Попаданка и её сестры

Пролог

Валерия Аристова

Попаданка и её сестры

Когда ты любишь музыку, чтение и старую Англию, все всегда идёт не так. Чаще всего книга попадается не та. Автор не разбирается в теме, пишет ерунду, не понимает, как должны действовать герои... Так думала Эльвира, валяясь с очередной книжкой на диване и доедая зелёное яблоко. Все эти современные авторы совсем не умеют писать! Зато как пишут те, кто жил в те прекрасные времена!

Отбросив женский романчик с нарисованным на обложке страстным полуобнаженным джентельменом и юной леди в розовом платье в стиле похожем на ампир, и достала старого доброго Диккенса, который всегда был припасен у неё на случай, если книжка отказывалась неинтересной. Диккенс был интересен даже когда она перечитывала его сотый раз. "Большие надежды" она знала наизусть, а "Дэвида Копперфильда" могла цитировать чуть ли не страницами.

Комната её тоже походила на комнату из викторианской эпохи. Тут были и кружевные салфеточки, и занавески с лентами, и мебель в викторианском стиле, и даже картина в тяжёлой раме, которую ей не так давно удалось купить, изображавшую сценку из романа мисс Бронте.

— Как ты такая родилась? — бубнила мать, когда приходила к ней и заставала её в платье, стилизованном под девятнадцатый век, — вот уродилась...

Эльвира пожимала плечами. С матерью отношения не сложились. Та всегда любила её старшую сестру, а её так, для галочки. Не имея подруг или парня, она с каждым днем все глубже погружалась в старину, читая книги про попаданок и ругая авторесс.

— Как, как можно такое написать? Ну разве мог он поцеловать её на первом же свидании? Да они не представлены даже! — возмущалась она, доставая спасительного Диккенса или дежурную Джейн Остин, — зачем писать книгу, ничего не понимая в том, что пишешь?

Трупы подобных книг она выкидывала в мусорное ведро, но на следующий день приносила новую жертву. Разве можно жить без книги? Она читала везде. В метро, в маршрутке, на работе... Вот и сегодня директриса застала её за чтением, пригрозив уволить ее, если так пойдёт дальше.

— Вы, Эльвира Павловна, все витаете в облаках вместо того, чтобы заняться делом! Дети давно ждут вас! У нас концерт в Капелле через три дня! А у вас сопрано на больничном и заменить её некем!

Концерты директриса любила, поэтому их хор участвовал везде, куда только можно было подать заявку. Эльвира с трудом понимала, как дети выдерживают такое напряжение. Сама она сбегала в другую реальность, где царили совсем иные нравы, приоритетом женщины была не работа, а любовь, и главным в жизни было удачное замужество.

Саму её замуж брать не спешили. Женский коллектив не способствует частым знакомствам, а в транспорте и на улице Эльвира предпочитала уткнуться в книгу. Попытки матери "подогнать" жениха воспринимала в штыки, а интернет считала злом. Там всем только одного надо, а на это одно она не была согласна без умопомрачительной любви.

Так и ползла её жизнь. В тишине квартирки, которую ей в наследство оставила бабушка, среди тюлей и картин, старинных вазочек и с огромным шкафом книг по истории Англии, с романами про Англию, и всякими альбомами с английской модой.

— Как жаль, что нельзя стать попаданкой в нашем скучном реальном мире, — вздыхала она, перечитывая знакомые строки любимого Диккенса, — это было бы замечательно. Приключения, любовь, настоящие чувства, а не поиск банальной плотской любви! А не это вот все...

Она достала нотные тетради, чтобы проверить домашние задания своих учеников, которым она заодно преподавала сольфеджио. Но Диккенс на диване манил к себе. Эльвира заставила себя закончить дела, потом наконец-то уединилась с любимой книгой. Но было уже поздно, глаза её слипались, она подумала, что давно пора спать, но так хотелось дочитать ещё главу.

Последнее, что помнила Эльвира — тягучий, сладковатый запах старой бумаги и шуршание страниц. Она дочитывала «Лавку древностей» Диккенса, и перед глазами стоял образ Нелли, бредущей по пыльным дорогам старой Англии с дедом-чудаком. «Каково это — проснуться в другом веке, в чужой коже?» — мелькнула праздная мысль, глаза закрылись сами собой и она провалилась в сон.

Глава 1

Сон оказался на удивление тактильным. Он начался не с картинки, а с ощущений: жесткая колючесть волосяного тюфяка под щекой, запах дешёвого мыла, пыли и влажного дерева, ломота в каждом мускуле. Эльвира застонала от неудобства ложа, на котором спала, и открыла глаза.

Вместо натяжного потолка, на который она копила пол года, она увидела потрескавшийся потолок с жёлтым пятном сырости. Потом перед глазами мелькнула полка с опрокинутой свечой. Сквозь щели в ставнях пробивались тонкие лезвия света, выхватывая из полумрака убогую комнатушку. Она села, и сердце дико заколотилось. Где это она? Паника, холодная и липкая, поползла от живота к горлу.

Рядом на кровати, придвинутой вплотную, спали две девушки. Одна, постарше, с тёмными волосами, раскинувшимися по подушке, словно воронье крыло на вид была лет восемнацдати. Другая — совсем девочка, светловолосая, прильнула к старшей, как цыплёнок к наседке. Личико её во сне было безмятежным и неземно-прекрасным, как у херувима со старой картины.

Эльвира посмотрела на свои руки. Не её руки. Более тонкие, с аккуратными ногтями, длинными пальцами и небольшим колечком с голубым камешком. Одета она была в простое белое хлопковое платье в мелкий синий цветочек, с грязным подолом, будто в нем куда-то долго шли по пыльной дороге. «Приличная мисс, — автоматически оценил какой-то внутренний голос, — но попала в какую-то переделку».

«Сон, — отчаянно убеждала себя Эльвира, — Дочиталась! Невероятно реалистичный, но сон. Надо проснуться».

Но проснуться не удалось, как бы она не трясла и не вертела головой. Каштановые волосы упали ей на глаза, и она окончательно растерялась, потому что у неё были короткие светлые волосы. Но она смотрела на косу, толскую, мягкую, такую, о какой мечтала в детсве. И насыщенного каштанового цвета.

В этот момент темноволосая девушка, спавшая на соседней кровати, пошевелилась и открыла глаза. Глубокие, тёмные, они смотрели с тревогой и усталостью.

— Элли? Ты уже не спишь? — голос у неё был мягким. — Спала ты беспокойно.

«Элли?» — эхо отозвалось в мозгу Эльвиры.

— Где я? — выдавила она, и её собственный голос прозвучал чужим, выше и мелодичнее.

Девушка села, озабоченно нахмурившись.

— Опять забыла? Элли, милая, мне страшно за тебя. От горя всё в голове

Она говорила медленно, как с ребёнком или больной:

— Наши родители умерли, Элли Помнишь?. Долги… кредиторы забрали всё. У нас почти ничего не осталось. Мы идём к тёте Гортензии, в Уэстли. Она сестра отца. Надеемся, она даст нам приют. Нам больше негде жить.

Каждое слово падало, как тяжёлый камень, в сознание Эльвиры. Лавка древностей… Диккенс… Нелли… Боже правый, это же пародия, это кошмар! Она не просто видела сон — она в него провалилась с головой!

На соседней кровати зашевелилась девочка. Она потёрла кулачками глаза, села, и её прекрасное личико исказилось гримасой страдания.

— Элли… — тихо, со слезами в голосе, сказала она. — У меня опять ножки болят. Мы сегодня снова будем идти целый день?

Этот дрожащий детский голосок стал последней каплей. Маленькая Марта — имя всплыло само собой, как и другое: Вирджиния — это та, которая постарше. И она — Элли. Элли Моррен, двадцать лет от роду, старшая из трёх сестёр, оставшихся одних на всём белом свете.

Марта не выдержала её растерянного молчания и тихо, безнадёжно заплакала. Вирджиния бросилась её обнимать и утешать, но было видно, что сама она не верит в лучшее.

Эльвира смотрела на них, на эту жалкую комнату, на своё немыслимое платье. Паника отступила, сменившись леденящей, тошнотворной ясностью. Книгу можно закрыть. От сна — проснуться. Но здесь не было щелчка, не было края страницы. Была только жёсткая постель, запах нищеты и слёзы двух беспомощных девочек, которые смотрели на неё как на последнюю надежду.

«Старшая сестра, — пронеслось в голове с осознанием всего ужаса. Она сама была младшей, — Они идут к тётке, а та, возможно, даже не ждёт их… Ведь никаких средств связи тут нет!»

Она серьёзно влипла. Не в сон. В жизнь. Чужую, холодную и отчаянную. И теперь ей предстояло в ней выжить.

Глава 2

Тяжесть открытия не раздавила Эльвиру, а наоборот, заставила мобилизоваться. Тело Элли знало, как заправить постель, уложить скудные пожитки в два старых саквояжа, помочь сестрам умыться ледяной водой из кувшина, убрать волосы. Разум же, отчаянно цепляясь за логику, анализировал: 1810-е годы, судя по всему. Платья сестёр, экипаж мелькнувший за окном, монеты, которую Вирджиния с тоской пересчитала в кошельке. Мир Диккенса, Бронте, Остин. Мир жёстких условностей и абсолютной бесправности таких, как они.

Дорога была долгой и утомительно. Выяснив, куда они идут, Элли вывела девочек на дорогу, по которой шли путники и ехали телеги и кареты. Пыль, поднимаемая повозками, въедалась в платья и лёгкие. Марта, поначалу бодро семенившая рядом, вскоре заныла.

— Ножки болят… Я пить хочу, Элли…

— Потерпи немного, милая, — автоматически ответила Элли, сама ужасно уставшая.

— Она всегда ноет! — взорвалась Вирджиния, чьи ноги, судя по выражению лица, болели не меньше. — Как будто мне легко нести этот саквояж! Хоть бы ты помолчала!

Элли взяла маленькую сестру за руку и перехватила взгляд Вирджинии.

— Мы все устали, Джинни. Но ссориться — последнее дело. Смотри, вон группа идёт.

Она указала на растянувшуюся по дороге вереницу людей с узлами. Лица были обветренными, одежда — поношенной до дыр. Их собственные платья, пусть и запылённые, смотрелись на этом фоне почти богато.

— Мы не одни такие, — тихо сказала Элли. — Половина Англии, кажется, идёт куда-то в поисках лучшей доли. Или просто крова.

Мысль о тётке Гортензии не давала покоя. Элли представляла её этакой леди-одиночкой, скуповатой, ценящей покой. Три обездоленные племянницы — худший подарок судьбы. Ухудшало положение то, что они никогда её не видели, как и она их.

— Она не может нам отказать, — с наивной уверенностью заявила Вирджиния, когда им посчастливилось подсесть на телегу фермера, везущего овощи на рынок в соседний городок. — Мы же семья.

— Может, — отрезала Элли, глядя на мелькающие заросшие живые изгороди и крыши из соломы. — Поэтому нужно предложить ей нашу помощь.

— Какую? — удивилась Вирджиния.

— Труд. Мы будем вести хозяйство, шить, заниматься огородом, если он есть. Я буду сама учить Марту. Ты — помогать по дому. Мы будем незаметными и полезными. Это наш единственный шанс получить кров.

Вирджиния промолчала, но в её глазах читался скепсис. Она ещё верила в долг крови. Элли, с головой, набитой историческими романами, верила лишь в расчёт.

Городок Уэстли оказался скоплением каменных домов вокруг высокой церковной колокольни. Дом тётки Гортензии, как они выяснили у лавочника, стоял на окраине. Последние полмили они шли в гнетущем молчании, даже Марта притихла, чувствуя напряжённость сестёр.

Дом был невелик, аккуратен, с тёмно-зелёной дверью и занавесками на окнах. Но эта дверь была закрыта. Глухо. Настойчивый стук Элли не вызвал ни звука изнутри.

На соседнем крылечке послышалась возня, затем вышла полная женщина в чепце и фартуке.

— Вы к миссис Гортензии Бэйли? — спросила она, окидывая их оценивающим, но не недобрым взглядом.

— Да, мы её племянницы, — сказала Элли, стараясь звучать уверенно. — Моррены. Мы… договаривались о визите.

Женщина покачала головой, и в глазах Элли что-то ёкнуло, предвещая худшее.

— Ох, милые мои… Миссис Бэйли уже как три недели как укатила. К подруге, в Озёрный край. Говорила, что, может, к Рождеству вернётся, а может и задержится.

Мир погас. Марта громко всхлипнула, а потом разрыдалась, уткнувшись в платье Вирджинии, которая стояла бледная, словно привидение.

— Нет… это не может быть правдой… — прошептала она.

— Мы пришли пешком из Клактона, — голос Элли прозвучал странно ровно в её собственных ушах. — Родители умерли, дом забрали за долги. Миссис Бэйли — наша единственная родственница. Нам больше некуда идти.

В её словах не было просьбы, лишь констатация отчаяния. И, возможно, именно это растрогало соседку. Её лицо смягчилось.

— Бедные овечки… Идти-то некуда, правда. Слушайте, я хранила у себя запасной ключ на случай, если что приключится с домом. — Она решительно направилась к себе. — Вы можете переночевать там, просушиться. И служанка миссис Бэйли, Нэнни, она сейчас в деревне у матери, но я могу за ней послать. Она, по крайней мере, в доме порядок наведёт и вам хоть похлёбку сварить сможет.

Она протянула Элли холодный железный ключ. Тот самый ключ, который открывал не тёплый приём, а лишь пустые, холодные комнаты. Но это было больше, чем они могли надеяться минуту назад.

— Благодарю вас, мэм, — сказала Элли, сжимая ключ так, что его бороздки впились в ладонь. — Вы очень добры.

Она повернулась к сестрам. Вирджиния смотрела на неё с немым вопросом: «Что же теперь?». Марта всхлипывала, утирая лицо

— Вы такая хорошая, — сказала она соседке, — мы бы умерли на улице, если бы не вы!

Соседка расцвела от её слов. Она подошла, обняла Марту и тут же сообщила, что думает, что миссис Бейли не будет против, если они поживут в её доме, пока её нет. Они же одна семья.

«Теперь, — думала Элли, открывая зелёную дверь, когда все благодарности были высказаны и соседка ушла к себе, — теперь нам нужно как-то протянуть до Рождества, когда явится тетушка. А потом… потом придётся придумать что-то ещё, если она нас выставит».

Элли была уверена, что тетушка Бейли не будет рада их вторжению в её жилище, и совершенно точно укажет им на дверь. Но сейчас у них был кров. И это было просто великолепно.

Глава 3

Холодный, застоявшийся воздух встретил их в прихожей. Запах воска, пыли и какой-то травы, возможно, лаванды, которую тётка Гортензия оставила в шкафах для белья. Дом был скромным, но ухоженным: полированный стол в гостиной, строгие кресла, затянутые синим репсом, гравюры с пасторальными сценами на стенах. Не дом, а образец добропорядочной, но стеснённой в средствах жизни.

Вирджиния, бросив саквояж на каменный пол прихожей, облегчённо выдохнула.

— Слава Богу! Наконец-то крыша над головой. Ты видела, Элли? Здесь даже пианино есть! — Она провела пальцем по закрытой крышке инструмента, оставив на пыли чистую полосу. — Тётка Гортензия нас точно не выгонит. Мы ей не помешаем. Будем вести себя тихо, помогать по хозяйству. Всё наладится.

Элли в это время уже открывала ставни, впуская в комнаты тусклый дневной свет. Он выхватывал частицы пыли, танцующие в воздухе.

— Крыша — это отлично, Джинни, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но крыши, как и пианино, не жуют. Наши деньги… сколько там осталось?

Вирджиния нехотя вытащила из складок платья маленький кошелёк и высыпала монеты на ладонь. Медные пенни и несколько потемневших серебряных шиллингов.

— Четыре шиллинга и семь пенсов, — пробормотала она. — Хватит на хлеб… на несколько дней.

Марта, притихшая и испуганная, прижалась к Элли.

— А тётя Гортензия оставила нам еду?

— Нет, милая, — Элли погладила её по светлым волосам. — Но соседка сказала, что пришлёт Нэнни, её служанку. Та нам поможет.

Она отвернулась к окну, чтобы сестры не видели выражения её лица. Четыре шиллинга. В голове у Элли мелькали обрывочные сведения: цены на хлеб, аренду, дрова. Всё это она читала в исторических романах мельком, для «атмосферы». Теперь атмосфера грозила голодной смертью. Её собственные знания были бесполезны. Она могла бы рассуждать о социальных структурах викторианской эпохи, но понятия не имела, как незамужняя женщина без гроша за душой могла добыть эти гроши в 1810-х годах. Шить? Но у них нет ткани, ткань нужно для начала купить. Учить детей? Кто доверит своих отпрысков бродяжкам, явившимся с чужого угла? Служанкой? Но тогда что с Мартой? А Вирджиния с её гордым взглядом и тонкими пальцами вряд ли выдержит тяжёлую работу.

«Я не читала об этом, — с горечью думала она, глядя на улочку, где мимо проезжала легкая коляска. — Героини либо выходили замуж, либо внезапно получали наследство, либо у них находился таинственный благодетель. А что делали те, у кого ничего этого не было? Они тихо исчезали со страниц, превращались в статистов — нищих швей, надрывающихся на полях работниц, уличных торговок…»

Её размышления прервал громкий стук в дверь. На пороге стояла женщина, которая могла бы послужить иллюстрацией к слову «деловитость». Нэнни, служанка миссис Бэйли, была полной, лет пятидесяти, с красным от быстрой ходьбы лицом и острыми, всё замечающими глазами. На ней было простое серое платье и белоснежный, хоть и заношенный, передник.

— Ну что, птенчики безгнёздые, — заговорила она сразу, без предисловий, протискиваясь в прихожую.

— Миссис Поттер всё рассказала. Ох, горемычные… Дом-то холодный, как склеп! Марта, душа моя, не реви, бабушка Нэнни всё устроит.

Она не ждала ответов, а сразу принялась за дело. Она сразу заполнила пустоту дома. Она затопила камин в гостиной, ловко орудуя щипцами и кочергой, потом отправилась на кухню и растопила массивную плиту. Вскоре по дому поплыли тёплые, уютные запахи — березовых дров растопленного масла, жареной картошки.

Элли, наблюдая за этой метаморфозой, чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается от благодарности. Она и сестры молча сидели у камина, грея окоченевшие руки, слушая утешительное потрескивание поленьев.

Через час Нэнни позвала их на кухню. На столе дымилась большая кастрюля с густым овощным супом, пахнущим луком, морковью и чем-то ещё, очень съестным. Блюдо с картошкой стояло рядом. Тут же лежала краюха тёмного хлеба и кусочек жёлтого сыра.

— Хозяйка запасы на зиму делала, в погребке кое-что осталось, — пояснила Нэнни, расставляя миски. — Картофель, лук, морковка. Да масла вот чуток. Небось с дороги-то проголодались знатно.

Марта не выдержала. Она забыла про манеры, которым её учила мать, и набросилась на еду, жадно зачерпывая суп и откусывая огромные куски хлеба. Вирджиния вначале покосилась на неё с укором, но потом и сама не смогла устоять — её изящные движения стали быстрыми и целеустремлёнными. Элли ела медленнее, смакуя каждый глоток. Это была не просто еда. Это была передышка, данная им добротой двух почти чужих женщин. И она понимала, что эта доброта не бесконечна.

— Нэнни, — начала Элли, утолив голод. — Мы вам несказанно благодарны. Но… вы должны понимать. У нас почти нет денег. Мы не можем оплатить ваш труд.

Нэнни махнула рукой, усаживаясь на табурет с собственной миской.

— О чём речь, мисс Элли. Хозяйка мне жалованье вперед уплатила, пока она в отъезде, я у матери помогаю. А вас не оставить же. Только вот… — она покосилась на их платья, ещё приличные, но явно не рассчитанные на повседневную черновую работу, — долго ли на запасах продержитесь? Хозяйка вернётся не скоро.

— Мы это понимаем, — тихо сказала Элли. — Завтра… завтра я должна придумать, как заработать. Может, миссис Поттер что подскажет.

Вирджиния оторвалась от миски.

— Заработать? Но как? Мы же леди, Элли. Мы не можем…

— Мы можем умереть с голоду, сохранив статус леди, — резко, резче, чем планировала, оборвала её Элли. — У нас нет выбора, Джинни. Нет отца, брата, мужа. Есть только мы сами.

Вирджиния покраснела и опустила глаза. Марта испуганно смотрела то на одну, то на другую сестру.

Нэнни покачала головой, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— Правду говорите, мисс. Тяжёлые времена. Миссис Поттер — женщина разумная, она в деревне всех знает. Поговорите с ней. А я завтра приду, принесу ещё дров,

Элли кивнула, чувствуя, как страх будущего немного отступает перед этим простым, ясным планом. Поговорить с соседкой. Узнать правила этого нового, жестокого мира. Научиться в нём жить.

Позже, уложив Марту спать в маленькой комнатке и услышав ровное дыхание Вирджинии на соседней кровати, Элли стояла у окна в своей временной комнате. За стеклом была чужая Англия — тёмная, без уличных фонарей, полная неизвестности. Но в камине ещё тлели угли, а в желудке было тепло от сытного супа.

«Завтра, — думала она, глядя на отражение своего нового, почти незнакомого лица в тёмном стекле. — Завтра начнётся настоящая борьба за выживание. И мне придётся вести её за троих». Она сжала кулаки, ощущая под пальцами грубую ткань занавески. Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то твёрдое, решительное. Почти как у той самой Нелли из книги. Впереди был не романтический квест, а суровая жизнь. И она была готова окунуться в неё с головой.

Глава 4

Следующее утро было ярким и солнечным. Золотистый свет заливал маленькие комнатки, превращая пылинки в танцующее золото и смягчая строгие линии мебели тётки Гортензии. После вчерашнего ужина и спокойной ночи в безопасной постели мир уже не казался Элли таким безнадёжным. Тело всё ещё ныло от усталости после долгой дороги, но в душе появился осторожный, хрупкий оптимизм.

— Давайте прогуляемся по городку, — предложила она за завтраком, состоявшим из оставшегося хлеба с сыром. — Осмотримся. А потом навестим миссис Поттер. Нужно поблагодарить её за ключ и… расспросить о жизни здесь.

Вирджиния с готовностью кивнула. Её тёмные глаза снова загорелись любопытством. Марта же просто радовалась, что не нужно идти весь день или трястись на крестьянской телеге.

Уэстли на солнце выглядел иначе — не угрюмым скоплением домишек, а мирным, сонным местечком. Они прошлись по главной улице, мимо лавок с разными вывесками, мимо аптеки с пузатыми разноцветными бутылями в окне, мимо скромной конторы нотариуса. Люди оглядывались на них — три незнакомые молодые леди в приличных, хоть и небогатых, платьях. Взгляды были скорее любопытными, чем враждебными.

Элли ловила эти взгляды, улыбалась вежливо и нейтрально, пытаясь уловить ритм этого мира. Она видела, как важная матрона в чепце с лентами выходит из модной лавки, как два молодых клерка в сюртуках почтительно расступаются перед ней, как у дверей трактира «Каменный мост» скучает похабно ухмыляющийся извозчик. Мир был ярким, детализированным и абсолютно реальным. Мысли о сне окончательно испарились. Не бывает таких снов. Мир Бронте и Диккенса навязчивой становился и её миром.

Пройдя через весь городок, они вышли на его окраину, где дома редели, уступая место огородам, а затем и зелёным лугам, окаймлённым живыми изгородями. Воздух был свеж и напоён запахом травы и цветов. — Давайте нарвём цветов для миссис Поттер, — предложила Элли. — В знак благодарности. Это будет уместно.

Идея пришлась девочкам по душе. Марта, забыв об усталости, с весёлым смехом побежала к полевым колокольчикам, синевшим у края тропинки. Вирджиния, с одной ей присущей грацией, принялась срывать белые ромашки. Элли помогала им, и вскоре в её руках оказался небрежный, но удивительно милый и яркий букет.

С высокого места у дороги открывался вид на долину. Прямо перед ними, за полем, притулилась деревушка с дымком из труб. А дальше, на пологом зелёном холме, возвышались каменные громады.

— Смотрите! — воскликнула Марта, указывая пальчиком. — Замок! Тут есть замок!

Это было не суровое средневековое укрепление с зубчатыми стенами, а скорее большое, строгое здание в палладианском стиле — «аббатство», как часто называли такие поместья, даже если они давно не были монастырями. Серая каменная громада с правильными рядами окон и колоннами у входа выглядела величественно и неприступно.

— Интересно, там кто-то живёт? — задумчиво произнесла Вирджиния, щурясь от солнца.

— Конечно, живёт! — Марта уже подпрыгивала на месте. — Давайте пойдём туда! Прямо сейчас! Может, нас пустят посмотреть?

— Марта, не глупи, — с лёгким раздражением сказала Вирджиния, поправляя сбившуюся от ветра прядь волос. — В такие места просто так не ходят. Давай лучше сходим в деревню, купим молока, если у нас остались с собой деньги. А там видно будет.

Элли же смотрела на замок с другим чувством — не любопытством, а почти профессиональным интересом. Большое поместье. Значит, есть хозяин, вероятно, богатый. Возможно, там нужна прислуга… или гувернантка. Мысли метались, выстраивая и тут же отметая планы. Сначала нужно сходить к соседке. Миссис Поттер непременно поделится с ней всей нужной информацией.

В этот момент с противоположной стороны, из-за поворота дороги, послышался стук копыт. На большой гнедой лошади, легко и уверенно управляя ею, выехал всадник.

Это был молодой человек лет двадцати пяти. Солнце играло в его светлых, почти льняных волосах, уложенных по моде того времени. Черты лица были правильными, даже красивыми, но что-то в твёрдом подбородке и насмешливо изогнутых бровях говорило о привычке повелевать. Его костюм — тёмно-зелёный, сидевший на нем, будто он в нем родился, безупречные лоснившиеся сапоги — все кричало о его высоком положении в обществе.

Увидев трёх девушек, он не прибавил хода, а, наоборот, осадил лошадь и остановился в нескольких шагах. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ним, задержавшись на мгновение дольше на взволнованном лице Вирджинии и на букете в руках Элли.

— Добрый день, мисс. Я не видел вас здесь прежде, — произнёс он. Голос был ровным, вежливым, но в интонации сквозила та самая снисходительность, которую Элли уже научилась слышать в этом мире. — Чьи вы дочери, юные леди?

Вопрос, заданный так прямо и без предварительных представлений, был, как поняла Элли, небольшим нарушением этикета. Но они были здесь чужими, а он, судя по всему — хозяином этих земель. Она сделала небольшой, безукоризненный реверанс, который её заставили выучить на уроках танцев в прошлой жизни. Вирджиния и Марта, после секундного замешательства, последовали её примеру.

— Мы племянницы миссис Гортензии Бэйли, сэр, — ответила Элли, глядя ему прямо в глаза, хотя её и била мелкая дрожь. — Недавно прибыли в Уэстли. Я — Эллинор Моррен. Мои сёстры — мисс Вирджиния Моррен и мисс Марта Моррен.

Всадник слегка склонил голову, не сходя с коня. Его губы тронула едва уловимая усмешка.

— А, Бэйли. Знаю. — Он произнёс это так, будто «знал» о существовании некоего незначительного насекомого. — Позвольте представиться, Питер Эллиот. Владелец Эббилона, — он кивком указал на замок на холме. — Добро пожаловать в наши края, мисс

С этими словами он слегка поклонился им, показывая, что разговор окончен, пришпорил коня, обошёл их и двинулся дальше по дороге, даже не потрудившись представиться полностью или сказать что-то вроде «рад познакомиться». Через мгновение его фигура скрылась за поворотом.

Вирджиния выдохнула, и её щёки залил яркий румянец уже не от солнца, а от возмущения.

— Каков наглец! Мы ему не представлены, а он нас выспрашивал, как какую-то… прислугу! И даже не назвал своего титула, если он у него есть! Просто «владелец Эббилона».

Элли, наблюдая за удаляющейся спиной всадника, спохватилась. Вирджиния была права. По меркам этого века, где каждая ступень социальной лестницы была священна, его поведение было более чем заносчивым. Он говорил с позиции безусловного превосходства. Это было хуже, чем откровенная грубость.

— Да, — тихо согласилась она. — Довольно высокомерно. Но, кажется, он имеет на это право. Владелец Эббилона… звучит весомо.

Прогулка к замку разом потеряла всю свою привлекательность. Они молча, в раздумьях, вернулись в Уэстли и постучали в дверь к миссис Поттер.

Добрая соседка была тронута до слёз скромным букетом полевых цветов.

— Ах, вы милые, милые девочки! Такая прелесть! — она тут же поставила их в кувшин с водой на каминную полку. — Ну как, устроились? Нэнни приходила?

Поблагодарив её снова, Элли осторожно перешла к цели визита.

— Миссис Поттер, по дороге мы встретили всадника… молодого человека. Он представился Питером Эллиотом, владельцем Эббилона. Не могли бы вы рассказать нам о нём? Чтобы мы, по незнанию, не допустили какой-нибудь оплошности.

Лицо миссис Поттер сразу изменилось. Её добрая улыбка сменилась выражением лёгкого неодобрения.

— О, мистер Эллиот… — она помедлила, подбирая слова. — Он, можно сказать, наш главный землевладелец. Очень богат. Очень знатен. Граф Соррей, если быть точной. Но, должна сказать, молодой человек весьма… неприятный. Гордыня у него непомерная. Смотрит на всех свысока, будто мы букашки под ногами у него. Недавно выгнал двух арендаторов, которые земли его обрабатывали, только за то, что те осмелились с ним в чём-то не согласиться. — Она покачала головой. — Нельзя так. Я видела, как он иногда по дороге скачет — все должны расступаться.

Элли кивала, делая вид, что разделяет её мнение. Внутри же она анализировала: молодой аристократ, уверенный в своей власти и праве.

— Понятно, — сказала она. — Тогда понятно, почему он так себя ведёт. Привык, что мир крутится вокруг него.

— Привычка — не оправдание невоспитанности, — фыркнула миссис Поттер, но больше на эту тему не стала распространяться.

Вечером, после простого ужина, который Элли с большим трудом, но приготовила сама, вспоминая наставления Нэнни, сёстры сидели в гостиной. Марта уже дремала, склонив голову на подушку дивана.

— Всё-таки он красивый, — негромко, как бы нехотя, произнесла Вирджиния, глядя в окно, где темнели очертания холма с замком. — Но очень неприятный. В глазах его что-то такое холодное.

— Красота — не повод для доброты, — философски заметила Элли, штопая разошедшийся на платье Марты шов. — А власть и богатство часто портят характер. Нам его опасаться не стоит, мы с ним вряд ли пересечёмся. Наше общество ему явно не по чину.

Вирджиния вздохнула, и в этом вздохе была тень сожаления — не потому, что они были не достойны общества графа, а потому, что никак не могли бы стать частью того блестящего, недоступного мира, который он олицетворял. Мира балов, карет, шёлка и беспечности. Мира, в котором они с сестрами когда-то жили, но путь в который для них теперь был заказан.

Позже, когда дом погрузился в сон, Элли не могла уснуть. Тишина давила, а мысли кружились, как летучие мыши. Она накинула на плечи шаль и вышла в маленький садик позади дома. Ночь была тёплой, звёздной. Откуда-то доносилось далёкое уханье совы.

Она смотрела на тёмный силуэт дома, на свою новую, шаткую крепость, и думала. Думала о четырёх шиллингах, о запасах в погребе, которые таяли, как снег весной, о высокомерном графе из дома на холме. И вдруг, с кристальной, почти пугающей ясностью, решение оформилось в её голове.

Всё просто. Абсурдно просто. Надо выдать Вирджинию замуж.

Это была единственная реальная, социально приемлемая «карьера» для девушки их круга. Замужество с человеком хотя бы со скромным состоянием обеспечило бы безопасность всем троим. Вирджиния была прекрасна, молода, хорошо воспитана. Она могла бы понравиться кому угодно. Не этому графу, конечно, с его ледяным высокомерием, но какому-нибудь добропорядочному джентльмену, адвокату, состоятельному фермеру или даже небогатому сквайру. Ведь они происходили из хорошей семьи джентри, когда-то достаточно состоятельной, но со смертью их отца оказавшейся в полном разорении.

«Как будто это так легко, — тут же одёрнула себя Элли, сжимая руки на холодной каменной ограде. — Где его найти, этого жениха? Как познакомить Вирджинию с приличным человеком в этом забытом Богом месте? Какое приданое мы за ней предложить? Нищету и трёх нахлебников?»

Но мысль уже засела у неё в голове, как заноза. Это был план. Пусть призрачный, пусть сложный, но план. Они должны будут войти в общество Уэстли, каким бы ограниченным оно ни было. Элли должна будет создать для Вирджинии репутацию. Найти возможности для знакомства с приличным людьми из окрестностей. Это была новая игра, с непонятными правилами, но играть в неё было необходимо. Конечно, им всем троим нужны и платья, и приличные шали, и туфли, ведь невозможно представить, чтобы кто-то женился на девице в стоптанных туфлях. Тут было о чем задуматься, учитывая отсутствие маркетплейсов и стоимости тканей.

Она взглянула на холм, где в темноте угадывалась массивная тень Эббилона. Там жил человек, олицетворявший собой всё, что было им недоступно: власть, богатство, беспечность. Его мир был иным. Их путь лежал в другом направлении — через упорный труд, расчёт и, возможно, удачное замужество. Элли повернулась и тихо вошла в дом, где спали её сестры, которых она должна была защитить и устроить. Впервые за все эти дни страх отступил. Элли поняла, что должна делать. А уж как она сделает это... Об этом она подумает, конечно, завтра. Только выспится. Только ещё немного поймет, как устроен этот мир, который она знала по книгам, и совсем не знала изнутри.

Глава 5

Мысль пришла внезапно, как озарение, когда Элли, убирая на кухне, невольно напевала под нос песню, которую когда-то разучивала для очередного выступления со своим хором. Мелодия, чистая и уверенная, заполнила маленькую комнатку. Вирджиния подняла голову от книги:

— Ты так хорошо поёшь, Элли. Я и забыла. Ты так давно не пела.

В этой фразе прозвучала грусть

«Но это же навык, — подумала Элли, замирая с тряпкой в руке. — Конкретный, полезный. Обучение музыке и пению — вполне благородное занятие для леди. Это даже не работа, это… призвание». Так могли бы рассуждать в этом мире. И за это могли платить.

На следующее утро, набравшись смелости, она снова навестила миссис Поттер, на этот раз с чёткой целью.

— Миссис Поттер, я хотела спросить совета, — начала она, стараясь звучать скромно, но уверенно. — В своё время я получила неплохое музыкальное образование. Особенно в области вокала. Я думала… не найдётся ли здесь, в Уэстли, семей, которые хотели бы нанять своим дочерям учительницу пения? Разумеется, за скромное вознаграждение.

Лицо соседки просияло.

— О, дорогая мисс Элли! Какое провидение! У моей сестры, миссис Нотли, как раз дочка — Мадлен. Девочке тринадцать, и голос у неё, как у ангелочка, сама природа одарила! И на пианино играть любит. Но учителя здесь, конечно, нет. В Линфилд, в большой город, возить — и дорого, и хлопотно. Сестра моя будет вне себя от радости!

Так Элли обрела свою первую ученицу. Мадлен Нотли оказалась милой, рыжеволосой девочкой с веснушками и огромным энтузиазмом. Уроки проходили в гостиной дома тётки Гортензии, на пианино тётушки Гортензии. Элли, к своему удивлению, обнаружила, что её знания — постановка голоса, дыхание, основы сольфеджио — не сильно отличались от того, что она преподавала в двадцать первом веке. Более того, её современные методики, игровые и понятные, давали хороший результат. Мадлен схватывала на лету.

Чтобы скрасить уроки для юной ученицы, Элли позволяла Марте сидеть в комнате, когда шло занятие. Девочки быстро подружились. Марта, забыв о своих бедах, с восхищением слушала, как её старшая сестра превращает скучные гаммы в волшебные упражнения, а Мадлен своим чистым сопрано заполняет комнату звуками старинных баллад и церковных гимнов.

Успехи Мадлен не остались незамеченными. Девочка пела в церковном хоре, и через несколько недель её голос, ставший заметно сильнее и увереннее, зазвучал на воскресной службе так, что многие прихожане обернулись на клирос. После службы к миссис Нотли подошли несколько матерей.

— Ваша Мадлен просто прелесть! Кто её так потрясающе научил? — посыпались вопросы.

Вскоре весть об «одарённой мисс Моррен, которая творит чудеса с голосами», достигла ушей самого викария, преподобного мистера Лоуренса. Через несколько дней к дому миссис Бэйли подошла его экономка с почтительным приглашением: преподобный отец хотел бы обсудить с мисс Эллинор Моррен важное дело.

Вирджиния, заслышав об этом, схватила Элли за руку.

— Ты только будь осторожна! Не соглашайся ни на что, не обдумав!

— Что может нам предложить викарий? Пожертвовать на церковь наши последние деньги? — с горькой шуткой ответила Элли, но сердце её билось часто: она догадывалась, что он хочет ей предложить.

Церковь Святой Марии стояла на отшибе, в окружении старых тисов и ухоженного кладбища. Небольшое здание из серого камня дышало покоем и вечность. Дом викария выходил на лесную поляну, был не очень велик, но сиял чистотой.

Викарий, мистер Лоуренс, оказался не суровым пастырем, а пожилым, добродушным человеком с лысой головой и умными, добрыми глазами за стёклами очков. Его жена, миссис Лоуренс, была полной, улыбчивой женщиной в чепце, от которой веяло теплом домашних пирогов и лаванды.

— Дорогая мисс Моррен, мы так наслышаны о вашем таланте! — воскликнула она, усаживая Элли и ее сестёр в уютной, залитой солнцем гостиной. — а наш хор… о, это просто беда. Детишки старательные, но дисциплины нет, голоса не поставлены. Старый органист, мистер Гиббс, он чудесный, но ему тяжело и играть, и управлять хором. Да и знаете, он и сам-то петь не очень умеет.

— Мы подумали… не согласились бы вы взять хор под своё крыло? Обучать детей, ставить голоса, готовить к службам? Это была бы огромная помощь приходу, — продолжил мистер Лоуренс, когда жена его сделала паузу.

Элли едва не подавилась чаем. Церковный хор! Это была не просто подработка. Это была настоящая работа. Уважаемая, стабильная, дающая хоть и небольшое, но регулярное содержание. Это означало безопасность. Кров над головой (тётка Гортензия вряд ли выгонит хористмастера), уважение в обществе и неплохой доход.

— Я… я никогда не руководила хором, — на голубом глазу соврала она, чувствуя, как Вирджиния наступает под столом ей на ногу. — Но я люблю музыку и детей. И если вы верите, что я могу быть полезной… я готова попробовать.

Вирджиния убрала ногу. Элли улыбнулась ей, заставив поверить в лучшее.

— Вот и славно! — обрадовался викарий. — Мы готовы предложить вам небольшое жалованье. И, разумеется, благодарность прихожан.

Пока миссис Лоуренс объясняла обязанности — репетиции два раза в неделю, подготовка к большим праздникам, подбор простых гимнов — Элли чувствовала, как за спиной её вырастают крылья. Это была удача. Невероятная, головокружительная удача. Люди здесь, в этой тихой английской глуши, снова оказывались добрее и отзывчивее, чем она могла предположить. «Или мне так везёт, — думала она, глядя на доброе лицо миссис Лоуренс, — или люди здесь, простые, без лондонских закидонов, действительно такие. Кроме, пожалуй, того графа с холма. Но он как будто с другой планеты».

Денег предложили им достаточно для того, чтобы спокойно жить втроём без особой роскоши. Элли и не надеялась на такое большое жалование, но миссис Лоуренс погладила её по руке:

— Мы станем лучшим хором в графстве. К нам будут приезжать господа, желающие насладиться хорошо поставленными голосами детей, и церковь наша станет всем известна, и пожертвований станет намного больше.

После делового разговора миссис Лоуренс пригласила их осмотреть церковь и цветник, которым она страстно увлекалась. Они вышли в маленький садик, утопающий в розах и лаванде. В этот момент из-за угла дома появился молодой человек.

Он был одет в скромный, но хорошего сукна сюртук. Чуть старше двадцати лет, темноволосый, с умным, живым лицом и с очками, слегка съехавшими на переносицу.

— А, Алекс! Иди сюда, сынок! — позвал викарий. — Познакомьтесь, юные леди, это мой сын Александр, грызет гранит науки в Лондоне, хочет стать финансистом. А это мисс Эллионор Моррен, мисс Вирджиния Моррен и совсем юная мисс Марта Моррен.

Александр вежливо поклонился. Его взгляд был открытым и заинтересованным.

— Очень приятно, юные леди. Мисс Моррен, — он обратился к Элли, — отец говорит, вы наше спасение для хора. — Не зарекайтесь, мистер Лоуренс, — улыбнулась Элли. — Сначала нужно услышать этих моих будущих подопечных.

Они заговорили о Лондоне, об учёбе, о музыке. Алекс оказался интересным собеседником — умным, но без заносчивости, увлечённым

Но настоящую перемену она заметила в Вирджинии. Та, обычно сдержанная или язвительная, вдруг расцвела. Она слушала Алекса, не проронив ни слова, а её тёмные глаза, широко раскрытые, были прикованы к его лицу. Когда он, шутя, объяснял Марте, как считать шиллинги и пенсы, Вирджиния рассмеялась — звонко, искренне, как давно уже не смеялась. И когда Алекс, прощаясь, слегка покраснел, поправляя очки, на её щеках тоже вспыхнул румянец.

Весь путь домой Вирджиния молчала, но это было красноречивое, мечтательное молчание. А вечером, когда они остались вдвоём, она не выдержала.

— Элли, он же просто чудо! Такой умный, такой интересный! И глаза у него… добрые. Совсем не как этот господин с аббатства!

— Александр? Да, он производит впечатление очень достойного молодого человека, — осторожно согласилась Элли, дошивая платье.

— Ты слышала, как он говорит о Лондоне? О театрах, о лекциях? И при этом он такой… простой. Не смотрит свысока. И с Мартой так мило разговаривал…

Элли слушала этот восторженный монолог, и в её душе поднималась смешанная чувство — нежности и легкой паники. Её план, только-только оформившийся в голове — найти для Вирджинии «приличного состоятельного человека» — дал первый же, неожиданный и весьма решительный сбой. Мистер Алекс Лоуренс был хорош всем, но у него не было состояния. Сын сельского викария, студент, будущий клерк или, в лучшем случае, скромный финансист. Его «состояние» — это его ум, образование и доброе сердце. Это прекрасно для джентльмена, но доброе сердце не прокормит трех женщин.

«Нет, нет, нет, — думала Элли, глядя на сияющее лицо сестры. — Это не вариант. Это путь в ещё большую бедность. Она должна думать о будущем, а не о красивых глазах». Но, слушая искренний восторг в голосе Вирджинии, она понимала, что её сестра, похоже, впервые за многие месяцы горести и лишений увидела не спасение, а свет. И погасить этот свет сейчас было бы жестоко.

«Что ж, — печально подумала Элли, откладывая шитьё. — План «Замужество Вирджинии» переходит в стадию «возможно в другой раз». В конце концов Вирджиния имеет право на счастье, и не обязана выбирать кого-то лишь из-за денег».

Она взглянула на Вирджинию, которая, улёгшись в постель, смотрела в потолок с блаженной улыбкой. Завтра начнутся репетиции хора. Завтра начнётся её собственная, хрупкая финансовая независимость. А пока… пока пусть сестра мечтает о добрых глазах и умных речах. В этом жестоком веке и это было редкой роскошью.

Глава 6

Жизнь обрела ритм, похожий на строгий, но умиротворяющий церковный гимн. Каждые три дня, ранним утром, Элли отправлялась в храм, а с нею, словно верные пажи, шли Вирджиния и Марта. Церковный хор из двадцати разношёрстных ребятишек перестал быть сборищем голосистых сорок, а начал звучать в унисон. Сначала робко, затем всё увереннее. Элли находила подход и к застенчивой дочери мельника, и к озорному сыну кузнеца, превращая скучные распевки в весёлую игру.

Успехи были заметны невооружённым глазом, а слух прихожан они радовали каждое воскресенье. Вскоре к Элли стали подходить родители сначала осторожно, затем всё увереннее.

— Мисс Моррен, а не могли бы вы позаниматься с нашей Эми дополнительно? Она так расцвела на ваших уроках!

— Мой Томас, кажется, делает успехи, мисс Моррен. Не возьмёте ли его на частные уроки?

Железная шкатулка, где когда-то лежали четыре шиллинга, начала потихоньку тяжелеть. Монеты были сначала в основном медные, но вскоре там зазвенело и серебро. Это были не баснословные суммы, но это была независимость. Маленькая, хрупкая, выстраданная финансовая независимость.

Впервые за долгие месяцы Элли смогла зайти в лавку модистки и купить не остатки, а новые отрезы ткани — крепкий ситец для повседневных платьев и даже несколько ярдов хорошенького лилового муслина «для выхода». А увидев в витрине нить дешёвых, но удивительно нежных розовых коралловых бус, она, не раздумывая, купила и их.

Вечером она протянула футляр Вирджинии.

— Это тебе, дорогая. Чтобы ты не забывала, что ты всё ещё юная леди, а не только моя помощница по хозяйству.

Вирджиния открыла коробочку, и её глаза наполнились слезами. Она молча прижала бусы к щеке, а потом обняла Элли так крепко, как не делала уже много недель. В тот вечер она ужинала, не снимая их, и розовые бусины мягко оттеняли бледность её кожи, делая лицо одухотворённым и ещё более красивым.

Но это же новоприобретённое благополучие омрачалось одной мыслью, которая постоянно крутилась в голову у Элли. Вирджиния. И Александр Лоуренс.

Теперь, приходя в церковь, Элли всё чаще видела их вместе. Они могли стоять у старой тисовой изгороди, разговаривая о чём-то, или прогуливаться по дальним аллеям, где было тихо и пустынно. Вирджиния, обычно сдержанная, в его обществе расцветала. Она смеялась его шуткам, слушала рассказы о лондонских лекциях и дебатах, и её взгляд, устремлённый на него, был настолько откровенным, что у Элли сердце сжималось от предчувствия.

«Александр… Студент. Будущий финансист, — безжалостно анализировала она, наблюдая за парой из окна приходского дома. — Сколько лет ему ещё учиться? Два года, три? А потом — скромная должность клерка в сити, арендованная комната, годы упорного труда, чтобы хоть как-то встать на ноги. Он не сможет жениться сейчас. Не сможет и через год. Он просто не сможет содержать жену. А если сможет, то жизнь их будет очень скромной. А что тогда с Мартой? Со мной? Если я потеряю работу у викария, никто мне уже не поможет!»

Её первоначальный, циничный план — выдать Вирджинию за обеспеченного человека — лежал в руинах. Вместо этого вырисовывалась перспектива, где она, Элли, должна будет содержать не только себя и Марту, но и влюблённую сестру, чей избранник не в состоянии предложить ей ничего, кроме своих чувств и туманных надежд на будущее. Это была чудовищная несправедливость, и от этой мысли Элли становилось горько и обидно.

Именно в таком настроении, угрюмом и раздражённом, они возвращались домой после вечерней репетиции в преддверии большого праздника. Сумерки сгущались, окрашивая каменную церковь в лиловые тона. И тут на дороге, плавно вынырнув из-за поворота, появился их старый знакомый.

Граф Соррей ехал на своём вороном жеребце, и даже в полумраке его фигура казалась безупречной и чужой. Увидев их, он не проскакал мимо, а осадил коня и легко спрыгнул на землю.

— Мисс Моррен, мисс Вирджиния, — кивнул он, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по их фигурам,

— Мы весьма признательны, милорд, этому городку, — сухо ответила Элли, делая безупречный реверанс. Её тон давал понять, что они не расположены к разговорам.

Но Марта, чьи детские обиды и радости были мимолётны, а любопытство — вечно, не удержалась.

— Мы идём из церкви! Элли учит нас всех петь! А я очень хочу увидеть ваше аббатство вблизи! На холме оно такое таинственное!

Вирджиния тихо ахнула от ужаса и такой бестактности. Элли почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Граф, однако, не нахмурился. Он медленно перевёл взгляд с восторженного лица Марты на смущённое лицо Вирджинии, и его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

— Детское любопытство — не порок, — произнёс он, и в его голосе, как показалось Элли, прозвучала едва уловимая насмешка. — Если уж вам так не терпится, то приглашаю вас всех на чай в субботу. Леди Дженнифер, моя сестра, будет рада вашему обществу.

Это было не приглашение, а приказ. Но не успела Элли придумать, что ответить, а Вирджиния — сообразить, есть ли в его словах оскорбление, граф легко вскочив в седло, бросил на прощание:

— До субботы, леди, — он приподнял шляпу в знак прощания и ускакал, оставив их в облаке пыли и в полном смятении.

Как только он скрылся из виду, Элли обернулась к Марте, и её лицо исказила гримаса гнева.

— Марта! Как ты могла быть такой невоспитанной! Напрашиваться в гости — это верх неприличия! Ты понимаешь, куда ты нас втянула? В змеиное гнездо! Там, в этом аббатстве, наверняка будут какие-нибудь светские львицы, подруги его сестры, и они будут смотреть на наши простые платья, как на тряпки! Они будут шептаться и смеяться у нас за спиной! Мы опозоримся!

Марта расплакалась. Вирджиния попыталась вставить слово:

— Может, он и вправду просто хочет быть любезным…

— Любезным? — перебила её Элли. — Он смотрит на нас, как коллекционер на редких жуков. «Бедные, но приличные сиротки, посмотрим, как они себя поведут в приличном обществе». Нет, мы должны как-то отказаться от этой чести.

Но отказаться от приглашения графа Соррей значило нанести ему публичное оскорбление, последствия которого в их шатком положении были непредсказуемы.

Оставшиеся до субботы дни прошли в лихорадочных приготовлениях. Нэнни, узнав новость, пришла в восторг и тут же взяла командование на себя.

— В аббатство! О, девочки мои, это такая честь! Надо все срочно перешивать! — И она, вооружившись иголками и ножницами, и вместе с Вирджинией принялась за работу. Они распарывали старые платья, комбинировали ткани, придумывали новые фасоны, чтобы скрыть простоту материала изяществом покроя.

Элли, скрепя сердце, снова отправилась в лавки. Она купила Вирджинии косынку из тончайшего брюссельского кружева — невероятную роскошь, стоившую ей почти недельного заработка. Себе — нарядную шаль с изысканным цветочным узором, которая могла своей расцветкой скрыть излишнюю скромность платья. И ещё — ленты. Шёлковые ленты для волос, бархатные — для отделки выреза и рукавов. Каждая покупка отзывалась в душе уколом, но она делала это с холодной решимостью солдата, готовящегося к бою.

Разглядывая в зеркале, как новая лента удачно оттеняет цвет её глаз, Элли поймала себя на мысли, что уже совсем неплохо разбирается в тонкостях местной моды. Горькая, кривая улыбка тронула её губы. Дорого же ей обходится этот приём в аббатстве. Она улыбалась, но в этой улыбке не было радости, лишь горечь и усталая решимость. В субботу им предстояло сражаться, доказывая, что они достойны чести пить чай в доме графа. И Элли была полна решимости эту честь отстоять, даже если для этого пришлось потратить все свои сбережения на кружева и ленты. Ведь возможны разные чудеса. Возможно, из пригласят в аббатство в те дни, когда туда приедут молодые люди из Лондона, и тогда Вирджиния сможет сделать свой выбор, выкинув из головы бедного сына викария.

Элли очень хотелось верить в чудеса. Потому что они уже случались с нею, и она надеялась и на следующее чудо.

Глава 7

Утро субботы было ясным и прохладным. Когда к дому тётки Гортензии подкатила коляска, присланная из аббатства, чтобы доставить гостей графа с полными удобствами, даже Элли на миг задержала дыхание. Экипаж был не просто удобным — он был произведением искусства. Глубокий синий лакированный кузов с золотой отделкой, высокие рессоры, смягчающие любую тряску, и, главное, мягкие бархатные подушки на сиденьях цвета сливок.

— О-о-ох! — выдохнула Марта, замирая на пороге. — Это как в сказке!

Вирджиния лишь молча провела рукой по гладкой поверхности дверцы, и в её глазах вспыхнуло что-то вроде забытой радости от красоты и изящества.

— Ну что, поедем смотреть на жилище горделивого павлина, — с напускной лёгкостью сказала Элли, помогая Марте забраться внутрь.

Дорога в аббатство пролетела быстро. Марта то и дело вскрикивала от восторга, когда коляска покачивалась на неровностях дороги.

— Знаешь, Элли, — сказала она, устроившись поудобнее на подушке. — Если граф на тебе женится, мы будем всегда кататься в такой красивой коляске!

Вирджиния фыркнула, а Элли лишь криво улыбнулась.

— Милая, ради такой перспективы я, пожалуй, вышла за него замуж, а потом выкинула бы его с балкона Эббилона сразу после брачной ночи, — пробормотала она так тихо, что только Вирджиния расслышала и подавила смех.

Аббатство вблизи ещё больше впечатляло своими размерами и спокойной древней красотой. Граф ждал их на широких каменных ступенях главного входа. Рядом с ним стояла молодая девушка, почти девочка, в простом, но дорогом белом муслиновом платье. У неё были такие же светлые, как у брата, волосы, заплетённые в скромную косу, и живое, открытое лицо.

— Мисс Моррен, добро пожаловать, — кивнул граф, и его поклон на этот раз был чуть менее формальным.

— Позвольте представить мою сестру, леди Дженнифер Эллион. Дженни, это мисс Эллинор, мисс Вирджиния и мисс Марта Моррен.

Дженнифер вспыхнула от волнения и сделала реверанс.

— О, я так рада! У нас так редко бывают гости, особенно мои ровесницы! — её голос звучал искренне и тепло. Она тут же обратилась к Вирджинии: — Мне сказали, вам восемнадцать? Мне семнадцать. Вы должны рассказать мне всё-всё!

Лёд был сломан. Вирджиния, обычно столь сдержанная с незнакомцами, ответила на искренность искренностью. Пока граф вёл Элли и очарованную Марту в огромный, прохладный холл с мраморным полом и галерее портретов предков на стенах, две девушки уже шли рядом, оживлённо перешептываясь.

Всё пошло не по сценарию Элли. Вместо холодного приёма в окружении насмешливых светских львиц,

— Ну что, мисс Марта, замок оправдал ожидания? Или вам не хватает здесь дракона?

— Дракона нет, зато потолок как в соборе! Там, в галлерее! И я даже не уверена, что дракона тут нет! — парировала Марта, и граф рассмеялся — не привычной холодной усмешкой, а весело, по-настоящему.

Потом, поддавшись на уговоры сестры, он попросил Элли спеть. Та, немного смутившись, исполнила простенькую старинную балладу, которую разучивала с детьми из хора. В тишине огромной комнаты её голос, поставленный и чистый, прозвучал особенно проникновенно. Даже граф перестал улыбаться и слушал внимательно, а Дженнифер прошептала: «Как прекрасно!»

Гуляя в зимнем саду, среди пальм и цветущих орхидей, граф неожиданно стал рассказывать о своей семье. Возможно, это было ответом Марте на её жалобы, что родители их умерли. Он говорил об отце-герое, генерале, павшем при Ватерлоо. О матери, которая так и не смогла оправиться от потери и угасла через два года.

— Так мы и остались вдвоём с Джен, — закончил он, и в его голосе впервые прозвучала не надменность, а простая усталость.

— Мы тоже потеряли родителей, ну, я говорила, — тихо, но чётко сказала Марта. Вирджиния, при этих словах, опустила глаза и сжала руки. Элли поспешила поддержать беседу, спрашивая об архитектуре усадьбы, отвлекая от тяжёлых воспоминаний.

Экскурсия по бесконечным залам и галереям была похожа на путешествие во времени. Шёлковые обои, тяжёлые портьеры, портреты суровых предков в париках, мраморные бюсты, фарфоровые безделушки из Китая. Дженнифер не отходила от Вирджинии, показывая ей свои любимые уголки и шепчась как закадычные подруги.

И вот, в гостиной Дженнифер, среди кружев и акварелей, случилось то, что позже вывело Элли из себя.

— Мне так с вами хорошо, Вирджиния, — сказала младшая девушка, сжимая её руку. — Вы должны дать мне что-нибудь на память. Как знак нашей дружбы. Я буду хранить это всегда! А я подарю вам миниатюру, которую сама сделала для кулона.

Вирджиния, растроганная и польщённая вниманием сестры графа, не раздумывая, сняла с шеи те самые розовые коралловые бусы, что недавно купила ей Элли и на место их повязали ленту с разрисованным цветами кулоном.

— Возьми. Это от чистого сердца.

Элли, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как у неё ёкнуло внутри. Но сделать ничего было нельзя — только улыбаться и делать вид, что этот милый жест никак не задел ее.

Обратная дорога в сумерках прошла в молчании. Марта дремала, утомлённая впечатлениями дня. Вирджиния смотрела в окно с мягкой улыбкой. Элли же молчала, чувствуя, как усталость и раздражение копятся в ней, как пар в закупоренном котле.

Как только дверь дома тётки Гортензии закрылась за ними, этот котёл взорвался.

— Как ты могла?! — прошипела Элли, срывая с себя шаль. — Подарить ей бусы! Эти кораллы! Ты знаешь, сколько дней работы они стоили? Неделю моих уроков, Вирджиния! Неделю!

Вирджиния отшатнулась, будто её ударили.

— Но… но это же Дженнифер! Она дала мне кулон! Она была так искренна! Для неё это не просто безделушка, но знак дружбы…

— Именно что безделушка! — Элли не сдерживалась, её голос дрожал от обиды и беспомощной ярости. — Для неё — милый сувенир от бедной знакомой. Для неё в шкатулке лежат жемчуга и бриллианты! А для нас это была первая красивая вещь после месяцев нищеты! Ты отдала мой подарок за милую улыбку!

— Мне она нравится! — вспылила в ответ Вирджиния, и её глаза наполнились слезами. — Она добрая и одинокая! И ей можно довериться! А её брат… он, оказывается, не такой уж несносный. Он может быть почти милым.

— Почти милым? — Элли засмеялась, но как-то зло. — О, да, он сегодня великолепно играл роль гостеприимного хозяина. Показал нам, бедным сироткам, как живут настоящие господа. И ты, и Марта — вы купились на этот спектакль! А я… я устала. Я устала думать за всех, рассчитывать каждый пенни, бояться каждого шага. И я устала от того, что мои расчёты разбиваются о чьи-то красивые глаза или искренние улыбки!

Она резко отвернулась, чтобы сестры не видели, как у неё дрожит подбородок. Всё прошло «хорошо». Слишком хорошо. И в этом был самый большой подвох. Потому что теперь Вирджиния будет мечтать о дружбе с Дженнифер, а Марта — о новых поездках в синей коляске. А она, Элли, останется единственной, кто помнит, что они — бедные племянницы отсутствующей тётки, живущие в её доме из милости доброй соседки. И что дружба с сестрой графа — это головокружительная высота, с которой так больно падать.

— Я пойду спать, — глухо сказала она. — И пожалуйста, впредь, прежде чем делать щедрые жесты, вспомни, из чьего кармана оплачена твоя щедрость.

Она ушла в свою комнату, оставив Вирджинию стоять темной гостиной с лицом, полным смятения и обиды. Поездка в аббатство закончилась. Но между сёстрами прошла трещина. И трещина эта была навсегда. Вирджиния сжала подаренный ей дешевенький кулон, сделанный руками её новой подруги.

Возможно, это просто их пути начали расходиться, решила она.

— Элли, ты всегда все портишь! — воскликнула Марта, выглядывая из своей комнаты, прежде чем захлопнуть дверь, — мы так хорошо съездили! И ты снова со своими деньгами!

Элли не ответила. Марта ушла спать, и дом погрузился в тишину.

Глава 8

С тех пор как синяя коляска из аббатства впервые остановилась у их порога, жизнь словно раскололась надвое. Для Вирджинии и Марты открылся блестящий, пахнущий воском, розами и стариной мир. Для Элли же этот мир остался за плотно закрытой дверью, которую она упорно не желала открывать.

Записки на плотной, чуть шероховатой бумаге с гербовой печатью приходили теперь регулярно. Их приносил мальчик-посыльный из аббатства, и Вирджиния каждый раз замирала, срывая сургуч, её глаза загорались предвкушением. Чаще всего приглашение было адресовано только ей, иногда — ей и Марте. И тогда обе сестры, возбуждённо перешёптываясь, готовились к отъезду, а Элли оставалась в тишине маленького дома, слушая, как удаляется стук копыт.

Вирджиния возвращалась с сияющими глазами и полная впечатлений. Она взахлёб рассказывала Элли, сидевшей с шитьём или нотными тетрадями, о своих визитах.

— Мы с Дженнифер гуляем по оранжерее, она показывает мне редкие орхидеи! А сегодня мы пили шоколад в её будуаре и говорили о книгах… Она так одинока, Элли.

— Подругой, — без выражения повторила Элли, вкалывая иглу в ткань. — У которой в кармане годовой доход, равный, наверное, сотне наших.

— Не в деньгах же дело! — вспыхивала Вирджиния. — Мы делимся секретами. Я рассказала ей… про Александра.

Элли вздохнула, откладывая работу. Это было худшее из возможных признаний.

— И что же сказала подруга-графиня?

— Она сказала, что это прекрасно, когда любовь взаимна, — Вирджиния говорила мечтательно, поправляя кулон, подаренный Ей Дженнифер, которыей теперь не снимала. — И что нужно верить в лучшее.

Иногда, по словам Вирджинии, к их прогулкам присоединялся граф. Особенно часто он находил их в розарии, где Вирджиния любовалась самыми модными пышными сортами роз. — Он срезал для меня белую розу «Альба» вчера, — как-то призналась она, слегка краснея. — Сказал, что её чистота напоминает ему… ну, в общем, он был очень любезен.

— Любезен, — язвительно повторила Элли. Она встала и подошла к сестре, глядя ей прямо в глаза. — Вирджиния, слушай меня внимательно. Граф Соррей — человек своего круга. Он может быть любезен, он может дарить цветы, он может даже увлечься хорошеньким личиком. Но он не женится на племяннице отсутствующей тётки, у которой за душой — три платья и шкатулка с медяками. Наш отец был дворянином, да, но это не значит абсолютно ничего. Мы для него — забавное развлечение, экзотика. Не оставайся с ним наедине. Понятно?

Вирджиния отпрянула, её лицо залила краска обиды.

— Ты всегда всё знаешь лучше! Ты всё видишь в чёрном свете! Может, он просто порядочный человек? А я… я уже решила, за кого выйду замуж! И это не граф Соррей, если тебе так интересно!

— За Александра? — Элли не выдержала и рассмеялась, но смех звучал горько. — Прекрасно. А ты задавала себе вопрос, когда он сможет на тебе жениться? Через год? Через пять? Он студент, Вирджиния! Ему самому нужно встать на ноги, найти место, скопить хоть что-то! Ты готова ждать? Ждать, а пока я буду содержать нас троих?

— Я буду помогать! Я найду работу! — выкрикнула Вирджиния, но в её глазах читалась неуверенность.

— Шить на заказ? Это копейки, и ты это знаешь.

Их спор прервал стук в дверь. Снова посыльный, снова записка. На этот раз приглашение было формальным, на небольшой обед, и адресовано всем трём мисс Моррен.

— Видишь? — сказала Вирджиния с вызовом. — Нас приглашают все вместе. Да ещё и на обед. Значит, нас принимают, как равных!

Но подготовка к визиту спустя несколько дней обернулась новой ссорой. Вирджиния, недовольная своим перешитым платьем, решила, что ей не хватает изящного акцента.

— Дай мне твою шаль, Элли. Ту, с цветочной каймой. Она прекрасно дополнит моё платье.

— Ни за что, — холодно ответила Элли, проверяя, гладко ли лежат её собственные, купленные совсем недавно, кружева. — Это моя лучшая вещь. Надень свою кружевную косынку.

— Она мне не нравится! Мне нравится твоя шаль! Ты всё себе забираешь! — Вирджиния, не слушая возражений, уже накинула драгоценную шаль на плечи.

Элли подскочила и попыталась снять её.

— Верни сейчас же! Это моё!

— Я надену ее! — отчаянно держалась за концы шали Вирджиния. — Ты эгоистка!

Перепалку прекратила вышедшая из своей комнаты Марта.

— Почему вы все время ссоритесь? — воскликнула она, — неужели нельзя хоть раз поехать спокойно?

— Можно оставить Марту дома, — бросила Элли, от чего Марта вдруг зарыдала.

В итоге в нарядной коляске графа ехали три женщины в самом скверном расположении духа: всхлипывающая Марта, Элли, холодная и молчаливая, сжавшая губы в тонкую ниточку, Вирджиния, надменная и раздражённая, кутающаяся в чужую шаль.

Обед в изысканной столовой с фамильным серебром и хрусталём прошёл в тихой вежливой атмосфере. Дженнифер, чувствуя напряжение, робко пыталась поддержать беседу, спрашивая Элли о хоре. Вирджиния отвечала односложно, граф наблюдал за этой сценой с тем же отстранённым, слегка насмешливым выражением, которое так бесило Элли. Она чувствовала себя последней дурой, сидящей тут в своём жалком наряде рядом с этим блеском.

Как только трапеза закончилась, Вирджиния, не скрывая облегчения, увлекла Дженнифер «посмотреть новые гравюры» в её покои. Марту, немного приунывшую, увел старый дворецкий показывать голубятню. И Элли неожиданно для себя осталась наедине с графом Соррей.

Молчание повисло густое, неловкое. Элли смотрела в камин, желая провалиться сквозь землю.

— Вы, кажется, не в восторге от нашего общества, мисс Моррен, — наконец произнёс граф. Его голос был ровным, без привычной насмешки.

— Всё прекрасно, милорд, — автоматически ответила она.

— Не лгите. Это недостойно вас. Вы весь обед выглядели так, будто ждёте приговора.

Элли подняла на него глаза. Усталость и раздражение прорвали плотину осторожности.

— А разве не так, милорд? Для вас это все забава. Пригласить бедных девиц, посмотреть, как они будут ёжиться в вашем великолепии. Для нас это — испытание. Мы должны следить за каждым словом, каждым жестом, чтобы не опозориться. И да, это утомительно.

Он не оскорбился. Напротив, откинулся в кресле, изучая её.

— Вы говорите о «нас». Но, судя по всему, основная тяжесть этого «испытания» лежит на вас. Вы же старшая сестра. Остальные не переживают о таких вещах.

— Кто же ещё? — вырвалось у Элли. — Родителей нет. Дом отняли. Остались три девушки без гроша. Я должна была что-то придумать.

— И вы придумали. Руководить церковным хором. Учить детей пению. Необычное занятие для леди.

— Выбор между работой и голодной смертью невелик, милорд, — резко сказала она. — И да, я рада этой работе. Она даёт мне возможность содержать сестёр. Это честный труд. Мне не за что краснеть.

Он молчал несколько мгновений, и его лицо, обычно такое надменное, казалось, немного смягчилось.

— Я никогда не видел леди, которая бы так откровенно… радовалась необходимости трудиться. Обычно это скрывают, стыдятся.

— Мне не до предрассудков, — пожала плечами Элли. Ей было странно говорить с ним так откровенно, но что-то в его тоне развязывало язык. Возможно, та же усталость, что и у неё, только другого свойства.

Неожиданно для себя она спросила:

— А вы, милорд? Вам никогда не приходилось… делать что-то не из-за желания, а из-за необходимости?

Питер Эллиот задумался, глядя на пламя.

— Воспитывать сестру, — улыбнулся он. — Дженнифер была очень болезненным ребёнком. После смерти родителей я постоянно был в разъездах, искал врачей, лучший климат, нянь… Боялся её потерять. Мы жили в Италии, потому что английский климат её убивал. Это была не обязанность, которую я выбрал. Это была необходимость. И я научился за это… ценить каждый день, когда она здорова и улыбается.

В его словах не было ни капли наигранности. Это была простая, настоящая правда. Элли смотрела на него, и образ

Они говорили ещё немного — о хозяйстве, о сложностях управления поместьем (оказалось, он вникал во всё, от урожая до крыш арендаторов), о том, как Дженнифер мечтала о друзьях, которых у неё никогда не было. Разговор был лишён светской пустоты. Когда Вирджиния, сияющая весёлая под руку с Дженнифер вернулась в гостиную, Элли почти с сожалением поняла, что беседа окончена.

Обратная дорога прошла в молчании, но теперь это было задумчивое, а не враждебное молчание. Вирджиния что-то оживлённо шептала Марте, а Элли смотрела в тёмное окно кареты, где отражалось её собственное лицо.

Вернувшись домой, развесив свои спасённые от сестры шаль и кружева, она села у камина с чашкой чая. В голове звучали его слова: «Я никогда не видел леди, которая бы так откровенно… радовалась необходимости трудиться». И ещё: «Боялся её потерять».

Возможно, она была несправедлива. Возможно, под слоем высокомерия и холодных манер графа Питера Эллиота скрывался просто человек. Со своими страхами, заботами и усталостью. Мысль была настолько новой и неожиданной, что заставила её задуматься. Мир, который она строила в своей голове — чёрно-белый, с добрыми простолюдинами и злыми аристократами — оказался куда сложнее. И граф Соррей, её личный символ всего враждебного и недостижимого, вдруг приобрёл человеческие черты. Это было странно, тревожно и… интересно.

Глава 9

Дорога к церкви Святой Марии ранним утром была похожа на акварель: умытый ночным дождём пейзаж, трава, сверкающая алмазными росинками, и нежное, ещё не тёплое солнце, пробивающееся сквозь листву старых дубов. Элли шла одна, наслаждаясь редкими минутами тишины. В руке она несла папку с нотами — сегодня предстояла работа над сложным многоголосием для предстоящего праздника.

Мысли её, как всегда, крутились вокруг бытовых проблем: нужно купить дров, Марте снова коротко платье, а наставления викария по поводу нового гимна были чересчур пространными… Она так углубилась в свои мысли, что не сразу услышала стук копыт.

«Опять этот наглец», — мелькнуло у неё в голове, будто только граф Соррей мог ехать на лошади, и она машинально сошла на край дороги, пропуская всадника.

Но лошадь остановилась рядом. Элли подняла глаза и увидела графа Соррей. Он был в прекрасном спортивном костюме цвета темной вишни и высоких сапогах, лицо освещено утренним светом, а золотистые волосы сияют на солнце, словно нимб.

— Мисс Моррен, — он спрыгнул с коня и приподнял шляпу, и в его голосе не было привычной ледяной ноты. — вы — ранняя пташка. Разрешите сопроводить вас. Эта дорога после дождя может преподнести сюрпризы, её давно не подсыпали.

Элли, застигнутая врасплох, лишь кивнула. Идти рядом с графом наедине ей было немного неловко.

— Вы направляетесь на репетицию? — спросил граф, смотря на неё весело и открыто. — Да. Нужно отработать несколько сложных мест. Пастор просил отнестись серьёзно именно к этим гимнам, — она улыбнулась, — а потом мы начнём учить Рождественские песни. — Я слышал, ваш хор стал настоящим украшением службы, мисс Моррен. Даже мои арендаторы, люди, далёкие от искусства, отмечают это.

Элли с удивлением посмотрела на него. Он слышал? Интересовался? Граф имел церковь в аббатстве и очень редко оказывался на службе в церкви Святой Марии. Элли никогда его там не видела, но ей говорили, что по большим праздникам он приезжает вместе с сестрой.

— Стараемся, милорд. Дети очень способные, — сказала она, подавляя улыбку. Все же приятно, когда тебя хвалят. — И руководитель у них не менее способный, — произнёс он, глядя прямо перед собой, и похвала прозвучала так неожиданно просто, что у Элли на мгновение перехватило дыхание.

Они шли молча, изредка перекидываясь замечаниями о красоте природы. Но даже молчание с ним было приятным. Оно было наполнено утренним пением птиц, мягким топотом копыт и лёгким, свежим ветерком. Когда показались тёмные силуэты тисов и шпиль церкви, Элли почувствовала почти сожаление, что путь окончен.

— Благодарю за компанию, милорд, — сказала она, делая реверанс.

— Не за что, мисс Моррен. Удачи в вашем труде, — он слегка приподнял шляпу и тронул коня, направляясь в сторону аббатства.

Элли улыбнулась ему. На этот раз искренне. Он запомнил её слова о труде, который ей не в тягость. И ей было приятно, что он оценил её достижения.

Внутри церкви было прохладно и сумрачно. Лучи солнца, пробивающиеся через витраж с изображением святой Цецилии, покровительницы музыки, раскрашивали каменные плиты пола в синие и красные пятна. Дети уже собрались, сбившись в кучку у клироса. Увидев Элли, они притихли.

Репетиция началась. Элли, отбросив все посторонние мысли, полностью погрузилась в работу. Она объясняла, показывала, пела сама, мягко поправляла фальшивые ноты. В её голосе, когда она демонстрировала партию, была та самая сила и чистота, которые завораживали окружающих.

Именно в такой момент, откуда ни возьмись, в церкви появился граф. Он тихо вошёл через боковую дверь и прислонился к колонне в глубине нефа, в тени. Он не стал привлекать внимания, просто наблюдал, скрестив руки на груди, как работает Элли. Элли на миг сбилась, увидев его, но тут же собралась, продолжив дирижировать. Было странно и волнующие чувствовать его пристальный, изучающий взгляд на себе, пока она занималась своим, таким обычным для неё, делом.

Через полчаса появилась Вирджиния. Она вошла, как всегда, изящно и немного театрально, но, когда она заметила фигуру графа в полумраке, её лицо озарила радостная улыбка. Она сразу же направилась к нему, забыв о цели своего визита.

— Милорд! Какая неожиданная встреча!

— Мисс Вирджиния, — он поклонился, но его взгляд тут же вернулся к хору и к Элли, которая, стиснув зубы, выбивала ритм рукой для мальчика-баса.

Вирджиния что-то оживлённо рассказывала ему, но тут из ризницы вышел Александр Лоуренс с папкой бухгалтерских книг. Увидев Вирджинию в обществе графа Соррей, он на миг сник, но тут же взял себя в руки.

— Мисс Вирджиния! Я как раз хотел показать вам ту статью в журнале… о новых экономических теориях.

Вирджиния на мгновение замешкалась, бросив быстрый взгляд на графа, но затем её чувства взяли верх.

— Конечно, мистер Лоуренс, я буду рада посмотреть ее.

И она, извинившись перед графом, упорхнула с сыном викария в церковный двор, где их было видно через стрельчатое окно, оставив того в явном недоумении.

Граф Соррей следил за ними взглядом, и его лицо ничего не выражало. Затем он снова перевёл взгляд на Элли, которая заканчивала репетицию, распуская детей по домам.

Когда последний

— Вы превосходный педагог, мисс Моррен, — раздался его голос, заставив её вздрогнуть. Он подошёл ближе. — Вы владеете их вниманием не повышая голоса и ни разу никого не ударив палочкой. Я этого не ожидал.

— Дети чувствуют искренность, милорд, — ответила она, пряча тетрадь в папку. — Им не важно, кто перед ними — графиня или бедная учительница. Им важно, верят ли в них.

— Они верят в вас, — констатировал он. В этот момент у церковных ворот остановилась знакомая синяя коляска, присланная, видимо, за Вирджинией. Питер взглянул на неё, потом на Элли. — Позвольте подвезти вас и вашу сестру, мисс Моррен. Дорога сегодня грязная.

Вирджиния, вернувшаяся с сияющими глазами и слегка растрёпанными ветром волосами, была в восторге. Весь путь домой она щебетала, делясь впечатлениями от разговора с Александром, вскользь упоминая, как мило со стороны графа оказать им такую честь. Граф сидел напротив, молчаливый, лишь изредка отвечая ей. Элли же ловила его взгляд, который то останавливался на оживлённом лице Вирджинии, то переходил на её собственное, более сдержанное. В его глазах читалось не насмешливое любопытство, а какое-то сложное непонятное ей чувство.

Когда коляска остановилась у их дома, и они вышли, поблагодарив, Вирджиния, едва дверь закрылась, захлопала в ладоши.

— Видела, Элли? Он сам предложил! Он провожал тебя, он смотрел на репетицию! И Дженнифер в письме пишет, что он часто вспоминает о тебе, говорит, что ты необыкновенная! О, если бы…

— Если бы что? — холодно прервала её Элли, снимая шляпку. — Если бы он сделал предложение? Вирджиния, опомнись. Он вежлив, не более. А ты… ты, кажется, совсем забыла, о чём говорила с Александром. Или у тебя теперь два жениха на примете?

Вирджиния вспыхнула.

— Не смей так говорить! С Александром всё серьёзно! Он… он почти сделал мне предложение! Говорил о нашем будущем!

— Будущем, которое наступит через пять лет, если повезёт! — Элли не сдержалась. Её нервы, и без того напряжённые, лопнули. — Ты живёшь в облаках! Пока ты гуляешь и мечтаешь, я считаю каждую копейку! И если ты не образумишься, я запрещу тебе видеться с Александром. Совсем. Чтобы ты наконец вернулась в реальность и поняла, что Александр Лоуренс тебе не подходит, как жених!

— Ты не смеешь! — закричала Вирджиния, и в её глазах блеснули слёзы ярости. — Ты хочешь контролировать всю мою жизнь! Ты завидуешь, что у меня есть любовь, а у тебя есть только твой дурацкий хор и вечные подсчёты!

— Да, я завидую! — выкрикнула Элли, сама поражаясь своей жестокости. — Я завидую твоей возможности быть глупой и безответственной, пока я несу этот груз за всех!

Они расстались, хлопнув дверьми.

Утром Элли проснулась от непривычной тишины. В доме было пусто. На кухонном столе лежала записка, наспех начертанная рукой сестры: «Мы ушли к викарию. Марта будет играть с малышами, а мне нужно прогуляться».

«Прогуляться. С Александром», — мысленно закончила Элли. Бессильная ярость, острая и горькая, подкатила к горлу. Они сговорились. Маленькая Марта стала союзницей влюблённой сестры против неё, суровой и несправедливой старшей сестры.

Она стояла посреди кухни, сжимая в руках записку, и чувствовала, как её план — план их спасения, окончательно рассыпается в прах. Вирджиния выбрала чувства, а не расчёт. И теперь Элли оставалось одно: либо смириться и тащить этот воз ещё годы, либо просто заставить сестру исполнить свой долг.

Мысль, от которой она прежде отмахивалась, теперь казалась единственно разумной. Нужно срочно найти Вирджинии жениха. Не мечтательного студента, а человека с положением и деньгами. Как это сделать — она не знала. Но должна была придумать.

И тогда её мысли невольно вернулись к вчерашнему дню. К тихой утренней дороге. К словам: «Вы превосходный педагог». К взгляду, лишённому насмешки. К простой любезности — подвезти их, не требуя ничего взамен.

«Питер Эллион, граф Соррей… — подумала она, разжимая зажатые в кулаке пальцы. — Он неплохой человек. В нём есть что-то человечное. И он один из немногих, кто смотрел на меня не как бедную родственницу, а как… человека, который что-то умеет».

Это была опасная мысль. Мысль, которая не имела ничего общего с её планом найти жениха для сестры. Но она упорно вертелась в голове, как назойливая мелодия, смешивая злость на Вирджинию с новым, смутным и тревожным чувством к графу Соррею.

Глава 10

День выдался на удивление тихим и мирным. Вирджиния, помирившись с Элли после очередного, уже не столь яростного спора, увела Марту в гости к её закадычной подруге Мадлен. Они обещали вернуться к ужину, и Элли снова осталась в доме в полном одиночестве.

Тишина была не пугающей, а благодатной. Солнечные лучи, падая через окно, рисовали на вычешенном полу тёплые золотистые квадраты. Элли сидела в гостиной, в своём любимом кресле у камина (хотя огонь сейчас не горел), и вышивала тонкий пояс для нового платья. Шёлковая нить ложилась ровными стежками, создавая изящный узор из листьев и ягод. В голове царил непривычный покой.

«Всё налаживается, — думала она, откладывая работу и разминая уставшие пальцы. — Хор наконец-то звучит, как положено хору, а не сброду забредших на огонёк детей. Деньги есть, пусть и небольшие. Тётя Гортензия молчит, значит, не против нашего присутствия, иначе давно прислала бы гневное письмо в ответ на письмо миссис Поттер. Марта радуется, у неё появилась подруга. Вирджиния… ну, пусть себе мечтает об Александре. Главное, что кризис миновал. Я ещё успею присмотреть ей хорошего богатого жениха». Она смотрела на свои руки, привыкшие и к иголке, и к дирижированию, и к стирке. «Я сумела. Я не сломалась. В этом чужом, жёстком мире я сумела найти опору и дать её другим. Я молодец».

Чувство гордости, редкое и хрупкое, согревало её изнутри. Она позволила себе мечту: вот она скопит немного больше денег, купит Вирджинии действительно хорошее платье, может, съездит с ней в Линфилд, в театр… А там... Там сестру может и заметит богатый мужчина. Мир уже не казался враждебной крепостью, а скорее полем, на котором она научилась сеять и жать.

Именно в этот миг безмятежности раздался чёткий, уверенный стук в дверь. Не робкое постукивание соседки или ученицы, а твёрдый, отмеренный удар. Элли нахмурилась. Кто бы это мог быть? Она поправила волосы, сгладила складки на простом домашнем платье и пошла открывать.

На пороге, залитый полуденным солнцем, стоял граф Питер Эллиот. Он был один, без слуг, без сестры. В

Элли замерла, совершенно ошеломлённая. Её мозг отказывался обрабатывать информацию: граф Соррей. У её порога. С цветами.

— Мисс Моррен, — произнёс он, и его голос звучал непривычно серьёзно, без и тени снисходительности или насмешки. — Прошу прощения за внезапный визит. Могу я войти?

— Милорд… конечно, — Элли автоматически отступила, пропуская его в узкий коридор. Запах пыли, его одеколона и полевых цветов смешался в странный, головокружительный коктейль. — Прошу в гостиную, милорд.

Он вошёл, окинув скромную, но чистую комнату взглядом, в котором не было никакой критики. Он положил букет на стол, рядом с её недошитым поясом.

— Для вас, — сказал он просто.

— Благодарю вас, — пробормотала Элли, чувствуя, как жар поднимается к её щекам. Растерянность парализовала её. Что ему нужно? Зачем он здесь? — Присаживайтесь, пожалуйста. Я… я приготовлю чай.

— Не беспокойтесь, мисс Моррен, я долго не задержусь.

Но она уже спешила на кухню, чтобы хоть на минуту скрыться, собраться с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле. Она вернулась с подносом, дрожащими руками расставила фарфоровые чашки тётки Гортензии. Он сидел прямо, его осанка была безупречной даже на их простом строгом стуле.

— Мисс Моррен, — начал он, следя, как она наливает чай из пузатого расписного чайника, — Я пришёл, чтобы поговорить с вами. О будущем. Вашем и ваших сестёр.

Элли медленно опустилась на стул напротив него. Будущее? Что он мог знать об их будущем? Тревожная мысль пронзила её: не хочет ли он, наконец, указать им на дверь, как на непрошенных гостей, злоупотребляющих гостеприимством его соседки? Но тогда зачем цветы?

— Я внимательно наблюдал за вами в последнее время, — продолжал он, его серые глаза были прикованы к её лицу. — Я вижу вашу силу, вашу преданность семье, вашу… невероятную стойкость. Вы оказались в положении, которое сломило бы многих, но вы не только выстояли, но и нашли достойный путь.

Элли молчала, не в силах вымолвить ни слова. Комплименты от него звучали как-то нереально в этой солнечной бедной комнате.

— Я очень богат, — сказал он далее, без хвастовства, констатируя факт. — И я прекрасно понимаю, какое положение вы занимаете в обществе. Обедневшие дворянки без состояния, без защиты. Ваши перспективы, если ничего не изменится, весьма ограничены.

Каждое его слово било точно в цель. Элли сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали. Куда он клонит?

— Я давно подумывал о том, чтобы жениться, — произнёс граф, и голос его стал чуть тише, но твёрже. — Устроить свою семью. Обеспечить её. Мне нужны наследники, но мне не нужна невеста с большим приданым. Я всё хорошо обдумал, мисс Моррен.

В этот момент мир для Элли перевернулся. Мысли понеслись вихрем, опережая его речь. Он… он делает ей предложение! Вот он, тот самый выход, о котором она даже боялась мечтать! Принц на белом коне. Нет, граф на вороном жеребце. Он видел её стойкость, её ум, её… её. Он выбрал её! Не Вирджинию с её девичьей прелестью, не богатую леди, а её, Элли, с её силой и упрямством!

Внутри всё закружилось. Она смотрела на него — на его правильные, холодноватые черты, которые сейчас казались такими сосредоточенными и серьёзными. Она не любила его. Не любила совсем. Но разве в этом мире любовь была первой необходимостью? Это был мир договоров, союзов, расчётов. А он предлагал ей всё: богатство, титул, безопасность для сестёр. Лондон. Балы. Платья из парижского шёлка. Кареты. Уважение. Конфеты, театры, путешествия… Всё, чего она была лишена. Всё, о чем она не могла и мечтать!

Она мысленно примеряла эту новую жизнь, и жизнь эта сидела на ней, как идеально скроенное платье. Она будет графиней. Она будет хозяйкой Эббилона. Она сможет дать Вирджинии прекрасное приданое и выдать её замуж за кого угодно, даже за Александра, если так уж той хочется. Марта получит блестящее образование. Ей больше никогда не придётся считать пенни или бояться зимы. Это был не просто брак. Это было спасение. Вознесение. Триумф.

Её дыхание участилось. Элли замерла с чайником в руках, стоя перед графом, будто мраморная статуя. В груди что-то звенело — не любовь, а азарт, головокружительная возможность, сладкий, запретный плод власти и достатка. Она уже видела себя принимающей гостей в бальном зале аббатства, сидящей в ложе оперы, командующей армией слуг. Она готова была согласиться. Сейчас. Сию секунду. Она открыла рот, чтобы произнести «да», готовая заключить эту сделку с судьбой, продать себя за безопасность и блеск.

— …и потому, — голос графа, прозвучавший чётко и ясно, прорезал её сладостные грёзы, как нож, — я прошу у вас, как у старшей сестры и главы семьи, руки мисс Вирджинии. Она очаровательна, добра, прекрасно воспитана и её дружба с моей сестрой лишь укрепила мою уверенность в том, что она станет прекрасной женой и хозяйкой Эббилона.

Время остановилось. Звук замер в воздухе. Элли буквально физически ощутила, как тот яркий, ослепительный мир, который она только что нарисовала в своём воображении, — её мир, мир графини Соррей, — разлетелся на тысячи осколков со звонким, невыносимым треском. Он хотел не ее. Он выбрал Вирджинию...

Она не произнесла ни звука. Она не могла говорить. Воздух вырвался из её лёгких, оставив после себя болезненную пустоту. Она села. Вернее, её тело само опустилось на стул, потому что ноги больше ее не держали. Она сидела, уставившись в пространство перед собой, широко открыв глаза, и судорожно, беззвучно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

В голове был вакуум, а потом его заполнила какофония мыслей. Вирджинию. Он хочет Вирджинию. Он влюбился. В её смех, в её прелесть, в её лёгкость. А я… я что? Старшая сестра. Глава семьи. Препятствие на пути к счастью. Синий чулок, которой он вежливо делает комплименты, чтобы получить доступ к настоящему сокровищу.

Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд обжёг её с ног до головы. Она только что, в своих мыслях, уже согласилась выйти за него замуж! Она строила планы, примеряла тиары! А он… он даже не рассматривал её в качестве невесты. Никогда. Он видел в ней только опекуншу прекрасной Вирджинии, которую нужно перетянуть на свою сторону, чтобы она не чинила ему препятствий.

И за этой волной стыда хлынула следующая — яростная, чёрная ревность. Не

Она сидела, бледная как полотно, и чувствовала, как её горло сжимает спазм. Она должна была что-то сказать. Граф смотрел на неё с ожиданием, может быть, с лёгким беспокойством.

И тогда, сквозь боль, сквозь обиду, сквозь разбитые мечты, пробился холодный, ясный луч рассудка. Она взяла в руки чашечку с чаем и сделала глоток, чтобы прочистить горло. Это всё равно прекрасный брак. Лучший из всех возможных. Он решает все их проблемы. Раз и навсегда. Вирджиния будет счастлива (она уже счастлива при мысли об Александре, но это ерунда, она полюбит богатство, роскошь, положение). Марта будет в безопасности, получит блестящее образование, приданое и сможет выбрать лучшего мужа. А сама Элли обретает свободу. Ей не придётся больше никого содержать. Она смогу жить для себя. Может, даже выйдет замуж, если новый родственник соизволит взять в Лондон и ее.

Это был горький привкус победы. Победы, в которой не было ничего, кроме облегчения от конца борьбы.

Она медленно подняла голову. Заставила губы сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Заставила голос звучать ровно, почти достойно.

— Милорд, — начала она, и голос её не дрогнул. — Это… так неожиданно. Такая честь! Вы оказываете моей сестре великую честь.

Она сделала паузу, собираясь с силами для последнего, самого важного усилия.

— Я, как старшая в семье, даю своё согласие. Я согласна, чтобы моя сестра мисс Вирджиния Моррен стала вашей женой.

Она произнесла это. И в тот же миг почувствовала, как что-то важное внутри — какая-то последняя надежда, какая-то иллюзия о справедливости мира — беззвучно лопнула и осыпалась пеплом. Она продала не себя. Она продала сестру. И в этой сделке не было ни капли её собственного счастья. Только холодный, безжалостный расчёт, который оказался единственным, на что она могла опереться в этом чужом веке.

Глава 11

Дверь закрылась за графом с тихим щелчком. Элли стояла посреди гостиной, не в силах пошевелиться. Она слышала, как за окном удаляется стук копыт его лошади, и этот звук казался похоронным маршем по её собственной, так и не состоявшейся, судьбе.

Когда стук копыт затих вдали, последние остатки самообладания покинули её. Она не упала на стул, а скорее сползла на него, обхватив себя руками, как будто от холода. Горькая, солёная волна подкатила к горлу, и слёзы хлынули сами — тихие, жгущие щёки. Это были слёзы не просто обиды, а унизительного прозрения. Её выбрали? Нет. Её обошли. Её использовали как дверную ручку, чтобы войти в их жизнь. Всё, что он ценил — её стойкость, её ум, — оказалось всего лишь лицемерием. Он хотел видеть её на своей стороне. Старшая сестра. Хорошая, умная, умеющая работать и копить деньги. А для роли жены, графини, избранницы сердца годилась только Вирджиния с её свежей красотой и лёгким нравом. И полной непригодностью к труду.

«Я — тень, — думала она, давясь слезами. — Я всегда буду тенью. В двадцать первом веке, в девятнадцатом… Вечная ненужная сестра, которую не любят и не замечают».

Она плакала так горько и безнадёжно, как не плакала даже в первые дни после провала в этот мир. Тогда причиной слез был страх. Теперь была боль. Глухая, ноющая, отравляющая душу.

Внезапно снаружи послышались голоса, быстрые шаги по каменной дорожке. Детский смех Марты, оживлённые переливы голоса Вирджинии… и ещё один голос — резкий, незнакомый, женский. Элли вскочила, как обожжённая. Слёзы! Она не могла показаться им такой. Она вытерла лицо рукавом, сглотнула ком в горле, сделала несколько судорожных вдохов. Снова глотнула чаю. Глаза, наверное, красные, но делать было нечего.

Дверь распахнулась прежде, чем она успела к ней подойти.

— Вот, представляешь, мы встретили эту леди на дороге, она шла к нашему дому! — звонко выпалила Марта, влетая первой.

За ней вошла Вирджиния, её лицо сначала сияло от хорошей прогулки, но тут же померкло, когда она увидела выражение лица Элли. А следом, переступив порог с видом полновластной хозяйки, вступила незнакомка.

Это была женщина лет пятидесяти, сухая, подтянутая, в тёмно-сером дорожном платье и шляпке с жёсткими полями. Её лицо, когда-то, возможно, миловидное, теперь было испещрено сеточкой морщин, а тонкие губы поджаты в одну неодобрительную линию. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Элли, по обстановке, по букету полевых цветов на столе, и в её глазах вспыхнули злые огоньки.

— Итак, — произнесла она ледяным тоном, не снимая перчаток. — Это и есть те самые непрошенные гости, которые заняли мой дом?

Элли почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Миссис… миссис Бэйли? — выдавила она.

— В моём же собственном доме, — продолжала тётка Гортензия, словно не слыша её. — Без моего ведома и разрешения! Кто позволил вам распоряжаться моим имуществом, спать в моих постелях, пользоваться моей посудой? Соседка, говорите, ключ дала? Я покажу этой Поттер, как раздавать ключи от чужих домов!

— Тётя Гортензия, — начала Элли, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Мы писали вам. Мы в отчаянном положении. Родители умерли, дом продали за долги. Нам некуда было идти. Мы думали…

— Вы думали, что можете бесконечно сидеть на моей шее! — перебила её женщина. — Я не собираюсь содержать трёх взрослых девушек! У меня своих забот хватает! Вы немедленно собирайте свои пожитки и…

— Пожалуйста, мэм! — голос Вирджинии, звонкий и дрожащий, разрезал пространство. Она шагнула вперёд, встала рядом с Элли. — Тётушка, мы не будем вам в тягость! Элли работает, она содержит нас! Мы не просим у вас денег, только кров! Мы будем тихими, как мыши!

— Как мышки! — пискнула Марта, испуганно прижимаясь к Элли и хватая её за платье.

— Работает? — миссис Бэйли фыркнула, окидывая Элли уничижительным взглядом с ног до головы. — И что же это за работа у благородной девицы? Стирает бельё? Шьёт на продажу? Позорище!

— Я руковожу церковным хором и даю уроки музыки! — выпалила Элли, и её собственная ярость, смешавшись с обидой и страхом, вырвалась наружу. — Это честный труд! И мы благодарны вам за крышу над головой, но если вы так категоричны, то мы уйдём! Только не сейчас, не

— Времени? Чтобы ещё больше обжиться? Ни минуты! — Тётка Гортензия, разъярённая, резко повернулась и тяжёлой поступью направилась вглубь дома. Они слышали, как хлопнула дверь в спальню, а через мгновение послышались звуки швыряемых вещей. Дверь распахнулась снова, и на пол коридора полетели их аккуратно сложенные платья, бельё, книги — всё, что хранилось в комоде. — Вот ваше барахло! И чтобы завтра утром вас здесь не было!

Марта разрыдалась громко и безнадёжно. Вирджиния стояла, белая как смерть, слёзы катились по её щекам. Элли обняла Марту, прижимая к себе, но её глаза, полные ненависти, были прикованы к фигуре тётки в дверном проёме.

— У вас нет сердца, — прошептала она хрипло.

— Сердца у меня хватило на то, чтобы оплакивать вашу бестолковую мать, которая промотала всё состояние! — крикнула в ответ миссис Бэйли. — А теперь собирайте вещи и убирайтесь!

Элли закрыла глаза. Внутри бушевал ураган. Бездомные. Снова. Но на этот раз… на этот раз был козырь. Настоящий туз бубен.

— Хорошо, — сказала она, и её голос внезапно обрёл ледяное, металлическое спокойствие. Она отпустила Марту и выпрямилась во весь рост, глядя прямо на тётку. — Мы уйдём. Нам нужно лишь переночевать. И нам нужно дождаться одного события. Для этого мы можем арендовать небольшой дом.

— Какого ещё события? — ядовито спросила миссис Бэйли, скрестив руки на груди.

Элли сделала паузу, чувствуя, как каждое слово падает, как камень. Она посмотрела на плачущую Вирджинию, на перепуганную Марту, на груду своих жалких пожитков на полу.

— Свадьбы, — чётко произнесла она. — Граф Соррей, владелец Эббилона, сегодня сделал официальное предложение. Вирджиния дала своё согласие. Скоро она станет графиней Соррей.

В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Даже Марта перестала всхлипывать. Казалось, само время замерло и ожидало, что же будет дальше.

Вирджиния, которая всё это время словно находилась в тумане, ахнула и медленно, будто в замедленной съёмке, опустилась на ближайший стул, уставившись на Элли пустыми, непонимающими глазами. Её лицо было мокрым от слёз, рот приоткрыт. Она выглядела совершенно разбитой.

Лицо миссис Бэйли совершило невероятную трансформацию. Вначале на нём застыло чистое непонимание, будто она услышала слова на неизвестном языке. Потом недоверие. Затем — осознание. И наконец его покрыла мертвенная бледность, от которой её тонкие губы и без того бесцветные, стали совсем синими. Она смотрела то на Элли, то на Вирджинию, то снова на Элли. Её надменность, её гнев, её самоуверенность растаяли, как утренний туман под солнцем, обнажив растерянность и что-то жалкое.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её движения стали неестественно плавными.

— Граф… Соррей… женится… на Вирджинии? — прошептала она, и в её голосе не было уже ни капли прежней силы, только неверие и зарождающаяся паника.

— Да, — холодно подтвердила Элли, наслаждаясь этим моментом, хоть он и был отвратителен. — Поэтому, миссис Бэйли, вам не о чем беспокоиться. Ваш дом вам больше не придётся делить с нахлебницами. Джинни, Марта! Собирайте вещи. Завтра утром нашей ноги здесь не будет.

И тут тётка Гортензия совершила последний, предсказуемый и отвратительный кульбит. Её лицо исказилось попыткой улыбки, которая получилась жалкой и подобострастной.

— Дорогие мои… племянницы… я… я, кажется, погорячилась. Это... это от шока! Конечно, вы можете оставаться! Сколько угодно! Это же ваш дом, в конце концов, вы и есть моя семья! Произошло недоразумение, я так устала в дороге! Конечно, оставайтесь!

Она протянула руку, будто желая коснуться Элли, но та отшатнулась, как от гадюки. Элли смотрела на эту женщину, на её трусливую, жадную душу, и её переполняло такое презрение, что казалось, она сейчас задохнётся.

— Нет, благодарим, мэм, — сказала она ледяным тоном, в котором звенела сталь. — Мы не хотим быть вам обузой. Марта, вещи. Вирджиния, иди соберись.

И, не удостоив тётку больше взглядом, она повернулась и твёрдыми шагами направилась в свою комнату, оставив за собой немую сцену: бледную, униженную тётку, рыдающую Марту и Вирджинию, которая сидела, словно парализованная, глядя в пустоту, в которой только что рухнул весь её хрупкий мир любви к Александру, а на его обломках строился чужой, холодный трон графини Соррей.

Глава 12

В доме стояла гробовая тишина, натянутая, как струна перед разрывом. Тётка Гортензия заперлась в своей комнате, очевидно, переваривая шок и строя новые планы по завоеванию милости будущей графини. Марта, напуганная и сбитая с толку, притихла в углу гостиной, сжимая в руках куклу. Вирджиния исчезла в своей комнате сразу после немой сцены.

Элли сидела на своей кровати, глядя в одну точку. Шум в голове потихоньку стихал, оставляя после себя пустынное, холодное спокойствие. Решение принято. Путь определён. Теперь нужно было только дождаться свадьбы, а там… А там она будет свободна. От забот, от ответственности, от этой вечной борьбы. Мысль была грустной, но даже в этой грусти было приятное осознание, что она больше не будет ответственна за них.

Тихий, но настойчивый стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Войди, — сказала она глухо.

Дверь открылась, и на пороге стояла Вирджиния. Она была бледна как полотно, её глаза, заплаканные и огромные, горели тёмным, лихорадочным огнём. Она уже не плакала сейчас, но её всю трясло мелкой дрожью.

— Нам нужно поговорить, — произнесла она, и её голос звучал хрипло, но твёрдо. — На улице. Наедине.

Элли вздохнула. Она знала, что этого не избежать. Откладывать разговор было бессмысленно.

— Хорошо, — коротко кивнула она, поднимаясь и накидывая на плечи шаль.

Они вышли, не сказав ни слова. Воздух на улице был прохладным, вечерним. Вирджиния шла быстро, почти бежала, не глядя по сторонам, а Элли следовала за ней, чувствуя, как с каждым шагом напряжение только нарастает.

Они миновали последние дома Уэстли и свернули на узкую, редко используемую дорогу, ведущую в небольшой перелесок из дубов и буков. Здесь было тихо и пустынно. Последние лучи солнца пробивались сквозь густую листву, рисуя на земле длинные, трепещущие тени.

Как только скрылись из виду последние дома, Вирджиния резко остановилась и обернулась. И тогда всё, что копилось в ней, вырвалось наружу.

— Это правда? — выкрикнула она, и её голос, сорвавшийся на высокой ноте, прозвучал дико в лесной тишине. — это правда, что он… что он предлагал… брак? Мне?

Её лицо исказилось гримасой такой муки и неверия, что Элли на мгновение отпрянула.

— Да, Вирджиния, — ответила она ровно, стараясь сохранить ледяное самообладание. — Граф Соррей сегодня просил у меня твоей руки. Он влюблён в тебя.

Слово «влюблён» прозвучало чуждо и фальшиво в этом контексте.

Вирджиния издала странный, сдавленный звук, будто

— Нет, — простонала она. — Нет, нет, нет! Я не верю! Это какая-то твоя уловка! Ты хочешь разлучить меня с Александром! Ты всегда была против нашей любви! Скажи, что ты придумала это, чтобы запугать эту мерзкую тётку Гортензию!

— Это не уловка! — резко парировала Элли, и её собственное терпение начало лопаться. — Он стоял в нашей гостиной! Он принёс цветы! Он просил твоей руки! Потому что ты дружишь с его сестрой, потому что ты ему нравишься!

— Я не выйду за него замуж! — закричала Вирджиния в полный голос, и эхо подхватило её крик, разнеся по лесу: «Не выйду… выйду…». Слёзы, которые, казалось, уже высохли, хлынули с новой силой, но теперь это были слёзы ярости и отчаяния. — Ты слышишь? Никогда! Я люблю Александра! Только его! Я буду ждать его! Десять лет, двадцать — сколько понадобится! Я буду жить в лачуге, буду есть корку хлеба, буду стирать бельё чужим людям, но я не продам себя за титул и деньги, как это хочешь сделать ты!

Каждое слово било, как хлыст. Элли почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Ты ничего не понимаешь! — закричала она в ответ. — Ты живёшь в розовых облаках! Граф Питер Эллиот — хороший, достойный человек! Он умен, он заботится о поместье, он обожает свою сестру! Он даст тебе всё! Безопасность, богатство, положение! Ты будешь носить шёлк и бриллианты, ты будешь самой важной дамой в графстве! Твои дети никогда не будут знать, что такое голод и страх! Разве это не важно?

— Мне не нужны его бриллианты! — закричала Вирджиния, топнув ногой по земле. — Мне нужен Александр Лоуренс! Его умные глаза, его тихий смех, его руки, которые дрожат, когда он берёт мою! Ему нужна я, наши разговоры, наши взгляды! А графу что нужно? Милая куколка для украшения гостиной? Подруга для его сестры? Он же совсем не знает меня! Я не хочу быть подарком для Дженнифер!

— Дженнифер обожает тебя! — не сдавалась Элли, хватаясь за последние, самые, как ей казалось, веские аргументы. — Вы станете настоящими сёстрами! Ты всегда будешь рядом с ней, у тебя будет близкий друг, ты никогда не будешь одинокой в этом огромном доме! Вы будете вместе гулять, читать, музицировать… Разве это не счастье? Настоящая дружба, настоящая семья!

Но Вирджиния была глуха к этим доводам. Она трясла головой, сжимая кулаки у висков, словно пытаясь выбросить эти слова из головы.

— Не будет! Не будет никакого счастья! Ты слышишь? Я ненавижу его! Ненавижу его холодные глаза, его высокомерную улыбку, его снисходительность! Он для меня — чужой! А Александр… Александр — это моя душа! Я не могу вычеркнуть его из сердца по твоей указке! Я скорее умру!

Она кричала это так страстно, так искренне, что на миг Элли увидела не капризную девочку, а молодую женщину, готовую на всё ради своей любви. И это зрелище не вызвало в ней уважения, а лишь разожгло новую волну гнева и… зависти. Глупой, бессильной зависти.

— Так умри! — выкрикнула Элли, сама испугавшись своей жестокости, но уже не в силах остановиться. — Умри с голоду в лачуге вместе со своим нищим финансистом! А мы посмотрим, как долго продержится ваша возвышенная любовь, когда у вас не будет денег на хлеб и дрова! Когда ты будешь стареть в бедности, а милый Александр будет рвать жилы в конторе за жалкие гроши, ты вспомнишь сегодняшний день! Ты вспомнишь, как отказалась от всего, чего я для тебя добилась!

— Я ничего у тебя не просила! — зарыдала Вирджиния, отступая. — Ты всё решила за меня! Ты всегда всё решаешь за меня! Ты продала меня, как вещь! Ты хуже, чем тётка Гортензия! Она хоть честно ненавидит нас, а ты… ты прикрываешься заботой!

Боль от этих слов была такой острой, что Элли на секунду потеряла дар речи. Вирджиния воспользовалась её замешательством. Она посмотрела на сестру взглядом, полным непереносимой боли и ненависти.

— Этому не бывать. Никогда.

И она развернулась и побежала. Не по дороге к дому, а вглубь леса, под сень деревьев, подальше от Элли, от этого разговора, от ненавистного будущего. Её фигура быстро растворилась в сумеречных тенях, только звук её отчаянных, заглушённых рыданий ещё некоторое время нёсся между стволами.

Элли осталась одна. Гулкая, давящая тишина обрушилась на неё следом за отзвуками ссоры. Ноги вдруг подкосились, и она грузно опустилась на ближайшее поваленное дерево, покрытое мхом и лишайником. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё её тело.

Она закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а щёки пылали. В ушах ещё стоял крик Вирджинии: «Ты продала меня, как вещь!»

«Дура, — прошептала она в ладони, и голос её сорвался на надрывный шёпот. — Глупая, наивная, романтичная дура. Она сама не знает, от чего отказывается».

Но даже мысленно ругая сестру, Элли не могла заглушить другой, навязчивый голос. Голос, который шептал, что Вирджиния, может быть, и права. Что есть что-то порочное в этой сделке. Что она, Элли, только что вела себя как тот самый расчетливый делец, которого всегда презирала в книгах.

Она подняла голову и уставилась в зелёную чащу, в которой скрылась сестра. «Я бы побежала шить свадебное платье, — думала она. — Бегом. Не оглядываясь. Потому что я знаю цену безопасности. Потому что я устала бояться. А она… она ещё не устала. Она и не боялась ничего, перекладывая все на меня. Она верит в любовь».

И в этой мысли не было превосходства. Была лишь бесконечная, изматывающая усталость и щемящее чувство потери. Она потеряла не только свой призрачный шанс на блестящую жизнь. Она, кажется, только что потеряла сестру. Ту самую Вирджинию, ради которой всё это и затевалось. Ту самую, чьё счастье она хотела обеспечить любыми средствами. Вышло так, что средства оказались важнее цели.

Она сидела на пне, пока последние лучи солнца не угасли, и лес не погрузился в синие, холодные сумерки. Пора было идти домой. К тётке, к Марте, к груде вещей на полу. К будущему, которое она выбрала для всех них, и которое теперь висело на волоске из-за непокорного сердца одной наивной дурочки. Элли медленно поднялась. Её ноги были ватными, а на душе — пусто и холодно, как в лесной глуши. Предстоял ещё один тяжёлый разговор. И на этот раз ей предстояло убедить Вирджинию не силой и не логикой, а чем-то другим. Чем-то, чего у неё, похоже, уже не осталось.

Глава 13

Дом встретил Элли гробовой

— Где Вирджиния? — спросила Элли, и её голос прозвучал глухо в этой тишине.

— Не знаю, — прошептала Марта. — Она не вернулась.

Тишина после этих слов стала ещё более звонкой, угрожающей. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в полноценную ночь. Лес, куда убежала Вирджиния, был тёмным и недружелюбным. А Элли слишком хорошо помнила отчаяние в её глазах. Холодный ужас, липкий и тошнотворный, начал подползать к сердцу.

Она не могла сидеть сложа руки. Она вышла на улицу, прошлась по знакомым улицам около дома, звала сестру — сначала сдержанно, потом всё отчаяннее. В ответ — лишь шорох листьев да далёкий крик совы. Вирджиния исчезла.

Вернувшись, она застала неожиданную картину: в кухне горела лампа, и тётка Гортензия, сняв дорожное платье и напялив старое стеганное платье, расставляла на столе тарелки с холодной ветчиной, картофелем и овощами. Вид у неё был какой-то сосредоточенно-деловитый.

— Садись ужинать, — сказала она Элли, не глядя на неё. — Силы тебе понадобятся.

Элли машинально опустилась на стул. Она была опустошена до дна. Усталость валила с ног, не физическая, а та, что проедает душу. Она смотрела на еду, но есть не хотелось. Хотелось плакать. Плакать от бессилия, от обиды, от страха. И от ядовитой, несправедливой злости.

«Проклятый граф, — думала она, сжимая кулаки под столом. — Проклятый, слепой, высокомерный дурак. Почему именно она? Почему не я? Я бы всё сделала правильно. Я бы не устраивала истерик, не убегала в лес. Я бы была благодарной, разумной, идеальной женой. А он выбрал ту, которая даже не хочет его видеть».

— Она вбила себе в голову, — вдруг тихо, но чётко произнесла Элли, глядя не на тётку, а в стену. — Что любит сына викария. Александра. Студента без гроша за душой. И из-за этой детской влюблённости она готова отказаться от всего. От графа Соррея. От положения, богатства, безопасности.

Она говорила это не для того, чтобы поделиться, а потому что слова рвались наружу. Но тут она почувствовала на себе пристальный взгляд. Она медленно перевела глаза на тётку Гортензию.

Та не перебивала. Она слушала. Внимательно. В её глазах не было ни прежнего гнева, ни подобострастия, проявленного после новости о графе. Был холодный, расчётливый интерес. И Элли вдруг с леденящей ясностью поняла: перед ней — не родственница, не защитница, не враг. Перед ней — союзник. Ситуативный, временный, но союзник. Их интересы на данный момент совпадали: не дать Вирджинии совершить глупость. Тётке — чтобы не упустить родство с графом. Ей, Элли… чтобы просто выжить и не сойти с ума от чувства вины.

— Граф, — продолжила Элли, уже глядя тётке прямо в глаза, — человек серьёзный. Его намерения честны. Он не станет отступать. И если Вирджиния публично его отвергнет… это будет не просто личная обида. Это будет оскорбление, унижение для всего его рода. Последствия могут быть… непредсказуемыми для всех нас.

Она слегка сгущала краски, но не сильно. Тётка Гортензия кивнула, один раз, коротко. Она всё поняла. Понимала она и то, что Элли, эта странная, упрямая старшая племянница, — их единственный шанс повлиять на ситуацию. Граф говорил с ней. Уважал её мнение.

— Глупая девчонка, — отрезала тётка, и в её голосе звучало знакомое брюзжание, но теперь оно было направлено не против них. — Романтические бредни. Всё это от безделья и сытого детства, которое вы, видимо, таки имели. Не будет она голодать ради него, вот увидишь. Знаю я этого Александра. Хороший он человек. Только без гроша за душой.

Из угла, где сидела Марта, донёсся тихий, испуганный голосок:

— Она ведь может сбежать. Вместе с ним. Чтобы её не заставили выйти за этого хорошего графа.

Элли и тётка замерли, затем медленно повернули головы к девочке. Их взгляды встретились над её головой. В них читалось одно и то же: ребёнок прав. Отчаяние порождает отчаянные поступки. Вирджиния, с её горячим сердцем и отсутствием житейской хватки, вполне могла решиться на побег.

Мысль о том, что Вирджиния и Александр в эту самую минуту могут мчаться в тайне на почтовой карете в Гретна-Грин или ещё куда подальше, всколыхнула в Элли новую волну паники, на этот раз чисто практической. Пропажа невесты графа, да ещё и с сыном местного викария, — это был скандал, который похоронил бы любые их шансы на что-либо в этом графстве навсегда. Им придётся уехать. И тетке Гортензии тоже.

— Идём, — резко сказала тётка Гортензия, вставая. — К викарию. Сейчас же.

— Сейчас? Ночью? — растерялась Элли.

— А ты хотела дождаться утра, когда их и след простынет? Марта, одевайся. И возьми того пса соседки, большого, рыжего. Он хоть лаять будет.

Решение было безумным, но иного не оставалось. Через десять минут три женские фигуры, закутанные в тёмные плащи, с огромным, недовольным псом на веревке, вышли в ночь. Луны не было, светили только звёзды, холодные и далёкие. Дорога к церкви через поле казалась бесконечной и враждебной. Каждый шорох в высокой мокрой траве заставлял их вздрагивать, каждый крик ночной птицы отдавался в сердце ледяным уколом. Пёс рычал на невидимые тени, и это было единственным, что хоть как-то придавало им смелости. Страх был плотным, почти осязаемым — страх перед темнотой, перед неизвестностью, перед тем, чем может закончиться их путь.

Викарий, разбуженный яростным лаем и стуком в дверь, появился на пороге в ночном колпаке и халате, с подсвечником в дрожащей руке. Его доброе лицо было искажено испугом и недоумением. Он никак не ожидал увидеть на пороге своего дома трех женщин голубоко за полночь.

— Мисс Моррен? Миссис Бэйли? В час ночи? Ради Бога, что случилось?

— Александр, — выпалила Элли, не давая тётке заговорить. — Он здесь? Вирджиния с ним?

В этот момент из темноты дома вышел сам Александр. Он был одет, словно и не ложился — в помятый сюртук, его волосы были всклокочены, а глаза за стёклами очков отражали тревогу и полное неведение.

— Что происходит? Вирджиния? С ней что-то случилось?

Его искренний, неподдельный ужас был лучшим свидетельством его невиновности. У Элли подкосились ноги. Она прислонилась к косяку двери.

— Она… она ушла. После ссоры. И не вернулась. Мы думали…

Александр побледнел так, что стал похож на привидение.

— Со мной её не было! Я клянусь! Я весь вечер был здесь, работал над отчётами! О, Боже… Где же она?

Паника, до этого сдерживаемая, теперь вырвалась на волю

Ночь тянулась мучительно долго. Ноги отяжелели от грязи и усталости, голоса охрипли. Марта плакала, прижимаясь к Элли. Даже тётка Гортензия, казалось, сникла, её расчетливость разбилась о холодную реальность. Они вернулись в дом викария на рассвете, промокшие, измученные, с пустыми глазами. Александр сидел на ступеньках крыльца, опустив голову на руки.

Первые лучи солнца уже золотили шпиль церкви, когда на дороге, ведущей от аббатства, показалась одинокая фигура. Она шла медленно, устало, платье было в пятнах от травы и росы, волосы выбились из причёски и вились вокруг бледного, но удивительно спокойного лица. Это была Вирджиния.

Они бросились к ней все разом — Элли, Александр, викарий. Вопросы посыпались градом: «Где ты была? Что случилось?»

Вирджиния остановилась и посмотрела на них. Её глаза обошли всех и остановились на Элли. В них не было уже ни ярости, ни истерики. Была какая-то новая, взрослая и печальная решимость.

— Я была в Эббилоне, — тихо сказала она. — У Дженнифер. Я пришла к ней ночью… рассказала всё.

Она перевела взгляд на Александра, и в её глазах засветилось что-то тёплое и болезненное, но она не сделала к нему шага.

— А потом я попросила, чтобы меня проводили к её брату.

Она снова посмотрела на Элли.

— Я сама отказала ему. Лично. Сказала, что не могу принять его предложение, потому что… потому что моё сердце занято.

Александр ахнул, и на его лице вспыхнула смесь надежды и какого-то страха, причин которого Элли не могла понять.

— Что… что он сказал? — прошептала она.

— Он выслушал меня. Потом сказал: «Я понимаю вас, мисс Моррен. Благодарю за честность». И отпустил меня. А Дженнифер… — голос Вирджинии дрогнул, — Дженнифер сказала, что я поступила правильно. Что нельзя стать счастливой в браке без любви, даже ради титула и богатства. Она обняла меня и позволила переночевать в её комнате.

Тишина, воцарившаяся после её слов, была оглушительнее ночного грома. Тётка Гортензия стояла, открыв рот, её планы о родстве с графом рушились на глазах. Александр смотрел на Вирджинию, как на чудо. А Элли…

Элли смотрела на сестру и видела в ней не глупую девочку, а человека, который только что совершил невероятно смелый, безрассудный и абсолютно честный поступок. Поступок, на который у неё самой не хватило бы духа. Вирджиния предпочла неизвестную, бедную, трудную жизнь с любимым гарантированному блеску без любви. И в её глазах, усталых и заплаканных, светилось что-то, чего Элли никогда не видела в зеркале: чистая, неподдельная уверенность в своей правоте.

Этот свет был таким ярким, таким обжигающим, что Элли не выдержала и опустила глаза. Всё, ради чего она боролась, рухнуло. И рухнуло не из-за козней судьбы, а из-за принципов её собственной сестры. Она проиграла. И проиграла тому, что когда-то, в другой жизни, сама бы назвала единственно правильным. Горькая ирония ситуации была настолько забавной, что ей уже не хотелось плакать. Была только пустота. И тихий, предательский шёпот восхищения смелостью той, кого она всего несколько часов назад называла дурой.

Глава 14

Элли наблюдала, как Александр, с глазами, полными благоговения и надежды пытался поймать взгляд Вирджинии, как тётка Гортензия, поблёкшая и растерянная, молча смотрела под ноги, осознавая крах всех своих расчётов. А сама Вирджиния… она казалась отстранённой, но не сломленной. В ней была какая-то новая, хрупкая твёрдость.

Именно эта твёрдость и не давала Элли покоя. «Она права, — ядовито шептал один внутренний голос. — В своём романическом, наивном мире она абсолютно права. Нельзя продавать душу. Любовь важнее бриллиантов».

«А в моём мире, — тут же возражал другой, холодный и циничный голос, — в моём мире, где за неуплату долгов вышвыривают на улицу, где женщины без защиты — легкая добыча, где каждый пенни на счету… в моём мире счастье измеряется деньгами. Много денег — много счастья. Много безопасности — возможность не думать каждую секунду о завтрашнем дне. А всё остальное — роскошь, которую могут позволить себе богатые или безумные. Или жители другого века».

Она думала о Лондоне. О том самом блестящем, невероятном Лондоне Диккенса и Теккерея, который она знала по книгам. О театрах Друри-Лейн и Ковент-Гарден, о прогулках в Риджентс-парке, о витринах роскошных магазинов на Риджент-стрит. Она могла бы всё это увидеть. Не как бедная гувернантка или компаньонка, а как леди. Сестра графини Соррей. Её мечты, пусть и наивные, были такими яркими, такими соблазнительными… И Вирджиния одним махом перечеркнула их все своим «чистым сердцем».

«Я стала корыстной, — с ужасом констатировала она. — Этот мир меня перемолол. Он диктует свои правила: приспосабливайся или умри. И я приспосабливаюсь. А она… она пытается жить по правилам какого-то другого, несуществующего мира. И обречена проиграть. И утащить всех нас с собой на дно».

Через день в серое, дождливое утро в дом снова явился граф. На этот раз он пробыл недолго, и Элли, вышедшая из кухни, застала его уже в прихожей, прощающимся с тёткой Гортензией. Тётка что-то лепетала, а граф слушал её с тем самым отстранённым, вежливым безразличием, которое у него получалось лучше всего. Увидев Элли, он слегка кивнул.

— Мисс Моррен. Рад видеть вас.

Она накинула платок и вышла с ним на крыльцо, под нависающий козырёк, спасавший от моросящего дождя.

— Милорд, — начала она, не глядя на него. — Я хотела извиниться… за всё это.

— Не за что, — ответил он, но в его голосе не было прежней лёгкости. Он был напряжённым и не очень дружелюбным. — Однако ситуация… неловкая. Моя гордость, признаюсь, ранена. Я не привык, чтобы мне отказывали. И сестра моя очень расстроена. Она искренне привязалась к мисс Вирджинии и уже представляла их жизнь под одной крышей.

Элли посмотрела на него. В его глазах, обычно таких холодных, она увидела не только уязвлённое самолюбие, но и искреннюю озабоченность за Дженнифер. Это задело её за живое. Она тоже беспокоилась о сестре, но с другой стороны баррикад.

— Может быть, стоит… поговорить с ней ещё раз? — осторожно предложила она. — Вдруг она… одумается. Вирджиния впечатлительна. Возможно, ей просто нужно всё правильно объяснить, показать все преимущества...

Она чувствовала себя предательницей, произнося эти слова.

Граф

— Попытка — не пытка, — наконец сказал он. — Я был, возможно, слишком прямолинеен. Если вы сможете устроить… случайную встречу, я бы хотел ещё раз поговорить с вашей сестрой. Я надеялся застать её дома, но, увы, мне это не удалось.

Так родился их мелкий, постыдный заговор. На следующий день Элли объявила, что им срочно нужны яйца и свежий сыр из деревни, и уговорила Вирджинию составить ей компанию. Вирджиния согласилась молча, всё ещё пребывая в меланхоличном настроении.

Дорога шла через большое поле, окаймлённое с одной стороны лесом. Дождь кончился, но небо было хмурым, а под ногами чавкала грязь. Они шли не разговаривая. И вот, на краю поля появился граф Соррей, верхом. При виде них он сразу спешился и пошёл навстречу, делая вид, что просто совершал утренний объезд владений.

— Мисс Элинор, мисс Вирджиния, — поклонился он. — Какая приятная встреча.

Вирджиния замерла, как лань, почуявшая охотника. Её глаза сузились. Она сразу всё поняла. Элли почувствовала, что краснеет.

— Милорд, — проговорила она, слишком бодро. — Мы идём в деревню.

— Позвольте тогда составить вам компанию, — сказал граф, и его тон был мягче, чем когда-либо. — Мисс Вирджиния, я хотел бы… поговорить. Без лишних свидетелей. Но раз мне так повезло встретить вас в пути, то позвольте ещё раз просить вас выслушать меня.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Вирджиния молчала, скрестив руки на груди, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за его плечо.

— Я понимаю, что мое предложение могло показаться вам внезапным, — начал он, и это была явно заготовленная речь. — Но поверьте, мои чувства искренни. Я восхищаюсь вами. Я видел, как вы украсили жизнь моей сестры, как вы озаряете светом любое общество. Эббилон может быть холодным печальным местом. С вами он становится светлее. Для Дженнифер, для меня… Я обещаю устроить жизнь ваших сестер и выполнять любые ваши желания.

Элли, чувствуя, что должна поддержать атаку, добавила:

— Вирджиния, подумай. Ты же любишь Дженнифер. Вы могли бы быть как сёстры. Всегда вместе. Ты никогда не была бы одинока. А Александр… он молод, у него всё впереди. Он поймёт и примет твой выбор. Это шанс для всей нашей семьи.

Вирджиния медленно перевела взгляд сначала на графа, потом на Элли. В её глазах не было слёз. Было что-то гораздо более страшное — разочарование.

— Так, — тихо сказала она. — Вы оба. Договорились. Устроили эту… ловушку. Чтобы сообща уговорить, задавить, переубедить глупую девочку.

— Это не ловушка, — попытался сказать граф, но она его не слушала. — Вы можете подумать, взять любое время на размышления!

— Вы же говорите, что исполните все, что я пожелаю? — голос Вирджинии начал набирать силу, переходя в крик. — А я желаю только одного! Любить и быть любимой! Не вами, милорд! Я хочу выбирать сама, сердцем! Разве это так сложно понять? Ваш дом, ваши богатства, ваша сестра — всё это пыль по сравнению с одним его взглядом!

Она обратилась к Элли, и её слова били, как плети:

— А ты! Ты продала бы меня, продала бы себя, продала бы душу за возможность щеголять в шёлках по лондонским улицам! Ты говоришь о семье? Ты предала нашу семью, когда согласилась на эту сделку! Ты стала такой же, как она! — она резким жестом ткнула пальцем в невидимую тётку Гортензию где-то вдали.

— Я стала реалисткой! — закричала в ответ Элли, её терпение лопнуло. Все обиды, вся усталость, вся зависть вырвались наружу. — Потому что в этом мире не выживают романтичные дурочки! Ты не обязана прямо сейчас идти под венец! Просто возьми время, дай себе возможность подумать!

— Никогда! — крикнула Вирджиния, и её крик перекрыл всё. — Я скорее умру! Слышите? Умру, но не стану его женой! Клянусь вам всем, чем угодно! Вы не заставите меня!

Она посмотрела на них — на графа с его побелевшим от гнева и унижения лицом, на Элли — и это был взгляд полного, окончательного разрыва. Потом она развернулась и пошла прочь. Не побежала, а пошла — гордо, прямо, по грязной дороге, оставляя их позади.

Элли, дрожа, обернулась к графу.

— Я… я не знаю, что ещё сделать…

Он стоял, сжимая в руке хлыст так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо было каменным.

— Довольно, — произнёс он ледяным тоном, в котором не осталось и тени прежней мягкости. — Я не собираюсь унижаться дальше. Она сделала свой выбор. Теперь пусть живёт с этим.

Он резко повернулся, вскочил в седло и ускакал, даже не оглянувшись. Элли осталась одна посреди поля, под нависающим свинцовым небом. Она пожала плечами, стараясь придать своему жесту безразличие, но внутри было пусто и холодно.

Вечером в доме царила ледяная тишина. Вирджиния не вышла к ужину. Позже Элли слышала, как та тихо двигалась в своей комнате. Было тяжёлое, зловещее затишье. Вирджиния рано погасила свет и, казалось, легла спать.

Утром Элли проснулась от непривычного чувства тревоги. В доме было слишком тихо. Она заглянула в комнату к Вирджинии. Кровать была заправлена, вещи в шкафу на месте, но что-то было не так. Потом она увидела: исчез маленький саквояж, тот самый, с которым они пришли из Клактона. Исчезли туалетные принадлежности с умывальника.

Сердце Элли упало. Она бросилась будить Марту и тётку.

— Вирджинии нет.

Тётка Гортензия в ночном чепце ворвалась в комнату, её глаза метались по комнате, по аккуратной постели.

— Её вещи? Деньги?

— Саквояжа нет, — коротко сказала Элли, чувствуя, как её охватывает оцепенение.

Тётка издала странный, сдавленный звук и заломила руки — жест, который у неё выглядел неестественным и от того вдвойне страшным.

— Сбежала! Глупая, девчонка! Она сбежала! О, Боже, какой скандал! Теперь весь свет узнает, что племянница Гортензии Бэйли сбежала из дома, чтобы… чтобы…

Она не могла договорить. Последствия были слишком ужасны для её репутации. Но Элли думала не о репутации. Она стояла посреди опустевшей комнаты сестры и смотрела на аккуратно сложенное одеяло. В голове звучали её собственные вчерашние слова: «Ты должна!» И её ответ: «Умру, но не стану его женой». И клятва: «Клянусь вам всем, чем угодно!»

И теперь Вирджиния сдержала клятву. Самым радикальным образом. Она не умерла. Она просто ушла. Вычеркнула их из своей жизни, оставив Элли одну разбираться с последствиями её, Элли, же корыстного расчёта, который обернулся катастрофой. В комнате пахло пылью и чем-то сладким. Скандал, которого они так боялись, разразился. И на этот раз его автором стала не судьба, а они сами.

Глава 15

Словно

Дверь приходского дома была распахнута. На пороге стояла миссис Лоуренс, её обычно умиротворённое лицо было бледным и растерянным. Увидев Элли, она ахнула:

— Мисс Элли! Вы тоже…?

— Александр здесь? — перебила её Элли.

— Его нет! Он… он не ночевал дома! Оставил записку, что уезжает по неотложным делам! Но какие у него могут быть дела? — Жена викария заломила руки в точности, как тётка Гортензия, но в её жесте была неподдельная материнская тревога, а не страх за репутацию. — Мы не знаем, что думать!

Из глубины дома вышел сам викарий. Он выглядел постаревшим на десять лет за одну ночь.

— Мисс Моррен, — сказал он глухо. — Я боюсь, наши дети… они, возможно, действовали сообща.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Гретна-Грин. Приграничный шотландский городок, куда столетиями сбегали влюблённые из Англии, чтобы обвенчаться без родительского согласия. Эта мысль пришла в голову всем одновременно.

— Их надо остановить! — воскликнула миссис Лоуренс, и в её голосе прозвучала настоящая паника. — Сейчас же! Вирджиния — невеста графа! Это… это будет несмываемым позором! Для всех нас! И для самого графа — страшное оскорбление!

Элли не выдержала. Всё, что она сдерживала, — страх, вину, отчаяние, — прорвалось наружу. Она прислонилась к косяку двери, и слёзы, которых не было в пустой комнате сестры, хлынули потоком. Это были не тихие слёзы, а рыдания, сотрясавшие всё её тело, полные беспомощности и осознания собственной чудовищной ошибки.

— Это я… я довела её до этого… — рыдла она, — Я хотела заставить… Я думала только о деньгах, о титуле… Я не слушала её…

Викарий поспешил к ней, его доброе лицо было искажено состраданием.

— Дитя моё, успокойтесь… Не себя вините. Они молоды, горячи…

— Нет! — отчаянно тряся головой, крикнула Элли. — Она говорила! Кричала, что скорее умрёт! А я не слышала! Я думала, это капризы! Я продавала её, как вещь! И теперь… теперь она сбежала, испортила себе всю жизнь! И его жизнь тоже!

Она имела в виду Александра, чья карьера и репутация теперь тоже были под угрозой. Викарий попытался обнять её за плечи, но она отстранилась, её рыдания стали беззвучными, отчего были ещё страшнее. Безутешное горе — вот что это было. Горе по сестре, которую она потеряла по своей же вине. Горе по всем их иллюзиям и мечтам.

— Я поеду за ними, — твёрдо сказал мистер Лоуренс, уже снимая с вешалки свой поношенный сюртук. — Найму почтовую карету. Может, успею перехватить на большой дороге…

— Нет, — прошептала Элли, вытирая лицо рукавом, но слёзы текли снова и снова. — Нет, сэр. Простите. У вас… вы не сможете догнать их. И… и это уже не просто сбежавшие влюблённые. Это оскорбление, нанесенное лично графу Соррею. Публичное, жестокое. Если это станет известно…

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь взять себя в руки.

— У графа больше возможностей. Лучшие лошади, быстрые экипажи, влияние. Он… он может помочь. Он должен помочь. Ведь это дело его чести.

Мысль обратиться к нему после вчерашнего унизительного фиаско была невыносимой. Но иного выхода не было. Элли выпрямилась, подняв опухшее от слёз лицо.

— Я поеду в аббатство. Попрошу его о помощи.

Дорога к Эббилону на этот раз не казалась ни далёкой, ни страшной. Она была последней соломинкой, за которую она хваталась из последних сил. Дворецкий, увидев её заплаканное, искажённое отчаянием лицо, без лишних слов сразу провёл её в кабинет.

Питер Эллиот стоял у высокого окна. Он обернулся, и Элли поразила перемена, произошедшая в нём всего за сутки. Не было и следа вчерашнего холодного гнева. Его лицо было усталым, осунувшимя. Рядом, в кресле, сидела Дженнифер. Она тихо плакала, уткнувшись в платок.

— Мисс Моррен, — голос графа был низким. — Я догадываюсь, что привело вас сюда.

— Они сбежали, — выдохнула Элли, не в силах выдавить из себя приветствия. — Вирджиния и Александр. Ночью. Вероятно, в Гретна-Грин.

Дженнифер всхлипнула громче. Граф закрыл глаза на миг, как будто принимая удар.

— Я так и думал, — пробормотал он. — После вчерашнего… это был единственный логичный для них шаг. Отчаянный и глупый.

— Мы должны их найти, — сказала Элли, и её голос сорвался. — Остановить. Пока не поздно. Пока не случилось непоправимого. Я… я пришла просить вашей помощи. У вас быстрые лошади, вы можете… можете послать людей, перекрыть дороги…

Она понимала всю наглость своей просьбы после того, как её сестра отвергли и унизила его.

Граф молча смотрел на неё. Потом его взгляд перешёл на плачущую сестру.

— Для Дженнифер будет ударом, если её подруга окажется в центре грязного скандала, — произнёс он тихо, как бы размышляя вслух. — Да и для меня все это не лучшая глава в семейной истории.

Он резко выпрямился, и в его движениях появилась привычная решимость.

— Я поеду сам. Сейчас. На перекладных мы сможем нагнать почтовую карету, если они уехали утром. Барнс! — крикнул он дворецкому. — Велите заложить лучших скакунов. Немедленно.

Элли почувствовала, как у неё подкашиваются ноги от облегчения. Он согласился. Не выгнал её, не осыпал упрёками.

— Я поеду с вами, — сказала она неожиданно даже для себя.

Он посмотрел на неё с удивлением.

— Мисс Моррен, это будет тяжело. Я поеду без остановок.

— Я должна, — упрямо сказала она. — Это моя вина. И… я смогу поговорить с Вирджинией. Она может не послушать вас, но меня… может быть, послушает.

Он не стал спорить. Через двадцать минут легкая, дорожная карета вынесла их за ворота Эббилона, запряжённая четвёркой гнедых. Внутри, на мягких кожанных сиденьях, сидели Элли и Питер Эллиот. Карета мчалась с такой скоростью, что пейзаж за окном сливался в зелёно-коричневую полосу.

В первые часы они молчали. Элли смотрела в окно, и слёзы снова наворачивались на глаза. Мысли путались. «Я согласна на всё, — думала она, глядя на мелькающие мили. — Пусть она выйдет за Александра. Пусть ждёт его десять лет. Я буду работать, я буду содержать их обоих, если надо. Я буду мыть полы, буду стирать, буду делать что угодно. Только пусть это все пройдет, как страшный сон. Пусть никто никогда не узнает о её безрассудстве».

Она украдкой взглянула на графа. Он сидел, откинувшись на спинку, его профиль был резок и суров в полумраке кареты. Он поступил благородно. Мчался спасать честь девушки, которая публично отказала ему.

— Милорд, — тихо сказала она, нарушая молчание. — Я… я не знаю, как благодарить вас. Вы могли

Он не повернул головы, продолжая смотреть на дорогу.

— Я не из тех, кто бросает людей в беде, даже если они сами её навлекли на себя, — ответил он с той же прямотой. — И потом… я понимаю ваше отчаяние.

Его слова были простыми, но они растопили последний лёд в её душе.

— Она была права, — прошептала Элли, снова чувствуя ком в горле. — Всё, что она говорила о любви, о выборе… она была права. А я… я стала такой, какой боялась стать в этом мире. Расчетливой. Чёрствой.

— Вы слишком отвественная, — поправил он, наконец повернувшись к ней. Его серые глаза в полумраке казались менее холодными. — Вы взяли на себя груз, который не должны были нести в одиночку. Это портит характер.

Он сказал это без жалости, как констатацию факта. И в этом было какое-то странное утешение. Он в ней видел не истеричку или расчётливую интриганку, а человека, сломленного ответственностью.

— Мы их найдём, мисс Моррен, — сказал он твёрдо. — И постараемся всё уладить с минимальным ущербом. Для всех.

Элли кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на его профиль, освещённый мелькающим светом из окна, и впервые за долгое время чувствовала не враждебность и не страх, а благодарность. И что-то ещё… смутное чувство, что в этой спешащей на север карете, в этом общем отчаянии и этой безумной гонке, она наконец-то встретила человека, который не смотрел на неё свысока.

Она отвернулась к окну, чтобы он не увидел новых слёз — теперь уже от неожиданной, хрупкой надежды и этого нового, сложного чувства, в котором смешались вина, благодарность и что-то, очень отдалённо напоминающее доверие.

Глава 16

Путь на север оказался долгим, пыльным и утомительным, но именно в этой катящейся тюрьме на колёсах мир для Элли перевернулся с ног на голову. Первые часы прошли в тяжёлом молчании, прерываемом только стуком колёс и криками кучера. Но напряжение постепенно начало спадать, уступая место усталости и странной, вынужденной близости.

Разговор начался с незначительного: он спросил, не укачало ли её. Она ответила, что нет, что она уже привыкла к тряске, и что это намного лучше, чем идти пешком много миль. Это заставило его нахмуриться.

— Вам пришлось через многое пройти, — заметил он. — Не больше, чем многим, — пожала плечами Элли. И добавила, глядя в окно: — Просто другим везёт больше.

Он задумался, а потом неожиданно сказал:

— Мы едем на родину Вальтера Скотта. Я большой поклонник его творчества. Вы читали «Айвенго»?

Вопрос был так неожидан, что она повернулась к нему, удивлённая.

— Да, конечно. В оригинале, — ляпнула она.

— В оригинале?

Элли запаниковала. Она впервые за столько времени так глупо прокололась.

— Он оригинален! — исправилась она быстро, — одна из моих любимых книг.

Так начался их первый настоящий разговор. Граф оказался на удивление начитанным человеком. Они говорили о книгах, о политике, хотя она все больше молчала с оглядкой на свои «не того времени» знания, о музыке. Он расспрашивал её о методике обучения хора, слушал внимательно её ответы. Гордыни, той самой, ледяной и отталкивающей, не было и в помине.

«Как можно было так ошибиться в человеке? — думала она, наблюдая, как он оживлённо жестикулирует, доказывая свою точку зрения о сельскохозяйственных реформах. — Я видела только маску. Маску аристократа, которую он, видимо, обязан был носить. А под ней…»

А под ней оказался человек. Умный, образованный, по-своему одинокий, с чувством юмора и неожиданной мягкостью, когда речь заходила о Дженнифер. Он рассказал, как учил сестру ездить верхом, как они вместе прятались от гувернантки в библиотеке.

На второй день, чтобы скоротать время, он достал колоду карт. Они играли в «вист». Элли, плохо помня правила, играла осторожно, но он быстро раскусил её блеф.

— Вы играете, как дипломат, мисс Моррен, — усмехнулся он, забирая взятку. — Очень осторожно. Боитесь проиграть?

— Я привыкла не терять того немногого, что имею, — парировала она.

— Иногда, чтобы выиграть, нужно рискнуть, — заметил он, и его взгляд на мгновение задержался на её лице дольше, чем того требовала игра.

Вечером они остановились в придорожной гостинице. За ужином выяснилось, что оба предпочитают дичь говядине, оба не любят пересоленные супы и оба обожают яблочный штрудель с корицей.

— Похоже, наши вкусы совпадают, — констатировал Питер, отодвигая тарелку с пересоленным супом. — Во многом, — тихо согласилась Элли, и внутри у неё что-то ёкнуло — тепло и тревожно одновременно.

Именно в эти часы, в этой катящейся карете, за разговорами о Вальтере Скотте и видах из окна, к Элли пришло осознание настоящей катастрофы. Ясное, неотвратимое и совершенно безнадёжное. Она влюбилась в него. В Питера Эллиота, графа Соррея. Человека, который был здесь, рядом, был таким настоящим и таким недоступным. Он ехал спасать её сестру, чтобы та могла выйти замуж за другого. Он был влюблён в Вирджинию. И даже если это было бы не так, пропасть между ними — бедной учительницей пения и одним из самых богатых землевладельцев графства — была шире, чем любая дорога в Шотландию.

Мысль была мучительной. Теперь она с ужасом ловила себя на том, что тайно желает: пусть Вирджиния и Александр будут счастливы. Пусть женятся. Пусть живут, как хотят. Только бы… только бы Питер был свободен. Не как жених её сестры. А просто как человек, с которым можно говорить обо всём. С которым можно смеяться и грустить, с которым хочется сидеть в карете, не замечая, как пробегают дни.

На третий день путешествия их настигла непогода, и они застряли в небольшом городке. Гостиница «Корона» была переполнена из-за съехавшихся по делам торговцев. Хозяин развёл руками:

— Одну комнату, милорд, только и могу предложить. Большую, с диваном. И ужин принесу.

Элли, чьё тело ныло от усталости после дня в карете, не раздумывала ни секунды. Принципы викторианской морали казались сейчас абстрактной глупостью по сравнению с перспективой всю ночь трястись по ухабам.

— Берём, — сказала она твёрдо, прежде чем Питер успел что-то возразить. — Я не могу ехать дальше.

Он посмотрел на неё с удивлением, но кивнул.

— Моя сестра согласна на одну комнату, — обратился он к хозяину.

Когда они поднялись в комнату, и дверь закрылась, осознание всей глупости ситуации стало ей совершенно очевидно. В комнате была одна большая кровать и узкий диван у стены. Питер без промедления снял с дивана декоративные подушки.

— Я размещусь здесь. Вам кровать, мисс Моррен.

— Вы не можете спать на этом, это неудобно, — запротестовала она, но он лишь покачал головой.

— Это лучше, чем

Они поужинали в молчании, напряжение снова витало в воздухе, но теперь оно было другого свойства. Элли умылась и забралась в кровать, опустила полог, быстро сняла платье, оставаясь в простой сорочке и юбке, и нырнула под одеяло. Он погасил лампу, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую только отсветами уличных фонарей.

Она слышала, как он ворочается на диване, слышала его ровное дыхание. Спать не хотелось. В голове крутились их разговоры, его улыбка, его взгляды.

— Питер? — тихо позвала она.

— Я не сплю, — тут же последовал ответ.

— Спасибо вам. За всё.

Он помолчал.

— Не стоит благодарности.

— Стоит. Вы… вы не такой, как я думала.

— А какой? — в его голосе послышалась лёгкая усмешка.

— Настоящий, — выдохнула она, и это было самой правдой.

Она не слышала, как он встал, но вдруг его силуэт возник у кровати, выделяясь на фоне окна.

— Элинор, — произнёс он, и это был первый раз, когда он назвал её по имени. Голос его был низким, напряжённым. — Вы тоже не такая, как я о вас думал.

Она приподнялась на локте. Темнота скрывала лица, но не чувства. Её сердце колотилось так, что, казалось, он должен его слышать его стук.

— А какая я?

— Самая удивительная женщина, которую я встречал, — сказал он просто. — Вы сражаетесь, как лев, и поёте, как ангел. Вы смеётесь над моими плохими шутками и спорите со мной о книгах. Вы… вы не вписываетесь ни в один известный мне шаблон.

Она протянула руку в темноте и коснулась его руки. Он вздрогнул, но не отнял её.

— Питер, я…

Она не закончила. Он наклонился, и его губы нашли в темноте её губы. Поцелуй был не робким, не вежливым. В нём не было ничего от холодного аристократа. Это был поцелуй человека, который нашёл родственную душу там, где меньше всего ожидал её найти.

Для Элли мир 19-го века со всеми его условностями в этот миг перестал существовать. В её мире, в том, откуда она пришла, такая близкость между взрослыми людьми, испытывающими взаимное влечение, не была чем-то немыслимым. Это было логично. Естественно. Желанно. Она отвечала на его поцелуи с не меньшей страстью, обвивая руками его шею, заставляя забыть обо всём: о беглой сестре, о скандале, о пропасти между ними. Были только они двое, эта тёмная комната и пьянящее чувство, что она наконец-то нашла то, что искала.

Утром её разбудил холод. Камин потух, и комната выстудилась за ночь. Питер стоял у окна, уже одетый, смотрел на просыпающийся город. Его поза была снова отстранённой, но плечи были напряжены. Элли приподнялась, сжимая одеяло у горла. Воспоминания нахлынули на нее, горячие и ясные. Она не чувствовала стыда. Только лёгкое, странное головокружение и щемящую нежность к этому человеку.

Он обернулся. Его лицо было серьёзным, почти суровым.

— Элинор… — начал он.

— Не надо, — мягко остановила она. — Никаких извинений. Никаких сожалений. Я взрослая женщина, и я знала, что делаю.

Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря — смятение, раскаяние и что-то ещё, что давало ей надежду на ещё одну подобную ночь.

— Это меняет всё, — глухо сказал он.

— Ничего! Ничего это не меняет! — возразила она, вставая и начиная одеваться с практичной быстротой, которой научил её этот мир. — Мы едем искать мою сестру. Не стоит испытывать угрызений совести, милорд. Я абсолютно ничего от вас не требую. Это всего лишь ночь. Она не стоит страданий и жертв.

Путь до границы Шотландии они проделали почти в полном молчании, но это молчание уже не было неловким. Оно было насыщенным, полным невысказанных слов и украдкой брошенных взглядов. Они ехали слишком быстро и, по расспросам на почтовых станциях, выяснилось: молодую пару, подходящую под описание, здесь не видели. Они их перегнали. Возможно, Александр и Вирджиния выбрали другой маршрут, или задержались в пути. В конце концов карета, запряжённая цугом, всегда летит быстрее тяжёлого дилижанса.

Когда же они, наконец, достигли Гретна-Грина, маленького, но знаменитого на весь мир городка, и стали расспрашивать местных, ответ был один и тот же: такой пары здесь не было. Никто не венчал красавицу и молодого человека в очках за последние несколько дней.

— Остаётся только ждать, — сказал Питер, — возможно, даже несколько дней.

— Я уверена, они скоро тут появятся, — отозвалась Элли.

Ей было хорошо рядом с ним. И, вдруг она осознала это очень четко, ей было совершенно все равно, выйдет ли Вирджиния замуж за Александра Лоуренса. Абсолютно все равно.

Глава 17

Гретна-Грин оказался не романтичным прибежищем влюблённых, а довольно унылым пограничным посёлком, где главным бизнесом была быстрая, почти конвейерная свадьба. После безуспешных расспросов они сняли две отдельные комнаты в лучшей местной гостинице «Чёрный кузнец». Ужин они ели молча, каждый погружённый в свои мысли. Питер был сосредоточен и мрачен, Элли — измотана и растеряна.

Вернувшись в свою комнату, она долго стояла у окна, глядя на тёмную улицу. Историческое место. Сколько отчаявшихся пар бежало сюда, чтобы обрести счастье вопреки всему. А она была здесь одна. Совершенно, абсолютно одинока, несмотря на то, что человек, который наполнял её мысли и сердце, находился за стеной. Глупая ирония судьбы. Слёзы подступили к горлу — слёзы усталости, разочарования и острой, физической тоски по его близости. По тому чувству целостности и страсти, что она испытала прошлой ночью.

«Дура, — прошептала она себе, вытирая щёку. — Ты влюбилась, как институтка. А он… он просто мужчина, который провёл несколько дней в дороге с доступной женщиной».

Но даже эта мысль не могла погасить желания. Желания видеть его, слышать его голос, чувствовать его прикосновения. Мысли, рождённые вместе с ней в XXI веке твердили: «Ты взрослая. Ты имеешь право на своё счастье, даже мимолётное». А сердце, врождённое в XIX веке. трепетало от страха и стыда.

Решение пришло внезапно. Она накинула поверх ночной сорочки тёплый шерстяной халат, завязала его на талии и, не дав себе передумать, выскользнула из комнаты. Коридор был тёмным и пустым. Она подошла к его двери, замерла, услышав за ней шорох. И в этот момент дверь отворилась.

На пороге стоял Питер. Он тоже был в халате, его волосы были растрёпаны, а в руке он держал… пустой кувшин для воды.

— Я… я хотел попросить воды, — пробормотал он, увидев её, и его растерянность была такой очевидной, что Элли не выдержала и рассмеялась. Тихим, счастливым смехом.

— А я… я хотела попросить огня, — выдумала она на ходу, указывая на несуществующую

Он отбросил кувшин, который со звоном покатился по полу, и тоже засмеялся. Звук его смеха, свободного и искреннего, заполнил тёмный коридор.

— Похоже, мы оба придумали отвратительные отговорки, мисс Моррен.

— Ужасные, милорд.

Он протянул руку, и она взяла её, не раздумывая. Он втянул её в комнату и закрыл дверь. В темноте он обнял её за талию, прижал к себе, и их лбы соприкоснулись.

— Я не мог уснуть, — признался он, и его дыхание было тёплым на её губах.

— Я тоже.

— Я думал о вас.

— А я о вас.

На этот раз не было ни темноты, чтобы скрыть лица, ни спешки. Была только лампа, тускло горящая на столике, и невероятная, нарастающая нежность, смешанная со страстью. Он целовал её медленно, как будто пытался запомнить каждую деталь её тела. Она отвечала с той же нежностью, растворяясь в этом чувстве, отбрасывая все мысли о будущем, о последствиях. Было только «здесь и сейчас». И это было так естественно, так правильно, что все сомнения её испарились. Она была женщиной, которая любит. И пусть это ненадолго, пусть это ошибка — она хотела этой любви. Хотела урвать хоть крупицу счастья в чужом суровом мире.

Проснулась она на рассвете от того, что он обнимал её во сне, его рука тяжело и уверенно лежала на её талии. Она лежала, не шевелясь, боясь спугнуть этот миг. Он спал, его лицо было спокойным, молодым, без привычной маски. Она любила его. И пусть он видит в ней лишь временное утешение, приключение в дороге — она была счастлива. Хоть на это утро.

Когда он проснулся и встретился с её взглядом, в его глазах не было сожаления или смущения. Была та же тёплая, сосредоточенная нежность, что и прошлой ночью. Они позавтракали в её комнате, и атмосфера была лёгкой, почти весёлой. Он шутил, рассказывал забавные истории из жизни высшего света, и она смеялась, забыв обо всём.

После завтрака они решили прогуляться по посёлку. Воздух был свежим, пахнущим дымом и землёй. Они шли, держась за руки, и Элли ловила на себе любопытные взгляды местных жителей — элегантный джентльмен и простая, но счастливая спутница. Ей было все равно, что они все о ней думали.

Именно тогда, когда они свернули на главную улицу, ведущую к знаменитой кузнице, Элли увидела их. Из-за поворота выкатилась потрёпанная почтовая карета. Дверца открылась, и на землю, озираясь по сторонам с смесью страха и торжества, выпрыгнула Вирджиния. За ней вышел Александр, проявивший явно меньше нетерпения. Они, крепко взявшись за руки, почти побежали к низкому, дымному зданию кузницы.

Сердце Элли ёкнуло. «Вирджиния!» — чуть не вырвалось у неё. Она сделала порывистое движение вперёд, но сильная рука Питера схватила её за локоть и резко дёрнула назад, за густой куст боярышника, росший у забора.

— Что вы делаете? — вырвалось у неё.

— Тише, — приказал он, прижимая её к себе так, чтобы они оба могли видеть происходящее из-за листвы. — Нам нельзя себя обнаруживать. Не сейчас.

Она хотела возразить, но что-то в его тоне заставило её замолчать. Они наблюдали, как влюблённые, не видя их, скрылись внутри кузницы. Через какое-то время, казавшееся вечностью, они вышли. Элли было видно всё: растерянное, но сияющее счастьем лицо Вирджинии, улыбку Александра, который что-то говорил ей на ухо. И главное — как они держались за руки. Не как влюблённые, а как супруги. С новым, серьёзным достоинством. Они сели в ту же карету и уехали, даже не подозревая, что за ними наблюдали.

Элли выдохнула, чувствуя странную смесь облегчения и ужаса. Всё кончено. Сестра сделала свой выбор. И они её не остановили. Она недоуменно смотрела на Питера.

— Идём, — тихо сказал он, выпуская её из-за куста.

— Куда?

— В кузницу. Раз уж мы здесь. Посмотрим на это историческое место.

Она кивнула, слишком опустошённая, чтобы спорить. Внутри кузницы был полумрак, пахло углём, металлом и старым деревом. У наковальни стоял широкоплечий, весёлый на вид мужчина — сам кузнец. Увидев их, он просиял.

— А, новые гости! Поздравляю, вы вовремя! Подходите, не стесняйтесь!

Элли поспешно замотала головой, пытаясь придать своему лицу выражение простого любопытства.

— Нет-нет, мы просто… нам интересно посмотреть. Мы слышали…

— Мы хотим обвенчаться, — вдруг громко и чётко перебил её Питер. Его рука крепко сжала её руку, не давая вырваться.

Элли остолбенела. Она повернула к нему голову, глаза её стали огромными. Он смотрел не на неё, а на кузнеца, и Элли ничего не оставалось, как подчиниться его воле.

— Что? — успела выдохнуть она.

Но кузнец уже радостно потирал руки.

— Отлично! Имена? Питер и Элинор? Прекрасные имена! Ну, что ж, встаньте вот здесь, перед наковальней. Это у нас вместо алтаря.

Всё произошло с головокружительной скоростью. Питер повернул её к себе, крепко держа за руки. Его глаза смотрели прямо на нее, и в них не было насмешки, не было расчёта. Была та самая нежность, что заставляла их творить безумные вещи под покровом ночи.

— Питер, что ты делаешь? — прошептала она, но кузнец уже начал свою речь — быструю, небрежную, заученную наизусть для сотен таких же пар.

— Дорогие вы наши, коли пришли вы сюда по доброй воле, связать себя узами брака…

Элли не слышала слов. Она видела только его лицо. Видела, как его губы шевелятся, повторяя за кузнецом: «Я, Питер, беру тебя, Элинор…»

— …как свидетель этого желания добровольно соединиться в браке я, кузнец Гэвин Маккрири, объявляю вас мужем и женой! Поздравляю! Можете поцеловать… Да вы уже, я смотрю, не стесняетесь! — захохотал кузнец, потому что Питер, не дожидаясь разрешения, уже поцеловал её — крепко, быстро, на глазах у этого полубога в засаленном фартуке.

Потом Питер сунул кузнецу горсть монет, схватил Элли за руку и вытащил её на солнечную улицу. Она шла, как во сне, готовая лишиться чувств.

— Что… что это было? — наконец выдохнула она, останавливаясь посреди пыльной дороги.

— Наша свадьба, — просто сказал он. И улыбнулся. Улыбкой мальчишки, который провернул гениальную аферу. — Раз уж мы в Гретна-Грин. Не пропадать же месту. Мы столько ехали, разве зря?

— Но… но как? Так просто? — она смотрела на него, не в силах осознать произошедшее. В её голове крутились обрывки мыслей о брачных контрактах, согласиях опекунов, объявлениях в газетах, публичной церемонии…

— Здесь — да. Я, Питер Эллиот, беру тебя, Элинор Моррен. Ты согласна. Он объявляет нас мужем и женой. Всё. Юридически совершенно законно как в Шотландии, так и во всем мире.

— Элли. Дорогая. Безумная, смелая, умнейшая моя Элли. Я не мог отпустить тебя. Не после этих дней. Не после этих ночей. Я понял, что ищу не красивую картинку для гостиной и не подругу для сестры. Я ищу тебя. Твою силу. Твой ум. Твою страсть. И если для этого нужно было пронестись через пол Англии и обвенчаться у кузнеца… что ж, я только что это сделал.

И тогда до неё дошло. Это не сон! Она, Элинор Моррен теперь уже графиня Соррей. Его жена. Её мечта сбылась! Та самая, о которой она боялась даже думать, сбылась самым невероятным, неправдоподобным образом. Она стояла на пыльной дороге в Шотландии, в простом платье, с растрёпанными волосами, и была счастлива так, как никогда в жизни. Потому что это счастье было не куплено, не выпрошено, а завоёвано. Им обоими.

Она рассмеялась. Звонко, беззаботно, как девчонка.

— Значит, я теперь твоя законная жена? — спросила она, все ещё не веря в это до конца.

— Да, леди Элинор, — он отвесил преувеличенно почтительный поклон. — Готовы ли вы последовать за своим супругом обратно в Англию, дабы предстать перед изумлённой публикой и потрясённой тётушкой?

— О, да, — сказала Элли, принимая его руку. — Я думаю, с этого момента наша жизнь станет очень, очень интересной.

И они пошли по дороге к гостинице уже не как граф и бедная компаньонка, а как муж и жена. Двое людей, которые нашли друг друга на перекрёстке времён и обстоятельств и которые были невероятно счастливы просто держаться за руки. А впереди был долгий путь домой, где их ждала совершенно новая счастливая жизнь. Элли больше ничего не боялась. Страх, преследовавший её с тех пор, как она очнулась в придорожной гостинице рядом с двумя незнакомыми ей девушками, наконец-то отпустил ее. У неё теперь был он. И титул графини был просто приятным бонусом к этому главному приобретению.

Глава 18

Решение родилось мгновенно и было единодушным. Возвращаться сразу в Уэстли, в эпицентр неизбежного скандала и бесконечных объяснений, не хотелось никому.

— У нас есть законные основания для свадебного путешествия, — сказал Питер, его глаза смеялись. — И я знаю, куда нам стоит поехать.

Он написал короткую, но ёмкую записку тётке Гортензии: «Миссис Бэйли. Сообщаю, что Ваша племянница, леди Элинор, сделала блестящую партию и вышла замуж за меня. Мы направляемся в короткое свадебное путешествие. Ваш, Питер Эллиот, граф Соррей». Элли, читая эти строки, только покачала головой, представляя лицо тётушки.

Их путь лежал на север, в Эдинбург. Город встретил их пронизывающим ветром с залива и суровой, величественной красотой замка, нависающего над черепичными крышами Старого города. Для Элли это было путешествием не только в пространстве, но и во времени. Она ходила по узким, извилистым аллеям Кэнгейта, и чувствовала себя героиней романа Вальтера Скотта. Они поднимались на холм Калтон, откуда открывался вид на весь город, туманный и таинственный, и Питер рассказывал ей его историю.

Они были ужасно, беспечно, по-детски счастливы. Смеялись над невкусным пудингом в трактире, скупали безделушки на рыночных рядах — он подарил ей тёплый шотландский плед в клетку, а она ему — резную деревянную печатку с изображением единорога. Они гуляли до темноты, а потом, в номере гостиницы с видом на замок, говорили обо всём на свете, и весь мир сжимался до размеров их комнаты.

Через неделю они отправились в поместье его дальних родственников, лэрдов Маккензи, в живописной долине недалеко от Перта. Элли нервничала. Впервые ей предстояло появиться в обществе не как мисс Моррен, учительнице пения, а как леди Элинор, графине Соррей. Когда карета подъезжала к внушительному каменному особняку, её ладони вспотели.

— Я не знаю, как себя вести, — призналась она Питеру, сжимая его руку. — Я не обучена быть графиней. Он поднёс её пальцы к губам.

— Будь собой, Элли. Той, что покорила меня. Этого более чем достаточно. Просто помни, что теперь ты имеешь право говорить «нет» и «я так хочу», потому что ты — моя жена.

И она старалась. За обедом, окружённая любопытными и несколько снобистскими взглядами родни, она чувствовала себя актрисой на сцене. Но когда разговор зашёл о музыке, а кто-то из молодых кузенов пренебрежительно отозвался о современных композиторах, Элли не выдержала и вступила в спор. Аргументировано, горячо, как когда-то спорила со своими преподавателями в институте. Наступила тишина. А потом старая леди Маккензи, мать хозяина, вдруг рассмеялась и сказала:

— Наконец-то, Питер, ты привёз кого-то, с кем интересно поговорить!

И лёд был сломан. Питер смотрел на неё через стол, и в его глазах сияла такая гордость и нежность, что у неё перехватило дыхание.

Возвращение в Эббилон было триумфальным и в то же время сюрреалистичным. Дженнифер выбежала встречать их на крыльцо, её лицо выражало целую гамму чувств: недоумение, радость, лёгкий упрёк брату за такую спешку и тайну, и, наконец, искренний восторг, когда она кинулась обнимать Элли.

— Значит, вы теперь моя настоящая сестра! — воскликнула она, и в её голосе не было и тени разочарования. — Это прекрасно! Я всегда знала, что вы особенная!

Соседи и слуги пребывали в тихом, почтительном шоке. История о том, как граф Соррей женился на бедной родственнице миссис Бэйли в шотландской кузнице, облетела округу быстрее почты, обрастая невероятными подробностями. Но теперь, видя их вместе, и его безупречную, почти рыцарскую галантность по отношению к ней, перешёптывания стихли, сменившись почтительным любопытством.

Однажды, когда Элли разбирала в своей новой, невероятно просторной будуарной комнате привезённые безделушки, слуга доложил о приходе миссис Лоуренс.

Вирджиния вошла с осторожностью. На ней было простое, но новое платье, а на лице читалась смесь смущения, недоумения и некой новой, взрослой серьёзности. Она носила теперь фамилию Александра, но была пока лишь женой студента, живущей в тесном приходском доме.

— Элли, — тихо сказала она.

— Вирджиния.

Они молча смотрели друг на друга. Стена между ними, возведённая ссорами и побегом, ещё не рухнула, но дала трещину.

— Как? — наконец выдохнула Вирджиния. — Как так получилось? Ты… ты вышла за него. За графа.

Элли подошла к окну, откуда был виден бескрайний парк, и обернулась к сестре. На губах её играла лёгкая, чуть ироничная улыбка,

— Вирджиния, дорогая, — сказала она мягко. — Я просто усвоила один урок. Не стоит разбрасываться такими женихами. Особенно если они, в конце концов, оказываются умнее и лучше, чем кажутся на первый взгляд.

Вирджиния покраснела. Она подошла ближе.

— Ты… ты счастлива? — спросила она.

— Да, — ответила Элли без тени сомнения. —

— А он? Он счастлив с тобой?

Вирджинии тяжело дался этот вопрос. Элли уловила в нём тот самый отзвук уязвлённого самолюбия, детской обиды: «Он выбрал сначала меня».

— Спроси его сама, — сказала Элли, но в этот момент дверь будуара открылась, и вошёл сам Питер. Увидев Вирджинию, он лишь вежливо кивнул.

— Миссис Лоуренс. Рад вас видеть.

— Милорд, — сделала реверанс Вирджиния, но тут же опустила глаза.

Он подошёл к Элли, легко коснулся её плеча, будто желая её защитить, и только тогда обратился к Вирджинии.

— Вы, наверное, удивлены стремительностью событий.

— Да, милорд. Крайне удивлена.

Питер взглянул на Элли, и в его глазах мелькнула та самая мальчишеская усмешка.

— Видите ли, миссис Лоруренс, я… обознался. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я повёлся на красивое личико и романтический флёр. Но оказалось, что этого не достаточно для того, чтобы обрести счастье.

Вирджиния слушала, и её лицо постепенно менялось. Исчезала обида, лицо её прояснилось и на губах появилась улыбка.

— Я рада за вас, — наконец искренне сказала она. — За вас обоих.

А потом пришла очередь Марты. Когда за ней послали карету, девочка влетела в холл Эббилона с визгами восторга, и её первый вопрос был: «Элли, правда, что мы теперь будем жить в замке? Навсегда?» И увидев утвердительный кивок сестры и улыбку графа, она запрыгала на месте от счастья. Её маленькая, пережившая столько страха душа, наконец обрела не просто крышу над головой, а настоящий дом — огромный, полный света, книг, музыки и любви.

Вечером того дня Элли стояла на балконе их общих покоев. Внизу раскинулись тёмные сады, подёрнутые лёгким туманом, а за ними — огоньки Уэстли. Её Уэстли. Мир, который когда-то казался враждебной крепостью, теперь лежал у её ног, и он принадлежала ей так же, как и она ему.

Питер вышел к ней, накинув на её плечи тот самый шотландский плед.

— О чём задумались, леди Соррей? — спросил он.

Она прислонилась к нему, чувствуя тепло его тела сквозь плотную ткань.

— О том, что я, кажется, нашла своё место. И во времени, и в пространстве, — загадочно сказала она.

— Со мной? — он обнял ее.

— Конечно с тобой, — прошептала она, поднимая лицо для поцелуя.

Ветер с полей доносил запах скошенной травы и далёкий звон церковного колокола. Где-то там была её прежняя жизнь — трудная, полная лишений. А здесь, в объятиях мужа, под крышей их общего дома, начиналась новая. Страница была перевёрнута. И на чистом листе будущего Элинор, графиня Соррей, бывшая Эльвира из другого века, наконец-то могла написать свою собственную, счастливую историю.

Эпилог

Тихий летний вечер в Эббилоне заливал янтарным светом всю округу. Элли сидела на террасе, выходящей в розарий, и её рука лежала на едва заметном округлении живота. Под сердцем тихо постукивало второе сокровище, заставляя её улыбаться, смотря вдаль. Первое же, трёхлетний Питер-младший, которого все звали просто Перри, с громким хохотом носился по лужайке, пытаясь догнать солнечного зайчика, а за ним с не менее радостными криками гналась его обожаемая тётушка Марта.

Элли наблюдала за этой сценой, и её переполняло чувство такого глубокого, такого спокойного счастья, что оно почти пугало. Порой, в самые тихие мгновения, её пронзала дикая, иррациональная мысль: а что, если это сон? Что, если однажды она проснётся не в этой огромной, мягкой кровати под балдахином, не под тяжёлой, уверенной рукой мужа на талии, а у себя, в своей старой квартире 21-го века, среди гаджетов и книг о Викторианской эпохе? От одной этой мысли у неё холодело внутри.

Но потом она смотрела на свои руки — на тонкое обручальное кольцо с сапфиром, на уже не такие тонкие, на длинные пальцы, которые умели и дирижировать хором, и нежно гладить по голове сына. Вдыхала запах роз и свежескошенной травы, слышала звонкий смех сестры и лепет Перри. И понимала: это невозможно. Невозможно проснуться. Она здесь. Навсегда. Она пустила корни в этой земле, в этой эпохе, глубже, чем вековые дубы в парке. Её жизнь, её любовь, её будущее — здесь.

«Мама! Смотри!» — Перри, запыхавшийся и сияющий, подбежал и сунул ей в руку полуувядший одуванчик. Элли приняла его с такой торжественностью, будто это был орден Подвязки. — Благодарю, мой рыцарь. Он прекрасен.

Марта, теперь уже шестнадцатилетняя красавица с тёмными, как у Вирджинии, волосами и ясными, умными глазами Элли, опустилась на ступеньку рядом.

— Он неутомим. Как ты с ним справлялась, когда носила под сердцем?

— Тогда он был потише, — улыбнулась Элли.

Из дома вышла Дженнифер. Девушка расцвела, её одиночество осталось в прошлом. Теперь она была центром их маленького, шумного семейного мира, любимой тётушкой и неутомимым организатором домашних концертов и благотворительных базаров.

— Я думаю, пора тебе увидеть Лондон, — негромко сказала Элли Марте, наблюдая, как Дженнифер ловит Перри, чтобы вытереть ему лицо. Марта замерла, её глаза загорелись.

— Правда?

— Да. В следующем сезоне. Ты уже не девочка.

Элли с теплотой смотрела на сестру. Лондон… Она побывала там. Воплотила ту самую, когда-то казавшуюся недостижимой, мечту. Не как бедная родственница, а как леди Элинор Соррей.

Она видела блеск свечей в бальных залах Карлтон-хауса, слышала шелест шёлка и цокот каблучков по паркету. Была представлена самому принцу-регенту — тучному, эксцентричному, осыпавшему её комплиментами, от которых Питер потом долго ворчал, но в глазах его светилась та самая гордая усмешка. Она гуляла по Риджент-стрит, покупая не необходимое, а красивое. Посетила театр Друри-Лейн. И знала, что весь этот блеск — лишь позолота. Настоящее сокровище она везла с собой обратно в Эббилон: спокойную уверенность В том, что нашла свое счастье. Нашла его с человеком, который ей так сильно не понравился, когда она увидела его в первый раз.

Питер как раз вышел из кабинета, отложив в сторону дела по управлению поместьем. Его взгляд сразу нашёл её на террасе, и лицо его смягчилось. Он подошёл, поцеловал её в макушку, потом наклонился, чтобы послушать её живот, притворно строго спросив:

— Ну, и что этот сорванец там вытворяет?

— Говорит, что хочет играть в карты с папой, — улыбнулась Элли.

— Хорошие вкусы. Превосходные. — Питер уселся рядом, протянул руку, и она вложила в неё свою. Так они сидели часто: плечом к плечу, в тишине, которая была красноречивее любых слов.

Вечерами, когда Перри засыпал, утомлённый своими подвигами, а Марта и Дженнифер уединялись за вышиванием или чтением романов, они вдвоём оставались в библиотеке. Иногда читали вслух. Чаще играли в карты, с которых началось их настоящее сближение

Она была счастлива. Не так, как в романах — с вечными страстями. А счастлива от того, что Питер всегда был рядом. И даже тогда, когда он отсутствовал, она чувствовала его любовь.

Где-то там, в Уэстли, жила Вирджиния, время от времени приезжавшая с визитами. Жизнь её с Александром была нелёгкой, но она никогда не жаловалась. Он делал карьеру в Лондоне, немного ускоренную благодаря слову графа Соррей, она ждала его, помогая в приходе. Иногда в её глазах читалась тень былой обиды, но чаще — принятие и даже благодарность за то, что всё сложилось именно так. Тётка Гортензия, получив пожизненную ренту от «любимого племянника» Питера, переселилась в Бат, откуда время от времени присылала восторженные, полные лести письма, которые все тут же с смехом предавали огню в камине.

Мир, когда-то казавшийся Элли чужим и враждебнысм, теперь был её домом. С его правилами, которые она научилась обходить с изяществом, с его красотой, которую она ценила, и с его жестокостью, от которой её защищали любовь и положение.

Перри, набегавшись, прилёг головой ей на колени, и его ресницы, тёмные и длинные, как у отца, уже смыкались. Питер молча наблюдал за ними, и в его взгляде была вся вселенная, весь её мир. Элли поймала этот взгляд и улыбнулась ему — тихо, по-особенному, как улыбаются только тем, с кем делят всю свою жизнь.

Звёзды одна за другой зажигались над башенками Эббилона. Где-то далеко, в другом времени и пространстве, Эльвира когда-то читала книги и мечтала о старой Англии. И её мечта, пройдя через страхи, слёзы и отчаяние, обернулась реальностью, которая оказалась в тысячу раз богаче, сложнее и прекраснее любого вымысла. Она закрыла глаза, чувствуя под ладонью биение нового сердца внутри себя и тёплую, крепкую руку мужа на своём плече. Путешествие было окончено.

А новая счастливая жизнь только начиналась.