Порочные любовники времени

ПРОЛОГ

КЛИНОК ТЕНЕЙ

Книга 3,5

ПОРОЧНЫЕ ЛЮБОВНИКИ ВРЕМЕНИ

ЗЛОВЕЩАЯ САГА

О БАЛЬТАЗАРЕ И АЛИНЕ

Сара Сэмюэлс

«Теням тьмы, где злодеи рождаются из порока или становятся ими по воле обстоятельств. Подойди ближе, дорогой читатель, не бойся, ведь на этих страницах мы распутаем переплетённые нити их историй, услышим отголоски боли, шёпот искупления и откроем пугающую истину: даже самые тёмные сердца способны жаждать спасения».

«Мне прошлой, которая мечтала смело и бесстрашно; мне будущей, которая продолжает верить вопреки всему; и тебе, дорогой читатель, за то, что сопровождаешь меня в этом путешествии сквозь хроники времени».

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Дорогой читатель,

Спасибо, что вновь возвращаешься со мной в тени.

Прежде чем начать, пожалуйста, убедись, что прочитал первые три книги цикла «Клинок теней». «Порочные любовники времени» — четвёртая книга и важнейшее связующее звено между третьей и пятой книгами.

Эта история рассказана глазами Бальтазара и Алины — двух самых опасных и сложных персонажей цикла. И хотя здесь мы отступаем от повествования от лица Оливии и Романа, это не побочная история.

Эта книга раскрывает недостающие страницы прошлого Бальтазара, Алины, Матиаса, тьмы и тех решений, которые определили всё, что произойдёт дальше.

Ключевые события, тайны и мотивы персонажей пятой книги напрямую связаны с тем, что происходит здесь.

Поэтому читай внимательно.

Потому что злодеи всегда знают больше, чем показывают.

Со всей любовью,

Сара

ВАЖНО

Перед вами любительский некоммерческий перевод, подготовленный исключительно для ознакомительного чтения. Все права на оригинальное произведение принадлежат его правообладателю. Мы не претендуем на авторство книги и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации этого перевода. Полное или частичное копирование и распространение перевода без указания Telegram-канала «Адские строчки» запрещено.

Если вы представляете интересы правообладателя и считаете, что данный материал нарушает ваши права, свяжитесь с нами. После проверки обращения перевод будет удалён.

Переведено для каналаАдские строчки:https://t.me/hell_lines https://vk.com/hell_lines

Весь набор артов по книге вы можете посмотреть по ссылке

Теперь у нас появилось приложение в Телеграме со всеми книгами канала, присоединяйтесь, не пожалеете@HellLinesBot

БАЛЬТАЗАР

940 год н. э.

Небо нависало тяжёлым сводом, распухшим от бурлящих грозовых туч, а я скакал домой, опьянённый восторгом победы. Я был одним из самых грозных херсиров1 в рядах викингов и без труда мог уничтожать целые полчища врагов — моя тяжёлая булава сокрушала доспехи, а боевой топор рассекал кости, словно масло. Каждое убийство, каждый крик, каждый лязг разбиваемой стали питали тень внутри меня. Я забывал, кем был. Становился тем, кого создала тьма. Насилие придавало смысл моему проклятому существованию.

Адреналин бурлил в крови, пока я вновь и вновь прокручивал в памяти залитый кровью хаос битвы. Мы сражались с Охотниками за временем — безжалостным орденом, одно название которого навевало мысли о беспощадной смерти. Во главе со своим печально известным предводителем Хроносбейном они дрались, словно загнанные в угол звери, яростно и жестоко, готовые на всё ради победы. Но в конце концов победа осталась за нами: наши клинки блестели от их крови, а в сердцах всё ещё гремел ритм битвы.

Я перевел коня на рысь, и вдруг по позвоночнику полоснул ледяной озноб, заставив кожу покрыться мурашками, несмотря на бледное зимнее солнце. Дурное предчувствие нависло надо мной, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться бурей. Внутри всё скрутило от необъяснимой уверенности: привычный мне мир вот-вот рухнет, а я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить.

Я пытался заглушить мысли, скребущиеся на задворках сознания. Я построил жизнь, исполненную чести — по крайней мере, так я себе говорил. Но в последнее время тяжесть этой иллюзии становилась невыносимой. Кем я был под всей этой кровью и славой? Было ли у меня предназначение за пределами поля боя? Или всё это время я лгал самому себе? Вопросы гнили внутри, лишая меня сил. И в тишине больше всего на свете я боялся услышать ответы.

Вдалеке мерцал фьорд2 Хейвеншилд, его воды ловили свет и блестели, словно отполированная сталь. Вдоль берега раскинулись дома и оживлённые лавки моей прибрежной деревни. Хейвеншилд процветал благодаря рыбной ловле и торговле — шумный порт связывал нас с соседними поселениями через волны и ветер.

Путь был долгим и изнурительным, но, поднявшись на вершину холма, я почувствовал, как сердце наполняется теплом. Внизу, посреди долины, стоял мой любимый дом — длинный дом, который я построил собственными руками, наше с семьёй убежище. Грудь распирало от непоколебимой гордости. И всё же по позвоночнику снова пробежал тот самый зловещий холодок, словно призрачный коготь провёл по каждому позвонку. Я отмахнулся от него.

Когда я направил коня вниз по склону, меня встретила картина, от которой потеплело на душе: из дома выбежали мои пять дочерей, их лица сияли от радости. Звонкий смех разнёсся по морозному воздуху. Я молча кивнул нашему конюху Хокону — золотоволосому кудрявому парнишке с румяными щеками и вечным пятном грязи на носу, — и тот тут же поспешил принять у меня поводья.

Я спешился, и маленькая Фрейя тут же бросилась мне в объятия. Я подхватил её на руки и принялся осыпать поцелуями румяные щёчки, пока она заливисто смеялась, и её смех согревал, словно весна. Солнечные лучи играли в её светлых косичках, превращая их в золотые нити.

Остальные девочки окружили меня, смеясь и наперебой ласкаясь, хватаясь за моё шерстяное пальто, свободные штаны и даже за пальцы. Каждый из них украшали золотые кольца с выгравированными древними рунами и узорами из викингских узлов — обереги, дарующие защиту и силу.

Я улыбнулся дочерям, и сердце переполнила такая яростная любовь, что я едва не опустился на колени. С двадцати одного года я был воином, закалённым огнём и кровью. Битвы были всем, что я знал, — пока не появились они. Благодаря дочерям я обрёл смысл жизни за пределами поля боя. Я отдался отцовству с тем же рвением, с каким прежде отдавался войне, с удовольствием рассказывая о набегах и приключениях маленьким девочкам с горящими глазами, которые ничего не знали об ужасах, скрывавшихся за этими историями.

Присев, я поставил младшую на землю. И они тут же облепили меня — обнимали, целовали, цеплялись за руки и ноги, хихикая и осыпая вопросами, которые летели один за другим, словно стрелы.

— Где

— Что ты видел?

— Ты привёз нам подарки?

Я усмехнулся и похлопал по кожаному мешочку на боку.

— Возможно, здесь найдётся для вас пара сюрпризов.

Но даже когда вокруг звенел их смех, в моём сознании промелькнула тень — кровь на снегу, крики умирающих мужчин, густой медный запах смерти в воздухе. Мне почудился шёпот Одина — тихий и холодный, словно призрак, коснувшийся моего уха.

Я прогнал это видение и сосредоточился на сиянии в глазах своих детей.

— Покажи! Покажи! — хором закричали они.

— Ещё не время, — с улыбкой ответил я, снова прижав их всех к себе, а затем отпуская одну за другой.

Наконец высвободившись из их нетерпеливых объятий, я прошёл в самое сердце нашего дома. От очага исходило тепло, а воздух был наполнен ароматом жареного мяса. Там, ожидая меня с тихой улыбкой, стояла моя жена Зара. Она приготовила ужин в честь моего возвращения, и дети быстро расселись вокруг стола, ёрзая от нетерпения в ожидании моих рассказов.

Я поставил сумку возле очага, рядом с оружием, которое Хокон уже принёс туда. Затем пересёк комнату, подошёл к Заре и увлёк её в поцелуй, заставивший весь мир исчезнуть.

Она тихо, прерывисто рассмеялась, и я почувствовал её улыбку на своих губах.

— Мне нужно заняться ужином, любовь моя.

— А мне нужно заняться тобой, — пробормотал я, игриво потянув за край её туники. — Слишком уж долго мне пришлось ждать.

Зара шлёпнула меня по рукам, хотя в её глазах мелькнул озорной огонёк, когда она покосилась на детей.

— После того как уложим их спать, Бальтазар, — прошептала она. — Тогда я исполню все твои желания… в нашей постели.

Из моего горла вырвалось низкое рычание, когда я наклонился и игриво прикусил её за шею.

— Бальтазар! — взвизгнула она, смеясь и шлёпнув меня.

Позже, собравшись за столом, я рассказывал о жестоких битвах и невероятных победах. Дети ахали и восторженно восклицали, широко распахнув сияющие от изумления глаза. Я повествовал о дерзких побегах, кровавых набегах, отважных воинах и хитрых врагах, а они жадно впитывали каждое слово, словно мёд.

Я рассказывал им о путешествиях в далёкие земли — о странных обычаях, диких зверях и укладе жизни народов, совсем не похожих на нас. Говоря, я надеялся, что они чувствуют себя так, словно скакали рядом со мной, встречали опасность лицом к лицу и разделяли со мной славу побед. Я надеялся, что благодаря моим историям частичка меня будет жить в них.

Напоследок я рассказал о последней битве — о том, как в одиночку сошёлся с правой рукой предводителя врагов и одолел его одной лишь силой духа и сталью. Дети захлопали и радостно закричали, а Зара сияла, глядя на меня, и с тихой гордостью накрыла мою руку своей.

— Ну же, мои дорогие, — сказала она, поднимаясь. — Уже поздно.

— Нет! — запротестовала Фрейя, надув щёки. — Ещё папиных историй! И подарки от папы!

— Утром, моя сладкая, — тихо рассмеялся я, поднимаясь и подхватывая на руки Фрейю и Тове.

Зара собрала остальных троих, и вместе мы отправились к спальному месту — уютному уголку с приподнятыми лежанками, устланными толстыми мехами. Дети забрались в постели и тесно прижались друг к другу, словно волчата, переплетясь руками и ногами, а их смех постепенно сменился зевками.

— Ты опять уедешь? — спросила Ревна, и из-под мехового одеяла её голос прозвучал совсем тихо. — Мы всегда так скучаем по тебе, когда тебя нет.

— Не думаю, — пробормотал я, проводя рукой по её шелковистым кудрям.

— Ура! — воскликнула Астрид. — Папа остаётся!

— На какое-то время, — сказал я, подтыкая одеяло ей под подбородок.

Когда дети уснули, мы с Зарой вернулись в главный зал. Мы устроились перед очагом, огонь отбрасывал блики на меховой ковёр, а тепло окутывало нас, словно плащ.

— Я рада, что твой набег прошёл удачно, — тихо сказала она, взяв меня за руку.

— Славная была битва, — ответил я. — А чем ты занималась, пока меня не было? — Я поднёс её пальцы к губам и поцеловал каждый по очереди.

Она отвела мои косы от лица и погладила меня по челюсти.

— Скучала по тебе. А чем, по-твоему, я ещё занималась?

В её словах звучала нежность, но за ней таилась тень.

— Я тоже по тебе скучал, — сказал я, большим пальцем рисуя сердечко на её порозовевшей щеке. — Но уверен, ты не только тосковала по мне, — добавил я с дразнящей улыбкой.

— Конечно, — с лёгким смешком ответила она. — Я лечила больных. Присматривала за детьми. За скотом. За садами… Когда тебя нет, дел всегда слишком много.

Её улыбка померкла, а между бровей залегла едва заметная складка.

Я разгладил её большим пальцем.

— Что тебя тревожит, любовь моя?

Она замешкалась, а затем выдохнула:

— Некоторых пациентов мне не удалось спасти. — Она помолчала. — Мне пришлось убить их… и вдохнуть их души.

Зара, как и я, была тьмой.

Никто из нас до конца не понимал проклятия, которое мы несли, — мы знали лишь, что оно требовало крови. Чтобы выжить, ей приходилось убивать. И хотя она ненавидела это, ей приносило утешение прекращать страдания тех, кого уже невозможно было спасти. Она исцеляла всех, кого могла. Остальных… милосердно провожала в загробный мир, окутывая их смерть тенью.

— Не терзай себя чувством вины, — мягко сказал я. — Мы делаем то, что должны. Ты прекращаешь мучения тех, кого уже не спасти. Избавляешь их от бессмысленных страданий. А я… — Я пожал плечами. — Я убиваю тех, чьи жизни не стоят того, чтобы их проживать.

Я подполз к своей сумке у очага и достал привезённый для неё подарок, завёрнутый в мягкую кожу. Вернувшись к Заре, я вложил свёрток ей в ладони и прижал их к её сердцу.

Её глаза засияли, когда она развернула кожаный мешочек и достала ожерелье — рубин и лунный камень мерцали рядом, словно кровь и лунный свет.

— Ох! Какое красивое!

— Позволь, — пробормотал я, заходя ей за спину и застёгивая тонкую золотую застёжку у неё на шее.

Но стоило моим пальцам коснуться её кожи, как в сознание без предупреждения ворвалось мрачное видение. Это ожерелье — именно это — обвивало шею другой женщины, незнакомки. Её глаза сияли, словно угасающие звёзды, источая тьму, которая была глубже самого Хельхейма. У меня перехватило дыхание. Видение исчезло так же внезапно, как появилось.

Откуда это взялось?

Я заставил себя отбросить эту мысль, цепляясь за настоящее — за Зару, мою жену, мою тень и мой свет.

Я благоговейно поцеловал её в шею, а затем развязал платок, которым она покрывала медово-золотистые волосы. Они рассыпались по

— Бальтазар, — выдохнула она, когда я потянулся к фибулам, скреплявшим её платье-фартук. Пальцы нащупали прохладный металл, и я начал расстёгивать их одну за другой.

Я снял с неё платье, обнажив мягкую льняную тунику, облегавшую тело словно вторая кожа. Кончики моих пальцев скользнули под вырез, очертили тонкие выступы ключиц, а затем опустились ниже, к тёплой впадинке у основания горла. Я не прикасался к ней несколько месяцев — долгих месяцев мучительного, свирепого желания. Но сегодня я не хотел набрасываться на неё, словно дикарь. Сегодня я хотел наслаждаться ею — медленно, не торопясь, пока каждый сантиметр её тела не задрожит подо мной.

Я стянул тунику через её голову, обнажая золотистую кожу, которая мерцала в свете огня, словно медовый шёлк. Мои ладони заскользили по её телу, оглаживая округлости груди и мягкий живот. Я чувствовал, как поднимается и опускается её грудь, как подрагивают мышцы от желания, разгоравшегося между нами.

Зара с тихой настойчивостью потянулась к моему поясу, её пальцы слегка дрожали, пока она расстёгивала пряжку. Она сняла тунику с моих плеч, задержав ладони на груди, а затем опустила их к поясу моих штанов. Её руки скользнули под ткань и коснулись моего твердеющего члена, пока она развязывала шнурок. Я тихо застонал и избавился от одежды. Поднимаясь, она провела ладонями вдоль моих бёдер и остановилась совсем близко, не отрывая взгляда от моих глаз, а её тёплое дыхание касалось моей кожи.

Я приподнял её лицо и впился в губы обжигающим поцелуем. Наши рты жадно слились, языки переплелись. Мои руки исследовали её тело — настойчиво, но с благоговением, заново изучая каждый изгиб, каждое чувствительное место, которое я помнил и так отчаянно жаждал вновь открыть для себя. Я обхватил её груди и принялся ласкать соски, пока они не затвердели под моими ладонями. Зара ахнула и выгнулась навстречу мне, впившись пальцами в мою спину.

Я осторожно уложил её на кровать. Грязно-светлые волосы разметались вокруг головы спутанными солнечными лучами — дикие, непокорные и прекрасные в своём беспорядке. Затем я опустился на колени, прокладывая поцелуями и языком греховную дорожку вниз по её животу, вдоль бёдер, пока не оказался между её ног. Я развёл их руками, открывая её влажный горячий жар, и лишь на мгновение поднял взгляд, чтобы увидеть огонь в её глазах, прежде чем припасть к её лону.

Она застонала — тихо, прерывисто, — когда мой язык заскользил между её складок, когда я лизал и посасывал её, пока она не начала извиваться, запутав пальцы в моих волосах и прижимая меня к себе. Я пожирал её, всё сильнее разжигая удовольствие, пока она не задрожала, задыхаясь и умоляя о большем.

Когда я поднялся и вошёл в неё, она судорожно ахнула, обхватив меня ногами и впившись ногтями в спину. Поначалу я двигался глубоко и неторопливо, наслаждаясь тем, как она сжималась вокруг моего члена, как с каждым толчком у неё перехватывало дыхание. Затем быстрее, жёстче, пока мы окончательно не потеряли контроль и нами не завладело желание.

Мы двигались вместе в ритме, древнем, как само время, — прижимались друг к другу, задыхались, стонали имена друг друга в освещённой огнём темноте. Её тело таяло под моим, а я увлекал нас всё выше, за грань рассудка, к оргазму, который разбил вдребезги все мысли и вышиб воздух из лёгких. В этот миг не существовало ничего, кроме неё и отчаянной, мучительной потребности удержать её рядом.

Но даже в жаре нашего единения сквозь мои мысли, словно дым, тянулись нити тьмы. Кровь, брызгами разлетающаяся по свежему снегу. Вонь обгоревшей плоти. Искажённые мукой лица. Я врывался в Зару с первобытной яростью, крепко сжимая её бёдра и прижимаясь к ней всем телом, словно она была последней нитью, связывающей меня со здравым рассудком. Каждый толчок был отчаянным, необузданным — мольбой, криком. Я не мог её потерять. Ине потеряю.

Напряжение было невыносимым. Прекрасным. Пугающим.

С каждым её прерывистым стоном, с каждой дрожью тела подо мной я всё ближе подходил к краю забвения. Раствориться в ней означало хотя бы ненадолго сбежать от преследовавшего меня безумия.

Но тени сгущались.

Я мысленно отругал себя. Эти мысли, эти подкрадывающиеся кошмары были ложью. Иначе и быть не могло. Иллюзии, впивавшиеся когтями в самые дальние уголки моего сознания. Я отказывался им поддаваться. Не здесь. Не рядом с ней.

Когда мы достигли пика наслаждения, мы закричали одновременно — хрипло, необузданно. Рядом потрескивал огонь, а мы обессиленно рухнули на постель, задыхаясь, покрытые испариной и переплетённые руками и ногами. Её тепло возвращало меня к реальности. Некоторое время мы просто лежали, наслаждаясь послевкусием, а тишину нарушали лишь потрескивание и тихий шёпот пламени да едва слышный шелест кожи о мех.

Спустя какое-то время я прошептал:

— Мне нужно восстановить силы.

Губы Зары изогнулись в понимающей улыбке.

— Мне тоже. Где будем охотиться?

Я лениво пожал плечами, проводя рукой по её бедру.

— В соседней деревне. Возле причалов всегда останавливаются какие-нибудь незадачливые путники. С детьми всё будет в порядке. Хокон присмотрит за домом.

Мы поднялись и принялись одеваться, одну вещь за другой, неохотно покидая уютный кокон, который создали вокруг себя.

Зара разгладила тунику по изгибам тела, и на её лице появилась тень, за которой скрывалась не просто усталость.

— Хотела бы я знать больше, — пробормотала она. — О том, кто мы… что мы такое. Всё, что нам известно, — мы появились на свет такими и, чтобы выжить, должны убивать.

— А теперь мы убиваем, чтобы защитить свою семью, — сказал я, натягивая штаны. — Их ожерелья… они ведь по-прежнему в безопасности?

Зара кивнула.

— Надёжно висят у них на шеях. Спрятаны под туниками — никто их не увидит.

Я шумно выдохнул через нос и кивнул. Я по-прежнему не понимал, почему наши дети родились с этими странными подвесками в форме кинжалов — холодная сталь лежала у них на горле с самого мгновения появления на свет. Мы с Зарой уже давно перестали пытаться найти этому объяснение. Тайна так и оставалась неразгаданной, тяжёлой и безмолвной.

— Пойдём.

Мы вышли в ночь, усыпанную бесчисленными звёздами, сели на моего коня и направились к деревне. Ни в одном окне не горел свет. Дома утопали во тьме, словно всё поселение затаило дыхание.

Мы двигались подобно теням, выслеживая тех, кого никто не станет оплакивать: бродяг и пьяниц, тех, о ком поговаривали, будто они избивают жён или детей, тех, чья жестокость оставляла за собой череду сломанных жизней, — неисправимых. Когда

Но по дороге домой опьянение силой начало угасать. Мой конь осторожно ступал по извилистой дороге, его копыта глухо ударяли о землю. Я оглянулся через плечо и заметил печаль на лице Зары.

— Что случилось, любовь моя? — тихо спросил я.

Она смотрела прямо перед собой, и её голос звучал тихо и напряжённо.

— Я бы хотела, чтобы нам не приходилось убивать. В последнее время… мне нужно отнимать жизнь каждый день, чтобы чувствовать себя полноценной. Чтобы выжить.

Я не мог сказать ничего, чего мы уже не говорили друг другу. Я знал, как она выбирала своих жертв: тех, кто был слишком болен, чтобы их исцелить, слишком сломлен, чтобы их спасти, тех, кто уже медленно угасал. Она называла это милосердием. Возможно, так оно и было. А возможно, и нет.

Вместе мы убивали чудовищ. Порочных. Тех, кто никому не был нужен.

И всё же истина оставалась неизменной: если мы не будем поглощать души, то зачахнем и умрём.

Поэтому мы продолжали убивать.

Потому что должны были.

Это был жестокий урок, который я усвоил в тот самый миг, когда впервые пришёл в сознание молодым мужчиной, а моё обнажённое тело беспомощно носило по безжалостным волнам океана. В голове царила пустота, все воспоминания исчезли, и лишь одно слово эхом звучало в этой пустоте — Бальтазар.

Растерянный. Отчаявшийся. Изголодавшийся.

Повинуясь инстинкту и мучительной потребности, которая была куда сильнее обычного голода, я выбрался на изрезанный острыми камнями берег. Именно тогда я узнал правду о том, кем являлся: не человеком, во всяком случае, не полностью, а хищником — существом, рождённым вдыхать души и проклятым вечно жаждать сущности мёртвых.

Никакая пища не могла меня насытить. Ни мясо, ни фрукты, ни питьё. Даже кровь животных. Лишь человеческие души могли заглушить ненасытную пустоту внутри меня.

А теперь, когда рядом была Зара и у меня появились пять дочерей, чей смех озарял мою жизнь, эта истина стала ещё тяжелее.

Если мы умрём, защищать их будет некому. Некому будет объяснить им, что за клинки висят у них на шеях. Некому оградить их от чудовищ этого мира — или от того, во что однажды могут превратиться они сами.

Поэтому я продолжал убивать, потому что у меня не было выбора.

Потому что мои дочери значили для меня всё.

Потому что для такого существа, как я, любовь была выкована в крови.

Прошло несколько недель, прежде чем меня призвали в очередной набег. Видения тьмы и надвигающейся гибели, некогда преследовавшие меня, исчезли, и я списал их на отголоски нашей последней жестокой схватки с Охотниками за временем.

— Пожалуйста… позволь мне пойти с тобой, — взмолилась Зара.

Я удивлённо поднял голову. Она стояла передо мной в главной комнате и сжимала мою тунику, пока я, присев у огня, точил оружие. Ритмичный скрежет камня о сталь стих.

Я приподнял бровь и обмотал рукоять боевого топора свежей кожей, стараясь не закрыть защитные руны, которые выжег на дереве. Они были не просто символами. Они были молитвами, высеченными болью.

— Нет. — Я приподнял топор, привычным движением проверяя хват. В руке он лежал идеально — сбалансированный, смертоносный. Готовый косить целые армии.

— Пожалуйста, любовь моя. — Её голос дрогнул, а пальцы крепче сжали мою руку. В глазах заблестели слёзы. — За последние недели мы стали так близки. Пожалуйста… возьми меня с собой. Я не хочу это потерять. Не хочу потерять тебя.

Я встретил её твёрдый взгляд и взял за руку. Поднёс дрожащие пальцы к губам и нежно поцеловал.

— Наша связь нерушима, — прошептал я с непоколебимой уверенностью. — Тебе никогда не придётся бояться, что ты меня потеряешь. По-настоящему — никогда.

И всё же она продолжала дрожать.

Я поднялся, притянул её ближе и коснулся губами её губ — сначала нежно, а затем всё настойчивее. Я целовал её, пока она не обмякла в моих объятиях, пока дрожь не утихла, а дыхание не стало глубже. Я вложил в этот поцелуй всё, что чувствовал, — любовь, преданность и мучительную боль от осознания, что мне придётся оставить её здесь.

И лишь когда наши энергии пришли в гармонию, переплетясь, словно нити единого полотна, я отстранился.

— Теперь тебе лучше? — пробормотал я, проводя большим пальцем по её щеке.

— Немного, — выдохнула она. Её щёки раскраснелись, глаза блестели.

— Всё будет хорошо, — пообещал я.

Но она покачала головой, и отблески огня заплясали в её золотистых волосах.

— Я больше не могу так жить, — прошептала она. — Ты уходишь на недели, иногда на месяцы, а я остаюсь одна и со всем справляюсь сама. Мы должны выяснить, кто мы… и почему нас создали такими. Нам нужно знать.

Зара яростно вцепилась в мою тунику, ногти впились в ткань.

— Мы не можем оставаться здесь и притворяться, будто всё в порядке, — отчаянно прошипела она. — Наши дети заслуживают правды. Мы заслуживаем правды. Мы должны выяснить, кто мы такие, — пока не стало слишком поздно.

Она не отрывала от меня глаз, умоляя понять её, услышать.

— Я найду кого-нибудь, кто присмотрит за ними и защитит их, пока мы будем искать ответы. Пожалуйста, Бальтазар. Доверься мне.

Её пальцы сжались на моей груди, и в каждом движении чувствовалась отчаянная настойчивость.

— Нет, — сказал я, отводя её руки. — Уезжать небезопасно. Нам следует и дальше жить так, как мы жили до сих пор. Защищать их. Не привлекать к себе внимания.

— Какой же ты упрямый! — огрызнулась она, отступая на шаг. — С каждым днём становится всё тяжелее. Мы убиваем, чтобы выжить, аони— нет. Нашим дочерям не нужно питаться так, как нам. Неужели ты не понимаешь, что это что-то значит? — Её голос дрогнул. — Мне нужны ответы. И каждый раз, когда мы приближаемся к разгадке, ты снова исчезаешь.

Я ничего не ответил. После долгой паузы снова опустился на колени, взяв точильный камень. Он размеренно скользил по лезвию с резким скрежетом, заполнявшим пространство между нами, словно предостерегающий бой барабана.

И тут меня накрыло.

По позвоночнику пополз холод. Руки покрылись мурашками. Видения вернулись — обрывки теней просачивались в сознание. Что-то изменилось. Я повернулся к окну.

Деревья за ним раскачивались в неестественном ритме, а листья шелестели на ветру, словно шептали на каком-то древнем языке. С самим воздухом было что-то не так — он стал густым и тяжёлым,

Внутри всё сжалось.

Что-то приближалось.

Что-то неостановимое.

Зара плотнее запахнула на стройной фигуре накидку. Её голос смягчился, но решимости в нём не убавилось.

— Я больше не могу так жить. Не могу уходить на охоту и оставлять детей. И не могу больше смотреть, как ты снова и снова уходишь на войну, пока у нас по-прежнему нет никаких ответов.

Я уставился на неё.

С чего вдруг всё это?

Она никогда прежде так себя не вела — никогда не была настолько яростной и испуганной. Это было не просто раздражение. Здесь крылось нечто большее. Буря назревала не только снаружи… но и внутри неё.

— Ты ведь не забыла о нашем конюхе Хоконе? Он ответственный парень, — сказал я, вновь размеренно проводя камнем по стали.

— Что? Нет, конечно же нет! — ответила Зара, хотя её взгляд метнулся в сторону, и на лице промелькнуло чувство вины. — Но Хокон не родитель, Бальтазар. Он ещё совсеммальчишка.Он не знает, как правильно воспитывать детей и присматривать за ними.

Я замер, удерживая точильный камень над блестящим лезвием.

— Но ты ведь просишь его лишь присмотреть за ними, пока они спят. Неужели это так сложно?

Она не ответила. Последовавшее молчание было холодным и намеренным.

— Неважно, — пробормотала она, вскинув руки, а затем отвернулась от меня. — Мне нужно готовить ужин.

Я смотрел ей вслед, не понимая, откуда вдруг взялся этот холод между нами.

— Сегодня мне ужин не понадобится, — крикнул я ей вслед. — Я пойду выпивать с остальными.

Она даже не обернулась.

— В этой семье есть идругие,кому нужно есть, — резко бросила она и направилась к шкафу с припасами. Её короткий обжигающий взгляд ещё долго стоял у меня перед глазами, даже когда она отвернулась.

Таверна гудела от празднования, воздух был густым от дыма, смеха и запаха пролитого эля. Я сидел за одним из длинных деревянных столов, а по плетёным, обмазанным глиной стенам плясали отблески пламени из ревущего за моей спиной очага. Огонь отгонял ночной холод, пока мы с моими боевыми товарищами пили, давно переступив грань здравого смысла и всякой меры.

— За победу! — проревел я, высоко подняв кружку.

— За то, что мы надрали им задницы! — гаркнул в ответ Рагнар.

Грянули хохот и одобрительные крики, кружки и рога для питья столкнулись с грохотом, а эль выплеснулся через края, заливая потрёпанную древесину стола.

Я осушил кружку одним махом и с удовлетворяющим глухим стуком опустил её на стол.

— Трактирщик! — крикнул я. — Всем ещё по одной!

Раздалась новая волна радостных возгласов. Хозяин кивнул из-за грубо сколоченной стойки, обошёл её с кувшином шириной едва ли не с его торс и двинулся вдоль стола, наполняя кружки пенистым золотистым элем. А я тем временем обменивался со своими воинами оскорблениями и хвастливыми байками, и наш смех разносился по каменным стенам.

Тут дверь таверны со стоном отворилась, петли пронзительно взвизгнули, словно ржавое железо скребло по камню. Я повернулся, ожидая увидеть Лейфа или Бьорна, вваливающихся внутрь с холода.

Но на пороге появилась Зара.

Её золотистые волосы дикими, распущенными волнами ниспадали на плечи, а отблески огня скользили по изгибам тела под облегающим платьем, почти ничего не оставлявшим воображению. На мгновение с её появлением за столом воцарилась тишина, а затем мужчины разразились похотливыми свистами и пьяными выкриками.

— А где остальные жёны? — прогрохотал Ивар с ухмылкой.

— А гдешлюхи?— добавил Торстейн, вызвав новый взрыв громогласного хохота.

Смеялись все.

Все, кроме меня.

Я вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось в груди, и поспешил к ней.

— Что случилось? С детьми всё в порядке?

Зара прижала тёплую ладонь к моей щеке. Её улыбка была нежной, но в глазах поблёскивало нечто более тёмное.

— Расслабься, любовь моя, — сказала она. — Я поступила так, как ты предложил. Хокон согласился присмотреть за девочками. — Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моего уха. — Я подумала, что перед твоим отъездом мы могли бы разделить ещё одно последнее убийство.

Мой взгляд скользнул к воинам — ещё недавно их лица были пьяными и беззаботными, но теперь в них появился едва заметный интерес. Догадаются ли они о чём-нибудь, когда завтра обнаружат очередное тело? Впрочем, большинство будет страдать от такого похмелья, что едва вспомнит собственное имя, не говоря уже о том, чтобы сопоставлять какие-то факты. К утру мы все двинемся к кораблю, пришвартованному во фьорде Хейвеншилд, полумёртвые после попойки.

Я заставил себя ухмыльнуться и обнял её за плечи, стараясь, чтобы напряжение не прозвучало в голосе.

— Трактирщик! — крикнул я. — Самого крепкого пойла — для самойособеннойночи!

Снова раздались радостные возгласы — выпивка и шум легко отвлекли мужчин.

Часы пролетели в тумане смеха и пролитого эля. Когда больше половины воинов уже лежали, уронив головы на стол и погрузившись в пьяное забытьё, мы с Зарой тихо поднялись. Тем, кто ещё держался на ногах, я бросил несколько невнятных прощальных слов. Они лениво подняли кружки, провожая нас, слишком одурманенные выпивкой, чтобы задавать вопросы.

Снаружи холодный ночной воздух ударил в лицо, словно ледяная пощёчина. Я продолжал улыбаться, скрывая за этой улыбкой нарастающий в груди голод.

Вместе мы растворились в тенях деревни.

И с каждым шагом по окутанным туманом улицам мы охотились.

Мы нашли себе пропитание среди путников — тех, кто причалил к берегам Хейвеншилда в поисках тепла, не подозревая, что у самой ночи есть зубы.

Мы поглощали души, пока не насытились и голод наконец не стих. Я помог Заре забраться на моего коня, и она прижалась к моей спине, пока мы ехали через спящую деревню. Копыта глухо стучали по земле под усеянным звёздами небом. Меня охватило редкое чувство покоя — неожиданное, но приятное.

Несмотря на то что прежде я противился её желанию пойти со мной, теперь был благодарен за эту ночь, за нашу близость, за связь, вновь скреплённую кровью. Зара была для меня всем — родственной душой, женой, матерью моих детей. Нас связывало нечто более тёмное, чем любовь, нечто более древнее, чем сама судьба. Иногда эта тьма обращалась внутрь, и тогда мы обрушивали её друг на друга в дикой, исступлённой страсти. Но один вопрос преследовал нас всегда:кто мы такие? Зачем мы существуем?

Мы не были людьми.

Это я знал наверняка.

Когда вдали показался наш длинный дом, ледяной ужас хлынул по венам.

А затем Зара закричала.

Из разбитых окон валил густой дым.

Я пришпорил коня, сердце колотилось, а крик ярости застрял в горле.

Добравшись до двора, мы спрыгнули с седла.

Хокон лежал, раскинувшись на траве, со стрелой, глубоко вошедшей в грудь. Его безжизненные глаза смотрели в небо — широко распахнутые, немигающие, словно он увидел приближающуюся смерть и молча её принял.

Из горящих развалин выбегали налётчики из враждебного клана — знакомые лица, мужчины, с которыми когда-то я сражался бок о бок, а позже — друг против друга. В руках они тащили наши припасы, еду, всё, чем мы жили.

Я не думал. Простодвинулся.

Выдернул кинжал из-за пояса и вонзил его в грудь ближайшему мужчине, прежде чем тот успел среагировать. Он судорожно вдохнул, захлебнулся кровью и рухнул.

Зара издала дикий боевой клич и всадила клинок в другого, её глаза пылали.

И тут сквозь отсветы огня скользнула тень.

Из дверного проёма нашего охваченного пламенем дома вышла высокая фигура.

Хроносбейн.

Его ухмылка была словно высечена изо льда и жестокости. А на руках он держал одну из моих дочерей.

Мёртвую.

Он шагнул вперёд, дым клубился за его спиной, словно плащ, и бросил Тове к моим ногам, будто она ничего не значила.

У меня перехватило дыхание.

Мир остановился.

И всё внутри меня взорвалось пеплом и яростью.

Охваченный ужасом, я рухнул на колени. Руки дрожали, когда я прижал безжизненное тело дочери к груди. Из горла вырвался гортанный звук — сырой, первобытный. Горячие слёзы текли по лицу, смешиваясь с копотью и потом, пока ярость, густая и расплавленная, не хлынула по венам, заставляя меня гореть изнутри.

— Моя Тове… — прошептал я в её волосы, чувствуя, как быстро уходит оставшееся тепло. Я осторожно положил её позади себя, подальше от взгляда чудовища, закрывая от его жестоких глаз. Дрожащими пальцами опустил ей веки. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.

Затем я поднялся, и внутри меня бушевала буря.

Я повернулся к нему — к самопровозглашённому Охотнику за временем, к убийце, стоявшему среди руин моей жизни.

— Я слышал истории о тебе, — прорычал я. — О твоих деяниях — жестоких, мерзких, порочных. Ты носишь их, словно доспехи. Убиваешь невинных, как паразитов, будто какая-то извращённая сила шепчет тебе на ухо о смерти. Я видел, как ты рубишь солдат, словно они муравьи под твоим сапогом.

Хроносбейн презрительно усмехнулся.

— А я наблюдалза тобой,Бальтазар. За тобой и твоей драгоценной женой — чудовищами в человеческой шкуре. Вы пожираете души невинных, чтобы продлить свои порочные жизни.

Его губы растянулись, обнажая острые, словно кинжалы, зубы, блеснувшие в свете огня.

— Мы — ваша расплата. Мы — Охотники за временем. А ваши дети? Они — Связанные временем. Значит, они наша добыча.

Он поднял над головой сверкающий клинок, готовясь нанести удар.

Но я оказался быстрее.

С рёвом я вонзил кинжал ему в живот по самую рукоять и резко провернул.

Он судорожно втянул воздух, рот распахнулся от потрясения. Из губ хлынула кровь, внутренности полезли наружу из рваной раны. Он рухнул на колени, широко распахнув глаза от неверия, а из его руки выскользнули четыре ожерелья моих дочерей и с глухим звоном упали на землю, словно погребальный колокол.

— Нет! — выдохнул я и бросился вперёд, собирая ожерелья в ладони.

Я развернулся и ринулся в охваченные огнём развалины, прижимая их к груди, словно молитву — словно обещание, которое всё ещё надеялся исполнить.

Внутри дым забивал лёгкие и резал глаза. Я спотыкался о рухнувшие балки и тлеющие останки нашего дома — нашей жизни. Пламя лизало стены. Пепел кружил в разрушенном помещении, словно снег.

И тогда я увидел их.

В дальнем углу, прижавшись друг к другу так, будто они просто уснули, лежали обугленные тела трёх моих дочерей.

— Мои дети! — закричал я, и этот страшный звук вырвался из самой глубины моей души. — Нет! Нет… пожалуйста!

Я рухнул на колени. Жар обжигал кожу, пока я склонился перед ними. Дрожащими руками я подобрал каждой ожерелье, которое принадлежало именно ей.

— Это Тове, — прошептал я. — Я верну его ей, когда снова окажусь рядом. Это Ревны… Астрид… Меи…

Я бережно положил ожерелья на их почерневшие груди, а мои губы дрожали, шепча молитвы Фольквангру3:пусть богиня примет вас, пусть убаюкает вас в покое. Затем дрожащими большими пальцами я закрыл им глаза.

После этого я резко вскочил на ноги, лёгкие горели от дыма и боли.

— Фрейя! — заревел я. — Где ты? Папа здесь! Можешь выходить — папа здесь, чтобы тебя защитить!

Слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я обыскивал тени, отбрасывая ногами обломки и снова и снова выкрикивая её имя.

Но её нигде не было.

Во имя могучего грома молота Тора… ей было всего три года. Такая маленькая. Такая невинная. Где она могла быть?

Позади меня Зара, пошатываясь, вошла через дверной проём. Её лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Её взгляд метнулся к разрушенному дому, к телам.

— Где Фрейя? — закричал я сорванным голосом. Я обвиняюще ткнул в неё пальцем. — Это твоя вина! Ты никогда не слушаешь! Тебе нужно было остаться дома!

Она застыла.

Её тело задрожало, ладони поднялись к губам, но ни звука не последовало — лишь судорожное дыхание и ужас в глазах.

Затем руки опустились.

И на её лице появилось нечто более тёмное.

— Как ты можешь так говорить, Бальтазар? — Голос Зары сорвался, дрожа под тяжестью горя. — Как ты можешь винить меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? Найти ответы, узнать, кто мы такие? Но ты… чёртов упрямец… отказался меня слушать!

Слова хлынули из неё, словно буря.

— И теперь… теперь ты обвиняешь меня в том, что мои дети мертвы? — Её голос дрожал. — Я люблю тебя. Боги, как же я тебя люблю. Я хотела всего одну ночь. Одну последнюю ночь с тобой. Хотела убедить тебя остаться с нами. И за это, за это мои малыши мертвы. А ты стоишь здесь и обвиняешь меня так, будто это я сама поднесла огонь.

Слёзы лились по её щекам, а рыдания разносились под звёздным небом.

И вдруг между всхлипами она выдохнула:

— Мы должны найти Фрейю. Она может быть ещё жива!

Я смотрел на неё, стиснув челюсти, и мой голос был холоден, словно камень.

— Я буду её искать. А ты похорони остальных. Наши дети были бы

Зара дёрнулась, будто я её ударил.

— Я ушла, потому что люблю тебя! Потому что мне нужно было увидеть тебя. Потому что мы не знаем, кто мы такие, и не можем дальше жить в этой лжи!

Я сорвался.

— Мы чудовища, Зара! — заревел я, и ярость, кипевшая в груди, вырвалась наружу. — Мы всё это время притворялись цивилизованными, притворялись людьми. Но в самой своей сути? Мы отвратительны.

Её лицо исказилось от боли.

Но я уже не мог остановиться.

— Мы потеряли их из-за тебя!

Она закричала сквозь слёзы:

— Фрейя — всё, что у меня осталось!

Не думая, я оттолкнул её в сторону, и она упала на землю. Я даже не обернулся.

Снег выл вокруг меня, пока я брёл сквозь бурю, почти ничего не видя из-за слёз. Я снова и снова звал её по имени, и мой голос срывался от отчаяния.

А потом я увидел это.

Маленький розовый башмачок, едва заметный из-под снежного сугроба.

Живот скрутило. От него тянулась тонкая полоска крови, словно шрам на земле.

Паника сжала горло, и я рухнул на колени, лихорадочно разгребая снег руками.

— Фрейя! — закричал я, задыхаясь, а сердце колотилось, словно молот.

Я пошёл по кровавому следу, и с каждым шагом в ушах будто гремел гром. Лицо было мокрым — не только от снега, но и от слёз, которых я уже не замечал.

Она была где-то здесь. Должна была быть.

И я не собирался прекращать поиски.

Потому что если я потеряю и её, у меня не останется ничего, кроме тьмы.

Впереди сквозь снежную завесу появился Охотник за временем, его силуэт казался призрачным на фоне бледного света зимнего рассвета. В глазах горела дикая решимость, когда он бросился на меня, а его клинок сверкнул, словно пламя, застывшее во льду.

Сталь с яростным звоном столкнулась со сталью, и металлический грохот разнёсся сквозь метель. Я отражал его удары, каждый отдавался вибрацией в костях, от каждого я уклонялся на одном адреналине и зверином инстинкте. Мышцы горели от напряжения, дыхание вырывалось белыми облачками.

И тогда я заметил брешь в его защите.

Я вонзил кинжал ему в грудь. Из его горла вырвался влажный хрип. Глаза широко распахнулись — в них застыло потрясение и непонимание, — прежде чем тело безжизненно рухнуло в снег.

Кровь и пот тяжёлым запахом висели в морозном воздухе, пока я стоял над ним победителем.

Но внутри была лишь пустота.

И призраки прошлого.

Подгоняемый яростью, я убивал каждого чёртова Охотника за временем, который попадался мне на пути, — расправлялся с ними с холодной, почти хирургической яростью. Без колебаний. Без пощады. А затем вскочил на коня и ворвался в деревню, словно сорвавшаяся с цепи буря.

Моих детей убили. Мой дом сожгли. Моё наследие осквернили.

Кто-то предал меня.

Кто-то из моих воинов, озлобленный и завидующий моей силе? Одна из их жён, ревновавшая и ненавидевшая Зару? Или, может быть, жители деревни — голодные, отчаявшиеся и готовые продать меня за монеты или собственную безопасность?

Ярость ослепляла меня.

Пожирала изнутри.

И требовала крови.

Я позволил ей вести меня. Врывался в дома своих людей и устраивал там бойню. Одного за другим я рубил их насмерть. Воздух наполнился криками. Мольбами. Плачем. Ничто из этого не имело значения.

Завтра не будет никакого набега. Никакого союза. Никакой славы.

Только тела.

Только месть.

К восходу солнца деревня превратилась в кладбище, залитое кровью. Я возвращался домой, забрызганный багрянцем, холодный ветер хлестал по лицу, а сердце онемело от ярости и горя.

Но то, что я увидел, приблизившись к дымящимся останкам нашего дома, едва не сломило меня снова.

На поляне рядом с Зарой стоял мужчина, которого я никогда прежде не видел.

От него исходила сила — необузданная, притягательная. Она словно клубилась вокруг него грозовыми тучами, готовыми вот-вот разразиться. Высокий, поразительно красивый, властный. Он смотрел на Зару так, будто хорошо её знал, а она не отстранялась.

Ярость вспыхнула с новой силой.

Я спрыгнул с коня, кровь всё ещё стекала с моих доспехов, и стремительно направился к нему.

Без предупреждения схватил его за ворот и рванул прочь от неё.

— Отойди, блядь, от моей жены! — прорычал я, голос был словно камень и огонь. — Убирайся сейчас же — или сдохнешь на месте!

Мужчина отшатнулся, но удержался на ногах. Его взгляд оставался спокойным и непоколебимым.

— Бальтазар, стой! — закричала Зара срывающимся голосом. — Он пришёл помочь!

Я резко повернулся к ней, и ярость всё ещё грохотала в ушах, словно боевой барабан. Мои дети были мертвы — наши дети, — а я видел перед собой лишь её. Ту, что ушла. Ту, которой не было рядом, когда они нуждались в ней больше всего.

— Нам не нужна его помощь, — выплюнул я, и слова были пропитаны ядом. — Уже слишком поздно. Мои дочери лежат холодные и безжизненные. Их глаза больше никогда не откроются.

Боль пронзила меня, словно зазубренный клинок, выпуская кровь моей души на землю между нами.

— И вот этот человек появляется сейчас — после бойни, после криков, после пожара? Где он был раньше, когда наших детей вырывали из наших рук?

Я снова впился взглядом в незнакомца. Ярость сковала каждый мускул моего тела, когда я шагнул к нему.

— А может, это ты и призвал этих торговцев смертью. Как удобно — возникнуть из ниоткуда и заявить, что можешь исправить то, что уже уничтожено.

Зара встала между нами.

— Бальтазар, прекрати. Как ты можешь обвинять в таком зле человека, который пришёл нам помочь? Он не имеет никакого отношения к смерти наших детей — он лишь хочет помочь нам.

Я повернулся к ней, и мой голос был тихим, но обжигающим.

— Ты права, Зара. Это твоя вина.

Её лицо исказилось.

— Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Ты мне отвратительна. — Голос сорвался, но я не остановился. — Я больше не хочу, чтобы ты была частью моей жизни.

Зара судорожно вдохнула и отшатнулась, словно я её ударил. Её глаза наполнились болью.

— Ты мне не нужна, — холодно произнёс я. — Фрейя мертва, и это из-за тебя. Тебе обязательно нужно было увидеть меня и попрощаться. Из-за этого решения наши дети остались без защиты. Они умерли одни.

Наступившая тишина душила — густая, тяжёлая от всего того, чего мы уже не могли вернуть.

Я попятился, судорожно хватая ртом воздух, пока горе сдавливало грудь. Борода намокла, спуталась от крови и пота. Зара стояла в лунном свете — бледная, дрожащая, её кожа светилась

Тогда мужчина прочистил горло.

— Меня зовут Матиас Аластер, — негромко сказал он спокойным, но властным голосом. — И вы оба должны пойти со мной.

Он шагнул вперёд. В его глазах не было страха — лишь нечто иное: понимание, скорбь и сила.

— Я вижу боль, высеченную на твоём лице, — произнёс Матиас, не отрывая от меня взгляда. — Я чувствую твоё страдание даже отсюда. Можешь винить меня, если это хоть немного притупит боль, но клянусь тебе своей жизнью: я не причастен к смерти ваших детей. Я не призывал Охотников за временем.

Он шагнул вперёд, возвышаясь надо мной.

— Ты должен покинуть это место и пойти со мной. Здесь больше небезопасно. Я знаю, кто ты, Бальтазар. И могу тебе помочь. Помочь понять твою тьму — её предназначение, её силу. Ты сможешь начать всё заново. Построить новую жизнь, новую семью. Но этого не произойдет, если останешься здесь и позволишь вам уничтожить друг друга.

Он протянул руки — не угрожая, а предлагая помощь.

— Пойдём со мной. Позволь мне помочь тебе. Позволь помочь Заре. Сейчас вы нуждаетесь во мне сильнее, чем когда-либо.

— Нет! — заревел я, и это слово раскололо воздух, словно удар молнии. — Я тебе не доверяю и никогда не буду! Я никуда не пойду!

Я отвернулся — и увидел их.

Тове. Ревну. Мею. Астрид.

Их маленькие тела были бережно уложены, головы соприкасались в круге тишины и скорби. Вокруг них сложили поленья — кто-то, скорее всего Зара, подготовил погребальный костёр, чтобы отправить их в Фольквангр.

Обряд воина.

Разбитое сердце матери.

— Ты ничего не сможешь сказать, чтобы заставить меня захотеть понять, кто я такой, — прорычал я. — Слишком поздно. Их больше нет. Моих драгоценных, милых девочек больше нет. Какой смысл жить и искать ответы, когда у меня отняли единственное, ради чего я жил?

Боль поднялась внутри меня, словно буря, словно лесной пожар в груди, пожиравший всё, чего касался, — разум, надежду, самообладание. Я чувствовал, как она выжигает мои вены, поглощает мысли, оставляя после себя лишь дым и крики.

— Теперь у меня нет цели, — произнёс я пустым голосом. — Кроме одной. Мести.

Я сжал кулаки, дрожа всем телом.

— Я сожгу этих грёбаных Охотников за временем до самых костей. Сотру само их имя из времени. Только это имеет значение. Не ответы. Не происхождение. Не новая жизнь. Только месть.

И тут вокруг меня раздались отголоски — тихие, далёкие, невозможные.

Смех.

Их смех.

Хихиканье моих дочерей плыло по ветру, словно призраки. На мгновение я увидел их — улыбающихся, живых, танцующих в мерцании пламени.

А потом смех изменился.

Исказился.

И их лица превратились в оскаленные, забрызганные кровью маски — Охотники за временем, жестокие, ухмыляющиеся, с клинками, с которых капала кровь моих детей.

— Клянусь своей жизнью, — прорычал я, сжав кулаки так сильно, что захрустели костяшки, — я уничтожу Охотников за временем, чего бы мне это ни стоило.

Я подошёл к погребальному костру и рухнул на колени. Снег тут же промочил штаны, ладони упёрлись в землю. Грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло.

Я наклонился и поцеловал милую Тове в лоб, дрожащими пальцами убрав прядь волос с её лица.

— Прощай, Тове, — прошептал я. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.

Одну за другой я проводил их тем же ритуалом.

Ревна.

Мея.

Астрид.

Каждый поцелуй отламывал от меня ещё один кусок. Каждая молитва была криком из пустой бездны моей души. Я безмолвно помолился и за Фрейю, хотя какая-то часть меня всё ещё цеплялась за невозможную надежду, что она могла остаться в живых.

Слёзы застилали глаза, когда я потянулся к ещё тлеющей ветке — последнему угольку моей прежней жизни. Жар обжёг ладонь, покрывая кожу волдырями, но я даже не дрогнул. Это было ничто по сравнению с адским пламенем, бушевавшим в моей груди.

Дрожащими руками я опустил ветку к хворосту под их телами.

Вспыхнули языки пламени.

А затем взревели.

Я смотрел, как огонь поднимается всё выше и пожирает всё — плоть, одежду, воспоминания. Всё, что мы создали. Всё, что любили.

Голос внутри меня требовал мести, выл, жаждая крови.

Но другой голос — едва слышный, надломленный шёпот — молил о прощении. Спрашивал, действительно ли это единственный путь вперёд. Смогу ли я когда-нибудь обрести покой в этой бесконечной ярости.

И на одно биение сердца я не знал, какой части себя подчиниться.

Сделав последний судорожный вдох, я отвернулся от пламени.

И шагнул в раскинувшуюся впереди бездну.

Разрываясь между возмездием и искуплением.

Но месть уже впилась в меня когтями, тащила вперёд, пожирая последние крупицы сомнений, пока не осталось ничего, кроме жажды крови.

ГЛАВА 1

БАЛЬТАЗАР

— Пожалуйста, Бальтазар, — прошептала Зара, и её голос надломился, когда она потянулась к моей руке. — Мы не можем здесь оставаться. Не тогда, когда пепел наших детей ещё не остыл на ветру. Нам нужно уйти… иначе мы утонем в этом горе.

Её глаза покраснели и опухли, лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Вокруг нас лежал в руинах весь мир, который мы когда-то знали. Кровь пятнала снег, словно чернила. От погребальных костров, на которых сгорели тела наших дочерей, к небу ещё тянулся дым. Длинный дом — наш дом, сердце нашей жизни — превратился в груду сломанных брёвен и теней.

— Я знаю, тебе больно, — тихо сказала она. — Мне тоже. Но если мы останемся, нам этого не пережить. Матиас… говорит, что может помочь. Я хочу ему верить.

Мысли метались в голове, сливаясь в бурю ярости, утраты и неверия. У меня не было ответов — только боль.

— Да, да, — произнёс Матиас, шагнув вперёд. Его тёмные волосы блеснули в свете угасающих костров. — Я строю убежище. Школу для таких, как вы. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает без ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель.

Он встретился со мной взглядом.

— Разве ты не отдал бы всё за нечто подобное, когда впервые очнулся?

Воспоминание ударило меня в грудь словно молот — холодное бескрайнее море, где я дрейфовал, лишённый памяти и поглощённый страхом. Я не знал, кто я и что мне нужно, — лишь понимал, что голод невыносим, а со мной что-то не так.

— Конечно, мне нужен был наставник, — хрипло произнёс я. — Конечно, нужен.

Матиас подошёл ближе.

— Тогда позволь мне стать

Зара накрыла мою ладонь своей, её пальцы были ледяными.

— Пожалуйста, Бальтазар. Ради меня. Ради них. Ради того будущего, которое у нас ещё может быть.

Я в последний раз огляделся — на укрытую снегом могилу моей семьи, на тлеющие обломки всего, что мы построили вместе. Сердце сжалось. Душа была искалечена.

Но огонь мести уже угас, превратившись во что-то более тяжёлое — в невыносимое, бесконечное горе.

И, возможно… в хрупкий осколок надежды.

Я позволил им себя убедить.

И, не оглядываясь, шагнул сквозь время — в Лондон 1130 года.

Оставив позади всё, чем был.

И всё, что потерял.

Часть меня была благодарна за возможность отвлечься, за порядок, который несло с собой что-то новое, — за завесу, способную скрыть боль от потери детей. Но другая часть, погребённая глубоко внутри, безмолвно кричала о предательстве. Я не мог избавиться от мучительного ощущения, что Матиас каким-то образом был причастен к их смерти. Его появление оказалось слишком удобным — накануне их убийства, с обещаниями и мудрыми речами. Если он знал так много, почему пришёл слишком поздно?

И всё же выбора у меня не было.

Мне нужны были ответы.

А Матиас утверждал, что они у него есть.

Годы проходили под его наставничеством — медленные, бесцветные годы, сливавшиеся один с другим. Каждый день тянулся в следующий, словно проклятие. Мы с Зарой обучали его солдат — таких же тёмных, сломленных существ, как и мы, которых учили повиноваться, уничтожать, выживать. Бок о бок мы сражались, учили и терпели.

Но внутри меня ничего не исцелилось.

Моё сердце всё ещё было расколото, разбито на тысячу острых осколков, которые с каждым воспоминанием вонзались всё глубже. Часть меня тосковала по привычному ритму и теплу нашей прежней жизни с Зарой. Другая часть горела — голодная, дикая, жаждущая мести.

Ярость гнила внутри меня.

Я обращал её против них — Матиаса и Зары — и обвинял их в предательстве. Я видел, как он смотрит на неё, видел, как она смягчается в его присутствии. И позволял этому видению разъедать меня изнутри, пока не перестал видеть что-либо, кроме их обмана.

Он был с ней.

За моей спиной.

Ничего не сказал.

Лгал мне в лицо.

А потом однажды… я нашёл их.

Но не сплетёнными в постели лжи.

Хуже.

Зара стояла перед ним — безоружная, растерянная. Она спросила, чего он хочет.

Он ответил: её.

Я смотрел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, как он притянул её к себе — и вонзил кинжал ей в горло.

Она захрипела. Её тело судорожно напряглось. Она вцепилась в него, но он крепко удерживал её. Что-то прошептал ей на ухо.

То, чего я никогда не забуду.

А потом позволил ей рухнуть на землю, словно она ничего не значила.

Он вытер клинок о рукав. Посмотрел на кровь на своих пальцах.

Затем поднял взгляд.

И слизал её.

Не сводя с меня глаз.

Дело было не в ревности.

Не в любви.

Дело было в контроле.

Он не мог обладать ею, поэтому уничтожил её.

И в тот момент уничтожил и меня.

С той минуты моя ненависть к нему стала абсолютной.

Она кипела в крови и въелась в самые кости. От одного его присутствия меня передёргивало. Каждый раз, когда я смотрел на него, тревога сжимала позвоночник, словно затягивающаяся петля.

А самое страшное?

Я его знал.

Не по этим годам.

А ещё раньше.

Воспоминание ускользало, погребённое во тьме, — словно осколки стекла, поблёскивающие под мутной водой, — но оно было там.

Знакомое чувство.

Узнавание.

Ужас.

Он разгуливал со своей идеальной маленькой жизнью — прекрасной женой, ясноглазой крошкой-дочерью, — словно не разрушил мою. Словно не отнял у меня всё.

И я ненавидел его за это.

Ревность свернулась в животе чем-то острым и горьким. Когда-то это была моя жизнь — тепло, любовь, семья. Теперь от неё остались лишь пепел и воспоминания, а он жил как король за стенами, возведёнными из лжи.

Наши ссоры становились всё чаще.

Бесконечные.

Ходящие по кругу.

Ядовитые.

Я хотел свободы.

Он хотел покорности.

Я хотел правды.

Он предлагал цепи, замаскированные под наставничество.

И я начал понимать: Матиас был здесь не для того, чтобы помочь мне.

Он был здесь, чтобы контролировать меня.

И, возможно… так было всегда.

Однажды холодным днём наша ссора наконец достигла точки кипения. Мы стояли под тёмными свесами крыши школы, где шёпот тьмы цеплялся за всё вокруг, словно иней.

— Почему мы должны носить эту маску добродетели, — прорычал я, — когда втайне наслаждаемся тем, кто мы есть? Это всё равно что нянчиться с больной добычей и притворяться теми, кем мы не являемся. Я устал от этого фарса. Я хочу принять свою природу — выпустить её наружу.

Матиас покачал головой, его тон стал резким.

— Мы должны исправить тьму внутри себя. То, что мы с ней родились, ещё не значит, что должны ею стать.

— Это всё равно что заставлять льва есть овощи, — огрызнулся я, сжимая кулаки по бокам. — Это противоречит всему, что у нас в крови.

Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу — спокойно, сдержанно, покровительственно.

— Эти чувства — часть процесса исправления. Со временем они исчезнут.

Но я не хотел, чтобы они исчезали.

Я хотел, чтобы они росли.

Чтобы пожрали всё внутри меня, пока не останется ничего, кроме мести. Пока я наконец не смогу уничтожить тех, кто отнял у меня всё, включая его.

Матиас извинился и ушёл, думая, что я остыну. Вместо этого я ворвался в тренировочный зал, схватил меч со стойки и обрушил всю ярость на соломенное чучело. Каждый удар разносился по залу — точный, жестокий.

Затем я услышал шаги.

Я замер, тяжело дыша. Вернул меч в крепление на стене, и сталь тихо запела, когда клинок встал на место. Бесшумно пересёк отполированный пол и выглянул в дверной проём.

Матиас шёл по коридору к главному входу, заботливо обнимая за плечи свою жену Кору. Она прижимала младенца к груди, глядя на мужа с нежностью и обожанием.

— Когда ты вернёшься? — мягко спросила она.

— Как только закончу свои дела, — ответил он, одарив её отрепетированной улыбкой.

— Ты всегда говоришь одно и то же, — надулась Кора, и в её голосе прозвучал шутливый упрёк.

— И я всегда возвращаюсь, разве нет? — произнёс Матиас с тщательно выверенной улыбкой, достал из кармана золотую монету и вложил

Кора отчаянно прижалась к нему, пальцы вцепились в его пальто, а губы жадно искали его губы в последнем долгом поцелуе, больше похожем на мольбу, чем на прощание. Когда она наконец отпустила его, было видно, насколько ей этого не хотелось.

Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись, а его фигуру поглотили нависшие тени за высокими воротами поместья.

Кора замешкалась, а затем закрыла за ним массивную дверь с глухим стуком.

Наступившая тишина оглушала.

Она разносилась по мраморным залам, словно проклятие, — каждый уголок этого слишком идеального места был для меня словно пощёчина.

Я сжал кулаки.

Перед глазами всё заволокло красным.

Из горла вырвался крик, прокатившийся по пустым коридорам, словно боевой клич. От приторной нежности их прощания меня выворачивало изнутри, отравленного горем и предательством. Он убил Зару. Смотрел мне прямо в глаза и нагло лгал — а теперь разыгрывал любящего мужа и преданного отца.

Я больше не мог этого выносить.

Пришло время положить всему конец.

Я больше не мог притворяться. Не мог и дальше беспрекословно выполнять его приказы, изображая ученика в его извращённой академии, где он обучал «солдат тьмы», а потом убивал их, если они отказывались соответствовать его идеалам.

Хватит.

Если мир считает меня чудовищем, я покажу ему, как выглядит настоящее чудовище.

Первый акт возмездия начнётся в его святая святых — драгоценном кабинете, бьющемся сердце его лживой империи.

Матиас снова куда-то уехал по одному из своих загадочных дел. Идеально.

Какая теперь разница, если я уничтожу его священные реликвии? Вырезанную вручную мебель, исписанные пометками фолианты и драгоценные записи, в которых он подробно описывал жизни и смерти тех, кого якобы пытался спасти?

Стоило мне принять решение, как внутри что-то пробудилось. Сердце с рёвом ожило, подпитываемое веками погребённой ярости.

Я ворвался в его кабинет, сорвал со стены боевой молот и замахнулся.

БУМ.

Молот врезался в деревянную обшивку, и удар прогремел по школе, словно пушечный выстрел.

Полки треснули.

Дерево раскалывалось и стонало под силой моей ярости.

Книги с грохотом посыпались на пол.

Обломки разлетелись во все стороны, некоторые врезались в витражные окна, и те взорвались каскадом сверкающих осколков, осыпавшихся вниз хрустальными слезами.

Это было только начало.

Я превращу его наследие в груду обломков.

А потом похороню его под ними.

Я запрокинул голову и разразился безумным хохотом, пока комната рушилась вокруг меня. Смех отражался от раскалывающихся стен, словно раскаты грома. Дело всей жизни Матиаса, его драгоценное убежище фальшивого покоя, скоро превратится в пепел у моих ног. Я уничтожал его наследие — полка за полкой, реликвия за реликвией.

Грудь сдавило — не от горя, а от холодной, расчётливой ненависти.

Я думал о своих дочерях — об их милом смехе, их тепле — и о том, как жестоко у них отняли жизни. Думал о Заре, чей последний крик до сих пор звучал в глубинах моего сознания.

За это Матиас заплатит.

Горячие слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я стоял посреди разгромленного кабинета. Но я знал правду — ни разрушения, ни огонь, ни боевой молот не вернут мне тех, кого у меня отняли.

И всё же я уничтожу здесь всё.

Тут чья-то рука легла мне на плечо.

Я резко развернулся, готовый нанести удар, — и замер.

Это был Амир.

Его лицо было мрачным, но в глазах я увидел понимание, братскую преданность и его собственную ярость. Мы познакомились, когда я прибыл в Лондон, и за прошедшие годы стали ближе, чем родные братья. Мы оба были рождены из тьмы и согнулись под тяжестью тайн, слишком страшных, чтобы произносить их вслух.

Если бы не он, я, возможно, утонул бы в этой тьме.

Клянусь, я заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Что ты делаешь? — спокойно спросил он.

Я крепче сжал рукоять боевого молота и обвёл взглядом разгромленный кабинет.

— Ремонт, — ответил я. — Ненавижу эту комнату.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и я продолжил:

— Матиас исчез. Его нигде нет. Поэтому теперь школой управляю я. Я уничтожу всё, что о нём напоминает, и начну отсюда. А когда я буду обучать других, речь пойдёт не об отрицании тьмы — я научу их выпускать её наружу.

Мой взгляд переместился на уцелевшие захламлённые полки, прогибавшиеся под тяжестью любимых книг Матиаса. Картины, лежавшие на полу, — яркие, красочные изображения учеников, застывших в мгновениях фальшивого просветления, — вызывали у меня отвращение. Горделивые позы, боевые стойки, глаза, полные надежды.

Когда я начну обучать учеников, никаких картин не будет.

Никакого света.

Только сила.

Только правда.

— Ни один художник не осмелится запечатлеть то, во что мы превратимся, — холодно произнёс я.

— Времени для этого ещё будет достаточно, — ответил Амир тихо и ровно, ничуть не дрогнув. — Но сначала нам нужно поговорить.

Он развернулся и повёл меня вниз по лестнице, а я всё ещё держал в руках боевой молот.

Мы спустились в парадную гостиную, где когда-то подавали чай, вино и прочие утончённые атрибуты дипломатии приезжавшим сановникам.

Когда хозяином здесь стану я, пусть пьют хоть пылающую кровь — мне плевать.

Амир неторопливо подошёл к буфету и вернулся с серебряным графином и двумя золотыми стаканами. Лунный свет лился сквозь витражные окна, разбиваясь на цветные осколки по каменному полу и ложась на нашу кожу, словно боевая раскраска.

Дубовый стол между нами блестел отполированной поверхностью, на которой были вырезаны символы доблести — мечи, щиты и искусно вырезанный в центре каплевидный щит. Всё это олицетворяло отвагу и поколения воинов, когда-то называвших это место своим домом.

От него так и несло праведностью.

Слишком благородно.

Слишком чисто.

Такому не было места в моём мире.

А вот кресла были древними и потрёпанными, их потрескавшиеся спинки словно шептали о тайнах и прошедших веках. Подлокотники отполировались от прикосновений, дерево стало бледным и сухим, словно кость, выбеленная пустыней.

Их можно оставить.

А стол?

Он сгорит.

Амир твёрдой рукой разлил виски и протянул мне один из стаканов.

Мы выпили.

Потом заговорил я.

— Я это сделаю, — сказал я. — Заберу школу себе.

Взгляд Амира остановился на мне, непроницаемый.

— Смелый план, друг мой. Чем я могу помочь?

Я подался вперёд, едва сдерживая огонь, бушевавший в груди.

— Ты станешь моей правой рукой. Моим заместителем. Будешь формировать учеников. Сделаешь из них повелителей тьмы. Хватит этого самоотречения. Хватит стыда. Мы построим нечто настоящее. Ты готов к этому?

Его глаза слегка сузились.

— Для меня

— Ни за что! — прорычал я, слова кипели во мне. — Я отниму у него всё — школу, наследие. Я заберу его ребёнка и убью. И тогда, только тогда, он поймёт, каково это — потерять всё. Так же, как потерял я.

Голос Амира стал тише, почти спокойным — но острым, словно клинок.

— Ты годами повторяешь одно и то же: как Матиас разрушил твою жизнь, как отнял у тебя детей. А теперь разносишь его школу по кускам, словно безумец, размахивающий молотом посреди грозы.

Он откинулся на спинку кресла, так и не притронувшись к виски в руке.

— Возможно, — произнёс он, — ты проявил бы к нему больше милосердия, если бы просто сжёг всё дотла.

— Мне нужна эта школа, — огрызнулся я. — Я заберу её. И стану лучше него. Сильнее. Я сделаю это место своим.

Амир глубоко вдохнул.

— Подумай, друг мой. Если мы сожжём школу дотла, всё, что построил Матиас, — вся его философия, учения, наследие — исчезнет в дыму. Не останется ничего.

— Нет, — прорычал я, оскалившись. — Это слишком просто. Слишком милосердно.

Я подался вперёд, чувствуя, как в моём взгляде сгущается что-то порочное.

— Я хочу развратить его учеников — их разум, души и цели. Хочу превратить их в оружие тьмы, заставить служить тому самому злу, которое Матиас пытался из них вычистить. Пусть они станут той гнилью, которую он стремился вырезать. Пусть несут её в себе. Пусть он смотрит, как она разрастается.

Амир покачал головой.

— Упрямый дурак. Значит, ты уже всё решил.

Он сделал ещё один долгий глоток виски, наблюдая за мной поверх края стакана.

Я повторил за ним, позволяя жгучей жидкости скользнуть по горлу, словно пламя, облизывающее края моей решимости. Я постукивал пальцами по подлокотнику кресла — ровный ритм окончательно принятого решения.

— Для начала, — сказал я, — нужно устранить Кору.

Амир приподнял бровь.

— Жену Матиаса?

— Она попытается меня остановить. Вмешается. Значит, её нужно убрать.

Губы Амира растянулись в ухмылке.

— И как ты собираешься это сделать? Чем я могу… помочь?

Я резко рассёк ладонью воздух, обрубая эту мысль. Ветер неестественно завихрился, пронёсшись по комнате, словно призрак.

— Предоставь это мне, — сказал я, и мои губы растянулись в опасной улыбке. — Ты занимайся своей частью. Я разберусь с Корой. И с ребёнком.

Тихий вздох.

Я замер.

Затем послышались торопливые шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Я мгновенно вскочил с кресла.

— Ты это слышал?

Амир не шелохнулся. Лишь отпил виски, как всегда невозмутимый.

— Похоже, кто-то подслушивал.

— Кора здесь? — спросил я, всматриваясь в дверной проём. — Я думал, она ушла по делам.

— Она вернулась совсем недавно, — ровно ответил Амир, и в его глазах блеснуло что-то непонятное. — Тебе стоит нанести удар сейчас, пока преимущество ещё на твоей стороне.

Затем он провёл одним пальцем по поверхности стола, лениво очерчивая невидимую линию среди вырезанных в дереве символов доблести.

На его губах появилась загадочная улыбка.

Я прищурился.

Что он задумал?

Почему улыбается так спокойно?

Почему у меня возникло ощущение, будто теперь уже не я дёргаю за ниточки?

Пронзительный вопль разорвал мои мысли.

Ярость мгновенно схлынула, уступив место острой, заставившей меня забыть о дыхании необходимости действовать.

Кора всё слышала.

Я взлетел по лестнице, ведомый инстинктом, яростью и охотничьим азартом.

Кора.

От неё исходила невинность — слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза — пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.

Они видели.

Видели меня.

И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.

Стереть с лица земли.

Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, — неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне — дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.

Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.

Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.

А в руке Коры был кинжал.

Кинжал ребёнка.

На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира — знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.

Ожерелье Зары.

Эта священная, хрупкая вещь — последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, — никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.

Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.

Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, — она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.

А затем она метнулась, словно молния.

Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.

— Нет! — проревел я, бросаясь вперёд.

Но было слишком поздно.

Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.

Она исчезла — вырванная из моих рук, отправленная в другое время, в другое место, далеко за пределы моей досягаемости. Её плач растворился в эфире.

Ярость поглотила меня.

Я бросился на Кору и сомкнул руки вокруг её горла. Она колотила меня по груди, кашляла, рыдала, судорожно пыталась вдохнуть под всё сильнее сжимающимися пальцами.

— Теперь ты не сможешь причинить ей вред, — прохрипела она сквозь боль. — Она далеко… в безопасности от твоих жестоких рук.

Слёзы текли по её щекам.

— Однажды, Бальтазар… кто-нибудь убьёт тебя. Свет всегда находит способ победить тьму.

— Вот тут ты ошибаешься, — прорычал я. — Я буду править миром с помощью тьмы.

Я сильнее сжал её тонкую шею. Под моими пальцами с хрустом треснула кость, словно раскалывающийся лёд.

Кора в последний раз посмотрела мне в глаза — умоляюще, с безмерной скорбью. Затем закрыла их, с пугающим смирением принимая свою судьбу.

Хруст.

Её тело обмякло.

А затем — шаги.

Громовые. Стремительные.

— Кора! — рёв Матиаса прокатился по коридору, отражаясь от каменных стен, словно погребальный звон.

Я развернулся

Матиас застыл в дверях. Его взгляд сперва упал на безжизненное тело Коры… а затем — на мои окровавленные руки.

— Что ты наделал? — выдохнул он, и ужас в его голосе быстро сменился яростью. — Где моя дочь?

Я склонил голову набок, губы растянулись в презрительной усмешке.

— Почему бы тебе не спросить у своей жены? — Я небрежно указал на неподвижное тело Коры. — Хотя… похоже, для этого уже поздновато.

Матиас взревел и с оглушительной силой врезал кулаком мне в челюсть. Меня отбросило назад, и я проскользил по полу.

К тому моменту, когда я рухнул на камень, он уже держал её на руках, осторожно покачивая, словно она ещё могла проснуться.

— О, моя Кора… моя бедная, милая Кора, — прошептал он, целуя её лицо, руки и всё ещё хранившую остатки тепла кожу.

Затем он повернулся ко мне, и горе в его глазах превратилось в ярость.

— Все эти годы я знал, что ты меня предашь. Я дал тебе второй шанс. И всё равно ты остался лишь жадным до власти, эгоцентричным ублюдком. Клянусь, я отомщу тебе.

Я сел, вытер кровь с губ и оскалился с насмешливым презрением.

— И что ты сделаешь? Попытаешься меня остановить? Всё, что ты построил, сгорит. Твоя школа. Твои ученики. Твоя ханжеская мечта. Я убил твою драгоценную жену — и найду твою дочь. А когда найду, уничтожу последнее, что осталось от твоего наследия.

Внезапно позади него, в коридоре, раздался громкий грохот.

Я посмотрел мимо Матиаса — мимо его мёртвой жены — и увидел пламя.

Горящие балки рухнули на пол, разбрасывая вокруг искры, словно фейерверк. Огонь распространялся быстрее, чем я ожидал.

Чёртов Амир.

Он всё-таки поджёг школу.

Матиас пополз вперёд и вцепился в мои лодыжки, отчаяние исказило его перепачканное копотью лицо.

— Почему? — прохрипел он. — Почему ты так одержим желанием меня уничтожить?

Я вырвал ногу и прорычал:

— Потому что ты уничтожил меня. Ты послал Охотников за временем. Ты убил моих детей. Ты убил Зару. Ты проповедуешь добро, сам прячась во тьме, — ты худший из нас всех.

Матиас уставился на меня безумным взглядом.

— Я не убивал твоих детей! — закричал он. — Я никогда не посылал Охотников за временем!

Пламя с пугающей скоростью рвануло по коридору. Искры сыпались сверху, словно расплавленные слёзы. Густой дым валил с потолка, обвивая нас удушливыми щупальцами.

Всё горело.

Всё рушилось.

И среди пламени два чудовища стояли друг напротив друга — одно цеплялось за руины любви, другое питалось костями мести.

— Я заставлю тебя страдать! — заревел я, и мой голос прогремел сквозь огонь. — Смотри, как твой мир превращается в пепел, поглощённый тьмой и отчаянием. Я стану хозяином этого мира. Я буду править всем!

Коридор вокруг нас полыхал, огонь с жадным шипением пожирал стены. Пламя лизало дверной проём, загибаясь внутрь, словно пальцы самого ада. Дым валил густыми удушливыми клубами, и буря из огня и ярости всё теснее смыкалась вокруг нас.

Матиас закашлялся, всё ещё вцепившись в мои сапоги.

— Подумай ещё раз, — прохрипел он, голос был сорван от боли. Он вцепился в мои ноги, пытаясь подняться. — Ещё посмотрим, кто из нас останется последним.

Я зарычал и со всей силы пнул его в грудь. Его руки разжались, и он рухнул.

Я схватил его за обе ноги и потащил по каменному полу, его тело скребло по камню и билось позади меня. Он ругался, сопротивлялся, умолял — но я ничего не чувствовал.

Только рёв огня.

Только жар праведной мести.

У самого порога я остановился — лишь на мгновение, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

А затем последним чудовищным рывком швырнул его в самое пекло.

Его крик разорвал воздух.

Пламя поглотило его — одежду, плоть, лицо.

Я смотрел, не моргая, пока крики не стихли.

А потом улыбнулся.

Удовлетворённый, я позволил своему телу расплыться, очертания начали растворяться в тени, а тьма закружилась вокруг меня, словно живое существо.

Я исчез в дыму и пепле.

Куда теперь?

Найти ребёнка.

Закончить начатое.

Пусть мир узнает, какова на вкус настоящая тьма.

ГЛАВА 2

АЛИНА

Франческо навалился на меня, вжимая моё тело в сено, словно пытался оставить на моей коже своё клеймо. Он дышал тяжело, жадно, его губы скользнули возле моего уха.

— Я люблю тебя, Алина, — выдохнул он, голос был хриплым от желания. — Я хочу быть с тобой вечно.

Я обвила его руками, словно петлёй, с соблазнительным шипением провела ногтями по его спине. Мои бёдра двигались в такт, а стоны были именно такими, какими он мечтал их услышать.

— Да, — прошептала я, выгибаясь под ним. — Навсегда, Франческо. Всегда.

Ложь.

Сладкая, ядовитая ложь, которую он был слишком слеп, чтобы распознать.

Каждое слово было частью спектакля. Каждый вздох и стон были рассчитаны на то, чтобы подпитывать его иллюзию, пока я захлёбывалась отвращением. Я не любила его. Я его не хотела.

Я лишь хотела, чтобы всё это закончилось.

Когда он наконец кончил с тихим стоном, содрогаясь от разрядки, я смотрела на деревянные балки над головой, опустошённая и бесчувственная.

Его тяжесть выдавливала воздух из моих лёгких, душила меня потом и запахом похоти.

— Пожалуйста, — выдавила я едва слышно. Но он не двигался. Он упивался своей иллюзией, погрузившись в фантазию о том, что я когда-либо ему принадлежала.

Я заставила себя удовлетворённо вздохнуть.

— Это было… невероятно, — произнесла я, и слова рассыпались пеплом во рту. Я начала отталкивать его — сначала мягко, затем сильнее, пока он наконец не скатился с меня и не опустился на сено рядом.

Он повернулся ко мне, глаза блестели хрупкой надеждой.

— Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться… когда придёт время. Но я всего лишь конюх. Твой отец… он никогда не примет такого, как я.

Я улыбнулась приторно-сладко, скрывая гниль, разраставшуюся под этой улыбкой.

Пусть верит в любовь. Пусть верит в вечность.

Тем изысканнее будет предательство.

— Я с радостью выйду за тебя, любовь моя, — проворковала я, пропитывая ядом каждое слово. — Я поговорю с отцом. Буду умолять его дать согласие.

Его лицо просияло, словно у пса, которому бросили объедки со стола.

— Правда,amore? (прим. пер. итал. — Любимая)— спросил он, подперев голову рукой, словно мечтательный мальчишка. — Я сделаю для тебя всё. Найду способ обеспечить нас, обещаю.

Снаружи прогремел голос:

— Франческо! Ты где?

Он резко сел и принялся торопливо одеваться.

— Это конюший. Мне пора. —

Я смотрела, как он поспешно спускается по лестнице, словно преданная дворняга.

— Уже иду! — крикнул он и исчез во тьме.

Я неподвижно лежала на сене, дожидаясь, пока голоса внизу стихнут. А затем — медленно — опустила руку и впилась ногтями в собственную кожу.

Из-под ногтей проступили глубокие красные полосы, по рукам и груди разлилась боль. Дыхание сбилось, тело задрожало. Но не от стыда.

У меня была цель.

Я расцарапала щёки, проводя ногтями по коже, пока она не запылала и не начала саднить. Прикусила губу, заглушая рвущийся из горла крик. Одной рукой я вцепилась в юбку и рванула ткань, оставляя неровные, грубые разрывы, а затем запустила пальцы в волосы и безжалостно растрепала их, пока не заболели корни.

Я должна была выглядеть сломленной.

Я должна была выглядеть растерзанной.

Я спустилась по лестнице, дыша часто и прерывисто. В амбаре царила тишина, в лунном свете вытянулись длинные тени. Я настороженно огляделась — никого.

Воздух был пропитан запахом травы и влажной земли. Я бросилась сквозь темноту, но внезапно тишину разорвали голоса — мужские, грубые, слишком близко. Сердце подскочило. Я замерла, вжавшись в стену амбара, словно призрак.

Голоса стихли. Вернулась тишина.

Я побежала.

На глаза навернулись слёзы — не от страха, а потому, что я безжалостно драла себя за волосы, превращая их в спутанный хаос. Кожа горела, губа кровоточила. Хорошо.

К тому моменту, когда я, пошатываясь, ворвалась через парадные двери, я задыхалась, а в широко распахнутых глазах застыла тщательно разыгранная паника.

— Папа! — закричала я надломленно, срывая голос. — О, папа!

Навстречу загрохотали шаги.

— Леди Точино! — пронзительно вскрикнула Беатрис. — Боже правый… что с вами случилось?

— Где мой отец? — всхлипнула я, вцепившись в рукав Беатрис. — Случилось нечто ужасное!

— Он в гостиной, пьёт бренди. Идёмте со мной! — Она схватила меня за руку и потянула за собой, а толстый ковёр заглушал наши шаги.

Перед нами распахнулась гостиная — роскошная и величественная, словно священный зал. Высокие сводчатые арки устремлялись к потолку, позолоченная листва на них вспыхивала в свете свечей, словно божественное пламя. Каждую арку украшала библейская картина — Эдем, Потоп, Тайная вечеря, — и все они взирали на комнату с безмолвным осуждением.

Обитые бархатом стены словно шептали о богатстве и власти, расшитые настолько тонкими нитями, что те казались сотканными из золота. Через каждые несколько футов висели бра, заливая комнату тёплым мерцающим светом. От известнякового очага в самом сердце комнаты тянулся запах горящего дуба. На камне был высечен герб Точино — гордый и незыблемый.

Под моими ногами на роскошном ковре раскинулся фамильный герб — витиеватый, мягкий и удушающий. Мебель из красного дерева блестела, украшенная резьбой с пасторальными сценами — пастухи среди полей, ангелы среди смертных. Парчовые подушки превращали каждое кресло в подобие трона — всё здесь, каждый дюйм, пропахло наследием.

Над каминной полкой возвышался портрет папы, и его нарисованные глаза холодно и пристально следили за мной. Царственный. Вечный. Неумолимый.

А в дальнем углу безмолвно стоял клавесин, его клавиши напоминали костяные зубы, готовые впиться в плоть.

Комната была безупречна — святилище власти, роскоши и тишины.

А я — окровавленная, растерзанная, опутанная собственной ложью — была её осквернением.

Услышав меня, папа обернулся. Его лицо исказилось от тревоги, глаза широко распахнулись, а стакан выпал из руки.

— Дитя моё! — прогремел он, вскакивая с кресла.

Я пошатнулась и шагнула к нему — сломленная, дрожащая, с уже готовой сорваться с губ ложью.

Пусть представление начнётся.

— О, папа! — всхлипнула я и бросилась в его объятия.

Он крепко поймал меня, яростно прижав к себе. Даже сквозь тонко сшитый камзол я чувствовала жар его гнева, напряжение в груди, в дыхании, в том, как пальцы вцепились в меня, словно он боялся, что я могу исчезнуть.

— Что с тобой случилось? — потребовал он. — Говори. Немедленно!

— Пусть она уйдёт! — закричала я, дрожащим пальцем указывая на Беатрис. — Пожалуйста… я не могу рассказать это при ней!

— Беатрис! Оставь нас! — проревел он, и вены на его шее вздулись, словно натянутые канаты.

Экономка на мгновение замешкалась, а затем поспешила прочь, бледная от ужаса.

Как только дверь за ней закрылась, папа схватил меня за плечи и впился взглядом в мои глаза с яростью, способной разбить стекло.

— Расскажи мне, что произошло, дитя. Сейчас же.

Я опустила взгляд, сделав голос тихим и хрупким.

— Я… я пошла прогуляться. Ты же знаешь, как я люблю ночной воздух. Я гуляла возле полей, когда кто-то схватил меня и повалил на землю.

Пауза.

— Это был Франческо. Конюх. — Я позволила словам сочиться ядом. — И он… он…

Я судорожно вдохнула, дрожа — не от страха, а от колебаний. Франческо всегда был нежным. Слишком нежным. Но в последнее время его нежность превратилась во что-то навязчивое… во что-то опасное.

— Он попытался меня поцеловать. Я сказала ему нет. Я сопротивлялась, но он оказался сильнее. Я не смогла его остановить.

Ложь соскользнула с моих губ, словно шёлк, сотканный из теней.

И тут я увидела его глаза — добрые, тёплые глаза Франческо, — и на краткий миг чувство вины змеёй свернулось у меня в животе. Я заколебалась.

Но голос папы мгновенно выбил из меня все сомнения.

— Этот мальчишка причинил тебе вред? — спросил он тихим, смертоносным голосом.

Я задрожала и кивнула, глаза наполнились слезами.

— Да, папа, — прошептала я. — Он обесчестил меня.

А затем с безупречной точностью я разрыдалась.

Папа застыл, и его гнев превратился во что-то куда более холодное. Он отпустил меня, а его лицо стало похожим на грозу, готовую вот-вот разразиться.

— Это непростительно, — произнёс он тихим от ярости голосом. — Я вызову его отца. Сегодня же.

— Нет! — ахнула я, поспешив его остановить. — Он живёт слишком далеко. Мы должны действовать сейчас — пока Франческо не успел сбежать.

Под маской отчаяния я стиснула зубы, чувствуя, как под рёбрами тихо пульсирует упоительное ощущение власти.

Папа внимательно посмотрел на меня — подозрение мелькнуло в его глазах, словно пламя свечи, — но затем выражение его лица смягчилось.

— Хорошо, — решительно произнёс папа. Он притянул меня к себе, крепко и по-защитнически обняв. — Ты всё сделала правильно, моя храбрая девочка. Я так тобой горжусь.

Я уткнулась лицом ему в грудь, позволив пролиться ещё нескольким слезам — слезам, которые теперь жгли, словно кислота.

Когда он вышел из комнаты, оставленная им

Что я натворила?

Что теперь будет с Франческо?

Время тянулось мучительно медленно, словно сам воздух превратился в холодную патоку. Огонь тихо потрескивал в очаге, но даже его тепло не могло прогнать холод, пробравшийся до самых костей.

А затем — шаги.

Вошёл Франческо. Папа втащил его в комнату, словно животное, ведущееся на убой. Его глаза сразу нашли мои — широко распахнутые, блестящие, ищущие. Он смотрел на меня не с гневом, а с разбитым сердцем.

И надеждой.

— Ты ему рассказала? — спросил он хрупким, отчаянным голосом. — Рассказала своему папе, что я хочу на тебе жениться?

Лицо папы превратилось в нечто чудовищное.

— Ты смеешь заявлять права на мою дочь, — выплюнул он, — после того как обесчестил её? Ты всего лишь грязная крыса!

Франческо рухнул на колени, слёзы потекли по его перепачканным землёй щекам.

— Нет, синьор! Всё было не так! Это… это было по обоюдному согласию! Мы любим друг друга, пожалуйста!

Но папа уже ничего не хотел слышать.

С рёвом он схватил Франческо за ворот и втащил его в комнату, с грохотом захлопнув за ними дверь.

— Ты прикоснулся к моей дочери, — обвинил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что можешь осквернить то, что принадлежит мне?

Прежде чем Франческо успел ответить, кулак врезался ему в челюсть, резко откинув голову в сторону. Из разбитой губы брызнула кровь, он пошатнулся, но папа не остановился.

Ещё один удар — в живот.

Франческо согнулся пополам, закашлялся, но его тут же схватили за горло и рывком выпрямили.

— Она была невинна! — взревел мой отец. — А ты — грязь из моих конюшен — взял её, как вор среди ночи!

Тогда Франческо попытался сопротивляться — бросился вперёд, отчаянно размахивая руками, движения были резкими, беспорядочными, — но ему не хватало сил. Отец перехватил его запястье на полпути и врезал кулаком по рёбрам, заставив отшатнуться.

— Я не причинял Алине вреда! — выдохнул Франческо, пятясь назад. — Всё было не так… пожалуйста, просто выслушайте⁠—

Он едва успел договорить, как отец ударил снова, на этот раз тыльной стороной ладони, резко повернув его голову в сторону. Из рассечённой губы закапала кровь.

— Ты ещё смеешь произносить её имя? — прорычал отец, схватил его за рубашку и с такой силой впечатал в стену, что штукатурка треснула. — Ты не будешь ничего объяснять. И вообще говорить не будешь!

Франческо рухнул на пол, кашляя и ошеломлённо моргая. Но даже тогда попытался подняться, одной рукой слабо прикрываясь.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Она… она сама попросила меня⁠—

Сапог врезался ему в рёбра.

Снова.

И снова.

А отец всё приближался, с убийством в глазах.

— Вон! Пока я не прикончил тебя, как животное, которым ты и являешься! — проревел папа, и голос сорвался от силы собственной ярости. — Грязная свинья! Чтобы я больше никогда не видел здесь твою морду!

Он вытолкал Франческо наружу, продолжая осыпать его проклятиями, пока всё снова не погрузилось в тишину.

Я сидела на диване и смотрела, дрожа всем телом от того, что сама привела в движение. Снаружи силуэт Франческо растворился в ночи, поглощённый темнотой за амбаром.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было только потрескивание огня и моё тихое, поверхностное дыхание.

Дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом моей лжи.

— Что с ним будет, папа? — спросила я едва слышно.

Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.

— Конюший ждёт его в амбаре, — сказал он. — На рассвете Франческо выпорют.

У меня перехватило дыхание.

Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло — я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.

И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.

— О, спасибо, папа, — всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. — Спасибо, что защитил меня.

Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.

А я…

Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.

Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.

Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.

Через двор вывели Франческо.

Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.

В нескольких футах от него стоял конюший — молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца — уродливый, жестокий, будто живой.

Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.

А затем —хлёсткий удар.

Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.

Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.

Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.

Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.

Франческо рухнул на землю — окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно.

Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.

Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём — в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.

— Ты! — выкрикнул он сорванным голосом. — Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.

Брызги слюны упали на траву у моих ног.

Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.

И всё же он выпрямился.

Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к

Я побежала. Больше не могла на это смотреть.

Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.

Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо — пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.

Я совершила нечто непростительное.

Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.

И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину⁠—

На одно короткое, чудовищное мгновение…

Мне этопонравилось.

Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.

Исправить уже ничего было нельзя.

Сбежать от этого тоже.

Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…

И тишина, наступившая после.

Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидетьсяс ним.

Томазо.

Моим другим любовником.

Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне — шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.

Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.

— Алина, — воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. — Я скучал по тебе, моя дорогая.

Он заключил меня в объятия. От его идеально уложенных гладких, чёрных как эбен волос едва заметно пахло помадой. От камзола тянуло сандалом и дымом.

Я растаяла в его руках. Ужасы этого утра снова хлынули на поверхность.

— О, Томазо… — прошептала я сквозь слёзы, голос надломился. — Прошлой ночью на меня напали. Конюх… Франческо. Он изнасиловал меня… Это было ужасно.

Томазо напрягся, его лицо исказилось от потрясения и ярости.

— Бедная моя девочка, — произнёс он с тревогой в голосе. — Это немыслимо. Кто-нибудь видел? Тебе кто-нибудь помог? Ты ранена?

Я покачала головой, всхлипывая и ещё сильнее прижимаясь к его груди.

— Никто не видел. Слава богу… но мне было так страшно. Когда отец потребовал от него ответа, Франческо осмелился солгать — сказал, что любит меня. Что хочет на мнежениться.

Руки Томазо крепче обвились вокруг меня, словно защищая.

— Бедняжка, — пробормотал он, целуя меня в висок. — Какая мерзкая тварь. Прикоснуться к тебе… вообразить, будто он тебя достоин…

Он повёл меня в гостиную, поддерживая так бережно, словно я могла разбиться.

— Идём, — мягко сказал он. — Тебе нужно сесть. С тебя и без того более чем достаточно.

Комната для развлечений утопала в роскоши, залитая тёплым сиянием свечей. Стены мерцали венецианской штукатуркой глубоких, насыщенных оттенков, придавая помещению томную, почти порочную теплоту. Тяжёлые портьеры из багрового бархата обрамляли высокие окна, и в их складках играли отблески пламени от канделябров над головой.

В центре комнаты стоял большой стол из тёмного красного дерева, по краям украшенный изящной резьбой — завитки переплетались, словно вечно цветущие лозы. Вокруг него возвышались кресла с высокими спинками, обитые кроваво-красным бархатом и источавшие одновременно элегантность и угрозу. Воздух был густо пропитан ароматами выдержанного вина, горящего дуба и одеколона Томазо — тёплого мускуса с примесью чего-то более опасного.

По обоим концам комнаты, словно часовые, стояли два богато украшенных резных сундука. На одном была изображена битва — поле, усеянное павшими воинами, мечи, навеки застывшие в момент столкновения. На другом — великая охота: оленьи рога, гончие и закутанные в меха мужчины с высоко поднятыми копьями. Пространство между ними поражало великолепием. Огромные пейзажи и строгие портреты в позолоченных рамах взирали со стен, а тяжёлые гобелены изображали ангелов, змеев и богов, навечно запертых в священной борьбе.

В углу потрескивал огромный каменный камин, языки пламени переливались золотом и оранжевым. Над ним возвышалось большое зеркало, в мельчайших подробностях отражавшее комнату; посеребрённое стекло обрамляла затейливая латунная рама с резными херувимами и плющом. По обе стороны от очага стояли два глубоких кресла, и их кремовая обивка мягко контрастировала с тёмной палитрой комнаты.

Но главным украшением комнаты был диван — настоящий шедевр мебельного искусства. Изогнутый полумесяцем каркас из красного дерева сиял в свете огня, а роскошная сине-зелёная бархатная обивка словно переливалась глубокими океанскими волнами. Спинку украшала резьба в виде роз и павлинов, а набитые перьями подушки утопали под телом, даря почти греховное наслаждение.

Я опустилась на него, словно падающий лист, — невесомая, потерянная, измученная. Стоило мне погрузиться в его мягкость, как Томазо сел рядом и привычным, уверенным движением обвил рукой мою талию.

Он молча держал меня в объятиях, выводя пальцами маленькие успокаивающие узоры на шёлке моего платья. Затем, после долгой паузы, слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Надеюсь, мальчишку как следует наказали за то, что он с тобой сделал, — произнёс он мягко, но в голосе звенела сталь. — Мы должны позаботиться о том, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Я встретила его взгляд, изобразив на лице скорбь, всё ещё вздрагивая от недавних слёз.

— Да, — прошептала я. — Его едва не забили до смерти.

Челюсть Томазо напряглась, глаза потемнели.

— Этот сукин сын заслуживал смерти.

— Он получил по заслугам, — пробормотала я дрожащим голосом. Слёзы свободно текли по щекам, но под ними я ощущала лишь холод.

Пустоту.

Теперь ложь лилась из меня, словно вино — гладко, выдержанно, неизбежно.

— Пожалуйста… давай больше не будем об этом говорить. Мне слишком тяжело.

Черты Томазо тут же смягчились.

— Всё хорошо, милая, — пробормотал он. — Больше ни слова об этом.

Он наклонился ближе, губами коснувшись края моего уха. Его дыхание было тёплым и пьянящим — в нём поровну смешались утешение и власть.

Я задрожала, когда у основания позвоночника разлилось тепло. Его дыхание задержалось на моей шее, посылая по телу одну волну за другой. В груди стало тесно, а стук собственного сердца оглушал меня.

— Сегодня вечером я хочу кое-чем с тобой поделиться, — прошептал он низким, соблазнительным голосом.

— Да? — выдохнула я, чувствуя, как с каждой секундой затянувшейся тишины в животе всё сильнее скручивается напряжение. Предвкушение сворачивалось внутри тугой лентой.

— Завтра вечером поедем

Мои глаза расширились.

— Отец Рауля?

— Именно он. — Губы Томазо изогнулись в понимающей улыбке. — Но это не обычный приём. Ты никогда прежде не испытывала ничего подобного. Там ты сможешь делать всё, чего пожелаешь… с кем пожелаешь.

Его пальцы шелковисто скользнули по моей руке.

— Хотя я рассчитываю принять участие в твоих маленьких удовольствиях. Что это будет за ночь без меня?

Я хихикнула, чувствуя лёгкое головокружение.

— Конечно.

Коста. Элита Флоренции — и семейство, о котором шептались больше всех.

Слухи клубились вокруг них, словно дым: странные ритуалы, редкие яды, тайные комнаты в их виллах. Никто не знал правды. И все хотели её узнать.

— Ну так что? — спросил Томазо, поворачиваясь ко мне с блеском в глазах. — Составишь мне компанию?

— Ни за что на свете не пропущу, — ответила я, едва не сияя от восторга.

Но мгновение было разрушено.

За окном шевельнулась тень — высокая и неподвижная.

Мужчина.

Он стоял внизу, во внутреннем дворе, наполовину окутанный лунным светом. Его спокойствие тревожило — словно он всегда был частью этого места, словно всё это время ждал.

Его глаза — тёмные, пронзительные, нездешние — встретились с моими. У меня перехватило дыхание.

Я застыла.

В его взгляде была сила. Не обаяние, не тепло, а нечто более холодное… нечто древнее. Я ощущала его притяжение, словно под рёбрами натягивалась невидимая нить, с каждой секундой всё сильнее притягивая меня к нему. Я не могла отвести глаз.

Холодок змеёй пополз по позвоночнику.

Я хотела сопротивляться. Отойти от окна. Остаться верной Томазо.

Но мужчина внизу пробудил во мне голод… такой, что рождается из снов и опасности, из любопытства, окаймлённого ужасом.

И всё же сквозь возбуждение пробился другой шёпот —проклятие Франческо.

Его голос навеки врезался в мою память:«Твоя ложь не останется безнаказанной».

Неужели это и было началом наказания?

Я не знала, кто этот незнакомец. Не знала, чего он хочет.

Но каждой клеточкой тела чувствовала: если наши пути пересекутся…

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

И это до ужаса меня пугало.

ГЛАВА 3

АЛИНА

На следующее утро я проснулась с улыбкой на губах и радостным предвкушением в груди.

Сегодня вечером я отправлюсь на бал-маскарад Пьетро Косты — вечер, окутанный тайнами, скрытый под маской порока, о котором шептались по углам самых закрытых салонов Флоренции.

Я лениво потянулась под льняными простынями, позволяя солнечным лучам растекаться по коже, словно тёплый мёд. Накинув халат, я на цыпочках пересекла мраморный пол и прокралась в мамины покои.

Её шкаф возвышался передо мной, словно сокровищница элегантности и власти. Я осторожно открыла его, вдыхая нежный аромат розовой воды и шёлка.

Все её платья шили на заказ лучшие мастера Флоренции. А поскольку сложением мы почти не отличались, я точно знала, что ищу.

Светлое платье — из белого шёлка, такого нежного, что он мерцал, словно лунный свет. От него одновременно веяло роскошью и опасностью. Я прижала платье к груди, чувствуя, как трепещет сердце, а затем тихонько унесла его в свою комнату, спрятав в шкафу.

Я спустилась по винтовой лестнице, скользя кончиками пальцев по прохладным железным перилам, и вошла в столовую, где уже подавали завтрак.

— Доброе утро, папа, — ласково произнесла я и поцеловала его в край покрытой сединой челюсти.

Он что-то буркнул, не отрывая глаз от газетного листа.

— Доброе утро,Mammina (прим. пер. итал. — Мамочка),— сказала я, обойдя стол, чтобы нежно поцеловать её припудренную щёку.

— Доброе утро,Fragolina,— с мягкой улыбкой ответила она, называя меня своим любимым ласковым прозвищем — «маленькая клубничка». Оно окутало меня, словно лёгкий шарф, — родное и нежное.

— Ешь, ешь, — поторопила она, указывая на щедро накрытый стол: тёплые сконы4, взбитое масло, нарезанные фрукты и слоёная выпечка, благоухающая ванилью и цитрусами.

Я взяла скон и щедро намазала его золотистую корочку мармеладом. Стоило мне откусить кусочек, как по позвоночнику прокатилась волна возбуждённого предвкушения. За окном утреннее солнце окрасило небо золотистым румянцем. Казалось, весь мир ожил.

Сегодня вечером,подумала я,всё изменится.

Мама осторожно разбила скорлупу яйца всмятку и аккуратно зачерпнула ложечкой яркий желток. Затем подняла на меня глаза.

— Отчего ты сегодня в таком прекрасном настроении, дитя моё?

Я проглотила кусочек, едва не сияя от восторга.

— Томазо пригласил меня на бал-маскарад Пьетро Косты, — объявила я. — И я пойду!

Тишина обрушилась, словно лезвие гильотины.

Мамина ложка замерла на полпути ко рту. Папа опустил газету.

Они посмотрели на меня — холодно, непроницаемо.

— Нет, — сказала мама, и её голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Тынепойдёшь на эту вечеринку.

Папа с хирургическим спокойствием сложил газету.

— Мы с твоей матерью пойдём туда вдвоём, — сухо произнёс он. — И это не обсуждается.

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! — завизжала я и с такой силой ударила кулаками по столу, что задребезжали столовые приборы. Ярость вспыхнула во мне, словно лесной пожар. Я вскочила на ноги, тяжело дыша и едва сдерживая бушующую внутри бурю.

— Ты не сможешь меня остановить!

— Ещё как смогу! — взревел папа.

Он одним резким движением поднялся с кресла, схватил меня за руку и железной хваткой вытащил из столовой.

Я брыкалась, вырывалась, сквозь стиснутые зубы выкрикивала его имя — всё было бесполезно. Его хватка не ослабевала.

— Когда-нибудь ты ещё скажешь мне спасибо, — пробормотал он, таща меня вверх по лестнице. — Я делаю это ради твоего же блага, дочь.

А затем одним толчком отбросил меня на кровать, и шёлковые простыни опутали меня, словно паутина.

— Одно дело — оберегать твою добродетель, — произнёс папа напряжённым голосом, в котором боролись противоречивые чувства. — И совсем другое — позволить тебе отправиться на бал разврата и бесстыдства.

Он возвышался в дверном проёме — высокий, непреклонный, словно его последнее слово было высечено в камне.

— Я уже взрослая! — закричала я, поднимаясь на колени.

— Тебе шестнадцать, — ответил он уже тише, и в голосе прозвучала печаль. — Ты ещё ничего не знаешь о мире, piccolo uccello (приме. пер. итал. — Маленькая птичка).

Он всматривался в мои глаза, и на одно мгновение я заметила, как его решимость дрогнула. Суровая маска чуть приоткрылась. Его губы разомкнулись, словно он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

Мне этого было достаточно.

Я нанесла удар — словами, острыми и холодными.

— Соседская дочь вышла замуж в пятнадцать. А я уже гораздо взрослее, чем она когда-либо была.

— Нет, дитя моё, — сказал он. — Это не так. И моего решения я не изменю.

Он развернулся, полы его одежды взметнулись за спиной, словно занавес, опускающийся в конце представления.

Дверь захлопнулась.

Щёлк.

Засов встал на место. Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно приговор.

Я забилась среди моря шёлка и ярости, мечась в роскошных простынях, словно они душили меня. Я вырвалась из них, тяжело и прерывисто дыша. Перед глазами всё окрасилось красным.

Я бросилась к столику, схватила тяжёлый металлический подсвечник и изо всех сил швырнула его через всю комнату.

Он с оглушительным металлическим грохотом врезался в стену, расколов деревянную панель и забрызгав пол расплавленным воском.

А затем — тишина.

Я стояла, тяжело дыша, посреди разгрома, устроенного собственной яростью. Грудь вздымалась, волосы растрепались, и одна-единственная истина поднялась во мне, словно шёпот, принесённый ветром и пламенем⁠.

Я не позволю запереть себя в клетке.

Каждый нерв в моём теле кипел от ярости. Как они смеют? Как смеют запирать меня, словно какую-то хрупкую безделушку, слишком нежную, чтобы вкусить этот мир? С утробным рычанием, больше звериным, чем человеческим, я бросилась к двери и рванула ручку. Заперто.

В отчаянии я заколотила кулаками по двери, крича в густую, неподвижную тишину.

Когда никто не ответил — ни шагов, ни пощады, — я сползла на пол, дрожа всем телом. Огонь внутри меня поутих, но не погас.

Я оставалась лежать в этой тишине лишь мгновение.

А потом поднялась.

Что-то внутри меня изменилось. Родилась тихая решимость. Та самая, из которой рождаются революции и руины.

Я повернулась к шкафу. Внутри сияло белое шёлковое платье, светлое, словно лунный свет, маня меня, как обещание. Я благоговейно открыла дверцы, надела платье и повернулась к зеркалу.

Оно облегало меня так, словно было сшито для меня и ни для кого больше.

Шёлк струился вокруг тела, когда я закружилась, подол ловил свет. Я выглядела дочерью благородства и греха — невинностью, облачённой в бунт.

Медленно я снова сняла платье и повесила его на вешалку, стараясь не помять ткань. Тихо закрыла дверцы шкафа, словно один неверный звук мог пробудить проклятие, всё ещё витавшее над этим домом.

Я босиком подошла к окну и опёрлась на подоконник.

Внизу до самого горизонта тянулись залитые солнцем, мерцающие виноградники. Вдалеке среди лоз хромал Франческо, и казалось, сама боль окутывала его фигуру тенью.

Я поморщилась. Затем перевела взгляд на поместье Коста. Сквозь деревья виднелась мраморная крыша, словно дразня меня.

Сегодня вечером я буду там.

Смогу ли я незаметно добраться до дома Рауля? Возможно. Может быть, мне даже удастся уговорить его дать мне один из отцовских ядов — что-нибудь незаметное. Что-нибудь такое, от чего мои родители почувствуют себя плохо и ничего не заподозрят, пока я буду исчезать в ночи.

Это было опасно. Безрассудно. Восхитительно.

Мой взгляд скользнул по крутому скату крыши. Сланцевые плитки мерцали на солнце — гладкие и безжалостные. Сердце забилось быстрее. Но страх лишь делал возбуждение острее.

Глубоко вдохнув, я приподняла длинную юбку и заправила ткань за пояс. Пальцы дрожали — не от сомнений, а от предвкушения.

Я всегда гналась за острыми ощущениями. И сейчас всё было точно так же.

Я встала коленями на подоконник. Летний ветер ласкал мою нежную кожу, резко контрастируя с прохладным камнем подо мной.

Я осторожно распахнула окно и выдохнула.

А затем выбралась на сланцевую крышу, оставив солнце за спиной и чувствуя, как в венах пылает огонь бунта.

День был прекрасен — настолько прекрасен, что это казалось почти жестоким. Солнце заливало мир золотом, и с каждым осторожным шагом по крыше мою грудь наполняла странная, дикая радость.

Будто свет наложил на меня какое-то заклятие, выпарив весь страх и затопив сознание такой ясностью цели, какой я прежде никогда не знала.

Я смогу.

Ясделаюэто.

Даже если ради этого придётся сбежать из собственного дома, словно воровке средь бела дня.

Осторожно я двинулась по наклонной крыше, тщательно выбирая каждый шаг на раскалённых сланцевых плитках. Добравшись до края, я остановилась и посмотрела вниз, на сад. От высоты желудок ухнул куда-то вниз. Голова закружилась, и я присела, прижав ладони к плиткам, чтобы вернуть себе равновесие.

Когда головокружение прошло, я наклонилась вперёд, разглядывая шпалеру под окном — старую деревянную решётку, увитую плющом и закреплённую там, где камень смыкался с кирпичной кладкой.

На видона была прочной.

Но наверняка я узнаю лишь тогда, когда проверю.

Оглядевшись и убедившись, что внизу никого нет, я легла на живот и свесила ноги через край. Носки туфель нащупывали опору, и когда под ними оказалось дерево, я вцепилась в край крыши и осторожно перенесла вес на шпалеру.

Она выдержала.

С облегчением выдохнув, я начала спускаться — дюйм за дюймом. Дерево тихо поскрипывало подо мной, но не ломалось. Я двигалась вниз, лозы касались кожи, а снизу поднимался аромат лаванды и земли.

Приблизившись к самому низу, я остановилась — до земли оставалось ещё несколько футов. Мне хотелось насладиться этим мгновением — воздухом на коже, запретным возбуждением, бурлившим в крови.

А потом я отпустила руки.

Я приземлилась почти бесшумно.

Трава мягко подалась под ногами, словно шёлк, и на одно сладостное мгновение я почувствовала себя птицей, которой наконец удалось выскользнуть из клетки.

Но у свободы была своя цена.

И ночь звала меня.

Я не стала медлить.

Прижимаясь к живой изгороди, я промчалась вдоль дома, сердце колотилось в такт шагам. Я держалась в тени, миновала сад, конюшни, длинную гравийную подъездную дорожку. Добравшись до границы поместья, я обернулась.

В последний раз взглянула на дом, из которого сбежала, — его окна поблёскивали, словно молчаливые глаза.

А потом побежала.

Дорога до поместья Рауля оказалась длиннее, чем я помнила. Лёгкие горели, ноги ныли, а солнце поднималось всё выше, когда я наконец добралась туда — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с испариной на лбу.

Рауль был во дворе, верхом на гнедом жеребце, — само воплощение уверенности и обаяния. Когда я приблизилась, его тёмные глаза встретились с моими, а губы растянулись в порочной усмешке.

— Ну-ну, — протянул он, похлопывая жеребца по гладкой шее. — И что ты здесь делаешь? Пришла поиграть, Алина?

— Пожалуйста, Рауль, — выдохнула я, сбивчиво, но настойчиво. — Мне нужна твоя помощь.

Его улыбка стала шире, уголки губ дрогнули от веселья.

Он склонил голову набок и выдержал паузу — ровно настолько долгую, чтобы мои нервы натянулись до предела.

А затем непринуждённо произнёс:

— Мне нужен эликсир, — выпалила я. — Что-нибудь, от чего мои родители заболеют — совсем немного, лишь бы они не смогли пойти на маскарад. Только так я смогу попасть туда сама.

На лицо Рауля набежала тень. Он нахмурился, всё веселье мгновенно исчезло.

— У меня нет такого зелья.

— А вот и есть, — настаивала я, подходя ближе. — Я видела, как ты варишь любовные зелья. Ты использовал их, чтобы подчинять девушек своей воле.

В его глазах вспыхнул озорной блеск.

— А на тебя оно подействовало?

Я топнула ногой, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Рауль, это не игра! Мне нужна твоя помощь. Они ни за что не выпустят меня из этого дома, если их что-нибудь не остановит. Только ты можешь мне помочь.

Он склонил голову набок, и в его глазах заплясало порочное веселье.

— Значит, ты всё-таки придёшь на маскарад.

Сердце бешено заколотилось.

— Да. Но только если ты мне поможешь.

Рауль потёр подбородок, делая вид, будто раздумывает.

— Хм. Может, я и смогу что-нибудь найти… но ты же знаешь: за всё приходится платить.

Я сложила руки под подбородком, смягчив голос.

— Чего ты хочешь?

Он даже не моргнул.

— Ночь с тобой. И Томазо.

Я уставилась на него, словно из лёгких разом выбило весь воздух.

— Ты хочешь секс втроём — со мной и Томазо?

Рауль кивнул.

— Только на этом условии я дам тебе зелье. К тому же мы могли бы неплохо повеселиться.

— Не знаю… — замялась я, чувствуя, как тяжесть в животе становится всё сильнее.

Он подошёл ближе и понизил голос.

— Да брось, Алина. Всего одна ночь. Ты получишь желанную свободу, вечеринку, острые ощущения. И ты ведь знаешь, что Томазо не будет против. Думаю, он и сам на это надеялся.

Я колебалась, разрываясь между отвращением, желанием и отчаянной потребностью побыть свободной — хотя бы одну ночь. Одну великолепную, ослепительную ночь.

Я со вздохом разомкнула губы.

— Хорошо. Но после этого между нами всё кончено.

Рауль усмехнулся, в его глазах сверкнуло торжество.

— О, сомневаюсь. Я тебе слишком сильно нравлюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла уйти от меня окончательно.

Он с привычной лёгкостью спешился, подошёл ко мне и легко поцеловал в губы.

— Идём, — произнёс он голосом, похожим на бархат, скрывающий сталь. — Посмотрим, что я смогу для тебя найти.

Я последовала за ним в дом, понимая, что только что заключила сделку, которую уже никогда не смогу отменить.

Я возвращалась домой, и каждый шаг отзывался тяжестью того, что я несла с собой, — тайн, яда и жажды свободы. Чем ближе становилось поместье, тем быстрее колотилось сердце, словно оно уже знало о преступлении, которое я собиралась совершить.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.

Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.

У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.

Простите меня,подумала я.

Но не заколебалась.

Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.

Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.

Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.

В этом просто не будет необходимости.

Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.

Момент настал.

Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы⁠—

А затем кто-то резко ахнул.

За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.

Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.

Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.

Я слушала.

И наслаждалась.

Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.

И я чувствовала себя… могущественной.

Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.

Дверь распахнулась.

Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.

Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.

Пусть думает, что я тоже страдаю.

Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.

— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.

Я издала жалобный стон, слабо проведя пальцами по одеялу.

— Не знаю, что это такое, но мне ужасно плохо, — прохрипела я.

Он привалился к дверному косяку, слегка покачиваясь, его мертвенно-бледное лицо блестело от пота.

— Мы все заболели, — пробормотал он. — Все до единого в этом доме. Твоей матери хуже всех. Я велел всем лечь в постель.

Его тело сотрясла дрожь.

— Прошу прощения, — слабо произнёс он, затем развернулся и бросился прочь, захлопнув за собой дверь. Я слышала, как его нетвёрдые шаги постепенно стихли в коридоре.

Как только щёлкнула защёлка, я тихо, задыхаясь, рассмеялась.

Всё получилось. Каждая часть моего плана — идеально.

Рауль сказал, что действие яда продлится всего день, может быть, два. Как раз столько, сколько мне было нужно.

Дом погрузился в могильную тишину, которую лишь изредка нарушал отвратительный хор рвотных позывов. Я терпела эти звуки. Более того, я им радовалась. Так звучала моя свобода, которую я прямо сейчас вырезала для себя собственными руками.

Часы тянулись в тошнотворном безмолвии, пока свет за окном наконец не угас, окрасившись сумеречными лиловыми оттенками.

Пора.

Я поднялась с постели, словно призрак, сбрасывающий погребальный саван, и принялась собираться с точностью воровки.

Сначала шёлковые

Следом пришла очередь корсета — тугого и беспощадного. Он стянул мою талию, придав ей форму песочных часов и создав силуэт, полный соблазна и изящества. Я сама затянула шнуровку, дыша неглубоко и стараясь сохранять спокойствие.

А затем — платье.

Бледный шёлк цвета лунного света. Длинные полупрозрачные рукава украшало настолько тонкое кружево, что оно напоминало морозный узор. Платье струилось по моему телу, словно вода, — невесомое и безупречное.

На шее я застегнула ожерелье с лунным камнем и рубинами, которое мама и папа подарили мне на шестнадцатилетие. Камни ловили свет свечей, мерцая слабо, холодно и властно. В уши я вдела серьги в тон — словно капли застывшего пламени.

Свои волосы я уложила в сложную высокую причёску, вплетая в локоны ленты и украшенные драгоценными камнями шпильки, пока они не засияли, словно короны.

Затем настал черёд последнего штриха — короткой изящной вуали, которая легко легла на голову, смягчая мой взгляд и делая иллюзию ещё совершеннее.

Я надела тонкие кожаные туфли, усыпанные драгоценными камнями.

И встала перед зеркалом, чувствуя, как гулко бьётся сердце.

Из отражения на меня смотрела уже не та девочка, которая отравила собственную семью⁠, а женщина, облачённая в элегантность, месть и желание.

Сирена в шёлках.

Я схватила маленький бархатный мешочек, положила туда несколько необходимых вещей и затянула шнурки.

Сегодня ночью меня ждал маскарад.

И я явлюсь туда одновременно никем — и всеми.

Часы тикали всё громче, словно отсчёт времени отдавался прямо в черепе. Я расхаживала по комнате, проверяя, не забыла ли чего-нибудь. Время ускользало сквозь пальцы, словно мелкий песок.

И лишь в самый последний момент я заметила серебряный медальон.

Мама подарила его мне, когда я была ребёнком. На нём была выгравирована роза, и он всё ещё хранил тепло старых воспоминаний. Я застегнула его на шее — последний, почти ироничный штрих сентиментальности.

Следующей была маска — изящная, из чёрного кружева, расшитая крошечными жемчужинами. Mammina собиралась надеть её сама.

Теперь она принадлежала мне.

Затаив дыхание, я осторожно открыла дверь спальни и вышла в коридор. Дом словно стонал от болезни, а тишина облепляла меня второй кожей.

Вот он — мой единственный шанс обрести свободу.

Я не могла рисковать тем, что появление Томазо привлечёт чьё-нибудь внимание. Мы встретимся на краю поместья, под прикрытием деревьев.

Когда я проходила мимо закрытых дверей, в нос ударил запах желчи и болезни. Я двигалась словно призрак, мои туфли бесшумно скользили по каменному полу.

Входная дверь издала громкий, предательский скрип.

Я застыла.

Сердце бешено колотилось. Дыхание остановилось.

Ничто не шевельнулось.

Я выдохнула, затем выскользнула наружу и осторожно закрыла за собой дверь. Ночной воздух окутал меня прохладой и предвкушением.

Я прокралась мимо фонтана, чьи воды мерцали в лунном свете, и поспешила по каменной дорожке. Добравшись до края круговой подъездной аллеи, я побежала, приподняв платье, и с каждым решительным шагом мои украшенные драгоценными камнями туфли касались земли.

И тут я услышала.

Скрежет колёс кареты по гравию. Тишину прорвало тихое фырканье холёных чёрных лошадей.

Я замахала руками, подавая знак кучеру.

Карета остановилась. Дверца со скрипом распахнулась.

Внутри сидел Томазо, облачённый в тёмный бархатный сюртук и серебристый шейный платок. Его волосы были небрежно растрёпаны — ровно настолько, чтобы выглядеть идеально. Глаза поблёскивали из-за богато украшенной маски, а улыбка была воплощением греха.

— Алина, — промурлыкал он, протягивая руку к моей затянутой в перчатку ладони, — ты просто очаровательна.

В груди расцвело торжество.

Я сделала это.

Вырвалась из клетки. Сотворила заклятие. И теперь эта ночь принадлежала мне.

Я скользнула в карету, словно королева, входящая в свой тронный зал.

Маскарад ждал.

А я была готова предать весь мир огню.

ГЛАВА 4

АЛИНА

Карета подкатила к величественным воротам поместья Коста. Его возвышающийся фасад сиял в золотистом свете факелов, словно дворец из запретной сказки. Изнутри доносилась музыка, переплетаясь со смехом и тайной.

Томазо вышел первым — уверенный, властный. Он обошёл карету с моей стороны, распахнул дверцу и с театральным жестом протянул мне затянутую в перчатку руку.

Я приняла её.

Он закружил меня, заставив сделать полный оборот, и моё платье взметнулось вокруг нас, словно лунный свет. Под мерцанием пламени его улыбка сияла особенно ярко.

— Вы выглядите потрясающе, миледи, — прошептал он с обожанием в голосе.

Моё платье переливалось, бледный шёлк ловил каждый отблеск огня, словно был соткан из звёздной пыли. Я слегка приподняла подбородок, изображая скромную грацию.

— Благодарю вас, милорд, — проворковала я, чувствуя, как щёки заливает румянец, хотя я и сама не понимала, что стало причиной — комплимент или предвкушение множества взглядов, которые совсем скоро будут прикованы ко мне.

Томазо выглядел не менее потрясающе. На нём был камзол из роскошного золотого бархата, покрытый искусной вышивкой бисером, мерцавшей при каждом движении. Тёмно-серые бриджи заканчивались чуть ниже колен, подчёркивая сильные ноги, обтянутые шёлковыми чулками. Кожаные туфли с заострёнными носами и невысокими каблуками решительно стучали по булыжной мостовой. Широкий кружевной воротник облегал его шею, а чёрная шёлково-кожаная шапочка была украшена перьями и тёмными драгоценными камнями, вспыхивающими на свету.

Он наклонился и поцеловал меня — легко, но так, что в этом прикосновении читалось обещание. Затем отступил и надел маску — изящную чёрную кожаную, одновременно элегантную и зловещую.

— Идём? — спросил он тихим, заговорщическим голосом.

Я достала из сумочки свою маску — кружевную филигрань, украшенную крошечными бусинами и блёстками, — и закрепила её на лице.

— Идём.

Поместье пульсировало жизнью. Воздух был наполнен музыкой, смехом и звоном бокалов. Сама ночь словно гудела от секретов. Когда мы прошли сквозь ворота и оказались в самом сердце маскарада, мир вокруг превратился в оживший сон.

В освещённом факелами вестибюле все взгляды обратились к нам. Каждый мужчина, мимо которого мы проходили, смотрел на меня с едва скрываемым голодом, их взгляды задерживались на белом шёлке, облегавшем мою фигуру словно вторая кожа.

Приятная дрожь пробежала по телу — волна эротического возбуждения, разливавшаяся где-то глубоко внизу живота. Я больше не была Алиной, послушной дочерью. Теперь я стала кем-то иным. Кем-то божественным. Недосягаемой. Желанной.

Бальный зал раскинулся перед нами во всём своём ослепительном излишестве. Драгоценности сверкали на шеях и пальцах. Маски переливались золотом, багрянцем и обсидианом. Шёлк и парча струились подобно рекам, пока танцующие двигались по залу в изящном хаосе.

Группа джентльменов, наряженных клоунами Пьеро, с лицами, скрытыми за гладкими, жутковатыми фарфоровыми масками,

Две женщины, идущие рука об руку, покачивались в ритме соблазнительного вальса. Их украшенные перьями маски сияли под люстрами, губы соприкасались в шёпоте обещаний и греховных тайн, предназначенных лишь для темноты.

Куда бы я ни посмотрела, элегантность и эротика сплетались воедино — украшенные драгоценностями тела прижимались к любовникам в бархате, вздохи терялись среди звуков скрипок, губы едва скрывались за сверкающими масками. А я? Я больше не была девочкой, запертой в клетке.

Я была богиней под маской.

Соблазнительницей с ядом в руках и властью во взгляде.

Стоило мне переступить порог богато украшенных двустворчатых дверей, как меня окутала волна жара и ароматов духов. Женщины с обнажёнными плечами и порочными намерениями льнули к мужчинам в масках, их губы блестели от вина. В одной из затенённых ниш пара целовалась так, словно хотела сожрать друг друга, руки путались в шёлковых одеждах, а бёдра тёрлись друг о друга в такт музыке.

На танцполе тела двигались, словно дым и грех. Руки беспрепятственно скользили по изгибам тел, спускались вдоль позвоночников, ласкали бёдра. Здесь не существовало никаких правил — только желание.

Томазо наклонился ко мне, его дыхание коснулось чувствительного изгиба моей шеи.

— Теперь, когда ты здесь — в маске и божественно прекрасная, — прошептал он, — ты можешь делать всё, что захочешь. Новсё этоты должна делать… со мной.

Мои губы тронула улыбка.

— Конечно.

Он повёл меня глубже в толпу, и каждый наш шаг был уверенным и целенаправленным. Я ощущала жар его тела рядом, чувствовала, как его пальцы скользят по внутренней стороне моего запястья, словно это было тайным прикосновением, предназначенным только для нас двоих. Я вся горела от этого — опьянённая, дрожащая от возбуждения, влажная от предвкушения.

И тогда я увидела его.

Рауля.

Даже скрытого за чёрной бархатной маской, его невозможно было не узнать. Его рельефное, властное тело небрежно прислонялось к колонне, а вокруг него вились женщины в масках, словно лозы. Длинные тёмные волосы, растрёпанные и дикие, спадали ниже воротника. Но в тот миг, когда он увиделменя,он замер.

А потом улыбнулся.

Я задрожала. И крепче прижалась к руке Томазо.

— Увидела кого-нибудь, с кем хотела бы поиграть сегодня ночью? — спросил Томазо.

— О да, — промурлыкала я. — Увидела.

Приближаясь, Рауль пожирал меня взглядом, каждый его шаг был уверенным и собственническим.

— Рауль? — произнёс Томазо, и в его голосе послышалась нотка веселья.

— Да, — ответила я, не отрывая взгляда от Рауля. — Я хочу разделить вас обоих.

Томазо отступил в сторону, его губы изогнулись в порочной, заинтересованной улыбке.

Рауль не колебался ни секунды. Его руки легли мне на талию и рывком притянули вплотную к нему. Его рот обрушился на мой — без колебаний, без всякой сдержанности. Поцелуй был неистовым и голодным — язык, зубы и пламя. Его пальцы впились мне в спину, притягивая ещё ближе, словно ему было необходимо заявить на менясвои правапрямо посреди бального зала.

Он целовал совсем не так, как Томазо.

Томазо соблазнял искусно, элегантно.

Рауль? Рауль присваивал.

Мои губы приоткрылись с тихим вздохом, когда рот Рауля заскользил вдоль моей челюсти, а его дыхание обожгло кожу. Я слегка запрокинула голову и перевела взгляд на Томазо.

Он наблюдал — глаза под маской пылали расплавленным жаром, неотрывно следя за тем, как Рауль прикасается ко мне. Его губы были слегка приоткрыты, дыхание стало поверхностным.

Он не злился.

Он былголоден.

В его глазах мелькнул тёмный, собственнический блеск — безмолвное заявление прав на меня.

А я?

Я оказалась на их орбите — восхитительно, порочно зажатая между двумя огнями.

Его взгляд опустился ниже и задержался. Под тонкой тканью бриджей отчётливо проступала выпуклость, которую невозможно было не заметить.

Жар разлился внизу моего живота.

Осмелев, я подалась к Раулю, кончиками пальцев проводя по широким линиям его груди, пока его руки скользили по моим плечам и спускались вдоль позвоночника. От каждого прикосновения кожа словно оживала. Под его руками меня пробирала дрожь, дыхание сбивалось с каждым движением.

Наконец мы оторвались друг от друга — едва-едва.

— Рада тебя видеть, Рауль, — произнесла я низким, соблазнительным голосом, дразня его.

— Взаимно, — пробормотал он, и его губы изогнулись в греховной усмешке.

Он повернулся к Томазо.

— Томазо.

Мужчины обменялись рукопожатием и одинаковыми ухмылками, между ними тлело напряжение.

Не говоря больше ни слова, мы ускользнули прочь — поднялись по лестнице, оставляя позади мерцание свечей и далёкие отголоски смеха. Пульс бешено колотился, шаги казались невесомыми, словно я входила в сон, сотканный из вина и теней.

Мы нашли спальню, укутанную бархатом и тишиной. Дверь осталась приоткрытой, позволяя музыке и ароматам из бального зала проникать внутрь, словно заклятию.

Я встала посреди комнаты, а они окружили меня — Томазо сзади, Рауль спереди.

Пальцы Томазо нашли шнуровку моего корсета. Привычными движениями он развязал узлы, и стягивавшее тело напряжение чувственно ослабевало, пока он шептал мне на ухо что-то такое, от чего мои колени подкашивались. Его губы коснулись моей шеи — горячие, собственнические. Зубы легко царапнули кожу, посылая дрожь вдоль позвоночника.

Корсет соскользнул с моего тела.

Рауль подошёл ближе, его глаза потемнели от желания, а руки потянулись к крошечным жемчужным пуговицам на передней части моего платья. Он расстёгивал их одну за другой, и с каждой по телу прокатывалась новая волна предвкушения. С каждой расстёгнутой пуговицей всё больше моего тела открывалось свету свечей, их взглядам и их голоду.

Когда последняя пуговица была расстёгнута, платье соскользнуло с моего тела и упало к ногам.

Руки Томазо обвили меня сзади, ладони заскользили по обнажённой коже талии. Его губы нашли впадинку у основания моей шеи и принялись чувственно исследовать её.

Снаружи мир продолжал танцевать. Но здесь, в этой комнате, я была центром притяжения.

Рауль опустился передо мной на колени, его пальцы потянулись к тонким лентам на моих бёдрах и с мучительным терпением начали развязывать их. Я поочерёдно высвобождалась из каждого слоя одежды, позволяя последним покровам упасть на пол.

Их руки двигались так, словно они уже знали моё тело. Словно мечтали об этом.

Я откинулась на Томазо, его дыхание горячо касалось моего уха, одна рука крепко держала мою ладонь, а другая с благоговейным голодом исследовала изгибы моего тела. Его голос прозвучал низким рычанием:

— Сегодня ночью ты наша.

И я с радостью отдалась этому.

Каждому украденному вздоху.

Каждой блуждающей по телу руке.

Каждому порочному,

— Давайте устроимся поудобнее, — пробормотал Томазо низким рокочущим голосом, от которого предвкушение горячей пульсацией отозвалось у меня между ног, и кивнул в сторону кровати с балдахином.

— Давайте, — выдохнула я, переплетая пальцы с пальцами Рауля и следуя за ним.

Когда моя спина утонула в шёлковых подушках, я почувствовала себя королевой, ожидающей своего пиршества. Я ухмыльнулась и закинула руки за голову.

— Разденьтесь для меня, мои любимые.

Томазо и Рауль стояли по обе стороны кровати, словно тёмные изваяния, и снимали с себя одежду, не сводя с меня глаз. Каждый предмет одежды падал на пол в восхитительном напряжении, всё больше обнажая их тела, в которых явственно читался голод.

Они были полной противоположностью друг друга — Рауль, гибкий и поджарый, с рельефными мышцами, его член был длинным и уже твёрдым, гордо возвышаясь, словно изнывал от желания оказаться у меня во рту. Я всё ещё помнила его вкус — солёный, терпкий, вызывающий зависимость, — и от одного воспоминания о том, как я слизывала капельку его семени с головки, заставляло меня судорожно сжиматься в предвкушении.

Томазо был шире в плечах и массивнее, его тело словно высекли годы самоконтроля и привычки повелевать. Его член был не менее соблазнительным и становился всё твёрже, пока он наблюдал за тем, как я разглядываю его. Когда раньше я обхватывала его рукой, мои пальцы едва смыкались, а его внушительный размер давил на ладонь, словно обещание. На вкус он был дымным и землистым, тёмным и будоражащим — словно похоть, облачённая в кожу.

Томазо забрался на кровать, упёрся руками по обе стороны от меня и поцеловал с жаром и голодом. Его щетина восхитительно царапала мою кожу — грубая, настоящая, заставляющая полностью раствориться в этом мгновении. Наши рты сталкивались снова и снова, языки сплетались, мы крали друг у друга дыхание — словно нам необходимо было сожрать друг друга прежде, чем наступит конец света.

Мои бёдра раздвинули. Я тихо ахнула и подняла взгляд, увидев Рауля, стоящего на коленях между моих ног. Его глаза потемнели от желания, на губах играла хищная ухмылка. Он ничего не сказал. В этом не было необходимости. Его рот прижался ко мне с жадностью изголодавшегося мужчины.

Я заскулила прямо в губы Томазо, когда язык Рауля дразняще скользнул вдоль моих складок. Он обводил вход языком, пока я не начала извиваться, отрывая бёдра от кровати, — а затем наконец погрузил язык внутрь. Из моего горла вырвался стон.

Толстый член Томазо горячо и настойчиво прижимался к моему бедру, оставляя на коже шелковистый влажный след смазки. Он тёрся о меня, и каждое движение его бёдер высекало искры там, где соприкасались наши тела, раздувая пожар, который Рауль разжёг между моих ног.

Я оказалась во власти их ритма — рот Рауля был безжалостным и неумолимым, его пальцы извлекали из меня наслаждение, словно музыку, пока Томазо пожирал всё остальное моё тело губами, руками и собственническими толчками своего члена. Они двигались в унисон, захватывая каждое моё чувство, каждую мысль, пока от меня не осталось ничего, кроме судорожных вздохов, стонов и обнажённой потребности. И боги, я никогда не хотела освобождаться от этого.

Язык Рауля двигался всё быстрее, всё голоднее, пока его пальцы скользнули внутрь меня и согнулись именно так, как нужно, вытягивая наслаждение из самой глубины, пока я не начала задыхаться. Он твёрдо и влажно ласкал языком мой клитор, посылая по телу волны удовольствия, и мои стоны становились всё более рваными.

Томазо углубил поцелуй, его ладонь накрыла мою грудь, пальцы потянули и перекатывали сосок, пока я снова не вскрикнула. Другая его рука ласкала мой живот, оставляя за собой горячий след.

Я оторвалась от его губ, задыхаясь и отчаянно нуждаясь в большем.

— Рауль… не останавливайся! Я уже близко!

Одной рукой я потянулась к Томазо и обхватила пальцами его толстый член. Он резко втянул воздух, его член дёрнулся в моей руке, скользкий от желания. Я принялась жёстко ласкать его, и в этот момент меня накрыл оргазм — яростный, прекрасный взрыв, выбивший воздух из лёгких.

Моя спина выгнулась, пальцы ног поджались, а крики заполнили комнату.

Они не остановились.

Томазо и Рауль двигались словно единая симфония — синхронно, чувственно, почти благоговейно. Пот блестел на их лбах, груди вздымались и опадали в одном ритме с моей. Губы Томазо опухли от наших поцелуев, его потемневший взгляд был прикован ко мне. Ладонь Рауля собственнически сжала моё бедро, кончики его пальцев впились в кожу, словно он хотел оставить на мне своё клеймо.

Единственным звуком была рваная мелодия нашего дыхания — сплетённого воедино, голодного.

Я позволила руке скользнуть вниз по телу Томазо, провела пальцами по твёрдым линиям его живота, а затем снова обхватила пульсирующий член. Другой рукой я скользнула вверх по его груди, ухватила за затылок и впилась ногтями в кожу, оставляя на нём свои следы.

Оба мужчины сжали свои члены в кулаках и принялись яростно двигать по ним руками, не сводя с меня глаз, наблюдая, как я извиваюсь в послевкусии оргазма, а моё тело всё ещё волнами движется по постели, словно сирена в самом сердце их бури.

Томазо запрокинул голову, стиснув челюсти, его дыхание сбилось. Из горла вырвался гортанный стон, когда он достиг разрядки, выплеснув густые струи своего наслаждения на мою кожу.

Рауль последовал за ним, не сдерживая крика, его тело содрогнулось от разрядки рядом со мной, а рука по-прежнему собственнически лежала на моём бедре.

Я обессиленно рухнула на шёлковые простыни и издала тихий удовлетворённый вздох, пока окружающий мир постепенно растворялся.

Рауль пошевелился, перекатился на другую сторону от меня, и мы втроём остались лежать там — неподвижные, переплетённые телами и совершенно обессиленные.

Слова были не нужны. В них не было необходимости.

В тот миг мы были не просто телами. Нас связывало нечто более дикое, чем похоть, и более глубокое, чем любовь.

Нас соединяла чистая, неумолимая сила желания.

Тихий звук нарушил тишину, привлекая моё внимание. Я подняла взгляд — в дверном проёме стояли те самые женщины, которых Рауль развлекал раньше. Их глаза мгновенно нашли нас, зрачки расширились, а губы изогнулись в порочных улыбках.

Рауль тоже их заметил. С довольной улыбкой он поманил их пальцем, безмолвно приглашая подойти. Первой двинулась рыжая, покачивая бёдрами в соблазнительном ритме, за ней последовали томная блондинка и фигуристая брюнетка, каждая окутанная прозрачной тканью и запахом секса.

Томазо наклонился ближе, его губы коснулись моего уха, а слова прозвучали горячим, едва

— Давай уйдём куда-нибудь, где нам никто не помешает… где ты будешь принадлежать только мне.

От этой собственнической нотки меня пробрала дрожь, устремившись прямо туда, где всё ещё ныло от желания получить ещё. Я улыбнулась и откатилась от жара Рауля, чувствуя, как прохладный воздух ласкает мою влажную кожу, а освободившееся рядом с ним место тут же с готовностью заняла одна из женщин. Они жадно набросились друг на друга, а я поднялась с кровати, позволив Томазо потянуть меня за руку.

Мы даже не стали одеваться, просто небрежно сгребли одежду ногами в кучу в углу.

— Куда пойдём? — спросила я, уже проводя пальцами по его обнажённой груди и чувствуя под кожей остаточное напряжение и тлеющее желание.

— На улицу, — ответил он, и его глаза вспыхнули. Его член, влажный и блестящий, тяжело покачивался между бёдер — наполовину твёрдый, но уже пульсирующий в предвкушении. Я облизнула губы, уже представляя, что сделаю, чтобы он снова встал во всю силу.

Дом вокруг нас пульсировал от жара и стонов — тела сплетались на кушетках, прижимались к стенам и даже предавались страсти на лестницах в мерцающем свете свечей. Я шла среди них, охваченная волной возбуждения, всё ещё разгорячённая нашими недавними удовольствиями и жадно желающая большего.

Ночной воздух окутал мою обнажённую кожу, словно вздох любовника — горячий, густой, наполненный предвкушением. Мы вышли наружу, держась за руки, под босыми ногами влажная от росы трава, а над головой — чернильно-чёрное небо.

— Сюда, — пробормотал Томазо, поднимая мою руку к губам. Он поцеловал каждый кончик пальца — благоговейно, дразняще, — ведя меня к хозяйственным постройкам на краю поместья.

Но тут… я почувствовала это.

Покалывание на затылке. Эта дрожь не имела ничего общего с похотью.

Я повернула голову.

В темноте шевельнулась тень.

За пределами света фонаря, под деревьями, стоял мужчина — силуэт, очерченный лунным светом. Высокий, неподвижный, наблюдающий. Его глаза блестели, словно обсидиан. Губы растянулись в улыбке — слишком понимающей, слишком мрачной.

Это был он.

Незнакомец, которого я уже видела, — тот, кто поманил меня одним лишь взглядом. Тот, от кого исходило ощущение опасности.

У меня перехватило дыхание. Пропитанный похотью жар внизу живота мгновенно сменился ледяным холодом.

Он выглядел как само искушение, высеченное рукой дьявола, — острый, словно лезвие, подбородок, длинное чёрное пальто и улыбка человека, который уже завладел моей душой.

Страх проник под кожу.

Томазо ничего не заметил. Он продолжал идти, увлекая меня за собой с беспечной лёгкостью, которая теперь казалась хрупкой и слепой.

Я крепче сжала руку Томазо, пытаясь оставить эту зловещую ухмылку — и последовавший за ней холод — далеко позади. Но что-то в воздухе изменилось, едва уловимо, оставляя неприятное ощущение.

Словно ночь только что повернулась ко мне другим лицом… и чьё-то присутствие собиралось последовать за мной во тьму.

Фигура исчезла в тенях, поглощённая складками мрака.

Но страх не исчез вместе с ним. Он превратился в тугой, тошнотворный узел дурного предчувствия. Я оглянулась, пытаясь отыскать незнакомца, но смех людей в масках и освещённое свечами великолепие маскарада теперь казались далёким размытым пятном. Он исчез. Совсем.

— Давай ускользнём в конюшню, — пробормотал Томазо, касаясь губами моего уха. — Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне,cara mia (прим. пер. итал. — Моя дорогая).

Я замешкалась. Одно упоминание конюшни заставило холодную дрожь пробежать по позвоночнику.

Франческо.

Сено. Его искалеченное тело. Его крики. Его проклятие.

Образы прошлого столкнулись с настоящим: нетерпеливая рука Томазо, запах пыли и сена, шорох животных неподалёку. Моё желание смешалось с тревогой.

И всё же я последовала за ним. Безучастно. По собственной воле.

В конюшне царил мрак, воздух был густо пропитан запахом пота, лошадей и соломы. Томазо закрыл за нами дверь, запирая нас среди теней. Он не стал ждать — притянул меня к себе и с необузданным голодом завладел моими губами.

И в одно мгновение огонь вернулся.

Моё тело предало воспоминания о боли. Оно хотело настоящего — его прикосновений, давления его рук, ощущения его пульсирующего желания, прижатого ко мне. Моё нутро стало влажным, изнывая от желания получить больше.

— Я тебя выебу, — прорычал он, касаясь губами моих губ. — Жёстко.

— Да, — задыхаясь, выдохнула я. — Пожалуйста…

И в следующий миг он уже был внутри меня, вколачивая меня в холодную каменную стену конюшни Пьетро Косты. Наши стоны смешивались с тихим ржанием лошадей, тела двигались в неистовом ритме.

Это было грубо и прекрасно.

Мы подбирались всё выше, всё ближе к самому краю…

И тут…

Появилась тень. Крик застрял у меня в горле.

В дверном проёме стояла женщина, её силуэт обрамлял лунный свет.

Прежде чем я успела что-либо сказать, она двинулась.

Блеснул кинжал. И одним стремительным движением она вонзила его глубоко в спину Томазо.

Он выгнулся. Застыл. Сдавленный крик сорвался с его губ.

А потом — ничего.

Я закричала, пронзительно и отчаянно, но женщина уже исчезла — растворилась в ночи, словно дым угасающего костра.

Томазо рухнул, его тело распласталось на усыпанном сеном полу. Некогда живые глаза были широко распахнуты, остекленевшие и пустые. Вокруг него растекалась густая ярко-багровая кровь, пропитывая золотистую солому, пока та не стала похожа на пламя.

Всё моё тело дрожало, когда я опустилась рядом с ним на колени.

Его губы не шевелились. Грудь не поднималась.

Его больше не было.

В голове эхом раздался голос Франческо, острый, словно клинок, только что оборвавший жизнь Томазо…

Твоя ложь никогда не останется безнаказанной.

Это и было проклятие?

Возмездие?

Кровь на моих руках… наконец вернулась ко мне.

Я не могла пошевелиться.

Не могла дышать.

Тепло его крови пропитывало сено под моими коленями, смешиваясь с запахом земли и страха.

Вокруг меня конюшня взорвалась хаосом. Раздались крики. Женщины визжали. По камню и соломе загрохотали шаги, когда внутрь хлынули люди, привлечённые случившимся ужасом. Голоса сливались воедино — испуганные, потрясённые, отказывающиеся верить в происходящее.

Кто-то пытался протянуть ко мне руки, сказать что-нибудь, утешить. Я почти ничего не замечала.

Я тонула в тишине между последним вздохом Томазо и мгновением, когда моё сердце раскололось.

Кто-то — пожилая женщина с ласковыми руками — укутала моё обнажённое тело одеялом. Она набросила его мне на плечи и вывела наружу, обнимая меня, словно мать, укрывающая раненого ребёнка.

Но никакое утешение уже не могло до меня достучаться.

Ночной воздух обжёг кожу ледяным холодом. Лунный свет серебристыми полосами заливал двор — слишком прекрасный для ночи, настолько запятнанной кровью.

Мне нужны были ответы. Мне нужно было понять.

Почему?

Зачем кому-то понадобилось

Почемуон?

Эти вопросы кричали в моей голове громче голосов вокруг. Горе накатывало приливной волной, но под ним поднималось нечто более горячее и тёмное.

Месть.

Я протолкнулась сквозь собравшуюся толпу, не обращая внимания на руки, пытавшиеся меня удержать, и уговоры остановиться, отдохнуть и отдышаться. Я решительно зашагала по булыжной мостовой, а одеяло развевалось за спиной, словно крылья, вырванные у ангела.

По моему лицу текли слёзы, но челюсти были стиснуты с железной решимостью.

Тот, кто это сделал, заплатит.

Охота за справедливостью началась.

И я не остановлюсь ни перед чем, пока не свершу её.

ГЛАВА 5

АЛИНА

Ночной холод пробрался глубоко в кости, проникая даже под одеяло, которое я судорожно прижимала к обнажённому телу, пока, пошатываясь, брела к садам. Каждый шаг давался с трудом. Внутри была пустота, меня трясло — не только от холода, но и от ужаса того, чему я только что стала свидетелем.

Томазо был мёртв.

Убит.

И я чувствовала, как его кровь пролилась на мою кожу, словно последнее жестокое благословение.

Ночь будто сжималась вокруг меня, превращаясь в удушающий саван, поглощавший и звуки, и дыхание. Всё вокруг стало слишком тихим — неестественно тихим. Казалось, сам воздух скорбел вместе со мной или затаил дыхание, ожидая чего-то ещё более страшного.

Где она?

Куда делась та женщина?

Та, что одним быстрым, жестоким ударом оборвала его жизнь и исчезла во тьме, словно призрак.

Я брела по полям, окружавшим поместье графа Косты, и холодная неровная земля больно впивалась в босые ступни. Трава тихо шуршала на ветру, а тишину нарушали лишь далёкие голоса, плывущие между деревьями, словно заблудшие духи.

Но никто не появлялся.

Ни одна тень не шевельнулась.

Только пустота.

Я повернула обратно, и чувство поражения тяжёлым камнем навалилось на грудь. Вдалеке виднелась конюшня, залитая светом факелов и теперь переполненная людьми. Они роились вокруг места убийства, словно мухи над пиршеством, а их сверкающие маски казались гротескными в тусклом свете. Праздник превратился во что-то гораздо более мрачное — в болезненное любопытство, рождённое смертью.

— Он был таким хорошим человеком, — рыдала неподалёку одна женщина, и её слова доносились до меня будто сквозь воду.

— Самый добрый парень из всех, кого я знала, — добавила другая, подавляя всхлип.

Их горе казалось далёким, хотя они стояли всего в нескольких метрах.

Я сломалась.

Слёзы хлынули сами собой, и остановить их было невозможно. Моё тело сотрясали рыдания, которые я не позволила себе выпустить наружу в конюшне. Томазо был хорошим человеком.

Слишком хорошим.

И если быть честной — слишком хорошим для меня.

Всё ещё кутаясь в одеяло, я отвернулась от толпы и продолжила поиски, направившись к небольшой рощице неподалёку.

Здесь у ночи были зубы.

Воздух казался наэлектризованным и напряжённым, словно за мной кто-то наблюдал, словно сами тени затаили дыхание, ожидая момента для нападения. Я ускорила шаг, босые ступни мягко ударялись о земляную тропу, огибавшую конюшню. Сердце бешено колотилось, и каждый его удар требовал мести.

Она всё ещё была где-то здесь. Я чувствовала это.

Тошнотворная смесь горя, страха и кипящей решимости бурлила в груди, пока я приближалась к заброшенным хозяйственным постройкам — старым конюшням, сараям, сломанным экипажам. Мой взгляд обшаривал каждую щель, каждый угол в поисках малейшего движения.

Темнота словно искажалась вокруг меня, шепча невидимыми угрозами.

На краю зрения мелькали фигуры — бесформенные, безжалостные тени. Они скользили между деревьями и постройками, дразня меня движением и исчезая так же быстро, как появлялись. Были ли они настоящими?

Или мой разум начинал рушиться?

Снова и снова я бросалась к ним. Но тьма лишь смеялась.

Насмешливая. Неуловимая. Холодная.

Я была одна.

Совершенно, мучительно одна…

Кроме огня, разгоравшегося у меня в груди, — яростного и дикого.

Полная луна заливала пейзаж бледным светом, словно тончайшей паутиной, окрашивая мир в серебро и тени. Передо мной возвышались заросшие, будто населённые призраками сады.

Здесь было что-то ещё.

Наблюдавшее.

В воздухе ощущалось давление — едва уловимое, но гнетущее, словно туго натянутая струна касалась самой моей души. Я чувствовала это — нечто тёмное. Нечто древнее. Оно кралось вдоль границы владений вместе со мной, оставаясь за пределами моего зрения.

И всё же я шла.

Всё же продолжала искать.

Дыхание вырывалось короткими, неглубокими вдохами. Я напрягала зрение, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь плотную завесу мрака.

И вдруг замерла.

Из теней появилась фигура, наполовину скрытая у стены садового сарая. Высокая женщина, окутанная мраком, сжимала в руке кинжал, блестевший от крови — крови Томазо.

Она шагнула вперёд с издевательской ухмылкой, её глаза горели ядом. Черты лица исказила злоба.

Она собирается убить меня следующей.

Паника хлынула по телу. Я попятилась, сердце бешено забилось о рёбра. Ноги едва не подкосились.

Кто эта женщина? Почему Томазо? Почему я?

И тут…

Из темноты выскользнула ещё одна фигура.

Мужчина.

Он стоял на краю сада, наполовину очерченный лунным светом. Ветер играл его тёмными растрёпанными волосами, а вспышка ледяных голубых глаз ударила в меня словно молния. Он не просто наблюдал — он всёчувствовал. Двигался так, словно сама тень обрела плоть, каждый шаг был плавным, выверенным и опасным.

Он был прекрасен.

Прекрасен так, как прекрасна буря — дикая, разрушительная, неземная.

Он заставил ночь умолкнуть.

Облачённый в чёрное, он двигался с грацией, словно высеченной из древнего мифа, длинное пальто струилось за ним, как дым. Он не произнёс ни слова. В этом не было необходимости.

Женщина с кинжалом перевела взгляд на него, но что-то в ней дрогнуло. Она отступила на полшага.

Она не могла пошевелиться.

Он взял её на прицел — и этого оказалось достаточно.

Я застыла, всё моё тело натянулось, словно струна, пока я смотрела.

Ждала.

Он преодолел расстояние между ними за один вдох.

Его рука метнулась — быстрее мысли, быстрее страха.

Блеснула сталь.

Клинок вошёл женщине в грудь с пугающей грацией — одно точное движение, настолько безупречное, что казалось почти прекрасным.

Она судорожно вдохнула, глаза широко распахнулись в немом потрясении, а затем она рухнула.

Кровь расцвела под ней, словно чернила в воде, и на одно застывшее мгновение время забыло, как двигаться.

А потом она рассмеялась.

Дикий, нечеловеческий хохот прорезал воздух — резкий, неестественный. Её тело один раз содрогнулось, а затем начало растворяться, прямо у меня на глазах превращаясь в ничто, словно дым, развеянный ветром.

Сердце грохотало в груди так, будто я сама стала частью этого ритуала. Словно её

Он повернулся ко мне.

Его взгляд хранил непостижимые тайны и нечто гораздо более пугающее, чем жестокость.

Голод.

Он поглощал ночь.

Я чувствовала, как он обвивается вокруг моей души, словно мороз и пламя одновременно. Он извивался внутри меня — развращая, соблазняя, пробуждая. Этот мужчина был не от мира сего. В этом я не сомневалась. Ни один смертный не мог источать такую силу.

И всё же… я не отступила.

— Прости меня, — произнёс он низким, хриплым голосом, словно выкованным веками, проведёнными среди теней.

— Кто ты? — выдохнула я. — И что ты сделал с этой женщиной?

— Ничего такого, чего она не заслуживала, — ответил он, и его голос смягчился, превратившись во что-то почти нежное, почти мурлыкающее.

Но передо мной его уже не было.

В следующее мгновение его руки обхватили меня сзади — сильные, неумолимые — и притянули к нему. Я ахнула, когда по телу разлился жар, а по венам пробежал порочный разряд наслаждения. Его горячее дыхание коснулось моей шеи, руки крепко сжали талию, словно он ждал этого мгновения целые жизни.

Мне следовало бежать.

Но я не побежала.

Яхотелаэтого.

Хотелаего.

Словно всё, что я когда-либо любила, всё, чего когда-либо боялась, пробуждалось внутри меня — необузданное и дикое.

Задыхаясь, я развернулась в его объятиях.

Одеяло соскользнуло с моих плеч, словно последняя иллюзия, от которой я избавилась.

Я стояла перед ним обнажённая в лунном свете, а сердце грохотало в груди, словно разбушевавшаяся буря.

Его глаза, ещё мгновение назад голубые, почернели, став такими же тёмными, как сама ночь, — бездонными, бесконечными, наполненными желанием, от которого у меня перехватило дыхание.

Повинуясь инстинкту, порыву или чему-то, лежащему гораздо глубже мысли, я притянула его к себе.

И поцеловала.

В этом поцелуе не было нежности.

Не было ласки.

Это было столкновение двух огней, поцелуй двух погибелей.

Его губы обрушились на мои, пальцы запутались в волосах, и я чувствовала его — всю силу его тоски, потребности, чего-то первобытного и бесконечного. Его поцелуй был обладанием. Его прикосновение — проклятием.

И я хотела пасть вместе с ним.

Моё тело прижималось к его телу, жар и голод нарастали с каждым вдохом. Кожа пела там, где он касался меня. Моя душа тянулась к его душе, словно прилив, покоряющийся притяжению луны.

Он пожирал меня, а я позволяла.

Потому что хотела, чтобы он поглотил меня.

Целиком. Без остатка.

Безвозвратно.

Спустя целую вечность, уместившуюся между двумя ударами сердца, он отстранился.

Я осталась стоять, задыхаясь и дрожа, губы покалывало после нашего поцелуя — поцелуя со вкусом огня, лунного света и чего-то запретного. Грудь тяжело вздымалась, пока я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

И в его глазах… я увидела нечто новое.

Не просто желание. Не просто тьму.

А нечто опьяняющее — нечто, что знало меня.

И всё же сквозь туман жара и адреналина внезапно пробрался холод.

Что я наделала?

Я поцеловала незнакомца. Мужчину, окутанного тенями. Убийцу.

— Я… мне так жаль, — запинаясь произнесла я, мой голос дрожал и звучал непривычно тихо. — Я не хотела тебя целовать. Не знаю, что на меня нашло.

— Нет, — мягко произнёс он, но в его голосе звучала непоколебимая сила. — Вина лежит на мне. Я джентльмен… или когда-то им был. Мне не следовало позволять подобной близости. Не следовало пользоваться ситуацией.

Он отступил и изящно, грациозно поклонился.

— Меня зовут лорд Бальтазар.

Когда он выпрямился, лунный свет скользнул по царственным, убийственно прекрасным чертам его лица. Заиграл на тёмных ресницах, на губах, всё ещё покрасневших от моих поцелуев.

— Я леди Алина Точино, — ответила я едва слышным шёпотом. Моё имя казалось слишком хрупким на языке.

— На самом деле это моя вина, лорд Бальтазар. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Он улыбнулся — понимающе. Такой улыбкой, которая не просто видит тебя… ачитаетнасквозь.

— В пылу момента мы часто сбиваемся с пути, — пробормотал он. — Но если это и было ошибкой… то прекрасной.

Он снова поклонился с такой изысканной учтивостью, что сам этот жест казался поэзией.

А затем отступил, позволив тишине подняться между нами.

Я застыла.

Мысли кружились. Пульс грохотал. Кто он на самом деле? Аристократ? Убийца? Спаситель, посланный тьмой, — или то самое существо, которого боялась сама тьма?

Мне хотелось шагнуть к нему и задать вопросы, ответы на которые я ещё не была готова услышать. Но страх сковал позвоночник.

Его присутствие никуда не исчезло — оно по-прежнему давило на меня, невидимое, но тяжёлое, словно бархат, пропитанный льдом.

Я попыталась пошевелиться —попыталась,— но тело не слушалось.

Взгляд лорда Бальтазара держал меня в плену, приковывая к земле силой, которой я не могла дать названия. Я не могла убежать.

Не могла дышать.

Не могла отвести взгляд.

Я застыла между ужасом и искушением.

И тогда он двинулся.

Он без усилий преодолел разделявшее нас расстояние, ни на мгновение не отводя от меня глаз. От него исходила тьма — не злоба, а глубокая, древняя сила, обвивавшая его словно живая тень.

— Наконец-то ты моя, — прошептал он.

Меня пронзила внезапная, неистовая дрожь — словно под кожей произошло землетрясение.

— Наконец-то… что? — сумела выдохнуть я.

Он склонил голову набок, словно отгоняя какую-то мысль — или воспоминание.

— Когда я увидел, как она занесла над тобой клинок, моя кровь застыла в жилах. Я бы сжёг весь мир дотла, лишь бы уберечь тебя.

Он говорил тихо, но его слова обрушились на меня подобно грому.

— Ярость и пламя захлестнули меня. Я убил бы ещё сотню таких, как она. А теперь… тяжесть этого обещания лежит на моей душе.

Он шагнул ближе, и ночь словно сомкнулась вокруг нас.

— Я обязан защищать тебя, Алина. Мне суждено заботиться о тебе вечно.

Его слова тяжёлым железом легли мне на грудь, вызывая в равной мере ужас и нечто куда более опасное.

Желание.

Мне следовало бежать. Кричать.

Но вместо этого я стояла совершенно неподвижно, сердце бешено колотилось в груди, а тело изнывало от смятения и желания. Что-то в нём — его присутствии, голосе, невероятной притягательности — заворожило меня.

— Ты… хочешь заботиться обо мне? — спросила я, задыхаясь.

— Да, дорогая Алина.

Он поднял руку и лёгким, словно шёпот, прикосновением провёл кончиком пальца вдоль линии моей челюсти. Холодный огонь, вспыхнувший вслед за его прикосновением, едва не лишил меня дыхания.

Позади нас с грохотом распахнулись двери конюшни.

Толпа хлынула наружу, словно прорвавшая плотину вода, — люди

Их глаза начали поворачиваться.

В мою сторону.

Шёпот прокатился по толпе, словно дым. Я чувствовала их взгляды — тяжёлые, вопрошающие, некоторые — обвиняющие.

И тогда…

Из конюшни показалась вереница мужчин — мрачных и бледных, несущих на руках безжизненное тело.

Томазо.

Его безжизненное тело держали бережно, словно он всё ещё мог чувствовать их прикосновения.

Голова безвольно склонилась набок, невидящие глаза не мигая смотрели в небо, словно искали там нечто недосягаемое.

Я застыла, не в силах пошевелиться, едва способная дышать.

Горе обрушилось на меня — обнажённое и беспощадное. Перед глазами всё поплыло, грудь свело от беззвучного крика.

Его больше нет.

Его смех, прикосновения, тепло — всё было отнято у меня за одну жестокую ночь.

По щекам текли горячие, неудержимые слёзы. Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать вместе осколки разбитого сердца — хрупкие обломки любви, утраты и вины.

Всего за несколько дней я потеряла двух мужчин.

Два сердца, прикоснувшихся к моему.

Одно — огнём.

Другое — невинностью.

А теперь мир вокруг меня рушился, погружаясь в тишину и шёпот.

Толпа смотрела на меня — застывшая, перешёптывающаяся; люди обменивались подозрительными взглядами и едва скрываемыми гримасами отвращения. Их жалость была отравлена ядом. Их молчание звучало громче криков.

Они знали.

Или думали, что знают.

Проклятие Франческо эхом звучало в моей голове, словно сбывшееся пророчество.

Я была обречена.

Отмечена.

Гнила изнутри от грехов, которые уже не могла исправить.

Раздался голос — звонкий и яростный.

Мария.

Мать Томазо.

Она выступила из толпы, глаза горели горем и жаждой мести.

— Ты согрешила, — обвинила она. — Ты сама навлекла на себя это проклятие. А теперьиз-за тебяпогиб мой сын. Ты должна искупить свои грехи, грязнаяшлюха.

Её слова полоснули по моей душе, словно плетью.

Толпа согласно закивала, а их холодные, прищуренные, обвиняющие глаза сомкнулись вокруг меня стеной.

Приговор, от которого не сбежать.

Публичная казнь молчанием и взглядами.

Я всматривалась в их лица, отчаянно ища хотя бы каплю сочувствия, протянутую руку, тихое слово поддержки.

Но не было ничего.

Только осуждение.

Только позор.

Грудь сдавило, словно петлёй. Дыхание участилось, паника расцвела между рёбрами острыми шипами. Ноги грозили подкоситься, и на мгновение мне захотелось сдаться.

Захотелось лечь рядом с Томазо и больше никогда не вставать.

Но тут…

Бальтазар.

Он двинулся словно сама судьба, бесшумно оказавшись у меня за спиной. Его руки обвились вокруг меня с непоколебимой решимостью, заслоняя от кинжалов их взглядов.

Его голос коснулся моего уха.

— Позволь мне отвезти тебя домой, — прошептал он. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Я буду защищать тебя. Буду заботиться о тебе. Давай станем любовниками на веки вечные.

Я повернула голову.

— Вечность — это… очень долго.

Я осмелилась оглянуться через плечо на толпу, которая уже решила, что я виновна. На безжизненное тело, которое теперь будет вечно преследовать меня во снах. На жизнь, которую я разрушила.

Бальтазар взял моё лицо в ладони с такой нежностью, что стало больно.

Его глаза прожигали меня насквозь — два древних, неугасимых уголька, пылающих во тьме.

— Да, — тихо произнёс он. — Но я потрачу каждый отпущенный мне вдох на заботу о тебе. Ты и я, Алина. Связанные сквозь века.

Его прикосновение обжигало мою кожу, оставляя на ней своё клеймо. Оно выжигало страх, вину и ту девушку, которой я когда-то была. А то, что осталось, теперь целиком принадлежало ему.

На краю внутреннего двора ждала его карета, похожая на призрачную колесницу из сна — роскошная, чёрная, блестящая в лунном свете, — убежище среди руин этой ночи.

Он помог мне забраться внутрь, его прикосновения были осторожными, почти благоговейными. Укутал мои плечи бархатом и шептал нежные обещания, которые дымом вились у моего уха.

— Я буду защищать тебя. Всегда. Ничто и никогда не отнимет тебя у меня.

Когда карета тронулась, он обнял меня, баюкая в своём тепле, словно я была чем-то священным. И, возможно, в тот момент так оно и было.

Больше мы не произнесли ни слова. Слова были бессмысленны, когда каждый удар сердца звучал громче любой речи.

Наконец карета замедлила ход.

Вдали показался мой дом, окутанный тенями.

Ни единого огонька.

Ни звука.

Неужели они все умерли?

Сердце ухнуло вниз. Неужели яд, который я подмешала им в еду, оказался слишком сильным? Неужели моё желание исполнилось самым непростительным образом?

Я сидела на краю сиденья, напряжённая, едва дыша. Мой взгляд не отрывался от лица Бальтазара.

— Я не хочу уходить от тебя, — призналась я, и слова дрогнули на губах, словно хрупкие листья на ветру.

— Прощай, — тихо произнёс он. — Пока что.

Он сжал мои ладони, не желая отпускать. Наши пальцы переплелись в неохотном прощании. Его губы в последний раз нашли мои — поцелуй затянулся, словно клятва, пропитанная тоской.

Я спустилась из кареты в ночь, и холод тут же впился в кожу.

В доме царила тишина.

Слишком глубокая.

Я прокралась внутрь, и каждая половица стонала под моими ногами. Сердце колотилось, пока я ждала — прислушивалась.

Но не было ни криков боли. Ни звуков рвоты. Только тишина.

Я поднялась по лестнице.

И вдруг…

Звук.

За дверью родительской спальни раздавался их мерный, спокойный храп. Тихая волна облегчения захлестнула меня. Они были живы и невредимы.

Яд лишь ослабил их, но не убил.

Я проскользнула в свою спальню и закрыла за собой дверь. В тишине щелчок защёлки прозвучал словно последний удар барабана.

И тогда я увидела его.

Бальтазара.

За моим окном он стоял совершенно неподвижно, окутанный тенями и лунным светом, словно на самом деле никогда и не уходил. Жар его взгляда обжигал мою кожу, проникая сквозь стекло, прямо в душу.

По позвоночнику пробежала дрожь. Дыхание перехватило.

Я не могла пошевелиться.

Это был страх?

Или очарование?

Я не знала.

Я знала лишь эту боль — невыносимую тоску, тянувшую меня к нему. Моё сердце грохотало словно барабан, пробуждая нечто первобытное. Каждая частичка меня жаждала его.

Я прижала ладонь к оконному стеклу.

И в тишине, околдованная лунным светом и воспоминаниями…

Я не желала ничего сильнее, чем вновь оказаться в его объятиях.

ГЛАВА 6

БАЛЬТАЗАР

Когда карета скрылась вдали, колёса тихо зашуршали по дороге, ведущей к конюшням, а я остался один перед своим поместьем.

Воздух был напоён ароматом

И всё же кое-что изменилось. Изменилсяя.

Алина Точино — леди Точино — оказалась совсем не такой, какой я ожидал её увидеть. Я пришёл за кровью. Пришёл, чтобы уничтожить имя, стереть с лица земли целый род. Но вместо этого… нашёл её.

Прекрасное видение посреди хаоса.

Красивая. Дерзкая. Совершенно опьяняющая.

Она не была невинной фарфоровой куклой, не замечавшей теней, цеплявшихся за её душу. Нет — её порочность только зарождалась, расцветая, словно белладонна под лунным светом, и мне нестерпимо хотелось затянуть её глубже в свой порочный мир. Увидеть, как она созреет, превратившись в нечто пугающее и восхитительное.

Она была воплощённым искушением.

Спелым плодом, балансирующим на грани падения.

Одна эта мысль пробуждала во мне нечто тёмное и восхитительное. Я подавил дрожь, когда перед мысленным взором возникло её тело подо мной — приоткрытые губы, наполовину поглощённая душа.

Я повернулся к поместью.

Каменные колонны по обе стороны от входа стояли такие же гордые и холодные, какими были столетие назад. Потемневшие от времени, но всё ещё несокрушимые кованые ворота со скрипом распахнулись при моём приближении, словно узнали меня.

Ночь вокруг затаила дыхание. Под сапогами шелестела трава, и с каждым шагом я чувствовал, как нечто древнее и могучее вновь пробуждается к жизни.

За все прожитые мною столетия я никогда ещё не чувствовал себя настолькоживым.

И всё благодаряей.

Внутри мраморные полы встретили меня знакомым холодом. Плащ взметнулся за спиной, когда я вошёл в просторный вестибюль, где всё ещё витал аромат роз, словно её присутствие уже успело просочиться даже в эти стены.

Сквозь высокие окна виднелись сады, серебрившиеся под лунным светом. Дорожки извивались между пышно цветущими клумбами, словно вены. Фигурно подстриженные деревья и кустарники, будто неподвластные времени, тянулись к небу, словно протянутые руки. Каждая живая изгородь по-прежнему сохраняла безупречную форму — творение мастеров, давно покоящихся в земле, но не забытых.

За садами возвышалась вилла, словно памятник воспоминаниям, — залитая лунным светом каменная громада, величественная и безмолвная.

Когда-то это место было убежищем — крепостью.

Но теперь, когда все мои мысли занимала Алина, а вкус её губ всё ещё оставался на моих…

Оно превратилось в нечто совершенно иное.

В трон.

А она, возможно, — в королеву.

О том, где находится Алина, я узнал от одной тени по имени Валентина.

Она, как и я, пережила падение Ковена.

С тех пор как её мать вырвала Алину из моих рук и исчезла вместе с ней в складках времени, я охотился за ней с одной-единственной всепоглощающей целью. Я прорывался сквозь эпохи и десятилетия в поисках Алины, а призрак воспоминаний о ней нашёптывал обещания мести и долгожданной развязки.

А тем временем я обратил свою ярость на другое.

Первым пало наследие Матиаса.

Некогда прославленный Ковен Теней стал площадкой для моего разрушения. С маниакальной точностью я уничтожал его, проклятый кирпич за проклятым кирпичом, стирая его доктрины, заставляя умолкнуть его последователей и вырывая сердце из его залов.

Не осталось ничего, кроме жуткого кладбища из пепла и воспоминаний, пустоши на месте, где когда-то процветали амбиции. Земли Ковена захлебнулись тишиной, ученики рассеялись словно прах — те, кто остался в живых. Большинство даже не успели увидеть приближающийся клинок.

Я превратил его мир в руины.

Но оставалась ещё одна часть.

Последний акт, необходимый, чтобы завершить эту трагедию.

Алина.

Его драгоценная, оберегаемая Алина.

Валентина — одна из немногих представителей тьмы, переживших падение Ковена, — сопровождала меня в путешествии сквозь время. Мы прибыли во Флоренцию 1540 года под предлогом романтического путешествия, хотя оба прекрасно знали, что истинная причина не имела ничего общего с нежностью. Она льнула ко мне, жаждая вернуть ту власть надо мной, которой, как ей казалось, она всё ещё обладала.

Задача была проста — найти Алину Точино, девушку, отмеченную кровью предков, временем и ожерельем из лунного камня и рубинов, которое когда-то носила её мать.

Всё должно было закончиться быстро. Чисто.

Но потом я увидел её.

На деревенской рыночной площади солнечный свет играл в её медных волосах, кожа была тронута загаром, а в её тихом присутствии ощущалось нечто пронзительное. Рядом с ней крутился какой-то темноволосый дурак, словно пытаясь защитить её и даже не подозревая, рядом с какой опасностью находится. На шее Алины сверкало ожерелье, которое я описал Валентине, но моё внимание привлекло вовсе не украшение — а то, как она его носила, словно оно принадлежало не её телу, а самой душе.

Именно тогда всё изменилось.

Я собирался убить её.

Но вместо этого сталнаблюдать.

Валентина заметила. Она всегда всё замечала. Её ревность была клинком, которым она орудовала с лёгкостью, даже пряча его за улыбкой.

Она хотела признания своих заслуг. Благодарности. Награды.

Она утверждала, что именно она привела меня к Алине, что без неё ничего этого не было бы возможно. Намекала на то, что, по её мнению, я был ей должен, — преданность, верность лишь ей одной, любовь.

Я не дал ей ничего.

Но притворился.

Я привёл её на маскарад лорда Косты. Позволил облачиться в шёлк. Позволил ей думать, что она всё ещё что-то значит для меня, что я всё ещё желаю её, хотя все мои мысли пылали Алиной.

Она наблюдала за мной. Всегда наблюдала.

Когда она увидела, как Алина ускользнула в конюшню, держась за руку мужчины, с которым пришла на праздник, Валентина не заставила себя долго ждать и тут же прошептала мне о своём открытии.

В ответ я сказал совсем немного — отдал лишь один тихий приказ.

Убей его.

Дело никогда не было в преданности.

Не в милосердии. Не в стратегии.

Это была ревность — иррациональная, всепоглощающая. Одна лишь мысль об Алине в объятиях другого мужчины пробудила во мне нечто звериное.

Валентина, всегда жаждавшая угодить, подчинилась без колебаний. Когда она вернулась, в её глазах сияло торжество. Она двигалась неторопливо, грациозно — так, как умеют лишь самые жестокие хищники. Жажда крови окутывала её словно аромат духов, когда она наклонилась ко мне и самодовольно произнесла:

— Всё сделано.

Она улыбалась.

Я уже слышал приглушённый, булькающий крик, донёсшийся из конюшни, — звук жизни, обрывающейся в муках. Смерть Томазо не принесла удовлетворения — только тишину.

А затем из теней, пошатываясь, вышла Алина.

Её тело сильно дрожало, кожа

Сердце сжалось от неожиданной боли.

Неужели я зашёл слишком далеко?

— Что ты наделала? — прорычал я, оборачиваясь к Валентине.

Она умоляла. Упрашивала. Твердила, что лишь исполнила моё желание, отчаянно пытаясь заслужить место рядом со мной.

Я оттолкнул её.

Но этого оказалось недостаточно.

Тогда она пыталась наброситься на Алину. Это стало её последней ошибкой.

У меня не осталось выбора, кроме как уничтожить её.

Не за то, что она сделала…

А за то, что посмела тронуть Алину.

Я отбросил воспоминания и продолжил идти по поместью.

Холл совсем не изменился. Стены по-прежнему украшали написанные маслом портреты, и казалось, их нарисованные глаза следят за мной с безмолвным осуждением. Мебель всё ещё была изысканной, хотя время лишило её прежнего блеска. Драпировки безжизненно свисали, краски поблекли. Ковры под моими сапогами истёрлись, их некогда роскошный ворс теперь выглядел усталым.

Люстры в огромном бальном зале всё ещё тускло мерцали, рассыпая осколки света по отполированному полу. Гобелены едва заметно колыхались, нашёптывая тайны, которые мне больше не хотелось слышать.

Это было похоже на прогулку по мавзолею.

Я вернулся в свой дом, но теперь чувствовал себя в нём чужаком.

Потому что всё изменилось.

Потому чтоонадолжна была прийти.

И мне предстояло многое сделать.

Я поднялся по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом мыслей, которые я уже не мог сдерживать, — месть, власть, тоска, любовь, безумие. Они кружились внутри меня подобно буре, подпитываемой тьмой за окнами и тишиной, давившей со всех сторон.

Воздух был густ от предчувствия. Ночь наблюдала за мной, затаив дыхание.

Что-то приближалось.

Что-топорочное.

Я рухнул на кровать и уставился в потолок, хотя мыслями был далеко отсюда.

Когда я нашёл Алину, то потерял дар речи — не только из-за совершенства её лица, но и из-за тьмы, мерцавшей в её глазах, тьмы, отражавшей мою собственную. Она не была похожа ни на кого, кого я встречал прежде, — создание, сотканное не только из красоты, но и из противоречий.

Из хаоса.

Из искушения.

Она пленила меня своей тихой яростью, пробуждая нечто древнее внутри. Я хотел узнать её — снять один за другим все слои её тайны и почувствовать под ладонями пульсирующее тепло её тела.

Воспоминание о её поцелуе всё ещё оставалось на языке словно вино. В нём не было невинности. Это было падение — приглашение погрузиться в глубины её души. Губы до сих пор покалывало от него, и я поднёс пальцы ко рту, вновь вспоминая, как её тело прижималось к моему, как наше дыхание смешивалось, как выгибалась её спина.

В её покорности было нечто священное.

А в моей — нечто проклятое.

В груди зародилось томительное ощущение, разливаясь по всему телу — жар, потребность и нечто опасно близкое к нежности. Её запах всё ещё оставался на мне, тонкий, цветочный, словно её дух последовал за мной домой и отказался уходить.

Вместе мы с Алиной были чем-то ужасным и прекрасным. Эта истина пульсировала во мне словно лихорадка.

Наслаждение накатывало волнами, пока я представлял её здесь, на этой кровати, переплетённой с моими ногами, её голос, срывающийся у моего уха. Я скользнул рукой под одежду, нуждаясь хотя бы в подобии этой воображаемой близости. Но разрядка оказалась мимолётной — лишь слабым отголоском той бури, которую могла подарить она.

Этого было недостаточно.

И никогда не будет достаточно, если рядом не будет её.

Я поднялся, тяжело дыша, и подошёл к открытому окну. Ночной воздух коснулся кожи — резкий и холодный, но я приветствовал его. Ветер запутался в моих волосах, а небо над головой раскинулось подобно ожидающей завесе.

Я вобрал в себя силу тьмы, позволяя ей хлынуть сквозь грудь, конечности, проникнуть в каждый удар пульса.

И когда я больше не смог сдерживать голод…

Я исчез.

Меня вновь потянуло к пламени, которое погубило меня.

За много километров от поместья я шагнул сквозь завесу тьмы и появился на залитом лунным светом поле, окружённом высокими деревьями. Земля вокруг пульсировала энергией — шёпотом листьев, тихим биением почвы под моими сапогами, древним безмолвием, обитавшим лишь в диких местах.

Несколько мгновений я просто стоял и слушал.

Чувствовал.

Ветер принёс с собой нечто знакомое. Нечто, что звало меня.

Над верхушками деревьев в окне второго этажа поместья Алины мерцал мягкий свет свечей. Я не сомневался — это была её комната, та самая, куда она вернулась с заплаканным лицом и дрожащим телом. Комната, где она ждала, окружённая призраками горя и привязанная к судьбе.

Внизу живота тугим узлом свернулось желание.

Призвав силу, я исчез, оставив на поляне лишь лёгкое дыхание тени.

Когда я появился вновь, то стоял позади неё.

В её будуаре.

Она сидела перед туалетным столиком, облачённая в халат из бледного шёлка, мерцавшего словно лунный свет. Ткань украшала нежная цветочная вышивка, подчёркивавшая изгибы её груди и бёдер. Длинные медные волосы свободными волнами ниспадали на плечи, а в руке она держала щётку с костяной ручкой и медленно проводила ею по прядям, глядя на своё отражение в зеркале.

Она не вздрогнула. Не испугалась. Словнопочувствоваламоё появление.

Словно всё это время ждала меня.

Большинство людей при виде меня отшатывались, их пробирал холод, а сила, которую я приносил с собой, лишала их самообладания. Но только не Алину.

Она встретилась со мной взглядом в зеркале. Без страха.

Я шагнул вперёд.

Одним стремительным движением я схватил её за бёдра и развернул на табурете лицом к себе. Щётка выскользнула из её пальцев, когда я вырвал её из руки и небрежно бросил на туалетный столик. В тишине комнаты она с громким стуком ударилась о поверхность.

Алина подняла на меня глаза — широко распахнутые, но взгляд оставался твёрдым.

Я собрал её волосы в кулак и осторожно натянул их, заставляя запрокинуть голову и обнажить длинную изящную линию шеи.

— Ты рада меня видеть? — спросил я.

— Да, — прошептала она, дыхание перехватило, а тело едва заметно потянулось к моему.

Я наклонился, едва касаясь губами её кожи.

Провёл языком по изгибу плеча, пробуя её кожу на вкус, и медленно поднялся к краю челюсти. Под моим языком бешено трепетал её пульс — восхитительный, лихорадочный.

Резко потянув за волосы, я заставил её подняться на ноги.

Она поморщилась, но подчинилась — дрожащая, с перехваченным дыханием, бесспорно живая.

Заставив её поднять подбородок ещё выше, я провёл зубами по

А затем я отпустил её.

Она вздрогнула и дрожащими пальцами вытерла мою слюну с шеи, широко распахнув глаза, в которых смешались возбуждение и страх.

Я оглядел комнату так, словно она принадлежала мне. Словно так оно и было. Тело Алины дрожало, дыхание стало быстрым и поверхностным. Заряженную тишину нарушал лишь грохот её сердца — настолько громкий, что отдавался эхом в моих ушах.

Мой член дёрнулся от желания.

Я протянул руку и провёл пальцами вдоль линии её челюсти. Под моим прикосновением её кожа покрылась мурашками, а я наклонился ближе и произнёс низким, хриплым голосом:

— Ты так прекрасна.

Она покраснела, губы приоткрылись, но не произнесла ни слова.

Улыбнувшись, позабавленный её молчанием, я шагнул ближе и всем телом прижался к ней. Она резко, искренне ахнула, когда мои руки обвились вокруг её талии, крепко сжимая её, заявляя на неё свои права.

— Хочешь, чтобы я взял тебя? — прошептал я, обжигая горячим дыханием её ухо. — Хочешь, чтобы я трахал тебя долго и жёстко?

— Да, — прошептала она так тихо, что это было почти выдохом. Но я услышал. Почувствовал.

Её кожа вспыхнула жаром, когда я завладел её ртом в поцелуе, больше похожем на завоевание, чем на проявление нежности, — глубоком, требовательном, собственническом. Она растаяла в нём, полностью отдаваясь мне.

Не разрывая поцелуя, я поднял её на руки. Её ноги инстинктивно обвились вокруг моей талии, и я понёс её через комнату, ни на мгновение не отрываясь от её губ.

Я мягко, но властно прижал её к стене, и глухой удар отозвался вибрацией в наших телах. Мои руки стиснули её бёдра, прижимая её к твёрдому члену.

Я завладел её ртом, глубоко погружая язык и смакуя её стоны, словно нектар. Мои руки скользили по её телу, исследуя каждый изгиб, дразня каждый сантиметр, пока она не начала задыхаться и извиваться, полностью теряя себя под моими прикосновениями. Каждое движение, каждый поцелуй, каждый толчок моих бёдер подводили её всё ближе к краю, постепенно лишая самообладания.

Она цеплялась за меня, её тело изнывало от желания, а прерывистое дыхание смешивалось с моим.

В этот миг она была моей.

Потерявшей контроль.

Преданной.

Отчаянно жаждущей.

Я отступил именно в тот момент, когда её ноги начали дрожать, а наслаждение приблизилось к пику. Она обмякла у стены, широко распахнув глаза и приоткрыв губы, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Её потребность невозможно было не заметить — она читалась в изгибе спины, дрожи бёдер, голоде во взгляде.

Но я ещё не закончил играть.

Пока нет.

Я хотел, чтобы она умоляла.

— Что ты делаешь? — спросила она, и в её голосе отчётливо звучало разочарование. — Почему ты остановился?

Я медленно обошёл её, не отрывая взгляда от её глаз.

— Скажи мне… насколько сильно ты меня хочешь? Хочешь этого? — Я провёл пальцами в пространстве между нами, ещё сильнее натягивая струну напряжения.

— Отчаянно, — выдохнула она. — Разве ты не чувствуешь? Я изнываю от желания.

Она потянулась ко мне, но я с жестокой усмешкой отшлёпнул её руку. Её резкий вздох привёл меня в восторг.

— Есть… условия, — произнёс я.

— Что угодно, — прошептала она, сложив руки под подбородком, словно молящаяся перед алтарём. — Пожалуйста, лорд Бальтазар… я ваша. Приказывайте мне. Берите меня.

О да. Вот это уже совсем другое дело.

— Ты можешь быть моей любовницей, — пробормотал я, снова приближаясь и обжигая дыханием её ухо. — Но я часто путешествую. Пока меня нет, можешь завести другого любовника, если твоё тело будет этого требовать.

Она моргнула. Я видел замешательство в её глазах.

— Но, — продолжил я, и мой голос одновременно обжигал огнём и холодил льдом, — когда я возвращаюсь, когда прихожу к тебе, ты принадлежишь мне и только мне. Никаких других мужчин. Никаких игр. Ничто не должно отвлекать тебя. Ты моя. Твой рот, твоё сердце, твоё тело… всё.

Мой взгляд потемнел, словно бросая ей вызов.

— И если ты ослушаешься меня, Алина… — Я наклонился и прижался губами к её уху. — Тебе придётся заплатить адскую цену.

Мои слова окутали её словно вуаль. Я наблюдал, как меняется её лицо: желание сменилось потрясением, по краям которого закралось сомнение… а затем появилось нечто более тёмное. Необузданное.

— Я согласна, — прошептала она едва слышно, и её голос дрожал так же, как её решимость. — Всё, что попросите. Я сохраню вас в тайне. Я буду вашей.

— Хорошая девочка, — промурлыкал я, касаясь поцелуем нежного изгиба её челюсти. — Но помни: секреты восхитительны… пока не становятся смертельно опасными.

Она подняла на меня глаза, вглядываясь в моё лицо, словно пыталась заглянуть мне в самую душу. Чтобы найти чудовище… или человека.

— Хорошо, — снова выдохнула она, едва размыкая губы.

Я уверенно улыбнулся и положил руку ей на плечо. Большим пальцем лениво выводил круги на её нежном горле, ощущая, как под кожей стремительно бежит кровь. Несколько мгновений мы оставались неподвижны, застыв в тишине и глядя друг другу в глаза с безмолвным пониманием.

Она никому не расскажет. Я чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

Я наклонился и едва коснулся её губ своими — призрачный поцелуй, призванный подразнить, соблазнить.

Она не шевельнулась, всё её тело напряглось от необходимости сдерживаться.

А потом она укусила меня за губу.

Я отстранился с тихим удивлённым смешком, чувствуя, как по губе разливается покалывающая боль. Я всмотрелся в её глаза и увидел в них блеск непокорности.

Значит, у неё всё-таки были коготки.

Большим пальцем я стёр кровь с губы и прижал его к её рту.

Она резко втянула воздух… а затем втянула мой палец в рот и принялась сосать его, не отрывая от меня глаз.

В груди зародилось низкое рычание.

Я снова поцеловал её — на этот раз глубже, одновременно ощущая вызов и покорность. Её тихий стон завибрировал у меня во рту, когда я обхватил ладонями её лицо, а затем скользнул руками вниз по шее, чувствуя жар, пульсирующий под кожей.

Губами я провёл вдоль её челюсти, спустился к ямочке у основания горла, а затем к изгибу плеча. Под моим языком трепетал её пульс, дыхание стало быстрым и поверхностным.

Она дрожала от желания ко мне.

И помоги мне боги — мне это нравилось.

Я отстранился, взял её за руку и повёл к кровати.

Она села на край набитого перьями и травами матраса, изящная и безмолвная, не сводя с меня глаз. Я стянул халат с её плеч, позволяя ему мягко

Я аккуратно повесил халат на спинку стула — странное проявление учтивости посреди охватившей нас похоти.

А затем вернулся к ней.

Мои пальцы скользнули сквозь её волосы к шее, и она подалась навстречу прикосновению, прикрыв глаза. Под моими ладонями её кожа была словно шёлк и пахла травами и желанием. Я задержался у её плеча, вдыхая её аромат.

Я тихо зарычал, чувствуя, как в мои прикосновения невольно проникает нежность, и злясь на то, с какой лёгкостью она меня обезоруживала.

Я не хотел быть нежным.

Не хотел ухаживать за ней.

Я хотел завладеть ею.

Моя одежда стремительно полетела на пол. Я вернулся к кровати, где она лежала, неглубоко дыша, тёплая и ждущая меня.

Никогда прежде я не желал никого так, как Алину.

Она была воплощением противоречий — мягкие изгибы, ангельские черты и обещание греха, таившееся в её глазах. Всё в ней разжигало во мне глубокий, первобытный голод. Но не одна лишь её красота пробуждала во мне это желание.

Меня опьяняла сама мысль о том, чтобы завладеть ею без остатка, присвоить каждый её сантиметр — разум, тело, душу.

Под моим взглядом она задрожала. Это зрелище лишь сильнее разожгло огонь в моих венах.

Свет свечей мерцал на её коже, отбрасывая тени, танцевавшие по груди, бёдрам и нежной впадинке у основания горла. Я пожирал её глазами, сверкавшими от похоти, и видел, как она слегка сжимается под тяжестью моего взгляда. Я возвышался над ней, и на мгновение она показалась мне такой маленькой. Такой беспомощной.

Такой моей.

Я улыбнулся и облизнул губы, наслаждаясь тем, насколько безупречно разворачивалась эта игра.

Я наклонился, едва касаясь губами её уха, и моё горячее дыхание скользнуло по коже. Она вздрогнула.

— Хочешь быть моей? — спросил я низким, хриплым и непреклонным голосом.

Алина слабо кивнула.

— Насколько сильно?

— Всем сердцем и всей душой, — прошептала она.

— Тогда покажи мне.

Я забрался на кровать и прижался к ней всем телом — обнажённым, требовательным, не оставляющим места сомнениям. Мои руки обхватили её бёдра, крепко сжимая их, когда я притянул её ближе. Пальцы скользнули по изгибам её тела, запоминая каждый сантиметр, каждый подъём и опускание груди.

Она выгнулась навстречу мне в безмолвной мольбе о большем. Я довольно улыбнулся и уткнулся лицом в её шею, позволяя губам исследовать нежную линию горла. Я целовал её там — сначала мягко, затем сильнее, — пока не добрался до нежного изгиба, где шея переходила в плечо.

А потом укусил.

Сильно.

Она ахнула, и всё её тело напряглось подо мной. Я стиснул зубы сильнее, оставляя на ней свою метку, и сосал кожу, пока не почувствовал медный привкус крови.

Она не шевельнулась.

Тихо заскулила — но не сопротивлялась.

Хорошая девочка.

Она подчинялась. Полностью. Добровольно.

Когда я отпустил её горло, она застонала — тихо и мучительно, и этот звук завибрировал у моей кожи. Мой рот последовал вдоль её пульса, оставляя огненный след на шее и спускаясь к груди, поклоняясь языком каждому сантиметру её тела. Под моими губами кожа была словно атлас, её аромат кружил голову, опьянял. Я чувствовал, как она дрожит, как срывается её дыхание, но она не отстранялась — наоборот, раскрывалась передо мной.

Я опустился ниже и широко развёл её бёдра, обнажая мокрую, набухшую сердцевину. Стиснув руками её бёдра, я наклонился к ней и не стал торопиться — дразнил языком, посасывал, медленными движениями доводя напряжение до невыносимого предела. Я мучил её клитор, пока ноги не задрожали, пока она не начала задыхаться, умолять и извиваться подо мной.

А затем я жёстко присосался к нему — ритмично, безжалостно, мокро и грязно.

Она вскрикнула, голос сорвался, тело выгнулось над кроватью, когда её накрыл мощный оргазм. Но прежде чем она успела прийти в себя, я отстранился с порочной ухмылкой и вытер рот тыльной стороной ладони.

Её глаза распахнулись — затуманенные, отчаянные.

— Куда вы? — выдохнула она, раскрасневшаяся и задыхающаяся.

— Куда, блядь, захочу. — Я встал у изножья кровати, мой тяжёлый член блестел от смазки, а я ухмылялся, наблюдая, как она извивается.

— Разве вы меня не хотите? — прошептала она. — Я недостаточно вам нравлюсь? — Она попыталась прикрыть тело руками, и на смену наслаждению, ещё мгновение назад владевшему ею, начал приходить стыд.

— Не делай этого, — приказал я. — Никогда от меня не прячься.

Она замешкалась, пытаясь сжаться и закрыться.

Мой голос стал низким — опасным, собственническим.

— Я сказал. Не смей.

Она замерла.

— Ложись, — приказал я. — Дай мне на тебя посмотреть.

Медленно, послушно она раскрылась передо мной — обнажённая, раскрасневшаяся, блестящая от желания. Развела ноги, приподняла бёдра в безмолвном приглашении. Я обхватил член кулаком и медленно провёл по нему рукой, не сводя с неё глаз. Её зрачки расширились, дыхание перехватило.

— Мне бы сейчас кончить прямо на тебя, — прорычал я. — Залить твой живот. Пометить твоё лицо. Заклеймить каждый сантиметр твоего тела, словно ты мой грязный маленький трофей. Но пока нет.

Я забрался на кровать и пополз к ней, словно зверь, подкрадывающийся к дрожащей добыче. Наши взгляды встретились — её глаза были широко распахнуты, полны желания и страха, — и одной твёрдой рукой я прижал её к матрасу. Мои пальцы снова сомкнулись на её горле, не настолько сильно, чтобы причинить вред… лишь достаточно, чтобы напомнить, комуименноона принадлежит.

— Тебе нравится, когда я тебя развращаю, правда? — прорычал я, проводя толстым членом по её мокрым складкам и позволяя набухшей головке дразнить её вход, но не давая ей того, чего она так жаждала. — Тебе нравится, как я тебя использую.

Дыхание застряло у неё в горле.

— Да, — прошептала она почти пристыженно — и при этом до безумия возбуждённо.

— Хорошо, — пробормотал я, проводя губами по её губам. — Потому что однажды я заберу тебя из этого мира. Оторву от всего и всех. Ты будешь принадлежать мне без остатка. Моя собственность. Моя одержимость. Моя погибель. Навечно.

Она задрожала подо мной, её глаза затуманились от голода и покорности.

Тогда я поцеловал её — жёстко, всепоглощающе, — проталкивая язык между её губ, одновременно перехватил запястья и прижал их над головой. Она застонала мне в рот, уже окончательно потерявшись в ощущениях. Идеально.

Я ухватился за край простыни, оторвал полосу ткани и туго обмотал ею её запястья, привычным движением привязав к изголовью. Вид её, лежащей передо мной вот

— Только посмотри на себя, — пробормотал я, проводя языком по её шее. — Извиваешься ради меня. Течёшь ради меня. Полностью моя.

Я прижался к ней всем телом и начал тереться между её бёдер, сводя с ума ритмичными прикосновениями. Её бёдра выгибались навстречу, отчаянно пытаясь получить желанное трение. Я лишь улыбался, мучая её членом, который она пока не могла получить.

Она тяжело дышала, скулила, умоляла глазами, а её тело умоляло ещё громче.

И наконец я обхватил свой член рукой и прижал толстую головку к её входу. Я вошёл в неё — медленно, контролируя каждое движение, — растягивая её своим членом.

Она ахнула, лицо исказилось, когда тело напряглось, пытаясь принять меня. Она была тесной, и это сопротивление вырвало из моего горла низкий стон.

Её лицо болезненно скривилось, и я схватил её за челюсть, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Прими меня, Алина, — приказал я резким, жадным голосом. —Целиком.

Она кивнула — послушная, отчаянно желающая.

Я входил глубже, сантиметр за сантиметром, пока не оказался в ней полностью. Блядь, она ощущалась невероятно — тесная, мокрая, пульсирующая вокруг меня так, словно её тело было создано для того, чтобы быть заполненным моим. Кончиками пальцев я провёл по её связанным рукам, ниже, к груди, жадно изучая каждый изгиб. Я находил каждую чувствительную точку, дразнил большим пальцем сосок и медленно входил в неё толчок за толчком.

Её стоны вызывали зависимость. Каждый звук, который она издавала, лишь сильнее разжигал огонь внутри меня.

— Я горю от желания к тебе, — выдохнула она сорванным, жаждущим голосом. — Трахни меня глубже.

— Хорошая девочка, — прорычал я.

Я схватил её за бёдра и ускорился, теперь входя жёстче, позволяя звуку сталкивающихся тел наполнить комнату. Она вскрикнула, её связанные запястья натянули простыню, спина выгнулась, пока я безжалостно трахал её.

Но именно в тот момент, когда её дыхание сорвалось, когда тело начало дрожать на грани разрядки, я вышел из неё.

Её крик разочарования разорвал воздух.

— Бальтазар! — вскрикнула она. — Ты меня мучаешь! Вернись в меня!

Я ухмыльнулся, лениво обводя пальцами её соски.

— Ещё нет.

Из её груди вырвался отчаянный, первобытный стон. Бёдра сжались. Глаза вспыхнули.

— Возьми меня, Бальтазар, — взмолилась она. — Трахни меня. Пожалуйста.

Её голос — хриплый, надломленный, пропитанный желанием — был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.

И я ещё не закончил её ломать.

— Кому ты принадлежишь? — пробормотал я, зависнув губами совсем рядом с её губами — так близко, что она чувствовала жар моего дыхания на приоткрытом рту.

— Я принадлежу тебе, — прошептала она.

— Скажи ещё раз, — потребовал я, выдыхая ей в губы.

— Я твоя, Бальтазар, — застонала она. — Твоя… твоя… только твоя.

Моё лицо исказила порочная ухмылка. Я обхватил член и снова резко вошёл в неё — глубоко и жёстко, заставив вскрикнуть, пока её связанное тело извивалось подо мной. Я трахал её безжалостно, неумолимо, использовал её именно так, как она умоляла, с каждым жестоким толчком подводя всё ближе и ближе к краю. Её крики наполнили комнату — прерывистые, задыхающиеся, насквозь пропитанные первобытной потребностью.

Она разлетелась на части подо мной, выкрикивая моё имя, когда её накрыл оргазм — яростный, необузданный, божественный. Её тело судорожно сжалось вокруг моего члена, и я тоже сорвался, простонав сквозь стиснутые зубы, когда кончил глубоко внутри неё.

Обессиленный, я рухнул на неё, наши мокрые от пота тела переплелись среди теней. Я потянулся вверх, чтобы развязать её запястья, и в тот же миг, как она оказалась свободна, её пальцы впились в мою спину, ногти царапнули кожу.

Я мрачно рассмеялся.

— Значит, у моей покорной маленькой кошечки всё-таки остались коготки. — Я наклонился и прикусил мочку её уха. — Хорошо. С этим я могу работать.

Моя рука скользнула между её ног, пальцы погрузились во влажный жар её измученного ласками лона. Она ахнула, тело дёрнулось.

— Не разжигай новый огонь, если не готова снова сгореть, — прорычал я.

— А кто сказал, что я не готова? — промурлыкала она, и в её глазах сверкнуло опасное обещание.

— Ах ты порочная маленькая плутовка, — прорычал я, чувствуя, как член снова твердеет.

На этот раз я не стал ждать.

Я перевернул её под себя ижёсткотрахнул — никакой нежности, только первобытная, безрассудная потребность. Я двигался быстро, вколачиваясь в неё, наши тела с шлепками сталкивались друг с другом, а комнату наполняли звуки секса и стоны. Она была настолько чувствительной, что кончила в тот самый момент, когда я вошёл в неё, вскрикнув и снова расцарапав ногтями мою спину.

Я взревел, кончая, и мои бёдра судорожно дёргались, пока я изливался в неё — горячо, грубо, отдавая ей всё без остатка, ничего не сдерживая.

Когда силы наконец покинули меня, мы рухнули рядом в мерцающей тишине, мокрые от пота, спермы и удовлетворения. Внешний мир перестал существовать. Значение имело лишь её тело, прижавшееся к моему, её запах на моей коже и биение сердца, постепенно замедлявшееся под моей ладонью.

Я глубоко вдохнул, позволяя её сладкой, греховной сущности наполнить мои лёгкие. Внутри неё было что-то… нечто древнее. Нечто тёмное.

Теперь я это чувствовал.

Моя энергия легко проникала в неё, словно дым, просачивающийся в сосуд, который только и ждал, чтобы его наполнили. Под моими пальцами пульсировали её вены, тронутые тенями — тенями, которые я узнал.

Наследие, оставленное Матиасом.

Она не знала, что носит внутри себя.

Но я знал.

Большим пальцем я провёл по её пульсу и наклонился к самому уху, заговорив голосом, густым словно мёд и пропитанным злобой.

— Я чувствую это, Алина, — произнёс я, и мои глаза сверкнули. — Тьму внутри тебя. Ты её не боишься. Тыхочешьеё. Ты изнываешь от желания выпустить её на свободу.

Я провёл языком по её шее, ощущая жар, исходящий от кожи.

Затем снова глубоко и медленно вдохнул, наслаждаясь невидимым ароматом её силы.

Алина покачала головой, и её длинные волосы рассыпались по шёлковым простыням, словно ожившие тени. — Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— О, ещё как понимаешь, — пробормотал я. — Не отрицай. Я видел, что ты сделала со своими родителями — как со спокойной улыбкой подлила яд в их бокалы. И что ты сделала с конюхом.

Она застыла, дыхание перехватило, губы приоткрылись в безмолвном ужасе. Я увидел, как в её глазах промелькнуло осознание правды, прежде чем она отвела взгляд.

— Не бойся своей тьмы, Алина, — произнёс я, убирая прядь волос с её щеки. — Не стыдись своей порочности. Она прекрасна.

В душе я улыбался.

Потому что я буду питать её, взращивать. Раздувать тлеющие угли её жестокости, пока они не разгорятся настолько ярко, что испепелят всё мягкое, что в ней осталось. Она переродится — не в стыде, а в силе.

И я буду рядом, чтобы направлять её.

Вдалеке ночной воздух разорвал протяжный, скорбный, неземной вой. Он прокатился эхом сквозь тишину, словно пророчество, и по моей коже от восторга побежали мурашки. Глубоко внутри меня что-то шевельнулось — знакомая энергия завибрировала в теле. Её источник был очевиден: её тьма переплеталась с моей, пробуждая нечто древнее и первобытное.

Она ещё не знала, что несёт в своей крови.

Но я знал.

Я тихо рассмеялся, проводя пальцами по её обнажённой коже и всё глубже заманивая её во тьму. Её энергия откликнулась, пульсируя в идеальном ритме с моей. Вместе мы были опасны. Вместе мы были божественны.

Вой стих.

Тишина опустилась словно бархат.

Мы лежали во тьме, неподвижные, переплетённые друг с другом, а наши энергии сплетались воедино. Комната гудела от чего-то невидимого — чего-то запретного и совершенно опьяняющего.

И когда я наконец насытился, когда её пульс замедлился, а губы изогнулись в мягкой, греховной улыбке, я призвал свою силу, позволил ей волной прокатиться по воздуху и растворился в тенях.

Я оставил её в покое. Обнажённую. Помеченную. Удовлетворённую.

Я нашёл то, что искал всё это время, — восхитительное сочетание близости и погибели, тёмное наслаждение, разделённое двумя душами, слишком извращёнными для света.

И я никогда это не отпущу.

Если, конечно, не решу её убить.

Время покажет.

А времени у меня было сколько угодно.

ГЛАВА 7

АЛИНА

Бальтазар появился у моей двери ровно в полночь.

На нём был блестящий чёрный камзол, шею плотно обхватывал кожаный ремешок с серебряной застёжкой, сверкавшей в лунном свете. Он выглядел необузданным — непокорные волосы ниспадали вокруг лица подобно львиной гриве, обрамляя ледяные голубые глаза, в которых пылал настолько пронзительный огонь, что, казалось, мог пробрать до самых костей. При виде него мой пульс затрепетал.

Я открыла дверь. Он вошёл, не произнеся ни слова.

Его взгляд встретился с моим, и в этот миг весь остальной мир перестал существовать. Я последовала бы за ним куда угодно. Так было всегда. Вот уже пять лет он приходил ко мне именно так — под покровом ночи, окутанный тайной, — и всё же огонь между нами ни разу не угас.

Он протянул руку. Я не колебалась.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — сильные, тёплые, дарящие ощущение опоры, — и я почувствовала, как знакомая искра пробежала вверх по руке. Он притянул меня к себе, и я растаяла в его объятиях, инстинктивно прижимаясь к каждому изгибу его тела. Его сердце сильно и размеренно билось у моей груди, словно произнося слова, которых он никогда не говорил вслух.

— Пойдём со мной, — прошептал он.

Наши взгляды встретились, и я всё поняла.

Он предлагал мне побег из моей выверенной до мелочей жизни, состоявшей из светских приёмов и удушающих ожиданий, от уроков этикета, музыки и ведения хозяйства, которыми я никогда не хотела заниматься. С Бальтазаром не существовало правил. Никаких обязательств. Только огонь, свобода и тёмная грань чего-то опасного.

С каждым вдохом я любила его всё сильнее, хотя никогда не осмеливалась спросить, любит ли он меня в ответ.

Наша связь не подчинялась никакой логике. Она была первобытной и нерушимой. Иногда мы пожирали друг друга, словно изголодавшиеся звери. В другие ночи двигались вместе так медленно и глубоко, что мне казалось, будто наши души уже переплелись — будто мы уже сочетались браком у какого-то древнего, невидимого алтаря.

Но однажды был день — один редкий день под солнцем, — когда мы вместе сбежали из города. Мы нашли тихое место у реки, укромный уголок, известный лишь тем, кто осмеливался его искать. Мы сидели босиком на берегу, касаясь пальцами ног прохладной, покрытой рябью воды. Солнце растекалось по небу оранжевым пламенем, окрашивая мир огненным светом, в воздухе стоял запах влажной травы, а вокруг уже начинали стрекотать сверчки.

В тот миг всё было спокойно. Безопасно.

Когда Бальтазар был рядом, я не просто чувствовала себя живой.

Я чувствовала себя целой.

Нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.

Наш язык жил во взглядах, лёгких прикосновениях пальцев и тихих мгновениях между ударами сердца.

Бальтазар протянул руку и переплёл свои пальцы с моими. Я улыбнулась и положила голову ему на плечо, находя в нём свою опору.

Вместе мы наблюдали, как мимо вперевалку прошла маленькая утиная семья, утята попискивали и плескались на мелководье. Я завидовала простоте их существования — той лёгкости, с которой им давалась радость. Их мир был прост, не отравлен ни чужими ожиданиями, ни тоской по несбыточному. А я? Я всё ещё оставалась привязана к жизни, которую ненавидела, — жизни, наполненной отрепетированными улыбками и пустыми любезностями.

Когда же наступит та вечность, которую он когда-то мне обещал?

Бальтазар наклонился ближе.

— Я люблю такие моменты, — пробормотал он. — Когда есть только мы… а весь остальной мир исчезает.

Я повернулась к нему, и сердце защемило от переполнявшей меня нежности. Я поцеловала его, ощущая ту сладость, без которой уже не могла жить. Мы так и остались сидеть, словно застыв в хрупком мгновении времени, где не существовало ничего, кроме этого — кроме нас.

Когда солнце скрылось за горизонтом, реальность позвала нас обратно. Но пока, на протяжении этого мимолётного удара сердца, мы принадлежали лишь друг другу.

И всё же, когда его не было рядом, меня начинала терзать неизвестность.

Как бы сильно я его ни любила, какая-то часть меня продолжала бояться. Бояться, что всё это закончится. Что однажды он просто исчезнет.

Он никогда не давал мне повода сомневаться — но любовь превращает в трусов нас всех.

Поэтому я любила его единственным способом, который знала, — яростно, молча и без каких-либо гарантий.

А когда страх грозил поглотить меня, он появлялся вновь.

Всегда прекраснее, чем в моих воспоминаниях, всегда словно само спасение.

Та ночь выдалась особенно жестокой. Весь день меня пожирало дурное предчувствие, на сердце лежала тяжесть, а мысли становились мрачнее, чем следовало.

А потом он постучал.

— Здравствуй, Бальтазар, — прошептала я, широко распахивая дверь.

Он стоял в лунном свете — ослепительно прекрасный, с резкими, точёными чертами.

— Пойдёшь со мной? — спросил он.

— Куда мы отправимся сегодня ночью?

— В

Я замешкалась — но лишь на мгновение.

Я хотела большего. Отчаянно.

Но если всё, что я могла получить от него, — лишь эти украденные часы…

Тогда я возьму их — все до единого.

Он улыбнулся — уголки губ мягко приподнялись, — и я с готовностью кивнула, прежде чем успела передумать. Он шагнул ко мне и заключил в объятия, своим теплом прогоняя ночной холод.

— Я никогда тебя не отпущу, — прошептал он мне в волосы.

— И я тебя, — прошептала я в ответ.

Мы отправились в город верхом, я крепко обхватила его за талию и прижалась щекой к широкой спине. Добравшись до города, мы привязали лошадь и проскользнули на безмолвные улицы, свободные от чужих пристальных взглядов и осуждающего шёпота.

Моё сердце бешено колотилось от предвкушения, пока мы бежали по пустынным переулкам, а наши шаги эхом отражались от каменных стен. Ветер путался в моих волосах, и из груди вырвался смех — дикий, неудержимый. Именно такой свободы я жаждала. Я держалась за него так, словно он был для меня целым миром, потому что в тот миг так и было.

Мы добрались до поросшей травой поляны на окраине города, и он притянул меня к себе. Луна заливала нас серебряным светом, и, заглянув ему в глаза, я почувствовала, как кровь быстрее побежала по венам. Всё моё тело задрожало от предвкушения.

Его тепло окутывало меня, и казалось, будто я ждала этого мгновения всю свою жизнь. Между нами всегда было именно так — сколько бы раз это ни происходило, каждый раз ощущался как первый.

Жар его кожи у моей посылал по телу волны наслаждения. Его руки запутались в моих растрёпанных волосах, притягивая меня ближе, и наши губы встретились в поцелуе, испепелявшем всё вокруг. От каждого его прикосновения вспыхивал каждый сантиметр моего тела, и мы полностью отдались друг другу, безрассудно и самозабвенно исследуя тела друг друга.

Под звёздами он шептал мне нежные слова, от которых сердце трепетало, а душа воспаряла. Вместе мы достигали новых высот страсти и любви, теряясь в мире, где ничто не могло до нас добраться, где ничто больше не имело значения.

Ночь тянулась, а я понимала, что никогда не хочу покидать это мгновение, никогда не хочу отпускать его. Я хотела жить дико и свободно, навечно запутавшись в его объятиях.

Но солнце всегда всходило. А вместе с ним возвращалась и жизнь, которой мне полагалось жить.

Мои родители всё ещё надеялись, что я последую традиционным путём — брак, материнство, жизнь в тихом повиновении. От одной этой мысли по коже ползли мурашки от отвращения. Я мечтала о другом — о Бальтазаре, о будущем, которое принадлежало бы только нам.

И всякий раз, когда они говорили о детях, долге и наследии, внутри меня пульсировала жажда бунта.

Потому что я не хотела той любви, которую они для меня выбрали.

Я хотела его.

Сердце бешено колотилось, когда я промчалась через поросшее травой поле и проскользнула в дом через заднюю дверь. Я даже не остановилась, чтобы перевести дыхание. Ворвалась на кухню, и от одного моего взгляда кухарка отшатнулась. Краска схлынула с её лица.

Она помнила моё предупреждение — и цену, которую заплатит, если хоть словом обмолвится о моих полуночных исчезновениях с Бальтазаром.

Я кралась вверх по лестнице, осторожно и бесшумно ступая на каждую ступеньку и изо всех сил стараясь не разбудить родителей. Когда я приоткрыла дверь своей комнаты, дерево предательски застонало. Пульс оглушительно стучал в ушах. Всего один неверный шаг мог раскрыть всё.

Внутри всё оставалось нетронутым. Сквозь стены доносились тихий шелест одеял и редкий храп. Я осторожно закрыла дверь и на цыпочках направилась к кровати, каждое движение было отточенным, выверенным.

Когда я наконец рухнула на матрас, с губ сорвался тихий, торжествующий смех. У меня снова получилось. Пять лет я ускользала из дома и возвращалась обратно словно тень, утоляя свою жажду Бальтазара прямо под носом у тех, кто считал, что распоряжается моей судьбой. И ни разу меня не поймали.

Я лежала, сердце бешено колотилось, кровь гудела в венах. Хаос, который он пробуждал во мне, пульсировал под кожей словно молния. Это опьяняло — восхитительное, опасное чувство свободы, питавшее кипящую внутри меня тьму.

Всё ещё тяжело дыша, я потянулась за дневником. Перевернулась на живот, открыла чернильницу и коснулась пером пергамента.

Дорогой дневник,

Я уже много лет с Бальтазаром. Он столь же притягателен, сколь и непостижим. Тайна, окружающая его, лишь сильнее разжигает моё желание. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему его понять… но, боги, как же я этого хочу. Я хочу разгадать его целиком — разум, тело, душу.

Я писала, пока не закончились чернила, изливая на страницы этой книги каждую тайну, каждое желание. Когда писать больше не было сил, я отложила дневник, поднялась с кровати и совершила утренние омовения.

К тому времени, как я спустилась к завтраку, на моём лице уже застыло отрепетированное спокойствие послушной дочери.

Но внутри по-прежнему пылал огонь.

И принадлежал он ему.

Первые лучи рассвета пробирались сквозь высокие окна нашего величественного поместья, окрашивая столовую мягким золотом. Длинный стол из красного дерева блестел в утреннем свете, уже заставленный роскошными блюдами. Рядом со стеклянными баночками домашнего варенья, рубиновые и янтарные оттенки которого сияли в лучах солнца, мягко дымились тёплые буханки свежеиспечённого хлеба. Миски с яркими фруктами — спелыми ягодами, ломтиками дыни и инжиром — подобно драгоценностям красовались на серебряных блюдах.

Насыщенный, уютный аромат обжаренных кофейных зёрен витал в воздухе, смешиваясь со сладкими запахами фруктов и хлеба. Это был настоящий пир для чувств — тёплый, роскошный и обманчиво безмятежный.

В очаге весело плясало пламя, отбрасывая тени на каменные стены. Комнату обрамляли богато украшенные гобелены с вышитыми на них древними историями, а над каминной полкой безмолвными часовыми возвышались бесценные картины. Под потолком сверкали серебряные люстры, их грани ловили первые лучи солнца.

Матильда, наша неизменно расторопная служанка, сновала между столом и дверями кухни, привычно и безупречно расставляя тонкий фарфор, аккуратно складывая салфетки и придирчиво поправляя каждое блюдо.

Утро было прекрасным, почти идиллическим. И всё же, когда я заняла своё место за столом, воспоминание о поцелуе Бальтазара всё ещё оставалось на моих губах, словно вкус чего-то запретного и сладкого. Тайну нашей ночи я хранила в груди, как спрятанное пламя. И даже солнечный свет благодаря ему казался немного ярче.

Мама

— Доброе утро, папа, — сказала я, поцеловав его в щёку.

— Доброе утро, Mammina, — добавила я, обойдя стол и поцеловав её в мягкий висок.

— Доброе утро, дорогая, — рассеянно ответила мама, не отрывая глаз от страницы.

А вот папа поднял голову.

Его взгляд встретился с моим и задержался.

— Ты выглядишь весёлой, — произнёс он с подозрением в голосе. В том, как он это сказал, было что-то испытующее, словно он пытался меня проверить. — Ты так радуешься пикнику с лордом Амато? Или дело… в чём-то другом?

При звуке этого имени у меня скрутило живот.

Давиде Амато.

Я запрятала мысли о нём в самый дальний угол сознания, надеясь забыть о неизбежном. Но теперь он снова возник передо мной, словно грозовая туча, собиравшаяся на горизонте, — неотвратимый и угрожающий.

От одной мысли о том, что мне придётся остаться с ним наедине, по коже пробежал холодок отвращения. Но я не могла позволить папе заметить, как от одного имени Давиде меня мутило.

Поэтому я улыбнулась.

Мило. Отрепетированно. Смертоносно.

— Будет славно, — сказала я, хотя слова звучали пусто, а ложь едва держалась на нитках. Я постаралась изобразить воодушевление, но думать могла лишь о том, как отчаянно хочу сбежать в объятия Бальтазара.

Давиде Амато был респектабельным. Безупречно воспитанным. И до боли заурядным рядом с диким, непредсказуемым пламенем моей настоящей любви.

Давиде был высоким, хорошо сложенным мужчиной с уверенной осанкой, невольно притягивавшим к себе внимание. Тёмные волнистые волосы доходили почти до плеч, аккуратно подстриженная борода подчёркивала резкую линию челюсти. Его глаза — тёмно-карие и обманчивые — часто поблёскивали амбициями и намёком на что-то более мрачное. Одевался он с тщательно продуманной элегантностью, подбирая каждый наряд так, чтобы ещё сильнее подчеркнуть своё обаяние и положение в обществе.

Но я видела насквозь всё его очарование. Все улыбки и сладкие речи.

За обаянием скрывался мужчина, которому нужна была власть, а не равноправная спутница. Он носил хорошие манеры словно маску, пряча манипуляции за каждым комплиментом. К несчастью, мои родители совершенно этого не замечали. Они восторгались его возможностями, блестящими перспективами и безупречным именем.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Mammina, прожигая меня взглядом.

— Сегодня днём, — ответила я, едва сдерживая ярость. — Его карета приедет через шесть часов.

— Обязательно оденься подобающе, — произнесла она, и каждое слово было пропитано снисходительностью.

Мой вспыльчивый характер тут же дал о себе знать.

— И что это значит?

Её взгляд не дрогнул.

— Что-нибудь красивое, дорогая. Что-нибудь, чтобезупречносоответствует твоему положению в обществе.

Ярость поднялась во мне приливной волной — горячей, удушающей. Я посмотрела на неё, затем на папу, сжимая кулаки под скатертью.

Они вечно за мной следили, вечно вмешивались, упорно толкая меня к будущему, которым я совершенно не хотела жить.

Брак. Дети. Повиновение.

Мне не нужно было ничего из этого. Пока нет. Не так.

И всё же… несмотря на огонь, обжигавший меня изнутри, я знала, что они вмешиваются потому, что любят меня. Извращённой, ошибочной, удушающей любовью — но всё-таки любовью.

От этого проглотить их вмешательство было ничуть не легче.

Выдохнув, я опустила плечи и лишь слегка расслабилась, ровно настолько, чтобы показаться покладистой.

— Конечно, Mammina, — сладко произнесла я, тщательно придав голосу нужную скромность. — Надену свой лучший наряд для пикника. Не хотелось бы опозорить семью.

Ровно в два часа я спустилась по лестнице с отточенной грацией — каждый шаг выверен, каждая деталь моего облика продумана словно часть доспехов.

На мне было изумрудно-зелёное шёлковое платье, плотно облегавшее талию и изящно расширявшееся книзу. Глубокий вырез лифа беззастенчиво притягивал взгляд. Пышные рукава, тонко расшитые крошечными цветами, придавали наряду мягкости. Завершала образ широкополая шляпа с ниспадающими лентами. Тонкие золотые цепочки мерцали у ключиц, а кожаные туфли на низком каблуке негромко постукивали по отполированному полу.

Давиде уже удобно устроился в передней гостиной и беседовал с моими родителями так, словно давно стал частью семьи.

Я замерла на последней ступени — дыхание застряло в горле, будто меня поймали на крючок.

— Я хотел бы попросить руки вашей дочери, — произнёс Давиде спокойно, уверенно… расчётливо.

Живот скрутило узлом. Ярость, страх и чувство предательства нахлынули одновременно.

Папа задумчиво хмыкнул.

— Ты достойный молодой человек, Давиде. Но сможешь ли ты её обеспечить? Заботиться о ней так, как она того заслуживает?

— Разумеется, — ответил Давиде с самодовольной улыбкой. — Моя карьера в банковском деле приносит весьма солидный доход.

Я стояла на паркете, оставаясь вне их поля зрения, и не могла пошевелиться. Слева, за аркой, находились люди, решавшие моё будущее без моего участия. Справа — дверь. Побег.

На одно безумное мгновение я всерьёз подумала сорваться с места и бежать как можно дальше — прямо к Бальтазару, к страсти, к свободе.

Но я понимала, что должна встретиться с ними лицом к лицу — по крайней мере пока.

Натянув на лицо улыбку, я вошла в комнату, изображая искреннюю радость.

— О, здравствуйте, лорд Амато, — произнесла я, вплывая в гостиную так, словно только что не подслушала, как они торговались о моей судьбе.

Давиде мгновенно вскочил на ноги, и его глаза заблестели так, словно он уже одержал победу.

— Леди Точино, — сказал он, слегка поклонившись, затем взял меня за руку и поцеловал костяшки пальцев. — Вы выглядите… великолепно.

— Благодарю, — сладко ответила я, кокетливо опустив ресницы в притворной скромности. А за этой маской мои мысли неслись с бешеной скоростью.

Ни за что, блядь, я не выйду замуж за Давиде Амато.

Родители защебетали вокруг меня, и их голоса слились в глухой, бесконечный гул наставлений и ожиданий. Каждое слово царапало слух, снова и снова напоминая о будущем, которое они так жаждали мне навязать.

Они верили, что это и есть тот самый торжественный момент, когда их драгоценная дочь наконец станет чьей-то невестой. Я видела это по их сияющим глазам и слышала в тихих всхлипах мамы, пока она поправляла кружево на моём рукаве.

Но у меня были совсем другие планы.

Мы попрощались с ними, и их лица светились надеждой. Мама промокнула уголок глаза шёлковым платочком, наверняка уже представляя свадебный пир, цветочные композиции и рассадку гостей.

Я вложила руку в сгиб локтя Давиде, изображая послушную дочь — воплощение очарования и изящества, — и позволила ему вывести меня наружу.

На подъездной дорожке нас ждала его карета — блестящий чёрный калеш5, отполированная рама которого сверкала на солнце. Складной верх был отстёгнут и опущен из-за дневной жары, придавая

И тут это произошло.

Я потеряла равновесие и споткнулась, подавшись вперёд.

Два белоснежных андалузца слегка встали на дыбы, их мышцы напряглись, ноздри раздулись. В глазах мелькнул испуг, а гривы заметались словно волны в шторм. Они рванули поводья и забили копытами, будто почувствовали в воздухе что-то неестественное.

Давиде мгновенно бросился их успокаивать, и его голос прогремел над двором.

— Айвори Мун! Фростфайр! Тише, спокойно!

Он натянул упряжь, стиснув челюсть, пока пытался взять их под контроль. Лошади ржали и фыркали, встревоженные чем-то невидимым.

Наконец они успокоились, лишь уши нервно подрагивали в утренней тишине.

Давиде обернулся ко мне, на его лице смешались недоумение и раздражение.

— Не понимаю, что на них нашло. Обычно они прекрасно себя ведут.

Я мило улыбнулась и первой устроилась на мягком кожаном сиденье, привычным движением расправляя юбки, прежде чем он сел рядом.

— Возможно, они увидели что-то, что их напугало, — тихо сказала я.

— Возможно, — ответил Давиде, забираясь в экипаж. — Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я никогда не подверг бы тебя опасности.

Он цокнул языком и хлопнул поводьями по крупам лошадей, заставляя их перейти на более быстрый шаг, словно стремился поскорее уехать от того, что их испугало.

Я не понимала, почему лошади так отреагировали именно на меня, но эта мысль не отпускала, обвивая сознание словно дым.

И тогда в моей голове начал складываться план — порочная маленькая идея, расцветающая новыми возможностями.

Что, если полностью избавиться от Давиде — не просто вычеркнуть его из моей жизни, а вообще из жизни всех остальных?

От этой мысли меня охватило мрачное возбуждение.

Я пока ещё не знала, как именно это устроить. Не знала, как заставить лошадей испугаться по команде, как подстроить несчастный случай так, чтобы подозрение не пало на меня. Но я была умна. И находчива.

Я найду способ.

Мы ехали рысью по пыльной дороге, пока наконец Давиде не натянул поводья и не остановил карету у ручья. Вода тихо журчала вдоль берега, обрамлённого колышущейся травой и низко склонившимися деревьями. Картина была идиллической, но я не чувствовала ничего.

Он спустился на землю, обошёл карету с моей стороны и протянул обе руки, обхватывая меня за талию. Его пальцы сжались на моём теле с совершенно излишней фамильярностью.

От его прикосновения по коже пробежали неприятные мурашки.

Вместо того чтобы просто помочь мне спуститься, он подхватил меня и закружил, сияя от восторга.

— О, моя прекрасная Алина.

Я выдавила улыбку, чувствуя головокружение и от движения, и от нарастающего отвращения. Едва мои ноги коснулись земли, Давиде подался вперёд, пытаясь меня поцеловать.

Я вовремя отступила, уклонившись от его губ.

Он замер и растерянно моргнул, словно не мог понять, что только что произошло.

— Что происходит? — спросил он. — Что-то не так? Неужели моя дикая кошечка вдруг стала стеснительной?

Я смотрела на него, чувствуя, как горечь подступает к горлу подобно желчи.

Да, с Давиде я нарушала все правила современной благопристойности — как нарушала их и с другими. Но это… это превратилось уже во что-то совершенно иное.

Давиде не видел во мне любовницу.

Он видел во мне трофей.

Жену.

Собственность.

А это… было неприемлемо.

— Конечно нет, дорогой, — промурлыкала я, с лёгкостью принимая ту роль, которую он от меня ожидал. — Я лишь хочу насладиться красотой этих мест, прежде чем мы потеряемся в объятиях друг друга.

Я шагнула ближе и легко провела пальцами по его аккуратно подстриженной бороде.

Его лицо просияло — он явно решил, что я просто кокетничаю.

— Конечно, моя сладкая, — сказал он. — Позволь мне сначала устроить тебя поудобнее, а потом я займусь лошадьми.

Он направился к задней части кареты и достал аккуратно собранную плетёную корзину для пикника. Даже не спросив моего мнения, выбрал подходящий, по его мнению, участок травы, эффектным жестом расстелил покрывало и принялся раскладывать еду и вино, словно был героем какой-нибудь романтической истории.

— Моя дорогая Алина, — произнёс он, широким жестом указывая на покрывало. — Не желаешь присоединиться ко мне?

Я склонила голову набок и мило улыбнулась.

— А ты не собираешься выпустить лошадей пастись? — спросила я медовым голосом. — Ты ведь не думаешь, что они весь день будут дышать дорожной пылью?

Он моргнул и взглянул на всё ещё запряжённых андалузцев.

— Ты права, дорогая. На мгновение я совсем потерял голову.

Пока он возился с поводьями и расстёгивал упряжь, я бесшумно подошла к нему сзади.

А потом закричала.

Резкий пронзительный вопль разорвал мирную тишину.

Я громко захлопала в ладоши и затопала ногами. Испуганные лошади встали на дыбы, их мышцы напряглись от страха. Они вскидывали головы, фыркали и ржали, скребли копытами землю, всё сильнее поддаваясь панике.

Их глаза расширились от ужаса. Они яростно рвались из пут, пронзительно ржа в небо.

— Алина! — закричал Давиде, резко оборачиваясь ко мне, его глаза расширились от неверия. — Немедленно прекрати это безумие!

Я не остановилась.

Я закричала снова.

Громче.

Безумнее.

Я топала ногами, размахивала руками и смеялась, пока лошади брыкались и метались в панике — мой хаос подпитывал их собственный, и безумие буквально потрескивало в воздухе.

Давиде орал команды, но его голос был бессилен против разбуженного яростного инстинкта добычи. Андалузцы вставали на дыбы, копыта взмывали в воздух и снова с грохотом обрушивались на землю. Одно из копыт угодило Давиде прямо в череп.

Звук был омерзительным.

Он отлетел в сторону — тело перекрутилось в воздухе, прежде чем с глухим ударом рухнуть на землю бесформенной грудой.

Неподвижный.

Безжизненный.

Я замерла.

А потом… рассмеялась. Тихим, сбивчивым смехом, шагнув вперёд и стряхнув пыль с юбок.

Когда я перестала двигаться, то принялась тихо успокаивать Айвори Мун и Фростфайра. Они попятились, их широко распахнутые глаза всё ещё были полны страха. Но они слушались. Они всегда меня слушались.

И что теперь?

Так далеко я не продумывала.

Я развернулась, неспешно подошла к покрывалу для пикника и достала из корзины спелую грушу. Её кожица нагрелась на солнце. Я откусила кусок, сладкий сок потёк по подбородку, пока я задумчиво жевала. Закончив, я швырнула огрызок в высокую траву и посмотрела, как он исчез.

Потом неторопливо направилась к телу Давиде.

Он лежал на земле в неестественной позе, а под его головой растекалась кровь, словно распускающаяся тень. Я присела рядом и слегка потрясла его за плечо.

— Давиде? — ласково позвала я.

Никакого ответа.

— Ты жив, дорогой? — По-прежнему ничего. Только тишина и медленно растекающаяся кровь.

Я поднялась, упёрла руки в бока и огляделась. Поляна была уединённой. Тихой.

— Что ж, — вздохнула я. — Полагаю, придётся мне самой ехать за помощью.

Я подошла к карете. Руки оставались совершенно спокойными, пока я отстёгивала постромки, снимала поводья и расстёгивала нагрудный ремень и поперечную подпругу. Лошади дрожали под моими прикосновениями, но я действовала методично, шепча им всякую бессмыслицу, чтобы успокоить.

Я сняла с Айвори Муна уздечку вместе с удилами и хлопнула его по крупу. Он заржал и умчался галопом к поросшему травой холму, а его копыта выбивали ровный ритм свободы.

Я повернулась к Фростфайру и крепче сжала поводья.

— Знаю, знаю, — пробормотала я, проводя ладонью по его шее. — Ты хочешь к нему. Но тебе нужно кое-что сделать.

Свободной рукой я взъерошила волосы, запутывая их и придавая им растрёпанный, будто ветром потрёпанный вид. Потом вцепилась в его гриву, подтянулась на спину и пустила его в полный галоп.

Каждый тяжёлый удар копыт помогал вызвать очередную эмоцию — страх, отчаяние, дрожащую скорбь. Я вытаскивала их из памяти одну за другой, накладывая на лицо маску, которую отточила до совершенства ещё с того дня, когда предала Франческо.

К тому времени, как я добралась до дома, я задыхалась.

Я спрыгнула с лошади и, всхлипывая, бросилась к парадной двери.

— Папа! — закричала я. — Скорее! С Давиде что-то случилось!

Он выскочил из кабинета, и тревога проступила в каждой черте его лица.

— Что произошло, Алина?

— Лошади… запаниковали. — Я позволила голосу дрогнуть. — Одна из них ударила Давиде копытом. Когда я уезжала, он не двигался.

Я заломила руки, широко распахнув глаза в тщательно разыгранном ужасе.

— Ох, папа… Боюсь, он отправился к своему Создателю.

Отец прищурился, глядя на меня, и его взгляд затуманило подозрение.

— Почему каждый мужчина, который за тобой ухаживает, заканчивает какой-нибудь трагедией?

Я ахнула, изображая потрясение.

— Папа, я не понимаю, о чём ты говоришь!

— Неужели, Алина? — Его голос стал ледяным. — Пора всё исправить. Нам нужно разобраться с этим бардаком — и заодно поговорить. Ты едешь со мной.

Он повернулся к двери, лицо стало мрачным.

— Нет, папа! — вскрикнула я. — Я больше не могу! Я видела безжизненное тело Давиде, и если ты заставишь меня пережить это снова, клянусь — я просто сломаюсь!

По моим щекам хлынули горячие, тяжёлые слёзы. Огонь в груди разгорелся ярче прежнего — всепоглощающий, едва сдерживаемый.

Папа остановился и на мгновение оглянулся на меня. В его глазах боролись уверенность и разочарование, а потом взгляд снова ожесточился.

— Неважно, что ты можешь вынести, а что нет, — сказал он. — Важно исправить всё так, чтобы подобное больше не повторилось. А теперь идём.

На улице он запряг одну из наших лошадей в пару с лошадью Давиде и впряг их в семейную карету. Я забралась внутрь рядом с ним, крепко скрестила руки на груди и сердито поджала губы.

— Люди начинают говорить, Алина, — пробормотал он, цокнув языком и пуская лошадей вперёд. — Они боятся подпускать к тебе своих сыновей.

Вокруг нас беззаботно щебетали глупые птицы, словно насмехаясь надо мной. Их беспечные трели невыносимо раздражали на фоне бури, бушевавшей внутри меня.

— Я не виновата, что их сыновья такие неосторожные, — огрызнулась я. — Или что они возят меня с собой на прогулки с неуправляемыми, своенравными лошадьми. Ты ведь сам видел, как они отреагировали. Видел, что с ними произошло, когда я подошла к карете?

Папа тяжело вздохнул.

— Да, видел. Но кажется, будто несчастья преследуют тебя по пятам. Когда мы тебя нашли, мы с твоей матерью… совсем не такую жизнь для тебя представляли.

Я резко повернула к нему голову.

—Нашлименя?

Он цокнул языком и подстегнул лошадей. Долгое мгновение он ничего не говорил — только тишина и стук копыт по дороге, словно тиканье часов.

Наконец он заговорил.

— Моя любимая дочь… ты приёмная.

Мир подо мной качнулся.

— Много лет назад мы с твоей матерью гуляли в парке. И нашли тебя в корзине под деревом. Рядом лежала записка с просьбой, чтобы тот, кто тебя найдёт, позаботился о тебе. Мы годами пытались… и не могли… зачать ребёнка. Поэтому забрали тебя домой.

У меня перехватило дыхание.

— Вы… нашли меня?

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Твой кинжал мы отдали Джованни. Он сказал, что ты Рождённая временем. Не из этого времени. Тебя отдали нам на воспитание — по причинам, которые мы до сих пор не до конца понимаем.

Мои руки задрожали на коленях.

— Кинжал? — прошептала я. — Рождённая временем? Что это вообще значит?

Папа тяжело сглотнул. Долгое время единственным звуком оставался размеренный стук копыт по пыльной дороге. А потом, когда мы свернули за очередной изгиб среди полей, он наконец заговорил.

Его голос был тихим. Мягким. Слишком мягким.

— Это значит, дорогая… что ты можешь путешествовать во времени.

Я повернулась к нему, дыхание застряло в горле.

— Ты родилась с мистическим кинжалом рядом с собой. Мы нашли его в корзине вместе с тобой. Мы отдали его Джованни, нашему самому доверенному другу. Именно он рассказал нам, кто ты такая — Рождённая временем. Мы не хотели говорить тебе, пока ты не будешь готова. Но теперь… ты здесь. И время пришло.

Я сидела неподвижно, ветер трепал ленты моей шляпы, а пейзаж за окном расплывался.

Путешествия во времени.

Слова почти не доходили до сознания. Они казались нереальными. Будто я парила где-то вне собственного тела и наблюдала, как весь мир поворачивается вокруг оси, о существовании которой я даже не подозревала. Земля под всей моей жизнью разверзлась, открывая нечто древнее. Нечто невозможное.

Неужели я могу путешествовать во времени?

Могу ли я вернуться в прошлое? Прыгнуть вперёд, в будущее? Что-то изменить? Исправить ошибки? Переписать судьбу?

Тысяча мыслей закружилась в голове, но одна прорезала их все — острее любого клинка.

Знал ли Бальтазар?

Мог ли он путешествовать во времени?

Этот вопрос свернулся у меня внутри, словно яд.

К этому моменту я уже должна была знать о нём всё. Должна была разгадать каждую его тайну. Но правда заключалась в том, что я знала ничтожно мало.

Он приходил и уходил без предупреждения. Исчезал на недели — иногда на месяцы — и поощрял меня заводить любовников в его отсутствие, лишь затем, чтобы вернувшись, требовать абсолютной преданности. Некоторых из них он даже убивал, и его руки были настолько же испачканы кровью, насколько он сам был собственником.

Стоило мне спросить о его поездках, как он улыбался и уходил от ответа.

— Давай поговорим о чём-нибудь другом, любовь моя. Куда я ухожу, тебя не

И я позволяла ему.

До сегодняшнего дня.

— Есть ещё кое-что, что нам нужно обсудить, — сказал папа.

Я сглотнула, горло внезапно пересохло.

Ещё секреты. Ещё правда, способная разрушить меня.

Часть меня хотела выпрыгнуть из кареты. Убежать в лес. Исчезнуть прежде, чем мне придётся услышать, что будет дальше.

Но вместо этого я застыла на месте, не в силах пошевелиться, молча умоляя землю разверзнуться и поглотить меня целиком.

Горло сжалось, когда слова папы обрушились на меня словно волна.

Слухи обо мне и лорде Бальтазаре уже не были просто праздными пересудами — они добрались до моего дома. До его ушей. До мужчины, который меня вырастил. До мужчины, который теперь смотрел на меня так, словно видел что-то незнакомое. Что-то сломанное.

Его глаза — обычно такие суровые — теперь блестели от печали. Но за этой печалью скрывалось нечто новое. Обвинение.

Но как он мог обвинять меня в чём-то настолько мерзком? В любви к чудовищу?

Я знала, что говорят о Бальтазаре. Знала слухи. Знала о телах. О крови. Но ничто из этого не имело значения, потому что яего любила.

Яростно. Отчаянно. Гибельно.

Возможно, он не был нежным. Или честным. Или безопасным.

Но он былмоим.

Мой отец — нет, мужчина, который меня вырастил, — не имел права меня судить. Уже нет. Потому что в той тишине, повисшей между нами, я осознала нечто сокрушительное — он никогда по-настоящему меня не знал. И, возможно, никогда даже не пытался.

Краска схлынула с его лица.

— Дорогая моя девочка, — прошептал он. — Он тебе не подходит. Он опасен. Ходят слухи… что он убийца.

Он тяжело сглотнул.

— Он и тебя убьёт.

Мои губы скривились в яростной усмешке.

— Мне плевать, — выплюнула я. — Я буду с лордом Бальтазаром. Несмотря ни на что.

Губы папы сжались в жёсткую линию. Больше он ничего не сказал.

Остаток пути мы провели в молчании — невыносимом, гулком молчании, от которого с каждой пройденной милей воздух между нами становился всё холоднее.

Я сидела рядом с ним, кипя от злости. Сгорая изнутри.

Годами я играла с любовниками, словно кошка с мышами, — проверяла границы дозволенного, упивалась их отчаянным желанием мне угодить. Ни один из них никогда меня не удовлетворял. Ни один не мог сравниться со мной.

Пока не появился Бальтазар.

Он был тёмным, непредсказуемым, неудержимым.

Я ему не доверяла. Не из-за слухов, тянувшихся за ним словно тень, а потому, что никогда не могла понять, чего он на самом деле хочет. Даже когда он был внутри меня, даже когда шептал моё имя словно молитву, в его глазах всегда оставалось что-то скрытое.

Тайна. Щит.

И это сводило меня с ума.

Я любила его. Боялась его. Была им одержима.

А больше всего на свете… я хотела его контролировать.

Разгадать каждую тайну, которую он от меня скрывал. Завладеть каждой его частичкой — его мыслями, желаниями, прошлым. Заставить егонуждатьсяво мне так, чтобы он уже не смог вырваться. Сделать так, чтобы онникогдане смог меня покинуть.

Как?

Я не знала.

Но я найду способ.

Ядолжна.

ГЛАВА 8

БАЛЬТАЗАР

Воздух позднего вечера был пропитан приторным ароматом сладкого апельсина и мускусных благовоний. Смех и тихое журчание фонтанов разносились по залитым солнцем улицам, раздражающим фоном сопровождая это безвкусное торжество радости. Мощёные булыжником улочки петляли между яркими рыночными прилавками, утопавшими в красках и шуме. На площадях собирались уличные артисты, перебирая струны лютен и жонглируя за монеты, пока торговцы выкрикивали цены прохожим.

Отвратительно.

Слишком весело. Слишком шумно. Слишком многожизни.

Мрачно глядя перед собой, я шёл через рынок, а рядом со мной была Алина, изящно державшая меня под руку, словно очаровательная возлюбленная на благопристойной прогулке. И всё же каждые несколько шагов её взгляд скользил к мужчинам, мимо которых мы проходили, — мужчинам, даже не пытавшимся скрыть свою похоть.

Несмотря на очевидный знак того, что она принадлежала мне, они откровенно, бесстыдно пожирали её глазами. Её красоту невозможно было не заметить — изящную, сияющую, властную. Стоило ей хотя бы улыбнуться в их сторону, и они рухнули бы перед ней на колени.

И она это знала.

Онаупиваласьих вниманием.

Двое идиотов даже начали толкаться из-за неё, огрызаясь друг на друга словно кобели во время течки. От этого зрелища в груди вспыхнуло острое раздражение.

Я презрительно усмехнулся.

Алина, как всегда, лишь позабавилась и тихо рассмеялась, наблюдая за этим представлением, а потом снова повернулась ко мне. Её невесомое зелёное шёлковое платье облегало лиф, а ниже расходилось широкой юбкой, покачивавшейся при каждом шаге. Вырез был достаточно глубоким, чтобы дразнить, открывая лишь едва заметные округлости её идеальной груди.

Она выглядела божественно. Могущественно.

Недосягаемо.

Её взгляд встретился с моим — игривый, сверкающий чем-то опасным.

— Почему ты такой сердитый, любовь моя? — поддразнила она.

Я не ответил. Не смог. Под её взглядом грудь сдавило.

Она шла с уверенностью королевы — нет, богини. Где бы она ни появлялась, люди оборачивались, разговоры смолкали. Мирзамечалеё. Поклонялся ей.

И я это ненавидел.

Я хотел быть тем, кого она жаждет. Тем, из-за когоонаостанавливается и умолкает. Но с каждым днём я всё сильнее чувствовал, как она ускользает из моих рук.

— Я умираю с голоду, — сказал я, ускоряя шаг и увлекая её за собой. — Давай найдём место, где можно поесть.

Но голод здесь был совершенно ни при чём.

Внутри меня бушевала буря противоречивых эмоций — любовь, похоть, ревность, — и всё это сплеталось в отчаянное желание вернуть себе контроль. Напомнить ей, что онамоя.

Я больше не хотел делить Алину ни с кем.

Я хотел, чтобы она принадлежала только мне. Её время. Её прикосновения. Её преданность.

Но как заявить на неё свои права и при этом не оттолкнуть?

Она была не такой, как остальные — те безликие тела, те пустые встречи. Она была загадкой — пламенем, которое невозможно удержать в руках и не обжечься. И всё же я не мог держаться от неё подальше.

Я боялся, что, попытавшись завладеть ею, потеряю её. Но если не попытаюсь, однажды она может навсегда ускользнуть сквозь мои пальцы.

Эта неопределённость заставляла меня чувствовать себя слабым.

Аслабостья презирал.

Особенно в себе.

Мои губы растянулись в зловещей улыбке. Я прищурился, принимая мрачное, окончательное решение. Если нежность не способна привязать её ко мне, значит, это сделает страх. Власть. Кровь.

Вблизи.

Она увидит, каким чудовищем я способен быть. И тогда поймёт.

Тогда онапокорится.

Я повернулся к ней.

— У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? — с удовольствием переспросила она, и её лицо просияло.

Она понятия не имела.

Мы стояли на городской площади, залитой медным светом заходящего солнца. Лучи играли в её волосах и ласкали кожу, а меня тянуло к ней словно иглу к магниту.

Я хотел, чтобы весь мир знал.

Что она моя.

Я шагнул к ней, обхватил ладонями её лицо и поцеловал — безумно, жадно — прямо посреди площади.

Она ахнула, но я не позволил ей перевести дыхание. Я поглотил её стон, прижимаясь к ней возбуждённым членом, пока мой язык властно овладевал её ртом. Она принялась сосать его, яростно и неутомимо сплетая свой язык с моим.

Краем глаза я заметил устремлённые на нас взгляды.

Широко распахнутые глаза. Потрясённые лица. Возмущённый шёпот.

Никто не осмеливался так открыто проявлять чувства на людях.

Мне было плевать.

Пусть смотрят.

Пустьзнают.

Глаза Алины сверкали, щёки залил розовый румянец, грудь часто вздымалась от сбившегося дыхания. Соски напряглись под шёлком платья.

— Это и был сюрприз? — спросила она, проводя кончиком пальца по припухшим от поцелуя губам.

Я покачал головой, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. Не говоря ни слова, я схватил её за руку и увёл с площади, оставляя позади шёпот и пристальные взгляды.

На краю рынка, в укромном уголке увитого виноградными лозами переулка, мы нашли тихое кафе. Я указал на небольшой столик снаружи, и она послушно села — всё ещё тяжело дыша, всё ещё не оправившись от поцелуя, которым я заклеймил её словно своей меткой.

Освещённая факелами терраса сияла тёплым золотистым светом. Железные столбы, украшенные изящными завитками, удерживали пламя высоко над землёй, отбрасывая тени на каменные стены и заливая всё вокруг насыщенным янтарным сиянием.

Стулья и скамьи, укутанные толстыми красными и синими пледами, придавали этому месту деревенское очарование. Столы были застелены тонким итальянским льном, мягкая ткань которого трепетала на ветру. Всё вокруг казалось уютным, интимным и обманчиво безмятежным.

Я заказал два бокала Вальполичеллы — бархатистого красного вина из региона Венето. Насыщенный вкус тёмной вишни и лесных ягод дополняла едва уловимая пряная нота — одно из моих любимых вин.

Пока мы ждали, я протянул руку через стол и погладил её ладонь. — Ты, как всегда, выглядишь восхитительно,cara mia.

— Спасибо, — пробормотала она, опуская взгляд, а затем вновь посмотрела на меня из-под густых ресниц. —Этои есть сюрприз?

Я улыбнулся.

— Просто подожди.

Принесли вино — глубокого рубинового цвета, в хрустальных бокалах. Мы потягивали его и вели лёгкую, кокетливую беседу, пока вечернее небо растворялось в ночи, а над нами одна за другой расцветали звёзды, словно тайны.

С каждым глотком тепло Вальполичеллы растекалось по моему телу. Лёгкий хмель расслаблял мышцы, но разум оставался острым как бритва и был сосредоточен только наней.

Её медно-рыжие волосы обрамляли лицо словно жидкое пламя, но я видел лишь её глаза — огромные, сияющие, мерцающие подобно созвездиям. Желание вспыхнуло во мне жарко и стремительно.

Я хотел её.

Но ещё сильнее я хотел еювладеть.

От одной мысли, что я убью кого-нибудь у неё на глазах, покажу ей, на что действительно способен, кровь загудела в предвкушении. Она увидит меня таким, какой я есть. Чудовищем. Богом. И склонится перед моей волей.

Вокруг нас постепенно собирались другие пары, наполняя пространство тихим смехом и звоном бокалов. Воздух был пропитан теплом и близостью, но центром притяжения оставались мы. Я знал, что они это чувствуют — напряжение между нами, наш жар, ту магнетическую силу, что связывала нас друг с другом.

Я придвинул стул ближе, огибая стол словно хищник, которого неодолимо тянет к добыче.

Убрав волосы с её затылка, я наклонился и прижался лицом к нежному изгибу шеи. Её кожа была тёплой и гладкой, пахла жасмином и грехом.

— Ты для меня всё, — прошептал я, едва касаясь губами её уха. — Cara mia.

— Как и ты для меня, — выдохнула Алина, откидывая голову и подставляя мне тонкую шею. Её ладонь скользнула вдоль моей челюсти, лениво поглаживая жёсткую щетину. — Ты доставляешь мне бесконечное удовольствие.

— Я стараюсь угодить, — пробормотал я.

Вокруг нас всё было пропитано соблазном. Пары пьянели друг от друга — пальцы блуждали по телам, губы скользили по коже, последние остатки сдержанности исчезали.

Один мужчина ласкал округлость груди своей спутницы, что-то нашёптывая ей на ухо.

Другая женщина, полагая, что скатерть скрывает её от чужих глаз, дрочила своему любовнику. Её длинные заострённые ногти поблёскивали в такт движениям руки.

Я видел всё.

Ичувствовалвсё.

Жар ночи впитывался в кожу. Возбуждение нахлынуло на меня словно волна, разбивающаяся о камень.

Не в силах больше сопротивляться, я впился в губы Алины, проглатывая её вздох, когда наши рты столкнулись. Мой язык ворвался в её рот, завладевая им целиком. Она ответила с первобытным голодом, впиваясь ногтями мне в спину.

Моя рука скользнула вниз, накрывая её самое нежное местечко и надавливая сквозь шёлк платья. Она задрожала, плавясь под моим прикосновением, её дыхание стало горячим и частым у моих губ.

— Ты нужна мне прямо сейчас, — прорычал я ей на ухо. — Не заставляй меня ждать.

Её глаза вспыхнули огнём.

— Да. Возьми меня, — прошептала она, задыхаясь.

Но моё желание требовало большего, чем просто наслаждение.

Оно требовало крови.

Я окинул взглядом край площади. И тогда увидел её — маленькую, робкую фигурку, торопливо семенившую по тёмной дорожке. Голова опущена. Плечи ссутулены.

Идеально.

Она была кроткой. Незначительной. Из тех, чьё исчезновение не вызовет ни единой волны.

— Я первым пойду к переулку, — сказал я Алине хриплым, первобытным голосом. — Встретимся там через пять минут. Не медли. У меня ненасытный аппетит, который необходимо утолить.

Алина задрожала, её губы приоткрылись.

— Поторопись, любовь моя.

Я не оглянулся.

Я последовал за женщиной в объятия переулка, и звуки площади постепенно стихли за моей спиной. По мере того как я приближался, тени становились всё гуще. Одним стремительным движением я настиг её — зажал ладонью рот и утащил во тьму.

Она судорожно вдохнула и принялась вырываться, но я крепко её удерживал. Маленькая, хрупкая, мягкая — подчинить её оказалось до смешного легко. Страх между нами пульсировал словно нечто живое, дыхание

И тут⁠—

В начале переулка появилась Алина.

Она ничего не сказала.

Не пошевелилась.

Простосмотрела.

Лёгким движением запястья я выхватил клинок. Холодная сталь на мгновение поймала отблеск факела, прежде чем я вонзил её женщине в шею.

Её тело забилось в судорогах. Брызнула горячая кровь, мгновенно окропив моё лицо тёплым алым потоком. Предсмертный хрип эхом отразился от каменных стен, а безжизненное тело обмякло и рухнуло у стены.

Я отступил.

Медленно. Нарочито.

Я вытер клинок платком и сквозь темноту встретился взглядом с Алиной.

Она стояла там и смотрела на меня.

По её лицу невозможно было ничего прочесть — спокойное, отстранённое, совершенно невозмутимое при виде трупа у наших ног. Ни тени удивления, ни проблеска страха. Словно она только что стала свидетельницей обычной перемены погоды.

Её дерзкое бесстрашие ошеломило меня.

И одновременно привело в восторг.

Будь я другим мужчиной, возможно, меня бы это оттолкнуло. Но нет.

Я былочарован.

С тихой, плавной грацией она шагнула вперёд и взяла мою окровавленную руку в свою. А затем, не колеблясь ни секунды, наклонилась и слизнула остатки крови с моих пальцев. Её язык был тёплым.

Я смотрел на неё как заворожённый.

Она не знала страха. Она насмехалась над ним. И это делало её опасно неотразимой.

Наши взгляды встретились, и целую вечность никто из нас не произносил ни слова — лишь труп между нами и густой, пульсирующий жар чего-то невыразимого, разлитого в воздухе.

Наконец она нарушила молчание, произнеся томным шёпотом.

— Скажи мне, любимый, — промурлыкала она. — Зачем ты её убил?

Её взгляд прожигал меня насквозь, требуя правды. И мне хотелось — по-настоящему хотелось — знать ответ. Я думал, что сделал это, чтобы утвердить свою власть. Заставить её бояться меня. Покориться.

Но теперь?

Теперь я уже не был так уверен.

Я словно завис в тумане ярости, похоти, смятения… и потребности.

Должно быть, она это почувствовала. Не дожидаясь ответа, Алина наклонилась и прижалась губами к моей щеке, мягко слизывая капли крови, оставшиеся на коже. Этот жест был настолько странным — настолько интимным, — что полностью меня обезоружил.

Как ни странно, она усмиряла бушевавший внутри меня пожар. Её прикосновение успокаивало безумие, одновременно разжигая моё возбуждение.

— Она причинила тебе боль? — тихо спросила Алина.

Я машинально покачал головой. Я не знал, отвечаю ли на её вопрос или просто реагирую на неё — эту богиню, это создание, рядом с которым даже хаос казался утешением.

Но спокойствия, которое она мне дарила, было недостаточно.

Всё было не так.

Всё пошло не по моему плану.

Она должна была сломаться.

Но вместо этого стояла передо мной с высоко поднятой головой. Гордая. Непоколебимая.

Всё ещё сохраняла контроль.

А этого я допустить не мог.

Ярость вспыхнула вновь, словно пламя, коснувшееся сухого трута. Одним стремительным движением я схватил её за горло и толкнул назад, заставляя согнуться над безжизненным телом у наших ног.

Воздух между нами дрожал от напряжения, натянутого до предела тонкой нитью страха. Я навис над хрупкой фигурой Алины, а её длинные медно-рыжие локоны рассыпались по плечам словно языки дикого пламени. Её глаза широко распахнулись — не от невинного удивления, а от чего-то близкого к ужасу, когда мои пальцы сильнее сжались вокруг её тонкой шеи.

— Во что ты играешь? — прорычал я, мой мрачный голос обвивался вокруг неё словно дым. — Думаешь, можешь вот так меня дразнить? Ты должна меня бояться.

Я наклонился, приблизив лицо вплотную к её. Мои губы едва коснулись края её щеки, горячее дыхание смешалось с её дыханием.

— Я жестоко, по-звериному убил женщину. Я чудовище. И всё же… ты слизываешь кровь с моих пальцев?

Я сильнее сжал её горло. Губы Алины шевельнулись, но ни звука не последовало — лишь хриплый судорожный вдох. Её широко распахнутые глаза не отрывались от моих, затуманенные выбросом адреналина. Я удерживал её так, заставляя балансировать на грани между болью и наслаждением, контролем и покорностью.

А затем отпустил.

Она отшатнулась, закашлявшись и судорожно втягивая воздух. Отступая от трупа, она провела длинным подолом по луже крови, собиравшейся у её ног.

— Хватит меня мучить, — рявкнул я, хотя в моём голосе слышалась не только ярость. — Твои игры ни к чему тебя не приведут. Помни, кто здесь всё контролирует.

Я провёл ладонью по лбу, всё ещё ощущая клокотавшую под поверхностью злость.

— Алина, ты сводишь меня с ума.

Но тут она ухмыльнулась.

Той самой дикой, порочной улыбкой, которая преследовала меня по ночам.

— Ты так могущественен, когда выпускаешь наружу своё чудовище, Бальтазар, — промурлыкала она. — У меня от этого дух захватывает.

Воздух вокруг нас словно загудел, будто сама вселенная затаила дыхание. От неё исходила почти магнетическая сила, нечто древнее и необузданное. Я ожидал, что она отшатнётся от этого хаоса, испугается чудовища, которым я стал.

Но она не отшатнулась.

Она смотрела на меня так, словно жаждала этого чудовища. Словно понимала его.

Мой член уже затвердел, возбуждение невозможно было скрыть, и он пульсировал в такт безумию, бившемуся в моих венах. И она это чувствовала — конечно же, чувствовала. Её щёки раскраснелись, тело подалось ко мне, тёплое и податливое. Она таяла в моих объятиях, словно приветствуя тьму, которую я так отчаянно пытался держать под контролем.

Она унаследовала силу от своего отца. Но моя? Моя была чем-то гораздо более тёмным.Худшим.

И всё же… она её хотела.

Я больше не мог ей сопротивляться.

Быстрым движением я разорвал сам воздух, открывая разлом — закрученный водоворот теней, завывавший словно сама пустота. Ткань реальности подчинилась моей воле, разрываясь спиралью чёрных ветров.

— Идём, — сказал я.

Алина вскрикнула, когда водоворот подхватил её и поднял в свои вращающиеся объятия. Её невесомое тело закружилось, зависнув в потустороннем вихре. Я шагнул следом за ней, и в мгновение ока мы исчезли.

Мы оказались в моём поместье — огромном, древнем, наполненном живой тьмой.

Когда мы переступили сквозь завесу, ветер стих, последние нити водоворота свернулись и растворились в небытии. Алина пошатнулась, дрожа от адреналина и благоговейного потрясения, широко распахнутыми глазами оглядывая всё вокруг.

А затем обмякла в моих руках, задыхаясь от переполнявших её ощущений, а сердце колотилось в груди словно боевой барабан.

Я крепко прижал её к себе.

И в тот момент понял: прежней она уже никогда не будет.

ГЛАВА 9

АЛИНА

Сердце бешено колотилось в груди, когда я обнаружила себя в незнакомом месте, и его

Бальтазар исчез.

Я стояла одна на пороге огромного поместья, чьё величие скрывалось в залитых лунным светом тенях. Ночной воздух был тёплым, напоённым ароматом жасмина и насыщенным, землистым запахом олив. Высокие кипарисы обрамляли пейзаж, их тёмно-зелёная листва покачивалась на летнем ветру, нашёптывая тайны, которые я почти могла расслышать.

Вдали под лунным светом мерцала кристально чистая река, извиваясь по земле словно серебряная лента. А в самом центре всего этого возвышалось поместье — величественное, безупречное, неземное.

Его беломраморный фасад сиял под звёздами, ловя лунный свет так, словно был соткан из самого звёздного сияния. Подойдя ближе, я смогла рассмотреть тончайшие детали — изящно вырезанные колонны, хрупкие арки и каменную кладку, настолько совершенную, что она казалась нереальной.

Передо мной возвышался вход — массивные двустворчатые двери из тёмного дерева и стекла, украшенные витражными изображениями богов и богинь, танцующих в вечном экстазе. В центре располагались тяжёлые железные ручки, прохладные на ощупь. Рядом блестела позолоченная табличка с изящной надписью:Лорд Бальтазар.

Двери были приоткрыты.Приглашали войти.

Я замешкалась. А затем переступила порог.

Изумление окутывало меня словно туман — пока я не обернулась и не посмотрела назад через плечо.

Как я сюда попала?

Я потеряла сознание? Бальтазар перенёс меня сюда сквозь тот закрученный вихрь тьмы? И если да, где он теперь?

Я осторожно двинулась через вестибюль, сердце всё ещё бешено колотилось. Свет был тусклым, вытягивая длинные тени по высоким каменным стенам. В богато украшенных бра мерцали факелы, но их сияние почти не рассеивало мрак.

В этой тишине было что-то давящее.

Воздух изменился.

Стал тяжелее. Холоднее. Словно наблюдающим.

Я вошла в круглую комнату, примыкавшую к главному залу, и её каменные стены вздымались высоко вокруг меня. Книги и свитки были сложены неровными стопками. Странные артефакты — кости, хрустальные сферы, предметы, гудящие от невидимой силы, — заполняли высокие узкие полки вдоль стен. В глубине комнаты стояла ржавая дверь с железными прутьями, слегка приоткрытая и открывающая лишь ещё более густую тьму за ней.

По позвоночнику пробежал холодок.

Кожа покрылась мурашками от тревоги, но я не могла отвернуться. Не могла остановиться. Что-то тянуло меня вперёд — какая-то магнетическая сила в воздухе, густо пропитанном тайнами.

Это был не обычный кабинет.

Это было святилище тайн.

Место, созданное не просто для того, чтобы впечатлять, а чтобы скрывать.

У меня перехватило дыхание, когда я прошла дальше в тайную комнату Бальтазара. Тишина здесь казалась почти священной, нарушаемая лишь трепетом свечного пламени. Я двигалась вперёд, минуя стеклянные витрины и скрытые под тканью предметы, каждый из которых казался страннее предыдущего.

Кинжал с чёрным камнем в рукояти.

Музыкальная шкатулка, которая играла сама по себе, без завода.

Маска, вырезанная из обсидиана, которая, казалось, дышала.

У меня было ощущение, будто я переступила порог не только поместья Бальтазара, но и тёмных, извращённых лабиринтов его разума.

И всё же я не могла остановиться.

Кончиками пальцев я скользила по полкам, заставленным древними свитками и причудливыми реликвиями. С каждым шагом казалось, будто я спускаюсь всё глубже — в его тайны, в его безумие, во что-то такое, что уже никогда не смогу забыть. Страх требовал бежать, но любопытство шептало громче.

И тогда, словно призрак, вызванный из тени, появился он.

Бальтазар возник из ниоткуда, с безумным выражением лица и диким, хищным блеском в глазах. Он выглядел словно одержимый.

Я ахнула и отшатнулась.

— Откуда ты взялся? И как мы сюда попали — в твоё поместье?

Он не ответил.

Вместо этого резко бросился ко мне и схватил за руку так сильно, что наверняка останутся синяки.

— Прекрати! — вскрикнула я, впиваясь ногтями в его руку. — Куда ты меня тащишь?

— В постель, — прорычал он.

Эти холодные, жестокие слова уничтожили последние остатки возбуждения, которое я испытывала, наблюдая за его убийством. Исчезло магнетическое притяжение. Исчезла фантазия. Осталась лишь реальность — мужчина, которого, как мне казалось, я могла контролировать.

Он потащил меня вверх по винтовой лестнице, и холодные кованые перила скользили под пальцами, пока я изо всех сил старалась не потерять равновесие. Я споткнулась. Он даже не замедлил шаг.

На верхнем этаже царил удушающий мрак. Лишь из одной комнаты в самом конце коридора пробивался свет — тусклый, золотистый, мерцающий словно пламя свечи. Он пульсировал как сердцебиение, маня меня к тому, что могло быть только его покоями.

Его спальней.

В груди расцвёл ужас. Тысяча мыслей хлынула в голову, и каждая следующая была страшнее предыдущей.

Чего он от меня хочет?

Он причинит мне боль?

Смогу ли я вообще когда-нибудь покинуть это место?

Ноги налились тяжестью. Всё тело кричало, требуя развернуться и бежать, но я знала — пути назад нет. Теперь я слишком глубоко вошла в его мир, а двери за моей спиной уже захлопнулись.

Чем ближе мы подходили к светящейся двери, тем сильнее мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Дыхание стало поверхностным и прерывистым, губы отказывались складываться в слова. Я мечтала найти в себе силы закричать, отбиваться, сделать хоть что-нибудь.

Но страх уже обвил цепями моё горло.

Наконец мы добрались до двери.

Бальтазар распахнул её.

А затем втолкнул меня внутрь.

Спальня моего грозного любовника была настоящим святилищем излишеств — ошеломляющим, опьяняющим воплощением красоты, безумия и контроля.

Стоило мне переступить порог, как зрелища и запахи накрыли меня волной. В воздухе клубился густой аромат духов, смешиваясь с едкой сладостью горящего воска. Запах благовоний въелся в бархатные драпировки и тканые стены. Золото мерцало в каждом уголке — было выгравировано на рамах, инкрустировано в мебель, рассыпано по поверхностям словно подношение.

Это была уже не просто комната, а скорее дворец — высокие потолки, огромные окна, безупречная симметрия. Каждый предмет стоял на строго отведённом месте, словно малейший беспорядок мог разрушить чары. В самом центре возвышалась роскошная кровать с балдахином, укутанная глубоким багровым бархатом. Казалось, на такой мог отдыхать бог — или чудовище.

Пол покрывал сложный тёмно-зелёный с чёрным ковёр, отделанный золотой нитью, поблёскивавшей в свете канделябров. Высокие подсвечники заливали пространство тёплым сиянием, которое смешивалось с лунным светом, льющимся через окна, окрашивая комнату слоями золота и тени.

Это было великолепно.

И пугающе.

Место, достойное безумца.

Короля.

Бальтазара.

Без предупреждения он схватил меня, поднял так легко, словно я ничего не весила, и швырнул на кровать. Я ахнула, ударившись о матрас, и бархат словно поглотил меня целиком.

Он последовал за мной.

Забравшись сверху, он прижал мои запястья над головой, удерживая их железной хваткой.

— Во

Я извивалась под ним не в знак протеста — инстинктивно. Он проверял, насколько глубока моя покорность. Насколько далеко простирается моя порочность.

И я поддалась этому, несмотря на страх, ползущий вверх по позвоночнику.

Я не могла отрицать очевидного. Возбуждение от того, что я видела, как он убивает, соблазнило меня и исказило что-то внутри. Это было неправильно — бесспорно.

Но это связывало нас. Кровь на его руках заставляла меня хотеть его ещё сильнее. Заставляла чувствовать, будто я увидела ту его часть, которую не видел больше никто.

Бальтазар убил ту женщину осознанно. Властно. Без колебаний.

А я? Я никогда не действовала настолько прямо.

Когда убивала я, всё выглядело так, будто это сделала сама судьба.

Внезапное падение. Пожар. Нелепая случайность.

Я пряталась за хаосом, притворяясь, будто сама не была бурей, а всего лишь лёгким ветром, шептавшим перед её приходом.

А потом я горела изнутри.

Стыд, вина, ненависть к себе…

Они липли ко мне словно дым. Я плакала молча, там, где никто не мог увидеть трещины под моей маской.

Но он…

Бальтазар просто действовал.

Ни раскаяния. Ни колебаний. Только клинок. Кровь. Тишина.

И я в тысячный раз поймала себя на одном и том же вопросе⁠—

Кто он на самом деле? И чего он хочет от меня?

После всех этих лет страсти — одержимости — я так и не узнала его. Не по-настоящему. Он по-прежнему оставался загадкой — слишком опасной, чтобы к ней прикасаться, и слишком притягательной, чтобы её отпустить.

Он был хищником и защитником. Ангелом и дьяволом. Огнём и пеплом.

Меня одинаково сильно тянуло к нему — и пугало до смерти.

Власть всегда была в его руках. Я знала это. Чувствовала.

Он мог взять меня или оставить.

Мог убить, если бы захотел.

И эта истина не давала мне покоя. Из-за неё моя любовь к нему казалась петлёй, затягивавшейся с каждым ударом сердца.

Теперь его глаза прожигали мои, и я не могла отвести взгляд.

Они были словно пылающая печь, затягивающая меня внутрь, плавящая моё сопротивление.

Сердце бешено колотилось от страха, но вместе с ним во мне билось нечто более тёмное.

Голод. Дикая, первобытная потребность обладать им.

Пробиться сквозь все его слои и сделать своим.

Я хотела вкусить его любовь — поглотить её — сгореть в ней.

Он нависал надо мной, а я лежала под ним, дрожа.

Страх пульсировал в моих венах. Но вместе с ним — желание.

Кожа гудела от напряжения, дыхание застряло в горле. Я закрыла глаза, словно это могло утихомирить бушующий внутри хаос.

Не помогло.

Когда я вновь открыла их, его лицо обрамляли лунный свет и сияние свечей, бархатные тени и мерцающее золото.

И в этот миг весь страх исчез.

Я сдалась.

Он больше не был тем сдержанным, расчётливым аристократом, в которого я когда-то влюбилась.

Теперь он был диким.

Необузданным.

Его лицо исказилось от голода и ярости, словно нечто чудовищное вырвалось наружу из-под кожи.

Никакой маски. Никакого лоска.

Только неприкрытая правда о том, кем на самом деле был Бальтазар.

Существом, выкованным во тьме.

Его глаза пылали ослепительно-белым огнём, прожигая мою душу словно расплавленное железо. Мне казалось, что я обугливаюсь — рассыпаюсь на части — сгораю заживо под его взглядом.

От него исходили густые, тяжёлые волны силы, заставляя воздух дрожать. Я чувствовала её в костях. В крови.

Я молча, затаив дыхание, наблюдала, как Бальтазар начал преображаться.

Его некогда ярко-голубые глаза теперь мерцали неестественной тьмой, ловя свет словно чёрные бриллианты. Густые волны распущенных, растрёпанных волос цвета полуночной грозы спадали на плечи. Казалось, всё его тело становилось больше, мышцы перекатывались под одеждой, наливаясь чудовищной силой. Он выглядел неземным, необъятным, вечным.

И всё же я не боялась.

Я приветствовала зверя внутри него — приветствовала полное отречение от разума. Я позволила его тьме подхватить и унести меня.

Он потянулся ко мне, и от прикосновения его пальцев кожу словно пронзило электричеством, заставляя содрогнуться каждый нерв. Он изучал меня — без улыбки, без соблазнения — лишь неприкрытая, первозданная истина.

— Сегодня ночью, — наконец произнёс он, — я приоткрою тебе завесу и покажу, кто я такой.

— О да, Бальтазар, — прошептала я, изнывая от желания. — Покажи мне.

В самом моём естестве пульсировал жар, наливаясь желанием. Я жаждала каждой его части, особенно этой чудовищной, необузданной версии, сбросившей всякое притворство и оставившей лишь чистую силу.

Мои запястья всё ещё оставались зажаты в его руке, а свободная двигалась мучительно медленно, исследуя и повелевая. Он обхватил моё лицо ладонью, провёл большим пальцем по щеке, словно я была чем-то хрупким. Чем-то, что уже принадлежало ему.

Даже в этом пугающем обличье он был прекрасен.

Он прижался ко мне, двигая бёдрами, и давление его эрекции было невыносимым даже сквозь разделявшие нас слои ткани.

— Что ты для меня приготовила? — спросил он. — Какие замыслы скрываются за этими порочными глазами, мой грешный ангел?

— Ничего, чего ты сам уже не жаждешь, милорд, — промурлыкала я.

Но при этих словах его лицо потемнело. На мгновение в чертах промелькнула боль.

— Не называй меня так, — прорычал он. — Так меня называют только мои подданные.

То, как он произнёс это слово —подданные,— заставило моё сердце сбиться с ритма. Зверь по-прежнему оставался королём, но не для меня.

Трение между нашими телами становилось мучительным, каждое движение его бёдер о мои лишь сильнее раздувало пламя внутри меня.

— Тогда как мне тебя называть? — выдохнула я, двигаясь вместе с ним, подстраиваясь под сводящий с ума ритм его бёдер.

Его глаза вспыхнули диким, ярким светом. Губы растянулись в свирепом оскале.

— Своим.

— Мой, — прошептала я, и это слово слетело с моих губ словно заклинание, произнесённое во тьме.

— Атыпринадлежишь исключительно мне, — прорычал он и впился в мои губы диким, жестоким поцелуем.

От этого поцелуя у меня перехватило дыхание — я задыхалась, голова кружилась, а внутри разгорался голод. Когда он наконец отстранился, наши тела дрожали от напряжения, с которым мы пытались сдерживать себя. Его обжигающий взгляд приковал меня к месту, пожирая целиком.

— Язапрещаютебе заводить любовников, пока меня нет.

В его голосе звучало безоговорочное собственничество.

Эта мысль возбуждала меня.

Но в то же время заставляла задуматься.

Бальтазар исчезал на несколько дней. Иногда на недели. Однажды он пропал почти на три месяца, не сказав ни слова. Когда он отправлялся в свои загадочные странствия, я чувствовала себя

И всё же теперь в этом крылось нечто более коварное, нечто интригующее⁠—

Неужели Бальтазар начинал что-то ко мне чувствовать?

И если да…

Смогу ли я этим воспользоваться?

Смогу ли превратить его любовь в поводок?

Он заглянул мне прямо в душу, словно читал каждую мою мысль.

— Почему ты не испугалась, когда я убил ту женщину? — тихо спросил он. — Почему слизала кровь с моего лица?

Я склонила голову набок, сохраняя спокойствие и невозмутимость.

— У тебя не было другого выбора. Наверняка эта шлюха совершила что-то непростительное, раз заслужила такую участь.

Его глаза потемнели.

— Она убила своих детей.

Я ему не поверила.

Ни на секунду.

Но даже не дрогнула.

— Ты был слишком милосерден, — ответила я. — Такая женщина заслуживала боли — страданий.

Он замер.

Его глаза сузились, взгляд внимательно изучал моё лицо, пытаясь отыскать правду за моими словами.

— Ты действительно так думаешь?

— Да, мой… — Я осеклась, вовремя поймав себя, и прикусила губу. — Да, Бальтазар.

Комнату окутала неподвижная тишина.

Казалось, даже пламя канделябров потускнело.

А затем я задала вопрос — наполовину в шутку, наполовину пропитанный ядом:

— Но однажды меня ждёт та же участь? Ты тоже меня убьёшь?

Я попыталась рассмеяться, представить всё шуткой.

Но он не засмеялся.

Его голос был холоден как лёд.

— Никогда.

Он наклонился ближе, лицо превратилось в маску едва сдерживаемого самообладания.

— Со мной тывсегдабудешь в безопасности. Ивсегдабудешь любима.

Я тяжело сглотнула. Сердце билось о рёбра словно предупреждающий барабан.

Воздух вокруг нас сгустился, окутывая меня жаром и тенью. Желание хлынуло по венам, пульсирующей болью разливаясь под кожей. Но под ним… скрывалось нечто более тёмное.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.

Бальтазар с нарочитой грацией отпустил мои запястья, не сводя с меня глаз — неизменных, непроницаемых, пожирающих.

Не говоря ни слова, он потянулся к пуговицам своего тёмного шёлкового дублета и начал расстёгивать их одну за другой, намеренно медленно, словно само его раздевание было частью соблазнения. Богатая ткань соскользнула с плеч и с тихим шелестом упала на пол. Следом он снял чулки, а затем блестящий серебряный гульфик, металл на миг поймал мерцание свечей, прежде чем присоединиться к остальной одежде, небрежно брошенной в кучу.

Затем он пополз ко мне — плавно, по-хищному.

Его обнажённая грудь блестела — широкая, мощная, испещрённая узорами света и тени, — и хотя его чудовищный облик должен был меня пугать, этого не происходило. Он звал меня. Повелевал мной. Окутывал чем-то первобытным и тёмным, но при этом странным образом успокаивающим.

Его тёплая, огрубевшая ладонь скользнула по моей щеке, и по телу прокатилась волна удовольствия. По коже будто рассыпались искры, когда его пальцы запутались в моих волосах, мягко потянули и прижались к шее.

Я вздрогнула.

Его губы зависли совсем рядом с моими — достаточно близко, чтобы я ощущала жар его дыхания и обещание того, что последует дальше. За мгновение до того, как его рот накрыл мой, мои глаза сами собой закрылись.

Поцелуй был горячим. Смесь голода и собственничества.

Его губы были полными, требовательными, бархатно-мягкими и опасными. Моё тело выгнулось ему навстречу, тая от его прикосновений. Я положила ладони ему на грудь, растопырив пальцы по твёрдым мышцам, и почувствовала, как из его горла вырвался низкий стон, когда я прижалась к нему.

Он углубил поцелуй, сжал мои волосы в кулаке, наклоняя голову так, чтобы распробовать меня ещё тщательнее, и его язык проник в мой рот с откровенной, порочной целеустремлённостью. Я ахнула, а затем застонала, позволяя ему одним лишь поцелуем присвоить каждый сантиметр моего тела.

А потом он отстранился.

Его губы изогнулись в порочной улыбке, тёмные блестящие глаза скользнули по моему телу, и везде, где задерживался его взгляд, я словно начинала гореть.

— Давай снимем с тебя всё это, — пробормотал он хриплым голосом, в котором звучал приказ.

Он помог мне сесть, а его пальцы уже принялись за застёжки моего лифа. Мучительно медленно он снимал с меня одну вещь за другой — юбку, корсет, сорочку, чулки, — пока на мне не осталось ничего, кроме украшений.

Его взгляд жадно пожирал меня, губы слегка приоткрылись — в нём смешались благоговение и ненасытный голод.

— А теперь, — произнёс он с восхитительным рычанием в голосе, — мы начинаемиграть.

Ноги дрожали от предвкушения, воздух был густо пропитан запахами секса и дыма. Ладони Бальтазара скользнули по моим бёдрам и животу, его прикосновения обжигали кожу. Я ахнула, когда пальцы опустились ниже, рассыпая искры по каждому нерву моего тела.

Он мягко уложил меня обратно на кровать и навис сверху. От его тела исходил жар, глаза не отрывались от моих, и каждым движением он поклонялся мне, словно я одновременно была и алтарём, и подношением.

А затем он опустился ниже.

Его губы оставляли поцелуи на моём теле — невесомые прикосновения, заставлявшие меня изнывать от желания получить больше. Он прижался лицом к внутренней стороне моего бедра, губы скользнули по чувствительной коже, а щетина слегка царапнула её, заставив меня застонать. Я извивалась под ним, дыша коротко и прерывисто, пальцы сжимали простыни, пока его язык прочерчивал обжигающие дорожки по изгибам моих бёдер.

Каждый сантиметр моего тела пульсировал.

А потом он добрался до самой чувствительной точки.

С рычанием он притянул меня ближе, его губы сомкнулись вокруг моего клитора в горячем, сосущем поцелуе, заставив меня вскрикнуть. Его язык двигался с порочной точностью — лизал, поддразнивал, кружил в ритме, казавшемся древним, священным и созданным специально для меня. Каждое движение разжигало огонь всё сильнее, пока мне не показалось, что я вот-вот окончательно потеряю себя.

Я судорожно вдохнула, и дыхание застряло где-то между стоном и криком, когда его язык проник глубже, с мучительным терпением исследуя мои мокрые складки. Он двигался в такт моим поднимающимся и опускающимся бёдрам, подстраиваясь под мой ритм, пока наши тела не слились в идеально синхронном танце.

Но даже на пике наслаждения в моём сознании вспыхнуло мрачное возбуждение — яркий образ Бальтазара, вонзающего кинжал в горло той женщины. Кровь. Контроль. Власть. Чувство вины обвилось вокруг удовольствия словно дым, но я не остановилась.Не могла.

И он тоже.

Он ускорился, к порочному ритму его рта присоединились пальцы, поглаживая и дразня, подталкивая меня всё выше. Я стонала, тело дрожало от каждого движения его языка, каждого уверенного, умелого прикосновения. Наслаждение не ослабевало, продолжая нарастать,

А затем он остановился — лишь на мгновение, чтобы поднять на меня взгляд.

Его глаза пылали. Напряжённые. Собственнические.

И тогда он улыбнулся — порочно, понимающе, заставив меня поджать пальцы на ногах.

Не разрывая зрительного контакта, он снова опустил голову и вернул меня в огонь. Его язык заплясал на моём клиторе — быстрее, сильнее, — и каждое следующее движение было сокрушительнее предыдущего. Мои стоны превратились в крики, пальцы запутались в его волосах, тело выгнулось навстречу его рту, когда наслаждение обрушилось на меня.

Оргазм ударил словно молния — яростный и ослепительный. Он пронзил меня насквозь, воспламеняя каждую клетку. Я кончила с надломленным криком, выгнув спину, тело забилось в судорогах, словно меня поглотило драконье пламя, сжигая до самых обнажённых краёв души.

Бальтазар впитывал каждую мою дрожь, каждый судорожный вдох, крепко сжимая мои бёдра, пока я рассыпалась под ним.

Когда всё закончилось, он резко поднялся и заключил меня в объятия — яростные, почти отчаянные. Он прижал меня к себе так крепко, словно боялся, что я могу исчезнуть. Его рот накрыл мой в диком, жестоком поцелуе, язык всё ещё хранил мой вкус — вкус греха, вкус покорности.

Когда он наконец отстранился, его дыхание было прерывистым, глаза пылали голодом — и чем-то более тёмным. Чем-то гораздо опаснее похоти.

Собственничеством.

— Ты само искушение, мой грешный ангел, — прорычал Бальтазар, его голос был пропитан похотью и благоговением, когда он вновь обвил меня своим мощным телом.

Его жар окружил меня, обнажённая кожа прижалась к моей, а тяжесть тела вдавила меня в матрас. Его губы скользнули по изгибу моей шеи, и когда он снова вошёл в меня, то двигался медленнее — глубже, — словно каждым толчком выжигал на мне своё клеймо, вновь и вновь заявляя на меня свои права.

От слов, которые он шептал в темноте, моё сердце переполнялось чувствами.

Но мыслями я была далеко — всегда наблюдала, всегда строила планы.

Бальтазар влюблялся в меня. Я чувствовала это по тому, как он теперь прикасался ко мне — не только с голодом, но и с какой-то нежностью. И я этим воспользуюсь. Заберу всё, что он способен мне дать, — и даже больше.

Свечи затрепетали и одна за другой погасли, пока нас полностью не окутала тьма. Мы лежали молча, сплетясь руками и ногами, кожа блестела от пота, а воздух всё ещё был густо пропитан запахом секса — мускусом, воском и моей сладостью, оставшейся на его губах.

— Мне нужно идти, — прошептала я, прижавшись губами к его груди.

Никакого ответа.

Он дышал медленно и глубоко. Спал или притворялся спящим.

— Бальтазар, — повторила я, легко проводя пальцами по его груди, — мне нужно идти.

По-прежнему ничего.

— Отец меня убьёт, если к утру я не вернусь.

Он застонал, перевернулся на спину и лениво закинул руку на глаза.

Я соскользнула с кровати словно шёлк — уходить не хотелось, но решение было принято. Тело всё ещё сладко ныло после нашей близости. Я оделась, наслаждаясь ощущением его прикосновений, всё ещё живших на моей коже, и затянула последнюю застёжку. Я посмотрела на его спящую фигуру — дикую и прекрасную среди теней, — а затем отвернулась.

Снаружи ночной воздух обжёг мою кожу, всё ещё хранившую тепло его объятий.

Я взяла одного из его стройных тёмных коней и помчалась сквозь ночную тьму, тело всё ещё пульсировало в ритме, который он оставил внутри меня. Скачка была безумной, бёдра дрожали с каждым галопом — не от страха, а от воспоминаний.

Добравшись до дома, я спешилась и хлопнула коня по крупу, наблюдая, как он растворяется во тьме. Я прокралась в дом, ступая по каменному полу почти бесшумно.

Почти добралась. Почти в безопасности.

Я дошла до лестницы, и до свободы оставалось всего несколько ступеней, когда внезапно вспыхнул огонёк.

Я ахнула и резко обернулась.

В тени стоял мой отец со свечой в руке — её свет подчёркивал резкую линию его челюсти и ярость, пылавшую в глазах. На его лице в равной мере читались гнев и разочарование.

— Папа! — ахнула я, прижав ладонь к груди. — Как же ты меня напугал.

Его глаза сузились, лицо словно окаменело.

— Ты встречалась с Бальтазаром, не так ли?

Отрицать не имело смысла. В его голосе уже звучала истина, не нуждавшаяся в подтверждении.

— Да, папа, — ответила я, вскинув подбородок. Мой голос прозвучал ясно и вызывающе. — Встречалась. И буду продолжать.

Звук раздался мгновенно — резкий хлопок кожи о кожу.

Его ладонь ударила меня по щеке.

Я застыла.

Он никогда прежде меня не бил. Ни разу, несмотря на всё моё непослушание и бунтарство. Щёку пронзила острая боль, но куда сильнее потрясли меня шок и чувство предательства.

Ладонь взметнулась к лицу, под пальцами разгорался жар. Я уставилась на него, презрительно скривив губы.

— Что ты со мной сделал?

— Тебе нужно выйти замуж и остепениться, — произнёс он железным голосом. — Тебе пора стать той женщиной, которой мы тебя растили.

Я сжала кулаки, руки дрожали от усилий сдержать слёзы. Не от боли — от ярости. В его словах не было ничего нового, но они неизменно разжигали во мне тот давний огонь — тот, что вспыхивал всякий раз, когда он обращался со мной как с собственностью, как с орудием. Словно дочь растили лишь для того, чтобы однажды отдать другому.

— Ты меня не знаешь, — выплюнула я.

Он шагнул ближе.

— Тогда отправляйся в дом Джованни Зампы и узнай правду о том, кто ты такая.

— С какой стати? — огрызнулась я.

Но глубоко внутри этот вопрос уже пустил корни.

Какую правду?

Он спокойно выдержал мой взгляд.

— Потому что тебе пора узнать то, что от тебя скрывали. Ты имеешь право знать.

— Я не стану этого делать! — закричала я, захлёбываясь унижением и яростью. — Я тебя ненавижу! Ты мне не отец!

Не дожидаясь ответа, я резко развернулась и бросилась вверх по лестнице, а гнев и растерянность преследовали меня словно тени.

Оставшись одна в своей комнате, я уставилась на отражение в тёмном стекле. Щека всё ещё пульсировала от боли. След от его пощёчины остался не только на коже — теперь он был и внутри меня, навсегда выжигая эту ночь в памяти.

Я думала о Бальтазаре.

О том, что мы делали.

О чудовище, которого я жаждала, и о силе, которой боялась.

Я не знала, кем он был на самом деле.

Но хуже всего — я не знала, кто такая я сама.

Что-то внутри меня

Это была тьма.

Нечто, затаившееся на самом дне моей души, голодное, шепчущее.

Мне не хотелось верить, что у моего отца могли быть ответы. Но если синьор Зампа знал правду… если он мог объяснить тени внутри меня, то влечение, которое я испытывала к смерти, желанию и власти, — тогда выбора у меня не оставалось.

На рассвете я отправлюсь к нему.

Я узнаю, что они от меня скрывали.

Узнаю, кто я такая.

И только тогда решу, что делать с чудовищем, которое меня любило… и с тем, что жило внутри меня.

ГЛАВА 10

АЛИНА

Я стояла перед домом Джованни Зампы — высоким, внушительным зданием, нависавшим над узкой улицей и отбрасывавшим густые тени даже в первых лучах рассвета. Заря только начинала пробуждаться, первые мазки розового и золотого ложились на тёмное небо словно под кистью художника.

Я ещё не успела поднять руку, чтобы постучать, как тяжёлая деревянная дверь со скрипом распахнулась.

В дверном проёме стоял мужчина — невысокий, иссушенный годами, но излучавший спокойную властность. Его пытливые глаза внимательно изучали меня, брови приподнялись в немом вопросе.

Я замешкалась, а затем шагнула вперёд.

— Mi scusi… (прим. пер. итал. — Прошу прощения…)Я ищу синьора Джованни Зампу.

Его взгляд стал острее.

— Кто спрашивает?

— Меня прислал отец, — быстро проговорила я, едва переводя дыхание. — Он сказал, что вы можете рассказать мне, кто такие Рождённые временем.

Его лицо помрачнело.

— Не здесь, — прошипел он, бросив взгляд вдоль улицы. — Заходи. Быстро.

Он отступил в сторону, и я проскользнула мимо, сердце трепетало от смеси тревоги и предвкушения. В доме было прохладно, воздух густо пропитался запахом старинных книг и едва уловимым ароматом благовоний. По углам притаились тени, а коридор тянулся вперёд словно тайна, ожидающая своего часа.

Зампа повёл меня по коридору в тускло освещённую комнату в глубине дома. Там, на богато украшенном резьбой столе, лежал предмет, мгновенно приковавший мой взгляд.

Кинжал.

Его рукоять поблёскивала странными металлическими узорами, которые в слабом свете казались почти живыми, а лезвие мерцало едва заметным неестественным блеском.

— Вот это, — тихо произнёс он, — было с тобой в ту ночь, когда тебя нашли. Вместе с запиской. И больше ничего.

Я подошла ближе, притягиваемая странной энергией, исходившей от клинка. Казалось, он едва слышно гудел, его сила касалась моей кожи без всякого прикосновения, словно он узнавал меня.

— Ты Рождённая временем, — негромко сказал он. — Ты родилась во время редкого расположения небесных тел. В ночь полнолуния, если произнесёшь священные слова, этот кинжал позволит тебе путешествовать сквозь время.

Его слова казались невозможными.

Я смотрела на него, а мысли сталкивались одна с другой словно волны во время шторма. Поначалу всё казалось бессмысленным. Я словно потеряла связь с реальностью, будто стояла внутри сна и наблюдала за собой откуда-то издалека. Но постепенно истина укоренилась глубоко в моих костях.

Рождённая временем.

Путешественница во времени.

Я.

В голове вихрем кружилась тысяча вопросов, но чувство, переполнявшее мою грудь, было вовсе не страхом.

Изумлением.

Неужели я действительно могла перемещаться сквозь столетия? Увидеть миры, давно канувшие в небытие? Раскрыть тайны, погребённые в самом времени?

Восторг пронзил меня словно молния, сомнения утонули в нахлынувшем ощущении безграничных возможностей.

Мои губы сами собой растянулись в изумлённой улыбке. Тяжёлая завеса, опутывавшая мою жизнь, — отец, деревня, даже Бальтазар — внезапно показалась тоньше. Уже не такой сковывающей.

Этот кинжал был не просто оружием.

Он былсвободой.

— Расскажите мне больше,синьор,— произнесла я ровным голосом, хотя сердце бешено колотилось от тревожного предвкушения. — Я действительно могу просто… покинуть Флоренцию? Сбежать в другое время?

— Прошу, — сказал синьор Зампа, жестом указывая в сторону гостиной. — Давай присядем, и я расскажу тебе всё, что смогу.

Я прошла мимо него, скользнув пальцами по арке дверного проёма, и вошла в салон — величественную комнату, насквозь пропитанную историей. Я опустилась на одну из кушеток с бархатными подушками, прохладная резная деревянная рама коснулась моих пальцев.

Эта комната словно шептала о старом богатстве и ещё более древних тайнах.

Стены покрывали гобелены и фрески, оживавшие мифологическими образами, пейзажами забытых городов и богами, застывшими в вечной битве. Замысловатая лепнина вилась по потолку словно побеги, замершие в самом разгаре цветения. В углу потрескивал камин, но его сияние было слишком слабым, чтобы прогнать холод, уже поселившийся в моих костях.

Зампа сел напротив, и его худощавая фигура казалась совсем маленькой в кресле с высокой спинкой. Наступившая тишина затянулась. Он тихо и размеренно постукивал пальцем по подлокотнику, словно тщательно подбирая слова.

Когда мне уже начало казаться, что он забыл, зачем я пришла, он наконец заговорил.

— Да, — произнёс он, глядя не на меня, а на пламя. — Ты можешь путешествовать в другие эпохи. В другие места. Но запомни, дитя: каждое твоё путешествие будет питать тьму внутри тебя.

Он говорил тихо. Но его слова обрушились на меня словно гром.

По позвоночнику пробежал холодок, грудь сдавило.

Тьму?

— Я не понимаю, — сказала я. — Что вы имеете в виду?

Зампа перевёл взгляд на меня, и мудрость в его глазах омрачало нечто более древнее — возможно, сожаление. Или страх.

— Путешествия во времени — это не просто дар, — произнёс он. — Это сила. Она меняет всё, к чему прикасается. Для одних она становится путём к просветлению. Для других… дверью к погибели. Каждый шаг сквозь время, каждое вмешательство приближает тьму.

Я сидела неподвижно, позволяя его словам впитываться в меня словно дождю в растрескавшуюся землю.

Я только-только начала верить, что эта сила действительно существует и что я ею обладаю. Но то, как он говорил о ней — как о чём-то опасном и даже способном развратить, — заставило меня задуматься. Это был уже не тот чудесный путь к свободе, который я себе представляла. У этого клинка было два лезвия.

— Но что это за тьма? — спросила я уже тише. — И чем она опасна?

Глаза синьора Зампы потемнели, превратившись в бездонные провалы словно древние пещеры. Когда он заговорил, его голос зазвучал как-то иначе — будто стал гораздостарше.

— Тьма — это нечто,леди Точино. Этокто.И таких, как она, много.

Я замерла.

— Тьма рождается вместе с тобой, — продолжил он, — и обитает внутри твоего кинжала. Словно джинн в бутылке.

Я пренебрежительно махнула рукой.

— Эта старая сказка? Конечно, я её слышала.

— Не притворяйся, — предупредил он. — Это не салонная игра. Здесь речь идёт о жизни и

На его лице появилась мрачная гримаса, и возрастные морщины углубились, придав ему выражение, похожее на скорбь.

Я выпрямилась, изображая безразличие, хотя сердце бешено колотилось в груди.

— Что вы имеете в виду?

— Когда ты впервые переместилась во времени, — тихо произнёс он, — тебе был всего месяц… тогда и родилась твоя тьма. Она была выкована из твоей невинности, твоей силы и первого разрыва ткани времени. — Он наклонился вперёд, пронзая меня взглядом. — А теперь она бродит по Италии и ищет тебя.

Я фыркнула, не сумев сдержаться. Звук получился грубым и совершенно неподобающим леди, но ничего не могла с собой поделать.

— Эта история просто нелепа.

Его взгляд пробрал меня до костей.

— Думаешь? — Он наклонился ещё ближе. — Твой любовник, лорд Бальтазар, — один из самых тёмных представителей тьмы.

Несмотря на плотную багровую мантию, туго обёрнутую вокруг плеч, меня пробрала дрожь. Огонь тихо потрескивал, но ничуть не согревал внезапный холод, разливавшийся по груди.

Я прищурилась.

— И откуда вам известно о моей связи с Бальтазаром?

Зампа рассмеялся — пусто, без тени веселья.

— Дитя, — произнёс он, — я взял за правило знать о Рождённых временем и обо всех их перемещениях. Твои любовные похождения с лордом Бальтазаром далеко не тайна. Они… скажем так, хорошо известны в определённых кругах. Кругах, к которым принадлежу и я.

Я вздрогнула и плотнее запахнула бархатный плащ. От одной мысли, что кто-то мог наблюдать за мной, следить за моими самыми интимными моментами, по коже поползли мурашки.

Я выпрямилась ещё сильнее и вызывающе вскинула подбородок.

— Так скажите мне, синьор, — произнесла я с ледяным спокойствием, — что, по-вашему, вы знаете обо мне — или о том, чем я занимаюсь в своё личное время?

Гостиная погрузилась в гнетущую тишину. В камине один раз треснуло полено, словно в знак протеста.

Взгляд синьора Зампы остановился на мне с пугающим спокойствием, а уголки его губ тронула лукавая улыбка.

— Я знаю, что Бальтазар хочет тебя убить, — сказал он тихо, размеренно и пугающе ясно.

Сердце рухнуло куда-то в живот.

Он произнёс это так просто и буднично, что это прозвучало не столько как предупреждение, сколько как неизбежность, которая уже начала сбываться.

Я тяжело сглотнула и заставила себя сохранить самообладание.

— Откуда вы это знаете?

— Я же сказал, — ответил он, небрежно пожав плечами. — Я слежу за Рождёнными временем. И за их тьмой. Это моя работа.

— Подождите, — произнесла я, напряжённо наклоняясь вперёд. — Вы хотите сказать, что Бальтазар — моя тьма? Что он появился в тот самый момент, когда родилась я, словно какая-то извращённая моя тень?

Зампа насмешливо фыркнул.

— О, дитя, нет. Он гораздо старше. Старше тебя, старше этой деревни, старше самого времени. Бальтазар начался не с тебя. — Он склонил голову набок, глаза блеснули. — Но закончиться может тобой.

Я уставилась на него, и богато украшенные очертания гостиной поплыли перед глазами, пока мысли метались в полном беспорядке. Мужчина напротив сам казался древним — хранителем тайн, с тихой надменностью того, кто знал королей и видел, как рушатся династии.

Его слова эхом отдавались во мне словно проклятие.

— Лорд Бальтазар устанет от тебя, дитя моё, — сказал Зампа, слегка откинувшись назад. — Он всегда устаёт от своих любовниц.

Меня неожиданно пронзила ревность.

Другие любовницы.

Эта мысль зашипела под кожей словно яд. Я всегда считала, что он мой и только мой. Что когда он исчезал на дни, недели, месяцы, причины этого никак не были связаны с прикосновениями другой женщины.

Но теперь… теперь я уже не была в этом уверена.

Неужели я всего лишь очередное мимолётное пламя в длинной череде женщин, сгоревших рядом с ним?

Кажется, Зампа заметил перемену во мне, бурю эмоций, которую я пыталась подавить. Он наклонился вперёд и мягко положил руку мне на плечо.

— Дорогая моя, — произнёс он неожиданно мягким тоном, — ты молода. Красива. Умна. Тебе есть что предложить. Не будь к себе слишком строга. Даже самые тёмные мужчины способны быть очарованы — хотя бы на время.

Я не ответила.

Я молча выдержала его взгляд, отказываясь показывать слабость. Но в голове вопросы клубились словно дым. Я не доверяла ему — не до конца. Но он что-то знал — очень многое.

А ответы были нужны мне больше, чем гордость.

Словно почувствовав это, Зампа улыбнулся мне теплее и поднялся с кресла.

— Идём, — сказал он, протягивая руку. — Я хочу кое-что тебе показать.

И хотя каждый инстинкт кричал мне бежать, я встала и последовала за ним.

Он провёл меня вглубь комнаты и остановился перед огромным богато украшенным зеркалом. На его позолоченной раме были выгравированы незнакомые мне символы — змеи, звёзды, крылья. В тусклом свете оно едва заметно пульсировало, словно помнило каждую душу, когда-либо стоявшую перед ним.

Он жестом велел мне подойти. Я шагнула ближе и, поколебавшись лишь мгновение, посмотрела на своё отражение.

Послеполуденное солнце проникало сквозь соседнее окно, заливая мою кожу золотистым сиянием. Я подняла руку и пропустила пальцы сквозь волосы, любуясь тем, как они переливаются на свету и обрамляют лицо словно огненная корона. Но затем я увидела это — под самой поверхностью что-то мягко пульсировало.

Свет.

Он не отражался в зеркале — он исходил изнутри меня.

Крошечные вспышки, словно звёзды, загорающиеся за моими глазами, рассыпались по коже, невидимые для всего мира, но совершенно очевидные для меня.

Я тихо ахнула.

— Вот кто ты такая, — прошептал синьор Зампа, словно боялся, что более громкий голос разрушит этот миг. — Посмотри на себя. Посмотри, какой силой ты обладаешь. Она никогда тебя не подведёт. Никогда не угаснет. Всегда помни об этом.

Я стояла словно зачарованная. Зеркало показывало не просто девушку с тайнами — оно показывало силу, пламя.

Я вспомнила поместье Бальтазара — лабиринт свитков, тёмные артефакты, зловещую неподвижность, таившуюся в каждом затенённом уголке. Я бродила по его владениям словно незваная гостья в храме бога, приподнимая завесу над тысячами погребённых истин.

Но теперь, глядя на своё отражение, я почувствовала, как что-то изменилось.

Я поняла — у меня было не меньше тайн, не меньше силы. Я не хотела быть его пешкой. Я хотела стать ему равной.

Нет — его королевой.

Я думала о завораживающей красоте Бальтазара, о его чудовищной нежности, о ночах, когда мы сплетались в похоти, и днях, когда танцевали среди тайн. Я любила его, но хотела ещё и познать его. Разобрать на части. Править рядом с ним.

— Думаю, вы ошибаетесь, синьор Зампа, — сказала я. — Бальтазар сложный человек… но со мной он добр.

Зампа устало вздохнул.

— Послушай меня, дитя, — произнёс он тихим голосом, острым словно осколок стекла. — Он добр к тебе лишь потому, что ты даёшь ему то, чего он хочет.

Его слова рассекли мерцание свечей словно клинок, достаточно острый, чтобы пустить кровь из иллюзий, за которые я так отчаянно цеплялась.

Я отвернулась, сердце грохотало в груди. Я больше не хотела слышать ни слова. Ни очередного предупреждения. Ни очередной правды. Я понимала, что синьор Зампа говорил из осторожности, возможно, даже из заботы, но после его слов я чувствовала себя обнажённой и беззащитной.

Я не хотела верить, что Бальтазар мог оказаться хоть чем-то меньшим, чем тот образ, который я создала в своей голове.

— Благодарю за предупреждение, — холодно произнесла я, по-прежнему стоя к нему спиной. — Я приму это к сведению.

Я развернулась с отточенной грацией, намереваясь уйти, сохранив всё достоинство, на которое была способна. Но синьор Зампа схватил меня за руку.

— Бальтазар — не единственная твоя проблема, — мрачно сказал он. — Есть ещё Охотники за временем. Они поставили своей целью избавить мир от всех Рождённых временем. Они считают, что такие, как ты, нарушают естественный порядок, и убивают без всякой жалости.

Я опустила взгляд на его пальцы, сжимавшие рукав моего платья.

— Отпустите меня, синьор, — холодно сказала я. — Я вам не верю. Вы просто пытаетесь меня напугать. — Мой голос не дрогнул, но глубоко внутри семя страха уже было посеяно. — Я услышала достаточно. Мне пора идти.

Его взгляд смягчился, в нём появилось нечто похожее на жалость, и он без возражений отпустил меня. Вместе мы прошли обратно через тихий дом, и единственным звуком был мягкий стук наших шагов.

У двери он остановился, положив ладонь на отполированную латунную ручку.

— Береги себя, леди Точино, — тихо произнёс он. — И будь осторожна. Мир гораздо темнее, чем кажется.

Я ничего не ответила, переступила порог и вышла на свет.

Снаружи рядом с моей лошадью ждал конюший. Помогая мне сесть в седло, он наградил меня озорной улыбкой, а его взгляд слишком надолго задержался на разрезе моей юбки.

Я без колебаний перекинула ногу через седло, не обращая внимания ни на приличия, ни на правила хорошего тона. Пусть весь мир смотрит. Сегодня я буду ехать не как леди, а как королева.

Конюший принялся возиться с кожаными ремнями, закрепляя края моего платья так, чтобы ноги удобно стояли в стременах. Он продолжал украдкой поглядывать на меня, но я не обращала на него внимания.

Сжав поводья руками в перчатках и чувствуя солнечное тепло на спине, я резко коснулась пяткой бока лошади. Она тут же сорвалась с места и перешла в плавный галоп, пока я спускалась по длинной гравийной дороге.

Ветер играл с моими волосами. Над головой раскинулось бескрайнее голубое небо, спокойное и безмятежное.

Но внутри меня бушевала буря.

Раздражение.

Смятение.

Страх.

Сила.

Эти последние два дня разрушили всё, что, как мне казалось, я знала. О Бальтазаре. О себе. О кинжале.

Переступая порог нашего роскошного дома, я вдруг замедлила шаг.

Было слишком тихо.

Не уютная тишина мирного утра, а удушающая, зловещая неподвижность, окутавшая меня со всех сторон. По позвоночнику скользнул холодок, и я вздрогнула, сильнее сжимая пальцами складки плаща.

Я направилась к гостиной, и каждый шаг отдавался эхом тревоги.

Увиденное лишило меня дыхания.

Моя семья — вся моя семья — лежала на полу, разбросанная словно сломанные марионетки, руки и ноги вывернуты под гротескными, неестественными углами. Кровь пропитала изысканный ковёр, когда-то дорогой подарок, а теперь превратившийся в полотно ужаса. Багрянец впитывался в волокна, распускаясь тёмными цветами по светлым нитям.

К горлу подкатила желчь. Я отшатнулась и вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть.

Подушки были насквозь пропитаны кровью. На диване цвета слоновой кости алели брызги артериальной крови. Всё выглядело как скотобойня.

Тишина давила со всех сторон, нарушаемая лишь моим рваным дыханием. Перед глазами всё поплыло. Грудь сдавило болью. Я потеряла всё — в одно-единственное, сокрушительное мгновение.

Слёзы свободно текли по щекам, когда я рухнула на колени на холодную плитку, ноги подогнулись подо мной.

Но даже пока я плакала, внутри начало что-то меняться.

Под оцепенением, под ужасом словно змея сворачивалась свобода. Больше никакого осуждения. Никакого контроля. Никаких правил. Никаких ожиданий. Никакого притворства.

Я была одна.

И впервые… могла стать кем угодно.

Наверху что-то с грохотом упало.

Слёзы исчезли мгновенно.

Я уже стояла на ногах, прежде чем успела осознать это, подгоняемая чем-то диким. Ноги сами понесли меня вверх по лестнице, дыхание перехватило между предвкушением и ужасом.

Я добралась до своей спальни и застыла.

Дверь была распахнута. А за ней — хаос.

Стены были исчерчены яростными кровавыми полосами, кровь блестела на полу. И в самом центре этой бойни стоял он.

Бальтазар.

В его руке безвольно висел окровавленный кинжал. Одежда была разорвана, лицо забрызгано красным. Напротив него лежала моя сестра — глаза широко распахнуты, но уже ничего не видят, рот всё ещё приоткрыт в последней безмолвной мольбе.

Он повернулся ко мне.

В его взгляде не было раскаяния.

Ни капли нежности.

Только неподвижность. И нечто древнее.

Я встретилась с ним глазами, и на мгновение весь мир сузился до пространства между нами.

Солнечный свет коснулся клинка в его руке, разбрасывая по кровавой бойне ломаные блики.

И тогда что-то внутри меня сломалось.

Не от боли.

От удовольствия.

Эйфория нахлынула мгновенно, словно лихорадка. Я должна была закричать. Заплакать? Убежать. Но вместо этого улыбнулась.

Порочной улыбкой, отражавшей ту, что появлялась на его лице.

Теперь, когда моей семьи больше не было… когда кровь уже пролилась… мы были свободны.

Нас связывали не обещания, а нечто гораздо более глубокое. Более тёмное.

Кровь.

Теперь мы могли стать кем угодно. Любовниками. Чудовищами. Правителями.

Я шагнула в комнату, и наши взгляды встретились словно у сообщников.

Мы стали вечными.

И я знала — что бы ни произошло дальше — я больше никогда не буду принадлежать никому, кроме него.

ГЛАВА 11

БАЛЬТАЗАР

Я неподвижно стоял в спальне на втором этаже дома Алины, воздух всё ещё был пропитан густым запахом крови. Мой взгляд скользнул к безжизненному телу её сестры — обмякшему, изувеченному, лежащему на ковре, который под ней насквозь пропитался багрянцем. Руки всё ещё дрожали, последние отголоски убийства вибрацией отдавались в костях. По венам горячей волной прокатывался адреналин,

Я только что перебил всех в этом доме.

До последнего человека.

Я думал, убийство её приёмного отца принесёт мне удовлетворение, но его крики — отчаянные, жалкие мольбы — оставили горький привкус. На мгновение в груди свернулось что-то похожее на раскаяние. Но я раздавил это чувство. Я сделал всё ради неё.

Ради Алины.

И теперь она стояла в дверях.

И улыбалась мне.

Я внимательно изучал её, пытаясь отыскать страх, отвращение, но не видел ни того ни другого. Возможно, улыбка была лишь маской невозмутимости, искусной игрой. А может… она действительно ничего не боялась. Неужели во мне она видела именно то, чего сама желала?

В её выражении лица я видел черты её отца, Матиаса, — пугающее сходство, которое тревожило меня. И всё же оно лишь усиливало моё восхищение ею. Весь мир считал Алину хрупкой девушкой, окружённой роскошью и невинностью, но я всегда подозревал, что внутри неё скрывается нечто более тёмное, коварное и тщательно спрятанное.

Она держалась так, словно была воплощением добродетели, но под этой оболочкой… О, там таилась порочность.

Рядом со мной она не съёживалась от страха. Она бросала мне вызов. Она уже видела, как я убиваю, — и улыбалась. Но это? Это было иначе. Это был её дом. Её семья. И всё же… казалось, её это возбуждало.

Её губа презрительно изогнулась — идеальное воплощение женского отвращения.

— Что ты сделал с моей семьёй? — задыхаясь, спросила она.

Она бросилась на меня.

С неожиданной силой она вырвала кинжал из моей руки и вскинула его к моему горлу. Я перехватил её запястье на полпути и резко отвёл руку в сторону, впечатав Алину спиной в стену.

Клинок со звоном упал на пол.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, охваченные бурей ярости и похоти. Её зрачки были расширены от адреналина. Губы приоткрылись, словно она собиралась закричать — или поцеловать меня.

Она действительно хотела меня убить?

Или соблазнить?

В её глазах что-то было — искра желания, скрытая под яростью. От неё моя кровь вспыхнула огнём.

— Я убил их, — произнёс я спокойно и жестоко. — По-зверски. Безжалостно. Я слушал каждый крик, наслаждался каждым воплем. Твой отец умолял меня. Твоя сестра плакала. Мне это нравилось.

Я поднял клинок с пола, поднёс ко рту и слизнул кровь с его лезвия.

А затем убрал его в ножны.

Намеренный жест.

Обещание.

— Я хотел посмотреть, что ты сделаешь, — сказал я, подходя ближе, настолько близко, что чувствовал её дыхание на своих губах. — Хотел узнать, настолько ли порочно твоё сердце, как моё.

Её грудь тяжело вздымалась, кожа раскраснелась, губы покраснели от ярости — и желания.

— Скажи мне, Алина, — прошептал я, едва касаясь губами её губ. — Теперь, когда ты увидела чудовище во всей его красе, ты разочарована во мне?

Она молча стояла в золотом сиянии утреннего света. Солнце лилось сквозь высокое окно у неё за спиной, заставляя волосы полыхать огнём, и пламенные локоны каскадом обрамляли её бледное, ничего не выражающее лицо.

Комната утопала в крови.

Белые простыни, мраморный пол, даже обломки разбитой мебели — всё было залито последствиями бойни. Осколки стекла ловили солнечные лучи, словно крошечные зеркала безумия. Сопротивление её сестры оставило свой след в этом хаосе… и теперь всё вокруг безмолвно свидетельствовало о выборе Алины.

Она глубоко вдохнула и закрыла глаза, ресницы отбросили тени на её щёки.

— Ответь мне! — прорычал я, голос сорвался от отчаяния и желания. — Я показал тебе, кто я такой. Чудовище, которое скрывал от тебя все эти годы. Оглянись. Посмотри, что я сделал. Скажи мне, что ты чувствуешь?

Она открыла глаза.

И улыбнулась.

Медленно. Смертоносно. Прекрасно.

Её пальцы поднялись к застёжке плаща. Она расстегнула её, позволив тяжёлой ткани с тихим шелестом упасть на пол и растечься в луже крови. Она шагнула вперёд, сияя посреди этой бойни, губы слегка приоткрылись в выражении, балансирующем между восхищением и голодом.

— Алина! — снова крикнул я, отчаянно пытаясь разрушить душившее меня молчание. — Теперь, когда ты увидела меня таким, какой я есть, разве ты меня не боишься?

Когда она наконец заговорила, её голос был тихим и дрожащим, нежным, но твёрдым.

— Я рада, что ты убил их… милорд.

Я вздрогнул от этого обращения, но не отвёл взгляда.

Она приблизилась, каждый её шаг был намеренным, грациозным, гипнотическим.

— Я горжусь своим тёмным, порочным чудовищем, — прошептала она, её дыхание ласкало мою кожу. — Я презирала свою приёмную семью. Их голоса. Их правила. Их жалкие попытки контролировать меня. А теперь… теперь ты освободил меня.

Её пальцы коснулись воротника моей рубашки — нежно, почти интимно, и по позвоночнику пробежала дрожь. Она не боялась того, что я сделал.

Её это возбуждало.

— Ты жаждешь чудовища, — хрипло произнёс я, обхватывая пальцами её подбородок и поднимая лицо к своему. — Ты жаждешь мужчину, который убивает.

Её сердце бешено колотилось, его ритм грохотал между нами словно боевой барабан. Но лицо оставалось невозмутимым, гладким словно фарфор, безмятежным посреди окружавших нас следов смерти.

Только тело выдавало её.

Жар исходил от неё волнами, густой и удушливый словно пропитанный похотью дым. Её припухшие, приоткрытые губы безмолвно молили о моём рте, моих руках, о том, чтобы я её разрушил.

А её глаза… боги, эти глаза.

В них не было ни невинности, ни страха.

Они пылали голодом. Глубоким, порочным голодом, отражавшим мой собственный.

Она хотела, чтобы я её пожрал.

Хотела, чтобы я сломал её.

Хотела, чтобы её развратила тьма, которую я годами пытался держать погребённой внутри.

— Я тебя не боюсь, — произнесла она мягко и уверенно. — Я хочу тебя. Всего. Наконец-то я чувствую себя живой. Свободной. И всё благодаря тебе.

— Блядь, Алина, — прорычал я, дыхание перехватило. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Она подняла руку, её прикосновение было лёгким словно пёрышко, но властным, и пальцы очертили контуры моего лица. Затем скользнули ниже по груди, по животу, пока её рука не исчезла под моими бриджами.

Её пальцы крепко обхватили мой член — собственнически, безжалостно.

— Когда я смотрю, как ты убиваешь, — прошептала она, не отрывая от меня глаз, — я становлюсь насквозь мокрой.

Я едва не потерял контроль прямо в этот момент.

И она это знала.

Не колеблясь, она задрала юбку и отодвинула нижнее бельё, откидываясь на кровать словно тёмная богиня, обнажившая себя для жертвоприношения.

Её пальцы скользнули между бёдер, по блестящим от влаги складкам. Она издала низкий, глубокий стон, и этот звук ударил меня

Я сорвался.

С рычанием я схватил её за бёдра и широко развёл ноги, срывая с себя одежду и нависая над ней. Мой член пульсировал у её входа, уже скользкого от её влаги и отчаянно жаждущего проникнуть внутрь.

— Я хочу, чтобы ты трахал меня как чудовище, — прорычала она. Её ноги обхватили мою талию, пятки впились мне в спину, притягивая ближе. — Разрушь меня.

Я резко вошёл в неё одним жестоким толчком, погружаясь до самого основания. Она выгнулась подо мной с таким грязным, первобытным криком, что кровь загрохотала у меня в ушах.

Мои пальцы крепче сжались на её горле — не настолько, чтобы причинить боль, лишь достаточно, чтобы заявить на неё свои права. Я наклонился ближе, коснувшись губами её уха.

— Я сделаю тебя своей, — прорычал я низким, гортанным от желания голосом. — Ты станешь моей королевой. Моей порочной, грешной королевой. И я утоплю тебя в такой тьме, что ты будешь умолять меня больше никогда не показывать тебе свет.

Каждый мой жестокий толчок она встречала с жадностью, ногтями оставляя красные полосы на моей спине, её тело двигалось дико и неумолимо. Она не ломалась подо мной — она поднималась вместе со мной, горела вместе со мной, пожирала меня.

Здесь не было места нежности. Ни единой паузы.

Только скользкая от пота кожа, задыхающиеся рты и неумолимый ритм похоти, сталкивающейся с безумием.

Только две сломленные души, цепляющиеся друг за друга посреди разрушительных последствий собственных грехов.

Я никогда ещё не чувствовал себя настолько живым и настолько принадлежащим кому-то. Настолько… увиденным.

Эта мысль потрясла меня.

Когда-то я думал, что знаю, каково это — любить. Я обожал Зару. Боготворил наших детей. Я бы умер за них.

Но их больше не было — их отняли у меня предательство и кровь. Теперь они преследовали меня во снах тихими стенаниями из преисподней, напоминая обо всём, что я потерял.

Я отогнал воспоминания, загоняя их обратно в самые глубокие недра, где им и надлежало оставаться.

Потому что Алина была здесь.

Алина была настоящей — дикой, порочной, моей.

Я смотрел ей в глаза, двигаясь внутри неё и ощущая энергию между нами словно бурю — яростную и притягательную. Но затем… что-то мелькнуло.

Едва заметное, но совершенно очевидное.

В ней была тьма. Дикая, мерцающая сила прямо под поверхностью. Не моя. Пока ещё не моя.

Она оказалась гораздо темнее, чем я предполагал.

Намного темнее.

И впервые… я не был уверен, что именно я развращу её —

Или она уничтожитменя.

ГЛАВА 12

АЛИНА

После нашей близости я чувствовала невероятный прилив сил и лёгкость — словно с моей груди наконец убрали огромный валун. Странное, головокружительное ликование бурлило в венах, пока я босиком кружила по дому, переступая через окровавленные останки своей семьи без единой капли вины.

Удушающая хватка их консервативных, ограниченных представлений больше не сковывала меня — никаких масок. Никакого притворства.

Я была свободна.

А мужчина, подаривший мне эту свободу, — мой тёмный, губительно прекрасный любовник Бальтазар — наблюдал за мной с озадаченной искрой в глазах.

— Никогда не видел тебя такой весёлой, — произнёс он, небрежно прислонившись к дверному косяку гостиной.

Его бриджи всё ещё были расстёгнуты, рубашка наполовину выбилась наружу и смялась от моих пальцев, которые всего несколько минут назад впивались в него. Длинные волосы спутались и падали вокруг лица словно ореол греха. Он выглядел диким, измученным страстью. Прекрасным в своей первобытной жестокости.

Он неторопливо принялся приводить себя в порядок, заправляя рубашку и застёгивая пуговицы, но взгляда с меня не сводил — в нём смешались любопытство и беспокойство.

Возможно, я действительно переступила черту.

Но, боги, как же это было восхитительно.

Когда я смотрела, как он убивает… во мне пробудилось нечто первобытное. Словно дикая сущность внутри меня наконец очнулась, откликнувшись на зов, о существовании которого я даже не подозревала, пока Бальтазар не ворвался в мою жизнь.

В крови был покой. В наступившей после неё тишине.

И в Бальтазаре.

Я любила его за это — за хаос, за ясность, за то, что он вернул меня к самой себе.

Мне больше не нужно было изображать хорошую дочь, послушную марионетку.

Отныне я буду танцевать в собственном ритме. А Бальтазар?

Он был маэстро. Ритмом. Пламенем.

Даже с другого конца комнаты я ощущала исходящую от него энергию — опасную, притягательную, неотразимую. Рядом с ним я чувствовала себя живой.

Чувствовала, что для меня нет ничегоневозможного.

— Не могла бы ты прекратить резвиться и поцеловать меня на прощание,amore mio?— спросил Бальтазар с ухмылкой, поправляя воротник перед забрызганным кровью зеркалом.

Я обернулась, приоткрыв губы.

— Куда ты уходишь?

Он ответил не сразу. Только улыбнулся — невозмутимо, загадочно.

— У меня есть дела.

— Какие ещё дела? — Моя улыбка дрогнула, и сквозь эйфорию пробилась вспышка раздражения.

— Разные, — уклончиво бросил он, после чего провёл пальцами по волосам, пытаясь усмирить тот беспорядок, который устроила я.

— Почему ты не хочешь мне рассказать? — промурлыкала я, направляясь к нему, нарочито покачивая бёдрами. Мои пальцы скользнули по его острой челюсти, очерчивая до боли знакомый контур, а мне уже хотелось снова попробовать его на вкус.

Но вместо ответа он грубо схватил меня одной рукой за лицо и поцеловал — глубоко, грязно, собственнически. Его зубы царапнули мою нижнюю губу, вырвав из меня вздох, который тут же перешёл в стон. Я растаяла в его объятиях, внизу живота разгорался жар, но даже когда тело откликнулось на него, что-то внутри меня взбунтовалось.

Я извернулась, пытаясь вырваться из его хватки. Моя рука взметнулась, готовая дать ему пощёчину. Но когда я замахнулась, его уже не было.

Ладонь рассекла лишь клочок черноты.

Он исчез.

— Будь ты проклят, Бальтазар! — закричала я в пустую комнату.

И где-то среди теней мне почудился его смех — низкий, насмешливый.

Я стремительно пересекла гостиную, чувствуя, как ярость вырывается наружу. Нога задела отрубленную голову отца, и та покатилась по полу. Я даже не вздрогнула. Не оглянулась.

Но остановилась.

Потому что я знала Бальтазара, а Бальтазар всегда испытывал меня.

Это было не просто исчезновение. Это была игра.

А я больше не собиралась играть по его правилам.

Дом погрузился в жуткую тишину, и лишь металлический запах крови становился всё гуще. Трупы моей семьи валялись на полу словно выброшенные куклы — безмолвные, бесполезные, забытые.

Пульс грохотал в ушах, а реальность происходящего обрушивалась на меня со всех

Я думала, что моя жажда его жестокости… то, что его убийства возбуждали меня… делало нас равными.

Но я ошибалась.

Он по-прежнему держал поводья в своих руках.

И это нужно было изменить.

Я снова оглядела комнату, впитывая взглядом последствия бойни, гротескное произведение ярости Бальтазара. И тогда в моём сознании укоренилась одна-единственная мысль —

Что они скажут, когда найдут меня здесь — живую, невредимую, окружённую трупами?

Они решат, что я помогала ему. Что я его сообщница.

И они не ошибутся.

Но я не дам себя поймать.

В темноте моего сознания вспыхнула и начала обретать форму идея. Опасная. Отчаянная. Восхитительная.

Что, если я исчезну?

Что тогда сделает Бальтазар? Будет скучать по мне? Станет выслеживать меня словно добычу?

Возбудит ли его это?

Или наконец сведёт с ума?

Я прикусила губу, чувствуя, как адреналин хлынул по венам, пока в голове складывался план — порочный и прекрасный.

Я пойду к синьору Зампе.

Скажу, что мне угрожает опасность. Что Бальтазар убил мою семью и следующей убьёт меня.

Я буду плакать. Буду дрожать. Если понадобится — пущу себе кровь.

Я заставлю его поверить мне.

Заставлю защищать меня.

А потом —стану умолять его научить меня путешествовать во времени.

Если Бальтазар хотел играть в игры, он даже не представлял, на что я способна.

Пока ещё.

Я собрала всё необходимое, стёрла с губ следы Бальтазара и направилась к двери, теперь в каждом моём шаге звучал новый ритм.

Я соскочила с лошади, юбки взметнулись вокруг ног, а сердце бешено колотилось в груди. Не дожидаясь разрешения, я ворвалась в дом синьора Зампы, крича сквозь рыдания.

— Произошло нечто ужасное, синьор Зампа! — взвыла я, вваливаясь в гостиную. — Бальтазар… он убил всю мою семью!

Зампа вскинул голову, оторвавшись от чтения в кресле. Старая пыльная книга на его коленях с резким хлопком захлопнулась, когда он поднялся на ноги, и на его лице мелькнула тревога.

— Боже мой, — выдохнул он. — Ты уверена?

Я рухнула на пол в дверном проёме, по щекам текли слёзы — теперь уже настоящие, смешиваясь с теми, которые я выдавила из себя.

— Да, — всхлипнула я, позволив истерике задрожать в голосе. — Я… я едва спаслась!

Он пересёк комнату за считаные секунды и крепко обнял меня. Обхватив за плечи, он принялся гладить меня по волосам с мягкой, почти отцовской заботой.

— Теперь всё хорошо, дитя. Здесь ты в безопасности, — пробормотал он. — Расскажи мне. Расскажи всё.

Я дрожала в его объятиях, рассказывая о бойне, которую устроил Бальтазар, смешивая правду с преувеличениями и тщательно выставляя себя перепуганной выжившей. Я описала кровь на стенах, растерзанные тела, безжизненное тело матери, обмякшее в кресле-качалке. С каждой приукрашенной подробностью лицо Зампы становилось всё мрачнее, а челюсти сжимались от ярости.

Когда я закончила, он отступил и сжал кулаки.

— Это… невыразимое злодеяние, — произнёс он тихим от ярости голосом. — Но теперь ты в безопасности. Я позабочусь о твоей защите. Справедливость восторжествует.

Я выдавила из себя новый всхлип и прижалась к его груди.

— Справедливость его не остановит, синьор. Вы не понимаете. Мне всё ещё угрожает опасность. Он придёт за мной. Он меня найдёт.

Зампа глубоко вдохнул, а затем обхватил моё лицо ладонями и серьёзно посмотрел мне в глаза.

— Да, ты в опасности, — тихо произнёс он. — Бальтазар обладает силой — слишком большой силой. Он ускользает сквозь трещины закона словно дым сквозь пальцы. Единственный способ по-настоящему от него спастись… полностью покинуть это время.

Я моргнула, дыхание перехватило.

— Что вы имеете в виду?

Он оглянулся через плечо, а затем наклонился ко мне.

— Путешествие во времени.

Сердце с силой ударилось о рёбра.

— До полнолуния осталось шесть ночей, — прошептал он едва слышно. — К тому времени ты должна быть готова. Ты должна выучить наизусть священные слова — весь обряд. Если всё сделаешь правильно, в тот миг, когда луна достигнет своей высшей точки… ты исчезнешь. Окажешься в другом месте. В безопасности.

Его слова затронули что-то глубоко внутри меня.

Страх, да.

Но ещё кое-что. Проблеск силы, о нехватке которой я даже не подозревала до этого момента.

Его напряжённый взгляд впился в меня, ожидая моей реакции. Я судорожно вдохнула и кивнула. Голос мне отказал, но решимость — нет.

— Ты должна уйти через шесть дней, иначе уже никогда не сбежишь, — продолжил он. — Бальтазар найдёт тебя, куда бы ты ни убежала. У него повсюду глаза. Он видит нити твоих действий ещё до того, как ты сама успеваешь за них потянуть. Если хочешь выжить, тебе нужен план.

Я снова кивнула, на этот раз увереннее, хотя внутри по-прежнему чувствовала себя потерянной.

Но не беспомощной.

Я найду способ. Начну всё сначала.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь, — сказал Зампа. — До самого ритуала. Под этой крышей он до тебя не доберётся. Я спрячу тебя.

Я встретилась с ним взглядом. В его глазах не было ни лжи, ни сомнений.

Только желание защитить.

Искреннее и незаслуженное.

Грудь наполнилась благодарностью. Синьор Зампа толком меня не знал. Ничем мне не был обязан. И всё же предлагал убежище без всяких условий.

Внутри меня затеплился маленький, хрупкий росток надежды.

Может быть… только может быть, у меня действительно получится.

Я смогу переиграть Бальтазара.

Я открыла рот, чтобы поблагодарить его, но он поднял руку, и выражение его лица изменилось. Вся мягкость исчезла.

— Это серьёзно, леди Точино, — произнёс он. — Следующие шесть дней ты должна в точности выполнять всё, что я скажу. Я не могу выпускать тебя из виду. Ни на мгновение.

Я опустила взгляд и кивнула.

— Конечно, — пробормотала я.

Но живот скрутило тугим узлом.

Потому что даже сейчас — даже здесь — моё сердце тосковало.

Понему.

Я не могла перестать думать о Бальтазаре.

О его прикосновениях, его голосе — о том, как он завладевал мной, разумом и телом, пока я не забывала, кем была без него. Мы никогда не оставались порознь надолго. Мы были огнём и тенью, двумя стихиями, которым суждено сталкиваться вновь и вновь, сколько бы разрушенных жизней ни лежало между нами.

Тоска рисовала в моём воображении яркие картины.

Я представляла, как мы, тесно прижавшись друг к другу, сидим на широком подоконнике, угасающий свет заката омывает наши переплетённые тела, а его пальцы сплетены с моими так, словно я принадлежу лишь ему одному.

Или как мы рука об руку бродим по заросшему кладбищу, призраки прошлого шепчутся на ветру, а мы остаёмся окутаны

Но воспоминания были жестоки, и на этом они не заканчивались.

Они искажались.

Мгновения страсти при свечах перетекали в ночи, скользкие от крови.

Беззаботный смех у реки сменялся эхом криков, когда мы убегали с мест преступлений словно влюблённые из сказки, написанной кровью.

Эти воспоминания цеплялись за меня — прекрасные и гротескные, сплетённые воедино в болезненное наваждение, от которого внизу живота разливалась расплавленная похоть.

Я хотела его.

Нет, яжаждалаего.

Я хотела снова почувствовать его — внутри себя, заполняющего меня, берущего меня так, как умел только Бальтазар. Словно я была единственным, что имело значение во всём мире, пока он трахал меня до потери рассудка.

Но мне следовало быть осторожной. Это была опасная игра.

И я должна была победить.

Мне нужно было довести дело до конца. Хотя бы раз получить преимущество.

Устроив меня в комнате в восточном крыле своего дома, синьор Зампа остановился на пороге, его силуэт очертил мягкий свет из коридора.

— Я соберу нескольких людей, которым доверяю, и позабочусь о телах, — мрачно произнёс он. — Не выходи из этого дома. Ни при каких обстоятельствах.

Я кивнула — кротко и послушно.

Но внутри?

Я вся пульсировала от непокорности. И желания.

Едва он закрыл дверь, я услышала отчётливый щелчок задвигаемого замка.

Я замерла.

Этот звук всколыхнул что-то глубоко внутри меня — нечто погребённое в прошлом. Тот самый холодный щелчок, который я слышала много лет назад, когда приёмный отец запирал меня в комнате, наказывая за проступки, смысла которых я никогда не понимала.

Я сжала кулаки. Стиснула челюсти. Сжала бёдра.

— Ну конечно, — прорычала я себе под нос. — Запертая дверь. Как оригинально.

Но затем я улыбнулась. Мрачно.

— Ну и ладно. Меньше чем через неделю меня здесь уже не будет.

Я подошла к окну и устремила взгляд на земли поместья. Лунный свет серебрил верхушки живых изгородей.

Пусть ищет меня,подумала я.Пусть сожжёт весь мир дотла, пытаясь меня найти.

Я представила лицо Бальтазара, когда он вернётся туда, где мы оставили после себя кровавую бойню, и обнаружит, что меня нет — я исчезла. Вне его досягаемости. Недоступная.

С моих губ сорвался смех — громкий, от души, совершенно неподобающий леди. Но я больше не была леди.

Все, кто пытался меня укротить, были мертвы.

А скоро я окажусь вне их досягаемости.

Даже Бальтазара.

Возможно.

На следующий день синьор Зампа с мрачной серьёзностью сообщил мне дурные новости.

— Жителей города уже известили, — сказал он, спокойно нарезая хлеб для нашего скромного ужина. — Убийство семьи Точино посеяло страх по всему городу. Теперь никто не знает, кому можно доверять.

Он замолчал, сжимая нож в руке, а затем вытер руки льняной салфеткой.

— Я сообщил Балье, кто в этом виноват, — добавил он. — Пусть они сами разбираются с этим зверством. Я рад, что ты пришла ко мне, леди Точино. Это трагедия… и я хочу, чтобы ты оказалась в безопасности до наступления полнолуния.

— Спасибо, синьор, — прошептала я, склонив голову, когда по щеке скользнула слеза. Я промокнула её платком — изящно, отрепетированно, убедительно.

Я ненавидела этот спектакль, но играла свою роль безупречно.

Притворное горе стало для меня второй натурой — представлением, которое я разыгрывала без единой ошибки.

Слёзы — когда нужно. Дрожь в голосе — точно в нужный момент.

Это было проще, чем иметь дело с правдой.

С тем, что я скучала по мужчине, который кровью написал историю гибели моей семьи.

Два дня спустя я закуталась в чёрный плащ и растворилась среди теней, крадучись по переулкам и держась вплотную к стенам домов. Я не могла позволить, чтобы меня увидели.

Слухи разлетелись быстрее огня по сухому хворосту —

Что я причастна к убийствам.

Что я сообщница Бальтазара. Его любовница. Его ученица.

И, возможно, так оно и было.

Теперь шёпот преследовал меня словно призраки. За каждым углом таилась угроза.

Стоило мне показаться на глаза — и меня бы растерзали.

Сердце бешено колотилось, когда я спряталась за густыми зарослями деревьев и издалека наблюдала, как похоронная процессия извивается по городу словно чёрная змея.

Она была пышной. Роскошной. Настоящим зрелищем скорби.

Священники и монахи в ниспадающих чёрных одеяниях возглавляли вереницу скорбящих, сжимая в руках золотые кресты и реликвии, а их голоса сливались в торжественной молитве.

По узким улицам разносилась мрачная музыка — флейты, трубы и глухой, скорбный бой барабанов.

Похоронный марш.

Симфония для мёртвых.

Тяжёлые деревянные гробы были укрыты венками и украшены памятными вещами — жалкими напоминаниями о жизнях, оборвавшихся слишком рано. Блестящие чёрные лошади тянули погребальные повозки через кладбище, и стук их копыт по булыжной мостовой звучал глухо и окончательно.

Я стояла, укрытая тенью, скрытая под длинным чёрным платьем. Высокий ворот плотно обхватывал горло, словно пытаясь удержать внутри эмоции, которые поднимались во мне. Каждый порыв ветра прижимал прозрачную мантилью к лицу, словно траурную вуаль — нежную и в то же время удушающую, невидимую клетку, из которой я не могла выбраться. Чётки холодили кожу, и каждая бусина казалась застывшей слезой.

Отчаянно жаждая прощения, которого, как я знала, не заслуживала, я шептала молитвы себе под нос. Слова были пустыми, механическими. Никакое покаяние уже не могло меня спасти. Маленький деревянный крестик, свисавший с браслета, жёг запястье так, словно его коснулось адское пламя.

Холодный ветер резанул по покрытой потом коже.

Процессия медленно двигалась вперёд с ритуальной торжественностью, но её тяжесть — горе, зрелищность всего происходящего — давила на меня до тех пор, пока слёзы не затуманили зрение. Были они настоящими или притворными, я уже не знала. Я оплакивала что-то… но не могла понять, что именно.

И тогда я почувствовала его.

Бальтазара.

Я знала, что он где-то среди толпы, скрытый молчанием, наблюдает. Ждёт. Ощущение его присутствия скользнуло по позвоночнику, пробуждая ужас и тоску, которые жили во мне бок о бок. Он пришёл, чтобы помешать мне вернуться к Зампе? Чтобы наказать за то, что я осмелилась спрятаться?

Я склонила голову, украдкой оглядывая море скорбящих и пытаясь отыскать его безошибочно узнаваемую фигуру. Но он не появился. Пока нет. Хищник оставался во тьме.

Я мечтала лишь о том, чтобы похороны скорее закончились и я могла незаметно уйти вместе с синьором Зампой, вернувшись к безопасности запертых дверей и древних священных текстов. Священник монотонно продолжал службу, его голос был словно пыль — сухой и бесконечный.

Другой священник подошёл к мавзолею, где

— Всемогущий и милосердный Господь, сегодня мы собрались здесь, чтобы предать души наших дорогих усопших из семьи Точино в Твои любящие и всепрощающие руки…

За защитным кружевом мантильи мои глаза сузились.

— …Их постигла трагическая смерть вследствие жестокого насилия. Мы скорбим по жизням, оборвавшимся слишком рано, по страданиям и боли, причинённым этим чудовищным преступлением…

За траурной вуалью я закатила глаза. Благочестивый спектакль, тщательно отточенный и отрепетированный для скорбящей толпы. Словно молитвы способны смыть гниль, разъедающую самые тёмные закоулки этого города.

— Господи, — монотонно продолжал священник, — мы молим о справедливости, чтобы виновные в этом преступлении понесли ответ. Даруй мудрость и силы тем, кто ищет истину, чтобы они смогли раскрыть её во всей полноте и позаботились о том, чтобы виновные не остались безнаказанными.

Ну же. Ну же.

— Мы также молимся за родных и близких семьи Точино. Утешь их в скорби, о Господи. Окружи их Своими нежными объятиями и даруй им утешение в осознании того, что их родные отныне покоятся под Твоей вечной защитой. Облегчи их печаль и дай им сил пережить грядущие дни.

Господи, да хватит уже.

Слова кружили вокруг меня словно мошки, жужжа своей пустой добродетелью и жаля в виски.

— Молим Тебя, Господи, — продолжил он, — даруй исцеление нашей общине. Перед лицом насилия и смуты всели в нас дух прощения и примирения. Помоги нам не допустить подобных трагедий. Направь нас к миру, в котором царят любовь, сострадание и справедливость.

Моё терпение истончалось, превращаясь в хрупкую нить. Его голос действовал мне на нервы, каждое слово обжигало словно капля горячего воска, упавшая на обнажённую кожу. Я сжала кулаки, подавляя желание воплотить в жизнь жестокую фантазию, уже складывавшуюся в голове, — ударить его в горло и заставить замолчать раз и навсегда.

— И наконец, о Господи, — торжественно произнёс священник, — мы молимся за души семьи Точино. Пусть они обретут покой в Твоём вечном присутствии. Взгляни на них с милосердием и даруй им жизнь вечную. Пусть их страдания обратятся в славу, и пусть они вечно пребывают в свете Твоей любви и прощения.

Я уже была готова закричать. Или рассмеяться — а может, и то и другое.

— …Мы возносим эти молитвы во имя Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа, победившего смерть и дарующего нам надежду. Аминь.

— Аминь, — сухо прошептала я, прячась за каменной статуей Иисуса, и мои губы искривились в усмешке, в которой не было ни капли благоговения.

И тут я вздрогнула.

Чья-то крепкая рука сжала моё плечо. Я резко вдохнула и обернулась.

Рядом стоял синьор Зампа — величественный и невозмутимый, его тёмные глаза неотрывно смотрели в мои. В выражении лица мелькнула тревога, но тут же скрылась за твёрдой решимостью.

— Я весь день тебя ищу, — тихо сказал он. — Леди Точино, тебе нужно отдохнуть. Уходим. Сейчас.

Маска мгновенно вернулась на место.

По моему лицу потекли слёзы — безупречно своевременные. Голос по моей воле надломился и задрожал от горя, когда я вцепилась в его сюртук.

— Пожалуйста… — всхлипнула я пустым, надломленным голосом. — Пожалуйста, отведите меня домой.

На следующее утро я обнаружила синьора Зампу у подножия лестницы — он стоял там словно каменный страж. Лицо было напряжено, глаза потемнели и смотрели сурово.

— Леди Точино, — произнёс он тихо, но властно, — нельзя терять ни минуты. Мы должны начать изучать священные тексты.Сейчас же.

Его голос звучал иначе — в нём появились пыл и огонь, которых раньше не было. Он эхом разнёсся по коридору. Я замешкалась, ошеломлённая этой внезапной переменой.

— Могу я сначала позавтракать? — осторожно спросила я.

— Иди, иди! — резко бросил он, отмахнувшись от меня. — Время не ждёт. Я буду в своём кабинете. — Он развернулся и скрылся в коридоре.

Сердце с силой ударилось о рёбра. Что изменилось?

Почему казалось, будто время ускользает быстрее, чем приближается полнолуние?

Я наскоро позавтракала, почти не чувствуя вкуса еды, а затем поспешила в его кабинет, пока тревога внутри меня скручивалась словно колючая лоза.

Когда я вошла, синьор Зампа уже сидел за письменным столом, разглаживая дрожащими руками хрупкий пожелтевший пергамент. Бумага потрескивала под его пальцами, а затем — грохот. Его ладонь с силой ударила по столу, заставив меня вздрогнуть.

Его глаза пылали.

— Выучи это наизусть. Сейчас же.

Он не стал дожидаться возражений. Священный текст лежал передо мной словно проклятие, которое только и ждало, чтобы его произнесли вслух.

Я уставилась на слова, язык пересох, горло сдавило. А затем начала читать.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, ’adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati…

Каждый слог скрёб по нервам словно осколок стекла.

Зампа стоял надо мной, неумолимый, резко поправляя каждую ошибку с суровостью тюремщика, ломающего заключённого. Любая оговорка, любой сбившийся вдох встречались резким упрёком.

Наконец он тяжело опустился в кресло и потёр виски, на лице отчётливо проступила усталость.

— Я знаю, что был с тобой суров, леди Точино, — тихо произнёс он. — Но на похоронах я видел лорда Бальтазара. Он прятался в тенях. А когда я не смог найти тебя, то испугался худшего. — Он сжал подлокотник кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Он наблюдает. Ждёт. И я не позволю ему прикоснуться к тебе.

У меня перехватило дыхание.

Он видел его.

Сердце бешено заколотилось в груди — и не только от страха, но и от чего-то ещё. От одной мысли, что Бальтазар был так близко, наблюдал за мной из-под покрова теней, по позвоночнику пробежала возбуждающая дрожь.

Ужас и желание сплелись внутри меня, с каждым ударом сердца затягиваясь всё туже.

Придёт ли он за мной?

Знал ли он, что я этого хочу?

Тоска становилась всё мучительнее. Опасное желание, жившее где-то на грани воспоминаний и безумия.

— Могу я идти? — тихо спросила я, сделав голос мягким и спокойным.

Зампа кивнул, промокая лоб платком.

— Конечно. Но продолжай упражняться. Завтра я снова тебя проверю.

Я изящно пересекла комнату, наклонилась и поцеловала его в щёку.

— Спасибо за вашу доброту, синьор.

Его взгляд потемнел от решимости.

— Я сделаю всё, чтобы ты оставалась в безопасности до завершения ритуала. Но сначала… принеси мне виски, прежде чем уйдёшь.

— Да, конечно, — ответила я с милой улыбкой.

Если Зампе понадобился виски ещё до полудня, значит, он боялся сильнее, чем показывал.

Как и я.

Я быстро прошла в гостиную и достала из шкафа высокую бутылку насыщенно-янтарного виски. На

А затем —

Я выпила.

Большой глоток.

Спиртное обожгло горло, но я с радостью приняла этот жар. Он осел в животе огнём и сталью, растёкся по конечностям, пока страх не растворился в безрассудном хмельном возбуждении.

Я вернулась в его кабинет со стаканом в руке и поставила бутылку и стакан на полированный стол из красного дерева. Он даже не взглянул на меня. Слишком глубоко погрузился в свои мысли.

Не сказав больше ни слова, я развернулась и незаметно ушла.

Наверху я заперла за собой дверь и рухнула на кровать, всё ещё ощущая напряжение глубоко внутри.

Но огонь виски не угасал.

А вместе с ним оставалась и мучительная потребность.

Я закрыла глаза и позволила руке скользнуть под юбки, ища облегчения от желания, которое терзало меня с самых похорон.

Я задрала слои ткани, дыхание сбилось, когда пальцы скользнули во влажный жар между бёдер. Я тихо ахнула, выгибаясь на простынях.

Я представляла, что вместо моих рук меня касаются руки Бальтазара — грубые, властные, способные разрушать и одновременно боготворить.

Я представляла его губы на своей коже, его голос у самого уха, шепчущий порочные похвалы, пока он погружается в меня.

Я быстро кончила, но это не принесло удовлетворения.

Ни покоя.

Только ещё больше мучений.

Лёжа в полумраке комнаты после оргазма и тихо переводя дыхание, я вновь позволила мыслям погрузиться во тьму.

Что бы подумал синьор Зампа, если бы узнал правду?

Что во мне течёт кровь тьмы — что мне нравились убийства.

Что я не просто хотела, чтобы Бальтазар нашёл меня —

Мне было необходимо, чтобы он это сделал.

Но что, если он никогда не придёт?

Что, если он просто отпустит меня?

Не в силах больше выносить этот поток сомнений, я резко села, вскочила с кровати и вылетела из спальни, юбки закружились вокруг ног, пока я торопливо спускалась по лестнице.

Я нашла синьора Зампу растянувшимся на кушетке в гостиной, утонувшим в подушках словно человек, погрузившийся в пьяное забытьё. В руке он прижимал к груди пустой стакан, а рядом с ним поблёскивала наполовину опустевшая бутылка виски — словно янтарный яд.

Его мутные глаза оживились, когда он увидел меня, а лицо растянулось в кривоватой ухмылке.

— Что я могу для вас сделать, леди Точино? — невнятно спросил он, его голос был тёплым и тяжёлым от выпитого.

У меня сжалось горло. Я замешкалась, но потом слова сами сорвались с губ.

— Сможет ли лорд Бальтазар найти меня после того, как я перемещусь во времени?

Зампа моргнул, а затем с усилием выпрямился. Алкоголь сделал его движения медленными, но разум, всё ещё острый под хмельным туманом, сразу ухватился за вопрос.

— Нет, — сказал он, проводя ладонью по лицу. — Он не сможет тебя отследить. Только если сам не будет путешествовать с группой или не найдёт какую-нибудь зацепку. Ты исчезнешь, и он понятия не будет иметь куда ты отправилась.

Он улыбнулся, словно это должно было меня успокоить.

Но для меня его слова были словно клинок, скользнувший между рёбер.

Я хотела, чтобы он меня нашёл.

Я жаждала погони.

Столкновения.

— Я не знаю, смогу ли это сделать, — прошептала я, и голос задрожал, несмотря на все попытки удержать его ровным. — Что, если я попаду не в ту эпоху? Что, если останусь одна навсегда?

Зампа тихо и лениво рассмеялся, его смех был пропитан виски и усталостью. Тяжёлой рукой он похлопал по подушке рядом с собой.

— О, дорогая моя, — мягко протянул он. — Ты слишком много переживаешь. Просто представь время, в которое хочешь попасть, и кинжал перенесёт тебя туда. Вот и всё.

Я поколебалась, прежде чем опуститься рядом с ним. Бархат кушетки был холодным под пальцами, почти неприветливым — словно даже он осуждал то, что я собиралась сделать.

— А что, если у меня не получится? — спросила я снова, на этот раз тише. Слова едва сорвались с губ, но казались тяжелее всего, что я произнесла за весь день.

Улыбка Зампы дрогнула. На одно мгновение его взгляд прояснился, стал почти трезвым. Но затем он снова потянулся к бутылке, сделал долгий глоток и с глухим стуком поставил её обратно на стол.

— Получится, — сказал он. — Наслаждайся путешествием. И безопасностью, которую обретёшь далеко от лорда Бальтазара.

Его имя повисло в воздухе словно запах крови.

Эти слова должны были меня успокоить — но лишь сильнее углубили пустоту в животе.

Я поблагодарила его, пробормотав что-то вежливое, и поднялась на ноги. Пока я возвращалась в свою комнату, в голове вспыхнула искра.

Опасная, блестящая идея.

Оказавшись за закрытой дверью, я бросилась к столу и резко выдвинула ящик. Пальцы нашли перо и пергамент так, словно сама судьба заранее разложила их передо мной.

Я села. Глубоко вдохнула.

1666.

Дрожащими пальцами я вывела цифры на бумаге, чернила расплылись и растеклись словно секрет, прошептанный слишком поспешно. Это была ставка — способная либо погубить меня, либо спасти. Но другого выбора у меня не было.

Если Бальтазар придёт меня искать, это станет единственной нитью, по которой он сможет последовать.

Я положила лист на стол так, чтобы он бросался в глаза и его легко было обнаружить.

Я уставилась на него, сердце грохотало в груди.

Пусть найдёт.

Пусть последует за мной сквозь время.

Пусть преследует меня прямо в огонь.

Ночь полнолуния была темнее всех, какие я когда-либо знала. Звёзды скрывались за пеленой, ветер стих, словно весь мир затаил дыхание в ожидании того, что должно было произойти.

Я шла следом за синьором Зампой через притихший город, и каждый шаг давался тяжело от дурного предчувствия. Пока он искал укромное место для проведения обряда, моё сердце тянуло меня в противоположную сторону — обратно к Бальтазару. В его объятия. К тому безумию, которого я одновременно боялась и жаждала.

Поэтому казалось, будто сама судьба — или её жестокая насмешка — привела нас именно в тот парк.

Туда, где мы с Бальтазаром крали поцелуи в тенях, шептали друг другу ужасные мечты и писали обещания потом и кровью.

Моя рука крепче сжала спрятанный в кармане клочок бумаги, на котором моим тонким, витиеватым почерком было выведено — 1666.

Зампа отвёл меня в уединённый уголок, скрытый густыми зарослями и залитый лунным светом. Там он достал кинжал.

Я замерла.

Лезвие мерцало так, словно дышало. Рукоять с золотой гравировкой вызывающе ловила лунный свет, а само лезвие будто пульсировало —

— Ты готова, дитя? — спросил Зампа, сжав мой подбородок мозолистой рукой и заставив посмотреть ему в глаза.

Его голос был тихим, пугающе спокойным. Словно сама смерть шептала мне на ухо.

— Да, — выдохнула я.

Он поднял кинжал между нами.

— Я должен разрезать твою ладонь. Ты произнесёшь слова обряда. И не имеешь права ошибиться. Ты понимаешь?

Я кивнула.

Но внутри дрожала.

Я начала произносить священное заклинание ровно в тот момент, когда он быстрым, жестоким движением полоснул лезвием по моей ладони.

Я вскрикнула, боль вспыхнула во мне словно огонь, кровь выступила и потекла по руке — но я не сбилась. Продолжила читать.

Он вложил рукоять в мою окровавленную ладонь, сомкнул вокруг неё мои пальцы и накрыл их своей рукой, закрепляя хватку.

Кинжал вспыхнул жутким бледным светом.

Разряд пронзил меня, словно молния прошла сквозь кости. Перед глазами всё поплыло. Мир вокруг содрогнулся, изгибаясь и стеная, будто само время набирало воздух в лёгкие.

Я крепче сжала кинжал. Он гудел в моей руке, вибрируя от безмолвной силы, словно чувствовал моё отчаяние.

Теперь это было уже не просто оружие.

Это был путь к спасению. Это была судьба.

Вторая рука нырнула в карман, скользкие от крови пальцы шарили внутри, пока не нащупали записку.

Тот самый клочок бумаги.

Егошанс.

С трудом разжав пальцы, я отпустила его на ветер.

Я смотрела, как он медленно опускается, подхваченный ленивым потоком воздуха, — кружится, парит — пока наконец не падает у подножия дерева.

Послание.

Надежда.

Вызов.

А затем мир распался.

Меня словно медленно и без остатка разрывало на части, будто я была соткана из шёлковых нитей, натянутых между прошлым и будущим. Тело казалось невесомым и одновременно невыносимо тяжёлым, словно я тонула в воздухе.

Воспоминания сталкивались с видениями.

Смех и кровь. Тёплые руки и молитвы, произнесённые шёпотом. Губы Бальтазара на моей коже, и тяжесть завтрашнего дня, давящая на грудь.

Воздух сгустился словно туман, но он мерцал — неземной, потусторонний. Ветер, который вовсе не был ветром, обвился вокруг меня, увлекая за собой, поднимая и унося сквозь столетия.

А затем —

Тишина.

Неподвижность.

Воздух стал легче. Боль исчезла.

Неведомая сила отпустила меня.

И я больше не была в парке.

Больше не была рядом с синьором Зампой.

Больше не была в своём времени.

ГЛАВА 13

БАЛЬТАЗАР

Я неподвижно сидел в кресле, кипя от ярости в тусклом свете свечей, мерцавших на стенах моего кабинета. Воздух был тяжёлым, душным, пропитанным запахом воска и дыма. Тени плясали по каменным стенам словно призраки, нашёптывая тайны, которых я не хотел слышать.

Алина исчезла.

В последний раз я видел её несколько дней назад — она скользила словно призрак вдоль края похоронной процессии. С тех пор — ничего. Каждая зацепка, каждый человек, к которому я обращался, каждая взятка приводили к одному и тому же сводящему с ума результату: тупикам и остывшим следам.

А слухи… боги, эти слухи.

Они звучали в каждой таверне и каждом переулке, разлетаясь благодаря сплетникам с неугомонными языками. Одни утверждали, чтоонасама убила свою семью. Другие говорили, что это сделаля— а Алина сбежала от меня, в ужасе перед мужчиной, который утопил её дом в крови.

Ложь. Ядовитая ложь.

Стук в дверь прорезал мои мысли словно кинжал, разбивающий стекло.

Я тут же поднялся, ярость толкнула меня вперёд, и рывком распахнул дверь, уже готовый обрушить на незваных гостей поток гнева —

Но встретил лишь холодную сталь обнажённого оружия.

Передо мной стояли трое Барджелло6 — люди Медичи, исполнявшие их волю и каравшие непокорных. На них были чёрные кожаные дублеты, блестевшие от масла и сшитые с мрачной изысканностью. Руки покоились на булавах и кинжалах, ловивших свет фонарей, — оружии, больше подходящем для наказания, чем для защиты.

Их лица словно высекли из камня — жёсткие, непроницаемые, созданные внушать страх. Головы венчали чёрные шляпы с перьями, тяжёлые плащи напитались дождём. Сапоги решительно ступали по земле, а латные перчатки скрипели при каждом движении пальцев.

Они воплощали власть Медичи — молчаливую, жестокую и неусыпную.

Но меня они не пугали.

Я не был врагом Медичи — совсем наоборот. Я был щедрым благотворителем, покровителем, чьи деньги регулярно пополняли казну гонфалоньера — того самого чиновника, которому подчинялись эти облачённые в чёрное псы. Да, эти люди существовали, чтобы следить за соблюдением закона, но ещё и чтобы поддерживать иллюзию порядка во Флоренции. Хрупкий фасад, сохранению которого я немало способствовал.

Поэтому я вежливо их поприветствовал — как и полагается, когда псы приходят обнюхивать твой порог.

— Чем могу быть полезен, господа? — невозмутимо спросил я, воплощая саму учтивость.

Самый крупный из троих шагнул вперёд. Из-под полей украшенной пером шляпы на меня смотрели непроницаемые глаза.

— Вы пойдёте с нами, лорд Бальтазар. Вас разыскивают за убийство.

Я приподнял бровь.

— Вот как? И на каких доказательствах основано это обвинение?

Они принялись перечислять подробности — тела, найденные в поместье Точино, следы насильственного проникновения, чудовищную жестокость убийств. Я почти не слушал.

Пока одно слово не ударило меня словно нож между рёбер.

Леди Точино.

Мой взгляд метнулся к самому высокому мужчине.

— Что ты сейчас сказал?

По его лицу, словно расползающееся пятно, медленно растеклась понимающая ухмылка.

— Я сказал, — протянул он, явно смакуя каждое слово, — что леди Точино дала свидетельские показания о преступлении. Утверждает, что застала тебя на месте — с ножом в горле её сестры. Сказала, что ты пил кровь, как вампир.

Он склонил голову набок, глаза блеснули.

— Вы вампир, лорд Бальтазар?

Он оскалился в ухмылке.

Мелкая сучка.

Какого хрена она творила, распуская такие небылицы?

Настолько наглая ложь, что даже Барджелло позабавила?

Я оскалился в ответ.

— Уверяю вас, господа, я не вампир. Видите? — Я указал на рот. — Никаких клыков.

Я взял голос под контроль, придав ему оттенок презрительного спокойствия.

— А что до леди Точино… она давно склонна к бредовым фантазиям. Живёт в мире собственных выдумок и небылиц. Я и раньше слышал её истории.

— Вот как? — холодно отозвался его подручный, не шелохнувшись.

Он стоял, будто вросший в землю, а взгляд был достаточно острым, чтобы резать мрамор.

— Она лжёт, — повторил я, на этот раз твёрже. — И я вынужден спросить: этот ордер на мой арест санкционировал лично Джованни ди Лоренцо де Медичи?

Это заставило их замешкаться.

Джованни, второй сын Лоренцо Великолепного, чьё влияние в династии Медичи и Церкви стремительно росло,

Высокий Барджелло встретил мой взгляд — холодный и острый, словно зимняя сталь.

— Мы действуем от его имени и от имени его брата, — сказал он.

— Значит ли это, что он приказал меня задержать? — надавил я. — Он собственными устами сказал: «Идите. Схватите лорда Бальтазара»?

Барджелло замялся.

— Мы исполняем волю Медичи. Обоих.

— А-а, — протянул я, обхватывая пальцами золотую дверную ручку. — Значит, ответ — нет. Джованни этого не приказывал. Джулиано этого не приказывал. И Синьория7 — тоже.

Тишина.

Я подался вперёд.

— Я верный покровитель дома Медичи — человек весьма состоятельный и щедрый. Так что, если у вас нетдоказательств— чего-нибудь посущественнее фантастических россказней леди Точино, — советую вам развернуться и уйти.

Они промолчали. Тогда я нанёс последний удар.

— Более того, — продолжил я, и мой голос зазвенел от презрения, — я считаю, чтоЛеди Точиносама убила свою семью. После убийств её никто не видел. Она исчезла без следа. Если бы виновен был я, сбежал бы я. Но сбежалаона.Вы охотитесь не на того монстра, господа.

Трое Барджелло обменялись неуверенными взглядами, и едва заметная дрожь выдала их страх.

И всё же высокий выпрямился, собирая остатки храбрости.

— Мы ещё вернёмся, — прорычал он. — Сомневаюсь, что такая хрупкая красавица, как леди Точино, способна на подобные ужасы. Особенно против собственных родителей…

Я мрачно усмехнулся.

— Попробуйте арестовать меня, если хотите. Но обещаю вам: вы и понятия не имеете, на что способна Алина.

И тогда я позволил этому случиться.

С рёвом, от которого содрогнулись небеса, моё тело вспыхнуло пламенем. Огонь хлынул из кожи, человеческий облик исказился, превращаясь во что-то нечестивое — исполинское адское создание, окутанное дымом и яростью, с глазами, сияющими словно два солнца погибели.

Барджелло закричали. Они попятились, забыв об оружии, их лица застыли от ужаса. А затем бросились бежать — трусы, удирающие в ночь, обезумевшие от увиденного.

Пламя угасло так же быстро, как вспыхнуло, и я вновь стоял в человеческом обличье, окружённый обожжённым жаром собственной ярости.

Я стремительно шёл по залам своего дома, и каждый шаг подгоняла злость.

Алина.

После всего, что я ей дал, после всего, что для неё сделал, она пошла к властям. Она посмела предать меня.

Она заплатит.

Я больше не мог выносить удушающую тишину дома, поэтому накинул пальто и вылетел в ночь.

Воздух был пронизывающе холодным, но даже он не смог остудить огонь внутри меня.

Ещё недавно гнев лишь тлел под поверхностью, а теперь кипел, обещая насилие. Я бродил по улицам, словно сорвавшийся с цепи зверь, и каждый шаг врезался в камень с едва сдерживаемой яростью.

Я искал её повсюду.

На каждой вечеринке, на каждом маскараде, в каждой полной шёпота таверне я выискивал её лицо в толпе, прислушивался, не донесётся ли с ветром перелив её смеха. Но ничего. Ни следа. Ни отголоска. Ни Алины.

При мысли о том, что она может быть в объятиях другого мужчины, мои кулаки сжимались. Или хуже…свободнаот меня. Где-то далеко, забывая то, кем мы были друг для друга, забываяменя.

Каждый мой шаг был пропитан предательством.

Она ушла от меня. Без предупреждения. Без колебаний.

Она просто выбросила меня.

Мне хотелось кричать. Поджечь город. Вырвать сердце у каждого мужчины, который осмелится посмотреть в мою сторону. Я жаждал убивать без разбора, окрасить Флоренцию багрянцем скорби, лишь бы почувствовать хоть что-нибудь, кроме пустой боли, глодавшей меня изнутри.

Но я этого не сделал.

Я дышал.

Потому что она всё ещё была где-то там, и я найду её.

Неважно, сколько времени это займёт. Неважно, куда она сбежала.

Она была моей.

Полная луна нависала над облаками, словно бледный глаз — немигающий и жестокий. Она наблюдала, как я, отчаявшийся и обезумевший, брёл к единственному месту, где тени всё ещё помнили её⁠, — кнашемуместу.

В парк.

Я почувствовал зов ещё до того, как увидел его.

На ветке кривого дерева дрожал одинокий лист, а у его покрытого росой края был приколот клочок бумаги.

Моё сердце остановилось.

Её почерк. Этот изящный, витиеватый почерк, который я знал лучше собственного имени.

1666.

Эти цифры насмехались надо мной.

Преследовали меня.

Манилименя.

Это был её вызов. Её извращённая игра.

И я сыграю.

С огнём в венах и без тени сомнения я отвернулся от дерева, уже строя планы.

У меня был месяц. Один полный лунный цикл, чтобы подготовиться.

И ожидание…потрошило меня изнутри.

Время замедлилось до мучительного ползания. Дни тянулись за мной, словно железные цепи. Каждый рассвет был проклятием. Каждая ночь — пыткой.

Без неё я был как зависимый в ломке — больной, опустошённый,изголодавшийся.О моём нраве уже ходили легенды. Я убивал всё чаще, чрезмерно, упиваясь этим. Я оставлял после себя трупы уже не потому, что это было необходимо, а потому, что был в ярости. Люди переходили на другую сторону улицы, лишь бы не столкнуться со мной. Даже самые храбрые не осмеливались произносить моё имя вслух.

Пусть боятся меня.

Мне было плевать.

Значение имела толькоона.

И когда я доберусь до неё — когда прорвусь сквозь время и выслежу её, — я заставлю её заплатить за эту агонию.

Она прочувствует каждую её каплю.

Наконец эта ночь настала.

Залитый жутковатым светом полной луны, я стоял в одиночестве, ощущая, как неуверенность холодком ползёт вдоль позвоночника. Я понятия не имел, окажусь ли в нужной эпохе, и никак не мог проверить, была ли дата в записке Алины правдой… или всего лишь очередной нитью в сплетённой ею паутине лжи.

Она была умна. Лжива.Хитра.

Довериться ей было моей величайшей ошибкой.

Но это не имело значения. Я дал клятву, которую сдержу, даже если ради этого придётся преследовать её сквозь века. Я найду её. Вытащу из любого уголка времени, где она надеялась от меня спрятаться. И заставлю заплатить.

Я тихо забормотал священное писание, древние слоги царапали язык, словно лезвия. Затем поднял кинжал и без колебаний рассёк ладонь, преподнося свою кровь ночному небу.

Мир исказился.

Порыв ветра. Мощный рывок в груди. Звёзды погасли.

А потом… тишина.

Я больше не стоял под луной Флоренции.

Вместо этого вокруг простирались изумрудные холмы, усеянные пасущимися овцами и разделённые невысокими каменными стенами, которые извивались по земле, словно вены. Небо заливал

Возможно, Ирландия. Я лишь слышал рассказы о подобных местах — торговцы упоминали их вскользь, а завсегдатаи прокуренных таверн говорили о них вполголоса.

Даже воздух здесь пах иначе. Свежее, но всё равно чуждо. Незнакомо.

Ветер доносил странную речь — грубую, певучую, совершенно непонятную. Моё тело напряглось, чувства обострились до предела. Я впитывал эту чуждость, позволяя ей раздувать огонь в груди. Каждая незнакомая деталь несла в себе риск, угрозу… и означала ещё один шаг к ней.

Впереди я заметил группу мужчин, сбившихся в кучку и о чём-то негромко переговаривавшихся. Один из них встретился со мной взглядом и смотрел слишком долго, слишком прямо.

Я направился к ним.

Сердце бешено колотилось от странной смеси предвкушения и ярости.

Но чем ближе я подходил, тем сильнее менялись их лица. Мрачнели.

Один полез под пальто и вытащил пистолет.

Глупец.

В мгновение ока кинжал оказался у меня в руке. Лезвие перерезало ему горло прежде, чем его палец успел коснуться спускового крючка. Кровь брызнула на траву. Остальные попятились, широко раскрыв глаза от ужаса и подняв руки в знак капитуляции.

Трусы.

Я быстро раздел мертвеца и привычными движениями натянул на себя его одежду. Умение слиться с окружающими — первое правило выживания. Я вытер кровь с клинка и спрятал его под украденным пальто.

А затем начал искать.

Мой взгляд скользил по незнакомым лицам, а каждый удар сердца шептал её имя.Алина. Алина. Алина.

Где она?

Как ей вообще удалось продержаться так долго?

Она ничего не умела, кроме как трахаться и лгать. У неё не было иного оружия, кроме языка и собственных бёдер. Сумела ли она очаровать кого-нибудь и обеспечить себе безопасность? Или уже заманила в свои сети очередного дурака?

От одной этой мысли я стиснул челюсти.

Я рыскал по извилистым улочкам города, словно призрак, пробираясь сквозь туман чужой речи и незнакомых обычаев, отчаянно пытаясь найти её.

Но что я сделаю, когда найду?

Меня разрывало надвое.

Одна часть меня всё ещё хотела защитить её. Заключить Алину в объятия и больше никогда не позволять миру к ней прикоснуться. Но другая — гнившая где-то под поверхностью — хотела, чтобы она была наказана. Я хотел, чтобы она заплатила за то, что со мной сделала.

Враждебность, сочувствие, смятение… всё это бурлило во мне, словно яд. Я уже не мог отделить одну эмоцию от другой и не мог заставить их исчезнуть.

Когда солнце начало кровью растекаться по горизонту, с каждым мгновением мои шаги становились всё тяжелее. Путешествие во времени высосало из меня все силы. Мышцы ныли. В висках пульсировала боль. А душа казалась пустой, блядь, оболочкой.

Мне нужно было что-то —кто-то,— чтобы снова наполнить меня.

Добравшись до окраины города, я заметил военный лагерь. Мерцали факелы. Палатки тянулись по полю ровными рядами, словно звери, ожидающие, когда их потревожат. Я подумал, что, возможно, найду там сговорчивую проститутку, получу то, что мне нужно, а потом убью её и уйду.

Но, к моему всё большему раздражению, ни одной женщины поблизости не оказалось.

Я злобно выругался и отвернулся от лагеря. Моё терпение истончилось до предела. Всё, чего я хотел, — разрядки. Чего-нибудь тёплого, мягкого и такого, о чём легко забыть. Кого-нибудь, кто поможет сбросить накопившееся за день напряжение.

И тогда я увидел её.

Впереди, в переулке, застыл тёмный силуэт, наполовину залитый лунным светом. Она улыбнулась мне, и в её глазах мелькнуло многозначительное понимание. Светлые волосы волнами рассыпались по плечам, ловя лунное сияние и превращая его в подобие нимба.

— Зара? — прошептал я, и сердце болезненно сжалось. — Какого хуя твой призрак меня преследует? Ты мертва. Похоронена.

И всё же меня неудержимо тянуло к ней. Во мне всколыхнулось что-то первобытное — потребность, инстинкт, отчаяние. Она не была Зарой. Никто и никогда ею не станет. Но и она сгодится.

Она призывно шагнула ко мне, и я последовал за ней.

Её пальцы были тёплыми, когда коснулись моего лица. Низкий, томный голос сулил наслаждение, которого я не заслуживал, но всё равно жаждал.

Я поддался. Позволил ей увлечь меня глубже в переулок, туда, где тени скрывали наши грехи. Мы вместе опустились на холодную, сырую землю. Её губы нашли мои. Руки заскользили по моему телу. Она была умелой, опытной, и каждое её движение было призвано заставить меня забыться.

И на мгновение я забылся.

Я растворился в ней. Позволил ей взять то, чего она хотела. Взял то, что было нужно мне.

Но едва всё закончилось, как внутри меня что-то оборвалось.

Моя страсть была утолена. Силы восстановились.

Но пустота? Эта ебаная пустота — она никуда не делась.

А эта сучка — она не была Зарой. И никогда не смогла бы ею стать. Зара была моей единственной настоящей любовью.

Во мне вскипела ярость — обжигающая, беспощадная, ослепляющая. Перед глазами всё поплыло, когда я потянулся к ближайшему камню. Не думая, не колеблясь, я обрушил его ей на лоб.

Раз.

Два.

Хруст.

Через несколько секунд её не стало. Тело безжизненной грудой обмякло подо мной — вялое и бесполезное.

Я поднялся над ней, тяжело дыша, и мои губы растянулись в извращённой улыбке. Руки дрожали — не от чувства вины, а отудовлетворения.Адреналин бушевал во мне, словно лесной пожар, а тело всё ещё гудело от упоительной разрядки, от вкуса смерти.

Я развернулся и ушёл, оставив её труп в тёмном переулке, где она сама предложила себя, словно ягнёнок, выбравший не того волка.

Я распахнул двери ближайшей таверны, и в помещении воцарилась тишина.

Все взгляды обратились ко мне, привлечённые моим растрёпанным видом и безумием, которое они, вероятно, ощущали исходящим от меня.

Я почти их не замечал.

Потому что она была там.

Алина. Восседала на коленях какого-то мужчины с таким видом, словно, блядь, всё это место принадлежало ей.

Её смех — лёгкий, мелодичный, жестокий — разнёсся по таверне. Мои руки сжались в кулаки.

Как она смеет?

Я ясно дал понять: никаких других мужчин. Никого. Никогда.

И всё же вот она — выставляет своё предательство у меня перед носом, словно грёбаный трофей.

Мужчина под ней был красив той смазливой, ничем не примечательной красотой, которую забываешь через минуту. Точёная челюсть. Голубые глаза поблёскивают в свете ламп. Дурак, понятия не имеющий, что держит на коленях самого дьявола.

И тут Алина повернулась.

Она увидела меня.

Иухмыльнулась.

Не теряя ни секунды, она подняла руку, обхватила

Затем она отстранилась, скользнув ладонями вниз по его груди. Вцепилась в рубашку и задрала её, обнажая его тело, словно подношение.

Ублюдок содрогнулся от её прикосновения, совершенно ничего не замечая вокруг.

Мужчины поблизости смотрели с завистью, их взгляды сочились похотью, каждый молча надеялся, что следующим будет он.

Несколько шлюх спустились по лестнице, обводя толпу накрашенными глазами в поисках клиента. Одна из них привычно виляющей походкой направилась ко мне, но я с рычанием оттолкнул её в сторону, не сводя глаз снеё.

Алина.

Она не останавливалась.

Её губы. Её руки. Её предательство — открытое, бесстыдное, выставленное напоказ.

А я стоял, застыв на месте.

Ярость хлынула по венам, словно расплавленное железо, заглушая каждую мысль, каждый вдох. Грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло. Я слышал лишь оглушительный рёв внутри собственного черепа.

И тут я заметил.

Она бросила взгляд в мою сторону — мимолётный, порочный.

Сучка знала, что я смотрю.

Она делала это нарочно — дразнила меня, бросая вызов и провоцируя сорваться.

Её пальцы медленно, извиваясь, скользили по груди незнакомца. Она притянула его ближе, её губы задевали его губы, пока они двигались в безупречном ритме, словно меня не было всего в нескольких шагах от них, сгорающего от ярости.

Мужчина откинулся назад. Алина склонила голову, встречаясь с ним взглядом, и провела пальцами по жёсткой щетине на его челюсти. Затем снова притянула его к себе, приоткрывая губы, чтобы впиться в его рот.

И тут я сорвался.

Под моими ногами вспыхнуло пламя и поползло по деревянному полу, словно живое. Дым с шипением взвился в воздух, таверну наполнил запах обугленного дерева и пропитанной огнём ярости, а вокруг меня образовался выжженный круг — предупреждение, высеченное на самой земле.

Одна из шлюх завизжала и бросилась прочь. Другие в ужасе вцепились в своих клиентов. Несколько мужчин выхватили пистолеты и направили их на меня, но руки у них дрожали, а храбрость уже рассыпалась в прах.

Но я на них даже не посмотрел.

Я видел толькоеё.

Я двинулся через зал, словно воплощённая кара. Молча. Кипя от ярости. И когда добрался до их стола, не произнёс ни слова.

Я схватил Алину за шею и рывком стащил с коленей незнакомца.

Мужчина вскочил, его лицо захлестнула паника, а вся бравада слетела с него, словно облупившаяся краска.

Он попятился. Он понял.Увидел.

Алина не сопротивлялась.

Она прижалась ко мне, и её тело задрожало — не от страха, а от желания. Её грудь вздымалась и опадала, прижимаясь к моей, и, когда она подняла глаза и посмотрела на меня, в груди что-то болезненно скрутило.

Её ухмылка. Этаухмылка— озорная, понимающая, почти дьявольская — ударила меня под дых.

И да помогут мне боги, мой член напрягся под одеждой, изнывая по ней.

Алина.

Моё проклятие. Моя мука. Моя зависимость.

Жар между нами потрескивал, словно пламя у наших ног. Я одновременно хотел убить её и поцеловать.

— Ты всё-таки нашёл меня, — прошептала она голосом, нежным, словно грех. — И чего ты так долго?

ГЛАВА 14

АЛИНА

Сердце бешено колотилось, пока за дверью борделя раздавались тяжёлые шаги. Тридцать ночей я ждала — и каждая была одинокой, каждая мучительнее предыдущей. Бальтазар наконец пришёл.

Я скользнула на колени мужчины, с которым забавлялась последний час, — Оуэн или как-то так. Его руки были тёплыми на моих бёдрах, но я жаждала вовсе не его прикосновений.

Дверь таверны с грохотом распахнулась.

Бальтазар заполнил собой дверной проём, словно буря, обретшая плоть. Пальто развевалось у него за спиной, а глаза пылали двумя углями ярости и жара. Каждый мускул его тела был напряжён, словно у хищника, готового убить. Стоило ему войти, как воздух сгустился, и я едва могла дышать.

Кожу обдало жаром. Бёдра непроизвольно сжались. Рука Оуэна скользнула по моей талии, и я наклонилась, чтобы поцеловать его, — не потому, что хотела его, а потому, что мне нужно было, чтобы Бальтазар это увидел. Чтобы горел.

Наши губы встретились, но я видела только Бальтазара. Хотела только Бальтазара.

И тогда он двинулся.

Он ринулся ко мне, словно сорвавшийся с цепи зверь, стиснув челюсти и раздувая ноздри. Я не успела и глазом моргнуть, как его ладонь сомкнулась на моём горле — не слишком сильно, лишь настолько, чтобы заявить свои права. От его прикосновения жар мгновенно хлынул прямо между ног.

— Думаешь, можешь вот так со мной играть? — прорычал он низким, смертоносным голосом. Его член распирал брюки — толстый и готовый.

Я улыбнулась сквозь удушливую волну желания. Он попался. Наконец-то.

— Я не впускала в себя ни одного мужчину, кроме тебя, — прошептала я, проводя губами по костяшкам его пальцев. — Никто не прикасался к тому, что принадлежит тебе.

Его хватка усилилась, а другая рука сжала мои волосы в кулак.

— И ты смеешь дразнить меня этим жалким ничтожеством?

А затем он толкнул меня так, что я растянулась на полу, и, прежде чем я успела подняться на ноги, развернулся, схватил Оуэна за ворот и вздёрнул его вверх, словно тряпичную куклу.

Оуэн захныкал в руках Бальтазара, по его бледным щекам потекли слёзы.

— Пожалуйста… я не знал… пожалуйста, не делайте мне больно. Я не знал, что она занята.

Занята.

Бальтазар издал рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий. В тусклом свете блеснул его кинжал — и в следующее мгновение глубоко вошёл в горло Оуэна. Кровь брызнула, словно вино, тёплая и яркая, заливая пол кровавым подношением. Он один раз захрипел, а затем рухнул бесформенной, подёргивающейся грудой.

Раздались крики. Проститутки бросились врассыпную. Посетители в панике ринулись прочь.

Но я осталась стоять на месте — сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало — не от страха, а от эйфории. Мой монстр пришёл за мной. Моя прекрасная, жестокая любовь нашла меня. И теперь, с кровью на полу и яростью в его глазах, мы были равны.

Бальтазар стоял посреди комнаты, словно низвергнутый бог, — самообладание разбито вдребезги, ярость обнажена. Его грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. А глаза — обычно такие проницательные и расчётливые — теперь были дикими, измученными и прекрасными.

Я двинулась к нему — босая и бесстыдная. Осмелевшая. Изголодавшаяся.

Он смотрел на меня так, словно я только что расколола мир надвое.

А затем с гортанным звуком, вырвавшимся из глубины его горла, он схватил меня — яростно, отчаянно — и притянул к себе. Его лоб с силой прижался к моему, и какое-то мгновение мы просто дышали, пока вокруг рушился мир. Его запах — железо, кожа, ярость — окутал меня, словно наркотик.

— Тебе не следует меня любить, — хрипло выдохнул он сорванным голосом. — Тебе следует бежать.

— Я не хочу безопасности, — прошептала я. — Я хочутебя.

И тогда он поцеловал меня — не нежно, не ласково, а так, словно ему нужно было сожрать меня, чтобы выжить. Его пальцы запутались в моих волосах и резко дёрнули, губы терзали мои — властно, собственнически. Я застонала ему в рот, упиваясь этим хаосом. С его кинжала всё ещё капала кровь. Я стиснула бёдра.

Когда он наконец отстранился, его пальцы скользнули по моей щеке почти благоговейно. В этом прикосновении было что-то поклоняющееся, сломленное и принадлежащеемне.

— Спасибо, — прошептал он едва слышно.

Я улыбнулась, наклонилась ближе и провела языком по острой линии его челюсти, ощущая вкус крови, соли и всего его хаоса. Напряжение, прежде искрившее между нами, словно оголённый провод, смягчилось, превратившись во что-то более глубокое. Магнетическое. Мы больше не были двумя отдельными душами. Мы стали частями одного общего голода, сталкивающимися, словно звёзды, связанными в танце, который мог закончиться лишь гибелью — или вечностью.

Но покой никогда не принадлежал нам надолго.

По воздуху прокатилась дрожь, густая от дурного предчувствия. Ладонь Бальтазара стиснула мою челюсть и резко притянула меня вперёд. Его рот обрушился на мой с жестокой силой — в поцелуе были лишь зубы и ярость, а горячее дыхание обжигало мои губы. Я обвилась вокруг него, прижимаясь к его твёрдому телу и изнывая от желания получить больше — получить его целиком.

И тут половина его тела начала меняться.

Я ахнула и отшатнулась, когда его кожа лопнула, словно перезрелый плод, расходясь рваными линиями по рукам и груди. Под ней его тело искажалось — блестели кости, сухожилия натягивались поверх мышц, а само превращение было одновременно гротескным и божественным. Вены пульсировали, словно реки крови. Его глаза, ещё недавно тёмные, теперь пылали адским светом, а в ухмылке обнажились острые, словно бритвы, зубы — чудовищные и в то же время возбуждающие.

Из ран на его теле выползали личинки, словно какая-то древняя скверна вновь зарождалась под кожей. Из его горла вырвался гортанный вопль — наполовину агония, наполовину глас божества, — от которого земля задрожала у меня под ногами. И всё же я хотела его.

Всё ещё любила его.

Сердце громыхало в груди, пока я смотрела на него — обнажённого, ужасающего и прекрасного в своём гротескном великолепии. Я шагнула вперёд — задыхаясь, бросая ему вызов.

— Я люблю тебя, лорд Бальтазар! — выкрикнула я, и голос мой был хриплым от похоти и безумия. — Всем своим порочным, разбитым сердцем.

В его глазах мелькнуло что-то человеческое — что-то давно утраченное.

— Как ты можешь такое говорить?! — взревел он, ударяя кулаками по окровавленной груди. Кровь и ошмётки плоти брызнули на половицы, пятная комнату смертью и преданностью. —Посмотрина меня!

— Я смотрю, — прошептала я, когда жар его дыхания опалил мою кожу. Я выгнулась назад, по позвоночнику стекал пот, а соски затвердели от внезапно нахлынувшего жара.

Я прикрыла лицо от обжигающего дыхания, словно от раскалённой печи, но не отвернулась.

— Я хочу, чтобы мир погрузился во тьму, — пробормотала я, дрожа от желания и отчаяния. — Потому что во тьме нам не придётся притворяться, будто мы не монстры. Мы могли бы править всем этим… вместе.

Воздух между нами пульсировал — густой от желания, от чего-то электрического и нечестивого. Наши взгляды сцепились в пожирающем танце, а под кожей укоренилось напряжение, похожее на молнию. Пути назад больше не было. Что бы ни ждало нас впереди, во тьме — боль, наслаждение, погибель, — мы встретим это вместе.

В таверне воняло дымом, выдохшимся алкоголем и сексом. Запах въелся в потрёпанные деревянные стены, словно пот в кожу. От него скрутило желудок, но внутри меня разгорался совсем другой огонь. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мою спину, с мрачным собственничеством обводя каждый изгиб тела. Я не оборачивалась. Пока нет.

А когда наконец повернулась, встретила его взгляд с пылающим вызовом.

— Нам нравится, когда люди страдают, — сказала я голосом, бархатным от похоти и искренности. — И мне нравится, что теперь нам не нужно притворяться, будто это не так. Я хочу мир, созданный по нашему образу и подобию, — беспощадный и прекрасный.

Глаза Бальтазара сияли — один пылал, словно звезда, другой был порталом в сам ад.

— Где ты была всю мою жизнь? — пробормотал он. — Все остальные всегда хотели меня укротить. Завоевать мою любовь. Но ты… — Он шагнул ближе — благоговейный и опасный. — Ты хочешь быть со мной. Хочешь править вместе со мной.

Жар вспыхнул в груди, растекаясь ниже. Во мне больше не осталось страха — только огонь. Я шагнула вперёд, не отводя взгляда. Он улыбнулся. Такой улыбкой, которая обещала погибель. Улыбкой, говорившей, что он будет одновременно боготворить и уничтожать меня.

А затем он прошипел шелковистым голосом:

— Идём. Я должен заявить на тебя свои права… как на ту тьму, которой ты являешься.

Ступени скрипели под нашими ногами, и каждый стон дерева отдавался предвкушением. Воздух становился всё гуще от запаха мускуса и застарелого секса, раздувая пламя, разгоравшееся внутри меня. Пульс участился. Бёдра сжались.

Добравшись до верхней площадки, он ударом ноги распахнул дверь спальни. Комната была тусклой и убогой, кровать не заправлена, простыни испачканы следами прошлых грехов. Прежде чем я успела что-либо сказать, Бальтазар подхватил меня на руки, словно бог, забирающий своё подношение. Он бросил меня на матрас, и я погрузилась в его грубую поверхность, задыхаясь и изнывая от желания.

Он стоял у края кровати, нависая надо мной.

Наполовину человек. Наполовину кошмар.

Одна половина его тела была сплошь рельефными мышцами и натянутыми сухожилиями — прекрасная, смертоносная. Другая выглядела гротескно — местами содранная плоть обнажала подрагивающие вены и кости, пульсирующие

Я должна была испугаться.

Вместо этого я истекала от желания.

Он смотрел на меня сверху вниз, словно король, обозревающий алтарь, на котором ему поклонялись. На окровавленных губах играла порочная ухмылка.

— Моя порочная искусительница, — произнёс он низким, интимным голосом, словно тайна, скользнувшая по атласу. — Я хочу заставить тебя кричать до тех пор, пока сами боги не отвернутся.

Он заполз на меня, словно бог, выкованный из кошмаров и желания, — воплощённая мощь, мышцы напряжены, как у хищника, каждый дюйм тела вибрирует от неземной энергии. Его кожа едва заметно мерцала, словно светилась изнутри, источая тёмную, соблазнительную силу, которая окутывала меня подобно заклятию, от которого мне никогда не освободиться.

Меня неудержимо тянуло к нему, и я не могла сопротивляться. Уверенность исходила от каждого его движения — выверенного, властного, порочного. Он не просто хотел меня. Он намеревался поглотить меня целиком.

Он скользнул рядом, прижавшись ко мне своим огромным телом. От его кожи исходил жар, и там, где наши тела соприкасались, я вспыхивала. Его губы коснулись моих — мягко, дразняще, почти благоговейно, — а затем завладели ими с обжигающей страстью. Я таяла под ним, все мысли исчезали одна за другой, пока не осталось ничего, кроме этого — его, меня и голода между нами.

Я дрожала — отчасти от страха, отчасти от заворожённости, — но отказывалась съёживаться перед ним. Я хотела его. Хотела его погибели, его огня, его тёмной жажды. И он это знал.

Его руки блуждали по моему телу с благоговением и голодом, пальцы были подобны пламени и льду — достаточно сильные, чтобы оставить синяки, и достаточно нежные, чтобы поклоняться. Одежда соскользнула с моей кожи и была забыта. Холодный воздух коснулся обнажённого тела, но я почти не чувствовала его — не тогда, когда прикосновения Бальтазара клеймили каждый мой дюйм.

А затем пришли ужас — и наслаждение.

Из разверстых швов его чудовищного тела посыпались личинки, извиваясь и падая на мою обнажённую кожу — мягкие и влажные. Я ахнула, на мгновение охваченная ужасом, но даже когда невольно дёрнулась, внутри меня всё пульсировало, требуя большего. Требуя его.

Его член вошёл в меня — твёрдый, толстый, безжалостный, — и я вскрикнула не только от потрясения, но и от ослепительной, раскалывающей душу волны экстаза. Гротескное и божественное столкнулись внутри меня, и я уже не понимала, рыдаю или стону, умоляю или рассыпаюсь на части.

Личинки ползали по моему животу, бёдрам, груди, и я закричала, в панике смахивая их с себя, даже когда мои бёдра вскидывались навстречу каждому жестокому толчку Бальтазара, отчаянно требуя ещё. Казалось, он понимал это искалеченное противоречие внутри меня, и его тело двигалось в безупречном, беспощадном ритме — словно зверь, поклоняющийся храму моего тела и увлекающий меня к самому краю безумия.

Стены расплывались перед глазами. Свечной дым вился в воздухе, заливая кровать и мертвенную красоту его лица адским красным светом. Его глаза — один пылающий сверхъестественным огнём, другой чёрный от древней смерти — пронзали меня насквозь. И под тяжестью его взгляда я съёжилась.

Мы двигались в тёмном, чувственном ритме — переплетённые конечности, украденные вдохи, плоть, ударяющаяся о плоть. Его кожа, местами прохладная и скользкая, казалась бальзамом для моей лихорадочной жажды. Он одновременно был трупом и богом, кошмаром и любовником — и я хотела всё это целиком.

С каждым движением, с каждым рычанием, которое он выпускал мне в шею, моя связь с реальностью слабела всё сильнее. Я превращалась во что-то новое. Что-то тёмное. Что-то принадлежащее ему.

И я никогда не хотела возвращаться обратно.

Я посмотрела на его лицо — такое пугающе неподвижное, такое мучительно непроницаемое, но каким-то образом переполненное невысказанными эмоциями. Бальтазар подавлял меня одним своим присутствием. В нём сочетались красота и ужас, божественность, переплетённая с разложением. От него исходило нечто древнее и первобытное, заставлявшее мою душу содрогаться, а тело — гореть.

Я трахалась с полутрупом-полубогом — его плоть одновременно гнила и сияла, а тело источало жар, словно сердце раскалённой печи. Каждый толчок погружал меня всё глубже в безумие.

Всё казалось сном, лихорадочной галлюцинацией, из которой я не могла вырваться. Я лежала под ним, задыхаясь, обмякнув всем телом, пока его член с беспощадной силой врывался в меня. Его пальцы следовали по тонким линиям моих вен, словно он читал моё тело как священное писание. Его окровавленное сердце билось о мою грудь — обнажённое, всё ещё живое, — артерии пульсировали, свиваясь и распрямляясь, словно змеи из плоти и силы.

Время перестало существовать.

Часы пролетали в тумане мерцающих свечей и отчаянных движений. Наши тела блестели от пота. Воск стекал на пол. Тени пожирали комнату, а мы всё продолжали двигаться вместе во тьме — два монстра, два любовника, запертые в нечестивом ритуале.

А потом… что-то изменилось.

Меня окутал покой — странный, всепоглощающий. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько связанной с другим существом, настолько погружённой в общее наслаждение. Словно моё тело стало водой, его — огнём, и вместе мы вскипели, превращаясь во что-то новое.

Наслаждение и ужас бурлили во мне, словно расплавленная лава. Я извивалась под ним, разрываясь между исступлением и желанием, одной рукой цепляясь за кость его бедра, другой — за сухожилия мышц, всё ещё державшихся на нём.

— Я сейчас кончу, Бальтазар, — выдохнула я хриплым от желания голосом. — Только попробуй остановиться.

Он стал двигаться яростнее, безжалостнее. Каждый толчок разбивал меня всё сильнее. Его рык отдавался вибрацией вдоль позвоночника — дикий и первобытный. Он подвёл меня к самому краю небытия и без всякой пощады швырнул за него.

Я взорвалась — рассыпалась на тысячу сияющих углей. Моё тело растворилось в частицах света и ощущений, каждое нервное окончание горело, каждая мысль была уничтожена. Я почувствовала, как уплываю, перестав быть человеком, превратившись лишь в звёздную пыль, пульсирующую во тьме и зависшую в космическом оргазме.

А затем — тишина.

Когда я пришла в себя, хрипло втягивая воздух приоткрытыми губами, он лежал рядом — снова человек. Чудовищная форма, только что терзавшая моё тело, исчезла, но исходившая от него энергия осталась — густая, дурманящая, словно благовония, вьющиеся по святилищу, воздвигнутому во славу погибели.

Бальтазар лежал, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Его пальцы скользнули в мои волосы и принялись нежно их поглаживать — эта нежность казалась неуместной, слишком мягкой после той жестокой трансцендентности, которую мы только что пережили. Он прикасался

— Ты вернулась, — пробормотал он, и на его губах появилась тихая улыбка.

— А куда я уходила? — спросила я дрогнувшим от растерянности голосом. Неужели я действительно видела, как он превращался? Или безумие наконец одержало верх?

— Кто знает? — ответил он, проводя костяшкой пальца по моей скуле. — Как ты себя чувствуешь?

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Простыни были грубыми, колючими — совсем не похожими на мягкие шелка, в которые я когда-то заворачивалась. В груди поселилась тупая боль.

— Не знаю, — прошептала я.

Он притянул меня к себе, прижавшись грудью к моей спине, и его горячее дыхание коснулось затылка.

— Кого же ещё спрашивать, если не тебя? — произнёс он тихо, но со знанием дела.

Он перекинул ногу через мою — его вес был таким знакомым, собственническим. Его наполовину возбуждённый член лениво прижимался к моему бедру, а то, как он прикасался ко мне теперь — медленно, неуверенно, — казалось сплошным противоречием. Словно солнечный свет посреди ночи. Словно поцелуй после войны.

— Это было поистине прекрасно, мой маленький монстр, — пробормотал он.

Я застыла. Пришлось подавить желание отшатнуться, вырваться из его объятий — маленький монстр. Я ненавидела, как легко он мог дать мне имя. Присвоить меня. Заставить забыть, где заканчивался он и начиналась я.

Мне хотелось закричать, что я не его. Что меня нельзя присвоить или сломать во имя любви.

Но вместо этого я промолчала.

Позволила ему верить, что я — его идеальное творение.

Тишину нарушал лишь ветер, стонущий в открытом окне и пробирающийся сквозь свечной дым и переплетение наших конечностей. Я смотрела на тени на потолке, а мысли бешено метались. Часть меня хотела бежать. Сбежать отсюда, от этого мужчины, от этой удушающей близости.

Но никто и никогда не узнает меня так, как он.

Никто и никогда не посмотрит на мою тьму с улыбкой.

Поэтому я осталась. Дрожащая. Молчаливая. Застрявшая между отвращением и тоской. Между любовью и потребностью быть свободной.

В конце концов он пошевелился рядом, набитый сеном матрас зашуршал, когда Бальтазар наклонился ко мне, согревая дыханием моё ухо. Его пальцы лениво скользнули вдоль ключицы, словно любовник смаковал тишину перед бурей.

— Я должен был убить тебя, Алина, — пробормотал он, касаясь губами моей кожи. — Я охотился за тобой сквозь время. Поклялся, что в тот миг, когда найду тебя… пролью твою кровь.

Он порочно улыбнулся.

— А вместо этого, — тихо произнёс он, — я влюбился.

Эти слова подействовали на меня словно наркотик — прекрасный, опасный, парализующий. Руки и ноги налились тяжестью. Мысли разлетелись, словно пепел на ветру. Я не знала, что сказать. Я больше не знала, кто я.

Я знала лишь одно: что-то изменилось.

И пути назад уже не было.

ГЛАВА 15

БАЛЬТАЗАР

Я вернулся в свою «обычную» форму и теперь лежал рядом с Алиной, глядя в потолок убогой комнаты борделя. Здесь воняло плесенью и забытыми грехами. Сырость въелась в стены, словно в заплесневелый пергамент, а воздух был густ от вони гнили — пота, отчаяния и дешёвых духов, годами впитывавшихся в дерево.

Комната была до жалкого тесной, а из мебели в ней имелись лишь шаткая кровать, простой деревянный стул с одной неровной ножкой и надколотый таз для умывания на трёхногом табурете, который, казалось, мог развалиться от одного вздоха.

Единственный свет проникал через небольшое окно, стекло которого было покрыто полосами грязи, а по краям висели протёртые занавески, выцветшие до цвета старых костей. С улицы просачивалось болезненно-жёлтое сияние, заливая кровать и покоробленные половицы желтушным светом. Каждая тень подрагивала, словно храня свои тайны.

В углу стоял потрёпанный деревянный сундук, наполовину открытый и набитый скудными пожитками бедной шлюхи. Пара блузок в пятнах. Грязная коричневая шаль. Треснувшее ручное зеркало с облупившимся по краям серебряным покрытием. Горстка безделушек, ни одна из которых не стоила того, чтобы её красть. Всё, что осталось от забытой жизни.

Ни одной личной вещи — ничего, что намекало бы на радость или уют, — только выживание.

На стенах висела лишь одна картина, написанная маслом, — женщина с волосами, уложенными в замысловатые локоны, с припудренными румянцем щеками и безупречно белым, призрачным лицом. Элегантность, запечатлённая красками, — прекрасная, благородная, недосягаемая.

Она словно насмехалась над остальной комнатой.

Ей здесь было не место — не в этом гнезде пропитанных потом простыней и сделок, заключаемых шёпотом. И всё же женщина на картине висела над кроватью, словно призрак забытой изысканности, и её напудренное лицо в обрамлении уложенных локонов с холодным безразличием взирало на грязь внизу.

Безмолвная свидетельница бесконечного круговорота плоти и монет.

Это было идеальное место, чтобы показать своё истинное обличье, — комната, насквозь пропитанная привычным развратом, где тени цеплялись за углы, а под половицами дышали тайны.

Место, где могло произойти что угодно.

И никто никогда об этом не узнает.

Мрачная улыбка тронула мои губы, когда я задумался о том, что мы с Алиной только что сделали — что разделили друг с другом. Никто из тех, кто когда-либо входил в эту комнату, не испытывал ничего подобного. В этом я был уверен.

Я позволил ейувидетьменя — по-настоящему увидеть меня во всей моей гротескной, неприкрытой порочности.

Правду, скрывающуюся под иллюзией.

Я был рождён из разложения — существо гнили и тени. Мне не было места на свету, и моё истинное обличье не было создано для любви. За долгие годы я научился носить более красивую маску — соблазнять, обезоруживать и делать себя приемлемым для тех, кто жаждал лишь красоты.

Но с Алиной… всё было иначе.

Всё.

Я никогда не думал, что найду кого-то, кто примет меня таким, какой я есть. Полностью. Даже в том обличье, при виде которого большинство с криками бросилось бы прочь.

Да, когда-то Зара любила меня, но она тоже была рождена из тьмы. Мы были двумя проклятыми созданиями, узнавшими друг друга — отражениями в почерневшем зеркале.

Но Алина?

Она не просто была рождена из тьмы — она в нейрасцветала.Её прошлое совпадало с моим, словно зазубренные кусочки головоломки, наконец вставшие на свои места. И когда она прошептала, что хочет меня целиком — даже монстра, — я ощутил нечто пугающе близкое к благоговению.

Я не мог в это поверить.

Даже сейчас, лёжа здесь рядом с ней, всё ещё не мог.

— О чём

Я сел и подложил под спину одну из потрёпанных подушек.

— О нас.

Она тоже приподнялась, повторяя мою позу, и её обнажённая нога скользнула по моей. Любопытный и совершенно невозмутимый взгляд изучал моё лицо.

— Кстати, в своём истинном обличье ты довольно жуткий. Резкий контраст с тем, как ты выглядишь сейчас.

Мой взгляд зацепился за её ожерелье — лунный камень и рубин мягко поблёскивали в тусклом свете.

Ожерелье Зары.

В груди мгновенно вспыхнула обжигающая ярость. Но я подавил её. Голос остался ровным, лицо — непроницаемым.

— Тебя это беспокоило? — спросил я.

Она покачала головой, убирая с лица спутанные волосы.

— Нисколько, — легко ответила она.

— Меня это безумно возбудило.

Её брови едва заметно нахмурились.

— Разве что личинки. Вот они оказались немного неожиданными. — Она помолчала, и в глазах сверкнуло мрачное веселье. — Но в целом? Просто возмутительно и шокирующе. Я не против повторить.

А потом она улыбнулась — слегка застенчиво и совершенно порочно. И мой голод превратился во что-то более глубокое.

Алина была соткана из крайностей и противоречий. В одно мгновение она без колебаний отдавалась бездне с ненасытной жаждой. В следующее становилась мягкой и уязвимой — словно школьница, шепчущая свои тайны под покровом ночи.

Я провёл ладонью по её тёплому бедру.

— Полагаю, так всегда было предначертано судьбой, — пробормотал я. — С самой первой нашей встречи я увидел это в тебе. Этот огонь. Этот вызов. Ты была дикой, страстной… но несокрушимой. Совсем как я. Маленький садистский монстр, который никому не позволяет вставать у себя на пути.

Я посмотрел ей в глаза.

— Я вырезал твоих родителей. И всё же ты здесь — лежишь рядом со мной.

Она даже не вздрогнула.

Вместо этого она склонила голову набок, и в её глазах блеснуло любопытство.

— Расскажи мне больше о тьме, — тихо попросила она.

У меня сжалось горло.

— Твой отец был первой тьмой, — начал я. — Он нашёл меня, когда я был молодым, одичавшим и переполненным яростью, — и превратил в нечто ещё худшее. Он научил меня выживать в мире, который только отнимал. Научил процветать среди гнили.

Я тяжело сглотнул.

— Он познакомил меня с такой порочностью, какую я даже представить себе не мог. Подчинил своей воле. Я преданно следовал за ним… пока оставленные им шрамы не стали моим наследием.

Несколько мгновений Алина молчала, пристально всматриваясь в мои глаза. Затем наклонилась ближе и едва слышно спросила:

— Тебе нужно убивать, чтобы выжить?

Я встретил её взгляд, не дрогнув.

— Да, — прошептал я. — Нужно.

Она не отшатнулась. Вместо этого выражение её лица изменилось, став непроницаемым — возможно, заинтригованным и даже тронутым.

— Он часто говорил, что хочет превращать плохих людей в хороших. Говорил о спасении, об искуплении монстров. Он верил, что мир можно спасти, лишь избавившись от гнили. Охотясь на зло с помощью зла.

Она нахмурилась, по её лицу скользнуло замешательство.

— Тогда зачем обучать тебя… зачем обучать кого-то вроде тебя убивать таких же, как ты?

Я выдохнул.

— Потому что он верил: страх — самый могущественный учитель. Что только монстр способен понять другого монстра. Он считал, что если мы накажем достаточно зла, оно исчезнет. Что кровью каким-то образом можно уравновесить чаши весов.

Алина покачала головой, её губы слегка скривились от презрения.

— Я просто не понимаю, почему он ограничивал тебя лишь порочными. Почему не позволял убивать кого захочешь? Мы должны иметь право выбирать сами. Вот что такое настоящая власть.

Я вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Я тоже этого не понимал. Поверь, было непросто. Признаю, я самый порочный из них всех. Но поначалу я с радостью делал всё, чего хотел Матиас. Мне нужно было его одобрение. Я жаждал его.

Я отвёл взгляд, и мои глаза ожесточились.

— Но со временем я начал сомневаться. Кто я такой, рождённый из гнили и погибели, чтобы решать, какие монстры заслуживают смерти, а какие — искупления? Почему я должен щадить «невинных»? Я не хотел ограничений. Я хотел убивать любого, кого сам выберу. Даже хороших.

Алина склонила голову набок, изучая меня.

— Значит, мой отец… даже не понимал, что делает. Он был неправ?

Я покачал головой.

— Нет. Он был идеалистом, но слепым. Он говорил: «Я построю убежище. Школу для таких, как ты. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает в поисках ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель». Именно тогда твой отец и создал свою маленькую академию, — продолжил я, и в голосе зазвучал яд. — А потом появилась твоя мать, Кора, и сделала твоего отца мягче. Сплошной солнечный свет, улыбочки и слащавое сострадание. Она притупила его остроту. Я возненавидел её.

— Понимаю почему, — тихо сказала Алина.

Я прищурился, удивлённый.

— Правда?

Она кивнула, и в её глазах пылала та же неприязнь.

— Да. Думаю, я бы тоже её презирала.

Её голос стал мрачнее.

— Мои приёмные родители, как ты знаешь, были такими же занудными. Только и говорили, что мне нужно удачно выйти замуж и найтиподходящегомужчину. Будто вся ценность женщины сводится к обручальному кольцу и рождению детей. Это душило.

Её челюсть напряглась.

— Будто единственный уготованный нам путь — служить другим, — с горечью произнесла она. — А мужчины тем временем могут исследовать мир, сражаться,создавать.И я хотела этого — хотела того, что есть у тебя. Свободы. Власти. Права жить именно так, как я хочу.

Напряжённость её взгляда застала меня врасплох — затенённого тьмой и пылающего убеждённостью. Она пробудила во мне нечто первобытное, необузданное и жадное. Мой член начал твердеть, натягивая простыню и требуя прекратить это обнажение душ и вернуться к жару её тела.

Я провёл ладонью по её бедру, лениво выводя пальцами соблазнительные круги.

Но она погрузилась в мысли — беспокойная, полная вопросов.

— Сколько тебе лет, Бальтазар? — спросила она.

Я замешкался.

Стоит ли доверить ей эту правду?

— Много, — наконец ответил я коротко и настороженно. — Достаточно, чтобы быть умнее. И достаточно, чтобы знать, какие из твоих вопросов заслуживают ответа.

Я впился в неё взглядом, словно бросая вызов: попробуй зайти дальше.

Но она не дрогнула. Её свирепый взгляд удерживал мой, а воздух между нами натянулся от противостояния.

— Где ты родился? — не отступала она.

Я замер. Боль вспыхнула прежде, чем я успел её подавить.

— На земле северян, — тихо ответил я. — Много веков назад.

В груди разверзлась пустая, древняя боль. Смех Зары — тихий и настоящий. Лица моих дочерей — светлые, безупречные. Вспышки жизни, погребённой под кровью

Это причиняло боль. Боги, этовсегдапричиняло боль.

Я стиснул челюсти, пытаясь затолкать всё обратно. Запереть воспоминания в том тёмном месте, где им и следовало оставаться. Я отчаянно пытался загнать их обратно в бездну и запечатать там. Но надолго похоронить их никогда не удавалось.

— Послушай, — сказал я резче, чем собирался, — я не хочу говорить о том, где родился. Или о своём происхождении. Всё это больше не имеет значения.

Лицо Алины изменилось.

— Для меня имеет, — ответила она тише, и в её голосе прозвучала почти обида.

Без предупреждения я подмял её под себя, с силой прижав предплечье к её горлу.

Меня захлестнула ярость, разожжённая воспоминаниями, от которых мне никогда не удавалось убежать, — предательством, утратой и горем. Они вернулись — дикие, незваные, волоча за собой призрачную боль. Я стиснул челюсти. Кулаки задрожали по бокам, ярость скреблась о последние хрупкие остатки самообладания.

— Мы закончили, Алина, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Больше ни единого, блядь, слова о том, откуда я родом. Ты меня слышишь?

Она отбивалась, словно дикое животное, впиваясь ногтями в мою кожу. Я мог бы без труда усмирить её и переломать ей запястья. Заставить замолчать. Но вместо этого я вжался бёдрами в её тело, позволяя ей в полной мере ощутить, насколько велика моя власть над ней — и сколькожеланияклубится под моей яростью.

Она содрогнулась.

Даже когда она царапала меня, собственное тело предавало её. Дыхание сбилось. Веки затрепетали. Она закрыла глаза, когда мой возбуждённый член твёрдо прижался к её животу, и я понял — она жаждала этого хаоса не меньше меня.

Я схватил её за лицо — грубо, неумолимо.

Наши губы столкнулись.

Я впился зубами в её нижнюю губу и кусал, пока не почувствовал вкус крови. Она ахнула, но я не остановился. Я пил медный привкус её боли, словно это была первая милость, которую мне довелось вкусить за долгие годы. Сладкая. Тёплая. Человеческая.

А затем так же внезапно я откатился от неё.

Расстояние убило жар. Между нами ворвался холодный воздух.

Алина лежала, тяжело дыша, её волосы спутались на подушке, словно терновый венец. В глазах пылали голод, ярость ипонимание.

Я ухмыльнулся. Порочно.

Попробуй снова бросить мне вызов— вот что говорила эта ухмылка.

— Что ещё ты хотела бы узнать? — спросил я медовым голосом. — Какой ещё мрачный секрет ты так отчаянно хочешь из меня вытянуть… раз уж история моего рождения отныне под запретом?

Она облизнула окровавленную губу и встретила мой взгляд с чем-то диким во взоре — словно лисица, угодившая в капкан, истекающая кровью, но всё ещё улыбающаяся.

— Расскажи мне ещё о моём отце, — сказала она. — Расскажи о Матиасе.

Одно упоминание Матиаса заставило моё сердце сорваться с привычного ритма.

— Для меня он всегда был больше чем другом, — напряжённо произнёс я. — Он был учителем — тем, кому я подражал, кого уважал. Какое-то время я верил, что он единственный мужчина, который по-настоящему меня понимает.

Я замешкался, уже чувствуя, как в груди поднимается боль.

— Когда я убил его, в моей душе осталась пустота, которую невозможно было заполнить.

Я выдохнул.

— Но он предал меня. Поэтому в конце концов… я был рад, что оборвал его жизнь.

— Что он сделал? — с любопытством спросила Алина.

Несколько мгновений я просто смотрел на неё, и моё молчание повисло между нами тяжёлым грузом.

Мне хотелось рассказать ей, что её отец никогда не был тем героем, каким она его считала. Но я не мог. Пока нет. Я знал, какая буря поднимется внутри неё — растерянность, ярость. Она ещё не была к этому готова.

Поэтому вместо этого я рассказал ей кое-что другое.

Невсюправду — лишь ту её часть, которую я мог вынести, произнеся вслух.

— Была одна женщина, — сказал я.

Зара.Её имя вспыхнуло в моих мыслях, словно спичка, поднесённая к сухому хворосту. Моя единственная настоящая любовь. Мой первый шаг в погибель. Единственная, кто когда-либо видел меня таким, каким я был на самом деле, и не отшатнулся.

Я говорил бесстрастно, отстранённо, даже когда горе полосовало стены, возведённые мной вокруг памяти о ней.

— Она была одной из учениц Матиаса, — продолжил я ровным голосом. — Но она отличалась от остальных. Мрачная. Опасная. Смертоносная. Между нами существовала противоестественная связь — извращённая, всепоглощающая. Мы постоянно доводили друг друга до предела. Вечно соперничали, вечно жаждали всё больше крови, всё больше власти.

Я замолчал и выдохнул, но дыхание дрогнуло под тяжестью всего, чего я не собирался говорить.

Зара была для меня гораздо большим. Несравнимо большим. Но этой правды я не мог отдать Алине.

Воспоминания о Заре, о том, что мы создали вместе, — о том, что потеряли, — всё ещё оставались слишком свежей и священной раной. Сама мысль о том, чтобы обнажить перед Алиной эту часть себя, рассказать ей о Заре и наших детях, казалась непростительным предательством. Поэтому я дал Алине ту версию истории, с которой она могла справиться, — лишь поверхность, кровь и огонь, но не любовь, не боль, не смех моих детей, который я до сих пор слышал во сне.

— Она дополняла меня, — сказал я вместо этого. — Я сказал Матиасу, что она моя. А я — её.

Алина издала низкое, гортанное рычание.

Я повернулся и встретился с ней взглядом — лёд столкнулся с огнём.

— И где теперь эта твоя любовница? — выплюнула она, и голос сочился ядом. — Мне нужно её убить?

Ревность настолько пропитала каждое её слово, что я почти ощущал её вкус.

Она была в ярости. Собственница.Моя.

Я едва не улыбнулся.

Алина ревновала к воспоминанию.

КЗаре— призраку, о котором я не мог говорить и от которого не мог избавиться.

— Твой отец позаботился о ней, — ровно произнёс я.

Алина напряглась. Её дыхание сбилось от ярости, которую она едва сдерживала.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала она.

Я впился в неё острым, словно лезвие бритвы, взглядом. Им можно было резать сталь, и сейчас я хотел, чтобы она этопочувствовала.

— Я сказал твоему отцу, что она моя, — произнёс я тихо и смертоносно. — И если бы существовал хоть какой-то способ снова быть с ней, я бы им воспользовался. Каждый грёбаный раз. Отпустить её было не моим выбором — меня насильно обрекли на это безумие. Любовь превратила мой мозг в воду. Она свела

Каждое слово рассекало воздух между нами, словно осколок шрапнели.

Кулаки Алины сжались по бокам. Её взгляд пылал.

— Как её зовут? — потребовала она, и в её голосе звучала злость — и что-то ещё. Что-то обнажённое, ломающееся изнутри.

Я вскинул подбородок, упрямо стиснув челюсти.

— Это имя никогда не сорвётся с моих губ, — холодно ответил я. Мой голос обрушился на неё порывом арктического ветра — достаточно острым, чтобы резать, достаточно холодным, чтобы обжигать.

Её глаза вспыхнули яростью. Всё тело напряглось.

— Ты этим словно вгоняешь кол мне в сердце, — прошипела она. — Ты говоришь о ней так, будто она до сих пор тобой владеет, а я, значит, должна молчать и глотать куски твоего прошлого, стараясь ими не подавиться.

Она покачала головой, глаза наполнились слезами, но ни одна не пролилась.

— Бальтазар, ты меня убиваешь.

А затем её голос превратился в клинки.

— Я больше не хочу слышать о ней ни слова. Мне плевать, что она для тебя значила. Я хочу, чтобы ты похоронил её. Чтобы благословилнас.Теперь убийцы — мы.Мы— настоящее. Ты и я.

Мои губы растянулись в тёмной, злобной улыбке.

— Я буду говорить о ней, если, блядь, захочу, — прорычал я. — Твой отец знал, насколько глубоки были мои чувства к ней. Онзнал.И всё равно решил, что сможет её отнять. И он её отнял.

Алина застыла.

Кровь вскипела в жилах, когда старая ярость вырвалась из могилы, которую я так долго пытался держать запечатанной.

— Он был с ней. За моей спиной. Ничего мне не сказал. Лгал прямо в лицо. А потом однажды… я нашёл их.

Я рассмеялся — пустым смехом, рождённым на грани безумия.

— Я потерял контроль. Боги, как же я её любил. Но это не имело значения. В конце концов у меня отняли всё.

Тишина обрушилась, словно могильная плита.

Мои слова повисли между нами, тяжёлые, словно мертвецы.

А затем из этой тишины вновь зазвучал мой голос — пустой, преследуемый призраками прошлого, от которых мне никогда не удавалось убежать.

— Когда я увидел Матиаса с ней, — произнёс я, — то потерял контроль. Я нарушил все правила, которые он когда-либо мне навязывал. Позволил живущему во мне монстру вырваться наружу, ничем его не сдерживая.

Я смотрел сквозь тусклый свет невидящим, поглощённым воспоминаниями взглядом.

— Поэтому он меня наказал. Запер в камере, наполненной ядами — испарениями, которые разъедали мой разум, скручивали мысли в вопящие узлы. Безумие облепило меня, словно вторая кожа. А она… — Я тяжело сглотнул, горло обожгло болью. — Она не пришла. Ни разу не навестила. Ни разу не утешила.

Мой голос дрогнул, а затем вновь стал безжизненно ровным.

— Матиас смеялся. Называл меня слабым. Насмехался надо мной за то, что я потерял контроль из-за такой хрупкой вещи, каклюбовь.А потом сказал…

Я замолчал, с трудом заставляя себя произнести следующие слова.

— «Я тоже не могу делить её с кем-то», — сказал он мне. — «Потому что я люблю её. Я должен убить её… чтобы мы оба смогли от неё освободиться».

Я закрыл глаза.

— Я не думал, что он говорит всерьёз.

Воздух словно сгустился, тишина стала удушающей.

— Я ошибался.

Мой голос стал пустым. Мёртвым.

— Он убил её. Отнял её у меня самым жестоким способом, какой только можно представить. Вонзил кинжал ей в горло… вытер лезвие пальцами… а потом слизал с них кровь, не отрывая от меня взгляда.

Из меня вырвался горький смешок. В нём не было ни капли веселья — лишь боль, выскобленная изнутри и облачённая в насмешку.

— Он убил её не из любви. Он убил её, чтобыконтролироватьменя. Чтобы доказать, что я принадлежу ему. Что я никогда не буду свободен.

Я взглянул на Алину, но почти не видел её. Перед глазами клубились призраки.

— Мне удавалось делать за его спиной то, о чём он никогда не узнал, — тихо добавил я. — Но не с ней. Её я спасти не смог.

Мучительные стоны Алины наполнили комнату, но доносились словно издалека. Всего лишь отголоски под бурей, бушевавшей внутри меня.

А потом я увидел, как изменилось её лицо — боль исказила черты. И дрожащими губами она задала единственный вопрос, который я надеялся никогда от неё не услышать:

— Ты всё ещё её любишь?

Жгучая боль от этих слов была сильнее любого яда, который когда-либо создавал Матиас.

— Как я мог забыть женщину, которая дала мне всё, чего меня прежде лишали? — хрипло произнёс я. — Она подарила мне любовь. Дом. Ощущение, что я наконец кому-то принадлежу. Я делил с ней всё — тело, сердце и душу.

Горло сжалось. Грудь пронзила боль.

Каждое воспоминание о ней — её смех, жар её кожи, дикость в её глазах — было высечено на стенах моего сердца, и стереть их было невозможно.

Горе нахлынуло внезапно — острое, неукротимое.

Из моей груди вырвался гортанный вой — дикий и нечеловеческий, от его силы задрожали стены.

Ожерелье с лунным камнем, висевшее на шее Алины, мерцало словно призрак, насмехаясь надо мной своей проклятой красотой. Мой взгляд приковало к нему, и в порыве ярости я схватил цепочку и рванул. Золото лопнуло с металлическим звоном, а камень раскололся в моём кулаке. Осколки и искорёженные звенья посыпались на пол, словно разбитые обещания.

Алина ахнула, вскинув руку к горлу.

— Зачем ты это сделал? Ялюбилаэто ожерелье!

На её нежной коже осталась тонкая красная полоса там, где лопнувшая цепочка впилась в шею.

— Потому что это ожерельеяподарилей,— прорычал я сквозь стиснутые зубы. — Оно принадлежалоей.Женщине, чьё имя я больше никогда не произнесу.

Алина отшатнулась, и её лицо исказилось от отвращения, словно сама мысль о том, что она носила вещь, пропитанную памятью о моей мёртвой возлюбленной, привела её в ужас.

Я оседлал её, обхватив рукой за горло — не сжимая настолько, чтобы душить, но достаточно крепко, чтобы онаощутилаугрозу, скрывавшуюся за моей яростью. Мой голос стал холодным и окончательным.

— Худшее, что ты можешь со мной сделать, Алина, — прорычал я, — это полюбить другого. Этоединственнаячерта, которую тебе нельзя переступать. Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, клянусь тебе, яубьютебя. Моя тёмная возлюбленная предала меня. Она была для меня всем.Всем.

В моём голосе кипела едва сдерживаемая ярость.

Алина с неожиданной, поразительной силой оттолкнула мою руку.

— Тогда почему, — прошипела она, — в самом начале всего этого ты позволял мне заводить любовников?

Я оскалил зубы, издав низкое,

— Потому что пытался защитить последние осколки своего тёмного, разбитого сердца. Но больше этого не будет.

Я наклонился к ней, и мой голос завибрировал от угрозы.

— Пообещай мне.Поклянись.Никогда меня не предавай. Потому что если предашь, я позабочусь о том, чтобы ты не прожила достаточно долго, чтобы успеть об этом пожалеть.

— Не предам, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её голосе звучала торжественная серьёзность. — Никто никогда не примет меня так, как ты. С этим покончено. Теперь мы — будущее. Мы непобедимы.

Она замолчала, и её тёплое дыхание коснулось моей челюсти.

— Я рада, что ты убил моего отца, — сказала она. — Потому что если бы ты этого не сделал… это сделала бы я.

Её мягкие руки целенаправленно обхватили мой затвердевший член и направили его к её влажному входу. Она была готова принять меня — жаждала этого и ничуть не стыдилась.

Я одобрительно зарычал.

— Я всегда хотел лишь развратить этот мир, — прошептал я. — Заразить человечество. Свергнуть своего учителя. Своегогосподина.Но он предал меня. Отнял единственный свет, который у меня когда-либо был.

Мышцы задрожали, когда я навис над женщиной, которая теперь заняла то место, —над моим всем.

Но затем выражение её лица изменилось, став первобытным и мрачным. Ярость смешалась с похотью. Казалось, скажи я ещё хоть слово — и она перегрызёт мне горло.

Поэтому я замолчал.

Я впился в её губы яростным поцелуем, пожирая её дыхание, её сомнения, её непокорность.

А потом ятрахалеё — жёстко, безжалостно, словно сама война обрела плоть, — каждым толчком выжигая себя в её костях. Давая понять, что она моя.Толькомоя.

И если она когда-нибудь посмеет нарушить свою клятву —

Я уже сказал ей, что произойдёт.

И я, блядь, говорил абсолютно серьёзно.

ГЛАВА 16

АЛИНА

Вдалеке стрекотали сверчки и квакали лягушки, призывая пару или оплакивая детёнышей, затерявшихся во тьме. Сквозь приоткрытое окно проникал тихий хор рассвета — нежный, невинный, почти успокаивающий.

Он манил меня к покою.

Но этот покой лопнул словно мыльный пузырь под тяжестью истории, которую нарисовал Бальтазар, — о моём отце,о ней,о любви, слишком священной, чтобы произносить о ней вслух.

Под кожей тлела ярость.

Мужчина, которого описывал Бальтазар, казался мне не более чем самодовольным лицемером. Человеком, которому больше подошли бы ряса и проповеди, чем тьма и кровь. Извращённый треугольник между ним, Бальтазаром и призраком той женщины заставлял мой желудок гореть от кислоты.

Я хотела убить её дважды — один раз за то, что она вообще когда-то была в его объятиях, и второй — за ту тоску, которую оставила после себя.

А его? Его мне хотелось ударить за то, что он рассказал мне эту историю. Как он смеет выставлять передо мной напоказ такую сильную, бессмертную любовь, словно реликвию из лучшего прошлого? В его сердце не должно быть места ни для какой любви… кроменашей.

— Мне следовало присоединиться к тебе, когда ты казнил моего отца, — прошипела я.

— Это была честь, которую я должен был забрать себе единолично, — невозмутимо ответил Бальтазар. — К тому же ты была всего лишь младенцем.

— Мою ненависть к нему затмевает только гордость оттого, что ты забрал и мою мать, — выплюнула я. — Во мне не осталось ни капли милосердия к тем, кто слишкомдобр.

Он приподнял бровь, ничего не ответив, но в его глазах блеснуло молчаливое одобрение.

Я оглядела комнату и почувствовала, как к горлу внезапно подступает отвращение — воздух вонял потом, сексом и опалёнными воспоминаниями. Выцветшие обои, скрипучий пол и удушающая жара — всё вызывало у меня тошноту.

Я сбросила одеяло и стремительно пересекла комнату, яростно хватая свою одежду. Схватила вещи Бальтазара со стула и швырнула их в него.

Он лениво вскинул руки, заслоняясь от них, а губы растянулись в ухмылке.

— Из-за чего ты так взбесилась? — спросил он с явной насмешкой в голосе.

— Из-за всего! — огрызнулась я, яростно натягивая нижнее бельё. — Мой отец был слащавым, самодовольным ублюдком-святошей…

Я боролась с тканью, и с каждым движением ярость внутри разгоралась всё сильнее.

— А твою бывшую любовницу… я хочу вызвать из ада и разорвать на части просто за то, что она существовала.

Бальтазар, наблюдая за мной с кровати, тихо замычал какую-то бессловесную мелодию. Этот звук действовал мне на нервы своей невыносимой невозмутимостью. Издевательской.

А затем без всякого предупреждения его голос стал низким и резким.

— Твой отец никогда тебя не хотел.

Я замерла на полудвижении.

— Что? — прошептала я, ошеломлённо моргая и глядя на него.

— Он не хотел иметь ничего общего с дочерью, — сказал Бальтазар, и его слова были словно лёд, треснувший под моими ногами. — Он сбежал, как только твоя мать родила. Исчез. Спрятался от ответственности. Когда она умоляла его вернуться, он вернулся лишь затем, чтобы сказать это вслух — он никогда тебя не хотел. Ни тогда. Никогда.

Воздух в моих лёгких словно превратился в хрупкое стекло. Пальцы задрожали, сжимая платье, а я не могла вымолвить ни слова.

— Ты в этом не виновата, — теперь уже тихо произнёс Бальтазар, и в его голосе странным образом смешались жестокость и утешение. — Его самого терзали демоны. Но он никогда не был готов стать отцом — особенно твоим отцом.

Я отвернулась, глаза жгло. Я не позволю слезам пролиться.

Боль в груди превратилась в ярость.

Я схватила ближайший предмет — фарфоровую фигурку со сколом, вероятно безделушку, подаренную какой-нибудь шлюхе влюблённым клиентом, — и швырнула через всю комнату. Она разбилась при ударе, и осколки фарфора разлетелись по полу, словно разбитые останки моего детства.

— Менятошнитот этой комнаты! — закричала я, задыхаясь. — Ты меня слышишь? Меня тошнит от этой вони, жары, грязи! Я хочудомой!

Я натянула платье на плечи и принялась застёгивать крошечные пуговицы. Руки дрожали слишком сильно, и у меня ничего не получалось. В отчаянии я издала сдавленный крик и вскинула руки.

Бальтазар с раздражающей грацией поднялся с кровати и без всякой спешки оделся. Затем неспешно подошёл ко мне, как всегда невозмутимый, и нежно поцеловал в кончик носа.

А потом одну за другой начал застёгивать пуговицы на моём платье.

— Неважно, что твой отец думал или не думал о тебе, — пробормотал он. — Он был эгоистом. Всегда заботился прежде всего о собственных интересах.

Он поднял голову, встретился со мной взглядом и наклонился ближе — языком слизнув единственную слезу с моей щеки.

— Подумай… —

Я ненавидела, когда Бальтазар становился нежным. Его мягкость распутывала что-то глубоко внутри меня — заставляла чувствовать себя хрупкой, словно листок, цепляющийся за ветку за мгновение до того, как ветер сорвёт его.

Я презирала это чувство.

Поэтому я толкнула его.

Но он даже не дрогнул. Не разозлился.

Он рассмеялся.

А затем он молниеносно рванулся вперёд, заключил меня в объятия, и, прежде чем я успела воспротивиться, мы растворились в тенях. Комната, ярость, призраки и разбитый фарфор — всё исчезло.

Мы вновь появились в его доме, окутанном тьмой и тишиной.

И вот так я оставила все мысли о своём отце ио ней— той проклятой женщине — позади. Там, где им и было место. В пропахшей потом и сожалениями комнате шлюхи.

Следующие дни прошли в тумане плотских наслаждений и привычного спокойствия. Мы растворялись в удовольствии от общества друг друга, в неутолимом голоде наших тел. Не существовало ни времени. Ни мира. Толькомы.

Пока он не исчез.

Без предупреждения. Без объяснений. В один день он был рядом — а на следующий его уже не было.

Поначалу я убеждала себя, что это всего лишь очередная его причуда. Он всегда любил внезапно исчезать и оставлять после себя одни загадки.

Но дни превратились в недели, и с каждым рассветом моё беспокойство становилось всё сильнее. По ночам я смотрела на полную луну, гадая, где он и с кем.

Потребность найти его становилась всё мучительнее… пока не сделалась невыносимой.

В конце концов я не выдержала.

В лихорадочной спешке я собрала небольшую сумку. Перед уходом оставила послание — отчаянный знак, который мог понять только он. Это был стеклянный флакон духов, привезённых из Франции. На его боку я выгравировала:

1411. Франция.

Я взяла кинжал. Прошептала слова ритуала. Тени ответили.

И в следующее мгновение меня уже не было — меня вышвырнуло на мощёные улицы Франции 1411 года.

Одну. Ждущую.

Его.

Ему понадобилось два месяца, чтобы найти меня.

Наша встреча, как всегда, была одновременно радостной и бурной — огонь столкнулся с огнём, любовь переплелась с войной. Но потом, без всякого предупреждения, я снова исчезла.

Так началась наша игра в кошки-мышки, которой предстояло растянуться на годы.

Я стала мастером путешествий во времени, скользя сквозь эпохи словно тень. Я перемещалась с призрачной точностью, оставляя после себя лишь едва заметный след — ровно столько, чтобы он продолжал погоню. Запах. Письмо. Разбитое зеркало с выгравированной датой. Я нигде не задерживалась надолго. И никогда не доставляла ему удовольствия поймать меня слишком легко.

Я жила ради этого азарта, ради погони и ради того, как история превратилась в нашу личную площадку для соблазнения и нарушения всех правил.

Бальтазара это бесконечно забавляло — иногда приводило в ярость, часто ставило в тупик, но он неизменно оставался зависим от этой игры. Каждая наша встреча становилась новым безумием. Всякий раз, когда ему удавалось разгадать оставленный мной след и снова меня найти, казалось, будто мы попадали в новую историю — другие декорации, та же запутанная страсть.

Я заставляла его гадать. Заставляла прилагать усилия.

Так я уравновешивала силы между нами.

Я не забыла, как он прижал меня к кровати той шлюхи, как сжал рукой моё горло, чтобы донести свою мысль.

А это был мой способ донести свою.

И каждый раз, когда мы сталкивались вновь — к чёрту время и пространство, — секс был сокрушительным. Глубоким. Порочным. Пропитывающим саму душу. Наши тела становились одновременно полями сражений и убежищами. В те часы мы делились друг с другом тем, о чём невозможно было говорить вслух. Тайнами. Фантазиями. Шрамами.

Мир исчезал. Мы становились собственной вселенной.

Однажды, в Вене 1730 года, Бальтазар ворвался в гостиную, и его обычно царственное лицо исказила мрачная гримаса.

Я расположилась на роскошном бархатном диване, раскрыв дневник на коленях. Лучи предвечернего солнца лились сквозь высокие эркерные окна, окутывая тёплым золотистым светом моё лицо и изумрудное атласное платье, которое мерцало при каждом едва заметном движении.

Как только дверь с грохотом захлопнулась, я вздрогнула и инстинктивно прижала дневник к груди.

— Отложи эту проклятую книжонку, — прорычал Бальтазар громовым голосом. — Ты вечно что-то строчишь в этой грёбаной штуке.

Не успела я ответить, как он стремительно пересёк комнату с пылающими глазами и вырвал дневник у меня из рук. Одним яростным движением он швырнул его через всю комнату. Страницы затрепетали, словно раненые птицы, прежде чем дневник ударился о стену и рухнул на пол.

Я ошеломлённо приоткрыла рот — но дара речи не лишилась.

Я поднялась, холодная как стекло, неспешно пересекла комнату и подобрала упавшую книгу. Смахнула пыль с обложки и бережно положила дневник на столик рядом с диваном, на котором только что лежала.

— Тяжёлый день,милорд?— спросила я, намеренно пропитав обращение ядом.

Его челюсть напряглась.

— Я говорил тебе никогда меня так не называть.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла я, издевательски присев в реверансе.

— Чёрт возьми,Алина. Хватит, блядь, меня провоцировать.

Он рванулся ко мне и схватил за лицо, сильно стиснув пальцы. Под ними вспыхнула боль, но я даже не поморщилась. Моргнув, я встретилась с ним взглядом и невозмутимо произнесла.

— Я больше никогда так не сделаю, мой… — Я выдержала паузу, а затем с лукавой улыбкой поправилась: —Любимый.

Его хватка немного ослабла.

— Так-то лучше.

Он резко притянул меня к себе и впился в мои губы жестоким, карающим поцелуем. Мои юбки собрались вокруг бёдер, когда он задрал их и пробрался пальцами под нижнее бельё, безошибочно находя тот жар, который, как он знал, уже ждал его.

Я ахнула, когда он безжалостно доводил меня до тех пор, пока оргазм не сотряс всё моё тело, оставив меня задыхающейся.

Затем он толкнул меня на колени.

Я подчинилась без колебаний, наслаждаясь тем, как тесно переплелись между нами власть и подчинение. Когда он кончил, его рёв разнёсся по гостиной, словно боевой клич. Он убрал член в штаны и стремительно ушёл, напевая себе под нос тихую бессловесную мелодию, а затем снова исчез.

Он не возвращался несколько дней.

Каждый вечер я сидела в гостиной на полосатом диванчике с искусно вырезанной спинкой, положив дневник на колени. Да пошёл Бальтазар на хуй со своим презрением к моим записям. Я писала, чтобы окончательно не потерять себя в его отсутствие. Он

Поместье, которое мы занимали в Англии XIX века, было величественным, но словно задыхалось от призраков. Комната была просторной и светлой, и всё же воздух в ней был пропитан отголосками прошлого. Вдоль стен висели выцветшие гобелены с изображениями древней охоты с копьями и гончими. Время приглушило краски, но в этих сценах всё ещё сохранялось какое-то первобытное величие.

Тяжёлая бархатная портьера обрамляла высокое окно, приглушая бледный свет, проникавший сквозь слои кружевных занавесей. В углу стоял массивный письменный стол из красного дерева, а на нём — потускневшая печатная машинка с истёртыми, безмолвными клавишами. Мерное тиканье напольных часов отсчитывало время, словно вечное биение сердца.

Из вестибюля донёсся громкий грохот, заставивший меня вздрогнуть. Я вскочила на ноги и бросилась посмотреть, не вернулся ли Бальтазар. Ох, как же сильно мне хотелось его увидеть.

Незнакомый, но поразительно красивый мужчина нёс Бальтазара на руках, целеустремлённо шагая по коридору. Когда я проскользнула в дверной проём, он поднял голову, и на меня взглянули глаза цвета изумрудов.

— А, вы дома, леди Точино. Куда мне его положить?

Меня поразило, что он знает моё имя, но куда сильнее встревожил вид Бальтазара, безвольно обмякшего в его руках.

— Он мёртв? — спросила я, всплеснув руками у лица, словно испуганными птицами.

— Бальтазар? — переспросил мужчина, вскинув брови. — Нет. Но он серьёзно болен. Убил не того человека. Убил больного и перенял его дурную энергию. Куда мне его положить, мадемуазель? С каждой секундой он становится всё тяжелее.

Когда незнакомец приблизился, я утонула в его зелёных глазах и засмотрелась на точёные черты лица. Сильную линию челюсти покрывала тёмная однодневная щетина, высокие выразительные скулы переходили в широкий лоб, придававший ему вид умного и сильного мужчины. Яркие миндалевидные глаза обрамляли длинные тёмные ресницы, которые при каждом моргании взмахивали словно веер.

Дыхание застряло в груди, а кожу обдало жаром. Никогда прежде моё тело не реагировало на кого-либо настолько сильно, и от этого ощущения кружилась голова.

Незнакомец улыбнулся мне, и в его глазах заиграли озорство и понимание.

— Мадемуазель?

Его взгляд скользнул к Бальтазару, безвольно обмякшему у него на руках.

— О! Конечно, — пробормотала я, выныривая из оцепенения. — Отнесите его в гостиную, пожалуйста.

Я поспешила вперёд, жестом приглашая его следовать за мной. Быстрым движением схватила дневник с диванчика и отошла в сторону, освобождая место.

Незнакомец опустил Бальтазара с удивительной осторожностью, словно укладывал ребёнка в колыбель. В том, как бережно он с ним обращался, было что-то почти благоговейное.

Бальтазар застонал, его лицо было бледным и блестело от пота.

— Лучше принесите таз, — тут же сказал незнакомец. — Когда он очнётся, его будет сильно рвать. У вас есть какие-нибудь настойки или микстуры от гастрита?

— Гастрит? — переспросила я, нахмурив брови.

— Болезнь желудка, — объяснил он, одарив меня добрым и в то же время не терпящим возражений взглядом.

Он присел рядом с Бальтазаром и убрал влажные волосы с его пылающего лба.

— Быстрее, — поторопил он, не сводя глаз с Бальтазара. — Он весь горит.

Бальтазар свернулся, подтянув ноги к животу, и тихо застонал от боли.

Я резко развернулась и поспешила из комнаты, сердце бешено колотилось. Через несколько минут я вернулась, сжимая в руках таз и небольшую сумку с лекарствами, — но незнакомец исчез.

Растворился без следа.

Бальтазар изменил положение на диванчике и теперь сидел, сгорбившись и обхватив живот, а его глаза остекленели от боли.

Увидев меня, он нетерпеливо махнул рукой.

— Сюда этот таз.Быстро.

Я бросилась к нему и опустилась на колени как раз вовремя.

Его тело содрогнулось, и в таз хлынул мощный поток рвоты. Вонь была омерзительной — густой, кислой и какой-то неестественной. Я отвернула голову и стиснула зубы, чтобы самой не начать блевать. Из меня совершенно не годилась сиделка, подобные обязанности были выше того, что способен вынести мой желудок.

Мне стоило огромных усилий не вышвырнуть таз в окно и с криками не сбежать из комнаты.

Наконец рвотные позывы прекратились. Бальтазар обессиленно откинулся на подушки, бледный и дрожащий, его покрытая потом кожа была холодной и липкой.

— Воды, — прохрипел он. — И убери от меня эту мерзость.

С отвращением скривившись, он слабо указал на исходящий паром таз.

Дважды повторять мне не пришлось.

Задержав дыхание, я бросилась на кухню, распахнула заднюю дверь и выплеснула содержимое таза на пыльную улицу. От звука мерзкой жижи, шлёпнувшейся о землю, желудок скрутило, но по крайней мере теперь я её не видела.

Когда я вернулась, в руке у меня был стакан воды, по стенкам которого стекали капельки конденсата. Бальтазар взял его и осушил одним жадным глотком. Вернув стакан мне, он наклонился вперёд, упёрся предплечьями в бёдра и низко опустил голову.

— Кто тот мужчина, который принёс тебя сюда? — тихо спросила я, усаживаясь рядом. — И откуда он знает моё имя?

— Его зовут Малик, — пробормотал Бальтазар. — Мой друг.

Он застонал и снова откинулся на диванчик, уронив голову на подушку.

— Боже. Какую же хуйню я сегодня сотворил. Иногда я ненавижу быть тьмой. Мне постоянно приходится убивать, чтобы продолжать существовать. — Его голос стал горьким. — Хотел бы я убивать, когда мнехочется,а не потому, чтоприходится.

Затем он, крякнув, махнул рукой.

— Принеси мне тряпку. От меня воняет.

Я прикусила язык, прежде чем успела возразить.Ещё один приказ,подумала я. Но подчинилась.

Когда я вернулась, его глаза были закрыты, а лицо по-прежнему покрывал пот. Я опустилась рядом с ним на колени и промокнула лоб, щёки, челюсть и шею, морща нос от резкого запаха, исходившего от его кожи.

— Возможно, ванна тебя успокоит, — пробормотала я.

— Возможно, — невнятно отозвался он. — Но любое действие требует столько сил. Это изматывает — постоянно быть вынужденным убивать.

Я сложила тряпку и отложила в сторону.

— Как это произошло? — спросила я. — Я никогда не видела тебя таким.

Его веки дрогнули и открылись. Он медленно заставил себя сесть, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом.

— Мы с Маликом охотились, — сказал он.

Я стиснула челюсти.

Значит, они охотятся вместе.

Я плотно сжала губы, ничего не сказав. Но в голове теснились вопросы:насколько они близки? Как давно это продолжается? И почему именно Малик принёс его домой — так бережно, словно любовник?

— Мы наткнулись на мужчину, покрытого нарывами, — хрипло и тихо произнёс Бальтазар. — Он стонал, корчился от боли. Я умирал от голода… плохо соображал. Думал, что оказываю ему милость — прекращаю его страдания, заставляю умолкнуть эти жалкие

Он провёл рукой по влажным волосам.

— Я ошибся. Когда я поглотил его сущность, то вместе с ней вобрал и его болезнь.

Тихо застонав, он завалился набок и положил голову мне на колени.

Я напряглась от внезапной тяжести, поражённая жаром, исходившим от его тела. И всё же погладила его липкую от пота щёку, убирая с лица влажные пряди волос. От горячей, липкой кожи меня мутило — отчасти от жалости, отчасти от отвращения.

— Откуда ты знаешь этого… Малика? — спросила я, старательно придав голосу непринуждённость.

— Я его вырастил, — пробормотал Бальтазар, не открывая глаз. — Научил всему, что он знает. Он мне как сын.

В животе неприятно скрутило от внезапного холода.

Как сын,и всё же… до сегодняшнего дня я ни разу не слышала его имени.

— Понятно, — тихо ответила я, с трудом выдавив слова сквозь стиснутые зубы. Я не хотела затевать ссору — не сейчас, не когда он был так слаб, — но ревность жгла горло словно кислота.

— А можно, — спросила я, убирая локон с его виска, — убивать просто ради… удовольствия?

— Забавно, что ты об этом спросила, — прошептал Бальтазар. — Мы с Маликом как раз говорили об этом перед тем, как я совершил эту ошибку. Размышляли, можно ли каким-нибудь образом питаться страданиямибезпоследствий.

Он прижался ко мне теснее, и его горячее дыхание коснулось моего бедра. Он глубоко вдохнул, словно черпая силы из моего запаха и самого моего присутствия.

И всё это время его слова впивались в меня, словно крапива.

Они с Маликом разговаривали, смеялись, делились мыслями. Мой возлюбленный и его не-сын. Моя тьма… и его ученик.

Я хотела ему доверять.

Хотела верить, что Малик был всего лишь преданным подчинённым.

Но Бальтазар говорил о нём с гордостью, с какой-то собственнической привязанностью — и это слишком напоминало настоящую нежность. Слишком близкую. Слишком личную.

Я скрыла бурлящие эмоции за безмятежным выражением лица и продолжила перебирать пальцами его волосы. Внешне спокойная. Внутри всё просчитывающая.

Как соперничать с тем, кто знает тьму мужчины лучше, чем ты когда-либо сможешь?

Эта болезненная правда пульсировала под кожей словно яд.

Но я не позволила ей проявиться.

Я сладко улыбнулась, напустив на себя притворное любопытство.

— И что же вы двое обсуждали? Просвети меня.

Бальтазар открыл глаза, и его губы искривились в презрительной усмешке.

— Малик верит, что существует способ подарить намсчастливый конец,— насмешливо произнёс он. — Можешь себе представить? Счастливый конец — для тьмы.

— Нет, — сухо ответила я. — Это нелепо. И зачем он нам вообще нужен? Я жажду ещё больше тьмы, а не света.

Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь настойчивым тиканьем напольных часов в углу — метрономом для тревоги, нараставшей у меня в груди. Я искоса взглянула на него, гадая, не провалился ли он в сон. Но нет. Он не спал.

Он был далеко.

Скакал рядом с Маликом.

Вместе сМаликом.

Его сыном. Егоспутником.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось ударить его, чтобы вернуть в настоящее, ко мне.

— Расскажи мне подробнее об этомсчастливом конце,— попросила я тихим, сдержанным голосом.

Бальтазар резко сел, словно его выдернули из воспоминаний. Его взгляд остановился на мне так, будто он увидел меня впервые.

— Малик и его возлюбленная Лейла утверждают, что существуют два кинжала — Солнца и Луны, — сказал он, нахмурившись. — И если использовать их вместе, они могут даровать нам блаженство. Вечное блаженство.

Он замолчал, явно сомневаясь.

— Но я ему не верю, — пробормотал он. — Не понимаю, как два кинжала вообще способны что-то изменить.

По позвоночнику пробежал холодок. Пульс участился.

— А что, если этот Малик пытается тобой воспользоваться? — осторожно спросила я. — Что, если он кормит тебя фантазиями, чтобы потом присвоить себе всё, что ты создал?

Глаза Бальтазара сузились, и из его горла вырвалось низкое рычание.

— Чушь, — огрызнулся он. — Я вырастил Малика. Научил его всему. Он не станет,не сможет…пойти против меня.

Но в его глазах что-то промелькнуло.

Сомнение.

Тонкое, хрупкое. Но настоящее.

— ЯлюблюМалика, — сказал он, и эти слова хлестнули меня словно плетью. — Всем своим существом.

Тысяча ножей полоснула по моему сердцу.

Я резко поднялась и направилась к камину, а отблески пламени осветили яд, клубившийся внутри меня.

— Ты и моего отцалюбил,Бальтазар, — прошипела я. — И чтоонс тобой сделал? Предал тебя. Обжёг. Оставил истекать кровью. А теперь ты стоишь здесь и защищаешь Малика, словно он не способен поддаться тому же искушению?

Он вздрогнул.

— Малик пытается превзойти своего учителя, — смертоносно произнесла я. — Всё по классической схеме, разве нет? Завоевать доверие. Выведать секреты. А потом перерезать горло.

— Как тысмеешь?— прохрипел Бальтазар. — Маликникогдаменя не предаст. Я собственными руками его взрастил. Дал ему больше, чем способен дать любой отец.

Его лицо исказила мука, пока он пытался справиться с моими обвинениями.

— Именно так люди и поступают, — холодно сказала я, наслаждаясь болью в его глазах. — Пользуются чужой уязвимостью. Изучают своего учителя, пока не узнают, как его уничтожить.Тыубил моего отца, чтобы доказать своё превосходство. Теперь Малик следует твоему примеру.

Бальтазар поднялся с диванчика, словно набирающая силу буря. Он двинулся ко мне, глаза пылали — в них смешались растерянность и подозрение. Он пристально всматривался в моё лицо, будто пытался проникнуть сквозь маску, которую я носила… и, возможно, уже чувствовал, что скрывается под ней.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо и настороженно. — Почему пытаешься настроить меня против моего сына?

Я стиснула кулаки, изо всех сил пытаясь удержать бушующее внутри пламя. Ярость. Чувство предательства.Боль.Он скрывал от меня Малика. Спутника. Сына. Часть самого себя, которой никогда со мной не делился.

И теперь мне хотелось отнять её у него.

Сжечь всё дотла.

— Неужели ты не видишь? — закричала я, и голос зазвенел от первобытной ярости. — Он пытается тебя перехитрить. Обойти тебя. Малик пойдётна всё,чтобы получить желаемое, а когда получит, в жертву принесут нас — наше счастье!

Я шагнула ближе, и пламя камина разбросало тени по моему лицу.

— Мы должны его остановить. ЕгоиЛейлу. Эти кинжалы — ложь. Сказка для дураков. Они дарят ложную надежду, и он воспользуется ими, чтобы отнять у тебя всё. У нас. Мы должны ударить первыми — пока не стало слишком поздно.

ГЛАВА 17

БАЛЬТАЗАР

Глядя в глаза Алины, я чувствовал, как её слова пускают корни, оплетая каждое сомнение, которое я так

Лейла.

Она меняла Малика — смягчала его, как когда-то Кора смягчила Матиаса. Превращала его в кого-то, кого я не узнавал. В кого-то доброго.

Грудь сдавил незнакомый прежде ужас. Сердце бешено заколотилось от осознания.

Малик хочет меня уничтожить.

Его образ в моём сознании исказился, и преданный, жадный до знаний ученик, которого я вырастил, превратился в зловещую фигуру, окутанную предательством. Его невинность была маской. Ложью. Под ней он уже точил свой клинок.

И если я не потороплюсь, он меня погубит.

Я потянулся к Алине и стиснул её в объятиях, прижимая к себе и покачивая, словно пытался таким образом обрести равновесие.

— О, моя возлюбленная Алина, — пробормотал я прерывисто дыша. — Где бы я был без твоих мудрых советов? Ты открыла мне глаза. Теперь я всё вижу.

— Я рада, что теперь ты видишь всё ясно, — произнесла она медовым от торжества голосом. — Пока ещё не слишком поздно.

Но тут новая мысль поразила меня словно молния.

Я напрягся.

Отстранившись от неё, я с внезапной решимостью встретился с ней взглядом.

— Мне нужно поговорить с Маликом. Наедине.

— Да, — выдохнула она, и её глаза ярко вспыхнули в предвкушении. — Ты должен спешить — пока он не ударил первым.

Я резко развернулся и стремительно вышел, чувствуя, как под кожей разгорается пламя мести.

Поместье Малика возвышалось в тихом сердце Лондона, окутанное атмосферой изысканности и могущества. Высокие железные ворота украшала вьющаяся золотая филигрань, а за ними в идеальной симметрии раскинулись ухоженные сады — лаванда, розы и наперстянки полыхали буйством красок. В центре шумел фонтан, мраморные фигуры которого навечно застыли в танце мифа и великолепия.

Дом стоял в конце длинной дорожки, гордо белея на фоне темнеющего неба. Вход обрамляли богато украшенные колонны, а каменный фасад покрывала искусная резьба — безупречный, величественный, гостеприимный.

Вход в поместье Малика был настоящим шедевром мастерства — роскошный портал из красного дерева, окрашенного в глубокий бордовый цвет и покрытого настолько тонкой резьбой, что в угасающем свете узоры казались живыми. По обе стороны двери располагались два латунных молотка в форме рычащих львиных голов, чьи раскрытые пасти застыли в безмолвном вызове. Под ними блестела отполированная металлическая пластина, украшенная замысловатыми завитками и узорами — символами изысканности, тайны и власти.

Над входом возвышалось огромное эркерное окно, выходившее на улицу, а по обе стороны от него располагались балконы, выполненные из того же дерева и в том же стиле, словно распахнутые объятия, приветствующие мир — или предостерегающие его.

Весь Малик,подумал я. Он всегда ценил изысканность, окружая себя красотой и порядком.

Когда дверь открылась, он явно удивился, увидев меня на пороге.

— Бальтазар, — произнёс он со слабой улыбкой. — Ты быстро оправился. Какая удача.

— Да-да, избавь меня от любезностей, — отрезал я и, оттеснив его, вошёл в вестибюль.

Я снял пальто и шляпу и повесил их на резную эбеновую вешалку на ножках в форме звериных лап. Затем повернулся к нему лицом.

— Нам нужно поговорить.

Малик несколько мгновений изучал меня с непроницаемым выражением лица — но я слишком хорошо его знал, чтобы обмануться. Где-то за этой маской уже шли расчёты.

Я посмотрел на него, по-настоящему посмотрел — и на мгновение захотел, чтобы Алина ошибалась. Хотел, чтобы она оказалась неправа. Я любил Малика. Обожал его. Я взращивал его тьму как отец, как брат, как извращённое отражение самого себя. Мы вместе убивали, вместе трахали женщин, шептали во тьме секреты, которых больше никто и никогда не смог бы понять. Мысль о том, что теперь он хочет затмить меня — возвыситься надо мной, — стала раной, кровотечение из которой я пока не знал, как остановить.

— Разумеется, — спокойно и сдержанно ответил он. Он мягко закрыл за нами дверь. — Тебе что-нибудь предложить? Бокал вина? Бурбон?

Я поднял руку.

— Нет. Ничего не нужно. Где мы можем поговорить наедине?

Он кивнул и повёл меня по роскошным коридорам мимо комнат, переполненных тщательно отобранными сокровищами со всего света — персидскими шелками, римскими статуями, восточной слоновой костью. Воздух был густо пропитан сладким ароматом свежих цветов, искусно расставленных на каждой свободной поверхности, и от этого запаха меня мутило. Всё это ему не подходило. Казалось… слишком выверенным. Искусственным.

Мы вошли в его курительную комнату, и она пришлась мне куда больше по вкусу. Запах изменился — табак и кожа, насыщенные, землистые. Стены, обшитые тёмным деревом, мягко светились в приглушённом свете ламп. Вокруг камина стояли кожаные кресла, по бокам от них — резные столики с сигарами, хрустальными пепельницами и дорогими принадлежностями для курения. Обстановка была мужественной и изысканной — картины с гончими посреди охоты, всадниками, несущимися сквозь туман и кровь.

Малик жестом указал на одно из глубоких кожаных кресел.

Я сел, погрузившись в примятую подушку, а он с неторопливой грацией пересёк комнату. Из стоявшего в углу хьюмидора8, отделанного изнутри испанским кедром, он достал коробку своих лучших сигар — выдержанных, скрученных вручную и до неприличия дорогих. И протянул её мне.

Я тщательно выбрал одну, поднёс к носу и вдохнул насыщенный аромат табака и гвоздики. Землистый, ненавязчивый и опасный.

Малик сделал то же самое, привычным движением выбрав сигару, после чего устроился в кресле напротив меня.

— Закурим, пожалуй? — произнёс он, чиркнув деревянной спичкой о бок коробка. Вспыхнул язычок пламени.

Я повторил за ним, поднёс огонь к кончику сигары и осторожно затянулся, пока она не начала тлеть. Курительную комнату наполнил запах горящего табака, дым змеями вился вокруг нас, окутывая всё знакомой и в то же время непривычной дымкой.

Некоторое время мы курили молча — два хищника в одном логове, притворяющиеся, будто между ними царит мир.

Наконец Малик нарушил тишину.

— Итак… о чём ты хотел поговорить?

Я стряхнул пепел в пепельницу, наблюдая, как дым лениво поднимается вверх.

— Я знаю тебя с самого момента твоего появления, разве нет? — произнёс я, встретившись с ним взглядом через всю комнату.

Вопрос был риторическим, но он всё равно кивнул.

— Я тебя сформировал, — продолжил я. — Взял дикого убийцу, который убивал без разбора, и превратил в утончённого палача. Ценителя смерти.

— И это правда. — Он выдохнул, и из приоткрытых губ в воздух потянулся дым. — Во многом тем, кто я есть, я обязан тебе.

— Тогда скажи мне, — тихо произнёс я, вновь поднося сигару к губам, — почему теперь, после всего, ты ищешь способ излечиться от тьмы? Я сбил тебя с пути? В чём-то тебя подвёл?

— Вовсе нет, — ответил Малик, непринуждённо закинув ногу на ногу.

Вот оно.

Это проклятое имя.

— …обнаружили нечто невероятное. Изначальные кинжалы. Первую пару — Солнца и Луны. Не копии. Не легенды. Клинки, рождённые из самой тьмы.

Он слегка наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало благоговение.

— Ты можешь представить, что значит обладать такими реликвиями? Владеть подобной силой?

Но я перестал слушать после слов «мы с Лейлой».

Они жужжали в ушах, словно оса, запертая под стеклянным колпаком.

Я так и знал.

Она была гнилью, разъедавшей его корни. Мягкость в его глазах, нежность, таившаяся в уголках губ, — это была уже не тьма. Это была надежда. И у этой надежды было имя.

Лейла.

Она отравляла его, разрушала то, кем он был.

Я крепко стиснул зубами кончик сигары. Табак стал горьким на языке, едким, словно пепел.

— Значит, — холодно произнёс я, — это была не твоя идея… она принадлежала Лейле?

Малик нахмурился, складки у его рта стали глубже.

— Мы пришли к этому в результате наших исследований, — тщательно подбирая слова, ответил он. — Лейла знает, как несчастен я из-за того, что я… такой. — Он замешкался. — Разве тебе никогда не хотелось стать нормальным, Бальтазар? Перестать убивать только ради того, чтобы оставаться в живых? Лейла верит, что кинжалы Солнца и Луны — это решение.

Я рассмеялся резким, безрадостным смехом. Пренебрежительно махнул рукой, разгоняя клубившийся в воздухе дым.

— Ты сам себя слышишь? Цепляешься за сказки, будто пара заколдованных клинков способна перечеркнуть столетия крови и разрушений. Это как-топо-детски.

Малик наклонился вперёд, и его глаза сияли — не безумием, а надеждой. Такой чистой надеждой, что она казалась предательством.

— По-детски, — сказал он, — притворяться, будто то, что мы делаем, не причиняет нам мучений. Нам с Лейлой сказали, что кинжалы способны заставить голод замолчать. Покончить с ним. Мы могли бы жить настоящей жизнью. Нормальной жизнью. Возможно, даже завести семьи. — На последнем слове его голос надломился.

— Разве это не звучит божественно? — прошептал он. — Разве ты этого не хочешь?

Я напрягся.

Когда-то у меня была семья. Давным-давно. Любовь. Дети. Жизнь, полная света, которая закончилась огнём и кровью. Мысль о том, чтобы построить всё это заново… скреблась в стены моего сердца где-то глубоко, в потаённом месте. Я уже познал радость от того, что растишь кого-то, — его. И теперь он хотел оставить меня ради какого-то обещанного света?

Взгляд Малика впился в мой.

— Только представь, Бальтазар. Больше не нужно питаться. Никаких теней. Никаких мучений. Только покой. Свобода.

Я вздрогнул.

Перед глазами с беспощадной ясностью возник я сам всего несколько часов назад — скрючившийся, извергающий из себя гниль последнего убийства. Я всё ещё чувствовал вкус желчи, ломоту в костях, изнеможение, пропитавшее саму душу. Тот момент сорвал с меня иллюзию могущества, оставив лишь гниющую правду.

— Я тебя слышу, — тихо произнёс я, и в голосе звучала настороженность. — Но ты хотя бы знаешь, где находятся эти кинжалы? Ты видел их собственными глазами? Откуда тебе знать, что это не мифы — не очередное проклятое обещание, призванное нас погубить?

Малик ответил мгновенно, слишком быстро — словно гончих спустили с поводка.

— О, они существуют, — сказал он, сверкнув глазами. — У нас сведения из надёжного источника. Я доверяю своим людям.

Я внимательно наблюдал за ним, анализируя каждое слово, каждый вдох, малейшее изменение позы. Челюсть напряглась.

— Как это произошло? — спросил я ровным голосом. — Как ты познакомился с Лейлой? И не упускай подробностей. Начни с самого начала.

Он раздражённо вздохнул.

— Ты же не всерьёз. Я рассказывал тебе эту историю десятки раз.

— Нет, — холодно и непреклонно произнёс я. — Расскажи так, словно я никогда её прежде не слышал.

Малик помедлил, затем откинулся на кожаную спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику и с трудом сдерживая эмоции.

— Это было в Анатолии, — наконец заговорил он. — Я занимался исследованиями и разведкой в старом городе. Я ничего не искал… а потом увидел её.

Он замолчал, устремив взгляд к потолку, словно заново переживал тот миг.

— Когда наши взгляды встретились, мир остановился. Всё остальное исчезло — словно само время затаило дыхание. Да, сначала меня поразила её красота, но потом её голос, её ум…поглотилименя целиком. Я отдался ей. Полностью.

Его глаза сияли тем же благоговейным, лихорадочным светом, который я замечал и прежде, — только теперь он пугал меня сильнее, чем когда-либо.

— Я не мог хранить от неё секреты, — продолжил он. — Это было бы оскорблением того, что существовало между нами. Поэтому я рассказал ей правду о том, кто я. А она посмотрела мне прямо в глаза и призналась, что она Рождённая временем.

— Вот как, — произнёс я, разглядывая потухший окурок сигары. — Звучит до жути знакомо. Алина ведь тоже Рождённая временем.

Малик наклонился вперёд, едва не рассмеявшись.

— Невероятно, правда? Двое из самых тёмных созданий… нашли себе пару среди Рождённых временем.

А затем его глаза вспыхнули опасной надеждой.

— Ох, Бальтазар, — выдохнул он. — Не могу дождаться, когда мы с Лейлой создадим семью.

Эти слова ударили словно пощёчина, но он даже не заметил. Он утонул в своей мечте.

— Мы прорубили себе путь сюда. Покончили с властью её отца — её отца, Охотника за временем. Теперь ничто не стоит у нас на пути. Больше никаких правил. Никаких цепей. Только будущее. Разве ты этого не чувствуешь?

Отец Лейлы… Охотник за временем?

Эти слова рикошетили у меня в черепе словно пули. Охотники за временем — те самые чудовища, которые уничтожили мою жизнь, вырвали семью из моих объятий и оставили меня гнить во тьме. И теперь выясняется, что она — дочь одного из них?

Я не мог в это поверить.

Нет— мог.

Потому что именно так они и поступили бы, теперь я это видел. Ясно как день. Они кружили надо мной словно стервятники, ведя долгую игру. Лейла, Малик… они действовали сообща. Все они. Чтобы уничтожить меня.

В голове зазвучал голос Алины, рассекая иллюзии Малика словно клинок.

Мы должны помешать ему найти кинжалы. Они несут лишь ложные обещания счастья. Мы должны избавиться от Малика и Лейлы, пока не стало слишком поздно.

Я заставил лицо принять спокойное выражение, откинулся в кожаном кресле и погладил подбородок, словно размышляя над чем-то чрезвычайно важным.

— В твоём плане есть смысл, сын мой, — намеренно произнёс я. —Еслинам удастся найти кинжалы.

Я наклонился вперёд, изображая воодушевление.

— Знаешь что? Я хотел бы узнать Лейлу получше. Почему бы вам двоим не прийти ко мне на ужин? Только

Лицо Малика просияло, словно мальчишке предложили корону.

— Великолепная идея! Мы принесём вино. У меня есть чудесное бордо из Франции — выдержанное, мягкое,само совершенство.— Он картинно поцеловал кончики пальцев. — Тебе понравится.

— Звучит прекрасно, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Приходите завтра. Ровно в семь. Я велю повару приготовить пир, достойный королей. Поужинаем… и помечтаем о будущем.

Малик поднялся и сжал мою руку обеими ладонями — тёплыми, ничего не подозревающими.

— Вот увидишь, Бальтазар, — сияя, произнёс он. — Этот план сработает.

Я встретил его взгляд и улыбнулся. Широко. Лучезарно. Лживо.

— С нетерпением жду, — безмятежно ответил я.

Но в душе я уже перебирал способы, которыми убью их обоих.

Ровно в семь часов следующего вечера Малик и Лейла прибыли в поместье — с точностью до секунды, как и следовало ожидать.

Они выглядели безупречной парой, которой невозможно было не позавидовать.

На Малике был сшитый по фигуре чёрный шерстяной фрак с шёлковыми лацканами, такие же брюки и тёмно-синий шёлковый жилет, застёгнутый на изящные перламутровые пуговицы. Белоснежная рубашка и аккуратно завязанный шейный платок завершали образ, придавая ему безукоризненный аристократический вид. Рядом с ним Лейла излучала изящество в длинном сапфировом платье, лиф которого украшала затейливая вышивка серебряным бисером, вспыхивавшим при каждом её шаге. Чёрные как вороново крыло волосы были уложены в сложную высокую причёску, а мягкие локоны обрамляли её нежное лицо в форме сердечка.

Алина наблюдала за ней как ястреб, высматривающий полевую мышь, — и я едва не подавился от смеха.

Плавным жестом я передал их верхнюю одежду служанке и пригласил гостей пройти в парадную гостиную.

Комната была настоящим пиршеством для чувств — тщательно продуманная, изысканная и пропитанная богатством. Мебель из тёмного красного дерева гармонировала с мрачной элегантностью персидских ковров под нашими ногами. В углу у окна блестел рояль, его лакированная крышка ловила последние лучи заката. Широкие стеклянные окна обрамляли бархатные портьеры глубокого лесного зелёного оттенка, а над головами переливалась дроблёным светом люстра из гранёного хрусталя. В огромном величественном камине с треском полыхал огонь, а над ним висела позолоченная картина маслом с изображением конной охоты. Запах воска, горящих дров и чего-то более сладкого — возможно, ароматических масел — витал в воздухе словно воспоминание.

И всё это было заслугой Алины. Пока меня не было, она вложила всю себя в эту комнату — в каждую позолоченную раму, каждую отполированную поверхность, — превратив её в место, призванное впечатлять… и усыплять бдительность.

Когда мы собрались у стола и нам разлили напитки, мы с Алиной обменялись взглядами, в которых без единого слова промелькнули наши планы. Этот вечер был спектаклем, и сцена для него была подготовлена со смертоносной точностью.

Алина с отточенным обаянием повела Лейлу к камину и изящным жестом указала на одно из стёганых кресел.

— Мне бы очень хотелось узнать тебя получше, — сладко произнесла она, её голос сочился мёдом и шелковистой заинтересованностью. — Бальтазар столько мне о тебе рассказывал.

Мы с Маликом расположились в мягких креслах у камина — достаточно близко, чтобы слышать разговор женщин, но достаточно далеко, чтобы при желании вести свой.

Потягивая мадеру, я услышал, как Алина с непринуждённым восторгом произнесла:

— Я влюблена в твоё платье, Лейла. Ты просто обязана рассказать мне, кто его сшил.

Щёки Лейлы окрасились нежным румянцем от комплимента.

— Вообще-то, я сшила его сама, — скромно ответила она. — Я люблю возиться с иголкой и ниткой.

— Она скромничает, — вмешался Малик с гордой улыбкой. — Мой костюм тоже сшила она. Когда меня нет дома, она часто проводит дни за шитьём — для неё это превратилось в настоящее искусство.

Тепло в его взгляде могло бы заново разжечь камин.

— Как удивительно, — восторженно протянула Алина. — Боюсь, если бы я рискнула сама шить себе одежду, то выглядела бы как тряпичная кукла.

— Глупости, — весело возразила Лейла. — Шить может каждый! Я с удовольствием как-нибудь тебя научу, если захочешь.

— О, это было бычудесно,— радостно ответила Алина. — Мы могли бы так весело проводить время вместе.

Мне пришлось спрятать смех за бокалом. Алина скорее отрежет себе пальцы на ногах, чем всерьёз возьмётся вдевать нитку в иголку. Она умела обращаться с обаянием как с клинком, а не с домашними принадлежностями.

Повернувшись к Малику, я завёл с ним непринуждённую беседу — парламентские инициативы, изменения во внешней политике, слухи с континента. Но половина моего внимания по-прежнему была прикована к женщинам у камина, чьи слова доносились сквозь потрескивание пламени.

Алина склонила голову набок, и её ухмылка изогнулась словно струйка дыма.

— Так расскажи мне, Лейла… что это я слышала о каких-то древних кинжалах? — Её тон был лёгким, сладким —слишкомсладким. — Бальтазар поведал мне весьма занимательную историю. Реликвии. Искупление. Я простоумираю от желанияуслышать всё от тебя.

Взгляд Лейлы метнулся ко мне и тут же скользнул в сторону.

— Это… действительно захватывает, — тихо произнесла она. — Они гораздо больше, чем просто оружие. Они способны изменить саму природу тьмы, заставить голод замолчать. Даровать покой.

Алина наклонилась ближе и заговорщически прошептала:

— И что именно ты знаешь о тьме Бальтазара?

Глаза Лейлы блеснули. Она понизила голос.

— Малик рассказал мне достаточно. Твой возлюбленный — чудовище… или ты не знала?

Алина рассмеялась. Смех прозвучал странно — легко, мелодично, но в нём таилось что-то порочное, что-тодикое.

— О, я знаю, — сказала она. — Иименно за этоя его и люблю.

Я ощутил её ярость на другом конце комнаты словно приближение грозового фронта. Она всколыхнула воздух — едва заметно, но ощутимо, словно электрический разряд. Однако я не обратил на это внимания. Что бы она ни подозревала, она ничего от меня не узнает, если только я сам не решу ей рассказать.

Я снова повернулся к Малику, направляя наш разговор к политике и международным конфликтам. Мой тон оставался нейтральным, хотя обрывки разговора Алины и Лейлы скребли по нервам.

— Оба наших возлюбленных рождены из тьмы, — сказала Лейла с мягкой улыбкой. — Но я помогла Малику обуздать его желания. Теперь он убивает только тогда, когда вынужден, — и лишь тех, кто этого заслуживает.

Алина вздохнула. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание.

Вздох был полон пренебрежения, пропитан презрением.

Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал во рту металлический привкус крови. Правда заглушала слова Лейлы — она перекраивала его, ломала под себя, превращая в нечто покорное. Управляемое. Как Кора когда-то поступила с Матиасом. Тот же праведный яд. Та же

Раскалённая ярость обожгла вены, но я остался неподвижен. Время ещё не пришло. Пока нет.

Я допил остатки вина, потянулся к серебряному колокольчику и резко позвонил.

Служанка тут же вошла. Я указал на пустые бокалы.

— Ещё мадеры. Всем.

Она изящно наполнила каждый бокал и удалилась.

Чтобы заполнить тишину, я заговорил о королеве Виктории — её восхождении, символической власти, глобальном расширении её империи. Я почти не слышал собственного голоса. Я слушал — ждал, — когда Алина снова сыграет свою роль.

И она не разочаровала.

— Итак, — произнесла она, покачивая вино в бокале и не сводя глаз с Лейлы, — что бы ты сделала, дорогая, если бы нашла эти чудодейственные кинжалы?

Её голос был приторно-сладким. Но под этой сладостью таилась гадюка.

Лейла выпрямилась в кресле, принимая вызов так, словно только что вышла на сцену. В её голосе зазвучала непоколебимая убеждённость.

— Я сделала бы мир лучше, — сказала она. — Помогла бы Малику жить без убийств, без голода, который пожирает его душу. Он устал убивать — устал быть тем, кем родился. Мы хотим пожениться. Завести детей. Но мы не можем этого сделать, пока отец этих детей остаётся… чудовищем.

Она размеренно отпила вина, её взгляд стал далёким, задумчивым.

— Я люблю его больше жизни. Моё самое заветное желание — освободить его от проклятия собственного существования… разорвать этот круг убийств и поглощения, иначе однажды он навсегда в нём потеряется.

Вот оно. Подтверждение, которого я ждал.

Лейла ничем не отличалась от Коры. Очередная сладкоречивая спасительница, жаждущая «исправить» тьму. А Малик — он стремительно сдавался. Скоро превратится в такого же жалкого, слюнявого дурака, каким стал Матиас, — лишится клыков, а любовь и милосердие затупят его остроту.

Или того хуже — он пойдёт против меня. Попытается одержать верх.

Взгляд Лейлы блуждал по комнате, а затем вновь остановился на Алине.

— Мой отец, — сказала она, — Охотник за временем. Он всю жизнь изучал кинжалы Солнца и Луны в Анатолии. Он верит, что в них заключён ключ к управлению временем… и возможность переписать саму судьбу.

Я замолчал на полуслове и поднял палец, давая Малику знак молчать. Теперь всё моё внимание было приковано к ней.

Она протянула руки вперёд, словно держала в них нечто священное.

— Настолько они могущественны. Способны разорвать по швам саму реальность — распустить нити, связывающие нас воедино. Я верю, что единственный способ уничтожить тьму — обуздать эту силу. Использовать её во благо.

— Ты действительно в это веришь? — тихо спросила Алина голосом, пропитанным сахаром и тенями.

Лейла кивнула, глаза заблестели от эмоций. По её щеке скользнула одинокая слеза.

— Да.

Я улыбнулся ей — приветливо, задумчиво.

— Какая история, — произнёс я. — Поразительно.

Лейла выпрямилась ещё сильнее, вновь преисполнившись решимости.

— Моя семья поколениями пыталась разгадать тайны этих клинков. Но если они попадут не в те руки — особенно к Охотникам за временем…

Она запнулась. По её телу пробежала заметная дрожь.

Лейла сглотнула.

— Мой отец… хотел убить Малика. Поэтому мы и сбежали.

Страх в голосе Лейлы был обнажённым — слишком искренним, чтобы быть отрепетированным. Малик повернулся к ней с мягким, защищающим выражением лица. Их взгляды встретились, и на мгновение комната словно исчезла вокруг них. Между ними возник хрупкий пузырь близости, а внутри меня что-то болезненно сжалось, тугое и ядовитое.

Тогда заговорил Малик, медленно и весомо подбирая слова.

— Да, кинжалы могущественны. Недооценивать их нельзя. Это не просто оружие — это древние проводники силы. Но найти их способен не каждый. Для этого нужен… человек определённого рода, способный разгадать загадку и открыть свитки. Там целый процесс. И признаюсь… — Он замешкался. — Некоторые детали мне до сих пор неясны.

Я слегка подался вперёд, во рту внезапно пересохло.

— Ты знаешь, где они?

Ответила Лейла.

— Нет. Но мы слышали, что кое-кто — человек из другой эпохи — знает.

Её слова растаяли словно дыхание на стекле. Отчаяние проступило на её лице, вытесняя страх надеждой.

— У вас есть имя? Место? — спросил я обманчиво спокойным голосом.

Лейла и Малик обменялись взглядами. Молчание затянулось.

— Да, — сказала Лейла.

— Великолепно, — безмятежно ответил я. — Тогда мы все вместе отправимся на поиски.

Мой взгляд метнулся к Алине. Одного взгляда оказалось достаточно. Она посмотрела на меня с холодным пониманием.

Без лишних слов я схватил её за руку.

— Идём со мной. Сейчас.

Стоило нам отойти подальше от любопытных ушей, как напряжение между нами взметнулось ещё сильнее.

— Они должны умереть, — прошипел я, крепче сжимая её руку.

Глаза Алины сверкнули решимостью.

— Прежде чем они превратят нас в добычу.

В тот миг, без клятв и ритуалов, мы заключили союз.

Мы убьём их. Первыми. Прежде чем надежда успеет их развратить.

Прежде чем любовь сделает их слабыми.

Прежде чем они доберутся до клинков —

И уничтожат всё, чем мы были.

ГЛАВА 18

АЛИНА

Стоя в полутёмном коридоре, Бальтазар наклонился ко мне и ядовито прошептал:

— Лейлу нужно устранить — женщина с женщиной. Убивай как душе угодно, любимая. А я позабочусь о Малике.

— Всё будет не так просто, — пробормотала я, сверкнув глазами. — Сначала я собираюсь немного с ней поразвлечься. Ты прав — она до тошноты сладкая. Как те конфеты «Сахарная слива» из «Зачарованной кондитерской» на Риджент-стрит. Слишком сладкая. Слишком нежная. Так и просится, чтобы её развратили.

Он заключил меня в объятия и принялся мягко покачивать, почти с любовью.

— Наконец-то я прозрел, — прорычал он. — Теперь я вижу, насколько сильно меня обманывали.

По мне прокатилась волна возбуждения — тёмного, эротического. В голове заплясали картины мести и изысканных мучений. Тело изнывало от желания отпраздновать. Я теснее прижалась к нему, глядя из-под отяжелевших от желания век.

Бальтазар ухмыльнулся, почувствовав перемену.

— Позже, моя сладкая, — сказал он и коснулся губами моей щеки в сводящем с ума целомудренном поцелуе. — Отпразднуем, когда ловушка захлопнется.

— С чего начнём? — спросила я, проводя рукой по выпуклости на его брюках и дразня пальцами.

Он постучал пальцем по губам, притворно нахмурившись в раздумьях.

— Придумал. Возвращайся и продолжай отвлекать их. А я принесу сильное снотворное, которое давно припрятал. Вернусь с шампанским — разумеется, с добавкой. Когда они вдоволь напьются, свалятся как мухи. А потом мы оттащим их в подземелье.

Я злобно рассмеялась.

— Ох, как же это будет восхитительно.

Бальтазар схватил меня и поцеловал — грубо и быстро, — а затем исчез в коридоре, и в его глазах сияло то же предвкушение, что и в моих.

Я поправила платье и с лучезарной

— Прошу прощения за задержку, — непринуждённо произнесла я. — Мы обсуждали, каким напитком лучше отметить начало этого захватывающего нового пути.

Малик и Лейла отстранились друг от друга чуть поспешнее, чем следовало.

— Прошу прощения за… эту демонстрацию чувств, — сказал Малик, и его изумрудные глаза сияли нежностью. — Мы с моей возлюбленной, похоже, просто не способны оторвать друг от друга руки.

Лейла покраснела и отвела взгляд, румянец залил её щёки.

— Глупости, — отмахнулась я. — Настоящую любовь следует прославлять. В эту эпоху слишком большое значение придают скромности и благочестивой сдержанности. Я нахожу подобные правила утомительными. Прошу, садитесь. Бальтазар с минуты на минуту вернётся с бутылкой «Вдовы Клико».

Я театрально вскинула брови.

Лейла просияла и, повернувшись к Малику, сжала его руку.

— Звучит божественно, правда, любимый?

— Без сомнения, — пробормотал он, не сводя с неё глаз.

Боже правый, меня сейчас стошнит.

Я продолжала улыбаться — приторно-сладко и безупречно.

— Если вы двое не перестанете так млеть друг от друга, боюсь, мне не останется ничего другого, кроме как утащить Бальтазара в свои покои и устроить куда более непристойное представление.

Я издала лёгкий, мелодичный смешок — настолько фальшивый, что от него саднило горло. Но они ничего не заметили. Слишком увлечённые друг другом, они словно пара голубков вместе направились к дивану.

В коридоре раздались шаги. Бальтазар вошёл с грацией хищника, неся серебряный поднос. Под люстрой мерцали четыре высоких бокала с бледно-золотистым шампанским. В центре словно трофей возвышалась бутылка — охлаждённая, покрытая каплями конденсата и сама элегантность. В глазах Бальтазара сверкало обещание.

—Our finest Veuve Clicquot (прим. пер. фр. — Наше лучшее «Вдова Клико»), — произнёс он на безупречном французском.

—Bien, bien. Nous sommes honorés (прим. пер. фр. — Прекрасно, прекрасно. Для нас это большая честь),— непринуждённо ответил Малик с таким же безупречным произношением.

Бальтазар отточенным жестом протянул им поднос. Они взяли бокалы, стоявшие ближе всего к их местам, — именно так, как он и задумал.

— Любимая, — произнёс Бальтазар, поворачиваясь ко мне с дьявольским блеском в глазах, — этот тебе.

— Merci, mon amour(прим. пер. фр. — Спасибо. Любовь моя), — промурлыкала я, принимая бокал с кокетливой улыбкой.

Бальтазар взял последний бокал, отставил поднос и поднял шампанское.

— За верный путь, — провозгласил он, — который приведёт нас к кинжалам Солнца и Луны.

— За скорый успех, — подхватил Малик, вновь одарив Лейлу нежным взглядом, после чего поднёс бокал к губам и сделал большой глоток.

И тут он замер.

Его глаза расширились, на лице промелькнула паника.

— Не могу… дышать, — прохрипел он, вцепившись пальцами в воротник.

— Малик? — Рука Лейлы взлетела к груди. — Я… мне дурно.

Она покачнулась. Глаза закатились, конечности начали судорожно дёргаться.

— Блядь, — прохрипел Малик. — Что вы…

Фраза растворилась в воздухе, когда он вслепую потянулся к ней. Тело обмякло и рухнуло ей на колени, слабо содрогаясь в судорогах, пока снадобье брало над ним верх. Он извивался словно умирающая рыба, отчаянно пытаясь сопротивляться.

— Не могу… позволить ему… победить, — выдохнул он с хрипом.

А затем Лейла безвольно рухнула поверх него.

Мы с Бальтазаром переглянулись через всю комнату и расхохотались.

— Какая трата «Вдовы Клико», — с притворной печалью произнесла я, схватив бутылку и отпив прямо из горлышка.

— А по-моему, оно полностью окупилось, — ответил Бальтазар, поднимаясь на ноги. — Пойдём. У нас около часа.

Мы действовали сообща, кряхтя и обливаясь потом, пока тащили безвольное тело Малика по коридору для прислуги и дальше, в старое подземелье под поместьем.

Коридор был безмолвной гробницей, пропитанной плесенью и гнилью. Из каждой камеры веяло разложением, потом, камнем и чем-то ещё более древним и мерзким. Мы бросили тело Малика на покрытый песком и грязью пол тесной камеры, и атмосфера подземелья сомкнулась вокруг нас словно погребальный саван.

Сквозь зарешеченное окно пробивалась лишь тонкая полоска лунного света, прочертившая призрачную линию на полу.

Бальтазар стоял перед железной дверью — древней и тяжёлой. На ней остались шрамы времени — массивные ржавые засовы, резные завитки на петлях и почерневший замок с замочной скважиной, слишком узкой для любого современного ключа. Дверь была выкрашена в глубокий, зловещий красный цвет, а поперёк неё резкими печатными буквами было выведено единственное слово —

НЕПРОЩЁННЫЙ.

Над надписью находилось небольшое застеклённое смотровое окошко, которое можно было открыть или с лязгом захлопнуть, словно забрало палача.

Бальтазар ухмыльнулся, вставляя ключ в замок. Тот с приятным щелчком повернулся. Бальтазар оглянулся на меня и предложил руку.

— Пойдём?

— Пойдём, — ответила я с порочной ухмылкой, просунув ладонь под его локоть.

Вместе мы поднялись по лестнице и вернулись в гостиную, где Лейла всё ещё лежала без сознания, дыша едва заметно, с безвольно раскинувшимися конечностями.

— О-о, — пробормотал Бальтазар, присев рядом с ней. — Она похожа на ангела.

— А по-моему, она похожа на мою следующую несчастную жертву, — сладко произнесла я, хватая её за лодыжки, пока он поднимал её за туловище.

Она оказалась гораздо легче Малика — почти невесомой, словно уже одной ногой стояла в могиле. Нести её было совсем нетрудно.

Камеры едва заметно мерцали защитными чарами, придавая камню потусторонний отблеск. Они располагались по обе стороны длинного узкого коридора. С потолка свисала паутина, покачиваясь на холодном сквозняке, пропитанном вонью плесени, мокрого камня и гнили. В дальнем конце горел одинокий фонарь, его угасающее пламя давало ровно столько света, чтобы различить крыс, шмыгающих вдоль стен.

Мы бросили Лейлу в камеру напротив Малика и встали плечом к плечу, вглядываясь в полумрак.

Два врага, безмолвно закованных в цепи, словно подарки, перевязанные железом.

Я переплела пальцы с пальцами Бальтазара.

— Это, — прошептала я, задыхаясь от предвкушения, — будет так весело.

Его взгляд медленно скользнул по мне, веки отяжелели, глаза потемнели от желания.

— Я мог бы трахнуть тебя прямо здесь. Разве это не было бы восхитительно? — пробормотал он. — Чтобы, едва очнувшись, она застала нас за этим развратом?

Его пальцы пробежали по моему горлу, словно паук, плетущий паутину. Я вздрогнула.

— Лучше не придумаешь, — ухмыльнулась я, но тут краем глаза заметила какое-то движение.

В тени сидела серая крыса и смотрела на меня. Её красные глаза мерцали словно угли, не мигая. В груди скрутилось отвращение.

— Но я предпочла бы место почище, — фыркнула я. — У меня всё-таки есть стандарты.

Бальтазар рассмеялся и шутливо поклонился, одной рукой указывая на коридор. — В таком случае, любимая, прошу, веди.

— Благодарю, дорогой, — непринуждённо ответила я. Поворачиваясь, чтобы уйти, я напоследок бросила на Лейлу презрительную ухмылку.

— До скорого.

Первым делом я привязала Лейлу к толстому деревянному столбу

Но этого было недостаточно.

Её страдания не приносили мне того удовлетворения, на которое я рассчитывала. Мне была нужна не только её боль — я хотела пожрать её душу, распутать её разум нить за нитью.

Поэтому я сменила тактику.

Я нашёптывала ей на ухо ложь — что Малик бросил её, что никто за ней не придёт и что охрана снаружи никогда не позволит ей выйти на свободу, хотя никакой охраны у нас не было. Ей об этом знать не требовалось. Я подбрасывала ей жалкие крохи надежды, говорила, что, если она будет хорошей и послушной, её, возможно, отпустят… только для того, чтобы мгновение спустя с ледяной жестокостью отнять эту надежду.

Я чувствовала, как её решимость начинает слабеть. Непокорность слегка пошатнулась, но она по-прежнему отказывалась умолять. Не просила пощады. Не дала мне ничего — ни единого секрета о кинжалах. И от этого раздражала ещё сильнее.

После нескольких дней бесплодных пыток мы с Бальтазаром оказались в гостиной, оба измученные до предела каждый своим пленником.

— Как Малик? — спросила я, развалившись на бархатном диване и покачивая вино в бокале.

— Бесполезная трата времени, — прорычал Бальтазар, раздражённо отмахнувшись с горькой усмешкой. — Он не ломается. Но я ещё не закончил. У меня есть связи — люди, которые готовят снадобья, способные ослабить волю, заставить душу молить о смерти, лишь бы спастись от безумия. Я подумывал обратиться к ним.

Я выпрямилась, заинтересовавшись.

— Или, — произнесла я, — мы пойдём другим путём. Когда-то я знала одного мужчину — Рауля Косту. Итальянского аптекаря из далёкого прошлого. Его семья поколениями совершенствовала искусство создания ядов. Не просто тех, что убивают, — они создают вещества, способные расплавить разум, обнажить воспоминания, истерзать душу. Если я отправлюсь во времени в эпоху Рауля, то смогу вернуться с чем-нибудь… изысканным.

Лицо Бальтазара побагровело от ярости.

— Нет! — взревел он, и его голос раскатом грома прокатился по каменной комнате, отразился от стен и поглотил тишину. — Я знаю Косту. Он грёбаный Охотник за временем. Я запрещаю. Ты никуда не пойдёшь.

Он медленно и угрожающе двинулся ко мне — его громадная фигура отбрасывала на меня длинную тень, словно разгневанный бог готовился нанести удар.

— Все вокруг только и делают, что шепчутся об этих Охотниках за временем, — огрызнулась я, топнув ногой. — Кто они, блядь, такие и почему все до усрачки их боятся?

— Они представляют для тебя угрозу, Алина, — сказал он. — Они убьют тебя, как только узнают, кто ты. Ты Рождённая временем. В их глазах этого достаточно, чтобы сделать тебя мишенью.

Я не мигая уставилась на него.

— Но почемутыих боишься, Бальтазар?

Его глаза сузились до щёлок.

— Просто, блядь, дай мне самому разобраться с моими людьми, — прорычал он. — С Маликом я разберусь по-своему.

Сердце бешено колотилось в груди, напряжение между нами стало густым и удушающим. Кожа покрылась испариной, но я отказывалась отступать. Вместо этого я плавно приблизилась к нему, покачивая бёдрами и скрывая раздражение за соблазнительностью.

— Бальтазар, дорогой мой… — промурлыкала я медовым голосом, скользя ладонями по его груди и любовно обводя пальцами рельеф мышц. Руки опустились ниже, дразня край пояса его брюк, задерживаясь там, где уже чувствовались жар и желание.

Он зарычал, оттолкнул мои руки и развернулся, собираясь уйти.

— Послушай, — огрызнулась я, схватив его за руку. — Твои пытки не работают. Малик не ломается. Яд, которым ты его травишь, слишком слабый. А яд Косты — смертельный, не оставляет следов, разрушает изнутри. Это единственное, что может сработать.

Бальтазар обернулся с диким оскалом.

— Дажене смейпытаться меня превзойти, — прошипел он, и в его глазах полыхало предостережение. — Я сам с этим разберусь. А ты просто продолжай пытать Лейлу.

Его глаза пылали яростью, когда он оттолкнул меня в сторону и стремительно направился в подземелье.

Через несколько мгновений он, тяжело топая, вернулся наверх, его лицо превратилось в маску едва сдерживаемой ярости.

— Малик не ослабел. Ни капли, — прошипел Бальтазар. — Он слишком силён.

— Потому что твой яд — жалкое дерьмо, — огрызнулась я. — Он и близко недостаточно сильный.

Мы сорвались на крик, швыряя друг в друга накопившиеся претензии словно оружие. Воздух между нами трещал от ярости.

— Тогдасамотправляйся к Раулю! — закричала я. —Самдобудь яд!

Лицо Бальтазара побагровело. Он взревел так оглушительно, что рёв громом прокатился по подземелью, словно собираясь расколоть каменные стены.

— Нет! — проревел он, с такой силой ударив кулаком в стену, что по камню поползли трещины. — Ты останешься здесь. Я найду яд в другом месте.

Несколько дней мы подвергали Малика и Лейлу самым страшным мучениям, какие только мог породить наш разум, но они всё равно держались. Что бы мы ни делали — как бы ни изощрялись с их болью, — они не ломались. Казалось, их связывала безмолвная клятва, невысказанная и нерушимая, даже когда они сидели запертыми в разных камерах, не имея возможности ни видеть, ни слышать друг друга.

Кипевшая во мне ярость стала невыносимой. Мне нужны были клинки. Я должна была заполучить их. Одна лишь мысль о том, что Лейла выживет, что Малик продолжит бросать нам вызов, пробуждала в моей крови нечто чудовищное.

Бальтазар прошёл мимо меня, крепко сжимая рукоять клинка.

— Я отправляюсь за кинжалами Солнца и Луны, — произнёс он холодным, не терпящим возражений голосом.

Я стиснула кулаки.

— Тогда я иду с тобой!

Мой голос эхом разнёсся по каменной комнате, резко бросая вызов его приказу. Но Бальтазар даже не дрогнул.

— Ты останешься здесь, — произнёс он со сталью во взгляде. — Присмотри за пленниками.

И вот так просто он запер меня в моей комнате.

В ночь полнолуния.

Одну.

В ярости.

Я кричала, пока не сорвала голос.

Я была вне себя от бешенства.

Спустя несколько часов мне наконец удалось вскрыть замок на двери спальни. Я вылетела в коридор, кожа пылала от ярости, сердце бешено колотилось в предвкушении мести. От одной мысли о том, что будет дальше, дыхание участилось — каждый крик, который я вырву из глотки Лейлы, будет звучать словно гимн. Каждый следующий удар окажется страшнее предыдущего.

Мой смех отскакивал от каменных стен, когда я со скрипом распахнула тяжёлую дверь её камеры. Она лежала там, грязная

Я оскалилась.

— Он тебя слышит, знаешь ли. Малик слышит каждый твой крик — и всё равно не приходит. Теперь ты наконец понимаешь почему?

— Онлюбитменя, — всхлипнула Лейла. — Малик любит меня всем сердцем!

— Что ж, полагаю, от этого всё становитсяещётрагичнее.

Время тянулось словно капающий яд. Бальтазар не возвращался. И с каждым часом его отсутствие давило всё сильнее. Я становилась всё жестче. Терзала душу Лейлы. Но эта сука отказывалась ломаться.

И тогда я решилась.

Как только полная луна залила поместье серебром, я исчезла — сквозь время, сквозь ярость, сквозь ночь.

Я вернусь именно с тем, что нам нужно.

Когда Бальтазар вернётся, его будут ждать ответы.

И два трупа.

Хмель от собственной силы был опьяняющим.

Я взбежала по ступеням поместья Рауля Косты и постучала костяшками пальцев в дверь. Та со скрипом распахнулась.

Глаза Рауля расширились, когда он увидел меня.

— Алина!

Не успела я возразить, как он заключил меня в объятия. Время лишь сделало его ещё более опасно красивым — точёное лицо обрамлял золотистый свет, сильное тело казалось таким знакомым.

— Где ты была? — потребовал он ответа, прищурившись. — Ты исчезла после того, как твою семью вырезали.

Я опустила взгляд, придав голосу ровно столько кротости, сколько требовалось.

— Мне пришлось исчезнуть. Чтобы выжить. Я горевала… пряталась. Но теперь ты мне нужен.

Его пальцы крепче сжали мои руки, словно он хотел защитить меня.

— Ты знаешь, что я сделаю для тебя всё. — Он обхватил моё лицо ладонями, пристально вглядываясь мне в глаза. — Скажи, что тебе нужно.

Сердце грохотало в груди.

— Я в опасности, Рауль. Настоящей опасности. Бальтазар и Малик — они собираются меня убить. Мне нужен твой самый сильный яд. Я должна уничтожить их прежде, чем они уничтожат меня.

При упоминании имени Бальтазара Рауль мгновенно переменился. Его лицо застыло. Кровь отхлынула от щёк.

— Значит, это правда, — прошептал он, отступая назад. — Ты была с ним заодно. Я слышал слухи… что вы с лордом Бальтазаром любовники. И теперь ты приползла ко мне за помощью?

Он отвернулся от меня, его голос был холоден как сталь.

— Боюсь, я ничем не могу тебе помочь.

Меня охватила паника. Я бросилась вперёд и в отчаянии схватила его за руку.

— Рауль, пожалуйста! — воскликнула я, заставив глаза наполниться слезами. — Ты единственный, кто может мне помочь. Я умоляю тебя!

Он с отвращением посмотрел на мою руку, лежавшую на его предплечье, словно я заразила его какой-то болезнью.

— Отпусти меня, ведьма. Если в этом замешан Бальтазар, тебе нужен не аптекарь. Тебе нужен священник.

— Тогда кто? — прошептала я, задыхаясь. — Кто может мне помочь?

Он впился в меня подозрительным взглядом.

— Возможно, священник. Кто-нибудь, кто сможет тебя очистить. Потому что, Алина, ты заключила сделку с самим Дьяволом.

Отчаяние вспыхнуло во мне словно лесной пожар. Я опустилась на колени и дрожащими руками вцепилась в голенища сапог Рауля.

— Ты не понимаешь, — выдохнула я. — Жизнь с Бальтазаром — это мучение. Я притворяюсь, что люблю его, только чтобы выжить. Он чудовище, Рауль. Он душит меня. А теперь ещё и Малик — ещё одно порождение тьмы — хочет завладеть мной. Я больше не могу. Мне нужна свобода. Пожалуйста… пожалуйста, сжалься надо мной.

На мгновение Рауль застыл. Затем в его глазах промелькнуло что-то — нечто куда более тёмное, чем жалость или сострадание.

— Алина, — прорычал он, с такой силой схватив меня за руку, что я вскрикнула от боли. — Прекрати это безумие. — Он рывком поднял меня на ноги, и я пошатнулась, едва удержав равновесие.

Не успела я возразить, как он заключил меня в удушающие объятия, его горячее дыхание коснулось моего уха.

— Ну-ну, — проворковал он с пугающей нежностью. — Прости, что сомневался в тебе. Теперь я вижу — ты живёшь в аду.

Он отстранился и улыбнулся, в его глазах блеснул холодный расчёт.

— Ты пришла к нужному человеку. Я состою в тайном ордене — Охотниках за временем. Мы существуем для того, чтобы уничтожать тьму. Убивать Рождённых временем. И у меня есть именно то, что тебе нужно, чтобы ослабить их обоих.

Облегчение внутри меня столкнулось с тревогой. Его щедрость казалась слишком удобной. Слишком простой.

— Ты… ты правда поможешь? — прошептала я, всматриваясь в его лицо.

— О да, — произнёс он, сверкнув зубами. — Но за это придётся заплатить.

— Всё, что захочешь, — поспешно ответила я, слова сорвались с губ словно спасательный круг. — Только назови цену.

Рауль мрачно усмехнулся.

— Осторожнее с обещаниями. Я намерен получить своё.

Я замешкалась. Угроза Бальтазара грохотала в ушах словно военный барабан:«Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, я тебя убью».

Но потом я вспомнила блеск в глазах Бальтазара, когда он запер меня в той богом забытой комнате и отправился один чёрт знает куда.

Попробуй, милорд,подумала я.Попробуй меня убить.

— Если тебе нужен секс, — прошептала я, делая шаг ближе, — я тебя удовлетворю.

Глаза Рауля потемнели — не от желания, а от чего-то более холодного, острого.

— Не льсти себе, — презрительно произнёс он. — У меня есть жена. Шестнадцатилетний сын. Каким уважаемым человеком я буду, если предам их ради шлюхи из теней?

Я замерла, а затем начала медленно обходить его по кругу, ступая по-кошачьи. Опасно.

— Ты, мой сладкий, — промурлыкала я, — никогда даже близко не был уважаемым человеком. Во всяком случае, насколько я помню.

Я провела рукой по передней части его брюк, с удовольствием обнаружив там твёрдый жар.

— Или это всего лишь раскалённое железо, — прошептала я, — которое кузнец оставил тебе на хранение?

Он схватил меня за запястье, останавливая мою руку, — но не раньше, чем из его груди вырвался низкий хриплый смех.

— Какое порочное заклятие ты плетёшь, моя ядовитая змея.

— Позволь мне продолжить, — пробормотала я, — и ты забудешь, что вообще когда-либо во мне сомневался.

Украдкой оглянувшись через плечо, Рауль потащил меня в амбар.

Стоило моей спине коснуться сена, как нахлынул поток непрошеных воспоминаний — тех, что я похоронила глубоко внутри. Но я тут же оборвала их и дала Раулю то, чего он хотел. Дала больше, чем он заслуживал. Потому что дело было не в удовольствии, а во власти. В цели. В выживании.

Когда всё закончилось, Рауль отстранился и с механической точностью привёл одежду в порядок.

— Ты останешься здесь, — прошипел он, избегая моего взгляда. — Я уйду первым. Не позволю сплетникам нарушить мой покой. Через тридцать минут приходи к задней двери.

— Но… — начала я, уже ощущая на языке горький привкус

Он заставил меня замолчать поцелуем — глубоким, собственническим, окончательным, — а затем, не сказав больше ни слова, исчез за дверями амбара.

Я ещё некоторое время оставалась там, вытаскивая сено из волос и проклиная все решения, которые снова привели меня к Раулю Косте.

Почти час спустя я неспешно подошла к парадной двери и ударила железным кольцом, зажатым в пасти льва. По дому прокатился низкий, гулкий стук.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Рауль с застывшим, словно высеченным из камня лицом.

— Я сказал через тридцать минут, — прошипел он. — И череззаднююдверь.

— У меня нет часов, — сладко произнесла я, хлопая ресницами. — А после того, что было раньше, я пребывала в таком дурмане… что не совсем запомнила твои указания.

Я приторно улыбнулась. Пусть кривится сколько угодно — он трахал меня точно так же, как когда-то. Дико. Ненасытно.

— Алина, я… — начал он, но из глубины дома донёсся женский голос.

— Рауль? Ты не мог бы подойти сюда на минутку?

Он весь напрягся.

— Сейчас подойду,дорогая,— крикнул он через плечо. Затем с силой вытолкнул меня наружу и захлопнул за нами дверь. Его пальцы стиснули мою руку.

— Перестань меня хватать! — огрызнулась я, вырывая руку.

— Из-за тебя меня убьют, — прошипел он.

— Надо было думать об этом раньше,преждечем засовывать в меня свой член в нескольких метрах от своего уютного семейного гнёздышка, — процедила я, оскалившись.

Он тихо зарычал и рывком распахнул дверь одной из хозяйственных построек. Внутри тянулись ряды полок, заставленных аккуратно подписанными банками, и стекло тускло поблёскивало словно драгоценные камни.

—Ничегоне трогай, — рявкнул он, проходя мимо меня. — Большая часть этого убьёт тебя, даже если ты просто вздохнёшь рядом.

Я отдёрнула руку за мгновение до того, как она коснулась одной из банок.

Рауль подошёл к полке, взял тёмную бутылку и протёр её этикетку хлопковой тряпицей.

— Да, — пробормотал он. Его лицо помрачнело. — Вот эта.

Он протянул мне бутылку, но не выпустил её из рук.

— Откроешь её — и первой умрёшь сама. Держи запечатанной до тех пор, пока не будешь готова использовать.

Я нахмурилась.

— И как мне её использовать, не умерев?

Он несколько мгновений изучал меня.

— Ты собираешься поместить её внутрь камеры?

Я кивнула.

— Там есть щель или какое-нибудь отверстие, через которое её можно просунуть?

Я снова кивнула.

— Тогда надень перчатки. Просунь её внутрь. Не вдыхай. Не допускай попадания на кожу. Как только она окажется внутри, полностью запечатай камеру — и оставь перчатки там же. Пары сделают всё остальное. Быстро. Безболезненно. Окончательно.

По позвоночнику пробежала восхитительная дрожь.

Бальтазар будет в восторге. Стоит ему лишь убедиться, насколько действенен этот яд, и вся его ярость рассеется словно туман под лучами восходящего солнца.

Рауль передал мне бутылку, теперь тщательно завёрнутую в ткань. Его взгляд пылал — голодный и бесстыдный.

— Ещё разок трахнемся перед твоим уходом? — спросил он низким, порочным голосом.

Между бёдер запульсировал жар. Я осторожно поставила бутылку обратно на полку, стараясь не потревожить смертоносное содержимое.

— Только не здесь. В окружении ядов?

Он ухмыльнулся.

— У меня сзади есть кабинет. Там я храню свои рисунки.

Он провёл меня мимо рядов смертоносных смесей в полутёмную комнату. Без предисловий. Без притворства. Он с жестокой грацией вошёл в меня у стены, одной рукой зажав мне рот, чтобы заглушить крики. Всё было грубо, быстро, грязно и закончилось слишком скоро.

Кончив, он с невозмутимым видом убрал член обратно в брюки, а затем подошёл к столу, на котором были аккуратно разложены рисунки.

— Дорогу обратно найдёшь сама, — произнёс он, даже не взглянув на меня, и взял один из рисунков. — Не трогай ничего, кроме бутылки, которую я тебе дал. Последствия тебе не понравятся.

Я презрительно усмехнулась.

— Где я могу остановиться, пока не буду готова вернуться к Бальтазару?

Я говорила беззаботно, ничем не выдавая ни своей способности путешествовать во времени, ни того, где на самом деле моё место.

Губы Рауля растянулись в понимающей ухмылке.

— Значит ли это, что мне, возможно, ещё раз удастся отведать сладкого?

— Посмотрим, — ответила я, ненавидя себя за то, как легко рядом с ним рушилась моя решимость.

Рауль низко, довольно рассмеялся.

— Сразу за городом есть постоялый двор. Им управляет старуха, которая не суёт нос в чужие дела. Скажи, что тебя прислал я, — она возьмёт по справедливой цене. — Он помолчал и подмигнул. — И оставь дверь незапертой. Никогда не знаешь, кто может заглянуть в гости.

Мой взгляд опустился к его члену, который всё ещё шевелился под бриджами. Я покойница — вот кто я, раз вообще допускаю мысль снова с ним связаться. Но чем ещё мне было заниматься до следующего полнолуния? Я не могла рисковать и показываться в городе. Люди слишком многое помнили. Слишком мало говорили. И слишком плохо притворялись.

Так я и просидела взаперти в этой скромной комнатке почти месяц. Обстановка была простой, но уютной — односпальная кровать с толстым стёганым одеялом, небольшой письменный стол и несколько деревянных стульев вокруг низкого столика. На стене висела большая картина с изображением гор, а по ночам в маленьком очаге мерцал тёплый огонь. Это была сказочная тюрьма, тихая и оторванная от всего мира, — временный сон.

Каждое утро старуха оставляла у моей двери поднос с едой. Каждую ночь я ждала. И когда приходил Рауль, мы трахались словно дикие звери — грубо, задыхаясь, ненасытно. Потом он исчезал до рассвета, а я чувствовала себя желанной, присвоенной.

Но его визиты прекратились. Проходили дни. Потом миновала неделя. Я всё более исступлённо мерила комнату шагами, а когда наконец взошла полная луна, сбежала, не заплатив старухе. Пусть требует свои деньги с Рауля — у него их достаточно. И после его внезапного исчезновения я хотя бы не вернусь домой, пропахнув семенем другого мужчины.

Не то чтобы это имело какое-то значение.

Когда я появилась в залитом лунным светом дворе поместья Бальтазара, сердце грохотало у меня в горле словно конские копыта. Прижав к груди бутылку с ядом, я подошла к двери и осторожно её открыла.

Я не успела даже вдохнуть, как из глубины дома донёсся оглушительный рёв.

— Где ты была, сука? — Голос Бальтазара хлестнул словно плеть.

ГЛАВА 19

АЛИНА

Страх скользнул по венам словно хладнокровная змея, пока я неподвижно стояла в холле. С портретов на меня сурово взирали давно умершие аристократы, их написанные маслом глаза были полны осуждения,

Шаги Бальтазара загрохотали по коридору, его лицо исказила ярость.

— Разве я не велел тебе оставаться на месте и следить за пленниками? — проревел он голосом, острым настолько, что им можно было содрать кожу.

Я заставила себя выпрямиться и крикнула в ответ:

— Следила! Но мне надоело изображать твою сторожевую собаку. Поэтому я отправилась к Раулю и достала кое-что, что поможет нам покончить с этим! Мы зря тратим время, пытая их. Они никогда не сломаются. Нам нужно ихубить.Ты должен меня благодарить!

Я подняла бутылку, молясь, чтобы она не разбилась и не протекла. Её смертоносное содержимое словно источало угрозу.

Но Бальтазар не успокоился. Онпреобразился.

С яростным воем его тело начало искажаться прямо у меня на глазах — раздуваться, бурлить, гнить. Под бледной обвисшей плотью извивались личинки, а воздух вокруг него становился густым от вони разложения. Глаза вспыхнули адским красным, когда он взревел, и картины на стенах задребезжали на гвоздях, а затем рухнули на пол, словно был вынесен приговор.

— Я мог сделать это сам! — прогремел он так, что содрогнулось всё поместье.

— Разумеется, мог, — огрызнулась я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Но посмотри на это. — Я выставила бутылку вперёд. — Этот яд может убить нас всех, если мы не будем осторожны.

Не дожидаясь разрешения, я проскользнула мимо его гниющей фигуры, подавляя подкатывающий к горлу рвотный позыв. Добравшись до своего пальто, безжизненно висевшего на вешалке, я сунула руку в карман и достала пару безупречно чистых оперных перчаток.

Натягивая их, я осмелилась снова взглянуть на него.

— Хотя бы позволь мне показать тебе, на что он способен, — настойчиво произнесла я. — Апотомможешь меня убить.

С этими словами я поспешила мимо него, стараясь, чтобы ни единая ниточка ткани не коснулась его кишащей личинками кожи.

Из уродливой пасти Бальтазара вырвался леденящий кровь вопль, эхом прокатившийся по коридору словно боевой клич демона. Железные настенные светильники задребезжали, а по моему позвоночнику пронзительно пробежал страх. Охваченная безрассудным ужасом, я рванула вперёд и в своём лихорадочном спуске едва не покатилась кубарем по ступеням в подземелье.

Когда я добралась до камер, воздух сгустился от плесени и ужаса. Дыхание перехватило, стоило мне заглянуть в узкое смотровое окошко. Малик лежал, раскинувшись на каменном полу, неподвижный, застывший, с выражением безмолвного, абсолютного ужаса на лице. Его глаза смотрели в пустоту.

Он мёртв?

Я замешкалась. Пальцы крепче стиснули бутылку с ядом.

Нет. Если он уже без сознания, никакого удовольствия не будет. Может быть, если притащить сюда Лейлу — заставить её оказаться прямо у него перед глазами, — это вернёт его в этот кошмар.

Осторожно поставив бутылку на пол, я резко развернулась и протиснулась мимо смердящего Бальтазара. Я не остановилась, пока не добралась до камеры Лейлы. С лязгом отперев железную дверь, я схватила её за лодыжки и потащила обмякшее, искалеченное тело по холодному камню. Звук её кожи, скребущей по полу, был музыкой для моих ушей.

Я надеялась, что их жалкая любовь заставит их очнуться хотя бы настолько, чтобы они успели вкусить свои последние мгновения.

— Какогочертаты делаешь? — проревел сзади Бальтазар, его единственный глаз гротескно выпучился и едва не вываливался из глазницы.

— Убиваю двух зайцев одним выстрелом, — огрызнулась я, не сумев скрыть отвращения при виде его свисающего и подёргивающегося глазного яблока.

Он оскалился.

— Не тебе одной веселиться. Я должен сам заставить её страдать.

Кряхтя, я выпустила ноги Лейлы. Они с тошнотворным глухим стуком упали на пол. Я посмотрела на её избитое, покрытое синяками тело, настолько изуродованное моими руками, что её почти невозможно было узнать. На мгновение внутри меня что-то шевельнулось — но я тут же это раздавила. Здесь не было места мягкости.

Я впилась взглядом в Бальтазара.

— Ладно. Развлекайся. — Я картинно махнула рукой. — Но сначала приведи себя в порядок. Ты похож на гниющую тушу. Нам нужно, чтобы они боялись, а не впали в кататонию.

Он похотливо ухмыльнулся и приблизился ко мне.

— А я думал, тебя возбуждает мой истинный облик.

Он наклонился ближе, обнажая губы и готовясь поцеловать меня своей чудовищной пастью.

Внутренне я отшатнулась, по коже поползли мурашки от воспоминания о руках Рауля, призрачные прикосновения которых всё ещё ощущались на моём теле. Я не могла этого вынести — не сейчас, не когда запах другого мужчины всё ещё держался на моей коже.

— Позже, любимый, — промурлыкала я, поглаживая окровавленную мышцу, натянутую на его ободранной щеке, и притворяясь, будто наслаждаюсь прикосновением. — Я изнываю от желания оказаться с тобой в постели, но сначала нам нужно избавиться от двух вредителей.

Его гротескный облик замерцал и начал исчезать, скользкая гниющая плоть втянулась внутрь, пока передо мной вновь не предстал тот Бальтазар, которого я могла терпеть, — красивый, невозмутимый, собранный.

Он прижался губами к моим в поцелуе, полном ярости и лжи, — зубы, жар и ничего больше. Я ответила с такой же яростью, а затем отстранилась.

— Давай покончим с этим, — решительно произнесла я.

Я опустила взгляд на скорчившуюся у моих ног Лейлу.

— Мы по-прежнему ничего не знаем о кинжалах, — пробормотал Бальтазар, потирая вновь покрытую щетиной челюсть.

— На этом этапе я уже сомневаюсь, что они вообще что-нибудь знали, — пожала я плечами. — Мы сами найдём кинжалы. Свою роль эти двое уже сыграли.

Взгляд Бальтазара стал убийственным, когда он посмотрел на Лейлу. А затем без всякого предупреждения прорычал.

— Открой дверь Малика.

Я подчинилась и отошла в сторону, позволяя ему втащить безвольное тело Лейлы через порог. Как только они оказались внутри, я захлопнула за ними дверь, и тяжёлый щелчок замка эхом прокатился по коридору.

Внутри Малик пошевелился. Его бровь дёрнулась. Ресницы дрогнули и разомкнулись, он растерянно моргнул, а затем его взгляд упал на неё.

Лейла.

Его избитое тело содрогнулось, когда он заставил себя приподняться. Он потянулся к ней словно человек, умирающий от жажды.

Я наблюдала за ними через маленькое застеклённое окошко, затаив дыхание и сложив руки под подбородком словно ребёнок перед началом спектакля.

Они очнулись.

Пусть представление начнётся.

Их окровавленные тела сплелись, синяки прижались к синякам, губы встретились в поцелуе, от которого меня едва не стошнило.

— Я знал, что ты проявишь милосердие, Бальтазар, — пробормотал Малик охрипшим от мучений голосом, его глаза сияли любовью. — Я знал, что ты позволишь нам жить. Теперь мы сможем вместе отправиться на поиски кинжалов… Ты уже достаточно повеселился.

Бальтазар издал гортанный рёв, разорвавший воздух. Его тело забилось в судорогах, словно им

Я вскинула руки ко рту.

О боже. Он снова превращался.

— Ты думаешь, это милосердие? — проревел он голосом, в котором чудовищно смешались человеческие и звериные звуки. Его тело корёжило прямо в процессе превращения — куски кожи отслаивались, кости неестественно выпирали из-под плоти. Он рванулся вперёд и сверхъестественной силой разорвал их объятия.

Лейла пронзительно закричала и поползла к Малику. Малик забился, пытаясь дотянуться до неё, — но они были слабыми, сломленными существами, лишь оболочками тех, кем когда-то являлись.

И всё же они любили друг друга.

Именно это бесило Бальтазара сильнее всего.

Он навис над Лейлой, на его чудовищном лице застыла холодная решимость.

— Я достаточно наслушался её воплей. Всё закончится сейчас.

Одной чудовищной рукой он схватил её за горло. Она судорожно вдохнула, глаза выпучились, окровавленные пальцы заскребли по его запястью.

С тошнотворным хрустом он сломал ей шею словно ветку.

Её тело безвольно рухнуло.

Крик Малика разорвал тишину подземелья — чистое горе и бессильная ярость, когда на его глазах умерла любимая женщина, а он ничего — ничего — не мог сделать.

Смех Бальтазара отразился от каменных стен, когда он, пошатываясь, вышел из камеры и тяжело дышал словно зверь, насытившийся кровавой бойней. Добравшись до меня, он выпрямился, его лицо было диким и блестело от пота.

— Покажи всё, на что способна, любимая, — прошипел он, в его глазах блеснул вызов.

Я заставила себя отвести взгляд от ошмётков плоти, прилипших к его коже, и опустилась на колени, дрожа пальцами. Бутылка с ядом. Сейчас или никогда.

С колотящимся сердцем я просунула бутылку через отверстие для подачи еды в камеру.

Но когда я стала вытаскивать руки в перчатках обратно, одна зацепилась за край — и бутылка выскользнула.

Она разбилась.

Осколки разлетелись по каменному полу словно хрустальный дождь.

— Нет! — завизжала я, резко отдёргивая руки как раз в тот момент, когда вверх с шипением поднялся ядовитый пар, словно демон выдыхал свой последний вздох. Заслонка отверстия с тихим щелчком захлопнулась, наглухо запечатывая камеру, — но не ужас, скрутившийся у меня в животе.

Наступила тишина.

Тяжёлая. Абсолютная. Окончательная.

И я уже не могла понять, отчего так колотится сердце — от страха… или от мрачного, извращённого триумфа.

Не постигнет ли нас с Бальтазаром та же участь? Не сгниём ли мы, как те, кого запечатали в этой камере?

Я попятилась и со всей силы врезалась в него.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

Его кожа, всё ещё наполовину превратившаяся в гниющую плоть и сухожилия, отслаивалась по краям. Из открытых язв извивались личинки словно черви из могильной земли, они осыпались на меня и поползли по шее, челюсти и щекам. Мой крик разорвал коридор, пока я в отчаянии царапала кожу, пытаясь избавиться от их омерзительных прикосновений.

Из камеры донеслись надрывные, хриплые крики Малика. Ядовитый пар крался словно призрак, стелясь по каменному помещению. Малик забился в жестоких судорогах, прижимая к себе Лейлу и раскачивая её безвольное тело в объятиях. Рыдания застревали у него в горле, заглушаемые ядом. На шее вздулись вены, пока последние крупицы жизни цеплялись за умирающее тело. Он выкрикивал её имя, молотил кулаками по полу, кашляя кровью, захлёбываясь яростью и горем.

Но я отвернулась.

Я больше не могла смотреть.

Не из-за ужаса, а потому, что ко мне вернулось желание.

Я снова жаждала тела Бальтазара — его гротескного облика, наполовину человека, наполовину чудовища. В его разложении было что-то такое, отчего я лишь сильнее пылала.

Я резко повернулась к нему, тяжело дыша.

— Видишь? — произнесла я, и мой голос сочился гордостью. — Я правильно сделала, что отправилась к Раулю. Ты должен меня благодарить. Мы совершили величайшее преступление. Теперь мы с тобой связаны — любовью, кровью и смертью.

Я вцепилась в его наполовину изодранный жилет, пальцы заскользили по разорванным мышцам и тёплой плоти, всё ещё остававшейся человеческой. Под моими прикосновениями натягивались окровавленные сухожилия.

Гниющий рот Бальтазара растянулся в ухмылке — вместе с ней половина губы отслоилась и сползла.

— Скажи мне, любимая, — прохрипел он влажным, надломленным голосом, — как ты убедила Косту отдать тебе яд? Этот человек требует плату за каждую изготовленную им каплю. И ни один Охотник за временем не отдаст яд бесплатно.

От воспоминания меня обдало жаром.

Цена,которую я заплатила.

Мои бёдра инстинктивно сжались, но сказать правду я не осмелилась. Не когда Бальтазар был таким. Не когда одного взгляда его кишащих личинками глаз было достаточно, чтобы разжечь его ярость.

Я заставила себя не замечать гниль — скользкие участки содранной плоти и смрад смерти, пропитавший его чудовищное тело. Левое плечо почти не пострадало, оставаясь гладким и мускулистым, как у того мужчины, которого я когда-то так жаждала. Я протянула к нему руку и провела пальцами по твёрдым мышцам, словно пыталась вспомнить, каково это — прикасаться к кому-то целому.

— Я сказала ему, что за мной охотится один злодей, — прошептала я хрипловатым голосом. — И что мы боимся за мою жизнь. Что ты мой защитник.

Единственный уцелевший глаз Бальтазара сузился. А может, просто дёрнулся — другое веко гротескно обвисло, свисая словно кусок рыхлой плоти над глазницей, из уголка которой сочилась жидкость. В тишине между нами слышалось, как личинки копошатся внутри его черепа.

— И ты сказала ему, кто этот плохой человек? — Его голос превратился в хрип, пропитанный подозрением.

Я покачала головой, и ложь легко сорвалась с языка.

— Нет. Он не спрашивал. Просто… очень хотел помочь.

Моя рука дрожала, пока я снимала с него остатки окровавленного жилета, ткань которого прилипла к промокшей рубашке. Под ней блестели от крови мышцы — где-то его собственной, где-то чужой.

— С чего бы ему так беспокоиться о твоей безопасности? — Его голос стал резче, а участок гнилой кожи на лбу приподнялся в притворном любопытстве. Из-под неё выползла извивающаяся личинка и с влажным шлепком упала на пол.

Я закрыла глаза, живот скрутило — но не от отвращения. Боже, помоги мне, я всё ещё чувствовала Рауля. Его руки, его рот, саму эту невыносимуюцелостностьего тела. Рядом с ним я чувствовала себя живой, желанной… испорченной.

Но затем я посмотрела через плечо Бальтазара на камеру.

Малик лежал, скорчившись на полу, кашлял кровью и прижимал к себе труп Лейлы. От этого зрелища мои губы растянулись в дьявольской улыбке.

Оно того стоило.Блядь, как же оно того стоило.

— Пойдём наверх, любимый, — произнесла я, вкладывая ладонь в холодную костлявую руку Бальтазара.

Я крепко зажмурилась.

Есть только Бальтазар. Он моя настоящая любовь.

Но образ Рауля снова ворвался в мои мысли — его рот между моих бёдер, то, как он прижал меня к стене и взял так, словно я принадлежала ему. Я судорожно вдохнула, когда меня вновь захлестнул жар.

Нет. Яиспользовалаего. ЯиспользовалаРауля.

А теперь я использую воспоминания о нём, чтобы трахаться с существом, которому принадлежу по-настоящему.

Я позволила фантазии поглотить меня.

Я целовала Бальтазара так, словно действительно этого хотела, — дико, ненасытно, словно он был единственным мужчиной, которого я когда-либо желала. Я обхватила ногами его талию и позволила призраку Рауля — его члену, его языку, его грёбаному дыханию — проникнуть в каждое грязное движение. В каждый стон. Каждый толчок выбивал воздух из моих лёгких.

А Бальтазар ничего не подозревал.

Он думал, что я кончаю из-занего.Из-занас.

И я кончила так сильно.

Сильнее, чем когда-либо осмелилась бы признать.

Поглощённая разложением. Движимая похотью. И погубленная и тем и другим.

Мы рухнули на меха перед огнём, наши конечности переплелись в гротескном танце. Я извивалась на мягкой груде шкур, пока Бальтазар вталкивал в меня свой чудовищный член, остатки его плоти скользили по моей словно бархат, пропитанный гнилью. Мне было всё равно. Только не тогда, когда воспоминания о хватке Рауля, его грязном рте, его голосе всё ещё гудели у меня в голове.

Я даже не знала, кого хочу сильнее.

Мужчину, который заставлял меня умолять в освещённом свечами постоялом дворе в Италии…

Или монстра, который сейчас хрипло стонал надо мной.

А потом, содрогаясь от разрядки, Бальтазар простонал мне на ухо:

— Алина… Я хочу от тебя ребёнка.

Эти слова обрушились на меня.

Я едва не перестала двигаться.

Ребёнка?

Из всех больных, бредовых вещей, которые могли сорваться с его губ, эта была худшей.

Я заставила себя рассмеяться — легко и насмешливо.

— Ох, любимый. Ты просто опьянел от крови и смерти. Нам не нужен орущий маленький паразит, чтобы сделать нас полноценными.

Но Бальтазар не смеялся.

Он до синяков стиснул мои бёдра и заставил меня замереть, впившись в мои глаза единственным уцелевшим глазом.

— Разве ты этого не хочешь? Ребёнка от меня? Только представь — когда мы найдём кинжалы, то будем жить как короли. Ты станешь матерью моего грёбаного наследия.

Меня едва не вырвало. Прямо ему на грудь. Прямо в его грёбаную глотку.

— Бальтазар… — начала я, поджав губы. — Я НИКОГДА не захочу детей.

— Ты передумаешь. — Он снова начал двигаться, на этот раз жёстче. — Я об этом позабочусь.

— Нет, — твёрдо произнесла я, впиваясь ногтями в его спину. — Не передумаю. Я не стану приводить ребёнка в этот проклятый мир. Больше никогда меня об этом не проси.

Всё его тело напряглось. Вены на шее вздулись, кожа потемнела.

— Ты всегда была эгоистичной сукой, Алина, — выплюнул он, обдавая меня горячим смрадным дыханием. — Ты права. Из тебя вышла бы худшая, блядь, мать на свете.

Его слова обрушились на меня словно арктический ветер, пронзив насквозь.

А затем, больше даже не взглянув на меня, он резко отстранился и в ярости ушёл, прервав всё прямо посреди секса. Он даже не кончил. После него остались лишь его ненависть и я — обнажённая и опустошённая.

Я лежала на холодном полу, не в силах пошевелиться. Конечности налились свинцом. Кожу покалывало от стыда. Меня лишили не только удовольствия, но и власти. И вот это жгло сильнее всего.

Бальтазар хотел наследника. Продолжение своего рода. Ребёнка, который будет носить его имя.

Но я… я хотела большего.

И в этой гулкой тишине что-то внутри меня раскололось. Дерзкая мысль обвилась вокруг позвоночника словно дым — я больше не хотела просто править рядом с Бальтазаром. Я хотела всего.

Всей власти. Всех кинжалов. Мира. Крови. Трона.

Но я никогда не получу этого, пока стою в его тени. Ни как женщина, ни как любовница. Ни как его королева. Нет, чтобы занять трон тьмы, мне придётся вырвать его из рук Бальтазара, переступив через его труп.

И я это сделаю.

Когда Бальтазар вернулся, его облик уже восстановился. Монстр исчез, но человек был ничуть не лучше. Он, пошатываясь, вошёл с бутылкой виски, жадно осушил её огромными глотками, а затем швырнул в камин, где она взорвалась с грохотом выстрела.

Он рухнул рядом со мной, пропахший алкоголем и застарелой яростью.

Я слегка пошевелилась, пытаясь ускользнуть, затаив дыхание.

Но тут его рука словно тиски сомкнулась на моей лодыжке.

— Ты куда это, блядь, собралась? — прорычал он, даже не потрудившись открыть глаза.

Я проглотила страх. Сладко улыбнулась.

— К ночному горшку, любимый, — прошептала я приторно и ядовито. — Не волнуйся… Я сейчас вернусь.

Его пальцы один раз собственнически сжались вокруг моей лодыжки — а затем, спустя целую вечность, он отпустил меня.

Я тихо выдохнула и прокралась прочь, босые ступни почти бесшумно скользили по каменному полу. Когда я проходила через парадную гостиную, воспоминание о том, как мы одурманили Малика и Лейлу, нахлынуло на меня словно призрак. Я вспомнила, где Бальтазар хранил свои зелья, — я видела, как он прятал их в кабинете. И тут меня словно молнией пронзила идея.

Я не стану убегать. Пока нет.

Я его одурманю.

Бесшумно выскользну из его хватки. Оставлю монстра спать, а сама отправлюсь на поиски кинжалов.

Если я останусь, мы никогда их не найдём. Мы будем бесконечно кружить в нашем безрассудном, одержимом танце секса и убийств. Мне было нужно больше. Я хотела всего.

Пульс участился. Кончики пальцев покалывало.

На цыпочках я прокралась в его кабинет.

Комната распахнулась передо мной словно тайна — стены насыщенного багряного цвета, дрожащий свет свечей на древних гобеленах, прогибающиеся под тяжестью запретных фолиантов полки. В дальнем конце словно трон возвышался его письменный стол, заваленный раскрытыми свитками, сломанными перьями и стеклянными пузырьками. Воздух был наполнен запахом чернил, пергамента и чего-то более тёмного.

На стоявшем рядом столике поблёскивал хрустальный графин, внутри которого кружилась красная жидкость, словно кровь, пойманная в водоворот. Над ним возвышался портрет — длинные уши, изогнутые рога, багровые глаза. Демон. Или, возможно, отражение истинной сущности Бальтазара. Он наблюдал за мной, молчаливо осуждая.

Я отвернулась и открыла дверцы шкафа под книжными полками.

Я вернулась в спальню. Бальтазар лежал, раскинувшись на мехах, обнажённый и ничего не подозревающий, а лунный свет серебрил его тело. Он не пошевелился, когда я опустилась на колени и откупорила пузырёк.

Осторожно я капнула несколько капель ему на губы.

Он нахмурился. Облизнул их.

А затем перевернулся на бок и вздохнул словно избалованный принц. Моё сердце замерло.

Этого достаточно?

Он снова пошевелился, раскинув руки.

— Принеси мне ещё одну шкуру, Алина, — пробормотал он, по-прежнему не открывая глаз.

Я подчинилась и укутала его мехом, как мать укутывает ребёнка. Его губы растянулись в мечтательной улыбке, и он довольно вздохнул.

Тогда я капнула ему на губы ещё несколько капель.

Но предательски дрожащие руки подвели меня.

Тонкая струйка жидкости плеснула прямо ему на язык.

Его глаза распахнулись.

Он закашлялся. Поперхнулся.

— Что ты… — зарычал он, но слова уже звучали невнятно, веки опускались. — Сука, — пробормотал он, прежде чем сон утянул его на дно словно тонущего человека.

Я застыла на месте, сердце бешено колотилось. Сколько Малик и Лейла были без сознания после своей дозы? Час? Тридцать минут? Страх затуманил память.

Некогда гадать.

Я бросилась наверх и торопливо собрала в небольшую сумку кое-какие вещи. Мне нужно было где-то спрятаться до следующего полнолуния — а затем исчезнуть во времени. Но где?

Поддавшись внезапному порыву, я развернулась и прокралась обратно вниз, не в силах удержаться от желания проверить Малика. Проходя мимо распростёртого тела Бальтазара, я замешкалась. Его рот был приоткрыт, а храп сотрясал стены словно подземные толчки.

Я наклонилась ближе, вкладывая яд в каждое слово.

— Прости, Бальтазар. Тебе никогда не достанутся кинжалы. С меня хватит твоей одержимости, твоей фальшивой любви и твоих жалких разговоров о детях. Я хочу власти. Настоящей власти. И теперь она у меня будет. Ты заставил меня принять свою порочность — а теперь я покажу тебе, что это значит.

С этими словами я развернулась и спустилась в подземелье.

Я открыла маленькое смотровое окошко в камеру Малика, надёжно защищённое толстым стеклом.

Он сидел, обмякнув у стены, и прижимал к себе безжизненное тело Лейлы. Они сплелись словно трагические изваяния, высеченные из крови и тьмы.

В животе болезненно кольнуло. Он действительно любил её.

Но я тут же отбросила эту мысль.

Скатертью дорога. Этому миру не нужна ещё одна трагическая история любви.

И тут его глаза резко распахнулись.

Я вздрогнула.

— Ты всё ещё жив, — потрясённо прошептала я. — Как такое возможно?

Малик слегка пошевелился, его движения были медленными и мучительными.

— Он тебя использует, — прохрипел он.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Бальтазар, — прохрипел Малик. — Он меня вырастил. Я его знаю. Лучше, чем ты когда-либо узнаешь.

Его слова полоснули меня — острые и жестокие.

Но я даже не дрогнула.

— Я знаю его во всех смыслах, — ответила я ледяным голосом. — Я знаю, как заставить его истекать кровью.

С окровавленных губ сорвался тихий, надломленный смешок.

— Продолжай себя в этом убеждать. Тебе нужно уйти от него. Найди кинжалы.

Мой пульс сбился.

— Ты знаешь, где они?

Его глаза закрылись.

— Малик! — прошипела я. — Малик, будь ты проклят!

Я уже собиралась захлопнуть окошко, когда сквозь щель просочился хриплый шёпот.

— Найди Джона Джеймса. В Америке. Семнадцатый век. — Пауза. Затем: — Он сможет тебе помочь.

Его голова поникла. Лейла выскользнула из его рук словно сломанная кукла. Грудь замерла. Последний вздох покинул его тело, и он вслед за ней ушёл в небытие.

Но я получила то, что мне было нужно.

Я взлетела по ступеням подземелья, задыхаясь, мои шаги грохотали словно военные барабаны. Добравшись до площадки, я замерла. Прислушалась.

Храп Бальтазара гулко раскатывался в тишине — глубокий, чудовищный, довольный.

Хорошо.

Я метнулась через холл, схватила сумку и выскользнула наружу, навстречу первым краскам рассвета. Горизонт истекал розовым и золотым, раскрашивая небо словно обещание. Мягкий ветер коснулся моих щёк, пока я кралась через двор к конюшням.

Дрожащими руками я набросила седло на любимого жеребца Бальтазара и затянула ремни. В сумке у моего бедра лежали кинжал, дневник и осколок моей души.

Я вскочила в седло.

Конь рванулся вперёд, его копыта били по земле словно сердце. Моё сердце. Яростное. Дикое. Свободное.

Я не оглянулась.

Теперь это было моё время. Мой путь.

И ни один мужчина — ни любовник, ни монстр, ни бог — не отнимет их у меня.

ГЛАВА 20

АЛИНА

Я проснулась под омерзительный хор птичьего щебета, возвещавшего рассвет.

Грёбаные птицы. Вечно они такие, мать их, жизнерадостные.

Я открыла глаза, молясь, чтобы оказаться в восемнадцатом веке — где-нибудь в Америке и, желательно, неподалёку от того места, где мог находиться Джон Джеймс. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рассыпая по траве золотые пятна и окрашивая небо в тошнотворный персиковый оттенок. Всё вокруг выглядело до боли идиллическим. Пасторальным9. Словно мир ещё не успел научиться гнить.

После прыжка мне всегда требовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Я села, протёрла глаза и вдохнула прохладный воздух, пропитанный запахом хвои. Роса осела на лодыжках, а утренняя прохлада скользнула по коже словно призрак. Меня окружали ели и высоченные сосны, они мягко покачивались на ветру, нашёптывая свои древние тайны. Слишком безмятежные. Слишком нетронутые.

Я подошла к протекавшему неподалёку ручью и присела у самой воды. Она с тихим журчанием скользила по камням, и эта её мелодия раздражала своим умиротворением. Я не мигая смотрела на воду, пока ярость вновь не начала заползать мне в грудь словно давно потерянный любовник.

Бальтазар.

Его имя ударило словно нож. Перед глазами стоял лишь его гротескный облик и чудовищное предательство. Его тайны, его молчание, его ненасытная жажда контроля. Сколько раз он уходил, не сказав ни слова? Как часто шептал о ней, так называемой любви всей своей проклятой бесконечной жизни?

Я стиснула кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Хватит.

Теперь у меня была сила. Моя собственная тьма. Мой собственный путь. Мне не нужно было делить всё это с мужчиной, который не мог даже притвориться, будто меня ему достаточно. С меня хватит быть для кого-то вторым выбором и выпрашивать любовь, замаскированную под наказание.

И всё же…

Моя кожа всё ещё помнила его.

То, как он ко мне прикасался. То, как мы горели. Наше извращённое единение секса и безумия. То, как наши тела сталкивались словно

Я ненавидела его.

Я хотела его.

Но сильнее всего я хотела обрести такую власть, чтобы дажеонпреклонил передо мной колени.

Меня накрыла волна головокружения. Я опёрлась о дерево, тяжело дыша, голова шла кругом.

Как мне жить без этого жара, без тех жестоких ночей, сотрясавших душу до основания?

Но ведь именно в этом и заключалась проблема, разве нет?

Вот ивсё,чем мы когда-либо были. Ярость. Похоть. Кровь и огонь. Сначала драка, потом секс. И всё по новой.

Я вошла в ручей, надеясь остудить жар под кожей, но стоило поставить ногу посреди течения, как её что-то резко дёрнуло. Ступня застряла между двумя скрытыми под водой камнями, а принесённые ручьём ветки и мусор обвились вокруг лодыжки словно петля, затянутая самой природой. Я сильно дёрнула ногой. Ничего.

— Дерьмо, — прошипела я.

Я опустилась на колени и погрузила руки в ледяную воду. Шнурки на туфле затянулись тугим узлом, упрямым как сам грех. Я пыталась разодрать его ногтями, но он не поддавался. Я застряла. По-настоящему.

И тут я увидела её.

Ниже по течению стояла женщина. Грязно-светлые волосы струились по её спине словно спутанный солнечный свет — дикие, непокорные. На ней было длинное белое платье, слишком безупречное для леса. Она двигалась словно нечто неземное, грациозная как призрак, приподнимая юбки и приближаясь ко мне против течения.

— Эй! — крикнула я, размахивая одной рукой, пока другой пыталась высвободить ногу. — Эй! Можете мне помочь?

Она даже не вздрогнула. Даже не взглянула в мою сторону.

— Эй! — крикнула я громче, теперь уже яростно размахивая рукой. — Вы меня слышите? Я застряла!

По-прежнему ничего. Теперь она была совсем близко — достаточно, чтобы и услышать меня, и увидеть отчаяние на моём лице.

Я прищурилась, сердце забилось быстрее.

— Вы что, глухая?

Женщина подняла глаза.

И улыбнулась.

Не дружелюбно. Нет. Её улыбка была жестокой. Ледяной. Угрожающей.

— Нет, — холодно ответила она.

Её резкость застала меня врасплох. В конце концов, это я оказалась в ловушке, а не она.

— Тогда… можете мне помочь? — Я указала на свою ногу, заставляя себя говорить спокойно. — Она застряла между этими камнями.

Она шагнула вперёд — медленно, намеренно — и остановилась надо мной на мелководье.

— Ох, бедняжка, — издевательски проворковала она. — Тебе нужна моя помощь. Но скажи мне… с чего бы мне тебе помогать?

Я моргнула.

— Не знаю. Элементарная порядочность? Помочь тому, кто попал в беду?

Я попыталась улыбнуться, скрывая раздражение, но она молниеносно схватила меня за челюсть и сжала. Сильно.

— О-о-о, только посмотри на себя, — приторно произнесла она. — Такая беспомощная. Такая хорошенькая. Ты ведь так думаешь? Что я должна тебе помочь только потому, что на тебя приятно смотреть?

Я рванулась назад, но её хватка была железной. Я вцепилась ногтями в её руку, однако пальцы женщины словно были высечены из мрамора.

Кто, блядь, эта женщина?

— В чём твоя проблема? — огрызнулась я, вырывая голову из её хватки. — Почему ты ведёшь себя как сумасшедшая?

Её глаза сузились. Губы изогнулись в ядовитой ухмылке, способной оставить шрам.

— Потому что я и есть твоя проблема. Я — буря, приближения которой ты не заметила. Кошмар, от которого ты не сможешь проснуться.

По позвоночнику пробежал холодок, когда она наклонилась ближе, обдав мою щёку горячим дыханием.

— И всё начинается с этого — я буду смотреть, как ты страдаешь. Точно так же, как ты заставляла страдать других.

Я вздрогнула.

— Злобная маленькая змея, — выплюнула она, отступая назад. — Твои грехи наконец тебя настигли.

Я выругалась себе под нос и забилась в воде, отчаянно пытаясь вырвать застрявшую ногу. Ледяное течение терзало мои лодыжки, а она стояла совершенно неподвижно на фоне кроваво-красного солнца. Призрак. Судья. Нечтодревнее.

Её глаза — эти холодные серые глаза — не отрывались от моих.

Наконец я заставила себя говорить спокойно.

— Что значит, ты мой кошмар? Ты меня не знаешь.

Я рванулась к ней, занеся руку, чтобы ударить по лицу, — но она двигалась словно призрак. Одним быстрым, жестоким движением она перехватила мою руку и вывернула её.

Из моего горла вырвался крик, когда боль прострелила плечо.

А затем, не колеблясь ни секунды, она окунула мою голову в ледяной ручей.

Вода хлынула в рот и нос, пока я билась и захлёбывалась. Нога всё ещё оставалась зажатой между камнями, и я не могла вырваться. Не могла дышать.

Когда мне уже показалось, что я утону, она схватила меня за волосы и рванула вверх, возвращая в мир воздуха и боли.

Её пальцы жестоко запутались в моих мокрых волосах, до боли натягивая их у самых корней, пока она склонялась ко мне.

— Порочная маленькая гадюка, — прошипела она, обдав мою щёку горячим дыханием. — Ятебя знаю.Я знаю о тебе всё. А вот ты… Ты меняне знаешь.

Её глаза сверкнули злобой.

— Думаю, ты заслуживаешь того же наказания, которому обрекала всех своих любовников, — презрительно произнесла она. — Начнём с Франческо — бедного конюха, которого ты ложно обвинила в нападении, хотя сама стонала от удовольствия под ним. Ты разрушила его жизнь. И заэтоя причиню тебе самую страшную боль, какую только можно вообразить.

Она оттолкнула меня, и я повалилась спиной на мелководье, но туфля по-прежнему оставалась зажатой. Боль пронзила лодыжку словно огонь. Ледяная вода сомкнулась вокруг меня, но даже она не могла остудить пылающий в груди ужас.

А потом — женщина исчезла.

Один вдох. Второй.

И внезапно она снова оказалась передо мной, сомкнув руки на моём горле.

Я судорожно втянула воздух. Её хватка усилилась. Нечеловеческая. Я царапала её запястья, беспомощно отбивалась, пока большие пальцы всё сильнее вдавливались в моё горло.

— Ты… ты такая же, как Бальтазар! — прохрипела я сорванным голосом. — Ты чудовище!

Она даже не дрогнула. Её губы изогнулись.

— А ты, — выплюнула она, — делила с ним постель. Стонала для него. Любила его. И теперь смеешь называть его чудовищем? Какой же жалкой маленькой предательницей нужно быть, чтобы лгать даже самой себе?

Она снова замерцала — в одно мгновение исчезла, в следующее вернулась, и с каждым появлением её пальцы всё сильнее сжимали моё горло.

От паники перед глазами всё побелело.

Она не человек. Она нечто иное. Нечто гораздо хуже.

Наконец она отпустила меня.

Я рухнула в ручей, кашляя и судорожно хватая ртом воздух, слёзы смешивались с ледяной водой.

— Я… Я действительно люблю Бальтазара, — выдавила я, каждое слово прерывалось рваными

Но даже произнося это, я дёргала застрявшую ногу, рвала её с отчаянной силой. Мне было плевать, даже если я порву сухожилия. Я должна была освободиться — должна была сбежать от этогосущества.

Голос женщины поплыл по воздуху словно ядовитый туман, вытравляя из него саму жизнь.

— Тыговоришь,что любишь его, — прошептала она, её фигура то появлялась, то исчезала словно пламя на ветру, — но я слышу лишь пустое эхо — слабое, жалкое, фальшивое. Думаешь, ваша связь хоть что-то значит? Между вами не былоничего— ничего похожего на то, что было между нами.

Она возникла в нескольких сантиметрах от моего лица, её дыхание обожгло кожу ледяным холодом.

— Наша связь, — произнесла она, дрожа от ярости и преданности, — была силой, способной поглотить звёзды. Нас связывали тени. Нас пожирала тьма. А ты? Ты всего лишь дешёвое развлечение, шлюха, которой случайно довелось согревать его постель.

Воздух вокруг нас раскалывался и искажался, словно не мог выдержать её ярости, будто сам мир содрогался от её горя.

Я сидела, промокшая до костей, и смотрела на неё, пока осознание не обрушилось на меня словно удар под дых.

— Ты его первая любовь, — прошептала я.

По её лицу расползлась кривая улыбка.

— ЯЗара. Единственнаялюбовь Бальтазара. Первая. Последняя. А все остальные? — Она презрительно скривила губы. — Жалкие подобия.

А потом она рассмеялась — пронзительно и жестоко. Смех разнёсся среди деревьев словно звон разбивающегося стекла, словно все мстительные призраки разом обрели голос в её устах.

Зара.

Её имя выжгло себя в моём сознании словно проклятие.

Но… она должна была бытьмертва.

Еёубилмой отец.

Паника взорвалась в груди. Я забилась, извиваясь и пинаясь. Наконец один из валунов с плеском сдвинулся, и я кое-как поднялась на ноги, едва не рухнув на скользкие камни.

Я попыталась бежать.

Но распухшая, израненная нога не могла удержаться на речном дне. Промокшие туфли беспомощно скользили, и мой крик разрезал утренний воздух, когда она схватила меня за волосы и рванула назад.

Я отлетела словно тряпичная кукла. Вода взметнулась вокруг нас.

Голова с влажным стуком ударилась о камни. Головокружение. Холод. Я тонула в боли.

Зара возвышалась надо мной, её глаза сияли убийственным восторгом.

— Ты обрекла Лейлу на невыразимые страдания, — прорычала она. — Ты сломала душу Малика. Своим ядом ты разрушала жизни. А теперь… теперь я разрушу твою.

Она снова рванула меня вверх за волосы, и я закричала, когда её голос словно расколол небо надвое — чистая ярость, чистая месть, нечестивая и божественная.

— Я превращу твои дни в пытку. Твои ночи — в вечное проклятие. Ты хотела власти? — выплюнула она. — Ты её получишь — но лишь такую, которая сожрёт тебя изнутри.

Она швырнула меня в воздух, словно я ничего не весила — всего лишь игрушка в её руках.

Я с тошнотворным грохотом рухнула в ручей, кости содрогнулись от удара, кожа разодралась. Боль пронзила меня насквозь. Дыхание перехватило. Кровь смешалась с водой. Я лежала сломленная, дрожа, наполовину утонувшая в холоде и стыде.

На этот раз рыдания, рвавшиеся из моего горла, не были спектаклем.

Они былинастоящими.

— Бальтазар меня защитит! — завизжала я, голос дрожал от отчаяния. — Он найдёт меня и спасёт, а от тебяничегоне останется!

Зара запрокинула голову и расхохоталась — громко, беспощадно, безумно.

— Ты только что назвала его чудовищем, тупая, бесхребетная маленькая шлюха! И теперь думаешь, что он примчится тебя спасать? После всей твоей лжи, твоего предательства? После того как тытрахаласьс другим мужчиной у него за спиной?

Я свернулась в комок на дне ручья, течение тянуло меня за руки и ноги, словно сама природа хотела утащить меня под воду и покончить со мной. Голова кружилась от паники.

Смогу ли я сбежать?

Захочет лиБальтазар вообще меня спасать, если узнает правду? Если узнает, что Зара вернулась?

Скорее всего, нет.

Мне, блядь,конец.

Я выползла из воды, одежда отяжелела от ледяной воды и стыда, тело тряслось от боли. Я подумала —надеялась,— что, возможно, с неё уже хватит.

Я ошибалась.

Голос Зары прорезал лес словно громовой раскат проклятия.

Она выкрикивала имена мужчин, которых я соблазнила, использовала и уничтожила.Давиде. Томазо.Она ревела их словно смертный приговор. Она в подробностях перечисляла мои грехи — мою ложь Бальтазару, предательство в моём голосе, то, как я выкрикивала имя Рауля во время каждого грёбаного оргазма.

Словно она всё это видела.

Я зажала уши руками, но от лезвий её слов это не спасало. Они вспарывали меня, сдирая один за другим все щиты, которые я когда-либо возводила вокруг себя.

— Хватит! — закричала я. — Прекрати! Ради бога, прекрати!

Зара снова рассмеялась — низко, дико, торжествующе.

— Бог? Думаешь, Он слышит таких, как ты? Ох, милая, для молитв и искупления уже слишком поздно.

Её взгляд впился в меня, свирепый и необузданный.

— Ты только начала ощущать ту боль, которую годами причиняла другим. Это всего лишь прелюдия, грёбаная змея.

Я впилась ногтями в холодную землю и заставила себя подняться, тело кричало от боли, по венам словно струился огонь. С яростным рёвом я рванула вперёд, пробираясь между деревьями, листья хлестали по лицу, каждый сустав разрывался от боли. Зара была прямо за мной, её присутствие густело словно дым, душивший сам воздух.

Но бежать дальше я уже не могла.

Я резко развернулась, задыхаясь и обезумев от ярости, которая взорвалась в груди словно бомба.

— Каждую грёбаную мерзость, которую я совершила, — каждую ложь, каждое предательство — я делала ради него! — закричала я сорванным голосом. — Ради Бальтазара! У нас одна мечта. Вместе мы утопим мир во тьме. Будем править им. И сделаем его порочным.

Лицо Зары исказилось, превратившись во что-то чудовищное — боль, ярость и горе сплелись в одном свирепом оскале.

— Думаешь, Бальтазарлюбиттебя? — прошипела она. — Думаешь, онкогда-нибудьполюбит тебя так, как любил меня? — Её голос надломился от ярости. — Я родила ему детей. Я подарила ему семью. Мы были богами во тьме — двумя половинами единого идеального, нечестивого целого. А теперь ты думаешь, что достаточно раздвигать перед ним ноги и притворяться, будто понимаешь его боль, чтобы быть его достойной?

Моё сердце остановилось. Я попятилась, дыхание застряло в горле.

— Ты… ты родила емудетей?

— Да, — ответила она тихо, теперь её голос дрожал. — У нас была совместная жизнь. Тёмная, прекрасная жизнь. Но у нас всё отняли. Всё. Ты не его спутница — ты лишь способ отвлечься.

Меня пошатнуло. Я не хотела ей верить. Но её слова заползали под кожу словно черви, извиваясь и отравляя меня сомнениями.

— Он никогда мне не говорил, — прошептала я. — Ни слова о тебе. Обо всём… этом.

— Конечно, не говорил! — закричала она, приближаясь. — Потому что не хочет, чтобы ты знала, насколькоглубокабыла его любовь ко мне. Как сильно он до сих пор страдает из-за того, что мы потеряли. Если бы ондействительнотебя любил, разве стал бы скрывать правду? Разве держал быменяв тайне?

— Он сказал, что тебя больше нет! — закричала я сорванным голосом. — Сказал, что тымертва!

Глаза Зары вспыхнули словно два тлеющих уголька.

— И всё же я стою перед тобой.

Тяжесть её присутствия обрушилась на меня, лишая воздуха. Ноги задрожали, но я отказалась падать.

— В гневе он совершает ошибки, — холодно произнесла она, её глаза сверкали словно ножи в лунном свете. — Наверное, он действительно считает меня мёртвой. Он не знает, что я всё ещё дышу. И мы позаботимся о том, чтобы так всё и оставалось… пока что.

Я не успела отреагировать. Она бросилась ко мне, пальцы сомкнулись на моей руке словно шипастые кандалы. Ногти глубоко впились в кожу, рассекая плоть. Я завизжала, забилась, пытаясь вырваться, — но её хватка была беспощадной.

— Кто тебя послал? Какого хуя тебе от меня надо? — закричала я, паника когтями сдавила горло.

Её губы изогнулись в жестокой, ядовитой улыбке.

— Ох, бедное, жалкое создание. Каждую твою ошибку я буду чувствовать. Я буду о нейзнать.И буду за неё на тебяохотиться.

Она наклонилась ближе, её голос опустился до бархатного шёпота.

— Бальтазар до сих пор истекает кровью из-за ран, которые нанесла ему я… ран, которые ты продолжаешь вскрывать. Теперь он слеп. Потерян. Но я — нет. А ты… — её хватка усилилась, — ты за всё заплатишь.

Я открыла рот, чтобы проклясть её, чтобы пригрозить разодрать её лицо в клочья, — но было уже поздно.

Её рука метнулась назад и с силой ударила меня.

Боль взорвалась в лице словно огненная буря. Зрение раскололось. Деревья, небо, ручей — всё рассыпалось и погрузилось во мрак.

А потом осталась только тьма.

Я пришла в себя с раскалывающейся головой и плывущим перед глазами миром. Ничего не понимая, я обнаружила, что лежу на грубой постели в маленькой, тускло освещённой комнате. Воздух был густо пропитан запахами сосны и пыли. Я резко села — и тут же ахнула от боли, когда избитое тело запротестовало.

Стены были сколочены из грубых деревянных досок, покоробившихся и растрескавшихся от времени. Сосновый пол частично покрывали соломенные циновки, хрустевшие при каждом движении. Единственное окно — занавешенное рваной, покрытой пятнами шторой — пропускало внутрь тонкий болезненный луч света. У одной из стен стоял простой деревянный комод, на нём — фарфоровые таз и кувшин со сколотыми краями, вода в них была неподвижной и холодной.

Я застонала и рухнула обратно на набитую соломой подушку, поморщившись от её колючей поверхности. Ужас медленно растекался внутри словно кровь из раны. Это Зара принесла меня сюда? Неужели это новая камера для пыток? Новый ад, замаскированный под деревенский уют?

Не успела я придумать, как сбежать, дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл мужчина.

Я испуганно взвизгнула и сжалась в комок, каждый ушибленный нерв вопил от боли. Конечности едва слушались. Я была слишком изранена, чтобы драться, и слишком измучена, чтобы бежать.

Мужчина поднял руки, показывая, что не представляет угрозы.

— Здесь ты в безопасности. Тебя сильно избили. Кто это с тобой сделал?

Я не ответила — не могла. Во всяком случае, правду. И уж точно не собиралась давать ему понять, что понимаю его слова. Пока нет.

Он был высоким, лет тридцати, с потемневшей от солнца кожей и крепким телосложением человека, привыкшего к физическому труду, — широкие плечи, жилистые руки. Его глаза поймали скудный свет, и в них проступили бурные зелёно-голубые водовороты, словно море перед штормом. Каштановые волосы были зачёсаны назад со лба, подчёркивая резкие скулы и квадратную челюсть, покрытую щетиной. На нём была простая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами и поношенные сапоги, заляпанные грязью.

— Откуда ты? — спросил он. — Можешь назвать мне своё имя?

Его голос был низким и хрипловатым, но в нём чувствовалось тепло — мягкость, скрытая за этой грубостью.

— Non ti capisco (прим. пер. итал. — Я не понимаю тебя),— пробормотала я, глубже зарываясь в одеяло, мой голос едва можно было расслышать.

Он склонил голову набок, нахмурив брови и слегка поджав губы от раздражения. Уперев руки в бока, он разглядывал меня словно загадку, в которой недоставало половины строк.

— Хм-м-м, — промычал он, затем поднял палец и вышел из комнаты.

Я лежала, тяжело и прерывисто дыша, тело дрожало — я пыхтела словно сука во время течки, стыдясь того, насколько разбитой себя чувствовала.

Вернувшись, он принёс влажную ткань и фарфоровый кувшин. Он налил воду в таз, опустился рядом со мной на колени и смочил ткань. Осторожно отжал её, а затем протянул руку к моему лицу.

— Нет! — огрызнулась я, оттолкнув его руку с большей силой, чем сама от себя ожидала.

Он вздохнул, снова выдал своё «Хм-м-м» и опять исчез.

На этот раз, вернувшись, он держал в руке осколок зеркала. Не говоря ни слова, он опустился на колени и поднял его так, чтобы я могла увидеть себя.

Я ахнула.

Собственное отражение было почти неузнаваемым: синяки расцвели на щеках словно полевые цветы, нос и губы распухли и были разбиты. Тонкие порезы покрывали челюсть и шею, а от уха до ключицы тянулась длинная воспалённая рана. По её краям запеклась густая, липкая кровь.

Руки дрожали, когда я убрала с лица спутанные волосы, открывая весь масштаб повреждений.

И тут я увидела её —Лейлу.

Её лицо, обезображенное и искалеченное моими пытками, возникло в сознании словно призрак. А теперь… я выглядела как она. Я была ею. Эта агония. Это унижение. Этот первобытный ужас. Всё это теперь отзывалось в моём изломанном теле.

О Боже. Вот что она чувствовала перед смертью.

Меня захлестнула ярость — ослепляющая, раскалённая добела и не имеющая выхода. Я хотела кричать. Хотела что-нибудь разбить. Разорвать весь мир на части. Но я была слишком слаба. Мне оставалось лишь лежать, окутанная той самой болью, которую когда-то причиняла другим.

Мужчина снова смочил ткань, но затем замер

— Нет, — повторила я, на этот раз тише, мой голос едва превышал шёпот. Я отвела его руку, в моих избитых глазах стояли слёзы. — Я этого не заслуживаю.

Я не заслуживала доброты.

С тихим плеском он выпустил ткань из пальцев, и она упала в таз. Затем просто стоял и смотрел на меня с этой непроницаемой хмуростью. В ней не было жестокости. Не было холода. Но она пронзала глубже любого клинка.

Хотя в его взгляде словно читалась боль.

Всю жизнь меня желали — мне завидовали, меня восхваляли, за мной гонялись. Я не привыкла к жалости. Яне хотела,чтобы меня разглядывали словно какое-то израненное существо, едва цепляющееся за жизнь.

Отвернувшись от него, я перекатилась на другой бок и натянула тонкое одеяло на голову, прячась от его взгляда.

Его шаги удалились, тяжело отстукивая ритм по деревянному полу. Дверь со скрипом открылась, а затем с тихим щелчком закрылась. Наступила тишина.

В конце концов я вытянула ноющие конечности на набитом соломой матрасе и позволила телу утонуть в затхлом постельном белье. Время утекало вместе с неровными, судорожными вдохами. Не знаю, сколько я так пролежала, прежде чем услышала вдалеке стук копыт и грохот деревянных колёс.

Я заставила себя добраться до окна.

Снаружи остановилась запряжённая лошадью повозка. С козел спустился щеголеватый мужчина, его тёмные усы были навощены и закручены острыми кончиками, а чёрный сюртук оставался безупречным, несмотря на дорожную пыль. Он достал сзади кожаный саквояж и на мгновение замер, оглядывая сухие земли вокруг. Солнце висело низко над горизонтом, превращая поля в пламя. Развалившийся вдали амбар походил на надгробие.

Мужчина скрылся из виду, направившись к дому.

Через несколько мгновений к моей комнате тяжело застучали сапоги. Дверь открылась, и мужчина, ухаживавший за мной, вошёл вместе с усатым незнакомцем.

— Здравствуйте, мисс, — произнёс вошедший по-итальянски.

Я резко села, и вопросы хлынули с моих губ один за другим.

— Вы говорите по-итальянски? Где я? Кто меня сюда принёс? Кто он? — Я указала на мужчину, который заботился обо мне. — Что это за место?

— Подождите, подождите, — произнёс усатый мужчина, успокаивающе двигая руками. — Вы должны говорить медленно. Я не очень хорошо владею итальянским. Но сначала давайте познакомимся. Это Филип Уэстон. — Он указал на второго мужчину. — А я доктор Клайв Карсон. Как вас зовут?

Я покачала головой и изобразила свой самый отрепетированный непонимающий взгляд.

— Non ti capisco.

Доктор Карсон даже не дрогнул.

— Филип рассказал, что вы несколько дней были без сознания, — продолжил он, теперь медленнее, его итальянский был вполне сносным. — Он сказал, что нашёл вас окровавленной и полумёртвой на равнине, когда вернулся с войны. — Его глаза сузились. — Кто вас избил?

— Не помню, — бесцветно солгала я. — На меня напали в лесу.

— Жаль, — пробормотал он. — Вы… gravemente ferita. Тяжело ранены. Вот какое выражение я пытался вспомнить. Могу я вас осмотреть?

Мой взгляд метнулся от него к Филипу. Я замешкалась, а затем покачала головой.

— Прошу вас, дорогая, — мягко произнёс он. — Без лечения вы не сможете нормально восстановиться. Позвольте мне помочь. Филип выйдет. Правда ведь, Филип?

Филип один раз кивнул и молча вышел из комнаты.

Я тяжело вздохнула и устало пожала плечами. Доктор не стал терять времени.

Из потрёпанного саквояжа он достал набор отполированных инструментов и маленьких стеклянных пузырьков. Там были травы, пила, щипцы… полный арсенал военного врача. Он раздвинул разорванную ткань на груди моего платья и с отточенной точностью принялся за осмотр, стараясь не обнажать больше, чем было необходимо. Ощупывал, надавливал, что-то бормотал себе под нос. Закончив, он убрал всё обратно и молча вышел.

Через несколько минут он вернулся с непроницаемым выражением лица.

— Не знаю, куда ушёл Филип. Но у меня есть новости. Надеюсь… — Он мучительно подбирал слова. — Мой итальянский… подзабыт. — Он поднял руки и покачал ими, словно держал младенца.

Ледяной ужас пронзил позвоночник.

— Нет… — прошептала я, широко распахнув глаза. — Нет, нет, нет, нет…

Этого не может быть.

Ребёнок должен быть от Бальтазара.

— Нет! — завизжала я, ярость взорвалась в груди словно пушечный выстрел. Забыв о боли, я вскочила с кровати и схватила доктора за воротник, ногтями полоснув его по горлу.

— Вон! — закричала я. — Убирайтесь от меня!

Доктор Карсон ошеломлённо отшатнулся, разинув рот.

— Я должна уйти, — прорычала я, тяжело дыша словно дикий зверь. — Сейчас же.

Его голос сорвался, когда он вырвался из моей хватки.

— Филип!

Дверь с грохотом распахнулась.

Филип ворвался внутрь словно раскат грома, его лицо исказила тревога. Вдвоём мужчины набросились на меня. Я лягалась, вырывалась и кричала, но они прижали меня к матрасу, обездвижив руки своим общим весом.

— Она сошла с ума! — рявкнул доктор Карсон по-итальянски, следом выплюнув целую вереницу ругательств на английском. — Мы не собираемся причинять вам вред! Мы просто хотим помочь — чёрт возьми, успокойтесь!

Я билась под ними словно дикое животное. Каждый нерв в моём теле кричал:Не дай им победить.

Доктор Карсон повернулся к Филипу и что-то крикнул, но за собственными судорожными рыданиями я не расслышала ни слова. Филип кивнул, а затем одной железной хваткой перехватил оба моих запястья, удерживая меня так, словно я весила не больше пёрышка.

Доктор Карсон порылся в саквояже и достал маленький стеклянный пузырёк. Опустившись рядом со мной на колени, он силой разжал мне челюсти.

— Нет! — Я замотала головой, пытаясь вырваться, но его пальцы стиснули моё лицо словно тиски. Горькая жидкость обожгла рот. Я давилась, захлёбывалась, но он зажал мне губы, заставляя проглотить.

— Это поможет вам почувствовать себя лучше, — произнёс он. Его голос был слишком спокойным, слишком безучастно-врачебным.

Почти сразу мышцы обмякли. Мир стал тяжёлым. Размытым. Словно я тонула в патоке. Конечности перестали слушаться и бессильно растеклись по постели.

Несколько мгновений мужчины стояли надо мной, наблюдая, не начну ли я снова вырываться. Но когда я не пошевелилась, они отступили. Я услышала скрип открывшейся двери, а затем тихий щелчок, когда она закрылась за ними. Их голоса доносились снаружи — приглушённые и далёкие.

Горячие слёзы потекли по щекам. Я не могла двигаться. Не могла кричать. Мне оставалось лишь лежать, пленницей собственного тела — преследуемая призраками, одурманенная и сломленная.

Ребёнок разрушит всё.

Он будет меня тормозить. Привяжет. В моей жизни не было места такой слабости. Мне нужны были кинжалы, и нужны они были мне — не какому-то ребёнку и не ради обречённого сказочного финала.

Стиснув зубы от боли, я перекатилась на бок и заметила на полу осколок зеркала. Я потянулась

Я прижала его к коже и начала резать — неловко, дрожащей рукой, но решительно.

И тут воздух изменился.

Тяжёлый. Удушающий. Я не могла дышать.

А потом появиласьона.

Зара.

Она возникла из теней словно призрак, сотканный изо льда и ярости, её обсидиановые глаза впились в мои. Сердце завопило в груди.

Я не успела пошевелиться, как она схватила меня за горло и впечатала в стену. Боль пронзила всё тело, когда затылок отскочил от дерева. Рот раскрылся в беззвучном крике. Кричать не было смысла — Заре было всё равно.

Она удерживала меня у стены, её ледяные пальцы словно клеймили мою кожу.

А потом она рассмеялась.

Звук напоминал треск ломающихся костей.

Она схватила меня за волосы и ударила головой о стену — раз, второй, ещё раз. Перед глазами всё побелело. Мир закружился. Но я всё равно не закричала.

— Ты оставишь этого ребёнка, — прорычала она, и её голос прозвучал словно смертный приговор. — Или я покажу тебе, что такое настоящая пытка. Может, начну с твоих пальцев.

Она схватила меня за руку и крепко стиснула один палец, её ногти впились в него словно когти, добираясь до самой кости.

— Давай оторвём их один за другим, а?

Из моего горла вырвался сдавленный крик, и я рванулась в сторону, вырывая руку из её когтей.

Она запрокинула голову и снова рассмеялась — неестественным смехом, от которого задрожали стены.

А затем исчезла, как раз когда в коридоре раздались шаги.

Я рухнула на кровать, всё тело пульсировало от боли, в голове звенело. Меня сотрясали рыдания — настоящие, надрывные.Бальтазар,подумала я, и его лицо промелькнуло в хаосе моего сознания.

Но он не придёт. Не в этот раз.

Не после того, что я сделала.

Предательство. Ложь. Яд.

Я была одна.

Совершенно, непростительно одна.

И тут дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл Филип, держа в руках поднос.

— Я принёс вам поесть, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Похоже, вам сейчас не помешает немного заботы.

От его доброты мне хотелось закричать. Но вместо этого слёзы высохли. Боль стала холодной.

И что-то внутри меня изменилось.

В голове начал складываться новый план — тёмный и острый, как осколок, которым я резала свою кожу.

Я соблазню его. Заставлю в себя влюбиться. Позволю ему поверить, что ребёнок его. Я похороню правду так глубоко, что она никогда не всплывёт наружу.

А пока он будет цепляться за эту надежду, я найду кинжалы.

Никто меня не остановит — ни Бальтазар, ни Зара, ни сама судьба.

Не теперь.

Никогда.

ГЛАВА 21

БАЛЬТАЗАР

Во рту было такое ощущение, словно его набили ватой и оставили гнить. Я очнулся, дрожа на холодном полу, ноги и руки запутались в брошенной меховой шкуре, лежавшей рядом словно туша. Судя по всему, во сне я метался — если то, что я только что пережил, вообще можно было назвать сном.

Я моргал, пытаясь разогнать туман перед глазами, но веки скребли по ним словно песок по ободранному камню. Каждый мускул пронзила боль, когда я заставил себя подняться. Комната закружилась — жестокая карусель теней и расколотого света. Я, пошатываясь, двинулся вперёд, одной рукой цепляясь за край роскошного дивана, другой — за кофейный столик, и кое-как потащился через гостиную по истёртому ковру.

Что-то было не так. Очень не так.

Мысли путались.Что за хуйня была в том напитке?Во рту стоял вкус яда и сожаления.

— Алина! — позвал я, но голос вышел хриплым, едва громче рычания. — Алина! — Я попробовал снова, на этот раз громче. — Где ты, сука?

Мой голос заметался по дому, отзываясь эхом словно проклятие.

Подгоняемый яростью, я ворвался в одну комнату, затем в другую — обыскал весь первый этаж, потом поднялся наверх. Никаких следов. Ни намёка на её запах. Ни следа её тепла.

Только тишина.

Только грёбаная тишина.

Я пронёсся по дому словно сорвавшаяся с цепи буря. Опрокидывал мебель, выдёргивал ящики, вырывал одежду из шкафов и разбрасывал её по комнатам. Драгоценности сыпались на пол словно осколки предательства. Я крушил безделушки, разбивал стекло. Мне было плевать. Я хотел что-нибудь сломать. Хотел, чтобы весь мир горел вместе со мной.

— Где ты, Алина? — прорычал я, оскалив зубы. — Что ты натворила?

Каждая следующая комната казалась ещё более пустой, чем предыдущая. Стены насмехались надо мной. Её отсутствие насмехалось надо мной.

Я разрывал папки, разбрасывал бумаги, перерывал всё, что могло подсказать, куда она отправилась. Но всё было напрасно. Всё это — грёбаноеничто.

Ярость бурлила, закипая под кожей словно кислота. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся. Она исчезла.

И впервые за, казалось, целые столетия я не был уверен, что сумею её вернуть.

Я отказывался верить, что она действительно меня бросила. Но чёрное, разъедающее сомнение уже вгрызалось в мысли — дикое, неумолимое.

А что, если бросила?

Что, если я потерял её… навсегда?

Я опустился на пол главной спальни. Ярость покинула тело, сменившись тяжестью, которой я не мог дать названия. Кулаки сжались на половицах, последние остатки гнева угасали, оставляя после себя лишь оцепенение.

Она бросила меня.

Не просто ушла. Нет, она одурманила меня и отравила. Ускользнула из моих рук, не оставив ни следа, ни запаха, ни прощального слова.

И это уничтожило меня.

Твёрдый пол давил на позвоночник, пока я смотрел в потрескавшийся потолок. Я чувствовал каждую вспышку боли, пронзавшую тело, но ничто не могло сравниться с той болью, что разрывала меня изнутри. Там, где прежде жила уверенность, теперь зияла пустота.

Я верил, что она поклоняется мне, что я был её богом, её одержимостью, всем её миром.

А теперь?

Теперь я был всего лишь мужчиной.

Одиноким. Преданным.

Забытым.

Она пробила погребальный колокол по всему, что было между нами, а я даже не услышал его звона.

Я пролежал так, казалось, несколько часов. Время распадалось вокруг меня — слишком медленное и слишком быстрое одновременно. Тело болело не от ран, а от жестокого осознания, что я ей больше не нужен.

Что она ушла и даже не оглянулась.

В конце концов я со стоном поднялся, и каждое движение напоминало, что мир изменился без меня. Комната вокруг лежала в руинах — совсем как моё сердце.

Я двигался по дому словно призрак, каждый шаг давался с трудом, пока я брёл сквозь обломки

В подземелье.

Добравшись до смотрового окна камеры Малика, я замер.

Он всё ещё был жив.

По его избитому лицу текли слёзы, а в руках он держал окоченевшее, бледное тело Лейлы.

У меня перехватило дыхание.

Он так и не отпустил её.

Даже теперь, после всего… онвсё ещёдержал её в объятиях.

Пока я смотрел сквозь стекло, нежеланная вспышка сострадания пронзила грудь словно вилы. Малик выглядел сломленным — по-настоящему сломленным, — и на мгновение я его понял. Я знал эту боль — эту зияющую пустоту от любви к тому, кто оставил тебя позади.

Но затем из глубины поднялась ярость — стремительная и жестокая, затопив остатки жалости.

Я с размаху ударил кулаком по двери.

— Где Алина? Где эта грёбаная сука?

Малик повернул ко мне голову. Даже это незначительное движение, казалось, причиняло ему мучительную боль. Губы потрескались, лицо было бледным и измождённым, словно каждый вдох обжигал ему лёгкие.

— Полагаю, она тебя бросила, — прохрипел он. Его голос напоминал осенние листья, рассыпающиеся на ветру.

Костяшки побелели, когда я стиснул железные прутья.

— С какого хуя ты так решил?

— Я сам велел ей уйти, — просипел он, и в сузившихся глазах мелькнуло удовлетворение. — Сказал, что ты её используешь. Ты ведь всегда так поступаешь, разве нет? Завоёвываешь людей. Заставляешь их поверить, что они что-то для тебя значат. А потом выбрасываешь словно мусор, как только они перестают быть полезными.

Каждое слово ударило словно молот.

Я не мог говорить. Ярость лишила меня дара речи, ослепила. Мне хотелось сорвать дверь с петель, ворваться внутрь и разорвать Малика на части — конечность за грёбаной конечностью. Но яд всё ещё витал в камере словно призрак. Один вдох внутри — и я присоединюсь к нему в смерти.

Руки дрожали. Я огляделся в поисках чего-нибудь —чего угодно,— что можно было бы уничтожить. Но вокруг не было ничего — лишь холодный, безмолвный камень.

И тогда я закричал. Этот крик вырвался прямо из души — первобытный, звериный. Он прокатился по коридору, заставляя решётки дребезжать, и завибрировал в моих костях.

Затем я развернулся и пошёл к лестнице, каждый шаг был пропитан яростью. Я знал, где она.

У Косты.

Этот змей. Этот самодовольный мелкий аптекарь со своими пузырьками и ядами. Она отправилась к нему. Онатрахаласьс ним, предала меня с ним и решила, что я никогда об этом не узнаю.

Но я узнаю. И когда это случится?

Она будет умолять меня о пощаде.

Она узнает, что такое настоящая тьма.

Как только взойдёт следующая полная луна.

А до тех пор… я буду ждать. И гореть.

В тот миг, когда полная луна показалась над горизонтом, я приготовился.

Пора путешествовать во времени.

Адреналин хлынул по венам словно жидкий огонь. Я понятия не имел, что найду в поместье Косты в Италии — или что сделаю с ним, когда окажусь там. Но одно я знал наверняка — он будетистекать кровью.

Я глубоко вдохнул, и меня потянуло.

Мир вокруг раскололся, рассыпаясь калейдоскопом цветов и ощущений. Ветер рвал кожу, одновременно обжигая жаром и холодом. Я парил невесомый, зависнув между эпохами, пока разряды электричества пронизывали каждый нерв. Перед глазами мелькали воспоминания — мои и чужие, которых я не узнавал. Лица. Крики. Поцелуи. Смерть.

А затем⁠—

Тишина.

Вихрь выплюнул меня наружу, и я тяжело приземлился в другой эпохе.

Раздутое итальянское солнце висело низко, золотясь в затянутом дымкой полуденном небе. Пыль взметалась вокруг, пока я яростно пересекал двор, движимый жаждой мести. Стучать я не стал — с оглушительным грохотом врезал кулаком в дверь Косты. Дерево застонало, затрещало и поддалось, а я ворвался в дом словно сорвавшаяся с цепи буря.

Из глубины дома раздался мужской крик.

Я без колебаний бросился на голос.

Коста вышел из дальней комнаты, застигнутый врасплох, глаза широко распахнулись. Я мгновенно оказался перед ним, отрезая все пути к отступлению и заставляя пятиться обратно к дверному проёму, из которого он только что вышел.

И тогда я увидел его.

В углу комнаты за его спиной съёжился мальчик, совсем юный, лет четырнадцати, застывший от ужаса. Его широко распахнутые глаза встретились с моими, полные страха.

Я даже не дрогнул.

Я улыбнулся.

Медленно и жестоко.

Оскалив зубы словно хищник.

Пусть страх начнётся.

Коста метнулся к двери, пытаясь захлопнуть её.

Бах— моя ладонь врезалась в дерево, с оглушительным ударом распахнув дверь обратно, и этот звук прогремел по комнате словно выстрел. Волна ужаса хлынула внутрь вслед за мной.

Коста выпрямился, расправив плечи и пытаясь подавить меня своими размерами и присутствием. Его взгляд был достаточно острым, чтобы разрезать сталь, но я даже не моргнул.

— Лорд Бальтазар, — произнёс он. — Наконец-то мы встретились. Если бы я знал, что вы придёте, то устроил бы пир, достойный вашего… темперамента.

Я зарычал, голос вырвался гортанным хрипом.

— Завали ебало. Вы, Охотники за временем, все одинаковые — трусы, прячущиеся за титулами и ядом.

Коста приподнял бровь, явно забавляясь. Это его бесящее спокойствие — такое самодовольное, такое высокомерное.

Я бросился на него, пытаясь силой прорваться в комнату. Но он стоял на месте словно грёбаная гора, не сдвинувшись ни на сантиметр. Стена из плоти и высокомерия.

Я отступил на шаг, кулаки дрожали от ярости.

— Где, блядь, Алина?

Он не пошевелился. Даже не моргнул.

— Алина? — повторил он с притворным недоумением в голосе. — Боюсь, я не⁠—

Я схватил его за плечи и швырнул в сторону. Он с глухим стоном врезался в стену, а я ворвался в комнату, сапоги грохотали по полу словно боевые барабаны.

Мой взгляд заметался по комнате, по кровати, шкафу и теням.

Она должна быть здесь.

Мальчик вжался в угол, прижавшись спиной к стене и дрожа словно лист на ветру.

— Она в грёбаном шкафу? — прорычал я, распахивая дверцы так резко, что петли протестующе застонали. Дом содрогался от моей ярости, половицы скрипели, словно тоже боялись того, что сейчас произойдёт.

Кто-нибудь за это истечёт кровью.

Мальчик захныкал, и этот пронзительный звук резанул по нервам. Коста рванулся вперёд, заслонив ребёнка собой и раскинув руки словно щит.

— Где она? — взревел я, обезумев от ярости. — Где, блядь, Алина?

— Её у меня нет! — Голос Косты сорвался. — С чего вы вообще решили, что она пришла сюда?

Зарычав, я бросился к нему, схватил за рубашку

— Опусти меня! Альфонсо, беги!

Мальчик сорвался с места, пытаясь сбежать, — но я исчез и возник перед дверью словно ожившая тень. Прежде чем он успел выскочить, я с оглушительным грохотом захлопнул её.

Альфонсо пронзительно закричал от страха.

Я схватил его и швырнул через всю комнату. Он отлетел словно тряпичная кукла и с глухим ударом врезался в противоположную стену, отчего задребезжали оконные стёкла.

— Ты! Стой, блядь, там, — прошипел я. Затем снова исчез — и возник в нескольких сантиметрах от лица Косты.

— А ты… — Я схватил его за горло, позволив лишь малой части моей гниющей сущности проступить наружу — почерневшая кожа, извивающиеся под ней личинки, вены, пульсирующие тьмой. — Ещё раз мне солжёшь, и я клянусь всеми богами, которые когда-либо существовали, — сначала я заставлю истекать кровью твоего сына.

— Нет! — выдохнул Коста, отшатнувшись. — Прошу тебя, он мой единственный ребёнок! Пощади его!

— Тогда говори. — Мой голос опустился до смертоносного шёпота. — Расскажи мне грёбаную правду. Зачем она сюда приходила? Что она тебе сказала?

Лицо Косты побелело словно кость, кожу покрывал липкий пот. Руки дрожали, когда он заговорил.

— Она… она сказала, что вы чудовища. Ты и Малик. Сказала, что больше не может этого выносить. Что ей страшно.

Он сглотнул.

— Я видел это в её глазах. Она была в ужасе.

Я неподвижно смотрел на него. Смрад моей ярости наполнял комнату словно ядовитый газ.

Затем его голос стих почти до шёпота.

— Она сказала, что хочет уничтожить тебя. Сказала… что с неё хватит.

Он поднял на меня опустошённый, умоляющий взгляд.

— Она просила меня дать ей кое-что. И я уступил. — Он слегка пожал плечами, словно это ничего не значило.

Я стиснул челюсти.

— Вы, Охотники за временем, никогда ничего не делаете по доброте душевной. Что она дала тебе взамен?

Взгляд Косты метнулся в сторону — вправо, затем влево.

— Я был готов сделать это бесплатно, — пробормотал он.

— Лжец. — Моя рука метнулась к его горлу, пальцы сомкнулись словно стальные тиски. — Что. Ты. Взял.

Коста захрипел под моей хваткой. А затем страх на его лице превратился в ухмылку — холодную, жестокую и самодовольную.

— Она умоляла, — прошипел он. — Умоляла меня о милосердии. А потом поняла, какая власть у меня над ней. И предложила мне себя.

Пульс загрохотал в ушах, кровь превратилась в огонь.

Его ухмылка стала шире, сверкнули зубы.

— Она сама бросилась ко мне в постель. Умоляла меня трахнуть её. Сказала, что сделает что угодно за пузырёк яда. И поверь мне… — Он наклонился ближе, зашептав словно дьявол.

— Она была лучшей шлюхой из всех, что у меня когда-либо были. Громкой. Отчаянной. Грязной.

Он схватил себя за пах.

— Я до сих пор чувствую её.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я с рёвом швырнул Косту через всю комнату, и этот звук прокатился по дому словно гром. Его тело с тошнотворным хрустом врезалось в стену.

Позади меня захныкал Альфонсо.

Я повернулся, и каждое моё движение обещало кровавую бойню. Мальчик съёжился словно добыча. Я двинулся к нему и рывком поднял за воротник — его тело обмякло, зубы застучали от силы, с которой я его встряхнул.

Держа перепуганного мальчишку в воздухе словно сломанный трофей, я презрительно процедил.

— Этоиз-за тебя,Коста — из-за твоего извращённого, грёбаного наследия Охотников за временем — я стал этим чудовищем.Тыуничтожил меня.Тысделал меня таким.

Лицо пронзила резкая боль. Щека с влажным треском разорвалась, и из раны выползла извивающаяся личинка, шлёпнувшись на пол и продолжая корчиться.

Из горла Альфонсо вырвалось сдавленное, звериное рыдание. Звук, который не должен был издавать человек.

Коста — окровавленный, сломленный — пополз ко мне, волоча тело словно изуродованный труп. Ладони оставляли на полу красные мазки, пока он медленно приближался, а затем вцепился в мою лодыжку.

— Прошу… — рыдал он, голос ломался от горя. — Прошу, опусти его… Он всего лишь мальчик… Мой сын… Он всё, что у меня есть.Умоляютебя…

Я посмотрел на него сверху вниз, и в моих глазах не было ни капли милосердия. Во взгляде не осталось ничего человеческого — лишь тьма и месть.

Я опустил руку.

Альфонсо тяжело рухнул на пол, заходясь в крике от ужаса. Я схватил его за шею сзади и потащил из комнаты. Он отчаянно размахивал руками и ногами, сапоги беспомощно скребли по деревянному полу.

Коста снова бросился ко мне, окровавленными руками вцепившись в мою лодыжку. Я отшвырнул его ногой словно бешеного пса. Он рухнул на пол, задыхаясь, пополз за мной — всё ещё умоляя.

Слишком поздно.

Одним движением запястья я призвал кинжал, сверкнувший смертоносным блеском.

— Я уничтожу тебя так же, как ты уничтожил меня, — прорычал я. — Я разрежу твою душу на части.

Я схватил Альфонсо за волосы. Его шея оказалась открыта. Его крики растворились в пустоте.

И я полоснул клинком.

Одно чистое движение. Плоть разошлась. Кровь брызнула на стены словно проклятое крещение.

Крик Косты разорвал дом — гортанный, первобытный, такой, какого не должен издавать ни один отец. Это была не боль. Это былаутрата.Сокрушительная. Необратимая.

— Нет! Альфонсо!НЕТ!Ты грёбаноечудовище!

Он бросился на меня.

Его руки сомкнулись на моём горле, но было слишком поздно — я уже превращался. Его пальцы встретили кости и хрящи вместо плоти. Личинки полезли из моей гниющей шеи и заползали по его коже. Он в ужасе отшатнулся, судорожно пытаясь стряхнуть их с себя.

— Знаешь, Коста… — Мой голос пополз по воздуху словно дым, тёмный и злобный. — Алина тебя обвела вокруг пальца.

У него перехватило дыхание.

— Думал, она просто какая-то девчонка? — усмехнулся я. — ОнаРождённая временем,высокомерный ублюдок. А у вашего драгоценного общества естьодноправило, разве нет? Никогда не щадить Рождённых временем. Никогда не оставлять их в живых. Но ты… ты позволил ей обвести вокруг своего маленького пальчика и твой член, и твою способность соображать.

Коста попятился, бледный и дрожащий.

— Я… я не знал…

— Ой,да брось.— Я шагнул вперёд, глаза пылали. — Ты вообще не думал головой. Ты был слишком занят тем, чтобы кончить, и тебе было плевать на последствия. А теперь твой сын — твоёнаследие— всего лишь остывающий труп на полу.

Лицо Косты исказилось от горя и ярости.

— Я убью тебя, Бальтазар, — прорычал он. — Я заставлю тебя страдать.

Я рассмеялся — тихо, холодно, бессмертно.

— Думаешь, тыспособенменя

Он рухнул рядом с телом сына и зарыдал, уткнувшись в залитый кровью пол, окончательно сломленный.

Я не стал задерживаться. Просто отвернулся.

Когда снова взошла полная луна, я шагнул сквозь время и вернулся к тому, что осталось от моего дома.

И едва я появился в саду, первым меня встретил запах дыма.

Моё поместье горело — пламя пожирало стены, жадными оранжевыми языками облизывая небо. Моё сердце остановилось.

Воспоминания, которые я похоронил, вырвались из могилы — мои дети, моё прошлое, испепеляющая утрата, когда-то выжегшая меня изнутри.

Я бросился к двери, не замечая жара, покрывавшего кожу волдырями. Ворвался в парадный холл, воздух был густым от дыма и ярости. Лестницы больше не было — лишь обугленные чёрные руины. Балки рушились вокруг дождём искр и углей. Я перепрыгивал через тлеющие обломки, сапоги скребли по обожжённому камню.

Я спустился вниз, в самые глубины — в подземелье, где огонь не смел пожирать камень. Я мчался по ступеням, перепрыгивая через две за раз.

В камере лежал Малик, безжизненно обмякший, мёртвый — последняя жертва яда, пламени и судьбы.

Я резко обернулся, как раз когда услышал кашель — хриплый, предсмертный звук из-под обломков.

— Кто здесь? — крикнул я.

Сквозь дым прорвался хриплый, надломленный голос.

— Х-хозяин… Это я. Питер… ваш конюх…

Я развернулся и увидел изломанное, покрытое волдырями тело, ползущее сквозь пепел и пламя.

— Я пришёл спасти вас, — прохрипел он. — Но не смог найти. Думал, я опоздал…

Его кожа была мертвенно-белой, покрытой потом и вздувшимися пузырями от страшных ожогов. Долго он не протянет. Я опустился рядом с ним на колени.

— Кто устроил пожар? — потребовал я, схватив его за руку. — Ты кого-нибудь видел?

Он снова закашлялся — влажно, надрывно.

— Это была… женщина…

Кровь застыла в жилах.

— Алина, — выдохнул я. А затем громче, в ярости: — Алина!

Я взорвался от ярости, заметавшись по коридору словно зверь, которого слишком долго держали на цепи.

— Она использовала меня. Всё это время. Лгала мне в лицо. Трахалась с Костой за моей спиной — снова и снова.

Я взревел и обрушил кулаки на каменный очаг. Кровь размазалась по камню. Мне было плевать.

— Она предала меня самым мерзким, блядь, образом, — прорычал я. — Все эти разговоры о любви, о верности — всё было ложью!

Боль разорвала грудь. Она не просто отвернулась от меня. Она сожгла всё дотла.

— Алина хотела власти, — прорычал я. — И власти надо мной. А я… я был для неё всего лишь ступенью на пути к цели.

Обезумев от ярости и разбитого сердца, я выбрался из дымящихся руин своего поместья. Место, некогда бывшее моим королевством, теперь лежало в пепле и развалинах. Жизнь, которую я построил, исчезла — она отняла у меня всё. Мне не осталось ничего, кроме крови.

И тогда я начал убивать.

Несколько дней город жил в ужасе, преследуемый мной — бурей, облачённой в плоть. Я превратился в неумолимого жнеца душ, в кошмар, чьё имя шептали дрожащими губами. Я наслаждался искусством смерти. Некоторые умирали быстро — клинок в сердце или резкий поворот шеи. С другими… я не торопился. Я растягивал их конец. Делал его медленным. Личным. Я вписывал страдание в их последние вздохи словно художник, запечатлевающий муку на холсте.

Я не пощадил ни единой души. Ни одной. Я стал воплощением смерти — и заставил мир вкусить мою ярость.

Но упоение притупилось. Ярость выгорела, оставив внутри пустоту.

Бойня больше не могла заполнить зияющую дыру там, где когда-то пылало моё сердце. Не могла заглушить эхо её лжи или боль от её предательства. Я был пуст. Ничего не чувствовал.

Когда чувствовать больше было нечего, я растворился в тенях.

Я вновь появился в Шотландском нагорье, в одном из самых отдалённых моих охотничьих поместий — крепости из чёрного обсидиана и древнего гранита, возвышавшейся среди поросших соснами утёсов. Готические шпили впивались в небо, отбрасывая длинные, зловещие тени на окутанную туманом землю.

Поместье раскинулось по лесистым холмам словно спящий зверь. Железные ворота со скрипом распахнулись от моего прикосновения, открывая вид на ухоженные лужайки, искривлённые кусты олеандра и ручей, который осмеливался беззаботно журчать, словно не был свидетелем того, как рушился бог.

Я не обращал внимания ни на что. Красота теперь ничего не значила.

Осталось лишь одно, что могло снова сделать меня целым, — убийство Алины Точино.

Я отчаянно жаждал вновь почувствовать радость — снова окунуться в то тепло, которое когда-то знал рядом с Зарой и нашими дочерьми. Я осмелился поверить, что Алина сможет вернуть мне это счастье, что, возможно, ей удастся воскресить свет, похороненный мной вместе с мёртвыми. Но вместо этого она разорвала моё сердце в клочья. Накормила меня ядом, замаскированным под любовь, и бросила истекать кровью в бескрайнем море скорби.

Воздух в доме был тяжёлым и затхлым от долгого запустения и гнили. Я побрёл через гостиную, мимо некогда роскошных панелей из красного дерева и высоких бархатных портьер, по толстым коврам, потускневшим от времени. Рухнул на покрытый пылью диван, подняв облако грязи, от которого закашлялся. Я закинул руку на глаза, словно, отгородившись от мира, мог стереть и терзавшую меня боль.

И тут меня коснулись — мягко и знакомо, заставив вздрогнуть.

Я опустил руку. Глаза распахнулись.

Надо мной стояла Зара.

Её призрачный силуэт мерцал словно дым в тусклом свете. У меня перехватило дыхание.

— Нет… — прохрипел я, не в силах поверить. — Только не снова. Оставь меня, дух. Прекрати преследовать меня. Перестань мучить.

Но она не исчезла. Осталась — изящная, призрачная, до боли неизменившаяся.

— Бальтазар, любовь моя, — произнесла она голосом, похожим на шелест ветра в сухой листве. — Прекрати это безумие. Твои страдания разрывают меня изнутри.

Она протянула ко мне руку, и холодные, словно шёлк, пальцы скользнули по моей челюсти.

Я закричал. Гортанный вопль вырвался из самых глубин души.

— Прекрати! — заорал я. — Тебя не существует! Тыумерла!Я своими глазами видел, как тебя убили!

Тело задрожало. Из груди вырвалось мучительное рыдание.

— Почему ты не можешь меня отпустить? Почему продолжаешь возвращаться и разрывать на части то немногое, что от меня осталось?

По щекам

— Моя любовь к тебе была вечной, — прошептал я едва слышно. — И всё равно ты бросила меня ради него. Бросила наших дочерей. Они умерли с криками, Зара. Пять невинных душ… убитых, пока тебя не было.

Голос дрогнул, надломленный и хриплый.

— Теперь не осталось ничего. Сначала девочки. Потом моё сердце, когда ты предала меня с Матиасом. А теперь Алина… она тоже меня бросила. Неужели моим страданиям никогда не будет конца?

Горячие слёзы текли по щекам, а призрак передо мной рассыпался на тысячи осколков света и исчез. Сердце бешено колотилось, тело дрожало от невыносимого осознания.

— Вот… вот что происходит, когда я забираю слишком много жизней, — прошептал я сорванным голосом. Перед глазами всё поплыло, кровь загрохотала в ушах, пока мир не заволокло багровой дымкой.

Из горла вырвался крик — нечестивая смесь мучительной боли и отвращения. Это я сам всё проебал. Я лёг в постель с Алиной словно грёбаный дурак, решив, что смогу снова обрести любовь. Решив, что на этот раз всё будет иначе.

Вместо этого я потерял всё.

Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрёл по холодному плиточному полу. Я завыл, и мой голос эхом отразился от каменных стен некогда величественного поместья.

— Никто мне не верен! — взревел я, брызгая слюной. — Зара предала меня! Матиас и Амир всадили мне грёбаный нож в спину! Малик отвернулся от меня, как тот жалкий ублюдок, которым всегда был! А Охотники за временем — эти грёбаные паразиты — без малейших колебаний вырезали мою семью!

Горло горело. Кулаки болели от того, как сильно я их сжимал.

— А Алина… Я впустил её. Я впустил её. А она так туго затянула свою ложь вокруг моей шеи, что я даже не понял, что задыхаюсь, пока не стало слишком поздно.

Ярость кипела внутри. Я был слеп — ослеплён похотью, фантазиями об искуплении, о возможности начать всё сначала. Как жалко.

И тут без всякого предупреждения Зара появилась снова — её призрачный облик сиял ярче прежнего, а сама она была до боли прекрасна.

Горе вонзилось в грудь словно ножи.

— Нет! — закричал я, попятившись, а затем рухнул на пол, раздавленный яростью и отчаянием.

— Хватит меня преследовать! — Я вцепился пальцами в кожу головы, рвал себя за волосы, словно мог вырвать безумие прямо из черепа. — Просто, блядь, прекрати!

— Бальтазар! — раздался её голос — голос Зары или того, что осталось от неё в моём сознании. — Что с тобой произошло? Раньше ты не был таким. С каждым столетием ты становился всё злее… всё более извращённым. В тебе столько боли. Но ради чего?

— Заткнись! — Я прижал ладони к ушам, отчаянно пытаясь заглушить её голос. — Ты ненастоящая! Ты ложь — всего лишь последние остатки моего разлагающегося рассудка!

Но Зара — этот призрак, которого я никак не мог изгнать, — опустилась рядом со мной на колени. Её прикосновение казалось настоящим. Слишком настоящим. Она мягко, но настойчиво отвела мои руки от ушей, словно всё ещё любила меня. Словно всё ещё верила, что меня стоит спасать. Она обняла меня и наклонилась, чтобы поцеловать.

Я с рычанием оттолкнул её.

— Не трогай меня! Не смей притворяться, будто ты всё ещё моя.

— Бальтазар, посмотри на меня, — тихо произнесла она. — Прошу. Любовь моя…

— Нет! — снова закричал я, так сильно зажмурившись, что перед глазами вспыхнули звёзды. — Ты ненастоящая. Ты грёбаный призрак в моей голове, сотканный из воспоминаний, вины и всего того, чего мне уже никогда не вернуть!

И тогда её голос стих до шёпота.

— Я слышала, ты убил сына Рауля.

Мои глаза распахнулись, всё тело застыло. Взгляд рассёк комнату словно взгляд хищника, заметившего добычу во тьме.

— Что ты сказала?

— Ты меня слышал.

— Откуда ты можешь об этом знать? — Мой голос опустился до хриплого рычания. — Конечно, ты знаешь. Ты ведь знаешьвсё,правда? Ты в моей грёбаной голове — ты видишь все мои грехи.

Из меня вырвался безумный, истерический смех. Он уже даже не звучал по-человечески. Больше нет.

— Зачем ты его убил? — спросила Зара.

— Зачем? — повторил я, беспорядочно расхаживая кругами, руки дёргались словно птицы, попавшие в бурю. — Зачем? Потому что такие, как он, — его люди — вырезали моих дочерей. Моих детей. Потому что ты… — Я ткнул в неё пальцем. — Ты бросила меня. Выбрала Матиаса вместо меня. Предала меня.

Ярость и разбитое сердце столкнулись в горле, вырвавшись наружу оглушительным, надрывным голосом.

— Меня бросали снова и снова. Я любил тебя. Я любил Алину. Я доверял вам обеим. И что получил взамен?

Я повернулся к ней, обезумевший, задыхающийся.

— Проклятие. Вот что я получил. А теперь ты преследуешь меня словно наказание, за которое мне никогда не расплатиться до конца.

Призрак Зары не отступил. Она наклонилась ближе, её тёплое дыхание коснулось моего лица. Настоящее. Слишком настоящее.

— Твоя ярость настолько поглотила тебя, — прошептала она, — что ты забыл: я тоже скорбела.Я тоже их потеряла.Я снова и снова тянулась к тебе, а в ответ получала лишь обвинения.

С яростью и разбитым сердцем она продолжила.

— Твои слова были ножами, Бальтазар. Каждый раз, когда я приходила к тебе, ты отворачивался. Ты стал чудовищем не только для всего мира… но и для меня. А когда один мужчина проявил ко мне хоть каплю доброты, ты уничтожил его.

Из моего горла вырвался первобытный, звериный вопль, от которого содрогнулись стены.

— Хватит! Заткнись! Прекрати лгать и оставь меня в покое! Он привёл их, Зара! Он привёл этих грёбаных Охотников за временем убить наших девочек!

И тут — смех.

Тихий. Невинный.

Ужасающий.

Он заметался между стенами — звонкий детский хохот разносился словно колокольчики в склепе. Моё сердце сжалось. Я лихорадочно обернулся, отчаянно озираясь по сторонам.

— Фрейя? Астрид?

Их голоса — такие чистые, такие нежные — окутали меня словно дым.

— Тове? Ревна? Мейя? — Я выдохнул их имена словно молитву и яд одновременно.

Я протянул руки, сердце бешено колотилось в груди… но там ничего не было. Только воздух. Только горе.

— Фрейя, — прошептал я, и голос сорвался на напевную мелодию. — Ревна, где мои драгоценные девочки?

Я на цыпочках двинулся к портретам на стене, глаза широко распахнулись в безумном блеске.

— Астрид. Мейя. Вы играете с папой в прятки?

И тут — смех, теперь громче, — донёсся из чулана под лестницей.

Я приложил палец к губам.

— Тс-с… — прошептал я, словно мы играли. — Я вас нашёл…

Я рывком распахнул дверь.

Паутина. Пыль. Пустота.

Из горла вырвался

— Вас нет! — взвыл я, рухнув на колени. — Всех вас! Нет!

Я снова и снова бил кулаками по холодному каменному полу, пока кожа не лопнула и кровь не размазалась по плитке. Я просто хотел хотьчто-нибудьпочувствовать. Что угодно.

До того, как я стал…этим.

Просто мужчиной, у которого не осталось ничего, кроме призраков.

— Хватит заставлять меня переживать это снова! — закричал я в пустоту, обращаясь к духам, к самому себе. — Я не хочу снова это чувствовать! Не хочувспоминать!

Волоча измученное тело через комнату, я добрался до шкафа с выпивкой. Дрожащими руками схватил первую попавшуюся пыльную бутылку, выдернул пробку и сделал несколько глубоких глотков. Обжигающий виски стал желанным наказанием — пылающим, жестоким, притупляющим чувства.

Лучше.

Я, пошатываясь, поднялся и обернулся — только чтобы оказаться лицом к лицу сним.

Матиасом Аластером.

Я разразился диким, горьким смехом.

— Ты только посмотри на себя, старик. Посмотри, во что ты превратился! Жалкое зрелище! — Я ткнул пальцем в воздух перед ним. — Ты ненастоящий. Тень. Плод воображения. Такой же, как все остальные.

Я шагнул вперёд, пьяно цедя слова сквозь ярость.

— Но это неважно. Тынавсегдаостанешься тем, кто меня предал. Язнаю,что это ты послал тех грёбаных Охотников за временем. Ты убил моих дочерей. Вырезал мою семью. И ты… ты за это заплатишь.

Мой голос стих.

— Я закончу то, что начал. Я сотру твою родословную с лица земли. Алина, твоя драгоценная дочь, будет умолять о пощаде, прежде чем я выпотрошу её. Каждый ребёнок, которого она родит, — исчезнет. Я найду кинжалы Солнца и Луны. Разорву этот мир на части, а когда он сгорит, воссяду на троне из пепла.

Я потёр ладони друг о друга, расплываясь в безумной ухмылке.

— Эта земля будет дрожать подо мной. Моя победа будетабсолютной.

Лицо Матиаса помрачнело. Он не съёжился от страха. Не исчез. Только смотрел на меня опустошённым, полным боли взглядом.

— Ох, Бальтазар, — тихо произнёс он. — Ты всё ещё думаешь, что я — причина всего этого? После всего, чему я тебя научил. После всего, что тебе дал? Ты сам ослепляешь себя яростью и называешь её справедливостью.

Его голос прогремел по комнате, отзываясь эхом словно последнее проклятие, а тело растворилось в дымке. Скорбь и ярость закружились вихрем воспоминаний и утраты, пока не остался лишь смрад сожаления.

Я взревел и рухнул на шкаф. Бутылки разбились, стекло посыпалось вокруг словно хрустальный град. Я закрыл лицо ладонями, кровь и виски смешивались на подбородке. Разум пылал жаждой мести. Алина. Кинжалы. Власть.

Я получу всё.

Она будет стоять передо мной на коленях — бессильная. Сломленная. Умоляющая.

А я снова восстану.

Кинжалы Солнца и Луны будут моими.

ГЛАВА 22

АЛИНА

1785 год

Прошло ровно семь месяцев с тех пор, как я покинула Бальтазара, — семь долгих месяцев попыток сбросить кожу прежней себя и стать кем-то новым. Каждый шаг вперёд давался неуверенно, путь был незнакомым и заставлял постоянно быть настороже. Дни перетекали один в другой, наполненные изнурительной необходимостью поддерживать притворство перед Филипом, который, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы испытывать моё терпение.

Эти месяцы превратились в мучительное подвешенное состояние — не столько путь к чему-то новому, сколько бесконечное испытание терпения и упорства.

Я ворочалась с боку на бок на скрипучей кровати, которую делила с Филипом. Матрас прогибался под нами. Стены были растрескавшимися, мебель — тусклой и потёртой. А Филип — милый, простодушный Филип — воплощал собой жизнь, на которую когда-то я смотрела свысока. Всё вокруг было жалким подобием роскоши, которой я когда-то распоряжалась. Если я останусь в этой забытой всеми хижине ещё хоть немного, то потеряю последние остатки рассудка.

Мне была нужна цель — миссия.

И она у меня была — найти человека, который, по словам Малика, владел ключом к раскрытию силы кинжалов Солнца и Луны, — Джона Джеймса.

Но это имя преследовало меня словно призрак. «Джон Джеймс» превратился скорее в миф, чем в человека, — фантома, скрывавшегося в тенях за каждой ниточкой, по которой я пыталась идти. Я нашла многих, кто носил это имя: мясника с окровавленными руками, обаятельного негодяя, осмелившегося флиртовать со мной, несмотря на мой раздувшийся живот, уставшего фермера, скупого банкира. Но ни один из них не был тем самым Джоном Джеймсом. Тем, о котором говорил Малик.

Сомнения начали разрастаться, проникая в трещины моей решимости. Что, если Малик отправил меня на поиски того, чего не существует? Что, если это была его месть — заставить меня бесконечно ходить по кругу, опьянённую отчаянием и задыхающуюся от надежды? В конце концов, я его пытала. Возможно, это и был его тихий, последний удар.

И, возможно… я его заслужила.

Но самым тяжёлым в этом путешествии были не поиски Джона Джеймса. А растущее раздражение, которое я испытывала к Филипу.

Теперь меня бесило в нём абсолютно всё — то, как громко он дышал, как неуклюже прикасался ко мне, даже то, как улыбался, когда ему казалось, что мне нужно утешение. Я устала изображать семейную жизнь и притворяться, будто мы любим друг друга. Этот спектакль стал невыносимым, и, что ещё хуже, у меня начало появляться ощущение, будто разыгрывают уже меня.

Что-то было не так. Совсем не так.

Когда я попросила его помочь найти Джона Джеймса, он не стал задавать вопросов, но его молчание сказало куда больше любых слов. Он нахмурился, и по его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чём он думает, обдумывая мою просьбу.

— Мы его найдём, не переживай, — сказал он тогда с ободряющей улыбкой.

Но я ему не поверила.

За его молчанием что-то скрывалось, какой-то безмолвный расчёт, который я уже не могла не замечать. Я рассказала ему лишь то, что было необходимо, — ни слова о полной правде, о кинжалах или о том, что они значили. Но всё же я задавалась вопросом… Знал ли он больше, чем показывал?

Семь месяцев. Семь месяцев я притворялась, будто растущий внутри меня ребёнок принадлежит ему. Лгала каждый день, прекрасно зная, что в тот самый миг, когда он был зачат,

И всё же я осталась.

Не из-за любви. Даже не ради безопасности. А потому что одиночество — такое, которое обнажает душу до самых костей, — уничтожило бы меня.

И всё же меня что-то тревожило — нечто хуже лжи, секретов и страха. Мрачное подозрение, что все вокруг меня используют. Что я не просто беглянка или искательница — я пешка в игре куда более извращённой, чем могла себе представить. Каждый мой осторожный шаг, каждое тщательно подобранное слово… словно были заранее отрепетированы, словно именно этого от меня и ждали.

Будто я следовала сценарию, написанному кем-то другим.

Вокруг меня разворачивался чей-то замысел — я чувствовала это в самом воздухе, в дрожи судьбы. И какая бы сила ни дёргала за ниточки… я больше не собиралась быть её марионеткой.

Всё это было похоже на карму. Ту самую жестокую карму, которая отняла у меня семью, навсегда заклеймив утратой. Ту же мстительную силу, что сделала меня мишенью для жестокости, предательства, извращённой любви, прятавшей клинки под поцелуями. Ту же карму, что заманила Зару на мой путь и смеялась, пока та разрывала меня на части.

Мои мысли снова и снова возвращались к Малику. Ублюдок. Неужели он намеренно отправил меня в эту бессмысленную погоню, зная, что она никуда не приведёт? Зная, что я сломаюсь, гоняясь за тенями?

Но сомнения не могли перевесить решимость. Моя решимость превратилась в отточенное оружие. Я найду человека, у которого был ключ. Я отыщу кинжалы Солнца и Луны. Я накрою этот мир такой глубокой тенью, что даже звёзды будут дрожать от страха.

И я сделаю это одна.

Эта мысль заставила меня двигаться вперёд. Я выберусь из этого кошмара — через кровь, пламя и предательство, — если в конце смогу восстать вновь, обретя власть, которой меня лишали всю жизнь.

Золотистый солнечный свет лился сквозь окно, играя в пылинках, танцевавших словно призраки. Я пролежала здесь несколько часов, запертая в бесконечном эхе собственных сожалений. Тепло на коже успокаивало… но одновременно насмехалось надо мной. Время утекало, а я всё ещё была здесь.

Меня захлестнули эмоции, и я прошептала в тишину:

— Бальтазар… Я люблю тебя. Может быть… может быть, уйти от тебя было ошибкой.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить, — искренние, настоящие. Не заклинание. Не спектакль. Просто горькая правда, кровоточащая из моей разбитой души.

Горячие солёные слёзы покатились по щекам словно расплавленная лава, прожигая на коже дорожки боли. Одержимость властью загнала меня в бездну. И теперь я уже не знала, существует ли путь назад.

И тут меня скрутило.

Внезапная боль заставила согнуться пополам.

Я вскрикнула, схватившись за живот, когда его словно стиснуло тисками. Я едва могла дышать.

Схватка прошла, но почти сразу началась следующая.

А потом ещё одна.

Я судорожно хватала ртом воздух. В груди вспыхнула паника. Только не сейчас. Только не здесь.

Но время пришло.

Ненавистный ребёнок рождался.

Боль захлестнула меня словно приливная волна из ножей. Мои крики едва успели стихнуть, когда Филип ворвался в комнату, бледный и потрясённый. Он бросился ко мне, подхватил на руки, и я обмякла в его объятиях, рыдая.

— Всё хорошо, — пробормотал он мне в волосы, неловко, но нежно вытирая мои слёзы. — Всё будет хорошо. Я найду повитуху. Она поможет нам пройти через это.

— Нет! — прошипела я, вцепившись в его рубашку. — Никакой повитухи.

— Но, милая, тебе больно, — сказал он, пытаясь нежно улыбнуться, отчего мне лишь захотелось плюнуть. — С коровами и овцами я ещё могу помочь, но женщина в родах… — Он нервно усмехнулся. — Это загадка, которую я не рискну разгадывать в одиночку.

От моего взгляда могло расплавиться стекло. Если бы взглядом можно было убивать, от него осталась бы лишь дымящаяся куча на полу.

Он не заметил. Или предпочёл не замечать.

Новая волна схваток прокатилась по телу, вырывая из горла крики.

— Ладно, — выдохнула я. — Приведи её.

Филип замешкался, а затем тяжело зашагал прочь, и пол заскрипел под его сапогами, словно сам дом оплакивал то, что должно было произойти. Входная дверь со стоном распахнулась.

— Здравствуй, Филип.

Этот голос — холодный, знакомый. Ужас накрыл меня словно ледяная буря.

— О-откуда вы знаете моё имя? — заикаясь, спросил он.

— Я повитуха, — раздался тихий, насмешливый ответ Зары. — Нас учат знать всё самое важное о наших роженицах. Я пришла проверить Алину. Как она?

— У неё начались роды! Прошу, входите! — Его голос дрожал, звучал выше обычного и напряжённо от страха и спешки.

Зара вплыла в комнату словно призрак, и воздух вокруг неё будто похолодел. Она скользнула по Филипу равнодушным взглядом королевы, осматривающей слугу. Не сказав ни слова, он развернулся и выбежал из комнаты, оставив меня с ней наедине.

Взгляд Зары остановился на мне и обжёг.

— Жалкое зрелище, — презрительно бросила она. — Что с тобой не так? Рождение ребёнка должно быть благословением. Я даже не дрогнула, когда рожала детей Бальтазара. А ты… — Она покачала головой, наслаждаясь моими мучениями. — Ты разваливаешься на части. Бесполезная развалина, способная лишь орать.

Она подошла ближе, и её тень протянулась через кровать, поглощая всё вокруг.

Она была воплощением силы.

А я находилась в её власти.

Ужас стиснул меня словно тисками. Сердце бешено колотилось от ненависти — к ней, к ребёнку, к извращённой судьбе, которая привела меня сюда. Я хотела, чтобы они обе были прокляты, обречены, стёрты с лица земли и брошены в самую глубокую и жестокую бездну ада.

Зара улыбнулась, обнажив зубы словно хищник.

— Что же ты теперь притихла? Страх отнял у тебя язык?

— Что тебе от меня нужно? — всхлипнула я, когда очередная схватка разорвала меня болью.

— Я здесь ради ребёнка, — ответила она пугающе спокойным тоном. — Чтобы убедиться, что с ней ничего не случится… особенно по твоей вине.

Я стиснула зубы, сдерживая крик. Тело дрожало и блестело от пота, каждое нервное окончание горело огнём. Пальцы сжались в кулаки, пока я заставляла себя делать один вдох за другим обжигающими лёгкими.

Я тужилась — крича в тишину — снова и снова, пока не начало казаться, что меня разрывает надвое. Весь мир сузился до одной лишь боли. Темнота подбиралась к краям моего зрения.

И наконец пронзительный крик разорвал воздух.

Зара стояла надо мной, окружённая тенями, и на её лице застыло выражение, пугающе похожее на благоговение. По рукам стекала кровь, пока она держала извивающегося младенца над собой словно тёмная жрица, преподносящая дар какому-то

— Ты прекрасна, — прошептала она новорождённой, голос дрожал от слёз. — Девочки Бальтазара всегда прекрасны. — Она посмотрела на меня сверху вниз, губы изогнулись в усмешке. — Не переживай, я защищу тебя от твоей матери-чудовища.

Я судорожно вдохнула, совершенно обессиленная после родов. Мои слёзы были не от радости — от ярости, от поражения.

Зара словно какой-то древний хищник перегрызла зубами пуповину и надавила мне на живот, помогая выйти плаценте. Её движения были безучастными. Чёткими. Нечеловеческими.

А затем с пугающей нежностью она положила ребёнка мне на руки.

Вес малышки — такой крошечной, такой тёплой — казался тяжелее любого бремени, которое мне когда-либо приходилось нести.

— Заботься о ней, — произнесла Зара голосом, пропитанным ядом. В её глазах сверкнул злобный огонёк, словно змея блеснула чешуёй на свету. — Не делай глупостей — даже не думай причинить ей вред.

Она наклонилась и голой, скользкой от крови рукой подняла плаценту, держа её словно отвратительный трофей.

— А теперь, — промурлыкала она, разворачиваясь, — мне пора.

На пороге она остановилась и впилась взглядом в мои глаза. Я почувствовала, как тяжесть этого взгляда проникает в грудь и обвивается вокруг рёбер.

— Я буду за тобой наблюдать.

А затем она исчезла, оставив после себя густую, удушающую тишину, заполнившую комнату. Я всё ещё чувствовала её запах — металлический привкус крови, аромат древней ненависти, призрачный след силы.

Я посмотрела на младенца в своих руках.

Я не чувствовала… ничего.

Она была прекрасна, да. Крошечная, мягкая и невероятно хрупкая, влажные светлые кудряшки прилипли к голове, а широко распахнутые голубые глаза смотрели на меня — не с любовью, а с каким-то древним знанием. В её взгляде было слишком много осознанности, и это тревожило.

Она была дочерью Бальтазара.

А я отказала ему в том, чего он желал больше всего.

Я должна была её ненавидеть.

Но когда в памяти зазвучал голос Бальтазара:«Давай заведём ребёнка… создадим семью…»— в груди поднялось какое-то незнакомое чувство. Не любовь. Не вина. Что-то глубже. Нежность, смешанная с сожалением.

И всё же… я по-прежнему оставалась собой.

Порочность была моей священной валютой. Я купалась в ней. Жаждала её. Каждый совершённый мною грех разливался по венам восхитительным огнём. Во тьме ярасцветала.

Филип вошёл в комнату с широко распахнутыми от изумления глазами. Увидев ребёнка у меня на руках, он тихо ахнул.

— Она прекрасна, — пробормотал он. — Правда… совершенна.

Он подошёл ближе и осторожно забрал её у меня. Я наблюдала, как меняется его лицо, пока он покачивал малышку на руках, нахмурив брови.

— Что это? — спросил он, протягивая руку к крошечной шее ребёнка.

На её груди висел маленький амулет — серебряная подвеска в форме кинжала, невероятно искусно выполненная для такого крошечного размера.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда прежде её не видела.

Откуда она взялась?

О боже…

Я родила ребёнка Бальтазара.

А теперь ещё и это.

Этот амулет… был не просто украшением.

Это было послание.

Или предупреждение.

Филип повернулся ко мне, в его глазах читались растерянность и нечто похожее на страх.

— Откуда это взялось? — спросил он, приподнимая крошечную подвеску-кинжал.

— Она принадлежала моей матери, — непринуждённо солгала я, хотя так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Я надела её малышке на шею после рождения. Моя мать была бы от неё без ума. — А затем тише добавила: — Да упокоит Господь её душу.

Филип долго смотрел на меня. Потом снова на ребёнка.

— Но раньше её там не было, — сказал он. — Когда я только что взял малышку на руки… клянусь, её там не было.

— Наверное, ты просто залюбовался её личиком. — Я заставила себя широко и ласково улыбнуться, вложив в эту улыбку всё своё актёрское мастерство. — От неё невозможно оторвать глаз.

Филип не улыбнулся в ответ. Он продолжал хмуриться, переводя взгляд с меня на ребёнка и обратно. Но больше ничего не сказал.

Внутри меня всё кричало.

Он знает.

Или, что ещё хуже,Бальтазар знает.Знает, где я. Знает, что ребёнок родился. Знаетвсё.

Амулет… был доказательством. Заявлением. Меткой, которой он обозначил своё право.

Мне нужно исчезнуть.

Мне нужно бежать.

До следующего полнолуния оставалось несколько недель. Слишком долго. Слишком опасно.

Я не могла ждать. Нужно было уходить сейчас. Куда-нибудь. Куда угодно.

Прежде чем он придёт.

— Как мы её назовём? — радостно спросил Филип, не подозревая, что меня охватила паника.

— Назови сам, — ответила я, едва сохраняя самообладание. Голос прозвучал ломко. Пусто.

Он опустил взгляд на младенца в своих руках и долго разглядывал её, прежде чем наконец произнёс имя.

— Эмили, — сказал он с улыбкой. — Назовём её Эмили.

Он погладил её по щеке подушечкой большого пальца, совершенно очарованный малышкой.

— Идеально, — произнесла я, и это слово обратилось пеплом на языке.

Идеально для моего проклятия.

Идеально проклято.

Имя, которое до конца жизни я буду носить словно нож под рёбрами.

Прошло несколько дней с рождения Эмили, но мне по-прежнему не удавалось её успокоить. Как бы крепко я ни прижимала её к себе, как бы тихо ни шептала и ни укачивала долгими бессонными ночами, её плач не прекращался.

И я знала почему.

Она чувствовала это — правду, которую я не осмеливалась произнести вслух.

Я не хотела её.

А теперь, когда она появилась на свет, её непрерывный плач постоянно напоминал обо всём, от чего я пыталась — и не сумела — сбежать.

Единственное, что не давало мне окончательно развалиться на части, — мысли о Джоне Джеймсе. Я должна была найти его. Прежде чем Бальтазар найдёт меня, я должна была узнать правду, прежде чем он отнимет у меня последние клочки свободы. А значит, придётся оставить Филипа и оставить Эмили.

Ещё несколько дней назад я приготовила в амбаре всё необходимое — сумку с одеждой, пояс, клинок и немного еды: вяленое мясо и пеммикан. План был готов. Не хватало лишь смелости довести его до конца.

Каждый раз, когда я пыталась уйти, что-то невидимое удерживало меня. Плач. Взгляд. Тихий вздох спящего ребёнка.

Но сегодня всё было иначе.

Сегодня я знала, что однажды она возненавидит меня.

Если Эмили когда-нибудь узнает, кто я на самом деле, — что я натворила, — отвращение отравит её сердце. Она будет меня презирать.

Поэтому я решила, что она никогда меня не узнает — не узнает по-настоящему. Так будет лучше.

Когда я пошла в спальню одеваться, эта мысль окутала меня словно саван. А потом из кухни раздался голос Филипа — весёлый и полный

— Приготовить Эмили завтрак?

Он хотел, чтобы она улыбнулась — хотя бы раз — до конца этого дня. Каждый день он пробовал что-нибудь новое.

Он не видел правды.

Мне нужно было уходить сейчас.

Не сказав ни слова, я вернулась на кухню. Подошла к Филипу и крепко обняла его, задержавшись в объятиях чуть дольше, чем следовало. Затем наклонилась и поцеловала Эмили в лоб, уже чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

Я прошептала ей на крошечное ушко.

— Будет лучше, если ты никогда не узнаешь.

А потом я ушла.

Их голоса — тихие и ласковые — постепенно стихли за моей спиной, когда я выскользнула за входную дверь.

Я не оглянулась.

Я бросилась к амбару, схватила свой рюкзак и скрылась в сером утре.

Несколько дней я была в пути, перебираясь из одной таверны в другую и расплачиваясь небольшим запасом монет, которые забрала у Филипа. Мне нужно было расстояние — мили и воспоминания — между мной, этим мужчиной и ребёнком, которого я оставила.

Я знала, что Филип отправится меня искать.

Он любил слишком искренне, слишком сильно.

Но любовь не могла остановить то, что надвигалось.

Когда деньги закончились, я продала своё тело солдату в обмен на одну ночь в тепле и тишине.

А потом перерезала ему горло и забрала то немногое, что у него было, — бумажные деньги, испанские доллары и несколько британских фунтов.

Голод в животе утих. Вина — нет.

Ступни пульсировали от боли, пока я пробиралась всё глубже в глушь, далеко за пределы городов и протоптанных дорог. Каждые несколько шагов я оглядывалась через плечо, вздрагивая от каждого шороха, треснувшей ветки и каждой тени, которая могла оказаться Бальтазаром.

Я представляла, как он скачет ко мне на своём чёрном жеребце, лицо искажено яростью, а глаза полны боли от предательства.

Это видение преследовало меня.

Он преследовал меня.

Чем гуще становились деревья и незаметнее тропа, тем сильнее собственный разум начинал предавать меня. По ветру проносился шёпот, смешки и хихиканье вились словно дым. В тенях искажались лица. Деревья изгибались под невозможными углами. Тропа под ногами шла рябью словно вода.

Я убеждала себя, что всему виной истощение. Голод. Безумие.

А потом страх пустил корни.

В памяти всплыли услышанные мной истории — о воинах из числа коренных жителей, безжалостных и диких. О том, как чужаков убивали на месте.

Я отмахнулась от этих мыслей со смехом, уверенная, что моя красота защитит меня. Соблазнение всегда было моей бронёй. Разве кто-нибудь способен причинить вред такой женщине, как я?

Но страх… он начал шептать — поверни назад.

Попроси прощения.

Возвращайся домой.

Но я продолжала идти вперёд.

И тогда появились они.

Группа свирепых воинов окружила меня, бесшумных словно призраки. Их глаза горели подозрением, тела были облачены в яркие церемониальные одежды, а руки крепко сжимали копья. Лица оставались суровыми и непроницаемыми.

Я не понимала их языка. У меня не было оружия. И пути к отступлению тоже.

Меня охватило отчаяние. Я шагнула к самому высокому из них, заставила себя соблазнительно улыбнуться и провела пальцами вдоль его челюсти.

— Я дам тебе то, чего ты хочешь, — прошептала я медовым голосом.

Его ухмылка была жестокой.

Он облизнул губы и окинул меня взглядом так, словно я уже принадлежала ему. Затем что-то рявкнул остальным.

Все рассмеялись.

И я поняла, что совершила ошибку.

Меня потащили через лес. Я брыкалась и кричала, а сердце колотилось в груди словно боевой барабан. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но они продолжали тащить меня вперёд, пока мы не поднялись на вершину холма и не добрались до небольшой потрёпанной непогодой хижины, затерянной среди деревьев.

Там нас ждал ещё один мужчина.

Он был не таким, как они.

Белый.

Он говорил на том же незнакомом языке, что и воины, — свободно и уверенно, — но его глаза были другими. Тёплыми и понимающими. Он взглянул на меня, затем повернулся к воинам и заговорил твёрдо, но без враждебности. В обмен на бушель кукурузы и несколько связок звериных шкур воины кивнули и отступили.

И вот так просто они ушли.

А я была спасена.

Меня захлестнуло облегчение.

Но лишь на мгновение.

Потому что теперь я стояла перед этим мужчиной — незнакомцем, который только что купил мою безопасность. Какую цену потребует он?

— Вы говорите по-английски? — мягко спросил он.

— Немного, — пробормотала я, не сводя с двери настороженного взгляда и готовая в любой момент сорваться с места.

— Хорошо. — Он подошёл ближе и протянул руку. — Я не причиню вам вреда.

Я не шелохнулась.

Даже не моргнула.

Его рука застыла в воздухе между нами. Я прищурилась, глядя на неё. Кожа была покрыта слоем грязи, волосы спутались и торчали во все стороны. Я не мылась несколько дней. С какой стати мне вообще ему доверять?

Он снова протянул руку, на этот раз медленнее.

— Обещаю. Меня зовут Джон Джеймс.

Это имя ударило меня словно в грудь.

Джон Джеймс.

Колени подогнулись.

Комната закружилась.

И последнее, что я увидела, прежде чем всё погрузилось во тьму, — его лицо.

ГЛАВА 23

АЛИНА

Я резко проснулась, сердце бешено колотилось, а слух напряжённо пытался уловить звук, вырвавший меня из сна. Поначалу вокруг царила лишь тишина, но затем послышался приглушённый голос, становившийся всё громче и отчётливее. Английский. Торопливый. Бессвязный.

В тускло освещённом углу комнаты сидел на корточках мужчина, повернувшись ко мне спиной. У его ног были разбросаны бумаги и какие-то странные предметы, а руки двигались быстро и нервно.

— Нельзя оставлять это здесь. Только не когда они рыщут поблизости. Нет, нет, нет… — Он принялся запихивать вещи в потрёпанный рюкзак.

Я приподнялась и наклонилась вперёд, успев разглядеть один из листов пергамента, прежде чем он спрятал его. Изящным, плавным почерком там были написаны слова«путешествия во времени».

Пульс на мгновение сбился.

Это был он — Джон Джеймс.

Я прочистила горло.

Он резко обернулся, вздрогнув от неожиданности. Его широко распахнутые, проницательные глаза встретились с моими.

— Я тебя искала, — спокойно произнесла я. — И если ты пытаешься спрятать свои документы о путешествиях во времени, можешь не трудиться.

Он моргнул. Раз. Другой. А затем устало вздохнул. Плечи опустились.

— Что ты здесь делаешь?

— Я прячусь, — призналась я. — От мужчины по имени Бальтазар. Он… — Я замялась. — Он чудовище.

В глазах Джона Джеймса что-то мелькнуло — узнавание, а может, даже страх, — но исчезло слишком быстро. Или мне показалось?

— Мне нужно найти

Он молча изучал меня с непроницаемым выражением лица. Затем поднялся, не сводя с меня глаз, и теперь в его взгляде больше не было вопросов — лишь понимание.

— Ты путешественница во времени? — спросил он, и в его голосе смешались изумление и скептицизм.

— Да, — ответила я, инстинктивно отступая, когда он приблизился.

Он остановился и слегка прищурился.

— Твой акцент… — Он качнулся назад на пятки и указал на меня. — Похоже, ты из далёких земель. Значит, успела немного выучить английский?

— Да, — осторожно прошептала я. — Мой английский не идеален, но я понимаю. И могу… немного говорить.

Ложь. Я достаточно хорошо знала английский ещё когда только сюда прибыла, а после жизни с Филипом стала говорить ещё лучше. Но я уже поняла, что иногда безопаснее притвориться, будто ничего не понимаешь, если это тебе на руку.

— Как тебя зовут?

Я замялась.

Филип так и не узнал моего настоящего имени. Для него я всегда былаФранческой— вымышленное имя для вымышленной жизни. Но что-то в Джоне Джеймсе заставило меня захотеть сказать правду — хотя бы на мгновение.

— Алина, — наконец ответила я.

Его глаза загорелись.

— Прекрасное имя! Я так рад, что ты путешественница во времени, — это чудесно! — Он похлопал меня по плечу с внезапной, почти отеческой теплотой. — Не волнуйся, дитя моё, я тебе помогу. Мы ждали кого-то вроде тебя. Когда отдохнёшь, я познакомлю тебя с Танцующим Огнём. Он хороший человек. И его племя — хорошие люди.

Я отшатнулась, и с губ сорвался тихий жалобный звук.

— Нет… нет, пожалуйста. Я не хочу об этом даже слышать.

Паника впилась когтями в грудь. После всего случившегося — после того, как меня схватили, после постоянного ощущения, что за мной наблюдают, — одна мысль о встрече с очередным незнакомцем была невыносима, не говоря уже о целом племени.

Джон Джеймс опустился передо мной на колени и осторожно взял за руки. Его взгляд был спокойным и тёплым.

— С тобой ничего плохого не случится. Только не пока я рядом. Ты в безопасности, Алина. Обещаю.

Яхотелаему верить. Мненужнобыло ему верить. Но в этой дикой и чужой земле ни в чём нельзя было быть уверенной. И всё же я едва заметно кивнула, и на его лице вновь появилась улыбка — мягкая, ободряющая. Он сжал мои руки.

Но затем выражение его лица изменилось, а голос стал серьёзнее.

— Чтобы найти кинжалы, тебе понадобится помощь, — сказал он. — Танцующий Огонь тоже путешественник во времени. А искать лучше вдвоём. Поверь мне.

У меня скрутило живот.Ещё одинпутешественник во времени?

Он тоже порождение тьмы?

Я отшатнулась, отвергая его предложение. Если бы мне нужен был спутник, я выбрала бы Бальтазара — мужчину, которого когда-то любила. Не какого-то незнакомца. Вообщеникого.Кем бы они ни были, я не собиралась отдавать им ни крупицы своей силы.

— Я предпочитаю идти одна, — твёрдо сказала я.

Выражение лица Джона Джеймса изменилось. Его глаза стали холодными, жёсткими.

— Нет, не предпочитаешь. И я даже не подумаю позволить тебе это сделать.

Его взгляд пригвоздил меня к месту, а по позвоночнику словно ледяная вода пополз страх. Кожу покрыл холодный пот. Что он знал о кинжалах такого, чего не знала я? Почему так настаивал?

Вспыхнуло сомнение — неужели Малик ошибался? Или, что ещё хуже…солгал?

Но уже в следующую секунду Джон Джеймс смягчился. Его поза стала расслабленной, а на лице вновь появилась улыбка, на этот раз тёплая и обезоруживающая. Слишком тёплая.

— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Давай найдём тебе что-нибудь поесть. Когда мы встретимся с Танцующим Огнём и его людьми, тебе понадобятся силы.

Он вышел наружу. Дверь со скрипом распахнулась на ржавых петлях, издав протяжный стон, похожий на предупреждение. Я осталась сидеть на краю кровати, нервно постукивая ногой по покоробленным деревянным половицам. Сердце бешено колотилось, грудь сдавливало от напряжённого ожидания, пока я ждала его возвращения из тёмной хозяйственной постройки за деревьями.

Хижина была обставлена скудно, но повсюду виднелись диковинные вещи. Кровать, на которой я сидела, представляла собой натянутую звериную шкуру, закреплённую между двумя толстыми брёвнами и придвинутую к дальней стене. В углу стоял грубо сколоченный стол, заваленный странными инструментами и непонятными приспособлениями, назначения которых я не знала. Рядом со стопкой пергамента лежала старая, покрытая пылью книга, а возле неё стояли наполовину пустая бутылка с тёмной жидкостью и миска, до краёв наполненная сушёными травами. С потолка покачивалась тусклая масляная лампа, разбрасывая по стенам мерцающий свет.

Я поднялась, поддавшись искушению рассмотреть эти вещи — возможно, найти какие-нибудь ответы, — но дверь снова скрипнула.

Джон Джеймс вернулся с руками, полными еды. Он сложил всё на маленький покрытый пылью стол у дальней стены, которым явно почти не пользовались.

При виде солёной свинины, сухофруктов и чего-то похожего на маринованные овощи у меня заурчало в животе. Солёные, сладкие и пряные ароматы нахлынули разом, и рот мгновенно наполнился слюной.

Джон Джеймс щедро наполнил жестяную тарелку и протянул мне. Я жадно схватила её, едва успев поблагодарить, прежде чем набросилась на еду словно изголодавшийся зверь. Я даже не могла вспомнить, когда в последний раз нормально ела.

Он устроился напротив меня на обтёсанном бревне и, рассеянно жуя солёный огурец, наблюдал, как я ем.

— Как ты меня нашла? — спустя мгновение спросил он. — Кто сказал тебе прийти сюда?

Я замерла, продолжая жевать.

— Мужчина по имени Малик, — ответила я с набитым ртом, притворяясь беззаботной. — Он сказал мне найти тебя.

Джон Джеймс моргнул, а затем откинулся назад, ностальгически вздохнув.

— Ах, Малик. Как он? — На его губах появилась тоскливая улыбка. — Я давно его не видел. Он приходил сюда с Лейлой. Я рассказал им, где найти кинжалы, которые ты ищешь.

От этих слов у меня скрутило живот. Я опустила взгляд и стала жевать медленнее, а вкус еды внезапно превратился во рту в пепел.

Я не могла сказать ему правду — что мы с Бальтазаром пытали и отравили их. Что их кровь была не только на его руках, но и на моих.

Поэтому я солгала.

— Их больше нет, — произнесла я, заставив себя задрожать ровно настолько, насколько нужно. — Бальтазар убил их обоих.

Джон Джеймс застыл. Кровь отхлынула от его лица. Он открыл рот, но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Его глаза мгновенно наполнились слезами — широко распахнутые, убитые горем, не желающие верить.

— Нет… — хрипло выдохнул он. — Господи… нет. — Он отвернулся и дрожащей

— Конечно, — пробормотала я, склонив голову и заставив себя всхлипнуть. Ровно настолько, чтобы поддержать иллюзию.

Он поднялся и, пошатываясь, вышел наружу.

Я ждала в тишине, почти не дыша, каждый мускул был напряжён. Я не знала, каким он вернётся — убитым горем или разъярённым.

Когда он наконец вошёл, глаза у него были красными и опухшими.

Я сложила руки на коленях, заставив лицо принять скорбное выражение.

Джон Джеймс сжал кулаки и принялся расхаживать по комнате, его сапоги с беспокойной ритмичностью глухо стучали по полу.

— Ты правильно сделала, что пришла ко мне, — прорычал он. — Я ненавижу этого человека — Бальтазара. Нам нужно немедленно отправиться к племени и найти Танцующего Огня. Как только мы это сделаем, ты окажешься на пути к кинжалам.

Он остановился и повернулся ко мне, слегка прищурившись.

— А ты… Как ты вообще познакомилась с Бальтазаром?

Этот вопрос ударил меня словно клинок между рёбер.

Любовь к Бальтазару была словно ржавый гвоздь, засевший в груди, — разъедала меня изнутри и причиняла постоянную боль. Воспоминания о нём хлынули по венам словно яд — страсть превратилась в боль, тоска исказилась, став чем-то гораздо более тёмным.

— Мы были любовниками, — призналась я, и слова были пропитаны стыдом и огнём. — Какое-то время. Я была дурой. — Я вскочила на ноги, больше не в силах сдерживать бурлящие эмоции. — Он пытался меня убить — снова и снова. Я даже не знаю, почему оставалась с ним. Но теперь всё кончено. Ты должен помочь мне найти кинжалы Солнца и Луны. Мне нужно покончить с ним. Раз и навсегда.

Джон Джеймс шагнул ко мне и уверенно положил руку на моё плечо.

— Даю тебе слово, — мягко произнёс он. — Я помогу.

Два часа спустя мы спустились по сухому склону холма и вышли на широкую пыльную равнину. Земля вокруг была плоской и дикой, золотистая трава колыхалась на ветру. Всё это разительно отличалось от мрачной роскоши, которой когда-то была наполнена моя жизнь с Бальтазаром.

По равнине, словно беспорядочно рассыпанные звёзды, виднелись шатры из звериных шкур. Босоногие дети носились по пыли. Люди сидели на земле и плели корзины, их кожа потемнела и огрубела от непогоды, волосы трепал ветер. В воздухе пахло дымом, травами и потом. Казалось, это место никогда не знало никаких удобств.

Они выглядели так, словно выросли прямо из земли, — дикие и корявые, как дурацкие кукурузные стебли Филипа.

Но Джон Джеймс свободно двигался среди них, приветствуя каждого на языке, которого я не понимала. Он подвёл меня к кругу старейшин, чьи лица были изборождены временем и солнцем. В центре стоял мужчина, не похожий на остальных.

Он был высоким, гордым и поразительно красивым, а его лицо казалось высеченным из обветренной кожи и камня. Глубокие карие глаза были острыми словно кремень, и, когда они встретились с моими, я почувствовала себя насквозь разоблачённой.

— Алина, — произнёс Джон Джеймс, указывая на него. — Это Танцующий Огонь. Танцующий Огонь, это Алина. Она пришла просить помощи.

Я шагнула вперёд, внезапно почувствовав себя неуверенно. В его глазах не было ни капли тепла — лишь холодный, спокойный ум, заставлявший меня нервничать.

Словно он уже всё знал. Знал, что я лгу. Знал, что я вовсе не та жертва, которой притворяюсь.

Недоверие заклубилось в груди словно дым.

Он мне не нравился.

Ни капли.

— Говори, — приказал он. Его английский был безупречен — каждое слово рассекало воздух словно клинок. — Объясни, зачем ты просила об этой встрече.

Я вздрогнула от властности его тона. Сердце бешено колотилось, пока его золотисто-карие глаза неотрывно смотрели в мои — хищные, проницательные, словно у сокола, готового ринуться вниз, выставив когти.

Я дрожащей рукой указала на Джона Джеймса, который стоял в стороне и разговаривал с седовласой женщиной. Во рту пересохло, а вся моя защита рушилась под неумолимым взглядом Танцующего Огня. Я ненавидела то, как легко он видел меня насквозь, какой маленькой и беззащитной я себя чувствовала.

Он стоял высокий и непреклонный, словно высеченный из камня, и одного его присутствия хватало, чтобы воздух вокруг нас стал тяжёлым.

— Я… я пришла к Джону Джеймсу за помощью, — наконец выдавила я, голос был тихим и дрожащим. — Я была связана с опасным мужчиной. Теперь я от него прячусь. Джон Джеймс знает о двух кинжалах — кинжалах Солнца и Луны, — которые помогут мне обезопасить себя.

Глаза Танцующего Огня сузились, но сам он не шелохнулся.

— Не вздумай играть со мной, женщина, — холодно произнёс он. — Недавно я потерял обоих своих сыновей — Быстрого Ястреба и Охотящегося Волка. Я скорблю. Я согласился на эту встречу лишь из уважения к Джону Джеймсу, который мне как брат.

Упоминание о его сыновьях прозвучало словно удар грома.

Я оглядела старейшин, сидевших в кругу. На их лицах застыла скорбь — глубокие морщины оставило не только время, но и свежее горе. Даже Танцующий Огонь, каким бы свирепым он ни был, за всей его силой скрывал внутреннюю пустоту — тихую боль, смягчавшую даже самые суровые черты.

Я неловко переминалась с ноги на ногу, чужая среди их боли. Мне здесь не было места. Не среди их утраты. Не среди их молчания.

Я заговорила почти шёпотом.

— Я путешественница во времени, — призналась я. — Джон Джеймс сказал, что мне небезопасно искать кинжалы в одиночку. Он сказал… что ты тоже путешественник во времени.

На одно мучительно долгое мгновение Танцующий Огонь ничего не ответил.

Затем его лицо окаменело, каждый мускул напрягся. Он покачал головой — едва заметный, но сокрушительный жест, от которого у меня всё оборвалось внутри.

Танцующий Огонь не сводил с меня глаз, его присутствие душило, а взгляд словно кремень высекал искры из самой моей души, намереваясь погасить хрупкое пламя надежды, за которое я отчаянно цеплялась.

Но где-то глубоко, на самом дне отчаяния, я всё-таки нашла в себе силы. Мужество.

— Мне жаль, что твои сыновья погибли, — тихо произнесла я. — Но, может быть, теперь у тебя есть шанс сделать что-нибудь хорошее. Помочь тому, кто в этом нуждается.

— Нет.

Одно слово. Окончательное. Холодное.

Сердце рухнуло куда-то в живот.

Его глаза, ещё недавно пылавшие яростью, потускнели, став темнее. Безжизненнее. И гораздо опаснее. Я застыла перед ним, лицом к лицу с мужчиной, который, казалось, видел меня насквозь. Мужчиной, который, возможно, уже знал обо всех грехах, когда-либо мною совершённых.

Но я отказалась отступать.

Я заставила себя улыбнуться, отбрасывая ледяной

— Я могу тебя утешить, — промурлыкала я соблазнительным голосом. — В твоём горе. Позволь мне помочь тебе забыться.

Его рука метнулась словно змея и с сокрушительной силой стиснула моё запястье. Я вскрикнула, паника перехватила дыхание, и попыталась вырваться, но его хватка была железной, а ярость едва удерживалась под контролем.

— Я тебе не доверяю, — прорычал он голосом, похожим на скрежет камня в огне. Его глаза стали чёрными, лишёнными всякого милосердия. — У тебя лицо ангела… но под ним скрывается нечто злобное. Прекрасная маска. Гнилая сущность.

С отвращением фыркнув, он отшвырнул мою руку.

Я пошатнулась назад, прижимая к себе запястье, а внутри словно желчь поднималась ярость. Руки дрожали не только от боли, но и от унижения. Отвержения.

— Я? — огрызнулась я. — Ты считаешь, что чудовище здесь я? Я спасала людей! Я рисковала всем!

Но он даже не дрогнул.

Его глаза прожигали меня насквозь — неумолимые, непоколебимые.

— Тебе меня никогда не обмануть, — произнёс он ледяным голосом. — Я чую лжеца даже сквозь завесу времени.

По позвоночнику пробежал холодок, когда я осознала, насколько легко Танцующий Огонь сможет меня убить, если когда-нибудь узнает правду о том, что я натворила. О тьме внутри меня. О всей лжи, которую я наплела. Он был не из тех, кто станет колебаться.

Мне были нужны эти проклятые кинжалы.

А значит, придётся сделать всё, чтобы не настроить его против себя.

— Бальтазар существует, — сказала я, заставляя голос звучать ровно. — И он охотится за мной. Он способен уничтожить нас обоих, даже пальцем не пошевелив.

Я надеялась, что страх в моих словах пронзит его. Поколеблет. Но вместо этого он усмехнулся.

— Думаешь меня напугать? — произнёс он тихо и насмешливо. — Ты ещё глупее, чем я думал. — Выражение его лица стало непроницаемым — холодным и безразличным. — Я знаю, кто такой Бальтазар. Я прекрасно знаю, на что он способен. Но защищать тебя от него я не стану.

Я моргнула, грудь сдавило.

Он говорил спокойно, но его слова жгли словно кислота.

— Я помогу тебе, — продолжил он, — но не ради тебя.

Глубоко внутри шевельнулся страх. Я внезапно пожалела, что пришла сюда и вообще услышала именаЗарыиТанцующего Огня.Я ступила в мир теней и скорби, где мои уловки не действовали, а власть ускользала из-под ног словно песок.

Прежде чем я успела ответить, к нам тяжёлой походкой подошёл Джон Джеймс с широкой, ничего не подозревающей улыбкой.

— Вижу, вы двое прекрасно поладили, — весело произнёс он.

Мы с Танцующим Огнём обменялись взглядами — безмолвное предупреждение и взаимное недоверие. Воздух между нами сгустился. Даже пока Джон Джеймс продолжал без умолку болтать, я чувствовала, как взгляд Танцующего Огня режет меня на части, препарирует, пытаясь слой за слоем добраться до того, что я скрывала.

Я почти не слышала ни слова — пока Джон Джеймс не произнёс.

— По словам моих осведомителей, искать вам нужно в Англии. В пятнадцатом веке.

Я тут же отвела взгляд от Танцующего Огня.

— В пятнадцатом веке? — потрясённо переспросила я. Меня охватило странное облегчение — хотя бы на мгновение я вырвалась из-под тяжести его пристального взгляда.

— Да-да, — кивнул Джон Джеймс. — В совершенно определённый период. Очень многообещающая зацепка.

Но прежде чем я успела спросить что-нибудь ещё, глаза Танцующего Огня вновь встретились с моими — и на этот раз между нами промелькнуло нечто иное.

Не теплота. Не доверие.

А уверенность.

Меня пронзило электрическим напряжением — явным и окончательным.

Мы отправимся в Англию.

Когда взойдёт следующая полная луна, мы начнём путь. И хотим мы того или нет… отныне наши судьбы были переплетены.

Пока мы брели по пропитанным грязью улицам Англии пятнадцатого века, неудача липла к нам словно сажа. С начала наших поисков прошло три долгих года — три года впустую: мы гонялись за слухами по мощёным булыжником переулкам и изучали при свете свечей исписанные пергаменты, расспрашивали всех — от учёных до нищих. Но кинжалы по-прежнему ускользали от нас.

Разочарование Танцующего Огня ощущалось почти физически — тяжёлое, удушающее. Его присутствие в этой чужой стране лишь усугубляло наши трудности. Местные относились к нему с подозрением — тёмная кожа и непривычные манеры выделяли его среди остальных, превращая в призрака, блуждающего по миру, который отказывался его принимать. Они не доверяли ему, а поскольку рядом с ним была я, не доверяли и мне.

Я начала задумываться, не из-за него ли мы до сих пор ничего не нашли. Не он ли был препятствием.

Его вечно проницательный взгляд держал меня в плену днём и ночью. Он никогда надолго не отводил глаз, не давал мне вздохнуть свободно. Постоянно наблюдал, постоянно чего-то ждал. Стоило мне заговорить, как его брови сходились на переносице, стоило пошевелиться — глаза сужались. Я словно жила под непрерывным допросом.

И неважно, что я не сделала ничего плохого. Для него я уже была виновна в тайнах, лжи и предательствах, которых ещё даже не совершила. Он никогда не произносил этого вслух, но его молчание кричало громче любых обвинений.

И постепенно моё раздражение превратилось во что-то гораздо более тёмное.

Кто он такой, чтобы указывать мне, что делать? Кто он такой, чтобы меня судить? Он отравлял мои мысли, разжигая медленную ненависть, которая с каждым днём затягивалась всё туже. От неё раскалывалась голова — от его пристального надзора, презрения, высокомерной уверенности в собственной правоте.

Иногда я не могла думать ни о чём другом, кроме того, как обхвачу руками его горло и оторву голову от тела.

И это было ещё не самое худшее.

Я начала видеть Бальтазара.

Его тень преследовала меня в каждом переулке, его силуэт мелькал на краю зрения. Поначалу я принимала за него незнакомцев, пока галлюцинации не обрели собственную реальность. Его лицо являлось мне во снах, заставляя просыпаться в холодном поту, а затем он следовал за мной и в мир яви. Я чувствовала его, даже когда знала, что его рядом нет.

Он был в моих костях. В моей крови. В моих кошмарах.

И всё же я пыталась вызвать у Танцующего Огня сочувствие. Ложь давалась мне так же легко, как дыхание.

— Бальтазар вырезал всю мою приёмную семью у меня на глазах, — прошептала я однажды ночью, изображая горе. — Это было ужасно.

Но как бы искренне ни звучали мои слова, как бы убедительно я ни выставляла себя

Его взгляд оставался безучастным. Холодным. Непоколебимым.

И именно это сводило меня с ума сильнее всего.

— Ты разве не видишь моих шрамов? — прошипела я, задрав край рубашки и обнажая уродливые неровные полосы на коже. — Меня пытали. Избивали. Я узнала, что беременна, а потом кто-то вспорол мне живот.

Танцующий Огонь даже не дрогнул.

— Зачем ты рассказываешь мне эти нелепые истории? — безразлично произнёс он. — Мне, если честно, плевать на тебя. И на твою жалкую жизнь.

Эти слова что-то во мне сломали.

После трёх долгих, бесплодных, проклятых богом лет я больше не собиралась притворяться.

Мы сидели друг напротив друга в прокуренной таверне, воздух был пропитан тяжёлой вонью пота и эля. Я обхватила кружку руками, липкое дерево неприятно прилипало к пальцам. Я смотрела в янтарную глубину напитка, из последних сил удерживая себя в руках.

— Думаю, нам нужно вернуться, — холодно сказала я, не поднимая глаз. — Нам нужно вытянуть из Джона Джеймса больше информации.

— И почему ты так думаешь? — В его голосе звучала скука, словно я была не более чем назойливой мухой. Когда наши взгляды встретились, его глаза казались безжизненными, словно я смотрела через огромную пустую пропасть, словно всё внутри него уже давно сгнило.

— Потому что, — произнесла я, наклоняясь вперёд и впиваясь ногтями в исцарапанную столешницу, — Мыничегоне нашли. Или ты не заметил?

Я не отводила глаз, противопоставляя его льду свой огонь.

Он презрительно фыркнул и отвернулся.

— И ты считаешь, что это моя вина, да?

— Конечно, это твоя вина! — огрызнулась я. — Никто не хочет с тобой разговаривать! Ты ходишь с таким видом, будто в любую секунду готов кому-нибудь перерезать глотку!

Он повернул голову и посмотрел на меня так зловеще, что холод пробрал до самого мозга костей.

— Возможно,тебе.

По позвоночнику пробежала дрожь, но я отказалась отвести взгляд. Я не доставлю ему удовольствия увидеть мой страх.

Кровь вскипела, ярость поднималась внутри словно прилив. Перед глазами возник Джон Джеймс — его спокойная улыбка, лживые обещания, та лёгкость, с которой он отправил нас сюда и бросил гнить.

— Джон Джеймсобещал,что мы найдём здесь кинжалы! — прорычала я. — Как я могла быть такой дурой? Онсолгал!Как и все остальные. Все лгут!

Я одним злым глотком осушила кружку, позволяя жару эля слегка притупить ярость.

— Куда ни сунься — везде тупик, а Бальтазар по-прежнему где-то там. Всё ещё ждёт.

Танцующий Огонь даже не моргнул.

— Ты закончила это маленькое представление? — насмешливо спросил он, лениво махнув рукой между нами.

Я с такой силой ударила кружкой по столу, что эль выплеснулся через край.

— Хватит разговаривать со мной как с дурой! Меня это достало!

Он подался вперёд.

— С меня хватит твоих игр.

Немногочисленные посетители, разбросанные по таверне, повернулись к нам, их разговоры оборвались на полуслове. Кружки замерли в воздухе. Глаза расширились.

— Говори тише, — прошипела я, перегнувшись через стол.

— А не то что? — прорычал он.

Я запнулась.

— А не то… не то… — Слова увяли на языке. — Не знаю.

Весь огонь мгновенно покинул меня. Конечности налились тяжестью, голова раскалывалась от бесконечных бессонных ночей и невысказанных страхов. Мне хотелось просто положить голову на стол и позволить шуму и ярости исчезнуть, но времени на это не было.

— Нам нужно вернуться к Джону Джеймсу, — пробормотала я. — Я не люблю, когда мне лгут.

Танцующий Огонь ещё несколько мгновений смотрел на меня с непроницаемым выражением лица, а затем шумно выдохнул через нос. Он поднялся, сунул руку в пальто и бросил на стол несколько потрёпанных монет. Их звон прозвучал словно точка в нашем разговоре.

Затем он развернулся и пошёл прочь.

— Подожди! — крикнула я, вскакивая на ноги и бросаясь за ним. — Ты куда?

Он остановился лишь у двери таверны. Затем оглянулся через плечо и просто ответил:

— Назад, к Джону Джеймсу. Как ты и сказала.

Его взгляд скользнул к лунному свету, льющемуся через окно.

— Полнолуние уже началось.

И с этими словами он исчез в ночи.

Мы переместились во времени и попали в самый разгар невыносимой жары. Солнце палило безжалостно, превращая каждый вдох в мучение. Одежда насквозь промокла от пота, пока я тащилась вверх по холму, с трудом переставляя ноги по пересохшей земле.

Наконец показалась хижина Джона Джеймса, притаившаяся под корявыми деревьями. Он сидел снаружи на пне и лениво обмахивался свёрнутым пергаментом. Увидев нас, он удивлённо распахнул глаза.

У меня не осталось сил подлететь к нему и наброситься с обвинениями, как я собиралась. Вместо этого я опустилась прямо в пыль рядом с ним и безразлично произнесла.

— Мы не нашли кинжалы. Ты солгал.

Он поднялся и потянулся, разминая спину.

— Я совершенно точно не лгал. Я дал вам лучшую информацию, которая у меня была, основываясь на том, что сообщили мои источники.

— Ну, — пробормотала я, вытирая пот со лба, — значит, солгали они. Только это мне и достаётся. Ложь, ложь, ложь.

Джон Джеймс обменялся с Танцующим Огнём непроницаемым взглядом.

— Я никогда не говорил, что вы найдёте кинжалы, — произнёс он с ноткой раздражения. — Я сказал, что это многообещающая зацепка. И только.

Я простонала и откинулась назад, уставившись в безоблачное небо.

Затем он слегка наклонился ко мне, и его тон изменился.

— А что, если я скажу, что теперь у меня есть зацепка получше? Кое-что новое.

Я фыркнула.

— Наверное, ты предложишь мне отправиться в ад.

Он ухмыльнулся.

— Ты и так уже в нём живёшь, помнишь?

Я повернула к нему голову, внимательно прищурившись.

— Я слушаю.

Джон Джеймс подался вперёд, положив предплечья на бёдра, а его глаза загорелись от возбуждения.

— Пока вас не было, я наткнулся на кое-что… свежее. На имя. На связь. Мой брат-близнец Джек.

Я скептически приподняла бровь.

— У тебя есть близнец?

Он кивнул.

— Да. И он — ключ ко всему этому. Джек с головой погрузился в будущее. Если точнее — в 1988 год. Он стал одним из ведущих специалистов по путешествиям во времени и разбирается в них так, как даже я не способен понять.

Я прищурилась, пытаясь осмыслить услышанное.

— И зачем мне искать Джека Джеймса?

— Потому что, — торжествующе произнёс он, — у него есть ответы, за которыми ты всё это время гонялась. Ответы, которых я тебе дать не могу.

Я уставилась на него, чувствуя, как внутри пускает корни подозрение.

— Ты ещё что-нибудь от меня скрывал?

Джон Джеймс поднял руки, небрежно пожав плечами.

— Есть ещё кое-что. То, что может склонить чашу

Он замолчал, а затем с раздражающим спокойствием выдал последнее откровение.

— Мы с братом… мы Связанные временем. Если тебе это о чём-нибудь говорит.

Эти слова ударили словно молния.

Грудь обдало жаром — и дело было не в солнце, а в чём-то гораздо более глубоком. Ярость. Замешательство. Осознание.

— Стой…что?— Я резко выпрямилась. — Ты и твой брат оба Связанные временем? Что это вообще такое? И какого хрена ты раньше об этом не сказал?

Джон Джеймс лишь улыбнулся с раздражающим спокойствием.

— Потому что ты ещё не была готова понять. До этого момента.

ГЛАВА 24

АЛИНА

Я пыталась осмыслить слова Джона Джеймса, пока он стоял под сенью дуба.Связанные временем?Воссоединиться с братом в будущем? Ничего из этого не имело смысла. У меня была сотня вопросов, но он ждал не их — он ждал чего-то другого. Знака, что я поняла. Веры, которой во мне не было.

Его взгляд метнулся с моего лица на землю. Он колебался, словно решая, что рассказать дальше.

— Что вообще значит «Связанные временем»? — спросила я. — И почему ты здесь, а твой брат… там?

Я махнула рукой в сторону горизонта — в сторону будущего.

Джон Джеймс кивнул, на его лице застыла тихая решимость.

— Мы с братом родились в этом веке, но нас разлучили ещё детьми. Связанные временем могут путешествовать только с помощью Рождённого временем, способного перемещаться между эпохами. Даже младенца можно перенести сквозь время, но никогда в одиночку. Это редкая, почти священная связь.

Он посмотрел на меня, а затем отвёл взгляд — к двери или, может быть, в прошлое. В его глазах что-то мелькнуло, безмолвная мольба. Он хотел понять, верю ли я ему. Чувствую ли и я притяжение этой странной истории.

Прежде чем я успела ответить, он продолжил тихим, но уверенным голосом.

— В первые недели жизни нас отправили в разные эпохи. Я не знаю зачем. Не знаю как. Знаю лишь одно: однажды… он исчез. И никто не хотел говорить мне, куда его отправили и почему.

Жара давила на меня — то ли от солнца, то ли от его слов. Я вытерла влажный лоб рукавом платья, во рту пересохло.

— Мне нужна вода, — пробормотала я, слегка пошатнувшись.

Джон Джеймс мгновенно вскочил на ноги.

— Сядь, — настойчиво произнёс он, указывая на стоявший неподалёку пень. — Я сейчас вернусь.

Я опустилась на бревно, конечности налились тяжестью. Напротив молча стоял Танцующий Огонь, и я сердито посмотрела на него.

Он должен был мне об этом рассказать. Я знаю, что он знает.

В ответ на мой взгляд я увидела всё то же чёртово каменное, непроницаемое выражение лица. Мне хотелось закричать. Внутри я зарычала от злости. Переглядываться с Танцующим Огнём можно было до бесконечности, а жара становилась невыносимой.

Я попыталась направить мысли в другое русло. Эмили. Мог ли тот крошечный амулет на её шее оказаться ключом? Какой-то меткой? Может быть, он появился вместе с ней — как знак того, что она Связанная временем.

Но звук тяжёлых шагов разогнал мои мысли. Джон Джеймс приближался, неся два глиняных кувшина с водой. Один он протянул Танцующему Огню, второй — мне.

— Спасибо, — пробормотала я. Слова давались так же натужно, как и глотки воды.

Я жадно выпила воду, но она оказалась тёплой и отдавала деревом — наверняка её зачерпнули из бочки. От неё пить захотелось ещё сильнее.

Джон Джеймс подошёл ближе и протянул руку.

— Позволь показать тебе, как путешествуют Связанные временем, — сказал он. — Можно взглянуть на твой кинжал?

Я настороженно прищурилась, но всё же вытащила кинжал из-за пояса.

— Вот, — коротко и холодно бросила я.

Затем повернулась к Танцующему Огню.

— Ты ведь знал об этом, да?

Он пожал плечами с раздражающей беззаботностью.

Этого оказалось достаточно. Я вскочила на ноги, грудь вспыхнула от ярости.

— Почему ты мне не сказал?

— Мы с тобой не особо разговариваем, разве нет? — ответил он, отошёл на несколько шагов и прислонился к искривлённому стволу ближайшего дуба. Запрокинув кувшин, он сделал несколько глубоких глотков, а закончив, самодовольно выдохнул: — А-а-ах.

Я сжала кулаки. Челюсть свело от напряжения.

Взгляд Джона Джеймса метнулся от меня к Танцующему Огню, а затем опустился на кинжал в его руке.

— Смотри, Алина. — Джон взялся за рукоять моего кинжала и осторожно повернул её. Клинок раздвинулся, открывая скрытую полость с маленькой замысловатой замочной скважиной. — Амулет с ожерелья вставляется сюда. Связанный временем должен пустить кровь из руки и прижать её к амулету, чтобы активировать его. Затем амулет вставляют сюда. После этого Рождённый временем, способный перемещаться между эпохами, разрезает собственную ладонь и вслух произносит древние слова. Именно это запускает переход. Они всегда отправляются вместе. Всегда.

Я смотрела на него, а мысли кружились в голове. Вся эта логика, этот ритуал казались настолько нереальными, что я не могла их осмыслить. Возможно, я просто ещё не была готова поверить.

— Нас привезли сюда — меня и моего брата, — когда нам было по три года, — тихо произнёс он, переводя взгляд с земли у своих ног на корявое дерево, возле которого стоял Танцующий Огонь, а затем куда-то к далёкому горизонту. На меня он так и не посмотрел. — Я остался. Он — нет. Но у нас одинаковые лица. Связь. И одна и та же одержимость путешествиями во времени. В будущем есть… ресурсы. То, чего здесь у нас нет.

Я нахмурилась.

— Откуда ты знаешь? Ты там бывал?

Он замялся.

— У меня есть связи.

Я снова вытерла лоб, но жара не отступала. Пот стекал с висков, солёными струйками прокладывая дорожки по шее.

— Мне нужно знать что-нибудь ещё?

Джон Джеймс оглянулся через плечо, словно за нами могло наблюдать что-то — или кто-то. Его голос понизился до шёпота.

— Если Рождённый временем, способный перемещаться между эпохами, умрёт, — сказал он, — Связанный временем окажется в ловушке. Навсегда застрянет в той эпохе.

— Что? — Я шагнула ближе, сердце бешено заколотилось.

Но выражение лица Джона Джеймса изменилось — под внешним спокойствием вспыхнуло раздражение. Он отмахнулся, словно мог одним движением руки прогнать все мои вопросы.

— Наверняка у тебя есть дела поважнее, чем устраивать мне допрос. Тебе пора двигаться дальше. Отправляйся в 1988 год.

Он повернулся, собираясь уйти, но я схватила его за руку.

— Подожди! Почему именно 1988-й?

— Там мой брат. Судя по моим расчётам, так и должно быть.

— Судя по твоим расчётам? — огрызнулась я, не сводя с него глаз. —

— Тебе просто придётся мне довериться, разве нет? — напряжённо произнёс он. — А какой ещё у тебя выбор?

Внутри меня смешались потрясение и растерянность. Этот человек отправил нас три года гоняться за призраками в пятнадцатом веке, а теперь требовал слепо ему поверить?

— Ты вообще знаешь, помнит ли твой брат о твоём существовании?

Джон Джеймс замялся, а затем покачал головой.

— Очень сомневаюсь. Нам было всего три года, когда нас разлучили.

— Тогда почему ты помнишь, а он нет?

По его лицу промелькнуло что-то мрачное. Челюсть напряглась.

— Алина, хватит вопросов. Хоть раз просто послушай. Отправляйся в Канаду. Насколько мне известно, в последний раз он был там.

Он помолчал, и резкость в его голосе смягчилась.

— Послушай, я твой друг. Я пытаюсь тебе помочь.

— Если бы ты был моим другом, то рассказал бы мне всю правду, — огрызнулась я.

Его взгляд похолодел.

— Если бы я рассказал тебе всё… мне осталось бы недолго жить. Меня бы убили.

Между нами повисло молчание, тяжёлое от невысказанных истин. Затем он добавил едва слышным шёпотом.

— Я твоя последняя нить надежды, Алина. Последняя нить.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив после себя лишь эхо предупреждения и горькую тяжесть вопросов, так и оставшихся без ответа.

Но в глубине души я знала, что он прав.

У меня не было другого выбора, кроме как следовать за этими нитями, куда бы они ни привели.

В ночь полнолуния нас с Танцующим Огнём вышвырнуло сквозь время в мир, не поддающийся никакой логике. Ванкувер, Британская Колумбия, 1988 год — причудливый мир, переполненный красками, хаосом и непостижимым шумом. Металлические машины сновали по гладким чёрным дорогам или проносились над нами в небе. Люди двигались во всех направлениях, одетые — или раздетые — так, что я даже не могла понять почему. Мы словно угодили в сон, сотканный из безумия и чудес.

На нас обрушилась какофония незнакомых звуков — жужжание, писк, музыка, гремевшая из невидимых источников. В воздухе витали странные запахи — одни сладкие, другие резкие, но ни один я не могла распознать. Всё это ошеломляло.

Одно было ясно — этот мир не имел ничего общего с тем, который мы оставили позади. Здесь не было тьмы — только постоянный, ослепительный свет. И, похоже, всем здесь безраздельно правило нечто под названием«технологии».

Вооружённые лишь знаниями о путешествиях во времени и смутной надеждой суметь приспособиться, мы осторожно вышли на оживлённые улицы, изо всех сил стараясь слиться с толпой. Мы понимали язык… и всё же смысл часто ускользал от нас, утопая в сленге, интонациях и культурных кодах, которые мы не умели считывать.

Но с каждым днём я постепенно привыкала. Культура Ванкувера со всеми её противоречиями и свободами раскрывалась передо мной. Жизнь здесь — особенно для женщин — не была похожа ни на что из того, что я знала прежде. Женщины могли сами выбирать, сколько у них будет любовников… или не заводить ни одного. Они боролись за равенство полов, репродуктивные права, против домашнего насилия и домогательств. Об этом не шептались за закрытыми дверями — об этом говорили вслух, смело, без стыда.

Я приняла эти ценности всем своим существом. Я стала их сторонницей, вступая в эту эпоху как путешественница во времени и женщина, рождённая заново.

А вот Танцующий Огонь — или Мун Ли, как он теперь себя называл, — с каждым днём, казалось, всё сильнее замыкался в себе.

— Да брось, Ли, — сказала я однажды днём, когда мы гуляли вдоль залива Беррард на пляже Эмералд-Коув. Солнце приятно согревало кожу, а в воздухе витал лёгкий аромат соли и цветов. Я оделась под стать бешеному ритму этого города — ярко-розовые легинсы, неоново-зелёная мини-юбка и свободная чёрная майка, колыхавшаяся на ветру. Красота парка окутывала меня словно тёплые объятия, но Ли по-прежнему держался отстранённо.

Меня завораживали огромные пихты, бесконечно тянувшиеся к небу и мягко покачивавшие верхушками на ветру. Воздух был насыщен ароматами кедра и сосны, к которым время от времени примешивалось солёное дыхание океана с близлежащего побережья. По обеим сторонам тропы цвели полевые цветы — фиолетовые люпины, яркие одуванчики и нежные белые ромашки, словно приветствуя нас своим цветением, пока мы шли сквозь густой зелёный лес к пляжу.

— Да брось что? — пробормотал Ли, и в его голосе послышались знакомые угрюмые нотки.

— Признайся — тебе нравится, сколько свободы у женщин в эту эпоху. — Я ухмыльнулась, широко раскинула руки и радостно закружилась на месте. Неоновая ткань юбки затрепетала вокруг меня словно пламя.

В ответ он только хмыкнул. Ничего удивительного.

— Не стесняйся, — поддразнила я. — Это эпоха«Выражай себя». Знаешь эту песню Мадонны? «Не соглашайся на меньшее, детка», — пропела я, подмигнув ему через плечо. — «Испытай свою любовь».

Он снова хмыкнул.

— Живи и давай жить другим, детка, — сказала я, толкнув его плечом, когда мы снова двинулись по тропе. — Здесь женщины равны мужчинам. Наше место больше не только на кухне.

— А когда твоё место вообще было «только на кухне»? — спросил он, приподняв бровь. — Ты всю жизнь прожила в привилегированном положении и всегда сама решала, какой она будет.

— Под пятой помешанного на контроле психа, — огрызнулась я, и имяБальтазарапроступило в сознании словно синяк. Я наклонилась, сорвала ромашку и принялась обрывать с неё лепестки, позволяя им разлетаться по ветру, словно крошечным обрывкам мысли, которую я не хотела произносить вслух.

— Ну да, — пробормотал Ли, покосившись на меня.

От этих двух слов под кожей мгновенно вспыхнул жар. Я остановилась и повернулась к нему. Хорошее настроение унесло ветром вместе с лепестками цветка, которые я только что отпустила.

— Что значит «ну да»? — напряжённо спросила я, едва сдерживая закипающую злость.

Я слышала лишь наше дыхание, переплетавшееся в повисшей между нами тишине.

А потом он усмехнулся.

— В том-то и дело — я никак не пойму, то ли ты хочешь убить Бальтазара, то лиоседлатьего как следует, а потом оставить истекать спермой.

Меня замутило.

— Хватит за мной шпионить, — огрызнулась я.

— Сложновато не шпионить, когда мы живём в коробке из-под крекеров.

— Это ты запретил мне продавать своё тело за деньги, — парировала я, скрестив руки на груди.

— Верно. Тебя бы арестовали. Бросили в тюрьму. До такого женские права ещё не дошли.

Он стремительно зашагал по тропе к пляжу, его ботинки колотили

Я поспешила его догнать.

— Тогда найди работу получше!

— Я вообще-то работаю, разве нет? — прорычал он. — А ты чем целыми днями занимаешься?

Я фыркнула.

— Грузишь овощи и фрукты в грузовики.

— И получаю деньги в обход официальных бумаг, что, если ты забыла, позволяет нам не привлекать внимания. Мы здесь, мягко говоря, нелегально. Ни удостоверений, ни официальных документов. Просто два никому не известных человека, затерявшихся во времени.

Его взгляд мог бы расколоть камень.

— А ты только порхаешь туда-сюда.

— Я не порхаю, — огрызнулась я. — Я ищу Джека Джеймса. Помнишь такого? Причина, по которой мы вообще здесь?

Напряжение между нами трещало и искрило, словно статическое электричество в сухом воздухе.

Я выдохнула.

— Мы можем хотя бы попытаться быть союзниками? После всего, через что прошли?

Ли покачал головой.

— Сомневаюсь. Я тебе не доверяю. Особенно после того, как ты стонешь во сне, зовя Бальтазара. — Его челюсть напряглась, голос стал грубее. — Он демон. Или ты об этом забыла?

Я замерла.

— Ты не понимаешь. — Мой голос смягчился. — Когда ты сама — тьма, любовь не бывает нежной. Это голод. Жажда. Потребность. Она не подчиняется тем же правилам. Но не путай это с преданностью. Я клянусь — здесь и сейчас — я найду Бальтазара и уничтожу его за всё, что он сделал. С этого мгновения каждый мой вдох будет посвящён поискам кинжалов. Я покончу с ним.

Ли недоверчиво хмыкнул.

— Как скажешь. — Он повернулся в сторону пляжа, его голос стал безразличным. — У меня хватит денег на пару сэндвичей. Пойдём поедим.

Когда мы сошли с пляжа на тротуар, что-то затрепетало на краю моего зрения. Моё внимание привлёк листок, прикреплённый к телефонному столбу.

Поступайте в колледж МакМонт уже сегодня — увлекательные программы для всех.

Ли обернулся, чтобы посмотреть, что привлекло моё внимание.

— Тебе стоит поступить, — сказал он. — Может, научишься чему-нибудь полезному.

Я не поняла, говорил он с сарказмом или искренне, поэтому решила пропустить это мимо ушей.

Но затем он добавил уже совершенно серьёзно.

— Я не шучу, Алина. Твой английский стал намного лучше. Итальянский акцент почти исчез.

Я покосилась на него.

— Я тренировалась. Люди странно на меня смотрят, когда я случайно перехожу на итальянский. Осуждают. Я стараюсь говорить как обычная жительница Северной Америки.

— И у тебя отлично получается, — почти небрежно сказал он. — Я его уже почти не замечаю.

Он что… пытается быть со мной милым?

Я сорвала листовку со столба и уставилась на зернистое изображение кампуса колледжа, размноженное на ксероксе: студенты с одинаково восторженными улыбками прижимали к себе книги, словно ключи к чему-то большему.

— Думаешь, у меня получится? Я даже не знаю, чему бы хотела учиться.

Ли забрал листок из моей руки и пробежал его глазами.

— Неподалёку есть кампус. Можем взять что-нибудь поесть и поговорить там с кем-нибудь.

Внутри вспыхнуло волнение, словно кто-то чиркнул спичкой у меня в груди и бросил её на сухой хворост.Смогу ли я? Смогу ли и я стать частью этого мира?

Да. Смогу. И стану.

— Пойдём, — решительно произнесла я. — Нужно посмотреть, что может предложить нам это место.

Мы добрались до колледжа МакМонт. Перед нами возвышалось внушительное здание с массивными каменными арками, окружённое атмосферой сдержанной престижности. Да, оно подавляло своими масштабами, но что-то в нём звало меня. Кто сказал, что демон не может стремиться к величию?

Я стояла на этом пороге — яростная и непреклонная, готовая разбить вдребезги все ожидания, которые навязал мне этот мир.

Тогда я ещё не знала, как скоро эти мечты подвергнутся испытанию — как это место, полное стольких надежд, попытается сломать меня прежде, чем даст мне возможность стать сильнее.

ГЛАВА 25

АЛИНА

Когда мы с Ли неспешно вошли в приёмную комиссию колледжа МакМонт, нас тут же накрыла тошнотворная волна запахов — переваренного, горелого кофе, смешанного с затхлым духом старой бумаги и чернил и едкой вонью тонера для принтера. Всё это висело в воздухе словно назойливый призрак.

Я опёрлась предплечьями на блестящую белую стойку, стараясь не обращать внимания на эту атаку на обоняние.

За столом сидела женщина, словно высеченная из целой жизни тяжёлых вздохов. На табличке перед ней значилось: «Соня Коллинсворт». Она смотрела на меня поверх очков, как ястреб, оценивающий добычу. Костяшки её пальцев раздражённо постукивали по громоздкому персональному компьютеру, словно тот был лично виноват во всех её жизненных невзгодах.

Она была худой, почти хрупкой, а мешковатая одежда свисала с неё словно занавески. Её лицо избороздили морщины, оставленные не только возрастом, но и тихой печалью, словно всю жизнь она провела где-то на заднем плане, наблюдая, как живут другие. В ней чувствовалась какая-то неподвижность, смирение человека, который просто ждёт, когда последняя глава наконец закончится.

— Что вам нужно? — спросила она отрывисто и устало.

Я вежливо улыбнулась и постаралась говорить в таком же деловом тоне.

— Я недавно приехала и хотела бы поступить. Это возможно?

В её глазах что-то мелькнуло — возможно, раздражение или обычная усталость от ежедневной рутины. Она поднялась, скованно подошла к стойке и достала из-под неё толстый каталог.

— Что именно вас интересует? — спросила она, перелистывая истончённые от времени и постоянного использования страницы. — У нас есть направления в области искусств и гуманитарных наук — литература, история, философия, языки и изобразительное искусство. Далее естественные науки — биология, химия, физика, математика и информатика. Или социальные науки — психология, социология, экономика, политология, антропология…

— Археология, — с лёгкой улыбкой ответила я. — Мне нравится немного копаться в прошлом.

За моей спиной Ли фыркнул, явно развеселившись.

Миссис Коллинсворт неодобрительно нахмурилась, посмотрев на Ли, а затем снова повернулась ко мне. Она пролистала каталог и костлявым пальцем постучала по разделу где-то в середине страницы.

— Обучение археологии, как и в нашей программе, проходит в несколько этапов. Сначала вы получите степень бакалавра, затем сможете продолжить обучение в магистратуре или даже получить докторскую степень, если настроены серьёзно. Для начала вам нужно поступить на бакалаврскую программу по антропологии.

Я наклонилась ближе, пробегая глазами список курсов. Миссис Коллинсворт продолжила, и теперь в её голосе слышалась едва уловимая искренняя увлечённость.

— Вы будете изучать методы археологических исследований, культурную антропологию, теорию археологии, древние цивилизации и многое другое. Программа действительно очень интересная.

— Угу, — пробормотала я, продолжая просматривать страницу. — Я… необычайно хорошо знакома с цивилизациями прошлого. А нельзя как-нибудь, не знаю… немного ускорить обучение?

Она коротко рассмеялась.

— Это вам придётся обсуждать с преподавателем, дорогая. Я

— О да. Я бы с удовольствием, — ответила я чуть более восторженно, чем следовало.

Она кивнула, но, словно поймав себя на излишней доброжелательности, тут же снова придала лицу прежнее строгое выражение.

— Прямо сейчас проходит лекция — корпус Джейкобсон, аудитория четырнадцать. Выйдете отсюда, пересечёте лужайку, нужное здание будет справа. Там кто-то рассказывает о ранних цивилизациях. Почему бы вам не сходить и не послушать? Если вас заинтересует, возвращайтесь, и мы начнём оформлять документы.

На её губах появилась и тут же исчезла сдержанная улыбка.

Мы с Ли переглянулись.

Я пожала плечами.

— Почему бы и нет?

Я поблагодарила миссис Коллинсворт, и мы вышли под весеннее солнце. Мы молча пересекли кампус; воздух был свежим, вокруг всё цвело и дышало жизнью. Войдя в корпус Джейкобсон, мы зашагали по коридору, и наши шаги эхом разносились вокруг, а под ногами холодила подошвы белая плитка в крапинку.

Из-за угла доносились голоса — резкие, взволнованные. Совсем не та академическая лекция, которую я ожидала услышать.

Я протянула руку и схватила Ли за рукав.

— Ты это слышишь?

Он закатил глаза.

— Я много чего слышу, — ответил он, стряхивая мою руку.

Но я указала на открытую дверь. Смех. Насмешки. А затем голос — напряжённый, защищающийся. У меня перехватило дыхание.

— Этот голос… он похож на голос Джона Джеймса. А что, если это он? Что, если это его брат?

Ли склонил голову набок, прислушиваясь.

А затем, не сказав ни слова, сорвался с места и бросился к аудитории.

— Ли! — прошипела я, бросаясь за ним, пульс грохотал в ушах.

Мы остановились у открытой двери, прижавшись к стене и напряжённо прислушиваясь.

— Мистер Джеймс, — насмешливо протянул какой-то мужчина, его голос сочился сарказмом, — что вы там курили?

Раздался взрыв смеха.

— Мои исследования обоснованны, — последовал спокойный, но напряжённый ответ — этот голос я узнала бы где угодно.Джон Джеймс.— Во время солнечного затмения наступает мгновение абсолютной тьмы. Если ребёнок рождается именно в этот момент, он появляется на свет с кинжалом — древним артефактом. Этот кинжал позволяет путешествовать во времени.

— Серьёзно, чувак? — издевательски бросил другой мужчина. — Тьма? Кинжалы? Ты слишком много фантастики смотришь, бро!

Аудитория взорвалась хохотом.

— Это он, — прошептала я, вцепившись в рукав Ли. — Это Джек Джеймс. Должен быть он.

Ли высвободился из моей хватки и пробормотал.

— Отлично. И что теперь? Ворвёшься туда и представишься путешественницей во времени? Заодно попросишь его отдать тебе легендарные кинжалы?

Я сердито посмотрела на него.

— Ну конечно, это же вообще ни у кого не вызовет подозрений.

— Это был сарказм, — невозмутимо ответил он.

В аудитории Джек Джеймс продолжал говорить, упоминая физику и древние теории, но толпа его не слушала. Как, впрочем, и я. Я была слишком занята тем, что пыталась придумать план.

Снова раздались улюлюканье и издевательский смех.

Я покосилась на Ли.

— Мне его даже почти жаль.

Ли приподнял бровь.

— Тебе? Кого-то жаль? Крайне маловероятно.

— Он ботан, — заявила я, щёлкнув пальцами. — Вот как это называется. Ботаны умные, просто их никто не понимает. Над ним издеваются из-за его ума. Я знаю, каково это.

Ли фыркнул.

— Над твоим интеллектом никто никогда не издевался. А вот над твоей любовью ко злу — вполне возможно.

Я невольно ухмыльнулась.

И тут дверь аудитории распахнулась.

В коридор стремительно вышел молодой мужчина, напряжённо ссутулив плечи, его лицо раскраснелось. Инстинкты мгновенно взяли верх.

— Это он! — ахнула я. — Пошли!

Я бросилась за ним, ботинки застучали по плитке, а мне приходилось лавировать между студентами в коридоре. Последним рывком я настигла его и схватила за руку.

Он резко развернулся, испуганно распахнув глаза.

— Эй, всё хорошо, — мягко сказала я, пытаясь успокоить дыхание и собственное возбуждение. — Не нужно бояться.

Его грудь быстро вздымалась и опадала от частого поверхностного дыхания.

— Как тебя зовут? — мягко спросила я, внимательно вглядываясь в его лицо.

Его губы скривились от явного отвращения.

— Здесь все знают, как меня зовут. Джек Джеймс — тот самый чудак, помешанный на путешествиях во времени.

Я выпрямилась, придав лицу бесстрашное и в то же время слегка соблазнительное выражение. Заговорщически улыбнувшись, я чуть опустила веки и добавила голосу таинственности.

— А я не считаю тебя чудаком. По-моему, ты… невероятно интересный.

Он прищурился, в глазах вспыхнуло подозрение.

— Ты надо мной издеваешься.

— Нет. Правда, — сказала я, легко проведя пальцами по его руке. — Я здесь новенькая. Только что приехала в кампус. Меня интересует археология. Может быть, ты поможешь мне разобраться, какие курсы выбрать? Похоже, нас увлекают одни и те же вещи.

Джек склонил голову набок, изучая меня так, словно одним взглядом пытался заглянуть под все мои маски.

— Откуда ты знаешь, что меня увлекает?

— Я слышала твою лекцию, — тихо ответила я, легко проведя рукой по ключице — едва заметный, тщательно рассчитанный жест. — Ты не просто говорил. Ты веришь в то, что говоришь. Я это почувствовала.

Его взгляд всего на секунду опустился туда, где открывался вырез моей майки, а затем мгновенно метнулся обратно к моим глазам, словно он только что совершил преступление.

— Да… я учусь в магистратуре.

— Какие курсы ты проходишь?

Он принялся перечислять названия —«Современные направления антропологии», «История древних цивилизаций»и другие, от одних названий которых моё сердце забилось быстрее в предвкушении открывающихся возможностей.

Но прежде чем я успела сказать что-нибудь ещё, коридор наполнился шумом. Одногруппники Джека начали беспорядочной толпой вываливаться из аудитории четырнадцать, заполняя пространство разговорами и движением.

Вздрогнув, Джек оглянулся через плечо — и бросился прочь.

Через мгновение его уже не было.

Я повернулась и увидела Ли, прислонившегося к стене со скрещёнными на груди руками. Уголок его губ приподнялся в ухмылке.

— Пойдём оформлять моё поступление, — сказала я.

Два курса Джека проходили в огромных лекционных аудиториях, куда было легко проскользнуть незамеченной. Я ходила по этим залам так, словно имела полное право там находиться, скользила взглядом по рядам, пока не находила его, и неизменно устраивалась достаточно близко, чтобы можно было заговорить, не привлекая лишнего внимания.

В следующие несколько недель я делала всё возможное, чтобы сблизиться с ним: подкарауливала после занятий, заводила разговоры в коридорах, но всегда старалась не давить слишком сильно. Джек оставался настороже — настоящая крепость, окружённая стенами подозрительности. В одну минуту он мог быть приветливым — заинтересованным, даже флиртовать со мной, — а в следующую становился холодным и начинал озираться по

Стоило кому-нибудь хотя бы взглянуть в его сторону, как он тут же замыкался. Иногда просто убегал.

После нескольких недель погони за крохами информации я чувствовала, как моя решимость начинает давать трещины.

Я проделала весь этот путь сквозь время, через разные реальности не для того, чтобы отмахивались от меня как от какой-то диковинки. Я пришла за ответами. Я искала правду.

И игнорировать себя я не позволю.

Занятия наконец закончились, и я, громко топая, поднялась по лестнице в квартиру, которую мы делили с Ли. Это здание явно знавало лучшие десятилетия — облупившаяся краска, пыльные коридоры и стонущие лестницы хранили истории о давно забытых жильцах.

Наша квартира представляла собой собранное по кусочкам пристанище для выживания. Белые стены потемнели от времени, а низкий потолок словно давил сверху, как тайна, слишком тяжёлая, чтобы её можно было вынести на свет. Серый диван истрепался, но оказался на удивление удобным, а журнальный столик — старый потёртый сундук, который мы нашли в комиссионном магазине, — придавал обстановке немного грубоватого очарования. По крайней мере, здесь в стенах не было дыр, через которые внутрь проникали ветер и сырость, как в убогой хижине Филипа.

Я бросила учебники на диван и рухнула рядом, откинув голову на спинку. Ещё один день закончился, а с Джеком Джеймсом по-прежнему никакого настоящего прогресса. Он был словно дым — всегда на виду, но никогда не давался в руки. Слишком скрытный. Слишком уклончивый. Слишком напуганный.

Его глаза запали от изнеможения, под ними залегли тёмные круги, похожие на синяки. Всё его тело состояло словно из острых углов и напряжения, будто его выжали досуха какие-то мучения, которых я даже не могла представить. В его движениях было что-то затравленное, что-то распадающееся — безумный учёный, балансирующий на самом краю. Студенты безжалостно издевались над ним, шептались за спиной, словно нарочно провоцируя его сорваться.

И как, чёрт возьми, мне подобраться к такому человеку?

Когда пришёл Ли, я всё ещё сидела на том же месте, терзаясь всё тем же вопросом.

Он захлопнул за собой дверь ногой, держа в руках пакеты с продуктами.

— Чего такая кислая? — спросил он, направляясь к нашей тесной кухне. Там было всего одно пыльное окно, выходившее на захламлённый переулок, а столешницы были заставлены разномастной посудой и кружками со сколами.

Я наблюдала, как он разбирает наши привычные ужасы — макароны с сыром из коробки, консервированные спагетти «Спагетти-Ос» и дешёвые хлопья неизвестной марки, которые с виду должны были мгновенно превратиться в кашу, стоило залить их молоком.

Мы едва сводили концы с концами на жалкую зарплату Ли, и нам ещё везло, что вообще было что есть.

— Я никак не могу подобраться к Джеку, — пробормотала я. — Он как дёрганая маленькая крыса, которая исчезает при малейшем звуке.

Ли фыркнул.

— Что, твои легендарные навыки соблазнения не работают? Поразительно.

Я сердито посмотрела на него.

— Дело не только в соблазнении. Он разваливается на части. Но в том, как он разваливается, скрывается что-то важное. Я этознаю.

Ли с чуть большей силой, чем требовалось, поставил банку кофе на столешницу.

— И что? Хочешь поставить мышеловку с сыром и ждать, пока он сам туда забредёт?

— Нет, — ответила я, выпрямляясь. — А что, если я перееду в общежитие? Я смогу больше времени проводить в кампусе. Будет проще к нему подобраться. Смогу как бы случайно с ним сталкиваться — постепенно заставить его мне доверять.

Ли повернулся ко мне, прищурившись.

— Ни за что. Только не за мой счёт.

Я ухмыльнулась и театрально захлопала ресницами.

— Знаешь, есть и другие способы заработать деньги.

— Блядь, Алина. — Ли с грохотом запихнул пакет лапши в шкаф. — Делай что хочешь, чёрт тебя дери. Но если окажешься в тюрьме? Я тебя вытаскивать не стану. Давай сразу внесём полную ясность. Если тебя арестуют за проституцию — там и останешься. Поняла?

— Ладно, ладно, поняла. — Я вздохнула и вскинула руки. — Продавать своё тело ради секса не вариант.

Я надула губы, растягивая слова.

— Та-а-ак… и что мне тогда делать?

Он даже не посмотрел на меня, складывая бумажные пакеты и запихивая их в шкаф.

— Не спрашивай меня. Ты умная — сама придумай.

Он достал из холодильника пиво, открутил крышку и сделал долгий глоток.

— Что-нибудь ещё?

Я покачала головой.

— Хорошо. Я буду у себя.

За ним со щелчком закрылась дверь, и воздух почему-то сразу стал холоднее. Я ещё мгновение молча постояла, затем схватила сумку и отправилась в библиотеку. Если я не могла соблазнить Джека и выманить из него ответы, возможно, стоило добыть их старым добрым способом.

Библиотека колледжа МакМонт представляла собой лабиринт высоченных стеллажей, а пылинки плавали в воздухе словно призраки. Я петляла между рядами в поисках книг о древних цивилизациях, позволяя затхлому запаху знаний и времени успокаивать нервы.

И тут я услышала приглушённый звук, едва различимый за тихим гудением люминесцентных ламп. Всхлип. Надломленный, полный неприкрытой боли.

Кто-то плачет в библиотеке?

Я пошла на звук, забираясь всё глубже в забытые уголки библиотеки, куда никогда не проникало солнце и где сам воздух казался густым от хранимых тайн.

Там, забившись в кресло под лампой для чтения, сидел человек, сжавшийся в комок. Голова была низко опущена, ладони прижаты к вискам.

Он шептал, обращаясь к пустоте — или, возможно, к кому-то, кого давно уже не было рядом.

— Я больше так не могу. Где ты? Тыобещал,что вернёшься. Прошло столько времени, а я всё ещё один… Ты мне нужен.

У меня сжалось сердце. Я огляделась — поблизости никого.

— С каждым днём становится всё тяжелее, — продолжал он, и его голос надломился. — Все смеются, когда я говорю о путешествиях во времени. Издеваются надо мной. Но я всё равно буду пытаться. Я должен. Ты единственный, кто когда-либо меня понимал. Пожалуйста… пожалуйста, вернись.

С кем он разговаривает?

Я замешкалась, не зная, что делать. Инстинкты кричали, чтобы я молчала, но нечто более сильное — любопытство, сочувствие, а может, сама судьба — подтолкнуло меня вперёд.

— Джек? — прошептала я.

Он дёрнулся всем телом, словно я его ударила. Его глаза испуганно распахнулись и заметались по окружавшим нас теням в поисках пути к отступлению. Но бежать было некуда.

— Что ты здесь делаешь? — мягко спросила я.

Он с трудом сглотнул.

— Прячусь, — пробормотал он. — Мне просто нужно было… побыть где-нибудь одному.

У меня сжалось сердце при виде него — такого маленького, такого хрупкого, забившегося в тень словно забытая душа. Но даже когда

Могу ли я этим воспользоваться?

Могу ли я использовать его боль, одну за другой распутать нити его секретов, пока он сам не отдаст мне всё необходимое, даже не осознав этого? Сейчас он был уязвим — беззащитен. Мне нужно было узнать больше. Мне нужно было подобраться к нему ближе.

— С кем ты разговаривал? — тихо спросила я, сделав шаг к нему.

Он замер, его спина напряглась, словно у испуганного зверя, почуявшего ловушку.

— Я знаю, каково это, — пробормотала я, медленно приближаясь. — Оставить позади всё. Всех. Уйти из единственного мира, который ты знала, и шагнуть в другой, где ничто не имеет смысла.

Он поднял на меня глаза, прищуренные и подозрительные.

— Всё, что я когда-либо любила, обернулось против меня, — сказала я. — Поэтому я здесь. Я тоже ищу. Ищу ответы.

Ещё один шаг. Теперь я была достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему. Достаточно близко, чтобы увидеть, как трещины внутри него расползаются всё шире.

Но прежде чем я успела сделать следующий вдох, он вскочил с кресла и, едва не сбив меня с ног, бросился вдоль прохода, исчезнув между стеллажами.

Я вздохнула и опустилась в ещё тёплое кресло, которое он только что покинул. Ткань всё ещё хранила тепло его отчаяния. Уперев локти в колени, я обхватила голову руками.

Он был так близок к тому, чтобы сломаться.

Кинжалы, миссия, мир, который я пришла изменить, на мгновение отошли на второй план, уступив место чему-то другому — жгучей потребности узнать его, каждую его сломанную частичку, каждую скрытую правду, каждую тайну, которую он, возможно, хранил веками.

Мой пульс участился от предвкушения.

Я должна узнать больше.

И я узнаю.

Чего бы мне это ни стоило.

ГЛАВА 26

АЛИНА

Шли дни, а я продолжала издалека следить за Джеком Джеймсом, задерживаясь рядом ровно настолько, чтобы он успевал почувствовать моё присутствие — или начать гадать, как мне удаётся снова и снова находить его в толпе.

— Это самый слабый мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, — пробормотала я, наблюдая за ним с другого конца кафетерия. Он, как всегда, сидел один, ссутулившись над подносом и словно стараясь сжаться до такой степени, чтобы вовсе исчезнуть. — Готова поспорить, он до сих пор девственник. Он живёт исключительно в собственной голове. А эти волосы — боже, они торчат во все стороны. Выглядит совершенно чокнутым.

И всё же я не могла отрицать очевидного: если мне нужны ответы и я всё ещё надеюсь найти кинжалы Солнца и Луны, этот эксцентричный мужчина — моя единственная зацепка. Как бы странно Джек себя ни вёл, в путешествиях во времени он разбирался лучше всех. Он был ключом, который я не могла позволить себе потерять.

Однажды днём я «случайно» столкнулась с ним возле книжного магазина. Он выглядел ещё хуже обычного: одежда мятая, волосы растрёпаны сильнее прежнего, глаза налиты кровью, взгляд рассеянный.

— Джек, — произнесла я, изображая беспокойство, — ты неважно выглядишь. Что случилось?

— Я бы предпочёл об этом не говорить, — пробормотал он, уже начиная отступать.

Я потянулась к его руке. От моего прикосновения он вздрогнул.

— Скажи мне, что случилось. — Я поймала его взгляд и впервые увидела совершенно отчётливо — отчаяние. Не страх. Не безумие. Отчаяние.

Его руки задрожали, когда он вцепился в волосы. А затем, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и стремительно зашагал через кампус. Я последовала за ним.

В конце концов он рухнул на металлическую скамейку в парке, всё его тело подёргивалось от нервного напряжения.

— Что случилось, Джек? — спросила я уже тише, и в моём голосе прозвучало нечто почти похожее на искреннее беспокойство. — Что довело тебя до такого состояния?

Он застонал и провёл обеими ладонями по лицу, словно пытался стереть саму реальность.

— Сегодня тот самый день, — прошептал он едва слышно. — Я представляю своё исследование — итог каждой капли крови и пота, каждой бессонной ночи, которые я отдал изучению путешествий во времени.

— Это же замечательно, — сказала я с яркой, заранее отрепетированной улыбкой.

— Правда? — Его лицо помрачнело. — Я надеюсь, его хорошо примут. Надеюсь, это станет началом того признания, о котором я всегда мечтал. Я хочу, чтобы меня уважали, а не считали каким-то тридцатидвухлетним неудачником, который питается лапшой быстрого приготовления и китайской едой навынос, потому что слишком одержим своей работой, чтобы приготовить себе нормальный ужин.

Я молчала, позволяя ему беспрепятственно накручивать себя дальше.

— Я годами представлял заголовки со своим именем:«Джек Джеймс предложил блестящую новую концепцию путешествий во времени».— Он провёл рукой перед лицом, словно пытался сотворить эти слова прямо из воздуха. — Но презентация должна была проходить в аудитории 15Б — маленькой, знакомой, где я репетировал уже десятки раз. А теперь она вдруг… недоступна.

Он издал звук, нечто среднее между стоном и жалобным всхлипом.

Я приподняла бровь, невольно развеселившись.

— И? В чём проблема?

Он подался вперёд на скамейке, глаза широко распахнулись от тревоги.

— Аудитория. Они перенесли мою презентацию в эту чёртову огромную аудиторию. Она слишком большая. Там слишком… сильное эхо. Я боюсь, что встану перед всеми, и у меня в голове станет пусто — совершенно пусто. Мои мысли, исследования, всё, ради чего я работал, просто поглотит это огромное пустое пространство, словно всё провалится в чёрную дыру.

Я уставилась на него, с трудом подавляя желание закатить глаза. Этот мужчина, чьи знания были нужны мне больше всего на свете, пришёл в ужас из-за смены аудитории. Жалкое зрелище. Ещё немного — и его окончательно разнесёт на части. Но мне всё равно приходилось изображать доброжелательность.

Я заговорила самым мягким голосом, на какой только была способна, и коснулась его плеча.

— Уверена, защита твоей диссертации пройдёт успешно.

Он моргнул и повернул ко мне голову, словно впервые меня увидел.

— Ты просто так говоришь. Не стоило мне вообще ничего тебе рассказывать.

И затем, как и следовало ожидать, он поднялся и исчез по дорожке, словно его здесь никогда и не было.

Я отправилась на вводную лекцию по антропологии, но мысли всё ещё крутились вокруг Джека Джеймса. Когда занятие подошло к концу, профессор Джонс вышел вперёд и повысил голос.

— Все сюда! Небольшое объявление, — с театральным размахом произнёс профессор Джонс. — Сегодня в 16:30 в большой аудитории корпуса Джейкобсон аспирант Джек Джеймс будет представлять свою диссертацию о путешествиях во времени.

Он сделал паузу, уголки его

— Загляните, если хотите хорошенько посмеяться. Занятие окончено.

Это был мой шанс понаблюдать за реакцией остальных и узнать, что на самом деле думают о Джеке Джеймсе, помимо шёпота за спиной и жалости.

— Этот Джек Джеймс, — презрительно фыркнул Рик Маршалл в коридоре достаточно громко, чтобы вокруг раздались смешки. — Ну и неудачник.

Моник, его вечно прилипшая к нему подружка, театрально закатила глаза.

— Можешь поверить, что он всерьёз считает свои теории настоящей наукой? Может, даже забавно будет посмотреть, как он опозорится. — Она обвила рукой руку Рика и потянула его к выходу.

Я последовала за ними на некотором расстоянии, проскальзывая сквозь поток людей, пока впереди не показался корпус Джейкобсон.

Внутри я нашла место в самом дальнем углу аудитории. Джек уже был на сцене и расхаживал по ней как человек, находящийся на грани срыва. Шагал он неровно и через каждые несколько шагов останавливался, всматриваясь в полутёмный зал так, словно перед ним разверзлась чёрная дыра — и, возможно, надеясь, что она откроется и поглотит его целиком.

Несколько студентов вошли в зал и, тихо посмеиваясь, расселись на задних рядах. Я молчала и наблюдала.

Передние ряды занимали профессора, учёные и несколько хорошо одетых официальных лиц — и никто из них не выглядел особенно счастливым оттого, что оказался здесь. Их лица были каменными и непроницаемыми.

Доктор Тим Вонг, заведующий кафедрой, сидел во втором ряду. Кислое выражение лица и острая эспаньолка придавали ему сходство с недовольным козлом. Он посмотрел на часы, вздохнул, а затем покосился в сторону выхода — и обнаружил, что я смотрю прямо на него.

Я не моргнула. Не улыбнулась. Просто продолжала смотреть ему в глаза, словно бросая вызов: пусть только попробует высмеять Джека и сделать всё ещё тяжелее, чем уже было.

Затем я перевела внимание на Джека. Он что-то шептал себе под нос — возможно, повторял заученные фразы или цеплялся за обрывки речи, которую тысячу раз репетировал в безопасности собственной комнаты.

Наконец он подошёл к кафедре, положил ладони по обе стороны от неё и начал.

— В 1905 году, — произнёс он тихим, но ровным голосом, — Альберт Эйнштейн предложил специальную теорию относительности. Согласно этой теории, фотоны могут перемещаться в пространстве с постоянной скоростью триста тысяч километров в секунду. Такой скорости не просто чрезвычайно трудно достичь — согласно современным представлениям, превысить её невозможно.

Он замолчал.

— И всё же, — продолжил Джек, и в его глазах вспыхнул огонёк непокорности, — по всему космосу… частицы ускоряются.

— Мы все знакомы со специальной теорией относительности, мистер Джеймс, — сухо произнесла профессор Рубенфилд, и её низкий голос прогремел по аудитории. Широкие плечи и сурово нахмуренное лицо делали её больше похожей на игрока в американский футбол, чем на преподавателя.

— Да, да, — запинаясь, ответил Джек и вытер лоб, по которому непрерывными струйками стекал пот. — Понимаю. Я просто… подвожу к основной мысли.

— Тогда переходите уже к делу, — сказала она, отмахнувшись от него словно от назойливой мошки.

В первом ряду доктор Вонг снова посмотрел на часы и вздохнул так громко, что его было слышно за несколько рядов.

Джек прочистил горло, и его голос слегка дрогнул.

— В 1915 году Эйнштейн предложил общую теорию относительности — идею о том, что гравитация искривляет ткань пространства и времени, а время течёт медленнее или быстрее в зависимости от скорости и массы. Этот процесс известен как релятивистское замедление времени.

Он выпалил эту фразу так быстро, словно она обжигала ему язык, а затем выдавил натянутую улыбку в сторону Рубенфилд.

— Я знаю, профессор, вы всё это уже знаете. Просто потерпите немного.

Её губы сжались в тонкую линию.

Доктор Вонг презрительно фыркнул.

С задних рядов послышались смешки студентов.

Даже я, сидевшая в тени, испытала такой сильный приступ стыда за него, что по коже поползли мурашки. Мне почти стало его жаль. Почти.

— Итак, опираясь на эти две теории, — продолжил Джек, и его голос стал ещё слабее, — я начал изучать солнечные затмения…

Его перебил голос, пропитанный ядом.

— Подождите, я что-то не понимаю, — язвительно произнесла женщина, сидевшая рядом с профессором Рубенфилд. Толстые линзы очков увеличивали ледяной блеск её глаз, когда она подалась вперёд и пригвоздила Джека взглядом, словно направив на него луч прожектора. — Вы только что говорили об Эйнштейне и вдруг… перешли к солнечным затмениям?

Каждый слог словно вбивал очередной гвоздь в и без того рассыпающееся самообладание Джека.

Он с трудом сглотнул и оттянул воротник. Открыл рот, но женщина не дала ему заговорить, ткнув в его сторону пальцем.

— Прежде чем тратить наше время на эту чушь, вам стоило бы как следует проверить свои факты.

— Дайте мне возможность объяснить! — выпалил Джек, его лицо покраснело от отчаяния. — Легенда об Eclipsarum Obscura: Небесном Схождении передаётся из поколения в поколение уже много веков. Неужели здесь никто о ней не слышал?

— Да это просто какой-то ебаный миф, — презрительно бросил кто-то с задних рядов.

— Но это не так! — воскликнул Джек. Он вытер блестящий от пота лоб носовым платком, а затем дрожащими руками уронил его на кафедру. Его голос становился всё громче — дрожал, но был полон страсти. — Eclipsarum Obscura — это космическое явление, возникающее при столкновении двух массивных чёрных дыр в самых отдалённых уголках Вселенной. Когда эти небесные гиганты сходятся, начинается гравитационный танец — событие такой невероятной силы, что оно искривляет саму ткань пространства и времени.

По залу прокатилась волна смеха, но Джек продолжил.

— Во время этого схождения возникает уникальное сочетание условий, которое открывает временной разлом. Говорят, что дети, рождённые во время этого редчайшего события, отмечены самим космосом — избраны им. Они получают небесный дар по праву рождения, связывающий их с потоками времени, высвобожденными столкновением чёрных дыр.

Кто-то громко и издевательски расхохотался.

— Ты ведь шутишь, да?

Пальцы Джека сильнее сжали края кафедры, словно он пытался удержаться за неё.

— Этих людей называют Рождёнными временем. Они растут с врождённой чувствительностью к течению времени — его изгибам, разрывам и петлям. С возрастом они постепенно раскрывают свой дар… и обретают способность управлять временем. Они не просто изучают историю — они живут в ней.

В его словах звучало весомое, почти мифическое обещание, а глаза горели лихорадочной убеждённостью.

— Да это ебаная чушь, чувак, — рявкнул Рик, вскочив на ноги. Он дёрнул свою девушку за руку, заставляя подняться, и стремительно вышел из зала. Следом потянулись ещё несколько человек, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Джек продолжал.

— Eclipsarum Obscura происходит лишь

Он поднял палец.

— Но есть одна загвоздка.

Аудитория, хотя и стремительно пустела, затихла.

— Столкновение создаёт не только разлом во времени, — продолжил Джек хриплым голосом. — Оно высвобождает нечто иное. Нечто гораздо более древнее. Зловещую силу, известную какUmbrum Void (прим. пер. лат. — Теневая Пустота)— существо из древней тьмы, которое спало целые эоны, ожидая именно этого момента.

Несколько оставшихся студентов переглянулись, уже не понимая, смеяться им или слушать дальше.

— Когда чёрные дыры сходятся, их энергия разрывает ткань реальности, и Umbrum Void проскальзывает сквозь образовавшуюся брешь, притягиваемый хаосом. Он питается этой нестабильностью, заражая миры по всей Вселенной. Временной разлом служит ему вратами.

Джек крепко вцепился в кафедру, костяшки пальцев побелели.

— В момент рождения Рождённого временем эта тьма вырывается на свободу. И судьба Рождённого временем — не только овладеть временем, но и сразиться со злом, рождённым вместе с ним, и очистить от него мир.

Тишина опустилась на зал словно занавес.

Даже те, кто остался, молчали.

Доктор Вонг посмотрел на часы, и по его лицу невозможно было ничего прочесть.

Профессор Рубенфилд наклонилась к сидевшей рядом женщине и что-то прошептала, не сводя глаз с Джека.

На одно мгновение все замерли. Ни смеха. Ни насмешек. Только… тишина.

Джек взял с кафедры носовой платок и промокнул влажный от пота лоб, прежде чем продолжить.

— Во многих культурах по всему миру верят в это явление, — произнёс он дрожащим, но решительным голосом. — Поколение за поколением они ждут рождения Рождённого временем — того, кому суждено доказать, что путешествия во времени не просто теория, а реальность.

Он глубоко вдохнул.

— Коренные народы Америки говорят, что их предки видели Рождённых временем — и зло, которое следовало за ними. Майя. Инки. Все они рассказывают истории о ребёнке, родившемся во время Eclipsarum Obscura… ребёнке, который в каждое полнолуние мог проскальзывать сквозь ткань времени.

Он вытер пот с шеи, его рука дрожала. Затем, едва громче шёпота, произнёс.

— И последнее. Существуют два кинжала — Солнца и Луны.

Я резко выпрямилась на своём месте, пульс бешено ускорился. Сердце заколотилось в груди.

Наконец-то он произнёс их названия. Те самые, за которыми я гонялась через континенты, следуя по давно остывшим следам. Теперь они были не просто словами, нацарапанными на полях древних рукописей, — их назвали вслух, и они были реальны, неоспоримы.

Голос Джека стал увереннее.

— Древний город Угарит погрузился в хаос во время первого зафиксированного солнечного затмения. Из тени появились два клинка — острые как бритва, сияющие силой. Это было не обычное оружие. Эти кинжалы могли пронзать само время, закрепляться в определённых моментах истории и изменять их, превращая в нечто новое. С их помощью можно было переписать время.

В зале воцарилась тишина.

— Если они попадут в руки зла, — сказал Джек, — мир начнёт распадаться. История подчинится воле того, кто ими владеет. Время больше не будет принадлежать судьбе — оно будет принадлежать тому, кто держит кинжалы.

Оставшиеся слушатели замерли, разрываясь между восхищением и неверием.

И тут с задних рядов кто-то презрительно фыркнул.

— Ну и бредятина, чувак. И у тебя ещё хватает наглости называть это диссертацией.

Следом раздалось несколько смешков.

Лицо Джека померкло, надежда в его глазах угасла. Он судорожно вдохнул и положил обе ладони на кафедру.

— Спасибо за уделённое время, — тихо произнёс он. — На этом моя презентация о путешествиях во времени и солнечном затмении окончена.

Никто не захлопал. Ни единого заинтересованного шёпота. Только пустые взгляды и нахмуренные лица.

Я посмотрела в сторону выхода, не зная, стоит ли мне уйти. Но что это покажет Джеку? Он был мне нужен. Я не могла позволить себе оттолкнуть его — только не сейчас.

Доктор Вонг поёрзал на своём месте и подался вперёд.

— Мистер Джеймс, — произнёс он с насмешливой ухмылкой, — у вас, однако, богатое воображение. Свет и тьма, космические силы, добро против зла… Скажите, а ваши Рождённые временем ещё и летать умеют и лазерами стрелять?

Джек ощетинился.

— Нет, профессор. Они люди. Такие же, как мы с вами.

Профессор Рубенфилд скрестила руки на груди.

— Тогда где ваши доказательства?

— У меня нетдоказательств,профессор, — признался Джек. — Но у меня есть важные исследования, указывающие на то, что путешествия во временимогутсуществовать. Теоретически человек, рождённый во время солнечного затмения — во время Eclipsarum Obscura, — может путешествовать во времени.

— Вам нужны доказательства, мистер Джеймс, — перебила его профессор Рубенфилд непреклонным тоном. — Как совет кафедры может присвоить вам степень доктора философии без весомых доказательств? Теория должна подкрепляться достоверными исследованиями и физическими доказательствами её обоснованности.

Джек уставился на неё, приоткрыв губы. Слова вырвались из его горла грубо и хрипло, словно скрежет гравия.

— То есть… вы просите меня привести вам Рождённого временем?

Зал взорвался смехом.

Громкий, ничем не сдерживаемый хохот заметался между стенами, заглушая всё остальное. Этот звук пронзил воздух словно осколки стекла, разрезая остатки самообладания Джека.

—Именно этогомы и просим, — усмехнулся доктор Вонг. — Ты много говоришь, Джек. Но без подтверждений всё, чего ты сегодня добился, — выставил себя посмешищем.

Глаза Джека вспыхнули. Его голос звучал хрипло и отчаянно.

— Путешествия во времени реальны. Язнаю,что это так! Если бы вы просто послушали — простопослушалименя, — вы бы поняли!

Он с силой ударил ладонью по кафедре, разметав свои записи и схемы. Листы, словно умирающие листья, закружились в воздухе и опустились на пол. Затем, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и бросился со сцены.

— Джек, подожди! — крикнула я, вскакивая со своего места. Металл жалобно заскрежетал. Люди ахнули. Я расталкивала их, спотыкаясь бежала по проходу, врезаясь в чужие плечи и локти.

Когда я добралась до коридора за сценой, там уже никого не было.

Джек Джеймс исчез.

ГЛАВА 27

АЛИНА

Сердце бешено колотилось, пока я неслась по пустому коридору, отчаянно стремясь вырваться из удушающего полумрака аудитории. Я вылетела через дверь на ослепительный дневной свет и жадно вдохнула воздух.

Впереди Джек уже бежал к часовой башне, и двигало им что-то дикое и безумное. Я не колебалась ни секунды. Заставила ноги двигаться быстрее, лёгкие горели, а весь мир

Что он делает?

Эта мысль болезненно засела внутри.

Он ведь не… не попытается покончить с собой, правда?

Он был хрупким. Отчаявшимся. Сломленным. И всё же… он был мне нужен. Мне были нужны его знания, путь к кинжалам Солнца и Луны.

Джек исчез под арочным входом в башню как раз в тот момент, когда я выбежала на лужайку. Меня охватила паника. Яркая зелень под ногами слилась в сплошное пятно, пока я мчалась через неё.

Я едва не проскользила мимо, влетев под каменную арку. Вверх уходила винтовая лестница. Не раздумывая ни секунды, я бросилась наверх.

Мои ступни с грохотом ударялись о древний камень, пока я взлетала по извивающейся лестнице, перескакивая через две ступени. Пот щипал глаза и стекал по позвоночнику. Я дышала тяжело, судорожно хватая ртом воздух.

Когда я наконец добралась до вершины, то привалилась к колонне, тяжело вздымая грудь и совершенно выбившись из сил.

И тогда я увидела его.

Джек стоял возле открытого окна, поставив одну ногу на выступ, словно собирался выбраться наружу. Солнце падало на его влажные от пота волосы, отбрасывая тени на лицо. Он меня не заметил.

Его голос нарушил тишину — тихий и горький.

— Меня никогда не принимали, — пробормотал он. — Этот придурок Карлтон Смит… в шестом классе вечно выбирал меня своей мишенью. Ему нравилось смотреть, как я спотыкаюсь на физкультуре. Так он чувствовал себя сильным.

Он горько рассмеялся.

— А Аманда Рэй… выпускной класс. Когда кто-то спросил, пойдёт ли она со мной на выпускной бал, в её голосе было столько отвращения. «Джек Джеймс?» — Он передразнил её резкий, насмешливый тон. — «Ни за что. Он же не от мира сего». А потом она рассмеялась и сказала: «Я пойду с Диланом. У него мышцы. А Джек просто… странный».

Его голос надломился, и на мгновение я увидела всё — годы насмешек, отвержения, жизни в качестве пустого места. Мир не просто игнорировал Джека Джеймса. Он снова и снова издевался над ним, пока Джек не превратился в посмешище собственной истории.

А теперь он стоял на самом краю.

Он стоял у окна, глядя на безжалостную землю далеко внизу.

Его голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— Джеремайя Шмидт — мой школьный учитель философии — обожал меня унижать. «Мистер Джеймс, — говорил он с этой самодовольной ухмылкой, подначивая весь класс, — если вы не можете перестать витать в облаках со своими фантастическими теориями о путешествиях во времени, возможно, вам стоит перевестись на курс научной фантастики. Этот предмет для серьёзных умов».

Челюсть Джека напряглась, пальцы сильнее стиснули оконную раму.

— Всю жизнь я был посмешищем, — признался он. — Никто никогда в меня не верил. Никто никогда не говорил: «Я тебя вижу». Я самый большой грёбаный неудачник на свете.

В груди вспыхнуло раздражение. Возьми себя в руки, хотелось мне крикнуть.Хватит ныть из-за прошлого. Хватит умолять мир принять тебя. Возьми на себя ответственность и отращивай уже яйца.

Вместо этого я подумала о Бальтазаре — о его железной воле, беспощадной решимости, о том, как он стоял во весь рост, даже когда мир под его ногами пылал. Вот это была сила. Вот это была власть. Джек же был разбитым зеркалом, отчаянно ждущим, что кто-нибудь соберёт его осколки.

Но он был мне нужен.

И эта потребность была сильнее моего презрения.

— Джек, — произнесла я, заставив свой голос звучать мягко.

Он резко обернулся, глаза были дикими.

— Опять ты? Что тебе от меня нужно? Зачем ты здесь?

Я осторожно сделала шаг вперёд.

Он перекинул через подоконник одну ногу.

Потом вторую.

Теперь он сидел на самом краю, наполовину внутри, наполовину снаружи, балансируя между жизнью и смертью.

— Я почувствовала правду в твоих словах, — напряжённо произнесла я. — Твоя диссертация — это не чушь. Это было смело. Ты встал перед целой стаей волков и заговорил о том, во что мир слишком боится поверить.

Его лицо исказилось, челюсть напряглась, но он не пошевелился.

— Ты осмелился говорить о том, о чём другие боятся даже заговорить, — продолжила я. — И я восхищаюсь тобой за это.

Он по-прежнему на меня не смотрел. Его взгляд метнулся вниз. Пальцы сжались ещё сильнее.

— Я знаю, о чём ты думаешь: никто тебя не понимает. Никто тебе не верит. Но подумай вот о чём — эти скептики? Такие же глупцы когда-то верили, что Земля плоская. Мы с тобой не такие, Джек. Мы мыслим на шаг впереди остальных. Мы видим то, чего другие боятся.

Я сделала ещё один шаг. Теперь я была совсем близко.

Его взгляд метнулся ко мне. На мгновение в глазах что-то промелькнуло.

Надежда?

Сомнение?

Я не была уверена.

Затем он снова посмотрел в пустоту внизу.

Слова застревали у меня в горле словно свинец, каждое из них было тщательно расставленной ловушкой, подслащённой фальшивой искренностью. Мне лишь нужно было, чтобы он доверился мне. Чтобы хотел меня. Чтобы нуждался во мне. А когда я получу то, за чем пришла, — правду о кинжалах, — смогу без колебаний убить его.

— Твоя теория о путешествиях во времени, — мягко произнесла я, сделав шаг ближе, — она гениальна, Джек. Именно этого я и ждала. Всю жизнь я мечтала встретить человека, который разделял бы мои убеждения.

Он нахмурился, в глазах мелькнуло настороженное недоумение.

— Ты… веришь мне? Веришь, что путешествия во времени возможны?

— Конечно, — ответила я, раскрыв объятия, словно приглашала его вернуться домой. — Давай. Уйдём отсюда. Забирай свои вещи — пойдём ко мне.

В выражении его лица что-то изменилось — нечто обнажённое и уязвимое, словно проблеск света во тьме.

— У меня даже сосед есть, — продолжила я более оживлённым тоном. — Мун Ли. Или просто Ли. Он тоже помешан на путешествиях во времени. Вы прекрасно поладите. Мы все вместе сможем обсудить твои теории, по-настоящему во всём разобраться.

Я сделала ещё один шаг, и в голосе зазвучало предвкушение.

— Что скажешь?

Джек моргнул и посмотрел на свои ноги, свисавшие с подоконника, словно только сейчас осознал, в какой опасности находился. Он произнёс как во сне.

— Кто-то… верит в меня?

Он торопливо полез обратно в тот самый момент, когда я бросилась вперёд, успев подхватить его, прежде чем он поскользнулся на каменном полу.

Я помогла ему удержаться на ногах и заботливо стряхнула с его рубашки невидимую пыль.

— Вот так. Ты сделал правильный выбор. Люди будут в тебе сомневаться. Такова их природа. Меня тоже многие не любят.

Джек покраснел.

— В это мне трудно поверить.

Я не успела

— О, ты бы удивился.

Я протянула ему руку.

— Ну что, готов пойти со мной?

Несколько мгновений он смотрел на неё, а затем вложил свою ладонь в мою.

— Да, — произнёс он едва слышно. — Я бы очень этого хотел.

Когда мы поднялись по ступеням к моей квартире, на улице всё ещё ярко светило солнце, заливая тротуар золотистым светом, но внутри воздух казался странно прохладным, почти стерильным.

Джек замешкался на пороге, моргая, словно резкий переход от солнечного света к теням сбил его с толку.

— Заходи, заходи. Не стесняйся, — сказала я и мягко, но настойчиво подтолкнула его в спину.

Он споткнулся, входя внутрь, словно не совсем привык пользоваться собственными ногами.

Услышав, как мы вошли, Ли вышел из спальни, лениво потягиваясь и моргая на шум. Его взгляд остановился на Джеке, и несколько мгновений он ничего не говорил — лишь изучал его так, как хищник оценивает чужака, забредшего на его территорию.

Но затем в Ли что-то изменилось. Возможно, дело было в неловкой невинности Джека или в его широко распахнутых от любопытства глазах. Как бы то ни было, Ли смягчился, расслабился и принялся рассказывать о своих предках — коренных жителях Америки, об их глубокой связи с землёй, легендах, передававшихся из поколения в поколение, священных узах со временем и миром духов.

Джек внимательно слушал, кивал и задавал негромкие вопросы, по которым было понятно, что он впитывает каждое слово Ли.

Я так и осталась стоять на месте, неловко застыв. Я не привыкла быть той, кого не замечают.

Я уже открыла рот, собираясь вмешаться в разговор, когда Ли произнёс.

— Вы с братом так похожи.

Джек моргнул

— У меня нет брата. Я единственный ребёнок в семье.

Ли замолчал — всего на мгновение дольше, чем следовало, — а затем небрежно пожал плечами.

— А, значит, я ошибся. Я говорил о ком-то другом.

Я бросила на Ли многозначительный взгляд. Он, разумеется, его проигнорировал.

— Я пойду куплю что-нибудь поесть, — сказала я громче, чем было необходимо. — Джек, хочешь со мной?

Он едва повернул голову.

— Нет, спасибо. Мне нравится разговаривать с Ли.

Я впервые увидела на его лице мягкую, искреннюю улыбку. С ней он выглядел… почти красивым. И от этого внутри меня что-то неприятно скрутилось.

— Как хочешь, — пробормотала я, резко развернулась и снова вышла на солнечный свет.

На улице слышался негромкий гул машин, сливавшийся с далёким шумом города. Когда я начала спускаться по ступеням, с противоположного конца тротуара ко мне приближался мужчина. Он прихрамывал и слегка сутулился — то ли от возраста, то ли из-за какой-то травмы.

На вид ему было около пятидесяти, на носу сидели круглые очки. Всё в нём было неприметным — одежда, осанка, простое, ничем не примечательное лицо. Он казался человеком, которому самое место в пыльной библиотеке — склонившимся над древними рукописями и забытым всем остальным миром.

Я уже собиралась обойти его, когда он сместился в сторону, преграждая мне путь.

— Простите, — произнесла я, опешив. — Вы мне мешаете пройти.

Он поднял глаза, и всё внутри меня невольно сжалось.

Его глаза были чёрными, лишёнными всего, что хотя бы отдалённо напоминало человеческое. Тень капюшона скрывала остальную часть лица, но от напряжённости его взгляда волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Я знаю о тебе, — произнёс он низким, хриплым голосом, словно гравий скрёб по металлу. — Мы никогда не встречались лицом к лицу, но я прекрасно знаю, кто ты.

Я замерла, страх и растерянность словно пригвоздили меня к тротуару.

— Тебя прислала Зара? — спросила я едва слышно.

Поначалу он не ответил. Просто стоял и молча смотрел на меня, и это молчание ощущалось как угроза. Затем он произнёс.

— Я не знаю никакой Зары. Я пришёл поблагодарить тебя… лично. За то, что сегодня спасла Джека.

В животе неприятно скрутило.

— Джек очень важен для меня, — продолжил он. — И я хочу, чтобы ты кое-что очень хорошо поняла.

Он шагнул ближе. Ростом он был невысок, но от него исходило такое подавляющее ощущение силы, словно на меня надвигалась буря.

— Если ты когда-нибудь причинишь ему боль, предашь его или хотя бы подумаешь о том, чтобы убить его, я уничтожу тебя. Я ясно выражаюсь?

Я скованно кивнула, не в силах выдавить ни слова.

Он наклонился ко мне ближе, чёрные провалы его глаз словно прожигали мои.

— Запомни, — произнёс он. — У тебя есть один шанс.Не упусти его.

— Я-я никогда не причиню Джеку вреда, — запинаясь, ответила я ломким голосом. — Вы ведь меня даже не знаете.

Он не моргая смотрел мне в глаза.

— Япрекраснознаю, кто ты. Я наблюдаю за тобой уже давно. Ты злобная маленькая змея. Но не путай это с неуязвимостью. Я всё равно могу тебя убить.

От этих слов по позвоночнику словно потекла ледяная вода.

— Убить меня? — выпалила я, чувствуя, как абсурдность происходящего подступает к горлу словно желчь. Я коротко и горько рассмеялась. — Вы хромаете. Вы выглядите старым и немощным.

Но мужчина даже не дрогнул. Он улыбнулся.

И почему-то от этой улыбки мне стало не по себе.

— Внешность, — тихо произнёс он, — бывает обманчива. Твою жажду заполучить клинки невозможно утолить. Ты лгала каждому, кто встречался на твоём пути. Но я знаю правду. Я знаю твои самые тёмные секреты.

Его голос стал холоднее. Глубже.

— Одно неверное движение, — прошептал он, — и я погашу твою жизнь, как свечу на ветру. Ты спасла Джека не из сострадания. Ты спасла его, потому что он тебенужен.Но Джек Джеймс очень дорог мне.

Его губы растянулись в жестокой, понимающей улыбке.

— Не стоит недооценивать меня. Или мою силу. Это ясделалтебя Рождённой временем, Алина. И с такой же лёгкостью могу отнять у тебя этот дар.

Он шагнул вперёд.

Грудь взорвалась болью.

Я вскрикнула и рухнула на колени, схватившись за сердце, когда огонь прожёг грудную клетку насквозь — словно он вырезал метку прямо на моей душе.

— А теперь, — пробормотал он, — не повторяй одну и ту же ошибку дважды. Если причинишь Джеку боль… я позабочусь о том, чтобы тыстрадала.

Я отшатнулась назад, судорожно хватая ртом воздух. Из груди расходился пульсирующий жар — предупреждение, выжженное в самой моей сущности. Кровь бешено хлынула по венам, словно внутри меня прорвало плотину, наполняя меня силой, яростью и ужасом.

— Ты не знаешь, кому угрожаешь, — выплюнула я, поднимаясь на ноги. — Бальтазар — мой любовник. Он не тот, с кем можно играть.

Слова повисли эхом в тишине между нами.

Но мужчина лишь рассмеялся — глухо и безрадостно.

— О, Алина, — произнёс он. — Ты использовала любовь Бальтазара словно нож. Манипулировала его доверием, настроила его против Малика, а потом отвернулась от него, как только это понадобилось ради твоих амбиций.

Он шагнул ближе. Я не могла пошевелиться.

— Я вижу насквозь каждую ложь, которую ты когда-либо произносила, — прошипел он. — Если ты пойдёшь против меня, я натравлю на тебя Бальтазара — не того любовника, которого ты когда-то знала, а ту его часть, которой боишься больше всего. И я позабочусь о том, чтобы он вверг тебя в такой кошмар мучений, настолько невыносимых, что ты начнёшь молить о смерти задолго до того, как она придёт.

Его слова обрушились на меня градом клинков, и каждый вонзался в израненную плоть моего прошлого.

Ледяной ужас когтями пополз вверх по позвоночнику.

Я играла с силами, которые находились далеко за пределами моего контроля, — и прекрасно это понимала. Один неверный шаг — и всё, что я создала, всё, ради чегоплела свои интриги, рухнет.

А потом — он исчез.

Растворился.

Ни вспышки света. Ни звука. Просто его больше не было.

Несколько мгновений я стояла там, дрожа под ярким дневным солнцем, а предупреждение незнакомца всё ещё жгло рёбра словно раскалённое клеймо. Сердце колотилось, дыхание стало поверхностным, тело тряслось от чего-то гораздо более холодного, чем страх, — чистого, первобытного ужаса.

Затем я развернулась и бросилась обратно в квартиру.

Джек и Ли сидели на диване с пивом в руках и смеялись словно старые друзья. Их непринуждённость ошеломляла. Казалось, будто я шагнула через портал в другую реальность.

Первым меня заметил Ли. Его смех стих, когда наши взгляды встретились. От пронзительности его взгляда я невольно выпрямилась.

Он нахмурился.

— А где, чёрт возьми, еда?

Я открыла рот, лихорадочно пытаясь придумать ответ.

— Там… Там слишком жарко, чтобы ходить по магазинам, — прошептала я едва слышно.

Лицо Джека озарилось нескрываемой радостью.

— Да ладно тебе, девочка, бери пиво и присоединяйся к нам! Мы тут замечательно беседуем.

— Спасибо… пожалуй, так и сделаю, — пробормотала я и, словно призрак, побрела на кухню.

Оказавшись за кухонной стойкой, я упёрлась ладонями в потрескавшуюся плитку и судорожно попыталась отдышаться. Грудь всё ещё болела от призрачного отголоска силы того мужчины. Он не просто напугал меня. Он словно разобрал меня на части. Кем бы он ни был, я никогда прежде не сталкивалась ни с чем подобным.

Возьми себя в руки.

Я сжала кулаки. Я не могла позволить себе сломаться сейчас. Мне нужно было сыграть свою роль — исполнить своё предназначение. Кинжалы были уже совсем близко — я это чувствовала.

Я глубоко вдохнула, открыла холодильник, достала пиво, открутила крышку и сделала долгий глоток, позволяя алкоголю притупить чувства.

Когда хмель растёкся по венам, я почувствовала, как ко мне возвращается самообладание.

Я вернулась в гостиную, устроилась на подлокотнике дивана и одарила Джека гладкой, отрепетированной улыбкой.

— Расскажи мне о себе, Джек. Кто твоя семья?

Выражение его лица изменилось. Голос опустился до шёпота.

— Я сирота. Ни семьи, ни друзей. Но во мне всегда горела эта страсть к путешествиям во времени — и к кинжалам Солнца и Луны.

Я выпрямилась. Пульс участился.

— Что ты знаешь о кинжалах? — спросила я, изображая непринуждённый интерес, хотя каждая клеточка моего тела тянулась к нему словно металл к магниту.

Глаза Джека загорелись — не радостью, а чем-то более тёмным. Более яростным.

Всё его поведение мгновенно изменилось. Черты лица заострились, а под кожей словно вспыхивало напряжение — как молнии за облаками.

— Сила первого затмения была настолько огромной, — произнёс он, лихорадочно жестикулируя, — что один-единственный клинок — один невероятно мощный меч — раскололся надвое. Так появились кинжалы Солнца и Луны. Рождённые космической силой, разделённые судьбой.

В его голосе звучало благоговение. — Они напоминают нам, что возможно всё — созидание, разрушение, чистота, зло. И никто не может предсказать, что из этого возьмёт верх.

Его лицо помрачнело, взгляд затуманился, когда он погрузился в свои мысли. Затем его глаза резко вернулись ко мне, и он добавил.

— Говорят, клинки были выкованы в древнем городе Угарит.

— Угарит? — осторожно переспросила я.

— Да. Город был уничтожен, когда появились кинжалы. Одни говорят, что это была божественная кара, другие утверждают, что ковка вызвала временной коллапс. Возможно, это всего лишь миф, но я прочитал все записи, которые смог найти, разговаривал с учёными, часами изучал утраченные документы. — Тут он посмотрел на меня — по-настоящему посмотрел, — и выражение его лица стало каким-то мечтательным и мягким. — Ты ведь мне веришь?

Я улыбнулась. Молча. Просчитывая каждый следующий шаг.

Ли вмешался.

— Джек, оставишь нас на минутку? Мне нужно перекинуться парой слов с моей соседкой.

Джек растерянно моргнул.

— Конечно. Кажется, это пиво всё-таки ударило мне в голову. Где у вас туалет?

— Первая дверь справа, — ответил Ли.

Джек побрёл прочь, слегка пошатываясь. Как только дверь за ним закрылась с тихим щелчком, Ли резко повернулся ко мне.

— Джек хороший парень, — прошипел он. — Ты ему нравишься. Не играй с этим. Я серьёзно, Алина. Если ты причинишь ему боль — клянусь, я тебя остановлю.

Я прищурилась, всё ещё не оправившись после встречи с мужчиной на улице.

— На что ты намекаешь? Я знаю, что делаю.

— Правда? — огрызнулся Ли. — А я вот не уверен.

— Прошу тебя, — прошипела я в ответ, едва сдерживая ярость. — Хватит во мне сомневаться.

— Послушай меня, — произнёс Ли, схватив меня за руку. Его голос стал хриплым от напряжения. — Мы не знаем, есть ли в этом городе Охотники за временем. Тебе нужно не высовываться. Слиться с толпой. Ничего не говори Джеку о том, кто ты. Веди себя как обычный человек — словно от этого зависит твоя жизнь.

Я вырвала руку из его хватки, сжав кулаки по бокам.

— Язнаю.Я сыграю свою роль. Буду идеальной студенткой. Мне не нужна нянька.

Но холод, расползавшийся по венам, говорил об обратном.

Мог ли тот мужчина на улице быть Охотником за временем?

Нет.

Он был чем-то большим. Гораздо более могущественным. Но тогда кем?

Я стремительно вошла на кухню, одним долгим глотком допила остатки пива и с силой швырнула бутылку в мусорное ведро.

Затем я посмотрела в окно.

И замерла.

Он всё ещё был там.

Мужчина в капюшоне. Стоял у самого края жилого комплекса, не сводя с меня чёрных глаз. Наблюдал. Ждал.

Словно напоминал,

Словно бросал мне вызов — посмей только сделать неверный шаг.

ГЛАВА 28

БАЛЬТАЗАР

Я годами искал Алину, гоняясь за тенями по городам и руинам, сквозь эпохи и по залитым кровью следам. Надежда превратилась в едва заметный огонёк — тусклый, угасающий уголёк, который я уже почти не видел. Каждая зацепка вела в никуда. Каждый след обрывался. Казалось, само время поглотило её.

Ничто больше не имело смысла. Моя жизнь превратилась в пустоту.

Единственным утешением, за которое я цеплялся, оставались воспоминания о моих детях — о тех коротких, золотых днях до того, как Охотники за временем отняли их у меня. Казалось, с тех пор миновала целая жизнь. Их смех, когда-то так ярко звучавший в моей памяти, теперь угасал, словно мелодия, которую я никак не мог вспомнить. Даже эти воспоминания ускользали в бездну, которую месть выжгла внутри меня.

Я больше не спал. Едва дышал. Я пил. Убивал. Искал. Снова. И снова. И снова.

Каждый оставленный мной труп был очередным криком в тишину, очередным напоминанием о том, что счастье, настоящее счастье, умерло давным-давно. И всё же какая-то часть меня по-прежнему изнывала от желания вернуть то, что у меня отняли. Но в глубине души я боялся, что уже слишком сломлен, что зашёл слишком далеко.

В ту ночь я, пошатываясь, брёл домой под тяжестью тьмы и бурбона. Улицы вокруг моего поместья были тихими и безжизненными. Когда-то огромные залы особняка были наполнены жизнью и голосами, теперь же в них эхом разносились лишь звуки моего собственного разрушения. Это место больше напоминало гробницу, чем дом.

Я остановился в коридоре, и пол качнулся под ногами, пока алкоголь бушевал в моих венах.

И тогда я увидел её.

Мелькнувший силуэт. Движение на краю зрения.

Я обернулся, слишком пьяный, чтобы отреагировать быстро, перед глазами всё расплывалось.

И она была там.

Зара.

Она вышла из теней, словно обретший плоть шёпот. Бледная. Неподвижная. Неподвластная времени.

Горло сжалось. Я не мог заставить себя посмотреть ей прямо в лицо. Сердце бешено колотилось, затылок покрылся холодным потом.

Галлюцинация.

Призрак.

Боги, пусть она окажется настоящей.

— Бальтазар… любимый, — произнесла она, и её голос был настолько знакомым, что выпотрошил меня изнутри. — Ты выглядишь несчастным.

— Так и есть, — выдавил я, едва сумев произнести эти слова. Я потянулся к наполовину пустому графину с бурбоном, стоявшему на ореховом шкафу, и сделал долгий обжигающий глоток. — Моя жизнь пуста. Пустошь. Бездна.

Я пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, и выбросил руку в сторону, опираясь о стену.

— Послушай меня, — пробормотал я и горько рассмеялся сквозь подступившие к горлу слёзы. — Я разговариваю с призраком. С призраком! Ха! Каким же глупцом я стал.

Из уголка моего рта потекла слюна. Я вытер её рукой, всё перед глазами плыло.

И всё же… она оставалась.

Зара стояла в бледном свете свечей — не мерцание, не призрачный шёпот, а настолько настоящая, что могла преследовать меня наяву.

— Ты скучаешь по тому, что у нас было, — тихо произнесла она, и её голос коснулся израненных краёв моей души. — Я тоже. Я знаю, что ты думаешь о детях.

Я взмахнул руками, словно пытался вызвать из воздуха прошлое.

— Их волосы… словно золотые нити в солнечном свете, — прошептал я. — Их улыбки. Их смех. Как они бежали ко мне, когда я возвращался из набега, — с распростёртыми объятиями, сияющими лицами, словно я был для них целым миром.

Мои губы тронула глупая, сломленная улыбка.

— И всё же ты ни разу не вернулся туда, — произнесла она, и её голос был словно ласка на моём пылающем лбу.

— Верно. — Голос застрял в горле, прозвучав едва слышно. Я покачивался на месте, утратив всякую опору, а разум тонул в воспоминаниях и алкоголе. — Но, может быть… может быть, я ещё могу. Может быть, если вернусь достаточно далеко в прошлое, то смогу всё остановить. Спасти их. Вернуть всё, что у меня отняли.

Я повернулся к ней, отчаянно желая поверить в собственную ложь.

Но слова умерли у меня в горле.

На её лице застыло нежное, скорбное выражение. Она протянула руку и коснулась моей спины — легко, с любовью, как делала когда-то. Нежность в её глазах была невыносимой.

— Если бы всё было так просто, любимый, — прошептала она.

А затем — словно дыхание, исчезающее со стекла, — её не стало.

Ни звука. Ни вспышки. Она просто исчезла.

Из моей груди вырвался нечеловеческий вопль. Бутылка выпала из руки и разбилась об пол, осколки стекла поймали тусклый свет, а бурбон кровавым пятном растёкся по дорогому ковру подо мной.

Я рухнул на колени.

— Зара! О, Зара…

Мой голос сорвался, я закрыл лицо руками и зарыдал — тяжёлыми, разрывающими душу рыданиями, которые эхом разносились по пустым залам дома словно погребальный звон. Боль душила меня. Бесконечная.

Я плакал, пока не провалился в бездну черноты.

Когда я очнулся, мир был безмолвен — наступил ведьмин час10. То хрупкое мгновение, когда тьма затаила дыхание, а свет ещё не набрался смелости вернуться.

Луна висела высоко в небе, бросая в окно бледный свет, словно неусыпное око.

Она не просто светила. Она звала меня.

Я поднялся, всё тело болело и затекло. Голова раскалывалась, горло пересохло словно было набито пеплом, конечности отяжелели от горя и выпивки. Шатаясь, я вышел в ночную тишину, где под моими босыми ногами от росы дрожала трава.

Здесь для меня больше ничего не осталось. Ничего.

Если я жаждал искупления — если хотел вернуть хотя бы частицу того, что потерял, — мне нужно было начать всё сначала. Вернуться в прошлое. Вернуть свою жизнь и вновь сделать её такой же славной, какой она была когда-то.

Я проделывал это уже бесчисленное количество раз, но ощущение по-прежнему выбивало меня из колеи. Сначала на краю зрения появлялось мерцание, едва заметное и нереальное, словно рябь, пробегающая по неподвижной воде. Затем очертания моего тела начинали расплываться. Свет вокруг меня преломлялся. Кисти, руки, грудь — всё исчезало, превращаясь во что-то, что уже нельзя было назвать ни воздухом, ни воспоминанием.

Даже сквозь пьяный туман я чувствовал прикосновение ветра к коже и холод земли под ногами. Но меня уже не было там целиком. Я превратился в призрака, окутанного мерцающим светом.

Воздух затрещал.

А затем я исчез.

Время распалось вокруг меня и вновь встало на место.

Я с плеском рухнул в грязную лужу, лицом прямо в смердящую землю моего бывшего

Господи,— подумал я, кашляя и выплёвывая изо рта песок и грязь.

Резкая вонь потрохов, гнили и животных испражнений ударила в нос мгновенно. Должно быть, кто-то выбросил отходы из окна наверху. Я с трудом поднялся на ноги. Моё дорогое шерстяное пальто было измазано нечистотами. С отвращением я сорвал его с себя и отшвырнул прочь. Волосы спутались и отсырели от грязи. Сапоги были покрыты чем-то, происхождение чего мне совершенно не хотелось выяснять.

И всё же⁠—

Сердце бешено колотилось от чувства, почти похожего на восторг.

Я устремил взгляд к горизонту. Вот оно — море. То самое море. Ветер нёс запах соли, дыма и пепла. Над головой раскинулось ослепительно-синее небо — бескрайнее и до боли знакомое. Запах дров и рыбы, лязг кузнечных молотов, смех и собачий лай — всё это пронзало сердце, словно ожившее воспоминание.

Я стоял на краю места, которым когда-то правил и которое любил.

По округе были разбросаны деревянные хижины — одни с просевшими соломенными крышами, другие с укреплёнными ставнями и железными гвоздями. Из дымоходов вился дым. Под телегами сновали куры. Жизнь продолжалась.

Я двигался по деревне словно тень, прячась за хижинами и стенами. От меня всё ещё несло нечистотами, и в таком виде показываться людям было нельзя.

Возле одного из домов в аккуратном дворе на верёвке колыхалось чистое бельё. Я украл штаны и простую льняную тунику и натянул их на себя так быстро, как только мог. Испорченную одежду я выбросил прямо на улицу, словно это был сам мой позор.

А затем я пошёл.

В своё прошлое.

Туда, что когда-то называл домом.

Утро раскинуло золотые объятия над фьордом, разливая по воде свет словно жидкий огонь. Даже в таком потрёпанном состоянии я не мог не почувствовать, как в груди шевельнулась искра надежды. Ошибиться было невозможно. Даже спустя столько веков это место оставалось знакомым.

Солёный ветер нёс запах водорослей и дыма из очагов. Над головой кричали чайки, их пронзительные крики разрезали тишину. Солнце мерцало на гребнях волн, рассыпая по заливу мимолётные бриллианты. Повсюду вокруг бурлила жизнь.

Люди двигались с той дерзкой, размеренной уверенностью, которая была свойственна только викингам: вытаскивали сети, торговали товарами, ковали клинки в открытых кузницах. Между домами носились дети, визжа от смеха и поднимая босыми ногами клубы пыли. Воздух гудел от тепла и кипящей вокруг работы.

Это был дом.

Я не просто жил здесь — здесь я процветал. Здесь я правил и любил.

Волна эмоций обрушилась на меня, и воспоминания прорвались сквозь броню, которую я годами возводил вокруг себя. Я вспомнил вкус мёда на языке. Тепло постели, которую делил с любимой женщиной. Звон смеха у огня.

А потом — я увидел её.

Зару.

Она шла через деревенскую площадь с той же грацией, какой я её помнил, длинные волосы танцевали на ветру, во взгляде застыла спокойная решимость. Время не тронуло её — не так, как оно истерзало меня. Она была именно такой, какой осталась в моей памяти. Прекрасной. Живой.

Я хотел броситься к ней, позвать, заключить в объятия — но тело не подчинилось. Ноги не двигались. Я застыл, словно земля под моими ступнями превратилась в железо.

Я опустил взгляд, сердце бешено заколотилось.

Я видел себя — бледного, полупрозрачного.

Призрака в собственном прошлом.

Воздух проходил сквозь меня, и, сколько бы я ни тянулся к нему, мои пальцы не ощущали даже прикосновения ветра. Я был здесь и одновременно не был. Присутствовал, но больше не принадлежал этому миру.

Зара прошла мимо, всего в нескольких шагах от меня.

Мне хотелось выкрикнуть её имя, рассказать ей всё — что я вернулся, что сожалею, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть нашу прежнюю жизнь.

Но когда я открыл рот, не раздалось ни звука. Ни дыхания. Ни голоса.

Только тишина.

А потом —он.

По пыльной дороге бежала более молодая версия меня — здоровая и сильная. На его плечах сидела Фрейя, а рядом, смеясь, бежали ещё трое детей. Мои дети. Наши дети.

Он догнал Зару с широкой улыбкой и обнял её за талию, как делал уже тысячу раз. Она повернулась и поцеловала его в щёку. Фрейя потянулась к матери, и молодой я передал её Заре с такой нежностью и радостью, что я ощущал их собственными костями.

Я стоял и смотрел.

И сломался.

Это я.

А это мои дети.

Жизнь, которой я когда-то жил.

Жизнь, которую потерял.

Жизнь, которую мог видеть — но к которой уже никогда не смогу прикоснуться.

Казалось, сердце вот-вот разорвётся. Боль накрыла меня словно приливная волна — безмолвная, невидимая, но всепоглощающая. Она обвилась вокруг моей души и утянула меня в пучину всего, что я потерял.

Они были прямо там — Зара, дети и я, — всего в одном вздохе от меня. Я видел солнечные блики в их волосах, слышал смех, когда-то наполнявший мой дом. Но стоило мне протянуть к ним руки, как пальцы проходили сквозь воздух. Всегда совсем рядом. Всегда вне досягаемости.

— Зара, — попытался прошептать я сдавленным голосом, пока душа умоляла её услышать меня.

Но она не слышала.

Она разговаривала сним— другим Бальтазаром, мужчиной, которым я когда-то был. Они склонились друг к другу, тихо разговаривая так, как могут лишь любовники. А я стоял в стороне словно незваный гость, чужак, призрак, преследующий мгновение, которое когда-то принадлежало мне.

Сожаление безжалостно прорезало мою грудь.

Я пришёл слишком поздно.

Если бы только я вернулся раньше — если бы не потратил столько времени на погоню за местью, не топил себя в выпивке, не хоронил себя в крови, — может быть… только может быть, я сумел бы всё спасти.

Но теперь прошлое застыло. Закрылось для меня. Сцена была навечно расставлена, и на ней продолжала разыгрываться жизнь, в которой для меня больше не было места.

Я больше не былим.

Прошло слишком много времени. Слишком многое было потеряно. А я — кем я стал теперь? Пустой оболочкой? Монстром? Мужчиной, проклятым вечно наблюдать за чужой радостью со стороны, лишённым возможности прикоснуться к свету?

Руки ныли от желания обнять моих детей. Почувствовать тяжесть их маленьких тел в своих объятиях. Прижаться губами к их лбам, прошептать, что я люблю их — что никогда не переставал. Но я знал, что этот миг уже никогда не наступит. Это место было жестокой иллюзией. Совершенным миром, который я уже однажды разрушил.

Моё сердце плакало по Заре.

Я

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся — потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

— Позвольте мне почувствовать их! — закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. — Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их — всегоодин раз!Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость — густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, — военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не могчувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление — я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

— Выпить, — хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время — минуты или часы, я уже не понимал — трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

— Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут — смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми — то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

— Приветствую, старые друзья! — окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

— Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

— Слышалчто?

— Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

— Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

— Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.

Длинный дом стоял крепкий и прочный, его деревянные балки потемнели от долгих лет под солнцем и дымом. Я построил его собственными руками, и он всё ещё оставался таким же надёжным и крепким. Из дымохода лениво вился дым. Под навесом аккуратными рядами лежали дрова. На склоне паслись козы, их тихое блеяние звучало до боли знакомо.

Я представил их внутри — другую версию себя, того, кто не потерпел поражение, не уничтожил всё. Зару. Детей. Смех у очага. Покой, царивший в доме.

Я опустился на гладкий камень у края тропы, закрыл лицо руками и заплакал.

А затем тот день —день, когда всё изменилось,— нахлынул на меня с беспощадной ясностью.

Запах горящей соломы. Крики. Мои руки, обнимающие безжизненные тела. Моих детей. Их кровь. Море огня, пожиравшее всё, что я построил.

И Зара…

Я винил её.

Чувство вины терзало меня словно дикий зверь. Как я вообще мог её обвинить? Как мог не понять, что сам всё разрушил?

Волны мягко плескались о берег неподалёку, ветер доносил тихое блеяние коз. Когда-то эту мелодию повседневности — музыку обычной жизни — я воспринимал как должное. Я вспомнил, как босиком гонялся за детьми по полям, как мы доили коз, пачкая руки и смеясь.

Теперь… тишина.

Теперь лишь призраки того, что когда-то было.

И вдруг —прикосновение.

Лёгкое. Знакомое.

Я открыл глаза.

Рядом со мной стояла Зара.

Не та Зара из плоти и крови. Не та женщина, чей смех доносился из длинного дома за моей спиной. АмояЗара. Призрак, которого я уже видел. Только на этот раз она казалась более осязаемой и сияющей, словно само солнце увенчало её нимбом.

Она улыбнулась, и словно разошлись тучи.

Она меня видела.

И наконец я мог по-настоящему видетьеё.

— Я знаю, что ты скучаешь по ним, — тихо произнесла она, и её голос был словно ветер в сосновых ветвях.

Несколько мгновений я не мог говорить. Горе душило меня. Когда мне наконец удалось обрести голос, он сорвался.

— Я всё испортил.

Зара кивнула, и в её глазах была та тихая сила, которой я всегда восхищался.

— Всё хорошо, — произнесла она просто, но мягко. — Все мы совершаем ошибки. Но помни: на самом деле ты никогда не одинок.

По моему лицу текли слёзы.

— Для меня всегда была только ты, — прошептал я срывающимся голосом. — Всегда. Тьма с тьмой. Нам было суждено гореть единым пламенем.

Зара протянула руку и провела пальцами по моей щеке, стирая большим пальцем слезу. Её прикосновение было невероятно нежным — невероятно настоящим.

— И мы до сих пор такие, — произнесла она, и в её голосе причудливо сплелись пепел и солнечный свет. — Даже в пустоте. Даже во тьме.

Затем выражение её лица стало жёстким.

— Тебе не следовало гоняться за Алиной, — упрекнула она. — Мы всё делали правильно, Бальтазар. У нашей жестокости была цель. Мы держали её под контролем. Она была оправданна. Мы следовали правилам. А ты — ты побежал за ней. После всех твоих разглагольствований о том, что именно Матиас, её отец, убил наших детей, — как ты вообще мог влюбиться в его дочь?

По позвоночнику пробежал ледяной озноб. Её слова словно цепями обвились вокруг моего сердца. Руки задрожали, и я не осмелился потянуться к ней, потому что знал: стоит мне попытаться, и пальцы пройдут сквозь неё.

К горлу подступил ком.

— Я скучаю по тебе, — прошептал я. — По твоей мудрости. Твоей любви. По всему, что было в тебе. Но ты призрак…

— Я так же реальна, как и ты, — твёрдо произнесла она. — Я всего в нескольких шагах от тебя.

Её взгляд пронзил меня, не дрогнув ни на мгновение. Воздух между нами словно наэлектризовался, как за секунду до удара молнии.

А затем прозвучали её слова — тихие, настойчивые, окончательные.

— Бальтазар, любимый… мы можем всё вернуть. Нашу семью. Наших девочек. Но только если ты заберёшь клинки у Алины. Разве ты этого не хочешь? Разве не хочешь, чтобы мы снова были вместе?

Её голос надломился от мольбы, но в глазах пылала куда более яростная решимость — отчаяние, голод.

— Да, — прошептал я с болью. — Больше всего на свете. Я хочу вернуть их. Хочу вернуть нас.

Она один раз кивнула.

— Тогда слушай меня. Отправляйся в 1990 год. В колледж МакМонт. Там ты найдёшь клинки… и найдёшь Алину. Сосредоточься, Бальтазар. Больше никакой выпивки. Добудь клинки. Верни наших дочерей домой.

Я попытался сопротивляться — отстраниться. Разум всё ещё был затуманен выпивкой и горем. Но её слова пронзали меня словно клинки истины.

— Ты призрак, Зара, — произнёс я, скорее пытаясь убедить самого себя. — Ты ненастоящая. Как я могу во всё это поверить? Что, если это очередная ложь? Очередная погоня, которая приведёт в никуда?

Глаза Зары сузились. В их глубине вспыхнул огонь.

— Я устала от того, что ты мне не веришь, — прошипела она. — Твои дочери стыдились бы тебя. И я… яразочарованав тебе, Бальтазар.

Её голос дрогнул — не только от ярости, но и от любви, которая всё ещё цеплялась за руины того, чем мы когда-то были.

И это выпотрошило меня изнутри.

Моё сердце замерло, когда она отвернулась. Её силуэт один раз замерцал, а затем исчез, оставив после себя лишь пронизывающий холод и тишину, от которой стыла кровь в жилах. Леденящее ощущение поползло вниз по позвоночнику словно поцелуй смерти. Я не знал, что пугало меня сильнее — то, что она исчезла… или то, что могла вернуться.

Я не двигался. Не мог.

С самого утра и до заката я оставался на том же камне, безмолвным стражем жизни, которую потерял. Я наблюдал заним— другим Бальтазаром, — как он играет смоимидетьми, обнимаетмоюжену и живётмоейсчастливой жизнью. Зара возилась руками в земле, ухаживая за садом, её смех звучал словно музыка. Дети с радостным визгом носились вокруг неё.

А когда другой я танцевал с Фрейей, Ревной, Мейей, Тове и Астрид, я поднимал руки и кружился в скорбном танце, вальсируя с призраками, которых видел только я. Я представлял, что их смех предназначался мне. Корчил смешные рожицы, шептал истории о далёких землях, пытаясь украсть хотя бы крошечный осколок того, что когда-то принадлежало мне.

Но это была пытка. И ей не было конца.

Что ещё оставалось мне здесь? Остаться и позволить воспоминаниям выпотрошить меня или броситься в неизвестность, в 1990 год, где, по словам Зары, меня всё ещё ждала судьба?

Ответ прошептал холодный ветер. Если я останусь, раны станут лишь глубже. Но если ринусь вперёд — если найду Алину, если завладею клинками, — возможно, наконец смогу заново перекроить руины собственной жизни.

В ту ночь снег падал словно пепел — мягко, беззвучно. Длинный дом укрыло одеялом безмолвия. Внутри моя семья прижималась друг к другу в тепле и безопасности.

Но снаружи… я стоял один.

Передо мной простирался фьорд, его замёрзшая гладь мерцала под растущей луной словно серебряное зеркало моей боли. Я поднял взгляд к звёздам, грудь сдавило от тоски. Воспоминания вернулись — беспощадные.

День, когда всё сгорело.

День, когда у меня отняли детей.

День, когда тепло Зары навсегда ускользнуло из моих рук.

Их лица мелькали в памяти, очертания постепенно расплывались, растворяясь в дыму. Их смех — мелодия, когда-то наполнявшая наш длинный дом, — теперь был лишь слабым эхом на ветру. А её объятия… я больше не мог их почувствовать, мог лишь изнывать от желания ощутить снова.

Я знал⁠—

Завтра я уйду.

Но сегодня оплачу их в последний раз.

И всё же ноги отказывались двигаться. Я так и стоял, словно изваяние скорби, под неусыпным оком луны.

Я думал обо всём, что могло бы быть.

Обо всём, что должно было быть.

Если бы только я был сильнее. Мудрее. Быстрее.

И тут—

Странный звук. Где-то вдали. Приглушённый. Движение в снегу.

Я прищурился, вглядываясь в склон холма, и передо мной развернулось призрачное видение: фигуры в плащах — шесть, может быть, семь — выступали из снежной пелены словно бесплотные духи. Они двигались целенаправленно, слаженно и безжалостно.

Охотники за временем.

У меня перехватило дыхание.

Я видел это.Туночь.Тусамую ночь.

Они спустились к моему длинному дому, высоко подняв горящие факелы, отблески пламени плясали на их жестоких лицах. Один за другим они подносили огонь к дереву. Соломенная крыша

Крики детей.

Моихдетей.

Я рухнул на колени, пока огонь пожирал дом, который я построил собственными руками. Моё сердце разбивалось с каждым воплем, разрывавшим ночную тишину.

И тогда я увиделих.Зара и другой Бальтазар с обезумевшими глазами и оружием в руках бросились к пылающему дому. Другой я набросился на Охотника за временем и вонзил кинжал ему в горло. Кровь брызнула на снег.

А затем—

Из пламени вырвался один из мужчин в плащах, неся на руках маленькое безжизненное тело. Он двигался словно хищник, уносящий добычу, отблески факелов плясали на его лице, глаза были холодными, пустыми, нечеловеческими.

Тове.

Он поднял её словно трофей, насмехаясь над другим Бальтазаром.

Я закричал от отчаяния, но мой сорванный голос ничего не значил в этом призрачном мире.

По щекам хлынули слёзы, бесполезные перед лицом ужаса, который я уже не мог изменить.

И тут краем глаза я заметил движение.

Появился мужчина. Худощавый. Неприметный. Хрупкий.

Не Охотник за временем.

На нём были очки, и здесь он выглядел совершенно неуместно — скорее учёный, чем воин, словно случайно забрёл из библиотеки прямо на поле боя. Он не нападал и не вмешивался. Он крался сквозь царивший вокруг хаос с какой-то определённой целью.

Я последовал за ним сквозь кружащий снег, мои призрачные шаги не оставляли следов на земле.

Он остановился.

Из-под снежного холма донёсся слабый плач.

Он рухнул на колени и принялся лихорадочно разгребать сугроб. И тогда из-под снега показалось лицо.

Фрейя.

Моя Фрейя.

В крови, дрожащая, но живая.

Она захныкала и потянулась к мужчине, а он крепко прижал её к себе, заключив её крошечное тельце в объятия. Не сказав ни слова, он развернулся и исчез в ночи, прочь от пылающих руин моего прошлого.

Я застыл.

У меня перехватило дыхание.

Колени подкосились.

— Моя Фрейя… — выдавил я, и её имя сорвалось с губ словно молитва. — Она… она выжила.

Из самой глубины моей души вырвался вопль — мучительный крик неверия, облегчения и надежды, которую я уже много лет не осмеливался испытывать.

Всё это время я считал её мёртвой.

Единственным доказательством был забрызганный кровью башмачок, погребённый в сугробе. Детский башмачок. Этого оказалось достаточно, чтобы навсегда оставить её лишь в воспоминаниях. И всё же… она выжила.

Я поднял взгляд к ночному небу, слёзы обжигали щёки, и прошептал благодарность звёздам за то, что они пощадили одну из моих дочерей, за Фрейю.

Мою Фрейю.

Последнее биение сердца моей потерянной семьи.

Её забрали в ту роковую ночь — вырвали из нашего дома под полной луной. И теперь, по какой-то невероятной прихоти судьбы, я знал, что она жива.

Мужчина, нёсший её, вдруг замер на полушаге, словно почувствовал моё присутствие. Медленно обернулся. Наши взгляды встретились.

Его взгляд пронзил меня насквозь — холодный, расчётливый, с нечеловеческой неподвижностью.

Он был не просто человеком.

В нём скрывалось нечто ещё. Нечто более тёмное. Разум, отточенный тайнами и тенями. По коже побежали мурашки. Инстинкты кричали об опасности. Но прежде чем я успел пошевелиться, он исчез.

Видение растворилось.

Я снова остался один в безмолвной ночи, пока снежинки лениво опускались на землю.

Но внутри меня что-то изменилось.

В груди вспыхнул единственный уголёк надежды.Фрейя была жива.

Кто её забрал? Где она теперь?

Ответов у меня не было. Но я знал, что должен сделать.

Моих дочерей больше не было.

Моя жена стала призраком.

Моё наследие было уничтожено огнём и предательством.

Но теперь —теперьпоявился шанс всё вернуть.

Зара сказала, что клинки способны вернуть их — кинжалы Солнца и Луны, обладающие силой пронзать границы времени. Я найду их. Я завладею ими.

Даже если ради этого придётся пролить кровь.

Даже если ради этого придётся выследить Алину и убить её.

Каким же глупцом я был, позволив страсти ослепить меня. Прикоснуться к дочери человека, убившего моих детей.В её венах течёт кровь Матиаса.

Больше никакого милосердия.

Никаких колебаний.

Только месть, подпитываемая яростью.

Я шёл за Алиной, и ни одна сила ни на земле, ни за её пределами не остановит меня на пути к возвращению моей семьи.

И к тому, чтобы навсегда уничтожить наследие Матиаса.

ГЛАВА 29

БАЛЬТАЗАР

Когда я прибыл в 1990 год, я возненавидел в нём абсолютно всё.

Визжащие машины, несущиеся по асфальтированным дорогам. Кричащие неоновые вывески. Непрерывное гудение электричества в воздухе. Этот мир был шумным, стремительным, пустым — совершенно чуждым всему, что я когда-то знал. Люди тоже вызывали у меня отвращение — вечно чем-то отвлечённые, ничего не замечающие вокруг. Это время было не для меня. Мне здесь не было места.

Я бродил по городу, наблюдая и приспосабливаясь. Мир казался лихорадочным сном — холодный металл, пластик, экраны и полное отсутствие неба в их глазах.

А потом я нашёл его.

Колледж МакМонт.

Владения Алины.

И там была она —моя жалкая Алина.

Я замер как вкопанный.

Она шла через университетский двор с царственной грацией, и казалось, сам мир расступался перед ней. Рядом увивались двое молодых мужчин с охапками книг в руках и обожанием в глазах. Она рассмеялась чему-то, что сказал один из них, и этот звук донёсся до меня словно отравленный мёд.

При виде неё во мне вспыхнуло нечто яростное.

Я шагнул вперёд, и грудь взорвалась болью.

Обжигающая боль пронзила рёбра. Я судорожно вдохнул и отшатнулся, вцепившись в рубашку, когда колени подогнулись. Перед глазами всё поплыло. Дыхание перехватило.

Я умирал.

Что происходило?

Я лихорадочно огляделся. Люди проходили мимо, ничего не замечая, их лица сливались в безразличные пятна. Поднялась паника — густая, удушающая. Я попытался закричать — позвать Алину, — но из горла вырвался лишь хриплый стон.

Она уходила, ничего не замечая, к краю университетского городка. Я тянул к ней руки, пальцы хватали пустой воздух. Конечности дрожали.

Я отнимал жизни. Питался чужой болью. Я должен был быть неуязвим.Так почему же теперь я разваливался на части?

Мир перед глазами сузился до тёмного тоннеля.

И тут —тень.

Из мутной пелены выступила исполинская фигура, отбрасывая в угасающем свете длинный, костлявый силуэт. Он стоял неестественно неподвижно, словно мир двигался вокруг него, но не вместе с ним.

Он был высоким — неправдоподобно высоким — и измождённым, с неестественно длинными конечностями и потусторонним присутствием. Кожа слишком плотно обтягивала кости, а губы растянулись в нечто среднее между оскалом и ухмылкой.

Но именно

Серые. Холодные. Бездонные.

Словно грозовые тучи, готовые вот-вот разразиться бурей.

Они смотрели прямо на меня — не с любопытством, а словно предъявляя на меня свои права.

Я не мог пошевелиться.

Не мог говорить.

Мог лишь смотреть в эти глаза, пока нечто древнее и опасное заглядывало прямо в пустоту моей души.

Когда он двинулся ко мне, удушающий ужас окутал меня словно саван. Я дышал часто и неглубоко, каждый вдох грохотал в ушах словно военные барабаны. Я хотел бежать, но не мог. Нечто невидимое приковало меня к месту, удерживая в плену.

Это был не просто страх — это была сила. Древняя. Неоспоримая.

Я закрыл глаза, сдаваясь охватившему меня бессилию.

Когда я осмелился открыть их, он всё ещё смотрел на меня. Уголок его рта приподнялся в усмешке — мрачно-забавляющейся, омерзительно довольной. Затем, не произнеся ни слова, он развернулся и зашагал прочь с видом самодовольного превосходства, оставив после себя густой шлейф ужаса и презрения.

Боль не прекращалась.

Я согнулся пополам, схватившись за живот, а мучительная боль извивалась внутри словно огненная змея.

— С вами всё в порядке? — воскликнула молодая женщина, бросившись ко мне. — Вызвать скорую? Вы можете дышать? Вы подавились?

Я с гортанным рычанием отшвырнул её руку.

— Уйди с дороги! Мне не нужна твоя помощь!

Но она даже не вздрогнула.

Она твёрдо стояла на месте, в глазах пылала решимость.

— Вы меня не тронете.

Во мне вскипела ярость, и прежде чем я успел себя остановить, я позволил ей увидеть, кем являлся на самом деле. Позволил маске соскользнуть — обнажил зверя под человеческой кожей, монстра, сотканного из теней и мести.

Кровь отхлынула от её лица. Она отступила на шаг, дрожа всем телом.

— Я… я не желаю вам зла, сэр, — прошептала она.

— Не называй меня«сэр»!— взревел я.

Она бросила взгляд на парк через дорогу.

— Давайте я помогу вам дойти до той скамейки, — тихо произнесла она, указывая рукой. — Вам явно очень больно.

Её доброта ошеломила меня. Почему она всё ещё пыталась помочь, увидев моё истинное обличье?

Но боль была слишком сильной. Тело сотрясалось с каждым судорожным вдохом. Сейчас было не до гордости.

Я схватил её протянутую руку и позволил ей помочь мне перейти улицу. Под ногами прохладой ощущалась трава, края мира расплывались перед глазами, когда я рухнул на старую, потрёпанную скамью.

— Воды, — прохрипел я. — Мне нужна вода.

Она полезла в большую громоздкую сумку, висевшую у неё на боку, и достала кричаще-розовую с фиолетовым ёмкость, украшенную причудливыми узорами, с торчащей сверху узкой полой трубочкой.

— Вот, — сказала она, протягивая её мне.

Я инстинктивно отшатнулся.

— Что… это?

Она рассмеялась легко и беззаботно.

— Это бутылка для воды, глупенький. В ней вода.

Я нерешительно взял её и повертел в руках. Ничего подобного мне прежде держать не доводилось. Такая лёгкая. Такая податливая. В ней не было ни холодной тяжести железа, ни знакомой шероховатости глины, ни гладкости отполированного рога. На ощупь она казалась чужеродной — скользкой и почти… хрупкой. И всё же она не трескалась и не ломалась. Она была прочной каким-то совершенно непонятным мне образом.

Боль притупилась, когда любопытство взяло верх. Я осторожно сжал ёмкость и удивлённо замер, почувствовав, как она поддалась под пальцами.

Девушка постучала пальцем по узкой трубочке.

— Такое чувство, будто вы никогда раньше не видели бутылку для воды. Как такое вообще возможно?

Я не ответил. Лишь поворачивал бутылку из стороны в сторону, слушая, как внутри тихо плещется жидкость, словно спокойный прилив.

— Нужно пить через трубочку. Вот так. — Она забрала бутылку, обхватила трубочку губами и сделала глоток. Затем с лёгкой улыбкой протянула её обратно.

Я повторил за ней. В рот хлынула прохладная безвкусная вода.

Но она была совсем не похожа на родниковую. В ней не было ни насыщенной чистоты талой ледниковой воды, ни минерального привкуса воды из глубокого колодца. Это… это было нечто иное. Пустое. Обеззараженное. Безжизненное. Словно сама ёмкость лишила воду всякого характера. Она утолила жажду, но не принесла никакого удовольствия.

Я вернул бутылку, покачав головой.

Она нахмурилась.

— Вам не понравилось?

— Не в моём вкусе, — пробормотал я.

Боль снова нахлынула с прежней силой, теперь уже ничто не отвлекало меня от мучений. Я хотел исчезнуть —испариться— сделать что угодно, лишь бы выбраться из этого места, из этого времени.

В памяти вспыхнул образ того незнакомца рядом с Алиной, вновь разжигая мою ярость. Кто он такой? Почему не позволил мне приблизиться к ней? В нём было что-то неестественное, словно он принадлежал этой странной эпохе так, как я никогда не смогу.

Ярость бурлила в крови, переплетаясь со страхом и растерянностью. Я терял контроль.

— Сэр? — раздался тихий голос.

Я резко вернулся к реальности. Девушка всё ещё была рядом, с тревогой глядя на меня.

— Сэр, вам нужна помощь? Что вам нужно?

— Меня зовут не«сэр»!— взревел я, и крик вырвался из самого горла. — Я Бальтазар!

Она даже не вздрогнула. Вместо этого улыбнулась —улыбнулась,чтоб её.

— Какое могущественное имя, — весело произнесла она. — А я Скарлетт.

Спокойствие в её голосе на мгновение лишило меня дара речи. Мне хотелось осыпать её оскорблениями, растоптать эту невозмутимую доброту, но я не мог. Меня слишком ошеломляло её спокойствие, а боль поглощала все силы.

Затем она склонила голову набок.

— Вам есть где остановиться?

Я рухнул, колени с глухим стуком ударились о траву. Лёгкие отказывались наполняться воздухом.

— Я найду, где остановиться, — выдохнул я. — Просто… мне нужна минута.

Скарлетт опустилась рядом со мной на колени. Её взгляд смягчился, но выражение лица оставалось непроницаемым — в нём поровну смешались жалость и решимость.

— Вам необязательно справляться с этим в одиночку, — сказала она. — Позвольте мне помочь. Пойдёмте ко мне. Там вы сможете отдохнуть.

Я замешкался, во мне вспыхнула гордость.

Но боли было плевать на гордость.

— Ладно, — прошептал я, чувствуя, как стыд обжигает горло. — Веди.

Она кивнула и помогла мне подняться. Я пытался взять себя в руки, пока она вела меня по запутанному лабиринту городских улиц — настолько неестественных, настолько искусственных. Следом за ней я поднялся по узкой лестнице из крошащегося бетона, и каждый шаг отдавался в костях словно отсчёт времени до чего-то, чего я пока не понимал.

Её квартира находилась на четвёртом этаже обветшалого дома в районе, насквозь пропитанном отчаянием. Снаружи здание выглядело как очередной разлагающийся пережиток этой эпохи — серые стены, треснувшие окна, исписанный граффити кирпич, словно кто-то покрыл его

Внутри всё оказалось гораздо хуже.

Отдельный мир — и до жалости убогий.

Стены носили на себе следы многолетнего запустения, краска отслаивалась бледными ломкими пластами. Полы были истёрты, исцарапаны и покрыты пятнами. Занавески висели словно призраки самих себя — выцветшие, рваные, сдавшиеся под натиском времени.

— Давайте я вам всё покажу, — с улыбкой сказала Скарлетт, не замечая отвращения, исказившего моё лицо. Она взяла меня за руку и повела из комнаты в комнату, не подозревая, что я едва сдерживаю желание сбежать.

Гостиная была до отказа забита книгами, одеждой и всякими безделушками, беспорядочно сваленными по углам. Мебель выглядела так, словно её собрали на поле боя — потёртая, просевшая, совершенно не сочетающаяся друг с другом. Диван, на который мне предложили сесть, ощущался подо мной словно умирающий зверь. Потёртые до нитей коврики прикрывали отдельные участки пола, будто пытались скрыть повреждения под ними.

В одном из углов притулилась крошечная кухня, её бытовые приборы гудели словно разъярённые пчёлы. Единственным предметом, выглядевшим хоть сколько-нибудь целым, была кровать, но даже она казалась измученной долгими годами использования.

Я огляделся, не веря своим глазам.Вот так теперь живут люди? По собственной воле?

Когда-то я спал в кроватях, задрапированных бархатом, пировал под хрустальными люстрами, купался в каменных ваннах, достаточно огромных, чтобы в них можно было утонуть. А теперь… это. Грязная коробка в гниющей башне.

Скарлетт не заметила моего презрения.

— Пожалуйста, устраивайтесь, — сказала она, указывая на бугристый диван. — Вы, наверное, умираете с голоду. Хотите мак-н-чиз?

Я моргнул.

— Мак? Кто такой Мак?

Она расхохоталась, и её смех прозвучал словно солнечный свет, прорвавшийся сквозь тучи.

— Это не «кто», а «что». Макароны с сыром. Паста.

— А. Паста. — Я кивнул. Теперь я понял — более-менее.

Она достала накрытую миску из белого ящика для хранения продуктов — возможно, ледника — и сняла с неё тонкую плёнку. Затем открыла небольшой чёрно-серебристый шкафчик и нажала кнопку.

Как только машина засветилась и загудела, я вздрогнул.

Скарлетт обернулась, явно забавляясь.

— Расслабьтесь. Это всего лишь микроволновка. Я вчера приготовила макароны с сыром, — усмехнулась она. — Обещаю, они вас не убьют.

Я скованно кивнул, пытаясь скрыть растерянность.Микроволновка.Ещё одно странное слово этой непостижимой эпохи.

Раздался звонкий сигнал, и она достала миску, над которой теперь поднимался пар, положила туда металлическую вилку, а затем оторвала лист от висевшего рулона тонкой бумаги.

— Вот, держите, — бодро сказала она, протягивая мне миску. — И салфетка. Простите, ничего более изысканного у меня нет.

Я уставился на макароны, плавающие в ярко-оранжевой жиже. На вид это напоминало расплавленный воск или отходы какого-то алхимического опыта. И всё же я взял вилку, осторожно потыкал ею в эту массу и, закусив губу, попробовал.

Вкус был… химическим. Неестественно бархатистым. Густым, приторным и пугающе однородным. Тело инстинктивно воспротивилось. Меня передёрнуло, я отодвинул миску и вытер рот.

— Простите, — хрипло произнёс я. — У меня пропал аппетит.

Скарлетт, похоже, не обиделась. Она села рядом со мной, подогнув под себя одну ногу.

— Неудивительно. Совсем недавно вам было очень больно. Сейчас лучше?

Я повернулся к ней и внимательно посмотрел.

Она была миниатюрной, но в её спокойствии ощущалась сила. Тёплые карие глаза напоминали мне речные берега в сумерках — ясные, спокойные, искренние. В них не было ни капли лукавства. Волнистые каштановые волосы струились по спине, ловя свет при каждом движении. От неё пахло мёдом, лимоном и чем-то едва уловимо цветочным, словно лепестками, растёртыми о нагретый солнцем камень. В волосах чувствовался и запах морской соли, притаившийся там словно воспоминание о волнах. Что-то дикое. Неукрощённое.

Её голос был мягким, но не слабым — в каждом слове звучала тихая убеждённость. А когда она улыбалась, в этой улыбке не было ни желания очаровать, ни попытки соблазнить. Она успокаивала, дарила ощущение опоры. Смягчала суровость комнаты, и стены уже не казались клеткой.

Затем под моим пристальным взглядом она покраснела и опустила глаза на колени, её уверенность скрылась за румянцем на щеках.

Я нарушил молчание.

— Ты слышала о женщине по имени Алина?

Она резко вскинула голову, словно её ударило молнией.

— Алина?

— Да, да. Алина Точино. Она учится в колледже МакМонт.

Скарлетт моргнула и нахмурилась.

— В колледже МакМонт много людей, Бальта… сэр⁠—

Моя рука метнулась вперёд прежде, чем я успел осознать, что делаю, и словно тиски сжала её плечо.

— Не называй меня«сэр»!

У неё перехватило дыхание.

— Хорошо! Ладно — Бальтазар! Вас зовут Бальтазар! — выдохнула она, пытаясь отстраниться от моей хватки. — Она… ваша дочь?

— Что? Нет! — Я вскочил на ноги, ярость бурлила прямо под кожей.

Но стоило мне посмотреть на неё сверху вниз — маленькую, дрожащую, всё ещё пытающуюся понять, почему мужчина, которого она впустила в свой дом, вдруг превратился в чудовище, — как я замер.

Она не проявляла ко мне ничего, кроме доброты.

А я едва не раздавил её за это.

Я отвернулся, делая долгие, неровные вдохи. Сжимал кулаки до тех пор, пока ярость не покинула тело, оставив после себя лишь стыд.

— Прошу прощения, — наконец произнёс я, вновь повернувшись к ней. — Мой гнев… порой берёт надо мной верх. День выдался весьма тяжёлым. — Я заставил себя улыбнуться. — Мы с Алиной старые друзья. Потеряли друг друга из виду, и мне необходимо с ней поговорить. Это… важно.

Скарлетт внимательно посмотрела на меня, а затем, словно кто-то щёлкнул выключателем, её лицо снова просияло.

— Всё нормально. Я знаю, каково это — перенервничать и слететь с катушек.

Слететь с катушек?

Прежде чем я успел спросить, она вскочила на ноги и схватила сумку.

— А вы сидите здесь, — сказала она, преувеличенно погрозив мне пальцем, и её голос звучал слишком уж весело для человека, с которым только что так грубо обошлись. — У меня занятия. И не вздумайте тут двинуть кони.

Двинуть кони?

Я уставился на закрывшуюся дверь, совершенно сбитый с толку. Что это вообще за язык? Что это за эпоха?

Но прежде чем я успел задуматься об этом, боль словно клинок пронзила грудь. Я рухнул на пол, судорожно вцепившись в себя побелевшими пальцами, пока мучения вновь разрывали меня изнутри. Холодный пол обжигал кожу, но я почти этого не замечал. Я чувствовал лишь надвигающуюся тьму — она подбиралась к краям моего зрения словно прилив, который я был не в силах остановить.

Я свернулся на боку и метался по полу, пока за окном с рёвом проносились эти металлические чудовища — машины, как их здесь называли. Мир 1990 года был безумием. Но

Что это за проклятие, которое не позволяло мне добраться до Алины? Завладеть клинками? Найти Фрейю?

Всё ещё дрожа, я заставил себя подняться и, пошатываясь, побрёл по квартире словно раненый зверь. Кожу покалывало от холодного пота, когда я приблизился к окну.

И там был он.

Тот самый мужчина, тот же призрак с бездушными серыми глазами, который уже смотрел на меня прежде, снова наблюдал за мной — спокойно, но угрожающе, и сама его фигура таила в себе опасность словно ловушка, готовая вот-вот захлопнуться.

Отчаяние обрушилось на меня словно удар молота.

Мужчина склонил голову набок, неодобрительно покачал ею и растворился в воздухе.

— Нет! — взревел я.

Я врезал кулаком в стену, раскрошив штукатурку и сломав костяшки пальцев. Стена осыпалась от удара. Я опустился на пол, поникнув плечами, и позволил тишине поглотить меня.

Мне нужен был план — хоть что-нибудь, что позволит снова обрести контроль. Я не мог продолжать в таком состоянии — измученный и беспомощный.

Когда дверь наконец снова со скрипом открылась, я только-только сумел перетащить себя на бугристый диван.

Скарлетт вошла, прихрамывая. Её пошатывало, правый глаз заплыл и почернел, одна сторона лица распухла. Из свежего пореза на лбу стекала кровь, при каждом движении она морщилась от боли. Она попыталась улыбнуться, но её глаза — те самые спокойные, тёплые карие глаза — были широко распахнуты от боли и страха.

Во мне вспыхнула ярость.

— Кто это с тобой сделал? — потребовал я.

Скарлетт замешкалась. Она опустила глаза, плечи ссутулились, словно ей хотелось исчезнуть, спрятаться внутри самой себя. Молчание затянулось — тяжёлое, хрупкое.

— Всё нормально, — прошептала она. — Мой бывший… он разозлился. Решил, что я встречаюсь с кем-то другим. Я в порядке.

Она не была в порядке. Глаз почти полностью заплыл. Из пореза на виске всё ещё сочилась кровь. Во мне вспыхнула ярость — холодная и расчётливая. Но прежде чем я успел ответить, в дверь яростно заколотили.

— Скарлетт! Открывай! — донёсся снаружи пьяный голос. — Я знаю, что он там!

Скарлетт повернулась ко мне, побледнев.

— Спрячьтесь, — сказала она дрожащим голосом.

Я не двинулся с места. Я не был каким-то жалким слабаком, который прячется по углам. Я был тьмой. Я был яростью. И собирался это доказать.

Я поднялся с дивана и с оглушительным грохотом распахнул дверь.

На пороге стоял здоровенный ублюдок, от которого разило выпивкой и яростью. Его взгляд остановился на мне, и лицо исказилось от злобы.

— Видишь? — процедил он. — Сука! Я так и знал. У тебя там мужик.

Я преодолел разделявшее нас расстояние за один вдох.

Моя рука сомкнулась на его горле, и я поднял его в воздух словно тряпичную куклу. Ноги беспомощно дёргались и скребли по дверному косяку, пока я втаскивал его в квартиру. Ярость на его лице сменилась неподдельным ужасом.

— Ебаный кусок дерьма, — прошипел я. — Ты посмел поднять руку на женщину? Посмел повышать голос в этом доме?

Его лицо побагровело. Рот открывался и закрывался словно у выброшенной на берег рыбы, но ни звука не вырвалось.

Позади меня закричала Скарлетт.

— Бальтазар, прекратите! Он пьян! Он того не стоит!Пожалуйста!

— Этому нет оправдания, — прорычал я. — Не после того, что он с тобой сделал.

Я захлопнул за собой дверь и выволок его в переулок.

Мусорные баки были переполнены гниющими отходами и битым стеклом. Самое подходящее место.

Там, под светом уличного фонаря, я прикончил его.

Его тёмная и слабая душа попыталась сопротивляться, когда я втянул её в себя. По венам пронеслась волна силы — очищающая, животворящая.

Я швырнул тело в мусорный контейнер словно ненужный хлам и поднял взгляд к звёздам, тяжело дыша.

Я всё ещё был тьмой — всё ещё клинком в ночи. И теперь я вновь вспомнил, на что именно способен.

Когда я вернулся, Скарлетт была в тесной ванной и промокала кровь на лице влажной тканью. Она не смотрела на меня.

— Что вы с ним сделали? — напряжённо спросила она.

— Этот человек больше не доставит тебе проблем, — ровно ответил я. — Я с ним поговорил. Скажем так, я предельно ясно дал понять, что возвращаться ему не стоит.

— Вычто?— Скарлетт застыла, с зажатой в руке мокрой тканью.

— Просто предупредил, — солгал я. — Пригрозил. Ничего больше.

Между нами повисло долгое, тяжёлое, тревожное молчание.

Я не мог здесь задерживаться — не в этом тесном, убогом мирке. Мне нужно было двигаться дальше. Найти Алину.

— Мне пора, — сказал я, уже направляясь к двери.

Скарлетт резко повернулась.

— Нет, пожалуйста. Останьтесь. Я помогу вам найти Алину. Обещаю.

На последнем слове её голос дрогнул. В глазах таился страх, но было там и нечто другое — возможно, чувство вины. Одиночество. Отчаянная потребность быть кому-то нужной.

Но я не мог остаться.

Она не была частью этой войны.

А если я останусь, то могу причинить ей вред.

Я задержал на ней взгляд ещё на одно короткое мгновение. Затем развернулся и ушёл, шагнув в холод ночи.

Её печальное лицо ещё долго стояло у меня перед глазами после того, как я растворился во тьме.

Но у меня была цель.

Я должен был найти Алину.

Любой ценой.

ГЛАВА 30

БАЛЬТАЗАР

Каждое утро я просыпался с одной-единственной, непоколебимой целью — подобраться к Алине. Но дни шли, а я так и не продвинулся ни на шаг, и ощущение поражения всё глубже въедалось в мои кости. Я тонул в бездне разочарования, настолько глубокой, что уже почти не видел света.

Каждый раз, когда я замечал её, меня словно били под дых — накатывала такая жестокая волна боли, что я едва мог дышать. Почему я не мог приблизиться к ней? Почему она раз за разом ускользала из моих рук? Беспомощность превращалась в ярость.

Не видя другого выхода и кипя от злости, я вернулся в квартиру Скарлетт. Возможно, от неё всё ещё могла быть польза.

Но стоило мне поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась.

— Ой! — ахнула Скарлетт, явно испугавшись. Щёки у неё порозовели, она нервно теребила прядь волос, не решаясь встретиться со мной взглядом.

— Я как раз собиралась на занятия.

— Здравствуй, Скарлетт, — сказал я, стараясь скрыть бушевавшие в голове мысли. — Как ты?

— Всё нормально, — мягко ответила она. — Ты нашёл Алину?

Я выдохнул и покачал головой.

— Пока ничего. Я никак не могу до неё добраться.

Плечи Скарлетт поникли.

— Я

Её предложение на мгновение лишило меня дара речи. Затем я слегка улыбнулся — на этот раз искренне.

— Спасибо, Скарлетт. Это очень поможет.

Она застенчиво подняла на меня глаза.

— Хочешь… зайти?

Я приподнял бровь.

— Разве ты не сказала, что у тебя занятия?

Она виновато усмехнулась.

— Введение в экономику. Можно забить11.

Я представил, как она держит за стебель одуванчик и дует на него, разбрасывая семена по ветру.Забить.Эти выражения из девяностых совершенно сбивали меня с толку. Но я кивнул так, словно всё понял.

— Да, с удовольствием, — сказал я.

Скарлетт отошла в сторону, пропуская меня, и я вошёл, таща за собой груз своих неудач и разочарований.

Что-то изменилось.

— У тебя новый диван? — спросил я, разглядывая стоявший в углу низкий деревянный каркас с единственной грязно-белой подушкой, простыми линиями и безошибочно узнаваемым налётом дешевизны.

— Да! — радостно воскликнула она, и глаза её засияли. — Ну… новый для меня. Подруга собиралась выбросить свой футон. Он превращается в кровать, смотри!

С чрезмерным энтузиазмом она схватилась за спинку и дёрнула её вперёд. Та с оглушительным грохотом рухнула вниз, открывая моему взору потёртый, покрытый подозрительными пятнами матрас, который, казалось, испустил облачко пыли и сожаления.

— Я надеялась, что ты вернёшься, — быстро добавила она. Слова вылетели из неё так, словно она давно отчаянно хотела их произнести, но до сих пор не решалась. — И подумала, если ты всё-таки придёшь… возможно, тебе будет удобнее, если у тебя будет собственная кровать.

— Понятно, — настороженно произнёс я, не сводя глаз с матраса, словно тот мог в любой момент сам уползти прочь. Я протянул руку и осторожно похлопал по нему. Набивка была тонкой словно бумага, ткань протёрлась почти до нитей. От него едва заметно пахло плесенью и древними тайнами. От одной мысли, что придётся на него лечь, желудок скрутило.

Скарлетт заметила мою гримасу.

— Воняет, да? — выпалила она. — Не переживай, у меня есть вот этот освежитель для ткани!

Она метнулась на кухню и вернулась с небольшим серебристым баллончиком. На этикетке значилось «Чудо-спрей», обещавшее чудеса, на которые он совершенно точно не был способен.

Она сняла крышку и с силой, достойной боевого приказа, надавила на белую кнопку, раздалось оглушительное шипение. Густое облако приторно-сладкого химического аромата поглотило комнату словно умирающее цветочное чудовище. Запах вцепился мне в горло — удушающая смесь дешёвых духов и синтетического отчаяния.

Я закашлялся в рукав и отшатнулся.

— Господи, что ты наделала?

— Это нейтрализатор запаха, — гордо объявила Скарлетт, размахивая рукой в воздухе, словно пыталась укротить лесной пожар. — По-моему, теперь пахнет лучше. Тебе так не кажется?

Я отошёл подальше от вони, пробормотав что-то невнятное.

— Садись, — бодро сказала она. — Я принесу нам что-нибудь выпить.

Она снова умчалась в крошечную кухню, всё ещё сжимая в руке «Чудо-спрей», а я осторожно примостился на деревянном подлокотнике футона. Ни за что на свете я не собирался опускаться на этот проклятый матрас.

Раздражение кипело прямо под поверхностью, готовое в любой момент вырваться наружу. Я был так близко к Алине, но каждый раз, когда пытался к ней приблизиться, собственное тело предавало меня. Боль словно от тысячи зазубренных игл пронзала вены, парализуя меня. Тот сероглазый призрак из колледжа… за всем этим наверняка стоял он. Я не знал, кем он был, но его вмешательство казалось противоестественным.

Скарлетт вернулась с двумя покрытыми холодной испариной бутылками. Она с таким энтузиазмом сунула одну мне в руку, что часть жидкости выплеснулась мне на кожу. Не говоря ни слова, я осушил половину бутылки. Горечь была мне незнакома, но пришлась кстати.

— Я должен найти Алину, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Правда в том, что… я знал её родителей. Они недавно умерли и оставили ей значительное наследство. Если она в ближайшее время не заявит на него права, государство всё заберёт.

Глаза Скарлетт расширились от сочувствия.

— Это так печально. И да пошло это правительство на хер. Не переживай, я помогу тебе её найти.

Она сделала большой глоток из бутылки, а затем искоса посмотрела на меня с озорной улыбкой.

— Ты какой-то напряжённый, Бальтазар. Тебе нужно выпустить пар. Как насчёт косячка?

— Ко… сячка?

— Ну знаешь. Травка. Марихуана. Мэри Джейн. Хорошая дурь.

Прежде чем я успел ответить, она вскочила на ноги и исчезла в другой комнате. Через несколько мгновений Скарлетт торжествующе вернулась, размахивая маленьким пластиковым пакетиком, наполненным сморщенными зеленоватыми листьями.

— Дурь что надо, — сказала она, и глаза гордо заблестели. — Достала у той же подруги, которая отдала мне футон.

Я молча смотрел на смятые листья, гадая, не является ли это последним доказательством того, что мир окончательно сошёл с ума.

Ни секунды не колеблясь, Скарлетт плюхнулась на футон, схватила с приставного столика глянцевый журнал и вытряхнула на обложку горку ярко-зелёных шишек. Её пальцы ловко принялись за дело: она оторвала полоску бумаги, засыпала внутрь измельчённую траву и пальцами равномерно распределила её по всей длине. Затем скрутила концы, лизнула край бумаги и чиркнула спичкой.

Резкий запах ударил мне в лицо — едкий, землистый, густой, с какой-то странной примесью. Он смешался с всё ещё витавшей в комнате вонью того проклятого цветочного спрея, породив омерзительный аромат, который мог существовать лишь в этом безумном столетии.

Она затянулась, задержала дым, а затем лениво выпустила облако к потолку.

— Вот, — сказала она, протягивая мне косяк. — Затянись.

— Нет, благодарю. — Я отмахнулся от него словно от дыма пожара на поле боя и поднял бутылку с пивом. — Мне и этого достаточно.

— Как хочешь, — пожала она плечами и снова затянулась. Блаженно вздохнув, Скарлетт откинулась на футон и положила косяк в щербатую пепельницу. На мгновение её глаза закрылись, а когда она вновь посмотрела на меня, голос стал тягучим.

— Знаешь, я могла бы сделать тебе массаж.

Она повернулась на бок, подперла голову локтем и пошевелила пальцами, словно собиралась наложить заклинание.

— У меня довольно умелые руки.

— Нет, благодарю, — повторил я уже твёрже.

— Да ладно тебе, чувак, — хихикнула она. — Ты весь на нервах из-за этой истории с Алиной. Давай я помогу тебе прийти в себя. Расслабиться. Обрести внутреннее блаженство.

Она смотрела на меня из-под опустившихся век, а последние струйки дыма лениво

— И что для этого потребуется? — спросил я скорее из любопытства, чем из осторожности.

— Ты без рубашки. А мои руки повсюду. Расслабляют тебя. Разве не звучит потрясающе? — Её голос витал где-то между соблазнением и дурманом.

Я уже давно ни с кем не трахался. А Скарлетт была привлекательной. Мягкой во всех тех местах, где, как я помнил, могло жить тепло.

— Ладно, — наконец сказал я. — Но не здесь.

Она ухмыльнулась, снова подхватила косяк и поднялась на ноги в облаке дыма.

— Без проблем. Я как раз сменила постельное бельё.

Она протянула мне руку и повела в спальню.

Комната Скарлетт была простой, почти пустой — лишь двуспальная кровать, исцарапанный комод и узкий книжный шкаф с потрёпанными романами, старым словарём и разномастными безделушками. Кровать покрывало выцветшее стёганое одеяло с узором из вьющихся цветов, давно утративших былую яркость.

— Снимай рубашку и ложись, — сказала она, стягивая через голову футболку с длинными рукавами.

У меня перехватило дыхание.

По её руке извивалась татуированная змея, яркие чернила резко выделялись на бледной коже. Мой взгляд скользнул от свернувшейся кольцами змеи дальше по её телу — каждый дюйм кожи был покрыт татуировками, словно страницы истории, которую могла рассказать только она. Но именно её грудь заставила меня сглотнуть — округлая, тяжёлая и обнажённая, она покачивалась при каждом едва заметном движении, словно спелое искушение.

Глубоко внутри меня шевельнулось желание, когда я снял льняную рубашку и позволил ей упасть на пол. Я стоял перед ней, напряжённый, с натянутыми мышцами, и каждый дюйм моего тела гудел от сдерживаемой силы. Я видел, как её взгляд скользит по мне. Кончик языка прошёлся по нижней губе, словно она пробовала на вкус мысль, которую не решалась произнести вслух.

Она забралась на кровать и с ухмылкой похлопала по матрасу.

— Сюда, здоровяк. На живот.

Я медленно пополз по кровати, словно хищник, добровольно идущий в ловушку, в которую втайне хотел попасть. Я растянулся на животе, затем приподнялся на локтях и бросил на неё взгляд через плечо.

Скарлетт оседлала мои бёдра и взяла с прикроватной тумбочки маленькую янтарную бутылочку. Она налила в ладони скользкую струйку масла и растёрла их друг о друга, пока комнату не наполнил аромат лаванды и пряностей — успокаивающий, греховный, пьянящий.

Её голос опустился до хрипловатого шёпота.

— Расслабься, детка. Я не кусаюсь.

С её губ сорвался тихий порочный смешок, а я расслабился под ней, вжимаясь в матрас.

Её руки скользили по моей спине — уверенно и умело. Пальцы разминали узлы напряжённых мышц так, словно я принадлежал ей, словно каждым прикосновением она вырезала своё имя на моём теле.

— Блядь, — выдохнула она, опуская руки ниже. — Ты сложен как бог, Бальтазар. Столько силы… Я не могу перестать представлять, каково это, когда ты кого-нибудь трахаешь. Наверняка это грубо. Глубоко. Словно ты уничтожаешь каждого, к кому прикасаешься.

От её слов мой член дёрнулся, налившись желанием.

Я молчал, позволяя ей продолжать и дразнить саму себя этим напряжением. Её бёдра едва заметно двигались на мне. Она практически дрожала от предвкушения.

Я слегка повернул голову, и голос прозвучал низко и хрипло.

— Тогда перестань представлять.

Я выдержал паузу, достаточно долгую, чтобы у неё перехватило дыхание.

— Позволь мне показать тебе, каково это, когда я тебя трахаю.

Некоторое время спустя я проснулся обнажённым и совершенно дезориентированным и с удивлением обнаружил рядом свернувшуюся калачиком Скарлетт — тоже голую, её кожа тепло прижималась к моей. Но ещё сильнее меня поразило спокойствие внутри. Никакого желания убить её. Никакой жажды поглотить её душу. Только… тишина. Во сне она выглядела умиротворённой, почти до боли красивой.

Её глаза затрепетали и открылись, ресницы взметнулись словно занавес, и она потянулась с тихим стоном.

— Ого, Би… ты лучший мужчина из всех, с кем я когда-либо трахалась.

Разумеется.

Скарлетт тоже оказалась весьма неплоха. Нет, в ней не было того дикого, притягательного огня Алины, но у неё имелся потенциал. Необработанная глина, которой я мог придать нужную форму. Я мог научить её гореть и сделать так, чтобы наши ночи разрывали само время.

Стоило ли мне задержаться? Возможно. Скарлетт могла стать развлечением… временным пристанищем, пока я охотился за Алиной.

Но оставаться в этой жалкой квартирке мы не могли. Облупленные стены. Вонь плесени. Футон. Нет.

Я сказал ей, что мы оставляем всё это позади — до последнего клочка.

Скарлетт переехала со мной в поместье на берегу в престижном ванкуверском районе Джерико-Парк. Прежние владельцы… «скоропостижно скончались». Никаких наследников. Никаких претензий. Никаких проблем. Я об этом позаботился — и заодно поглотил их души.

Дом был настоящим шедевром, укрытым среди пышной влажной зелени Тихоокеанского Северо-Запада. Солнечный свет лился сквозь стеклянные стены, а плющ обвивал края дома так, словно рос здесь всегда. Изящный современный дизайн смягчали природные материалы и тепло — дерево, камень и свет. Кухня сияла первоклассной техникой. Просторные спальни купались в золотом утреннем свете, из окон открывался вид на океан. Открытая терраса нависала над ухоженным садом, который плавно переходил в дикий берег.

Не то чтобы я устраивал приёмы.

Гостям здесь было не место. Это был трон. А по сравнению с убогой квартиркой Скарлетт — настоящий рай.

Мы жили в относительной гармонии: Скарлетт продолжала учёбу, а я — свои тщетные попытки приблизиться к Алине. Каждая неудача приносила новую волну мучительной боли, словно какая-то невидимая сила была намерена любой ценой удерживать её вне моей досягаемости.

Однажды утром я стоял в своём кабинете, погружённый в мысли и глядя на ухоженный сад за окном, когда Скарлетт ворвалась в комнату.

— Бальтазар! — В её голосе дрожала тревога.

Я повернулся, уже опасаясь того, что она собиралась сказать.

— Что случилось, дорогая?

Она нервно заламывала руки.

— Я только что вернулась из женской клиники… Мне… мне так жаль. Я предохранялась диафрагмой12, клянусь. Но она не сработала. Я беременна.

Я ошеломлённо уставился на неё. Её слова эхом отдавались в ушах, приглушённые и нереальные. Я смирился со всей этой вознёй с её современными средствами контрацепции, доверившись приспособлению из латекса и геля, которое должно было выполнять свою работу, пока мы предавались дикому, жаркому сексу. И теперь… она беременна?

— От кого? — Слова сорвались с моих губ словно яд.

Скарлетт побледнела. Её голос взлетел от возмущения.

— От тебя, придурок! Ты серьёзно обвиняешь меня в том, что я трахаюсь с кем-то ещё?

Я ничего не ответил, но мой взгляд

— Я тебе верна, — сказала она, теперь уже дрожа. — Я не сплю со всеми подряд. Я не такая. — Её голос дрогнул. — Но если ты не хочешь ребёнка… я пойму. Я избавлюсь от него. Запишусь в клинику.

— Что ты сказала? — прорычал я.

— Ну… аборт, — тихо произнесла она. — Я прерву беременность. Ты, знаешь ли, не особо похож на «отца года».

— Нет! — Слово громом вырвалось из моей груди. Глаза пылали яростью. — Что вы за люди в этом проклятом столетии? Убиваете невинных ради собственного удобства? У вас нет ни души? Ни чести?

Скарлетт вздрогнула и прикрыла рот рукой.

На глаза навернулись слёзы — слёзы, которых я не проливал уже много лет.

— Я позабочусь о ребёнке, — сказал я срывающимся от эмоций голосом. — Тебе не придётся и пальцем шевелить. Тебе даже не обязательно оставаться. Только… не отнимай это у меня. Я молился именно об этом. О втором шансе. О жизни, которую смогу защитить.

— Правда? — Лицо Скарлетт смягчилось, в глазах забрезжила неожиданная надежда.

— Да, Скарлетт. — Я подошёл к ней и заключил в объятия. — Я так долго мечтал вернуть то, что потерял. Ты дала мне этот шанс. Это дар.

Она прижалась ко мне, но что-то омрачало её лицо. Через мгновение она отстранилась, и заговорила тихо, но серьёзно.

— Ну что ж, — сказала она, — похоже, у нас будет ребёнок. — Затем замешкалась. — И… у меня есть новости. Об Алине.

Мой пульс участился. Я прищурился.

— Какие новости?

Уголок её губ приподнялся в лукавой усмешке.

— Я собиралась промолчать на случай, если ты взбесишься из-за беременности. Но раз ты так счастлив… — Она пожала плечами. — Алина с кем-то встречается. С Джеком Джеймсом. Ходят слухи, что они помолвлены.

Эти слова словно клинок вонзились мне под рёбра. Воздух покинул лёгкие с глухим вздохом.

Алина. Помолвлена. Сним.

О, на этот раз я её убью.

Больше никаких отвлекающих факторов. Никакой пощады.

Пришло время уничтожить её раз и навсегда.

ГЛАВА 31

АЛИНА

Прошло три года с тех пор, как я вышла замуж за Джека — выбор, которого я никогда не собиралась делать, но каким-то образом всё равно сделала. Нашу жизнь поглотили исследования, а дни растворялись в поисках древних кинжалов Солнца и Луны.

Недели сливались воедино в бесконечном круговороте пыльных страниц и лихорадочных записей. Джек неустанно продолжал поиски, до глубокой ночи корпел над книгами и рукописями. Его целеустремлённость восхищала — восхищала и поглощала его без остатка.

Однако наша сексуальная жизнь представляла собой бесконечную пустыню посредственности. Джек придерживался одного и того же унылого ритма, неизменно ограничиваясь монотонной миссионерской позой. Он никогда не решался экспериментировать, никогда не задумывался, каково это — пробудить нечто первобытное. Когда я пыталась направить его и показать что-нибудь новое, то едва не засыпала от этих усилий — разочарованная, неудовлетворённая, совершенно не вдохновлённая.

И всё же я осыпала его похвалами. Шептала слова восхищения словно заклинания — в спальне, на кухне, в каждом уголке нашего слишком тихого дома. И это работало. От каждого комплимента его глаза загорались, а улыбка немного смягчала моё оцепенение.

Но всё это было ненастоящим.

Хромой старик, которого я начала называть Учёным, предупредил меня, чтобы я никогда не причиняла Джеку вреда. Поэтому ради собственной безопасности я подпитывала его самолюбие. Я в совершенстве овладела искусством притворного восторга, стала мастером разыгранной нежности — лишь бы не навлечь на себя гнев той силы, которая стояла за связью Джека с этим человеком.

Правда? Этот брак высасывал из меня все силы.

Хуже того, Джек по-прежнему оставался закрытой дверью. Замкнутым и скрытным — если только не погружался в свои исследования. Я спрашивала о его детстве — сначала осторожно, потом прямо. Но он так и не открылся мне.

Он сказал, что сирота. Что его бросили на улице и у него никого не было. Вот и всё — одна пустая фраза. Ни историй. Ни шрамов. Ни прошлого. Только молчание.

Джек был тенью. А я была замужем за загадкой, которую так и не смогла по-настоящему разгадать.

Чтобы не захлебнуться в разочаровании, я с головой ушла в поиски кинжалов. Похоронила душу в пыльных текстах, пропадала в библиотеках, рыскала по малоизвестным книжным лавкам и кафе, наполненным приглушёнными разговорами. Я гналась за каждым слухом, цеплялась за любой обрывок предания. И каждая зацепка рассыпалась прахом в моих руках.

Я устала, пала духом и уже начинала задаваться вопросом, не были ли все эти поиски всего лишь миражом, который заманивал меня всё глубже в пропасть.

Однажды промозглым днём в Ванкувере, когда серое небо нависло совсем низко, а воздух пах солью и мокрым асфальтом, я брела по городским улицам, погружённая в свои мысли. И тогда я увидела его.

Ли.

Он выглядел подозрительно и был напряжён как струна, слегка покачиваясь, словно большую часть дня прикладывался к стакану с чем-то крепким.

— Здравствуй, Алина, — холодно произнёс он. — Ну как там продвигаются поиски кинжалов?

Я вывалила на него всё своё отчаяние из-за тупиков, лжи и всё сильнее охватывающей меня безнадёжности. К моему удивлению, он выслушал.

— Есть один магазин, — наконец сказал он. — «Квилл энд Кодекс Антиквариум». Они специализируются на вещах, которые большинство людей считает мифами. Им заведует мой друг. Он занимается редкими древними текстами и артефактами. Если кто-то что-нибудь и знает, то это он.

Но едва он закончил говорить, как его взгляд метнулся куда-то мне за спину. Зрачки расширились от чего-то очень похожего на ужас.

Я инстинктивно обернулась, сердце бешено колотилось.

Ничего.

Только пустая улица. К столбу был пристёгнут ржавый велосипед. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Что там было? — напряжённо спросила я. — Что ты увидел?

Он замешкался — слишком надолго.

А потом тихо произнёс.

— Ничего.

Он нацарапал мне адрес и поспешно ушёл, а звук его удаляющихся шагов ещё долго отдавался эхом.

Следуя его подсказке, я отправилась в Антиквариум. Магазин оказался именно таким, как я и ожидала, — полутёмным, тихим, насквозь пропитанным запахом старой бумаги и временем. Но мужчина внутри не дал мне ничего. Ни ответов. Ни секретов. Ни надежды.

Только ещё больше тишины.

У выхода из «Квилл энд Кодекс Антиквариум» мне преградил дорогу мужчина. Он выглядел так, словно его только что вытащили прямо с археологических раскопок — пыльная одежда, перепачканное лицо, сапоги, облепленные грязью. Пожилой мужчина с густыми белыми волосами и глазами человека, повидавшего слишком многое. На фоне отполированного городского шума и неонового марева

В руках он держал потрёпанный свёрток.

— Вы Алина Точино? — спросил он с сильным восточноевропейским акцентом.

Застигнутая врасплох, я замешкалась.

— Да. Мы знакомы?

Он покачал головой.

— Нет. Но у меня кое-что для вас.

Он протянул мне свёрток — пергамент, перевязанный старой бечёвкой. Его руки слегка дрожали.

— Я полагаю, это приведёт вас к одному из кинжалов, которые вы ищете.

У меня перехватило дыхание. По коже пробежал холодок. Не этого ли человека заметил Ли? И почему теперь, после стольких лет бесплодных поисков, какой-то незнакомец вдруг приносит мне подсказки?

Я с благоговением раскрыла свёрток. Внутри лежали пожелтевшие карты, хрупкие письма и рукописные документы — потрёпанные временем и ломкие, но, несомненно, таящие в себе силу. В них упоминалось место, которое я знала лишь по легендам: Эйяфьядлайёкюдль13.

Прежде чем я успела заговорить, поблагодарить его или спросить, кто он такой, — он исчез.

Он растворился в толпе неуклюже бредущих туристов, которые тут же поглотили его. Они двигались словно марионетки — с обмякшими конечностями и пустыми лицами, спотыкаясь, будто сквозь них прошла какая-то странная волна. Мужчина проскользнул между ними, с каждым шагом всё сильнее растворяясь в толпе, пока не завернул за угол и не исчез окончательно, оставив после себя лишь слабое эхо своего присутствия.

Свёрток в моих руках пульсировал странной, почти разумной энергией. Кожу закололо, а волосы на теле встали дыбом.

Сжимая бумаги в руках, я развернулась и побежала.

Мне нужно было найти Джека.

Мы отправлялись в Исландию.

Первый кинжал —моя судьба— ждал меня.

— Джек, любимый! — крикнула я, распахивая дверь, запыхавшаяся и взволнованная. Я ворвалась в нашу квартиру — хаотичное святилище старинного очарования и захламлённой современности.

Я швырнула рюкзак на антикварный диван — некогда роскошную бархатную реликвию, теперь потёртую и выцветшую от времени. Вокруг стояли разномастные стулья — одни гладкие пластиковые, другие богато украшенные деревянные, словно спасённые из давно забытых гостиных. Высоченный книжный стеллаж, собранный из старых ящиков, стонал под тяжестью бесчисленных книг. Стены представляли собой коллаж из прошлого и настоящего — старинные чёрно-белые портреты соседствовали с яркими плакатами, расписанными вручную.

— Джек! — позвала я, едва не споткнувшись о стопку раскрытых фолиантов. — У меня новости!

— Я здесь, Алина! — донёсся его голос из спальни.

Я бросилась туда. Как и гостиная, спальня представляла собой эксцентричную смесь эпох. В центре величественно возвышалась наша кровать с балдахином, скрытая под складками москитной сетки и погребённая под горой стёганых одеял. По обеим сторонам небольшой комнаты стояли два письменных стола. На одном находилась старая механическая печатная машинка, клавиши которой были стёрты почти до гладкости. Другой напоминал поле боя из бумаг, пыльных книг и надсадно гудящего портативного компьютера с мерцающим зелёным экраном. Висевшее над ним зеркало в позолоченной раме отражало всё наше безумие.

Воздух был густо пропитан запахами благовоний и пергамента. Джек сидел, сгорбившись над столом, очки сползли на кончик носа, волосы пребывали в великолепном беспорядке. Он поднял голову и моргнул.

— Что это у тебя? — спросил он, разглядывая сквозь линзы свёрток в моих руках.

— Кинжал! — выдохнула я, протягивая его словно священную реликвию. — Или по крайней мере один из них. Я знаю, где его найти!

Джек озадаченно нахмурился и потянулся за свёртком.

— Дай посмотреть.

Я едва не взорвалась от возбуждения, раскладывая карты и письма по его столу.

— Здесь всё. Смотри — Эйяфьядлайёкюдль. Исландия.

Глаза Джека пробегали по документам, перескакивая с одного на другой, губы были поджаты в сосредоточенности учёного. Я с трудом удерживалась от крика. Как он мог читать так медленно, когда истина буквально кричала с этих страниц?

Наконец его взгляд резко метнулся ко мне, глаза сияли чем-то похожим на благоговение.

— Думаю, ты права, Алина.

Я просияла.

— Ну? Когда выезжаем?

— В Исландию? — переспросил он, и в голос закралось сомнение. — Мы не можем просто сесть в самолёт и начать копать. Есть определённые процедуры… разрешения… организационные вопросы…

Я стиснула челюсти.

— Я всё это знаю. Но ты со мной?

На мгновение повисла тишина, а затем Джек вскочил со стула, подхватил меня на руки и закружил так, что у меня закружилась голова. Его смех разнёсся по захламлённой комнате.

— Это невероятно! — воскликнул он. — Возможно, это оно! Вся наша работа наконец-то приносит плоды!

На мгновение я позволила себе поверить в волшебство происходящего. В этот восторг. В нас.

Получение разрешений заняло несколько долгих месяцев, но наконец они оказались у нас в руках. Ликуя и одновременно нервничая, мы с Джеком сели на самолёт до Исландии.

Наш путь лежал в отдалённое место — на небольшие раскопки среди продуваемых ветрами просторов Эйяфьядлайёкюдля. Пейзаж встретил нас настолько абсолютной тишиной, что она казалась почти священной. Промозглый холод давил на кожу, принесённый густым туманом, низко стелившимся над землёй. Горизонт простирался бесконечно, укутанный приглушёнными серыми и сумрачно-синими оттенками. Если не считать редких криков перелётных птиц над головой, казалось, весь мир был покинут.

Место раскопок выдавали лишь несколько маленьких флажков, трепетавших среди высокой травы. В центре находился древний кратер, очертания которого сгладили столетия эрозии и беспощадной непогоды. Земля и пыль скопились на его дне словно пепел, укрыв историю безмолвным саваном. По краям были разбросаны осколки древней керамики и обломки инструментов — реликвии, шептавшие свои тайны на забытых языках.

Под бледным исландским солнцем мы работали почти молча, и тишину нарушали лишь скрежет наших мастерков да низкий стон ветра. Мы с Джеком трудились бок о бок, пальцы саднило, дыхание облачками пара растворялось в холодном воздухе, пока мы искали единственный артефакт, годами преследовавший нас во снах, — легендарный кинжал Солнца.

К вечеру навалилась усталость. Ныло всё тело. Я была измотана до предела. Ещё один бесплодный день — по крайней мере, так мне казалось.

Но затем, когда сумерки окрасили небо лавандовыми и огненными оттенками, мой мастерок наткнулся на что-то твёрдое. Не камень. Не кость. Что-тогладкое.

Пульс подскочил.

Я опустилась на колени и дрожащими пальцами принялась сметать землю. Дюйм за дюймом из-под неё проступала форма — золотая, тускло поблёскивающая под слоями почвы. Это был церемониальный кинжал, величественный даже после стольких веков забвения.

Потускневшую от времени золотую рукоять покрывала изысканная резьба — битвы, боги, небесные тела, навечно застывшие в движении. Но дыхание у меня перехватило от клинка. Выкованный из незнакомого мне металла, чёрного как обсидиан, он мерцал слабым пульсирующим светом, словно впитывал угасающее солнце. Его лезвие было безупречным. Смертоносным. Живым.

От него исходила энергия, пульсирующая

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

Мы нашли его. После долгих лет поисков кинжал Солнца наконец оказался в наших руках.

Я бережно держала артефакт в ладонях, и его вес ощущался куда тяжелее, чем могло весить одно лишь золото. Внутри вспыхнуло искушение — тёмное, эгоистичное, соблазнительное. Я могла спрятать его. Оставить себе. Он был моим. После всех этих лет, боли, потерь — онпринадлежалмне.

Я провела большим пальцем по покрытой пылью рукояти, прослеживая стёршиеся надписи. Древние символы слабо мерцали в сумерках, словно помнили меня. Словноузнавали.

Позади меня Джек пошевелился и прочистил горло. Я чувствовала, как он возвышается у меня за плечом, терпеливо, но выжидающе. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить желание солгать, спрятать кинжал и в одиночку хранить его тайны.

Но момент настал.

Я медленно повернулась, держа клинок обеими руками. Мой голос был едва слышным шёпотом.

— Я нашла его. Первый кинжал.

Джек шагнул вперёд, благоговение смягчило его обычно суровое лицо. Его пальцы коснулись клинка, и металл загудел под нашими прикосновениями, тёплый и живой. Символы вспыхнули ярче, реагируя не на него, а на нас. Между нами пронеслась волна — первобытная и неоспоримая.

Сила.

А затем желание.

Не его.Моё.

Воспоминание о Бальтазаре обрушилось на меня. Та же самая энергия — боль, безумие, одержимость — хлынула из кинжала и когтями впилась в моё сердце. Моё горе. Мой голод. Моя невыносимая тоска.

Я потянулась к Джеку.

Я поцеловала его.

Не как жена. Не как исследователь. А с голодом женщины, которая потеряла всё и только что нашла ключ, способный всё это вернуть. Я целовала его так, как когда-то целовала Бальтазара, — лихорадочно, дико, словно мир рухнет, если мы остановимся.

Мы упали на землю, а кинжал между нами пульсировал словно второе сердце.

Руки. Губы. Плоть. Мы двигались с отчаянной грацией, сплетаясь среди холодных камней в угасающем свете. Подо мной было тело Джека, но моя душа тянулась к другому — к тому, кто был темнее, к тому, кого больше не было рядом. Каждый толчок, каждый судорожный вдох становился эхом мужчины, который разрушил меня.

На мгновение мне показалось, что Бальтазар здесь, внутри меня, — использует плоть Джека как сосуд, возвращая себе то, что принадлежало ему.

И я позволила ему.

Когда мы наконец достигли кульминации, мир вокруг словно содрогнулся. Сила этого мгновения казалась космической, словно земля, воздух и само небо раскололись, чтобы стать свидетелями. Когда всё закончилось, мы лежали, переплетённые и тяжело дышащие, а кинжал покоился между нашими обнажёнными телами, всё ещё сияя в угасающем свете словно незакрытый глаз бога.

Джек шептал мне на ухо нежные слова, его ладонь скользила по моей влажной от пота коже.

— Это было прекрасно, — прошептал он. — Я никогда не видел тебя такой.

— Да, — ответила я, и слово с трудом вырвалось из сдавленного горла. — Эта часть меня очень долго была заперта внутри.

Я крепко зажмурилась. По щекам незаметно потекли слёзы. Грудь разрывала невыносимая пропасть между двумя мирами — одним, который я выбрала, и другим, который потеряла. Я отправилась искать кинжалы в одиночку, намереваясь проложить собственный путь без Бальтазара. И всё же… его имя по-прежнему эхом отдавалось в каждой пустоте внутри меня. Я всё ещё горела по нему. Не по Джеку.Никогдане по Джеку.

Джек поцеловал изгиб моей шеи и провёл языком вверх к челюсти.

— Давай выпустим этого зверя на свободу, — хрипло произнёс он. — Я хочуещё.

Я почувствовала, как он снова твердеет у моего бедра — нетерпеливый, жаждущий. От его обычной сдержанности не осталось и следа. Но я не могла. Не снова. Не после того, как всего несколько мгновений назад выплеснула последние остатки своих иллюзий. Не тогда, когда каждый нерв во мне кричал о том, ктоне былим.

— Обязательно, — мягко солгала я, проводя ладонью по его руке. — Только… не сейчас. Давай отнесём кинжал в лагерь. Нам нужно его изучить.

На его лице мелькнуло разочарование. Он отвернулся и скованно поднялся, молча приводя одежду в порядок. Когда он протянул мне руку, я замешкалась на одно мгновение дольше, чем следовало. И это тоже не осталось незамеченным.

Джек снова погружался в одно из своих настроений — эта мрачная, тяжёлая тишина окутывала всё вокруг. Она всегда душила всё, к чему прикасалась. Особенно меня.

— Разве ты не понимаешь, дорогой? — быстро заговорила я, заставляя себя излучать тот самый восторг, который, как я знала, ему был необходим. — Наши имена навсегда войдут в историю науки. Ты наконец докажешь всё, над чем так долго работал.

Но даже пока я говорила, мой оптимизм увядал под натиском странного, сворачивающегося кольцами ужаса. Он обвивал сердце словно питон, с каждым вдохом сжимаясь всё сильнее. Что-то изменилось, когда я прикоснулась к этому кинжалу. Я не могла ни назвать, ни увидеть этого, но чувствовала. Сдвиг в воздухе. Трещину в судьбе. Словно этот миг разорвал что-то, чему уже никогда не суждено было сомкнуться вновь.

Лицо Джека просияло — именно так, как я и надеялась.

— Ты правда так думаешь?

— Да! — Я сжала его руку. — Тебя наконец будут превозносить, а не высмеивать. Ты совершишь открытие, которое изменит всё.

Его глаза сияли.

— Ты сделала меня таким счастливым. — Он коснулся губами моих костяшек. — Я люблю тебя, Алина.

Слова повисли в воздухе, ожидая моего ответа.

Но губы отказывались шевелиться — словно что-то невидимое зашило мне рот. Джек пристально смотрел на меня, ища ответ. Секунды растягивались. Пульс грохотал в ушах.

— Ты мне тоже небезразличен, — наконец сказала я.

Это не было ложью. Но и правдой тоже не было.

Потому что по-настоящему меня волновала сила. Та сила, что пульсировала внутри кинжала. Сила, способная переписать историю, изменить судьбы и вернуть всё, что я потеряла.

И эта сила принадлежала мне, а не Джеку. Не Бальтазару. Мне.

ГЛАВА 32

АЛИНА

Когда мы с Джеком вернулись из Исландии, я никак не могла избавиться от настойчивого желания рассказать Ли о нашей находке. Сердце грохотало в груди, пока я шла к его квартире, и с каждым шагом нервозность давила всё сильнее. Мы никогда не были близки — никогда не были друзьями в полном смысле этого слова, — но я всё равно чувствовала, что должна это сделать. Может быть, мне хотелось подтверждения, что всё это реально. Может быть, защиты. А может, я просто не знала, кому ещё можно доверять.

Ли

— Алина! — произнёс он гораздо приветливее, чем я ожидала. — Вот так сюрприз. Заходи, заходи.

Я вошла в гостиную, где воздух был густо пропитан запахами кедра и старой кожи. Стены напоминали исторический музей — древние барабаны с натянутой на них потемневшей от времени кожей, резные маски, словно наблюдавшие за нами со своих мест, и яркие гобелены, вытканные символами коренных народов этой земли. Каждая полка ломилась от реликвий — наконечников стрел, черепков керамики, изделий из бисера и клинков с костяными рукоятями.

Пульс участился, когда я последовала за ним на кухню, где солнечный свет заливал каменные столешницы, а на плите тихо исходил паром чайник.

— Ли, — произнесла я, и голос звенел от предвкушения. — Я сделала это. Я нашла кинжал.

Он застыл. Изумление на его лице было неподдельным, рука замерла над керамической кружкой.

— Ты нашла его?

Я коротко кивнула, вся подобравшись от напряжения.

Он провёл ладонью по гладкой челюсти, и по его лицу скользнуло что-то нечитаемое.

— Ты изменилась, Алина. Ты уже не та женщина, которая отправилась в этот путь. Ты стала… сильнее. Лучше.

Я улыбнулась ему — натянуто, заученно, скрывая страх, который с каждым вдохом всё туже обвивался вокруг горла. Мужчина в очках… он мог наблюдать за мной. Он всегда наблюдал.

Лицо Ли помрачнело.

— Прости, что я когда-то сомневался в тебе, — сказал он. — Я не привык доверять людям, и на то есть очень веские причины.

Его лицо окаменело, став совершенно непроницаемым, словно он захлопнул какую-то дверь внутри себя. Что бы он ни скрывал, выдавать свои тайны он не собирался.

Но меня это устраивало.

У каждого из нас были свои секреты.

— Я видел Бальтазара, — прошептал он хрипло, словно сами слова царапали ему горло, вырываясь наружу. — Он просто… стоял там и наблюдал за нами, пока мы шли по улице. Я моргнул — и он исчез. Думаю, он нас ищет.

По телу словно прошёл электрический разряд. Желудок сковало льдом, мышцы напряглись от безмолвной паники. Я почти чувствовала на себе взгляд Бальтазара, слышала его голос в своей голове, словно жестокое эхо. Он был близко. Ближе, чем я боялась.

Мысли лихорадочно метались, уже выстраивая ложь и запасные планы. Один из кинжалов был у меня. Он не мог об этом узнать. Не должен был узнать. Я защищу то, что заполучила, уберегу себя, даже если ради этого мне снова придётся предать всех.

Сила была почти у меня в руках. И я не позволю себя переиграть.

— Не волнуйся, — сказал Ли, отмахнувшись, словно пытался прогнать сам этот ужас. — Может, я просто слишком много выпил в тот день. Это было тогда, когда я отправил тебя в Антиквариум. Возможно, мне всё привиделось.

— Понятно, — бесстрастно ответила я, заставляя лицо расслабиться. Я снова перевела разговор на кинжал Солнца, и хотя голос мой звучал ровно, под внешним спокойствием мысли заходились в крике.

И всё же холод никуда не исчез, засев глубоко в груди словно ледяная заноза. Предупреждение. Предчувствие.

Бальтазар приближался.

ГЛАВА 33

БАЛЬТАЗАР

В престижном колледже МакМонт глаза Скарлетт тревожно расширились, когда она увидела, как я, словно одержимый, пошатываясь, направляюсь к Джеку Джеймсу. Несколько недель я пытался подобраться к Алине — и каждый раз терпел неудачу. Теперь, доведённый до отчаяния, я ухватился за предложение Скарлетт словно за спасательный круг:доберись до Джека — и Алина последует за ним.

Море студентов расступалось передо мной, не подозревая о моей цели. Я рассекал толпу словно клинок воду, каждый шаг был исполнен решимости. Мой взгляд не отрывался от Джека — он был осью, вокруг которой теперь вращалось всё. Если бы я только смог до него добраться…

На лбу выступили капли пота, а вдоль позвоночника поползла знакомая жестокая боль. Та самая пытка, которая настигала меня всякий раз, когда я приближался к Алине, теперь вернулась с удвоенной силой. Лёгкие сжались. Конечности задрожали. Это должен был быть он. Сероглазый призрак. Этот проклятый безбожный дух, преследовавший каждый мой шаг.

Из моего горла вырвалось низкое рычание, и стоявшая неподалёку девушка испуганно вскрикнула и поспешно отскочила прочь.

Хорошо. Пусть боятся меня.

Но едва Джек оказался почти в пределах досягаемости, в ушах взорвалась ослепляющая боль. Зрение раскололось. Желудок скрутило узлом. Я согнулся пополам, едва не выблевав всё прямо на бетон.

Скарлетт бросилась ко мне, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом, но хватка у неё была железной. Несмотря на огромный живот, она с пугающей силой рванула меня вверх, заставляя выпрямиться.

— Нам нужно отвезти тебя домой, — прошипела она.

Я едва держался на ногах. Ноги стали словно желе, всё тело обливалось потом. Я брёл рядом с ней, и каждый шаг превращался в битву, пока мы наконец не добрались до безопасных стен моего дома.

Как только за нами закрылась дверь, я рухнул на пол, задыхаясь, поверженный и разъярённый, так и не приблизившись к Алине ни на шаг.

Скарлетт бросилась за водой и лекарством, но боль не утихала. Она пожирала меня изнутри, жестоко напоминая о моём поражении, о том, как далеко по-прежнему оставалась Алина. Мои крики разносились по дому — хриплые, звериные, — пока ярость и бессилие поглощали меня.

Этот шарлатан Джек Джеймс — жалкое подобие мужа для неё — был примерно таким же интересным, как размокший тост. И всё же она была у него.У него.Пока я лежал здесь искалеченный, неспособный даже прикоснуться к ней без мучительной боли.

Скарлетт вернулась, тяжело пыхтя на девятом месяце беременности, а её живот выпирал так далеко, что даже моего терпения не хватало это осмыслить. Она протянула мне таблетки со вздохом, тяжести которого хватило бы, чтобы раздавить камень.

Я молча принял их и, пошатываясь, побрёл в нашу спальню, где рухнул на матрас словно поверженный титан. Я натянул подушку на голову и простонал, пока Скарлетт с привычной заботливостью сновала по комнате, задёргивая шторы и что-то бормоча своим беззаботным голосом. У меня не осталось сил даже рявкнуть на неё. Вместо этого я провалился в беспамятство, в пустоту, где гнался за Алиной сквозь бесконечную тьму, и каждый раз мои пальцы оказывались всего в нескольких дюймах от её горла, прежде чем она снова исчезала.

А потом это случилось.

Крик — высокий, пронзительный, нечеловеческий.

Я резко сел, тяжело дыша и дико озираясь.

— Господи, что это было?

Скарлетт стояла у комода, вцепившись в него так, словно это была последняя нить, удерживающая её

— Бальтазар! — взвизгнула она срывающимся голосом. — Ребёнок… я рожаю!

— Что? — Я моргнул, всё ещё застряв где-то между сном и кошмаром. — Ну так ложись! Шагай на месте… сделай хоть что-нибудь! Дай мне хотя бы проснуться сначала!

Я сбросил простыни, которыми она укутала меня в очередном приступе своей бесконечной заботы, и вскочил на ноги, чувствуя, как в груди грохочет паника.

Мой ребёнок.

Он появлялся на свет.

Неловко шаря руками, я схватил Скарлетт за запястья и потянул к кровати.

— Ложись на моё место! Немедленно!

Я в отчаянии заколотил ладонью по шёлковым простыням. Не так я представлял появление своего ребёнка на свет — не посреди хаоса и крови, не в этом проклятом богом веке. Но всё происходило здесь и сейчас, независимо от того, был я готов или нет.

Скарлетт согнулась пополам, когда очередная схватка пронзила её тело, лицо исказилось от мучительной боли. Она рухнула на кровать, вцепившись в живот так, словно тот пытался разорвать её изнутри.

Я заметался по комнате, хватая полотенца, одеяла — всё, что хоть отдалённо могло пригодиться. Сердце грохотало в груди. Я не присутствовал при родах Зары, всем занималась повитуха. Тогда я считал подобные вещи ниже своего достоинства. Теперь я понял, каким был дураком.

Но с этим… с этим всё будет иначе. Ради Скарлетт. Ради ребёнка, которого она рожала для меня.

Через несколько минут началась новая схватка. Скарлетт вскрикнула, на лбу выступили капли пота.

— Мне нужно в больницу, — выдохнула она, в её словах звенела паника.

— Что? Нет! — рявкнул я, и мой голос отскочил от стен. — Ты родишь ребёнка здесь.

— Так больше никто не делает! — всхлипнула она. — Люди не рожают дома!

— Столетиями рожали, — прорычал я, схватив её за руку и притянув ближе. — Ты родишь здесь. Это мой ребёнок — и он появится на свет в моём доме.

Скарлетт смотрела на меня широко раскрытыми глазами, дрожа от страха.

— Хорошо, — сломленно прошептала она. — Хорошо… родим здесь. Но что будет потом, Бальтазар? Когда ребёнок родится, ты просто вышвырнешь меня из своей жизни, словно я никогда ничего для тебя не значила? Словно я была всего лишь…

Её голос сорвался в крик, когда очередная схватка пронзила её тело. Она вцепилась в моё запястье, глубоко впиваясь пальцами, словно пыталась таким образом удержаться в этом мире.

Я стиснул зубы от боли, напряг челюсть, каждая мышца была натянута как струна.

— Конечно, ты имеешь значение. Ты ведь сосуд, который вынашивает нашего ребёнка, разве нет?

Слова повисли в воздухе словно яд.

Даже я слышал, насколько пусто они прозвучали. Я попытался улыбнуться, смягчить удар, но улыбка исказилась на лице словно маска, которую никак не удавалось удержать на месте.

Глаза Скарлетт расширились — её неверие резануло острее любого клинка.

— Сосуд? — прошептала она, и это слово прозвучало словно нанесённая ей рана.

Очередная схватка накрыла её волной. Она судорожно вдохнула, голос сорвался.

— Пожалуйста… нам нужна медсестра. Врач… хоть кто-нибудь.

— Я сам приму роды, — слишком поспешно, слишком самоуверенно отрезал я.

Её голос задрожал.

— Ты вообще знаешь как?

— Да, — солгал я. — Я точно знаю, что делать.

Я понятия не имел, что делаю.

Но этот ребёнок был моим.

И я собственными руками помогу ему появиться на свет — чего бы мне это ни стоило.

Шли часы, а я наблюдал, как лицо Скарлетт искажается с каждой схваткой, как лоб блестит от пота, а челюсти плотно сжимаются. Она стискивала мою руку словно тисками, её влажная ладонь лежала в моей. В комнате было нечем дышать — воздух пропитался запахами крови, дыхания и страха.

И наконец это случилось.

Луч света из окна скользнул по коже Скарлетт, когда она издала гортанный крик и потужилась, вложив в это последние силы измученного тела. Я увидел макушку крошечной головки, затем конечности — скользкие, беспорядочно дёргающиеся, — и ребёнок выскользнул в этот мир.

Сердце бешено колотилось. Благоговение и ужас боролись во мне, когда я протянул руки и принял ребёнка.

На шее младенца мерцала тонкая цепочка с безошибочно узнаваемым знаком Связанных временем.

Я заставил себя отвести взгляд. Сейчас было не до этого.

Потому что Скарлетт стремительно теряла кровь. Слишком стремительно.

— Бальтазар! — выдохнула она едва слышным хрипом. — Мне нужно в больницу. Мне нужна помощь, сейчас же!

Меня захлестнула паника.

Не говоря ни слова, я призвал бурю — тёмную, воющую и живую. Грохнул гром, закручивающаяся пустота окутала нас и вырвала сквозь время и пространство.

Скарлетт закричала, прижимая ребёнка к груди.

— Что происходит?

— Тише. — Я крепко прижал её к себе. — Ты всё равно ничего из этого не вспомнишь.

Ветер хлестал нас со всех сторон, пока мы не рухнули прямо в стерильный больничный коридор, а люминесцентные лампы над головой замигали, словно наше появление нарушило саму ткань реальности. Скарлетт цеплялась за меня, бледная и обессиленная.

— Пообещай мне… — прошептала она, едва шевеля губами. — Пообещай, что назовёшь его Тристаном. В честь моего дедушки.

У меня перехватило дыхание.

— Не говори так. Ты говоришь так, словно собираешься…

— Я могу не выжить, — пробормотала она. Кожа стала мертвенно-белой, веки трепетали словно угасающее пламя свечи.

— Нет. — Слово вырвалось из горла сквозь стиснутые зубы. — Ты будешь жить, Скарлетт. Я не позволю смерти прикоснуться к тебе. Не сегодня.

Я настоял на том, чтобы войти вместе с ней в отделение неотложной помощи, нависая над ней словно защитная стена и прижимая к себе нашего новорождённого, будто одной лишь силой воли мог удержать её в этом мире.

— Ты выкарабкаешься, — произнёс я скорее для себя, чем для неё. — Врачи о тебе позаботятся.

Вошла медсестра — деловитая и собранная.

— Мистер, э-э… — Она взглянула на карту в руке.

— Зовите меня Бальтазар. Этого будет достаточно.

Она быстро кивнула.

— Бальтазар. Вы не могли бы подождать в приёмной, пока мы проведём несколько анализов и сделаем ей переливание крови? Обычная процедура.

Не мог бы я? Разумеется, не мог. Каждый инстинкт кричал, что я должен остаться рядом с ней.

— Это ненадолго, — мягко добавила она. — Мы скоро за вами придём.

Неохотно я вышел, прижимая младенца к груди — такого маленького, тёплого и живого. Я посмотрел на него, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до нас двоих. Мой сын. Чудо в моих руках. Он заполнил пустоту в моём сердце, о существовании которой я даже не подозревал, но которая всё это время болела. После стольких лет одиночества… стольких потерь… вот он

Но когда я проходил мимо уборной, что-то заставило меня резко остановиться.

Дверь была приоткрыта — лишь едва заметная щель.

Из тёмного проёма на меня смотрел глаз — всего один. А потом исчез. Дверь с тихим щелчком закрылась.

По позвоночнику пробежал холодок.

Я едва успел осознать охвативший меня страх, как раздался крик ребёнка — резкий, внезапный, рассекающий воздух словно клинок.

— Тише, — прошептал я, осторожно покачивая его на руках и пытаясь успокоить нас обоих. Но тревога не отпускала, всё туже обвивая рёбра и нашёптывая, что что-то не так.

Дым без огня. Шаги без звука. Опасность без облика.

Я ускорил шаг, крепче прижимая к себе сына, и каждый мой шаг сопровождала непоколебимая уверенность: нечто зловещее только что избрало нас своей целью.

ГЛАВА 34

АЛИНА

С тех пор как мы вернулись из Исландии — особенно после разговора с Ли, — ощущение надвигающейся беды прилипло ко мне словно вторая кожа. Каждое утро я просыпалась от тошноты, всё тело ломило от усталости, будто я вообще не спала. Кожа стала бледной, почти прозрачной, а под поверхностью постоянно кипела ярость, то и дело прорываясь наружу внезапными, неконтролируемыми вспышками.

Джек держался от меня подальше. Осторожно. Тихо. Словно чувствовал, что я могу взорваться в любую секунду.

После нескольких недель ежедневной рвоты и всё ухудшающегося самочувствия я наконец заставила себя пойти к врачу. Она терпеливо слушала, делая записи, пока я выкладывала ей всё. Потом протянула мне пластиковый стаканчик и сказала.

— Иди пописай сюда.

Я ошеломлённо моргнула. Мне казалось, что я умираю, — а ей понадобился анализ мочи?

— Просто сделай это, Алина, — мягко сказала она со знающей улыбкой на губах. — Кажется, я уже понимаю, что с тобой происходит.

Я сделала, как она просила, оставила стаканчик в окошке для анализов и вернулась в кабинет.

Когда я вошла, она что-то записывала, не отрывая глаз от блокнота. Тишина давила на меня. Наконец она подняла голову, и выражение её лица было серьёзным и сочувственным.

— Ты беременна.

Эти слова ударили меня словно в грудь.

— Что? — Голос дрогнул, превратившись едва ли не в шёпот. Комната покачнулась. Глаза наполнились слезами, и всё вокруг расплылось.

Я не могла говорить — не могла даже дышать, — пока внутри меня спутывались тысячи эмоций: шок, ужас, неверие.

Беременна?

Я вцепилась в край смотрового стола. Как такое могло произойти?

И тут меня осенило.

Воспоминание всплыло словно шёпот во тьме — тот день, когда мы с Джеком нашли кинжал. Огонь между нами. Безрассудная страсть.

Врач протянула мне салфетку, и я вытерла слёзы, хотя это казалось бессмысленным. Я плакала не от радости. Я была раздавлена.

Я подумала о будущем — о том будущем, которого никогда не выбирала. Я не хотела этого ребёнка. От одной мысли о материнстве меня тошнило. Снова? В этом веке? Я уже однажды была матерью, давным-давно, в восемнадцатом веке. Та жизнь закончилась болью и кровью. Зачем мне повторять всё снова?

Я пришла сюда с одной целью — найти кинжалы Солнца и Луны, утопить этот мир во тьме и заставить Бальтазара преклонить передо мной колени.

А вместо этого застряла здесь — в ловушке брака без любви с Джеком, вынашивая его ребёнка словно проклятие. Каждый вдох казался ядом. Его прикосновения, его голос, даже то, как он смотрел на меня, вызывали у меня отвращение.

А ещё была Зара. Бывшая возлюбленная Бальтазара. Её жестокий смех эхом звучал у меня в голове словно зловещая колыбельная.

Я была не просто зла. Я была поглощена яростью.

Я вылетела из кабинета, стиснув зубы, в висках бешено пульсировала ярость. Я распахивала одну дверь за другой, отчаянно пытаясь выбраться отсюда, вдохнуть полной грудью, уничтожить что-нибудь — что угодно.

Мысли тонули в тумане, и я перестала понимать, где нахожусь. А потом свернула за угол и застыла на месте.

От увиденного я едва не рухнула на колени.

Бальтазар.

С младенцем на руках.

Его глаза покраснели и блестели от слёз. Он стоял возле больничной койки, а на ней лежала она. Женщина. Бледная. Хрупкая. Красивая. Слишком красивая.

Что-то внутри меня оборвалось.

Это было предательство — кинжал в живот.

Она украла его у меня.

Я убью её. Вырву её из этого мира и оставлю его страдать. Пусть Бальтазар в одиночку растит ребёнка, пока я ищу кинжал Луны и превращаю в пепел всё, что осталось от этой жизни.

— Я могу вам помочь? — Медсестра появилась передо мной, заслонив обзор.

— Я… я… Выход, — запинаясь произнесла я, пытаясь заглянуть мимо неё.

Медсестра мягко положила руки мне на плечи и развернула меня.

— Туда. Прямо по коридору, а в конце направо.

Я пошла словно в оцепенении, но внутри полыхал огонь. Бальтазар меня видел? Теперь он придёт за мной? Убьёт меня, как убил стольких до меня?

Медсестра скрылась в коридоре, а я замешкалась.

А потом, словно тень, скользящая вспять, я вернулась по собственным следам.

Я должна была действовать. Та женщина в палате была причиной, по которой всё рухнуло. Я сотру её из этого мира прежде, чем хоть кто-нибудь поймёт, что я вообще здесь была.

Когда Бальтазар отошёл от палаты, я метнулась в ближайшую уборную, не стала включать свет и лишь слегка приоткрыла дверь. Его шаги приближались, отдаваясь эхом по коридору. Он остановился и посмотрел прямо на меня. Блядь.

Я захлопнула дверь и затаила дыхание.

Прошло несколько секунд. Целая минута. Тишина.

Когда я снова открыла дверь, коридор был пуст.

Схватившись за стоявшую неподалёку медицинскую тележку, я неторопливо покатила её по коридору, делая вид, будто мне здесь самое место — обычная медсестра, совершающая обход.

По мере приближения к её палате запах антисептика становился всё сильнее. Изнутри доносился тихий гул голосов. Врач и две медсестры стояли у кровати и вполголоса переговаривались, проверяя показатели, делая записи и настраивая аппаратуру. Женщина — бледная, слабая, беспомощная — неподвижно лежала среди проводов и трубок.

Я спряталась за углом и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Пот стекал в глаза.

Наконец они вышли. Чёткий стук шагов удалился в сторону лифта. Раздался звонок, двери закрылись.

Сейчас.

Я проскользнула внутрь.

Увидев меня, она приоткрыла глаза. Узнавание. Страх. Я холодно улыбнулась.

Она его не заслуживала. Никто из них не заслуживал.

Не колеблясь, я схватила подушку и прижала к её лицу.

Она сопротивлялась. Слабо. Жалко. Под одеялом беспорядочно дёргались конечности, глаза расширились от паники.

А потом… неподвижность.

Наступившая после тишина оглушала.

Я стояла над ней, тяжело дыша. В ушах грохотал пульс.

Я быстро осмотрела палату. Никаких камер. Никаких свидетелей. Ничего, что могло бы связать меня с этим местом.

Я вытерла дверную ручку рукавом, вернула подушку на место и незаметно выскользнула в ночь.

Прохладный воздух ударил по лицу словно пощёчина, но я была ему рада. Я сделала то, что должна была сделать.

Никто никогда не узнает.

По крайней мере, я так думала.

ГЛАВА 35

БАЛЬТАЗАР

Несколько часов спустя в приёмную вошёл врач с осунувшимся, пепельно-бледным лицом.

У меня сердце оборвалось.

— Она не выжила, — тихо произнёс он, и его голос был полон сожаления.

Я отступил на шаг, отказываясь осознавать услышанное.

— Она что?

— Она умерла, сэр. Ваша жена… — Он замялся, словно надеялся хоть как-то смягчить удар. — Мы не знаем, что произошло. Её состояние стабилизировалось — показатели были хорошими, к лицу вернулся цвет. Мы с медсестрой вышли в коридор посовещаться… а когда вернулись, её уже не было.

Что-то внутри меня оборвалось.

— Что вы с ней сделали? — Я бросился на него и впечатал в стену, одной рукой вцепившись в его халат.

— Мы пытались её спасти! — в панике выкрикнул он. — Она должна была выжить, клянусь!

Я отдёрнул руки от его груди, запрокинул голову и закричал — так надрывно и дико, что, казалось, задрожали стены.

— Сэр! Пожалуйста, не кричите!

Его слова ничего не значили. Я не слушал.

Мой взгляд остановился на бейдже у него на груди.

Фрэнк Кларк, доктор медицины.

— Я хочу её увидеть, Фрэнк, — хрипло произнёс я, пока ребёнок тихонько хныкал у меня на руках.

— Доктор Кларк, — почти машинально поправил он.

— Хорошо, приятель, — выплюнул я. — Отведи меня к моей возлюбленной.

Он открыл рот, словно собираясь снова возразить.

— Сейчас же.

Он вздрогнул от моего тона, затем кивнул и жестом велел следовать за ним.

В больничной палате царил хаос. Медсёстры торопливо наводили порядок, их перчатки были испачканы кровью, а за медицинскими масками вполголоса звучали приглушённые разговоры.

И в самом центре всего этого… Скарлетт.

Неподвижная. Бледная. Глаза устремлены в потолок, словно она смотрела сквозь завесу между мирами.

Она не двигалась. Не моргала.

Её больше не было.

С ребёнком на руках я стоял в дверях, и ужас с горем сочились из каждой поры моего тела. Я хотел двинуться, закричать, повернуть всё вспять — но сама тяжесть этой утраты приковала меня к месту.

Медленно я вошёл в палату, не отрывая глаз от неподвижного тела Скарлетт. Я положил младенца рядом с ней, по-глупому надеясь, что каким-то чудом она проснётся. Но она даже не шевельнулась.

Даже в смерти она была прекрасна.

Я взял её за руку — холодную и безжизненную в моей ладони. Слёзы хлынули сами собой, заливая лицо и капая на пол. Её больше не было. И ничто уже никогда не заполнит оставшуюся после неё пустоту.

Голос доктора Кларка нарушил этот момент.

— Вам не следовало устраивать домашние роды, — отрывисто произнёс он. — По крайней мере, нужно было вызвать акушерку.

Я резко повернул к нему голову.

— Это был наш выбор, — прорычал я. — Наше решение.

Он даже не дрогнул.

— Простите, но у неё был шанс. Если бы вы привезли её сюда раньше… если бы не стали рисковать, устраивая роды дома… она могла бы сейчас быть жива.

Этого было достаточно.

Я бросился на него, схватил за воротник и впечатал в стену. Кулаки дрожали. Зубы были стиснуты. От кожи исходил жар, словно моё горе превратилось в пламя.

— Вы должны были сделать больше, — выплюнул я срывающимся голосом. — Вы врач! Вы должны были её спасти!

Слова рвались из меня — хриплые, надломленные.

Рядом со мной младенец заходился плачем, размахивая крошечными ручками и ножками, словно оплакивал её вместе со мной.

Голос доктора Кларка прогремел по палате.

— Вызовите охрану! Мне нужна помощь — сейчас же!

Медсёстры бросились прочь, едва не сбивая друг друга с ног, бледные, с широко раскрытыми глазами.

Я отпустил его, и палату накрыла зловещая тишина.

Доктор Кларк попятился, лицо его лишилось всякого цвета, страх стал почти осязаемым.

Что-то внутри меня сломалось. Горе уничтожило последние остатки самообладания. Ярость… теперь в ней не осталось ничего человеческого.

Из-под моей кожи выползла личинка и с влажнымшлепкомупала на пол.

Доктор Кларк застыл. Его взгляд приковался к моему лицу, с которого отслаивались всё новые куски разлагающейся плоти. Он отшатнулся и дрожащими пальцами перекрестился.

— Господи, — прошептал он. — Что вы такое?

Я улыбнулся.

И моё тело продолжило осыпаться.

— Твой худший кошмар, ставший явью, — тихо, пропитанным ядом голосом произнёс я. — А теперь будь хорошим маленьким доктором и отмени вызов охраны — пока я не решил, что ты следующий.

Он судорожно закивал.

— Конечно. Немедленно.

— И раз уж ты этим занялся, — добавил я, всё шире ухмыляясь, пока из-под кожи выползали новые личинки, — оставь меня и мою мёртвую возлюбленную ненадолго в покое.

Издав сдавленный стон, доктор Кларк попятился из палаты и закрыл за собой дверь.

Вернулась тишина — тяжёлая и абсолютная.

Я повернулся к Скарлетт.

Вид её — такой неподвижной, такой бледной — пробрал меня холодом, который не могла согреть никакая тьма. Моё чудовищное тело задрожало. Ярость уступила место чему-то худшему — скорби.

Я вернулся в человеческий облик. Плоть срослась, гниль скрылась под кожей, а дыхание вырывалось из груди рваными, неровными вдохами.

— Мне так жаль, — прошептал я.

Я взял младенца на руки. Теперь он плакал тише, словно чувствовал всю печаль этого момента. Я осторожно покачивал его, грудь тяжело вздымалась от горя, которое я едва мог сдержать.

Всё должно было быть не так.

Я подвёл её самым непростительным образом.

— Ну же, ну же, малыш. Мы справимся вдвоём, — пробормотал я, подставляя ему мизинец, чтобы он мог его пососать. — Ну… что скажешь насчёт имени Тристан? Тебе нравится?

Он обхватил мой палец губами и не сводил с меня глаз, молча принимая свою судьбу.

— Я согласен, — тихо сказал я. — Сойдёт. Пока что.

Я снова повернулся к Скарлетт.

Моё лицо окаменело. Дыхание замедлилось, когда я заставил себя взглянуть правде в глаза.

Скарлетт — мать моего ребёнка, женщина, которую я держал в объятиях, пока она истекала кровью и боролась, чтобы подарить этому миру новую жизнь, — умерла. Её тело лежало неподвижно, кожа была холодной, глаза — пустыми.

Всего несколько часов назад я держал её за

Оглушительный рёв заполнил мои уши, затягивая меня в пустоту, из которой не было выхода.

Перед глазами замелькали воспоминания — смех Скарлетт, наша первая встреча. Я увидел будущее, которого у нас уже никогда не будет, жизнь, которой ей не суждено узнать.

А затем увидел прошлое — Зару, которую у меня отняли. Моих дочерей, потерянных среди крови и предательства.

Это было слишком.

Горячие слёзы хлынули по щекам, обжигая кожу, когда я рухнул на пол. Я рыдал безудержно, боль в груди была настолько невыносимой, что я едва мог дышать.

Но среди этой агонии пробудилось нечто иное — нечто более тёмное.

Тлеющая ярость, обвившая моё горе словно колючие шипы.

В тот миг я принял решение — мрачное, окончательное и беспощадное.

Я воспитаю этого ребёнка по своему образу и подобию. Передам ему свою хитрость. Свою ярость. Свою жажду мести.

Вместе мы покорим мир, утопим его в страхе и хаосе.

Но я даже не представлял… насколько сильно ошибался.

ГЛАВА 36

АЛИНА

Я неслась домой, грохоча ногами по тротуару, дышала коротко и то и дело оглядывалась через плечо. Я никак не могла избавиться от ощущения, что за мной что-то — или кто-то — наблюдает. Результаты анализов жгли карман словно проклятие, от которого невозможно убежать.

Я ворвалась в нашу уютную кухню. Джек стоял ко мне спиной, закатав рукава, и что-то готовил у плиты. Воздух был наполнен запахом жарящегося мяса и свежих трав, на мгновение возвращая меня к реальности, но этого было недостаточно, чтобы унять нервы.

Я глубоко вдохнула, пытаясь собрать остатки храбрости, которая раз за разом ускользала сквозь пальцы.

— Джек, — произнесла я дрожащим голосом. — У меня новости. От врача.

Он мгновенно обернулся, и на лице отразилось беспокойство.

— Что случилось?

Я замешкалась. А потом, словно одним рывком сдирая пластырь, выпалила.

— Я беременна.

На одно биение сердца мир замер.

А затем лицо Джека озарилось. Казалось, всё его тело ожило от радости.

— Это невероятно! — воскликнул он, бросаясь ко мне и крепко обнимая. — Алина, это… это же потрясающе!

— Я не хочу этого ребёнка, — бесстрастно сказала я.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Что? Ты серьёзно? Мы можем сделать перерыв в поисках кинжалов. Можем сбавить темп, сосредоточиться на ребёнке, на нас…

— Я буду ужасной матерью, — перебила я. — Нам не нужен ребёнок, чтобы стать полноценной семьёй, Джек.

Я опустилась на диван, каждая кость в моём теле словно налилась тяжестью от охватившего меня ужаса.

Он последовал за мной и сел рядом, теперь его голос звучал тише.

— Я хочу этого ребёнка, — сказал он. — В последнее время я чувствовал себя таким потерянным, а теперь… мне кажется, это надежда. Что-то настоящее. То, за что можно держаться.

Я отвернулась, не в силах выдержать тепло в его глазах.

— Но я не хочу ребёнка, — прошептала я. — Пожалуйста, не заставляй меня проходить через это.

Возможно, ребёнок сделает Джека счастливым.

Но как же моё счастье?

Ребёнок разрушит всё, что я построила, всё, что похоронила. Он привяжет меня к миру, которому я не доверяла, окружённой врагами, которых не могла победить. В голове эхом звучал смех Зары — болезненное напоминание о мучениях, которые ждали меня, если она или Учёный когда-нибудь узнают правду. Меня преследовали картины наказания, крови и агонии. А Бальтазар… если он когда-нибудь узнает, что я сделала с его возлюбленной…

Сердце бешено колотилось в груди, каждое его биение было пропитано паникой.

И всё же в конце концов моё решение родилось не из надежды, а из желания выжить.

Я оставлю ребёнка.

Не ради любви.

Не ради радости.

А ради того, чтобы спасти собственную жизнь от монстров, которые охотились за мной.

Мне казалось, что я беременна уже целую вечность. Каждый день превращался в битву — бесконечный круг тошноты, изнеможения и мучительной тоски по той версии себя, которой я была до появления этого ребёнка.

Я никогда не хотела ребёнка. И всё же собственное тело предало меня, упорно цепляясь за жизнь, о которой я никогда не просила.

Месяцы тянулись один за другим, а моё негодование лишь росло. Моё тело менялось так, что я ненавидела его всё сильнее: утренняя тошнота никак не проходила, усталость словно хоронила меня заживо. Я чувствовала себя пленницей собственного тела — бессильной, забытой.

С каждым днём я всё сильнее ненавидела эту беременность.

Я пыталась вообще забыть о том, что беременна. Хотела повернуть время вспять, стереть тот момент, когда начался этот кошмар. Я жаждала свободы — хотела вернуть себе ту женщину, которой была прежде.

Но выхода не было. Были лишь следящие за мной глаза.

Я чувствовала их — они всегда наблюдали. Учёный. Зара. И Бальтазар. Их тени не исчезали, преследуя меня на самых краях моего мира.

По мере того как ребёнок рос, одна мысль вытеснила все остальные…

Бальтазар никогда не должен узнать.

Если он обнаружит, что я ношу ребёнка от другого мужчины, то убьёт меня. Я знала это каждой клеточкой своего тела. Его месть будет беспощадной.

Паранойя пожирала меня. Каждый скрип половиц, каждое мелькнувшее за окном движение заставляло сердце бешено колотиться. Я жила в постоянном страхе, что он найдёт меня, что уже где-то рядом и лишь выжидает подходящего момента для удара.

Под глазами залегли тёмные круги, становясь всё глубже с каждой бессонной ночью. Мысли ни на секунду не замедлялись, снова и снова бегая по кругу, пока в окна не начинал пробиваться утренний свет. Но даже тогда я не могла отдохнуть.

У меня появилась привычка каждые несколько минут оглядываться через плечо, всматриваться в переулки и отражения в окнах в поисках хоть какого-нибудь признака его присутствия.

Ждать.

Потому что я знала правду: такие монстры, как Бальтазар, никогда ничего не забывают.

И никогда не прощают.

В тот день мне так и не удалось нормально поспать, и из забытья меня вырвал взволнованный голос Джека.

— Алина! — крикнул он, врываясь в комнату со стопкой бумаг в руках. — Я нашёл его — второй кинжал!

— Что? — Сонная, с ломотой во всём теле, я заставила себя сесть, а затем, пошатываясь, подошла к нему. — Где он?

Он

— Здесь! В Перу. Там уже идут раскопки. Я успею съездить туда и вернуться до рождения ребёнка.

— Откуда у тебя эта информация? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается подозрение.

Джек выпрямился, в его глазах сияла гордость.

— Я пошёл по одной зацепке. И она сработала.

Я схватила его за рубашку на груди и тихо, угрожающе произнесла.

— Что значиттыможешь поехать и найти его? Мы вместе едем на эти раскопки.

Его уверенность пошатнулась.

— Алина, тебе было плохо… из-за беременности. Я просто подумал…

— Мне плевать, насколько мне было плохо! — рявкнула я, повышая голос. — Если я не поеду на эти раскопки, Джек, ты об этом пожалеешь!

Я замолчала, обводя взглядом углы комнаты и наполовину ожидая, что Учёный выйдет из теней и раздавит мне горло за то, что я позволила себе говорить с Джеком в таком тоне.

Мой голос мгновенно смягчился.

— Прости, — ласково сказала я, коснувшись его груди. — Ты прав. Эта беременность выжала из меня все силы. Мне не следовало на тебя срываться. Но, может быть, смена обстановки поможет мне снова почувствовать себя собой.

Он посмотрел на меня, явно не убеждённый.

— Алина… если с ребёнком что-нибудь случится…

— С ребёнком ничего не случится, — прошептала я, легко поцеловав его в щёку. — Мы будем вместе. Только это имеет значение.

Он замешкался, а затем нехотя кивнул.

Я выдохнула, прижав ладонь к округлившемуся животу.

Мы отправимся в Перу до того, как произойдёт это проклятоесобытие, до того, как меня заставят стать тем, кем я никогда не хотела быть.

И, возможно, если судьба окажется милосердна, ребёнок не переживёт путешествие.

Зара ведь не станет наказывать меня за несчастный случай.

Правда?

ГЛАВА 37

АЛИНА

Я была настолько поглощена древними раскопками в Перу, что почти забыла о своей беременности. Сухой ветер доносил запах выжженной земли и пыли, а полуденное солнце заливало золотом окружавшие нас растрескавшиеся руины. Казалось, само время здесь исказилось — древнее, священное.

— Давай на сегодня закончим, — сказал Джек, подходя ко мне.

Я проигнорировала его и продолжила скрести землю садовым совком, полностью сосредоточившись на участке перед собой.

— Ничего, — пробормотала я. Несколько недель раскопок — и до сих пор ничего существенного. Нервы уже были на пределе. — Дай мне щётку.

Не поднимая головы, я протянула руку.

Джек вздохнул, снял рюкзак и, порывшись в нём, вложил мне в ладонь маленькую щётку. Затем молча снова закинул рюкзак на плечо.

Я смела разрыхлённую землю, всматриваясь в неё так пристально, словно одним взглядом могла заставитьхоть что-нибудьпоявиться.

— Ничего. Ничего. Ничего! — сорвалась я. — Бесконечные дни среди обломков и пыли. Если я скоро ничего не найду… если вернусь домой с пустыми руками, я… я… — Я умолкла, задыхаясь от раздражения. — Я даже не знаю, что сделаю.

Проведя рукой по спутанным, покрытым пылью волосам, я повернулась к Джеку, наконец удостоив его всего своего внимания.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать.

Но тут я ахнула.

Острая боль полоснула по животу. Я мгновенно схватилась за него обеими руками, колени слегка подогнулись.

— Что такое? — спросил Джек, и в его голосе зазвучала тревога.

— Блядь, — процедила я, опираясь на ближайшую стену. — Ничего. Просто… просто спазм.

— У тебя начинаются роды? — спросил он, и в его глазах вспыхнула паника.

— Не думаю, — простонала я, пытаясь продышаться сквозь боль. — У меня весь день ложные схватки.

— Почему ты мне не сказала? Нам нужно уезжать. Сейчас же. У тебя могут начаться преждевременные роды…

— Не говори глупостей, Джек, — сказала я с натянутой кривой улыбкой. — Схватки Брэкстона — Хикса. Во втором или третьем триместре это нормально. Просто тело тренируется. До родов ещё целый месяц.

Но даже когда я положила ладонь на живот, а позади нас до самого горизонта тянулись древние руины, в голове билась лишь одна мысль…

А что, если это уже не просто репетиция?

Лицо Джека стало пепельно-бледным.

— А если у тебя прямо здесь начнутся роды? Мы застряли посреди чёрт знает где, Алина. Ни связи, ни дорог, а единственное, что связывает нас с цивилизацией, — пыльная коротковолновая рация в нескольких километрах от ближайшей деревни. Что, если к тому времени, когда мы доберёмся до помощи, будет уже слишком поздно?

Не успела я ответить, как Омар — один из участников раскопок — выскочил из-за скопления белых палаток, служивших нам жильём и импровизированным офисом, и со всех ног помчался к нам.

— Миссис Джеймс! — крикнул он, задыхаясь. — Скорее!

Пульс подскочил.

— Что случилось?

— Мун Ли пытается связаться с вами по коротковолновой рации.

— Мун Ли? — Я переглянулась с Джеком. — Зачем? Что ему нужно?

— Идите за мной.

Омар резко развернулся, и я тяжело двинулась следом, а Джек не отставал ни на шаг.

Мы нырнули в самую большую палатку. Омар откинул полог и подвёл меня к потрёпанному деревянному столу. На нём стояла небольшая гудящая коротковолновая рация. Он схватил чёрную трубку и нажал кнопку вызова.

— Мистер Мун Ли, Алина здесь. Одну минуту.

В воздухе предупреждающе зашипели помехи.

Омар плотнее прижал трубку к уху.

— Мистер Ли, можете повторить? Связь плохая.

Не выдержав, я выхватила трубку у него из руки.

— Я здесь! — крикнула я в микрофон.

Из динамика раздался ещё один оглушительный визг помех. Я поморщилась от резкого звука, ударившего по барабанным перепонкам, а затем наконец услышала его.

Голос Ли. Низкий. Хриплый. Едва слышный, прерывающийся треском.

— …мои предки… древний артефакт…la Cueva del Fuego…

Это всё, что мне удалось разобрать. Остальное утонуло в помехах.

— Ли, я тебя не слышу! — Я сильнее прижала трубку к уху, словно могла одной силой пробиться сквозь треск. — Повтори!

Рация зашипела, словно змея, шепчущая из темноты.

Джек поспешно подтащил стул и помог мне сесть, когда из динамика донеслась очередная искажённая волна звуков. Сквозь помехи одна фраза прорезалась словно нож…

— Ищи кинжал вLa Cueva del Fuego…

Всё моё тело напряглось. По мне пробежала дрожь.

— Значит, я должна искать кинжал в Пещере Огня? — повторила я.

Связь загудела, а затем стала немного чище.

— Да, да! — Голос Ли звучал настойчиво. — Ищи вLa Cueva del Fuego.Именно там тебе нужно искать!

Я вскочила на ноги, сердце бешено колотилось.

— Хорошо, хорошо! Спасибо, Ли! Спасибо!

Но прежде чем я успела сказать что-нибудь ещё, связь захлебнулась последним всплеском помех, а затем наступила тишина. Соединение оборвалось.

И всё же одно было ясно…

Нам нужно

Когда мы вышли из палатки, я почувствовала, что атмосфера изменилась. В воздухе разлился странный электрический холод. До меня долетали обрывки разговоров участников раскопок:«Солнечное затмение…»…«Через несколько часов наступит полная темнота».

Меня пробрала такая сильная дрожь, что зубы застучали.

Я резко повернулась к Джеку.

— Сегодня будет солнечное затмение?

Он замешкался, отводя взгляд.

— Да, — пробормотал он.

Я повысила голос.

— Почему ты мне не сказал?!

Он раздражённо вскинул руки.

— Потому что всю эту беременность ты не в духе и постоянно на эмоциях, и если бы я хотя бы намекнул, что это может быть то самое солнечное затмение,Eclipsarum Obscura,во время которого наш ребёнок потенциально может родиться Рождённым временем, — ты бы взбесилась!

Я ошеломлённо уставилась на него.

— Что?! — взвизгнула я. —Eclipsarum Obscura?То самое мистическое затмение, о котором ты говорил в своей диссертации? Откуда ты знаешь?

Его щёки вспыхнули.

— У меня есть свои источники.

— Нет. — Мой голос опустился до смертоносного шёпота. — Я не рожу этого ребёнка сегодня.

Я стремительно направилась к джипу, чувствуя, как волнами поднимается адреналин.

— Поехали.

Я ни за что не собиралась рожать во время так называемого Eclipsarum Obscura — мистического солнечного затмения, о котором Джек годами рассуждал в своих теориях. Я не была готова доказать его правоту. И совершенно не была готова к тому, что это будет означать.

Особенно я не была готова родить Рождённого временем.

Сжимая в руках карту, которую дал мне Омар, я пыталась дышать ровно, взять себя в руки.Успокойся. Не срывайся на Джеке.Но тревога не отпускала. Если Учёный появится здесь, в безлюдной перуанской глуши, у него будет сотня мест, где можно спрятать моё тело. И никто никогда меня не найдёт.

Джек молча подошёл к джипу, явно опасаясь спровоцировать очередную вспышку.

— Прости, — выпалила я прежде, чем он успел заговорить. — Прости меня, Джек. Иногда я просто не могу себя контролировать. Мне жарко, мне ужасно плохо, а этот ребёнок душит меня изнутри.

Я протянула руку и сжала его ладонь.

Его плечи немного расслабились, и он осторожно улыбнулся мне.

Но прежде чем я успела сказать что-нибудь ещё, меня пронзила очередная схватка Брэкстона — Хикса. Я зашипела и слегка согнулась, прижав ладонь к животу.

Глаза Джека тревожно расширились.

Я бросила на него взгляд и подняла ладонь, словно приказывая остановиться.

— Ни слова. Это нормально.

Стиснув зубы, я молча переждала схватку.

Дорога была изнурительной. Джек молчал. Я тоже.

Мы ехали по разбитой грунтовой дороге, которая вскоре сменилась местностью, где не было уже никаких обозначенных путей. Вокруг нас клубилась пыль. Я то изучала карту, то всматривалась в окружающий пейзаж.

Наконец я указала вперёд.

— Там. Тот хребет.

Джип рывками взбирался по склону, раскачиваясь из стороны в сторону на неровной земле. Джек провёл машину между двумя исполинскими валунами — древними громадами, источенными временем и возвышавшимися словно часовые.

Он поставил машину на парковку, схватил рюкзак и закинул его на плечи.

Не говоря ни слова, мы отправились к пещере.

Воздух между нами был пропитан невысказанным напряжением — таким тяжёлым и липким, словно влажность перед грозой. Каждый шаг давался с трудом не только из-за местности, но и из-за тяжести того, что мы могли найти.

Над нами начало темнеть небо — пока едва заметно, — по краям приобретая какой-то неестественно бледный оттенок. По позвоночнику пробежала дрожь, первый настоящий холод дурного предчувствия пробрал до самых костей.

Джек то и дело украдкой поглядывал на часы.

— Что? — огрызнулась я. — Ты что-то засекаешь?

Он слишком поспешно покачал головой.

— Значит, считаешь минуты до затмения.

Его молчание стало достаточным подтверждением.

Сердце забилось быстрее.

— Когда оно начнётся?

Его голос прозвучал сухо, почти по-врачебному.

— Чуть больше чем через час. Луна пройдёт между Солнцем и Землёй. Наступит полная темнота.

Прекрасно.

И словно вызванная этими словами, очередная схватка Брэкстона — Хикса стиснула моё тело. Я слегка согнулась, глубоко дыша и пытаясь успокоить взвинченные нервы.

Ещё не время. Потерпи ещё немного. Только не сейчас.

Нам всё ещё нужно было добраться до самого сердца пещеры — до тайны, что бы там ни скрывалось.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее пещера поглощала нас. Вода капала с острых сталактитов, и звук разносился эхом по камню словно тиканье часов. Каждый отзвук превращался в шёпот где-то на задворках сознания, подпитывая тревогу, которая всё сильнее разрасталась внутри меня.

Я поморщилась, схватившись за бок, когда меня пронзила очередная волна боли.

Джек обернулся, и его лицо омрачилось беспокойством.

Я проигнорировала его взгляд и указала на тускло мерцавший в глубине пещеры водоём.

— Там. Идём дальше.

— Я за тобой, — сказал он, снимая рюкзак и доставая фонарь.

Свет вспыхнул — тусклый, слабый, словно даже он боялся того, что ждало нас впереди.

Продвигаясь всё глубже в бездну, я осознала нечто, поразившее меня сильнее, чем надвигающееся затмение или душившие нас тени…

Настоящий ужас скрывался не в пещере.

Он был внутри меня.

Этот ребёнок, которого я никогда не хотела, мог родиться во время затмения — Рождённым временем.

И эта мысль пугала меня сильнее любой тьмы.

— Идём, — сказала я, собираясь с духом.

Джек кивнул и пошёл первым, а угасающий свет фонаря оставался нашей единственной защитой от древней тьмы.

Я содрогнулась, ступая всё глубже в пещеру — настолько сырую и тёмную, что казалось, будто само время никогда её не касалось, будто она принадлежала совершенно иному миру. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь медленным звуком капающей воды, эхом разносившимся среди камней.

И вдруг сквозь узкую расщелину высоко над нами пробился луч солнечного света, пронзил мрак и упал на водоём впереди. Тот засиял настолько ярко, что казался вместилищем неземной магии — живой, светящейся, потусторонней.

Я подошла ближе.

Нога зацепилась за острый камень.

Я тяжело рухнула, с тошнотворным хрустом ударившись о стену пещеры. Череп взорвался болью, и я осела на землю. С губ сорвался крик, в тот же миг края поля зрения поплыли, а пещера вокруг меня задрожала, словно воздух над раскалённым камнем.

— Алина! — раздался голос Джека.

Он рухнул на колени рядом со мной, не скрывая паники.

— Ты в порядке?

Я моргнула, пытаясь разобраться в кружащихся вокруг тенях. Дрожащей рукой потянулась к затылку и почувствовала тепло. Влажное, липкое тепло.

Когда я убрала пальцы, они были покрыты кровью. Густой. Горячей. Алой.

— Я… не уверена, — прошептала я.

Джек сорвал с себя рюкзак и одним движением расстегнул его.

— Я разберусь. Не двигайся. — Он

— Вроде ничего серьёзного, — пробормотал он. — Но нам нужно вернуться. Омар — квалифицированный парамедик, он нормально наложит тебе швы, а потом мы вернёмся…

— Нет, — оборвала я его. — Мы не можем сейчас остановиться.

Я закричала, когда он туго затянул повязку вокруг моей головы.

Он стиснул зубы и схватил меня за руку, собираясь помочь подняться.

— Алина, у тебя кровь. Пожалуйста. Давай вернёмся, тебя осмотрят, а потом…

Тонкий луч солнечного света скользнул по его лицу, придав ему мертвенную бледность. Позади него неистово плясали тени, искажая черты почти до неузнаваемости — словно предупреждение.

И тут я почувствовала это.

Внезапный поток тепла.

Я посмотрела вниз.

Мои брюки цвета хаки промокли насквозь — тёплая жидкость растекалась слишком быстро.

Глаза Джека расширились от ужаса.

— Нет. Нет, нет, нет… какого… — залепетал он, стремительно бледнея.

Сердце сжалось.

— У меня воды отошли! — закричала я. — Я сейчас рожу —прямо сейчас!Этого не может быть! Просто не может!

Я привалилась к стене пещеры, задыхаясь от коротких, панических вдохов. Боль огнём пронзала тело, каждый нерв был натянут до предела, каждая мышца сжалась от ужаса.

— Это всё твоя вина! — завизжала я на Джека, выплёвывая слова словно яд. — Этотынастоял, чтобы я оставила этого ребёнка!

Горе, ярость и отчаяние кипели внутри, и, не думая, я схватилась за живот, обезумев от страха. Моя рука нащупала на полу пещеры острый камень.

Если покончить с этим сейчас… если остановить всё это…

Я подняла камень, намереваясь оборвать жизнь внутри себя.

Джек бросился ко мне и в последний момент перехватил запястье.

— Нет,Алина! — закричал он. — Не делай этого! Ты сильнее — ты справишься!

Я забилась в его хватке и задела фонарь. Тот отлетел через всю пещеру, ударился о стену и мгновенно погас.

Свет исчез.

Нас поглотила тьма.

Из моего горла вырвался гортанный крик, когда очередная схватка разорвала тело. Я вцепилась в живот, тяжело дыша и пытаясь вспомнить, чему нас учили на курсах подготовки к родам: дышать, сосредоточиться, — но вокруг царил хаос.

Джек пытался меня успокоить, но в темноте его слова звучали пустым эхом. Само его присутствие давило на меня. Он был бесполезен.

Я не была готова. Я никогда не была к этому готова.

— Я не смогу, — пробормотала я дрожащим голосом, почти не слышным за моим частым дыханием.

Но даже произнося это, я знала правду.

Выхода не было.

Ребёнок появлялся на свет — хотела я этого или нет.

И тут пещера изменилась.

Температура упала.

Внезапно вокруг нас воцарилась удушающая неподвижность.

И в следующий миг последний тонкий луч солнечного света исчез из расщелины над головой. Затмение началось.Eclipsarum Obscuraпоглотило мир, окутав его неестественной ночью.

Пещера пульсировала энергией — хаотичной, древней, живой.

Я вцепилась в живот, когда меня разорвала очередная волна агонии, тело бунтовало, душа дрожала.

— Нет! — Мои крики рикошетом разносились по стенам пещеры, пока я боролась со схватками, разрывавшими меня изнутри, — беспощадная схватка между моей волей и силами природы. Я проклинала Бога, судьбу и каждую душу, которая привела меня сюда, а тени затмения давили сверху словно удушающая завеса.

На пике затмения из моего горла вырвался последний первобытный крик, и ребёнок появился на свет. Тьма целиком поглотила пещеру. Каждая капля, падавшая в каменный водоём, отдавалась эхом словно удар погребального барабана. По пещере пронёсся холод — тот самый, что шепчет о смерти.

Младенец закричал, а Джек неловко пытался удержать девочку.

— Она родилась, Алина. Она родилась. Продолжай тужиться. Плацента… тебе нужно родить её сейчас.

Фонарь внезапно вспыхнул, залив всё вокруг резким светом. И там, рядом со мной, лежал чёрный кинжал, покрытый таинственными символами, а его клинок словно лоснился от самой тьмы. С лезвия сочился тёмный туман, свиваясь в бесформенную сущность, а затем исчез, втянутый какой-то невидимой силой. Сердце бешено заколотилось от ужаса, когда я поняла, что невольно выпустила на свободу, — силу зла, такую же, как я сама.

ГЛАВА 38

АЛИНА

Самолёт резко накренился, заходя на посадку. Я вцепилась в подлокотники, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание, пока внутри меня всё рушилось.

Рядом Джек баюкал нашу новорождённую дочь, его глаза блестели от счастья. Он сиял, глядя на неё, совершенно не замечая бури, которая бушевала во мне. Всю дорогу домой из Перу я пыталась смириться с одной пугающей истиной — моя дочь была Рождённой временем, редким, могущественным существом, способным подчинять своей воле время и пространство.

Это знание наполняло меня не восхищением, а ужасом. Такая сила сделает её мишенью — желанной добычей. А где-то в самых тёмных уголках моей души гноился ещё более глубокий страх: Бальтазар — любовь, которую я так и не смогла похоронить, — придёт за ней. Он увидит её потенциал, её силу и полюбит её сильнее, чем когда-либо любил меня. Я не могла этого допустить.

Я похороню её дар, прежде чем позволю кому-либо её забрать, даже если ради этого придётся уничтожить то самое, что делало её особенной.

Джек повернулся ко мне, глаза горели почти безумным восторгом, дыхание было быстрым и прерывистым.

— Это чудо! — прошептал он. — Она Рождённая временем! Она может путешествовать во времени!

Мне захотелось заставить его замолчать, сжав руками его горло.

— Твоя теория ошибочна, Джек, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — И если ты сейчас же не заткнёшься, то пожалеешь.

Воздух словно сгустился, когда угроза повисла между нами. Его восторг угас.

Господи, я опять это сделала.

При мысли о том, во что я превратилась, сердце сжалось — я оказалась в ловушке рядом с Джеком, мужчиной, на которого едва могла смотреть. Мне удалось оставить Эмили с Филипом. Но на этот раз я не могла сбежать. Не с этим ребёнком. Не с этим мужем.

Если мне не удастся и дальше ублажать Джека, если с ребёнком что-нибудь случится, Учёный найдёт меня. Зара будет охотиться на меня словно на добычу. А Бальтазар… он уже был где-то там. Тень на краю судьбы, выжидающая момента для удара.

И в глубине души я знала — я только что зажгла сигнальный огонь.

Все наблюдали за мной.

Я взглянула на Джека.

— Прости, милый. — Слова оставили во рту горький привкус. Никогда в жизни я не извинялась столько, сколько приходилось извиняться перед Джеком. Я чувствовала себя марионеткой — невидимые нити дёргали меня,

Джек склонил голову набок, внимательно разглядывая меня.

— Чего ты так боишься?

Я закрыла глаза. Господи, как же мне хотелось ему рассказать. Хотелось выкричать всё это в пустоту. Но я не могла. И не собиралась.

— Я просто устала, — сказала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом.

— Послеродовая депрессия, — мягко произнёс он, кивая так, словно всё понимал. — С этим можно обратиться за помощью.

Помощь? От того, что меня преследовало, никакой помощи не существовало.

Его взгляд опустился на мою набухшую грудь.

— Ты будешь кормить её грудью? — спросил он, дрожа от хрупкой надежды.

Я бросила на него взгляд.

— Нет. Ты сказал, что будешь помогать. Ты хотел этого ребёнка. Вот и корми её смесью.

Малышка зашевелилась у него на руках, крошечные ладошки сжались в кулачки, она задёргала ручками и ножками, а плач становился всё громче.

— Но она голодна уже сейчас, — взмолился Джек, разрываясь между желанием послушаться меня и успокоить дочь. — Ты должна её покормить, хотя бы пока мы не доберёмся домой.

Я стиснула челюсть и протянула руки к ребёнку, которому до сих пор даже не дала имени. Она присосалась к моей ноющей груди, ослабляя болезненное давление, но я ничего не чувствовала.

Ни тепла. Ни привязанности. Ни любви.

Только пустоту.

Вернувшись домой, я сидела на кухне и без всякого желания ковыряла вилкой готовый салат, который мы прихватили в продуктовом магазине. Аппетит полностью исчез.

— Мне нужно увидеться с Ли, — бесстрастно сказала я.

Джек взглянул на меня, покачивая малышку у себя на плече.

— Ты хочешь увидеться с Ли? Зачем?

— Мы должны рассказать ему о ребёнке. Он заслуживает знать.

Его лицо исказилось от разочарования, а взгляд обжёг меня словно раскалённые угли. Голос стал резким и обвиняющим.

— Как скажешь. Кто-то ведь должен заботиться о нашем ребёнке, и, похоже, теперь это я.

Он качнул её чуть сильнее, чем следовало, но она не заплакала. Наоборот, тихо заворковала, на удивление спокойно чувствуя себя в его грубоватых объятиях.

По крайней мере, я подарила своим детям отцов, которые хотели о них заботиться.

Джек посмотрел на неё, и его лицо смягчилось от восхищения.

— Ей нужно имя. Что-нибудь красивое. Достойное её.

Малышка забулькала, размахивая крошечными ручками, словно всё понимала.

— Оливия, — внезапно сказал он. — Да, Оливия! Из«Двенадцатой ночи».Сильная. Независимая. Сложная. Точно!

Он поднял на меня сияющие глаза.

— Что скажешь, Алина? Назовём её Оливией?

Моё сердце дрогнуло. Это имя —еёимя.

— Нормально, — безжизненно ответила я. — Мне всё равно, как ты её назовёшь.

Улыбка Джека стала шире.

— Мамочке всё равно, — пропел он.

Оливия радостно взвизгнула.

— Ей всё равно, — продолжил он, щекоча малышке животик. — Но я думаю, что это не так. Думаю, ей совсем не всё равно.

Он закружил её на руках и вальсом вышел из кухни, словно мы жили в каком-то счастливом сне.

— Посмотрим, сможет ли наша соседка присмотреть за тобой, пока мы с мамочкой навестим дядю Ли, м-м?

Я ввалилась в квартиру Ли, движимая отчаянием. Джек тащился следом, цепляясь за меня словно преданная, но нежеланная дворняга.

— Алина, — поприветствовал меня Ли, отступая в сторону, чтобы пропустить нас. Его взгляд метнулся к Джеку. — Джек.

Я покосилась на Джека, затем наклонилась к Ли и пробормотала.

— Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Ли не колебался.

— Джек, не мог бы ты оставить нас ненадолго?

Джек перевёл взгляд с меня на него, затем коротко кивнул и ушёл.

Ли провёл меня на кухню. Он опустился на стул за маленьким столом, где лежал недоеденный сэндвич и стояла почти пустая бутылка пива.

— Выглядишь ужасно. Я слышал, ты родила в Перу.

Он откусил кусок и жестом предложил мне сесть.

— Кто тебе сказал?

— У меня есть свои источники. — Он вытер рот, а затем мягко спросил: — Как ты держишься? Как ребёнок?

Я опустилась на жёсткий табурет.

— Нам нужно уехать, — тихо сказала я. — Нам нужно отправиться в другое время — только тебе и мне. Мы должны убраться отсюда.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто ждал.

— При её рождении рядом с ней появился кинжал, — продолжила я. — Оливия — Рождённая временем. Её нужно спрятать от тьмы, иначе Бальтазар её найдёт. Он придёт за ней. За всеми нами.

Я полезла в сумочку, достала чёрный кинжал и осторожно положила его на стол перед Ли.

Ли резко втянул воздух, не отрывая взгляда от мерцающей поверхности клинка, покрытой письменами.

— Ты должен его спрятать, — прошептала я, и в каждом слове звучала отчаянная настойчивость. — Она никогда не должна узнать, кто она. Не должна знать, что способна путешествовать во времени.

Ли молча поднёс бутылку пива к губам и допил её. Он не сводил с меня глаз и насмешливо провёл языком по зубам.

— Я спрячу кинжал. Никто никогда его не найдёт. Никто никогда не узнает, кто она. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Но ты лучше позаботься об этом ребёнке.

Его взгляд был стальным, а слова тяжёлыми словно камни, давившие мне на грудь. Старый деревянный стул скрипнул, когда он откинулся назад, приподняв передние ножки над полом.

— Алина, тебе нужно держаться подальше от неприятностей. Я на какое-то время исчезну и заберу кинжал с собой. Никаких больше путешествий во времени. Никаких поисков второго клинка. Сиди тихо. Заботься о ней. И о Джеке. Не высовывайтесь, пока всё это не уляжется.

Он с громким стуком опустил передние ножки стула обратно на пол, словно ставя точку в своём приказе.

В дверях появился Джек, мрачно глядя на нас.

— О чём это вы тут шепчетесь?

Ли широко и обезоруживающе улыбнулся ему.

— Мы просто говорили о вашей прекрасной малышке Оливии. Ты знал, что если во время полнолуния кинжал прольёт её кровь, она сможет путешествовать во времени?

Глаза Джека загорелись.

— Язнал!Язнал,что мои теории верны!

Ли наклонился ближе, его голос стал тихим и серьёзным.

— Говорят, если нанести правильный порез и произнести древние слова, высеченные на клинке, Рождённый временем может перенестись в другую эпоху… но за это приходится платить.

Джек нахмурился.

— Umbrum Void?

— Неважно, — быстро сказала я, бросив на Ли предупреждающий взгляд. — Он просто рассказывает очередную свою байку. Он спрячет кинжал, и на этом всё. Больше мы эту чушь не обсуждаем.

— Но… — начал Джек.

— Ни. Единого. Слова, — холодно оборвала я

Ли забрал кинжал из моих рук. Мы попрощались, и я поспешно увела Джека, прежде чем он успел задать ещё какие-нибудь вопросы.

По дороге домой Джек угрюмо сидел на пассажирском сиденье, скрестив руки на груди.

— Ты просто не понимаешь. Путешествия во времени — это мояжизньи моястрасть.Ты не можешь требовать, чтобы я заткнулся только потому, что тебе от этого не по себе. У нас одарённая дочь — она заслуживает знать, кто она!

Я неотрывно смотрела на дорогу, сердце бешено колотилось, а мысли метались в поисках способа не дать всему окончательно развалиться.

Глубоко вдохнув, я нагло солгала.

— Мы с Ли сошлись во мнении: вся эта история с путешествиями во времени — полная чушь. Не более чем фантазия.

Джек нахмурился.

— Ли так сказал? Но как же священные слова… весь этот ритуал?

— Это всего лишь легенда, а не реальность, — спокойно ответила я. — Он сказал мне об этом до того, как ты вошёл.

Лицо Джека омрачилось разочарованием.

— Он рассмеялся. Сказал, что вLa Cueva del Fuegoполно таких безделушек, как тот кинжал, который мы ему отдали. Ничего особенного.

— Правда? — тихо спросил Джек.

— Да, милый. Я знаю, тебе больно это слышать, и мне жаль. Но мы должны принять правду: Оливия — самый обычный ребёнок, которому суждено прожить обычную жизнь.

Я протянула руку и мягко положила ладонь ему на бедро.

Он посмотрел на меня, удивлённый этой нежностью. Я рассеянно погладила его, пытаясь успокоить. Со стороны я выглядела воплощением любящей и понимающей жены. Но под внешним спокойствием уже собиралась буря.

Внутри меня бушевала война.

Я пообещала Ли держаться подальше от опасности и отказаться от поисков кинжала Луны. Но сама мысль о том, что я смогу обладать такой силой… встать лицом к лицу с Бальтазаром не как добыча, а как равная ему, — опьяняла.

Считалось ли это предательством, если я решила нарушить обещание ещё до того, как его произнесла?

Уголок моих губ тронула хитрая улыбка, когда ответ окончательно оформился в голове.

Да, это был мой путь. Моя судьба.

Мне было суждено завладеть кинжалами Солнца и Луны — иничтоменя не остановит.

ГЛАВА 39

БАЛЬТАЗАР

Годами меня пожирала жажда мести Алине. Её предательство оставило во мне такую глубокую дыру, что в ней эхом отдавалась ярость. Десятилетиями я строил планы и плёл интриги, поддерживая своё существование одной-единственной всепоглощающей целью — заставить её заплатить.

Но всё изменилось в тот миг, когда родился мой сын.

Ярость притупилась. Жажда мести угасла. А на её месте расцвело нечто неожиданное — радость. Смысл. Яростная, непоколебимая любовь.

Я больше не хотел возмездия. Я хотел стать лучшим отцом, каким только мог.

Я отказывался оставлять его на попечение нянек или чужих людей. Тристан был моим, и растить его я собирался сам. Я был рядом каждую бессонную ночь, при каждом первом шаге, при каждом падении. Те ранние годы стали самыми счастливыми и наполненными смыслом мгновениями моей жизни.

Когда он подрос, я пытался сформировать его — вырастить не добрым человеком, а сильным. В моём мире доброта была слабостью. Насилие, страх и власть были инструментами выживания. Именно такое наследие я намеревался ему оставить.

Я помнил, как однажды опустился перед ним на колени и заговорил тихо, но твёрдо.

— Если кто-то тебя толкнёт, — сказал я, — толкни сильнее. Дай сдачи. Пни. Сломай что-нибудь, если придётся. Сделай так, чтобы они больше никогда к тебе не прикоснулись. Учи их болью. Учи их страхом.

Но сколько бы другие дети его ни провоцировали, Тристан всегда реагировал одинаково — по щекам текли слёзы, маленькие кулачки сжимались по бокам, но драться в ответ он отказывался.

Месяц за месяцем я наблюдал за ним с растущим беспокойством. Ни проблеска ярости. Ни единой искры неповиновения.

Я снова и снова пытался втолковать ему, что проявлять слабость — всё равно что подписать себе смертный приговор, что мир уважает только силу и боится жестокости. Он слушал меня широко раскрытыми серьёзными глазами, словно всё понимал, но урок никак не хотел пускать корни.

Становилось мучительно очевидно — мой сын, возможно, никогда не унаследует тьму, которую я надеялся ему передать.

Как бы мне ни было противно это признавать, Тристан был слишком добрым. Слишком мягким.

Слишком чистым.

Вместо властности от него исходило спокойствие. Он обладал тревожащей меня способностью успокаивать окружающих всего несколькими мягкими словами. Люди слушали его, доверяли ему, и это глубоко меня беспокоило.

Он напоминал мне обо всём, что я презирал. Обо всём, что пытался похоронить.

Он был слишком похож на свою мать.

Слишком похож на Кору — милую до приторности жену Матиаса.

Я мечтал вырастить воина, подобного Малику, — клинок, выкованный в огне и жажде мести. Но вместо этого получил Тристана. Кроткого. Мягкого. Разочарование.

Каждый новый день становился очередным напоминанием о моём провале. Обида гноилась внутри, разгораясь словно лесной пожар, пока не поглотила всё остальное.

И тогда меня словно молнией пронзило озарение. В этом несчастье был виноват лишь один человек.

Алина.

Охота возобновится. Она заплатит за то, что сделала.

ГЛАВА 40

АЛИНА

С тех пор как родился мой ребёнок, прошло восемь мучительных лет — восемь лет удушающей пытки.

Ненависть текла по моим венам словно кислота, разъедая остатки той радости, которая когда-то озаряла мою жизнь с Бальтазаром. Я презирала ту, кем стала, — всего лишь рабыней потребностей ребёнка, которого так и не смогла полюбить. Один день перетекал в другой, превращаясь в бесконечный круговорот кормлений, заботы и притворства — притворства, будто это создание каким-то образом сможет стать моим путём к искуплению. Но как бы я ни старалась, пустота внутри никуда не исчезала.

Дни тянулись бесконечно, отягощённые одиночеством. Я бесцельно плыла сквозь них, собирая антиквариат для магазина, который мы с Джеком купили, когда Оливии исполнилось два года, — «Жизнь после жизни». Какое-то время это занимало мои руки, но в конце концов даже работа перестала заглушать шёпот в моей голове.

Поначалу я пыталась скрывать своё отчаяние, но маска постепенно начала сползать. Голоса звучали всё чаще, насмехаясь надо мной, шипя, что я жалкая, никчёмная и слабая.

Я боялась, что схожу с ума. И всё же отказывалась в это верить. Мне нужно было доказать, что я в здравом уме.

А потом однажды ночью я услышала голоса возле магазина. Или мне показалось,

И тут я ахнула.

За окном стоял Бальтазар, окутанный лунным светом, серебрившим швы его чёрного пальто. Он выглядел именно таким, каким я его помнила, — высокий, властный, тёмные волосы растрёпаны ветром, словно сама ночь склонялась перед ним.

Не раздумывая, я рванула к двери.

Мне нужно было снова его почувствовать. Почувствовать его губы на своих, его руки вокруг меня, ощутить, как он удерживает меня в чём-то реальном. Воздух между нами словно искрил от напряжения, пока я сокращала разделявшее нас расстояние, и моё отчаяние затмевало любые проблески страха.

Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и Бальтазар обернулся.

Его глаза поймали лунный свет — холодные, сверкающие чем-то звериным. Он шагнул ко мне.

Я застыла.

— Бальтазар, я бросила тебя! — закричала я, и голос сорвался от этого признания. — Я не стану этого отрицать. Это был единственный способ найти кинжалы. Каждое мгновение без тебя было сущим адом. Я по кусочкам продала свою душу, гоняясь за призрачной властью. Я вышла замуж за дурака лишь затем, чтобы вытянуть из него все секреты.

Моя грудь тяжело вздымалась.

— Но всё это не имело значения. Не в сравнении с тобой. Ты по-прежнему мой Король. А я по-прежнему — и всегда буду — твоей Королевой.

В его глазах что-то мелькнуло. Расчётливое. Холодное.

Я шагнула вперёд и рухнула к его ногам, прижавшись лбом к его сапогам и вцепившись в край пальто словно безумная, молящая о пощаде.

— Пожалуйста… прости меня. Я не могу прожить без тебя больше ни дня.

Его рука вцепилась в мои волосы и с жестокой силой рванула меня вверх.

Боль пронзила череп — острая, восхитительная, карающая. Я застонала.

— Ебаная шлюха, — прорычал он, подтягивая меня к себе так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его голос ломался от ярости, вибрируя от предательства. — Ты бросила меня радиних.Ты раздвигала ноги ради власти. Ты жаждала кинжалов, а не меня.

— Я знаю, знаю, — выдохнула я, глаза защипало. — Мой… — Я вовремя осеклась, прежде чем с губ сорвалось слово «господин». — Мой Король.

Это что-то в нём сломало.

Зарычав, он стиснул рукой моё горло, сдавливая его до тех пор, пока зрение не затуманилось. Под напором ярости его кожа начала гнить — изо лба выползали личинки, плоть отслаивалась от лица, обнажая кость и сочащиеся хрящи.

И меня этовозбуждало.

Запах смерти. Его тяжесть. Боль и голод.

Он впился в мои губы жестоким поцелуем — до синяков, властно заявляя на меня свои права. Резким движением он распахнул брюки, обнажив толстый, пульсирующий член — твёрдый и яростно напряжённый.

— Этого ты хочешь? — прорычал он, прижимаясь им ко мне. — Скажи.

— Да, — отчаянно выдохнула я. — Боги, да. Мне это нужно, Бальтазар.

— Ты этого не заслуживаешь, — выплюнул он, обдавая моё лицо горячим дыханием, а его слюна осталась на моих губах словно наказание.

— Пожалуйста, — взмолилась я, извиваясь. — Пожалуйста, Бальтазар. Трахни меня. Накажи меня. Дай мне то, ради чего я столько страдала. Возьми меня — уничтожь меня.

С жестокой силой Бальтазар развернул меня. Юбка разлетелась словно бумага, трусики он с рычанием сорвал вниз. Не медля ни секунды, он вошёл в меня и принялся вколачиваться словно сорвавшийся с цепи зверь — неумолимый, дикий, одержимый. Одной рукой он прижал моё лицо к стеклу, другой стиснул талию словно тисками. Я не закричала. Япринималавсё — каждый жестокий толчок, каждую вспышку боли и удовольствия, — потому что это был он. Мой Король. Мой монстр.

Это было грубо. Жестоко. Не любовь — нечтобольшее.

Даже в своей жестокости это затмевало каждую безжизненную близость, которую мне приходилось терпеть с Джеком. Джек был пресным и предсказуемым. А Бальтазар? Он был хаосом и огнём. Воплощённым голодом.

Стиснув зубы, я прошептала.

— О, любимый… Я так рада, что убила Скарлетт ради тебя.

Он замер. Пугающе безмолвный.

— Что ты только что сказала?

У меня перехватило дыхание. Мысли лихорадочно заметались.Неужели я сказала это вслух?

— Я… я ничего не говорила, — солгала я, чувствуя, как бешено колотится пульс.

Он резко развернул меня к себе, глаза пылали. Его рука сомкнулась на моём горле так сильно, что я не могла вдохнуть. Я забилась, отчаянно дёргая руками и ногами, но против него у меня не было ни единого шанса. Меня захлестнула паника. Это уже было не проявление власти — это было уничтожение.

И тут… он изменился.

Его тело забилось в судорогах. Кожа пошла волнами, когда под ней с треском начали ломаться кости. Из пальцев вырвались когти, угрожающе загибаясь. Из головы прорезались рога. Его глаза светились уже не яростью, а агонией.

Он вскинул руки к небу и издал вопль, от которого задрожала земля под нашими ногами, — звук, не предназначенный для человеческих ушей.

Я рухнула на землю, задыхаясь и широко раскрыв глаза, а затем, дрожа всем телом, поползла назад словно раненое животное.

— Что происходит? — закричала я, голос сорвался от чистого ужаса.

Бальтазар схватился за голову, когти впились в кожу, и из него вырвался новый нечеловеческий вопль — ещё громче, ещё более утробный, словно нечто древнее и разъярённое пыталось вырваться из него наружу.

— Прекрати! — взревел он надломленным голосом. — Сделай так, чтобы это прекратилось!

Его тело неконтролируемо содрогалось, каждое движение было резким и дёрганым, словно у марионетки с оборванными нитями. Его глаза, прежде смотревшие с холодной жестокой расчётливостью, теперь пылали чистым, ничем не сдерживаемым безумием.

Я с трудом поднялась на ноги, но тут же снова рухнула на мостовую, тяжело дыша. И тогда я увидела это.

Чуть впереди, среди зыбкого света уличного фонаря и теней, на краю тротуара стояла фигура — неподвижная, окутанная тьмой. На её лице расплылась широкая, понимающая ухмылка, словно всё это время она наблюдала за нами.

Прежде чем я успела закричать, Бальтазар исчез в облаке густого чёрного дыма, оставив после себя запах серы и обгоревшей плоти.

Мне хотелось верить, что всё это было лишь кошмаром. Но боль между ног, синяки на коже и рваное от ужаса дыхание говорили об обратном.

Я бросилась внутрь антикварного магазина и с грохотом захлопнула за собой дверь. Замок щёлкнул.

Он вернётся. Онвсегдавозвращался.

Но на этот раз я буду готова.

Бесконечные ссоры с Джеком поглощали мои дни.

— Ты всегда встаёшь на сторону Оливии! — огрызнулась я, раздражённо вскинув руки. — Она всего лишь ребёнок,

Джек даже не поднял глаз от клавиатуры в тесной спальне, которую мы превратили в кабинет. Его голос звучал спокойно, сдержанно, до бешенства рассудительно.

— Она наша дочь, Алина. Мы должны быть на одной стороне.

Я фыркнула.

— Ты никогда меня не слушаешь. Наш брак разваливается, а тебя волнует толькоона.

Однажды вечером во мне что-то сломалось.

Я неподвижно стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди и стиснув челюсть. Старинные часы на буфете тикали словно бомба, готовая вот-вот взорваться.

— Я с самого начала тебе сказала: я согласилась выносить Оливию только радитебя.Не жди, что я превращусь в твою идеальную мамочку с картинки. Я на эту каторгу не подписывалась.

Мы спорили уже больше часа, но до него по-прежнему не доходило.

Джек вскочил с дивана, от него буквально исходило раздражение.

— Ты должна хотя быпопытаться,Алина! Я делаю всё. Меня устраивает, что в основном Оливией занимаюсь я, но не дай бог тебе проявить к ней хоть каплю любви!

— Я проявляю любовь, — прошипела я. — Я веду себя с ней нормально. Вежливо.

— «Нормально и вежливо»? — Его лицо покраснело от ярости. — Так относятся к соседям, а не к собственной дочери. Ребёнку нужна любовь, а не холодное безразличие.

Мои губы скривились.

— Меня уже тошнит от твоего вечного морального превосходства. Ведёшь себя как какой-то святой, хотя на самом деле ты просто жалкое подобие мужчины. Неудачник.

Он вздрогнул.

Я наклонилась ближе, и мой голос сочился ядом.

— Не надо было мне тебя спасать. Наша сексуальная жизнь просто смехотворна — если она вообще существует, — и, откровенно говоря, меня в тебе отвратительно всё.

Он выглядел так, словно я ударом выбила из него весь воздух.

Последовавшая тишина оглушала.

Мои слова были жестокими, расчётливыми ножами, которые я годами затачивала собственной обидой. Но впервые я произнесла их вслух. Вся желчь, которую я день за днём глотала, наконец вырвалась наружу.

Гнев Джека исчез, уступив место чему-то куда более тяжёлому — неверию и раненому молчанию.

Когда-то он верил, что я его спасительница, та, кто осталась рядом, когда весь мир отвернулся от него. Теперь несколькими беспощадными признаниями я разрушила эту иллюзию. Хрупкий мост между нами раскололся под тяжестью моих слов и рухнул словно прогнившее дерево.

Я приготовилась к ответному удару. К тому, что он закричит, начнёт обвинять меня и швырнёт мою жестокость мне же в лицо.

Но он этого не сделал.

Он просто стоял там — бледный, опустошённый, дрожащий. Его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не прозвучало. Боль проступила на его лице — обнажённая, ничем не прикрытая, словно всё ещё кровоточащая рана. На короткое мгновение чувство вины прорвалось сквозь моё оцепенение. Резкий, непривычный укол. Но он быстро прошёл.

Где-то на задворках моего сознания снова зазвучали голоса.

Шипение Зары. Насмешливый голос Учёного.

Они не появлялись уже несколько месяцев, но теперь кричали, насмехаясь надо мной, осыпая угрозами, обещаниями и напоминая о последствиях, с которыми я пока не осмеливалась столкнуться. Их слова обвивали меня словно цепи, всё туже сжимаясь вокруг сердца. Я стиснула кулаки, дрожа от ярости.

Хватит.

Хватит быть их марионеткой. Хватит подчиняться страху, прикрытому пророчествами. Я достаточно долго исполняла их приказы. Больше ни секунды я не буду их послушной ручной зверушкой.

Мы с Джеком молча стояли друг напротив друга, воздух между нами был густым и неподвижным — пропасть, которую никто из нас не осмеливался преодолеть.

Наконец он заговорил.

Его голос был тихим, опустошённым. Голос мужчины, скорбящего по женщине, которая не умерла, а просто… исчезла.

— И это всё?

— Не совсем.

Я схватила его за руки и посмотрела ему прямо в глаза с холодной, непоколебимой решимостью.

— У нас ничего не получается. Я больше не хочу быть твоей женой. Я хочу развода.

Он словно сдулся, будто я ударом выбила из него весь воздух.

— Я знал, что между нами всё напряжённо, — сказал он, моргая, словно пытался удержать почву под ногами. — Но никогда не думал, что мы придём к этому.

Прежде чем мы успели сказать что-то ещё, Оливия ворвалась в комнату словно луч солнечного света — смеющаяся, скачущая, переполненная жизнью.

Я мгновенно отпустила Джека и натянула на лицо улыбку. Представление началось.

Выражение лица Джека смягчилось, и его улыбка была настоящей. Моя же — тщательно выстроенной маской.

— Привет, Оливия, милая, — проворковала я.

— Как дела, красотка? — добавил Джек, наклоняясь к ней.

Она захихикала и обхватила его руками, подпрыгивая с ноги на ногу от безудержной радости.

— Пойдёмте смотреть, как я прыгаю на батуте! Я могу очень высоко!

И тут же это доказала, подпрыгнув так высоко, что кончики её пальцев едва не коснулись низкого потолка.

Джек рассмеялся, широко раскрыв глаза.

— Ты умеешь так высоко прыгать?

— Ещё как! — просияла она.

Он ласково взъерошил ей волосы.

— Я сейчас приду, обезьянка. И мама тоже?

Он посмотрел на меня, пытаясь что-то отыскать в моём лице. Может быть, надежду. Может быть, отрицание неизбежного.

Я заставила себя снова улыбнуться.

— Конечно, малышка. Мы оба придём посмотреть.

Оливия стрелой вылетела из комнаты, оставив нас позади.

Несколько мгновений я стояла неподвижно, а затем выдохнула. Маска сползла с моего лица.

— Прости, — тихо сказала я. — Но я больше так не могу.

Джек растерянно посмотрел на меня.

— Я чувствую… обиду, — призналась я, и это слово оставило во рту привкус пепла. — На нашу дочь. Я никогда её не хотела. А теперь даже притворяться больше не могу. Я не могу заставить себя играть с ней. Быть рядом с ней. Это словно… всё внутри меня от неё отталкивается.

Лицо Джека побледнело, моё признание прозвучало тяжело, словно погребальный колокол.

Его подбородок задрожал, но он не стал спорить. Не стал умолять. Вместо этого он кивнул — медленно, серьёзно.

— Думаю, ты права, — сказал он, и голос его надломился. — Пора перестать притворяться, будто всё это нормально… или будто ты мать, которой не всё равно.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Впервые за, казалось, долгие годы мы были согласны друг с другом.

И от этого всё стало ещё холоднее.

— Скажи Оливии, что у её мамы появились срочные дела, — произнесла я голосом таким же ледяным, как падающий за окном снег.

Я потянулась за сумочкой, скользнув пальцами по потёртой ткани дивана, который когда-то, в более счастливые времена, мы выбирали вместе.

— Куда ты идёшь? — спросил Джек опустошённым тоном, словно этот вопрос был не

— К Ли, — ответила я, открывая застёжку.

Внутри мои пальцы нащупали корешок дневника — потёртые края, страницы, заполненные тем, что я никогда не осмеливалась произнести вслух. Одно лишь осознание, что он рядом, успокаивало бушующий во мне хаос. Я захлопнула сумку.

— Я думал, Ли уехал, — произнёс Джек почти самому себе.

— Так и есть, — холодно ответила я. — Он всегда уезжает.

Я повернулась к двери, но что-то заставило меня остановиться. Я оглянулась на Джека, на мужчину, которого когда-то спасла и которого всё это время терпела.

— Мне просто нужно немного побыть одной, — пробормотала я. — Подальше от тебя.

Он ничего не ответил.

Но его молчание сказало достаточно.

Неожиданное чувство вины болезненно скрутило грудь. Наш брак теперь превратился в мавзолей — полный призраков, отголосков и вещей, которые было слишком больно называть своими именами.

И на мгновение я задумалась:стоило ли хоть что-то из этого такой цены?

ГЛАВА 41

АЛИНА

Моя жизнь превратилась в какой-то больной фарс, который никому не приносил пользы — и меньше всего мне самой. Я устала от бесконечной погони Бальтазара. Устала от удушающих угроз Зары и Учёного, от их слов, которые словно дым обвивали мой разум, пытаясь задушить во мне волю.

Мне нужна была помощь.

Мне нужно было отдохнуть от Джека, от голосов, от всего этого. Поэтому я отправилась к Ли.

Я забарабанила кулаками в его дверь, руки дрожали, а сердце так бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Я уже почти не сомневалась, что никто не откроет, и полезла в сумку за своим ключом…

Но тут дверь распахнулась.

Я потрясённо отшатнулась и, моргая, подняла глаза — не на Ли, а на совершенно незнакомого мужчину.

— Хорошо, — произнёс он ровным, холодным голосом. — Я ждал тебя.

Он возвышался в дверном проёме словно существо, явившееся из кошмара, — нечеловечески высокий, с длинными худощавыми конечностями, которые казались неправдоподобно вытянутыми. Выражение его лица было диким, тревожащим, а стально-серые глаза сверкали словно гроза, готовая вот-вот разразиться. Мне хватило одного взгляда, чтобы почувствовать себя обнажённой, словно все тайны, которые я когда-либо хоронила внутри себя, внезапно вытащили наружу.

— Кто ты? — спросила я, с трудом удерживая голос ровным.

— Сальваторе, — ответил он. — Я твой союзник.

— Мой союзник? — фыркнула я. — Что-то я сомневаюсь.

Его глаза не отрывались от моих — и на одно пугающее мгновение я почувствовала, как весь мой страх растворяется, сменяясь странным спокойствием. Это было неестественно… и в то же время необъяснимо успокаивало.

Он молча отступил в сторону. А я, вопреки всякому здравому смыслу, вошла.

В гостиной царил беспорядок и полумрак. Всё было знакомым, но теперь это место пропиталось тревогой. Я осторожно присела на потёртый диван, подозрительно наблюдая за ним. На приставном столике стояли две пустые бутылки из-под пива — привычный способ Ли справляться с проблемами.

— Где он? — спросила я.

— Его здесь нет.

По позвоночнику пробежал холодок.

— Ты ведь не… Он же не мёртв?

Сальваторе тихо усмехнулся.

— Разумеется, нет. У меня нет причин причинять ему вред.

Затем он подошёл ближе, и в его глазах блеснуло странное удовлетворение.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, Алина. И вместе мы поставим Бальтазара на колени и обманем его.

Меня захлестнула буря противоречивых эмоций — страх, злость, вина, тоска, — всё сплелось воедино так тесно, что я едва могла дышать. Я покачнулась, голова закружилась, уверенность исчезла. Я всматривалась в глаза Сальваторе цвета грозового неба, пытаясь отыскать в них хоть намёк на что-то знакомое, хоть какую-то причину доверять ему. Но не находила ничего. Он по-прежнему оставался незнакомцем — мрачным, непроницаемым, неправдоподобно спокойным.

И всё же… невозможно было отрицать исходившую от него силу. Она наполняла воздух словно электричество перед ударом молнии. Я чувствовала её в костях, в крови. Она пугала меня. Но одновременно дарила надежду. Впервые за последние недели казалось, что хоть у кого-то есть план.

Мне больше не к кому было обратиться, поэтому я ухватилась за этот крохотный проблеск надежды. Другого выбора у меня не было.

— Обмануть его? — спросила я слабым голосом. — Как мы вообще сможем это провернуть? Он хитрый монстр. Он знает каждую брешь в моей броне.

Сальваторе резко выдохнул, и его лицо расплылось в порочной ухмылке.

— Именно поэтому всё и сработает. Мы не станем сражаться с ним в открытую. Мы будем им играть.

Он подошёл ближе, и его тень накрыла меня.

— Моя сила затмевает его, — произнёс он. — Ты перепишешь свой дневник — но не от своего настоящего лица. Ты будешь писать так, словно влюблена в него. Обожаешь его. Предана ему. Пусть каждая строчка сочится страстью. Но под этим слоем будет скрываться иной смысл. Страх. Ненависть. Сожаление. Пусть дневник станет оружием, замаскированным под тоску по нему.

Сердце бешено заколотилось, эта идея зацепила что-то первобытное внутри меня.Ложь настолько безупречная, что для него она станет правдой.

— Я смогу, — прошептала я. — Я это сделаю.

Но тут новый страх стиснул моё горло.