о нашей с тобой маленькой тайне, я сделаю с тобой такие ужасные вещи, о которых ты и не догадываешься. Если ты думаешь, что знаешь, что такое боль и страх, то ты узнаешь, как сильно ошибалась.

Руки его разжимаются, и он отходит в сторону.

— А теперь впитай столько, сколько сможешь, я разрешаю.

Я тут же дотягиваюсь до всех камней, что есть в комнате, и, словно жаждущий в пустыне, мгновенно впитываю в себя весь их свет, погружая комнату в темноту.

Слушая оглушительный треск десятков разрушающихся камней, я чувствую, как по моим жилам буквально течёт сила, наполняя мою плоть и кости, заживляя моё тело и наполняя его силой. Свет буквально ослепляет меня в следующее мгновение, и я погружаюсь в воду с головой, которая начинает кипеть и испаряться, нагреваясь от нарастающей внутри меня яростной вспышки.

Черный удивленно вскрикивает и отшатывается.

Аника

Я не знаю, сколько проходит времени. Это может быть и мгновение, и целые дни. Я сама словно превращаюсь в камень, наполненный пульсирующей силой. Чувство это такое ошеломляющее и прекрасное, что в это время для меня не существует ничего, кроме света.

Я легко вылезаю из ванны, в которой теперь нет воды, и стремительно прохожу через облако пара, чтобы за долю мгновения оказаться у двери. Каждое движение дается так легко, что мне хочется смеяться. Изумленное выражение лица Черного, мелькнувшее где-то на краю моего зрения, сменяется яростной гримасой, но мне уже все равно — я переполнена силой и буквально вылетаю из комнаты, расшибая двери. Охранники даже не успевают шевельнуться, как я молнией пролетаю мимо них.

Я с таким упоением бегу по черному коридору, опьяненная кипящей внутри меня яростной силой, что, когда натыкаюсь на глухую стену впереди, все, что мне приходит в голову, — пробить ее насквозь собственным телом. Что угодно, лишь бы не останавливать бег, лишь бы покинуть это отвратительное черное место…

Но что-то как будто дергает меня сзади, и знакомый леденящий голос Черного приводит меня в чувства.

— Далеко собралась, сладкая моя?

Он оказывается между мной и стеной и выставляет руки перед собой, и воздух вокруг меня становится вязким, словно медленно застывающая смола. Мои движения замедляются, пока я совсем не останавливаюсь.

Он размахивается и изо всех сил бьет меня ладонью по лицу, отчего слезы сразу же брызжут из глаз. Боль мгновенно проходит, заживляемая кипящим внутри меня светом, но я по-прежнему не могу шелохнуться. Он делает резкий жест рукой, и я падаю на каменный пол, ударяясь лицом.

— Мне некогда тратить время на твои шалости, — рычит он, задирая мою голову. — Совет ждет.

Он уходит, оставляя меня лежать на холодном полу без движения, а спустя минуту возвращается.

Чувствую, как магическая хватка ослабевает и рядом со мной со мной на пол, шурша, падает темная ткань.

— Надевай, да поживее. Сейчас тебя приведут в порядок.

Глотая слезы, я поднимаюсь и натягиваю на себя платье; боль от ушибов полностью проходит через минуту, и я чувствую, что сила уже не так мощно кипит во мне. Я истратила чудовищное ее количество буквально за минуту отчаянного рывка.

Когда я немного прихожу в себя, я отмечаю, что кости уже не торчат так, как раньше, как будто вместе с силой красных камней мое тело преобразилось за считанные минуты. Я и забыла, на что способна сила камней, и даже не подозревала, что способна вместить в себя столько силы.

Черный отводит меня в комнату, где меня стрижет и причесывает молчаливая женщина с брезгливым выражением лица. Она — первый человек, которого я вижу за два года, не считая Черного. Я улыбаюсь ей, но она лишь отводит глаза и хмурится.

Когда равнодушная женщина заканчивает, Черный дает мне поесть настоящей еды, как и было обещано.

Все время Черный наблюдает за мной, не давая мне расслабиться ни на мгновение. И хоть я все еще ощущаю внутри себя силу, которая распирает меня, теперь я знаю, что он может отнять ее просто щелкнув пальцами, вернув меня обратно в то жалкое состояние, в котором я находилась еще с утра.

— Теперь идем, — говорит Черный и делает жест рукой, приказывая мне следовать за ним. Он не боится, что я попробую убежать, не боится, что я ударю его в спину. Он точно знает, что я последую за ним. Он совершенно уверен, что моя воля теперь полностью подчинена его воле. И я иду за ним, послушно и покорно, подавляя яростное желание сорваться с места и снова попытаться убежать, желание наброситься на него и постараться сбить с ног и разбить его ненавистную голову о каменный пол. Причинить ему хотя бы малую долю той боли, что он причинял мне.

Нет. Этого нельзя делать. Не сейчас. Я против него не выстою. Сколько бы красного света я ни впитала, у Черного этого света в десятки раз больше. Он бы никогда не дал мне выпить столько, сколько было бы достаточно, чтобы противостоять ему.

Черный толкает высокие тяжелые резные двери, и мы входим в огромный мрачный зал с высокими колоннами. Зал тускло освещен, так что углы его тонут во мраке, как и потолок. Виден лишь массивный черный стол посередине и кресла, за которыми сидят люди, чьи лица слабо освещены красными камнями.

В зале так тихо, что я слышу, как бьется мое собственное сердце. Я пробегаюсь взглядом по лицам присутствующих. Они все в темных мантиях, каждый смотрит на меня. Среди них какой-то старик со смутно знакомым лицом, женщина с короткой стрижкой и злым взглядом, заплывший жиром мужчина с двумя подбородками и маленькими глазками.

Но больше всех бросается в глаза молодой красивый широкоплечий мужчина с длинными волосами и ясным взглядом зеленых глаз; он выделяется на фоне мрачных, как будто источающих зло людей, как лисица среди волков. Его глаза не кажутся ни злыми, ни равнодушными, как будто есть в нем что-то дружественное. Глядя на него, я почему-то вспоминаю о Лейле, но почему, понять не могу.

— Похоже, все Валенсы западают на тебя, помощник Дарий, — со смешком говорит толстяк и я сразу же опускаю глаза. — Смотри-ка, младшенькая от тебя глаз оторвать не может.

Аника

— Магистр Шардин, — строго говорит женщина, — мы все ценим вас за жизнелюбие и хорошее настроение, но здесь ваши шутки неуместны.

Толстяк в ответ на это лишь недовольно кряхтит, похоже, не решаясь ответить женщине.

Черный подводит меня к столу и усаживает на одно из пустых кресел, а сам остается стоять за моей спиной, положив руки мне на плечи.

— Ты заставил нас ждать, — говорит старик, который показался мне знакомым. Судя по тому, что он сидит во главе стола, он тут главный. Старик погружает пальцы в свою густую седую шевелюру и приглаживает волосы. На его пальце блестит кольцо с белым камнем.

— Виноват, магистр, — подобострастно говорит Черный глухим голосом. — Девочку нужно было подготовить…

— Почему она такая тощая? — спрашивает толстяк. — Голодом ты её, что ли, морил?

Видели бы они меня ещё с утра, когда я была похожа на скелет, обтянутый кожей…

— Девочка получала всё, в чём нуждалась, — торопливо говорит Черный и сжимает мои плечи, отчего по спине бегут ледяные мурашки. Я чувствую, что он снова обездвиживает меня с помощью силы. Это, похоже, уже вошло у него в привычку.

— Пусть она сама скажет, — резко говорит старик. — Лишив памяти, я надеюсь, ты не лишил её дара речи?

— Разумеется, нет, магистр!

Когда я чувствую, что Черный перестаёт держать меня, я внимательнее вглядываюсь в лица людей, разглядывающих меня, словно забавную зверюшку в зоопарке.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает женщина. — Нет ли чего-то, что ты хотела бы сообщить нам? Ты пленница, но тайный совет благороден, и мы ни за что не допустили бы плохого обращения с одарённой.

Совет… Точно! Я вспоминаю, где видела старика. Его изображение часто мелькало в газетах, и в выпускном классе он читал напутственную речь на общем собрании. Член совета магов, один из самых могущественных людей Зантии… А перстень с белым камнем — это особый знак от верховного магистра.

А ведь я тогда, глядя на него и слушая его вдохновенную речь, хотела стать со временем такой же могущественной и мудрой.

Ни о каком тайном совете я никогда не слышала.

Я смотрю на магистра Амонтиса и

Но я должна скрыть ненависть. Я должна сделать вид, что вижу его впервые и не подозреваю, кто он такой.

— Со мной хорошо обращались, — говорю я, чувствуя, что не владею собственным голосом — настолько безжизненно он звучит. Я помню о словах Черного слишком хорошо и помню боль, которую он мне причинил. Да и к тому же понимаю, что ждать защиты от этих людей так же глупо, как ждать сострадания от Черного. Если Черный, их пешка, так жесток и безжалостен, то они все наверняка в разы хуже.

Никто здесь мне не поможет.

— Что-то она недоговаривает, — говорит магистр, качает головой и вздыхает. — Покиньте зал, мастер Нокслин, я поговорю с вами позже.

В голосе старика звучит такая власть и твёрдость, что я сама вздрагиваю против своей воли и чувствую, как дрожат руки Черного, лежащие на моих плечах.

— Но магистр Амонтис, — пытается что-то сказать Черный.

— Закрой рот и выйди, Нокслин, — в голосе старика звучит такая яростная злоба, что даже мне становится страшно. — Ты не видишь, как она дрожит от одного твоего голоса? Что ты там с ней делал? Тебе ясно было сказано — хранить и оберегать до нужного момента.

— Я ничего…

— Пошёл вон! — взрывается магистр.

Черный тут же убирает руки с моих плеч, и я понимаю по тихим торопливым шагам, что он уходит, а потом закрывает за собой двери.

— Она и вправду вся дрожит, — говорит женщина. Но в голосе её нет сострадания, лишь констатация самого факта.

— Как бы вы дрожали, если бы вас два года держали взаперти? — спрашивает толстяк саркастично. — Да ещё и в компании этого упыря. Простите мою дерзость, магистр Амонтис, но стоило бы проконтролировать его.

— Мастер Нокслин даже на меня навевает тоску, — более мягким голосом говорит магистр, — Нокслин мерзавец, но полезный и верный, а таких людей найти трудно, учитывая наше положение… Девочке восемнадцать лет, а в этом возрасте они боятся всего на свете. Помощник Дарий, давай уже сделаем то, ради чего мы здесь. Покажи ей артефакт.

Старик нетерпеливо потирает руки, и я вижу тень улыбки на его лице.

Молодой встаёт со своего места, подходит и кладёт рядом со мной небольшую коробку с переливающимися четырьмя основными узорами. Теперь я могу видеть его лучше. Красивый мужественный человек, излучающий уверенность и силу в каждом жесте. Но явно такой же мерзавец, как все остальные.

— Меня зовут Дарий Ранвейр, — говорит он мягким голосом. И я чувствую, что впервые за два года со мной говорят, как с человеком. — Нам нужна ваша помощь. Если вы сделаете то, что мы просим, вы сможете покинуть это место навсегда, я вам обещаю. И вы никогда больше не увидите Стража Нокслина и будете жить, как раньше, до того… до того, как оказались здесь. Вы ведь не помните те времена?

Он пытливо смотрит на меня, и мне кажется, что сейчас я не выдержу.

Пальцы Дария касаются моего лба, и он закрывает глаза. Мне кажется, будто тонкие нити магии проникают в мой мозг. Примерно то же самое делал Черный, когда проверял меня, но гораздо грубее. Тогда мне удавалось прятать мои воспоминания всего лишь с помощью крошечной капли магии, теперь же в моём распоряжении было целое море. Вот только чувствительные нити Дария куда более тонкие и черпают силу из зелёного света, а не из красного, как я или Черный.

И мне становится страшно, что он увидит всю правду, увидит, что я ничего не забыла.

Он проникает в самые потаённые уголки и хмурится, а потом, наткнувшись на моё воспоминание о самом страшном дне, проведённом в темнице под Черной башней, внезапно отдёргивает руку, словно обжёгшись.

И в долю мгновения, когда его защита слетает, я успеваю увидеть часть его разума. Я вижу Лейлу. Сестра обнимает себя за живот, словно защищаясь, она беременна, я вижу слёзы у неё на глазах и чувствую боль Дария, когда он смотрит на Лейлу, и что-то ещё, но я не успеваю осознать, потому что всё вдруг обрывается.

Дарий берёт себя в руки и блокирует свой разум, даже не заметив, что я заглянула в него.

Так значит они знакомы?

— Что ты там увидел, помощник? — нетерпеливо спрашивает старик.

— Ничего, — отвечает он. — Нокслин хорошо сделал свою работу.

— Разумеется, помощник. Мастер Нокслин за два года провёл ритуал дважды, чтобы наверняка избавить её от тяжёлых воспоминаний о прошлом, — говорит магистр Амонтис. — После такого даже я бы забыл, как меня зовут. Это было сделано ради блага девушки, чтобы она не страдала во время разлуки с родными. Мы же не изверги.

Дарий кивает магистру и поворачивается ко мне.

— Аника, скажи мне, ты хочешь увидеть своих родителей? Хочешь увидеть сестру? — спрашивает меня Дарий.

— У меня есть сестра? — Я улыбаюсь, но в душе моей смятение, я всё ещё не могу осмыслить то, что увидела. — Младшая или старшая?

— Старшая, — говорит Дарий с улыбкой. — Твои родители и старшая сестра Лейла ждут тебя.

Я знаю, что родители мертвы, судьба Лейлы мне неизвестна, но слова Дария звучат так естественно, что, не знай я наверняка, то поверила бы в его ложь.

Он опасен, очень опасен.

Услышав слова Дария, толстяк издаёт смешок, и женщина бросает на него осуждающий взгляд.

Он врёт, потому что хочет, чтобы я сделала то, что ему нужно. Я понимаю, что причина его лжи может быть только одна — они снова попытаются стереть мою память, а может, сделают что-то ещё хуже.

При одном воспоминании о страшных ритуалах, которые проводил надо мной Черный, я покрываюсь холодным потом. Во второй раз я едва не утратила ту крошечную нить, которая впоследствии позволила мне распутать клубок и снова вспомнить моих родителей, мою сестру и мою прошлую жизнь.

Смогу ли я восстановить это снова?

А что, если, когда я сделаю то, что им нужно, они попросту избавятся от меня?

— Вам нужно только немного нам помочь, — говорит Дарий, глядя мне в глаза. — И скоро всё это

Его глаза кажутся добрыми и сочувствующими, а интонации — полными сострадания и искренности. Но я уже усвоила урок, что здесь никому нельзя доверять. А этому опасному лжецу — в первую очередь.

Он лёгким движением открывает коробку, и я, как заворожённая, смотрю на её содержимое.

— Вы же знаете, что это такое?

Когда я вижу то, что лежит внутри, меня прошибает ледяной пот, и тело начинает трясти.

Я касаюсь пальцами кровного артефакта Лейлы. Узор этой руны я не спутаю ни с чем, а ауру, исходящую от него, я бы распознала с закрытыми глазами, даже если бы была полностью лишена магии.

Если он здесь… Нет… Если он здесь, это может означать лишь одно — Лейлы больше нет в живых. Невозможно изъять артефакт из одарённого, не погубив его; сила просто разорвёт его на части. Она должна была воплотить его не раньше, чем станет магистром, но она не могла бы стать им за два года, да и если бы даже каким-то чудом стала, то не отдала бы самый ценный артефакт нашего рода в чужие руки…

— Я не знаю… Но чувствую его невероятную силу, — говорю я.

Голос мой дрожит, я поднимаю взгляд и смотрю в глаза человеку, как будто пытаясь прочитать в них судьбу моей сестры. Мне хочется вскочить и прокричать ему в лицо единственный вопрос, который меня интересует. Но я не могу задать вопрос, не выдав то, что Черному, как он ни старался, не удалось подавить мою память, потому что я сумела сохранить внутри частичку силы, до которой ни он, ни руны на стенах моей камеры не могли добраться.

Что-то внутри меня подсказывает, что я ни в коем случае не должна выдавать этого.

— Ничего удивительного, твоя кровь узнаёт его. Раньше он принадлежал твоей семье, Аника.

Крепкая рука Дария удерживает меня на месте, не давая шелохнуться.

— Мы изъяли этот артефакт у одного человека. И так получилось, что нам нужна твоя помощь, чтобы активировать его. Тайный совет будет тебе очень благодарен, если ты поможешь.

— Но что случилось с этим человеком?..

— Какая разница?

— Я чувствую исходящие от него волны боли, — сдавленным голосом говорю я. И осознаю про себя, что артефакт сохранил отголоски боли моей родной сестры. От этого осознания сердце моё сжимается, и мне тяжело говорить. — Человек, который раньше его носил, теперь мёртв?

— Нет, — качает головой Дарий. — Преступница получила наказание и будет отбывать его вдали от Зантии. Это всё, что я могу сказать.

Преступница. Моя сестра. Так он её называет. Лжёт ли он теперь? Жива ли она на самом деле? Это всё, что интересует меня.

Я пристально смотрю ему в глаза, не веря ни единому его слову. Но мне не остаётся ничего, кроме как повиноваться. Они хотят, чтобы я распечатала кровный артефакт моего рода. И я ничего не смогу сделать, чтобы помешать им.

— Больно не будет, — говорит Дарий и берёт мою дрожащую руку за запястье.

Он делает надрез тонким, безумно острым ножом, держа мою руку над металлической руной.

Моя светящаяся кровь, щедро напитанная красными камнями, капает на металл и тут же испаряется, словно его только что вынули из кузнечного горна.

Лейла

Когда кажется, что боль невозможно выносить, я начинаю кричать, но не слышу собственного крика — его заглушает грохот, заставляющий меня упасть на колени. Я сливаюсь с чудовищной вибрацией каменного диска, в который упираюсь руками, ослеплённая, обездвиженная, смертельно напуганная.

А потом, спустя, кажется, целую вечность, вибрация постепенно начинает замедляться, и я чувствую удары, сменяющие друг друга. Ощущаю я это лишь краешком сознания, который ещё может воспринимать то, что находится за пределами чудовищной, невыносимой боли, охватывающей всё моё тело без остатка.

Стук постепенно замедляется; от каждого удара всё моё тело вздрагивает, так что я падаю на ледяной диск подо мной, испещрённый узорами, которые сияют ослепительно ярко, и я чувствую это даже через плотно закрытые веки.

Я пытаюсь нащупать внутри себя хоть немного магии, чтобы защититься, но магии во мне не осталось вовсе. И чем больше проходит времени, тем больше мне кажется, что вся моя прошлая жизнь — это лишь сон, и только теперь я встретилась с настоящей реальностью, которая навсегда застынет в этом моменте.

Обнимаю себя за живот и шепчу про себя одно и то же слово.

«Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста…»

Стук становится всё медленнее, пока не сливается со стуком моего сердца, разрывающим голову страшными спазмами.

Я считаю каждый удар, и когда дохожу до десяти тысяч, я сбиваюсь, а потом начинаю считать снова. Безумная боль кажется мне теперь тем, что было со мной всегда. Чудовищный стук словно бы ломает мои кости каждый раз, когда я его чувствую. Я больше не кричу, и слёзы больше не текут из глаз. Слов во мне не остаётся. Я лишь считаю, отмечая каждый новый удар. Бесчисленное число раз я сбиваюсь и начинаю считать заново. Я словно сливаюсь со светящимися подо мной рунами, с этим стуком, с ревущим вокруг меня воздухом, который не даёт мне шевельнуться.

И когда кажется, что не остаётся ничего, кроме этого, когда следующий удар приходится ждать, кажется, целую вечность, вдруг всё исчезает для меня.

— Свежее мясо, — слышу я грубый голос, когда прихожу в сознание.

Чувствую твёрдый холодный камень подо мной и прислушиваюсь к словам.

— Девка! Да ещё и брюхатая… Капитан Брайс будет очень недоволен, — звучит грубый низкий голос. — Ну-ка, Лордус, поди проверь, не сдохла ли.

— А сам чего не проверишь? — другой голос, высокий и насмешливый.

— Сам знаешь чего, я на эту штуку и шага не сделаю. Ненавижу эти ваши магические хреновины. Этот портал высасывает душу из человека, оставляя пустой скелет.

— Как можно высосать то, чего у тебя нет, Гарт?

— Давай, поживей, Лордус.

Слышу шаги рядом с собой и пытаюсь двинуться, но всё тело как будто забыло, как это делается. Всё, что мне удаётся, — это приоткрыть глаз.

Я вижу низко висящие свинцовые тучи и падающие хлопья пепла. Втягиваю носом воздух и ощущаю сильный запах гари и серы. Когда воздух попадает в лёгкие, я начинаю кашлять, содрогаясь всем телом.

— Девка, брюхатая, да ещё и больная, — доносится до меня задумчивый голос. — Но хорошо хоть живая.

Рядом

— Твоё имя? — спрашивает человек.

— Лейла Ранвейр, — говорю я, но изо рта вырывается только едва различимый хрип, а потом я снова закашливаюсь.

— Когда-то и я проходил через это, — говорит он. — Отвратительное ощущение, правда?

Всё, что я могу, — лишь слегка кивнуть головой.

Он, тяжело кряхтя, берёт меня на руки и несёт. Я чувствую, как тяжело ему даётся каждый шаг.

— Смотри, не надорвись, Лордус, — со смешком говорит второй, когда тот выносит меня из круга.

— Иди в пекло, Гарт, — кряхтит он и грубо кладёт меня на пыльную землю так, что из меня вышибает дух. — Дальше можешь тащить её сам.

— Слабак, — звучит презрительный низкий голос. — Вот поэтому у тебя проблемы с женщинами, Лордус. Ты не умеешь с ними обращаться. Смотри, научу.

Надо мной склоняется широкая морда коротко стриженного человека, руки, загоревшие дочерна, бугрятся мышцами, а в глазах пляшут искры злобного веселья. Я пытаюсь приподняться, чтобы быть подальше от этого страшного лица, но сил мне хватает лишь на то, чтобы приподняться на локтях и отползти на один шаг.

— Ну чего ты, красотка? Прости сержанта Лордуса, он давно не видел красивых девок и совершенно растерялся. Сейчас мы отнесём тебя в лагерь, устроим тебе тёплую ванну, накормим и уложим спать. Не переживай, самое плохое позади.

— Правда? — выдыхаю я, совершенно сбитая с толку.

— Конечно! А ты чего думала?

— Хватит, Гарт, — доносится голос Лордуса, и я вижу, как тот закатывает глаза.

— Да брось, дружище! Смотри, она уже потекла от радости, — раздаётся жестокий смешок здоровяка. — Учись, пока я жив.

А потом Гарт поднимается, достаёт из-за пояса кнут и делает оглушительный щелчок, заставляющий меня вздрогнуть.

— Сейчас ты поднимешь свою тощую задницу и пойдёшь вон туда, к башне, мерзкая отступница! — рычит он, и следующий удар хлыста достаётся мне.

Лейла

Я вскрикиваю от боли и вижу, как на моей ноге, ниже колена, появляется порез, из которого струится кровь. Смотрю на лицо Гарта и пытаюсь найти в нём хоть каплю сострадания, но там нет ничего, лишь злобное веселье. Второй, которого он звал Лордусом, стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрит на меня.

— Она всё-таки беременная, — говорит он. — Может, полегче с ней?

— И что с того, что беременная? От того, что она носит какого-то выродка, она теперь святая? Ты не хуже меня знаешь, кого отправляют этим порталом — только самых конченных и пропащих.

— На вид обычная девушка, — пожимает плечами Лордус.

— Ты тоже на вид похож на человека. Но это ничего не значит. Я-то знаю, какой ты подонок.

Гарт снова щёлкает кнутом, но на этот раз я успеваю убрать ноги и отползти дальше. А потом, наконец, я собираю всю волю в кулак и нахожу в себе силы подняться на ноги.

Успеваю окинуть взглядом место, куда попала. Портал, похоже, находится на холме, а передо мной открывается безрадостный пейзаж. Тёмные тучи заслоняют небо целиком, не позволяя ни единому лучу солнечного света проникнуть сюда. Безжизненная земля испещрена разломами и глубокими ямами; в некоторых из них виднеется красный свет, и сам воздух дрожит от жара, поднимающегося из земли.

А вдалеке виднеется высокая чёрная башня, окружённая множеством строений, словно кто-то огромный беспорядочно раскидал квадратные коробки по пустоши. Если хорошенько приглядеться, можно увидеть даже отсюда крошечные фигурки людей.

Меня трясёт от боли и страха, но я всё же держусь на ногах и, под выкрики Гарта, делаю шаг вперёд, а за ним следующий. В горле страшно саднит, мышцы невыносимо болят, и каждый следующий шаг даётся мне с огромным трудом, но я иду, стараясь не обращать внимания на боль и на укусы кнута, который жалит меня всякий раз, когда я выбиваюсь из сил и останавливаюсь, чтобы перевести дух.

Неподалёку из земли вырывается огненный столб и выбрасывает вверх тучу пепла и дыма со страшным грохотом. Земля начинает дрожать, и я не удерживаюсь на ногах, падая в чёрную пыль, в последний момент успевая подставить руки.

— Я сказал не останавливаться!

Гарт грубо тянет меня за плечо и заставляет подняться, а потом толкает в спину, чтобы я продолжала идти.

— Вот странное дело, почему, как открывается портал, то всегда я должен забирать этих отступников? — жалуется он. — Была бы моя воля, я бы сбрасывал их в огненную глотку, и дело с концом.

— Если всех будут убивать — некому будет собирать камни.

Я слышу звук плевка.

— Поганый пепел, мне кажется, что мои лёгкие уже чёрные внутри, как уголь. Странно, что я ещё дышу.

— Я бы нанимал побольше местных, — говорит Гарт.

— На прошлой неделе троих завалило в шахте, тебе не жалко своих земляков?

— Знаю, что завалило, я сам пил две ночи за их загубленные души, но за те деньги, что стоят камни, они готовы рисковать своими шеями, и их не нужно вечно подгонять, как этих чёрных отступников. Да и сил у них куда больше. Они привыкли к этим местам и не жалуются на пепел, как слюнтяи вроде тебя. Или вот этой…

При этих словах он толкает меня в спину так, что я чуть не падаю, споткнувшись о камень.

— Сколько сможет собрать эта брюхатая баба, по-твоему? А ведь её надо обучить, её надо кормить и поить… Одни расходы и никакой прибыли.

— Это не моё дело. Раз совет её прислал, значит, так надо. И к тому же, у одаренных сохраняется чутье. А без него местные вообще бесполезны. Ты это не хуже меня знаешь.

— Чтобы проявилось чутье, надо выжить. А я ставлю один красный камень на то, что эта чахоточная не проживёт и недели.

— На меня ты тоже ставил?

— Конечно. Как только ты вышел из этого портала, я сразу решил, что ты не так прост.

— И сколько?

— Поставил три красных, что ты не сдохнешь в первый месяц. А выиграл больше

Гарт издаёт смешок.

— А ты почему поставил?

— По твоей крысиной морде уже тогда было видно, что ты готов грызть землю зубами, лишь бы выжить. Но в то, что ты продержишься десять лет, не верил даже я.

Сердце стучит в висках, и их разговор доносится до меня как будто через какую-то пелену. Однако смысл я хорошо понимаю и даже сейчас пытаюсь поймать крохи информации, которая могла бы мне хоть чем-то помочь. Лордус, похоже, бывший заключённый, который каким-то образом стал надзирателем или помощником, а здоровяк — из местных и явно работает тут уже очень давно… Я понимаю, что их слова напрямую касаются меня, но не осознаю этого до конца.

Всё это кажется мне каким-то страшным сном, от которого я скоро должна проснуться. Но никак не просыпаюсь. Чем ниже мы спускаемся и чем ближе приближаемся к башне, тем тяжелее и зловоннее становится воздух. Туча пепла распространяется по всей равнине, и видимость теперь ограничена несколькими сотнями метров.

Я стараюсь не смотреть по сторонам и внимательно гляжу под ноги, чтобы не споткнуться. Но иногда всё же поднимаю взгляд и вижу, что вокруг нас теперь начинают появляться люди. Они тоже не смотрят по сторонам, и каждый тащит какой-нибудь груз. У кого корзина, у кого ящик, а кто-то катит тележку, гружённую инструментами. Тут и там слышны крики надзирателей, подгоняющих их.

От вида лиц этих людей сердце моё сжимается. Каждое лицо кажется измождённой маской, на каждом лице глубокие морщины, припорошенные чёрным пеплом.

Когда я в очередной раз поднимаю глаза, я вижу, что башня теперь совсем близко. Чёрные камни, как будто хаотично уложенные друг на друга, поднимаются вверх, насколько хватает моих глаз.

— Подожди тут, — бросает Гарт Лордусу, и тот остаётся позади.

А меня Гарт хватает за плечо и тянет вверх по неровной лестнице, потом толкает огромную дверь с коваными вставками, и мы входим внутрь.

— Не болтай лишнего. Я у капитана на хорошем счету и желаю, чтобы так и оставалось. Помни, что теперь я всегда буду рядом и не делай глупостей, — рычит он мне в ухо, когда мы поднимаемся ещё по одной лестнице. Я чувствую, что ещё немного и ноги окончательно откажут мне. От страшной жажды, истощения и боли я еда чувствую своё собственное тело.

Я опираюсь рукой на холодные камни стены, всякий раз чувствуя, как они вибрируют, чтобы не упасть, поднимаясь по крутой лестнице.

Когда мы, наконец, преодолеваем подъем, то оказываемся перед высокими двустворчатыми дверями. Гарт стучит в дверь костяшками пальцев и прислушивается.

— Войдите, — звучит твёрдый властный голос с той стороны.

Гарт почти встаскивает меня в просторную комнату, обставленную дорогой мебелью.

Вижу за столом человека средних лет с зализанными назад волосами и острыми чертами лица. Мужчина одет в тёмную офицерскую форму Зантии. Увидев меня, он прищуривается, окидывает меня взглядом острых серых глаз и спокойно встаёт.

— Ты можешь быть свободен, Гарт, — говорит он, но смотрит при этом мне в глаза, куда пристальнее, чем мне бы того хотелось.

Лейла

Дверь за моей спиной со стуком захлопывается, и я вздрагиваю против своей воли.

— Садитесь, — говорит капитан чуть скривив лицо и указывает на кресло напротив своего стола. — Вы, похоже, сильно вымотаны. Надеюсь, Гарт не был груб с вами.

— Он был очень любезен, — говорю я. Сообщать капитану о том, что его человек делал со мной на самом деле я не рискую, помня о словах Гарта.

— Мне вы можете сказать. Я вижу свежие раны у вас на ногах и руках… Мои люди не применяли к вам насилие?

— Это случилось на той стороне, после суда, — отвечаю я, стараясь, чтобы моя ложь звучала правдоподобно.

Голова страшно кружится, и ноги буквально подкашиваются, так что я делаю пару робких шагов вперед и принимаю его предложение, опускаясь в жёсткое кресло.

— Спасибо, — говорю я с облегчением, и меня снова разбирает кашель.

Капитан протягивает мне стакан, и я жадно выпиваю содержимое залпом. Только спустя мгновение понимаю, что это не вода. Горло сильно обжигает, и в носу начинает щипать. Я жадно втягиваю ртом воздух, чувствуя, что задыхаюсь.

— Не переживайте, я вас не отравил. Вытяжка из корня пепельника, немного помогает лёгким.

И верно, спустя пару вдохов я понимаю, что дышать становится легче, и сильный запах серы и гари как будто отходит на второй план.

— Так легче?

— Да, спасибо, — говорю я и дрожащей рукой осторожно ставлю стакан на стол.

Брайс достаёт платок, берёт им стакан и вместе с платком выбрасывает его в корзину для мусора, стоящую возле стола.

— Меня зовут капитан Брайс, я начальник этих рудников, — говорит он и усаживается в кресло напротив меня, продолжая как будто препарировать меня своим взглядом. Я чувствую неловкость, но глаз не отвожу.

— Лейла Ранвейр, — говорю я и протягиваю ему руку. Но он лишь смотрит на мою грязную ладонь, поджимает губы и складывает свои тонкие, ухоженные пальцы в замок.

— Не сочтите за брезгливость, но касаться чёрной отступницы я не стану. Я получил сообщение сегодня утром, что прибудет новая осуждённая. Но мне не сказали, что осуждённая будет беременна. Признаюсь откровенно, я недоволен. Мне нужны рабочие руки, а не лишний рот…

Он хмурится так, словно не на шутку раздосадован этим обстоятельством, потом приглаживает свои чёрные волосы, которые и так лежат ровно, и я невольно замечаю несколько седых волосков.

— Простите, я...

— Не буду врать вам, Лейла, — перебивает он меня. — Вам будет нелегко здесь. В вашем положении, да ещё и с вашей внешностью. У нас тут, видите ли, не так много женщин, а красивых женщин ещё меньше. Я могу контролировать общую дисциплину, но то, что происходит в бараках по ночам...

От его намёков по спине прокатывается волна леденящего холода, но я не подаю вида, что напугана до смерти.

— Зачем вы всё это говорите мне? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Скажем так. Любопытство. Вас устроит такой ответ?

Повисает пауза и я не знаю, что сказать.

— Лейла, вы ведь учились в Каменной Короне, верно?

— Да.

В глазах его словно бы загорается интерес, а лицо становится даже как будто слегка мечтательным.

— Я когда-то пытался

Капитан Брайс выуживает из вазы на столе ярко светящийся красный камень и смотрит на него.

— На испытании при приёме в академию я не смог впитать свет даже одного такого. Для вас же это, наверное, было раз плюнуть... Кто знает, если бы мы встретились в другое время и в другом месте, если бы я был на десять лет моложе, а вы не были бы отступницей, вы бы могли научить меня впитывать свет и удерживать его, и я не оказался бы здесь, и моя жена была бы жива. Я ведь слышал про вашу фамилию. Да... Род Валенс. Кто бы мог подумать, что судьба сведёт меня с последней из этого великого рода? Кто бы мог подумать, что последняя из этого рода свяжется с чёрными делами... У судьбы очень странное чувство реального.

Он задумчиво крутит светящийся камень в пальцах.

— Я не делала того, в чём меня обвиняют, — говорю я, чувствуя, как дрожит голос. — Меня оклеветали.

Не знаю, есть ли шанс что-то объяснить этому человеку, да и не верю в то, что он хоть что-то станет делать, чтобы помочь мне, но слова сами слетают с моих губ. По его глазам я вижу, что он заинтересован, вижу, что он хочет что-то получить от этого разговора. Но что?

Капитан в ответ на мои слова лишь машет рукой, а потом стряхивает чешуйку пепла со своего чёрного пиджака.

— Каждый преступник говорит, что абсолютно невинен. Вы тут не уникальны, Лейла. Если совет отправил вас сюда, значит, вы виновны. Вопрос только в том, можете ли вы принести пользу.

Он со стуком возвращает камень обратно в вазу.

— Вы не поможете мне?

— Нет, нет, нет. — Теперь его губы расплываются в широкой улыбке. — Вы, судя по всему, превратно поняли мой к вам интерес, Лейла. С чего бы мне вам помогать? Вы думаете, если я пригласил вас к себе, я предоставлю вам особые условия? Мне осталось служить здесь полгода, у меня идеальная репутация. И хоть вы мне симпатичны, я не стану жертвовать своим будущим и будущим моего сына ради красивых глаз отступницы.

Он подаётся вперёд.

— Здесь ни для кого нет особых условий. Да даже если бы я и хотел, я бы не смог. Видите эти камни? Вы должны собирать десять таких каждый день. Десять красных, пятнадцать зелёных, двадцать синих или тридцать жёлтых. Это незыблемое правило для каждого осуждённого. Это закон. Если их не добудете вы, их должен будет добыть кто-то другой за вас. Если вы пропустили день, на следующий вам нужно будет добыть вдвое больше, в противном случае вы не получите еды. Я определю вас в десятый отряд северного барака. Всё, что я могу сделать, — попросить надзирателей проследить за тем, чтобы на вас не напали ночью. Но мой вам совет: если так случится, кричите так громко, как можете.

Лейла

«Так громко, как сможете...»

Слова капитана все еще звучат в моей голове, когда Гарт заводит меня в чёрное здание барака.

Несколько измождённых равнодушных лиц поднимается, и уставшие глаза смотрят на меня.

Кровати расположены в три яруса друг над другом, вместо пола — утоптанная земля, а вместо окон — большие щели в стенах.

— Десятый отряд, у вас пополнение. Общая норма увеличивается на 10 процентов с завтрашнего дня.

Слышится приглушенный ропот.

— Заткнулись! — Рявкает он, — девка из бывших одаренных. Если повезет, у нее скоро откроется чутье.

Он толкает меня вперёд так, что я чуть не падаю, и направляется к выходу.

— И да, информация для всех. Если кому-то из вас взбредёт в голову позариться на прелести девчонки, того я лично выпорю, — бросает он на пороге.

— Что, земляк, желаешь оставить девчонку для себя? Боишься, что попортим? Да ты не бойся, мы аккуратно! — слышится скрипучий смех с верхней койки, и высовывается грязная рожа с выбитыми передними зубами. Голова свешивается вниз. Улыбка человека выглядит отвратительно, и меня передёргивает. — А ничего, выглядит сочно…

Раздается несколько смешков с разных сторон. Я зажмуриваюсь и едва дышу. Ощущение такое, что меня прямо сейчас растерзают на месте.

Гарт медленно подходит к весельчаку, я вижу улыбку надзирателя.

— Я заметил, что ты любишь хорошую шутку.

— Верно, земляк! Хорошую шутку и сочных баб! — хохочет весельчак.

— Я тоже люблю шутки, — улыбается Гарт. Хочешь расскажу одну?

— Давай!

Резким движением Гарт хватает его за свисающие волосы и стаскивает с койки. Весельчак взвизгивает и пытается протестовать.

Когда тот падает на пол с глухим стуком, словно мешок с овощами, Гарт пинает его ногой в живот, отчего тот тут же замолкает.

— Ты чего, земляк? За что? — судорожно хватая воздух, стонет весельчак.

— То, что ты из вольных, Маргул, не даёт тебе права нарушать субординацию, запомни раз и навсегда. Ещё раз услышу твой козлиный смех — затолкаю тебе обратно в глотку все оставшиеся зубы. Понял?

— Понял, понял, — кряхтит Маргул и выплёвывает кровь на земляной пол.

— И не земляк ты мне. Дерьма кусок.

Гарт вытирает ногу о чёрную робу Маргула, лежащего на земле, и покидает барак.

Я стою и смотрю, как Маргул зыркая по сторонам, кряхтит и забирается обратно к себе.

— Повезло тебе, малышка, — слышу я тихий голос рядом с собой и оборачиваюсь. Худощавая женщина с морщинистым лицом и острыми, проницательными глазами смотрит на меня. Её длинные волосы, тронутые сединой, завязаны назад, а голос едва слышен.

— Повезло?

— Когда я только появилась здесь, меня насиловали три ночи, и никто не изъявлял желания за меня заступиться. Были только те, кто желали присоединиться. А за тебя вступается главный надзиратель. Твоя смазливая мордашка, похоже, ему приглянулась. Если выживешь, у тебя есть шанс стать его девкой… Пойдём.

Она берёт меня за плечо жёсткими пальцами и увлекает мимо койки весельчака дальше, внутрь барака. Я чувствую его взгляд почти физически, и

— Спать будешь здесь, на верхней полке. Сможешь залезть? Брюхо не помешает? — спрашивает она.

— Смогу, наверное, — говорю я, глядя на доски, вбитые в стену, которые служат чем-то вроде лестницы.

— Еды для тебя на сегодня нет. Вода есть только для питья. Одеяло осталось от старого Тоби, он умер на прошлой неделе. Оно пованивает, но дырок не слишком много, тут тебе тоже повезло.

— Спасибо, вы очень добры, — говорю я.

— Никто здесь не добр. Вся доброта остаётся на большой земле, здесь же её съедает пепел без остатка. Если из-за тебя завтра мы не соберём общую норму, нам всем придётся голодать. А я по твоим хилым ручкам и личику, вот-вот готовому захныкать, вижу, что от тебя не будет никакого толку. У половины в этом бараке сейчас одна мысль: что было бы здорово, если бы тебя нечаянно завалило где-нибудь под землёй, чтобы не пришлось тянуть норму за тебя. Другая же половина уже обдумывает то, как это сделать без шума и пыли.

Я опускаю глаза и смотрю на свои дрожащие от страха и усталости руки. Сглатываю комок в горле и стискиваю зубы до боли, лишь бы слёзы сейчас не хлынули из глаз на виду у этой женщины.

— А у вас? Какие мысли у вас? — спрашиваю я.

Я смотрю в её проницательные глаза, но она не отвечает на вопрос.

— Ложись спать, подъём через шесть часов, у нас ранняя смена.

— Но ещё светло…

— А здесь никогда и не бывает темно, — говорит она. — Здесь нет солнца, настоящую тьму ты увидишь только под землёй.

Лира отворачивается и ловко карабкается по лестнице на самый верх, больше не обращая на меня внимания.

Я собираю последние остатки сил и залезаю на ту койку, что мне указала Лира.

Накрываюсь дырявым одеялом. Меня трясёт, словно в лихорадке, так что зубы стучат друг о друга. Всё, прожитое мной в этот день, разом наваливается на меня. Ребёнок в животе неспокоен и пинается ножками. Обнимаю себя за живот и шепчу едва слышно:

— Всё будет хорошо. Мы справимся. Обязательно справимся.

Я долго прислушиваюсь к голосам и шагам внизу, вздрагивая от каждого шороха, обещая себе, что не усну ни на минуту, чтобы быть начеку. Но в конце концов невыносимая усталость окончательно одолевает меня, и я проваливаюсь в тяжёлый сон.

Лейла

Металлический звук гонга, словно раскат грома, проникает в сознание, видоизменяется и становится похожим на сход лавины в горах, расходясь волнами, сливаясь с тревожным сном, который сразу же ускользает, стоит ему столкнуться с холодной реальностью.

Кто-то грубо дергает меня за ногу.

— Вставай, брюхатая, через две минуты в бараке никого не должно быть. Если хочешь здесь выжить, придется шевелиться.

Лицо Лиры кажется вырезанным из дерева: тёмная морщинистая кожа, словно пропитанная серым пеплом, и невероятно ясные голубые глаза.

Она отворачивается и спрыгивает вниз.

Приходя в себя, вижу десятки хмурых людей внизу, которые уже толпятся в проходе. Лира присоединяется к ним.

Отвратительный звук жестяного гонга повторяется снова и снова, окончательно заставляя меня осознать, где я нахожусь.

Пытаюсь шевельнуться и чувствую ужасную боль во всём теле. В глаза словно насыпали песка, а в горле пересохло так, словно я не пила воды целую вечность.

Борясь с головокружением, цепляюсь за лестницу и спускаюсь вниз, молясь, чтобы случайно не оступиться.

— На, вот, попей, — говорит Лира и протягивает мне мятую фляжку с водой.

Я с благодарностью принимаю её и жадно пью воду, пока Лира не выдирает её из моих рук.

— Не всю же! Проклятье, из-за тебя мне придётся тащиться на источник.

Она закатывает глаза и сплёвывает под ноги.

— Простите, я могу сходить для вас, если скажете, где взять воду...

— Послало же пекло... — бросает Лира. — Пойдём, не отставай.

Она отворачивается и проходит через толпу вперёд, больше не обращая на меня внимания.

Я пытаюсь последовать за ней, но толпа не пускает, и тут я чувствую, как чья-то рука цепко хватает меня.

Перед лицом возникает безобразная рожа Маргула.

— Куда торопишься, сладкая? Так хочется работать?

Из-за того, что у него нет передних зубов, речь его звучит как шипение змеи, изо рта доносится отвратительный запах. Я дёргаюсь, но он держит меня за плечо.

— Что ты дёргаешься?

— Отпусти, — говорю я, чувствуя, как мне становится тяжело дышать от того, что толпа со всех сторон сжимается, а он продолжает держать меня.

— Мне проблемы с Гартом не нужны, — хрипит он мне в ухо. — Сама ко мне придёшь. Норму тебе не выполнить, а если согласишься меня ублажить сегодня, дам четыре красных камня и не подпущу никого, кто попытается на тебя залезть. А я-то знаю, охотников тут хоть отбавляй. Они боятся Гарта, но этого страха хватит ненадолго. Уж больно у тебя смазливое личико, это видно даже сейчас, а если тебя отмыть...

Наконец толпа выносит меня из барака, и Маргул отпускает меня.

— Жду тебя вечером, — бросает он, и меня передёргивает, когда он целует мою руку.

— Построение! — кричит знакомый голос, и я вижу Лордуса, держащего в руках большой молот.

— Первый отряд, второй отряд, третий.

Каждое слово Лордус сопровождает ударом молота в гонг.

Все быстро начинают строиться в шеренги, словно один слаженный механизм, повинующийся злой воле. Я лихорадочно ищу глазами Лиру.

Гарт проходит от одного отряда к другому, слушая перекличку. Слышатся удары кнута, которым он подгоняет нерасторопных.

Наконец я соображаю, что шеренги отрядов строятся по порядку. Закрывая рот тканью рукава платья, чтобы не задохнуться от пепла, летающего в воздухе, быстро иду к десятой шеренге, где почти сразу замечаю знакомую фигуру Лиры.

Рядом с ней стоит высокий коротко стриженный мужчина средних лет с широкими плечами и глубоким шрамом под глазом. От его холодного сурового взгляда я вздрагиваю, но всё же осмеливаюсь занять место с краю.

— Если не хочешь получить удар кнута, встань ровно и держи руки по швам, — резко говорит он, не удостаивая меня взглядом.

Я делаю полшага назад, убираю руку от лица и стараюсь стоять как можно ровнее. Вдыхаю горький воздух, от которого режет горло и нос, но терплю. Всё, что мне остаётся, — дышать медленно, чтобы не закашляться.

Звук кнута, то и

Чем ближе подходит Гарт, тем сильнее стучит моё сердце.

Он останавливается напротив меня и заглядывает мне в глаза. Злое лицо скалится в ухмылке.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, обращаясь к мужчине, стоящему рядом со мной.

— Рольф, — нехотя отвечает мужчина.

— До завтра будешь добровольцем-куратором. Сдохнет сегодня — спрошу с тебя лично.

— Я старатель, а не нянька, — бросает Рольф раздражённо, встречаясь глазами с Гартом.

— Следи за языком, старатель, — рычит ему в лицо Гарт и щёлкает кнутом.

На щеке Рольфа остаётся маленький красный кровоподтёк, но он даже не шелохнётся.

— Если она сдохнет, твоя жизнь превратится в сплошное веселье, поверь мне, Рольф.

Мышцы на шее Рольфа напрягаются, как у быка, готового растерзать жертву.

— Если хочешь, Гарт, я могу устроить тебе веселье прямо сейчас, — рычит Рольф. — Ты и так постоянно наращиваешь норму, а теперь подкинул мне в отряд беременную бабу, да ещё и хочешь, чтобы я тратил на неё время.

Я чувствую, как внутри него разгорается неуправляемая буря ярости, вижу, как он сжимает зубы и уже готов наброситься на надзирателя.

Я вижу, что Рольф совсем не боится надзирателя, и что ещё удивительнее, кажется, сам Гарт начинает опасаться Рольфа, похоже, сообразив, что может и не выстоять против такого здоровяка, если тот вдруг решит начать драку.

— Мы справимся, — вдруг слышу я голос Лиры. Она касается плеча Рольфа, и тот как будто мгновенно расслабляется, услышав её голос.

— Куда же вы денетесь, — улыбается Гарт, и я чувствую в его голосе облегчение. Он был готов к драке, но, похоже, рад, что не пришлось в ней участвовать.

— Трусливая скотина, — глухо говорит Рольф, когда построение заканчивается и надзиратели уходят.

— Ты бы ему шею свернул, это точно! — слышу я голос и вижу молодого рыжеволосого парня. Он подходит и похлопывает Рольфа по плечу, поднимая облако пыли, отчего сразу же сам начинает кашлять.

— А потом мою башку раскрошил бы молотом Лордус, — мрачно говорит Рольф.

— Простите, что доставляю вам такие неудобства, — говорю я, пытаясь заглянуть в глаза Рольфу. — Я не собираюсь быть обузой для вашего отряда, я быстро учусь, и я не такая слабая, как все думают. Я смогу...

— Заткнись, от твоего писка болит голова, — обрывает он меня. — Если хочешь жить, рот будешь открывать, когда я скажу. Дышать будешь, если я разрешу, идти будешь по моим следам и делать будешь только то, что я прикажу.

Лейла

— Осторожнее, — рычит Рольф и дергает меня за руку, отчего я едва не падаю. — Смотри, куда идёшь.

Маленький бугорок на дороге, на который я едва не наступаю, превращается в ямку, и что-то быстро-быстро закапывается в тёмный песок.

— Что это?

— Клещ-костеед, — мрачно говорит Рольф. — Двигается медленно, но если на него наступить, вцепится в ногу и залезет под кожу, не успеешь глазом моргнуть. И этот хлам, что тебе выдали под видом сапогов, тебе не поможет.

Я со страхом обхожу ямку. За спиной дребезжит тележка с инструментами, которую я тяну за собой. По затылку пробегают болезненные мурашки, добавляясь к зуду от грубой шерстяной ткани рубашки и штанов, пропитанных чьим-то застарелым потом, которые мне выдали вместо моего платья.

— Я лучше буду в своём, — сказала я, когда только увидела то, что мне выдали.

— Надевай. От твоего девичьего платьица к концу смены ничего не останется.

Я хотела возразить, но вспомнила, что говорил Рольф, и проглотила свои возражения, благоразумно решив не спорить.

— Где же переодеться? — Я поглядела по сторонам, чтобы найти подходящее место.

— Прямо здесь, и поживей, — равнодушно сказал Рольф и отвернулся.

От жадных взглядов, которые бросали на меня проходящие мимо рабочие, меня до сих пор передёргивает. Хорошо, что хотя бы можно было спрятаться за широкую спину моего куратора.

Пытаюсь почесать кожу, которая нещадно зудит от влажной колючей ткани. Но чем больше чешу, тем сильнее она зудит.

— Пошевеливайся, все отряды уже в шахтах. Нам будет трудно найти хорошее место.

Он ускоряет шаг, и я вынуждена почти бежать за ним. Платок из тонкой грязной ткани, который мне выдали для защиты от пепла, слабо помогает, и я то и дело закашливаюсь от едкого воздуха пустоши.

Бросаю взгляд на безрадостную пустошь кругом. Из-за пепла и пыли, поднятых ветром, видимость сильно ограничена, но я вижу остовы деревянных построек, которые когда-то, похоже, применялись для разработки этой местности.

Оборачиваюсь назад и вижу, что чёрная башня капитана выглядит отсюда уже совсем небольшой, а значит, мы уже прошли не меньше километра.

Наконец, нам начинают встречаться другие старатели.

Хромающий старик что-то бормочет себе под нос и то и дело поправляет тяжёлую сумку за своей спиной. На нас он внимания не обращает и, не отрывая глаз, изучает дорогу, похоже, высматривая этих ужасных клещей. Мы обгоняем его и идём дальше, не говоря ни слова.

Я стараюсь идти след в след за Рольфом, хоть это и даётся мне с трудом, учитывая, что его шаг куда шире моего. По лицу и спине струится пот, отчего кожа начинает зудеть ещё сильнее, и я думаю только о том, чтобы переставлять ноги.

— Глубоко под землю сегодня не пойдём, — говорит Рольф, когда мы доходим до широких неровных тоннелей, вгрызающихся в растрескавшуюся скалистую породу. Из тоннелей доносятся гулкие голоса громко перекрикивающихся старателей, слышатся удары металла о камень, перебивающие друг друга.

Рольф нагибается и проходит в низкий тоннель, укреплённый деревянными балками. Сразу становится нестерпимо темно и душно, а все звуки усиливаются в сотню раз, даже моё прерывистое дыхание, приглушённое повязкой, здесь почти оглушает. Дребезжание и скрип колёс тележки, которую я тяну, здесь особенно режет слух, так что я невольно морщусь.

Свет внутри настолько тусклый, что я едва могу различить широкую спину Рольфа, идущего впереди. По звуку я чувствую, что мы выходим из тоннеля в нечто вроде пещеры с высокими сводами. Здесь удары о породу усиливаются, и я уже могу различить тени людей.

— Дай фонарь, —

Фонарь представляет собой стеклянную коробку с тускло светящимся внутри жёлтым камнем, который, похоже, почти израсходовал уже свой свет. Я вытаскиваю его из тележки и протягиваю Рольфу.

— Из-за тебя пропустили лучшие места, — бормочет он себе под нос, с досадой глядя на людей, долбящих кирками ближайшую стену.

Я вижу, как после пары ударов кусок камня падает на пол, и из-под трещины в стене вырывается яркий синий свет, озаряя всю высокую пещеру, так что мне приходится прикрыть глаза, привыкшие к темноте.

— Проклятье… — скрипит зубами Рольф. — Там не меньше десяти штук…

Счастливый старатель осторожно отстукивает молотком по стене, заставляя каменную крошку осыпаться, и дрожащими пальцами вытаскивает яркие камни из породы.

— Один, два, три… — начинает он отсчитывать, опуская свои находки в мешок.

— Повезло… Нечего глазеть, пойдём.

Мы ныряем в ещё один тоннель и пробираемся дальше, пока, наконец, я не вижу знакомую фигуру Лиры, которая сидит на земле и разбивает молотком крупные камни. Рыжий парень, хлопавший Рольфа по плечу, машет киркой, высекая из стены искры и каменную крошку.

Он поворачивается, увидев нас, и улыбается Рольфу.

— Как идёт? — спрашивает Рольф.

— Пока голяк, — разочарованно говорит парень и указывает на мешок, лежащий на полу чуть поодаль. — Нашли только пять красных, пару зелёных и с десяток синих и жёлтых.

Я ловлю на себе враждебные взгляды других старателей, но они ничего не говорят. Внутренне съеживаюсь от их внимания и обещаю себе, что приложу все силы, чтобы не быть для остальных обузой.

Лира бросает на меня мимолётный взгляд, вытирает со лба пот рукавом и продолжает свою работу, методично дробя камни на более мелкие. Остальные, чьих имён я ещё не знаю, продолжают работу.

Рольф берёт в руки мешок и выуживает оттуда горсть ослепительно сияющих камней.

— Норма каждого на день — десять красных камней. Остальные цвета стоят меньше, но встречаются в породе чаще, поэтому три найденных жёлтых или два зелёных равны одному красному. Найдёшь 10 красных — выполнишь норму и получишь еду. Найдёшь тридцать жёлтых — выполнишь норму и получишь еду. Весь отряд должен найти 100 красных камней. Если у отряда три дня подряд будет недобор, нас понизят и отправят дробить породу на нижние уровни. Там адское пекло и постоянные обвалы породы…

— Да, но как мне выполнить норму? — растерянно говорю я, глядя на сильных людей, без устали долбящих камень.

— Как все, — бросает Рольф равнодушно. — Вырубаешь киркой породу, дробишь на мелкие куски. Повторяешь, пока не наберешь норму. Никто за тебя этого делать не будет.

Он достаёт из тележки кирку и, не обращая на меня внимания, идёт к дальней стене, где ещё есть свободный участок. Он сразу же начинает вгрызаться в стену, взмахивая киркой. Я как заворожённая смотрю, как из-под его кирки вылетают крупные камни, пока Рольф, наконец, не высвобождает из стены огромный валун. Потом он оттаскивает его в сторону и продолжает то же самое, прорубая стену дальше.

Я ещё стою какое-то время, наблюдая за остальными, а потом набираюсь решимости и вытаскиваю из тележки тяжёлую кирку. Руки уже дрожат от напряжения, живот сводит от голода, а ведь я ещё и не начинала работу.

Я отхожу подальше, туда, где до меня не будет долетать каменная пыль, поднимаемая другими старателями. Собрав все силы, я бью в стену киркой, пытаясь подражать действиям Рольфа и остальных. После первого удара по рукам проносится боль от отдачи, так что я едва не роняю инструмент.

В стене остаётся маленькая трещинка и не более того. Чуть не плача, я гляжу на неё. Потом бью ещё раз, и ещё, не обращая внимания на ужасную боль в руках, которая с каждым ударом становится всё сильнее.

Спустя, кажется, целую вечность и сотню болезненных ударов мне удаётся, наконец, отделить от стены небольшой кусок камня, который падает на пол, поднимая каменную пыль.

Глядя на этот жалкий кусок руды, я, совершенно обессиленная, сажусь на землю рядом с ним. В душе теплится надежда, что внутри я найду хотя бы один камень.

Дрожащими пальцами беру тяжелый молоток и, вкладывая все оставшиеся силы, бью по камню, пока он не крошится на части.

Пусто.

Я закрываю лицо ладонями, чтобы никто не видел слёз, которые против воли катятся по щекам и впитываются в повязку на лице.

Я не выдержу этого. Я не смогу. Мне нужно найти десять камней, но я даже одного ещё не нашла…

И тут я чувствую, как чья-то рука ложится на моё плечо.

Лейла

— Вот, возьми, — слышу я незнакомый тихий голос и поднимаю глаза. Надо мной склоняется хрупкая девушка, её повязка опущена, так что я могу видеть её молодое лицо с тонкими чертами.

— Спасибо, — говорю я и принимаю фляжку из её рук. Делаю несколько глотков сладковато-горькой жидкости со знакомым привкусом, от которой по телу сразу пробегает удивительная волна облегчения. Ничего подобного я в жизни не пила.

— Спасибо, — повторяю я, вытирая слёзы рукавом. — Так полегче?

— Да… Но что это? — Я с удивлением отмечаю, что руки мои перестали дрожать, дышать как будто стало легче. Сердце бьётся ровнее, и боль в руках почти исчезла.

— Я сама собираю корень пепельника и сердечный мох, добавляю мёд огненных мотыльков, ну и ещё кое-что... Это секрет, — говорит девушка и слегка улыбается, забирая фляжку у меня из рук. — Только никому не говори. За такой напиток тут кое кто и убить может.

Она прикладывает палец к губам и смотрит по сторонам, задерживая взгляд на Рольфе, который, не обращая ни на что внимания, с грохотом выдалбливает из стены очередной валун.

— Мы не можем работать, как они, у нас просто нет столько силы, — говорит она, снова переводя взгляд на меня. Я смотрю на её худые жилистые руки и на хрупкую фигуру, которая не идёт ни в какое сравнение с мощной мускулатурой Рольфа или крепко сбитой Лиры. — А ты ещё и беременная. Если не хочешь потерять ребёнка, ты должна беречь себя.

— Но что же делать? Я потратила целый час, и это всё, что я смогла выдолбить из стены…

В отчаянии указываю на горстку дробленой породы рядом.

— Если не можешь быть сильнее, нужно быть внимательнее. Только так ты сможешь

— Не переживай, я тоже не бескорыстна, — улыбается она, — на тебя у меня есть планы. Кстати, меня зовут Дара.

Она протягивает мне руку и помогает подняться.

— Лейла Ранвейр, — говорю я, — рада познакомиться.

— Пойдём, я покажу тебе кое-что.

Дара долго ведёт меня вдоль стены, освещая её тусклым светом фонаря с жёлтым камнем. К темноте я уже успела привыкнуть, так что отчётливо вижу все неровности и выступы. — Ты ведь из одарённых, правда? — спрашивает она. — Кажется, я слышала твою фамилию раньше. Известная фамилия…

— Да, но мой дар из-за беременности погас, так что…

— Он погас бы в любом случае. Это место вытягивает из людей способность воспринимать силу и управлять ею. Любой одарённый, попадая сюда, неизбежно теряет свой дар. Но есть причина, по которой сюда посылают одарённых.

— Какая?

— Иногда они могут видеть то, чего не видят другие...

Дара внимательно оглядывает каждый выступ и трещинку в стене, медленно продвигаясь вглубь тоннеля.

Проходит немало времени в поисках, Дара неторопливо и внимательно идет вдоль стены вглядываясь в нее, трогает пальцами и иногда останавлениется, пока наконец не находит место, которое искала.

— Смотри, Лейла. Видишь вот эти прожилки в породе? Они как будто светлее остальных участков и ветвятся по всему камню до самого верха.

Долго вглядываюсь в тускло освещенный камень и на первый взгляд как будто не вижу ничего подобного. Подхожу еще ближе и свечу фонарем, досадуя на то, что камень почти разряжен.

— Смотри внимательно, не торопись, — мягко говорит Дара. Представь, что порода — это живой организм, или растение.

Я внимательно вглядываюсь и наконец, спустя долгие минуты, понимаю, о чём она говорит. Прожилки в камне действительно проявляются. Они практически незаметны, если только не вглядываться до боли в глазах, но стоит их увидеть, как уже кажется, что непонятно, как ты не видел их раньше.

— Я вижу, — шепотом говорю я.

Дара улыбается.

— Рольф может долбить стену в любом месте, с его безумной силой это не трудно, не зря его тут зовут каменным червем. Он может перемолотить за день несколько тонн камня и не слишком устать, но мы себе этого позволить не можем. Поэтому нужно быть умнее.

Она отходит на шаг.

— Смотри, куда я буду бить. Смотри внимательно.

Я киваю и смотрю, как она размахивается и точно ударяет в тонкую линию, чуть отличающуюся по цвету от остальной породы. Тут же, ровно по линии, камень трескается.

— Нужно делать это осторожно, чтобы тебя не завалило. Следить за тем, чтобы трещины не пошли слишком высоко. Одно неловкое движение — и ты окажешься под завалом. Первый удар самый важный.

Она отходит на шаг в сторону, находит ещё одну прожилку и так же точно бьёт в неё, создавая новую трещину в стене.

— Теперь ты. Только подумай хорошенько, куда бить. Справишься?

Я с готовностью киваю. Подхожу к стене ближе и внимательно изучаю её, светя себе фонарём. Вглядываюсь в линии, представляя, куда может пойти трещина дальше, если ударить в определённое место. И наконец выбираю одну, которая мне кажется самой подходящей.

Первый удар приходится мимо и лишь высекает из стены мелкую крошку. Второй удар приходится рядом с первым, но ещё дальше от нужного места.

— Сосредоточься. Нечего без толку махать киркой. Тебе нужен только один удар — точный и красивый. Такой удар, какой никогда не смог бы сделать Рольф.

Тихий голос Дары напоминает мне голоса моих учителей в академии, и я вспоминаю практики, владению которыми училась годами. Закрываю глаза и несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь не думать ни о чём, кроме цели — одной маленькой прожилки, которая должна соединить две трещины, что сделала Дара.

Наконец я размахиваюсь и делаю один удар. На этот раз он попадает точно в цель. Ещё пара точных ударов — и я с восторгом наблюдаю, как из стены с грохотом отделяется большой кусок камня. А потом я зажмуриваюсь, потому что из получившейся дыры в стене вырывается ослепительное разноцветное сияние.

Лейла

— Будь я проклята! — с восторгом шепчет Дара, глядя на сияющие камни. — Я столько тирсов в одном месте ни разу не видела. Она быстро озирается по сторонам и сразу же принимается собирать сияющие камни. — Да ты, похоже, счастливая, Лейла!

Дара, едва сдерживая радостный смех, осторожно высвобождает из породы один камень за другим и быстро прячет их в мешочек, висящий у неё на поясе.

— Кажется, сегодня у нас будет еда! — говорит она, улыбаясь. — Чего стоишь? Помогай, пока не набежали остальные.

Я осторожно отковыриваю ногтями ярко светящийся красный камень, и Дара тут же забирает его из моих пальцев и прячет в свой мешок.

— Не бойся, твоя будет половина. Поделим потом.

— А мы не должны сказать остальным?

— А тебе так сильно хочется с ними делиться? — Дара бросает на меня пытливый взгляд, и я неуверенно качаю головой.

— Мы должны отдать норму, больше ничего, — твёрдо говорит она. — Всё, что сверх нормы, — наше по праву. Они бы с тобой делиться не стали. Тут никто не делится.

Ещё несколько синих застряло в том валуне, что выпал из стены, и я принимаюсь собирать их, чувствуя, как моё сердце колотится от радости. Дара собирает те камни, что на виду, очень быстро, так что, когда к нам подходит Лира, она видит только пару светящихся в глубине провала в стене синих камней.

— Хороший улов! — радостно говорит Дара, обращаясь к Лире. — Пара красных и несколько синих есть.

Я знаю, что она врёт. Ей удалось собрать не меньше трёх дюжин камней, большая часть которых красная, но я благоразумно молчу.

— А эта несчастная тебе не мешает?

Дара пожимает плечами и принимается долбить валун с другой стороны, осторожными ударами раскалывая породу и вытаскивая из неё ещё несколько синих камней, а следом один жёлтый.

— О! Будет что вставить в фонарь, — с радостью говорит она и принимается менять тускло светящийся жёлтый камень на новый, почти ослепительно яркий, светящийся, словно крошечное солнце.

— Толку от нее, конечно, нет, но я вижу, что Рольф не потрудился ей объяснить даже самые простые вещи. А я просто не могла смотреть на то, как она мучает породу своими неумелыми ударами.

— Она не протянет здесь и недели, — поджимает губы Лира, — зря тратишь время.

Дара пожимает плечами.

— Когда-то и про меня так говорили.

— Ты не была беременна.

Я слушаю их разговор и продолжаю долбить камень молотком. Они говорят обо мне так, словно меня тут вовсе нет. Но меня это устраивает. Пока они беседуют, не обращая внимания на меня, я, благодаря более яркому свету, замечаю прожилку в валуне и осторожно бью по ней, заставляя отколоться от него крупный кусок, под которым обнаруживаются сразу два красных камня. Тут же машинальным движением вынимаю их и прячу в карман.

— Двадцать три красных, семь синих и ещё тринадцать зелёных, не считая того жёлтого, — шепчет Дара с восторгом, когда Лира, устало сутулясь, возвращается обратно к тому месту, где работают остальные. — Мы с тобой закрыли дневную норму, и ещё осталась целая куча! Я никогда не находила разом столько в одном месте!

— Это значит, мы можем возвращаться? — с надеждой спрашиваю я, чувствуя, что меня снова начинает накрывать непреодолимая волна усталости.

— Конечно нет, — говорит она. — Смена только началась, Лейла, так что береги силы.

— Только началась? — от ее слов ноги мои едва не подкашиваются. Мне казалось, что прошла уже целая вечность с тех пор, как я спустилась в тоннели…

Дара ещё раз даёт мне отпить пару глотков своего чудесного напитка, и я чувствую, как внутри меня снова нарастает неизвестно откуда взявшаяся сила, разливаясь волнами внутри меня.

— Пойдем дальше.

— Я нашла ещё два красных, — говорю я.

— Отлично, давай сюда!

Следующие несколько часов мы проводим в поисках мест, чтобы выдолбить из стены ещё хотя бы один подходящий валун, тоннели продолжаются, кажется, бесконечно, ветвясь и разделяясь. Километры и километры тоннелей, где нам не встречается ни единая живая душа.

— Кто прорубил эти ходы? Рабочие? — спрашиваю я.

— Ты что, нет конечно. Никто не знает. Насколько мне известно, они были здесь всегда. Здесь вся земля испещрена ими, ты можешь идти вглубь целый день и не дойти до конца. Но обычно никто не ходит далеко. В этом нет никакого смысла. Проще работать вместе, углубляясь в породу, так можно найти больше, потому что чем глубже внутрь, тем обычно больше камней можно найти.

— Но ты так не делаешь?

— У меня свой метод. Я ищу подходящие места. Иногда на это уходят часы, иногда я вообще ничего не нахожу, но если уж нахожу, улов бывает неплохим.

Мы идем, кажется, без конца и, спустя целую вечность, я вдруг замечаю ветвящийся узор на стене, едва заметный даже при ярком свете сияющего желтого камня.

— Смотри, — шепчу я, как будто боясь спугнуть его.

— Дара приглядывается и тут же бросается к стене.

Отломав валун, мы обнаруживаем лишь несколько синих камней, но я сразу же нахожу еще один, неподалеку, пока Дара крошит валун на куски. И в нем, к нашей радости, мы находим сразу дюжину красных тирсов.

— Ещё вчера вот этот я бы посчитала большой удачей, — говорит Дара, пряча красные камни в свой мешок. — А теперь, после того, что мы нашли в первый раз, мне кажется, что это мало… Кто бы мог подумать!

Она смеется искренним смехом и обнимает меня.

— Все время забываю, что у тебя живот, — смеясь, говорит она.

Она засовывает руку в мешок и отсчитывает пятнадцать синих камней.

— Вот, отдашь это приёмщику на выходе. Тебе дадут жетон для еды. Остальная твоя доля пусть пока побудет у меня. Я знаю, где можно припрятать излишки, чтобы их не нашли надзиратели. Они нам пригодятся, если будет плохой день. И не говори никому, сколько мы нашли. Ни одной живой душе!

— А что будет, если надзиратели найдут неучтённые камни?

Дара морщится.

— Отправят на нижние уровни. Я бы не советовала тебе там оказываться.

— Но их же как-то выносят отсюда?

— Конечно, выносят, но нужно иметь прикормленного надзирателя и делиться с ним. Для тех, кто имеет хорошее чутьё на камни, жизнь здесь протекает немного иначе, чем для остальных. Если мы с тобой будем работать так же плодотворно, как сегодня, нас ждут перемены к лучшему.

Она улыбается, и я невольно улыбаюсь вместе с ней. И хоть я чувствую ужасную усталость и боль во всём теле, её слова внушают мне надежду, которой мне так долго не хватало.

— Без твоей помощи я бы не справилась, — говорю я, пряча камни в карман. — Спасибо тебе.

— Ерунда. Я тебе помогла, потому что мне это выгодно. В отличие от остальных, я что-то в тебе разглядела и не ошиблась! У тебя удачная рука, как минимум. А представь, что будет, если у тебя откроется дар видения? Ты ведь раньше была одаренной, так что это не исключено.

Глаза Дары загораются и она переходит на шепот, хотя рядом никого нет.

— Да мы с тобой сможем перейти в первый отряд. Им выделяют двойной паёк, и они живут в утеплённом бараке с отдельными комнатами, где не надо спать друг над другом, как куры на птицеферме. А потом, чем чёрт не шутит… Хотя нет… Это уж я размечталась.

Она мечтательно закатывает глаза, вздыхает и увлекает меня дальше.

— И что для этого нужно?

— Нужно собрать сто красных камней за день. Я давно пытаюсь накопить, но у меня не получается. Но теперь…

Дара долго ведёт меня обратно по ветвистому тоннелю. Я не представляю себе, как можно запомнить дорогу здесь, где все кажется одинаковым и монотонно серым. Но для нее, похоже, это место известно, как свои пять пальцев.

Пока мы идем, я стараюсь удерживать

— Подожди здесь. — говорит Дара и забирает фонарь из моей руки. — Нужно спрятать то, что не сможем сегодня вынести. Не подумай, я тебе доверяю, но свой тайник показывать пока не буду.

Она смотрит мне в глаза и я киваю, а потом пожимаю плечами.

— Конечно, я понимаю.

— Стой тут, никуда не уходи.

Хрупкая фигурка Дары быстро скрывается из виду, и я остаюсь одна почти в кромешной темноте. Потом вспоминаю, что у меня есть камни и достаю пару синих из кармана.

Они мягко пульсируют успокаивающим синим светом. Машинально пытаюсь впитать их силу, но конечно, ничего не происходит. Мой дар, разумеется, спит, или, если верить Даре, мертв…

Я, внимательно осматриваю стены вокруг, пытаясь понять, проходили ли мы уже здесь, или нет. В тусклом свечении синего тирса знакомых прожилок на стенах практически не видно, все сливается в единую текстуру.

Но вдруг внимание мое привлекает небольшая пульсирующая точка в стене,. Я моргаю. в первое мгновение подумав, что мне это чудится, но нет, точка остается на месте.

Я прячу синие камни обратно в карман и снова смотрю туда же. Тоннель погружается в полную темноту, но точка никуда не исчезает. Отвожу глаза в сторону, и точка пропадает. Снова меня окружает лишь полная темнота.

— Где же ты… — шепчу я.

Вглядываюсь в то самое место до рези в глазах и подхожу поближе, трогая стену, но ничего нет.

И вдруг точка проявляется снова. Но не снаружи, а словно бы внутри стены. Едва различимое розовое пятнышко, свет которого словно просит о чем-то.

Ребенок в животе начинает шевелиться, словно чувствует то же волнение, что и я.

Интуитивно я пытаюсь дотянуться до пятнышка своей силой и на мгновение мне кажется, что оно откликается.

По спине пробегают мурашки и я чувствую, как будто что-то касается края моего сознания. Что-то теплое, как будто родное.

Я сосредотачиваюсь на этом ощущении изо всех сил, боясь упустить.

И тут я слышу тихие шаги и резко оборачиваюсь.

— Что-то нашла? — спрашивает Дара, поднимая фонарь над головой и освещая стену передо мной.

В первое мгновение я раздумываю, не сказать ли ей про то, что видела, но потом решаю, что это я сохраню в тайне, по крайней мере, пока. Что-то внутри меня словно кричит о том, что болтать, о том, что видела не стоит.

— Нет, наверное показалось… — говорю я, вглядываясь в стену. Как только появилась Дара, пятнышко исчезло, и теперь, сколько бы я ни смотрела, оно не проявлялось. От этого сразу же в сердце закралось ощущение потери, как будто я получила что-то очень ценное и тут же у меня это отняли.

— Тогда пойдём.

— Да, — рассеянно говорю я, напоследок изучая каждую мельчайшую деталь стены, где увидела странное свечение.

Всю обратную дорогу я запоминаю каждый поворот, старательно составляя в голове карту того, как добраться до этого места. Обещаю себе, что вернусь сюда одна снова, когда подвернётся случай.

Наконец, мы, полностью выбившись из сил, выходим на участок, где весь день работал десятый отряд. Лира устало пересчитывает камни, Рольф и рыжий парень сидят, прислонившись к стене. Те, у кого есть еда, негромко переговариваются, едят в углу, не обращая внимания на наше появление.

— Хватает? — спрашивает Дара, подходя к Лире. — Сегодня опять недобор. Рольф перемолотил больше породы, чем вчера, но нам всё ещё не везёт. У меня недобор в три красных камня, — с горечью говорит она. — А как у вас?

Без особой надежды она смотрит на меня и на Дару. Рольф поднимает голову, и я вижу на его лице недоброе выражение. Он ведь ещё утром говорил, чтобы я не отходила от него, а я ушла… Как бы ему не пришло в голову устроить мне выволочку за это.

Я зачерпываю камни ладонью из кармана и показываю Лире. Лира с удивлением смотрит на меня и охает. Рольф устало поднимается и подходит ко мне. Я невольно съёживаюсь внутренне, но смело смотрю ему в глаза, ожидая его реакции. — Ничего себе, — удивлённо говорит он. — Да ты собрала дневную норму, девочка.

Облегчённо выдыхаю: он не злится и, похоже, даже напротив, рад, что я обманула его ожидания. — Вот что значит новичкам везёт, — восхищённо протягивает рыжий парень. — Я в первую неделю не мог найти ни одного камня и оголодал, как уличный пёс, пока Рольф не помог мне. А брюхатая закрыла норму в первый же день. Не иначе как чудо.

Рольф хмурится и даёт парню лёгкий подзатыльник. — Она собрала сегодня больше тебя, остолоп, так что на твоём месте я бы прикусил язык. — Вообще-то у неё есть имя, — встревает Дара. — Её зовут Лейла, и она очень хорошо работает, даже несмотря на своё очевидно невыгодное положение.

Дара внимательно смотрит на парня, похоже, ожидая от него извинений.

— Я понял, понял, — потирает он затылок и косится то на Рольфа, то на Дару. — Руки то зачем распускать...

Он протягивает мне мозолистую ладонь. — Прости, Лейла. Мать меня манерам не научила, как Рольф говорит. Звать меня Грайм. Будем знакомы. Без обид?

— Без обид.

Я пожимаю его руку и улыбаюсь, испытывая странное чувство гордости за то, что за меня заступились сразу два члена отряда.

А они, похоже, не такие уж черстывае люди, как мне показалось поначалу

— И я тоже неплохо набрала, — говорит Дара.

Она демонстрирует десять ярких красных камней, и я вижу искреннюю зависть в глазах остальных.

Когда мы, наконец, выбираемся наружу из затхлой пещеры, и я вдыхаю едкий воздух пустоши, он кажется мне удивительно сладким и пьянящим. Я вместе с Дарой занимаю очередь к приёмщику и смотрю, как люди ссыпают камни в приёмник.

Здоровяк с мятыми ушами протягивает чёрную от впитавшейся сажи руку, но приёмщик не торопится дать ему жетон.

— Тут только шесть синих камней и три зелёных. Этого недостаточно, — равнодушно говорит приёмщик. — Следующий!

— Посмотрите, пожалуйста, в учётной книге. Я вчера сдал восемь синих камней, — дрожащим голосом говорит огромный мужчина. — Имя. — Сандор Лок, третий отряд.

Приёмщик поджимает губы и начинает листать пухлую книгу, мелко исписанную карандашом. — Верно, — говорит он и

Тот прижимает его к груди, и я вижу, как по его щекам текут слёзы, оставляя борозды на чумазых щеках. Он быстро присоединяется к шеренге людей, унылой рекой текущих обратно к баракам. — Ты должна сказать ему имя и отряд, — шепчет мне на ухо Дара. Я киваю и ссыпаю камни в лоток приёмщика. — Имя. — Лейла Ранвейр. Я сегодня первый день… — говорю я с улыбкой, предвкушая момент, когда мне дадут жетон, и я смогу обменять его на еду. — Лейлы Ранвейр, — приёмщик снова начинает листать свою книгу. И когда проходит, кажется, целая вечность, он говорит: — Лейлы Ранвейр нет в учётной книге. Следующий!

— Подождите, — вскрикиваю я в отчаянии, пытаясь усмирить колотящееся сердце, чувствуя, как надзиратель оттесняет меня в сторону.

— Будешь орать — получишь по зубам, — рычит здоровяк-охранник со злыми глазами и замахивается дубинкой.

Я с ужасом вижу, как приёмщик равнодушно сгребает мои камни и отправляет их в общий ящик с синими камнями. — Лейла Валенс! Посмотрите Лейлу Валенс! — выкрикиваю я, когда меня уже вышвыривают за пределы приёмного пункта.

Лейла

Я с надеждой смотрю на то, как Дара что-то горячо говорит приёмщику. Тот морщится, но снова нехотя берётся за книгу.

— Валенс есть, — наконец громко говорит он. — Сразу бы так и сказала.

Он равнодушно кладёт на стол жетон, и я вырываюсь из рук охранника и хватаю его, сжимая твёрдое дерево в ладони, зная, что сейчас от этого куска дерева зависит моя жизнь и жизнь моего ребёнка.

Пока жду, когда приёмщик посчитает камни Дары и выдаст ей такой же жетон, стараюсь утихомирить колотящееся сердце. Одна глупая ошибка едва не стоила мне потери еды. Нельзя допускать таких ошибок...

— Ну ты даёшь, — выдыхает она, подходя ко мне. — Этот хрен чуть не стырил твои камушки. Пойдём быстрее, пока не разобрали всю еду.

Когда мы идём обратно к баракам, я успеваю наслушаться от Дары историй о том, как часто новенькие погибают от голода, потому что просто не в состоянии собрать нужную норму в первые дни.

Из слов Дары я понимаю, что руководство рудников будто бы специально ограничивает работников в еде. Дара считает, что таким образом они могут управлять людьми куда эффективнее. Голодный думает только о том, как бы выжить, выбиваясь из сил в тоннелях; для мыслей о побеге в истощённом человеке вовсе не остаётся места. Хотя на мой вопрос о том, возможно ли отсюда сбежать, она лишь усмехается.

— Сотни миль пустыни во все стороны. Караван с провизией приходит раз в полгода, а портал здесь работает только в один конец. Когда человек пытается сбежать, его, как правило, находят где-нибудь в пустыне, либо мёртвым, либо, если повезёт, истощённым до полусмерти.

Мы проходим мимо исхудавших людей, стоящих возле пищевого блока. Запах здесь стоит такой, что я едва не падаю с ног от разбирающего меня чувства ужасного голода.

— Попрошайки, — шепчет мне на ухо Дара. — Думают, им что-то перепадёт от счастливчиков. Когда-то и я так же стояла здесь. И слава богу, сегодня мы не на их месте.

Взгляд одного из попрошаек особенно бросается мне в глаза. Это не просящий взгляд, не такой, как у всех остальных. Есть в нём что-то необычное, как будто он здесь не для того, чтобы клянчить еду, хоть и стоит в общей массе. Я вижу только ярко-синие пытливые глаза, остальная часть лица мужчины закрыта деревянной жёсткой маской с прорезями. В сильной руке он держит трость из белого дерева, покрытую чёрными надписями. Остальные, словно опасаясь его, стоят на некотором расстоянии. А в следующее мгновение я отчётливо вижу, как он кивает мне.

Дара что-то бормочет себе под нос и бросает на попрошаек взгляд, полный одновременно жалости и злости.

— Пойдём, — она тянет меня внутрь здания.

— Кто этот человек? — спрашиваю я её шёпотом.

— Какой человек?

— В маске, с палкой, вон тот, — я поворачиваюсь и указываю Даре на толпу попрошаек, но того человека среди них найти уже не могу.

А потом меня полностью захватывает вид и запах еды, и я перестаю думать о чём-либо другом.

— Двигаемся, двигаемся, — прикрикивает на нас надзиратель громогласным голосом, — кто будет мешкать, тот останется голодным.

Кладу жетон на стол, следуя примеру остальных счастливчиков, и тут же передо мной оказывается поднос, полный еды. Здесь и несколько кусков хлеба, и тушёное мясо, какая-то густая похлёбка, от которой исходит невероятный запах, и даже, что меня особенно удивляет, несколько ломтиков сушёных яблок и горсть орехов.

Дрожащими руками беру тяжёлый поднос с едой и отхожу в дальний угол вместе с Дарой, занимая свободный стол, покрытый толстым слоем грязи.

— Да тут хватит на весь наш отряд. Можно будет поделиться! — говорю я с восторгом и жадно принимаюсь за еду.

— Никто не запрещает делиться, — говорит Дара, — но учти: сегодня нам повезло, а завтра может и не повезти. Тем, кто находит камни, еды не жалеют, но остальные, как ты могла видеть, останутся сегодня без ужина и завтра тоже, если только им не повезёт. И таких половина из нашего отряда. Так что я тебе советую думать в первую очередь о себе.

— Так всё и работает, — задумчиво говорю я. — Каждый думает о себе, и все пропадают поодиночке. Именно этого и хочет капитан Брайс от всех нас.

— Конечно, а как ты думала? Такова жизнь, — отмахивается от моих рассуждений Дара и складывает свой хлеб и вяленое мясо в мешок. — Лично я не собираюсь больше голодать. Никогда. И я надеюсь, что удача всегда будет на моей стороне, и рано или поздно я выбьюсь наверх.

— Наверх?

— Да, я не хочу остаток жизни копаться в каменной крошке за еду. Если будешь держаться меня, то и тебе не придётся.

Она наклоняется и привлекает меня к себе, а потом переходит на шёпот:

— Если зарекомендовать себя, то можно перейти в статус надзирателя, а это совсем другое дело, понимаешь? Совсем другая жизнь. Такие случаи бывали, возьми хотя бы Лордуса — ты могла видеть его. Он вообще стал правой рукой главного надзирателя Гарта.

— Мне кажется, что это не очень хорошая работа,

— Лучше плохая работа, чем хорошая смерть, — твёрдо отвечает она, не сводя с меня упорного взгляда. — Сегодня тебе повезло. Но я боюсь, что совсем скоро ты поймешь о чем я говорю.

— Я не собираюсь оставаться здесь, — негромко и твердо говорю я Даре. — И я не хочу, чтобы для меня стало нормальным мечтать о том, чтобы надзирать за несчастными, оказавшимися здесь по воле Совета. Раньше я думала по наивности, что сюда попадают только страшные преступники. Но теперь я понимаю, на собственном примере, что это далеко не всегда так.

— Не собираешься? И что же ты будешь делать?

— Я пока не знаю. Но должен же быть какой-то выход.

Дара задерживает на мне долгий взгляд.

— Отсюда нет выхода. Чем раньше ты это поймешь, тем быстрее смиришься.

Она собирается сказать еще что-то, но наш разговор прерывает Рольф. Он садится напротив, ставит на стол свой поднос и произносит:

— Тяжелый день.

— Как будто любой другой день тут не тяжелый, — язвительно замечает Дара.

— Спасибо, что присмотрела за ней, — Рольф кивает на меня.

— Ерунда, — отвечает она. — Лейла вовсе не бесполезная.

Рольф отрывается от еды и внимательно смотрит на меня.

— Я удивляюсь, как она вообще еще в сознании.

— Я тоже, — откликается Дара. — Но, похоже, здоровье у нее довольно крепкое.

— Завтра сможешь за ней присмотреть? — спрашивает Рольф, откусывая большой кусок вяленого мяса.

Дара смотрит на меня и притворно вздыхает. Я отчетливо слышу этот показной жест.

— Даже не знаю. Я хотела пойти в северные тоннели. Там сильный спуск, боюсь...

— Выручи, малышка, — перебивает Рольф. — Гарт снова приказал мне приглядывать за ней, а у меня нет на это времени. А ты, похоже, неплохо справляешься.

— Возьми орехи, — говорит Рольф и отсыпает на поднос Дары горсть своих орехов. — Можешь считать это платой за хлопоты.

— Ладно, так и быть, повожусь с ней еще денек, — неохотно соглашается Дара, но я замечаю в ее глазах искорку удовлетворения.

Рольф при этом тоже сияет, словно с его плеч упал тяжелый груз. Он быстро доедает и прячет остатки еды в безразмерные карманы своей рабочей куртки.

— Отнесу поесть Спарксу, старик уже четвертый день не может закрыть норму, того и гляди загнется от голода.

— С каких это пор ты начал заниматься благотворительностью? — спрашивает Дара.

— А с каких пор ты забыла, как тебе помогали, когда ты сломала руку? — бросает он, задумчиво глядя на Дару. После этого он встает и, едва заметно пошатываясь, выходит из столовой на улицу.

— Не смотри на меня так, — говорит Дара, когда он уходит. — Каждый выживает так, как может. Понятно? Я не обязана никому помогать. И не просила о помощи никогда.

Я лишь вздыхаю в ответ. Дара мне почему-то симпатична, но, похоже, это место сильно на нее повлияло, сделав ее душу черствой. Я не спешила осуждать ее, но и разделять ее взгляды мне бы вовсе не хотелось. Последнее, что я хотела бы потерять, — это саму себя. И мне стало ясно, что в таком месте это может произойти быстрее всего.

Я быстро собираю остатки еды и направляюсь вслед за Рольфом.

— Лейла, подожди, — зовет меня Дара, но я ее не слушаю.

— Чего тебе? — спрашивает Рольф, заметив, что я иду рядом с ним.

— Я хотела помочь...

— Помочь?

— Поделиться едой. Ты сказал, человек умирает... У меня есть остатки от ужина.

— Ты совсем глупая? Посмотри на себя, у тебя ребенок в животе, тебе самой нужна помощь, а ты собралась помогать. Иди спать, завтра тяжелый день, — грубо отвечает он, останавливаясь. — И не ходи за мной, разбери тебя пекло!

Я останавливаюсь, наблюдая, как Рольф, проходя мимо попрошаек, незаметно отдает им несколько кусков хлеба из своих карманов.

— Слишком большое сердце для этого места, — раздается приглушенный голос совсем рядом со мной.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной незнакомец с пронзительно синими глазами. Я невольно делаю шаг назад, но упираюсь в стену барака.

— Чего испугалась? Я такой страшный? — спрашивает он с легкой насмешкой, в которой слышится боль. Его голос кажется моложе, чем его наружность: волосы с проседью, но глаза выдают молодость.

— Нет...

— Тогда хорошо, что ты не видела, что под маской, — снова звучит его странный смех.

Он уходит прочь от столовой, и я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, следую за ним.

Его резная трость оставляет следы в толстом слое пепла, покрывающем рытвины каменистой тропинки. Он прихрамывает, но идет уверенно, словно это место принадлежит только ему.

— Гораздо страшнее не то, что снаружи, а то, что терзает человека изнутри, — тихо говорю я. — Страшнее то, во что человек может превратиться под гнетом обстоятельств.

— Звучит, как слова из другого мира, — отвечает он, не оборачиваясь. — Мне нравится, но этому месту они не подходят.

Он останавливается, снимает чешуйку пепла с моего плеча и растирает ее пальцами.

— Вот во что превращается душа слабого человека здесь. Когда кончается жалость и сострадание, остается только пепел, Валенс.

— Вам известно мое имя? — спрашиваю я, с трудом справляясь с волнением.

— Конечно. Ты та, кого удостоили чести пройти через клетку мрака. А это случается совсем нечасто. И мне интересно, чего же ты такого натворила.

— Ничего себе честь, — с содроганием говорю я. — Если я скажу, вы мне все равно не поверите.

Я с болью в сердце вспоминаю свой переход сюда и смотрю в сторону холма, который почти полностью скрыт туманом, холма, где находится портал. Холма, вниз с которого меня, как безмолвную скотину, гнали два надзирателя, безжалостно подхлестывая меня кнутом, хохоча и издеваясь над моей слабостью. Словно очнувшись, резко вдыхаю едкий воздух и закашливаюсь.

— А кто вы? — спрашиваю я, когда приступ кашля отступает.

Но, обернувшись, я понимаю, что незнакомца уже нет. Вместо него я вижу Маргула, который отделяется от компании плетущихся к бараку старателей, он спешит ко мне с ухмылкой, обнажая свой беззубый рот.

— Четыре красных камушка, моя хорошая, мое предложение в силе, — говорит он

Аника

Я вижу, как глубокий порез на моей руке затягивается. Это происходит быстрее, чем я успеваю осознать боль. Остаётся лишь едва заметный розоватый след, будто нож Дария никогда не касался меня. Гулкая тишина в зале давит, как невидимый груз, делая каждый шорох оглушительно громким. Мой резкий вдох и учащённое биение сердца, отдающееся в ушах, — единственное, что я слышу. Красное сияние магии внутри моего источника всполохами живого пламени льётся по венам. Моя сила, словно стихия, требующая выхода, заставляет дрожать мои руки, протянутые над драгоценным кровником моего рода. Камни, освещающие зал, пульсируют, отзываясь на трепет моего сердца, и их пульсация переливается по мраморным стенам, будто жидкий огонь танцует в тёмном зале. Я знаю, что должно произойти. Я знаю, чего они ждут. Кровник должен открыть себя, должен подчиниться и трансформироваться в книгу нашего рода. Но в самой глубине души часть меня точно знает, что этому не бывать. Вместе с воспоминаниями о матери, отце и Лейле, что я спрятала в глубине моего сознания от попыток Чёрного отобрать мою память, я невольно сохранила и те воспоминания, от которых хотела бы избавиться. Ужасные картины самых чёрных минут моей жизни, от которых сжимается сердце, а в горле поднимается вязкий ком, душат меня. Я отвожу взгляд от артефакта, пытаясь справиться с болезненной дрожью.

— Что такое? — напряжённый голос магистра Амонтиса разрывает хрупкую тишину тёмного зала, заставляя меня вздрогнуть всем телом. — Артефакт неисправен?

Я чувствую, как взгляды всех в комнате устремляются на меня.

Дарий, не сводя глаз, отвечает: — Странно.

Кровная руна всё так же лежит на столе, вокруг кровника поднимается дымок. Запах моей собственной сгоревшей крови бьёт в нос. По лицам членов тайного совета пробегает волна смятения. В это мгновение они походят на хищных птиц, которые, почуяв добычу, уже сочли её своей, но вдруг обнаружили, что она исчезла. Голодные, злобные взгляды обжигают и требуют ответа.

— Давай ещё раз, Ранвейр, — магистр Шардин кривится, его толстые щеки трясутся при каждом движении. — Наверное, мало крови. Разрежь посильнее. Нечего её жалеть, у девки же красный источник, на ней всё заживает, как на кошке.

Дарий, всё ещё стоя рядом со мной, отвечает с хладнокровным спокойствием: — Крови более чем достаточно, магистр Шардин. Нет нужды травмировать девушку. Она и так натерпелась…

Его голос звучит так тихо, что я едва слышу его, но чувствую на себе его пристальный взгляд. Я смотрю в пол, желая сейчас быть где угодно, только не здесь. Я проклинаю себя за то, что чувствую стыд в эту минуту.

Им будет нетрудно догадаться, что со мной сделал Чёрный. Дарий, скорее всего, уже понял.

— Тогда в чём дело? — Женский голос звучит ровно, но с нотками подозрительности. — Может быть, артефакт сломан? Ты уверен, что не повредил его, когда извлекал?

— Нет, — Дарий кладёт стилет, всё ещё покрытый моей кровью, на стол. Звук металла, касающегося камня, глухо разносится по комнате. — Артефакт исправен. Я вижу его пульсацию. Он хочет развернуться, но не может. Проблема в другом.

— В чём же? — Голос магистра Амонтиса звучит почти раздражённо. — У тебя есть мысли?

— Мысли есть, — отвечает Дарий, задумчиво склонив голову. — Магистр Амонтис, пригласите, пожалуйста, мастера Нокслина. Я думаю, он сможет дать ответ.

Я слышу в его голосе не только задумчивость, но и ярость, едва скрытую под налётом видимого спокойствия.

В зале снова воцаряется тишина, но на этот раз напряжение густеет, как смола. Моя сила, захлёстывающая меня изнутри, трепещет, всё сильнее стремясь вырваться наружу. Но я не могу даже шевельнуться, скованная силой Дария.

Магистр Амонтис даёт безмолвный знак тихим слугам у входа, и один из них удаляется.

А спустя пару минут я слышу приближающиеся шаги Чёрного. Эту походку я не спутаю ни с чем. Сколько раз за эти годы я дрожала от страха и ненависти, едва услышав её. Сколько раз молилась о том, чтобы никогда больше не слышать её. Страшные воспоминания, усиленные, кажется, в тысячу раз от силы, разрывающей меня изнутри, ярко проносятся перед моим внутренним взором, заставляя непрошенные слёзы бежать по щекам.

Чёрный неуверенно подходит ближе и замирает.

— Стоило ли выгонять меня, чтобы снова звать? — в его скрипучем голосе звучит насмешка и как будто вызов. — Я ваш соратник, уважаемые магистры, а не собака, которую можно пинать… Мы с вами связаны одной тайной и одной целью. То, что я не вхожу в совет, не значит, что…

— Разумеется. Прости мне мою вспыльчивость, мастер, — перебивает его магистр.

— Хорошо, — Чёрный покорно складывает руки у себя на животе и ждёт, поочерёдно глядя на магистров. — Я к вашим услугам.

— Мастер Нокслин, ты ничего не хочешь сообщить совету? — с обманчивой мягкостью говорит магистр Амонтис. Его руки лежат на столе, и белый полированный перстень сверкает, отражая блики от пульсирующих камней. — Есть что-то, что мы должны знать?

Аника

— Я? — Чёрный вызывающе смотрит на магистра, но я слышу, что голос его как будто надламывается, выдавая страх. — Я лишь исполнял возложенное на меня дело с должным рвением и ответственностью.

Ощущаю, как рука Дария, лежащая на моём плече и подавляющая мою силу, вдруг начинает дрожать.

— Говори правду, — звучит голос Дария, оглушающий, словно хлёсткий удар плети. От этого властного приказа даже мне становится страшно, и я внутренне сжимаюсь.

— Кто ты такой, чтобы требовать? — Чёрный резко поднимает голову, и я едва ли не впервые вижу его морщинистое, отталкивающее лицо. — Магистр, ваш помощник, кажется, слишком много себе позволяет. Юнец, похоже, забылся и решил, что может хамить мастеру...

— Позвольте, магистр, я поговорю с ним так, как он этого заслуживает, — просит Дарий глухим голосом, и я вижу, как Чёрный вздрагивает и пятится назад.

Магистр сперва вздыхает, потом кивает и делает нетерпеливый жест рукой.

Дарий хватает со стола стилет и, спустя долю мгновения, оказывается возле Чёрного. Тот даже

— Это произвол! — вопит Чёрный, и его капюшон съезжает набок.

Дарий протаскивает его несколько шагов к столу и с размаху бьёт лицом о столешницу. Я слышу, как хрустит его нос, и вижу кровь, растекающуюся по дереву.

Он всхлипывает и воет, пытаясь высвободиться из хватки Дария.

— Ты трогал девочку, подонок? — спрашивает Дарий, и в его голосе звучит дрожь.

Чувствую, как Чёрный пытается высвободить красный сгусток силы из своего источника, но Дарий с лёгкостью блокирует его, подавляет, а потом начинает вытягивать силу, разрывая барьеры Чёрного.

Мне становится страшно от того, насколько одарённым магом на самом деле является этот Дарий. По скованным позам участников тайного совета, наблюдающих за этой сценой, понятно, что они тоже не ожидали от него такой силы. Одно дело — подавлять силу девчонки вроде меня, и совсем другое — одолеть пусть и слабого, но мастера.

— Я бы никогда, как вы можете... — вскрикивает Чёрный.

— Ещё одно слово лжи из твоей пасти — и ты больше никогда не сможешь говорить, — рычит Дарий, снова ударяя Чёрного лицом о столешницу.

— Всего один раз, один раз! Она сама хотела! Она сама меня соблазнила!

Услышав эту ложь, Дарий выворачивает руку Чёрного, силой упирает её в стол и с размаху вбивает в неё стилет. Чёрный ревёт, пытаясь высвободиться, но он, словно муха, может лишь извиваться и жалобно стонать, прикованный к столу.

И я не могу сказать, что мне жалко подонка в эту минуту. Мне страшно себе признаться, но будь у меня столько же сил, я бы сама сделала то же самое с ним.

— Правду, — тихо говорит Дарий. — Последний шанс.

— Я не хотел... — ревёт Чёрный, втягивая носом собственную кровь. — Я лишь хотел её утешить, она была так одинока. Я хотел согреть девочку, она мне стала словно родная за эти годы. Мы так сблизились...

— Ты насиловал её?

— Да... — срывается с губ Чёрного ответ, и я закрываю лицо руками.

— И ты стирал ей память каждый раз?

— Я не хотел.

— Говори!

— Да, я стирал ей память каждый раз. Но кому от этого хоть какой-то вред? Сами подумайте! Девчонка ничего не помнит. Я получал то, что хотел. Эта работа не такая уж простая. Мне требовалась какая-то компенсация за мой труд! Никто не должен был узнать, да и к чему это... Я не причинил никакого вреда. Магистр, вы должны понять! Я оставлял ей достаточно красной силы, чтобы она залечивала себя, она не чувствовала боли, а потом просто ничего не помнила.

После его слов зал снова погружается в оглушительную тишину.

Магистр Амонтис неспешно встаёт, подходит ближе и оттесняет Дария в сторону.

— Мы слышали достаточно, помощник, — говорит он, обращаясь к Дарию, и с силой дёргает стилет, высвобождая руку хнычущего Чёрного.

— Спасибо, магистр, я знал, что вы поймёте, — лепечет Чёрный. — Я служил верой и правдой вам и тайному совету много лет. Вы же знаете, я бы никогда не сделал того, что может навредить вашему делу. Я ваш верный слуга. А то, что я солгал, это ведь не страшно, это ведь ни на что не влияет. Девочка жива, её сила при ней, я сохранил её для вас...

— Конечно, знаю, — магистр похлопывает Чёрного по плечу. — Не переживай, мастер Нокслин. Всё будет хорошо. Ты полезный...

— Надеюсь, вы накажете своего помощника, — Чёрный с ненавистью и страхом косится на Дария, испепеляющего его яростным взглядом.

— Конечно, он будет наказан. Более того, теперь ему придётся нести ношу, которую нёс ты эти годы.

Чёрный победно косится на Дария и переводит взгляд на меня, отчего я вздрагиваю.

— Какую ношу?

— Кто-то должен будет приглядывать за девочкой в твоё отсутствие, Нокслин, — холодно говорит магистр.

— Вы куда-то меня отправляете?

Рука магистра резко дёргается, движение это такое молниеносное, что если бы не моя сила, я бы даже его не заметила. А в следующее мгновение Чёрный, словно мешок с камнями, с глухим стуком падает на пол. Из груди его торчит рукоять стилета.

— Как любезно выяснил для нас Дарий, мы, оказывается, не имеем доступа к невинной крови рода Валенс, — говорит магистр раздражённо. — Что будем делать?

Лейла

— Не советую тебе это делать, — стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, не показывая страха, который меня охватывает, говорю я. — А то что? — спрашивает он и продолжает тянуть меня в сторону, где его уже ждут дружки, потирающие руки в ожидании забавы. — Ты не боишься Гарта? Неужели ты думаешь, он просто так сказал тебе не трогать меня? — Да пошел он в нижнее пекло, мне плевать на этого выродка, — отвечает мерзавец. — Да и к тому же недоумок ничего не узнает. Это в твоих же интересах: стоит тебе открыть твой славный сладкий ротик, зубов у тебя останется еще меньше, чем у меня. Все знают, что Маргул никого не прощает и ничего не забывает. Все, кроме недоумка Гарта. Он еще свое получит…

Я чувствую, как он всё больше распаляется. Теперь он уже перестал говорить про красные камни, перестал что-то обещать и, похоже, решил взять то, что ему хочется, любой ценой. Он явно увидел во мне лёгкую добычу. Но я не должна поддаваться. Я должна что-то придумать. Должен быть какой-то выход.

Если он не боится Гарта, то что может его отпугнуть?

Мысли проносятся в голове с бешеной скоростью. Сердце колотится.

И я выпаливаю единственное, что приходит мне в голову в эту минуту: — А ты не подумал, почему Гарт вступается за какую-то новенькую девчонку? Часто у вас тут такое бывает, чтобы главный надзиратель так переживал за чью-то судьбу? Ты наверняка слышал, что он приказал Рольфу приглядывать за мной на руднике. Никакие мысли у тебя это не вызывает?

И вот, наконец, эти слова, похоже, заставляют его задуматься. Он внимательно прислушивается.

— Верно, давай позабавимся с брюхатой! Если ты не хочешь, так мы не откажемся.

Звучит безобразный жестокий смех, от которого кровь стынет в моих жилах.

— Чего ты с ней церемонишься?! — улюлюкают другие старатели. Я вижу их

Но не успеваю я вскрикнуть, как Маргул, словно прочитав мои мысли, резко зажимает мне рот. Он ощупывает мои карманы и находит там мясо и хлеб, который я забрала с собой после ужина про запас.

— А это у тебя откуда? Кто тебе дал еду? — он удивленно смотрит на мой паёк. — Не могла же ты норму выполнить… — А сам как думаешь? — отвечаю я, когда он убирает зловонную грязную руку с моего рта. — Капитан Брайс не допустит, чтобы я голодала. Подумай сам, зачем им тут нужна беременная девчонка? — И зачем?

Этот вопрос и мне приходил в голову. Почему капитан отнёсся ко мне не так, как ко всем? Изначально я по наивности думала, что за новичками всегда приглядывают, но, наслушавшись рассказов Дары и ужасных подробностей о том, чего она натерпелась, когда только попала сюда, я поняла, что мой случай совсем не вписывается в общую картину. Брайсу что-то нужно было от меня. И я выпаливаю Маргулу в лицо первое, что приходит мне в голову: — Кровь одарённых, — говорю я громко и отчетливо, чтобы слышали все.

И тут же вся толпа вокруг нас затихает. — Моя фамилия Валенс. Наверняка даже ты мог слышать что-то о ней… — Ну допустим… — неуверенно бросает он. — Я ношу под сердцем последнего из моего рода. В нашей семье каждый обладал мощным даром. Имена моих родителей гремели по всей Зантии, а мой род древнейший. Мы — одни из немногих потомственных магов, кто может управлять всеми четырьмя цветами… Представь, сколько можно выручить за одарённого младенца, если продать его заинтересованным людям?

Говоря это, я высказываю первое, что приходит мне в голову, но чем дальше я говорю, тем сильнее сама верю в то, что произношу. Я слышала о том, что детей одарённых похищают ради того, чтобы воспитать на Востоке как одарённых рабов, беспрекословно служащих своим жестоким господам. И если не Брайсу, то Гарту или Лордусу такая идея точно могла прийти в голову, или уж точно со временем придёт.

Меня трясёт всем телом от осознания того, насколько моя ложь, что я выпалила Маргулу, может на самом деле оказаться близкой к правде.

— Может, лучше того… отпустить её? — слышится хриплый голос одного из заводил. — С капитаном Брайсом я связываться не хочу. Пусть мы и вольные, но я слышал, как он расправляется с теми, кто ему дорогу переходит. Ты не сказал, что новая девчонка из одарённых…

Человек сплевывает в пепел и выходит из круга. — Да погодите вы, — Маргул, похоже, и сам перепугался не на шутку, но так просто отступать не собирается.

Однако, несмотря на его увещевания, люди вдруг начинают расходиться, оставляя Маргула одного.

— Еду я заберу, — злобно бросает он мне и, прижав меня к стене барака, и рассовывает по своим карманам всю еду, что я сохранила. — Пикнешь, что я тебя трогал, эту ночь не переживёшь. Ясно?

А потом он просто уходит. Я оседаю на землю, покрытую слоем пепла, и смотрю на следы, которые оставляют старатели, разбредающиеся по своим баракам.

Я долго сижу и смотрю, как падает пепел с неба на унылую мёртвую землю, и пытаюсь успокоить сердце, колотящееся от страха. Я чудом избежала того, что они хотели со мной сделать, и сейчас чувствовала себя как человек, избежавший неминуемой гибели. С одной стороны, меня охватило облегчение, а с другой — страх никуда не делся.

Моя собственная догадка о том, почему надзиратели пекутся о моём благополучии, с каждой секундой моих размышлений об этом казалась мне всё более реальной.

— Я никому тебя не отдам, — шепчу я, обнимая живот. — Я найду способ убежать из этого ада, обещаю тебе.

И тут я вспоминаю, что в последнюю минуту перед отправкой через портал шепнул мне судья Ноктиан: — Найди Сайруса, он поможет…

Лейла

— Вот, спрячь в ботинок. — Дара протягивает мне остро заточенный гвоздь, обмотанный промасленной лентой. — Держи всегда при себе. Если этот подонок беззубый ещё раз посмеет к тебе подойти, бей ему в глаз. Поверить не могу, что он отобрал всю твою еду.

— Это мне еще повезло, — говорю я, с содроганием вспоминая вчерашний вечер и то, как мне удалось отпугнуть беззубого подонка.

— Такие, как он вообще не должны жить. Была бы возможность, я бы сама его придушила.

Дара бросает взгляд на Маргула, обсуждающего что-то со своими приятелями, но тот не обращает на нас внимания. Он стоит у выхода, ожидая, когда можно будет покинуть барак для утреннего построения.

Дрожащей рукой сжимаю холодный металл. Он должен был бы меня успокоить, но легче мне не становится. Бить кого-то мне совсем не хочется. Хотя я и понимаю, что сделаю это, если будет нужно, потому что ради своего будущего ребенка сделаю все, что угодно.

Всю ночь мне снились тревожные сны. Я всё ходила и ходила по подземным тоннелям, пытаясь найти выход, но тоннели не кончались, а лишь бесконечно разветвлялись, сводя меня с ума. И хохот — я постоянно слышала чей-то хохот. То ли Маргула, то ли надзирателя Гарта...

— Спасибо, — шепчу я, присаживаясь, чтобы сделать вид, что поправляю шнуровку ботинка, а на самом деле пряча подарок.

— Мы с тобой напарницы, и я не хочу, чтобы тебя придушили где-нибудь за бараками и скинули на съедение мракоплавам.

Мы покидаем барак одними из первых и занимаем места раньше остальных из нашего отряда. Потом стоим и ждём, пока до линейки дотащатся другие. Более или менее бодрым из них кажется только Рольф. Грайм и Лира выглядят так, будто не спали вовсе: чёрные круги под глазами и вялые движения. Вчера они не получили еды, так что не набрались сил и, наверное, не могли уснуть от голода. Того, чем поделился с ними Рольф, явно не хватило. Я в очередной раз досадливо думаю о еде, которую отнял Маргул, и сжимаю кулаки. Если бы не этот мерзавец, я могла бы поделиться с отрядом.

— Не переживай за них.

— Мы тоже должны, — киваю я, стараясь не судить Дару за то, что она могла, но не поделилась с ними.

— И не смотри на меня так.

Я лишь качаю головой в ответ.

Гляжу на хмурое небо, с которого падают хлопья пепла. Представляю себе, что это снег. На мгновение эта странная фантазия становится реальностью. Вспоминаю свою прошлую счастливую жизнь и вместо уродливой чёрной башни Брайса вижу величественные башни Каменной Короны, светящиеся каждая своим цветом. Мне кажется, что я чувствую доносящийся с моря бриз и крики чаек…

— Пошли, не мешкать, — голос Гарта и других надзирателей вырывает меня из воспоминаний. Это у меня не отберут. Моя память всегда будет со мной. Я слегка улыбаюсь, радуясь, что всё ещё могу испытывать надежду даже в таких условиях, и следую за Дарой, которая, едва услышав команду надзирателя, устремляется к шахтам ускоренным шагом.

— Раньше начнем, больше соберем, — брсоает она на ходу и подгоняет меня. — Сегодня пойдем далеко, я хочу проверить одно место…

Я снова тащу за собой тележку с инструментами. Она кажется ещё тяжелее, чем вчера, а грубая ткань одежды всё так же вызывает зуд. Но сегодня я хотя бы знаю, что меня ждёт, и от этого немного легче.

Я оглядываюсь и вижу, что Рольф идет следом за нами. Его широкие шаги кажутся неспешными, но идет он почти так же быстро, как мы.

Моя цель на сегодня — набрать норму. Всё остальное неважно. Обо всём остальном я подумаю потом.

На ходу Дара молчаливо и внимательно смотрит под ноги, вглядываясь в затвердевший слой пепла. Конечно, мне очень хочется спросить ее не знает ли она, кто такой Сайрус. Но яне рискую нарушить молчание, чтобы не отвлекать её, зная, что тут можно встретить крайне опасную живность, о которой я еще не знаю.

Мы, наконец, доходим до тоннелей и снова погружаемся в их темные недра. Меня сразу же пробирает неприятный липкий озноб, стоит мне вдохнуть стоячий, словно мертвый здешний воздух.

Я с радостью осознаю, что мы идем тем же путем, что и вчера. По дороге я воскрешаю в памяти приметы, ведущие к тому месту, где вчера я обнаружила странное розовое свечение в стене. Чем ближе мы подходим к этому месту, тем теплее на душе становится.

— Проклятье, — голос дары гулко разносится по тоннелям и я вздрагиваю. Последние полчаса слышались лишь наши шаги и редкие шорохи падающих камней или капающей с потолка воды. — Чувствуешь этот запах?

Я вопросительно смотрю на нее и выше поднимаю фонарь, словно если станет больше света, я смогу лучше учуять запах.

— Может показалось, — задучиво говорит она.

Мы идем дальше. А спустя несколько минут я замечаю на стене прожилку, которую мы похоже, проглядели вчера.

Мы быстро разбиваем стену и высвобождаем большой многообещающий валун. Но когда мы разбиваем его, внутри нас ждет разочарование — все камни светятся так тускло, что едва можно различить их сияние во мгле.

— Нет… Не показалось, — упавшим голосом говорит она и я вижу, как она сжимает челюсть от злости.

— Так и знала, здесь поработали черви, я чую их зловоние. Ну почему именно здесь?

Она с досадой бросает пустой камень в стену и он разлетается осколками. Я беру один из камней и приглядываюсь к тусклому мерцанию.

— Его как будто кто-то выпил. Но кто? Здесь же нет одаренных…

— Есть кое кто куда менее приятный, — словно выплевыая слова, говорит Дара— видишь вот это?

Я приглядываюсь и вижу, что порода свлоно бы испещрена мелкими отверстиями, как будто ходами короеда..

— Личинки мракоплавов. Они высасывают камни, чтобы набраться сил, пока ползут на поверхность. Они могут тащиться так годами, пока не обретут достаточно силы, чтобы переродиться. Если бы не они, мы бы сейчас собрали не меньше двадцати камней… Пойдем отсюда, тут уже ничего не найдешь. Если они лезут, то на протяжении сотен метров все будет пусто.

Она разочарованно пинает кусок породы и издает досадливый стон.

—А то, что в твоем тайнике они не могли выпить? — спрашиваю я, помня, что то место было совсем недалеко отсюда.

— Вряд ли, — говорит она но я слышу в ее голосе растерянность и могу поклясться, что в это мгновение сумела увидеть, что вся кровь отлила от ее лица.

— Может проверить? — бросаю я, а про себя думаю, что меня непреодолимо тянет к тому месту, что я заприметила вчера. Оно совсем близко, буквально в паре сотен метров впереди.

— Ты права, надо проверить. Жди тут.

Она срывается с места и быстро скрывается из виду, затерявшись где-то в боковых ответвлениях. И я разумеется, ждать здесь ее возвращения не собираюсь и сразу устремляюсь к тому самому месту, путь к которому прокручивала в памяти сотни раз за вчерашний вечер. Сердце замирает, когда я думаю о том, что эти черви могли выпить и ту чудесную розовую каплю, что я видела…

— Где же ты, — шепчу я, вглядываясь в мрачные неровные своды тоннелей. Тихо иду вперёд, прислушиваясь к каждому шороху в оглушающей тишине подземелья.

Стараюсь не поскользнуться на неровных камнях под ногами — влажность в тоннелях за прошедшую ночь как будто многократно усилилась, и в тусклом свете жёлтого камня в фонаре, на стенах видится непривычный блеск. Теперь и я чувствую странный запах, о котором говорила Дара.

Останавливаюсь и осматриваюсь, пытаясь вспомнить точное место. Потом иду вперёд, сверяя каждый шаг с тем, что так старательно пыталась запомнить вчера.

Продвигаясь вперед, касаюсь неровной влажной стены пальцами, и мне кажется, словно сквозь стену проходит едва заметная вибрация.

Да! Я совсем рядом. Похоже, мне нужно в тот проход слева.

Сейчас вижу то, чего не заметила вчера: над тоннелем потолок прочерчен неровными бороздами, словно исполинские когти неведомого зверя оставили тут свой след. По спине пробегают мурашки, и я через силу и страх делаю ещё несколько шагов вперёд.

Ловлю себя на том, что не дышу.

Стараюсь дышать глубоко и размеренно.

Быстро прохожу оставшийся участок.

Хоть в груди и нарастает необъяснимый страх, но желание вернуться к розовой точке становится всё более непреодолимым, словно меня тянет туда неведомая сила.

Но мешкать нельзя. Нужно верить решению интуиции. Дара вернётся на то место, где оставила меня, совсем скоро, и будет меня искать. Нужно действовать сейчас — другого шанса может не представиться.

Наконец я дохожу до места, которое безошибочно узнаю с первого взгляда. Сомнений нет — это именно оно, вот эта стена. Отчётливо вижу проступившие на неровной поверхности капли воды.

Вынимаю жёлтый камень из фонаря и убираю в карман, чтобы ничто не отвлекало меня от поиска маленькой светящейся точки. Помню, что вчера я могла увидеть ее только в полном мраке.

Заставляю себя дышать ровно и утихомирить колотящееся сердце. Ребёнок внутри, кажется, чувствует моё беспокойство и принимается шевелиться.

А потом я с облегчением нахожу розовую точку. Она на месте, там же, где и была. Меня охватывает такая радость, словно я встретила старого друга, по которому безумно скучала.

Не теряя времени, я подхожу ближе и прикладываю обе руки к стене, чувствуя, как по ним бегут капли воды, словно стена плачет.

И я могу поклясться, что мне не кажется — стена и вправду вибрирует, передавая вибрацию в пальцы и пробирая меня до самых костей. Пульсация то быстрая, то медленная, но непрерывная и как будто требовательная, подгоняющая.

И тут я начинаю видеть ещё кое-что. Тусклые, словно одинокая свеча в погружённой в сумерки пустыне безлунной ночью, прожилки света ветвятся по стене, похожие на те, что научила меня видеть Дара, но эти как будто совсем другие, созданные не из материи, а словно пронизанные самой магией. Я могу покляться, что сколько ни смотри на стену глазами — ничего на ней не увидишь.

Не раздумывая, я беру в обе руки кирку и в кромешной темноте бью в одну из прожилок, самую толстую, от которой как будто ветвятся все остальные. Делаю ещё один удар, а за ним ещё. Каждый раз попадаю безошибочно точно, хоть и не вижу глазами, куда нужно бить и какой получается результат. Как будто-то кто-то направляет мою руку, отбрасывая силой все мои сомнения прочь.

Я бью до тех пор, пока не начинаю чувствовать, как вся стена идёт огромными трещинами, словно всегда только и ждала, чтобы кто-то ударил именно в это место.

Пол подо мной начинает дрожать, и сверху сыпятся камни, но я не обращаю внимания и бью ещё раз, и ещё...

И стена словно расходится, а всё вокруг начинает дрожать так сильно, что я едва не падаю с ног, роняя кирку и, в последний момент цепляясь за какой-то выступ.

Мрак мгновенно расступается, и мне приходится прищуриться — в глаза бьёт яркий розовый свет из щели в трясущейся стене.

Что это? Розовый свет... Что может сиять розовым светом?

Не раздумывая, я, словно во сне, протискиваю руку в щель, сдирая кожу до крови, нащупываю что-то гладкое и, ломая ногти, выдираю из породы ярко светящийся розовый камень, не похожий ни на что из того, что я видела в своей жизни прежде. Стоит мне коснуться его, как по всему телу прокатывается волна невыразимого тепла.

Сжимая камень в руке, я, словно глядя на себя со стороны, осознаю, что сейчас на меня обрушится весь тоннель. Трещина в стене, которую я сделала, разрастается, и низкий невыносимый грохот парализует меня. Я на мгновение перестаю понимать, где я нахожусь. Слева от меня падает, судя по звуку, огромный валун, закрывая проход дальше по тоннелю. Делаю шаг назад и поднимаю глаза. Откуда-то взялся жёлтый свет, пробивающийся через тучу пыли, и я вижу, что над моей головой растёт трещина, и огромный камень медленно отделяется.

И тут чувствую, как чья-то рука хватает меня за плечо и резко дёргает в сторону, выводя из странного оцепенения.

Мелькает едва различимый из-за пыли взгляд Дары. Она что-то кричит, но за оглушающим грохотом камней я её не слышу. Пыль тут же забивается в глаза, в рот и в нос, заставляя закрыть лицо руками.

Меня тащат назад, ничего не видящую. Я лишь переставляю ноги, пока не падаю, больно ударяясь коленями о неровный пол. За моей спиной словно обрушивается весь мир. Разлепляю глаза, засыпанные пылью, и различаю, что там, где я только что стояла, теперь гора огромных камней.

С ужасом осознаю, что ещё пара мгновений — и я бы осталась тут погребённой заживо.

Дара падает на пол и закашливается, а потом оглашает тоннели такими ругательствами, которых я в своей жизни никогда не слышала.

— Куда ты потащилась? Совсем дура? Я тебе сказала ждать на месте! Если бы не я, ты бы сейчас лежала там, под сотней тонн камней, которые ещё не скоро бы разгребли. Правы были остальные, говоря, что ты скоро отдашь концы! Если ты хочешь выжить, ты должна слушать, что тебе говорят!

— Прости, — говорю я, совершенно искренне и смотрю ей в глаза.

— Где твоя чёртова кирка? Я кладу руки в карманы и опускаю глаза.

— Наверное, выронила.

— За эту потерю с тебя сдерут двадцать красных камней. Ты хоть понимаешь, что теперь не будешь есть несколько дней из-за своей глупости? И это если тебе очень повезет…

— Я всего лишь хотела проверить стену в одном месте. Мне показалось, что оно многообещающее...

— Здесь монолитная порода, никаких камней на сотни метров в глубину! Если бы ты хоть немного слушала, прежде чем делать глупости, ты бы знала…

Она продолжает причитать без остановки и подбирает фонарь, который выронила, спасая меня.

— Прости, — говорю я, чувствуя, как розовый камень в моей руке разносит волны тепла по моей крови, словно питая меня и как будто исцеляя. Но я всё ещё не решаюсь сообщить о находке Даре, несмотря на то, что девушка, рискуя своей жизнью, спасла меня от возможной смерти.

Я осторожно подхожу к груде камней, которые чуть не убили меня и и вдруг вижу кое что.

— Теперь нам придётся работать в три раза быстрее, и это при том, что у нас одна кирка на двоих...

— Послушай, Дара, — повышаю я голос, пытаясь отвлечь её от причитаний.

— Что?!

Я указываю на красный свет, прорывающийся из-за пыльной завесы с другой

— Сдается мне, что есть шанс, что мы не уйдём отсюда с пустыми руками.

Она недоверчиво смотрит мне в глаза, затем обращает внимание на то место, куда я указываю и сразу же устремляется туда, ловко карабкаясь по острым камням. Она перелезает на ту сторону, и я слышу её восторженный возглас.

— Лейла, я беру свои слова назад!

Судя по красному свечению, я догадываюсь, что она там нашла.

Пока никого нет рядом, украдкой достаю из кармана розовый камень и задерживаю взгляд на его чудесном свечении.

Я не знаю, что это за камень. Никогда не слышала о розовых камнях, и, разумеется, никогда не видела. В отличие от остальных камней других цветов, чем дольше я вглядываюсь в его свет, тем сильнее мне кажется, что этот свет живой, словно внутри заточена не просто сила, а нечто большее…

Капитан Брайс

Пламя факелов разгоняет полумрак, вечно царящий в этом проклятом месте. Их свет падает на неровные каменные стены, отбрасывая подвижные тени, похожие на уродливых насекомых, копошащихся по потолку. Другие бы использовали желтые камни — их свет ровнее, да и добыть их проще. Но я избегаю этих камней: от их мерцания на душе становится неспокойно, будто они вытягивают из меня последние остатки тепла. Кто-то сказал бы, что это душа так реагирует, но здешние заключённые точно ответили бы, что души у Капитана Брайса вовсе нет.

И, глядя на лакированный стол из драгоценного черного дерева, покрытый тонким слоем пепла, я с легкой тенью горечи осознаю, что они не так уж далеки от правды

Перелистываю толстый журнал, вчитываясь в показатели старателей за прошлый день. Углы страниц закручены, бумага отсырела от постоянной влажности. Чем дальше — тем хуже идут дела.

Последний отчёт Совету не понравится, как не понравится и то, что пришлось закрыть целое ответвление тоннеля. И я не могу написать в официальном отчете истинной причины. Взгляд сам собой косится на шкаф и один из его ящиков, но я стараюсь не глядеть туда, стараюсь забыть о том, что там лежит. Об этом узнает только магистр.

Стук в дверь заставляет меня отвлечься.

— Войдите, — отмечаю как глухо сегодня звучит мой голос.

Гарт, тяжело ступая сапогами, подкованными металлом, входит в кабинет. От него несёт застарелым потом и резкой настойкой из колючек. В его волосах застряли крупинки пепла. Пьянствуют… Впрочем, каждый расслабляется, как может. Первые годы я пытался ввести на рудниках военный порядок, но потом понял: лишнее усилие. Главное — норма и не слишком много смертей. Пока служба Гарта не вызывает вопросов, можно закрыть глаза на некоторые его недостатки.

— Скольких мы потеряли в пределе Б54? — произношу, глядя на ряды имён, криво выведенных чернилами.

Гарт, слегка покачиваясь, словно крепкое дерево на ветру, отвечает: — Старик работал один, звали Эрик Спаркс. Он уже был не жилец, неделю без нормы. Больше никто не пострадал.

— Хорошо, — говорю я и старательно, с усилием вычеркиваю имя Спаркс. Скрип перьев по бумаге звучит жалобно. Я знаю, что ждёт старика, мы оба знаем. Гарт опускает взгляд на потрескавшийся пол, словно стесняясь. Здесь не нужно дополнительных инструкций. Для всех — Спаркс подхватил чёрную хворь. Затхлый ветер, просочившийся из щели окна, колышет огонь факела. Единственное решение — отдать его мракоплавам. Быстрая, по здешним меркам, гуманная смерть.

— Что с той девчонкой? — спрашиваю, силясь сделать голос равнодушным. Я который день не могу выбросить из головы её образ, непонятно почему.

— Валенс, — уточняет Гарт, его глаза блестят мутно, — держится хорошо, на удивление.

— Как ей удаётся собирать норму? — сверяюсь с бумагами,: её имя, словно игла, колет мой мозг. Она второй день подряд набирает камни. Значит, она не так слаба, как кажется. Значит я что-то не разглядел в ней?

— Я поставил её в напарницы к Рольфу, самому сильному старателю, — поясняет Гарт, слегка пожимая плечами. — Он ей помогает, так что девчонка в относительной безопасности.

Гарт косится на стену где висит древняя карта гильдии старателей: выцветшие линии, напоминающие вены, уже ничего не значат. Гарт как будто боится встретиться со мной взглядом?

— Она имеет значение. До того, как разродится, нужно приглядывать за ней, — повторяю, пока перо скребёт по странице журнала.

— Это ясно, капитан, — лёгкая улыбка мелькает на лице Гарта. Или мне это мерещится?

— Что? — спрашиваю раздражённо, чувствуя, как тишина плотнее сжимает нас. — Что тебе ясно?

— Желаете использовать выродка, за таких можно выручить что-то, — ухмыляется Гарт, как будто гордится собой, что сумел разгадать сложную загадку. Он приподнимает подбородок, растирая рукой следы грязи на щеке.

Внутри меня на миг вспыхивает гнев. Но тут же затухает. Доказывать что-то безмозглому быку? Нет смысла. Пусть считает, что я работорговец или монстр. Другого ждать от него не стоит. Слово сострадание он даже и не слыхал в своей жестокой жизни от роду.

Я знаю, что кто-то из моих людей докладывает о каждом моём шаге. Знаю, что Совету известно всё, что тут происходит. Является ли этим человеком Гарт? Возможно… Впрочем, скоро это перестанет иметь значение. Совсем скоро я покину это проклятое место и забуду обо всём, что здесь произошло, как о страшном сне.

— Приведи мне её завтра утром, — говорю я, уже зная, что, скорее всего, пожалею об этом в будущем.

Гарт позволяет себе гаденькую ухмылку.

— Больше тебя не задерживаю.

Я вглядываюсь в унылый пейзаж и долго слушаю, как главный надзиратель грохочет вниз по ступеням. На горизонте уже виднеется пелена, постепенно «отжирающая» небо. Сегодня последний день вечных сумерек. Скоро вечный сумрак сменится вечной ночью, которая будет длиться полгода.

Пепел, падающий с неба и закручивающийся в причудливые вихри, навевает тоску. Мне вспоминается почему-то лицо Лейлы Ранвейр и её беззащитная, хрупкая фигурка.

Если я что-то сделаю для неё, об этом сразу узнает Совет — доброжелатели донесут немедленно. Да и с чего бы мне помогать преступнице? Она такая же, как все остальные.

Тогда зачем я попросил Гарта привести её? Хороший вопрос…

Стряхиваю с мундира пепел, налетевший с улицы, и закрываю окна. Подхожу к металлическому шкафу и открываю отсек. Там лежит то, о чём нельзя говорить вслух, то, что пришлось лично добыть из тоннелей с соблюдением всех предосторожностей, о которых меня предупредили заранее.

Никто

Откидываю крышку герметичной коробки и смотрю на россыпь чёрных камней. В комнате сразу становится будто темнее, в ушах поднимается низкий гул. Что же в этих камнях такого важного? Для чего они нужны магистру?

Мне приходится бороться с тяжким соблазном потрогать их. Камни словно требуют снять перчатку и коснуться их поверхности. Но я знаю, чем это кончится: кожа покроется трещинами, И через время из трещин начнет сыпаться черный угольный порошок. Я видел такое. Они называют это черной хворью. Это случается с каждым, нашедшим такие камни в тоннелях. Случаи крайне редкие и за всю мою долгую службу это лишь третий раз.

Захлопываю крышку и торопливо запираю замки. Присутствие камней словно ломает что-то внутри, наполняя сердце удушливой тяжестью.

Факелы нервно мерцают, хоть окна и закрыты. Пепел облепляет стекло снаружи, словно живой и хочет проникнуть внутрь, привлеченный черной силой.

Надеюсь удастся отослать проклятые камни как можно быстрее.

Лейла

Мне приходится приложить усилие, чтобы оторвать взгляд от чудесного мерцания розового камня. Я прикидываю, могу ли перелезть через валуны, чтобы помочь Даре, но понимаю, что, скорее всего, мне просто не хватит сил и ловкости.

— Тебе нужна помощь? — спрашиваю я, повышая голос и он разносится, отражаясь от сводов тоннеля.

— Стой там, тут довольно опасно, я соберу, сколько смогу сама, пока черви не выпили камни, — доносится голос Дары с другой стороны.

И тут, постепенно, словно накатывающая волна, рядом со мной нарастает странный звук, как будто шипение раскаленного металла, который кузнец погружает в воду, только тише, и как будто размноженное в сотню раз.

Я нагибаюсь и смотрю под ноги. Сперва я ничего не вижу, но потом подношу розовый камень ближе к земле и понимаю, откуда это шипение, весь пол, насколько хватает глаз, испещрён отверстиями толщиной в палец,, из которых стремительно выползают странного вида существа, очень похожие на крупных гусениц. Как только я подношу камень ближе, они начинают шипеть ещё громче, словно розовый свет раздражает их.

Сердце пропускает удар, это ведь те самые черви, о которых говорила Дара. Личинки мракоплавов… Похоже, они торопятся туда, где Дара собирает красные камни. Там их явно не один десяток. И сейчас, похоже, между ними только я и свет розового камня.

Чем ближе они подползают к моим ногам, тем ярче разгорается камень. Я могу различить детали существ, от которых мурашки идут по коже: безглазые червяки распахивают рты, и видны ряды сверкающих, словно металлических, зубов.

Я делаю шаг назад и еще один, пока не упираюсь в гору камней позади. А потом вдруг, когда мне кажется, что личинки вот-вот заползут на меня и начнут терзать зубами, один из червяков вдруг вспыхивает. А за ним — ещё и ещё. Шипение становится почти оглушительным, и я вскрикиваю.

— Что там у тебя? — слышу я крик Дары.

Я думаю, не позвать ли на помощь, но решаю, что тайну розового камня раскрывать Даре всё-таки не буду. Тем более, похоже на то, что он способен уничтожать этих червей.

— Ничего, всё нормально, — хрипло кричу я в ответ.

Камень становится почти нестерпимо горячим, но я не выпускаю его из руки. И вместо того чтобы карабкаться по валунам, за которыми Дара, я делаю решительный шаг вперёд, заставляя себя положиться на странную силу розового камня.

Под моими ногами хрустит пепел от сгоревших личинок, а те, что были за ними, вдруг начинают пятиться, разворачиваются и стремительно прячутся обратно в свои ходы. Камень точно на них как-то влияет — теперь нет сомнения. Если красные и другие камни их привлекают, и они выпивают их силу без остатка, то розовый… Похоже, с ним дело совсем другое, и, судя по всему, встретиться с ним они совсем не ожидали, и встреча эта им не понравилась.

— Надо поторапливаться, пока сюда не добрались личинки, — слышу я крик Дары с той стороны от завала. — Если они выползут, могут и на нас напасть. Эта жила должна привлекать их нестерпимо.

— Напасть?

— Да, они двигаются довольно быстро. Для них нет разницы — камень или человеческая плоть. Они, конечно, не такие шустрые, как костееды, но приятного тоже мало. Если увидишь намёк, что они вылезают, или услышишь шипение, сразу говори мне.

Благодарно смотрю на розовый камень у себя в руке и тщательно обхожу всю область тоннеля, где только что были личинки. Похоже, теперь они не рискнут сюда сунуться. И слава богу.

Пока не вернулась Дара, я старательно соскабливаю со стены чёрную маслянистую грязь и покрываю камень толстым слоем, чтобы он не сверкал через одежду. Его надо спрятать и как-то вынести отсюда. Обязательно…

Достаю из ботинка гвоздь, который утром дала мне Дара, и осторожно распарываю грубый шов на складке куртки. На выходе каждого старателя обыскивают, но делают это не слишком тщательно. Их волнует, если кто-то вынесет сразу много камней, чтобы продать, но выискивать один единственный никто не станет. К тому же розовый камень меньше даже, чем жёлтые — самые дешёвые. Красный камень так спрятать точно не удалось бы.

Смотрю на результат. Грубая складка жёсткой ткани выглядит совершенно естественно, найти камень можно будет только если знаешь, что и где искать.

— Я нашла твою кирку! — слышится голос Дары сверху.

Вижу, как Дара карабкается вниз по груде камней.

Я вижу в её руках мешок, который едва не рвётся от обилия камней. Между волокнами ткани пробивается яркий красный свет.

Она подходит ко мне и вручает мне кирку.

— Больше не теряй, подруга!

— Спасибо, — говорю я, чувствуя прилив благодарности к Даре. Не представляю, что бы я без неё делала здесь.

— Брось, это не стоит благодарностей. Ты нашла нам такую жилу, какую я в жизни не видала. Жалко, что нужно уходить… — говорит она и несколько раз встряхивает мешок. Глаза её светятся от радости, а в голосе почти звучит счастливый смех.

Она открывает мешок и отсчитывает мне десять камней. Но когда уже собирается закрыть, я говорю:

— Можно мне ещё немного?

— Тебе зачем? — она пытливо смотрит на меня. — Я же тебе говорила, это наш запас на будущее. Это наше благополучие, наша страховка!

— Сколько ты собрала сегодня?

— Достаточно для тебя и меня, — она отводит взгляд.

— Мне

— Я знаю, зачем они тебе… — нехотя она отсчитывает мне ещё несколько камней. — И я против этого.

— Нам очень везёт, Дара, — говорю я. — И так везёт далеко не всем. Мы собираем больше, чем нужно, а кто-то будет голодать который день.

— Ну и чёрт с ними. Лично мне они никто! — в её глазах мелькает злая настойчивость, но быстро потухает, уступая место беззаботной улыбке. — А знаешь что? Хочешь разбазаривать добро — дело твоё. Из твоей доли я их вычитаю.

— И сколько в моей доле сейчас?

— Я ещё не считала… Тебе хватит и на завтра, и на послезавтра, если будут плохие дни, — уклончиво говорит она. — Пойдём отсюда. Надо найти новый тайник. Здесь нам уже точно ничего не перепадёт.

Лейла

Лира смотрит на меня с непониманием, когда я вкладываю в её трясущуюся от усталости ладонь три ярко светящихся красных камня. — Я знаю, что ты не добираешь уже второй день, — говорю я, предвосхищая её возможные возражения. Она хочет что-то сказать, но я перебиваю её. — Ты мне ничего не должна, мне повезло вчера и сегодня, и я хочу помочь. — Помочь? Зачем? Она непонимающе смотрит на свою ладонь. — Потому что хочу, — улыбаюсь я через силу, чувствуя, что здесь, в этой мрачной пещере, даже улыбки не вполне настоящие, а смех и вовсе звучит как плач. Лира мотает головой и смотрит на меня как-то странно, словно видит впервые. — Я не понимаю… — Хорошо, если тебе так проще, считай, что это плата за твоё добро. — Добро? О чём ты? — За воду, что ты дала мне в первый день, — говорю я и снова улыбаюсь. Я отворачиваюсь, оставляя Лиру наедине, смущённую и задумчивую.

Подхожу к молчаливому человеку, который сидит в стороне от остальных, имени его мне ещё не довелось узнать. Он тихо плачет в стороне, снова и снова пересчитывая синие и жёлтые камни у себя в ладони. — Сколько не хватает? — тихо спрашиваю я. — Может быть, я могу помочь? — Ты? — он поднимает глаза, грязные щёки пробороздили две линии из слёз. — Чем ты можешь помочь? Сегодня из-за меня опять будет недобор, и мало того что я снова останусь голодным сегодня, так завтра ещё нас отправят на нижние уровни, а там собрать камни ещё тяжелее. Теперь все будут меня ненавидеть. Уходи. Осторожно кладу перед ним два оставшихся у меня красных камня, не считая тех десяти, что нужно сегодня отдать на выходе. — Вот, у меня лишние, а вам, думаю, пригодятся. Надеюсь, этого хватит. — Что?.. — Глядя на камни, человек вздрагивает так, словно я его ударила. Худые плечи поднимаются, он всхлипывает и жадно хватает камни, сжимая их в тонких пальцах, покрытых слоем чёрного пепла и грязи. Он что-то говорит мне вслед, но я уже не слышу, потому что тороплюсь за остальными, чтобы не быть последней на выходе. Сердце начинает замирать от мысли, что надзиратели, обыскивающие каждого найдут розовый камень. Идя в полумраке тоннеля за Дарой, прикасаюсь к складке, где спрятан, мой тайный камень, и прикрываю глаза, взывая к высшим силам.

Сердце стучит тем чаще, чем ближе моя очередь. Я смотрю, как Дару наспех ощупывает высокий надзиратель со смуглым восточным лицом, на котором выделяются тяжёлые мешки под глазами. Она что-то говорит ему, улыбаясь, но я из-за гула в ушах даже не могу расслышать речь.

Я, словно в тумане, показываю надзирателю специальный мешок для камне. Камни могут лежать только в нем, Надзиратель хлопает меня по одежде сверху вниз, залезает жёсткими пальцами в карманы. Задерживаю дыхание и внутренне сжимаюсь, вместе с тем стараясь не показывать страха. — Следующий, — прорывается его холодный голос сквозь гул в моих ушах. И я, едва переставляя ноги, бросаюсь вслед за Дарой. Всё получилось, даже проще, чем я думала. Я чувствую, как от камня, спрятанного в складках, исходит тепло — его ровная пульсация словно подавляет моё беспокойство. В очередной раз у меня возникает странное чувство, что этот камень словно бы живой…

Едва сдерживая улыбку, высыпаю камни из мешка в лоток для приёмщика и зажимаю в ладони свой жетон для еды на сегодня. Ещё один день я отвоевала. На сердце хоть немного, да теплеет, и маленький робкий, хрупкий росток надежды начинает прорастать.

Когда мы подходим к пищевому блоку, я высматриваю глазами вчерашнего незнакомца с белой тростью, но среди попрошаек его сегодня нет. Ловлю себя на том, что бессознательно весь день ждала встречи с ним. Что-то было в нём такое, что не давало мне забыть о нём и о его словах. Он словно не из этого места. Словно напоминание о моей прошлой жизни… Если всех остальных пепельная пустошь так или иначе изменяет, то он, кажется, этому влиянию не подвергся.

— О чём задумалась? — спрашивает Дара, когда мы уже сидим за тесным столом. На этот раз к нам присоединяется Лира, чью улыбку я теперь вижу впервые, Грайм и Рольф.

— Если бы я отдал пять красных камней просто так, я бы тоже грустил, — издаёт смешок Грайм.

— Вы знаете, что за человек ходит с белой тростью? У него на лице ещё жёсткая маска, словно из дерева? — без особой надежды спрашиваю я и поднимаю глаза. Все странно переглядываются и не отвечают. — А тебе он зачем? — наконец, осторожно спрашивает Рольф.

— Он вчера разговаривал со мной, а потом куда-то исчез… Он молча отодвигает от себя еду и смотрит на меня серьёзно.

— В следующий раз советую тебе держаться от него подальше. — Почему?

— Потому что его побаиваются даже надзиратели. И слухи о нём ходят нехорошие. То, что я знаю… как-то он работал в седьмом отряде. Однажды случился обвал, и все до единого погибли, а он выжил. Ещё он пытался бежать, и он единственный из тех, кого вернули после этого, не был забит камнями. Как ты думаешь, почему? — Почему?

— Он точно на короткой ноге с капитаном Брайсом, — пережёвывая кусок хлеба, неразборчиво говорит Грайм, нагибаясь ко мне поближе. — Но я тебе этого не говорил. А его маска… Знаешь, почему он её носит?

— Почему?

— Мракоплав

— Ну или всё это глупые слухи, — встревает в разговор Дара.

— Не слухи, — возражает Грайм. — Мне рассказывал Спаркс. Он зашивал ему лицо, потому что был в прошлом хирургом. Тебе бы стоило поговорить с ним, Лейла. Старик много чего знает.

— Спаркс не жилец, — мрачно говорит Рольф. — Он не то что говорить, он дышать едва может. Я был у него вчера. Чёрная хворь дожирает несчастного.

— Ну и зачем делиться с ним едой… — тихо проговаривает Дара.

— Ты же пойдёшь к нему сегодня? — спрашиваю я с надеждой, собирая остатки еды в карманы.

— Пойду, но…

— Пожалуйста, разреши пойти с тобой, — прошу я, зная, что идти в чужой барак в одиночку мне не стоит. Даже если бы я знала, где искать старика. Что-то подсказывает мне, что я должна поговорить с ним.

Лира смотрит на Рольфа и едва заметно кивает. — Пекло с тобой, пойдём. Всё равно ведь увяжешься… — вздыхает Рольф. — А как зовут этого в маске? — спрашиваю я, понимая, что имени незнакомца мне до сих пор никто не назвал.

— Сайрус его зовут, — бросает Грайм, запихивая в рот очередной кусок хлеба.

Пока мы идем, я высматриваю человека с тростью, надеясь найти его среди попрошаек, но его по-прежнему нет. Как будто и не было никогда. И если бы не слова остальных о том, что он существует на самом деле, я бы уже, наверное, начала сомневаться в том, что этот загадочный человек мне не привиделся.

— Привел с собой новую подружку? Наслышан про брюхатую, угораздило же ее.. — Старатель возле барака, где, по словам Рольфа, живет Спаркс, при нашем появлении лишь поднимает голову и остается сидеть на земле, прислонившись к грубой стене, он улыбается и раздевает меня глазами. Потом переводит взгляд на Рольфа.

— Нету его, здоровяк. Еще утром отнесли к скалам, старик свое отжил, — равнодушный голос чеканит слова безразлично. — Можешь сюда больше не ходить.

— Как это к скалам? — на лице Рольфа эмоция замешательства сменяется эмоцией гнева. — Он же еще жив, нельзя же… — Приказ начальства, — отмахивается человек и кашляет. Он щурится, глядя в сумрачное небо, я вижу, как на его смуглое лицо падают чешуйки пепла. — Так будет лучше. Сколько старику мучаться? Кто знает? А мракоплавы быстро с ним разделаются. Он уже впал в бред и все бормотал о каких-то странных невиданных камнях. Мне жаль старину Спаркса, но его час пришел.

Рольф со злости пинает холмик из пепла, и серая пыль разлетается облаком, заставляя его собеседника вскочить на ноги.

— Нельзя так с живыми людьми, — бросает он.

— А ты что, святой, здоровяк? — человек подходит к Рольфу и делает угрожающий жест рукой. — Нечего тут рассказывать, как можно и как нельзя. Ты бы сам поступил так же. Камни он собирать не может, а на отряде числится. Если тебе нравится на нижних уровнях, то нам с ребятами не очень…

— Да пошел ты, — бросает Рольф и слегка толкает человека, но даже этого хватает, чтобы тот, бранясь и чертыхаясь, потерял равновесие и повалился на землю.

— Сегодня первая ночь в этом цикле. Мракоплавы сделают работу быстро, — несется нам вслед. — СТарина Спаркс даже пикнуть не успеет.

— Если хочешь, возвращайся в барак, — говорит Рольф твердо.

Я мотаю головой, полная решимости не отходить от Рольфа сегодня.

— Что значит первая ночь? — спрашиваю я.

— Вечные сумерки будут постепенно сменяться вечной ночью, — говорит Рольф. — Сначала по нескольку минут за ночь будет темно, потом все больше и больше с каждым днем, пока тут не наступит мрак на несколько месяцев подряд. Худшее время ты выбрала, чтобы угодить сюда, Лейла.

Впервые он называет меня по имени, и этому я, откровенно говоря, рада даже больше, чем могла бы ожидать. На душе становится чуть теплее. Почему-то даже такая крохотная перемена в отношении меня со стороны этого сурового человека, кажется мне огромным достижением. Идя за Рольфом след в след, как он учил меня, смотрю на скалы впереди, в которые упирается каменистая тропа, по которой мы идем, вижу полуразрушенные строения, здесь похоже раньше тоже добывали камни. Представляю себе, как вся пустошь будет погружена во мрак, и как свет будет исходить только от разломов в земле, из которых вырывается опасное оранжевое свечение и тучи пепла. От открывающихся передо мной воображаемых картин, меня охватывает озноб и я обнимаю себя за плечи.

— Что за мракоплавы, о которых все говорят? — спрашиваю я, чувствуя, однако, что от этой информации мне явно не станет уютнее. Личинок этих существ я уже видела и мне они совсем не понравились.

— Сложно объяснить, что это такое, пока сама не увидишь, — туманно говорит Рольф. — но если посчастливится увидеть, то это будет, скорее всего, последним, что тебе доведется увидать в своей жизни. Они вылезают из самых темных разломов. Передвигаются с огромной скоростью и стоит тебе немного замешкаться, как они утащат тебя за собой в свое логово, предварительно истыкав острыми, как ножи конечностями.

Я опасливо оглядываюсь по сторонам, чувствуя, как меня захватывает ужасный страх. Если есть такие существа, то почему их никто не боится, и все просто так расхаживают здесь…

— Сейчас они не появятся, можешь не озираться, — продолжает Рольф. — Им нужна полная тьма. Тьма — это их царство. Когда наступит ночь, настанет их время. Сегодня они впервые за полгода проснутся, чтобы найти кого-нибудь живого…

Идя вслед за примолкшим Рольфом, я дрожащей рукой сжимаю то место, куда спрятала розовый камень. Не знаю, кажется ли мне это, но ощущение такое, словно он отгоняет ужас, постепенно охватывающий меня, когда я с суеверным страхом засматриваюсь на огромные зияющие чернотой трещины в земле.

— Смотри под ноги, — говорит Рольф и дергает меня, когда я спотыкаюсь и едва не падаю.

— Далеко они бы тащить его не стали, — задумчиво говорит Рольф, глядя по сторонам. — Но где же он…

— Кажется, я вижу, —

Рольф вглядывается туда, куда я указала и долго смотрит.

— Верно, у тебя хорошие глаза, — наконец говорит он, — пепел еще не успел испортить их.

Мы осторожно спускаемся вниз по камням и старательно огибаем бездонную трещину в земле, через которую нельзя было бы перепрыгнуть даже с разбега. Старика положили, судя по всему, совсем близко к ней из соображений специфического чувства милосердия… Когда мы приближаемся, куча драного тряпья, в которую он замотан, вдруг начинает шевелиться. Я вижу, что человек пытается встать, но у него это не выходит. Он лишь отползает на пару шагов назад и стонет от ужаса.

— Не бойся, Спаркс, — говорит участливо Рольф, подходя ближе. И тут старик поднимает голову и я вижу его лицо. Оно все покрыто трещинами, словно на иссушенном теле пустыни, а из этих трещин сыпется тонкая черная пыль, как и из уголков глаз, затянутых серой пеленой…

Он что-то хрипит и мне приходится очень сильно прислушаться, чтобы разобрать его речь.

— Рольф, это ты, старина?

— Я, принес тебе воды, друг, — говорит Рольф и отвинчивает крышку фляги, а потом дает обессиленному старику выпить.

— Не боишься заразиться черной хворью? — уже более внятно говорит старик.

— Она незаразна, — отмахивается Рольф.

— Кто знает… Кто знает… — протягивает старик. Рольф складывает камни так, чтобы старику было удобно опереться и помогает ему сесть.

— Я чувствую, ты пришел не один. — Со мной Лейла, новый член нашего отряда, я говорил тебе о ней вчера.

— Красивое имя.

Я подхожу ближе.

— Хоть и не вижу ее, но чувствую, что от нее исходит какое-то сияние… Она принесла с собой камни?

Я сжимаю складку на одежде под которой камень и чувствую его нетерпеливую пульсацию , которая как будто требует что-то. Неужели старик почувствовал камень каким-то образом?

— Нет, Спаркс, камней у нас, к сожалению, нет… — отвечает Рольф, а я вытаскиваю из кармана хлеб и орехи и вкладываю старику в трясущиеся ладони.

— Это вам, — говорю я, — подкрепитесь, если можете есть. — Спасибо, я действительно голоден, — говорит он слабым голосом и принимается кусать хлеб.

— Жаль, что нет камней, мне бы пригодился один, другой, чтобы разогнать тьму.

Он бормочет что-то еще, как будто впадая в бессознательное состояние, а потом вздрагивает, как будто что-то изнутри заставляет его проснуться.

— Мы заберем тебя отсюда, — говорит Рольф, — когда Спаркс принимается жевать хлеб.

Но тот лишь мотает головой и горько улыбается одними губами.

— Мой час пришел, друг. Куда ты меня потащишь? Мой отряд от меня отказался, меня уже вычеркнули из списков. Часы мои сочтены. Пусть уж лучше меня быстро убьют эти твари, чем ждать, когда черная хворь полностью разрушит мое тело и рассудок.

— Я отнесу тебя в тоннели, ты сможешь там жить, я буду приносить еду, а потом, когда ты поправишься, сможешь вернуться…

— Рольф, успокойся, мальчик, — обрывает его старик. — Я уже все сказал. Пусть люди и жестоки, но они приняли верное решение и я их даже поддерживаю, поэтому я не сопротивлялся, когда меня сюда тащили, да и не смог бы, если бы даже хотел.

Вопреки его словам, я чувствую, как дрожит его голос от страха.

Старик издает нервный смешок, и его голова, обрамленная длинными седыми волосами, подергивается.

— Рольф рассказал мне, что ты беременна, Лейла, — говорит Спаркс и переводит взгляд невидящих глаз на меня.

— Да, — говорю я.

— Выходит, ты, беременная, оторвала еду от себя, от своего ребенка и поделилась со мной, человеком, которого даже не знаешь… Ты либо безумна, либо, твое сердце чище золота…

— Кто мы такие, если не будем делиться? Даже животные знают, что такое милосердие, — говорю я, пожимая плечами.

— Знал я одного человека, который когда-то говорил так же, — задумчиво говорит старик. Но жизнь с тех пор сильно потрепала его душу и тело. Возможно, мне и стоило тогда послушать его и бежать вместе с ним, но он не сумел меня уговорить. Теперь же душа его твердая, как камень. Как жаль, что и с тобой это случится, Лейла.

Он находит мою руку и сжимает ее. — Я боялся потерять свою жизнь, когда был шанс убежать отсюда, но как выяснилось позже, эта жизнь вовсе того не стоила. Уж лучше умереть, стараясь обрести свободу, чем жить рабом.

— Вы говорите про Сайруса? — спрашиваю я осторожно. При упоминании этого имени старик весь как будто подбирается.

— Да, — более ясным голосом, чем прежде, отвечает он. — А ты уже успела познакомиться с мерзавцем?

— Я говорила с ним, но он…

— Сайрус мне задолжал, — перебивает меня старик. — Задолжал две жизни. Ведь я вытащил юнца с того света дважды. Что же, за годы он успел забыть о долге, а ты ему напомнишь. Мое последнее желание. Его жизнь за две жизни, твою и Рольфа, единственных людей, кто был добр ко мне в день моей смерти. Когда увидишь Сайруса снова, скажи ему одно лишь слово. Он поймет.

Старик показывает жестом, чтобы я наклонилась поближе.

— Кархан — клятва на крови и пепле. Повтори и запомни.

— Кархан, — говорю я.

— Когда он услышит это слово, даже ценой своей жизни он обязан попытаться вытащить вас отсюда.

Лейла

— Обыск! Обыск! Со всех сторон доносится шёпот, и весь барак постепенно приходит в движение. Сначала голоса звучат тихо, но постепенно шёпот переходит в гомон.

Я с тревогой оглядываюсь по сторонам. Надзиратели ходят между рядами и скидывают на пол ветхие матрасы.

— Если что-то припрятала, самое время куда-нибудь скинуть, — бросает мне шёпотом Лира, слезающая с верхнего яруса. Я ещё не успела проснуться и лихорадочно соображаю, что мне делать.

Вслед за Лирой торопливо слезаю с койки и вижу, как скидывают матрас Маргула и просвечивают его специальным артефактом — чем-то вроде серебристого креста, который издаёт высокий писк, если рядом с ним оказывается камень силы. Я видела такие раньше: в академии мы использовали их для определения степени чистоты и наполненности тирса.

— Закрой рот, — рявкает Гарт и хватает Маргула за воротник. — Снимай одежду.

— Может, тебе ещё станцевать? Я вольный и подчиняться…

— Без разговоров. Мне плевать, какой ты. Если хочешь и дальше работать здесь, будешь делать то, что говорят. А если ещё раз позволишь себе спорить, я ведь могу и по-плохому. Скажу, чтобы танцевал, — будешь танцевать.

Последние слова Гарт произносит, сжимая зубы, и я вижу, что даже безмозглого Маргула, до которого всегда всё доходит с трудом, пронизывает настоящий страх.

— И вы все тоже: скидывайте одежду и бросайте в кучу. Мне некогда возиться с каждым.

Слышится сдавленный ропот. Грубые руки одного из надзирателей толкают меня вперёд, так что я чуть не падаю; лишь в последний момент меня подхватывает крепкая рука Лиры.

Она быстро стягивает с себя одежду и бросает её в общую кучу. Её примеру следуют и остальные. Люди недовольны, но выполняют приказ безропотно, словно овцы. А что остаётся делать?

Я дрожащими пальцами расстёгиваю пуговицы и стягиваю с себя верхнюю куртку, покрытую слоем затвердевшего пепла, потом — клетчатую рубаху. Стараюсь не глядеть по сторонам, чтобы не ловить взгляды окружающих. Мне кажется, что все смотрят на мою наготу, и от этого внутри меня поднимается возмущение, злость и чувство абсолютного бессилия.

Гарт подходит ко мне и прикасается своими грязными пальцами к моему обнажённому животу, отчего по всему телу пробегает ледяная дрожь. Я всё ещё не поднимаю глаз и вижу лишь его тяжёлые ботинки и волосатые руки.

— До чего же уродливо выглядят беременные, — бросает он. — Этот живот, словно ты проглотила арбуз. Удивительно, что некоторые тут хотели бы тебя поиметь даже в таком виде. Да, Маргул?

Я делаю глубокий вдох и выдох, лишь бы ничего не ответить ему. Нужно просто потерпеть, переждать, сделать вид, что меня здесь нет. Сделать вид, что всё это происходит с кем-то другим. Вонь десятков немытых тел и грязной одежды, запах гнилого лука, что источает рот Гарта. Не меня трогают эти пальцы, не со мной он говорит…

Я слышу писк артефактов, которыми надзиратели водят по куче с одеждой, и зажмуриваюсь. Они нашли.

— Похоже, кто-то любит немного припрятать себе в карман, — говорит Гарт, отходя от меня и принимая из рук своих помощников несколько камней.

— Тут и синие, и зелёные. И даже красные… А это что?..

Моё сердце колотится, и перед глазами проносится вчерашний вечер. Умирающий старик Спаркс и слёзы в его незрячих глазах, поражённых болезнью.

Сколько Рольф ни уговаривал его, старик только бранился, наотрез отказываясь от всех предложений спасти его. В конце концов Рольф разозлился, выругался и пошёл обратно к баракам, проклиная во весь голос упрямого старика.

Я же задержалась на минуту. — Уходи, Лейла, быстро, — сказал он, — мало времени, скоро наступит первая ночь, и тебе лучше быть в бараке, под защитой света. Я встречу смерть достойно…

Как бы ни храбрился Спаркс, я чувствовала в его голосе дрожь, сотрясающую его тело. Я оглядела каменистые скалы, разломы в земле, зияющие чернильной пустотой: стоило только бросить туда взгляд, как в сердце словно заползал холод. Там, в глубине, жили существа, ужаснее которых нет ничего, и совсем скоро они придут, чтобы забрать старика. А мы ничего не можем сделать… Или… всё-таки кое-что я сделать могу?

В эту минуту, повинуясь какому-то странному наитию, я быстро, пока не видит Рольф, вытащила из скрытого места под швом чудесный розовый камень, покрытый грязью, и вложила его в дрожащую руку старика, а потом сжала его ладонь.

Помня о том, как реагировали на камень личинки мракоплавов, я мгновенно рассудила, что, возможно, камень как-то поможет Спарксу пережить появление взрослых особей, отгонит их. И как ни жаль мне было расставаться с розовым камнем, я почему-то знала, что так будет правильно.

Тепло, которое, оказывается, сопровождало меня всё это время, пока камень был со мной, незримо окутывая меня, сразу же исчезло, как только камень перешёл в ладонь старика. Я поёжилась, обнимая себя за плечи.

— Что это? — Камень, — сказала я. — Чудесный розовый камень, каких никто не видел. Он может светить очень ярко. Когда почувствуете, что настала самая страшная минута, сотрите с него грязь, и он засияет, разгоняя мрак…

— Розовый камень? Не бывает розовых камней, девочка моя, — сказал старик, — но я чувствую его тепло, странное тепло…

— Мы придём завтра и принесём вам еду, — сказала я и, сжав на прощание руки старика, поспешила вслед за Рольфом.

— Можешь одеваться, — из воспоминаний меня выдёргивает грубый голос Гарта. — Брайс хочет тебя видеть.

Я бросаюсь к куче вещей и, быстро найдя свои, торопливо натягиваю их.

— Все, у кого нашли камни, — на неделю отправляются на девятый уровень, — с улыбкой говорит Гарт, подбрасывая на ладони сияющие разноцветные камни. — Надеюсь, вы там не подохнете, поганые воры. Хотя твою мерзкую рожу, Маргул, я бы видеть больше не хотел. Если тебя там сожрут или тебя завалит, я буду только рад.

Возмущение Маргула я уже почти не слышу, потому что меня, подгоняя и прикрикивая, гонят к выходу.

— Поживей, брюхатая, капитан не любит ждать, — рычит Гарт, толкая меня в спину.

Ариана

— Стоит отметить, что твоя предусмотрительность оказалась весьма кстати, помощник. — Голос отца звучит так тепло, что я на мгновение даже ощущаю укол ревности. Но тут же беру себя в руки. Я же всегда только этого и хотела: чтобы отец ценил Дария высоко, чтобы Дарий бывал у нас дома как можно чаще, а в будущем, кто знает, если отец сочтёт возможным возвысить моего любимого и согласится на то, чтобы он претендовал на мою руку и сердце.

Мои желания, как всегда, сбываются, только, похоже, не так, как я представляла себе… Почему же с каждым днём Дарий, вместо того чтобы быть ко мне ближе, всё дальше от меня, несмотря на то что уже почти каждый день он обедает у нас дома, и отец смотрит на него с такой теплотой и даже уважением, с каким никогда не смотрел на своего бывшего помощника, Гариуса?

В голове вспыхивает

— Я исходил из совсем других побуждений, магистр, — голос Дария выталкивает меня из страшных воспоминаний, и я открываю глаза, в первое мгновение не совсем понимая, где нахожусь. Ослепительная белизна обеденной скатерти, сверкающее серебро приборов, тихие слуги, подливающие вина.

— Из каких же? — с досадой спрашивает отец. По его голосу я чувствую. что он недоволен Дарием сегодня, как будто тот сделал что-то не так.

Дарий морщится, разрезая сочный стейк. Я смотрю, как мясо выделяет розовый сок, и мне отчего-то становится дурно. Вспышкой возникает перед глазами лицо Гариуса в последний момент перед его смертью. Доверчивый дурак, влюбленный и жалкий коротышка, он сразу же явился на мой зов, прибежал как верный пес, счастливый, радостный. Только счастье его длилось недолго...

— Ни к чему разбрасываться ресурсами, когда они так нужны Зантии. Смертная казнь дала бы только облегчение этой черной душе. Она должна заплатить за то, что сделала. На отправку потребовалось три сотни камней. Сколько бы она ни прожила там, в пустоши, она соберет больше тирсов. А они нам нужны сейчас, как воздух.

Отец бросает взгляд на меня, будто боится, не скажет ли Дарий чего-то, что моим ушам не следует слышать.

Знал бы он, что мне известно куда больше об их общих делах. Знал бы он хотя бы десятую часть того, что мне приходится делать, чтобы не упустить сердце Дария. И одна из таких вещей — подслушивать их приватные разговоры в кабинете отца.

Меня только смешат эти его попытки говорить обтекаемо, не упоминая имён и сути тайных дел, которые они творят.

Морщина на лбу отца немного разглаживается. Похоже, он решает сменить гнев на милость.

— Иногда, глядя на тебя, помощник, я думаю о том, что даже мне стоит поучиться у тебя твёрдости и умению ставить дело выше личных мотивов. Ты опасный человек, мой юный друг. Не хотел бы я такого врага.

— У меня нет врагов, магистр, — спокойно отвечает Дарий и останавливает на мне свой взгляд. Эти глаза… как же они действуют на меня. Каждый раз, до сих пор, меня словно ударяет молния. Вспоминаю его поцелуи и шёпот, редкие минуты близости, каждую из которых я делила на тысячу драгоценных отрезков, чтобы потом вспоминать, дразня себя без остановки.

С тех пор как Лейла, наконец, отправилась туда, где ей и место — в пепельную пустошь, сердце Дария словно превратилось в лёд. Если раньше его взгляд пленил, то теперь он сокрушает, заставляет падать на дно отчаяния, вызывает жестокое чувство неуверенности. Он не гонит меня, но и не зовёт. Он не ищет встречи, но и не против, если я прихожу. Ему как будто всё равно.

Я хочу выскочить из-за стола прямо сейчас, лишь бы не слушать, как они говорят о его жене. Почему они вспоминают её? Ведь она — это прошлое. Её больше нет. Её имя нужно забыть.

Я была уверена, что если сделаю, что нужно, если расскажу на суде то, что сказала, , то навсегда забуду ее имя и все, что с ней связано. Я пошла на риск, подыграла Дарию, солгала перед высоким судом, сделала все, как нужно, и что я получила взамен?

Лишь презрение.

— Важно понять, как мы будем действовать дальше. Нам стоит обсудить это до заседания совета.

Отец вытирает рот салфеткой и встаёт из-за стола. Теперь они пойдут в кабинет и будут обсуждать вопросы без стеснения. А я пойду подслушивать, хоть меня и тошнит от одной мысли о Лейле. Но я должна узнать, в чём дело, почему о ней вспомнили.

— Ариана, — обращается ко мне Дарий, вставая, и делает лёгкий поклон. — Был рад разделить с вами трапезу.

Улыбка появляется на его лице, и я ловлю её, как жаждущий воды в пустыне пьёт из колодца, что так долго искал. Знаю, что эта улыбка не для меня, а напоказ, для отца, но всё равно принимаю её на свой счёт. Глупая, жалкая, смешная…

— Мне тоже, Дарий, как всегда, очень приятно было видеть вас, — отвечаю, не поднимая глаз. Лучше не смотреть больше, не ловить его взгляд, мне на сегодня достаточно страданий. Но не удерживаюсь и смотрю.

Когда их шаги стихают, я поднимаюсь и тихонько иду следом. Щелчок тяжёлой двери отцовского кабинета. Жужжание артефакта, создающего сферу непроницаемости. Отец предусматривает всё. Никто не подслушает их тайных разговоров. Никто бы не смог. Но никому бы и не удалось подобраться к великому магистру, кроме его любимой дочери.

Сейчас всё, что мне нужно, — быть на расстоянии нескольких метров от нитей, вшитых в рукав пиджака моего отца. Теперь сквозь любые стены, охранные артефакты и сферы безмолвия я могу прослушивать всё, о чём он говорит, стоит мне только направить в эти тончайшие золотые нити немного моей силы.

Не будь я его дочерью, он бы, конечно, учуял легчайшее, невероятно тонкое воздействие, но отпечатки наших с ним магических полей слишком схожи.

— Раз все так сложилось. Мы должны отправить кого-то, чтобы изъять дитя. Сделать это нужно как можно быстрее, — нетерпеливый голос отца. — Я не могу посвятить тебя во все тонкости, но это очень важно. Мы не можем потерять эту возможность.

— Я понимаю, магистр. Придётся дождаться, когда отступница разродится, — голос Дария.

— Я попрошу капитана Брайса присмотреть за ней, пока до пустоши доберётся мой человек: ему как раз нужно кое-что забрать. Всё, что нам нужно, — это лишь кровь, мальчик мой, — в голосе отца звучит улыбка и необычная теплота. Я рад, что мы с тобой понимаем друг друга.

— И как долго этот человек будет добираться? — задумчивый голос Дария. — Время не ждёт. Я бы, если вам будет угодно, отправился туда сам, если позволите. Я могу активировать артефакт прямо на месте, если Лейла ещё жива.

— Твоя сила погаснет почти сразу, стоит тебе ступить на эту проклятую землю, Дарий…

Дарий собрался в Пепельную пустошь, чтобы

Голоса отца и Дария тут же смолкают, и я слышу шаги — успеваю в последний момент ускользнуть и не попасться отцу на глаза.

Быстро прохожу в свою комнату и запираю дверь, потом прижимаюсь к ней спиной, тяжело дыша. Нельзя допустить, чтобы он отправился туда. Что, если увидев ее ребенка он простит ее несмотря на те злодеяния, что совершила эта лживая поклонница темных сил? Меня трясет крупной дрожью от одной мысли об этом. Не даром он так изменился, не даром так охладел ко мне, как только ее осудили. Что если он уже пожалел о том, что вывел ее на чистую воду, что если он хочет вернуть ее?

До боли сжимаю кулаки и закусываю губу.

Нет, Дарий, я тебя не отдам...

Лейла

Капитан сидит в одиночестве за столом, сервированным на две персоны. Аппетитная яичница, от которой ещё идёт пар, сводящий с ума запах кофе и тонких ломтиков жареного мяса, — всё это заставляет меня сглотнуть, с трудом подавляя болезненный спазм голода в животе. Почти всю вчерашнюю еду я раздала, и только теперь понимаю, насколько же я по-настоящему голодна.

Служанка, пожилая сухая женщина, суетится вокруг стола, сервируя его так, как это делают в богатых домах. В чём капитан себе не отказывает, так это в комфорте, очевидно. И зачем он меня пригласил? Поиздеваться, продемонстрировав то, как сильно отличается жизнь каторжников от того, как живёт начальство? Ну что же, если так, то у него получилось.

Я отворачиваюсь от аппетитных яств и устремляю взгляд в окно, на сумрак пустошей. С высоты башни всё внизу кажется маленьким и незначительным. Я вижу вереницы старателей, спешащих в тоннели, вижу подгоняющих их надзирателей. Рудники копошатся, как разворошенный улей, а люди в нём не больше, чем насекомые. Эта мысль заставляет меня съёжиться.

— Отсюда всё видится иначе, — наконец говорит Брайс. — Поначалу этот вид даже захватывает: глядя отсюда, можно возомнить себя богом или иным высшим существом, управляющим простыми смертными. Но со временем, когда идут годы и ничего, кроме этого, ты не видишь, душа выцветает и как будто блекнет, поглощённая рутиной каждого дня, который дьявольски похож на предыдущий. Богом быть скучно. Об этом никто и никогда не предупреждает.

Я молчу, лишь сжимая пальцами грубую ткань и стараясь не обращать внимания на запахи. Живот скручивает так, что из глаз почти льются слёзы. Я здесь, похоже, чтобы капитан мог выговориться. Но что же с тем, кто должен составить ему компанию в этом завтраке?

Пытаюсь найти то место внизу, где мы с Рольфом вчера нашли Спаркса, но отсюда его не видно. Всё загораживают острые зубья скал, а разломы, чернильно-чёрные, отсюда видятся как сеть тонких нитей, опоясывающих почти всю пустошь, насколько хватает глаз.

— Что же вы стоите? Присаживайтесь, — капитан держит в руке нож и небрежным взмахом указывает мне на кресло напротив.

Я вопросительно смотрю на него. Но не сдвигаюсь с места. Похоже, он не просто решил поразвлечься — он решил поиздеваться.

Я сажусь напротив тарелок с едой и стараюсь не вдыхать пьянящий аромат кофе. Кладу руки на стол и сжимаю их что есть сил, потом вижу, насколько они грязны, и замечаю, что на белоснежной скатерти остаются пятна. Тотчас убираю руки, обнимая живот.

Этот человек в любой момент может приказать сделать со мной всё, что угодно. Власть, которой он тут обладает, — безгранична. Я помню об этом и не обольщаюсь. Хоть мне и хочется накинуться на еду, которая стоит передо мной, я себя сдерживаю, зная, что это может быть ловушкой или жестокой шуткой.

— Так вы что же? Не голодны? В наших пищевых бараках теперь так хорошо кормят? Нужно будет поднять жалованье поварам… — нарушает он мои тревожные размышления.

Я вздёргиваю голову и смотрю ему в глаза.

— А вы предлагаете мне еду? — осторожно спрашиваю я.

— Ешьте, — его губ касается лёгкая улыбка, так странно выглядящая на его сером лице, будто впитавшем в себя пепел. — Вам ведь надо есть за двоих, в вашем положении.

— И вы не брезгуете? Помнится, в прошлый раз вы даже стакан выбросили, из которого я пила.

Голос мой звучит тихо, но твёрдо. Что бы он ни задумал, я не покажу ему свой страх, голод или что угодно, что заставило бы его думать, будто он и вправду бог.

Брайс в ответ на это издаёт смешок. Он не сводит с меня пристального взгляда серых глаз, словно пытается во мне что-то разглядеть под слоями грязи и пепла.

— Свою брезгливость я как-нибудь переживу, — он снова делает предлагающий жест. — Ну же. Думаю, вы давно не ели ничего подобного.

Я осторожно беру в руку нож и вилку, отрезаю кусок дымящейся яичницы с настоящими помидорами. Незаметно для себя, словно в каком-то забытьи, разделываюсь со всем, что стоит передо мной, пока не натыкаюсь на взгляд Брайса, глядящего на меня так, словно я сделала что-то забавное. Конечно, он попросит взамен о чём-то. Иначе и быть не может.

— Спасибо, — говорю я и осторожно кладу приборы на стол. Отпиваю кофе — и тут же в голове словно взрывается целая вереница воспоминаний о прошлой жизни. Это одновременно причиняет боль и даёт тепло, которого я так давно не испытывала.

Похоже на настоящее издевательство. Зачем он это делает?

— Видите, я не такой уж злой бог, — говорит он, пока служанка суетливо убирает посуду. Я вижу пятна, оставшиеся на скатерти от моих рук.

— Не переживайте, — он перехватывает мой взгляд, — пепел тут повсюду, как и грязь.

— Почему вы позвали меня? — спрашиваю я, решая не мучиться догадками и прямо озвучить вопрос.

— Потому что мне любопытно. В вашем досье написано, что вы имели дело с чёрными практиками. Мне было бы очень интересно послушать об этом. Вам ведь наверняка есть о чём рассказать.

— Если я скажу вам, что не совершала того, в чём меня обвиняют, вы ведь всё равно не поверите?

— Отсюда не возвращаются, Лейла, —

Повисает долгая пауза. СЛужанка подливает кофе, потом собирает со стола грязные тарелки и приборы. Брайс словно ждет, кгда та выйдет, и стоит ей закрыть за собой дверь, он подается вперед и тихо, но настойчиво произносит, глядя мне прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне о черных камнях.

От его слов я вздрагиваю, и он это замечает. Отвожу взгляд в сторону — на древнюю карту, на которой, похоже, изображены рудники, какими они были в прежние времена.

— Я не знаю ничего о чёрных камнях, — говорю тихо, но твёрдо.

— А в сообщении, которое я получил за час до вашего прибытия в Пустоши, сказано обратное.

— Что бы там ни было сказано, я ни в чём не виновата. Я не делала того, в чём меня обвинили, и рассказывать мне нечего, — на этот раз я смотрю в его серые глаза, но он лишь молча качает головой. Кажется, он разочарован и даже расстроен. — Если бы не ваше упрямство, я бы, возможно, мог вам помочь, — он встаёт из-за своего кресла и подходит ко мне, а я остаюсь сидеть, не зная, что мне делать. — Но я не могу помочь, если не знаю, что именно вы совершили.

Вспышкой в голове проносятся воспоминания о том самом дне, когда я единственный раз видела чёрный камень. Вспоминаю его странную силу, которая будто пытается впитать в себя весь окружающий свет. Повисает долгая пауза, и наконец я тихо, словно против собственной воли, говорю, пытаясь преодолеть спазм в горле:

— Я видела чёрный камень лишь раз — в день, когда меня отправили на суд. Это всё, что я могу сказать. Меня оклеветали, и я не знаю зачем… не знаю. Кто-то очень хотел, чтобы я оказалась здесь, кто-то очень хотел завладеть тем, что принадлежало моему роду.

Перед глазами проносится всё, что случилось со мной за последние дни. Прошло не так много времени, но кажется, будто целая жизнь. Я не буду плакать перед этим человеком. Ни перед кем я больше не буду плакать, обещаю себе твёрдо. Стискиваю зубы, а внутри разливается горе, которое, казалось, притупилось за последние дни из-за бесконечной усталости, страха и боли. Моя семья, дом, будущее, любая надежда на счастье — всё осталось там, в том мире, который теперь кажется лишь сном.

Я чувствую, как на мои плечи ложатся руки Брайса и вздрагиваю, не зная, что будет дальше. Что у этого человека в голове? Что он от меня хочет? Зачем ему знать о чёрных камнях? Ведь они запретны.

— Сколько башен в Каменной Короне? — слышу его вопрос словно через туман.

— Пять, — отвечаю я неровно.

— Назовите их. — Красная — башня огня: энергия, сила и преобразование. Синяя — башня воды: исцеление и жизнь. Зелёная — башня земли: стабильность, природа и защита. Фиолетовая — башня воздуха: движение и магия ветра.

Вспоминаю, как выглядят башни Академии, которые я видела тысячи раз. Высокие шпили достают до неба, вонзаясь в облака. Башни, сосредоточившие в себе свет, силу, всю мудрость и знания Зантии. — Что же вы остановились, Лейла? Ведь есть ещё одна башня. — Башня погасшего света, — заканчиваю я, и перед глазами, словно наяву, встаёт пятая башня — стоящая в самом центре, будто скрытая. Башня, в которую запрещено ходить. Башня, покинутая столетия назад из-за катастрофы, случившейся там…

Брайс издаёт смешок и сжимает мои плечи. — Вам никогда не казалось это забавным? В самом центре, в самом сердце столицы, на самом видном месте, находится то, чему никто не знает названия. А если и знает, то боится сказать. В самом центре — то, о чём люди даже боятся думать. Смотря на Академию, люди словно стирают эту башню из своего восприятия. Но она всегда там. Она выше всех остальных, её не укрыть, не вычеркнуть. Признаться, когда я впервые увидел Академию, я смотрел только на Чёрную башню — она потрясла меня, ошеломила, испугала. Но местные… вы как будто смотрите насквозь, будто её нет вовсе, и называете её Башней погасшего света. Но где нет света? Скажите мне.

— Во тьме, — наконец говорю я.

— Вот именно. Её стоило бы называть Башней тьмы. Но я уверен, что вы никогда не слышали, чтобы её так называли. Каждая башня служит определённой цели, думаю, вам это известно не хуже, чем мне. Но какой цели служит башня мрака? Вы не задумывались об этом? Какие сказки рассказывают вам на этот счёт?

— Когда-то она объединяла в себе все цвета, до катастрофы, когда величие Зантии было неизмеримо выше, и каждый обладал даром, а не только избранные.

— Это написано в учебниках, Лейла. Но я уже давно подозреваю, что это ложь. Эта башня связана с черными камнями.

В его голосе звучит такая горячность, что мне становится страшно. Руки его сжимают мои плечи всё сильнее, мне уже больно.

— Вы ошибаетесь, капитан. Если бы это было так, все давно бы знали об этом. Чёрная магия запретна, она ввергает душу во мрак. Любой, кто касается её, будет навечно проклят. Не может быть, чтобы в Каменной Короне была целая башня, служащая чёрной магии. В этом нет никакого смысла.

— А что, если кто-то хочет, чтобы все так думали?

Брайс, словно опомнившись, наконец, убирает руки и отходит к окну. Теперь он стоит ко мне спиной.

— Мне известно одно — лишь раз мельком я видела черный камень и вот куда меня это привело. — говорю осторожно, пытаясь понять, чего же он всё-таки добивается.

Комната погружается в молчание, а потом Брайс снова начинает говорить, и говорит он таким голосом, словно каждое слово даётся ему с трудом: — Сегодня пришло сообщение о том, что мне отказывают в увольнении. Я буду вынужден провести здесь ещё один цикл, а это три года. Ещё три года я не увижу сына, три года не увижу солнца. Проклятье, а я уже и забыл, как оно выглядит. Они повышают мне жалованье… Но будь прокляты эти деньги. Зачем они мне? Для меня это такая же тюрьма, как и для всех вас. Я ненавижу

Я вижу, как его руки, заведённые за спину, дрожат и как он нервно дёргает головой, словно вспомнив о чём-то.

— Впрочем, вы, Лейла, не увидите солнца никогда. У вас нет никакой надежды, — говоря эти слова, он поворачивается ко мне. — Кроме одной. Если вы поможете мне, я сделаю вашу жизнь куда более сносной, и кто знает, быть может, я смогу вытащить вас отсюда…

Он быстро подходит к двери, ведущей на лестницу, заглядывает за неё, потом закрывает дверь и проворачивает ключ, а после идёт к шкафу и вынимает оттуда тяжёлую шкатулку. Капитан Брайс внимательно смотрит мне в глаза, а потом ставит её передо мной. — Я хочу кое-что вам показать. Думаю, вам должно быть интересно.

Я зажмуриваюсь, уже догадываясь, что там увижу, но всё ещё не веря, и качаю головой. — Откройте глаза, Лейла, не бойтесь.

Наконец, сделав усилие над собой, я открываю глаза. Целая пригоршня чёрных камней лежит на красном бархате внутри шкатулки. Они точно такие же, как тот, что я видела у Дария. Смотреть на них одновременно страшно и вместе с тем нестерпимо хочется коснуться их, и я поневоле тяну дрожащую руку вперёд. — Осторожнее, — восклицает Брайс, и я, усилием воли, останавливаюсь.

Брайс натягивает на руку перчатку, затем берёт один из камней и вертит его пальцами.

— Как вы думаете, Лейла, откуда они здесь?

— Я не знаю, — растерянно говорю я.

— Мы добываем их здесь. Они попадаются крайне редко, но если удаётся найти один-другой, тот, кто находит камень, умирает. — Спаркс… — шепчу я.

— Вы уже успели познакомиться с несчастным? Да, в последний раз их нашёл этот старик. И как вы думаете, куда потом направляются эти камни? — Уничтожаются… Их должны уничтожать…

Брайс уже откровенно смеётся, но его смех резко обрывается. Он сжимает камень в руке, словно пытаясь тщетно впитать его силу. — Они отправляются напрямую к светлейшему магистру Амонтису.

— Не может быть… Ведь он же член совета… — То, что позволено одним, не позволено другим. Я не осуждаю вас за то, что вы захотели воспользоваться силой чёрных камней. Теперь я начинаю кое-что понимать и, признаюсь, ваше появление здесь открыло мне глаза на многое. Я долго задавался вопросом, почему их не уничтожают, и теперь, кажется, знаю ответ. Мне только непонятно, зачем вы мне лжёте.

— Я сказала правду.

— Вы играете очень убедительно, Лейла, — говорит он. — Я почти верю вам, что вы не замешаны в чёрной магии. Но эта игра вам не на руку, поверьте. Скоро за камнями прибудет представитель Магистра, и тогда у вас не останется шанса помочь мне, а значит, вы станете бесполезны, и ваша участь будет решена.

— Что вы хотите сделать? — по спине пробегают ледяные мурашки, а в душу закрадывается страх. Взгляд Брайса в эту минуту кажется безумным.

— Я хочу, чтобы вы научили меня владеть этой тёмной силой. Я часами смотрю на эти камни и теперь точно знаю, что это единственный выход. Обрести могущество и разбить эти оковы, вырваться отсюда. Встать выше тех, кто считает, что может вершить чужие судьбы. Я знаю, теперь знаю точно, вижу это по вашим глазам, вы хотели того же, но не успели… Теперь же, вместе, мы сможем обвести совет вокруг пальца. Ваша сила и знания, кровь вашего рода и моё упорство, целеустремлённость и выдержка. Теперь я понимаю, почему они запрещают смотреть на них, почему запрещают всем говорить о них и бросают каждого, кто соприкоснётся с этой древней силой, сюда, лишая дара. Теперь мне это ясно. Я был слеп, но теперь прозрел.

Последние слова он говорит так быстро, словно боится, что не успеет всё выговорить. В глубине его серых глаз плескается безумие. Мышцы его лица дёргаются, будто он не управляет ими. Мне становится по-настоящему страшно. Я понимаю, что капитан Брайс безумен.

— Даже если бы я и знала как, — шёпотом говорю я.

— Послушайте. Послушайте же. За десять лет, что я здесь, я по крупицам собрал о них немного информации. Я слышал о том, как сила этих камней в умелых руках способна наделять даром владения стихиями тех, кто не получил такого дара при рождении, или усиливать слабо выраженный дар, как у меня. Я видел, как старатели, коснувшиеся их, перед самой своей смертью обретали дар, который, впрочем, тут же угасал, подавленный этим проклятым местом. Если вы сможете усилить мой дар, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам со своей стороны. Я знаю, что вы это можете. Я чувствую это.

Испуганная его напором, я встаю с места и стараюсь не смотреть на камни, лежащие в коробке, хотя их зловещая сила словно требует глядеть на них неотрывно. О чём он говорит? Чёрная магия? Он безумен?

— Никто не может наделить даром человека, который его лишён. Дар либо есть, либо его нет… Я не знаю, кто вам сказал, что такое возможно. Дар нельзя усилить никакой магией, я никогда о таком не слышала… Вам не стоит смотреть на эти камни, не стоит их касаться. Они опасны, они убивают, забирают силу, а не дают её, это знает каждый.

Он качает головой, разочарованный моим ответом. Потом кидает камень в коробку и с глухим звуком захлопывает крышку. Его лицо смягчается, и в нём почти не ощущается то безумие, что владело им минуту назад.

— Вам решать.

Я, будто неосознанно, делаю шаг к двери, но Брайс наступает, пока я не упираюсь в неё спиной.

Он нависает надо мной.

— Но я прошу вас, Лейла, подумайте о вашем будущем ребёнке. У вас нет шанса уберечь его. Они заберут ваше дитя, как только оно появится на свет, — мне уже сообщили о том, что скоро за ним прибудут… Подумайте, Лейла, хорошенько подумайте. Стоит ли платить такую цену за сохранение вашей тайны? Вы мне нравитесь, но я ничем не смогу помочь.

При словах о моем нерожденном ребенке я вжимаюсь в дверь, как будто если я сделаю это достаточно сильно, я смогу просочиться насквозь и убежать отсюда. Глупое детское желание. Бежать некуда… Я в ловушке, в западне. Если бы я могла сделать то, что

— У вас времени до завтрашнего утра, — шепчет он. — Дальше будет поздно.

Замок щелкает и Брайс проворачивает ручку двери, так, что я едва не падаю назад, утратив опору, но Брайс удерживает меня сильной рукой..

— Гарт, забери осужденную, — повышает он голос, — ей пора на рудники, десятый отряд наверняка выбивается из сил.

Лейла

Когда мы спускаемся по крутой лестнице, я несколько раз едва не падаю, поскальзываясь на неровных ступенях. Гарту, похоже, это доставляет особенное удовольствие. Он злобно смеется и толкает меня в спину снова и снова, пока мы, наконец, не достигаем выхода.

По его глазам я вижу: будь его воля, он бы с радостью исполосовал меня своим кнутом просто так, ради забавы. Но он сдерживается, потому что, похоже, капитан дал ему распоряжение обращаться со мной не слишком сурово.

— Не знаю, зачем ты сдалась капитану, но как только ему наскучит твоя компания, я поговорю с тобой как следует и узнаю, как тебе удается набирать столько камней. Из-за тебя у меня большой проигрыш, и не думай, что я оставлю это просто так.

Я отшатываюсь, когда он замахивается, чтобы ударить, но он лишь смеется, обнажая свои полусгнившие зубы. Порыв ветра взметает целую тучу пепла и бросает ему в лицо. Он отворачивается и разражается проклятиями.

В эту минуту меня посещает странное ощущение, что пустошь — моя союзница. Конечно, ощущение обманчивое, но эта иллюзия, возникшая на одно мгновение, успокаивает меня, и я перестаю дрожать от страха. И от Гарта это, похоже, не укрывается, что злит его еще больше.

— Похоже, сегодня пепельная буря сильнее обычной, а, Лордус?

Лордус, сидящий на ступенях, поднимает голову и окидывает меня взглядом равнодушных глаз.

— Похоже на то, — он поднимает шейный платок и натягивает его на нос. — А эта что тут делает?

— Капитану вздумалось с ней побеседовать, — пожимает плечами Гарт. — А по мне, так всё, что с ней нужно делать, — это как следует отхлестать.

— И что, ты теперь её провожатый, начальник? — я чувствую в голосе Лордуса злобную усмешку. Он встает и подходит ко мне, изучая меня, словно я какое-то любопытное насекомое.

Гарт злобно скалится и качает головой.

— Этого ещё не хватало... Чего уши греешь, брюхатая? — рявкает он. — Пошла отсюда! Или забыла дорогу до рудников? Могу помочь плеткой.

Он щелкает кнутом у меня над головой, и под хохот Гарта я разворачиваюсь и едва не бегу. Я еще долго чувствую их взгляды, сверлящие мне спину. Главное — не поворачиваться.

Сосредотачиваюсь на том, чтобы как можно внимательнее смотреть под ноги. Здесь, рядом с жилыми бараками, костееды не появляются. Насколько я успела узнать, их стоит опасаться дальше, по мере приближения к тоннелям. Но я уже поняла, что хорошо выработать привычку всегда внимательно смотреть под ноги. Однажды это может спасти мне жизнь.

Но пока я всматриваюсь, перед глазами, на фоне неровной дороги, покрытой пеплом, так и стоит лицо Брайса. Всё, о чем он говорил, — чистое безумие. Он действительно обезумел, если решил, что силу черных камней можно использовать, чтобы выбраться отсюда.

Если хоть кто-то узнает, что он задумал, он окажется среди заключенных и будет добывать камни, как все остальные. Но, насколько я поняла, его ничуть не страшит эта перспектива. Отчасти я понимаю его. Любой человек, пробыв здесь даже пару дней, почувствует полное опустошение. А он провел здесь уже десять лет, и пусть не в качестве старателя, а в качестве главы рудников, но разве от этого намного легче?

Я поднимаю глаза на тяжелое темное небо, которое словно высасывает даже самые малейшие капли радости, и понимаю, что свести с ума эта картина может даже сильного человека. Может быть, капитан не такой уж плохой человек, и в другой ситуации мне было бы даже жаль его. Но теперь я понимаю, что мой единственный вариант — это попытаться добиться любой возможной выгоды для себя из его странного желания.

Если он считает, что я способна подчинять силу черных камней, то что же, мне следует подыграть ему. Возможно, это даст мне хоть какой-то шанс на то, чтобы не сгинуть в этом проклятом месте. Хотя одна лишь мысль об этих ужасных камнях вселяет в меня ужас. Последнее, чего я бы хотела, — увидеть их снова.

Его слова о том, что камни отправляются напрямую магистру Амонтису, до сих пор не укладываются у меня в голове. Разве может этот человек, который всегда был таким приветливым, когда я бывала в гостях у Арианы, быть тем, кто по-настоящему использует черную магию?

Может. Ведь Ариана смогла солгать на суде, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Она была так убедительна, когда произносила свою речь, что я сама бы поверила ей, если бы речь не шла обо мне...

Ветер поднимается всё сильнее и бросает пепел и мелкую каменную крошку мне в лицо, как будто противясь тому, чтобы я шла к тоннелям.

Оборачиваюсь назад и вижу, что Гарта уже не видно. Ветер разгоняет тучи пепла, кое-где превращая его в закручивающиеся смерчи. Глаза нестерпимо режет, а каждый вдох приходится делать, когда ветер чуть затихает, чтобы не надышаться тонкой взвесью. Осознаю, что я здесь, среди опустевших бараков, совершенно одна.

Поглядываю на еле виднеющиеся скалы вдалеке и испытываю жгучее желание свернуть с дороги и направиться проведать старика Спаркса прямо сейчас. Хоть я давно не верю в чудеса, но почему-то внутри у меня теплится надежда, что странный розовый камень, который я оставила ему, каким-то образом избавит его от той ужасной участи, которая была для него уготована.

Надежда. Надежда никогда не угасает, но как же часто приходится обманываться, уповая на неё.

Можно было бы дождаться Рольфа и пойти с ним вместе вечером, но что, если старик выжил, возможно, ему нужна помощь прямо сейчас.

Я быстрым шагом добираюсь до нашего опустевшего барака — все уже давно на рудниках. Ужасно хочется передохнуть здесь, под крышей, где в лицо не бьёт разъедающий пыльный ветер, но я делаю несколько глубоких вдохов и отбрасываю это малодушное желание.

Решительно

Дорогу я запомнила хорошо, так что быстро нахожу тропу, по которой мы вчера шли, несмотря даже на то, что видимость теперь всего несколько метров вперёд, а дальше всё скрывается в пыльных облаках.

Вот здесь нужно свернуть, обогнуть эту скалу, а дальше будет провал, через который нужно перешагнуть. Только не смотреть вниз.

Яркое розовое свечение я замечаю издали. Оно прорывается сквозь пыль и пепел, словно маяк. И исходит явно оттуда, где мы с Рольфом вчера оставили Спаркса.

Сердце с тревогой и затаённой радостью бьётся чаще. Неужели он жив?

Быстро ,Как могу, пробираюсь по каменистой поверхности вперед, внимательно следя за опасными трещинами в земле. Мне уже начинает казаться, что рядом с мерцающим розовым свечением как будто чей-то силуэт.

— Спаркс! — не могу удержаться и окликаю старика, сбивая дыхание.

Лейла

Но в ответ я ничего не слышу, кроме завывания ветра между скал и сводящего с ума звука мелких камешков, бьющих по грубой ткани моей одежды.

Ветер поднимается всё сильнее. Он как будто противится тому, чтобы я продвинулась дальше вперёд, туда, где розовое свечение разгорается всё ярче и ярче. Мне приходится пригнуться и закрыть руками глаза, оставляя только маленькие щёлки, чтобы иметь возможность видеть, что впереди меня.

Я делаю шаг, ещё один, а потом ещё, пока наконец не добираюсь до того самого места, откуда разливается сияние.

Вся земля вокруг как будто испещрена бесчисленным количеством надрезов, словно кто-то царапал неровную каменную поверхность равнины большими ножами. Или, возможно, это были когти? Нечто похожее я видела в тоннелях, тогда, когда забирала камень из стены.

Я вижу, как будто фигуру лежащего Спаркса в самом центре круга, а по сторонам разбросаны груды камней, которых здесь вчера точно не было. Я делаю ещё пару шагов вперёд и понимаю, что это вовсе не камни, а какие-то чудовищные существа. Острые когти, длинные зубы, страшные морды, застывшие, будто бы в крике.

Бежать!

Меня охватывает чудовищный ужас. Я уже разворачиваюсь, чтобы бежать прочь, но, как только порыв ветра взметает ещё одно облако пыли, я осознаю, что существа неживые. Их позы говорят о том, что последние мгновения своей жизни они встретили в ужасе.

Преодолевая отвращение, я вглядываюсь в застывшие фигуры. Существа эти размером с крупную собаку, но лапы значительно длиннее, и каждую венчают невероятно длинные, блестящие когти. Морды не похожи ни на что из того, что мне приходилось видеть ранее: узкие щели глаз, полное отсутствие ушей, а почти всё место на морде занимает огромная челюсть с рядами чудовищных зубов, острых, как ножи.

Осторожно толкаю киркой одну из фигур, и она с грохотом падает, рассыпаясь в разрозненную груду костей и угля. Неужели это и есть те самые мракоплавы, о которых говорил Рольф?

Здесь их не меньше дюжины. Их словно бы остановило что-то немыслимое, то, чего они не ожидали встретить, и как будто сожгло их в считанные мгновения.

Но где же Спаркс? Смело ступаю в центр круга. Убираю руки от лица, чтобы лучше разглядеть то, что передо мной. Теперь меня уже слепит не пыль, а нестерпимый яркий свет, который застилает мой взгляд.

Спаркса здесь нет. Никакого следа. Осталась только его изодранная одежда, ворохом лежащая на земле, а в складках лежит сияющий розовый камень, который я отдала ему вчера.

Розовый камень распространяет во все стороны успокаивающее розовое сияние. Я, как зачарованная, смотрю на него и вдруг осознаю, что биение моего сердца, отдающееся в ушах, совпадает с пульсацией камня.

Нагибаюсь и беру камень в руки. Теперь он совершенно чистый, гладкий, как будто вымытый, и за эту ночь словно стал тяжелее. Переливы внутри него так завораживают меня, что я вынуждена сделать усилие над собой, чтобы перестать вглядываться в чудесное свечение.

Меня посещает странное ощущение, будто камень живой и радуется моему возвращению. Как только мои пальцы касаются камня, он тут же сбрасывает яркость, и я чувствую, как тепло разливается по всему моему телу, словно камень всё это время желал поделиться со мной накопленной силой.

Что-то в нем за эту ночь изменилось.

Это похоже на то, как я раньше, когда ещё не была лишена дара, впитывала силу камней. Но теперь это ощущается иначе: если силу обычных камней нужно было вытягивать, то этот словно сам желает делиться со мной и охотно делится светом. Впрочем, природа этого света тоже иная, совершенно незнакомая. Дар мой по-прежнему заблокирован, резервуар силы всё ещё пуст.

Очень странно.

Ребёнок внутри как будто откликается на эту силу и начинает биться в живот ножками так сильно, как не бился прежде никогда.

— Всё хорошо, малыш, — говорю я, трогая живот. И сегодня, как это ни странно, чувствую, что надежды во мне куда больше, чем когда-либо за последние дни.

Я на всякий случай ворошу тряпки, но, разумеется, ничего не нахожу. Спаркс словно бы снял свою одежду, бросил здесь камень и ушёл. Но как это возможно?

Ветер, между тем, как будто постепенно начинает затихать. Я прячу камень на прежнее место, туда, где прятала его раньше, и меня снова окутывает сумрак пустоши, который теперь кажется мне почти чёрным после яркого и тёплого свечения камня.

Я ещё долго блуждаю между скал в поисках старика, но нахожу лишь груды камней и больше ничего. Я зову его, но ответом мне служит лишь завывающий ветер.

И когда я уже отчаиваюсь и возвращаюсь назад, я вдруг вижу на том самом месте, где лежала груда вещей Спаркса, человека.

Неужели это он? Моргаю, чтобы понять, не почудилось ли мне, и быстро иду туда.

Но когда я подхожу ближе, я понимаю, что это совсем не тот, кого я ожидала встретить здесь.

Он ворошит лохмотья старика своей белой тростью и оборачивается, когда слышит мои шаги. Голубые глаза даже в сумраке пустоши кажутся нестерпимо яркими.

— И почему я не удивлён, увидев тебя здесь, Валенс? — спрашивает Сайрус и поправляет свою маску.

Сайрус сразу узнает меня, несмотря на то, что моё лицо замотано, а я с ног до головы покрыта пеплом и сажей из-за бури. В его руке вдруг разгорается желтый свет, тускло освещая землю вокруг и рождая странные дрожащие тени. Он поднимает руку, и я вижу несколько

— Я… — переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя отчего-то неловко. Но тут же осознаю, что ни в чём не виновата и не совершила ничего предосудительного. — Я пришла дать ему воды… Я надеялась, что он смог пережить эту ночь. Но его нет.

— Действительно нет, — задумчиво говорит он, вглядываясь в одежду старика. — Так ты знакома с моим другом?

Он с любопытством пристально глядит на меня, и под этим изучающим взглядом мне хочется съёжиться, но я запрещаю себе это и смело смотрю в ответ, несмотря на то, что его взгляд словно бы прожигает меня насквозь.

— Да, я приходила вчера, чтобы накормить его, я и Рольф, и решила проведать его сегодня. Но, похоже, зря. Он исчез.

Я цепляюсь рукой за камень, спрятанный в складках моей одежды, и думаю только о том, как бы он не увидел лучей света, пробивающихся сквозь ткань. Посмотреть вниз, на свою руку, я боюсь, чтобы не привлекать его внимания. То, что Спаркс сказал мне о нём, только добавляет беспокойства. Конечно, я не верила в то, что он может как-то вытащить нас отсюда, как и не верила в то, что фраза, произнесённая умирающим стариком в бреду, заставит Сайруса пошевелить хотя бы пальцем, чтобы помочь мне. Однако слово, которое нужно произнести, я хорошо помню. Помню так же хорошо, как и то, что сказал мне о нем судья Ноктиан.

Сайрус качает головой, как будто совсем не верит моим словам.

— И тебя отпустили с работ?

— Капитан хотел поговорить со мной.

Я осекаюсь, вдруг осознав, что совершенно не обязана оправдываться перед этим человеком. Кто он такой? Насколько я успела узнать, всего лишь один из заключённых.

— А вы? Разве вы не должны быть в тоннелях?

— Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается меня заставить, — его голос звучит насмешливо, хотя эмоций под жесткой маской, покрытой пеплом, я не вижу.

Сайрус прячет камни в карман, словно решает, что разглядел достаточно, и всё снова погружается в полумрак. Он поддевает лохмотья Спаркса, лежащие на земле, и от этого в воздух взмывает облако чёрной сажи. Потом он переходит к застывшим существам и трогает одного из них кончиком своей трости. Фигура обрушивается вниз, оставляя только гору пепла и белых, как мел, костей.

— Давненько я такого не видел, — бормочет он себе под нос. — Так на этих тварей действует только солнечный свет. Или целая горсть свежих заряженных камней. Неужели старина Спаркс где-то раздобыл камни? Уж не ты ли ему принесла?

— Они не разрешают выносить их, — говорю я.

— Да, да, разумеется. Как жаль, что я не смог быть здесь вчера. Но что же остановило их? Я не понимаю…

Он говорит как будто сам с собой и на меня уже не обращает никакого внимания. Он изучает то, что осталось от мракоплавов, и, судя по всему, кости этих существ интересуют его куда больше, чем моя персона. Я почему-то не решаюсь уйти и стою рядом, наблюдая за тем, как он собирает белые кости, отряхивает их от пепла, придирчиво осматривает, а потом засовывает некоторые из них, особо понравившиеся, в мешок.

— И зачем вам они? — наконец спрашиваю я, не в силах скрыть отвращение.

— Кости мракоплава тверже стали и легче дерева, в руках опытного мастера они обладают почти магическими свойствами. В Зантии за них платят имперским золотом. Видишь эту трость? — Он показывает мне свою белую палку. — Она сделана из кости мракоплава, которую я нашел, когда пытался бежать.

— И вы хотите их продать?

— Продать… Можно и так сказать. Но это штучный товар. На самом деле нам с тобой очень повезло, Лейла Валенс.

— Нам?

— Тебе не нужна твоя доля? — он поворачивается ко мне и смотрит в глаза. Я в очередной раз подмечаю, какими яркими кажутся они даже в полумраке пустоши.

— Я не знала, что они чего-то стоят, но если вы предлагаете, я отказываться не стану.

— Найти даже один скелет мракоплава — большая удача, а тут их целый выводок. Стоило бы вознести благодарственную молитву богам, если бы я в них верил. Ты можешь помолиться, если хочешь.

Сайрус завязывает мешок, набитый костями, и удовлетворенно встряхивает его. Я могу поклясться, что за маской в этот момент скрывается его улыбка.

— Ну что же, старина Спаркс, мир твоему праху, или что там от тебя осталось. Надеюсь, ты не сильно страдал перед смертью. Спасибо тебе за то, что оставил нам эти дары.

Он собирает лохмотья Спаркса и сбрасывает их в одну из глубоких щелей в земле.

— Как жаль, что я не успел повидать его напоследок. Мне сообщили слишком поздно, — задумчиво говорит он, глядя в зияющую пустоту провала в земле.

Я осторожно подхожу и встаю рядом.

— То, что с ним сделали… Это бесчеловечно, — сглатываю я ком, подступающий к горлу, представляя себе отчётливо, каково бы мне было, если бы меня вот так оставили одну, на съедение этим тварям.

Однако странное чувство, будто Спаркс ещё жив, что он, возможно, каким-то чудесным способом избежал страшной гибели, всё-таки теплится у меня в сердце. Глупая надежда. Я чувствую, что это мой камень остановил их. Но куда же, в таком случае, делся старик? Я не хочу верить в то, что его утащили в одну из этих бездонных щелей эти страшные твари.

— Это случается с каждым, кто имеет неосторожность найти проклятые чёрные камни. Но старик был так глуп, что нарочно искал их. Он думал, они дадут ему силу и власть, и он сможет выбраться. А ведь я предупреждал его, но он не поверил. Глупец.

От Сайруса не ускользает то, как я вздрагиваю, когда он упоминает чёрные камни.

— Да, ты знаешь, что это такое. Иначе ты бы не оказалась здесь, не так ли? Тоже хотела испытать их силу на себе, но не справилась?

Я лишь качаю головой.

— Вы ошибаетесь, впервые я увидела такой камень за день до того, как оказалась на суде. Я всегда знала лишь одно — эти камни прокляты, и влекут они только чёрные души. Даже думать о них — значит предавать свет. Я всегда верила, что так же думают все остальные. Но, похоже, всё гораздо сложнее.

— И что же ты

Осознаю вдруг, что ветер совсем стих, и теперь даже дыхание звучит оглушительно.

— Что мне нужно выбраться отсюда как можно быстрее.

Он издаёт смешок.

— Что же, это похвальная цель. Признаюсь, лет пять назад я бы даже поддержал тебя в твоём рвении. Но сегодня скажу, что лучше выбрось это из головы. Пользуйся всем, что может дать тебе это проклятое место, и выживай. Возможно, ты даже сможешь сохранить своего будущего ребёнка, если не будешь глупить. Ты красивая и здоровая, мой тебе совет — не отказывайся от знаков внимания Брайса и соглашайся на всё, что он предложит. Захочет, чтобы ты спала с ним, — спи. Захочет, чтобы готовила ему еду, — стань лучшей служанкой. Если он приглашает тебя к себе, значит, он уже намекнул тебе, что ему нужно.

Захочет, чтобы научила его владеть чёрными камнями, — научи. Я едва не произношу это вслух, но вовремя останавливаюсь. Вместо этого я произношу совсем другое:

— Вы же знаете, как убежать отсюда, — говорю я.

— Знать это одно, а иметь возможность это сделать — совсем другое, — он отворачивается, берёт свой мешок и взваливает его на плечо. — Выбрось эти глупости из головы. Из этого места не сбежать. Я пробовал. У меня не получилось.

— Почему же судья Ноктиан сказал, что вы можете помочь мне? — повышаю я голос, чтобы он мог услышать меня.

Он останавливается и поворачивается. А потом начинает говорить, и говорит так, словно каждое слово ему приходится произносить через силу.

— Потому что судья Ноктиан привык распоряжаться чужими жизнями, словно они принадлежат ему. Если он хочет помочь тебе, пусть сам пройдёт через клетку мрака и вытащит тебя отсюда. Но что-то подсказывает мне, что этого ты не дождёшься, раз уж он не сделал этого для родного сына.

Лейла

— Постойте, — кричу я, но он не отвечает и быстро уходит, теряясь в мглистом полумраке пустоши.

— Не ходи за мной, — бросает он и быстро удаляется.

Я еще долго, в совершенном ошеломлении, смотрю на удаляющуюся фигуру Сайруса. Он — сын судьи Ноктиана? Но как же он оказался здесь, в пустошах? Это кажется совершенно невероятным. Может ли он врать? Может. Но что-то внутри подсказывает мне, что это чистая правда. Недаром мне еще при нашей первой встрече показалось, что в нем есть что-то неуловимо знакомое, будто я уже видела его раньше, как будто знала его... Но мне и в голову не могло прийти, что этот человек действительно сын одного из самых влиятельных людей Зантии.

Но как он оказался здесь, в этом ужасном месте?

А как оказалась здесь я?

Киваю своим собственным мыслям.

Когда я, наконец, решаюсь все-таки пойти вслед за ним, вдруг осознаю, что, задумавшись, потеряла его из виду: он свернул куда-то между скалами, и след его затерялся. Нужно уходить. Нужно идти в тоннели, собирать камни, иначе вечером я не получу еды, а еда мне необходима. В голове мелькает мысль, что стоило сказать ему то слово, что шепнул мне умирающий Спаркс.

Сжимаю кулаки и делаю глубокий вдох. Поправляю тяжелый мешок, в котором лежит мой инвентарь для работы. Нечего жалеть. Я почему-то уверена, что совсем скоро вновь увижу этого человека. Сейчас бегать за ним смысла нет. Что-то подсказывает мне, что встретила я его здесь не просто так. Касаюсь через грубую ткань розового камня и сердце немного успокаивается.

Поднимаю взгляд и смотрю в низкое темное небо, с которого черными хлопьями сыплется пепел. Буря совсем утихла. Подавив разгорающуюся внутри досаду, я ухожу прочь, обратно к баракам. Здесь я уже видела все, что хотела. Нужно торопиться.

Когда я, наконец, добираюсь до тоннелей, я обнаруживаю, что на вчерашнем месте нашего отряда никого нет. Растерянно оглядываюсь по сторонам, потом принимаюсь разглядывать испещренную дырами, заляпанную сажей карту тоннелей, выданную мне в первый день, в которой очень трудно что-то разглядеть под неверным светом мерцающего желтого фонаря.

Преодолев страх, я решаюсь подойти к одному из надзирателей, который стоит ко мне спиной и с кем-то негромко беседует, но едва мне стоит приблизиться, его собеседник резко дергает его за руку, и они скрываются в тени одного из тоннелей. На мгновение мне кажется, что это Дара, но я выбрасываю эту мысль из головы: зачем бы ей от меня прятаться? Эти люди явно обсуждают какие-то не слишком легальные дела… Нет, это наверняка не она.

Когда я отчаиваюсь найти своих самостоятельно, я перебарываю страх и начинаю спрашивать всех подряд встреченных старателей, не видели ли они, где сегодня работает десятый отряд, и, в конце концов, мне сопутствует удача: один из старателей, низенький лысый мужичок, подсказывает, указывая кривым пальцем на один из северных проходов.

— Сегодня их отправили в Б12, как я слышал. А ты из новеньких? — Он улыбается, и в свете желтых фонарей блестят его неровные желто-коричневые зубы.

— Спасибо, — я стараюсь ответить доброжелательной улыбкой и тут же тороплюсь в тот проход, на который он указал.

Удивительно: всего за несколько дней я как будто уже успела освоиться здесь, и то, что еще недавно казалось чудовищным и невыносимым, теперь стало более понятным. В частности, эти низкие и душные проходы, по которым, сутулясь, тащатся уставшие люди. Теперь я куда проще продвигаюсь по ним и уже не испытываю того ужасного страха, что потолок, испещренный трещинами, вот-вот обвалится мне на голову, а кто угодно из людей затащит меня в темный угол… Теперь я понимаю, что каждый здесь настолько устает и выбивается из сил, что ни о чем другом, кроме как выполнить норму, никто и не помышляет.

Хорошо, что желтый камень в моем фонаре еще довольно яркий, иначе я бы пропустила то самое северное ответвление, на которое мне указал тот человек. Здесь идет довольно крутой спуск, и мне приходится держаться за стены, чтобы не соскользнуть вниз. В первые минуты двигаться вниз страшно, но я заставляю себя не бояться. Это всего лишь еще один тоннель, ничего страшного в нем нет. Нужно идти дальше, иначе я не успею найти своих и не успею собрать норму камней. Дара наверняка уже заждалась меня.

Наконец, я с радостью осознаю, что слышу голоса, и выхожу на площадку, где вижу сразу несколько знакомых лиц: здесь и Рольф, и Лира, и Грайм, и другие. Но вот только Дары я не

— Я уж думал, тебя сегодня не направят в тоннели, — говорит он, и я замечаю на его лице легкую улыбку, которую он почему-то старается скрыть.

— Похоже, ты приглянулась Брайсу, а? Мы тут уже делали ставки, вернешься ты к нам или нет. Лично я рад, что ты снова в строю, — Грайм хлопает меня по плечу, отчего в и без того душной пещере становится совсем нечем дышать: облако сажи поднимается в воздух, и все начинают кашлять, в первую очередь сам Грайм.

— Тупица, — бормочет Лира, когда приступ кашля наконец отпускает её. — Я точно когда-нибудь придушу тебя во сне, мальчишка.

— Простите, — Грайм хватается за рыжие волосы и благоразумно отходит подальше от разозленной Лиры, которая замахивается на него.

— А вы не видели Дару? — с тревогой спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, отчаянно желая того, чтобы она оказалась здесь и мои мрачные предположения на ее счет не сбылись.

Нет, она не может так поступить.

— Не видели. Как пришли сюда, так её след и простыл. Ты же знаешь, она обычно работает одна, — качает головой Рольф.

— И она не сказала, где её искать?

Рольф в ответ на это лишь качает головой.

Он подходит ко мне и отводит меня в сторону, чтобы нам не мешали остальные.

— Если хочешь с нами поработать, мы не против. У тебя, кажется, верная рука, судя по тому, сколько вы с Дарой нашли камней за эти дни.

— Боюсь я мало чем смогу помочь здесь… Может я лучше пойду в тоннели одна?

— Одну я тебя не отпущу, это слишком опасно, так что будешь работать здесь, сделаешь, что сможешь, — говорит он и в его глазах я встречаю как будто немой вопрос.

— Я была сегодня там… Где мы оставили старика, — тихо говорю я.

Мышцы на лице Рольфа тут же напрягаются и он как будто весь обращается в слух, я даже замечаю что он цепляется за мой мешок крепкой рукой. Но надежда в его глазах тут же гаснет, стоит мне покачать головой.

— Его нет, — с горечью говорю я. — Остался лишь ворох одежды.

О мертвых мракоплавах и о встрече с Сайрусом я почему-то решаю не говорить.

— Проклятье, — глухо говорит он и отпускает мой мешок, вдруг спохватившись. — Ладно, пойдем работать.

Я киваю, готовая работать наравне с остальными, хотя знаю, что в этой работе толку от меня будет немного. А в душе зреет смутное беспокойство, которое не отпускает меня до самого конца дня.

Я провожу весь день за долбежкой валунов и ожидаемо нахожу совсем немного синих камней и пару красных, да и то, благодаря Грайму, который помог мне раздолбить один из крупных осколков валуна. Я решаю что завтра, что бы там ни было, пойду в тоннели искать камни тем способом, которым мы искали тирсы с Дарой, и уже подбираю нужные слова, чтобы уговорить Рольфа отпустить меня если Дара не объявится.

Она так и не появляется до самого вечера, когда мы унылой вереницей тащимся к выходу — сегодня почти никто не набрал нужного количества, и многие останутся голодными. Во мне еще теплится надежда, что Дара вернется и я смогу взять у нее те камни, что она хранила для меня. Но с каждым шагом нехорошие предчувствия овладевают мной все явственнее.

— Слиняла она, — мрачно говорит Лира, когда мы выходим в большую пещеру, где голоса множества старателей сливаются в нестройный гул, отражаясь от неровных стен. — Она странно вела себя еще с утра.

— Куда это? Куда это можно отсюда слинять? — спрашивает грайм, мотая лохматой головой.

— Куда-куда, известно куда — в первый отряд, — мрачно бормочет Лира, так что я едва ее слышу.

— Не могла же она набрать сотню камней, — качает головой Рольф.

— А ты уверен?

Я молчу, подозревая, что в её мешке, в тайнике, вполне могло быть и больше, особенно если учесть мою долю, собранную за последние дни. А ведь она говорила мне, что хочет набрать сто камней.

А спустя минуту, на выходе, сомнений уже не остается.

Дара стоит в окружении старателей первого отряда. Они смеются, что-то бурно обсуждая, а она, сияя от радости, как свежий тирс, надевает новенькую куртку с эмблемой первого отряда на спине.

Внутри меня все как будто обрывается.

— А вот и она, — мрачно говорит Лира.

Наши взгляды встречаются, но Дара тут же отводит глаза, будто вовсе не видела меня. Я делаю шаг в ее сторону, сама не осознавая, что собираюсь делать, но чья-то рука останавливает меня.

— Она больше не с нами, забудь, — говорит Рольф мне на ухо и тянет меня в сторону выхода.

Аника

Я вздрагиваю и просыпаюсь, когда слышу шум открываемой двери. Кутаюсь в моё ветхое покрывало и вжимаюсь в стену. Сердце колотится, как бешеное. Я чувствую, что за дверью кто-то сильный, наполненный энергией красных камней. Мне чудится, что это Чёрный снова вернулся, чтобы мучить меня. И хоть я отчётливо помню момент его смерти, его лицо, искажённое в гримасе боли, не покидает меня, словно я сама убила его.

Закрываю глаза руками, чтобы не видеть того, кто войдёт.

— Нет, — шепчу я дрожащим голосом. Всё тело сжимается, словно пружина.

Руны на стенах давно уже впитали остатки силы красных камней, которые мне дали выпить в тот день. Вечный холод и страх вернулись сразу же, как только последняя капля силы покинула моё тело. Однако кое-что изменилось: они хотя бы стали кормить меня и давать столько воды, сколько мне хотелось. Хотя бы в этом меня не обманули.

Твёрдые шаги приближаются, но я не осмеливаюсь открыть глаза.

— Не бойся, — слышу я мягкий, знакомый голос. Это не голос Чёрного. — И прости, что потревожил ночью.

Не отрывая рук от лица, я смотрю сквозь пальцы на вошедшего. Он кладёт на стол какой-то свёрток и ставит рядом фонарь с тусклым жёлтым камнем. Я подавляю отчаянное желание

Я видела, что он сделал с Нокслином. Мастер синих камней в его руках превратился в хнычущего мальчишку с разбитым лицом.

Дарий Ранвейр странно выглядит в моей темнице. Он едва не касается потолка — настолько он высок. Он поводит широкими плечами и раздражённо морщится, оглядывая стены. Читает руны с брезгливостью и как будто с отвращением, словно недоволен работой того, кто их вырезал.

— Убери руки от лица, — говорит он мягко, но я слышу в его голосе приказ, которого не могу ослушаться.

И хоть в сердце разгорается тревога и страх, я убираю руки, чувствуя себя маленькой девчонкой, которую сейчас растерзает дикий зверь.

Он долго смотрит мне в лицо, и я вижу, как его челюсть сжимается от злости, напрягаются желваки. Я успела увидеть тогда, когда он пытался считать мою память, что он знал мою сестру. И, судя по всему, он ненавидел её, и поэтому так смотрит на меня.

Я нервно сглатываю, чувствуя, что сейчас он накинется на меня, но не смею отвести взгляд.

— Встань и подойди, — приказывает он, устало вздыхая.

Я послушно встаю и, чувствуя, как ледяные плиты пола холодят мои босые ноги, подхожу к нему, дрожа всем телом. Тонкая рубашка до колен совсем не греет.

— Дай руку.

Он протягивает ладонь, и я кладу дрожащую руку на неё. Он достаёт из кармана браслет и защёлкивает на моём запястье. Одновременно со щелчком я чувствую, как в меня мгновенно вливается яростный поток силы. Дыхание перехватывает, ноги подкашиваются, и я едва не падаю, потеряв равновесие. Однако в следующую секунду вся сила снова исчезает, оставляя после себя лишь оглушительный шум крови в ушах.

— Такие браслеты используют в Академии, — Дарий держит меня за руку крепкой хваткой. — Теперь твоя сила связана с моей. Всё, что ты впитаешь, я могу немедленно забрать, но и отдать тебе могу столько, сколько есть во мне. Поняла?

— Да, — говорю я сдавленным голосом, но всё ещё ничего не понимаю.

Зачем ему это? Здесь, в камере, я в любом случае не смогу никому навредить. Я слышала про такие браслеты, но это безумно дорогие вещи, каждая из которых на вес золота. Во всей Зантии таких всего несколько штук, и, насколько мне известно, их не разрешают выносить из Академии никому, даже магистрам.

Разумеется, ничего из этого я не говорю ему. Он не должен знать, что я помню хоть что-то из прошлой жизни. Не должен знать, что я помню Лейлу и родителей…

— Если у тебя возникнет желание сбежать, браслет остановит тебя. Если захочешь впитать силу, чтобы использовать её, — я заберу её. Но если будешь делать всё, что я говорю, твоя жизнь изменится в лучшую сторону. Это ясно? Ты больше не испытаешь боли, и никто не посмеет тебя тронуть.

— Ясно. — говорю я, слушая его низкий голос, пробирающий до самых костей, и не верю ни единому слову.

— Теперь запомни. Твоё имя Сирена Морн. Ты дочь лорда из провинции Лорка. Ты потеряла память из-за несчастного случая. Я взялся восстановить твой разрушенный источник и вернуть твою силу. Твои родители пожертвовали целое состояние Магистериуму, так что вернуть твою утраченную силу — дело чести для магистра и, как следствие, для меня.

— Это правда? — спрашиваю я, хотя, разумеется, знаю, что это ложь.

— А это имеет значение? Что бы ты предпочла — оставаться здесь или начать новую жизнь? Настоящую жизнь. Ты увидишь небо, солнце, звёзды, других людей, море… Всё, чего так долго была лишена.

— Лучше быть Сиреной Морн.

— И правильно.

— Но что я буду вам должна?

На этот вопрос он не отвечает. Лишь хмурится и качает головой.

Он отпускает мою руку, и я чувствую, как тонкая нить силы протягивается от меня к Дарию, согревая моё тело.

— Мантия и обувь на столе. Сними эти лохмотья и надень её. Я буду ждать тебя снаружи, — бросает он и, не говоря больше ни слова, выходит из моей камеры.

Благодаря теплу красной силы я уже не дрожу, а когда надеваю длинную мантию из плотной чёрной ткани высшего качества, мне и вовсе становится жарко.

— Когда мы на людях, ты накидываешь капюшон,— говорит Дарий, когда я робко выхожу из камеры, всё ещё не веря, что действительно покидаю это место. — Ты стесняешься своих шрамов, оставшихся после несчастного случая, поэтому не любишь показывать своё лицо.

— Шрамов? Каких шрамов?

Он поворачивается ко мне и резко прижимает сильной рукой к стене, так что я даже не успеваю вскрикнуть.

Он прочерчивает сияющими пальцами по моему лицу, и я чувствую, как в этих местах начинает нестерпимо гореть. Лихорадочно пытаюсь впитать силу через тонкий источник, тянущийся от него, чтобы залечить раны, из которых сочится кровь.

— Не смей! Терпи. Так нужно.

Из глаз брызжут слёзы. Он снова прикасается к моему лицу, и я чувствую, как раны постепенно зарубцовываются, превращаясь в болезненные шрамы.

А потом его хватка ослабевает.

Я дрожу всем телом и не могу сдержать рыдания.

— Прости, что обманул, — говорит он,. — Так было нужно.

Дарий прижимает меня к себе помимо моей воли и гладит по голове, а я чувствую, как мои слёзы впитываются в шёлк его накидки.

— Все, уже все, — говорит он. — Все позади.

Лейла

Я смотрю на Дару, надеясь всё-таки перехватить её взгляд. Но что я хочу увидеть в её глазах? Извинения? Сожаление? Желание оправдаться? Чувство горечи сжимает сердце, и я заставляю себя отвернуться. Конечно, она забрала все камни, как только у неё набралась нужная цифра; следовало этого ожидать, тем более что она и не скрывала своих желаний. «Каждый за себя», — кажется, так она говорила.

Сжимаю кулаки и закрываю глаза на мгновение, чтобы выбросить из сердца обиду: сейчас не время и не место.

Высыпаю в лоток приёмщика свой жалкий сегодняшний улов и как можно чётче произношу свою фамилию, чтобы он записал эти камни на мой счёт. Взгляд невольно обращается на деревянные жетоны, позволяющие получить еду, горкой лежащие в коробке рядом с приёмщиком. Сегодня еды мне не достанется, так же как и почти всем из нашего отряда.

— Первый отряд! Скоро тёплые деньки сменятся холодными ночами, так что когда мы будем выбирать из вас новичка для пополнения рядов в самую почётную службу, я обещаю: эта брюхатая шлюшка будет греть новичку постель, — гаркает надзиратель. Доносятся свист и хлопки, кто-то снова смеётся.

— На неё уже положил глаз капитан, — говорит второй надзиратель. — Не зря же она к нему ходит, и Гарт приказал её не трогать до поры. — Капитан скоро отчалит, так я слышал, — качает головой тот, что меня толкнул. — Больше слушай брехню…

Рольф помогает мне подняться, и я вижу, с какой ненавистью он глядит на грубого надзирателя. Тот улыбается во весь рот и вызывающе кивает:

— Какие-то проблемы, громила? — спрашивает он сладким голосом и поигрывает дубинкой, обтянутой металлическими обручами. — Могу помочь решить, если хочешь…

— Хочу, — цедит сквозь зубы Рольф, и я вижу, что он весь словно сжатая до предела пружина.

— Всё нормально, не нужно… — говорю я и тяну Рольфа за собой, подальше от надзирателей, которые уже насторожились и готовы к «забаве».

Меня охватывает прилив благодарности к Рольфу за то, что он готов был вступить в эту безнадёжную драку из-за меня. А ведь я для него никто, просто очередная заключённая, с которой он знаком всего несколько дней. Глядя на его суровое лицо, я вдруг осознаю, какое это чудо — что этот человек выжил здесь и умудрился сохранить человечность.

— Они не стоят того, — говорю я.

— Однажды этот не проснётся, я клянусь тебе, — отвечает Рольф, и я вижу, что костяшки его пальцев побелели: так сильно он сжимает свои массивные кулаки. — Если он пальцем тебя тронет, я забью ему эту дубинку в глотку.

Я встречаюсь с ним взглядом и понимаю, что эти слова он говорит не просто так. И тут за его спиной я замечаю проходящую мимо Дару. Она смеётся, глядя на меня, но едва её взгляд встречается с моим, я осознаю: в её глазах нет смеха. Улыбка Дары на мгновение дёргается и будто превращается в гримасу боли. Это в самом деле или мне только кажется?

Рольф перехватывает мой взгляд и смотрит Даре вслед:

— Не сомневаюсь, что скоро она станет одной из этих уродов-надзирателей, — с ненавистью говорит он. — Сколько раз отряд делился с ней едой…

— В первый отряд попадают только те, кто идёт по головам, — мрачно говорит Лира, подходя к нам.

Когда мы возвращаемся в барак, голодные и до смерти уставшие, я тут же забираюсь на свою койку и кутаюсь в одеяло, чувствуя, что вечер сегодня значительно холоднее, чем вчера. Рольф сказал, что вместе с наступлением ночи теперь каждый день будет холоднее предыдущего, пока не наступит то, что здесь называют чёрной зимой.

Дождавшись, когда весь зал погружается в тишину, нарушаемую лишь редким похрапыванием старателей, я накрываюсь одеялом с головой и достаю мягко пульсирующий розовым светом камень. Вглядываясь в переливающийся внутри камня свет, я чувствую, словно моя боль постепенно уходит, уступая место странному чувству безмолвного разговора. Только вот с кем или с чем — я не могу понять. Слов в этом разговоре нет, но чувствуется обмен неясными впечатлениями, словно где-то на границе яви и сна вот-вот должна открыться какая-то истина, известная только свету, что таится в этом чудесном камне.

Дрожь от холода постепенно уступает место теплу, которое исходит от камня в моей ладони, а чувство голода и беспокойство за завтрашний день будто отходят на второй план, всё ещё присутствуя, но уже не терзая меня так сильно. Даже ребёнок, который был сегодня особенно беспокойным, словно прислушивается к теплу камня вместе со мной и успокаивается. Я не замечаю, как засыпаю, крепко зажав камень в кулаке.

Мне снится Дарий. Он закутан в чёрную мантию магистра, на голове у него капюшон, и видны только очертания лица да горящие красным светом глаза. Он творит какое-то сложное плетение огненного заклинания, которое вырастает из его рук подобно ветвистому дереву, и его ветви, словно молнии, лижут стены и потолок высокого тёмного зала. Он шепчет моё имя, и вдруг я понимаю, что впереди, в чернильной темноте, изредка разгоняемой всполохами красного огня, насколько хватает взгляда, к нему волнами приближаются чёрные существа. Они залезают друг на друга, визжат и дерутся между собой, пытаясь прорваться вперёд, но красные молнии не пускают их. Но тут свод зала трескается, и существа начинают лезть с потолка, пролезая сверху, словно насекомые. По лицу Дария струится пот, а дерево, растущее из его рук, становится всё больше и ярче. За его спиной я вижу фигурку девушки: она съёжилась и дрожит от страха, цепляясь за его плечо. Я не могу понять, почему, но чувствую, что знаю её или знала когда-то. Во время особенно яркой вспышки красного огня я успеваю разглядеть тонкие шрамы, покрывающие лицо девушки, и в тот момент, когда догадка почти вырисовывается в голове, я просыпаюсь.

Меня кто-то грубо толкает в спину, а потом сдирает одеяло. Я открываю глаза и вижу разъярённое лицо Гарта, держащего в руке яркий фонарь, заряженный сразу несколькими красными камнями.

— Быстро, к капитану, — рычит он и буквально стаскивает меня с верхнего яруса. Мне лишь чудом удаётся не засветить перед ним розовый камень, который я успеваю спрятать в последний момент.

Красный свет фонаря Гарта выхватывает из темноты сонные лица проснувшихся от шума старателей: кто-то недовольно ворчит.

— Надень это, — надзиратель кидает мне куртку с грубым мехом, пропахшую застарелым кислым потом и чем-то похуже.

— Быстро, — он дёргает меня вперёд и распахивает дверь, ведущую из барака. — Ты должна быть у капитана до наступления ночи.

Холод тут же врезается в обнажённую кожу ног и лица, словно тысяча ледяных игл. Изо рта Гарта идёт пар.

Я вижу, как по всему периметру жилых бараков разгораются красные огни в сотнях фонарей, а небо на севере словно заволакивают

— Слышишь этот звук? Это мракоплавы. Их тысячи, сотни тысяч, и им очень хочется сюда. Они жаждут сожрать каждого, у кого недостаточно мозгов, чтобы сидеть в безопасном месте в зените ночи. Так что шевели задом, брюхатая. Будь проклят этот выживший из ума Брайс.

Он щёлкает кнутом у меня перед лицом, а потом ещё раз, и этот удар должен был распороть мне кожу, но я уже бегу к башне Брайса. И на этот раз смеха мне вслед не слышно — только тяжёлое дыхание Гарта и его быстрые шаги.

— Поднимешься сама, — говорит Гарт и насыпает красные камни в стоящую возле входа в черную башню капитана чашу.

Тут и там я вижу снующих в разные стороны надзирателей. Они не обращают на меня никакого внимания. Странный скрежещущий звук нарастает. Кажется, что он вот-вот захлестнет меня с головой, так что я рада, что наконец могу войти в помещение, хоть мне и предстоит долгий подъем по крутой лестнице.

— Капитан ждет тебя, — грубо говорит Гарт и ехидно улыбается. — Надеюсь, он позабавится с тобой как следует. Пошла!

Я бросаю взгляд в кромешную темноту, туда, за пределы свечения фонарей, и не вижу, а скорее чувствую, что там прячутся черные фигуры. Розовый камень разогревается, и я ощущаю его тепло даже через несколько слоев ткани. И, что удивительно, это тепло хоть немного, но успокаивает меня.

Капитан встречает меня на самом верху. Поначалу, увидев его фигуру, я едва не вскрикиваю от неожиданности, когда он выходит из темноты верхней площадки.

— Не бойся, — глухо говорит он. — Самое страшное сейчас там, внизу. Но у нас мало времени. Ночь сегодня короткая, нужно успеть. Нужно все успеть до их прибытия. Иначе другого шанса может не представиться.

Их прибытия? О ком он?

Он берет меня за плечо и заводит в комнату, держит крепко, словно боится, что я сейчас убегу. По его дрожащему, сбивчивому голосу я понимаю, что он сгорает от нетерпения.

Я вижу, что за время моего отсутствия тут все переменилось. Вся мебель, что была в комнате, сдвинута в один угол, а на дощатом полу темной краской начертаны какие-то символы, расходящиеся от центра комнаты к краям и образующие идеальный круг.

Мне хватает нескольких мгновений, чтобы осознать, что нарисовано на полу. Не может же он… Нет, это безумие…

Дыхание перехватывает от ужаса, и я дергаюсь, но жесткий приказ Брайса заставляет меня застыть на месте.

— Не дергайся. Бежать тебе некуда.

Он вытаскивает из аккуратных ножен острый клинок. Лезвие тускло блестит красным, заставляя все внутри меня сжаться.

— Отсюда сейчас только один выход — в окно, — говорит он спокойно. — Вставай в круг. Сделаем это быстро.

Я мотаю головой.

— Нельзя этого делать, — с ужасом говорю я, глядя на то, как Брайс раскладывает черные камни внутри узоров, начертанных на полу. Глаз его я не вижу, лишь два красных блика, отражающих тусклый свет красного фонаря, закрепленного на стене.

За окном — кромешная тьма, не считая вереницы огней далеко внизу.

— Самое время. Обитатели пустоши сейчас сильны как никогда, они только отошли от долгого сна. Ты слышишь этот звук? — в голосе капитана я слышу отзвуки безумия, которые не сулят ничего хорошего.

На камни, лежащие на полу, я стараюсь не смотреть. Исходящая от них сила заставляет все внутри меня сжаться, сигнализируя тревогу, заставляя меня отчаянно желать убежать как можно дальше прямо сейчас.

Но дверь уже заперта, а ключ лежит в кармане капитана.

— Знаешь, почему я оказался здесь? — спрашивает он. — Я хотел заработать для моего сына. У него есть дар, но нужны деньги, чтобы проявить его.

Деньги, деньги... На все нужны деньги, если ты не родился в нужном месте и в нужное время. А теперь я здесь, как заключенный. Что ж, когда дар откроется во мне, я должен буду покинуть это место. И ты мне поможешь.

Я смогу занять совсем другое место. Место, которого я заслуживаю.

Сила дает тебе власть, сила дает тебе возможности и открывает двери. Они уважают только силу. Ты понимаешь?

Речь Брайса кажется путанной и отрывистой. Говоря со мной, он даже не смотрит на меня, а лишь изучает узоры на полу, видимо, пытаясь определить, не сделал ли где-то ошибки.

Но я вижу, что ошибки нет. Мы рисовали такие в Академии. Каждый с детства знает эти руны. Они позволяют увеличить силу камней во много раз и используются на поступлении, чтобы определить, сколько силы может использовать соискатель места в Академии.

Разложив камни вокруг, можно увеличить их интенсивность в сотни раз, но скорость поглощения при этом будет запредельной, и свечение одного камня истощается за считанные секунды.

— Это вас уничтожит, — говорю я с ужасом. — Руны усиления можно использовать только на камнях света.

— Наивная девочка, — перебивает он меня. — Ты веришь в то, что тебе сообщили.

А я вот слышал о другом. За годы, проведенные здесь, я много чего узнал о разных вещах, в том числе и об этих камнях.

Один человек поделился со мной тайной. И теперь я воспользуюсь ею.

Он шепнул мне, для чего Совет использует черные камни. Сперва я подумал, что все это бредни, глупости юнца, который не знает, о чем говорит.

Но вот ведь какое дело... Этот юнец выжил в пустоши один.

И смог одолеть мракоплавов.

Остаться в живых.

Он должен был умереть, но выжил.

И знаешь каким образом?

Я не отвечаю, лишь пристально смотрю на узор на полу, отчаянно пытаясь найти в нем изъян.

Но изъяна нет. Это точно не дело рук капитана. Навык рисования этого узора нарабатывается с детства, и я вижу, что сделан он твердой и уверенной рукой. Я сама не сделала бы лучше. Узор выполнен идеально и усилен в нужных местах так, что смог бы выдержать не один десяток самых мощных камней.

— С чего вы взяли, что это сработает? — спрашиваю я, зная, что Брайс вряд ли ответит мне, но делаю это хотя бы для того, чтобы хоть немного потянуть время.

К тому

— У нас нет времени. Ночи еще коротки.

Брайс в два резких шага подходит к песочным часам с чёрным песком внутри, стоящим на подоконнике. Он переворачивает их, потом бросает задумчивый взгляд в окно. Сумрак уже полностью сменился непроглядной чернотой ночи. Песок в часах быстро бежит вниз, отмеряя время.

Ветер врывается в окно, и в кабинет Брайса залетает пепел. Криков надзирателей снизу уже не слышно — их заглушает леденящий душу треск невидимых глазу мракоплавов далеко внизу.

— Ведь это был Сайрус? — спрашиваю я у Брайса, и по его лицу понимаю, что попала в точку. — Он начертил эти узоры?

Он дёргается, словно услышал что-то неприятное, но в глазах его всё равно та же безумная решимость.

— Он уже успел познакомиться с тобой?… Что ж, это ожидаемо.

— Сайрус обманул вас. Узор несовершенен. Он не сработает.

Сердце моё колотится, как бешеное. Я понимаю, что другого шанса у меня не будет.

На лице Брайса появляется тень сомнения.

— Я знаю, что это, — добавляю я, пытаясь закрепить результат. — Я училась в академии. И я знаю, что это не сработает.

Стараюсь сдержать дрожь в голосе, чтобы он не почувствовал, в каком я ужасе. Сейчас мне нужно только тянуть время. Оттянуть момент короткой ночи. Всё внутри меня кричит, что нельзя позволить Брайсу сделать то, что он задумал, пока это место охвачено тьмой.

— Узор верен, и ты это знаешь, — озлобленно говорит он.

Вижу, как по вискам Брайса струится пот. Мелкие капли прочерчивают линии, словно разрезая кожу, и в свете красных отблесков кажется, что это кровь.

— Всё, что ты должна сделать, Валенс, — это произнести слова. Если ты сделаешь всё, как надо, — получишь моё покровительство. Если не будешь дёргаться, я дам тебе то, в чём ты нуждаешься, — защиту для тебя и для твоего ребёнка. Я знаю, что все из рода Валенс владеют каждой стихией одинаково. Поэтому только ты можешь это сделать.

Губы Брайса дрожат, как обнажённый тонкий нож в его руке. Он подходит ко мне и кладёт ладонь на мой живот.

Я боюсь даже шевельнуться и не спускаю глаз с острого клинка, блестящего в полумраке комнаты.

— Этот человек обманул вас, — говорю я. — Вы не получите того, чего хотите. Да и я…

Бросаю взгляд на круг, испещрённый узорами. Он уже начинает вибрировать: чёрные камни входят в резонанс почти так же, как это делали камни света, когда я поступала в академию. Этот день невозможно забыть.

И, разумеется, я помнила слова так, словно заучивала их вчера. И ещё я помнила, что нужна жертва.

— Я не просил тебя давать оценку, — отмахивается он. — Мне нужна лишь твоя кровь и слова. Не заставляй меня делать это, используя силу. Мне было бы куда приятнее, если бы ты сотрудничала.

От одной лишь мысли о том, что может произойти, если вокруг меня сфокусируется сила всех этих чёрных камней, сердце моё словно останавливается.

Я осознаю, что вовсе не дышу, и голова начинает кружиться. Здесь и сейчас это произойдёт. И я погибну. Как и мой ребёнок. Как и этот безумец, решивший, что знает, что делает.

— Твоя сила ещё не потеряна, как и твой дар. Ты без труда сможешь это сделать, — говорит он.

— Чёрная сила убьёт и меня, и вас, — говорю я умоляюще, пытаясь вырваться из его хватки.

Но нож касается моей шеи, и я замираю, понимая, что любое неверное движение может привести к смерти.

— Только не этой ночью.

Я чувствую резкий рывок и осознаю, что он уже затащил меня в центр круга.

Он вытягивает мою руку и делает надрез. Капли крови падают на пол и впитываются в узор, отчего камни начинают вибрировать ещё ощутимее, погружая всю комнату в океан шума.

— Слова! — приказывает капитан. — Быстро! Время на исходе.

И в мгновение крайнего отчаяния меня словно посещает странное чувство облегчения. Словно что-то внутри меня заставляет успокоиться и посмотреть на всё это со стороны. Как только моя кровь касается узора на полу, я, помимо ужаса, чувствую ещё кое-что.

Я чувствую, что во мне как будто приоткрывается источник силы, который утешает меня и призывает успокоиться.

Какое странное чувство. Словно чья-то воля внедряется в моё сознание и отдаёт приказ. Мне не остаётся ничего иного, кроме как подчиниться этому приказу. Слов в нём не слышно, но я чувствую, что он хочет, чтобы я сделала то, что требует Брайс.

Но что это? Откуда?

— Говори слова, — рычит он мне в ухо, крепко прижимая меня к себе, так что я чувствую, как он дрожит всем телом, ощущая жар его кожи. — Всё просто. Скажи слова, и всё закончится.

Я уже начинаю замечать, как чёрные камни, словно живые, предвкушают то, что должно произойти. Чувство это настолько необычное и одновременно страшное, что я замираю, полностью забыв обо всём, кроме этой леденящей душу вибрации. Бежать некуда. Вырваться нельзя.

— Быстро.

Нож Брайса перемещается с моей шеи на живот.

— Я не хочу вредить твоему ребёнку, но сделаю это, если будет нужно.

Стоит ему сказать это, и я внутренне совершенно успокаиваюсь. Откуда-то во мне появляется абсолютная уверенность в том, что если я сделаю то, что он желает, — ничего плохого со мной не произойдёт.

И тут я слышу, как мои губы, словно против моей воли, произносят слова. Те самые слова, которые я несколько лет назад произносила перед магистрами во время поступления в академию. Тогда там было всего лишь несколько цветных камней. Они приветливо мерцали, и я сфокусировала их силу без всякого вреда, забрав её с такой же лёгкостью, как капля росы падает с потревоженного стебля травы солнечным утром.

Теперь же всё иначе. Слова те же самые, а результат совершенно другой.

Чёрная пыль вырывается из камней и тонким шлейфом обрушивается на Брайса. Он, крепко державший меня, вдруг разжимает хватку и начинает кричать. Нож громко лязгает об пол.

Осознавая, что меня больше ничто не держит, я делаю шаг в сторону, потом ещё один. Брайс остаётся в центре круга, кричащий, словно смертельно раненое животное. Он падает на колени, и его окутывает чернильный

Шум мракоплавов в пустоши поднимается и расщепляется на тысячу тонов, будто каждое существо услышало этот крик и пытается подражать его страданиям.

Я вжимаюсь в стену и закрываю уши руками. Вся башня словно начинает дрожать — камни, из которых она построена, как будто приходят в движение. Мне начинает казаться, что здание вот-вот рухнет.

Кажется, что это безумие длится целую вечность. И когда я со страхом осознаю, что последнее, что я увижу, — это Брайс, превратившийся в чёрный силуэт и падающий на пол, его крик вдруг прекращается. Всё останавливается, застывает. Весь мир словно погружается в оглушающую тишину.

Я бросаю взгляд на песочные часы и вижу, что последний песок уже осыпался вниз.

Брайс, полностью покрытый чёрной пылью, лежит на полу. Его грудь вздымается с каждым тяжёлым вдохом, а из горла доносится сдавленное хрипение, будто каждый вдох даётся ему с великим трудом.

Я осторожно подхожу и подбираю с пола клинок дрожащей рукой.

Металлическая рукоять ножа так холодит руку, что мне сразу же хочется выпустить её. Этот клинок кажется мне грязным, словно чёрный ритуал изменил его. Но я не решаюсь расстаться с единственным оружием — кто знает, что ждёт меня дальше? Кто знает, что сделает Брайс в следующую секунду? Кто знает, что с ним сделали чёрные камни?

Холодный ветер, задувающий в окно, пронизывает меня до костей, но я, стуча зубами, подавляю поднимающийся в душе ужас и делаю пару глубоких вдохов. Всхлипываю, чувствуя, что ещё немного — и от пережитого ужаса, холода и голода я не выдержу, потеряю сознание и рухну на пол рядом с хрипящим капитаном.

Нет, эту слабость нужно гнать от себя. У меня ещё много сил. Всё, что мне нужно, — это выбраться отсюда. Я должна выбраться отсюда. Из этой комнаты, из этой башни, из этой проклятой пустоши.

Я делаю шаг ближе к Брайсу и вижу, как при моём приближении чёрная пыль, облепившая тело капитана, будто расступается, отползая от меня подальше, словно она живая, а я представляю для неё угрозу. Очень странно. Но почему? Ведь во мне по-прежнему нет силы цветных камней.

И тут мне в голову приходит догадка, которую я решаю немедленно проверить. Другого объяснения просто быть не может.

Осторожно вытаскиваю из потайного кармана тускло светящийся розовый камень, который всё ещё со мной, и сразу же чувствую, как его сила нарастает — словно сама тьма, разлитая по кабинету капитана, усиливает его мощь. Теперь я почти уверена, что именно камень уберёг меня от этой черноты, поглотившей несчастного Брайса.

Он что-то бормочет и хрипит, когда я делаю ещё один шаг к нему. Даже пытается подняться, но у него не получается, и он остаётся лежать, бессильный, с нарастающей злобой шепча что-то чёрными губами.

В ужасе я бросаюсь к двери, пытаюсь открыть её, но, конечно, безуспешно. Как я могла забыть, что он запер её и ключ у него? Спокойно. Нужно подумать, главное — не терять рассудка. Он положил ключ в передний карман. Всё, что мне нужно, — это подойти ближе, отодвинуть ткань и осторожно запустить пальцы в карман. Я могу это сделать.

— Капитан, — окликаю я его, подходя совсем близко, одновременно желая и боясь, что он мне ответит.

Вихри чёрной пыли, растёкшиеся по комнате, вздымаются вверх, словно живой организм, почуявший опасность. Камень в руке начинает пульсировать ярче, нагреваясь и наполняя моё тело теплом, будто даже успокаивая меня. Я ловлю себя на том, что это ощущение мне уже знакомо.

В ответ Брайс лишь продолжает что-то лихорадочно шептать, делая болезненные, хриплые вдохи. На выдохе он произносит несколько слов, смысла в которых не больше, чем в детском лепете.

А ведь я предупреждала его. Я знала, что именно это и произойдёт. Если бы только он послушал меня…

— Пожалуйста... пожалуйста... — вдруг различаю я сквозь неразборчивое бормотание. — Пожалуйста, сделай это. Только быстрее... Это нельзя вынести... Это страшно, невыносимо... Оно поглощает меня. Съедает заживо…

Капитан пытается приподнять голову, но вихрящаяся чёрная пыль, словно рой пчёл, облепляет его лицо, делая его угольно-тёмным. Его голова снова с глухим стуком опускается на деревянный пол, а ноги начинают биться, словно в судорогах.

Оно его не отпустит.

Осознание этого приходит так же ясно, как и то, что пока я держу в руке розовый камень, эта чёрная пыль мне не опасна. Но что же мне делать сейчас?

В голове мелькают ужасные картины того, что могло бы случиться со мной, если бы розовый камень не защитил меня. Я едва не роняю клинок из дрожащей руки. Нет, сейчас не время думать о плохом. Будет минута, чтобы всё обдумать. А сейчас главное — как можно скорее выбраться отсюда.

Преодолеваю страх и отвращение. Стараясь унять беспокойство, которое будто нарастает из пульсирующего розового света, вырывающегося из моей руки, сжимающей камень, я делаю ещё два шага к лежащему на полу человеку.

Осторожно касаюсь ткани его пиджака. Едва мои пальцы приближаются к его одежде, чёрные пятна тут же расходятся в стороны, словно моя кожа сама по себе враждебна для них.

Интересно. Чем больше проходит времени, тем сильнее я убеждаюсь в своей догадке. В голове даже мелькает мысль: а могу ли я помочь капитану? Что, если камень может исцелить его?

Но потом я вспоминаю, как он едва не убил меня сегодня. Самое главное сейчас — в первую очередь помочь себе. Что, если я отдам ему камень, и эта чёрная дрянь окутает меня точно так же?

У Брайса, в отличие от меня, был выбор. Он сам обрёк себя на это.

Вдруг, поняв, что капитан мне больше не угрожает, я перекладываю розовый камень в руку с клинком, чтобы свободной рукой достать ключ.

— Убей меня, Лейла, — хрипит он, когда я, наконец, нащупываю массивный медный ключ у него в кармане и выуживаю его, лихорадочно сжимая пальцами. — Пожалуйста...

Брайс поднимает руку, хватает меня за запястье и пытается притянуть к себе клинок, который я держу в руке…

Но пальцы его слабы, и хватка тут же разжимается, стоит мне дёрнуть рукой. Даже моих слабых сил хватает.

— Мой сын, нужно помочь ему,

А спустя мгновение я с ужасом осознаю, что слышу топот ног на лестнице. Тут же кто-то начинает барабанить в дверь.

— Капитан?

Стук затихает, а потом снова возобновляется.

— Капитан, вы слышите? У вас всё в порядке? — в голосе я узнаю Гарта. Этот голос я не спутаю ни с каким другим. Он выжидает несколько мгновений — ждёт ответа.

Потом снова начинает колотить. И с каждым ударом всё сильнее.

От каждого удара дверь содрогается и жалобно скрипит.

Всё, что я успеваю сделать, — это спрятать камень поглубже в складки одежды.

Дверь с грохотом распахивается, во все стороны летят щепки, и в комнату вваливается Гарт, окутанный сиянием красных камней из тяжёлого фонаря, который он держит в руке. За его спиной маячит фигура его помощника Лордуса.

Гарт заходит в комнату и с недоумением оглядывает открывшуюся перед ним картину, и в первое мгновение на его лице я могу прочитать неуверенность. Он явно ожидал увидеть здесь что угодно, но только не это.

— Будь я проклят, — бормочет он.

Он осторожно, словно боясь спугнуть опасного зверя, ставит свой тяжёлый фонарь на пол, не сводя с меня цепкого взгляда своих жестоких глаз. Я знаю, что если шелохнусь сейчас — мне конец. Один прыжок, и он окажется рядом.

Я поднимаю клинок и прикладываю его к горлу капитана.

— Не подходи, — говорю я, пытаясь повысить голос, и с досадой осознаю, что вместо приказа из горла вырывается лишь жалобный писк. Однако, видя, что острое лезвие касается шеи капитана, Гарт замирает. Двигаются лишь его глаза. На лице Лордуса появляется едва заметная улыбка.

— Какого пекла тут произошло? — спрашивает Гарт, не сводя глаз с шеи Брайса.

— Похоже, брюхатая провела над нашим капитаном какой-то грязный ритуал. Посмотри на этот круг, — Лордус кивает на круг, в центре которого лежит Брайс. — Черные камни...

— Я ничего не делала! — вскрикиваю я.

Гарт делает один шаг вперёд.

— Ещё один шаг — и я перережу ему глотку, — говорю я угрожающе и невольно воодушевляясь от того, что теперь голос звучит более грозно. Конечно, будь он усилен зелёной стихией, эффект был бы лучше, но и этого достаточно, чтобы заставить Гарта снова замереть. Лордус же скрещивает руки на груди и прислоняется к стене, словно собирается наблюдать за любопытным представлением.

Разумеется, я не собираюсь убивать капитана, но им знать об этом не обязательно. Пусть думают, что я готова на всё.

— Я же говорил тебе, Гарт, а ты не верил. Ты должен мне десять красных камней.

— Заткнись, — рявкает Гарт, так что я вздрагиваю. Но Лордуса этот крик, похоже, совершенно не трогает.

— Похоже, наш тщеславный капитан слишком много на себя взял. — говорит Лордус.

— Прости меня, — словно ответ на слова Лордуса, доносится до меня хриплый голос капитана, который едва можно различить из-за того, как сильно колотится моё сердце. — Я ошибся. Я должен был помочь тебе...

Гарт делает ещё один шаг вперед.

— Стой! — кричу я в отчаянии.

— А то что?

В два молниеностных шага он оказывается рядом, толкает меня, и в то же самое мгновение невероятно ловко перехватывает нож из моей руки.

Я отползаю к стене, прикрывая живот руками и съёживаясь, понимая, что всё пропало.

— Идиотка! Что ты натворила?

Гарт рычит от ярости, глаза его наливаются нечеловеческой злобой. Он идёт ко мне, и размахивается, чтобы изо всех сил ударить меня ногой в живот.

Я зажмуриваюсь, закрываясь руками, как могу, осознавая, что этот удар будет роковым.

И вдруг слышится окрик:

— Подожди.

Я открываю глаза и вижу, как на плечо надзирателя опускается рука Лордуса.

— Спокойно. Ярость не принесёт тебе ничего, кроме убытка, Гарт. А из этого мы сможем кое-что поиметь. — Лордус говорит быстро и уверенно. — Всё прошло как нельзя лучше. Это наш шанс. Только подумай. Посмотри на это вот с какой стороны…

Лордус шепчет что-то ещё на ухо Гарту, чего я не слышу.

Тяжело дышащий от переполняющей его ярости Гарт смотрит на клинок в своей руке, потом на меня, а затем переводит взгляд на хрипящего капитана, хватающего воздух чёрным ртом, словно выброшенная на берег рыба. От этого зрелища у меня всё внутри сжимается.

— Ты прав. — наконец говорит он. — Ты как всегда прав, пронырливый недоносок!

— Это наш шанс, — говорит Лордус и снова улыбается. — Надо только доделать дело.

— Доделать дело, — повторяет Гарт, не сводя глаз с Брайса.

Он задумчиво взвешивает нож в руке. Бросает взгляд в окно.

А потом одним резким движением Гарт размахивается и обрушивает нож на грудь капитана, вонзая клинок по самую рукоять.

Аника

Ветер. Свежий ветер.

Впервые за несколько лет чувствую ветер на своём лице — порывистый, холодный ветер. Он треплет ткань моей мантии, что дал Дарий, и я поднимаю взгляд в небо, на тускло светящиеся звёзды. От переполняющего меня восторга я едва могу дышать и даже забываю о боли, которая всё ещё пульсирует на моём лице, несмотря на то, что Дарий использовал магию лечения. Мне не требуется долго размышлять, чтобы понять, что на моей коже останутся шрамы. Даже не касаясь лица, я уже понимаю это.

— Не мешкай, мы торопимся, — сурово говорит Дарий, и я нехотя отвожу взгляд от звёзд, которые так долго не видела.

До моих ушей доносится шум моря, и я невольно улыбаюсь, словно услышала старого друга, с которым долго была в разлуке.

Мне приходится почти бежать, чтобы поспеть за Дарием. Он шагает широко и, похоже, погружён в свои мысли. Я с опаской смотрю на него. Уже поняла, что от этого человека можно ожидать чего угодно. Но всё же…

Всё же он выполнил обещание — я увидела звёзды, почувствовала ветер, услышала море. Несмотря на его жестокость, я, к своему удивлению, испытываю что-то вроде благодарности за все это. Как будто он вернул мне часть жизни, с которой я давно рассталась.

Какое-то время мы идём по тёмным переулкам, пока не выходим на широкую дорогу, которую я узнаю сразу. Одна из центральных улиц. Нас уже ждёт экипаж, запряженный четверкой лошадей.

В полумраке улицы, который едва разгоняют тусклые жёлтые фонари с давно выцветшими камнями, лошади кажутся угольно-чёрными, различимы лишь их силуэты. Но

Мы едем недолго. Я жадно впитываю звуки, свет, знакомые места — всё, что меня окружает. Всё кажется неправдоподобным сном. Я боюсь, что в любую минуту могу проснуться, так что боль сейчас даже радует меня, она словно бы является подтверждением того, что все по-настоящему.

— Ты помнишь, что я говорил тебе? — спрашивает Дарий, когда экипаж останавливается перед богатым домом. У входа уже стоит несколько карет. Из окон щедро льётся свет. Здесь явно живёт кто-то очень состоятельный.

— Молчать и быть вашей тенью, — негромко отвечаю я.

Дарий кивает и выходит из экипажа. Я следую за ним, стараясь не отставать. Чувство радости постепенно сменяется тянущим ощущением надвигающейся тревоги. Как будто кто-то наблюдает из темных окон, с черного неба.

Оглядываю здание и оно кажется мне знакомым. Кажется, я даже знала когда-то, кто в нём живёт. Но теперь, после множества попыток Нокслина вычистить мою память, от прошлого осталось слишком мало.

— Это дом магистра Амонтиса, — тихо говорит Дарий, когда мы проходим под высокой аркой.

Слуги, не глядя в глаза и не здороваясь, молча распахивают перед нами двери.

Дом верховного магистра…

Точно.

Теперь, когда он сказал, я вспомнила. Когда-то отец показывал мне этот дом издали. Когда-то, в прошлой жизни. Я даже не думала, что мне доведётся побывать внутри…

Внутри дома свет буквально ослепляет. Мраморный пол, колонны, множество скульптур и картин. Буйство форм и красок обрушивается на меня и заставляет затаить дыхание. Я так привыкла к тёмным стенам своей камеры, испещрённым рунами, что теперь это невероятное сосредоточение вещей, форм и цветов просто ошеломляет.

Тут же беру себя в руки, пока Дарий не заметил, что я глазею по сторонам, как девчонка.. Бросаю мимолетный взгляд в большое зеркало, в надежде разглядеть свое изуродованное лицо, но оно скрыто темной тенью от капюшона. Отчасти я рада, что его не видно. Но другая часть меня хочет снять капюшон и посмотреть правде в глаза.

Нет. Нельзя об этом думать.

И вдруг краем глаза я вижу девушку.

Красивая девушка с чудесными золотыми волосами и в красивом красном платье, которое подчеркивает ее идеальную фигуру. Она улыбается, глядя на Дария, и от меня не ускользает, как именно она улыбается. В её взгляде очевидное обожание. И что-то ещё. Как будто горечь…

Дарий останавливается, когда она подходит, небрежно берёт её руку и касается губами. Жест вежливости выглядит как подачка нищему.

— Здравствуй, Ариана. Я был уверен, что в такое время ты уже спишь.

В его тоне учтивость, но я слышу в голосе затаённое раздражение.

— Нам нужно поговорить, — шёпотом произносит она и брезгливо косится на меня.

— Сейчас не время, — Дарий смотрит ей в глаза, и в этом взгляде, кажется, куда больше, чем в в его словах.

— Кто это? — нервно спрашивает она, явно имея в виду меня. Голос её почти срывается на крик, и я вздрагиваю.

— Не имеет значения.

— Не имеет значения?!

— Послушай, Ариана, я обязательно поговорю с тобой, но позже. Сейчас мне нужно видеть твоего отца. Это срочно. Я уверен, что твоё дело терпит.

И тут я чувствую, как ко мне в голову пытается проникнуть слабая сила, исходящая от девушки. Невольно делаю шаг назад. В мой разум проникнуть ей явно не под силу, но её прикосновение холодное, словно ледяное. Полное нескрываемой ненависти.

— Что ты творишь? Прекрати немедленно, — голос Дария стал жёстким, а во взгляде холод.

Воздействие тут же исчезает, и я с облегчением выдыхаю.

— Это твоя новая игрушка вместо меня?

Я вижу, как из ее красивых глаз текут слёзы. Она всхлипывает и бросает на меня полный ненависти взгляд. Я тут же опускаю глаза.

Сейчас меня радует, что моего лица не видно.

Я не знаю, что между ними, но, похоже, Дарий чем-то её обидел…

— Ариана, дочка, ты не спишь? — слышу знакомый голос и поворачиваюсь. — Уже поздно. Разве у тебя завтра не назначен квартальный экзамен?

Ариана отворачивается. Я вижу, как она вытирает слёзы тыльной стороной ладони.

— Я уже иду, отец. Хотела поздороваться с Дарием, — бросает она сдавленно и быстро уходит.

Магистр задумчиво смотрит ей вслед, потом хмурится и коротко потирает седую бороду пальцами.

— Признаюсь, Дарий, я перестал понимать свою дочь. Чем старше она становится, тем тяжелее мне находить с ней общий язык, несмотря на то, как сильно мы похожи характерами. Последнее время она сама не своя.

Он поворачивается к Дарию и внимательно смотрит ему в глаза.

— Уж не ты ли виноват в этом?

Если бы магистр посмотрел на меня так, как сейчас смотрит на Дария, я бы, наверное, задрожала от страха.

Но Дарий остаётся спокоен. Даже на его губах, кажется, играет тень улыбки.

— Ваша дочь прекрасная девушка, магистр, и любой бы счёл за счастье…

— Ладно, — магистр взмахом руки останавливает его. — Это может подождать. Девичьи слёзы высыхают быстро, а наше дело не ждёт. Пойдем.

Мы проходим через роскошный зал, через коридор и входим в богато обставленный кабинет. Внутри меня все сразу сжимается, когда дверь за спиной захлопывается. Полное ощущение, что я попала в ловушку. Что-то как будто начинает душить меня и это давление медленно но неумолимо нарастает.

Да что тут такое? Почему меня не покидает ощущение, словно я задыхаюсь?

Наконец магистр, кажется впервые смотрит на меня.

— Ты привёл с собой ее сестру. Всё ещё уверен, что это хорошая идея?

— Я не вижу другого выхода, — твёрдо говорит Дарий. — Она подходит лучше всего.

— Она выдержит Клетку Мрака? Не слишком молода?

— Выдержит.

— И она точно ничего не помнит?

Дарий молча кивает.

Магистр подходит ко мне и резко сдёргивает капюшон.

От яркого света я щурюсь и отшатываюсь, словно меня ударили.

— Красивое было лицо. Жаль. Эти шрамы сильно его портят. Впрочем, это лучше, чем сидеть в четырёх стенах, не так ли?

Магистр улыбается, глядя мне в глаза.

И тут я понимаю, что вопрос адресован мне и он ждет ответа.

— Да, — дрожащим голосом отвечаю я и делаю судорожный вдох.

И в тот же миг что-то чёрное, страшное, пытается проникнуть в мой разум…Пока магистр смотрит мне

— Действительно сильна, — говорит он негромко. — Я, пожалуй, заберу ее себе, когда ты закончишь дело.

Лейла

— Зря ты его убила, — безжизненным тоном произносит Гарт, глядя мне прямо в глаза. — Он был неплохим человеком. Или, по крайней мере, пытался им быть. Зачем ты это сделала?

Гарт делает шаг, и половица скрипит под его весом. Холодная стена, к которой я прижимаюсь, словно хочет оттолкнуть меня.

Я ничего не смогу сделать. Они убьют меня, и никто даже не узнает. Страшные, жестокие глаза Гарта красноречиво об этом говорят. Ещё одно его движение — и я буду мертва так же, как несчастный Брайс, которого он только что убил, не моргнув глазом.

Бежать. Но как? Даже если я смогу проскользнуть мимо Гарта, дальше меня будет ждать Лордус.

— Я ничего не делала…

Пытаюсь отодвинуться. На тело капитана, лежащего в центре круга, стараюсь не смотреть. Осознание того, что только что этот человек был жив, а теперь его нет, до сих пор не укладывается в голове. В нос бьёт тяжёлый запах тлена, сырого дерева и камня. Смешиваясь с вездесущим запахом гари, он становится просто невыносимым.

— Нет, Лейла Валенс. Ты, любительница чёрной магии, заставила его провести ритуал и убила его, вонзив клинок в сердце. Мы ничего не успели сделать, нам лишь оставалось засвидетельствовать гибель всеми любимого капитана.

Гарт издевательски всхлипывает и делает вид, что смахивает слезу.

— Это было просто ужасно. Такой храбрый, такой ответственный, честный и славный человек. Истинно — это место забирает лучших из нас. А остаётся всякий сброд и человеческие отбросы. Верно ведь, Валенс?

Но ведь это не я. Ведь это он сделал. Хочется крикнуть, но горло сдавливает болезненный спазм, и я только издаю жалобный стон.

Кровь стучит в висках, как молот. От насмешливого и жестокого взгляда Гарта я буквально теряю способность осознать, что только что произошло.

— Ты убила капитана, уговорила его провести чёрный ритуал — и убила. Всё просто. Очень жаль, что так вышло. Конечно, часть в этом есть и моей вины, и я буду винить себя всю оставшуюся жизнь. Но надеюсь, что смогу загладить её, хотя бы на время заняв его место. Мы будем вечно помнить того, кто столько сделал для нас, и продолжим его дело. Верно ведь, Лордус?

Лордус издает смешок. Потом он брезгливо вытаскивает из нагрудного кармана Брайса платок и поднимает с пола один из потрескавшихся чёрных камней и внимательно разглядывает.

— Первый раз вижу такое. Из них как будто вытравили всю силу за одно мгновение.

Он поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

— Неужели и правда твоя работа?

— Я ничего не делала, он сам решил…

Слышу свой собственный голос и осекаюсь на полуслове. Зачем что-то объяснять? Они прекрасно знают, как всё было. Я ничего никому не докажу.

— У капитана нет силы и нет крови для создания подобных штук, — говорит Гарт качая головой.

— Он взял мою кровь насильно, использовал ее, чтобы активировать концентратор силы, я не хотела.

Но Гарту, разумеется, это неинтересно, он продолжает говорить, будто я и не возражала ему, будто вовсе не слышал моих слов.

— Помочь капитану с его безумной затеей было очень глупо с твоей стороны. Но, как я понимаю, в твоём роду никто не отличался умом. Я слышал, что все Валенсы до единого сдохли: твоя мать, твой отец и даже твоя сестра. Очень жаль, что скоро и тебе придётся последовать за ними. Правда, жаль.

Он подходит ко мне и жёстко, рывком поднимает на ноги.

Я дёргаюсь, но безуспешно. Он крепко держит меня и приближает своё лицо к моему.

— Какую участь ты бы выбрала для себя? Отдать тебя на потеху тем, кто давно заглядывается на тебя. Или сбросить прямо сейчас вниз и дело с концом?

Я чувствую, как от розового камня, спрятанного в моей одежде, исходит тепло, которое успокаивает мое колотящееся сердце. Тепла немного, но его хватает, чтобы смело посмотреть в глаза этого жестокого человека. Нет, я не доставлю ему радости видеть, что я сломлена и обезумела от страха.

— Никакую, — говорю я чувствуя, что внутри меня поднимается гнев. МНе вдруг становится как будто все равно, что со мной будет. Слишком много всего произошло за последнее время. — Ты пожалеешь о том, что сделал, я клянусь тебе. Ответишь и за убийство капитана и за то, что сказал о моей семье, Гарт.

Я вижу, как Гарт злится: играют его желваки, а в глазах плещется гнев, готовый выплеснуться наружу. Не такого ответа он ожидал.

С отрешенным чувством я отсчитываю секунды до своей гибели. Я вижу, как Гарт со злости бьет меня о каменную стену, как тряпичную куклу. Вижу, как он бросает меня в распахнутое окно. Вижу, как вытаскивает нож из тела капитана и вонзает его в мое сердце… Все это проносится перед глазами за считанные мгнвоения. А потом слышится озадаченный голос Лордуса.

— Что это там?

— Что? — Гарт, не отпуская меня, бросает взгляд в распахнутое окно.

— Ты видишь то же, что и я? Похоже, клетка мрака доставляет кого-то прямо сейчас.

— Не может быть. Разве сегодня должны прислать нового заключённого?

Гарт отпускает меня и раздражённо подходит к столу Брайса. Он выуживает из груды книг одну из самых больших и принимается её листать, едва не разрывая страницы. Я, ошеломленная тем, что все еще жива, поворачиваю голову и смотрю на красное зарево вдали.

— В журнале ничего нет. Проклятье. Почему я ничего не знаю об этом? Хотя, подожди… Что это? Тут указано, что должен прибыть какой-то Дарий. Но не сказано, что он идет через клетку.

Я вздрагиваю, услышав знакомое имя, и Гарт это замечает.

Он откладывает книгу, не спуская с меня глаз.

— Ты его знаешь? Кто это?

— Не знаю, — говорю я, словно сквозь сон, а перед глазами мелькают непрошенные картины моего счастливого солнечного прошлого. Мое ли это прошлое, или все, что было, мне привиделось?

Я не могу отвести взгляд от красного зарева на востоке. Там, на холме, находится портал, через который я попала сюда. От

— Говори правду, — Гарт встряхивает меня и заставляет отвернуться от красного зарева. КТо он такой, и зачем он прибывает? Браай говорил тебе что-то?

— Нет. Но если это тот Дарий, которого я знала, это очень сильный маг и очень опасный человек. Ты не сможешь скрыть от него правду. Я бы на твоем месте прямо сейчас бежала, пока есть такая возможность, бежала как можно дальше и быстрее.

— Что ты знаешь? — Гарт сжимает мое горло и в глазах тут же темнеет. Я пытаюсь разжать его хватку, но он как будто даже не замечает как мои пальцы царапают его кожу.

— Он беспощаден. У него нет души и ради своих целей он уничтожит любого, — хрипло говорю я. Пытаюсь вдохнуть, но не могу: жёсткие пальцы Гарта сжимают горло так сильно, что ещё немного — и я потеряю сознание.

— Откуда ты знаешь? — Рычит Гарт.

— ЭТо по его вине я здесь, Гарт, — теперь я могу только шептать. Еще секунда и я потеряю сознание.

— Насколько я понимаю, прибывает не один человек. Я вижу два столба света. — говорит Лордус.

Гарт, наконец, отпускает моё горло, и я начинаю кашлять и хватать ртом воздух. Ноги трясутся от ужасной усталости и от осознания, что я совершенно бессильна. Обнимаю руками живот, чувствуя, как по щекам текут слезы. То ли слезы боли, то ли слезы облегчения и осознания, что я все еще жива.

— Я встречу гостей, кем бы они ни были. А ты разберись с девкой, — в голосе Гарта звучит холодная жестокость. — Надеюсь не нужно объяснять, что ты должен с ней сделать.

Аника

Дарий привозит меня в дом на тихой улице на окраине. Нас встречает пожилая служанкА, которая молча принимает верхнюю одежду Дария.

— Девушка будет жить здесь, — говорит он.

— Да, господин Ранвейр.

Он проводит меня по темному коридору и открывает дверь.

Дарий делает приглашающий жест рукой, и я вхожу в комнату. От обилия красных камней, которые здесь повсюду, у меня даже начинает кружиться голова, настолько непривычно, что вокруг меня столько силы.

Но я не решаюсь использовать даже малую её часть без разрешения.

— Надеюсь, здесь тебе понравится больше, чем в том месте, где ты жила до этого.

Я окидываю взглядо комнату. Мягко говоря она отличается от моей камеры. Картинына стенах, уютный свет и тепло. Я уже и забыла, что так может быть.

— Не вздумай пытаться убежать, я найду тебя в то же мгновение, как только ты сделаешь хотя бы один шаг не в том направлении, куда я разрешаю идти. Дом покидать я тебе запрещаю. В остальном, ты сводобна.

— Я понимаю, — говорю я и киваю, пытаясь поймать взгляд моего нового тюремщика.

— Еду тебе принесут. Если нужно будет помыться, скажи служанке, она поможет тебе. Камни можешь использовать, но не злоупотребляй — мне нужны будут твои силы совсем скоро.

Он говорит твёрдо и чётко, так, словно он вовсе лишён человеческих эмоций.

— Можно спросить? — решаюсь я.

— О чем?

— Что такое клетка мрака? — задаю я вопрос, который тревожил меня всё время с момента, как магистр произнёс это название.

— Вещь малоприятная, но нам с тобой придётся испытать её силу на себе. — Дарий морщится.

— Так что это? — упрямо спрашиваю я, хотя и боюсь нарваться на его недовольство. Пока что он был относительно добр ко мне и вел себя совсем не так, как Черный, но кто знает, что ему захочется сделать в следующую минуту?

Наблюдая за Дарием, я понимаю, что он спокоен только внешне, и у меня складывается стойкое ощущение, что в любой момент этот человек может взорваться. Но не смотреть я всё равно не могу. Чем лучше я изучу этого мага, тем больше у меня будет шансов выжить, а может и сбежать.

— Клетка мрака — это портал. Древняя технология, которой пользовались тысячу лет назад. Устаревшая, безжалостно болезненная и отвратительно неэффективная.

— Так зачем ею пользоваться?

— Потому что туда, куда нам с тобой нужно добраться, нет другого хода. Альтернатива — это пробираться через всю Зантию, потратив на это месяц. Боюсь, у нас нет месяца.

— И куда он ведет?

— Пепельная пустошь, — говорит он мрачно. — Теперь спи, завтра предстоит тяжёлый день. Возможно, самый тяжелый в твоей жизни.

Он бросает на меня мимолетный взгляд, и я вздрагиваю, когда он проходит мимо. Когда он уже доходит до двери, я задаю ещё один вопрос.

— Магистр сказал, что заберёт меня… Что он имел в виду?

Дарий останавливается и медленно поворачивается. Наконец, я могу заглянуть ему в глаза. С удивлением для себя отмечаю, что в этих глазах вовсе нет холода, который отчётливо звучит в его голосе. В них есть нечто иное. Неужели сочувствие, или мне это кажется?

— Забудь. Если это и случится, то не скоро. Так что можешь не думать об этом.

— Но я бы хотела знать, — почти шёпотом говорю я, опуская глаза, потому что боюсь вызвать его гнев.

— Сейчас тебе нужно думать только о том, чтобы восстановить силы, — отрезает он.

Он замолкает, как будто размышляя, не стоит ли добавить ещё что-то.

— Доброй ночи, Аника, — наконец, говорит он, и от того, что меня назвали по имени, что-то внутри меня как будто рассыпается, открывая раны, которые, казалось, затянулись без следа. В последний раз меня называли по имени и желали доброй ночи, кажется, целую вечность назад.

— Я буду на втором этаже. Если что-то будет нужно, ты можешь позвать меня, но не тревожь по пустякам.

— Хорошо.

Он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Я жду, когда ключ провернётся в замке, но с удивлением для себя обнаруживаю, что дверь он не запирает, иначе бы я услышала как проворачивается ключ.

Подхожу к двери и открываю её — и правда не заперто. Не осмеливаюсь идти дальше, помня его слова. И

Нет, он, похоже, совсем не такой, как Черный. Мне так сильно хочется, чтобы это было так, что я буквально заставляю себя перестать бояться и сосредоточиться на настоящем моменте.

Возвращаюсь в комнату и на всякий случай запираю дверь изнутри. Я знаю, что если кто-то захочет войти, он войдёт, воспользовавшись собственным ключом, но почему-то так мне спокойнее.

Впитываю немного красного света, чтобы согреться, и чувствую, что чем больше набираю, тем больше хочется набрать ещё. Останавливаю себя усилием воли, хоть моё внутреннее хранилище света не заполнено и на десятую часть.

Разговор магистра и Дария я почти не слышала. Они ушли во внутреннюю комнату и долго о чём-то беседовали, а я ждала, сгорая от тревоги и страха. Дом магистра каким-то странным образом давил на меня, а в его кабинете это ощущение усиливалось во много раз.

На мгновение у меня даже появилась идея убежать, но я тут же отбрасываю её, понимая, что найти меня Дарий сможет без всякого труда. Да и куда бежать? Родители мертвы, где Лейла — мне неизвестно…

Так что я просто сидела и ждала, прислушиваясь к шорохам и глухим голосам за дверью, но в этих голосах нельзя было разобрать никакого смысла.

Когда Дарий вышел от магистра, он тут же взял меня за плечо и повёл из дома, как будто нас кто-то гнал, и я была рада тому, что мы уходим. Мне не хотелось больше сталкиваться ни с магистром, ни с его дочерью, которая по какой-то причине успела возненавидеть меня даже не узнав.

Я подхожу к вазе, наполненной красными камнями, и прикасаюсь к ним, впитывая силу сразу нескольких. Дрожь в пальцах тут же проходит, а в голове проясняется, страх отходит на второй план.

Вспоминаю слова Дария о том, куда мы должны отправиться. Пепельная пустошь. Ведь это место, куда отправляют преступников.

Что если Лейла сейчас там? Что если я увижу её?

Надежда разгорается внутри, подобно пожару, который мне приходится с усилием воли затушить.

Ложусь на кровать и кутаюсь в одеяло, помня слова Дария о том, что завтра будет тяжёлый день.

Перед глазами стоит лицо Лейлы. Она такая, какой я её запомнила, когда видела в последний раз. Сосредоточенная, собранная и серьёзная, но в глубине глаз искрится частичка радости, которая никогда не покидала её. Увижу ли я сестру снова?

Как это было бы хорошо.

Пепельная пустошь… Все что я слышала об этом месте — что оно уничтожает в людях магию навсегда и без следа, что каждый, кто попадает туда — уже не возавращается. Зачем же Дарию нужно попасть в это место? И зачем ему для этого нужна я?

Пока тревожные мысли крутятся в моей голове, я незаметно для себя самой погружаюсь в сон.

Будит меня яркий свет бьющий в лицо и жесткий голос.

— Пора вставать.

Лейла

— Дернешься, перережу глотку быстрее, чем ты успеешь сказать «мама»

Пепел царапает горло при каждом вдохе. Я вглядываюсь в узкое лицо Лордуса, серое, будто покрытое налётом вечного пепла: резкие скулы, заострённый подбородок и странные, мутновато-серые глаза, в которых нет ни капли жалости.

— Поняла?

— Да, — хриплю я, сглатывая горький ком в горле.

— Славно.

Он грубо толкает меня, и мы выходим на площадь перед башней, где стоят надзиратели, негромко переговариваясь между собой.

Мне кажется, что среди усталых лиц надзирателей мелькает лицо Дары.

— Живо по баракам, чтоб ни одной души тут! — кричит Лордус сиплым, шипящим голосом.

Это и правда она. Лицо покрыто сажей, новая куртка первого отряда запачкалась, и эмблемы почти не видно, но это точно Дара.

Увидев, что я смотрю на неё, она тут же отворачивается и спешит вслед за остальными, но ей в спину летит окрик Лордуса:

— Эй, девка, а ты иди сюда. Быстро. Как тебя там?

Она останавливается и поворачивается кн ам.

— Дара, — говорит она неуверенно.

Лордус делает нетерпеливый жест, поднимая руку и щёлкая пальцами, и я вижу под его плащом прикреплённые к поясу дубинку и нож в чёрных ножнах. В голове мелькает безумная мысль выхватить оружие, но Лордус не даёт мне шанса, резко разворачивая меня спиной и заставляя упасть на колени, раня их о твёрдую землю. Он грубо связывает мне руки, тяжело дышит и стягивает узлы так сильно, что я невольно вскрикиваю. Рана на руке, оставленная Брайсом, начинает отчаянно болеть, и я стискиваю зубы.

Тихо, едва слышно, шаркая тяжёлыми ботинками по слежавшемуся пеплу, к нам подходит Дара. Я не вижу её, но чувствую, как она смотрит на меня.

— За что ты так с ней? — спрашивает она хриплым голосом и откашливается.

Я осмеливаюсь поднять голову и обернуться. На её лице застыла непроницаемая маска. О чём она думает в эту минуту? Может ли она помочь мне? Безумная надежда вспыхивает внутри и тут же гаснет.

Конечно, нет. Ей нет до меня дела. Она сделает всё, что ей прикажут, лишь бы выслужиться.

Лордус резко дёргает меня за плечи, заставляя подняться, и толкает вперёд так сильно, что я едва снова не падаю.

— Поверь мне, она заслужила все, что с ней происходит, она убила нашего капитана, — мрачно говорит Лордус, обращаясь к Даре. — Ты же знаешь какая кара следует за убийство здесь, в пустоши.

— Что? — Дара, на мгновение, кажется, полностью теряется, лишь удивленно смотрит на меня.

— Это неправда, — шепчу я одними губами и качаю головой.

— Заткнись, — Лордус дает мне пощечину и толкает вперед.

— Я слышал, ты очень рвёшься стать одной из нас… Прямо как я когда-то давно. Похвальное рвение. Надеюсь ты не боишься замарать руки, если необходимо? На белоручку не похожа…

— Да, конечно, — голос Дары звучит уверенно, но я чувствую в этой уверенности какую-то дрожь. Или мне только кажется?

Лордус толкает меня дальше и дальше, не давая мне ни секунды передышки.

Мы минуем вереницу полуразрушенных строений, выходим на каменистую тропу и, наконец, проходим сквозь прорванную стену лагеря, туда, где начинается каменная равнина, ведущая к скалам на востоке, тем самым скалам, где я уже была, где встретила Сайруса. Длинные борозды, словно оставленные огромными когтями, прорезают скалистую платформу;

Дара идёт рядом, словно окаменев, чуть сутулясь и сжав руки на груди. Я краем глаза замечаю, что губы у неё побелели: неужели ей страшно не меньше, чем мне?

— Я слышал, ты принесла почти две сотни красных камней, — говорит Лордус. — Интересно, как тебе удалось раздобыть столько? Это даже больше, чем я принёс, когда поступал в первый отряд. Если будешь работать с таким рвением и дальше, тебя ждёт большое будущее.

— Спасибо, — голос Дары звучит безжизненно.

— Что же ты не радуешься? — с усмешкой спрашивает Лордус.

— Я просто счастлива, — говорит она. — Но мне хочется знать, куда мы её тащим? Если она совершила убийство, то должен быть суд…

— Какое твое дело? Здесь я приказываю, а ты выполняешь. Ясно тебе?

— Ясно.

— Сделаешь все, что я скажу, твое повышение будет стремительным. А будешь ныть и жаловаться, отправишься обратно в десятый отряд… Скоро все здесь поменяется, помяни мое слово.

Я слышу, как он поскальзывается на острых камнях и глухо ругается.

С каждым шагом ветер становится злее. Пепел хрустит под ногами, чёрные неровные трещины в земле всё шире. Мы забираемся на выпирающий гребень, откуда открывается жуткая пропасть. Внизу клубится серое марево, и мне кажется, будто оно шевелится. Я догадываюсь, кто скрывается в этих чёрных бездонных провалах, но даже думать об этом не хочу.

Заставляю себя сосредоточиться только на следующем шаге. Только не оступиться и не упасть. С руками, связанными за спиной, это может стоить мне жизни, если меня не успеют подхватить.

Чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее колотится сердце от предчувствия, что сейчас произойдёт что-то ужасное.

Что он хочет сделать? Зачем он ведет меня туда?

Лордус, сосредоточенный на неровной тропе совсем замолкает, и дальше мы идём молча, пока, наконец, не выходим к широкой трещине в земле, с двух сторон окружённой высокими скалами.

Лордус останавливается на самом краю и разворачивается ко мне:

— Что скажешь, Валенс? Нравится тебе здешний вид? Или хочешь взглянуть поближе? Тебе ведь по душе чёрные силы. Там, на глубине, мракоплавов столько, что тебе точно хватит.

Он улыбается мне, и от этой жуткой улыбки сердце падает в попасть. В его глазах смертельная жестокость и ни капли сострадания.

Он поддевает носком сапога крупный камень и сбрасывает вниз. Вместо стука камня через некоторое время до меня доносится леденящее душу шипение. Совсем как то, что я слышала этой ночью. Мракоплавы — их там тысячи…

Лордус удовлетворённо кивает и поворачивается на восток, и я прослеживаю за его взглядом: вижу красное зарево, двумя столбами поднимающееся вверх.

— Каково это? — спрашивает он, снимая свой тяжёлый плащ из промасленной ткани, к которой не липнет пепел. — Каково проходить через этот портал? Я слышал, это очень больно. Говорят, нет ничего ужаснее этой боли.

Он сворачивает свой плащ, кладет его на камни и подходит вплотную.

Я вижу шрам на его виске, там не растут волосы, как будто кто-то выжег рваную полосу раскалённым железом. Он так близко, что я чувствую запах пота, исходящий от него.

— Но я слышал также, что нет ничего больнее, чем роды.

Лордус хватает меня и одним рывком бросает на твёрдую каменистую землю. Он прижимает меня, давя на грудь так, что я едва могу дышать. От боли из глаз брызжут слёзы. Я пытаюсь дёргаться, но он держит так крепко, что не сдвинуться.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Спасибо за чтение

Вернуться к книге