Последний мужчина на земле

Пролог

Мишель М. Пиллоу

Последний мужчина на земле

Сюрприз.

Сашка написал, что приготовил мне сюрприз. И я, как дура счастливая, понеслась домой — Ленку с Катькой бросила на полуслове ("Надька, ты куда?!" — "Саша сюрприз готовит!" — "У, любовь-морковь!"), в лужу влетела по щиколотку, каблук чуть не сломала, в подъезд влетела — лифт сдох, естественно, когда он вообще работал? — пятый этаж пешком, сердце колотится...

Ключ в замок. Поворот. Толкаю дверь.

Сюрприз.

Мой Сашка обнимает какую-то блондинку. Прижимает к себе. К той самой груди, в которую я носом утыкалась по утрам. На которой засыпала под сериалы.

Стою.

Смотрю.

В голове — пусто. Как будто кто-то взял и выключил звук. Вижу, как Сашка поднимает голову. Как глаза у него становятся большие. Как блондинка оборачивается — красивая, зараза, глазищи голубые, ресницы как у коровы — и смотрит на меня растерянно.

Немая сцена. Прямо как в школьной постановке "Ревизора", только декорации другие.

Сашка первый очнулся. Отодвинул её. Шаг ко мне.

— Надя... Это не то, о чём ты подумала!

И вот тут я почувствовала. Не злость — нет. Что-то холодное. Спокойное. Ледяное такое.

— Знаешь, Саш... — голос чужой, ровный. — Даже если ты останешься последним мужчиной на Земле — я с тобой разговаривать не буду.

Развернулась. Дверью — ХЛОП. С душой хлопнула, от всего сердца. Слышала, как штукатурка посыпалась.

И ушла.

Это был май.

В августе случилась ядерная война.

А в октябре выяснилось, что насчёт "последнего мужчины" я не так уж преувеличила.

Но это я узнала потом. А тогда — тогда я просто шла по улице с мокрыми ногами и думала, что хуже этого дня в моей жизни уже ничего не будет.

Смешно, да?

Глава 1

Тридцать первое июля.

Раньше я любила лето. Солнце, тепло, платья лёгкие... А теперь у меня есть только одна ассоциация с этой датой. День, когда я не успела.

Новости уже несколько месяцев были тревожные. То тут война, то там конфликт, то кто-то кому-то грозит ядерной кнопкой. Мы привыкли. Люди ко всему привыкают — листаешь ленту, вздыхаешь, ставишь грустный смайлик и идёшь варить кофе. Где-то далеко стреляют, а у тебя кот некормленный и отчёт горит.

Кот.

Мой Гришка. Серый, пушистый, вечно недовольный. Смотрел на меня так, будто я прислуга, которая опаздывает с обедом. Каждый день в шесть вечера он садился у миски и начинал орать — мол, где еда, женщина?!

В тот день я ехала домой и думала, что Гришка меня убьёт. Обед давно прошёл, я задержалась на работе, а он там сидит голодный и точит когти об мой любимый диван из мести.

Моя красная малышка — маленькая, но бодрая — бежала по проспекту, когда завыла сирена.

Сначала я не поняла. Учебная тревога? Опять проверка?

А потом голос из динамиков. Механический, равнодушный:

*"Внимание. Воздушная тревога. Немедленно проследуйте в укрытие. Внимание. Воздушная тревога..."*

И город встал.

Пробка образовалась за секунды — будто кто-то щёлкнул пальцами. Машины гудели, люди выскакивали, бежали... Куда? Куда угодно. В метро, в подвалы, в любую дыру.

Я бросила машину посреди дороги. Даже ключи не вытащила — какая теперь разница? Побежала к дому. Гришка. Мой Гришка там один, он же не понимает, он ждёт меня, он...

Не добежала.

Толпа подхватила меня как волна — чужие локти, спины, крики — и затащила в какое-то бомбоубежище. Бетонные стены, тусклые лампы, запах сырости и страха.

Я пыталась выбраться. Правда пыталась. Кричала, что мне надо домой, что там кот, пустите, ПУСТИТЕ!

Никто не пустил.

А потом земля вздрогнула. И небо стало оранжевым.

Первую неделю я просто сидела у стены и смотрела в одну точку.

Гришка.

Мой смешной, ворчливый, самый лучший котик на свете. Он ждал меня. Сидел у миски и ждал. А я не пришла.

Кто-то из убежища пытался меня кормить, совал в руки какие-то консервы. Я жевала, не чувствуя вкуса. Какая теперь разница?

Бомбоубежище оказалось небольшим — человек сорок набилось. Сначала все надеялись, что это временно. Что скоро всё закончится, приедут спасатели, нас эвакуируют...

Никто не приехал.

Еда закончилась через два месяца.

Первая вылазка была... страшной. Мир наверху изменился. Серое небо, разрушенные дома, тишина — такая густая, что уши закладывает. И животные. Они изменились. Крысы размером с кошку. Собаки, которые больше не виляли хвостом.

И люди.

Люди оказались хуже мутантов.

За банку тушёнки могли убить. Просто так — подойти сзади и ударить. Забрать еду и уйти. В новом мире не было полиции, законов, правил. Только выживание.

Нас становилось всё меньше.

Кто-то погиб на вылазках. Кто-то ушёл искать родных и не вернулся. Кто-то просто... сдался.

А потом я осталась одна.

Я сижу на продавленном матрасе и смотрю на полку.

Две банки. Фасоль и что-то неопределённое — этикетка стёрлась.

Два дня. Максимум три, если растягивать.

Надо идти наверх.

Я ненавижу вылазки.

В первый раз, когда я полезла одна, на меня напала крыса. Огромная, с облезлой шерстью и красными глазами. Бросилась из-за угла — я даже не успела испугаться, просто махнула кочергой. Попала. Крыса отлетела, завизжала и уползла в темноту.

Я тогда минут десять стояла, привалившись к стене, и тряслась. А потом подобрала кочергу и пошла дальше. Потому что еда сама себя не найдёт.

С тех пор я всегда беру кочергу. И всегда стараюсь набрать побольше — чтобы реже выходить.

Но запасы кончаются везде. Ближайшие магазины давно выпотрошены. Нужно идти дальше. В тот большой супермаркет на Ленина, куда я раньше ездила за продуктами по субботам.

Раньше. Смешное слово.

Раньше я ездила туда на машинке, с Гришкиным кормом в списке покупок.

Теперь я пойду туда с кочергой наперевес, и если повезёт — вернусь живой.

Встаю. Кожанка — единственное, что осталось от прежней жизни. Удобная, тёплая. И в ней я чувствую себя чуть храбрее.

Кочерга в руку.

Вдох.

Выдох.

Пора.

Глава 2

Супермаркет на Ленина выглядел как декорация к фильму ужасов.

Я помнила его другим. Светлым, шумным, с музыкой из динамиков и тётечками, которые предлагали попробовать сыр на шпажках. Я сюда за кормом Гришке ездила каждую субботу. Он любил только один вид — "Кролик в нежном желе", и попробуй купи другой. Неделю будет смотреть

Теперь в крыше зияла дыра размером с машину. Солнечные лучи падали косо, высвечивая пылинки в воздухе. Стеллажи стояли криво, некоторые завалились друг на друга, как пьяные. Под ногами хрустело стекло и какие-то обломки.

Но еда была. Я видела банки на полках. Пачки. Что-то в упаковках.

Сердце забилось быстрее. Джекпот.

Я пробиралась между стеллажами, стараясь не шуметь. Кочерга в руке, рюкзак за спиной. Тишина давила на уши — только мои шаги и далёкое поскрипывание чего-то металлического.

И тут я её увидела.

Банка. Тушёнка. Говяжья. Стоит себе на полке, целая, невредимая, этикетка даже не порвана. Последняя в ряду.

Я потянулась к ней.

И чужая рука схватила банку с другой стороны.

Я подняла глаза.

Голубые глаза. Светлые волосы. Щетина. Грязное лицо.

Нет.

Нет, нет, нет.

— ТЫ?! — выдохнули мы одновременно.

Саша.

МОЙ Саша. В смысле — бывший мой. В смысле — тот самый Саша, которого я застала с блондинкой. Тот самый, которому я пообещала не разговаривать, даже если он останется последним мужчиной на Земле.

Вселенная, у тебя что — чувство юмора?!

Он выглядел... живым. Слишком живым. Рваная толстовка, грязь на скулах, но глаза всё те же. И эта дурацкая привычка смотреть чуть исподлобья — тоже.

Я дёрнула банку на себя.

Он дёрнул на себя.

— Отдай, — процедила я.

— Сама отдай, — огрызнулся он. — Я первый увидел!

— Ты?! Первый?! Да я её за три стеллажа заметила!

Мы стояли, вцепившись в несчастную банку тушёнки, и сверлили друг друга взглядами.

В голове пронеслось: три месяца. Три месяца ядерного ада, мутантов, голода, одиночества — и вот он стоит передо мной. Живой. Здоровый. В своей дурацкой толстовке.

— От тебя ничего хорошего и ожидать не стоило! — выплюнула я.

Саша так удивился, что разжал пальцы.

— В смысле?!

Банка осталась у меня в руках. Вместе с инерцией. Я не удержала равновесие и полетела назад, приземлившись на пятую точку посреди битого стекла и рассыпанных макарон.

— Надя! — Саша шагнул ко мне, протянул руку.

Я схватила первое, что попалось — пачку спагетти — и запустила в него.

— ПОЧЕМУ?!

Он уклонился. Пачка врезалась в стеллаж и взорвалась макаронным дождём.

— Надя, подожди...

Пачка чипсов. В полёте она раскрылась, и чипсы разлетелись как салют.

— ИМЕННО!

— Да дай ты сказать!

Рулон туалетной бумаги. Размотался в воздухе, как праздничная лента.

— ТЫ!

Саша уворачивался, но шёл ко мне. Шаг за шагом.

— Надя!

Пачка салфеток.

— ВЫЖИЛ! А НЕ НОРМАЛЬНЫЙ МУЖИК?!

Я схватила ещё одну пачку макарон, замахнулась — и он перехватил мою руку.

Крепко. Но не больно.

Мы замерли.

Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах — пыль, пот, и где-то под этим что-то знакомое. Его запах. От которого я когда-то засыпала счастливая.

— Ты вообще кого-то слышишь кроме себя?! — процедил он, глядя мне в глаза.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь злое, обидное, уничтожающее...

ГРОХОТ.

Где-то в глубине супермаркета обрушился стеллаж. Пол дрогнул под ногами. Посыпалась пыль с потолка.

Мы оба замерли, глядя в темноту между рядами.

Тишина.

А потом — звук. Тихий. Шуршащий. Приближающийся.

— Что это? — одними губами прошептала я.

Саша не ответил. Только сильнее сжал мою руку.

Глава 3

Мы замерли.

Рука Саши всё ещё сжимала мою. Горячая. Живая. Я почти забыла, каково это — когда кто-то рядом.

Грохот стих, но тишина после него была ещё хуже. Густая. Звенящая.

— Что это было? — прошептала я.

— Не знаю. — Саша ответил так же тихо. — Надо уходить.

— Это из-за тебя! — зашипела я, вырывая руку.

— Я?! Ты орала как резаная!

— Я?!

— Тихо!

Мы оба замолчали. Прислушались.

Тишина. Только моё сердце колотилось так громко, что наверняка было слышно на весь супермаркет.

Саша потянул меня за стеллаж. Я дёрнулась было возмутиться, но... ладно. Сейчас не время.

Мы присели за грудой рассыпанных консервов. Плечом к плечу. Тесно. Слишком тесно.

Я чувствовала тепло его тела сквозь одежду. Слышала его дыхание — частое, как моё. Пахло от него пылью, потом и чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи. Его запах. Наверное как кофе, который он вечно пил литрами, сидя за компом до трёх ночи. Тот самый запах, от которого я когда-то засыпала счастливая, уткнувшись носом в его плечо.

Стоп. Не думать об этом.

Я отодвинулась насколько могла. Сантиметров на пять. Очень убедительно, Надя.

— Надо выбираться, — прошептал Саша. — Тихо. За мной.

— Не командуй!

Он закатил глаза.

— Господи...

Мы начали пробираться между стеллажами. Медленно. Осторожно. Стекло хрустело под ногами предательски громко.

Звук.

Тихий. Шуршащий. Скребущий.

Мы замерли.

Я посмотрела на Сашу. Он кивнул. Показал рукой: туда.

В конце прохода что-то двигалось.

А потом я увидела тень на стене.

Свет из дыры в крыше падал косо, и тень вырастала огромной. Уродливой. Она ползла по стене медленно, неотвратимо. Гребни на спине — острые, как лезвия. Много. Целый ряд. Хвост извивался, и на нём тоже что-то торчало — шипы? кости?

Тварь была размером с собаку. Или больше. Тень искажала, и от этого было ещё страшнее.

Я вспомнила крыс. Тех, мутировавших, с красными глазами. Но это было крупнее. Намного крупнее.

Желудок сжался в ледяной комок. Ноги стали ватными.

— Твою мать... — выдохнул Саша.

Он схватил какую-то трубу с пола. Встал передо мной. Защитная поза. Как будто эта ржавая железка спасёт от твари с такими шипами.

Тень всё ближе.

Ближе.

Звук когтей по кафелю.

Саша с воплем кинулся вперёд:

— А-а-а-а!

— Стой!!! — я схватила его за толстовку.

Он замер. Посмотрел.

В проходе сидел котик.

Пушистый. Трёхцветный. С костяным гребнем на голове и таким же хвостом. Огромные голубые глаза смотрели на нас с ужасом. Он дрожал.

— Это... кот? — Саша опустил трубу.

Я оттолкнула его и пошла к котику. Села на корточки.

— Эй, маленький... — голос сам стал мягким. — Не бойся. Злой дядя тебя напугал, да?

Котик мяукнул. Тоненько, жалобно.

Сердце сжалось. Гришка так же мяукал, когда хотел на ручки.

— Надя! — Саша за спиной. — Оно может быть опасно! Заразно!

— Сам ты заразный, — бросила я, не оборачиваясь.

Взяла котика на руки. Он прижался ко мне, дрожащий, тёплый. Замурчал.

Я встала. Посмотрела на Сашу холодно.

— Иди куда шёл.

— Надя...

— Иди.

Он смотрел на меня. Что-то мелькнуло в его глазах — обида? злость? — я не стала разбираться.

— Ну и дура! — бросил он. Развернулся. Ушёл.

Я смотрела ему вслед. Котик мурчал на руках.

В груди что-то сжималось. Не из-за него. Точно не из-за него.

— Пошли,

Я пошла к полкам. Набрала банок сколько влезло в рюкзак. Котик сидел рядом, смотрел своими огромными глазами.

Уже у выхода я оглянулась туда, куда ушёл Саша.

Пусто.

Ну и пусть.

Глава 4

Саша.

— Ну и дура! — бросил я и пошёл прочь.

Шаги гулко отдавались в пустом супермаркете. Стекло хрустело под ногами. Я не оборачивался. Не хотел видеть, как она стоит там со своим уродливым котом и смотрит мне вслед.

Или не смотрит. Что ещё хуже.

Три месяца. Три чёртовых месяца после войны я думал о ней каждый день. Жива ли? Где она? Успела ли добраться до убежища? А когда увидел её сегодня между этими ржавыми стеллажами — сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Слава Богу. Она выжила.

Это была первая мысль. Не "какого чёрта она тут делает" и не "вот же совпадение". Нет. Просто — слава Богу, она жива.

А потом она посмотрела на меня. И в её глазах была такая ненависть, что я понял — ничего не изменилось. Для неё я всё ещё предатель. Всё ещё тот, кого она застала с Машей.

Я вышел из супермаркета. Солнце било в глаза — яркое, равнодушное. Как будто ему плевать, что мир закончился. Город лежал в руинах. Скелеты высоток царапали небо обугленными рёбрами. Провалившиеся крыши зияли чёрными дырами. Машины стояли там, где их бросили — занесённые пылью и пеплом, с выбитыми стёклами, с распахнутыми дверями. Кое-где ещё торчали деревья — мёртвые, скрюченные, чёрные. Как обугленные руки, тянущиеся к небу.

Красота, блин.

Раньше тут была кофейня. Я брал там латте по утрам, перед работой. Теперь — груда кирпича и торчащая из-под обломков вывеска "Кофе..." — остальные буквы не пережили взрыва.

Я пошёл по улице. Потом остановился.

А куда я иду, собственно?

Обратно в свою нору? В подвал бывшего офисного здания, где я ночую на продавленном диване и считаю банки с тушёнкой? Где по ночам слышно, как наверху шуршат крысы — обычные или мутировавшие, я предпочитаю не проверять?..

Ноги сами понесли меня обратно. К супермаркету. Я встал за углом, за ржавым остовом автобуса, и стал ждать.

Идиот.

Она вышла минут через десять. Рюкзак за спиной, кошак на руках. Шла быстро, уверенно — знала куда. Перепрыгивала через обломки, обходила подозрительные тени. Выживальщица. Моя Надька — выживальщица.

Не моя. Уже не моя.

Я пошёл следом. На расстоянии. Прячась за остовами машин, за грудами битого кирпича. Как сталкер какой-то. Как маньяк.

Но я должен был знать, где она живёт. Должен был убедиться, что она в безопасности.

Только поэтому. Не из-за чего-то другого.

Надя свернула в переулок, заваленный мусором и обломками. Потом ещё раз — в узкий проход между двумя полуразрушенными домами. Остановилась у неприметной железной двери — вход в бункер. Оглянулась — я успел нырнуть за перевёрнутый мусорный бак.

Она открыла дверь и исчезла внутри.

Я стоял и смотрел на эту дверь. Ржавую. Облупившуюся. Краска слезла, петли скрипели. За ней была Надя.

Рука сама потянулась к груди. Под толстовкой, на цепочке, висело кольцо. Тонкий золотой ободок с маленьким камушком. Я носил его с того самого дня. Даже когда мир рушился, даже когда приходилось убегать от тварей, даже когда нечего было есть и негде спать.

Не снял.

Тот день... Я до сих пор помню его так, будто это было вчера. Каждую деталь. Каждое слово.

Маша появилась на пороге вся в слезах. Я сначала даже не понял, кто это — она никогда не приходила одна, всегда с Димкой. А тут стоит, трясётся, тушь размазана по щекам, губы дрожат.

— Саша... — голос срывается. — Он мне не сказал. Он мне ничего не сказал!

— Маш, что случилось? Заходи...

Она зашла. Я закрыл дверь. И тут её прорвало — она разрыдалась так, что я испугался. Настоящая истерика, со всхлипами, с трясущимися плечами.

— Дима! У него... у него опухоль нашли! В голове! А он молчал! Три месяца молчал!

У меня земля ушла из-под ног. Димка. Мой дружбан. Мы с ним с первого класса. Вместе в футбол гоняли во дворе, вместе первый раз напились на выпускном, вместе на программистов поступали, вместе первую работу искали.

— Что? — голос охрип. — Какая опухоль?

— Я случайно увидела выписку! Он прятал, а я нашла... Саша, что мне делать? Что?!

Я обнял её. Просто обнял. Потому что она рыдала, потому что у меня у самого руки тряслись и в голове было пусто, потому что — Димон, чёрт возьми, как же так? Почему ты не сказал? Почему мне не сказал?

И в этот момент открылась дверь.

Надя стояла на пороге. С пакетом из магазина в руке. Ключи ещё в замке. Смотрела на нас — на меня и на Машу в моих объятиях.

Немая сцена.

Я отпустил Машу. Шагнул к Наде.

— Надя... Это не то, о чём ты подумала!

Самая тупая фраза в истории человечества. Я это понял в ту же секунду, как произнёс. Но что ещё я мог сказать?

Надя смотрела на меня. Глаза сухие. Лицо — как маска. И голос, когда она заговорила, был чужой. Ледяной. Спокойный.

— Знаешь, Саш... Даже если ты останешься последним мужчиной на Земле — я с тобой разговаривать не буду.

Развернулась. Дверью — ХЛОП. Так хлопнула, что штукатурка посыпалась с потолка.

Я рванул за ней. Выскочил на лестницу.

— Надя! Подожди! Дай объяснить!

Она не обернулась. Даже не замедлилась. Просто шла вниз по ступенькам — быстро, ровно, как робот.

— Это Маша! Девушка Димки! У него опухоль нашли, она пришла...

Хлопнула дверь подъезда.

Я стоял на лестнице как идиот. А в кармане лежало кольцо. Я хотел сделать предложение в тот вечер. Столик в её любимом ресторане — забронирован. Свечи — куплены. Речь — отрепетирована перед зеркалом, как дурак, пять раз.

"Надя, мы вместе уже два года, и я понял, что не хочу просыпаться ни с кем другим. Выходи за меня?"

Я так и не произнёс эти слова.

Потом я пытался до неё достучаться. Звонил — сбрасывала. Писал — без ответа. Приходил к ней домой — не открывала. Потом она заблокировала мой номер.

А тридцать первого июля начались бомбёжки. И стало не до объяснений.

Я стоял у её бункера и думал — какой смысл? Она меня ненавидит. Не поверила тогда, не поверит

Надо просто уйти. Забыть. Жить дальше.

Пальцы сжали кольцо сквозь ткань толстовки.

Три месяца я думал, что она погибла. Представлял самое страшное. Просыпался ночью в холодном поту. А она жива. Жива, здорова и по-прежнему ненавидит меня.

Но жива.

Я подошёл к двери. Постоял ещё секунду. Потом постучал.

Тишина.

Потом — шаги. Её шаги, я бы узнал их из тысячи.

— Кто там? — голос настороженный, глухой через железо.

— Это я.

Пауза. Долгая.

Дверь открылась.

Надя смотрела на меня снизу вверх. Удивлённо. Растерянно.

— Как ты меня нашёл?

Я протянул ей банку консервов. Ту самую, из-за которой мы дрались в супермаркете.

— Вот. Ты забыла.

Она посмотрела на банку. Потом на меня. Брови поползли вверх.

— С-спасибо... — голос неуверенный, тихий.

Пауза. Неловкая, тяжёлая.

— Зайдёшь? — спросила она наконец.

Я кивнул. Зашёл.

Бункер оказался маленьким. Бетонные стены, низкий потолок. Полки вдоль стен — почти пустые. Пара банок, пакет крупы, бутылка воды. Теперь понятно, зачем она полезла в супермаркет, рискуя нарваться на мутантов. Маленький стол, один стул. Тусклая лампочка под потолком. Холодильник в углу гудел натужно, как старик с астмой. Труба под потолком подтекала — капало в подставленное ведро. В открытую дверь виднелась вторая комната — краешек кровати, тумбочка.

— А у тебя... уютно, — сказал я.

— Спасибо, — она скривилась. — Сама дизайн делала.

Котик сидел у миски с едой. Увидел меня — и мгновенно преобразился. Шерсть дыбом, гребни на спине растопырились, глаза сузились. Зашипел так, что я отшатнулся.

— Ого!

Надя бросилась к нему, подхватила на руки.

— Тише, малыш, тише... — голос сразу стал мягким, нежным. — Он хороший.

Я поднял брови. Она это сейчас серьёзно? В мой адрес?

Котик успокоился, но косился на меня недобро. Явно не доверял.

— Ну и как ты своего защитника назвала? — спросил я, стараясь говорить нормально. Как будто мы просто болтаем. Как будто между нами ничего не было.

— Да вот как раз выбирала... — она посмотрела на кота.

Я тоже посмотрел. Гребни костяные, хвост с шипами, глаза странные — со стальным отливом. Тварюшка ещё та.

— Дитя апокалипсиса... — хмыкнул я. — Может, Апокалипсис и назвать?

Кот зарычал. Прямо на меня. Низко, угрожающе.

Я поднял руки.

— Ладно-ладно, понял! Молчу!

— Может... Мурзик? — сказала Надя задумчиво.

Кот мгновенно перестал рычать. Замурлыкал. Потёрся об неё головой.

— Смотри-ка, — я не удержался от улыбки. — Ему нравится!

— Мурзик... — Надя улыбнулась коту. Мягко, нежно. Так она раньше мне улыбалась.

— Серьёзно? — я помотал головой. — У него гребни как у дракона, глаза металлические — и Мурзик?!

— Ему нравится! — отрезала она.

Мурзик замурлыкал громче. Победно так. Нагло.

И тут бабахнуло.

Грохот — оглушительный, как будто рядом взорвалась бомба. Бункер тряхнуло. Я едва устоял на ногах. Лампочка мигнула, погасла, вспыхнула снова. С потолка посыпалась бетонная крошка.

Мурзик взвизгнул, вырвался из рук Нади и сиганул в соседнюю комнату. Мелькнул пушистый хвост с гребнем — и исчез под кроватью.

Надя потеряла равновесие.

Я рванулся к ней — поймать, удержать — но сам не устоял.

Мы упали вместе.

Я — на спину, больно приложившись о бетонный пол. Она — на меня.

Лампочка мигала. Пыль висела в воздухе. Где-то капала вода — громко, гулко, как метроном.

Надя лежала на мне. Её лицо — в сантиметрах от моего. Глаза — огромные, испуганные — смотрели прямо на меня.

Я чувствовал её тепло. Её вес. Её дыхание на своих губах.

Время остановилось.

Она не двигалась. Я не двигался.

Просто смотрели друг на друга.

И в этот момент — впервые за пять месяцев — в её глазах не было ненависти.

Глава 5

Надя.

А ведь так хорошо всё начиналось...

Я, мой новый котик и целый рюкзак консервов. Счастье постапокалипсиса, если вдуматься. Покормила пушистого, начала выбирать имя — и тут стук в дверь.

Саша.

С банкой консервов, которую я якобы "забыла". Ага, конечно. Выследил меня, как маньяк, но банку принёс. Джентльмен апокалипсиса, блин.

Я его впустила. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что уже месяц точно ни одной живой души не видела, кроме тех, кто пытался меня убить или ограбить. Даже его рожа показалась почти родной. Почти.

Котик его возненавидел сразу. Шипел, рычал, гребни топорщил. Умный котик. Разбирается в людях лучше меня.

Назвали его Мурзиком. Точнее, я назвала. Саша предлагал "Апокалипсис" — котик зарычал. Правильно, малыш. Не слушай дядю, дядя плохого насоветует.

А потом бабахнуло.

Тряхнуло так, что я не устояла на ногах. Мурзик с воплем сиганул под кровать. А я... я упала.

На Сашу.

Он пытался меня поймать, но сам не удержался. И вот мы лежим на бетонном полу моего уютного бункера. Я сверху. Он снизу. Лампочка мигает. Пыль в воздухе. И его лицо — в сантиметрах от моего.

Глаза. Его глаза смотрят прямо на меня. И в них есть что-то... Что-то, от чего сердце пропустило удар.

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Это Саша. Предатель. Изменщик. Тот, кого я застала с блондинкой. Та самая блондинка с коровьими ресницами и голубыми глазищами.

Я дёрнулась, пытаясь встать. Колено куда-то попало.

— Ой! — выдохнул он сдавленно.

— Извини, — буркнула я.

Хотя нет. Ни капли не жаль.

Встала, отряхнулась. Сделала вид, что ничего не произошло. Вообще ничего. Никакого "момента". Никаких глаз. Просто упали и встали. Бывает.

— Ну чего разлёгся? — бросила я, не глядя на него. — Пошли смотреть, что там бабахнуло!

Саша поднялся, потирая... ну, то место, куда пришлось моё колено. Сам виноват. Нечего было подо мной оказываться.

— У тебя оружие есть? — спросил он. — Мало ли что нас ждёт наверху...

— Может тебе ещё и противогаз дать? И тапочки тёплые?

Он промолчал. Только посмотрел. Терпеливо так. Как на психованную.

Ладно. Он прав. На поверхности сейчас может быть что угодно.

— Вон, — я кивнула в угол. — Кочергу возьми.

Саша взял, повертел в руках, разглядывая.

— Вот это раритет! Антиквариат прямо.

— Именно! Она меня не раз от крыс спасала. Так что верни потом на место. В целости.

Мы поднялись наверх.

Сумерки. Небо серое, затянутое пылью, как всегда. Воздух пах гарью — где-то недалеко что-то горело. Или взорвалось. Тишина давила на уши.

Саша шёл первым. Кочерга наготове, держит двумя руками. Серьёзный такой. Защитник, блин.

Я шла сзади. И — да, молчала. Непривычно для меня, но что-то в этой тишине было неправильное. Не хотелось её нарушать. Не хотелось привлекать внимание.

Мы завернули за

И тут я услышала.

Писк. Мерзкий, многоголосый. И шуршание — много-много лапок по асфальту. Звук, от которого у меня мурашки по спине.

— КРЫСЫ!!! — в ужасе прошептали мы одновременно.

В конце улицы, в сумерках, двигалась тёмная масса. Бугристая, шевелящаяся. Десятки красных глаз блестели в полумраке. Крысы-мутанты. Много. Слишком много.

— Бежим, пока не учуяли! — Саша схватил меня за руку.

Мы развернулись, и тут...

— Стой! — я вцепилась в его рукав. — Слышишь?

— Что?!

— Тихо! Вот, снова!

Крик. Женский. Слабый, отчаянный. Откуда-то из-за домов.

— Помогите!!!

У меня сжалось сердце.

— Её крысы убивают! — выдохнула я. — Саша, надо помочь!

— Согласен, — он огляделся, соображая. — Дай подумать...

Его взгляд остановился на ржавой трубе, торчащей из стены ближайшего дома.

— Надя! Кричи в трубу — громко! Что угодно! А я буду бить кочергой по металлу. Звук их отпугнёт. Только уши прикрой!

— Ты серьёзно?!

— Давай, быстро!!!

Я прижала рот к трубе и заорала. Что было сил. Голос загудел, усилился, отразился от стен. Саша обрушил кочергу на трубу — раз, другой, третий.

Грохот. Лязг. Мой вопль. Всё слилось в один адский звук, от которого заложило уши даже мне.

Крысы заверещали — испуганно, зло — и бросились врассыпную. Тёмная масса распалась на сотни маленьких теней, хлынувших в подворотни и щели в стенах.

— Работает! — Саша ухмыльнулся.

Мы побежали туда, откуда доносился крик.

За углом, на земле, скрючилась фигура. Неподвижная. Одежда изодрана, тёмные пятна на асфальте вокруг.

— Аккуратнее! — я схватила Сашу за руку, когда он потянулся к телу. — У неё может быть что-то сломано!

Он кивнул. Присел на корточки. Осторожно, бережно перевернул тело.

Лицо.

Окровавленное. Бледное. Знакомое.

Слишком знакомое.

Ресницы как у коровы. Светлые волосы, слипшиеся от крови.

— Маша?! — выдохнул Саша.

— Опять она?! — вырвалось у меня.

Мы уставились друг на друга.

Потом снова на неё.

Блондинка. Та самая блондинка из беззаботного мая. Лежала перед нами — изодранная крысами, окровавленная, едва живая.

И почему-то я совсем не чувствовала удовлетворения.

Глава 6

Мы притащили её в мой бункер.

Вернее, Саша притащил. Нёс на руках — бережно, аккуратно, как что-то хрупкое и ценное. Её голова откинулась назад, светлые волосы свисали почти до земли, перепачканные кровью и грязью. Глаза закрыты. Лицо бледное, как бумага.

А я шла рядом и смотрела на это.

На него. На неё. На его руки, которые держали её так нежно.

В голове было пусто и звонко. Как в тот майский день, когда я стояла на пороге нашей квартиры и смотрела, как он обнимает её. Только теперь декорации другие — вместо уютной прихожей руины города, вместо пакета из магазина кочерга, вместо нормальной жизни этот чёртов апокалипсис.

А картинка та же. Саша и блондинка. Саша заботится о блондинке. Саша несёт блондинку на руках.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Мы спустились в бункер. Я открыла дверь, пропустила их вперёд. Саша огляделся, увидел ряд кроватей вдоль стены — пустых, с голыми матрасами, оставшихся от тех, кто здесь когда-то жил. Только моя была застелена — в углу, с подушкой и одеялом.

— Сюда? — он кивнул на мою кровать.

А куда ещё? Не на голый же матрас её класть.

— Да. Клади.

Саша осторожно положил Машу на мою кровать.

На мою кровать, между прочим! Единственную нормально застеленную кровать в этом бункере! Мою!

— Нужно осмотреть раны, — сказал Саша, не оборачиваясь. — У тебя есть аптечка? Антисептик? Бинты? Хоть что-нибудь?

Я стояла в дверях и смотрела на эту картину. Он склонился над ней. Убирает волосы с её лица. Проверяет пульс на шее. Его пальцы касаются её кожи — осторожно, почти нежно.

Пять месяцев назад он точно так же касался меня.

— Надя? — Саша наконец обернулся. — Аптечка?

— А? Да. Сейчас.

Я прошла к полке. Руки слегка дрожали. От злости. Только от злости, ничего больше.

Аптечка у меня была. Не то чтобы богатая — пластырь, бинт, какой-то антисептик в пузырьке с полустёртой этикеткой, упаковка парацетамола. Всё это я нашла ещё в первые недели, на одной из вылазок. Берегла на крайний случай.

И вот он — крайний случай. Только почему-то не мой.

Я поставила аптечку на стол. Саша тут же схватил её, начал рыться внутри.

— Антисептик есть, хорошо... Бинт... Так, а антибиотики?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Откуда? В аптеках всё вынесли ещё в первый месяц.

Саша нахмурился. Посмотрел на Машу. Она лежала неподвижно, только грудь слегка вздымалась — жива. Пока жива.

— У меня есть, — сказал он. — В моём убежище. Я на первой же вылазке именно в аптеку пошёл. Набрал всего — антибиотики, обезболивающие, жаропонижающие...

— Какой предусмотрительный, — процедила я.

Саша посмотрел на меня. Долго, молча. В его глазах что-то мелькнуло — боль? обида? усталость? — но он ничего не сказал.

Правильно. Нечего тут объяснять. Я не хотела слушать тогда, зачем сейчас бередить?

— Мне нужно сходить за лекарствами, — сказал он наконец. — Но оставлять её одну...

— Она не одна. Я тут.

— Надя...

— Иди. Я присмотрю за твоей... — я запнулась, —...за ней.

Саша открыл рот, будто хотел что-то сказать. Потом закрыл. Кивнул.

— Я быстро. Час, максимум полтора. Обработай раны, пока меня нет. И если она очнётся — дай воды. Немного, маленькими глотками.

— Я не идиотка.

— Я знаю.

Он встал. Постоял секунду, глядя на меня. Потом — на Машу. Потом снова на меня.

— Спасибо, — сказал тихо. — Что согласилась помочь.

— А у меня был выбор? Бросить её там, на съедение крысам?

— У тебя всегда есть выбор, Надя.

Он ушёл. Дверь бункера закрылась с глухим лязгом.

Я осталась одна. С ней.

Несколько секунд я просто стояла и смотрела на Машу. Блондинка на моей кровати. Та самая блондинка. Разлучница. Из-за которой всё рухнуло.

А ведь логично, что её притащили именно сюда. Мой бункер был ближе всего. И оставлять её на улице, истекающую кровью — это не вариант. Я же не монстр какой-то.

Но почему именно ко мне?!

Вселенная, ты издеваешься? Мало тебе было столкнуть меня с Сашей в супермаркете? Мало было уронить меня на него? Теперь ещё и это?

Я подошла к кровати. Маша лежала, как кукла — бледная, неподвижная, только ресницы слегка подрагивали. Те самые ресницы. Как у коровы. Длинные, загнутые, наверняка раньше идеально накрашенные.

Теперь они слиплись от крови и грязи. И выглядела она не как роковая красотка, а как... как жертва. Просто жертва этого проклятого мира.

Ладно. Раны сами себя не обработают.

Я достала антисептик и бинт. Руки всё ещё подрагивали,

Одежда на Маше была изодрана в клочья. Куртка, кофта под ней — всё в дырах и кровавых пятнах. Крысы постарались на славу.

Я осторожно задрала край кофты, чтобы осмотреть раны на боку.

Укусы. Много укусов. Глубокие, рваные, с неровными краями. Кровь уже почти остановилась — запеклась тёмной коркой — но выглядело это всё равно жутко.

Ей повезло. По-настоящему повезло. Ничего не сломано, артерии не задеты. Ещё бы чуть-чуть — и крысы добрались бы до горла.

Я смочила бинт антисептиком и начала обрабатывать раны.

Маша застонала. Тихо, едва слышно. Дёрнулась, но не проснулась.

Ну и ладно. Так даже проще.

Я работала молча. Протирала, промывала, накладывала повязки. Антисептика было мало — приходилось экономить. На самые глубокие раны, на те, что могут загноиться.

А в голове всё крутились мысли. Как назойливые мухи — гонишь их, а они возвращаются.

Это она. Та самая. Которую он обнимал.

Я помню всё. Как открыла дверь своим ключом — он же сказал, что приготовил сюрприз. Как стояла на пороге. Как смотрела на них. Как в груди что-то оборвалось — резко, больно, навсегда.

Два года. Два года я засыпала на его плече. Два года просыпалась рядом с ним. Планировала будущее, мечтала о чём-то... И всё это — псу под хвост. Из-за неё.

А теперь она лежит на моей кровати. А я обрабатываю ей раны. А Саша побежал за лекарствами — для неё.

Смешно, да?

Я закончила с боком и перешла к рукам. На запястьях тоже были укусы — Маша, видимо, пыталась отбиваться. Тонкие руки, бледная кожа, сбитые костяшки пальцев.

Интересно, она хоть кому-нибудь попала?

Интересно, больно ей было?

Интересно, почему мне вообще интересно?

Я закончила с руками и отошла. Села на стул — единственный стул в бункере — и уставилась в стену.

Тишина. Только капает вода из трубы под потолком. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.

Где там Мурзик? Он же спрятался, когда мы вернулись. Наверное, испугался — столько шума, незнакомый запах, кровь...

— Мурзик? — позвала я тихо. — Кис-кис-кис...

Из-под тумбочки показалась мордочка. Осторожная, настороженная. Гребень на голове прижат, глаза со стальным отливом смотрят недоверчиво.

— Иди сюда, малыш. Не бойся. Злая тётя тебя не обидит. Она вообще в отключке.

Мурзик выполз из укрытия. Медленно, по-пластунски почти, прижимаясь к полу. Подошёл ко мне, обнюхал ноги. Потом вспрыгнул на колени и свернулся клубком.

Тёплый. Мурчащий. Живой.

Я погладила его по спине, осторожно обходя костяной гребень.

— Ну и денёк, да, Мурзик? Сначала взрыв. Потом крысы. Потом она.

Мурзик муркнул. Сочувственно так. Понимающе.

— Знаешь, я думала — хуже уже не будет. Ядерная война случилась, мир рухнул, я три месяца живу в этой бетонной коробке и питаюсь консервами. Куда уж хуже, да?

Мурзик потёрся головой о мою руку.

— А оказывается — есть куда. Оказывается, вселенная может подкинуть тебе бывшего, которого ты ненавидишь. А потом — его любовницу, которую ты ненавидишь ещё больше. И ты должна её спасать. Потому что ты же не монстр. Ты хороший человек, Надя. Добрый. Сострадательный.

Я хмыкнула.

— Или идиотка. Одно из двух.

Мурзик мяукнул. Кажется, он был согласен со вторым вариантом.

Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

Устала. Господи, как же я устала. Не от беготни — от всего этого. От жизни в постоянном страхе. От одиночества. От того, что каждый день нужно выживать, а не жить.

И от мыслей. От этих бесконечных мыслей, которые крутятся в голове и не дают покоя.

С кровати донёсся слабый стон.

— Дима...

Я открыла глаза.

Маша шевелилась. Голова металась по подушке, губы двигались.

— Дима... Дима, нет...

Бред. У неё начался бред.

Я осторожно ссадила Мурзика с колен и подошла к кровати.

Маша выглядела ещё хуже, чем раньше. Лицо побелело еще больше, на лбу выступила испарина. Глаза закрыты, но веки дрожат. Руки комкают простыню.

— Дима... пожалуйста... не умирай...

Дима? Кто такой Дима?

— Я знала... я всё знала... — Маша всхлипнула во сне. — Три месяца... ты молчал три месяца... почему ты мне не сказал?..

Я нахмурилась. О чём она?

— Опухоль... нет... Дима, нет... — её голос сорвался на рыдание. — Я нашла выписку... ты прятал... а я нашла...

Опухоль? Выписка?

— Почему ты ушёл... Димочка, почему ты ушёл... я не успела попрощаться...

Маша затихла на секунду. А потом — тихо, надломленно:

— Тридцать первое июля... ты умер тридцать первого июля... за несколько часов до взрыва... Ты даже не узнал... не узнал, что мир закончился...

У меня перехватило дыхание.

Тридцать первое июля. Тот самый день. День, когда началась война. День, когда я потеряла Гришку.

А она — потеряла своего Диму.

— Может, тебе повезло... — прошептала Маша в бреду. — Может, так лучше... не видеть всего этого... не знать...

Я стояла над кроватью и не могла пошевелиться.

Тридцать первое июля. Я помню каждую секунду того дня. Сирена. Паника. Толпа, которая затащила меня в бомбоубежище. И Гришка — мой Гришка — который остался дома. Один. Голодный. Ждал меня у миски.

А где-то в городе умирал человек по имени Дима. От опухоли в голове. За несколько часов до того, как весь мир полетел к чертям.

И эта блондинка... эта Маша... она его любила. По-настоящему любила. Это слышно в её голосе — даже сейчас, в бреду, в горячке.

— Дима... Димочка... я люблю тебя... слышишь?..

Маша снова заметалась. Застонала. Потом вдруг затихла. И прошептала — так тихо, что я едва расслышала:

— Ничего, Дима... Мы скоро встретимся... Я тебя люблю...

У меня похолодело внутри.

Она собралась умирать. Эта дура собралась умирать.

— Эй! — я схватила её за плечо. — Эй, ты! Даже не думай!

Маша не реагировала. Дыхание стало ещё тяжелее, хриплее.

— Мурзик! — я обернулась к коту. — Мурзик, где этот чёртов Саша с антибиотиками?!

Кот посмотрел на меня своими стальными глазами. Мудро так посмотрел. Будто хотел сказать: "Ты же не дашь ей умереть, правда?"

Я посмотрела на Машу. На её бледное лицо, на запёкшуюся кровь, на слёзы, которые текли из-под закрытых век.

Кто ты такая, Маша? Кто такой Дима? И что на самом деле произошло в тот майский день?

С кровати снова донёсся шёпот:

— Дима... Дима, я иду к тебе...

— Нет уж, — процедила я сквозь зубы. — Никуда ты не идёшь. Не раньше, чем всё мне расскажешь.

Глава 7

Дверь бункера лязгнула.

Я

Саша. Вернулся.

Он протиснулся в дверь, и я открыла рот, чтобы спросить про антибиотики — но слова застряли в горле.

Потому что в руках у Саши была не просто аптечка.

За спиной у него висел рюкзак. Огромный. Туристический. Набитый так, что из него торчал край одеяла и ручка какой-то кастрюли.

— Это что? — медленно произнесла я.

Саша аккуратно опустил рюкзак на пол. Потом снял с плеча сумку с красным крестом — аптечка, надо полагать. Поставил рядом.

— Антибиотики принёс, — сказал он, избегая моего взгляда. — И обезболивающее. И жаропонижающее. И ещё кое-что по мелочи...

— Саша.

— М?

— Это. Что. Такое.

Я ткнула пальцем в рюкзак. В этот монструозный рюкзак, который явно содержал не "кое-что по мелочи", а всё имущество одного конкретного человека.

Саша почесал затылок. Посмотрел на потолок. Потом на Машу, которая лежала на кровати. Потом снова на потолок.

— Ну... я тут подумал...

— О нет.

— За Машей нужен уход...

— О нет, нет, нет.

— Не на тебя же её вешать, правильно? Ты и так помогаешь, раны обработала...

— Саша.

— И вообще, мужик в хозяйстве пригодится. Тут дверь скрипит, труба подтекает, я заметил...

— САША.

Он наконец посмотрел на меня. Виновато так. Как щенок, который нагадил на ковёр и теперь надеется, что его не заметят.

— Ты что, — я чувствовала, как голос начинает звенеть, — решил сюда ПЕРЕЕХАТЬ?!

— Ну не то чтобы переехать...

— А что "то чтобы"?! Это что — одеяло? Кастрюля?! У тебя там что ещё — тапочки домашние?!

— Тапочек нет, — Саша вздохнул. — Не нашёл.

Я набрала воздуха в грудь. Много воздуха. Чтобы высказать всё, что я думаю об этом наглом, самоуверенном, бессовестном...

— Дима...

Тихий стон с кровати. Маша заворочалась, её лицо исказилось от боли.

Мы оба замерли.

— Укол, — сказал Саша быстро. — Ей нужен антибиотик. Срочно.

Он метнулся к аптечке, начал рыться внутри. Достал коробку, ампулы, шприц в стерильной упаковке.

Я смотрела на это и чувствовала, как злость медленно отступает. Не исчезает — просто отходит на второй план. Потому что Маша стонала, и её лицо горело от жара, и это было важнее, чем мои разборки с Сашей.

Потом разберёмся. С рюкзаком. С переездом. Со всем.

— Давай, — я протянула руку. — Шприц.

Саша замер.

— В смысле?

— В смысле — давай шприц. Укол же надо сделать.

— А... — он смотрел на меня как-то странно. — Ты умеешь?

— А ты?

Пауза. Долгая, красноречивая.

— Я думал, ты... — Саша замялся. — Ты же к соседке ходила. Когда тебе витамины надо было проколоть. Помнишь, ты рассказывала?

Я уставилась на него.

— И что?

— Ну... она тебя учила, нет?

— Она мне КОЛОЛА витамины! Не учила! Я сидела и терпела, а не мастер-класс проходила!

— Но ты же видела как...

— Саша! Видеть и уметь — это разные вещи!

Маша снова застонала. Громче. Её рука дёрнулась, комкая простыню.

Мы переглянулись.

— Ладно, — я выхватила у него шприц. — Давай ампулу. И скажи мне хотя бы, куда колоть — в вену или в мышцу?

— В мышцу. Это внутримышечный антибиотик, написано на коробке. В ягодицу или в бедро.

— Отлично. Просто отлично.

Я вскрыла ампулу — руки почти не дрожали, спасибо адреналину. Набрала лекарство в шприц. Выпустила воздух, как сто раз видела в кино.

— Отвернись, — бросила я Саше.

— Что?

— Отвернись! Я ей штаны спускать буду, извращенец!

— Я не... Господи, Надя!

Но отвернулся. Даже руками глаза закрыл — демонстративно.

Я стянула с Маши остатки изодранных джинсов. Обработала место укола ваткой со спиртом — Саша, надо отдать ему должное, и спирт притащил.

Вдох. Выдох.

Соседка, тётя Люба, говорила — главное резко и уверенно. Тогда не больно.

Я воткнула иглу. Маша дёрнулась, застонала, но не проснулась. Медленно ввела лекарство. Вытащила шприц. Прижала ватку.

— Всё.

Саша обернулся.

— Получилось?

— Нет, я ей в глаз попала. Конечно получилось!

Он подошёл, посмотрел на Машу. Она всё ещё металась, но уже меньше. Лицо было красным, дыхание тяжёлым.

— Теперь ждать, — сказал Саша. — Антибиотик начнёт действовать через пару часов. Жар должен спасть к утру.

— Ты врач, что ли?

— Нет. Но инструкцию читать умею.

Я фыркнула и отошла к столу. Положила использованный шприц. Вытерла руки об штаны — спирт щипал кожу.

Мурзик, который всё это время прятался под тумбочкой, осторожно выглянул. Принюхался. Посмотрел на Сашу — и его глаза сузились.

— Кис-кис, — позвала я. — Иди сюда, малыш.

Но Мурзик не пошёл ко мне. Вместо этого он медленно, крадучись, двинулся к Саше. Как маленький хищник. Как охотник, выслеживающий добычу.

Саша этого не видел — он склонился над Машей, проверял пульс.

Мурзик подкрался ближе. Его взгляд был прикован к дырке на Сашиных джинсах — той самой, через которую виднелась голая коленка.

Я открыла рот, чтобы предупредить...

— АЙ!!!

Саша подскочил на месте. Схватился за ногу.

Мурзик отпрыгнул назад, победно задрав хвост с костяным гребнем. В зубах у него был клок ткани от джинсов.

— Твой кот! — Саша уставился на меня. — Он меня укусил!

Я подошла, посмотрела на "рану". Мурзик прокусил только штанину — до ноги даже не достал.

— Не укусил, а куснул. Чувствуешь разницу?

— Нет!

— Он просто знакомится.

— Знакомится?! Он на меня с момента встречи волком смотрит!

Мурзик подошёл ко мне и потёрся о ноги. Замурчал — громко, довольно. Я взяла его на руки.

— Он хороший судья характера, — сказала я, почёсывая кота за ухом. — Разбирается в людях.

— То есть по его мнению я...

— Сделай выводы сам.

Саша открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Мурзика. Мурзик посмотрел на него — и облизнулся.

— Это нечестно, — сказал Саша наконец. — Я его даже не трогал.

— Превентивная мера. Он умный.

Саша махнул рукой и отошёл к Маше. Сел на пол рядом с кроватью — стул-то был только один, и он был мой.

Мы замолчали.

Тишина повисла в бункере — тяжёлая, неловкая. Только Маша дышала — хрипло, но ровнее, чем раньше. И вода капала из трубы. Кап. Кап. Кап.

Я сидела на стуле, гладила Мурзика и смотрела на Сашу. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел на Машу.

Прошёл час. Или два. Или вечность — в бункере время текло странно.

Дыхание Маши выровнялось. Краснота на щеках начала спадать. Она перестала метаться и затихла — просто спала. Нормально спала.

— Работает, — сказал Саша тихо. — Антибиотик работает.

Я кивнула. Не стала говорить, что рада. Но я была рада. Не из-за Маши — из-за того,

Саша потянулся и встал. Размял шею. Посмотрел на меня.

И ухмыльнулся.

— Ну что, хозяюшка, — сказал он. — А что у нас на ужин?

Я молча показала ему на полку с двумя банками фасоли.

Его ухмылка медленно сползла.

— Это... всё?

— Добро пожаловать домой, — процедила я.

Глава 8

Мне снился Гришка.

Он сидел у миски и смотрел на меня своими жёлтыми глазами — укоризненно, как всегда. Мол, где еда, женщина? Я опаздываю на обед уже на три месяца, а ты всё ещё не научилась вовремя приходить домой.

Я потянулась к нему — погладить, почесать за ухом...

ГРОХОТ!!!

Я подскочила на кровати так, что чуть не врезалась головой в низкий потолок бункера. Сердце колотилось как бешеное. Руки вцепились в одеяло.

Что?! Крысы?! Мутанты?! Взрыв?!

Нет. Стоп. Взрывы звучат по-другому. Это было что-то... ближе. С кухни.

Я огляделась. Маша на соседней кровати — на месте, дышит ровно, даже не шелохнулась. Жар явно спал, лицо уже не такое красное. Вот это крепкий сон.

Мурзика нет.

Саши нет.

Надеюсь, это был не звук убийства моего котеньки?

Я вскочила с кровати, накинула куртку поверх футболки и рванула на кухню.

Картина, которая открылась мне в дверях, стоила тысячи слов.

Саша лежал на полу. Рядом валялась перевёрнутая табуретка. Над ним торчала труба — та самая, которая вечно подтекала. Вокруг трубы красовалась свежая обмотка из изоленты.

А в углу сидел Мурзик и умывался. Тщательно так. Невинно. С выражением "я тут вообще ни при чём, просто мимо проходил".

Живой. Мой котенька живой. И судя по всему — победитель.

— Что за?.. — начала я.

Саша поднял голову. Поморщился. Потёр... ну, то место, которым приземлился на бетонный пол.

— Доброе утро, — процедил он сквозь зубы.

— Что ты делал?!

— Трубу чинил! — он попытался встать, снова поморщился. — Она же капает! Всю ночь — кап, кап, кап! Как можно спать под этот звук?!

— Я три месяца под него сплю.

— Ну вот видишь! Три месяца мучений! Я решил починить, пока ты спишь. Встал на табуретку, начал заматывать изолентой...

Он замолчал. Посмотрел на Мурзика. Мурзик посмотрел на него и облизнулся.

— А потом, — продолжил Саша с нажимом, — НЕКТО решил потереться об ножку табуретки.

— Мурзик? — я посмотрела на кота.

Мурзик мяукнул. Очень невинно.

— Он это специально сделал! — Саша наконец поднялся, продолжая потирать пострадавшее место. — Я видел! Он подошёл, посмотрел на меня, потом на табуретку — и потёрся! Со всей силы!

— Коты так делают. Это инстинкт.

— Это диверсия!

Мурзик снова мяукнул и потёрся о мои ноги. Я взяла его на руки.

— Ну что ты, малыш, — проворковала я, почёсывая его за ухом. — Злой дядя на тебя клевещет, да?

— Злой дядя чуть копчик не сломал! — Саша скривился. — Твой бункер меня калечит!

— Так тебя сюда жить и не звали, — парировала я. — Сам напросился.

Саша открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня. Потом на Мурзика. Потом снова на меня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Но трубу я всё-таки починил. Больше не капает.

Я посмотрела на трубу. Изолента была намотана криво, но вода действительно не капала.

— Хм, — сказала я. И больше ничего.

Потому что сказать "спасибо" — это было бы слишком. А сказать что-то язвительное... ну, он же правда починил. Три месяца эта чёртова труба меня доставала, а руки всё не доходили.

Повисла неловкая тишина.

— Так, — я решительно опустила Мурзика на пол. — Завтрак. Надо поесть.

— О! — Саша оживился. — Это я могу!

Он захромал к своему рюкзаку — тому самому, с которым вчера заявился. Начал рыться внутри.

— Так, что тут у нас... Тушёнка — две банки. Гречка — пакет. О, сгущёнка!

— Сгущёнка?! — я не поверила своим ушам.

— Ага. Нашёл в супермаркете, в подсобке. Там полка обрушилась, всё завалило, никто не заметил.

Он достал банку. Целую, непомятую банку сгущёнки. С синей этикеткой. Как в нормальные времена.

У меня потекли слюнки. Три месяца на консервированной фасоли и тушёнке сомнительного качества — и тут сгущёнка.

— Давай, — я протянула руку.

— Это на десерт, — Саша спрятал банку за спину. — Сначала нормальная еда.

Я хотела возмутиться, но... ладно. Он прав. Сгущёнку надо смаковать, а не жрать на голодный желудок.

Следующие полчаса мы провели в странном танце. Саша варил гречку на моей плитке, я открывала тушёнку моим ножом, он мешал кашу моей ложкой — и при этом мы старательно не касались друг друга. Как будто между нами было силовое поле.

Мурзик наблюдал за этим представлением с выражением глубокого презрения на морде. Периодически мяукал — требовал свою долю.

— Тебе потом дам, — сказала я ему. — Гречку не ешь, тушёнку получишь отдельно.

Мурзик фыркнул. Явно был не согласен с такой дискриминацией.

Наконец каша была готова. Я разложила её по двум мискам. Саша добавил тушёнку. Получилось даже... съедобно. Почти вкусно. По крайней мере, лучше, чем холодная фасоль из банки.

Мы сели за стол. Вернее, я села на свой единственный стул, а Саша устроился на перевёрнутом ящике.

И начали есть.

Молча.

Ложки стучали о миски. Мурзик урчал в углу над своей порцией тушёнки. Труба не капала — непривычная тишина давила на уши.

Я смотрела в тарелку. Саша смотрел в тарелку. Иногда наши взгляды случайно пересекались — и мы оба тут же отводили глаза.

Это было... странно.

Пять месяцев назад мы завтракали вместе каждый день. Он варил кофе — всегда слишком крепкий, я делала тосты — всегда слегка подгоревшие. Болтали о ерунде. Смеялись над чем-то. Строили планы на выходные.

А теперь сидим в бункере посреди ядерной пустоши и не можем связать двух слов.

— Слушай... — начала я одновременно с его:

— Надя, я...

Мы оба замолчали.

— Ты первый, — сказала я.

— Нет, ты.

— Ты начал.

— Ты тоже начала.

Пауза. Неловкая, тягучая.

— Я хотел сказать... — Саша отложил ложку. — Спасибо. Что пустила. Что помогла с Машей. Ты не обязана была.

Я уставилась в миску. Щёки почему-то стали тёплыми.

— Ну... — промямлила я. — Не бросать же её на съедение крысам. Я не монстр.

— Я знаю.

Он сказал это так... просто. Без подвоха. Без сарказма. Просто — "я знаю".

И от этого щёки стали ещё теплее.

Что за ерунда? Я же решила. Ещё тогда, в мае, решила. Никаких чувств. Никаких воспоминаний. Всё умерло в тот момент, когда я увидела его с ней. Точка, конец истории.

Так почему от его "я знаю" у меня...

— А ты? — Саша прервал

— А? — я моргнула. — Нет. Ничего. Забудь.

Он посмотрел на меня. Внимательно так. Будто пытался прочитать что-то в моём лице.

Я отвернулась. Встала из-за стола.

— Пойду Машу проверю, — бросила я, не оборачиваясь.

И ушла в комнату. Сбежала, если честно. От его взгляда. От этой дурацкой теплоты в щеках. От мыслей, которые лезли в голову непрошеными.

Маша лежала на кровати. Дышала ровно. Лицо спокойное, без гримасы боли. Жар явно спал — лоб был чуть тёплым, но не горячим.

Антибиотик работал. Она выкарабкается.

И тогда придётся с ней разговаривать. Выяснять. Спрашивать про Диму, про тот майский день, про...

Маша шевельнулась.

Я замерла.

Её веки дрогнули. Ресницы — те самые, как у коровы — затрепетали. Губы приоткрылись.

И она открыла глаза.

Голубые глазищи уставились на меня. Мутные спросонья, непонимающие.

— А... — голос хриплый, слабый. — А вы кто? Где я?

Глава 9

Я металась по кладовке как тигр в клетке.

Кладовка. Смешно. Раньше тут были запасы — консервы до потолка, крупы, вода в канистрах. Теперь — пустые полки и я, которая не знает куда себя деть.

Почему я выскочила? ПОЧЕМУ?

Маша открыла глаза, прошептала "Саша! Ты жив!" — и разрыдалась. А он... он кинулся к ней. Обнял. Прижал к себе. Гладил по волосам и бормотал что-то успокаивающее.

А я стояла столбом и смотрела на это.

А потом сказала какую-то чушь — даже не помню какую — и выскочила из комнаты. Из собственной спальни! Единственной нормальной комнаты в этом бункере!

Идиотка.

Я остановилась, упёрлась лбом в холодную бетонную стену.

Почему меня это вообще волнует? Пусть обнимает кого хочет. Пусть хоть женится на ней прямо тут, на моей кровати. Мне плевать. Абсолютно плевать.

Тогда почему я сбежала?

И почему она так на него смотрела? Она же в бреду про какого-то Диму рыдала! "Дима, не умирай! Дима, я люблю тебя!" — а теперь кидается Саше на шею?!

Хотя... она же не знает, что я слышала её бред. И вообще — какое мне дело, кого она любит и на кого кидается?

Никакого. Вот именно. Никакого.

Я оттолкнулась от стены и решительно схватила с полки первое, что попалось под руку.

Хватит прятаться. Это МОЙ бункер. МОЯ спальня. И я не собираюсь торчать в пустой кладовке, пока там... пока они там...

Я рванула обратно.

В спальне было тихо.

Саша сидел на стуле — на моём единственном стуле — рядом с кроватью. Маша полусидела, опираясь спиной о стену. Бледная, осунувшаяся, но глаза уже осмысленные. Они о чём-то тихо разговаривали.

Мило. Очень мило.

— Кхм! — я прочистила горло. — Не помешала?

Саша обернулся. Улыбнулся — искренне, открыто.

— Нет, конечно! Надя, знакомься, это... — он осёкся, глядя на мои руки. — О! Зачем тебе пассатижи? Что-то ещё сломалось?!

Я посмотрела на свою руку.

Пассатижи. Я схватила пассатижи.

Маша тоже смотрела на меня — с любопытством и лёгким испугом. Ещё бы. Незнакомая девица врывается в комнату с инструментом в руке.

— Я... — начала я и запнулась. — Шла чинить... ту штуку... которая...

— Какую штуку? — Саша поднял бровь.

— Неважно!

Я швырнула пассатижи на тумбочку и повернулась к Маше. Хватит мямлить. Пора брать ситуацию в свои руки.

— Привет! Я Надя, и ты у меня дома. Точнее, в бункере. Мы тебя спасли. — Я скрестила руки на груди. — Что ты делала там одна? Самоубийца, что ли? Крысы мутировали. Как можно гулять одной и без оружия?

— Надя! — Саша вскочил. — Ты чего накинулась на человека? Она только глаза открыла!

Я открыла рот, чтобы ответить, но Маша мягко положила свою руку на руку Саши.

— Всё в порядке, — сказала она тихо. — Я сейчас всё расскажу.

Саша посмотрел на неё, потом на меня. Сел обратно.

Я осталась стоять. Скрестив руки. Ожидая.

Маша помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — тихо, медленно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Тридцать первого июля... у меня умер человек. Очень близкий человек. Дима. — Её голос дрогнул на имени. — Он болел. Опухоль в голове. Три месяца скрывал от меня, а я узнала случайно... нашла выписку. Он умер утром. За несколько часов до... до всего этого.

Она замолчала. Саша смотрел в пол. Его челюсть напряглась — я видела, как дёрнулся желвак.

— Я была в больнице, когда завыли сирены, — продолжила Маша. — Не понимала, что происходит. Не хотела понимать. Дима только что... — Она сглотнула. — Какой-то мужчина схватил меня за руку и потащил за собой. Игорь. Он спас мне жизнь. Затащил в их бункер вместе с толпой.

— Почему? — вырвалось у меня. — Почему ты не хотела понимать?

Саша резко повернулся ко мне.

— Надя!

Но Маша только грустно улыбнулась.

— Потому что в тот момент мне было всё равно. Дима умер. Мир мог катиться к чертям. — Она опустила глаза. — Но Игорь не дал мне выбора. И я... я была ему благодарна. Потом.

Она снова замолчала. Я ждала продолжения.

— Три месяца я жила в их бункере. Не выходила наружу. Ни разу. Я... не боец. Белоручка, как говорила Света.

— Света? — переспросил Саша.

— Девушка Игоря. — Маша скривилась. — Она меня... не любила. Ей казалось, что между мной и Игорем что-то есть. Хотя ничего не было — только благодарность. Но попробуй объясни это ревнивой женщине.

Я промолчала. Ревнивая женщина. Ха. Смешно.

— Вчера Игорь ушёл на вылазку. И Света... — Маша сжала край одеяла. — Она схватила меня и вытолкала на улицу. Сказала, чтобы нежная белоручка не возвращалась без добычи. Что за три месяца я ни разу не была полезной.

— Сука, — вырвалось у меня.

Маша посмотрела на меня удивлённо. Потом чуть улыбнулась.

— Да. Наверное. — Она вздохнула. — Я пошла искать эту... добычу. Город изменился. Я не узнавала улицы. Всё в руинах, в пепле... Набрела на какие-то гаражи. Рылась в обломках. И нашла... — Она запнулась. — Гранату.

— Гранату?! — Саша подался вперёд.

— Я не знала, как ею пользоваться. Но подумала — вдруг пригодится. Взяла её и пошла дальше. Теребила в руках, нервничала... — Маша побледнела ещё сильнее. — И от неё что-то оторвалось.

— Чека, — сказал Саша глухо.

— Да. Я вспомнила — в фильмах всегда что-то отрывают и бросают. Меня охватил ужас. Я швырнула её как можно дальше и упала, закрыв уши.

Вот оно что. Взрыв, который мы слышали. Штукатурка с потолка. Это была она.

— Взрыв меня оглушил, — продолжила Маша. — Не знаю, сколько я так пролежала. Минуту? Час? Я ничего не слышала. Совсем. — Её голос задрожал. — Крыс я не

Она не договорила. Просто закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.

Тишина повисла в бункере. Тяжёлая, давящая.

— А потом я очнулась здесь, — закончила Маша, открывая глаза. Она посмотрела на меня — прямо на меня. — Спасибо за приют. За спасение.

Но пока говорила — её взгляд скользнул к Саше. И остался на нём.

Что-то внутри меня сжалось. Что-то злое и горячее.

— Не за что, — процедила я сквозь зубы.

Снова тишина. Неловкая, вязкая.

Я отошла к соседней кровати — пустой, с голым матрасом — и села на край. Мысли путались. История Маши была страшной — по-настоящему страшной. Эта Света — тварь. Крысы — кошмар. Граната — чудо, что выжила.

И всё равно... всё равно меня бесило, как она смотрит на Сашу.

Хотя — стоп. Странно получается. Уже вторая девушка считает, что эта блондинка с коровьими ресницами уводит у неё мужика. Сначала я, теперь Света. Может, дело не в Маше, а в нас — ревнивых дурах?

Я покосилась на неё. Бледная, измученная, с запёкшейся кровью на повязках. Глаза красные от слёз. Волосы — грязные сосульки.

И не такая уж она красавица. Правда ведь? Обычная девчонка. Ничего особенного. Ресницы как у коровы — ну и что? Глаза голубые — подумаешь. Губы... ладно, губы красивые. Но в остальном — ничего особенного!

Точно. Ничего.

Я отвернулась и уставилась в стену.

— Так... — сказала я наконец, не оборачиваясь. — Нас уже трое...

...

— А стул один.

Глава 10

Мы шли по разрушенному городу.

Маша осталась в бункере. Я всадила ей еще одну дозу антибиотика — кажется, скоро смогу открывать курсы полевых медсестер, рука уже даже не дрожит. Блондинка почти сразу провалилась в глубокий, ровный сон. Мы оставили ей записку на столе: «Ушли за мебелью, спи и не геройствуй», закрыли дверь на все замки и выдвинулись на поверхность.

Цель — подвалы того самого офисного центра, где Саша обитал все эти месяцы.

— Надя, я тебе клянусь, я выгреб оттуда всё, что не прибито гвоздями, — вздохнул Саша, перешагивая через покореженный остов рекламного щита. — Там даже пыль уже закончилась. Какие стулья?

— Мужчины никогда не умеют искать, — парировала я, крепче перехватывая свою верную кочергу. — Вы в холодильнике кастрюлю с супом в упор не видите, пока носом не ткнешь. Уверена, что ты там половину полезного хлама пропустил. К тому же, нам идти-то около часа. Прогуляемся.

Солнце тускло пробивалось сквозь вечную серую дымку. Мы шли по проспекту, который я когда-то знала наизусть. Вот тут был обувной, где я купила те самые туфли, в которых чуть не сломала ногу в день взрыва. А вон там, под горой битого бетона — моя любимая пекарня.

И вдруг я поймала себя на странной мысли. Мы просто шли рядом. Без криков, без упреков, без швыряния макаронами. Впервые за эти долгие, страшные месяцы между нами повисла легкая, почти непринужденная атмосфера. Как будто мы просто вышли на выходных за покупками. Если не смотреть по сторонам — почти нормальная жизнь.

— А как ты вообще оказался в том районе? — спросила я, нарушив тишину. Голос прозвучал на удивление спокойно. — Твоя же квартира... то есть, твоя съемная однушка, она была совсем в другой стороне. А офисное здание — в центре.

Саша усмехнулся. Горько так, качая головой.

— Ирония судьбы. Я же айтишник, на удаленке сидел. В тот день планировал вообще из дома не выходить, заказал пиццу, собирался код писать. Но попался один клиент... — Саша поморщился. — Упертый, как баран. Требовал, чтобы я приехал к нему в офис лично, показывал всё на пальцах. Орал, что найдет другого исполнителя, если я через час не буду у него.

— А ты поехал.

— А мне за квартиру платить надо было через два дня. Деньги были нужны позарез, — он пнул камешек под ногами. — Я скрипел зубами, материл его на чем свет стоит, но поперся в этот чертов час-пик. Только-только зашел в офисное здание, начал подниматься по лестнице — лифты там, как назло, еле ползали... И тут завыла сирена.

Саша замолчал на секунду. Взгляд его стал тяжелым, смотрящим куда-то сквозь руины.

— Я даже не понял ничего. Просто толпа, которая ломанулась вниз, подхватила меня и буквально снесла по ступенькам в подвал. Двери заблокировались. А потом тряхнуло так, что у меня кровь из носа пошла от перепада давления.

Я слушала его, и сердце вдруг пропустило удар.

— А твоя хрущевка... — тихо начала я.

— Ее больше нет, — так же тихо ответил он. — Я ходил туда через месяц. Сложилась как карточный домик, в одну сплошную гору кирпичей. Шансов выжить там не было вообще. Получается, этот взбалмошный придурок-клиент спас мне жизнь.

Я остановилась. В груди что-то сжалось — горячее, колючее. Перед глазами на миг вспыхнула картинка: Саша в его старой квартире, один, когда вокруг рушится мир. Рука сама дернулась к нему — хотелось коснуться его плеча, убедиться, что он вот тут, живой, целый. Что он спасся.

Он посмотрел на меня. В его глазах было столько усталости и чего-то еще, теплого, что я почти сдалась.

Почти.

*Стоп, Надя. Это Саша. Тот самый Саша с блондинкой.*

Я резко одернула руку, так и не дотронувшись до его куртки. Вздернула подбородок. Надела обратно свою ледяную маску. Эмоциям тут не место.

— Значит, тебе повезло, — бросила я сухим, ровным тоном, отворачиваясь. — Идем. Нам еще долго топать.

Я пошла вперед, чувствуя, как он смотрит мне в спину. Ну и пусть смотрит. Я должна верить своим глазам, тому, что видела в мае, а не тому, что ёкает в груди сейчас.

Мы свернули в переулок, когда впереди послышалась возня.

Скрежет. Писк. Глухое рычание.

Саша мгновенно схватил меня за локоть и потянул за остов ржавого внедорожника. Мы присели, выглядывая из-за разбитого капота.

Метрах в двадцати от нас кипела битва.

Две мутировавшие крысы загнали в угол кота. Они были лишь немногим больше обычных подвальных пасюков, но выглядели как исчадия ада: черная мокрая шерсть, горящие красные глаза, жуткие желтые когти. Но самое отвратительное — их хвосты. Это были абсолютно голые, лишенные плоти длинные костяные позвонки.

Им противостоял собрат Мурзика. Тоже не гигант — просто крупный, пушистый трехцветный кот с огромными, неестественно голубыми глазами. Вдоль его позвоночника топорщился открытый костяной гребень, а правую половину морды закрывал жуткий белый нарост, похожий на черепную маску с шипами.

Одна из крыс бросилась на

Из его пушистых лап вылетели когти. Но не обычные кошачьи «царапки» — это были тонкие, длинные, изогнутые лезвия. Свист в воздухе — и кот вспорол крысе бок, как гнилой мешок.

— Матерь божья... — выдохнул Саша мне на ухо. Его глаза стали круглыми как блюдца. — И Мурзик... Мурзик тоже так может?!

— Я же говорила, — прошептала я, нервно сглотнув, — что он тебя за ногу только любя куснул. Просто знакомился.

Вторая крыса попыталась напасть, хлестнув своим костяным хвостом-хлыстом по асфальту, но кот, даже не добив первую, резко крутнулся на месте. Секунда — и его лезвия впились второй крысе точно в горло.

Визг оборвался. Всё было кончено.

Мы сидели, затаив дыхание. Трехцветный мутант брезгливо стряхнул кровь с лезвий, и они втянулись обратно в лапы. И тут... тут он замер.

Повел ушами.

Повернул голову.

Его огромные голубые глаза из-под костяной полумаски уставились прямо на наш джип. Прямо на нас.

Он не замяукал. Звук, который вырвался из его пасти, был смесью шипения пробитого баллона и низкого, утробного рычания. Хоть он и не был размером с тигра, но от него веяло такой первобытной жутью, что габариты уже не имели значения. Кот медленно припал к земле, покачивая задом.

Он готовился к прыжку. И мы для него были просто следующей добычей.

— Саша, — мой голос сорвался на панический писк. Я вцепилась в его куртку. — Не стой столбом! Он не шутит!

Кот дернулся вперед.

— БЕЖИМ!!! — заорала я.

Мы сорвались с места, как спринтеры на старте. Кочерга больно била по ноге, дыхание мгновенно сбилось, но мы неслись не разбирая дороги. Позади слышался быстрый, легкий, неотвратимый стук когтей по асфальту. Он догонял нас.

Мы влетели в арку между домами, свернули направо, перепрыгнули через поваленное дерево, завернули за угол...

И врезались в глухую кирпичную стену.

Тупик.

Мы резко развернулись. В начале узкого прохода, перекрывая нам единственный путь к отступлению, появилась низкая, шипящая тень. Трехцветный пушистый кошмар медленно шел к нам, снова выпуская свои жуткие когти-лезвия.

Глава 11

Трехцветный пушистый кошмар сделал шаг. Потом еще один. Когти-лезвия скрежетали по асфальту, высекая искры. Я вжалась спиной в кирпичную стену, судорожно соображая, куда бить кочергой, чтобы хоть на секунду задержать эту тварь.

И тут над нашими головами промелькнула тень.

Словно пушечное ядро, выпущенное откуда-то сверху, нечто врезалось в асфальт прямо между нами и надвигающимся мутантом.

Пыль взметнулась облаком.

Уже потом, когда мы вернулись, бледная Маша расскажет нам, что Мурзик в бункере вдруг взбесился. Он орал дурниной, бросался на бронированную дверь, царапал металл, а потом подбежал к кровати и вцепился зубами в Машино одеяло, потянув ее к выходу. И Маша, едва держась на ногах от слабости, поплелась открывать. Как только щелкнул замок, кот пулей вылетел наружу и растворился в серой дымке.

Но сейчас я видела только его спину.

Мурзик стоял перед нами, заслоняя собой.

Чужой кот замер. А мой милый, домашний котик, который еще утром невинно терся о Сашину ногу, начал меняться. Его шерсть встала дыбом, отчего он мгновенно увеличился в размерах раза в два. Костяной гребень на спине угрожающе затрещал, раскладываясь, как веер.

Мурзик припал к земле и издал звук, от которого у меня завибрировали внутренности — низкий, клокочущий, переходящий в инфернальное шипение. И, как финальный аккорд, из его лап с тихим шелестом выдвинулись когти. Длиннющие, изогнутые лезвия. Куда больше, чем у его противника.

— Котенька! — вырвалось у меня свистящим, полуистеричным шепотом. — Только аккуратнее!

Саша рядом издал звук, похожий на сдавленный кряк. То ли от ужаса, то ли от абсурдности ситуации.

Началось противостояние. Знаете, как обычные дворовые коты орут друг на друга перед дракой, глядя глаза в глаза? Умножьте это на сто. Звук был такой, будто два демона выясняли отношения в преисподней. Воздух звенел.

Чужой кот сделал неуверенный выпад. Мурзик в ответ хлестнул хвостом так, что кусок асфальта откололся и отлетел в стену.

И это решило всё.

Чужак вдруг сдулся. Гребень на его спине прижался к позвоночнику. Он припал брюхом к земле, отвел взгляд в сторону и... жалобно, тоненько замяукал. Признал поражение. Секунда — и он, развернувшись, трусливо шмыгнул в щель под забором и свалил в закат.

Мы остались одни.

Мурзик стоял на месте, тяжело дыша. Его хвост нервно дергался, по шкуре ходили крупные дрожи, а когти всё еще торчали наружу, вспарывая землю. Он был похож на монстра в состоянии боевого транса.

Я, не думая о том, что эти самые лезвия могут вспороть меня как банку тушенки, бросилась к нему.

— Мой ты хороший! Мой ты спаситель! — я упала на колени и сгребла его в охапку, прижимая к себе.

И тут же почувствовала, как зверь исчезает. Он буквально сдулся в моих руках, когти втянулись, гребень опустился. Через секунду он уже просто громко мурчал, утыкаясь мокрым носом мне в подбородок. Обычный котик.

Саша медленно выдохнул. Отлепился от стены, подошел к нам и сел на корточки. Посмотрел на Мурзика с таким благоговением, с каким не смотрел даже на свою любимую видеокарту.

— Не... ну ты мужик, — произнес Саша с искренним уважением. — Просто снимаю шляпу. Ты не Мурзик. Ты прям Мурз!

Кот снисходительно дернул ухом. Принимается.

Дальше мы шли уже такой вот странной, но боевой компанией. Мурзик топал впереди, как заправский разведчик. Он четко следил за обстановкой, водил локаторами-ушами и иногда утробно порыкивал в сторону темных подворотен. На кого? Мы с Сашей переглядывались, но проверять не лезли. Работает секьюрити — и слава богу.

После выброса адреналина говорить не хотелось. Каждый шел, погруженный в свои мысли, и я как-то незаметно для себя поняла, что мы уже на месте.

Офисное здание, где раньше, видимо, кипела жизнь планктона, неплохо сохранилось. Да, верхние этажи слизало взрывной волной, стекол не было ни в одном окне, но бетонный каркас стоял уверенно.

— Вроде крепкое, — Саша запрокинул голову, оценивая фасад. — На голову рухнуть не должно. Но под ноги смотри в оба.

Мы спустились в подвалы. Долго шли какими-то петляющими техническими коридорами, пока Саша не остановился у одной из дверей и не толкнул ее плечом.

— Добро пожаловать в мои хоромы, — хмыкнул он.

Я

Мое лицо, видимо, было красноречивее слов, потому что Саша почесал затылок.

— Извини, не прибрано, — он развел руками. — Робот-пылесос сломался буквально перед твоим приходом.

— Смешно, — я закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Ты здесь три месяца жил? В этой конуре?

— Жить захочешь — не так раскорячишься. Пошли, покажу остальное.

Мы начали обследовать здание. Как Саша и говорил, здесь было пусто. Мы бродили по бывшим кабинетам: выпотрошенные шкафы, сломанная мебель, мертвые мониторы на полу, покрытые толстым слоем серого пепла. Запустение и невероятная, давящая грусть-печаль. В одном месте мы нашли пару целых офисных стульев, но это был предел мечтаний.

— Я же говорил! — с интонацией типичной жены произнес Саша, когда мы вышли в очередной коридор. — Всё подчистую вынесли. Ни мебели нормальной, ни припасов. Пошли домой, Надя.

И в этот момент я повернула голову.

Коридор заканчивался тупиком, заваленным кусками гипсокартона. Но за этой кучей, почти сливаясь со стеной из-за слоя пыли, виднелась дверь. Крепкая, из толстого массива дерева, без всяких табличек.

— А это что? — я указала кочергой вперед.

Саша нахмурился. Подошел ближе, перелезая через обломки.

— Да ладно... Я же тут всё вдоль и поперек облазил. Как я ее не заметил?

Он дернул ручку. Вниз, вверх, на себя. Дверь сидела намертво.

— Заперта, — констатировал он. Подергал еще раз, уже со злостью. — Наглухо. Надо ломать.

Он огляделся в поисках лома или чего-то тяжелого, а потом хитро посмотрел на меня.

— Слушай, у тебя шпилька есть?

— Шпилька? — я приподняла бровь. — Ты серьезно?

— Ну да! Я в кино сто раз видел, как ими замки вскрывают. Пара движений, щелчок — и мы внутри. Давай, не жадничай.

Я вздохнула, достала из кармана куртки свою дежурную невидимку и протянула ему. Саша, с видом профессионального медвежатника, подошел к скважине. Вставил шпильку. Прикусил губу. Прищурился, явно представляя себя Томом Крузом.

Повернул.

Раздался тихое, но очень отчетливое «ХРЯСЬ».

Саша отшатнулся от двери. В его руке осталась ровно половина шпильки. Вторая половина намертво застряла в недрах замка.

Мы посмотрели на огрызок металла. Потом друг на друга.

— М-да, — протянул Саша. — Том Круз из меня хреновый.

Я уперла руки в бока, глядя на неподатливую деревянную створку, которую теперь даже ключом было не открыть.

— Ну молодец, взломщик, — выдохнула я. — Теперь я еще больше хочу узнать, что за этой дверью!

Глава 12

— Отойди, — скомандовал Саша, решительно закатывая рукава толстовки.

Он развернулся и направился к тем самым офисным стульям, которые мы нашли пять минут назад. Схватил один из них — тяжелый, с массивной металлической крестовиной в основании.

— Эй! — я возмущенно перехватила кочергу. — Ты что удумал?! Это моя будущая мебель! У меня в бункере один стул на троих, а ты собрался им деревяшки крушить?!

— Надя, мы замок не откроем, шпилька внутри намертво сидит, — Саша даже не остановился, примеряясь к двери. — Принесем мы в жертву твой стул во имя великой цели. Вдруг там склад тушенки? Отойди, говорю, а то щепкой прилетит.

Я скрипнула зубами, мысленно прощаясь с комфортом, но отступила на пару шагов. Саша размахнулся и с разбегу всадил металлическое основание стула точно в район замка. Раздался грохот. Дверь хрустнула, но выдержала.

— Крепкая, зараза, — выдохнул он. — Ну ничего...

Второй удар. Третий. На четвертом массивное дерево с треском поддалось, замок вырвало с корнем, и створка распахнулась внутрь. Стул, к слову, жалобно звякнул, потерял колесико и окончательно перекосился. Минус один.

Мы замерли на пороге, вглядываясь в полумрак. Свет сюда почти не проникал, только тусклые лучи из коридора. Саша достал из кармана маленький тактический фонарик — еще одна полезная вещь из его бездонного рюкзака — и щелкнул кнопкой.

Луч света выхватил из темноты шкафчики. Столешницу. Раковину. Большой, пусть и давно не работающий, холодильник.

— Бинго, — прошептал Саша. — Оазис корпоративной жизни. Офисная кухня.

Мы шагнули внутрь. Помещение было нетронутым. Видимо, когда началась паника, офисному планктону было не до перекусов, а потом эту дверь скрыл завал из гипсокартона, спасший ее от мародеров.

Мы бросились к шкафчикам, как дети к новогодней елке.

— Печенье! — Саша выудил несколько цветастых пачек. — Овсяное, целое! А тут... о, зефир!

Я перехватила у него упаковку зефира. Срок годности давно вышел, наощупь он был твердым, как кирпич, но кого это волнует в конце света? С чаем пойдет на ура.

Кстати, о чае.

Я распахнула угловой шкафчик. На полках ровными рядами стояли упаковки пакетированного чая, какие-то сухарики, леденцы... И стеклянная банка с плотной крышкой. Я потянулась к ней дрожащими руками. Отщелкнула замок.

Запах ударил в нос мгновенно. Густой, горьковатый, шоколадно-ореховый аромат настоящей арабики. Растворимый кофе, хороший, дорогой. Пять месяцев. Пять месяцев я пила только кипяченую воду, отдающую хлоркой.

— Ммм-м-м... — глубокий, протяжный стон наслаждения вырвался из моего горла абсолютно неконтролируемо. Я зажмурилась, втягивая запах, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Сзади послышался какой-то странный шорох. Я открыла глаза. Саша стоял в метре от меня, застыв с пачкой крекеров в руках, и смотрел на меня совершенно непередаваемым взглядом. В нем смешались удивление, смешинки и что-то еще... от чего в животе предательски потеплело.

— Знаешь, Надя, — его голос дрогнул, став чуть ниже обычного. — Если ты будешь так стонать из-за банки кофе, я начну ревновать к неодушевленным предметам.

Мои щеки мгновенно вспыхнули.

— Мечтать не вредно, — я захлопнула банку и демонстративно прижала ее к груди, вздернув нос. — Просто я нормальный кофе люблю больше, чем людей.

Саша тихо рассмеялся, отводя взгляд, и напряжение, повисшее в воздухе, немного спало.

Мы начали набивать рюкзаки. Впихивали всё: конфеты, крекеры, чай, сахар. Но еды оказалось слишком много. А в кладовке за холодильником нас ждал еще один сюрприз — четыре новеньких складных стула. Компактные, легкие. Мечта!

— Так, мы это за раз не унесем, — Саша оглядел гору оставшихся коробок и стулья. — Если навьючимся, как верблюды, при любой опасности станем легкой мишенью.

— И что делать? Оставить здесь? А если кто-то найдет?

— Спрячем у меня, — решил он. — В моей конуре. Дверь там неприметная, завалим ее мусором. А потом будем приходить и забирать частями.

План был логичным. Следующие минут сорок мы, обливаясь потом, таскали коробки с остатками корпоративной роскоши в подвал Саши. Замаскировали дверь кусками гипсокартона. Закинули за спину свои забитые под завязку рюкзаки, взяли по два

Я чувствовала приятную усталость. У нас была еда, у нас была мебель, у меня был кофе! Жизнь налаживалась.

Мы уже поднялись на первый этаж, к выбитым стеклам главного входа, когда Мурзик, трусивший впереди, вдруг замер.

Он не оборачивался. Просто врос в бетонный пол. Его уши нервно дернулись назад, а шерсть на загривке начала медленно, неотвратимо подниматься дыбом. Спустя секунду из его горла вырвалось тихое, глухое рычание.

У меня внутри всё оборвалось. Я мгновенно опустила стулья на пол — благо, они почти не звякнули — и метнулась к коту. Подхватила его на руки, крепко прижимая к груди, блокируя его костяной гребень своей курткой.

— Тихо, Мурзик, тихо, мальчик, — зашептала я ему прямо в ухо.

Саша оказался рядом бесшумно, как тень. Схватил меня за плечо и резко потянул за остатки массивной стойки ресепшена. Мы вжались в пол, стараясь даже не дышать.

С улицы, сквозь разбитые окна, донесся звук.

Хруст битого стекла под тяжелыми ботинками. И голоса.

—...говорю тебе, Лысый, тут кто-то шарился, — пробасил грубый, хриплый мужской голос. — Пыль свежая сбита.

— Да тут крысы только шарятся, — ответил второй, повыше. — Но давай проверим. Если кто живой есть, заодно и хабаром разживемся. И бабой, если повезет.

Шаги приближались ко входу в здание. Мародеры.

Глава 13

Мы сидели за остатками стойки ресепшена, вжавшись в грязный бетонный пол. Я зажала Мурзика в объятиях так крепко, что он недовольно сопел мне в ключицу, но, к счастью, молчал. Рука Саши тяжелым, горячим щитом легла мне на плечо.

Шаги хрустели всё ближе.

— Да точно тебе говорю, Лысый, тут не только крысы были, — снова прогудел первый голос.

Лысый. У меня внутри всё похолодело, а желудок сжался в крошечный ледяной комок.

Я знала их. Точнее, знала о них. В первые два месяца, когда в нашем бункере еще было много людей, ребята рассказывали про банду Лысого. Отморозки, которые потеряли человеческий облик быстрее, чем рассеялась радиоактивная пыль.

Именно они убили Николая Федоровича.

Он был чудесным стариком. Ему перевалило за шестьдесят, у него была одышка и больные колени, но он уперто рвался на каждую вылазку, желая быть полезным. Говорил: «Я жизнь пожил, молодых подставлять не буду». В тот день он пошел с ребятами за водой. Они наткнулись на мародеров. Лысый даже не стал торговаться или угрожать — он просто пробил старику голову куском арматуры ради рюкзака, в котором лежала одна-единственная банка консервированных персиков.

И сейчас эти звери были в десяти метрах от нас. Если они заглянут за стойку — нам конец. У Саши только фонарик и кулаки, у меня сломанная кочерга. Нас просто убьют ради рюкзаков с зефиром.

Я зажмурилась, готовясь к худшему.

— Слышь, а там что в коридоре блестит? — вдруг напряженно произнес Лысый. Шаги замерли.

Раздался странный скрежет.

— Твою мать! — истошно, срывающимся фальцетом заорал первый мародер. — Опять этот уродец рогатый!!! Валим отсюда!

— Стреляй в него!

— Да хрен ты в него попадешь, он резкий, как понос! Бежим, у меня шрам на ноге до сих пор ноет после прошлой встречи!

Грохот падающего мусора, топот тяжелых ботинок, удаляющийся мат — и всё стихло. Бандиты дали деру так быстро, будто за ними гнался сам Сатана.

Мы с Сашей даже не шелохнулись, боясь поверить в свое счастье.

В повисшей тишине послышалось мягкое, почти бесшумное цоканье коготков по кафелю. Из коридора в холл медленно и грациозно вышел тот самый мутант. Трехцветный кот с жуткой костяной маской на морде.

Он остановился ровно напротив нашей засады. Повернул голову и посмотрел прямо на нас своими неестественно голубыми, светящимися в полумраке глазами.

Мы замерли. Мурзик в моих руках напрягся.

Чужой кот не стал выпускать лезвия или топорщить гребень. Он просто сел, обернул хвост вокруг лап и издал короткий, низкий звук:

— Мрр-ау.

Это не было угрозой. В этом гортанном звуке слышалась какая-то странная, почти человеческая интонация.

Мурзик высунул голову из-под моей куртки. Повел ушами, глядя на своего лесного собрата, и коротко, уверенно ответил:

— Мррм.

Я готова поклясться всем своим запасом консервов, что это был диалог. Чужак словно сказал: «Мои извинения, что напал на твоих двуногих рабов. Мы в расчете?». А Мурзик по-королевски ответил: «Извинения принимаются. Свободен».

Мутант с костяной маской медленно моргнул, развернулся и так же бесшумно растворился в тенях коридора.

Саша шумно выдохнул, утыкаясь лбом в свои колени.

— Я больше никогда в жизни не скажу про котов ничего плохого, — пробормотал он. — Пошли домой, пока тут еще кто-нибудь не появился.

Обратный путь прошел на таких скоростях, что мы побили все олимпийские рекорды.

Когда мы ввалились в бункер и провернули все замки на стальной двери, я наконец смогла нормально вздохнуть. Но расслабляться было рано.

Посреди комнаты, замотанная в мое одеяло, стояла бледная, пошатывающаяся Маша.

— Вы вернулись! — она подалась вперед, но чуть не упала. Саша едва успел подхватить ее за локоть. — Я проснулась, а вас нет... Я думала, всё.

— Ты чего с кровати вскочила, героиня?! — рявкнула я, сбрасывая рюкзак на пол. Испуг за нее вылился в раздражение. — Тебе швы наложили пару часов назад! Хочешь, чтобы они разошлись, и мы тебя заново спиртом поливали? А ну марш лежать!

Маша послушно позволила Саше довести ее до кровати, виновато улыбаясь.

А потом у нас был пир. Настоящий пир во время чумы.

Я вскипятила воду на портативной плитке. Мы сидели втроем — Маша полулежа, мы с Сашей на новых, потрясающе удобных складных стульях — и пили горячий, обжигающий кофе. Запах арабики заполнил весь бункер, вытеснив запах сырости и медикаментов. Мы ели жесткий зефир, который казался вкуснее лучших ресторанных десертов, и наперебой рассказывали Маше про офисную кухню, сломанную шпильку и кошачью мафию.

Мурзик в это время сидел в углу и единолично уплетал целую банку говяжьей тушенки. Мой маленький пушистый Рэмбо заслужил каждую крошку.

Спустя час Маша, измотанная эмоциями и антибиотиками, снова провалилась в сон. Бункер погрузился в тишину.

Я собрала пустые металлические кружки и подошла к маленькому столику в углу, который служил нам мойкой. Воды было мало, приходилось экономить, так что я просто протирала чашки влажной тряпкой.

Позади послышались шаги.

— Давай помогу, — Саша подошел совсем близко.

Кухонный уголок был крошечным. Чтобы поставить банку с кофе на полку над моей головой, ему пришлось тянуться через меня.

Он поднял руку. Его грудь оказалась в миллиметре от моего плеча. Я

От Саши пахло бетонной пылью, оружейной смазкой и... им самим. Тем самым запахом, который я пыталась выжечь из памяти все эти пять месяцев. Запах мужчины, с которым я когда-то была счастлива.

Он поставил банку, но не отодвинулся. Опустил взгляд.

Я медленно повернула голову, снизу вверх глядя на него. Между нашими лицами оставалось жалких пару сантиметров. В тусклом свете лампы я видела, как его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Он тяжело сглотнул, его взгляд скользнул по моим губам и вернулся к глазам.

В бункере стало невыносимо жарко. Дыхание перехватило. Я не могла пошевелиться, не могла сделать шаг назад, да и, если честно... не хотела.

Он чуть наклонился вперед.

Глава 14

От имени Саши.

Я смотрел на её губы и понимал, что сейчас сорвусь. Пять месяцев. Пять долгих, адских месяцев в этом мертвом мире я вспоминал вкус этих губ.

Надя стояла передо мной, зажатая между стеной и мной, и в её глазах не было того холода, которым она окатывала меня с момента нашей встречи. Она тяжело дышала. Она не отстранялась. Расстояние между нами сократилось до невыносимого минимума. Еще секунда, еще одно движение...

БДЗЯНЬ!!!

Оглушительный металлический грохот разорвал тишину бункера так резко, что я едва не откусил себе язык. Надя отшатнулась, впечатавшись спиной в полку, и мгновенно скрестила руки на груди. Её щеки пылали.

Мы одновременно повернули головы.

Мурзик сидел возле пустой банки из-под тушенки, которую он только что сбросил со стола лапой. Кот невозмутимо умывался, но я готов был поклясться, что в его стальных глазах плясали бесенята. Он посмотрел на меня с таким видом, будто говорил: «Руки на стол, двуногий. Рано расслабился».

— Ой, — Надя нервно откашлялась, пряча глаза. — Котик, видимо, добавки просит. Ну... ладно. Поздно уже. Надо спать.

— Да. Спать, — глухо выдавил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования.

Магический момент лопнул, как мыльный пузырь. Надя суетливо кивнула мне на одну из пустых кроватей в глубине бункера — благо, от бывших жильцов их тут осталось предостаточно, — бросила мне спальник и, пожелав сухой, почти официальной ночи, легла на свое место.

Спустя два часа я всё еще лежал с открытыми глазами.

Маша тихо сопела. Надя дышала ровно, видимо, уснув от усталости. А я смотрел в темный потолок, и в голове крутилась одна и та же шарманка. Май. Та дурацкая сцена в коридоре. Кольцо в моем кармане. Сирены. Взрывы. И этот неслучившийся поцелуй.

Воздуха в маленьком бункере критически не хватало. Стены давили.

Я бесшумно поднялся. Взял свой нож, фонарик и так же тихо, стараясь не скрипеть петлями, приоткрыл тяжелую дверь. Выскользнул в ночь.

Выходить на поверхность в темноте — чистое самоубийство. Я знал это, но мне нужно было проветрить мозги. Я шел вперед, погруженный в свои мысли, и сам не заметил, как ноги понесли меня прочь. Я брел по узким переулкам между разрушенными домами, незаметно для себя отдаляясь от бункера на приличное расстояние.

Холодный ночной воздух, пахнущий гарью и пылью, немного остудил пылающее лицо.

Я присел на кусок бетонной плиты, вглядываясь во мрак. Чего я добиваюсь? Надя ясно дала понять, что ненавидит меня. Но сегодня... сегодня она смотрела иначе. Может, у меня есть шанс?

Вдруг в куче мусора метрах в пяти от меня раздался шорох. Я мгновенно замер, положив руку на рукоять ножа.

Из-за ржавого остова стиральной машины вылезла крыса. Огромная, размером со спаниеля, с плешивой спиной. А следом за ней — вторая, чуть поменьше. Я напрягся, готовясь к бою, но мутанты меня не замечали. У них были дела поважнее.

Крупный самец суетливо семенил вокруг самочки. В зубах он держал что-то блестящее — кажется, кусок фольги от шоколадки. Он положил этот «подарок» перед ней и издал странный, вибрирующий писк. Выглядело это так абсурдно, что я чуть не рассмеялся. Крысиная романтика. Постапокалиптический конфетно-букетный период.

Самочка подошла к фольге. Понюхала её. Потом брезгливо фыркнула, понюхала самого самца, отвернулась, презрительно махнула своим мерзким голым хвостом с костяными наростами и гордо засеменила прочь, скрывшись в трубе.

Самец остался сидеть возле своей фольги. Один. Поникший. Он выглядел таким жалким, что у меня внутри что-то екнуло.

— Сочувствую, чувак, — одними губами, еле слышно прошептал я, стараясь не привлекать внимание расстроенного грызуна. — Видимо, у женщин это в крови. Фольга не та, тушенку не так открыл, в мае не то подумала...

Крысак грустно пискнул и побрел в другую сторону.

А я остался сидеть, и вдруг меня накрыло. Я же веду себя как этот самый крысак! Сижу, смотрю на неё преданными глазами, жду, что она сама всё поймет и бросится мне на шею. Жду, что слова всё исправят.

Но слова в этом мире больше ничего не значат. Важны только действия.

Надя не верит мне, и у нее есть на то причины. Она видела то, что видела. И если я сейчас начну оправдываться, она снова закроется. Значит, я не буду болтать. Я буду доказывать. Я буду защищать её. Добуду ей эти чертовы офисные кресла, найду нормальную еду, починю всё, что капает и скрипит. Я стану для неё незаменимым.

А когда Маша окончательно придет в себя — я заставлю её сесть перед Надей и рассказать правду. От первого до последнего слова. Про Диму, про диагноз, про те слезы в нашей прихожей в мае. Пусть Надя услышит это не от меня, а от женщины, которую она считает разлучницей.

План был идеальным.

Я глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как хаос в голове сменяется четкой, ясной целью. Я верну свою Надю. Даже если для этого мне придется свернуть шеи всем мутантам в этом городе.

Улыбнувшись своим мыслям, я решительно развернулся, чтобы идти в сторону бункера.

И в этот момент чья-то рука мертвой хваткой вцепилась в мой рукав.

Рывок был таким сильным и внезапным, что я не успел даже вскрикнуть, как меня оторвало от земли и уволокло в непроглядную темноту проулка.

Глава 15

И снова Надя.

Я лежала на своем матрасе, уставившись в бетонный потолок, и старалась дышать максимально ровно. Вдох. Выдох. Главное — не шевелиться. Главное — сделать вид, что я давно и крепко сплю.

Получалось отвратительно.

В паре метров от меня, на одной из соседних кроватей, ворочался Саша. Каждый шорох его спальника отдавался у меня в ушах.

Господи, о чем я только думала там, на кухне?! Еще секунда, и я бы сама потянулась к нему. Я, Надя, которая пять месяцев клялась себе, что скорее поцелует мутировавшую крысу, чем этого предателя! Но когда он оказался так близко, когда я почувствовала его запах, посмотрела в эти потемневшие глаза... вся моя броня дала трещину.

Слава богу, что у Мурзика такие габаритные гастрономические аппетиты. Мой кот-мутант спас остатки моей гордости, уронив банку. Надо будет выдать ему завтра двойную порцию тушенки.

Шуршание на соседней кровати прекратилось. Я услышала, как Саша тихо, почти беззвучно поднялся. Напряглась, чуть скосив глаза. В тусклом свете, пробивающемся из щели вентиляции, я увидела, как он натянул куртку, сунул в карман фонарик и, стараясь не скрипеть тяжелой дверью, выскользнул из бункера.

Щелкнул замок.

Я села на кровати. Куда это он на ночь глядя?! Идиот! На поверхности темнота, холодина и черт знает кто бродит!

Тревога ледяной змеей свернулась в животе. Я спустила ноги на ледяной пол. Злиться на него — это одно, но позволить ему сгинуть в пасти какого-нибудь ночного монстра — совсем другое.

Схватив свою теплую кожанку — октябрьские ночи стали пробирать до костей, — я накинула ее прямо поверх футболки, подхватила верную сломанную кочергу и шагнула за дверь.

На улице было зябко. Ветер гулял по руинам, поднимая в воздух серую пыль. Я прижалась к стене, оглядываясь. Сашу я заметила почти сразу — он не прятался, шел широким шагом, засунув руки в карманы.

Я кралась за ним, как тень. От обломка к обломку, от сгоревшей машины к куче кирпичей. Он шел и шел, явно погруженный в свои мысли, и мы незаметно отдалились от нашего убежища на приличное расстояние.

Наконец он остановился у какого-то полуразрушенного гаражного кооператива и просто сел на бетонную плиту. Смотрел в темноту.

Я спряталась за остовом ржавой «Газели» метрах в пятнадцати от него, постукивая от холода зубами. Ну сел и сел. Проветривает мозги. Сейчас посидит, замерзнет и пойдем обратно.

И тут со стороны проспекта донесся звук.

Голоса. Тихие, но в мертвой ночной тишине они разнеслись отчетливо. Хруст гравия под тяжелыми подошвами.

Я высунулась из-за укрытия. Четверо. Взрослые мужчины, сбитые в плотную группу, двигались со стороны руин супермаркета. В темноте было не разобрать: выживальщики ищут припасы? Мародеры на охоте? Или, может, та самая мифическая помощь с Большой земли, в которую уже никто не верил?

Рисковать и выяснять их статус опытным путем было нельзя. В этом мире сначала стреляют, а потом здороваются.

Проблема заключалась в том, что эта четверка двигалась прямо к переулку, где сидел Саша.

Мой взгляд метнулся к нему. Саша как раз поднялся с плиты. Он смотрел в сторону нашего бункера, и на его лице блуждала какая-то странная, решительная улыбка. Он явно ничего не слышал и собирался шагнуть прямо наперерез этим неизвестным!

Страх ударил по нервам мощным зарядом адреналина. Откуда только взялись силы? Я сорвалась с места, бесшумно преодолев разделяющие нас метры.

Саша только успел сделать шаг, как я мертвой хваткой вцепилась обеими руками в рукав его куртки и с силой, которой позавидовал бы тяжелоатлет, рванула его на себя — в глубокую темную нишу между двумя уцелевшими кирпичными стенами.

Он тяжело ввалился в укрытие, по инерции припечатав меня к стене. Сдавленно рыкнул, дернулся, рефлекторно пытаясь вырваться, его рука метнулась к ножу на поясе.

— Тссс! Идиот, это я! — свистящим шепотом шикнула я прямо ему в лицо.

Саша замер, тяжело дыша. Узнал.

Я отпустила его куртку и ткнула пальцем в сторону проспекта. И только через секунду сообразила, что в этой непроглядной тьме он моих жестикуляций не видит от слова совсем.

Тогда я схватила его за воротник толстовки и резко дернула вниз, заставляя наклониться к моему лицу.

— Там четверо мужиков, — выдохнула я ему прямо в ухо, обжигая кожу горячим шепотом. — Понятия не имею, кто они, но идут сюда.

— Понял, — так же тихо отозвался он.

Он находился так близко, что наши носы почти соприкасались. И вдруг, вместо того чтобы отстраниться и выглянуть за угол, Саша... глубоко втянул воздух носом.

Он что, меня нюхает?! Серьезно?! Прямо сейчас?!

Мои мысли совершили дикий кульбит. Боже, как я пахну? Я не мылась по-человечески уже три дня, спала в пропахшем сыростью бункере, бегала от крыс-мутантов... Наверняка я пахну, как старый солдатский сапог! Блин, Надя, о чем ты вообще думаешь?! Там снаружи вооруженные мужики, а ты переживаешь за свой парфюм из пыли и страха!

Я открыла рот, чтобы возмущенно прошипеть ему что-то обидное, но слова застряли в горле.

Потому что в эту самую секунду из непроглядного мрака ниши, прямо у меня за спиной, к моему виску прижалось что-то холодное. Металлическое. В форме дула.

— Руки вверх, голубки, — раздался хриплый, прокуренный голос прямо над моим ухом. — И без резких движений, а то мозги по кирпичам размажу.

Глава 16

Холодный металл ствола у виска отрезвляет лучше любого энергетика. Вся романтическая дурь, все мысли о запахах и неслучившихся поцелуях выветрились из головы за долю секунды.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, подняла руки. Кочерга с тихим лязгом выпала из ослабевших пальцев на бетон.

Саша среагировал мгновенно. Он не сделал ни одного агрессивного выпада, но как-то незаметно, текучим движением сместился так, чтобы наполовину закрыть меня собой.

— Тише, тише, мужик, — его голос звучал ровно, почти примирительно, хотя я видела, как напряглась его спина. — Мы пустые. Оружия нет. Отпусти девушку. Я дергаться не буду, обещаю.

— А это мы сейчас проверим, — хмыкнул прокуренный голос у меня за спиной. Чья-то грубая рука быстро, профессионально похлопала Сашу по карманам, выудив нож и фонарик. Меня ощупывать не стали, просто ткнули стволом в спину. — На выход. К свету. И без фокусов.

Мы послушно шагнули из спасительной тьмы нашей ниши.

После кромешного мрака переулка лунный свет, пробивавшийся сквозь разорванные облака, показался мне почти ярким. Те четверо мужчин, которых я видела издалека, остановились, напряженно вглядываясь в нашу сторону. Оружие в их руках — я успела заметить пару обрезов и охотничье ружье — смотрело прямо на нас.

— Смотрите, кого я тут выловил в темноте, — с довольной ухмылкой произнес наш конвоир, выходя следом. — Лазутчики Лысого, по ходу! А кто еще по ночам шастать будет? Только тот, кто не боится банды

Лысый.

У меня внутри всё заледенело. Колени предательски дрогнули. Только не они. Только не снова. Я мысленно обрушила на Сашу все известные мне проклятия. Ну какого черта тебе не спалось, романтик хренов?! Пошел проветрить мозги, а в итоге нам сейчас их просто вышибут!

Я прикусила губу, ожидая, что сейчас нас поставят на колени, но Саша вдруг заговорил. И в его голосе не было ни капли страха — только злая, холодная дерзость.

— А откуда нам знать, что вы не из его банды? — Саша вскинул подбородок, глядя прямо на высокого, широкоплечего мужчину, который явно был у них за главного. — Мы безоружны. А вот вы тычете в нас стволами. Лысый со своими отморозками делал в точности то же самое буквально сегодня днем.

Саша сделал паузу и добавил чуть тише, но так, чтобы услышали все:

— Нам чудом повезло скрыться от этого урода.

Повисла тишина. Мужчины переглянулись. Секретный пароль сработал. Ненависть к Лысому в этом мертвом городе была лучшим гарантом того, что ты нормальный человек.

Высокий мужчина опустил обрез.

— Опусти пушку, Макс, — скомандовал он нашему конвоиру. Тот недовольно цыкнул, но дуло от моей спины убрал. — Если бы они были от Лысого, они бы тут не прятались, а уже привели бы своих. Эти черти по двое не ходят.

Напряжение, висевшее в воздухе густым облаком, немного рассеялось. Нам приказали сесть на поваленный бетонный столб, сами мужчины расположились напротив. Ситуация всё еще была дикой — ночная беседа под прицелом, — но, по крайней мере, убивать нас прямо сейчас никто не планировал.

Слово за слово, разговор завязался. Выяснилось, что перед нами не мародеры, а поисковый отряд из соседнего района. В отличие от моего бункера, который вымер за два месяца, их общине повезло больше. Они успели занять крупное бомбоубежище недалеко от больницы. У них был толковый лидер и железная дисциплина. Большинство людей там выжили, и теперь эти пятеро вышли в ночной рейд, потому что днем нарваться на бандитов было куда проще.

— А вы откуда такие смелые? — спросил один из них, бородатый здоровяк по имени Костя. — Выживать вдвоем... это ж свихнуться можно. Спиной к спине не встанешь.

Я вздохнула, обхватив себя руками за плечи.

— Я в своем бункере одна осталась. Кто-то погиб на вылазках, кто-то ушел и не вернулся. Пришлось привыкать.

— Похожая история, — Саша пожал плечами, возвращая себе отобранный Максом нож. — В офисе, где я застрял, народ просто свалил, как только фон немного спал. Думали, наверху спасатели и горячий суп. А мне идти было некуда. Вот и сидел там.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В лунном свете его глаза казались совсем темными, но во взгляде было столько тепла, что меня бросило в жар.

— Сидел, пока мне крупно не повезло встретить Надю, — добавил он тихо.

Мое сердце совершило предательский скачок, ударившись куда-то под ребра. Я отвела взгляд, сцепив пальцы в замок. Вот же манипулятор! Смотрит так, будто я смысл всей его жизни, а не бывшая, которая швырялась в него макаронами сутки назад. И самое страшное — мне это нравилось. Глубоко внутри, под всеми слоями обид, мне безумно хотелось ему верить.

— Повезло, это точно, — усмехнулся высокий мужчина, тот самый лидер. Он окинул меня внимательным, оценивающим взглядом. — Девчонка ночью, на улице, еще и с кочергой наперевес. Боевая. Моей Свете ты бы точно не понравилась.

Остальные мужики тихо, сдавленно заржали.

— Да ладно тебе, Игорь, — хмыкнул Макс. — Твоей Свете вообще никакие бабы в радиусе километра от тебя не нравятся. Она ж на любую смотрит так, будто сейчас кадык вырвет. Ревнивая, спасу нет.

Игорь. Света.

Смех мужиков слился в сплошной гул. В моей голове что-то щелкнуло, как тумблер. Обрывки фраз, сказанные в бреду, заплаканное лицо Маши, рассказ про спасшего ее мужчину и его стерву-подругу...

Я резко подняла голову.

— Игорь? — я сама не узнала свой голос. Он прозвучал звонко, разрезая ночную тишину. — Вы тот самый Игорь, который спас Машу в первый день?!

Смех оборвался мгновенно.

Лицо Игоря изменилось. Из расслабленного оно в секунду стало жестким, почти хищным. Он в один шаг преодолел разделяющее нас расстояние и стальной хваткой вцепился в мое плечо, вздергивая меня с бетонного столба.

— Машу? — прорычал он, и в его глазах полыхнуло такое отчаяние, что мне стало жутко. — Откуда ты ее знаешь?! Где она?!

— Эй, руки убрал! — Саша вскочил на ноги, с силой отбрасывая руку Игоря от моего плеча, и задвинул меня за свою спину, готовый драться, несмотря на то, что у остальных снова дернулись стволы.

Но Игорь смотрел только на меня, тяжело дыша, ожидая ответа.

Я поправила куртку. Сердце колотилось, но голос прозвучал убийственно ровно и уничижительно холодно.

— Для вас, Игорь, Маша мертва. Ее загрызли мутировавшие крысы.

Игорь побледнел, покачнувшись, словно от физического удара.

— Ведь именно этого, — чеканя каждое слово, добавила я, — и добивалась ваша драгоценная Света, когда вчера выкинула слабую, безоружную девчонку из бункера на верную смерть.

Глава 17

Игорь отшатнулся, словно мои слова были физическим ударом. Его широкие плечи поникли, а в глазах, только что горевших гневом, появилась такая зияющая, черная пустота, что мне на секунду стало не по себе.

— Не может быть... — хрипло выдохнул он, качнув головой. — Когда я вчера уходил на вылазку, всё было хорошо. Она вышла вместе со всеми нас провожать. Улыбалась. А когда мы вернулись через несколько часов — ее уже не было.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Света сказала, что эта... «белоручка» не выдержала и ушла сама. Что ей надоело сидеть взаперти. Но это же бред! Маша никогда не была белоручкой. Да, она не умела стрелять и не ходила на поверхность, но в бункере она пахала наравне со всеми. Она даже умудрялась готовить мне какие-то лепешки из крошек галет и остатков сгущенки! В апокалипсис!

Игорь сглотнул, глядя куда-то сквозь меня.

— Я сначала думал, ну... мало ли. Молодая красивая девчонка, я ей жизнь спас. Думал, у нее ко мне чувства появились. А оказалось — нет. Однажды она призналась. В тот день, когда завыли сирены, у нее в больнице умер жених. Она вообще жить не хотела, когда я ее в бункер тащил. Сопротивлялась, кричала... А потом, когда ее отпустило, она поняла, что хочет жить. И эти ее лепешки, эта забота — это была просто благодарность. За то, что не дал ей умереть.

Он

— Света невзлюбила ее с первой секунды. Сразу, как только я притащил в убежище эту плачущую блондинку. Я старался не лезть в их бабские разборки. Ну, ссорятся и ссорятся. Когда Света откровенно перегибала палку, я ее осаживал. Думал, притрутся. Выбора-то нет... Если бы я только знал.

Игорь поднял на меня взгляд. Вся его жесткость лидера улетучилась, оставив только отчаяние сломленного человека.

— Надя... пожалуйста. Мы ведь даже не за припасами вышли, мы ее искать пошли, как только я понял, что Света натворила. Скажи мне... что с Машей? Как мне ее найти? Если от нее хоть что-то осталось...

В его голосе было столько невыносимой боли, что меня прошибло током. Боже мой. Да он же влюблен в нее! По уши влюблен в девчонку, которая всё еще оплакивает своего мертвого жениха.

А еще до меня вдруг дошел весь ужас ситуации. Света. Ревнивая дура Света, которая накрутила себя до такой степени, что из-за беспочвенных подозрений выкинула живого человека на съедение мутантам.

Я медленно повернула голову. Саша стоял рядом, всё еще закрывая меня плечом, и напряженно следил за Игорем.

В голове пронеслись кадры из мая. Наша прихожая. Саша, обнимающий ту самую блондинку. И только сейчас, слушая Игоря, до меня вдруг дошло то, чего я в упор не видела тогда. Она же плакала! Ее плечи тряслись, а лицо было красным и опухшим от слез. Как я могла этого не заметить?! Моя слепая, глухая, ледяная ярость от предательства просто отключила мне зрение. Ревность ослепляет. Напрочь.

— Саш... — позвала я тихо. Он тут же повернулся ко мне. Я посмотрела прямо в его темные глаза, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — У вас же ничего не было? Выходит, я просто ревнивая дура... как эта Света?

Саша замер. Его взгляд стал таким пронзительным, что мне захотелось спрятаться. Он сделал полшага ко мне, осторожно, словно боясь спугнуть, и мягко взял меня за руку.

— У нас ничего не было, Надь. И никогда бы не могло быть, — его голос дрогнул, но прозвучал твердо и искренне. — В тот день я купил кольцо. Я собирался сделать тебе предложение вечером. А Маша... Маша случайно нашла выписку Димы и прибежала ко мне в истерике. Я просто ее утешал. Больше никого в моей жизни не было. Только ты.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Кольцо. Предложение. Господи, что же я натворила... Из глаз предательски брызнули слезы. Я шмыгнула носом, не в силах выпустить его руку.

— Бли-и-ин... — раздался сзади басистый шепот Кости. — Сюда бы попкорн сейчас. Я такие сериалы только до конца света смотрел.

— Заткнись, Костя, — сквозь зубы цыкнул Игорь, возвращаясь в реальность. Он обвел нас хмурым взглядом и скомандовал: — Так, всё. Идем. Мы проводим вас до вашего бункера, голубки. А то вы сейчас начнете отношения выяснять прямо на проспекте и точно на Лысого нарветесь.

До бункера мы добрались в рекордные сроки — благо, Саша в своих философских метаниях и правда не успел уйти слишком далеко.

Когда за нами лязгнули тяжелые засовы стальной двери, я щелкнула тусклой лампочкой. Четверо здоровых мужиков с оружием сгрудились у входа, недоверчиво оглядывая мои скромные, но чистые владения.

— Чай будете? — будничным тоном спросила я, скидывая куртку.

Мужики замерли, как по команде.

— Чай? — переспросил Макс таким тоном, словно я предложила им слетать на Мальдивы. — Настоящий?

— Настоящий, в пакетиках. Сахар тоже есть, — кивнула я, направляясь к своему офисному шкафчику.

Игорь дернулся было вперед, обводя глазами помещение, но Саша преградил ему путь, предупреждающе подняв руку.

— Только давайте без шума, мужики. Бункер маленький, слышимость тут идеальная.

— Почему? — нахмурился Игорь.

— Потому что Надя не преувеличивала, — Саша кивнул в сторону приоткрытой двери в соседнюю комнату. — Машу правда чуть не сожрали крысы. Мы еле ее отбили. Ей наложили швы, она на антибиотиках. Пусть спит.

Лицо Игоря надо было видеть. Осознание того, что мои злые слова на улице были не метафорой, а жуткой реальностью, буквально стерло с него все краски. Он побледнел так, что стал сливаться с серой бетонной стеной, и уставился на дверь в спальню взглядом, полным мучительного облегчения и ужаса одновременно.

— Вы вышли искать Машу — вы ее нашли, — мягко сказала я, доставая из закромов заветную коробку с чаем. — Кроватей от прошлых жильцов тут полно, матрасы есть. На сегодня подвиги окончены. Пьем чай и ложимся спать.

Глава 18

Утро началось не с сирены, не с шороха крысиных лап и даже не с капающей трубы. Оно началось со звонкого, полного неверящего изумления женского вскрика с одной из кроватей в глубине бункера:

— Игорь?! Но как? Откуда?!

Я разлепила глаза. Спала я отлично — благо, после ухода бывших жильцов кроватей в бункере осталось предостаточно. Свою, единственную нормально застеленную, я благородно уступила раненой Маше, а сама заняла соседнюю.

Бункер был заполнен густым, раскатистым мужским храпом. Костя и Макс, которых я тоже вчера распределила по свободным матрасам, дрыхли без задних ног.

От Машиной кровати донесся тихий, успокаивающий баритон Игоря:

— Всё хорошо, мышонок. Я здесь. Только не подпрыгивай так на матрасе, а то швы разойдутся, и хозяйка сего гостеприимного дома сделает мне харакири.

Я хмыкнула, сбрасывая с себя одеяло, и громко, чтобы перекрыть чужой храп, заявила:

— Хозяйка сделает харакири ржавой кочергой вам обоим, если из-за ваших воплей проснется мой кот и начнет требовать завтрак!

Храп Макса оборвался на высокой ноте. Мужики на соседних кроватях заворочались, протирая глаза. Саша тоже сел на своем матрасе, потирая шею и сонно улыбаясь мне. Атмосфера в моем мрачном бетонном подвале вдруг стала какой-то... живой. Как в студенческом общежитии после бурной вечеринки.

Завтрак мы сообразили из остатков корпоративной роскоши, добытой вчера Сашей, и моей драгоценной заначки чая. Мурзик, получив свою порцию тушенки, благосклонно позволил Косте почесать себя за ухом, хотя костяной гребень на всякий случай держал полуоткрытым.

Маша сидела на своей кровати, опираясь спиной о стену. Она всё еще была бледной, но жар спал, а в глазах появилась осмысленность. И что-то еще. Какая-то тихая, робкая радость, когда она смотрела на своего спасителя.

Игорь присел перед ней на корточки. Взгляд лидера общины стал тяжелым и виноватым.

— Маш... — начал он, и в тишине бункера его голос прозвучал особенно глухо. — Прости меня. За Свету. За то, что не досмотрел. За то, что ты вчера пережила. Я должен был понять, что ее заскоки

Маша покачала головой, осторожно коснувшись его руки своей перебинтованной ладонью.

— Игорь, прекрати. Ты не несешь ответственности за чужие поступки. Я не держу зла. Мне просто... мне невероятно повезло, что Надя и Саша оказались рядом и услышали меня. Если бы не они...

Она перевела на нас взгляд, полный слез и благодарности.

Я отставила кружку с чаем. Идиллия — это прекрасно, но кто-то должен был сказать правду.

— Ты слишком добрая, Маша, — ровно произнесла я, глядя ей в глаза. — И тебе не просто повезло. Тебе чертовски повезло, что Игорь вообще успел затащить тебя в укрытие в тот день. Такие мягкие, всепрощающие люди в апокалипсис не выживают. Они погибают первыми. Уж я-то знаю. В этом бункере изначально было сорок человек. А через два месяца осталась я одна. Потому что доброта и наивность здесь — это роскошь.

Повисла тяжелая пауза. Слова прозвучали резко, но это была правда мертвого мира. Саша согласно кивнул, а Игорь посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Надя права, — Игорь поднялся на ноги, обведя всех серьезным взглядом. — И именно поэтому нам нужно держаться вместе. Поодиночке мы все здесь сдохнем, это лишь вопрос времени.

Он повернулся ко мне и Саше.

— В нашем бункере места полно. Там безопасно, организована охрана, есть запасы провизии и медикаментов. Я предлагаю вам перебраться к нам. Станем одной общиной. А арендную плату, — он внезапно улыбнулся, кивнув на мою кружку, — я готов брать чайными пакетиками.

Я замерла. Съехать? Покинуть свой бункер? Свою норку, которую я обживала и защищала столько месяцев?

Маша тоже изменилась в лице. Она сжалась, испуганно посмотрев на Игоря.

— Света... Света не обрадуется, — прошептала она еле слышно.

Игорь услышал. Его лицо мгновенно окаменело, а челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном.

— Света больше к тебе даже не приблизится. Обещаю, — отрезал он стальным голосом. — Мне осточертело ее самоуправство. Если она попытается хоть слово поперек сказать — вылетит на поверхность сама.

— А я считаю, это отличная идея! — вдруг воодушевился Саша. Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась искренняя надежда. — Надь, в это страшное время надо сплотиться. Я готов ходить на вылазки, мне не привыкать. Я ж за эти месяцы одиночества в своем подвале чуть реально не одичал! А в такой компании выживать будет и проще, и уж точно веселее. Подумай. Нам больше не придется вздрагивать от каждого шороха.

Я посмотрела на Сашу. На Машу, которая ждала моего решения. На Игоря, который готов был забрать нас под свою защиту. И на Мурзика, который доедал тушенку.

Одиночество сводило с ума. Это правда.

— Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. — Но кот едет с нами. И учтите, он будет охранять ваш бункер от крыс лучше любой сторожевой собаки. Так что с вас — никаких наездов на животное и стабильная пайка. Договорились?

Игорь усмехнулся и утвердительно кивнул.

Сборы не заняли много времени. Саша быстро и профессионально упаковал в свой бездонный рюкзак консервы, остатки аптечки и чай. Мужики забрали добытые офисные стулья, чтобы не оставлять добро.

Когда все вышли в коридор, я задержалась внутри. Окинула взглядом голые бетонные стены, ряды пустых кроватей, пыльные полки.

Всегда должен быть план «Б». На случай, если в новом доме что-то пойдет не так. На случай, если Света окажется хитрее. На случай... да на любой случай.

Я быстро достала из рюкзака три банки тушенки, пакет сухарей и бутылку воды. Спрятала их в самый дальний угол под матрасом своей кровати, прикрыв старым одеялом. Неприкосновенный запас.

Затем вышла в коридор, с усилием притянула на себя тяжелую металлическую дверь и трижды провернула ключ в замке. Засунула связку глубоко в карман кожанки.

— Ну что, собрались? — Игорь поправил ремень ружья на плече и кивнул в сторону выхода на поверхность. — Света, конечно, ошалеет от такого пополнения, но это уже ее проблемы. Выдвигаемся.

Глава 19

Бункер Игоря впечатлял. После моей одинокой, пусть и уютной бетонной коробки, это место казалось настоящим подземным городом. Широкие коридоры бывшего бомбоубежища, гудение мощных вентиляционных труб, запах машинного масла, разогретого металла и... людей. Здесь пахло жизнью.

Но стоило нам переступить порог главной жилой зоны, как эта жизнь замерла.

Разговоры стихли. Десятки глаз уставились на нас. Люди отрывались от своих дел: кто-то чистил оружие, кто-то штопал одежду, женщины у буржуйки перестали мешать варево в большом котле. Нас разглядывали.

Взгляды были разными. Мужчины смотрели оценивающе, задерживаясь на крепкой фигуре Саши и его внушительном рюкзаке. Женщины смотрели настороженно, с усталым любопытством. Дети выглядывали из-за спин матерей. От этого липкого, всеобщего внимания мне стало не по себе. Я почувствовала себя диковинным зверем, которого привели на показ в зоопарк. Спина рефлекторно напряглась, пальцы крепче сжали рукоять кочерги.

Но среди всего этого моря глаз был один взгляд, который выделялся. Он не изучал. Он испепелял.

Я проследила за ним и увидела её. Света.

Я поняла это мгновенно, еще до того, как Игорь напряженно выдохнул. Она стояла у стены, скрестив руки на груди. Женщина неопределенного возраста, с тусклыми волосами мышиного цвета, собранными в неаккуратный хвост. У нее были маленькие, слишком близко посаженные колючие глазки, слегка вздернутый носик и губы, сейчас сжатые в одну тонкую, бескровную полоску. Пожалуй, в прошлой жизни ее можно было бы назвать миловидной. Но это вечно кислое, брезгливо-высокомерное выражение лица, искаженное сейчас неприкрытой ненавистью, стирало любую привлекательность напрочь.

Она смотрела не на нас с Сашей. Она сверлила взглядом Машу.

Я боковым зрением заметила, как блондинка рядом со мной вздрогнула. Ее плечи опустились, она словно попыталась стать меньше, сжаться в комок, спрятаться от этой давящей злобы.

Внутри меня вдруг поднялась горячая, незнакомая волна.

Я сделала полшага в сторону, закрывая Машу плечом, и нащупала ее холодную, дрожащую ладонь. Крепко, ободряюще сжала ее пальцы. «Я рядом», — говорил этот жест. А затем я вскинула подбородок и посмотрела прямо в маленькие, злые глаза Светы.

Мой взгляд был красноречивее любых слов. В нем не было страха. В нем было прямое, жестокое обещание: «Только попробуй обидеть мою подругу — прибью на месте. И не посмотрю, что ты тут старожилка».

Света уловила послание мгновенно. Ее ноздри хищно раздулись, а во взгляде, метнувшемся ко мне, прочелся ясный ответ: «Ты еще кто такая?! Выскочка!»

Я лишь надменно изогнула бровь, не разрывая зрительного контакта, пока Игорь не вышел вперед, привлекая к себе внимание толпы.

Господи, жизнь — удивительная штука, не правда

— Внимание всем! — громко скомандовал Игорь. Гул голосов окончательно смолк. — У нас пополнение. Это Надя и Саша. Они выживали вдвоем, но теперь присоединяются к нам. Мужик с руками, девчонка — боец. А еще они спасли нашу Машу.

По толпе прокатился одобрительный шепоток. Сашу тут же обступило несколько мужчин, расспрашивая о маршрутах и припасах.

— Теперь по размещению, — Игорь повернулся к нам, потирая подбородок. — Саш, ты пойдешь в мужской отсек, парни покажут. А вот с вами, девчонки...

Я тут же подалась вперед.

— Было бы неплохо, если бы мы с Машей поселились вместе. И Мурзик с нами.

Игорь задумчиво кивнул.

— Места в общем женском блоке есть. Но там шумно. Есть один отдельный закуток... Бывшая кладовая. Туда как раз влезут две кровати, и будете жить как в отдельной комнате. Но я бы не советовал. Там вентиляционная шахта близко, сквозняки. Холоднее, чем везде по бункеру. Замерзнете.

— Идеально! — я ухватилась за эту идею мертвой хваткой. — Холод нас не пугает. Если что, Саша завтра сбегает в мой бункер, принесет нам лишние теплые одеяла. Пойми, Игорь, так будет спокойнее для всех. Пока люди не привыкнут... — я выразительно кивнула на кота, который сидел у моих ног и топорщил костяной гребень, ловя косые взгляды толпы. — Мурзик у нас парень с характером, когти у него интересные. Лучше ему жить с нами отдельно. Обещаю, ваш бункер он будет охранять от любых мутировавших крыс лучше цепной собаки, но с условием: к коту не лезть, на хвост не наступать и пайку выдавать стабильно. Идет?

Игорь усмехнулся, оценив мою деловую хватку, и уже открыл рот, чтобы согласиться, как вдруг Маша сильнее сжала мою руку.

— Меня тоже не пугает холод! — звонко, неожиданно твердо сказала она. — Я хочу жить с Надей.

Тишину разрезал презрительный, громкий фырк.

— Ой, какие нежные фиалки, — громко хмыкнула Света, театрально закатив глаза. — В холодильнике они жить собрались. Ну-ну.

Мы с Игорем повернули головы одновременно. И посмотрели на нее абсолютно одинаково — тяжело, мрачно и предупреждающе.

Света осеклась на полуслове. Ее глаза округлились, она с явным удивлением начала переводить взгляд с Игоря на меня, и обратно на Игоря. Она явно не ожидала, что ее мужчина встанет с чужой девкой «единым фронтом».

Я мысленно застонала. По ходу, эта дура теперь будет ревновать его еще и ко мне. Господи, Игорь, ну нормальный же ты мужик, толковый лидер, смелый. Чего ты вообще в ней нашел?!

— Костя, — Игорь проигнорировал Свету, обращаясь к своему помощнику. — Организуй девочкам две кровати в кладовую. И дайте им по два теплых спальника из резерва.

* * *

Кладовая оказалась маленькой, глухой бетонной коробкой, но зато с тяжелой, плотно закрывающейся дверью. Когда Костя с ребятами затащили туда две кровати с нормальными матрасами и выдали нам теплые вещи, помещение даже перестало казаться мрачным.

Мурзик оценил новое жилье первым. Он по-хозяйски обошел углы, обнюхал стены и запрыгнул на мою кровать, громко замурчав. Его настроение улучшилось в разы, когда я, как и обещала, торжественно выдала ему банку тушенки прямо на лист картона у двери.

— Жить можно! — я плюхнулась на кровать, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. — Знаешь, Маш, если мы раздобудем где-нибудь краску, можно будет раскрасить эти серые стены. Нарисуем ромашки. Или пальмы. А если Саша притащит мой офисный шкафчик, мы тут вообще евроремонт устроим!

Маша сидела на своей кровати напротив, закутавшись в плед. Она улыбнулась — искренне, тепло.

— Надя... спасибо тебе. Я даже не знаю, как...

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о бетонную стену.

На пороге стояла Света. Без стука, без приглашения. Ее лицо было перекошено от злобы, а губы кривились в брезгливой усмешке. Мурзик тут же перестал есть, зашипел и выпустил свои жуткие когти-лезвия, но Света даже не посмотрела на него.

— Не расслабляйся, белоручка, — выплюнула она, глядя прямо на Машу. — Думаешь, привела с собой новых друзей и теперь неприкасаемая? Игорь просто жалеет тебя, убогую. Ты как была бесполезным балластом, так им и останешься.

Маша побледнела и мгновенно сжалась в комок, отводя глаза.

А я встала. Медленно, плавно. Сцепила руки в замок, чтобы не ударить ее прямо сейчас. Во мне клокотала такая ярость, что звенело в ушах, но голос прозвучал тихо, ровно и до жути спокойно.

— Значит так, мышь серая. Слушай меня внимательно, повторять не буду, — я сделала шаг к ней, заставив ее инстинктивно вжаться в косяк. — В моем словаре нет слова «жалость». Зато есть богатый опыт выживания в одиночку и кочерга, которой я пробивала черепа мутантам. И если ты еще хоть раз откроешь свой рот в сторону Маши, если ты хоть раз посмотришь на нее косо... я сделаю так, что крысы покажутся тебе пушистыми котятами по сравнению со мной. Ты меня поняла?

Света пошла красными пятнами. Ее глазки злобно сузились. Она хотела что-то крикнуть, но, наткнувшись на мой ледяной взгляд и услышав угрожающее утробное рычание Мурзика у моих ног, попятилась в коридор.

— Выскочка, — прошипела она, цепляясь за ручку двери. — Посмотрим, сколько вы тут протянете. Под землей постоянно случаются несчастные случаи... особенно с теми, кто слишком много о себе возомнил!

Она с силой захлопнула дверь, оставив нас в звенящей тишине.

Глава 20

Прошло десять дней с тех пор, как тяжелая гермодверь Игорева бункера закрылась за нашими спинами.

Человек — удивительное существо. Он привыкает ко всему. Вот и наша жизнь постепенно вошла в свою, пусть и постапокалиптическую, но колею.

Свою бывшую кладовую мы с Машей обжили на удивление быстро. Да, по ночам бетонные стены дышали таким пронизывающим холодом, что пар изо рта шел, но выданные Игорем толстые спальники спасали. К тому же Саша, как и обещал, сбегал в мой старый бункер и притащил остатки наших пожитков — мою любимую кружку, кое-какие мелочи и даже тот самый офисный шкафчик, который теперь служил нам тумбочкой. А еще у нас был Мурзик. Мой мутировавший, боевой котик оказался лучше любой грелки. Ночью он перетекал с одной кровати

Естественно, наш отдельный статус стал отличным поводом для злословия. Света, которая теперь скрипела зубами при каждом нашем появлении в общей зоне, презрительно окрестила нас «нашими принцессами». Нам было плевать.

Маша вообще старалась быть тише воды, ниже травы. Оправившись от нападения крыс, она взяла на себя готовку у буржуйки и помощь женщинам с детьми. Она порхала по бункеру серой тенью, умудряясь приносить пользу, но при этом патологически избегала Игоря. Завидит его широкие плечи в коридоре — и тут же сворачивает в другой проход. И дело было не только в страхе спровоцировать Свету. Та всё равно находила, до чего доколупаться: то вода не так закипела, то Маша мимо слишком громко прошла.

Дело было в том, что произошло на третий день нашего пребывания здесь.

Я шла по слабо освещенному коридору, возвращаясь с дежурства, когда услышала впереди возню. Маша несла в руках стопку выстиранных детских вещей. Света, идущая навстречу, вдруг резко дернула плечом, намеренно и с силой толкнув блондинку. Маша не удержалась на ногах. Она охнула, рухнув на грязный бетон, а чистые вещи разлетелись по полу.

— Ой, надо же, — скривила свои тонкие губы Света, глядя на нее сверху вниз своими близко посаженными, злыми глазками. — Наша принцесса-белоручка даже под ноги смотреть не умеет. Только и можешь, что чужими мужиками прикрываться, да?

Я уже перехватила кочергу поудобнее, готовая вступиться, но из бокового ответвления коридора шагнул Игорь. Его лицо было чернее грозовой тучи. Он всё видел.

Света осеклась, ее лицо мгновенно изменилось, приобретая выражение невинной жертвы.

— Игорек, она сама под ноги бросилась, я даже не...

— Закрой рот, Света, — его голос был тихим, но от этого металла в нем мороз продрал по коже даже меня. Игорь подошел, помог Маше подняться и собрать вещи, даже не взглянув на Свету. А потом выпрямился и посмотрел на свою женщину так, что та побледнела.

— Когда мы встретились, — чеканя каждое слово, произнес Игорь, — я полюбил прекрасную, добрую девушку. А сейчас... сейчас я смотрю на тебя и вижу злобную фурию, которая из-за своих комплексов готова сживать со свету ни в чем не повинных людей. Так дальше продолжаться не может. Я с тобой больше не могу.

— Игорь... — Света пошла красными пятнами, ее голос дрогнул.

— Я не выгоняю тебя из бункера, — жестко оборвал он. — Но и жить с тобой больше не буду. Чтобы до вечера твоих вещей в моей комнате не было. Переезжаешь в общую женскую спальню.

Он развернулся и ушел. Света тогда смотрела на Машу так, словно собиралась разорвать ее зубами. И с тех пор блондинка винила себя в их разрыве, стараясь вообще не попадаться Игорю на глаза.

А что до меня... Я оказалась отличным сталкером. Сидеть в бункере и вязать носки — это не мое. Я напросилась в группу добытчиков. Физически я, конечно, уступала мужикам, но зато могла пролезть в любую узкую щель: в вентиляционные шахты магазинов, в полуобвалившиеся проемы складов, куда здоровенные мужики просто не помещались.

Саша тоже ходил на вылазки. Но Игорь, как умный командир, сразу развел нас по разным группам. «Вы будете друг на друга пялиться, а не за периметром следить», — буркнул он тогда, и я мысленно сказала ему огромное спасибо.

Потому что, если честно, я избегала Сашу точно так же, как Маша — Игоря. Мы перекидывались короткими фразами за ужином, но ни разу не оставались наедине. Я просто не была готова говорить. Тот майский день, кольцо в его кармане, мои месяцы ненависти и осознание того, что я всё это время ошибалась... Это был слишком сложный клубок, чтобы распутать его между вылазками и стиркой. Мне нужно было время.

Но время играло против нас.

Октябрь в этом году выдался на удивление теплым, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. За последние три дня температура на поверхности резко упала. Свинцовое небо стало тяжелым, низким, по утрам руины покрывались плотным слоем инея, а ветер начал завывать так, что пробирал до костей. Мы выкручивались многослойностью: на вылазки я натягивала под свою верную кожанку два толстых свитера, найденных в разграбленном торговом центре. Осенние холода мы так еще могли пережить, но настоящую зиму — без шансов.

Вечером десятого дня Игорь созвал совет. В просторном помещении бывшей генераторной собрались все, кто ходил на вылазки: десяток хмурых, усталых мужчин, я и Саша.

Игорь сидел во главе составленных ящиков, освещенный тусклым светом диодной лампочки, запитанной от притащенного с улицы автомобильного аккумулятора. Лидер выглядел измотанным.

— Зима близко, — начал он без предисловий, и его голос эхом разнесся по комнате. — Температура падает. Мы выгребли почти все консервы и теплые вещи в радиусе пяти километров. Дальше идти опасно: там территории Лысого и других мародеров, да и мутантов стало больше. Они сбиваются в стаи из-за холодов.

Повисла мрачная тишина. Все понимали, к чему он клонит.

— С тридцать первого июля прошло почти три месяца, — продолжил Игорь, глядя на нас. — И за это время — ни одного спасательного вертолета. Ни одной колонны военных. Ни-че-го. Сирены выли, значит, государство знало о ракетном ударе. Но почему никто не пришел?

— Может, спасать уже некого? — глухо отозвался Костя, сжимая в огромных руках кружку с кипятком. — Может, весь мир в труху?

— Или границы взрыва не такие, как мы думаем, — подал голос Саша. Он сидел напротив меня, бледный, сосредоточенный. — Мы не знаем масштабов поражения. Возможно, наш город оказался в эпицентре, и нас просто списали со счетов, считая мертвой зоной. Решили, что тут никто не выжил.

— И что ты предлагаешь? — спросил Макс, нервно теребя щетину. — Запереться тут и ждать весны? У нас дров на обогрев всего бункера не хватит. Вымерзнем, как мамонты.

Загудели голоса. Кто-то предлагал начать рыть тоннели глубже, кто-то — атаковать банду Лысого и забрать их провизию, чтобы хватило до тепла. Я молчала, переводя взгляд с одного лица на другое, чувствуя, как ледяной ужас ползет по спине. Зима нас убьет. Это факт.

Игорь поднял руку, призывая к тишине.

— Если гора не идет к Магомеду, — твердо сказал лидер, — значит, Магомед пойдет к горе. Мы не выживем здесь зимой. Нам нужно знать, что происходит за пределами города.

Он обвел нас тяжелым взглядом.

— Мы организуем экспедицию. Группа пойдет на прорыв, чтобы найти границы взрыва и цивилизацию. Если Большой мир жив, мы должны дойти до военных и привести помощь к бункеру. Доказать

— Это самоубийство, Игорь, — покачал головой один из разведчиков. — Идти пешком по пустошам хрен знает сколько километров?

— А сидеть здесь и ждать, пока закончится тушенка и замерзнут дети — это не самоубийство? — парировал Игорь. — Мы оставим здесь женщин, стариков, детей и одну группу разведчиков для охраны и поиска еды в ближайшем радиусе. Остальные, самые выносливые, пойдут к границе.

Все замолчали, осознавая масштаб задуманного. Это был билет в один конец. Шанс спасти всех, рискуя всем.

— Решать будем завтра, — закончил совет Игорь, поднимаясь. — На свежую голову. На утро назначаю жеребьевку. Справедливую. Завтра мы узнаем, кто останется защищать бункер, а кто пойдет искать новый мир.

Я вышла из генераторной, чувствуя, как мелко дрожат руки. Завтрашний день должен был изменить всё.

Глава 21

Утро следующего дня встретило бункер шумом, как в растревоженном улье. Казалось, за ночь никто так и не сомкнул глаз. Воздух был густым от напряжения, шепотков и витающего под бетонными сводами страха.

Я шла по коридору к главной зоне, где уже поставили большой стол для жеребьевки, и то и дело выхватывала из толпы обрывки самых безумных фраз. Стресс заставлял людей верить во что угодно.

—...а я тебе говорю, мой свояк на радиовышке работал! Он слышал, как передавали, что эти крысы-мутанты растворяются, если на них святой водой побрызгать! — жарко вещала какая-то тучная женщина своей соседке.

— Какая вода, Петровна?! — шипел в ответ щуплый старичок. — Тут под землю копать надо! До самого Китая! Говорят, до них ракеты не долетели!

— Да никуда мы не дойдем! Высунемся, а там инопланетяне нас тепленькими возьмут! Я по РЕН-ТВ еще в том году передачу видела...

Я лишь мысленно закатила глаза, поправляя ремень рюкзака. Инопланетяне. Святая вода. Господи, верните мне мои проблемы с горящими дедлайнами и недовольным начальством, я всё прощу!

В центре зала, опираясь руками о стол, стоял Игорь. Перед ним лежала старая, потертая шапка-ушанка. Гудение голосов стихло, как только он поднял руку.

— Внимание! — его голос, усиленный эхом бункера, прозвучал твердо и уверенно. Лидер общины обвел взглядом каждого из нас. — Я знаю, что вам страшно. Я знаю, что за этими стенами — ад. Но мы не для того выжили в день Судного дня, чтобы просто замерзнуть в бетонной коробке, когда закончатся дрова и тушенка. Мы живы, потому что умеем бороться. И сегодня мы сделаем шаг ради нашего будущего.

Люди затаили дыхание. В его словах было столько непоколебимой веры в успех, что даже у меня внутри шевельнулась робкая, давно забытая надежда.

— В этой шапке двенадцать свернутых бумажек для наших бойцов, — продолжил Игорь. — Никаких имен, никаких подтасовок. Всё решит жребий. Те, кто вытянет цифру «ноль» — вас будет четверо. Вы остаетесь здесь. Вы — опора нашей общины, ее кормильцы и защитники. Вы отвечаете за сохранность бункера и людей в нем. Те, кто вытянет цифру «один», идут на запад. Группа с цифрой «два» — на восток. Ваша задача — найти границы взрыва, выйти к уцелевшим людям и найти помощь. Найти Большую землю. Подходите по одному.

Мужики нестройной линией потянулись к столу. Я встала в очередь следом за Сашей.

— Восемь смертников, — услышала я едва различимый, дрожащий шепот кого-то из толпы, провожающей нас взглядами.

Смертников? Я криво усмехнулась своим мыслям. Это еще с какой стороны посмотреть. Да, на поверхности холод, радиационная пыль и твари, от которых стынет кровь. Но там — движение. А движение — это жизнь. Остаться здесь, запертыми под землей, слушать, как капает вода, и день за днем наблюдать, как пустеют полки с провизией... Вот это настоящая смерть. Медленная, мучительная, удушающая. Уж лучше я сдохну в бою с кочергой наперевес, чем от цинги и обморожения.

Очередь двигалась быстро. Я сунула руку в шапку, нащупала плотно сложенный бумажный квадратик и развернула его.

Цифра «1».

Запад. Что ж, прощай, родной город.

Игорь, который тянул жребий последним, громко объявил результаты. Судьба, как всегда, оказалась той еще насмешницей с извращенным чувством юмора.

В группу номер один попал сам Игорь. Я. Бородатый здоровяк Костя — тот самый любитель поболтать под прицелом, который сейчас деловито проверял затвор своего ружья. И... Саша. Конечно же, Саша. Сколько бы я ни бегала от него по коридорам эти десять дней, прячась за спинами других людей, от судьбы не уйдешь. Придется топать с ним в неизвестность бок о бок.

— Макс, — Игорь повернулся к своему заместителю, который с явным облегчением демонстрировал бумажку с цифрой «0». — Ты остаешься за старшего. Головой отвечаешь за каждого человека здесь.

Макс серьезно кивнул.

— Выходим через три часа, — скомандовал Игорь, обращаясь к обеим экспедиционным группам. — Собрать самое необходимое. Лишний вес нас убьет быстрее мутантов.

Сборы в нашей с Машей комнатушке проходили в гнетущей тишине.

Я методично укладывала в рюкзак бинты, запасные носки и свою драгоценную банку кофе. Затем перешла к стратегически важному грузу — банкам с тушенкой для Мурзика. Кот сидел на краю кровати и благосклонно наблюдал, как я пакую его провиант. Оставлять его здесь я не собиралась ни при каких условиях. Это мой кот. К тому же, в пустошах мутант с костяными лезвиями — это лучший телохранитель. Банда Лысого боялась таких котиков до дрожи в коленках, так что Мурзик шел с нами.

— Так, шерстяной, — сказала я, застегивая молнию рюкзака. — Твоя задача в походе — жрать мародеров и не путаться под ногами. Справишься?

Мурзик коротко мяукнул, явно соглашаясь на условия контракта.

Я обернулась. Комната была пуста. Маши на кровати не было.

Тревога кольнула где-то под ребрами. Я не видела ее с самой жеребьевки. Куда она могла деться? В бункере полным ходом шли сборы, все прощались с уходящими, обнимались, плакали...

Я выскочила в коридор. Пробежала мимо кухни, заглянула в прачечную. Пусто. И только когда я свернула в самый темный, нежилой закуток возле старой вентиляционной шахты, я услышала тихие, сдавленные всхлипы.

Маша сидела на перевернутом ящике, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону, безостановочно плача.

— Ты чего тут сырость разводишь? — я подошла ближе, присаживаясь рядом. — Холодно же, простудишься.

Она подняла на меня красные, опухшие от слез глаза.

— Надя... ты уйдешь. Игорь уйдет. Вы даже Мурзика забираете. А я... мне здесь не жить.

Я тяжело вздохнула. Я это понимала. Света только и ждет, когда за нами закроется дверь, чтобы превратить жизнь блондинки в персональный филиал ада. Но и брать с собой такой

— Маш, послушай, — я мягко взяла ее за ледяные руки. — Наверху сейчас не просто плохо. Там смертельно опасно. Ты замерзнешь на второй день. Ты не умеешь драться. Это не прогулка по парку, это марш-бросок на выживание. Ты просто не выдержишь.

— А здесь я выдержу?! — вдруг с отчаянием выкрикнула она, и в ее голосе прорвалась такая истерика, что я вздрогнула. — Света меня уничтожит! Она уже всем рассказывает, что это из-за меня Игорь уходит на смерть! Если я останусь здесь — я умру от страха и издевательств. А там... там у меня хотя бы есть шанс бороться! Я не хочу быть балластом, Надя! Я хочу пойти с вами!

— Это исключено.

Голос Игоря раздался из темноты коридора неожиданно. Он шагнул в тусклый свет лампы, мрачный, уже полностью экипированный, с походным рюкзаком за плечами.

Маша сжалась, опуская глаза.

— Игорь, я... — начала она, но он перебил ее, подходя вплотную.

— Маша, Надя права. Это не обсуждается. Ты остаешься. Я приказал Максу глаз с тебя не спускать. Он головой за тебя отвечает. Света к тебе и на пушечный выстрел не подойдет, я это гарантирую. В бункере тепло, есть еда и безопасность. Я не позволю тебе рисковать жизнью ради...

Его правильные, железные доводы лидера сломались в ту же секунду.

Маша вдруг вскочила с ящика. Вся ее кротость и робость испарились. Она бросилась к Игорю, с силой вцепилась тонкими пальцами в ворот его штормовки и, уткнувшись заплаканным лицом прямо ему в грудь, зарыдала в голос.

— Не оставляй меня... — прошептала она так отчаянно, что у меня перехватило дыхание. — Пожалуйста. Я не смогу здесь без тебя. Я сойду с ума. Я пойду за тобой куда угодно, буду нести рюкзаки, буду дежурить ночью... только не бросай меня с ними!

Игорь замер. Его руки на мгновение зависли в воздухе, словно он боролся с самим собой, со своей логикой и ответственностью командира. А потом он сдался. С тяжелым, хриплым выдохом он обхватил Машу, прижимая ее к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Он зарылся лицом в ее светлые волосы, закрыв глаза.

Я тихонько, на цыпочках, отступила в тень и пошла по коридору. В такие моменты зрители не нужны.

Через час мы стояли у гермодвери.

Группа 1 теперь состояла из пяти человек и одного боевого мутанта. Маша, укутанная в две куртки и замотанная шарфом по самые глаза, стояла рядом с Игорем, крепко сжимая лямки своего небольшого рюкзачка. Саша переглянулся со мной, но промолчал. Костя лишь философски пожал плечами, проверяя патроны.

— Берегите себя, — Макс крепко пожал руку Игорю. — Возвращайтесь. Мы будем ждать.

— Держите оборону, — кивнул Игорь.

Тяжелые засовы с лязгом поехали в пазы. Дверь со скрипом начала открываться, впуская в душный бункер порцию обжигающе ледяного, пахнущего гарью уличного воздуха.

Мы шагнули за порог.

В тот самый момент, когда я последней переступала через высокую металлическую раму, я вдруг почувствовала между лопаток физический, почти осязаемый жар. Инстинкты взвыли.

Я обернулась, скользнув взглядом по толпе провожающих.

И встретилась глазами со Светой.

Она стояла чуть поодаль от всех. Ее лицо напоминало посмертную маску — белое, заострившееся, с плотно сжатыми челюстями. Но ее глаза... В них не было просто злости или ревности. В них плескалась чистая, концентрированная, ядовитая ненависть. Это был взгляд человека, который прямо сейчас мысленно перерезал мне горло. Взгляд, обещающий, что если я когда-нибудь вернусь, живой она меня отсюда не выпустит.

По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с октябрьским ветром.

Я отвернулась и шагнула в пустошь. Дверь бункера с глухим ударом закрылась за нашими спинами.

Пути назад больше не было.

Глава 22

Мы шли на запад уже три дня.

Дни слились в одну бесконечную, выматывающую петлю: серые руины, колючий ветер, брошенные остовы машин и хруст бетонного крошева под ногами. Мы выжимали из светового дня максимум, шагая до тех пор, пока ноги не начинали гудеть от усталости. И, что удивительно, никто не жаловался. Ни единого стона. Даже Маша, закутанная в сто слоев одежды, молча переставляла ноги, стараясь не отсвечивать и не тормозить группу.

Ночи были худшей частью суток. Мы прятались в уцелевших подвалах, жмясь друг к другу ради тепла. Холод пробирал до костей.

И если бы не Мурзик, возможно, до четвертого дня мы бы не дожили.

На вторую ночь мы заночевали в сыром, пропахшем плесенью цоколе какой-то аптеки. Мужики уснули первыми, а я дежурила. И тут из темноты полезли они. Крысы. Целая стая мутировавших тварей, привлеченных запахом живой плоти. Я только успела вскинуть кочергу, как Мурзик сорвался с места. В ту ночь он показал, почему банда Лысого обходила его стороной. Мой пушистый пирожочек превратился в машину для шинковки мяса. Визг, скрежет костяных лезвий, летящая во все стороны шерсть — и через минуту пол подвала был усеян тушками, а выжившие крысы с позорным писком ретировались.

Утром Костя, впечатленный до глубины души, лично отдал коту половину своего пайка тушенки, а Игорь уважительно пожал мне руку: «Беру свои слова назад. Твой зверь стоит десятерых охранников».

Но холод и крысы были не единственной моей проблемой.

Саша.

Он постоянно был рядом. Старался идти вплотную, подавал руку на завалах, предлагал нести мой рюкзак. И постоянно пытался заговорить. Начинал издалека, а потом плавно сводил тему к нам. К тому, что было до взрыва.

Но я была не готова. Стоило ему сказать: «Надь, а помнишь...», как я тут же вскидывала кочергу и громко заявляла: «О, смотрите, аптека! Надо бы проверить на бинты!». Или: «Ветер меняется, нам нужно ускорить шаг».

Я видела, как после каждой моей такой отговорки его плечи опускались, а взгляд темнел. Я ранила его. Раз за разом. Но ничего не могла с собой поделать — внутри меня всё сжималось от трусливой паники.

К исходу четвертого дня судьба, видимо, решила сжалиться над нашими стертыми ногами. Мы наткнулись на дом.

Это было чудо. Огромный, двухэтажный особняк из красного немецкого кирпича. Видимо, толстенные стены и качественный конструктив приняли на себя ударную волну, сберегши дом от полного разрушения. Выбитые окна, снесенная крыша, но первый этаж был цел.

Мы залезли внутрь через окно, забаррикадировали проходы уцелевшей мебелью и решили: ночуем здесь.

Вечером, сидя в просторной, почти целой гостиной у небольшого костерка, разведенного прямо в камине,

Разговор завязался сам собой. О будущем.

— Когда мы дойдем до конца этой мертвой зоны и найдем Большую землю, — мечтательно басил Костя, подкидывая ветку в огонь, — я первым делом найду пиво. Ледяное. И удочку. Буду сидеть на нормальном, зеленом берегу среди людей и рыбачить. И собаку заведу. Большую такую, пушистую.

— А я посажу сад, — тихо сказала Маша, глядя на пламя. — Хочу снова увидеть, как растут зеленые листья. Хочу есть свежие яблоки, а не консервированную фасоль.

— Я просто хочу принять горячий душ, — усмехнулся Игорь. — И чтобы вода лилась не из канистры, а из крана. И спать на кровати, не ожидая, что ночью потолок обвалится. А потом... будем отстраивать всё заново.

Очередь дошла до Саши. Он сидел напротив меня, крутя в руках металлическую кружку.

— А ты, Саш? — спросил Игорь.

Саша поднял глаза. Посмотрел прямо на меня. Пристально. Глубоко.

— А я сделаю то, что собирался сделать еще пять месяцев назад, — его голос прозвучал ровно, но в тишине комнаты эти слова ударили, как гром. — Я женюсь.

Воздух в гостиной можно было резать ножом. Маша испуганно округлила глаза, Игорь кашлянул, а я почувствовала, как щеки обжигает огнем.

— Так, всё! — я резко вскочила на ноги, едва не опрокинув свой рюкзак. — Хватит сказки рассказывать! Поздно уже. Нам завтра рано выходить, нужно выспаться. Дежурим по два часа, Костя — первый. Всем спать!

Я отвернулась, так и не рассказав о своих планах, и быстро юркнула в свой спальник, повернувшись ко всем спиной.

Ночью я почти не спала.

Слова Саши крутились в голове навязчивой пластинкой. Я ворочалась, вздыхала, слушала храп Кости и понимала, что до утра не дотяну. Светало.

Я тихо выбралась из спальника, взяла фонарик и кочергу. Надо обследовать дом. Наши пайки таяли на глазах, а лишняя банка тушенки или макарон сейчас была бы ценнее золота.

Я прошла кухню, заглянула в пустую кладовую и двинулась по узкому коридору вглубь дома. В самом конце обнаружилась неприметная, обитая металлом дверь. Закрыта не была. Я толкнула ее, и в нос ударил резкий запах машинного масла, резины и застоявшегося воздуха.

Это был гараж. Пристроенный прямо к дому.

Я щелкнула фонариком, скользнув лучом по стенам, и замерла, не веря своим глазам.

Посреди гаража стояла машина. И не просто машина, а целехонькая, блестящая, вишневая «Мазда». Настоящая конфетка! Видимо, капитальные кирпичные стены гаража защитили ее от взрыва и радиационной пыли. Она выглядела так, будто сошла с конвейера только вчера.

Не дыша, я подошла ближе. Дернула ручку двери. Открыто!

Я плюхнулась на кожаное водительское сиденье. Боже, как же мягко... Мой взгляд скользнул по рулевой колонке, и сердце остановилось.

Ключи. Они торчали в замке зажигания. Видимо, хозяева в панике бросили всё, или просто не вынимали их, закрывая гараж изнутри.

Дрожащими пальцами я повернула ключ. Панель приборов вспыхнула россыпью лампочек. Я затаила дыхание и повернула ключ до конца.

Мотор чихнул, зарычал и вдруг завелся, заурчав ровно, мощно, как песня. Машина словно только и ждала, когда в нее вдохнут жизнь.

— Да ладно... — прошептала я, смеясь от нахлынувшего восторга. Мы на колесах! Мы больше не будем стирать ноги в кровь!

Но счастье длилось недолго. Мой взгляд упал на датчик топлива. Половина бака. Всего половина.

Ладно. Если ехать экономно, не включать обогрев и не гнать, мы сможем проделать приличное расстояние. Это уже огромный шаг вперед.

Я заглушила мотор, чтобы не тратить драгоценный бензин, и распахнула дверь, собираясь бежать к ребятам с потрясающей новостью.

Но не успела я сделать и шага, как чьи-то руки легли мне на плечи, с силой толкнув обратно. Я впечаталась спиной в дверцу «Мазды».

Передо мной стоял Саша.

Его лицо было напряженным, скулы сводило от злости, а глаза горели таким упрямством, что я невольно сглотнула.

— Сколько? — хрипло спросил он, опираясь руками о крышу машины по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку. — Сколько ты еще будешь от меня бегать, Надя? Вчера у костра, сегодня, эти три дня... Я устал. Мы взрослые люди, а ты ведешь себя так, будто мы школьники, поссорившиеся на перемене!

Я попыталась вывернуться.

— Саш, пусти... Я нашла машину, нам надо...

— К черту машину! — рявкнул он, наклоняясь ближе. — Хватит прикрываться консервами, крысами и машинами! Поговори со мной!

Я замерла. Внутри словно лопнула туго натянутая струна. Я устала. Боже, как же я устала нести этот груз одна.

— Хорошо, — мой голос дрогнул, и я опустила глаза. — Хорошо. Ты хочешь правды? Да, я была дурой. Полной идиоткой. В тот майский день... я должна была выслушать тебя. Должна была дать тебе шанс объяснить, кто такая Маша и почему она плачет у тебя на груди. Но я не стала. Я поверила своим глазам, а не человеку, с которым собиралась прожить жизнь.

Саша тяжело выдохнул, его плечи немного расслабились.

— Надь... мы можем всё исправить. Сейчас.

— Нет, не можем! — я резко вскинула голову, и по щекам покатились непрошеные, горячие слезы. — Ты не понимаешь, Саш! Прошлое уже не вернешь. Та ситуация показала мне самую страшную вещь: у меня нет к тебе базового доверия. Я не доверяю своим глазам, я не доверяю тебе. А если нет доверия — значит, нет и любви. Я предала нас тогда. Сама. Своей гордыней.

— Что за бред ты несешь?! — он сжал кулаки, борясь с желанием встряхнуть меня за плечи.

— Это не бред! Я чувствую себя такой виноватой перед тобой, что не могу смотреть тебе в глаза! — выкрикнула я, всхлипывая. — Я не могу простить себя за то, что ушла. И я не знаю, как нам строить отношения на этих руинах. Тебе будет лучше без меня, Саш. Правда. Найди ту, которая не сбежит при первой же проблеме.

Саша смотрел на меня так, будто я ударила его ножом. А потом его лицо исказилось от ярости.

— Почему ты снова решаешь за меня?! — прорычал он, ударив кулаком по крыше машины так, что металл жалобно звякнул. — Какого черта ты вбила себе в голову, что мне будет лучше без тебя?! Ты спросила, чего хочу я?!

Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Еще секунда — и этот накал эмоций взорвался бы, сметая всё на своем пути.

Скрипнула дверь гаража.

— Эй, народ! Что за шум, а драки нет? — бодро раздался голос Игоря из

Фонарик замер.

— Матерь божья... — благоговейно, почти шепотом выдохнул лидер общины.

Он шагнул вперед, полностью игнорируя то, что прервал самую драматичную сцену в нашей жизни. Игорь подошел к машине, медленно, словно боясь ее спугнуть, и с восхищением провел рукой по пыльному, но красному капоту.

— Это же... это же трешка. В идеальном состоянии... — его голос дрожал от экстаза автомеханика, нашедшего Святой Грааль. — Ключи есть?!

Саша медленно опустил руки, отстраняясь от меня. Его челюсти всё еще были плотно сжаты.

— В замке, — глухо ответила я. — Бензина полбака. Заводится с пол-оборота.

Я посмотрела на Сашу. В его глазах было столько боли и невысказанных слов, что мне захотелось взвыть. Но момент был упущен.

Обогнув Игоря, который уже по-хозяйски уселся на водительское сиденье и любовно поглаживал руль, я молча вышла из гаража, чувствуя, как внутри всё разрывается на куски.

Глава 23

Вишневая «Мазда» мягко глотала неровности разбитого асфальта, лавируя между брошенными машинами и бетонными блоками. Мы ехали. После нескольких дней стирания ног в кровь это казалось величайшей роскошью, доступной человечеству.

Игорь уверенно крутил баранку, вглядываясь в серые пейзажи. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, по-барски раскинулся Костя, придерживая на коленях свое неизменное ружье. А сзади... сзади царила своя атмосфера.

Мы сидели втроем. Слева у окна — Саша, справа — я. А между нами, выполняя роль живой демилитаризованной зоны, сидела Маша. Наверное, это выглядело комично, но после вчерашнего взрыва в гараже сидеть рядом с Сашей я просто физически не могла. Воздух между нами всё еще искрил, и Маша, кажется, это прекрасно чувствовала, стараясь вжаться в сиденье и дышать через раз.

Печка в машине была выключена ради экономии бензина, а окна чуть приоткрыты, чтобы не потели стекла, но холодно не было. Пятеро взрослых людей и один упитанный кот-мутант, сопящий у Маши на коленях, отлично согревали салон своим дыханием.

Напряжение первых минут пути постепенно спало, и завязалась непринужденная беседа.

— Эх, не хватает только ветерка в волосах и музона на всю катушку! — хохотнул Костя, оборачиваясь к нам. — А то едем как на похоронах!

— Ну так запевай, маэстро, — хмыкнул Игорь, не отрывая взгляда от дороги.

Костю долго уговаривать не пришлось. Он откашлялся и неожиданно приятным, густым басом затянул:

— Ой, мороз, мороз! Не морооозь меня!..

Саша усмехнулся и вдруг подхватил. Маша робко добавила свой тоненький голосок, Игорь начал отстукивать ритм по рулю. Через минуту мы горланили уже все вместе. Музыкальной гармонией там и не пахло, зато как это разряжало обстановку! Мы смеялись, фальшивили, перебивали друг друга, забыв на мгновение, что вокруг мертвый мир.

И тут меня словно током ударило. Я резко перестала петь, уставившись на переднюю панель.

— Народ! — крикнула я, перекрывая нестройный хор. — Хватит горланить!

Все удивленно замолчали.

— Чего ты, Надь? — не понял Костя. — Тебе не нравится, как мы поем? Да я в караоке, между прочим, всегда сто баллов выбивал!

— Да при чем тут песни?! — меня аж затрясло от возбуждения. — Товарищи! Мы тупни! У нас машина в идеальном состоянии! А в ней — магнитола! Радио!!! Включайте радио! Если мир жив — мы же сейчас это узнаем!

В машине повисла звенящая тишина.

— Точно! Надька! Вот ты голова! — выдохнул Игорь и резко ударил по тормозам.

Машина остановилась посреди пустой улицы. Игорь протянул трясущуюся руку к панели и нажал кнопку включения. Дисплей мигнул.

Ш-ш-ш-ш-ш...

Салон заполнило ровное, бездушное шипение белого шума. Игорь покрутил ручку настройки. Одно шипение сменялось другим. Минута, две, три... Глаза ребят потускнели. Маша судорожно сглотнула, прижимая к себе проснувшегося Мурзика.

— Походу, мира больше нет, — тяжело уронил Костя, опуская голову. — Всё. Приехали.

Разочарование было таким горьким, что у меня защипало в носу.

И тут Игорь крутнул колесико еще раз, уводя частоту в самый конец диапазона.

Сквозь треск помех вдруг пробился знакомый до боли, бодрый джингл: «Русское радио! Всё будет хорошо! А сейчас — новости на Русском!»

В машине началось невообразимое. Маша взвизгнула и захлопала в ладоши, Костя радостно заорал, стукнув кулаком по бардачку. Я рассмеялась в голос, чувствуя, как по щекам текут слезы облегчения. Даже Саша не выдержал, широко и счастливо улыбнувшись. Мир жив! Жив!

— Тсс! Тихо всем! — рявкнул Игорь, прибавляя громкость. Мы замерли, боясь даже дышать.

Голос диктора, поставленный, серьезный, заполнил салон:

—...Сегодня, 31 октября, когда в Европе по традиции празднуют Хэллоуин, мы в России оплакиваем погибших 31 июля. Ровно три месяца назад ядерный удар унес жизни десятков тысяч людей. Территория на десятки километров вокруг превратилась в радиоактивную пыль и руины. В настоящий момент эта зона полностью перекрыта силами химической и радиационной защиты, постоянно измеряется уровень заражения. Считается, что после удара такой колоссальной силы уцелевших в эпицентре не осталось, поэтому спасательные работы не инициировались. Даже спустя три месяца находиться в этой зоне категорически запрещено...

Диктор замолчал буквально на мгновение. У меня внутри всё похолодело.

— Мы приносим глубочайшие соболезнования всем, кто три месяца назад потерял своих родных и близких. Имена погибших навсегда останутся в памяти каждого россиянина.

Из динамиков торжественно и скорбно полились звуки гимна России.

Игорь медленно протянул руку и выключил магнитолу. Гимн оборвался. Тишина, наступившая после него, казалась тяжелее могильной плиты.

Игорь смотрел прямо перед собой, крепко сжимая руль.

— Они нас не ищут, — хрипло произнес он мысль, которая невысказанной звенела в воздухе. — И даже не пытались. Просто решили, что после такого взрыва выжить невозможно. Мы для всех мертвы.

Саша откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Маша тихонько всхлипнула. Нас просто вычеркнули. Три месяца мы ждали помощи, надеялись, что к нам пробиваются спасатели, а нас просто огородили забором.

— Он сказал, что десятки километров, — мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая оцепенение. — Десятки, а не сотни и не тысячи. И зона перекрыта. Нам нельзя впустую тратить бензин. Ногами мы до периметра не дойдем. Поехали, пока можем ехать.

Игорь молча кивнул, перевел селектор коробки передач, и машина тронулась с места.

Дальше мы ехали в абсолютной тишине. Каждый переваривал услышанное. Петь, шутить и балагурить больше не хотелось никому.

Вечером мы остановились на привал. Это были руины, похожие на бывшую пятиэтажку. Стены частично обвалились, но в угловой квартире на первом этаже было достаточно безопасно, чтобы развести небольшой костер.

Сидя у огня, мы, наконец, начали обсуждать услышанное.

— Обидно, конечно, — вздохнул Костя, глядя на пляшущие

— Зато теперь мы знаем главное, — Саша подался вперед. — Мир жив. Это не глобальный конец света. Там, за этой границей — нормальная жизнь. Радио, новости, люди. Нам просто нужно дойти до этого кордона.

— И привести помощь остальным, — твердо добавил Игорь. — Макс и ребята ждут в бункере. Раз спасатели не идут к нам, значит, мы сами придем к ним и заставим их вытащить наших людей.

Эта мысль мгновенно изменила атмосферу. Да, нас похоронили, это больно. Но мы живы, и теперь у нас была четкая, осязаемая цель — дойти до границы. И на этой позитивной ноте все разошлись спать.

Я проснулась, когда за окном еще только начинало сереть.

«Это уже входит в привычку», — подумала я про свою раннюю побудку второй день подряд.

Вокруг стояла тишина, прерываемая только ровным дыханием ребят. Мурзик спал, свернувшись огромным пушистым клубком, в обнимку с Машей. Он так забавно закинул на нее лапу, что я невольно улыбнулась. Будить кота я не стала. Осторожно, стараясь никого не разбудить, я выбралась из спальника и пошла на улицу проветриться.

Воздух был прохладным. Абсолютная, звенящая тишина обволакивала со всех сторон. Я сделала глубокий вдох, прикрыв глаза...

И тут...

Резкий удар по затылку бросил меня вперед.

Темнота.

Глава 24

Я выплывала из спасительной темноты мучительно медленно. Сознание возвращалось урывками, словно кто-то переключал каналы на сломанном телевизоре. То я чувствовала ледяной холод бетона под щекой, то снова проваливалась в липкое забытье. Сквозь эту вязкую пелену до меня доносились голоса. Мужские, грубые, незнакомые. И один женский. До тошноты знакомый, но воспаленный мозг отказывался сопоставлять звук с образом. Стоило мне попытаться сосредоточиться, как затылок взрывался такой пульсирующей болью, что я снова теряла сознание.

Очередное пробуждение оказалось более ясным. Боль немного притупилась, уступив место тупой тяжести.

—...ты, баклан, походу девахе череп проломил! — донесся до меня раздраженный мужской бас. — Сутки вон валяется. Мы из-за нее никуда не движемся!

Сутки?! Сердце испуганно екнуло. Я в отключке уже целый день?! Господи, что там с ребятами? Что с Сашей? Он вообще понял, что на меня напали, или решил, что я снова струсила и сбежала под покровом ночи? Пожалуйста, пусть они найдут следы борьбы...

Я осторожно, сквозь узкую щелочку приоткрыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу. В тусклом свете грязной лампочки я разглядела двух курящих мужчин. Они стояли ко мне спиной и собачились, совершенно не обращая на меня внимания. И тут один из них повернулся в профиль. По спине пробежал мороз. Я узнала его. Этот шрам через бровь и сломанный нос... Это был один из тех ублюдков банды Лысого, которых мы встретили в офисном центре Саши.

Я поспешно захлопнула глаза, стараясь дышать ровно. Паника подкатывала к горлу, но я заставила себя успокоиться. Так, Надя, без истерик. Война план покажет. Пока не будем подавать виду, что я очухалась. Я мысленно начала диагностировать свое тело на предмет повреждений. Голова раскалывалась, во рту пересохло, но руки и ноги вроде целы. Вот только... я попыталась пошевелить запястьями и почувствовала, как грубая веревка впивается в кожу. Лодыжки тоже были стянуты. Связана.

Черт. Что делать? Нужно послушать и понять, что им от меня надо.

И в этот момент скрипнула дверь, и я услышала женский голос. Тот самый, который не могла узнать в бреду. Потому что его просто не могло здесь быть!

— Ну, ко-о-отик... — капризно, с приторной сладостью протянула Света. — Ты же обещал подарить мне всё, что я захочу! Хочу эту сучку! И что, что она без сознания? Можно я ее хотя бы пну?

У меня внутри всё заледенело. Света. Эта серая мышь не просто ушла из бункера. Она переметнулась к мародерам.

— Остынь, малышка, — раздался хриплый, властный голос. Лысый. Я бы узнала эту интонацию из тысячи. — Получишь ты свою игрушку. Ты притащила мне деталь для генератора, и в постели ты оказалась той еще горячей штучкой. Я долги помню. Но сначала она мне нужна целой и говорящей.

— Зачем она тебе? — надула губы Света (я прямо живо представила ее вечно кислое лицо). — Прирежь ее и дело с концом!

— Дура ты, — хмыкнул Лысый. — Мне нужно знать, куда поперся Игорь. Он не из тех, кто пойдет гулять по радиоактивным пустошам ради развлечения. У них есть план. И если этот план — привести сюда военных с Большой земли, мне это на хрен не уперлось!

Я затаила дыхание. Вот оно что.

— Пойми ты, — продолжал Лысый, расхаживая по комнате, его шаги гулко отдавались в моей больной голове. — Кем я был до Судного дня? Охранником в супермаркете. Стоял на кассе за копейки и шмонал бабок, ворующих сырки. Об меня ноги вытирали все кому не лень! А здесь? Здесь я — Бог. Я решаю, кому жить, а кому сдохнуть. И я не позволю какому-то Игорю или воякам прийти и разрушить мое королевство. Эта девка всё мне расскажет.

— А если она не заговорит? — хмыкнула Света.

— Заговорит. У меня еще никто не... Эй! — шаги резко прекратились. — Рябой, ты куда смотрел, олень?! У нее ресницы дрожат!

Черт. Мой организм меня предал.

Чьи-то грубые руки схватили меня за воротник куртки и рывком усадили, прислонив спиной к холодной бетонной стене. Комната перед глазами пошла кругом. Я с трудом сфокусировала взгляд.

Прямо передо мной на корточках сидел Лысый. Его глаза-буравчики не сулили ничего хорошего. А за его спиной, торжествующе улыбаясь, стояла Света. Ее мышиного цвета волосы растрепались, но сама она выглядела сытой, чистой и невероятно довольной собой. Предательница.

— С добрым утром, спящая красавица, — оскалился Лысый. — Долго же ты дрыхла. Ну что, пообщаемся?

Я упрямо сжала губы и посмотрела на него исподлобья.

— Куда идет Игорь? — Лысый подался вперед. — Откуда вы узнали, что за периметром есть люди? Говори, и, может быть, я убью тебя быстро.

Я молчала, чувствуя, как от злости внутри закипает адреналин.

— Оглохла, мразота? — Света шагнула из-за спины Лысого, ее лицо исказилось от ненависти. — Отвечай, когда с тобой разговаривают!

— А то что? — мой голос прозвучал хрипло, но язвительно. Я криво усмехнулась, глядя в ее близко посаженные колючие глазки. — Задушишь меня ворованным генератором? Как же дешево ты продалась, Света.

Лицо предательницы пошло красными пятнами. Она размахнулась и наотмашь ударила меня по лицу.

Пощечина была такой силы, что моя голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело. Щека мгновенно загорелась

— Заткнись! — завизжала Света. — Ты у меня еще кровью умоешься за всё!

Лысый одобрительно хохотнул, поднимаясь на ноги.

— Мне нравится ее темперамент, — он достал из-за пояса нож и лениво покрутил его в руках. — Значит так, героиня. Либо ты сейчас рассказываешь мне весь маршрут Игоря, либо я отдам тебя Свете прямо сейчас. И поверь, фантазия у этой девочки работает отлично. Начинай говорить. Три... Два...

Я судорожно сглотнула, лихорадочно соображая, как потянуть время.

И в этот момент с улицы раздался оглушительный грохот.

Бум!

Это был даже не выстрел — это был мощный хлопок, от которого задрожали стены. Следом за ним раздался истошный мужской крик и автоматная очередь.

— Какого хрена?! — рявкнул Лысый, мгновенно забыв про меня. Он бросился к окну. — Рябой, к двери! Стволы к бою!

Снаружи началась суматоха. Крики, топот, еще один выстрел. Лысый, грязно выругавшись, выскочил из комнаты, за ним метнулись его шестерки. Света в панике оглянулась на меня, ее лицо побледнело от страха. Не раздумывая ни секунды, она взвизгнула и бросилась вон из комнаты, хлопнув за собой тяжелой металлической дверью. Щелкнул наружный засов.

Я осталась сидеть на холодном полу, связанная, с горящей щекой, вслушиваясь в звуки боя на улице. Сердце колотилось как сумасшедшее. Кто это там?

Глава 25

От лица Саши.

Я проснулся от странного, липкого чувства тревоги, которое скреблось где-то под ребрами. Открыл глаза. В угловой квартире разрушенной пятиэтажки было прохладно, от нашего небольшого вечернего костерка остались лишь едва тлеющие угли. Я сел на матрасе, протирая лицо руками, и огляделся. Костя выводил раскатистые рулады, завернувшись в спальник с головой. Игорь спал, привалившись спиной к стене. Маша тихо сопела, а в обнимку с ней спал Мурзик. А вот спальник Нади был пуст.

Где она? Сердце неприятно кольнуло. Наверное, снова пошла исследовать территорию. Вот что за дурь у девки в голове? Три месяца одна выживала, привыкла всё тащить на своих плечах и никому не доверять. Я смотрел на её смятый спальник и чувствовал, как внутри закипает смесь злости и нежности. Моя Надя. Упрямая, колючая, гордая. Она возвела между нами такую железобетонную стену из своих обид, что пробиться через неё казалось невозможным заданием. Но я собирался пробиться. Потому что всё это время, пока мир катился в тартарары, пока я сидел в том чертовом офисе и слушал, как наверху воют сирены, я думал только о ней. Осознание того, что я могу больше никогда её не увидеть, стало для меня самым страшным кошмаром. И теперь, когда я её нашел, я не отступлюсь. Никакие её тараканы и защитные реакции меня не остановят.

Пока я обдумывал всё это, руки на автомате зашнуровали ботинки и накинули куртку. Надо пойти поискать её. Поговорим еще раз, без криков, спокойно.

Я тихо вышел из квартиры, прошел по заваленному обломками коридору первого этажа. Нади нигде не было. Тревога, которая до этого просто скреблась, теперь начала бить во все колокола. Я выскочил на улицу. Обошел завалы, вглядываясь в серые предрассветные сумерки... и замер.

На грязном асфальте лежал Надин складной ножик. «Зубочистка», как я его называл. Ножик был слишком мал и абсолютно бесполезен как оружие, но им было удобно открывать тушенку для кота, и она всегда носила его в кармане куртки.

В груди всё похолодело. Она бы никогда его не выронила просто так. Я схватил нож и рванул обратно, перепрыгивая через ступеньки и обломки.

— Подъем! — рявкнул я на всю комнату. — Вставайте, быстро!

Все заворочались. Спросонья ребята туго соображали, Игорь хмуро потянулся к ружью, Костя моргал, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. И лишь Мурзик понял всё мгновенно.

Кот метнулся ко мне и зубами вцепился в складной ножик в моей руке. Я от неожиданности разжал пальцы.

— С Надей беда! — в ужасе шепотом прошептала Маша. — Он чувствует, когда с вами что-то случается!

А кот тем временем обнюхивал ножик. Его хвост нервно дергался. Он заметался по комнате, водя носом по полу, затем снова вернулся к ножу. И вдруг рванул на выход, словно взял след.

— Стой! — крикнул я, бросаясь за ним. — Мы сейчас соберемся и все пойдем, ты нас проведешь!

И кот... словно понял. Он резко затормозил у самой двери, сел и выжидательно уставился на нас, нервно и хлестко отбивая ритм хвостом по полу.

Я повернулся к ребятам, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь:

— Игорь, я вас не прошу бросать миссию. На кону спасение вашего бункера. Но я сам пойду за Надей. Мурзик её точно найдет.

Костя тяжело поднялся с матраса, почесывая бороду.

— Пацан, выкрасть её втихую могли только отшибленные из банды Лысого, — басом произнес он. — У них тут где-то лежбище. Тебя там порешат одного. Так ты Надюхе не поможешь.

Костя перевел серьезный взгляд на своего командира.

— Игорь, вы с Машей поезжайте. Машина на ходу, бензин есть. А я помогу молодым. Потом двинемся за вами следом, встретимся уже в цивилизации.

Игорь нахмурился, оценивая ситуацию:

— Ты уверен, Костя?

— Уверен. Своих не бросаем.

Сборы заняли меньше минуты. Игорь с Машей быстро погрузились в вишневую «Мазду». Мотор тихо заурчал, и машина скрылась за поворотом. А мы с Костей, передернув затворы, пошли за Мурзиком.

Трехцветный мутант вел нас уверенно, словно по навигатору. Мы шли быстро, прячась по теням, но часы складывались в бесконечный, изматывающий день. Надя исчезла рано утром, а к вечеру мы всё еще шли по следу. Тревога сжирала меня изнутри: как они могли увести её так далеко?

Когда стемнело, Мурзик рвался идти дальше в ночь, злобно рыча на темноту, но Костя оказался дипломатом. Он открыл банку тушенки, и это убедило пушистого следопыта сделать привал в каком-то подвале до утра.

— Далеко её увели, — мрачно сказал я, сидя у тусклого фонарика. — Пешком они бы столько не прошли с сопротивляющейся девчонкой.

— И не шли, — басом ответил Костя, жуя сухарь. — Значит, отшибленные из банды Лысого тоже на колесах. Иначе мы бы их уже нагнали.

На следующее утро, едва рассвело, мы двинулись дальше.

— Слушай, Саня, — тихо спросил Костя по ходу движения, не отрывая взгляда от руин впереди. — А чего вы с девчонкой собачитесь постоянно? Видно же, что тянет друг к другу так, что искры летят.

Я горько усмехнулся и вкратце, в двух словах обрисовал ему нашу весеннюю драму. Про сюрприз, про Машу, про кольцо в кармане и Надину упертость.

Костя философски хмыкнул.

— Бабы, они такие.

За этой тихой беседой мы дошли до странного одноэтажного строения, похожего на бывшую шиномонтажку, которое на удивление твердо стояло на ногах. Мурзик припал к земле, тихо, злобно мыркнул и рванул в какую-то щель под заваленными воротами.

— Пришли! — Костя мгновенно преобразился. Его лицо стало жестким, собранным. — Занимаем позиции. Пора поздороваться с товарищами.

Он сунул руку в подсумок и вытащил невесть откуда взявшуюся гранату. Костя вырвал чеку и швырнул ее прямо к наружным дверям здания, где, видимо, прятались дозорные.

Мы залегли за бетонными блоками. Оглушительный хлопок сотряс стены, с улицы раздались крики. И дальше началась перестрелка. Мы планомерно, метр за метром приближались к зданию. Костя работал как машина, я прикрывал, отстреливаясь из своего ружья по мелькающим в проемах силуэтам.

И вдруг сквозь грохот выстрелов прорвался истошный женский вопль:

— Кирюша-а-а-а!!!

А следом мужской:

— Лысый! Да как так?!

Мы с Костей ворвались внутрь, держа оружие наготове, и замерли. Посреди пыльного, заваленного мусором помещения на полу сидела Света. Как полоумная, она баюкала на руках голову Лысого, в центре лба которого зияла аккуратная, смертельная дыра.

Трое оставшихся в живых мародеров побросали оружие и подняли руки, ошарашенно глядя на своего мертвого вожака. Мы же, наоборот, навели стволы прямо на них.

— Где Надя? — прорычал я так, что собственный голос показался мне чужим.

Один из бандитов молча дернул подбородком в сторону тяжелой железной двери в конце комнаты.

Я рванул туда. Открыл засов, толкнул дверь и замер на пороге.

Надя сидела на полу. Живая. На щеке горел красный след от удара, но в остальном она была цела. Вся в слезах, она крепко обнимала Мурзика, уткнувшись лицом в его шерсть. А рядом валялись толстые веревки, аккуратно и чисто разрезанные вдоль.

Кот-мутант своими лезвиями освободил хозяйку.

Я бросил ружье и кинулся к ней. Увидев меня, Надя ахнула, выпустила кота из объятий и вскочила на ноги. Она зарыдала в голос, вцепившись в мою куртку с такой силой, словно боялась упасть. Натерпелась, моя девочка. Мурзик тем временем деловито отошел в сторону, освобождая нам пространство.

Я обхватил её, прижимая к себе, зарываясь лицом в её волосы.

— Тише, тише, всё хорошо. Я здесь, я рядом, — шептал я, как в бреду, целуя её мокрое от слез лицо, виски, нос.

Она всхлипывала, цепляясь за мои плечи, и как-то незаметно, само собой, мои губы нашли её губы. И она не отстранилась. Истерика переросла в отчаянный, сумасшедший поцелуй. В нем был вкус соли, слез и такого невероятного, пронзительного облегчения, что у меня снесло крышу. Мы целовались так, будто вокруг не было никакого разрушенного мира.

— Кхм! — раздался громкий, тактичный кашель от дверей. Мы резко отстранились друг от друга. На пороге стоял Костя, деликатно глядя в потолок. — Голубки, нам бы идти дальше. Но надо что-то решать, что с бандой делать...

Надя вытерла слезы, наклонилась и подхватила Мурзика на руки. Я крепко взял её за свободную руку, и мы втроем вышли из комнаты в главный зал.

Света всё так же сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону над трупом Лысого. Но стоило ей увидеть Надю, как она вдруг замерла. Её лицо перекосило от безумной ярости. Она подорвалась с места и с визгом бросилась на неё.

— Это всё из-за тебя!!! Гадина!!! — орала она, брызгая слюной. Но добежать не успела. Один из бандитов Лысого легко перехватил её в полете, заломив руки за спину.

— Если бы ты не спасла эту белоручку — Игорь был бы со мной! Он всё так же любил бы меня! Ненавижу-у-у! Убью-ю-ю!!! — билась Света в руках мародера.

Костя закинул ружье на плечо и философски вздохнул:

— Мужики, мы вас трогать не будем, мы пришли за Надей. Её забираем и уходим. Но вот что с этой полоумной делать — не знаю...

Бандит, крепко державший вырывающуюся Свету, сально ухмыльнулся:

— Не переживай, друг. Она будет под надзором. Лысый говорил, что в постели она дюже хороша, вот и пусть отрабатывает смерть шефа.

Остальные двое скабрезно заржали, окидывая Свету плотоядными взглядами.

Света замерла, с ужасом понимая, что ее ждет. Но жалко ее не было никому. В этом мире каждый сам выбирал свою судьбу. Мы молча развернулись и покинули здание.

Выйдя на улицу, Костя довольно крякнул и указал на припаркованный за углом потрепанный, но крепкий внедорожник. Тот самый, на котором передвигалась банда.

— Ну что, Саня, — усмехнулся бородач, позвякивая ключами, которые он, видимо, успел снять с мертвого Лысого. — Забираем тачку как компенсацию за моральный ущерб. Пешком мы свое уже оттопали.

Я улыбнулся, помогая Наде забраться в салон. Впереди нас ждала долгая дорога. Но теперь мы ехали по ней вместе.

Эпилог

Прошло полтора года.

И снова наступил май. Теплый, солнечный, дурманящий запахом цветущей сирени. Я стояла на крыльце своего кафе, прощаясь с Ленкой и Катькой. Девчонки весело щебетали, обсуждая планы на выходные.

— Ну, беги, беги к своему благоверному, — хихикнула Ленка, поправляя сумочку. — Саша написал, что приготовил сюрприз на вашу первую годовщину? Надеемся, сюрприз будет не как в прошлый раз?

Мы дружно рассмеялись. То давнее воспоминание о чужой блондинке в нашей прихожей больше не причиняло боли, превратившись в локальную шутку, понятную только нам. Я помахала подругам и легким шагом направилась к дому. Идти было недалеко, и по пути я невольно погрузилась в воспоминания обо всем, что произошло за эти сумасшедшие полтора года.

Да, мы с Сашей поженились. Ровно год назад, в мае. И плевать я хотела на все приметы, гласящие, что в мае жениться — всю жизнь маяться. Для меня он навсегда остался последним и единственным мужчиной на Земле. Свое предложение он сделал, когда мы, обессиленные, но живые, встретили колонну спасателей на полпути к границе радиоактивной зоны. Нас всех поместили в закрытый центр реабилитации на целый месяц. И именно там, в стерильной больничной палате, Саша опустился на одно колено и достал то самое кольцо, которое чудом сберег. Правда, за время постапокалиптической диеты я так похудела, что кольцо слетало с пальца и его пришлось отдавать ювелиру на уменьшение, но это были такие мелочи!

Свадьба, кстати, у нас была двойная. Игорь с

Что касается самой зоны удара... Ее так и не открыли. Я слышала, что мутантов там просто планомерно уничтожали, чтобы, не дай Бог, не вылезли за границу и не начали скрещиваться. Брр... Но среди мутантов были и милые котики, как мой Мурзик! Ох, и натерпелись мы с ним... Пришлось целый месяц прятать его от всех на реабилитации. Хорошо, что с нами была та огромная спортивная сумка Саши, освободившаяся от пайка. Туда Мурзика и засунули. Удивительно, но он словно проникся ситуацией и весь месяц совершенно не отсвечивал. Уж не знаю, как нам так повезло, что его не засекли. Настоящее чудо! Иначе бы убили, как и остальных.

Так! Стоп. Не думаем о плохом! Думаем о Саше! Что там за сюрприз он мне приготовил? У меня, кстати, тоже для него кое-что есть!

Я взбежала по ступенькам на второй этаж старенькой пятиэтажки, где мы вот уже больше года снимали маленькую уютную студию. Распахнула дверь.

— Саша, я дома!

И тут меня накрыло жесткое дежавю. Мой Саша стоял посреди комнаты и обнимал какую-то блондинку!

Стоп. Не какую-то, а вполне конкретную!

— Маша! Привет! Эй, ты чего опять ревешь? — я бросилась к подруге, которая заливалась горючими слезами на плече у моего мужа.

— Я... я... я беременна-а-а-а! — провыла Маша, поднимая на меня красные глаза с теми самыми коровьими ресницами.

— И?!

— А вдруг Игорь не обрадуется?! Он говорил, что рано нам еще о детях ду-у-ума-а-ать!

— Так! Стоп! Не надо думать за Игоря! Сейчас тем более, — я обняла ее, поглаживая по спине. — Маша, это гормоны сейчас волнуются, а не ты.

В этот момент у меня в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя Игоря.

— Да, Игорь! — бодро ответила я. — Да, она здесь. Приедешь, заберешь? О! Отлично!

Я положила трубку и строго посмотрела на подругу:

— Так! Быстро умываться, а то Игорь тебя такую красивую не узнает!

Уже позже, когда Игорь — счастливый донельзя — увез не менее счастливую Машу домой, мы с Сашей наконец-то остались вдвоем. Муж подошел ко мне и нежно обнял.

— Надён, у меня для тебя сюрприз, — тихо сказал он, и его глаза счастливо блеснули. — То программное обеспечение, что я создал, нашло своего покупателя. Мы, конечно, не баснословно богаты, но теперь без всяких ипотек можем купить себе домик. Это и есть мой сюрприз.

Я ахнула от счастья. Свой дом! Я повисла на его шее, крепко обнимая и целуя своего самого-самого лучшего мужчину на свете.

— Сашка, ты гений! — выдохнула я. — А у меня... у меня тоже есть для тебя сюрприз...

И тут прямо между нами на диван запрыгнул Мурзик.

— Мурзик! Ну такой момент портишь! — рассмеялась я. — Иди вон, когти поточи! А, нет, стой!!! Нам залог за квартиру после твоих когтей не вернут!

Я перевела сияющий взгляд на мужа, взяла его за руку и прижала к своему животу.

— Саша, любимый... Через семь месяцев ты станешь папой!

Конец.