Погребённый

ГЛАВА 1

Перевод телеграм-каналов:

Dark Dream

& Empath on Crack

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно вознакомительныхцелях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудиториистарше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю.Мыне претендуемна авторство оригинального произведения ине получаемникакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами(через сообщения каналу)— и мы удалим файл из доступа.

Большая просьбане распространятьв социальных сетях(Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest)русифицированные обложки ине публиковатьфайл без указания ссылки на наш канал.

Информация о книге

Автор:Ariel N. Anderson / Ариэль Н. Андерсон

Название:Entombed/ Погребённый

Серия:—

Дата выхода (США):24.02.2026

Дата выхода перевода:19.06.2026

Жанр:фэнтези, трагедия

Стиль повествования:двойной POV

Манера повествования:от 3-го лица

Возрастное ограничение:18+, не содержит откровенных эротических сцен

Количество страниц формата а4:148

В этом фэнтезийном романе свирепый зверь учится любить нежно, нолюбовь — не щит от жестокости.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это переосмысление классического балета «Лебединое озеро».

Истории, и в оригинальной адаптации, и в этой версии, по своей природе трагичны.

В этом романе нет сексуального контента на страницах, но он всё равно содержит взрослые темы:

натуралистично описанные роды

насилие

жестокое обращение с детьми (помечено в начале главы)

смерть

выкидыш

трагический конец (очень, очень трагический)

«Даже ящеры не застрахованы от женских чар».

— Мой муж

До тишины, до огня и криков, драконы жили в больших прайдах, что спиралями проносились сквозь горы, словно живые бури. Они были общинными существами, связанными древними узами, старше самого камня. Детёныши спали, навалившись друг на друга тёплыми грудами крыльев и мягких животов, мурлыча низким, ритмичным гулом, который эхом разносился по пещерам, словно песня.

Драконы не боялись тьмы — они озаряли её. Их огонь был не только оружием, но и очагом, — маяком, что освещал их дома и согревал кладки их яиц долгими зимами.

В те дни у каждого прайда была Матриарх, избранная не за силу, а за мудрость. Говорили, Матриархи могли чувствовать эмоции каждого дракона под своей опекой, связь, сотканную из пламени и инстинкта, так что ни один детёныш никогда не был по-настоящему одинок.

Когда драконы взмывали в небо на рассвете, они делали это широкими, размашистыми дугами, и их крылья раскидывались по небу, словно гобелен. Их тела отбрасывали тени такие огромные, что укутывали целые долины в сумерки, но к своим их сердца были нежны.

Люди этого никогда не видели. Они видели лишь мерцание чешуи издалека и воображали жадность. Они видели, как огромные крылья заслоняют солнце, и воображали завоевание. Они смотрели, как пламя пляшет на горизонте, и воображали разрушение.

А поскольку люди никогда не видели этой нежности, они убедили себя, что её не существует. Поэтому, когда началась Драконья Война, они видели в ней лишь уничтожение чудовищ.

Он помнил крики. Не крики драконов. Не глубокий, громовой рёв его сородичей. Тот был низким и древним. То было дыхание королей гор.

Нет.

Крики, которые он помнил, были криками людей. Пронзительными, хаотичными и обезумевшими от страха. Но то, что последовало за ними, было куда хуже.

Это были крики умирающих драконов.

Он был юн, когда это случилось. Слишком юн, чтобы понимать войну и страдания, но достаточно взрослый, чтобы живо помнить всё. Небо почернело от дыма в день, когда пал его род.

Он помнил золотую чешую своей матери. Её царственный, огромный размах крыльев укрывал его маленькое тело, пока она стояла вместе с другими матерями, защищая детёнышей. Она шепнула им на их древнем, драконьем языке, чтобы они бежали, если те падут. И когда это случилось, она умоляла его спастись. Быть храбрым.

Он побежал. Его маленькие крылья едва были достаточно сильны, чтобы нести его тело, но он заставил их. Он бежал, пока земля больше не содрогалась от битвы, и бежал, пока горы не затопило кровью драконов.

Он летел, пока единственным, что осталось, не стала тишина. Он спрятался, свернувшись в узкой расщелине среди обвалившихся камней, испуганно крича о помощи на своём языке, надеясь, что кто-нибудь найдёт его, но никто так и не нашёл.

Люди назвали это победой. Их смех эхом отражался от обугленных скал, пока они вырезали оружие и доспехи из их чешуи. Они праздновали, развешивая кости на каминных полках как трофеи.

Он выжил, но едва.

Годами он не говорил, не плакал, не показывал своего пламени. Но когда мир забыл язык драконов, он — нет.

Время превратило для людей резню драконов в истории. Но его? Оно закалилоего. Он вырос именно в то, чем люди считали его род. В то, за что они перебили драконов:в дикого зверя.Последнего в своём роде, у которого не осталось ничего, кроме огня и ярости в сердце.

Он не мог оплакивать утраченное, поэтому вместо этого поклялся, что больше никогда непотеряет.

И он начал копить.

В пещере, высеченной глубоко в самой высокой, зазубренной горе, его сокровища становились всё обширнее и разрозненнее. Золотые монеты. Кубки, инкрустированные драгоценными камнями. Жемчуг и ракушки. Бессмысленные безделушки. Треснувшие инструменты. Детские куклы. Украшения.

Он не знал, почему хранит эти вещи, только знал: стоило ему что-то найти, он уже не мог это отпустить. Не мог выбросить. Это былоего.

Люди отняли у него всё, и потому он отнимал у них. Дело было не в накоплении жалкого человеческого богатства — такие ничтожные вещи были ему ни к чему.

Потерять что-то значило быть слабым, а он не мог позволить себе быть слабым.

Последний дракон прожил в одиночестве почти столетие.

Он не улетал далеко от своей пещеры. Охотился только при необходимости. Лишь скользил по небу под покровом густых облаков.

Иногда, когда его охватывал гнев, он поздно ночью пролетал над человеческими

Но темнотойбылон.

И всё же он оставлял их в покое, хотя порой это давалось тяжело.

Он не говорил на человеческом языке и плохо его понимал. Но понимал достаточно, чтобы знать, кто они такие.

Они убивали не только драконов, но и друг друга. Он видел, как они сжигали собственные деревни в междоусобной войне. Он видел, как мужчины вешали воров на площади. Он видел, как матери бросали своих младенцев за то, что те родились с несовершенной кожей.

Люди убивали ради земли. Убивали ради власти. Убивали из суеверия. Убивали ради забавы.

И всё равно они называлидраконовчудовищами.

Последний дракон больше не ревел. Вместо этого он рычал. Этот звук отзывался глубоко в его груди, когда ярость разрасталась, но слышать его было некому. Не осталось никого, кто мог бы понять боль и агонию, что жили в нём.

Не осталось никого, кому было бы хоть какое-то дело.

Спустя многие годы его одиночества, на рубеже столетия, когда люди праздновали очередной оборот вокруг солнца, он лежал, свернувшись клубком в самом дальнем углу своей сокровищницы, обвив огромным хвостом сломанную арфу, и случайные монеты звенели, задевая его затвердевшую чешую.

Он думал об огне. Не о том, что жёг внутри, и не о том, что подступал к горлу.

Его мысли были о другом пламени — тихом и тёплом, созданном не разрушать, а дарить тепло. Он вспоминал время, когда и сам был юным детёнышем и спал кучей с остальными, как котята. Их хвосты и крылья переплетались, и они ворковали и мурчали от уюта, который это приносил.

Он помнил, что слышал, как его мать напевала древние песни на драконьем языке, переворачивая яйца в общем гнезде.

Драконы не были созданы для одиночества. Они жили большими прайдами, состоявшими из десятков семей. У него были братья и сёстры, не только от его собственной матери, но и от других тоже.

Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал тепло другого тела рядом со своим. Он почти забыл, каково это, потому что от того тепла не осталось ничего, ни единой искры.

Теперь его тепло было предназначено только для разрушения. Уничтожая чудовищ, люди сделали его именно тем, кого боялись.

Он уже не был молод, но и стар не был. Его тело было сильным, пламя — жарким, инстинкты — острыми. И всё же за все эти годы одиночества он превратился во что-то неузнаваемое даже для самого себя.

Бывали ночи, когда он просыпался с рычанием после снов о пламени, растерянный и напуганный тишиной в своей пещере. Он поднимался, крался и голодал.

Не по еде, а по звуку. По жизни.

Её не было. Только камень. Только сокровища.

И ярость.

Всегда ярость.

ЗНочные звёзды кроваво светились над хребтом, когда он спустился в лес.

Взмахи его крыльев разгоняли ветер. От них вниз сыпались сосновые иглы. Птицы разлетались, олени убегали. Казалось, даже горы замерли и притихли.

Он не охотился два дня. Не охотился на добычу — это было ежедневно. Охота завещами.Ему снова настало время отнять у людей, как они отняли у него.

Он приземлился глубоко в лесу, где всё оставалось почти нетронутым нечистыми человеческими руками. Там, заросший и забытый, стоял древний храм из давно минувших времён.

Из времён, когда люди верили в богов.

Руины были покрыты мхом и птичьим помётом. Некогда величественные шпили почернели и загрязнились от запустения. Хотя храм был заброшен уже очень давно, он всё ещё чувствовал запах людей. Их вонь висела в воздухе, словно гниль.

Он приблизился к храму, и земля затрещала под его весом. Острые когти скребли по старым камням, пока он поднимался по ступеням, а хвост волочился за ним, словно цеп. Сначала он втянул воздух, и его ноздри раздулись от отвращения к запаху человека.

Он всё ещё видел их следы на камне. Он пошёл по их пути, пока они не привели его к древнему алтарю поклонения. И там, на гладком камне, покоился маленький отблеск.

Он снова принюхался, и на выдохе его грудь загрохотала.

Золото.

Его тело было огромным, чтобы продвинуться дальше в храм, поэтому он вытянул свой длинный раздвоенный язык, чтобы обвить им золотую безделушку. Он подтянул её к себе и вынес из храма, чтобы рассмотреть в лунном свете.

Это была статуя размером с человеческого новорождённого, в форме женщины. Время стёрло тончайшие детали, но очертания её изящных рук сохранились.

Он долго смотрел на эти руки, и какая-то часть его самого, глубоко в закоулках памяти, болела от желания, чтобы люди поняли его.

А затем, как только эта мысль пришла, он зарычал, прежде чем схватить своё сокровище безжалостными когтями и унести его обратно в свою пещеру. В свой собор выдолбленный из камня, наполненный сокровищами, которые ничего для него не значили.

Просто груда бесполезных, бессмысленных вещей.

Он резко швырнул статую в кучу золотых монет, прежде чем лечь рядом с ней, обвив хвостом основание.

Его сокровища были всем, что у него было, тем, что он мог защищать.

Он был один.

Всегда один.

ГЛАВА 2

В её деревне порядок правил превыше всего. Порядок был миром. Порядок был безопасностью. Порядок был абсолютом.

Правосудие. Наказание. Закон. Таковы были доктрины её народа.

Элоуэн знала, что лучше не просить мягкости и никогда её не ждать. Она двигалась по узким каменным улицам, как клочок тени, её тело было слишком худым для грубой ткани, что висела на её фигуре. Её длинные тёмные волосы, обычно заплетённые в косу, чтобы выглядеть опрятно под пристальным надзором Совета, часто выбивались свободными прядями и касались впалых щёк. Её голубые глаза, выразительные, даже когда она опускала их в послушании, замечали всё, даже то, за что её наказывали.

Кости мягко проступали под кожей — острые углы ключиц, явный изгиб рёбер, тонкие запястья, выглядевшие так, будто малейшее давление могло их сломать. Она, как и многие в деревне, носила на себе очевидные признаки голода: бледную кожу, слишком туго натянутую на хрупкий костяк, лёгкую дрожь в руках, когда она работала слишком долго без отдыха, усталость, что задерживалась в тенях под глазами.

Её физическая хрупкость не приглушала её присутствие, а обостряла его, заставляя девушку выделяться, словно единственный хрупкий

Коттеджи стояли узкими, одинаковыми рядами, словно зубы, стиснутые в челюсти. Никто не сажал цветы на подоконниках. Никто не вешал картины в домах. Никто не слонялся без дела. Смех, если он вообще существовал, звучал приглушённо за плотными занавесями и быстро обрывался. Семьи держались обособленно и учили детей послушанию ещё до того, как те произносили первое слово.

Выражение чувств в её деревне было слабостью. Ставить под сомнение правила, установленные Советом, было изменой. А доброта? Доброта была глупой, опасной и запретной.

Элоуэн усвоила это ещё маленькой девочкой, но ей больно хотелось быть другой.

Она всегда слишком быстро утешала. Слишком медленно судила. Слишком охотно проливала слезу, когда вор лишался руки, или спрашивала, почему бедным и больным в суровые зимние месяцы выдавали меньше еды, чем здоровым, хотя именно они нуждались в питании больше всего.

Элоуэн знала, что мягкость равносильна опасности.

Как и её отец, она выросла и стала целительницей, хотя горожане доверяли ему больше, ведь он был мужчиной и к тому же более опытным в этом искусстве. Её отец был тихим, твёрдым и всегда беспрекословно подчинялся приказам Совета.

Его прикосновения были отстранённые, а слов он произносил мало.

Элоуэн, напротив, была нежной. Она тихо напевала себе под нос, когда растирала в ступке травы. Девушка позволяла своим холодным ладоням задержаться на пылающем лбу ребёнка чуть дольше, чем требовалось. Её сердце болело, когда женщина приходила за средством от боли для синяков в форме кулака её мужа.

Часть жителей деревни терпела её за это, ведь человеку свойственно искать утешения, но только этим всё и ограничивалось:терпением. Они не принимали её, не любили и не доверяли ей.

Но ей было всё равно. Или, по крайней мере, она старалась, чтобы было всё равно.

У Элоуэн была всего одна свобода, и этой свободой был лес.

За высокими железными воротами её города, за факелами стражников и каменными стенами, лежала красота природы. Именно там Элоуэн находила покой и безмятежность в своём суровом мире. Даже свет там казался мягче, рассеянный сквозь густой полог деревьев, листья которых со сменой времён года окрашивались в яркие оттенки жёлтого, оранжевого и красного, прежде чем безжизненно опасть зимой — лишь затем, чтобы снова стать зелёными.

Она часто ходила в лес под предлогом сбора кореньев и других ингредиентов. Совет одобрял её сборы при условии, что она вернётся до темноты, а её сумку осмотрят по возвращении.

Всё, что она приносила назад, становилось собственностью города, и потому, как бы ей ни хотелось, Элоуэн не позволялось иметьвещи.Никому не позволялось.

Глубоко в лесу, вдали от троп, проложенных людьми прошлого, было озеро. Оно не было большим, но было диким, естественным и настоящим. Зажатое между покрытыми мхом холмами, окружённое мягкой луговой травой и цветущими кустарниками, озеро каждый день и каждую ночь отражало красоту неба так, как не смогло бы ни одно зеркало.

Животные тоже находили там покой. Олени приходили освежиться водой, пока лисы играли в зарослях. Журавль демонстрировал своё прекрасное равновесие, а рыбы покачивались у поверхности воды, ожидая, когда сядут насекомые.

Озеро было местом, где Элоуэн было позволено чувствовать. Ей было позволено расплетать волосы и украшать пряди цветочными бутонами. Ей было позволено рисовать фигуры на земле. Ей было позволено петь, даже если она не знала ни одной песни.

Здесь мир был нежным, и Элоуэн могла быть нежной с ним.

Жители её деревни доверяли лесу так же, как доверяли ей, а значит, совсем не доверяли.

Давным-давно, во времена, когда ещё никто в её деревне не родился, драконы когда-то жили в горах и охотились в этом лесу. Говорят, их кровь впиталась в корни и глубоко в камень.

В её деревне говорили, что лес проклят их кровью, но Элоуэн так не чувствовала.

Он казался единственным местом в её мире, которое не было проклято.

И всё же она была осторожна. Девушка никогда не отходила слишком далеко от озера и уж точно не забиралась глубже в лес. Она была целительницей, а не бойцом, и Элоуэн не хотела подвергать себя опасности, вынужденная защищаться в одиночку.

Однажды, собирая грибы у озера, она увидела нечто странное.

След густой, тёмной, свежей крови в траве.

Что-то внутри неё шевельнулось, и целительская природа взяла верх над осторожностью, заставив девушку последовать за ним.

Кровь рассекала мягкую траву неровными мазками, словно кто-то был ранен и пытался, шатаясь, добраться до безопасного места, но падал каждые несколько шагов.

Сумка билась о бедро пока Элоуэн шла по следу. Ей даже не пришло в голову повернуть назад, поэтому она продолжила идти вперёд, хотя солнце уже опускалось за деревья, и она знала, что должна вернуться домой до темноты.

Её сердце бешено колотилось, пока она шла по кровавому следу. Что-то внутри неё хотело верить, что в лесах есть нечто большее, чем знала её маленькая деревня, что магия всё ещё таится там. Что она не единственная, кому казалось, будто тишина между деревьями не так пуста, как выглядит.

А затем, возле небольшой поляны, она увидела это: труп.

Не человека и не опасного зверя. А козы. Большой, откормленной и упитанной. Или, по крайней мере, такой она была до того, как её брюхо распороли, оставив на заду глубокие следы когтей. Мухи уже начали слетаться к ранам. Элоуэн тихо выдохнула и опустилась рядом на колени. Девушка провела рукой по окоченевшей ноге.

Пока она гладила жёсткую, как солома, шкуру козы, её пальцы скользнули по клейму, выжженному на крупе возле хвоста. Она хорошо узнала этот знак. Скотина из её деревни, принадлежавшая старому человеку без семьи. Совет хорошо платил ему в обмен на то, что он хорошо кормил их. В их глазах это была честная сделка, пока половина города каждую ночь ложилась спать с острой болью голода в животах.

Должно быть, коза сбежала из загона и нашла здесь, в лесу, кровавую судьбу. Элоуэн снова посмотрела на следы когтей. Не волчьи, потому что отметины были слишком широкими. И не медвежьи, потому что медведи не охотились в этой части леса. Следы были слишком глубокими и для сокола или орла.

Что-то другое повалило бедное животное. Что-то большое.

Начала опускаться ночь, и Элоуэн нужно было вернуться домой, прежде чем её накажут за то, что она осталась за пределами деревни после комендантского часа. Прежде чем что-то вернётся, чтобы доесть свою добычу.

Элоуэн поднялась. Она не

К тому времени как она вернулась к каменным стенам своей деревни, стражники уже закрыли тяжёлые железные ворота. Но Элоуэн привыкла проскальзывать между прутьями, когда стражники увлекались разговором между собой.

Оказавшись снова внутри стен, она могла идти свободно, уже не боясь, что её поймают за пределами деревни после наступления темноты, хотя комендантский час быстро приближался. Элоуэн плотнее запахнула тонкую шаль вокруг плеч и направилась к коттеджу отца.

Он был маленьким, как и все остальные. Может, даже меньше, потому что передняя часть служила небольшой лавкой, когда горожанам требовалось средство от какой-нибудь раны или болезни. Она делила с отцом единственную спальню, спала на полу на матрасе, который сама сделала из изношенной одежды и перьев, собранных за годы своих вылазок в лес.

Когда она наконец толкнула обветшалую дверь и вошла в дом, отец сидел за маленьким столом у камина, вороша железным прутом тлеющие угли. Он не поднял глаз, когда она вошла, лишь издал грубый звук, признавая, что она вернулась.

— Нашла что-нибудь? — спросил он.

— Нет, отец, — сказала девушка.

Он хмыкнул.

— Бесполезная девчонка, — пробормотал он. Не с жестокостью, а с усталостью. Совет всегда требовал от её отца чего-то нового. Новое зелье, мазь или чай. Иногда они изматывали её отца работой до предела, и задачей Элоуэн было следить, чтобы запасы ингредиентов не истощались.

Иногда, правда, как сегодня, она возвращалась ни с чем, и отец тихо боялся, что именно в этот день у Совета кончится терпение к нему.

Элоуэн не вздрогнула от слов отца. Никогда не вздрагивала. Она просто поставила пустую сумку на пол у двери и подошла к маленькому тазу, чтобы вымыть руки. Холодная вода ломила кости и кусала кожу, поэтому она присоединилась к отцу у огня, чтобы высушить и согреть их.

В ту ночь они разделили ужин из чёрствого хлеба и разбавленной водой кашицы. Безвкусной. Трудно проглатываемой. Но это было всё, что у них имелось, и они с отцом прекрасно знали, что жаловаться нельзя.

Жалобы на подобные вещи были запрещены.

После того как она вымыла тарелку и миску, из которых они вместе ужинали, в том же тазу, где мыла руки, она забралась на свой плоский, неудобный матрас на полу и крепко закуталась в шаль, пытаясь удержать тепло.

Девушка лежала без сна у окна, глядя на серебряную луну и звёзды из мира, далёкого за пределами её собственного.

Однажды,— подумала она, ей хотелось бы быть ближе к звёздам.

Мысли начали возвращаться к козе и следам когтей, и она напряжённо размышляла, какой зверь мог нанести такую рану.

Она вспомнила тяжесть в воздухе, какой никогда прежде не ощущала, но быстро поправила себя. Разумеется, она просто всё выдумывает.

И всё же она не могла избавиться от чувства, что там, в лесу, за ней что-то наблюдало, а может, даже охотилось на неё.

Элоуэн закрыла глаза, забыла о козе и увидела во сне крылья, что уносят её высоко над облаками, чтобы коснуться звёзд.

ГЛАВА 3

Он почуял её прежде, чем увидел.

Она пахла не человечьей плотью, не совсем, по крайней мере. Её запах был немного другим. Люди всегда разили страхом, по̀том и едкой остротой металла, которому поклонялись, вонью, что липла к ним, словно гниль.

Но она пахла растолчёнными травами и влажной землёй, речным камышом, согретым солнечным светом. Было и ещё кое-что, скрытое глубоко под поверхностью её кожи, слабая сладость, похожая на сок деревьев, который его мать когда-то давала детёнышам как лакомство в холодные сезоны.

Это пробудило воспоминание, давно им похороненное: тепло гнезда, касание нежных когтей, переворачивающих яйца, тихий гул довольства, наполнявший пещеры до войны.

Он снова вдохнул, на этот раз медленнее, и нашёл ещё нечто, вплетённое в слои её запаха. Тонкую, дрожащую ноту: страх перед её собственным миром. Страх перед клетками, правилами и безмолвной жестокостью, что исходила от её деревни, словно яд.

Это сбивало его с толку, интриговало, злило. Она пахла двумя вещами, которые не могли сосуществовать: мягкостью и страданием.

Он уже скрывался, когда она появилась, свернувшись на каменистом выступе высоко над поляной, вне поля зрения. Его крылья были плотно прижаты к бокам, пока он сам вжимался в холодный камень, стараясь казаться меньше и незаметнее.

Он едва успел впиться когтями в козу, когда её запах наполнил его ноздри.

Человеческая женщина вошла на луг так, будто ходила этой тропой миллион раз. Деревья, казалось, расступались перед ней. Тишина, казалось, приветствовала её.

Он сощурил глаза с недоверием, готовый ударить в любой миг.

Она была стройной, укутанной в грязную, старую ткань. Волосы её были заплетены в небрежную, сложную косу, а щёки порозовели от лёгкой, естественной испарины. Плечи у неё были сильными и бесстрашными, осанка — слишком царственной для тряпья, которое служило ей одеждой.

Она увидела тело козы, но, похоже, не испугалась того, что её ранило.

Он смотрел на неё и ждал, ожидая, что она отшатнётся, закричит, прошепчет молитву старым богам. Но она не сделала ничего из этого. Она медленно подошла к козе и опустилась рядом на колени.

Её руки были изящными и не дрожали. Она внимательно осмотрела раны, изучая глубину рваных борозд, и провела пальцами по шкуре.

Она не была напугана. Она былалюбопытна.

Его ноздри раздулись, когда она поднялась, медленно развернулась и ушла.

Ни паники. Ни ярости. Ни страха.

Только медленное, осознанное и тихое возвращение в её деревню. Он последовал за ней туда. Не близко, но достаточно, чтобы не терять её из виду.

Она двигалась как та, кто хорошо знает эти леса. Переступала через корни, не глядя, легко обходила колючие кусты и мягко касалась листьев, проходя мимо. Она даже сорвала маленькую горсть ягод и отправила их в рот, пока шла.

Он выследил её до края деревни, где высокие каменные стены нарушали безмятежность леса и оскверняли её человеческой вонью. Она проскользнула сквозь железные ворота и исчезла за камнем.

Дальше он следовать не мог, поэтому молча развернулся и вернулся к козе. Он приблизился к туше, выдыхая дым из ноздрей, чтобы отогнать мух, и продолжил трапезу. Мясо было холодным и неудовлетворительным.

Но на нём задержался её запах.

Элоуэн проснулась от криков.

Они прорезали утренний туман, грубые и яростные, отскакивая от каменных стен за её окном. Она быстро села, убирая с лица распущенные волосы, и выглянула в узкую щель стекла.

Половина деревни собралась у центральной площади. Элоуэн и её отец быстро вышли наружу, чтобы увидеть происходящее.

В центре стоял хозяин козы, которую она нашла в лесу. Его лицо покраснело от гнева, он тыкал кривым пальцем в кучку бедняков, собравшихся в переулке между двумя домами. Пальто свободно висело на его худой, сгорбленной фигуре, а обвиняющий голос хлестал, словно кнут, по тишине толпы:

— Воры! — взревел он. — Грязные, бесполезные воры! Думаете, можете брать у меня без последствий?

Группа бедняков не ответила ему. Они никогда не отвечали. Они выглядели как старые листья, ожидающие, когда их раздавит сапог. Их глаза оставались опущенными, а плечи были втянуты. Костлявые руки матерей прижимали к себе детей с недоедающими, вздутыми животами, изо всех сил пытаясь заслонить их от жестокости мужчины.

У Элоуэн защемило в груди за них. Она знала, что это не они украли козу. Она видела всё своими глазами, чувствовала клеймо фермера под собственными пальцами.

Но бедняки, которые всегда мёрзли, голодали и болели, были удобными козлами отпущения за любую беду, что случалась с людьми.

Это тихо ранило сердце Элоуэн. Она могла бы заговорить в защиту бедных, но тогда Совет потребовал бы доказательств или, хуже того, наказал бы её за то, что она не рассказала им о мёртвой козе раньше.

Поэтому она промолчала.

Козий фермер бушевал ещё несколько минут. Слюна летела изо рта. Кулаки сжимались в обвинительном жесте. Он называл их ворами и ругательствами. Требовал правосудия.

Три члена Совета прибыли в тёмных, плотных шерстяных пальто, с лицами, скрытыми масками из древней кости. Их голоса были тихими и отрывистыми, а приговор — быстрым.

— Доказательств кражи нет, — постановили они. — Разойтись.

Козий фермер забормотал от недоверия, но спорить не стал. Слово Совета было законом.

Элоуэн облегчённо выдохнула. Сегодня наказания не будет, и за это она была благодарна. Редкий случай, когда после их приговора не пролилась кровь.

Совет верил в исправление только через страдание. Лишь самые отвратительные преступления карались смертью. В остальных случаях они верили в возмездие и справедливость через пролитую кровь и пожизненные шрамы.

Девушка же верила в предотвращение. И именно это отличало её от остальных. Но милосердие считалось грехом. Еду, кров и здоровье её народ должен был заслужить.

Элоуэн никогда не верила в эти вещи и тосковала по миру, где её сострадание берегли бы, а не наказывали.

Позже в тот день она вышла из коттеджа отца с сумкой, перекинутой через плечо, и никто не стал задавать вопросов. Она была дочерью целителя, что отваживалась ходить в лес. Странной, той, что бродила одна, но которую всё же терпели, потому что она приносила ценные ингредиенты, полезные для города.

Элоуэн сразу заметила, что лес казался напряжённее обычного. Не обязательно опасным, но другим. Свет просеивался сквозь деревья так же, как всегда, но в ветвях не было птичьего пения.

Она собрала всё, что было нужно, чуть внимательнее прислушиваясь к лесу вокруг. Она искала травы и коренья, пока её сумка не стала тяжелее обычного, восполняя то, что накануне вечером вернулась с пустыми руками.

Когда она приблизилась к озеру, там было тихо, как всегда. Камыши и полевые цветы обрамляли берега, мягко колыхаясь на ветру. Элоуэн присела и откупорила свой бурдюк, опуская его на мелководье, чтобы набрать свежей воды.

Она вытерла лоб тыльной стороной рукава, и запах её грязной одежды наполнил ноздри. Девушка сморщила нос. Она была одна, и ей не грозило, что кто-то увидит её нескромность, поэтому она поднялась и сняла грязное платье. Она вошла в озеро и грубым камнем стала вытирать грязь из ткани. Вода вокруг неё стала мутно-коричневой от нечистот, но одежда вышла чистой. Она положила её на камень сушиться и окунула голову под воду, чтобы очистить собственную кожу и волосы.

За водой в её деревне тщательно следили, поэтому купания случались редко, и она чередовала свои водные пайки с отцом, чтобы он тоже мог мыться. Для её народа грязь и копоть были чем-то обычным, но она любила ощущение чистой кожи.

Когда Элоуэн осталась довольна своим купанием, она вышла из воды и легла у края озера, совершенно обнажённая, подставляя себя солнцу, пока оно высушивало её кожу. Это был миг покоя.

Когда она высохла, то снова оделась и села на большой камень. девушка нашла в земле длинную тонкую палку и рассеянно пошевелила водоросли, наблюдая, как стрекозы скользят над поверхностью воды.

Одна из них села, и быстрая, покрытая серебристой чешуёй рыба метнулась вверх и схватила её прямо в воздухе.

Элоуэн тихо рассмеялась от всплеска и стала смотреть, как рыба гоняется за насекомыми, напевая себе под нос. Не какую-то определённую песню и не осмысленные ноты, но она позволила звуку свободно литься из горла.

Она подняла глаза к небу и выдохнула с туманом во взгляде.

ГЛАВА 5

Последний дракон вернулся к озеру до рассвета, скрываясь среди деревьев у северного края воды. Оставаться на одном месте так долго было опасно, и всё же он остался.

Он убедил себя, что делает это, чтобы убедиться, что люди не придут сюда искать пропавшую козу, но часть его просто хотела снова увидеть женщину.

Когда она вышла с противоположной стороны леса, волосы свободно лежали на её плечах, а лицо красиво зарумянилось от солнечного света.

Он просто смотрел на неё. Смотрел, как она пьёт, смотрел, как купается, смотрел, как совершает свои маленькие ритуалы: набирает воду, копается в земле, смеётся над рыбой.

Смеётся.

Этот звук его ошеломил. Он не слышал ничего подобного десятилетиями. В последний раз, когда слышал смех, тот был пропитан злобой и торжеством.

Но её? Он был мягким, настоящим и радостным.

От этого звука он слегка шевельнулся в тенях. Она не заметила.

Потом она начала напевать, и он закрыл глаза, чтобы слушать. Ноты не имели смысла, а мотив, казалось, не следовал никакой мелодии, но в этом звуке всё равно было что-то…успокаивающее.

Он попытался запомнить узор, которого не существовало.

Он никогда не доверял людям, не после того, что они сделали с ним, с его

И всё же эта человеческая девушка не казалась похожей на остальных. Она не была закована в доспехи и не несла оружия. Вместо этого она бродила, слушала и собирала то, что могла, уважая покой леса.

Он смотрел на неё, пока закат не начал окрашивать небо тёплыми оттенками оранжевого и розового и пока она снова не поднялась. Она стряхнула траву с юбки и убрала бурдюк в сумку, прежде чем повернуть обратно к лесу.

Он оставался на месте, пока её запах не выцвел в воспоминание. Только тогда он двинулся, чтобы вернуться в свою пещеру.

Когда он оказался там, одно сокровище особенно привлекло его взгляд.

Золотая статуя женщины, та самая, с нежными руками. Он долго смотрел на фигуру, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, словно ожидая, что человеческая девушка выйдет из золота.

Она не вышла.

Потому что она не была сокровищем. Она была человеком. А люди были опасны и разрушительны.

Даже кроткие. Даже она.

ГЛАВА 6

Тем утром Совет издал новые приказы. Более строгие пайки, более ранний комендантский час, больше обысков на предмет контрабанды. Они говорили, что это ради безопасности. Но для Элоуэн это было не более чем петлёй на её шее.

Боясь, что ей ограничат разрешение ходить в лес, Элоуэн ускользнула из города ещё раньше обычного, надеясь найти в лесу что-нибудь,что угоднополезное, что заставило бы Совет считать её вылазки по-прежнему ценными для деревни.

Она проскользнула между деревьями ещё до восхода солнца, с пустой сумкой, быстрым шагом. Девушка пошла по знакомой тропе, ведущей к озеру, и когда наконец добралась до него, утренний свет мерцал на поверхности воды. Стрекозы хаотично летали над водой, словно раскалённые угольки, когда она опустилась на колени, чтобы наполнить бурдюк свежей, прохладной водой.

И тогда она увидела это: что-то мерцающее, наполовину зарытое в камышах, у самого края илистого берега.

Её руки потянулись к нему прежде, чем она успела подумать, пальцы смахнули с предмета землю и песок, и она подняла его из почвы.

Не камень. Слишком тяжёлый. Слишком гладкий в одних местах и слишком зазубренный в других. Треугольный. Толстый у основания и сужающийся к тонкому краю, как наконечник стрелы. Чёрный, как уголь, но, когда солнце падало на него под правильным углом, он вспыхивал насыщенным золотом.

И более того, он был тёплым на ощупь, будто под поверхностью горел огонь. Почти живой.

Элоуэн поворачивала его в руках, рассматривая со всех сторон, нюхая, даже кусая, хмурясь, когда не могла узнать странный предмет.

Что ты такое?

Какое существо могло оставить после себя такую вещь? Она не знала ни одного такого животного.

Это было… чем-то другим. Чем-то неизвестным. Совет давно вбил её народу, что неизвестное опасно, и потому она должна была испугаться.

Вместо этого ей показалось, будто она нашла то, что ей не предназначалось видеть, но почему-то предназначалось хранить. Тайну. Что-то только её. Воспоминание, которое никто не смог бы у неё украсть.

Зная, что не сможет забрать это домой, Элоуэн выкопала маленькую ямку у края озера, где грязь сохранит его в безопасности.

Девушка засыпала его землёй и отметила место плоским бледным камнем. Не могилу, которую забудут, а сокровище, которое снова найдут.

Под покровом деревьев дракон застыл. Его взгляд был прикован к предмету в её руках, а тело туго свернулось от раздражения.

Дурак,— подумал он.

Он не заметил, что потерял чешуйку, ведь такое случалось крайне редко. Обычно они сбрасывались только тогда, когда он был ранен или перенапряжён, но он был древним существом, и его чешуя с возрастом затвердела, изредка отслаиваясь, чтобы вырасти заново.

Обычно он раздавливал их, или закапывал, или даже проглатывал, чтобы не дать им попасть в вечно жадные ладони людей.

Должно быть, он потерял её в прошлый раз, когда был здесь, отвлечённый той самой женщиной, которая теперь держала в руках частицу его самого, с любопытством рассматривая её, словно драгоценный камень.

Последний дракон смотрел, как женщина поднялась и огляделась, её взгляд скользнул меж деревьев. Её пальцы слегка крепче сжали чешуйку, но она не попыталась убежать. Не закричала. Не позвала на помощь.

Он ждал именно этого мгновения, тело его было напряжено и готово броситься на неё в ту же секунду, как она метнётся к деревне. И всё же, когда он уже решил, что она, возможно, двинется, девушка вместо этого села, положив чешуйку себе на колени, пока рылась в грязи в поисках кореньев и жуков.

Когда её день подошёл к концу, она снова закопала чешуйку и отметила место камнем, прежде чем вернуться в свою деревню.

Он не выходил из теней ещё долго после того, как она ушла и ночь стала глубокой. Когда он наконец приблизился к отмеченному месту, то не сразу раскопал его.

Он стоял над ним. Смотрел. Чувствовал, как в груди шевелится нечто незнакомое.

Не ярость. Не подозрение.

Нечто куда более опасное: любопытство к странной женщине с нежными руками. К её очевидной попытке сохранить его чешуйку в тайне от других.

Дракон долго думал о ней, прежде чем сунул нос в землю и раскопал чешуйку. Он обвил её языком и проглотил, как делал уже много раз.

Как только она скользнула вниз по его горлу, в нём шевельнулось что-то ещё. На краткий миг он задумался, опечалится ли она, когда вернётся к своей тайне и обнаружит, что та исчезла?

И с этой мыслью он дал этому чувству имя: вина.

ГЛАВА 7

Прошло три дня, прежде чем Элоуэн позволили вернуться в лес. Двум членам Совета стало плохо с разницей в несколько часов, их вырвало ужином.

Они обвинили свою кухарку в измене, в том, что она отравила их. Когда Элоуэн и её отец вывели из больных отраву, те немедленно приказали привязать юную девушку к столбу в центре города, где ей дали десять ударов плетью.

Должно

Элоуэн и её отец не получили ни признания, ни благодарности за то, что помогли им пережить болезнь. Не то чтобы они этого ожидали.

Их запасы истощались, и Элоуэн не терпелось вернуться к своему озеру. Она не стала терять времени, когда отец велел ей вернуться с полной сумкой до темноты.

Уже был полдень, поэтому времени у девушки оставалось мало. Она поспешила в лес и направилась прямо к озеру. Добравшись до него, она сбросила сумку и принялась раскапывать странный камень, который нашла в прошлый раз, когда была там.

Элоуэн поклясться была готова, что знала, где его закопала. Даже помнила, что отметила место на случай, если забудет. Край озера был испещрён маленькими ямками от её поисков, но тайны Элоуэн нигде не было.

Что-то надломилось в её нежном сердце от потери её камня. В мире, где ей не позволялось хранить ничего для себя, у неё была одна маленькая тайна. Она не знала, человек или зверь забрал у неё камень, но больно было всё равно. Одна-единственная слеза скатилась из её левого глаза, и она вытерла второй, прежде чем смогли упасть ещё.

И снова у Элоуэн ничего не было.

И потому, когда тишину в её сердце заполняли лишь собственные мысли, она стала искать полезные растения в густой группе деревьев у озера.

Там она задержалась чуть дольше возле колючего куста роз, ощущая мягкие лепестки под кончиками пальцев. Элоуэн любила цветы, но наслаждаться ими могла только тайно, здесь, в тихом лесу. Эти розы никто не тревожил, и они росли большими и свободными в плодородной почве.

Ох, как же Элоуэн хотела взять одну домой. Что-то прекрасное, чтобы просыпаться рядом. Знак цвета и жизни среди одинаковой безликости её деревни.

Но она также знала, что такие прекрасные вещи заслуживают лучшего, чем быть спрятанными со стыдом, а именно это и случилось бы, попробуй она забрать цветок.

С полной сумкой и ноющим сердцем Элоуэн вернулась в деревню. Она молча сидела перед маленьким камином, толкла травы и раскладывала остальные ингредиенты по маленьким баночкам.

С наступлением ночи её глаза устали, а сон был беспокойным, она проснулась ещё до солнца. Спина болела от половиц, а кости казались тяжелее обычного. Она долго смотрела на соломенную крышу, наблюдая, как луч лунного света медленно скользит по комнате, мягкий и холодный. Он напоминал ей озеро. Его тишину. То, как её отражение там всегда выглядело нежнее, словно вода умела смягчать её черты, сглаживать края её усталости.

В деревне ничто ничего не смягчало.

Когда девушка вышла наружу с корзиной в руке, деревня уже оживала резкими голосами и ещё более резкими шагами. Никто не поздоровался с ней. Они редко это делали, разве что чтобы попросить средство или прокомментировать грязь под её ногтями. Она шла тихо, как тень в собственной жизни, стараясь не привлекать внимания.

Она пошла длинной дорогой из деревни, вниз по истоптанной тропе, что вела в лес. Деревья встретили её привычным шелестом, полог тянулся над головой, словно руки, заслоняющие её от мира позади. И всё же даже среди деревьев она не могла избавиться от тяжести в груди.

Дело было в камне. В его отсутствии. Его исчезновение ощущалось как кража чего-то священного, даже если он принадлежал ей лишь мимолётное мгновение.

Она не знала, почему это ранило так глубоко, знала лишь, что ранило. Возможно, потому что он казался доказательством, что существует что-то большее. Что мир не состоит только из прямых спин, холодных взглядов и правил. Что магия до сих пор где-то жива.

Что чудо не умерло.

Она не хотела возвращаться в деревню всего лишь с растениями. Если честно, она вообще не хотела возвращаться. Она представляла, как остаётся здесь, в лесу, строит маленькую хижину у озера, живёт травами, рыбой и дождевой водой. Представляла, как каждое утро вплетает цветы в волосы, позволяя миру видеть её мягкой и не скрытой.

Но такие мечты были опасны.

Поэтому она шла.

Она собирала травы привычными пальцами, а мысли её были далеко. Она снова остановилась у розового куста, помедлив, прежде чем протянуть руку, чтобы сорвать один-единственный цветок. Но её рука застыла в воздухе.Нет. Не здесь. Не сейчас.Она позволила лепесткам коснуться кожи, позволила аромату остаться на пальцах, а затем отвернулась.

Когда она снова добралась до озера, свет становился золотым. Она села на своё обычное место, своё тайное место, где когда-то был закопан её странный маленький клад. Она провела рукой по земле, наполовину надеясь, что он появится вновь, словно чудо, но теперь земля была нетронутой.

Элоуэн откинула голову назад и закрыла глаза.

Долгое время она ничего не говорила. Ни о чём не думала. Просто слушала. Озеро плескалось о берег. Ветер шевелил траву. Птицы порхали между ветвями в тихих, пернатых спорах.

И наконец она прошептала в тишину:

— Я не хочу возвращаться.

Слова оказались тяжелее, чем она ожидала. Ей не полагалось произносить их. Даже самой себе. Сомневаться в установленном порядке — значило навлечь подозрения. Мечтать о чём-либо за пределами каменных стен деревни — значило заигрывать с опасностью.

Но правда сидела в её груди тяжестью, которую она больше не могла нести. Она обняла колени, прижав их к груди, моргая, чтобы сдержать жжение в глазах.

Через некоторое время беспокойство прошлой ночи настигло её, и она, сама того не замечая, уснула у края озера, слушая шелест листьев на ветру и щебет птиц, прячущихся в деревьях.

Девушка проспала несколько часов, а потом её тело резко дёрнулось от страха, что она проспала весь день до самого комендантского часа, но солнце всё ещё стояло высоко в небе, уже клонясь к тому, чтобы окрасить синеву над головой в оттенки фиолетового и оранжевого.

Элоуэн протёрла глаза ото сна, и когда снова пришла в себя, ветер донёс до её ноздрей мягкий запах чего-то… цветочного.

Там, рядом с ней, лежала роза.

У неё перехватило дыхание. Не полевой цветок и не одна из упрямых водяных лилий, что цеплялись за дальний край берега, а совершенная, тёмно-красная роза, жизнь всё ещё держалась в её лепестках.

Её пальцы коснулись стебля. На нём не было шипов, словно тот, кто оставил её, подумал удалить их, прежде чем положить так бережно.

Элоуэн огляделась, и сердце затрепетало смесью чуда и страха. Она была одна. На влажной земле не было следов. Из-за деревьев не доносились голоса. Был лишь ровный шелест ветра в листьях и

Но глубоко внутри девушка знала, что это не случайность.

Она поднесла розу к носу и вдохнула. Та пахла настоящим. Живым. Только что сорванным. Элоуэн улыбнулась, слабо и неуверенно, и тепло этого чувства распустилось тяжестью в её груди.

— Спасибо, — прошептала она, её голос едва поднялся над ветром.

Она не знала, могли ли её услышать, но затем что-то в деревьях шевельнулось, и птицы сорвались в небо от внезапного движения.

Девушка смотрела так долго, как могла, роза покоилась на коленях, а она ждала, что даритель выйдет из-за деревьев.

Никто не появился.

Но Элоуэн не смогла найти в сердце силы оставить розу у озера. Несмотря на опасность быть пойманной с ней, она осторожно спрятала цветок со стеблем под тёплой мягкостью своей груди, надеясь и скрыть его, и держать близко к сердцу.

А глубоко в лесу невидимые золотые глаза закрылись, довольные.

ГЛАВА 8

Шаги Элоуэн замедлились, когда она приблизилась к поляне у озера, а солнечный свет пробивался сквозь деревья длинными, косыми потоками золота.

Что-то бледное привлекло её взгляд, и она замерла.

Там, устроившись прямо на том месте, где она всегда сидела, рядом с тем, где когда-то она закопала ту мерцающую чёрно-золотую тайну, лежал новый подарок.

Это был камень. Гладкий и отполированный, бледный, как лунный свет, с тонкими прожилками лаванды и розы. Она наклонилась, чтобы поднять его, мягко большим пальцем смахивая грязь с поверхности. Это нельзя было принять за случайную находку. Его положили туда.Оставилитам.

Её сердце забилось сильнее.

Она оглядела край озера, всматриваясь в деревья в поисках хоть каких-нибудь признаков чьего-то присутствия. Но лес был тих.

Маленькая улыбка медленно изогнула её губы.

Девушка знала, что это не совпадение. Что-то, кто-то, оставил это для неё. Не деревенский. Никто из её дома не стал бы утруждать себя таким странным, милым знаком внимания. Это… ощущалось иначе.

Это ощущалось добрым. Заботливым, словно его выбрали специально потому, что она сочла бы его красивым.

Она осторожно села у воды, подогнув колени под юбку. Прижимая камень к себе, она снова и снова проводила пальцами по его поверхности, словно по чему-то священному.

В мире, где ей не позволялось владеть ничем прекрасным… кто-то дарил ей подарки.

Боль в груди совсем немного отпустила.

Она медленно собирала травы, смакуя своё время здесь. Озеро, цветы, деревья. Это было единственное место в мире, которое не просило её измениться. Здесь ей не нужно было прятать свою мягкость. Не нужно было притворяться, будто ей всё равно. Она могла простобыть.

Она как раз закончила срезать пучок полевых цветов, когда почувствовала это: присутствие.

Тяжесть в воздухе, словно стремительно приближающаяся буря. Элоуэн обернулась и застыла. На другом краю поляны, наполовину прикрытое густой группой деревьев, стояло существо из легенд.

Его тело блестело, словно полированный обсидиан, в просеянном свете, тупоконечные чешуйки лежали слоями, как непроницаемая броня. Крылья были аккуратно сложены за спиной, перепонки бережно натянуты вдоль удлинённых костей. Рога выступали из черепа идеально симметричными углами. Свет сместился и зацепил его разумные глаза. Золото. Яркое, сияющее, древнее золото, рассечённое глубокими чёрными вертикальными зрачками. Мир сузился до этого взгляда. Его язык скользнул по рядам зазубренных зубов, пока он молча изучал её. Из ноздрей слабо вился дым. Каждый коготь, выступавший из четырёх лап, с огромной тяжестью вонзался в землю. Острый. Смертоносный. Хвост, во много раз длиннее человеческого роста, лежал позади него неподвижно.

Он был огромен, настолько огромен, что её глаза не могли сразу охватить его целиком, но он припал низко к земле, словно старался не напугать её.

Это былдракон.

У Элоуэн перехватило дыхание. Колени застыли.

Он не двинулся ближе. Не зарычал и не оскалил зубы. Просто… смотрел на неё.

Руки Элоуэн дрожали вокруг её камня, прижимая его к сердцу, словно самую драгоценную вещь на свете.

Она должна была испугаться. Ужаснуться. Закричать.

Но не испугалась.

Даже когда сердце колотилось, даже когда каждый инстинкт твердил ей, что она смотрит на воплощённую смерть, она не чувствовала страха.

Только изумление.

Дракон медленно моргнул. Элоуэн осмелилась сделать шаг вперёд. Потом ещё один.

— П… привет.

Дракон наклонил голову, словно пытался понять. Или, может… словнослушал.Элоуэн тяжело сглотнула. Он не ответил, но воздух между ними казалсязаряженным,словно ударенный колокол, всё ещё наполненный гулом.

Внезапный низкий рык дрогнул в его груди. Звук прокатился по поляне, словно далёкий гром, заставляя воздух вибрировать. Это движение было не угрозой, а инстинктивным отступлением, воспоминанием о страхе, живущим в костях.

Когда она продолжила подходить ближе, то увидела, как тело зверя напряглось, словно готовясь ударить. Девушка быстро сделала шаг назад и осторожно опустилась на колени, всё ещё прижимая камень к груди, как жест безопасности и покорности.

— Я не причиню тебе вреда, — прошептала она.

Дракон зарычал, низко и тихо, с предупреждением. Его хвост защитно свернулся у бёдер, но взгляд не дрогнул. Жар исходил от него медленными волнами, искажая воздух так, как пламя искажает горизонт. Его дыхание прокатилось по её коже тёплым ветром из древней кузницы, неся запах дыма.

И Элоуэн поняла, что он тоже боялся. Не её, а того, что она могла сделать, того, что её народ ужесделалпрежде. Это существо, это величественное, могучее создание, было выжившим. Реликтом старого мира. Нежеланным.Непонятым.

Совсем как она.

Она увидела, как взгляд дракона скользнул к камню в её руке, и вдруг у неё возникла глупая, дикая мысль, что это дракон оставил его для неё, вместе с розой, спрятанной у неё дома.

Она не знала, сколько они просидели там в тишине. Минуты, может, часы. Но в конце концов, когда солнце стало клониться ниже, девушка отступила назад, положив камень туда, где нашла его.

Дракон проследил за её движением глазами, но не стал преследовать.

— Я не могу забрать его, но я вернусь, — мягко сказала Элоуэн, её голос был едва громче дыхания. — И я никому не расскажу. Обещаю.

ГЛАВА 9

Он знал, что это было ошибкой. Он был слишком близко. Слишком любопытен. Слишком доверчив.

Даже сейчас, затаившись глубоко в лесу, он чувствовал отголосок её взгляда, впечатавшийся в его чешую, словно копьё, застрявшее между пластинами. Глазачеловекабыли широко раскрытыми, мягкими, бесстрашными.

Он уже видел такой взгляд прежде,

Он мерил шагами периметр деревьев, не находя покоя.Дурак,— внутренне прорычал он. Он не хотел, чтобы она его заметила.

Он должен был только наблюдать. Как всегда. Издалека. Незримый, неизвестный. Именно так он выжил, когда остальные его сородичиневыжили. Но девушка с глазами цвета озера была не такой, как остальные, и это пугало его сильнее меча. Не потому, что она была другой, а потому, что онхотелповерить в это отличие.

Ему не следовало оставлять ей подарки. Розу. Камень. И всё же… видеть, как она бережно держит их, как дорожит ими, перекрутило внутри него что-то нежное и давно мёртвое. Что-то, чему он не мог дать имени.

Он стиснул зубы, тяжело дыша через нос. Дым клубился вокруг него, густой, как тени. Деревья слабо дрожали от поднимающегося жара в его коже.

— Пусть приходят,— сказал он себе. —Пусть увидят, что осталось от драконов.

Он сровняет её деревню с землёй, если придётся. Обратит их посевы в пепел. Раздавит их каменные дома когтями. Он давно пообещал себе, что больше никогда не позволит ни одному человеку ничего у него отнять.

А теперь он показался. Радичего? Ради крохи доброты от странной девушки с дрожащими руками?

Он ждал, припав к земле и свернувшись, словно хищник, не мигая золотыми глазами, пока часы сливались воедино. Но факелы не появились. Ни мужчин с копьями. Ни криков. Только… птичье пение. Рассвет.

Уловка,— подумал он.Они ждут, пока она вернётся. Пока я приду снова.

Часы ползли. Голод грыз его, но он не уходил. Крылья подёргивались. Хвост медленно хлестал по рыхлой земле. И всё же лес оставался нетронутым человеческими шагами.

К середине утра он почувствовал гудение в нервах. Старый инстинкт. Тот, что всегда приходил перед предательством. Зуд в чешуе, говорящий ему, когда приближается смерть.

Он низко зарычал в горле.

Но затем, как раз когда солнце достигло зенита, он услышал хруст листьев. Он замер. Там. Фигура шагнула на поляну.

Она шла медленно, осторожно, словно чувствовала что-то незримое. Сумка висела у неё на плече, но она не направилась к привычным зарослям трав. Вместо этого она пошла к краю воды.

Без оружия. Без солдат за спиной.Одна.

Это не имелосмысла.Шлопротиввсякого смысла.

Люди были жестоки. Они были жадны. Они боялись того, чего не понимали, а затем уничтожали то, чего боялись. Таков был закон мира. Так всё быловсегда.

И всё же он не чувствовал на ней запаха крови. Ни стали. Ни запаха лжи. Только растолчённые травы, луговую росу, мягкое мыло и слабую соль старых слёз.

Он не двигался. Оставался скрытым среди деревьев, с дыханием, застрявшим в горле.

Она улыбнулась озеру. Он сощурил глаза.

Почему? Почему она не привела их? Почему не закричала? Почему она… сидит?

Он смотрел, как она напевает себе под нос, собирая полевые цветы у кромки воды. Она сплела несколько в неуклюжий, неровный венок и бережно держала его в руках, пока ждала.

Его,— глупо предположил он.

Он не мог заставить себя выйти из теней, боясь того, что может последовать дальше. Вместо этого он смотрел на неё, пока солнце не начало клониться к закату. Скоро она вернётся в деревню.

И всё это время девушка сидела одна. Безоружная. Нежная.

Он увидел влагу на её щеках, когда она положила цветы на камень и отправилась домой.

К тому времени как он вернулся в свою пещеру глубоко в сердце горы, солнце умерло за горизонтом, а звёзды расползлись по небу, чтобы занять его место.

Он свернулся в дальнем конце пещеры, плотно сложив крылья, и стены его сокровищницы тускло поблёскивали в темноте. Но ни золото, ни драгоценности, ни сокровища, что когда-то наполняли его утешением, сегодня ночью не приносили покоя.

Впервые за долгие годы… он чувствовал неуверенность. Он ненавидел это. И всё же завтра снова будет у озера.

Просто чтобы увидеть, вернётся ли она.

ГЛАВА 10

Элоуэн проснулась ещё до того, как солнце успело полностью подняться, и сердце трепетало, как птица в клетке. Это был не страх. Не совсем. Что-то другое — более тугое. Более странное.

Возможно, надежда.

Она не сказала отцу, куда идёт. Он и не спросил, потому что уже знал. Пока она возвращалась с полной сумкой и не навлекала гнев Совета, она могла часами исчезать в лесу без лишних вопросов.

Утро было тяжёлым от тумана, и когда перед ней показалось озеро, дракон уже ждал.

Её шаги замедлились в тот миг, когда она заметила изгиб его огромной чёрной фигуры, неподвижной, как камень, на дальнем берегу воды. В этот раз он не прятался. Он стоял во весь рост на поляне, слегка сложив крылья, хвостом обвивая своё тело. Он смотрел на что-то.

У неё перехватило дыхание, когда она поняла, начтоименно он смотрит.

Цветочный венок, который она оставила, забытый возле гладкого камня, на котором любила сидеть, теперь был аккуратно положен перед ним. Не растоптан. Не сожжён. Не выброшен.Передвинут.Намеренно.

Должно быть, он коснулся его. Держал.

Девушка медленно шагнула вперёд. Огромная голова дракона повернулась, следя за её движениями. Она видела дрожь силы в его конечностях даже в покое.

Элоуэн дрожащим вдохом втянула воздух.

— Ты вернулся, — прошептала она.

Он наклонил голову, словно слушал.

— Я не была уверена, что снова тебя увижу, — призналась она, подходя ближе. — Но я… я хотела поблагодарить тебя. За камень. И за розу.

Он один раз моргнул, безмолвный. Ни движения. Ни рыка. Ни огня.

— Я сделала это для тебя, — сказала она, голосом тихим, как ветер над водой.

Она опустилась на колени, подняла венок с земли и протянула его обеими руками.

— Я не знаю, захочешь ли ты его, но… это единственное красивое, что я умею делать.

Дракон смотрел на неё. В этих золотых глазах не мелькнуло понимания. Она мягко улыбнулась.

— Ты не понимаешь, правда?

Она сделала ещё один осторожный шаг вперёд, держа руки поднятыми. Он не двигался.

— Ты дарил мне подарки. Я хочу подарить тебе один в ответ.

Всё ещё никакого ответа.

Сглотнув, она шагнула на расстояние вытянутой руки. Сердце стучало так громко, что она была уверена, он слышит.Боги, он огромен.Его тело излучало жар, словно кузница. Его дыхание пахло пеплом и горячим воздухом. Вблизи его чешуя мерцала чёрным и золотым, слой за слоем

Она медленно подняла руку, и дрожащие пальцы коснулись одного большого, загнутого рога.

Дракон не дрогнул.

У девушки защемило в груди от нежности в этой неподвижности.

— Спасибо, — прошептала она, приподнимаясь на носки и надевая цветочный венок на рог.

Он повис там, неловкий и маленький рядом с его величием. А потом дракон опустил голову ещё ниже.

Это не было покорностью. Это былопринятием.

Элоуэн едва осмеливалась дышать, но снова подняла руку, на этот раз чтобы осторожно коснуться края одной толстой чешуйки у его челюсти. Кончики пальцев легко прижались к тёплой, шероховатой пластине.

И тут же она узнала эту текстуру. Именно такую чешуйку она нашла в тот день, зарытой в землю, и, должно быть, существо забрало её обратно после того, как она нашла её, из страха, что девушка кому-нибудь расскажет.

Она медленно провела рукой по его чешуе. Он издал звук, мягче рыка, и замер.

На миг никто из них не двигался.

Её прикосновение было лёгким, как перо, таким, каким касаются чего-то священного. Её рука задержалась на одно сердцебиение дольше, а затем опустилась.

— Я не верю, что ты чудовище, — тихо сказала она. — Не такое, как говорят истории.

Элоуэн отступила, мягко положив руку себе на грудь.

— Я снова приду завтра, — сказала она, голосом едва громче шёпота.

Она медленно повернулась и пошла обратно к линии деревьев.

Позади девушки дракон полностью поднял голову, а цветочный венок всё ещё криво покоился вокруг его рога, ловя утренний свет.

ГЛАВА 11

Это были всего лишьсорняки,круг, который она надела ему на рог. Он был сплетён неловкими руками. Подвявший по краям. Лепестки пахли утренней росой и слабым маслом кожи. Сделанный человеком. Несовершенный. Хрупкий.

Маленький цветочный круг криво сидел на его роге, и хотя он мог стряхнуть его одним движением головы, он этого не сделал.

Он вообще не двигался.

Её запах до сих пор цеплялся за его чешую. Её тепло задержалось, словно солнечный свет, там, где её пальцы коснулись его челюсти. Такаянежная.Никто не прикасался к нему сто лет. Не без ненависти. Не без огня или стали.

И никто ничего ему недарил.

Он смотрел на озеро, на рябь там, где её шаги потревожили берег. Цветочный венок ничего не весил, но в груди у него стало тесно, словно кости внутри расширялись.

Ей не следовало существовать. Онане должнабыла смотреть на него без страха. Не должна былахотетьподарить ему что-то. Не должна была напевать. Не должна была улыбаться. Не должна была говорить с ним.

Он не понимал этого. Незнал,что с этим делать.

Всю ночь он просидел там, огромный и безмолвный, не в силах покинуть край озера. Даже чтобы вернуться к горе и утешению каменных стен и золотых кладов, которые никогда не предавали. Он не мог уйти, потому что боялся.

Боялся, что если двинется, венок упадёт. Что если он уйдёт, эта…странностьвнутри уйдёт вместе с ним.

Он помнилвсё.Первый раз, когда услышал человеческий крик. То, как их стрелы пронзили бок его матери. Последний раз, когда видел, как летят его братья. Боль в горле, когда он в последний раз ревел их имена.

Призрачная боль пульсировала вдоль старых ран под его живой бронёй. Он помнил, как люди распевали у огня, рассказывая истории о резне.

Он смотрел, как они стареют, слабеют и злятся. Смотрел, как они строят вокруг себя клетки и называют это цивилизацией.

А теперь одна из них подарила ему цветы.

Это должно было бытьсмешно.Даже оскорбительно. Словно такая вещь могла что-то изменить. Словно доброта могла отменить сто летгоряижестокости.

Но когда девушка коснулась его чешуи, она не отпрянула, не прокляла его и не стала молить о милости.

Она просто сказала«спасибо».

Дракон закрыл глаза, и впервые за десятилетия огонь внутри него дрогнул не от ярости, а от замешательства.

Он знал, она не будет возвращаться вечно. Она сломается, как все люди. Она расскажет кому-нибудь. Или они проследят за ней. Или она исчезнет.

Онивсегдаисчезают.

Но всё же…

Он крепче обвил себя хвостом и положил на него голову, стараясь не потревожить венок. Лепестки касались его лба с каждым вдохом. Это было невыносимо мягко.

Он уже не в первый раз задумался, как её зовут. Задумался, что случилось бы, если бы он спросил, не то чтобы он мог заговорить на её языке и сделать это.

А затем он низко и протяжно зарычал в землю, стыдясь этой мысли. Этоопасно,эти раздумья. Эта тоска.

И всё же он не снял венок.

Он позволил ему остаться, пока поднимались звёзды, пока ночь растягивалась вокруг него долгой и холодной. И хотя голод грыз его кости, хотя его сокровищница лежала неохраняемой во тьме, он не покинул озеро.

Потому что человеческая девушка подарила ему то, что нельзя было ни выменять, ни украсть. То, что она сделаладлянего. То, что было по-настоящемуего.

ГЛАВА 12

Последний дракон ненавидел людей.

Звук их голосов до сих пор преследовал его во сне. Их смех. Их крики. Их гимны ложным богам, пока они истребляли его род. Он помнил всё. Каждую жестокую вещь, слетавшую с их губ, даже если не обладал знанием, чтобы понять язык.

Он видел, как они сдирали чешую с умирающих драконов и носили её как доспехи. Видел, как они выковывали оружие из костей, хвастаясь своей силой. Видел, как они разжигали огни в гнёздах невылупившихся яиц, и слышал, как детёныши визжали, когда страх крал воздух из их крошечных лёгких.

Он так долго ненавидел людей, что эта ненависть стала им. Она была в костном мозге его костей, в пламени за зубами, в остроте его когтей. Он жил этой ненавистью. Питался ею. Она постоянно напоминала ему, что он всё ещё существует и что что-то от его рода всё ещё осталось.

И всё же… эта человеческая девушка опровергала всё это. Она смотрела на него так, будто он был кем-то равным, а не чудовищем, которого следует бояться. Она говорила с ним мягко, касалась чешуи своими такими же мягкими пальцами.

Она должна была убежать или позвать своих, чтобы

Потому что он начал ждать её. Начал надеяться, что она вернётся. Начал прислушиваться к её шагам у озера ранним утром и мерить землю шагами, ожидая, когда она выйдет из-за линии деревьев.

Его мысли блуждали там, где не должны были. Даже сейчас, отдыхая среди своих сокровищ, окружённый сверкающими вещами, он думал не о золоте.

Он думал о ней. О её голосе. О её нежности, когда она осмелилась прикоснуться к нему, и о её заботливости, с которой она сделала ему венок из цветов. Каким маленьким был этот подарок, и каким огромным ощущалось то, что ему его подарили.

Дракон шевельнулся, и груды золота заскользили сами по себе, словно песок. Он смотрел в тени своей пещеры, пытаясь вспомнить звук её голоса, произносившего что-нибудь, что могло быть её именем.

Он не думал, что она когда-либо называла его, и это разочаровало.

Когда-то имена обладали силой. В старые времена, когда драконы правили небесами, знать имя означало знать душу. Имена вырезали на скорлупе детёнышей, когда те появлялись на свет.

Но последний дракон не мог вспомнить своё.

Он не мог вспомнить силу в имени, которое дала ему мать. Эти воспоминания были туманом и огнём, крыльями и кровью.

Он забыл его, и эта мысль выдалбливала его изнутри.

Не иметь имени значило лишиться части самого себя. Быть ничем. Дрейфовать по жизни без смысла.

Возможно, это была ещё одна причина, по которой он копил вещи, чтобы заполнить пустоту, которую не могло заполнить его собственное имя.

Но теперь… он хотелеёимя. Хотел сложить это слово во рту, чтобы узнать, сможет ли этот звук согреть его в бесконечном холоде пещеры. Хотел узнать, такое ли оно нежное, как она сама?

Он хотел хранить его как одно из своих сокровищ, не чтобы владеть, а чтобы беречь.

Он тихо зарычал себе под нос, отгоняя эту мысль. Это было безумие. Сентиментальность. Слабость. Глупые человеческие вещи.

Он медленно поднялся, расправляя крылья, пока они не заскребли по своду пещеры. Золото и кости мерцали в полумраке. Цветочный венок до сих пор криво висел на его роге, теперь уже увядший, и всё же он не мог заставить себя снять его.

Он повернулся к устью пещеры и посмотрел вниз, на длинный склон горы, к лесу внизу. Она снова будет там. Он знал, что будет.

И когда девушка придёт, он продолжит тосковать по звуку её имени. Если он когда-нибудь узнает его, то сохранит его в своём огненном сердце, где его нельзя будет ни украсть, ни забыть.

И, может быть, тогда он наконец узнает своё собственное.

Солнце опустилось за деревья, разливая золото по поверхности озера. Девушка стояла у кромки воды, а он уже был там и ждал её.

Он сидел у линии деревьев, поджав под себя свернувшиеся конечности, словно кот, его огромные крылья были аккуратно сложены по бокам. Она подошла к нему ближе, и её взгляд зацепился за цветочный венок, свисавший с его рога.

— И снова здравствуй, — сказала она, но он не понял.

Его золотые глаза внимательно и с любопытством следили за ней, но он ничего не сделал. Он оставался таким неподвижным, что, если бы не подъём и опадание его груди, его можно было бы принять за существо, высеченное из камня.

— Хотела бы я знать, о чём ты думаешь, — сказала она в пространство между ними.

На мгновение она отвернулась, опускаясь на колени, чтобы собрать коренья у берега. Она оглянулась и увидела, что дракон шевельнулся, огромная голова склонилась чуть ниже.

Он пытался слушать. Низкий, рокочущий звук вырвался из него, отзываясь в её костях, и он едва заметно подтолкнул голову вперёд, словно призывая её продолжать говорить. Он слышал, как сердце колотится у неё в груди, но девушка, похоже, не боялась.

Она подняла горсть кореньев и указала на них.

— Мы используем их, когда у ребёнка появляется сыпь, — сказала она.

Дракон не ответил, но снова издал тот звук, и она продолжила. Он не знал слов, которые она говорила, не знал этого странного, резкого языка людей. Её звуки изгибались так, как не смогло бы повторить ни одно драконье горло.

Но всё же онслушал.

И хотя он не понимал её слов, что-то в голосе девушки пронзало старую, израненную его часть, которая помнила, каким бывает тепло.

У него не было имени, но, будь оно, он отдал бы его ей, лишь бы услышать, как она произнесёт его в ответ.

Её голос плыл по ветру, мягкий, неровный и странно утешительный. Она говорила, но никогда не ждала ответа. Когда умолкала, дракон издавал тихие звуки, чтобы она продолжала, и девушка всегда продолжала. Уже одно это делало её другой, потому что она каким-то образом научилась слушать там, где остальные проигнорировали бы. Люди всегда требовали, но она никогда не брала того, что он не был готов отдать.

Она была маленьким существом, как и все люди, но в ней было что-то такое прекрасное и странное. Она не носила оружия, не бросала на него испуганных взглядов через плечо и не разила ложной храбростью или обманом.

Именно поэтому он всегда следовал за ней, конечно, на безопасном расстоянии. Он низко прижимался к земле, но земля не дрожала от страха, и она тоже не дрожала. Лес теперь знал его, и девушка тоже.

Хотя он не мог понять все её слова, он понимал её голос, тон, ритм. Ему удалось собрать небольшой словарь человеческого языка. Худшим из них, как он понял, было«дом».

Потому что, когда она говорила«дом»,она уходила. Это всегда случалось до того, как солнце опускалось за горизонт, и он чувствовал, как начинает страшиться этих мгновений, потому что они означали, что он снова останется один, пусть даже всего на ночь.

Когда это время приблизилось, девушка опустилась на колени у кромки озера, её руки были мокрыми и красными от выдёргивания трав. Лоб был испачкан землёй, а подол платья грязью. Ветер шевелил её волосы, когда она подняла на него глаза в тихом признании.

Он ответил низким рокотом. Не предупреждением, нет, никогда с ней. Это был звук, больше похожий на… нужду. Способ попросить её остаться без слов. Его золотые глаза сузились от сосредоточенности, когда он смотрел,

— Знаешь, — сказала она, поднимаясь на ноги с сумкой на плече, — я не могу всё время называть тебя «ты». Или«дракон».Это неправильно.

Дракон.Это слово он понимал.

Девушка сделала неуверенный шаг вперёд, и хотя он слышал, как ускорилось её сердце, испуганной она не выглядела. Его дыхание согревало воздух между ними, словно очаг, а глаза цвета расплавленного драгоценного металла были прикованы к её глазам.

— Думаю, я должна дать тебе имя.

Имя.Это слово он тоже понимал. Его голова склонилась от любопытства.Что это? Что она говорит?

— Имя — это… — она запнулась, — ну, это важно, мне кажется. Оно делает тебя особенным. Как меня, — она подняла руку к груди. — Меня зовут Элоуэн.

Имя. Элоуэн.

Дракон медленно опустил голову и глубоко выдохнул, окутывая мягкую траву дымкой. Она улыбнулась ему, словно знала, как внимательно он слушает.

— Ты любишь копить вещи, как венок, который я тебе подарила. Он уже завял, но ты так и не стряхнул его. Ты по-своему жаден до смысла, правда? — дракон моргнул один раз. —Мидас,— наконец сказала она. — Как царь с золотым прикосновением. Но я не имею в виду это как проклятие, не так, как рассказывают старые истории. Для меня… это значит, что ты видишь ценность там, где другие её не видят. Ты… дорожишь вещами. Даже мной.

Между ними воцарилась неподвижность, а затем она снова подняла руки к груди.

— Элоуэн, — сказала она, а потом нежно коснулась кончика его морды. — Мидас.

Тогда он двинулся, не прочь, а ближе. Обвил её своим огромным телом, словно девушка была чем-то хрупким и драгоценным. Один золотой глаз был неотрывно обращён на неё, будто он охранял своё самое любимое сокровище. Она стояла в изгибе его тела, поражённая и тихая, и прислонилась виском к его челюсти.

И хотя он не мог произнести её имя, он выжег его в своей душе рядом с тем, что она дала ему.

ГЛАВА 13

Мидас.

Имя задержалось теплом под его чешуёй. Оно глубоко впиталось в костный мозг его костей. Веками он был лишь последним. Реликтом давно минувших времён. Яростью, спрятанной внутри выдолбленной горы.

Но теперь он былМидасом,и ему казалось, что это самое могущественное, что он когда-либо слышал. Она дала его ему со смыслом и заботой, вместе со своим собственным именем.

Они больше не были человеком и драконом, сиреной и зверем. Она былаЭлоуэн,а он былМидасом.

В тот миг, когда она ушла, дав ему имя, он вернулся в свою пещеру, словно волны, обрушивающиеся в океан. Не из-за голода или страха, а из-за нужды.

Сокровища его клада мерцали в свете пламени у него в глотке. Он стоял среди груд — драгоценные камни размером с яблоки, серебряные короны, бесчисленные золотые монеты. Мидас низко зарычал. Ничто,ничтоне казалось достойным её.

Она дала ему имя, а у него не было ничего равного по ценности, что он мог бы вернуть.

Он рылся, как безумный зверь, каким его считали люди, когтями разгребая мёртвые, безжизненные безделушки, которые собирал целыми жизнями. Он припал низко, крылья плотно сложились, дыхание тяжело вырывалось наружу вместе с огнём, тлеющим низко в горле. Он хотел сжечь всё это, потому что ничто не было достойно.

Затем он вспомнил, какой печальной девушка была, когда вернулась к озеру и обнаружила, что его чешуйка исчезла из тайника.

Возможно, часть его самого была единственным, что он мог подарить ей в благодарность. Мидас несколько раз обошёл вокруг себя, поворачиваясь то так, то иначе, пытаясь решить, какая чешуйка подойдёт лучше всего. Те, что на хвосте, были слишком маленькими, те, что на морде, слишком потёртыми.

Наконец он выбрал чешуйку с груди, вырвав её с места острыми когтями. Это было опасно — обнажать такую уязвимую часть себя, но это было единственное, что он мог дать ей с равным весом.

Он вернулся к озеру задолго до восхода солнца, устроив подарок на мягкой траве среди полевых цветов.

Элоуэн пришла, как он и знал, что придёт. Она тихо напевала, ступая из-за линии деревьев, и через несколько секунд нашла чешуйку. Её шаги замерли, напев стих, и Мидас почти задрожал от ожидания.

Она опустилась на колени среди цветов, провела пальцами по чешуйке, прежде чем поднять её. Золотые прожилки мерцали под солнечным светом. Нежная улыбка скользнула по лицу, когда её большой палец потёр бороздки. Она подняла глаза на Мидаса и вздохнула, медленно вставая.

— Спасибо, — сказала девушка ему. — Она прекрасна, но я не могу забрать её домой.

Домой,— сказала она, качая головой. Мидас на мгновение задумался об этом, прежде чем понял: она не могла взять её с собой в деревню.

Она снова заговорила, почти умоляюще, хотя не с ним. Она умоляла остальной мир.

— Я хочу держать её при себе, но не смогу уберечь. Они её заберут.

Мидас наклонился вперёд, пытаясь понять. Он не разбирал слов, но видел, как её руки сжимали чешуйку, только чтобы торжественно протянуть обратно ему, словно она отпускала нечто драгоценное.

Когда девушка повернула голову через плечо, глядя в сторону своей деревни, её тело поникло от поражения. Мидас смотрел на неё, внимательно наблюдая за языком тела. И пока он смотрел, что-то сжалось у него в груди. Это была не старая боль ярости, а жжение скорби за неё.

Она боялась их. Боялась людей. Боялась того, что они делали с красотой, добротой и радостью. Возможно, она была единственным человеком, способным видеть остальных такими, какие они есть: дикарями.

Элоуэн шагнула вперёд и положила чешуйку на его хвост, свернувшийся кольцом у крыльев.

— Ты должен сохранить её для меня. Это часть тебя, и они не заслуживают её забрать.

Мидас не дышал. Она отдала её, вернула на хранение, потому что доверяла ему. Он слегка шевельнулся, затем наклонился вперёд и мягко подтолкнул её мордой.

Мидас был разумным существом и знал, что больше не может приносить Элоуэн вещи, которые другие люди могли у неё отнять. Безделушки не годились. Ей нужно было больше.

Пока он смотрел, как она перебирает полевые цветы вокруг него, ссутулив плечи от сосредоточенности, он заметил, как кости выпирают под её кожей и как старое платье едва держится на её тонкой фигуре. Её пальцы слегка дрожали от усталости, а в

Девушка увядала. Голодала. Он зарычал, глубоким, резонирующим звуком из самой глубины груди. Этот звук притянул к нему взгляд Элоуэн, и без предупреждения он отступил от неё и скрылся среди деревьев.

Он не стал ждать, чтобы увидеть растерянность на её лице, и не попытался объясниться при их ограниченном понимании друг друга. На всё это не было времени, была только потребность исправить то, чего он не замечал раньше.

Охота была короткой и стремительной. Он вернулся к берегу озера с крупным оленем в окровавленных зубах. Его обрадовало, что Элоуэн была там, где он её оставил, и аккуратно опустил оленя рядом с её коленями.

Когда она не двинулась, он подтолкнул его к ней когтями на краю крыльев. Он ждал не похвалы и не благодарности, он ждал, когда девушка поест. Он не мог вынести знания, что она голодает, потому что любое подобие её страдания ощущалось как его собственная неудача.

У неё не было времени собрать дрова для костра или самой разделать мясо, и потому Мидас разделал оленя когтями. Получилось неаккуратно, но лучшая часть мяса была отделена от туши, и он приготовил её огнём из собственной глотки. Закончив, он снова положил мясо перед ней и смотрел пристальным взглядом.

Сначала она ела мясо медленно, но чем больше кусочков проглатывала, тем быстрее ела. Мясной сок покрыл её губы и подбородок, и когда девушка съела всё, что мог вместить её желудок, она подняла глаза на Мидаса с новым блеском во взгляде.

Он хорошо её накормил, и это порадовало его, поэтому он продолжит.

После оленя Мидас взял за правило приносить Элоуэн что-нибудь съестное каждый раз, когда приходил к озеру. Когда её губы смыкались вокруг свежего инжира или сочного мяса, он смотрел, не с голодом, а со странным, тугим удовлетворением. Это было похоже на хруст костей под его когтями после охоты. Похоже на звон золота под телом, когда он засыпал на груде монет в своей сокровищнице.

Элоуэн теперь была частью его жизни,— решил он, —голодом и кладом.Не тем, что нужно поглотить, а тем, что нужно сохранить. Тем, что нужно защищать. Тем, что нужно обожать.

А значит, он должен был доказать себя.

Конечно, не только едой. Охотиться мог любой. Даже самый слабый самец мог найти мясо. Но Мидас не был кем попало. Он был последним в своём роде, и это делало его могущественным и сильным. Принцем пепла и королём небес. Рождённым в огне, выкованным в руинах.

И он должен был доказать это, но не потому, что она просила его. Элоуэн ни о чём не просила. А потому, что что-то в нём болело от желанияотдавать.Показать ей ценность всего, что у него было, и ценность дракона, которым он стал после всего этого времени.

Клад Мидаса начал меняться.

Прошли времена, когда он копил только длясебя.Теперь он находил вещи и думал, понравятся ли онией.

Серебряный колокольчик. Шёлковая лента. Отполированный камень цвета зимнего неба. Каждое подношение было бережно положено у её стороны пещеры.

Она ещё не видела ничего из этого, но он строил для неё святилище глубоко в своей пещере, где мог укрыть его от человеческих глаз. Однажды, когда он будет готов, он покажет ей всё.

Даже если девушка не могла до конца понять, что значило для него, когда она улыбалась его подаркам, он жаждал этой мягкой, ошеломлённой благодарности. Он копил золото не ради богатства и драгоценности не ради красоты.

Он копил символы ценности. Он хранил эти сокровища для неё не потому, что она нуждалась в них, а потому, что сокровищем былаона,и он надеялся, что однажды эти вещи помогут девушке это увидеть.

Он не мог попросить её остаться словами, поэтому просил действиями, подарками. Постоянством своего присутствия рядом. Он даст ей безопасность, тепло, и всё остальное, чего ей не хватало среди людей.

Мидас не думал, что она это понимала, но Элоуэн не принадлежала этому жестокому поселению среди людей.

Она принадлежалаему.

ГЛАВА 14

Мидас сидел глубоко в недрах своей пещеры, защитно обвив хвостом тайник с подарками, которые собрал для Элоуэн. Он смотрел на цветочный венок, который она когда-то подарила ему. Тот уже давно увял, превратившись лишь в сухую солому, но он всё равно хранил его.

Дракон посмотрел на когти, огромные и блестящие, созданные для выживания, а не для нежности. Не подходящие для того, чтобы держать что-то такое маленькое и хрупкое, как она.

Элоуэн мягко касалась его. Учила словам. Улыбалась, когда видела его. Мидас болел желанием дать ей ещё больше себя, что-то настоящее, что она могла бы видеть и трогать и что могло бы касаться её в ответ, не боясь причинить ей вред. Что-то, чему не пришлось бы скрываться в тенях деревьев.

Мидас двинулся глубже в пещеру, в самое её сердце, туда, где тепло магии минувших веков билось, словно сердце в его груди.

Его крылья нервно прижимались к бокам, а дыхание было низким и тяжёлым. Мидас дрожал от сомнений, призывая древнюю магию драконов.

Он хотел быть ближе к ней, и стоило этой мысли вспыхнуть в его сознании, её уже было не погасить.

Мидас закрыл глаза. Боль пронзила позвоночник, большие, крепкие кости сложились внутрь. Череп изменился, становясь уже. Зубы в челюсти втянулись в дёсны, пока снова не обрели в основном тупую форму. Чешуйки разошлись, а затем снова сомкнулись, как треснувший камень, расширяющийся и сжимающийся со сменой времён года. Его крылья уменьшились, но не отпали, как и хвост, которого он не мог лишиться, и тот изгибался за спиной, хлеща из стороны в сторону от боли. Рога всё ещё торчали из макушки, и у него выросли… волосы. Длинные, непокорные, чёрные, как беззвёздное небо, такие же, как у неё, потому что это была единственная форма, которую он знал. Единственная красота, которой он когда-либо научился восхищаться.

Когда он снова открыл глаза, то неуверенно стоял на двух ногах. Высокий, дрожащий, вспотевший. Обнажённый, если не считать зазубренных участков чешуи на середине тела и плечах, которые он не мог изменить. Его когти всё ещё были при нём,

Он был… маленьким. Таким маленьким.

Это было ужасно неудобно. Неестественно. И всё же он надеялся, что Элоуэн сочтёт это подходящим, что поймёт, почему он это сделал.

Мидас попробовал свои уменьшившиеся крылья, которые ныли, потому что были слишком тяжёлыми для его уменьшившихся мышц спины человеческого размера. Ему стоило огромных усилий оторвать ступни от земли, и он смог пролететь лишь мгновение, пока не споткнулся и не рухнул на костлявые колени, приземлившись в груду золотых монет, которые, казалось, насмехались над ним в этой форме.

Он чувствовал себя слабым и неустойчивым, но не попытался обратиться обратно. Вместо этого он направился к озеру.

Он, конечно, нашёл её там, но не смог заставить себя открыть ей свой новый облик. Она стояла на солнце, тихо напевая, пока рассматривала листья ползучей лозы. Погружённая в себя, она не услышала, как он подошёл.

Мидас смотрел на неё не как зверь, не как тень, а как что-то настолько близкое к равному, насколько смог. Он шагнул ближе, и его неуклюжие человекоподобные ступни производили больше шума, чем он привык. Она повернулась, наконец услышав его, и когда её глаза встретились с его, она ахнула, выронила сумку и осознанно шагнула назад.

Мидас попытался сложить слова в своей странной человекоподобной глотке, но вышло рокотание, рычание. Он попробовал снова, выдыхая хриплый звук.

— Мм… Ми… Мидас.

Элоуэн замерла ещё сильнее, чем прежде. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, хотя не со страхом. Это было что-то другое, но он не мог подобрать этому слова.

Затем она сжалась. Не рухнула на землю, а словно ушла в себя. Её плечи задрожали. Ладони закрыли рот, когда слёзы набухли в глазах и покатились по раскрасневшимся щекам.

Тогда Мидас запаниковал. Он отступил в стыде. Его голова опустилась, а сердце забилось тревожно и неловко.Я причинил ей боль? Я сказал неправильно? Почему она плачет?

Он открыл рот, пытаясь сложить хоть какие-то слова из тех, что знал.«Безопасно». «Я». «Дракон».Ни одно из них не вышло.

Но Элоуэн рванулась вперёд и, к его полному изумлению, коснулась его. Она обвила хрупкими руками изгиб его шеи и уткнулась лицом в его наполовину покрытую чешуёй плоть, тихо рыдая.

Мидас не знал, что делать, поэтому замер. Каждый мускул застыл на месте, пытаясь понять. Но затем её тепло начало просачиваться в него, а она не двигалась. Она была такой хрупкой. Такой мягкой. Боль расцвела в его груди, когда он почувствовал, как она дрожит, прижавшись к нему.

Он не знал этого странного жеста, но знал, что это не боль. Она не кричала, не убегала, она цеплялась за него.

Мидас слегка шевельнулся, затем неловко обвил её своими новыми руками.Вот так?— подумал он.Так я должен делать?

Она оставалась в его объятиях, плача. Он глубоко вдохнул и попробовал новое слово:

— Элоуэн, — сказал он.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на него. Он повторил её имя снова, на этот раз увереннее. Она кивнула, всё ещё плача.

— Да. Да, я Элоуэн, — сказала она, одарив его той мягкой улыбкой, которую он успел полюбить.

Её глаза скользнули по его новому облику. Девушка не отвела взгляд от рогов, крыльев или хвоста. Не вздрогнула при виде чешуи, украшавшей его тело. Её пальцы поднялись, и она нежно провела кончиками по участку чешуи у его ключицы. От прикосновения по его позвоночнику пробежала дрожь.

— Ты прекрасен, — прошептала она, и Мидасу показалось, что она, возможно, говорит сама с собой, поэтому он не ответил.

Она снова обняла его, положив голову ему на грудь. Она держала его так же, как прежде, и он ответил на объятие так осторожно, как только мог, следя за когтями.

Крылья за его спиной задрожали, а хвост обвился вокруг её щиколоток, просто чтобы быть ближе. Чтобы его касались. Чтобы его знали. Чтобы его не боялись.

ГЛАВА 15

Это был уже не один подарок. Их было много.

Серебряный гребень, потому что он замечал узлы в её волосах. Тёмный бархатный плащ, под которым она теперь спала только тогда, когда была с ним, потому что он видел, как она дрожит при смене времён года. Множество стеблей роз, потому что он видел, как она касается мягких лепестков.

И еда.Так многоеды, что даже Элоуэн заметила, как её тело начало наливаться, заметнее всего на лице, где она выглядела уже не такой землистой и бледной.

Элоуэн, хоть и была молода, не была слепа к закономерностям и намерению. Сначала она думала, что подарки были лишь жестом ответной доброты. Но теперь она знала, что это были не благодарности. Это были подношения.

Ей показалось глупым, когда в голове мелькнула мысль, что Мидас, возможно, ухаживает за ней, но эта мысль стала казаться куда менее глупой после того, как он обратился в форму, настолько близкую к человеческой, насколько смог, только чтобы произнести её имя.

Несколько недель спустя он был у озера, лакал воду на мелководье, чтобы напиться, когда она набралась смелости спросить об этом.

— Мидас? — спросила она.

Он тут же поднял голову, золотые глаза поймали её взгляд.

— Можно я кое-что у тебя спрошу?

Его голова склонилась тем странно изящным образом, как всегда, когда ему было любопытно и он изо всех сил старался понять её слова. Она подошла ближе и села у кромки озера рядом с ним.

— Почему ты приносишь мне так много вещей?

Он медленно моргнул, глядя на неё, затем поднялся во весь рост и отошёл от неё, на более безопасное расстояние, чтобы обратиться. Он помедлил, но наконец, с хрипом усилия и тихим скулежом боли, изменился.

Его человеческая форма качнулась вперёд, колени на миг подломились, прежде чем он удержался. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы слабо дрожали под кожей, мерцавшей участками чешуи и длинными полосами золота.

Его глаза причиняли ей боль, потому что он выгляделнервным.Не просто неуверенным, ауязвимым.Словно она могла ударить его там, где он стоял. Или отвергнуть. Или сделать любое из ужасных вещей, которые он пережил от рук других людей

— Подарок, — сказал он голосом, хриплым после превращения.

— Я знаю, — мягко сказала Элоуэн, подбираясь ближе по траве. — Я знаю, что это подарки. Но… почему так много? Теперь ты приносишь мне что-то каждый день. И я… я

Мидас сглотнул. Его взгляд упал на землю, хвост защитным кольцом обвился вокруг бока. Он выглядел как мальчик, боящийся, что его отругают, а не как могучий дракон.

Наконец он сказал:

— Для тебя. От меня.

У неё сжалось горло.

— Они прекрасны, Мидас. Но… я не могу забрать их домой. Ты это знаешь.

Он жестом указал в сторону леса, туда, где была её деревня.

— Не дом, — согласился он.

Он гордо ударил себя в грудь.

— Дом.

Глаза у девушки защипало. Он имел в виду себя. Свой дом.Своё сердце.Подарки были не просто вещами. Они были обещаниями. Символами. Единственным способом, каким он умел выразить то, что пытался ей сказать.

Она села рядом с ним, скользнув своей мягкой, нежной ладонью по его когтям.

— Думаю, теперь я понимаю, — прошептала она.

Мидас посмотрел на неё, нахмурив лоб, ожидая. Девушка нежно улыбнулась.

— Ты не просто даришь мне подарки. Ты просишь меня принадлежать. Остаться. С тобой.

Он кивнул один раз, медленно и торжественно, затем перевернул ладонь, чтобы прижать к её ладони, прежде чем переплести свои пальцы с её.

Некоторое время они сидели молча. Элоуэн вздохнула, когда его тепло наполнило её кости. Она подвинулась, чтобы прижаться щекой к затвердевшей чешуе на его плече, но он слегка поморщился, когда устроился так, чтобы ей было удобнее рядом с ним. Он дрожал, когда поворачивал шею или поднимал руки, чтобы убрать непокорные волосы с золотых глаз. Эти превращения давались ему тяжело — она видела это по тому, как опускались его плечи, и по дрожи в дыхании. Его кожа не выглядела толстой и крепкой, на свету она казалась почти прозрачной.

Он был человекоподобным, но не человеком, и эта форма причиняла ему боль. Элоуэн смотрела, как он чуть наклонился вперёд, чтобы взглянуть на своё отражение на поверхности озера. Его лицо мерцало в воде, глядя на него в ответ. Рога, крылья, хвост, золотые глаза, видевшие целые жизни. Драконьи части его не исчезли, они цеплялись за него, чтобы он не забыл, кем был на самом деле.

Но он сделал это, вынес эту боль, изменил своё тело ради неё. Он подошёл к ней в тот день, застенчивый, молчаливый и испуганный. Она провела свободной рукой вверх по его руке и лёгким прикосновением к щеке повернула его лицо к себе. Под её взглядом его грудь стала подниматься и опадать быстрее.

— Тебе не нужно этого делать, — мягко сказала девушка.

Её большой палец убрал прядь тёмных волос и заправил её ему за ухо.

— Тебе не нужно менять себя ради меня.

Он моргнул. По его лицу скользнул проблеск понимания, но не полное понимание. Он наклонил голову, молча прося её продолжить, чтобы попытаться слушать лучше.

Элоуэн попробовала снова, медленнее. Проще. Он не был неразумным, но он учился, и она была обязана проявить к нему такую вежливость.

— Ты дракон. Я не боюсь тебя. Тебе не нужно терпеть боль, чтобы быть ближе ко мне.

Он внимательно смотрел на её губы, пока она говорила, хмуря брови от сосредоточенности. Он опустил взгляд туда, где их пальцы всё ещё были переплетены, затем снова поднял его к её лицу, прежде чем отвернуться и посмотреть вниз, на воду, словно ему было стыдно.

Возможно, он подумал, что она говорит, будто ей не нравится этот облик, что она видит в нём слабость. Или, может быть, решил, что она не видит в нём красоты так, как он видел её в ней. При мысли о том, что Мидасу действительно важно всё это, сердце девушки болезненно скрутилось.

Она снова мягко повернула его голову, как сделала прежде, чтобы встретиться с его золотыми глазами. Она попыталась ещё раз, чтобы объяснить ему так, как он поймёт. Она прижала ладонь к его горячей груди, не отводя от него взгляда, и тихо сказала:

— Дом.

Девушка поняла, что он понял, по тому, как его спина выпрямилась с уверенностью. Его хвост обвился вокруг неё, а крыло заслонило её от внезапного порыва ветра. Он поднял свободную руку к её руке, переплетая пальцы с её пальцами так же, как сделал с другой.

И так они и остались, — свирепое создание огня и нежная госпожа леса, — пока закат снова не разлучил их.

ГЛАВА 16

Ступка выскользнула из руки Элоуэн, и пестик шумно звякнул о каменную чашу. Отец резко повернулся на звук, его изборождённое морщинами лицо сузилось в тихом подозрении.

Последние несколько дней он наблюдал за девушкой пристальнее, глаза цеплялись за детали, которые, как она надеялась, останутся незамеченными. Она держала голову опущенной, сосредоточившись на увядающих листьях в руке. Они крошились слишком легко, ломкие и бесполезные, как многое из того, что она собирала в последнее время.

— Элоуэн.

— Да, отец? — спросила она, стараясь звучать невозмутимо.

— Я проверил наши запасы.

Её желудок сжался.

— О?

— Ты возвращаешься с меньшим. И всё же… — его голос стих, глаза прошлись по её лицу, рукам, лёгкому изгибу, вернувшемуся к её бёдрам, уже не впалым и острым от голода. — Ты выглядишь сытой.

Её пальцы замерли. Он шагнул ближе.

— Ты прячешь ингредиенты? — спросил он тихо из-за чужих ушей, но без всякой мягкости в голосе. — Оставляешь еду себе?

— Нет.

Ложь сорвалась с её губ слишком быстро. Он ничего не сказал. Элоуэн вдохнула, потянувшись к более безопасной полуправде.

— Это лес, отец. Смена сезона. Теперь труднее находить то, что нам нужно. Я старалась, но⁠…

— Ты лжёшь, — его голос ожесточился. — Ты каждый день ходишь в этот лес и возвращаешься едва ли с тем, чем можно вылечить кашель, и всё же стоишь здесь, пухлее всех женщин в городе.

— Я постараюсь лучше, — она опустила взгляд на свои руки.

Его взгляд стал острее, как всегда бывало, когда он собирался сказать что-то, что оставит след.

— Проследи за этим, — сказал он. — Иначе я буду вынужден доложить Совету.

— Ты сдашь меня? — у девушки перехватило дыхание.

Он отошёл, и огонь жестоко заплясал на краях его лица.

— Я не стану защищать предательницу. И не стану нести наказание за твои промахи.

Слова резанули. Она застыла, пока он поворачивался обратно к рабочему столу, и звон стеклянных флаконов и сухих стеблей возобновился с механической точностью. Пальцы Элоуэн впились в юбку, чтобы не задрожать.

— Я вернусь завтра, — прошептала она, — с достаточным количеством. Обещаю.

Элоуэн снова пришла к озеру, быстрая, запыхавшаяся, глаза её искали не Мидаса, а сканировали подлесок самым острым взглядом, какой только был у неё за последние недели.

Мидас медленно поднялся со своего места отдыха за густыми деревьями, стараясь не испугать её. Запах её страха ударил ему в нос, резкий и горький.

Что-то её напугало. Что-то причинило ей боль.

Она не посмотрела на него. Не заговорила. Даже не дала понять, что знает о его присутствии. Она опустилась на колени в покрытую мхом землю, её пальцы нырнули в почву. Она выдёргивала коренья. Срывала травы с их грядок. Теперь Элоуэн двигалась без изящества, только со странной срочностью.

Его грудь зарокотала, он шагнул ближе и издал тихий рокочущий звук. Но она всё равно не повернулась к нему.

Её сумка была открыта, наполовину наполненная листьями и стеблями. Она что-то бормотала себе под нос, слова, которых дракон не понимал. Слова, которые он пытался расслышать, но они проходили слишком быстро, слишком тихо.

Его хвост низко свернулся позади него, беспокойный, и он думал, не сделал ли что-то, что её расстроило, ведь почему ещё она не посмотрела на него?

Но он продолжал слушать. Сердце у неё больше не билось медленно и спокойно, как прежде. Оно было бешеным. Сдавленным. Девушка дрожала, когда наклонялась слишком далеко вперёд, и ловила себя руками. Её ногти были забиты землёй и дрожали. Она выглядела бледной от страха.

Мидас посмотрел в сторону деревьев. В сторону её деревни. Он зарычал, глубоко и гулко, и лес содрогнулся от этого звука.

Элоуэн вздрогнула. Наконец она повернулась к нему, глаза широкие и мокрые.

— Нет, нет, пожалуйста, — быстро сказала она, подползая к нему на коленях с поднятыми руками. — Пожалуйста, не злись.

Он замер. Девушка прижала ладонь к его груди, прямо туда, где чешуя встречалась с более мягкой плотью под ней.

— Я не их боюсь, — прошептала она, а затем обняла его маленькими руками, как только смогла. — Я боюсь, что они отнимут это.

Мидас моргнул. Медленно. Он не понимал, но она продолжила:

— Я была неосторожна. Возвращалась всё с меньшим и меньшим, лишь бы проводить время с тобой. Отец заметил. Он думает, что я прячу ингредиенты. Если я не принесу достаточно, он расскажет Совету. Они запретят мне возвращаться.

Мидас напрягся.Запретят ей?Кнему?

Нет.Нет, он не мог этого допустить.

Она отпустила его, и он наклонился, мягко прижавшись мордой к её макушке, вдыхая её запах растолчённых трав и солёных слёз.

Затем он двинулся мимо неё, к краю деревьев, разъярённый одной лишь мыслью, что кто-то может отнять её у него.

Она бросилась наперерез, подняв маленькие руки, чтобы остановить его.

— Нет. Мидас. Пожалуйста… не уходи.

Он посмотрел на неё, и её голос задрожал.

— Мне просто нужно всё исправить. Я не могу это потерять. Не могу потерятьтебя.

Боль, расцветшая в его груди, была новой. Незнакомой. Он снова опустился рядом с ней, складывая крылья внутрь, пока смотрел, как её руки возвращаются к земле, теперь мягче, но всё ещё отчаянно.

Через некоторое время, когда её сумка была почти полной, а дыхание успокоилось, девушка села рядом с ним на мшистом берегу и прошептала:

— Ты должен перестать меня кормить.

Мидас снова замер. Его золотые глаза медленно моргнули. Она подняла на него взгляд, с виной на лице.

— Отец заметил, что я выгляжу сильнее. Здоровее. Для них этонеправильно.Подозрительно. Они думают, что я краду еду. Они обвинят меня в пропавшей козе.

Обвинят её?Обвинят её в том, что сделал Мидас?

Её голос сорвался, и она опустила взгляд на колени.

— Я не хочу голодать, но буду, если это значит, что всё ещё смогу тебя видеть. Поэтому… больше никакой еды. Пожалуйста.

На мгновение воцарилась только тишина. А потом лессодрогнулся.Крылья Мидаса широко распахнулись за спиной, ударив по ветвям. Хвост хлестнул по земле, вспарывая почву. Громовойрыквыкатился из его глотки, яростный ираненый.

Элоуэн отпрянула, испуганная. Его вспышка потревожила всех существ леса и все деревья.

— Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш, пожалуйста! — взмолилась она, боясь, что кто-нибудь может его услышать. — Это единственный способ…

Мидас зарычал, не на неё, но достаточно, чтобы она поняла: он ей отказывает.

— Мидас⁠…

Он прижался мордой к её голове и снова зарычал, дыхание было горячим и рваным от гнева. Но не направленным на неё. Никогда не на неё.

Руки Элоуэн медленно поднялись, чтобы провести по чешуе вдоль его челюсти, успокаивая его. Её глаза блестели от слёз.

— Хорошо. Всё будет хорошо.

Мидас фыркнул, и дым завился из его носа. Это был не тот ответ, который он хотел услышать, но он также знал, что ему не нравится видеть её такой.

Он знал, что не может заставить Элоуэн покинуть эту жестокую деревню, как бы ясно ни видел, что они медленно её убивают.

ГЛАВА 17

Элоуэн сделала то, что обещала, и пять дней подряд следила за тем, чтобы возвращаться в деревню с сумкой, набитой настолько, насколько та могла вместить. Отец больше не задавал вопросов, да ему и не нужно было.

Здесь не давали второго шанса, даже собственной семье.

Элоуэн проспала дольше обычного. Её тело снова ослабло, потому что она заставляла себя вырывать всё, чем Мидас кормил её каждый день после их расставаний. Она пыталась сбросить вес, отвести от себя любые подозрительные взгляды, и это делало её усталой и вялой.

Она помогала отцу готовить партию мази от сыпи, когда начались крики.

Они вдвоём стояли в дверях своего дома, когда какой-то мужчина ворвался на деревенскую площадь. Глаза у него были дикими, дыхание с каждым словом сбивалось от паники.

— Я видел его! — кричал он. — Высоко над утёсами, сегодня перед самым утром! Крылья размером с крыши, чёрный, как ночь, окутанный дымом, пеплом и огнём! Дракон! Дракон!

Люди посыпались из домов, бормоча, насмешливо фыркая, ахая. Одни скрещивали руки с недоверием, другие в страхе смотрели в небо.

Мужчина указал в сторону гор.

— Это зверь, который крадёт наш скот! Коз! Кур! Коров! Он заморит нас всех голодом!

— Пьяница, — сказал сосед Элоуэн.

Её отец согласно кивнул.

— Трус, сеющий смуту.

Элоуэн не говорила, она застыла на месте. Желудок скрутило.Кто-то заметил Мидаса.

Совет прибыл вскоре после этого, плащи жёстко лежали на плечах, а маски ярко сияли слоновой костью на солнце. Совет не терпел

Мидас был в опасности.

Элоуэн попыталась ускользнуть, чтобы предупредить его, что его заметили, но один из членов Совета указал на неё кривым пальцем.

— Ты там! Лесная девчонка! Говори быстро, видела ли ты в лесу какие-нибудь следы этого зверя?

Лицо Элоуэн напряглось, и она медленно покачала головой. Они ей поверили, конечно. Какая здравомыслящая женщина увидела бы дракона и промолчала?

Они снова повернулись к мужчине, слушая его описание дракона. Элоуэн знала, что он им не лжёт, потому что описывал Мидаса слишком точно.

А затем, как всегда, Совет начал действовать.

— Если дракон остался, — начал один, — он должен быть уничтожен.

Другой добавил:

— Если он уже крал с наших полей, значит, на скоте не остановится.

Все они согласились друг с другом, тихо обсуждая между собой ещё мгновение, прежде чем повернуться к отцу Элоуэн.

— Мы должны выманить его, — сказали они. — Целитель, нам нужен яд.

Горло Элоуэн сжалось. Её отец послушно кивнул.

— Какой именно?

— Мазь настолько сильная, насколько ты сумеешь сделать, достаточно, чтобы ослабить зверя, если не убить, чтобы мы могли завершить дело собственными руками, — его взгляд из-под маски метнулся к Элоуэн. — Ты будешь помогать, — приказал он.

Она ничего не сказала и молча последовала за отцом обратно в дом. Он какое-то время рылся на пыльных полках, вытаскивая старый том, к которому Элоуэн никогда прежде не видела, чтобы он обращался. Отец осторожно открыл его, перелистывая жёсткие страницы, пока не нашёл то, что искал. Он поправил разбитые очки на кончике носа и повёл пальцем вниз по странице, читая.

Не поднимая глаз, он начал перечислять ингредиенты, ожидая, что Элоуэн соберёт их.

— Железный плющелист. Вдовий язык. Пепельный гриб. Сок чернокора.

Он на мгновение поднял взгляд, хмуро глядя на дочь, пока она стояла неподвижно.

— Поспешнее, девчонка, у нас мало времени.

Он продолжил читать по странице список самых ядовитых и смертоносных ингредиентов их мира. Его слова не дрожали, но зато дрожало каждое движение в теле Элоуэн.

Она толкла травы, перемалывала коренья, смешивала масла с порошками в густую мазь грязно-бурого цвета, которая жгла волоски в ноздрях и заставляла глаза слезиться.

Когда они закончили, отец взял большую миску и велел ей следовать за ним обратно на площадь, где ждала жертвенная коза. Её привязали к столбу для порки, и глаза казались слишком большими для её черепа.

Элоуэн дрожала, пока они с отцом окунали руки в миску. Они втирали мазь в шкуру козы, ровно и тщательно, покрывая её бок, плечо, позвоночник. Никто не говорил, но она знала, что Совет пристально за ними наблюдает.

Когда козу покрыли ядом, они потребовали, чтобы она с отцом отвели её к линии деревьев и отпустили. Девушка смотрела, изо всех сил стараясь скрыть слёзы, как лес поглотил животное целиком.

Что она наделала?

Запах яда лип к ней, и от него её тошнило. Она была под взглядом отца и Совета, поэтому, как бы отчаянно ей ни хотелось, не могла броситься в лес, чтобы предупредить Мидаса. По крайней мере, пока.

Когда солнце сядет, она ускользнёт, чтобы найти его. Эти несколько часов тянулись для неё бесконечно, полные тревоги и вины, каких она прежде никогда не испытывала. Сердце стучало у неё в ушах, кожа зудела, а глаза оставались влажными от слёз.

Когда она наконец услышала, как отец начал храпеть, Элоуэн тихо выскользнула из своего маленького коттеджа. Она не могла выйти через главные ворота, как обычно, потому что стражники внимательно следили за драконом. Ей пришлось взобраться на грубую каменную стену и переползти через верх. Было темно, а тело ослабло от голода, но она заставила себя карабкаться.

Ей пришлось позволить инстинкту вести её к озеру, потому что было слишком темно, чтобы видеть, а в спешке она не подумала взять с собой факел или свечу.

Ночью лес был холоднее, и она спотыкалась о ветви, через которые обычно перелетала бы лёгким шагом. Ей казалось, что за ней наблюдают, но не так, как в том защищающем, добром чувстве, которое девушка испытывала, когда Мидас прятался среди деревьев. Нет. Она чувствовала угрозу.

К тому времени как она добралась до озера, едва освещённого серпом луны, сердце застряло у неё в горле. Оно слабо мерцало под облачным небом.

В тот миг, когда она вышла на поляну, она громко позвала Мидаса. Ответа не было. Она позвала снова. Всё было таким неподвижным, даже деревья.

Затем наконец, в самом тусклом свете, она уловила отблеск его чешуи, тронутой золотом. Девушка облегчённо выдохнула, увидев Мидаса, который смотрел вниз на козу, всё ещё живую, ещё не съеденную.

— Мидас! — крикнула она.

Когда она приблизилась, он отвлёкся от козы, и из его горла вырвался низкий рокот, от которого задрожали деревья. Она видела по его глазам: он был зол.

Элоуэн подняла дрожащие руки.

— Пожалуйста, послушай.

Его ноздри раздулись, и он глубоко вдохнул.

В тот миг, когда он уловил её запах и следы яда на нём, из его горла вырвался не рык, а рёв. От него задрожала земля, мягкая вода озера пошла рябью, и она едва не потеряла равновесие.

— Мидас! — вскрикнула она. — Пожалуйста, всё не так, как ты думаешь!

Но он уже оскалил зубы, и дым начал сгущаться, когда ярость в его горле вспыхнула огнём.

— Ты пахнешь этим ядом,— сказал он на своём языке, хотя знал, что она не услышит. —Ты держишь меня за дурака?!

Глаза Элоуэн наполнились слезами.

— У меня не было выбора. Но я пришла предупредить тебя, пожалуйста, пойми…

— Ложь,— проревел он в ответ, а затем щёлкнул челюстями, едва не задев её ноги. Звук был похож на гром, и Элоуэн закричала от страха, какого никогда прежде не знала. —Люди. Всегда. Лгут.

Элоуэн попыталась сделать шаг вперёд.

— Я бы никогда не причинила тебе вреда.

Он отпрянул от неё, широко распахнув крылья, и огонь в его глотке окрасил воздух вокруг оранжевым сиянием.

— Уходи!— крикнул он.

— Пожалуйста, поверь мне, — взмолилась она, прижимая руки к груди, а сердце разрывалось от боли, какой она никогда прежде не знала.

Он снова бросился вперёд. Подступил достаточно близко, чтобы бритвенно-острый край его зубов зацепил подол её платья, оторвав кусок ткани.

— Уходи!

Хотя Элоуэн не понимала его слов, она почувствовала их в его действиях. Он не хотел, чтобы она была рядом. Больше не доверял ей. Она рыдала, сдавленно и беспомощно, отступая

— Прости, — прошептала она. — Мне так жаль, Мидас.

На одно сердцебиение ей показалось, что он, возможно, остановит её, но он лишь снова зарычал, и из его пасти сочился оранжевый свет. Её слёзы свободно текли, пока она безжизненно шла обратно в свою деревню.

Она плакала так громко, что не заметила движения в лесу вокруг. Не заметила шёпота.

Где-то глубоко в лесу, у озера, где они встретились, Мидас опустил голову, дрожа от ярости и горя.

Её запах всё ещё цеплялся за его ноздри, сладкий, знакомый, но под всем этим…

Яд. Предательство.

Мидас не был дураком. Он учуял мазь задолго до того, как увидел козу. Он знал, что люди послали её убить его, но он был слишком стар, слишком силён, чтобы такой слабый яд сделал больше, чем заставил его болезненно пускать слюну. Он собирался убить козу и оставить её тушу далеко от озера, чтобы та не отравила воду, которую пила Элоуэн.

Но когда девушка вышла, и он учуял тот же яд на ней, он никогда ещё не чувствовал себя таким разрушенным, как в тот миг. Он доверял ей. Он…заботилсяо ней. Как она могла сделать такое?

Мидас остался у озера, меряя землю кругами. Половина его разума хотела выжечь её деревню за вероломство, избавиться от них всех.

Но он слышал её плач, когда она возвращалась домой. Это был не плач обмана, он был настоящим, из самой глубины груди, словно она и правда потеряла что-то, когда он прогнал её. Это болезненно скрутило что-то внутри него.

Затем, спустя какое-то время, он услышал нечто вдали.

Дракон резко поднял голову, золотые глаза сузились в сторону востока. В сторону её деревни. Воздух слабо дрожал, донося до его ушей едва уловимые вибрации: крики, приглушённые вопли, а затем⁠…

Треск.

Это был не гром. Не молния. Не естественный звук, который он когда-либо слышал. Он услышал его снова. Снова. И снова.

Сердце Мидаса сбилось. Его когти вонзились в почву, сгибаясь, пока земля под ними не раскололась. Он напряг чувства, заставляя тело замереть, слушать.

Затем он услышал крик, высокий, надрывный и человеческий.

— Элоуэн!

ГЛАВА 18

Она увидела факелы прежде, чем добралась до ворот.

И мужчин, державших их.

Двое стражников стояли прямо за деревенской стеной, лица бледные в свете огня, мечи обнажены. Рядом с ними стоял мужчина, кричавший о драконах, и, что было ещё больнее, её отец.

Кровь у неё застыла в жилах.

Стражники начали лаять на неё:

— По приказу Совета ты должна быть схвачена и доставлена для наказания.

Она не побежала, не стала умолять. Ей следовало знать, что кто-нибудь заметит, как она ускользнула, но она не ожидала, что собственный отец сдаст её, как бы он ни угрожал этим прежде.

Элоуэн медленно опустила руки по бокам и один раз кивнула. Её запястья связали грубой верёвкой и провели через ворота в центр города.

Вся деревня собралась под холодным небом, грозовые тучи тяжело и быстро надвигались. Ливень был громким, но не громче Совета, который во всеуслышание объявил её предательницей.

Они не попросили её объясниться и не предложили суда. Их маски, вырезанные из кости, вспыхивали в свете молний над головами.

— Двадцать ударов плетью. Не меньше. Мы должны очистить её кровь от измены!

Столб для наказаний возвышался в центре площади, деревянная балка, пропитанная кровью, временем и болью. Ноги Элоуэн дрожали, пока её привязывали к столбу, и она заскулила, когда её заставили опуститься на колени. Девушка заплакала, когда ей разрезали платье на спине, не из-за своей наготы, а потому что знала: боль придёт следом.

Ветер и дождь кусали её обнажённую кожу, пока буря выла своим собственным суровым приговором.

Плеть рассекла тишину, полоснув по её спине, словно огонь. Она закричала, но второй удар был хуже. К третьему она едва могла дышать. К четвёртому уже молила о милости. О милости, которую, как знала, никто ей не даст.

Они не остановились. К десятому она едва была в сознании, бредила от боли и плакала, потому что всё было только наполовину закончено. Она начала думать, доживёт ли вообще до конца. Голос охрип, дыхание вырывалось рваными, неровными всхлипами. То, что осталось от её платья, отяжелело от крови и дождя.

Она почувствовала, как мир стих, и Элоуэн подумала, что наконец умерла. Она подняла глаза, когда над головой расколола небо молния, на одно лишь мгновение окрашивая мир вспышкой белого.

И в этой вспышке она увидела тень. Огромную, неподвижную, сидящую на каменной стене её деревни. Ещё один разряд снова осветил мир, и силуэт стал яснее.

— Мидас… — прохрипела Элоуэн, её голос был ничем против ветра, дождя и грома.

Он шагнул ближе, спускаясь со стены, словно бог из легенд, дождь стекал с него волнами. Его золотые глаза горели сквозь ливень, а дыхание становилось оранжевым на фоне холода и тьмы.

Он не ревел, не бежал, он шёл намеренно, безмолвно к ней, и каждый шаг сотрясал сами камни под её коленями. Он остановился перед ней, его глаза скользнули по её маленькой, сломанной, окровавленной фигуре. Он увидел, как она привязана к столбу, а затем его взгляд упал на мужчину в маске из драконьей кости, державшего плеть.

И Мидас оскалился. Это был не рёв, а нечто темнее, ниже. Куда страшнее всего, что она когда-либо слышала. Это было не предупреждение, это было суровее.

Он рванулся вперёд, и его зубы перекусили мужчину с плетью пополам. Он не стал есть тело, оставил обе части там, на площади, чтобы остальные видели. Затем поднял острые когти и чисто рассёк верёвки, привязывавшие Элоуэн к столбу.

Она рухнула вперёд, и дракон мягко поймал её. Он обвил её когтями с нежностью, которой прежде не проявлял ни к чему. Поднял и унёс прочь из жестокой деревни в бурю.

Она говорила правду.

Хотя от неё пахло ядом, она пришла предупредить его. Рискнула всем ради него.

А онрычална неё. Прогнал. Назвал лгуньей. Усомнился в ней, усомнился во всём, что они построили вместе в безмятежности того леса.

Её тело безвольно висело в его когтях, дыхание было неглубоким, пока он нёс её в горы, в самые глубины своей пещеры, где мог укрыть от жестокой деревни, которая истекла бы её кровью за её доброту.

Он никогда себе не простит, что заставил её

Мидас осторожно опустил Элоуэн на груду монет, потому что ничего мягче для неё у него не было. Её спина была руинами плоти — длинные красные рубцы кровоточили из разорванной кожи.

Мидас не знал, что делать. Она лежала там сломленная из-за него, хрипя от боли. Он опустил огромную голову рядом с её спиной, и даже его дыхание, скользнувшее по её обнажённой спине, заставило её резко вздрогнуть.

В его груди поднялся звук. Звук горя, дикого и ужасного. Нерешительно его язык выскользнул наружу, и он начал вылизывать раны. Он был мягок и осторожен, как лев, вылизывающий своих детёнышей. Это был инстинкт. Это было извинение. Это было обещание, что он больше никогда в ней не усомнится.

Девушка всхлипнула. Мидас замер. Он смотрел, как её мягкие, тонкие пальцы дёрнулись, и подвинулся, чтобы встретиться с её глазами, полуприкрытыми и полными слёз.

— Мидас, — тихо заплакала она.

Он мягко прижался мордой к её пальцам. Издал тихий звук извинения, и её рот дрогнул в безрадостной улыбке.

— Спасибо.

Затем она снова провалилась в сон.

А Мидас, древний, могучий и свирепый, свернулся вокруг неё крепостью из чешуи и огня. Он снова подумал о той деревне, и тело напряглось от ярости. Если бы Элоуэн не была в таком состоянии, он остался бы и сровнял поселение с землёй.

Они привязали к столбу те самые нежные руки, что зашивали их раны и исцеляли болезни, и били, пока её кровь не собралась лужей на камнях.

Он испепелял деревни и за меньшее.

Она больше им не принадлежит,— подумал он.Теперь она моя.

Но не как сокровище. Она не была его, чтобы её запирали, копили или прятали. Она была его так же, как огонь был его.

Мидас жаждал снова вылизать её раны, но не хотел будить её болью. Нет, он должен был научиться мягкости. Должен был научиться нежности.

Должен был научиться всему, что почти потерял, когда прогнал её.

ГЛАВА 19

Элоуэн проснулась от тепла у спины. Это был не жар огня, хотя рядом, в выдолбленной в камне впадине, тихо потрескивал костёр. И не жжение ударов плетью на спине, потому что оно было ноющим и неправильным. Это тепло было… другим. Почти успокаивающим, словно её держали во сне и мягко уговаривали проснуться.

Она медленно моргнула, увидев над головой мох, и почувствовала запах земли вокруг. И… ещё чего-то резкого и дикого.

Девушка пошевелилась и поморщилась, тело содрогнулось от бело-горячей боли. Она дрожала, пока двигалась, и её тело покрылось новым по̀том, когда кожа на спине натянулась. Даже простой вдох усиливал боль.

Но она была жива и каким-то образом помнила почему.

Боль украла у неё крики о милости, и всё же Мидас пришёл за ней. Она помнила его вспышку в молнии, то, как мир стих при его приближении.

Она чуть-чуть повернула голову, и он был там.

Конечно, он не спал. Он никогда по-настоящему не отдыхал, когда дело касалось её. Он обвился вокруг неё, словно живое заграждение, и одно его крыло нависало над ней, заслоняя свет костра на случай, если тот был слишком ярким для её усталых глаз. Его тело излучало тепло, а дыхание было медленным и сдержанным, пока золотые глаза смотрели на девушку.

Её губы болезненно треснули, когда она попыталась выдавить улыбку. Он тут же склонил голову, кончиком морды мягко коснувшись линии её волос. Он вдохнул, проверяя, нет ли вони болезни, инфекции.

— Мидас, — прошептала она, только чтобы он знал, что она видит его, что всё ещё доверяет ему и чувствует себя в безопасности там, обвитая его хвостом.

Он тихо зарокотал ей в ответ, отвечая по-своему.

Её губы слиплись, сухие и покрытые корочкой. Мидас когтем подтолкнул неглубокую глиняную миску ближе к её рту и даже слегка наклонил её, чтобы девушке не пришлось напрягаться, делая глоток.

Когда жжение в горле остудила вода, её глаза снова встретились с его.

— Прости, — пробормотала она. — Я пыталась предупредить тебя. Я бы никогда не причинила тебе вреда, Мидас.

Горло сжалось, когда слёзы снова защипали глаза.

— Они заставили меня сделать яд.

Его грудь снова зарокотала, и он просто предложил ей ещё воды, оставаясь неподвижным, пока она не допила миску. Так он показывал, что верит ей.

С помощью хвоста он слегка приподнял её, и тогда она впервые по-настоящему увидела, где они находятся. Это была большая, прохладная пещера, каждый сантиметр стен был завален золотыми монетами и другими сокровищами. В углу, ближайшем к огню, лежала небольшая куча того, что она могла назвать толькочеловеческими вещами:сушёное мясо, корзина фруктов, баночки с кремами, пахнущими сильными заживляющими мазями, вода и даже груда одежды, шкур и одеял. Не вещи, ради которых дракон стал бы освобождать место, а вещи, которые он собрал для неё.

Элоуэн вдруг разрыдалась, уткнувшись в его чешую, и между всхлипами икала благодарности. Мидас лишь крепче обвил её хвостом, осторожно, чтобы не сдвинуть её слишком сильно или слишком резко.

После этого она ещё несколько часов то проваливалась в сон, то выныривала из него. Когда девушка просыпалась, у Мидаса всегда была наготове ещё одна миска воды. Однажды она очнулась и обнаружила идеально спелую грушу, раздавленную его когтями, чтобы ей не пришлось заставлять зубы прокусывать кожицу.

И всё это время она цеплялась за него, словно боялась, что всё это сон.

Прошло шесть дней с тех пор, как Мидас принёс Элоуэн в свою пещеру.

Снаружи мир продолжал жить, но в пещере время текло медленно. Жизнь истончилась до самых насущных вещей: тепло, дыхание, вода, боль, отдых, исцеление.

Мидас ни разу не покинул пещеру.

Разумеется, ему и не нужно было. Он неделями собирал для неё вещи, медленно пытаясь набраться смелости показать ей, что у неё есть место среди его клада. Но внезапно этот клад больше не имел притяжения, не тогда, когда самым драгоценным сокровищем, которое он когда-либо знал, было раненое, хрупкое создание, устроившееся в кольце его хвоста.

Он часами смотрел, как она спит. Не собственнически, как он охранял свои сокровища, а бдительно, потому что больше не позволит жестокости мира коснуться её.

Теперь, когда девушка просыпалась, она улыбалась ему. Всегда улыбалась. И его хвост, чешуйчатый и тяжёлый, всегда двигался вместе с ней. Так было безопаснее, чем

Он пока не мог сказать этого на её языке, но Элоуэн видела это в его действиях. Более того, она видела это в алькове, высеченном в стене пещеры, где маленькие сокровища, которыми Мидас делился с ней, стояли словно святилище. Красивый камень, свежая роза, одна из его чешуек и даже высохший цветочный венок, который она сделала для него.

Элоуэн протянула руку, дрожащую от эмоций, и провела пальцами по нежным сухим цветам, побуревшим от времени.

Мидас молча смотрел, его глаза цвета жидкого золота смягчались от одного лишь её нежного присутствия. Её пальцы оставили цветочный венок и коснулись чувствительного участка плоти прямо под его глазом.

Он подался навстречу её прикосновению и зарокотал ей всё то, что хотел сказать, но для чего у него пока не было человеческих слов.

ГЛАВА 20

Прошло три дня с тех пор, как Элоуэн в последний раз говорила о том, что с ней сделала деревня.

Мидас чувствовал тяжесть этого у себя в груди. Он не просил её говорить об этом, но, когда она тихо плакала во сне, думая, что он не слышит, он просто крепче обвивал её хвостом.

Она ни разу не попросила уйти, но и не выбрала остаться. Он принёс её сюда ради безопасности, ради защиты, но её молчание мешало Мидасу понять, что ещё ей нужно. Что ещё он мог сделать, чтобы убедить её остаться с ним.

Теперь, когда луна висела высоко над озером снаружи пещеры, Мидас сидел один у огня, сложив тело в форму, почти способную сойти за человеческую. Его рога отбрасывали резкие тени на камень, длинный хвост аккуратно свернулся рядом.

Элоуэн спала неподалёку, её спина поднималась и опадала в ровном ритме, лицо было мягким в свете огня.

Он защитил её. Это он знал. Разорвал её путы. Пронёс её сквозь бурю и вылизал её раны дочиста с единственной нежностью, которую понимало его тело. Он принёс ей безопасность туда, где другие причинили бы ей боль.

Но было ли это заботой или владением? Драконы не спрашивали разрешения оставить вещи себе иуж точноне просили людейостаться.

Но Элоуэн была больше, чем золото или драгоценные камни, которые прячут в пещере. Она не была добычей, призом или подношением. Она выбрала спасти его, когда никто другой не стал бы, а он по ошибке оттолкнул её за это. У него не было причин считать, что она простит ему это. Она много раз шептала ему благодарности за спасение, но Мидас знал, что на человеческом языке благодарность и прощение не одно и то же.

Ранее в тот день она собрала кое-что из того, что он для неё принёс, и сложила в корзину у огня. Тогда он почувствовал холодную грань паники, испугавшись, что она уйдёт.

Но он не остановил её и не попросил остаться, потому что если бы она захотела уйти, а он попытался бы её остановить, она бы никогда не вернулась.

И такая участь была бы хуже, чем потерять её из-за деревни.

Мидас медленно поднялся и подошёл ближе к её спящей фигуре, опускаясь рядом на колени. Он вдохнул её запах, словно первый вдох лета. Осторожно, самым кончиком хвоста, он потянулся к девушке и убрал одну прядь волос с её лица.

— Останься, — тихо взмолился он человеческим словом.

Она пошевелилась, но не проснулась. Вместо этого её руки во сне сместились и нашли изгиб его хвоста рядом с собой. Она прижала его к груди и выдохнула глубоким, безмятежным дыханием.

Мидас подумал, что это самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел, потому что впервые ему доверяли.

Выбирали.

Он закрыл глаза, снова прошептав ей три своих любимых слова:

— Останься. Элоуэн. Безопасность.

Элоуэн медленно проснулась, огонь отбрасывал тёплое сияние на каменные стены пещеры. Она моргнула в полумраке, мерцание пламени мягко легло на зрение. Мидас был недалеко. Она слышала низкий рокот его дыхания, медленный, ровный звук безопасности. Она слегка пошевелилась и повернула голову.

Он свернулся неподалёку, не совсем спящий. Его глаза слабо светились в темноте, узкие золотые щели глубоко в очертаниях его не совсем человеческого лица. Она задумалась, как долго он за ней наблюдал.

— Элоуэн, — его голос был гравием и дымом. Не совсем правильный, но старающийся. — Ты… больно?

Она моргнула, глядя на него, и покачала головой.

— Нет. Мне не больно.

Мидас слегка наклонил голову. Его взгляд скользнул к её спине, и она инстинктивно последовала за ним, дыхание перехватило от воспоминания. Столб. Плеть. Молчание толпы. Её отец.

Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть.

— Больно, — повторил Мидас, хотя на этот раз это прозвучало не как вопрос. Это было утверждение факта. Для него её слёзы значили, что ей больно, и ей было больно, но не так, как он, вероятно, думал.

Элоуэн снова покачала головой. Она сократила расстояние между ними, её колени опустились на его бёдра, пока она сидела лицом к нему.

— Нет. Мне не больно. Мне… грустно.

Тогда Мидас издал звук, что-то между рыком и вздохом. Это было не от злости, это чувствовалось глубже. Его хвост снова изогнулся вокруг неё, как часто бывало, не запирая, а укрывая. Защищая.

Он поднял руку к её лицу, помня о когтях на концах пальцев, и обвил ими прядь её распущенных волос. Он осторожничал, чтобы не дёрнуть, но хотел сравнить их со своими, которые повторил по её образцу. Его волосы были гуще, темнее и лишены изящного блеска волос девушки.

— Мидас, — снова прошептала Элоуэн после долгой тишины. — Я не хочу возвращаться.

От её слов у него перехватило дыхание, и он сел чуть прямее, снова встречаясь с ней взглядом, золотые глаза искали её глаза цвета озера.

— Останься, — сказал он. — Безопасно.

Она кивнула.

— Да. Я бы хотела остаться.

Мидас медленно выдохнул и опустил голову, пока не смог прижаться своим человекоподобным носом к её горлу. Это был драконий жест, как поняла Элоуэн. Он означал доверие.

Девушка прижала ладони к его щекам, удерживая его лицо в руках.

— Со мной ты тоже в безопасности.

Его хвост обвился вокруг неё чуть крепче, как вокруг сокровища, которое он больше никогда не потеряет. Теперь она больше не была гостьей

Она была его. И она быладома.

ГЛАВА 21

Когда Элоуэн проснулась, у её бока ощущалась тяжесть. Она приоткрыла глаза, а Мидас был рядом, обвив её собой, с раскинутыми крыльями, словно пологом над её головой.

Он уже не спал и смотрел на неё в своём человеческом облике.

— Доброе утро, — хрипло сказала она, потягиваясь и всё ещё тихо морщась от стянутой, заживающей кожи на спине. Худшее жжение уже прошло, но пульсация до сих пор не отступала.

В пещере слабо пахло дымом и мясом. Она посмотрела на котелок, поставленный над дровами, и услышала, как булькает простой бульон, который Мидас сам разогрел.

— Ты заботишься обо мне лучше, чем я заслуживаю, — пробормотала девушка, подвигаясь к огню, чтобы вдохнуть запах.

Она добавила веточку розмарина и щепоть крупной соли, мягко помешивая, пока смахивала сон с глаз.

Мидас наклонил голову.

— «Заслуживаю»? — спросил он у неё за спиной.

Элоуэн улыбнулась через плечо.

— Это значит… что я ничего не сделала, чтобы заслужить твою доброту. Что ты заботишься обо мне, несмотря на то, кто я.

Его лоб нахмурился.

— Заслужить, — повторил он.

Затем повторил снова, словно само слово его оскорбило.

— Ты Элоуэн. Ты заслужить.

Что-то расцвело у девушки в груди, но она ничего не сказала в ответ. Он медленно поднялся, и его конечности расправились с той дикой грацией драконов. Чешуйки, рассыпанные по его человеческому облику, слегка замерцали в огненном свете, окружая его золотым ореолом. Он присел рядом с ней у огня и вдохнул запах бульона, который она помешивала.

Он часто так делал, когда она готовила, словно пытался разобрать, что именно она кладёт внутрь, чтобы сделать еду такой, как ей нравится. Мидас всегда учился. Он окунул один коготь в бульон и попробовал.

Он странно скривился, и Элоуэн тихо хихикнула.

— Надо мясо, — сказал он ей.

Элоуэн кивнула.

— Ты прав. Я скоро добавлю его вместе с морковью. Тогда это будет суп, а не просто бульон.

Он кивнул и продолжил смотреть, как она работает. Было что-то прекрасно мягкое в том, как он хлопотал вокруг неё. Пока она смотрела, как он смотрит на неё, девушка заметила, что его руки всё время тянутся к лицу, чтобы убрать длинные волосы. Они раздражали его тем, как падали на глаза, цеплялись за зубы и тянули, когда он их трогал.

Элоуэн взяла его руки и опустила их за него.

— Позволь мне, — сказала она, дожидаясь его разрешения.

Он слегка съёжился, словно испугался того, что она может сделать, но медленно кивнул.

Она осторожно провела пальцами сквозь густую прядь волос сбоку его головы и начала заплетать её вдоль черепа, пока коса не легла ему на спину.

Закончив плести, она вернулась к своему супу так, словно это было ничем, мимолётным мгновением её жизни, которое она забудет через несколько часов.

Но для Мидаса это значило куда больше. Она заметила его неудобство с волосами, и более того, онаизбавилаего от этого неудобства.

Мидас сглотнул ком в горле и кивнул на суп, который она теперь наливала в миску.

— Ешь, — приказал он.

— Хочешь немного? — спросила Элоуэн, протягивая ему миску.

Он снова скорчил гримасу, и она опять рассмеялась, прежде чем мягко подуть на бульон. Она прижала губы к миске и сделала глоток горячей жидкости.

Она вздохнула, когда напряжение в спине, казалось, растаяло от вкуса. Пока девушка ела, они больше не говорили, в этом и не было нужды. В конце концов, когда миска опустела, Мидас забрал её у неё и отставил в сторону, прежде чем подать другую, наполненную свежей водой из таза.

Она сидела, скрестив ноги, у огня и пила из миски, а у него мелькнула мысль, что он должен найти для неё что-нибудь получше глины, но мысль пришла и ушла с переднего края сознания, вытесненная тем, что отвлекало его, её собственными волосами.

Он смотрел на них, на то, как они рассыпаются по её спине и плечам прядями цвета насыщенной коры.

Её волосы, признаться, всегда завораживали его. Они были такими тонкими, такими нежными и такими красивыми. Его рука мягко играла с концом косы, которую она ему заплела, и он решил, что хочет попробовать заплести такую ей.

Он видел, как она делала это прежде, как её пальцы двигались в странном узоре и переплетали пряди вместе. Он видел это так много раз, что уж точно мог сам освоить это действие.

Он чуть наклонился вперёд и медленно потянулся к концам её волос. Девушка слегка повернулась и заинтересованно хмыкнула. Он замер, неуверенный и немного смущённый, но затем зажал часть её волос пальцами и указал на косу, которую она ему заплела.

Элоуэн моргнула, а затем с её губ сорвался ещё один лёгкий смешок.

— Ты хочешь попробовать заплести мне волосы?

Он кивнул, и уши стали тёплыми под её взглядом в этомнелепомчеловекоподобном облике. Эти нелепые руки, бесполезные для защиты или полёта, но, возможно, достаточно нежные для такого.

— Хорошо, — мягко подбодрила она, пересаживаясь между его разведённых ног.

Спина Мидаса выпрямилась, когда он снова протянул руки так осторожно, как только мог.

Пряди её волос скользили по его пальцам, словно жидкость, их было так трудно удержать. Он разделил их на три неуклюжих пучка и сощурился от сосредоточенности. Он долго смотрел на волосы в своих руках, прежде чем понял, что вовсе не уделял достаточно внимания тому, как она плетёт.

Его первая попытка была даже не плетением, а скорее узлом. Он фыркнул, и Элоуэн подавила смех.

— Не так легко, как выглядит? — спросила она.

Дракон издал низкое ворчание в ответ на её поддразнивание и попробовал снова. В этот раз ему удалось сделать три переплетения, прежде чем пряди снова выскользнули из пальцев.

Сколько бы раз он ни превращал всё в беспорядок, девушка просто распутывала узлы за него и позволяла пробовать снова и снова. В конце концов, благодаря осторожному терпению и ворчанию себе под нос, он представил ей кривую, неровную косичку, которая смутно напоминала косу.

Она улыбнулась, ощупывая её руками, и посмотрела на него так, словно он только что преподнёс ей самый прекрасный драгоценный камень.

— Только посмотри, — сказала она, слегка наклоняясь вперёд после того, как повернулась к нему лицом. — Мой свирепый дракон заплёл мне волосы.

Мидас фыркнул, хвост ударил по полу пещеры с притворным раздражением, но в груди у него стало тепло и

Её пальцы скользнули по его неловкой руке, и она прижалась к его груди.

— Спасибо.

Он посмотрел на девушку сверху вниз, такую маленькую, показывающую ему эту… чужую ласку. Это казалось неправильным, но в то же время правильным.

Он всё ещё учился у неё, всегда учился. И вот он научился быть нежным так, как никогда не видел у людей.

И тем более у драконов.

ГЛАВА 22

Элоуэн больше не морщилась, когда наклонялась вперёд. Спина всё ещё болела, как всегда болят наполовину зажившие раны, стянутые и чувствительные. Худшая боль уже прошла. Синяки тоже поблекли, сменившись выпуклой розовой кожей, намечающей будущие шрамы.

Она двигалась осторожно, сметая пыль с каменного пола пучком сушёных трав, и их запах поднимался к ней, пока она работала.

Мидас наблюдал за ней из затемнённого изгиба стены пещеры, одно крыло плотно прижато к боку, другое лениво вытянуто позади. Его глаза следили за каждым движением, за каждым поворотом её талии, за каждым мягким выдохом усилия. Он ничего не говорил, но она чувствовала его взгляд на коже, словно солнечный свет.

— Не волнуйся, — сказала девушка через плечо. — Я осторожна.

Он мягко хмыкнул, звук вышел чем-то между фырканьем и вздохом. Она не обиделась. К этому времени она уже поняла, что Мидас общается едва заметными способами. Подёргиванием хвоста, когда она вставала с гримасой боли. Тем, как он всегда располагался между ней и входом в пещеру. Тем, как приносил ей свежую еду и оставлял у огня, чтобы ей не пришлось самой собирать пищу.

Или тем, как, когда она плакала во сне, она всегда просыпалась, свернувшись в его тепле.

Элоуэн потянулась к корзине у своей самодельной постели и достала несколько кусочков отполированного металла и сломанных украшений, безделушек из клада Мидаса, которые она тщательно выбирала последние несколько дней. Одну за другой она начала расставлять их на каменной полке у стены пещеры. Золотой кубок с узорами плюща. Серебряный гребень. Треснувшее ручное зеркало.

Драконы не делились. Она знала это. Это былоегоубежище иегоклад. Но Мидас… он позволял ей касаться их и не рычал, не предупреждал, когда она это делала. Не издавал собственнического оскала, который говорил бы, что ему это неприятно.

Он просто смотрел так, будто с самого начала собирал всё это для неё. Возможно, каким-то предначертанным образом так и было, и именно поэтому его никогда не тревожило, когда она рылась в грудах сокровищ.

Присутствие Элоуэн в его пещере изменило воздух так, как Мидас не предвидел. Её запах задерживался на всём настолько сильно, что он задумался, не впитался ли он в его собственную чешую, как дождь в землю?

Он не возражал против этого, просто не знал, что с этим делать.

Она двигалась среди его клада так, словно всегда принадлежала этому месту. Напевала себе под нос, превращая старые безделушки в украшения.

А Мидас, громадное древнее существо, которым он был, застыл у стен пещеры, боясь, что девушка уйдёт, если он хотя бы вдохнёт не так.

Его хвост рассеянно ударил по полу пещеры, потревожив груду монет. Они шумно рассыпались по земле, привлекая внимание Элоуэн в его сторону.

Она шагнула вперёд без страха и посмотрела на кучу у его хвоста и на его позу у стены пещеры.

— Я могу остановиться, — мягко сказала она, — если я тебя расстраиваю.

Он хотел сказать:Нет. Никогда.Что она может забрать каждую безделушку. Что она может забрать всю пещеру, если это значит, что она останется. Но слова были невозможны в этом облике, и потому вместо этого он опустил огромную голову и склонил её, пока не смог коснуться её плеча кончиком морды.

Девушка улыбнулась ему. Тёплой человеческой улыбкой, от которой вся грудь заболела тоской по чему-то с ней, чему он пока не мог дать имени.

Она протянула руку, чтобы коснуться его морды, и Мидас, старый глупый зверь, которым он был, доверился ей настолько, что подался навстречу.

Мидас ушёл раньше в тот день, улетев в туманное утро. Элоуэн не спросила, куда он направляется, никогда не спрашивала, потому что знала, что он вернётся до наступления ночи. К тому же она не хотела, чтобы он всё время сидел, свернувшись рядом с ней в пещере, ведь такое огромное и величественное создание, как он, заслуживало целовать небеса так, как она сама мечтала.

В его отсутствие она ходила по пещере. Груды золота и безделушек мерцали, словно осенний свет, и, хотя она никогда ничего не брала, она начала приводить их в порядок, чтобы занять себя. И отчасти, чтобы раскрыть истории, которые всё ещё могли таиться под веками пыли и утраты.

У дальней стены, под грудой серебряных кубков, она нашла ткань.

Она моргнула и опустилась на колени, касаясь края пальцами. Ткань была выцветшей и изношенной, потускневшей от времени, но всё ещё мягкой на ощупь. Осторожно девушка вытащила её, тихо кашлянув, когда вверх поднялось облако пыли.

Это был гобелен.

Не величественный и не особенно богато украшенный, но всё же подробный. Вышивка была старой, выполненной умелыми руками и медленными стежками. Элоуэн разложила его на каменном полу, и дыхание застряло у неё в горле.

Драконы.

Десятки их, раскинувшие крылья по ткани прайдом алого, серебряного, грозово-серого, золотого. Её пальцы зависли над центральным драконом.

Он был золотым. Огромным. Царственным. А рядом с ним, устроившись под одним распростёртым крылом, был дракон поменьше, более тёмного оттенка. Детёныш.

Но там, где остальные сияли цветом, этот маленький истончился. Нити выцвели, образ детёныша стал почти невидимым, его тело было стёрто до сырости от прикосновений.

Сердце Элоуэн болезненно сжалось.

Она не была уверена, откуда знала, но этот гобелен когда-то приносил Мидасу утешение. Он возвращался к нему снова и снова. Не ради силы драконов и не ради гордости полёта.

А ради памяти о матери.

Взгляд расплылся, когда в глазах набухли слёзы. Элоуэн села на пятки и мягко собрала края гобелена у себя на коленях. Она погладила угол ткани, где лежал выцветший детёныш, и прошептала:

— Мне так жаль, что ты был один так долго.

Звук позади неё потревожил воздух. Она не повернулась. Ей не нужно было.

Она чувствовала Мидаса, ощущала, как его присутствие наполняет пещеру жаром, тяжестью и дыханием. Низкий выдох вырвался из него, и Элоуэн повернулась к нему лицом, держа гобелен на коленях. Его глаза

— Моя мать тоже умерла, когда я была маленькой, — призналась она, голос хрупкий, но ровный. — Она была милой. Слишком милой для нашей деревни. Она любила музыку. Танцы. То, что было запрещено.

Она сглотнула, проводя большим пальцем по краю гобелена.

— Она вышла собрать полевые цветы для нашей лавки, но совершила ошибку, оставив один маслянисто-жёлтый цветок для себя на тумбочке. Совет сказал, что это против закона. Её секли плетью, пока у неё не началось заражение, а потом она умерла от лихорадки.

Дыхание Мидаса сорвалось, низким, хриплым звуком в горле.

Элоуэн снова посмотрела на гобелен. Разгладила изображение драконов. Осторожно она встала и подошла к небольшой нише в каменной стене, которую расчистила раньше. Дрожащими руками сложила гобелен, затем положила свёрток в альков и отступила назад, убирая прядь волос с лица.

— Вот, — прошептала она. — Теперь она снова не потеряется.

Когда она повернулась, Мидас всё ещё смотрел на неё. Что-то глубоко в его глазах изменилось, словно она отыскала самое любимое воспоминание в самых глубинах его сердца.

Он медленно двинулся к ней, хвост волочился за ним, словно цепь. Он опустил голову к алькову и глубоко вдохнул, позволяя запаху гобелена и её рук осесть в лёгких.

Затем он посмотрел на девушку, наклонился и мягко прижался лбом к её лбу. И в тишине она почувствовала, как он говорит «спасибо».

ГЛАВА 23

Элоуэн сидела, скрестив ноги, у очага, с распущенными волосами и одеялом, накинутым на плечи. Напротив неё Мидас стоял на коленях в своём человеческом облике, крылья были прижаты ближе к телу, хвост неподвижно лежал на полу. Его грудь была обнажена, и огненный свет окрашивал золотым теплом чешуйки, рассыпанные по ключицам и плечам, словно осколки созвездий. Длинные тёмные волосы падали вперёд, затеняя лоб, пока он сосредотачивался.

Глубокий вдох. Его язык неловко прижимался к словам, которые он часами репетировал. В последнее время он часто упражнялся в человеческом языке и начал понимать его достаточно, чтобы складывать полные предложения, какими бы простыми они ни были.

— Я… хотеть… рассказать тебе, — сказал он медленно и осторожно. — О моих вещах.

Элоуэн наклонила голову, подбадривая.

— О твоих сокровищах?

Он кивнул один раз, довольный, что она поняла.

— Для практики.

— Я бы с радостью о них послушала, — её улыбка была мягкой.

Его пальцы дёрнулись там, где лежали на колене. Он открыл рот, затем снова закрыл. Он не говорил о битвах. О залитых кровью полях или вкусе пепла. Не о других драконах, ещё нет. Не о людях с их копьями и страхом.

Вместо этого он указал на флейту, кажется сделанную из кости, лежавшую в груде возле её плеча.

— Это, — сказал он, — быть музыка. Из пустыни, далеко. Ветер играть на ней, когда никто не трогать.

Элоуэн повернулась посмотреть на неё, глаза широко раскрылись.

— Как она звучит?

Он долго думал, пытаясь найти слова.

— Как… — он запнулся, подыскивая слово, нахмурился, затем указал на её горло. — Как когда ты напевать.

Элоуэн зарумянилась. Она опустила взгляд, и улыбка стала тихой. Мидас склонил голову набок и кивнул на отполированное ожерелье с изумрудом у её руки.

— Красивое, как Элоуэн.

Она тихо рассмеялась.

— Ты очень добр.

Его хвост шевельнулся. Его когти, более тупые в этом облике, мягко скребнули по полу. Он не знал слов, чтобы сказать ей, как много она для него значит. Как сильно она его изменила. Вместо этого он потянулся к корзине, которую раньше принёс в зубах, и достал из неё что-то маленькое. Это была небольшая тарелка, расписанная под гору и покрытая глазурью, чтобы оставаться нетронутой и блестящей.

Элоуэн приняла её обеими руками, рассматривая рисунок.

— Она прекрасна.

Мидас наклонил голову, глаза ярко блестели в свете огня.

— Ты… моя гора.

Девушка резко подняла взгляд, и румянец стал глубже.

Его щёки тоже потеплели.

— Я иметь в виду… я чувствую… — он прижал кулак к груди. — Безопасно. Безопасно с Элоуэн.

У неё перехватило дыхание.

— Я рада, что рядом со мной ты чувствуешь себя в безопасности. Ты тоже даёшь мне чувствовать себя в безопасности.

Какое-то время они сидели в тишине. Не неловкой, а той, что рождается из близости, из совпадающих ритмов. Из понимания, что не всё нуждается в словах. Наконец Мидас подался вперёд и осторожно накрыл её руку своей.

— Однажды, — медленно сказал он, — я рассказать тебе о драконах. До людей.

Она кивнула, обвивая его пальцы своими.

— А я выслушаю, когда ты будешь готов.

Через некоторое время Мидас набрался смелости облечь мысли в слова.

— Можно я научить моим словам? — спросил он, указывая на своё горло. — Словам огня.

Элоуэн моргнула, затем мягко ему улыбнулась.

— Да, конечно.

Надежда расцвела в груди Мидаса, и он на мгновение задумался, чему должен научить её первым.

Затем из его горла вырвался звук, не предназначенный для человеческих ртов. Раскатистый, гортанный резонанс, от которого завибрировал сам воздух между ними. Он слабо отразился эхом от каменных стен.

— Значит сердце.

— Это прекрасно, — прошептала она.

Он не отводил от неё глаз, терпеливо ожидая, когда она попробует повторить. Она открыла рот, затем замерла, внезапно занервничав.

— Мидас, я не думаю, что смогу издать такие звуки.

Он повторил снова, медленнее, затем стал ждать её.

— Попробовать? — мягко попросил он.

Элоуэн сглотнула, а затем изо всех сил попыталась повторить форму слова в горле. Она попробовала два, три раза, но всё, что вышло, было хриплым, сиплым кашлем. Её голос снова и снова скрипел и срывался, но в конце концов они оба поняли, что её язык и горло просто не созданы, чтобы говорить на языке драконов.

На лице Мидаса было полное горе.

— Мидас… — мягко сказала она.

Он опустил голову и закрыл глаза. Он не злился, никогда не злился на неё, но это было болезненное осознание. У него осталось так мало вещей от эпохи драконов, и это было ещё одним, чем он не мог поделиться ни с одной душой. Это выпотрошило его.

— Прости, — сказала Элоуэн, сокращая расстояние между ними и соединяя их руки. — Я хотела бы говорить твоими словами, правда хотела бы, но тебе не нужно учить меня своим словам, чтобы делиться ими со мной. Я понимаю тебя иначе. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, или прижимаешься ко мне, или приносишь мне еду и безделушки, ты говоришь. Это как язык, который есть только у нас двоих. Разве это

Он посмотрел на девушку, сперва неуверенно, но затем её слова начали оседать внутри. Он просто кивнул.

— Да. Прекрасно.

ГЛАВА 24

Огонь тихо потрескивал в пещере, пока за каменной пастью сгущались сумерки. Элоуэн сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как Мидас двигается среди сокровищ, отыскивая удобство в грудах вещей. Сегодня ночью он был в драконьем облике, свернувшись у огня защитным кольцом. Крылья аккуратно сложены по бокам, хвост лежит на полу, а самый кончик поднимается и опускается в такт его ровному дыханию.

Она мягко улыбнулась, когда он потянулся к куску бархата, который девушка набросила на грубую гору монет, чтобы сделать себе нормальное сиденье. Он поправил его без просьбы, разгладил под ней, а затем издал низкий, довольный выдох через нос.

Она успела узнать эти звуки. Ему не нужны были слова, чтобы сказать ей, когда он доволен. Это читалось в том, как он прижимался мордой к её боку или осторожно обвивал её талию хвостом, пока она читала вслух старые книги, спасённые им из разрушенных часовен.

В последнее время он касался её чаще. Самым кончиком хвоста гладил её по щеке или по спине. Тёрся о неё мордой с такой мягкостью, какой она никогда не знала, даже в детстве. Она поняла, что для Мидаса привязанность выражалась через тихие, инстинктивные жесты.

В последнее время она думала о том, как он показывает ей свою привязанность, и о том, как могла бы ответить ему тем же. Поглаживать чешую возле его морды и по ночам прижиматься к его хвосту казалось недостаточным по сравнению со всем, что он для неё сделал.

Что-то внутри неё тянулось показать больше человеческой нежности, но она боялась, что он не поймёт. Мидас не отрывал от неё одного золотого глаза, чувствуя, что она хочет что-то сказать, но пока не находит слов. Она нервничала, он это видел, но что бы это ни было, он поймёт.

— Мидас? Ты… ты можешь сменить облик для меня? — спросила она, уже чувствуя вину за это, зная, что это причиняет ему боль и оставляет его обессиленным.

Но Мидас не колебался. Он отодвинулся от девушки на безопасное расстояние, и она терпеливо ждала, пока он примет свой меньший, человеческий облик. Он вернулся к ней, сел рядом и склонил голову. Любопытный. Ожидающий.

Его кожа была испещрена едва заметными чешуйчатыми узорами, и она провела по ним пальцами вдоль его ключицы. Волосы падали ему на лицо, но золотые рептильи глаза остались прежними. Они всё ещё были расплавленными и внимательно наблюдали за ней.

— Тебе не нужно долго оставаться таким, — заверила она. — Я просто… хотела кое-что попробовать, — он ничего не сказал. — Ты показываешь мне столько нежности по-своему. Я хотела попробовать кое-что более… человеческое. Но я боюсь, что тебе может не понравиться.

Он нахмурился, не совсем понимая. Для него это звучало как бессмыслица.

— Мне понравится, потому что это от тебя.

Он слышал, как в её груди трепещет сердце, и не понимал, почему она вдруг так занервничала. Она говорила онежности… но её поведение этому не соответствовало.Он неправильно понял? Он чем-то её огорчил?

Элоуэн протянула руку и провела кончиками пальцев по его челюсти, и его дыхание сбилось так же, как всегда, когда она нежно касалась его своими мягкими руками. Он моргнул, глядя на неё, и едва заметно, ободряюще кивнул. Он доверял ей, даже если не совсем понимал все её слова.

Элоуэн наклонилась к нему ближе. Достаточно медленно, чтобы он мог остановить её или оттолкнуть, но он этого не сделал. Её глаза закрылись за мгновение до того, как он почувствовал её дыхание на своём лице, а потом её губы коснулись его губ. Это было… мягко.

Всё закончилось в одно мгновение. Если бы он не смотрел на неё так неотрывно, то, возможно, даже пропустил бы это — так невесомо её рот коснулся его.

Он моргнул, когда она отстранилась, слегка поражённый, слегка растерянный.

— Это был поцелуй, — сказала девушка тихим, смущённым голосом. — Иногда… люди так делают, когда хотят поблагодарить того, кто им дорог.

— Поцелуй, — дракон посмотрел на её губы, потом ей в глаза. — Странно, — пробормотал он.

Её лицо тут же помрачнело.

— Прости, мне не стоило⁠…

Она начала отстраняться, и он протянул руку, чтобы удержать её рядом.

— Нет, — сказал он, тревожась, что огорчил её. — Не плохо, просто не… по-драконьи, — он снова склонил голову набок и пальцем приподнял её подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Это значит «спасибо»?

Она кивнула.

— Да. Но это может значить многое: нежность, счастье, облегчение, любовь.

Любовь.

Сердце Мидаса сбилось на этом слове. Он долго смотрел на Элоуэн, запоминая её губы, которые так нежно коснулись его.

Он слегка подался вперёд и обхватил ладонью её щёку, помня о своих когтях. Его рука была слишком большой для её лица и дрожала, пытаясь прикоснуться к ней с той же мягкостью, которая так легко давалась ей, когда девушка касалась его. Потом, медленно, неловко, он наклонился и снова прижался губами к её губам. Это было неуклюже. Твёрже, чем прежде, и от этого их зубы задели друг друга.

Когда он отстранился, он поднял на неё взгляд, и в его глазах сияло что-то такое, чего Элоуэн никогда не видела, а внутри, в груди, жило чувство, которого он никогда не испытывал.

Её щёки порозовели, и Мидас подумал, что всё испортил. Но он остался в человеческом облике, тихо надеясь, что она снова его «поцелует».

Позже запах дыма и кипящего мяса наполнил пещеру, пока она готовила себе ужин. Она кормила Мидаса маленькими ложками бульона, давая тому томиться в котелке над огнём. Девушка пыталась научить его различать вкусы, показать, что есть что-то большее, чем сырое мясо. Щепотка соли здесь, немного перцового корня там.

Мидас настаивал, что всё это одинаковое.

Элоуэн лишь тихо рассмеялась, снова попробовала бульон сама и опять предложила ему. Он скривился при виде маленького кубика мяса, оказавшегося на ложке, но послушно принял кусочек.

Его язык прижался к нёбу, высасывая бульон из мяса, прежде чем он прожевал и проглотил. Он прищурился, глядя на неё.

— Достаточно, — пробормотал он просто для того, чтобы порадовать её, чтобы онапересталакормить его этим.

Элоуэн просияла от его простого слова, лучезарная и полная жизни. Тепло в груди Мидаса было сильнее любого огня, который

Не думая, не колеблясь, он подался вперёд и поцеловал её.

Снова неуклюже. Их зубы столкнулись, но в этом было столько жадной нежности, что Элоуэн издала удивлённый звук у его губ, прежде чем растаять в поцелуе.

Он отстранился, с широко распахнутыми глазами, полными надежды.

— Счастливый поцелуй, — сказал он. — Правильно?

Элоуэн моргнула один раз, немного ошеломлённая и сбитая с толку его вопросом. А потом вдруг рассмеялась. Мидас смотрел, заворожённый этим звуком и тем, как её рука прикрыла раскрасневшееся лицо и тёплую улыбку.

— Да, да, Мидас, это было идеально.

Он расслабился. Плечи опустились. Уголок его рта дрогнул в улыбке. Её ладонь скользнула по его челюсти, а потом она наклонилась, чтобы поцеловать его снова, на этот раз мягко.

— Это было идеально, — повторила она.

Он не понимал, должен ли сделать это снова или ему следует беречь эти поцелуи, чтобы не размыть их значение, но он точно знал эту улыбку на её лице и теперь жаждал её больше всего на свете, чтобы девушка улыбалась так из-за того, что сделал Мидас.

Он снова наклонился к ней, на этот раз медленно и осознанно. Когда их губы соприкоснулись, её руки обвились вокруг его шеи, а его ладони нашли её талию. Он держал её нежно, мучительно ясно осознавая, какими хрупкими были её кости с костным мозгом, какой мягкой была её кожа.

Но Элоуэн, казалось, не боялась различий между ними — не тогда, когда сдвинулась и перекинула ноги через его колени, пока не оказалась сидящей вплотную к нему. Её ладони обхватили его лицо, а большие пальцы скользнули по оставшейся чешуе на его щеке.

Она на мгновение отстранилась от его губ.

— Ты мне доверяешь? — прошептала она.

— Да, — сказал он. —Да.

Осторожно, чтобы не напугать его, её пальцы пробежали вниз по его рукам, где грубые участки чешуи нарушали его почти человеческий облик. Она обвела линии его спины там, где крылья сходились с мышцами. Коснулась самых верхушек рогов, выступающих из его черепа. Поцеловала кончик его носа.

Всё это время руки Мидаса не покидали её талии, но Элоуэн чувствовала, как его ладони прижимаются сильнее, пока она исследовала верхние плоскости его груди.

— Ты так осторожен со мной, — мягко улыбнулась она.

— Я должен быть, — тут же сказал он. — Ты слишком хрупкая.

— Ты боишься причинить мне боль?

— Да.

Она провела большим пальцем по его нижней губе, проследив взглядом это движение, а затем снова подняла глаза к нему.

— А я нет.

— Не хрупкая? — спросил он.

— Небоюсь.

Мидас не знал, что ему с этим делать, и потому между ними расцвела тишина, но она была уютной.

Элоуэн снова наклонилась вперёд, но в этот раз не поцеловала его. Вместо этого она уткнулась лицом в его шею и обняла. Он обвил её руками с несвойственной ему нежностью, ладони скользили вверх и вниз по её позвоночнику ровными линиями.

Он чувствовал под её платьем выпуклую кожу, следы, которые оставили на ней люди. Гнев вспыхнул в его груди, но он только крепче обнял её и уткнулся своим человеческим носом ей в волосы.

Они так и остались сидеть, прижавшись сердце к сердцу, пока огонь танцевал по стенам.

ГЛАВА 25

Мидас знал огонь во всех его проявлениях. Он был в его венах, в его горле, в его сердце. Он чувствовал его в животе перед охотой, в груди перед битвой, в крыльях, когда парил над жестокими человеческими деревнями.

Но ничто в мире не подготовило его к огню, который свернулся низко в его позвоночнике, когда пальцы Элоуэн заскользили по его коже. Она обводила его спину, задерживаясь там, где каждая чешуйка вдоль позвоночника встречалась с плотью. Она изучала его пальцами, запоминая каждую бороздку и выступ.

Она касалась его так, будто он был святыней. Её руки были такими маленькими и хрупкими по сравнению с ним, и Мидас часто чувствовал, как под её нежными прикосновениями его тихо клонит в сон.

Какая же это была жестокость— околдовать его одним лишь прикосновением. Для него было неестественно быть таким… мягким; и всё же для неё он был.

Элоуэн слышала тяжёлый дождь оттуда, где они лежали. Он колотил по входу в пещеру, а ветер выл, змейкой пробираясь по туннелям. До них добрался сильный порыв, но она лишь удовлетворённо промычала, довольная тем, что ничто из этого её не холодило.

— Ты такой тёплый, — прошептала она в макушку Мидаса. Он лежал, прижавшись головой к груди девушки, его ладони распластались на её спине, а их ноги переплелись. Его хвост дёрнулся на её голос.

Он довольно проворчал ей в ответ и прошептал у её грудины:

— Я всегда буду держать тебя в тепле.

Она смотрела, как его хвост движется по кругу. Она поняла, что это была не просто часть его тела, но и способ выражения. Хвост подёргивался, когда Мидас раздражался, покачивался, когда он расслаблялся, и при любой возможности защитно обвивался вокруг неё, как ещё одна рука, скорее инстинктивно, чем осознанно.

Он снова выдохнул ей в грудь, потом поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Что-то внутри заставило его поцеловать девушку, и он прижался губами к нижней стороне её подбородка. Он не был уверен, что именно чувствует. У него не было человеческих слов для этого, но он знал, что это чувство вызывалаона.Его пальцы покинули нижнюю сторону её тела, и он перевернул их так, что теперь лежал на спине он.

Девушка издала тихий звук удивления от движения, но быстро устроилась сверху на нём, глядя на Мидаса так, будто он развесил для неё звёзды на небе. Он погладил её щёку тыльной стороной ладони. Её губы нашли его ладонь.

То, что они разделяли, не было страстью в том смысле, в каком её определяли люди. Это было всё, чего он, как оказалось, жаждал после всех этих лет одиночества.

Но Элоуэн дала ему это. Она всегда давала ему только лучшие, самые прекрасные части себя.

Её губы нашли линию его челюсти, уголок рта, а потом легли на его губы. Мидас целовал её с открытыми глазами. Он смотрел, как её глаза трепетно закрываются. Смотрел, как румянец поднимается к щекам. Чувствовал, как она расслабляется, понемногу, будто складывает с себя ношу, о которой он даже не знал, доверяя ему нести её вместо неё.

Когда она отстранилась, задыхающаяся и моргающая, её улыбка

— Ты есть красота, — сказал он ей.

— Красивая? — спросила она, исправляя его употребление слова.

— Нет. Ты естькрасота.Ты вся красота в этом проклятом мире. Моё самое драгоценное сокровище. Моя Элоуэн.

Его руки двигались, неуверенно касаясь изгиба её бедра, затем впадинки талии, затем места, где платье натянулось на её груди. Она вздохнула и слегка пошевелилась. Мидас замер, испугавшись, что причинил ей боль.

— Нет, — быстро пробормотала она. — Всё хорошо. Можешь продолжать.

Он продолжил.

Его руки двинулись выше, исследуя очертания её спины, плеч, шеи. Он запоминал каждый звук, который она издавала. То, как она ахнула, когда его пальцы прошлись вдоль основания её черепа, и то, как она таяла, когда его большие пальцы скользнули по пояснице.

Он всё это врезал в память, пока оно не отпечаталось в его сознании так же навсегда, как сама гора.

Он потянулся к её руке и поднёс её к своему рту, где поцеловал каждый палец и лизнул ладонь. Его клыки, острота зубов, оставшаяся после смены облика, легко царапнули её кожу, но девушка не вздрогнула.

Его другая рука снова скользнула вниз по её позвоночнику, один коготь осторожно выводил круги на её бедре чуть ниже ягодицы. Она заёрзала на нём, и это всколыхнуло что-то глубоко внутри него — что-то, чего он никогда прежде не чувствовал. Он ощутил, как напряглись части его тела, которые никогда так не делали, и вдруг сдвинул её тело с себя, пристыженный и смущённый своей реакцией.

Элоуэн сначала не поняла его внезапной перемены настроения. Поняла лишь тогда, когда села и увидела тяжесть между его человеческих ног, из прорези в его тазу, которой прежде не замечала.

— О, — тихо сказала она, отводя взгляд, чтобы скрыть розовизну на щеках.

— Прости, — сказал Мидас, натягивая на себя одеяло, чтобы скрыть свой стыд. — Я не хотел… я не знал.

— Всё в порядке, — уверила Элоуэн, наконец снова встречаясь с ним взглядом. Она положила руку поверх его ладони, чтобы заверить его, что не злится.

— Я не хотел обесчестить тебя, — сказал Мидас. — Для драконов постыдно… — он не смог подобрать слов, потому что ему было слишком неловко. — Такие вещи предназначены для наших пар. Есть ритуал, и это священно.

— Я понимаю, — ответила девушка, кивнув. — Наверное, нам стоит… поспать.

— Да, спать, — согласился Мидас, хотя у него не было ни малейшего намерения делать это в меньшем, человеческом облике. Он отодвинулся от неё и сменил облик на свой истинный драконий, где мог легче контролировать тело. Элоуэн устроилась на мехах и одеялах, которые он собрал для неё, а Мидас обвился вокруг неё, как делал всегда.

В ту ночь он почти не спал, боясь, что его тело разрушило то, чем так глубоко дорожило его сердце.

ГЛАВА 26

В сокровищнице Мидаса никогда не было нужды в сентиментальности. По-настоящему. Он десятилетиями накапливал богатства — золочёные кубки, расписные шахматные фигурки из слоновой кости, зеркала и шпильки для волос. Его когти рылись и в руслах рек, и в разрушенных городах, собирая воспоминания прошлого.

Но никогда прежде у него не возникало желания придать чему-то форму собственными когтями.

Элоуэн стала спать глубже в своём гнезде, устроившись в изгибе его хвоста, её дыхание согревало нижнюю сторону его крыла. Она украшала их пещеру случайными цветами и старыми лентами, вплетала частицы его сокровищ в маленькие уголки и щели, из-за чего это место становилось меньше похоже на гробницу и больше — на дом.

Он не знал, что дать ей взамен. Все земные владения казались бессмысленными по сравнению с тем, что она дала ему: цель за пределами огня, жизнь за пределами выживания.

И тогда, однажды ночью, патрулируя долину далеко за пределами тех мест, где он обычно охотился, он увидел мерцание, спрятанное в корнях полумёртвого дерева. Он приземлился и когтями вытащил его на лунный свет.

Это был камень, больше того, что он уже дарил ей раньше. Он был приглушённо-серым, с прожилками красного и оранжевого мерцания, словно его поцеловал огонь Мидаса. Это был грубый и несовершенный камень, но совершенный в том смысле, что его можно было отполировать и вырезать специально для Элоуэн.

Мидас унёс камень обратно в когтях, осторожно, чтобы не раздавить и не расколоть. Когда он вернулся в пещеру, Элоуэн спала, и, пока она спала, он отступил глубже в пещеру, чтобы тихо отполировать и вырезать камень для неё.

Сначала он попробовал работать кончиками когтей, но быстро понял, что они слишком велики. Мидас снял чешуйку со своего тела и сменил облик на меньший, человеческий. Он заточил чешуйку о стены пещеры, стачивая её, пока та не стала идеальным инструментом, чтобы вырезать узоры на камне.

На это ушли дни, которые превратились в недели, пока в конце концов он не перестал считать время. Он работал медленно и осторожно, сглаживая каждый зазубренный край и полируя камень до идеального блеска.

В камне он изобразил фигуру Элоуэн так хорошо, как только мог. Рядом с ней он вырезал более драконью фигуру. Их головы были склонены близко друг к другу, единые как одно целое.

Наконец Мидас одобрил то, что вырезал, и провёл когтями по готовой работе. Он бережно держал её в человеческих ладонях и гадал, увидит ли Элоуэн всё, что он вырезал и для чего у него не находилось слов.

Он подошёл к спящей Элоуэн и спрятал камень под горкой монет, где будет хранить его до подходящего момента, чтобы преподнести ей.

Долго ждать ему не пришлось.

Несколько дней спустя он сидел бодрствуя глубокой ночью, снова полируя камень в свете огня. Не из-за чего-то, что сделала она, но Мидас посмотрел на камень и вдруг оказался захлёстнут чем-то незнакомым. Это была теснота в груди, дрожь вдоль позвоночника и жажда внимания, которую могла утолить только Элоуэн.

И он вырезал этот камень для неё, чтобы рассказать ей обо всём этом, но больше того, теперь он знал человеческое слово, и именно это хотел сказать ей больше всего: что он любит её.

Осознание ударило в него, как молния. Она была ему нужна — и это было больше, чем защита или инстинкт. Это было как выживание, словно ему были необходимы её голос, её запах, её душа, переплетённая с его собственной.

Мидас так долго жил в одиночестве и думал, что продолжит жить так и дальше. Но

Словно почувствовав его волнение, Элоуэн начала ворочаться во сне. Мидас склонился над ней, уткнулся носом в её волосы и погладил по щеке, чтобы снова успокоить. Она мягко вздохнула и вновь затихла. Он крепче обвил её хвостом и просто смотрел, как она спит.

Человеческая девушка, окружённая его сокровищами и теплом его неоспоримой любви к ней. Она была всем его миром.

Завтра он отдаст ей камень и попросит стать его так, как древние драконы предлагали союз. Не его собственностью и не призом, а парой — партнёром. Его сердцем.

К утру огонь истлел до мягко тлеющих углей. У Мидаса не было сил покинуть объятия Элоуэн, чтобы усилить огонь своим дыханием. Он тихо сидел, пока она не проснулась сама, и оставался тихим, пока она готовила себе завтрак и купалась.

Элоуэн не возражала против тишины. Их близость давно переросла потребность в постоянных разговорах. Его слова были в том, как он обвивался вокруг неё, как делился своим теплом и заботился о ней. Почему-то она знала, что его поступки могли выразить его чувства лучше любых слов на её языке или на его собственном.

После купания, пока она расчёсывала свои длинные волосы гребнем из слоновой кости, лежащим на плотной бархатной ткани, Мидас наблюдал за девушкой в своём большом драконьем облике и нервно ёрзал. Она заметила, но не стала вынуждать его говорить то, к чему он ещё не был готов. Она заполнила тишину напевом, зная, что ему это нравится.

Золотое мерцание его чешуи ловило свет огня, а мощные мышцы перекатывались при каждом напряжённом движении. Он медленно начал приближаться к ней, опустив голову почти к самому полу. Дракон застыл так перед ней, неподвижный.

— Мидас? — моргнула Элоуэн.

Он мягко пропел в знак ответа, а затем разжал когти, преподнося ей камень.

Она какое-то мгновение рассматривала его. Он был не похож на другие камни, которые он собирал для неё. Этот был тёмным и испещрённым огненными цветами. Его тщательно отполировали до идеального овала, а по поверхности глубокими царапинами были вырезаны очертания девушки и дракона.

Он осторожно положил его на каменный пол пещеры и немного отодвинулся, давая ей пространство рассмотреть его. Она уставилась на камень, проводя пальцами по резьбе, прежде чем у неё перехватило дыхание.

— Что это? — спросила девушка дрожащим голосом. — Ты это сделал?

Он прижался мордой к её груди, а затем склонил голову так близко к земле, как только смог. Это был жест, древний, как само время, и даруемый лишь однажды.

Паре.

Элоуэн не понимала этого значения. Да и как могла? Но Мидас также знал: если он собирался попросить её остаться с ним, стать его парой, он должен сделать это правильно, как требовали бы древние обычаи.

Предложение должно быть таким же значимым, как жизнь, которую им предстоит разделить. Его нельзя было торопить, и его нельзя было должным образом завершить на человеческом языке.

Мидас медленно поднял голову, дрожа от уязвимости, которую Элоуэн видела, но которую он сам едва понимал.

— Ты моё сокровище, Элоуэн. Мой огонь. Моя жизнь. Мой дом,— сказал Мидас на своём родном языке.— Я не знаю твоих слов достаточно хорошо, чтобы понять, как это делают люди, но я знаю, что делают драконы. Ты не дракон, но я твой, и потому я предлагаю тебе этот камень единства, ведь я не могу отдать тебе своё бьющееся сердце.

Элоуэн, которая всегда была внимательна, поняла, что он предлагает ей нечто значимое. Это был не просто подарок, как остальные. Затем её мысли на мгновение вернулись к ночи несколько дней назад, к тому, как он говорил о ритуалах и парах и о том, насколько священны такие вещи для драконов.

Её рот приоткрылся. Слёзы так быстро собрались в глазах, что она не успела их смахнуть. Рука Элоуэн взлетела к губам, и из её груди вырвался всхлип, настолько её переполняли чувства.

Мидас принял её слёзы за боль или дискомфорт и попытался аккуратно забрать камень из её рук когтями, насколько мог осторожно. Она отдёрнула его.

— Нет! — вскрикнула девушка. — Не забирай его, пожалуйста. Это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Голова Мидаса склонилась из стороны в сторону, почти по-детски в своём непонимании.

Она потянулась вверх дрожащими руками и прижала ладонь к его морде, прижимая камень к груди.

— Ты вырезалнас.

Он резко вдохнул, наблюдая, как её слёзы свободно текут по щекам, капая на камень и его чешую. Он медленно наклонился ближе, боясь напугать её, и прижался своим огромным лбом к её лбу. Она притягивала его всё ближе и ближе, пока практически не легла на его морду, согнувшись в талии и обнимая его лицо своими маленькими руками.

Его дыхание сбилось. Крылья задрожали. Её слёзы собрались на его чешуе в одну крупную каплю, прежде чем гравитация потянула ту вниз по его лицу. Он поймал её когтем, прежде чем она упала на землю, и слизнул языком. Он чувствовал вкус сырых эмоций в её слезах: любви, доверия, тоски.

Когда она наконец отстранилась, Мидас медленно сменил облик на человеческий. Он опустился на колени рядом с ней, но не заговорил сразу. Он просто взял её руку и направил их пальцы так, чтобы они вместе обвели камень.

— Это моя клятва, — наконец сказал он хриплым от смены облика голосом. — Это… слова, которые я ещё не уметь говорить. Надежда в моём сердце, что ты останешься со мной. Быть парой. Это значит больше, чем детёныши. Для драконов пара значит вечность. Всегда. Навсегда.

Мидас стоял на коленях, вглядываясь в неё в поисках какой-нибудь реакции, которая подсказала бы ему, правильно ли он всё делает. У него не было культурного понимания того, как люди просят о таких вещах, он не знал ни церемонии, ни языка для этого, но понимал Элоуэн так, как люди никогда не понимали, и потому надеялся, что она примет это, приметего.

Элоуэн осторожно положила камень в своё гнездо, затем опустилась на колени вместе с ним. Она взяла его когтистые руки в обе свои.

Она глубоко посмотрела в его расплавленные глаза и прошептала:

— Я буду любить тебя ещё долго после того, как все звёзды в небесах погаснут.

Из него вырвался звук — облегчение и изумление.

— Ты правда это иметь в виду, Элоуэн? — спросил он, потянувшись к её щеке.

— Сильнее, чем всё, что я когда-либо имела в виду в своей жизни.

Он

И наконец понял, почему она сказала ему, что люди целуются, чтобы показать любовь. Ведь какое ещё действие могло ощущаться таким естественным даром в миг счастья?

— Я люблю тебя, Элоуэн.

Голос Элоуэн сорвался, когда она ответила:

— Скажи это ещё раз.

Он сказал. Потом снова. И снова. Пока это больше не было словом, а стало обещанием.

Они оставались так, пока огонь не угас и ночь не стала глубже. А когда она положила голову ему на грудь и прошептала, что останется с ним на все свои дни, Мидас держал её как единственное сокровище в мире, потерять которое он никогда бы не вынес.

ГЛАВА 27

Стояла середина сезона дождей, и ливень оставил вход в пещеру сырым и холодным. Элоуэн стояла там, где вода уже не доставала до неё, босая, позволяя успокаивающему запаху дождя окутывать её.

Позади неё Мидас стоял в облике мужчины, его волосы длинно спадали по спине. Его тяжёлые ступни коснулись камня, когда он приблизился. Элоуэн не обернулась, по крайней мере, не сразу. Она просто оставалась на месте, смотрела на дождь и чувствовала жар Мидаса у себя за спиной.

Его рука поднялась, чтобы убрать её распущенные волосы с шеи, и он нежно поцеловал изгиб там, где шея переходила в плечо. Девушка повернулась к нему лицом.

Его глаза, золотые, как рассвет, встретились с её глазами так, как всегда, будто он всё ещё не мог до конца поверить, что она настоящая. Даже сейчас. Даже после того, как он попросил её стать его, и после всех недель с тех пор.

Мидас увидел в её глазах что-то новое, но не был уверен, что именно.

Они никогда не умели хорошо скрывать что-либо друг от друга. Ни тревогу, ни заботу, ни то, как их тела в последнее время… тянулись друг к другу сострастью.

Но они никогда не были готовы. Не до этого момента, словно мягкость дождя шепнула им, что наконец настало подходящее время.

Элоуэн взяла его за руку и без слов повела вглубь пещеры, мимо очага, где готовила еду, в альков, где находилось их гнездо.

Они не произнесли ни слова, потому что слова были не нужны. Элоуэн позволила своим рукам обвести линии его тела — изгиб плеч, чешую вдоль позвоночника, живот.

И когда он касался её, то делал это с той же нежностью.

Мидас раньше говорил Элоуэн, что такая близость предназначена для священной связи пар. Он бережно уважал Элоуэн и её тело, никогда не касаясь её, пока не получал её приглашения.

Он исследовал каждый её изгиб, как карту, которую врезал в память. Как загадку, ответ на которую ждал. Он не торопился, он наслаждался.

Её вздохи были каждым ответом, который он когда-либо хотел услышать.

Они быстро поняли, что приносит удовольствие друг другу, и двигались так, как приливы тянутся к луне. Пальцы Элоуэн запутались в его тёмных волосах, а губы Мидаса находили каждый открытый участок её тела, смешивая их запахи, пока их стало невозможно отличить один от другого.

После они лежали вместе на мехах и одеялах своего гнезда, обнажённые во всех смыслах. Не дракон и человек, а любящий и любимая.

Мидас снова поцеловал её, и она вновь раскрылась ему навстречу. Пока его тело двигалось над ней в прекрасном, ровном ритме, Элоуэн обвила его руками и прошептала его имя.

Всё его тело содрогнулось.

Снаружи дождь продолжал падать, но внутри пещера горела светом огня и страстью — два сердца впервые соединялись в священной близости, которую они, сами того не зная, берегли друг для друга.

Утро наступало медленно, как мёд, стекающий из банки. В пещере было тихо, и влажность липла к камням.

Элоуэн зашевелилась первой, но Мидас крепче сжал хвост, всё ещё обвитый вокруг её ног с прошлой ночи. Он не хотел, чтобы она отстранилась от тягучей красоты и хрупкого очарования ночи, которую они разделили. Её обнажённая кожа была тёплой рядом с его, а некоторые его чешуйки оставили узоры на её плоти оттого, что он всю ночь держал её так близко к себе.

Её тело всё ещё гудело от болезненности и воспоминания о том, как тело Мидаса разделяло её. Воспоминания о том, как он смотрел на девушку, будто она была чем-то достойным поклонения.

Его глаза были закрыты, но Элоуэн слегка повернула голову к нему. Она поцеловала его под челюстью, и только тогда он открыл золотые глаза.

Он медленно моргнул, словно размышляя, не было ли всё это сном. Его взгляд скользнул вниз по наготе их обоих, и Элоуэн почувствовала, как её щёки вспыхнули.

— Доброе утро, — прошептала она.

Мидас склонил к ней голову и потёрся о неё. Это был его главный способ говорить с ней. Не словами, а прикосновением, нежностью.

Он замер, а затем слегка приподнялся, протянув к ней руку так, словно не был уверен, что ему всё ещё позволено касаться её. Его пальцы убрали волосы с её плеча, а затем скользнули вниз по всей длине её руки. Когда она не отпрянула и не сказала ему остановиться, он продолжил обводить её тело настолько нежно, насколько мог.

Когда он добрался до нижней стороны изгиба её груди, Мидас издал в горле мягкий звук, похожий на мурлыканье.

— Элоуэн… — протянул он неуверенным голосом. — Я сделал тебе больно?

Она вздохнула, и сердце сжалось от понимания, что он всегда прежде всего беспокоится о ней.

— Нет, Мидас. Всё было идеально.

Кажется, это ослабило в нём какое-то напряжение, и он неловко улыбнулся в ответ.

— Что? — спросила Элоуэн.

— Ещё? — нетерпеливо спросил он. Ей пришлось подавить смех, когда она покраснела как свёкла. Она знала, что, вероятно, для него это был просто инстинкт, но в конце концов он был животным. Она не имела в виду ничего плохого, просто его тело работало иначе, чем её, и она не была уверена, что пока сможет выдержать ещё один день…этого.

Вместо того чтобы пытаться объяснить, она кивнула, всего один раз, и потянулась к его руке.

— Скоро, — пообещала она.

Он снова издал тот низкий звук — довольный и ласковый. Он ещё раз потёрся о неё, прежде чем они распутали свои конечности.

Элоуэн ушла в

Когда она закончила купаться, Мидас помог ей одеться, хотя разозлился на завязки на спине и позволил ей справиться самой. Он приготовил для неё простой завтрак из ягод, лепёшки и сушёного мяса. Вскоре после того, как она закончила, истощение от человеческого облика настигло его, и Мидас невольно вернулся к своему природному драконьему виду, быстро погрузившись в глубокий сон рядом с её гнездом.

Остаток дня прошёл за уборкой пещеры. Мидас имел привычку натаскивать землю и грязь, поэтому Элоуэн смела всё, что могла, метлой, которую смастерила из большой палки и пучка сухой травы. Затем она оттащила ведро грязной воды ко входу в пещеру, чтобы Мидас заменил её в следующий раз, когда пойдёт к озеру.

Элоуэн никогда не просила вернуться обратно — не потому, что не хотела, а потому, что боялась. Это было слишком близко к её старой деревне, а шрамы на её спине, хоть и зажившие, всё ещё были свежими. Она скучала по свежему воздуху и сбору трав, но просто не была готова к тому, что могло ждать их там.

После домашних дел Элоуэн расслабилась у кухонного огня, готовя бульон себе на ужин. В деревне у Элоуэн было не так много возможностей готовить. Большинство их трапез состояло из пайков жидкой, размазистой кашицы. Но здесь, с Мидасом, он приносил ей столько еды, что она заметно набрала вес, и её живот больше не ныл от голода, как прежде. У неё была целая коллекция трав, специй и душистых добавок, с которыми она могла экспериментировать. Это было просто, но вдыхало в неё жизнь, которой, как она не понимала раньше, ей не хватало в прежней жизни.

Она не осознавала, сколько обыденных вещей, вроде готовки, у неё отняли в обмен на мир и порядок.

Уже после ужина Мидас наконец проснулся с ворчанием, мягко сотрясшим пещеру. Его глаза мгновенно нашли девушку, и он опустил голову в знак приветствия, пока расправлял крылья от стены до стены.

Элоуэн попросила его присоединиться к ней у входа в пещеру. Облака ненадолго разошлись, и, хотя дождь оставил камни мокрыми, она сидела, а Мидас свернулся вокруг неё. Она указала на небо и рассказала ему о созвездиях, расписывавших небеса.

Мидас считал, что они тусклы по сравнению с глазами его Элоуэн, но всё равно слушал. Ему нравилось узнавать от неё эти глупые человеческие вещи вроде историй в звёздах. Ему нравилось знать, что, несмотря на всю жестокость, свидетелем которой она стала среди людей, она всё ещё находила в мире красоту.

Мидас загудел, потёрся о неё боком морды и провёл самым кончиком своего раздвоенного языка по её щеке.

— Я отнесу тебя к звёздам, моя Элоуэн.

Она не спросила, что он сказал, а ему не нужно было объяснять. Однажды он ей покажет.

Она уснула там, свернувшись у него на груди, а Мидас улыбнулся в темноту.

ГЛАВА 28

Прошёл месяц, и уже две недели Мидасу снились странные сны. Они были короткими и бессмысленными, но всегда будили его с тревогой, которая исчезала в тот миг, когда его веки поднимались.

Он думал, что чувствует, как воздух меняется, но не мог этого объяснить. Что-то было не так, но в то же время не было. Он чуял это.

Это было не «не так» в опасном смысле. Не как вонь человека или стали. То, что он ощущал, было древнее. Первобытное.

В ту ночь это тревожило Мидаса так сильно, что он зашевелился в гнезде. Он поднялся с низким рокотом и опустил голову, обнюхивая землю. Ни паразитов. Ни испорченного мяса.

И всё же запах глодал его и его инстинкты. Он был беспокоен, пока искал источник, стараясь оставаться тихим и беречь сон Элоуэн. Ей не стоило тревожиться о таких вещах, он найдёт источник и избавится от него прежде, чем она проснётся.

Мидас медленно моргнул, приспосабливая глаза к тусклому свету пещеры, высматривая движение. Пещера пахла, как всегда, — древесным дымом, и Элоуэн, — но что-то под всем этим было иным. Он снова опустил голову к земле и вдохнул.

Он закрыл глаза и доверил носу вести его вперёд. Остановился только тогда, когда кончик его морды ткнулся в выстланное мехами гнездо, где спала Элоуэн.

Дракон склонил голову в замешательстве и вдохнул её запах. Он не улавливал под её кожей никакой болезни, не пахла она и грязью. Она просто пахла… иначе.

Девушка лежала, свернувшись клубком, укрытая одеялом, которое сама сшила из старой одежды, найденной среди его сокровищ. Дышала ровно, и он не видел на её лице никакого страдания. Ничто в ней не казалось другим.

Потом он заметил, что её сердце бьётся быстрее обычного. Сон стал глубже. От неё исходило больше тепла, чем прежде.

Он опустил морду и снова вдохнул её запах, просто чтобы убедиться, что это она. Да, этот запах жил там. Не только в её волосах, не на коже и не на одежде. Он был тонким и отчётливым, но, казалось, исходил изнутри неё.

Он снова принюхался, и его глаза мгновенно распахнулись. Он в страхе отпрянул от неё, в панике ударившись о стену пещеры. Он узнал этот запах из глубин своей памяти, из времён, когда его собственная мать была тяжела яйцами его братьев и сестёр.

Жизнь.Не её, а другая жизнь, трепетавшая под её кожей. Его тело напряглось. Это была жизнь, которую они создали вместе. Он знал это с той же уверенностью, с какой знал, что любит её.

Элоуэн носила его дитя.

Прошли дни. Мидас ничего не говорил. Элоуэн продолжала жить как обычно, но Мидас наблюдал за ней с новой осторожностью — ходил за ней так, будто был на привязи, прикреплённой к её животу.

Он смотрел, как она спит дольше. Смотрел, как меняется её аппетит. В одни утра она почти не ела. В другие просила то, чего никогда раньше не желала. Он смотрел, как её кожа вспыхивает таким сильным жаром, что ей приходилось прикладывать ко лбу мокрую тряпку ради облегчения. Всего этого она сама не замечала, а может, думала, что это просто лёгкая хворь.

Она никогда не жаловалась. И она не знала того, что знал Мидас, но он уже был переполнен

Элоуэн носила их будущее, и никто к ней не прикоснётся. Ни люди, ни судьба, ни даже время. Он принесёт ей больше еды, больше мехов, больше воды, больше одежды. Он позаботится о том, чтобы она поняла, насколько это важно.

Пока она напевала себе под нос и помешивала бульон в котелке, он опустился рядом с ней, одно тяжёлое крыло за её спиной, а его огромный золотой глаз следил за каждым её движением.

И Мидас, древнее, грозное и устрашающее существо, каким он был, слушал её и крошечное сердцебиение в её животе, сопровождавшее её песню, как барабан.

Мидас всегда был заботливым. Элоуэн давно привыкла к его молчаливой тени за своей спиной. К присутствию, скрытому от всех, кроме неё. Она даже привыкла просыпаться с его крыльями, наполовину обвитыми вокруг неё, с его теплом, ставшим щитом против холода их горы.

Но теперь…

Теперь он не просто следовал за ней. Он… нависал. Следил за каждым её шагом, будто земля могла треснуть под ней. Каждый раз, когда она двигалась слишком быстро, он низко рокотал в горле. Его глаза неотрывно следили за её руками, осанкой, дыханием.

Это начинало её тревожить. Он смотрел на неё так, будто ей было суждено лечь в могилу, будто он ждал, что она рухнет.

Он не позволял ей поднимать бурдюк с водой. Не позволял нести свою сумку. Даже купаться одной ей не позволял. А когда она пыталась спросить почему, он только моргал и отворачивался, словно ему было стыдно отвечать.

Однажды утром Элоуэн сидела у входа в пещеру, рассеянно теребя кончики волос, ставших мягкими и блестящими от регулярного мытья.

В последнее время она уставала. Грудь болела без причины. Сны были полны странных цветов. Тело казалось опухшим. Со временем она начала думать, что у Мидаса действительно есть причины беспокоиться за неё.

Девушка услышала скрежет его когтей позади и повернулась, наблюдая, как он медленно приближается с низко опущенной головой. Крылья были плотно прижаты к спине, словно он пытался казаться меньше. Он подошёл прямо к ней, глаза слабо светились, и ткнулся кончиком морды в её щёку.

— Что-то не так, — прошептала она. Мидас напрягся и склонил голову — знак, что он слушает. — Несо мной.С тобой. Ты ведёшь себя так, будто ветер может меня разбить.

Он сделал ещё полшага вперёд и полностью обвил её хвостом. Она сидела на толстой мышце, ожидая хоть какого-нибудь объяснения. Когда он никак не показал, что собирается сменить облик на человеческий, чтобы заговорить, сердце Элоуэн сжалось. Он смотрел на неё так, будто запоминал каждую линию её лица.

Затем медленно, осознанно, Мидас опустил свою огромную морду к её животу. Его дыхание на мгновение замерло, прежде чем он сделал один выдох и осторожно ткнулся кончиком носа в её живот.

— Что? — замерла Элоуэн.

Его золотые глаза поднялись к её глазам, и он моргнул, ожидая, что она сама сложит всё воедино. Её рука взлетела к животу. Она моргнула, глядя на него, дыхание дрожало, а сердце бешено колотилось.

— Это невозможно, — прошептала она, пытаясь отрицать то, что он и её тело тихо говорили ей. — Я… я не понимаю.

Мидас снова потёрся о неё, знаком глубокой нежности, и позволил ей молча осознать происходящее. Никто из них никогда не слышал о подобном — чтобы человек и дракон зачали ребёнка. Но Элоуэн знала, что чувства Мидаса не обманут его, и по его поведению понимала, что он, скорее всего, знал уже несколько недель.

Элоуэн издала надломленный, ошеломлённый смешок, который перешёл в тихий всхлип, сопровождаемый улыбкой, поднявшейся до самых глаз. Мидас издал низкий, виноватый звук. Ему никогда не нравилось видеть её слёзы, даже если они были от счастья.

Она наклонилась вперёд и прижалась лбом к его лбу, всё ещё держа руку на животе.

— Ты знал, — прошептала она. — Ты заботился обо мне.О нас.

Его глаза трепетно закрылись. Долгое мгновение они просто оставались так: женщина, дракон и нежная жизнь в её животе.

ГЛАВА 29

Элоуэн не ожидала, что всё начнёт происходить так быстро после того, как она узнала, что носит дитя Мидаса.

В один день она ещё могла свернуться рядом с ним ночью, удобно подтянув колени к подбородку. На следующий платье уже туго обтягивало её бёдра и натягивалось по швам. Мидас всегда хорошо её кормил, и её тело, когда-то истончённое голодом, уже обрело округлости достатка, но теперь её тело становилось круглым и полным с быстротой, которая пугала их обоих.

Едва прошло два месяца, а Элоуэн выглядела так, будто была уже на полпути к тому, чтобы лопнуть.

Эта беременность не была человеческой. Это должно было быть очевидно, учитывая обстоятельства, но то, как быстро менялось её тело, было и чудом, и проклятием. Лодыжки и суставы ныли при каждом движении. Кожа слишком часто вспыхивала жаром. Желудок постоянно мутило, и его выворачивало перед каждым приёмом пищи. Мышцы казались слабыми и бесполезными. Она двигалась медленнее и нуждалась в большем отдыхе.

Мидас стал иным — существом бдительности и нежности. Он больше не приносил ей блестящие безделушки из своих вылазок. Теперь он приносил более мягкие постели, лучшую одежду и изобилие подношений для ребёнка. Вырезанные из дерева колыбели, игрушки, одеяла, одежду.

Он почти больше не спал. Всё время слишком тревожился, всё время наблюдал, всё время нуждался в том, чтобы обеспечивать и поддерживать.

Когда Элоуэн рвало, он вытирал ей лицо. Когда боли в суставах доводили её до слёз, он баюкал её своим хвостом. Он давал ей только самую свежую, самую чистую воду, которую растапливал с вершины горы, и всё, что она ела, проходило тщательную проверку под его носом, чтобы он убедился, что это безопасно и свежее.

Он заботился о ней так же, как всегда: как о чём-то драгоценном, но с новой яростью, рождённой инстинктом.

Всякий раз, когда Элоуэн пыталась сделать что-то сама, даже такое простое, как помешать суп, Мидас с хмурым видом преграждал ей путь, рокоча грудью, пока девушка не садилась обратно. В его глазах светилась вина за то, что он удерживает её в гнезде, но он не собирался рисковать тем, что с ней или ребёнком что-то случится.

Когда сон находил её, Мидас бодрствовал. Он наблюдал за ней, но

Мидас очень боялся, что этот ребёнок может увидеть в нём чудовище, и его надежда была в том, что он узнает этот звук, когда родится, и поймёт, что нет на свете существа, которое защитит его лучше.

Однажды ночью Элоуэн проснулась от его напевного урчания, его золотые глаза встретились с её глазами и смягчились. Она посмотрела вниз, на свой распухший живот, затем снова на него.

— Он растёт так быстро. Слишком быстро, может быть. Не уверена, что моё тело выдержит его намного дольше. Возможно, я рожу до следующего полнолуния.

Он пришёл к тому же предположению ещё несколько недель назад, но не ответил ей.

И уж точно не сказал ей, насколько сильно это его тревожило.

Когда наступило утро, Мидас ушёл за новой едой. Если у Элоуэн скоро начнутся роды, он не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова сможет охотиться. Она научила его солить и сохранять мясо, запечатывать глиняные горшки, чтобы фрукты оставались свежими, и очищать воду огнём, если понадобится. Теперь всё это он мог делать с отработанной лёгкостью в человеческом облике, хотя из-за стресса от недомогания Элоуэн ему было трудно менять форму.

Он тихо вернулся ко входу в пещеру. Гора согрелась под восходящим солнцем, и Элоуэн уже проснулась, очищая апельсин в гнезде.

Он не собирался прятаться, но поймал себя на том, что слушает её мягкий голос, слабо отдающийся эхом от камня, певучий, как птичья трель. Он остановился сразу за поворотом прохода.

Огонь освещал её лицо, а волосы свободно падали на плечо. Её голос был тихим — шёпот, предназначенный только ребёнку, уютно устроившемуся в её утробе.

Или так она думала, ведь Мидас притаился в тенях и слушал.

— Знаешь, — пробормотала она, медленно водя пальцами кругами по животу, — твой отец — самое удивительное, что я когда-либо знала.

Мидас замер, дыхание туго застряло в горле.

— Я не знаю, как он вообще может быть настоящим, — прошептала она. — Иногда мне кажется, будто он мне приснился. Словно однажды я уснула в лесу и вообразила всё это. Мои люди называют его чудовищем. Но он не такой. Не на самом деле. Не для меня, — девушка замолчала, и её голос стал ещё мягче. — Он любит свирепо. Я не знаю, понимает ли он по-настоящему, что значит любовь на моём языке, но он всё равно показывает её. Я вижу это во всём, что он делает. Каждый раз, когда кормит меня. Каждый раз, когда заслоняет меня от мира. Каждый раз, когда обвивается вокруг нас так, будто бросает вызов всему, что посмеет попытаться забрать нас у него.

Грудь Мидаса сжалась. Он не осознавал, как сильно вонзил когти в камень, пока по ним не прошла дрожь. Её слова вдавливались в него, как новый огонь в груди. Она никогда не говорила ему этого в лицо. Никогда не говорила, что он добрый. Или храбрый. Или драгоценный. Он не знал, как удержать в себе эти истины.

— Надеюсь, у тебя будут его глаза, — тихо сказала Элоуэн, и голос её был полон тепла. — Они золотые, как солнечный свет. Словно он проглотил рассвет. Я хочу, чтобы однажды ты посмотрел на мир этими глазами и знал, что ты любим. Что даже если мир тебя не поймёт, —онпоймёт. И я пойму.

Мидас двинулся, не думая. Тихое смещение веса. Элоуэн повернулась на звук — и вот он стоял, пойманный тусклым сиянием огня, с широко раскрытыми золотыми глазами, и выражение его лица было нечитаемым в мерцании теней.

Дракон шагнул вперёд, медленно и осторожно. Он не заговорил. Слов всё равно никогда не было бы достаточно, даже если бы он их нашёл. Вместо этого он опустил голову рядом с ней и очень бережно прижался мордой к её округлившемуся животу, вдыхая запах её кожи и новой жизни под ней. Обещание прошло между ними в это бездыханное мгновение — безмолвное, но твёрдое.

Он будет защищать их. Никогда не остановится. Элоуэн коснулась его челюсти, мягко и благоговейно.

— Ты слышал меня? — спросила она.

Он кивнул один раз, и, хотя она этого не знала, он уже врезал в память каждое слово — ещё одно драгоценное сокровище, высеченное в его сердце.

ГЛАВА 30

Мидас зашевелился ещё до рассвета.

В пещере было тихо. Жутко тихо. Привычный ритм дыхания Элоуэн был на месте, но под ним пульсировала перемена в воздухе, нечто, что мог ощутить только он. Оно покалывало вдоль его чешуи, как статика, древние инстинкты пробуждались в костном мозге.

Он медленно поднял голову с того места, где обвился вокруг краёв гнезда, стараясь не разбудить её. Теперь Элоуэн спала беспокойно. Вес их нерождённого ребёнка тяжело лежал у неё в животе, и с каждым днём её дискомфорт становился сильнее. Мидас замечал, как она морщится, когда поворачивается, как дыхание перехватывает у неё на середине фразы, и как она почти не притрагивается к еде, кроме тех случаев, когда он суетится и кормит её сам.

Мидас потянулся к ней носом, осторожно прижимаясь к её обнажённому плечу. Её кожа была горячей. Роды Элоуэн были близко. Хотя она вынашивала ребёнка меньше половины срока человеческой беременности, её тело уже готовилось к рождению.

Он поднялся в тишине, быстро и с напряжением превращаясь в свою двуногую форму — всё ещё покрытую чешуёй, всё ещё крылатую, всё ещё не совсем человеческую, но достаточно маленькую, чтобы двигаться по узким альковам пещеры, не сбивая хвостом сушёные травы и кости, выложенные вдоль стен. Тело болело от смены облика, но он терпел. Ради неё.

Нужно было нагреть воду. Самые гладкие речные камни, которые он собрал раньше, были положены в огонь, чтобы согреть купель. Одеяла развернул и разложил вокруг гнезда, встряхнул, взбил и наполнил ароматом её цветов. Недоваренную похлёбку снова оживил кусочком сушёного мяса и дикой зеленью, которую он собрал, на случай если после она сможет это удержать.

И всё же… ему не казалось, что он сделал достаточно. Не тогда, когда она носила в своей утробе нечто столь драгоценное, и когда неизвестность быстро подбиралась к ним.

Мысли о родах часто тревожили его — он боялся, переживёт ли Элоуэн вообще рождение полудраконьего ребёнка, какую бы форму тот ни принял.

Его когтистые руки дрожали, когда

Мидас замер на краю огненного света, его золотые глаза метнулись к спящей Элоуэн. Хвост медленно и беспокойно хлестал за его спиной.

И тут её дыхание сбилось. Из горла вырвался всхлип, резкий и сырой. Мидас в одно мгновение оказался рядом.

— Элоуэн, — прошептал он хриплым голосом.

Она ахнула. Боль пришла огнём в позвоночнике. Её рука метнулась к животу, а глаза широко распахнулись, мокрые от слёз.

— Мидас, — выдохнула она сдавленным голосом. — Что-то происходит⁠…

Волна боли ударила по ней, не похожая ни на что, что она чувствовала прежде. Её тело согнулось вперёд, содрогаясь от первой полноценной схватки. Мидас поймал девушку прежде, чем она могла завалиться вперёд, бережно удерживая в руках, которые вдруг показались слишком большими, слишком неуклюжими, слишком недостойными.

— Элоуэн. В безопасности. Дыши, — повторял он снова и снова, низко и мягко, в её волосы. Она вцепилась в него, стиснув зубы, а слёзы быстро покатились по её щекам.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Нет страха. Я здесь, — поцеловал он её в лоб.

Она кивнула, всё её тело дрожало от чувств, боли и неуверенности.

А потом ночь поглотила их целиком, роды начались всерьёз, боль вздымалась и опадала, как волны в бурю, и Мидас, зверь огня и когтей, стал колыбелью нежности. Он стоял на коленях рядом с ней через каждый крик, каждый вдох, каждое дрожащее сжатие её пальцев вокруг его.

Боль становилась сильнее с каждой секундой, и Элоуэн начала кричать. Не тем хрупким криком, о котором она слышала в историях о родах, шёпотом рассказанных деревенскими повитухами, а животным воплем, вырванным из груди, пока её тело содрогалось, трещало и растягивалось так, как никогда не должно было, чтобы произвести на свет нечто, чего мир ещё не видел.

Её колени скользили по шкурам, пропитанным по̀том, руки хватались за что-нибудь твёрдое и находили лишь ребристый изгиб человеческого предплечья Мидаса. Она впилась пальцами так глубоко, что его кожа лопнула и кровь полосами легла на чешую. Он не дрогнул. Он позволил бы ей вырвать кости из его шкуры, если бы ей это было нужно.

Он вытирал ей лоб. Бормотал бессмысленные слова на драконьем языке. Рычал на тени, словно они осмеливались подойти ближе.

Но когда роды усилились, а её страдание заполнило его грудь, Мидасу стало почти невозможно удерживать для неё человеческий облик. Он вернулся к своей истинной форме почти против воли, едва сумев отодвинуться от неё на безопасное расстояние.

Бесполезный,— отчитал себя Мидас. Никчёмный!

Его когти прорезали глубокие борозды в полу там, где он вцепился в камень, чтобы оставаться неподвижным, чтобы она сама могла цепляться за него и царапать. Элоуэн снова закричала, и сквозь слёзы из её горла вырвались слова.

— Я не могу это сделать! — крикнула она.

Мидас издал низкий, гортанный звук.Беспомощный.Его хвост свивался и развивался рядом с ней, хлестал, как ударный кнут. Он хотел сменить облик, хотел держать её теми руками, которым она доверяла, но её агония прожигала связь между ними, как молния. Он не мог собраться достаточно, чтобы измениться.

— Яумираю,Мидас, — выдохнула она, снова сворачиваясь в себе. Её тело неудержимо тряслось. — Клянусь старыми богами,я умираю!

Он вздрогнул от горя в её голосе. Ударила новая схватка. Всё её тело свело. Она снова вцепилась в его чешую, обломанные ногти скребли, пока чешуи не осталось, и она схватилась за его чувствительную кожу.

Если боль была всем, что он мог дать ей сейчас, он предложит её. Он склонил голову так близко, что её кровь размазалась по его морде, а её крики эхом отдавались внутри клетки его черепа.

— Зачем ты сделал это со мной? — плакала она, но слова дрожали. — Больно… я не могу! Я недостаточно сильная.

Её голос сорвался на последнем слове, поглощённый новой волной давления глубоко внутри неё. Она снова согнулась вперёд, завывая, как раненое существо, и Мидас взревел вместе с ней, не в силах сделатьничего,кроме как остаться.

Роды продолжались. Время потеряло смысл.

Он не знал, как помочь, но понимал, что ей больно.

И ничего не мог сделать, кроме как смотреть.

Кровь покрывала её бёдра. Волосы липли к лицу. Губы высохли и потрескались от частого дыхания. Каждый раз, когда она пыталась отдохнуть, очередная волна боли обрушивалась на неё, оставляя дрожащей и промокшей от страха.

Мидас ни на сантиметр не отодвинулся от неё.

— Ты меня сломаешь, — однажды прошептала она между схватками, пустым голосом. — Этот ребёнок разорвёт меня надвое. Я не выживу, Мидас.

Её мужество дрогнуло, и он это чувствовал. Когда её тело было готово тужиться, она собралась, прежде чем попытаться изо всех сил.

Крик, который вырвался из неё, разорвал что-товнутринего.

Кровь, жар и жидкость пролились на камень. Её бёдра яростно дрожали, и Мидас слегка приподнялся, охваченный паникой.

Но потом⁠…

Звук. Пронзительный, влажныйплачнаполнил пещеру.

Элоуэн откинулась назад, дрожащая, бледная, едва в сознании, ноживая.

Под ней, между её ног, лежал ребёнок.Ихребёнок.

Мидас замер. Воздух вокруг него застыл. Голова Элоуэн бессильно склонилась набок, глаза приоткрылись ровно настолько, чтобы найти ребёнка. Она всхлипнула и потянулась к своему новорождённому сыну руками, которые дрожали так сильно, что она не могла его поднять.

Мидас наконец двинулся.

Он осторожно подтолкнул ребёнка вперёд мордой, направляя его к груди Элоуэн. Она обвилась вокруг мальчика последними остатками сил.

— Я справилась, — прошептала она, оглушённая.

А потом новая волна боли ударила по ней так сильно, что она едва не выпустила ребёнка. Мидас, конечно, был рядом. Он поймал извивающегося, скользкого новорождённого хвостом, удерживая его у её груди.

Мидас опустил голову, чтобы осмотреть тело Элоуэн, понять, что ещё могло причинять ей боль. Её снова свело, и тогда Мидас увидел это — ещё один ребёнок показывался между её ног, пробиваясь в мир.

Её тело дрожало от истощения, кровь собиралась под ней. Мидас издал низкий, отчаянный звук, его когти вонзились в камень под ними. Он отдал бы ей свой огонь, своё сердце, что угодно, лишь бы забрать её боль, пока она приносила в мир ещё одного младенца.

Второй ребёнок вышел внезапным рывком, конечности безвольно обмякли, но он дышал. Элоуэн обмякла, её глаза закрылись на пугающее мгновение, прежде чем грудь снова

Он помог поднять ребёнка ей на руки так же, как и первого, и только когда дыхание Элоуэн выровнялось, наклонил голову вперёд, чтобы осмотреть новорождённых. Оба мальчики. Оба крепко дышали, оба были тёплыми от огня в сердцах, Мидас чувствовал это так же легко, как чувствовал собственный.

Он принюхался, затем открыл пасть и провёл языком по коже первенца, очищая его от последа точными, осторожными движениями. Это было скорее инстинктом, чем мыслью. Второй ребёнок получил то же. Он вылизал их дочиста, прижался мордой к их влажным головкам, вдыхая их запах так, будто тот мог выжечься клеймом на его душе.

Они были крошечными. Хрупкими. И всё же несомненно отмеченными им. Их глаза сияли тем же расплавленным золотом, что горело в его собственных.

Он издал низкий, вибрирующий звук в груди. Что-то защитное. Что-то гордое. Элоуэн слабо пошевелилась, её глаза трепетно открылись. Он повернулся к ней.

Она была бледной, пропитанной по̀том, волосы спутались у щёк, но она была жива. Он свернулся рядом с ней, осторожно, чтобы не потревожить исполосованные кровью одеяла, и бережно прижался мордой к её плечу.

— Я… я в порядке, — прошептала она, хотя её голос был едва громче шёпота. Её пальцы нашли край его лица, поглаживая там тёплую чешую.

Близнецы зашевелились в изгибе её руки. Она посмотрела на них — двух крошечных мальчиков, розовых и раскрасневшихся, каждый из которых носил отметину своего отца в глазах.

Мидас издал низкий звук и защитно обвил крыльями всех троих. Он опустил голову, пока она не легла рядом с её головой, его золотые глаза были мягкими и широко раскрытыми от благоговения.

Вместе они дышали в тишине. В этот миг за пределами пещеры не существовало мира. Только женщина, дракон и двое новорождённых мальчиков, скреплённые огнём и любовью. Их пещера, их дом, когда-то гробница тишины и одиночества, ожила звуком и запахом семьи, наследия и гордости.

Огонь тихо потрескивал, отбрасывая мягкое сияние на изгиб внутренней части пещеры. Снаружи влажная, холодная буря шептала о камень, но внутри всё было тёплым.

Мидас лежал, свернувшись вдоль внешнего края их логова, его массивное тело покоилось, хотя глаза не были закрыты.

Они былина них.

Элоуэн сидела на груде выстланных мехом одеял, спиной опираясь на кучу мягких шкур, поджав под себя ноги. Один из близнецов, тот, что был нетерпеливее, устроился у её груди, его крошечные кулачки крепко сжались возле лица, рот прижался к её груди.

Мидас подолгу не двигался, а дыхание его было медленным и глубоким, будто он боялся, что даже слишком громкий выдох может нарушить этот миг.

Элоуэн тихо и нежно что-то прошептала, разглаживая тёмные волосы младенца. Её одежда была разорвана и испачкана во время родов, поэтому она сняла её полностью, но, казалось, её это не смущало. Естественная, довольная и полностью сосредоточенная на своих сыновьях.

Мидас видел всю неприкрытую жестокость родов, огонь её боли. Он видел кровь, дрожь и силу, способную соперничать с горами. Но этот тихий акт кормления, дарования не только защиты, но и пищи, был чем-то совсем иным. Это было прекрасно.

Он подвинулся ближе, ровно настолько, чтобы лучше видеть, не смея касаться или вмешиваться. Его крыло загнулось внутрь, барьер между ними и остальным миром.

Элоуэн заметила, что он смотрит.

— Ты можешь подойти ближе, — сказала она, похлопав по гнезду рядом с собой.

Мидас помедлил, затем двинулся с медленной грацией, опуская голову рядом с ней. Он не говорил, но положил морду достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи и ровное сердцебиение своего сына. Когда первый закончил есть, она осторожно поменяла его местами со вторым у себя на коленях, чтобы покормить и его тоже.

Элоуэн гладила спинку младенца, мягко покачиваясь.

— Я никогда не думала, что буду делать это в пещере. С драконом, — он издал тихий звук глубоко в горле. Не оскорблённый. Задумчивый. — Но ты ведь не просто дракон, да? — быстро добавила она, взглянув на него. — Ты… ты их отец.

Он моргнул, медленно и тяжело. Его глаза снова опустились к её груди, к её телу, такому маленькому, такому человеческому, и всё же она делала то, чего не смогла бы сделать никакая его магия. Она кормила их. Она вырастила их. Она родила их с животной грацией и красотой, свидетелем которых он чувствовал себя недостойным быть.

Он смотрел, как двигаются её пальцы. Как она перекладывает вес младенца. Как её большой палец успокаивает складку на его лбу. Он изучал всё.

Он никогда не видел ничего столь хрупкого и столь могущественного.

Когда оба мальчика закончили кормиться, Элоуэн прижала их обоих к плечам, мягко покачивая. Младенцы синхронно издали довольные вздохи, глаза начали закрываться.

Она посмотрела на Мидаса с усталой победой.

Дракон потянулся вперёд, медленно, осторожно, и легко положил кончик одного когтя рядом со стопой одного из новорождённых, словно измеряя размер собственных детей.

— Они будут сильными,— мягко сказал он на языке, которого его пара не понимала, но Элоуэн улыбнулась и кивнула, словно поняла.

Хотя он не мог кормить грудью, или баюкать, или напевать колыбельные так, как это делала она, в это тихое мгновение Мидас поклялся научиться всему остальному, что ей понадобится.

Потому что она дала их детям жизнь, а он даст им всё остальное.

ГЛАВА 31

После родов мир превратился в дымку боли и мягкого дыхания. Блаженство от появления новорождённых детей схлынуло, и Элоуэн стала уставшей, слабой и раздражённой.

Она проваливалась в сон и снова выплывала из него, её тело было слишком разбито, чтобы отдыхать, и слишком истощено, чтобы проснуться. Каждый сантиметр её казался разорванным. Утроба ныла пустотой там, где прежде была полна огня и жизни. Бёдра неудержимо дрожали. Грудь горела, пока два маленьких рта сосали, требуя сил, которых у неё больше не было.

И всё же она терпела. Близнецы были укутаны у её кожи, тёплые и хрупкие. Она держала по одному у каждой груди, баюкала их руками, которые едва слушались.

Губы пересохли. Глаза покрылись коркой. Одеяла влажно липли к коже, всё ещё пропитанные кровью, по̀том и странной жидкостью, что изливалась из неё в долгие часы родов. Она тихо захныкала, когда судорога прокатилась по нижней части живота, последствия родов всё ещё сотрясали её отголосками боли.

Коготь, нежный, как дыхание, подтолкнул её плечо. Мидас наконец вернул себе достаточно контроля, чтобы снова

Когда она закашлялась, он замер. Подождал. Дышал вместе с ней, а затем поднёс к её губам другую миску.

— Ешь, — прошептал он голосом, треснувшим и гортанным от долгого молчания. — Пожалуйста.

Бульон коснулся её губ через край миски. Солёный, насыщенный и тёплый на языке. Хотя каждый глоток казался горой, она знала: чтобы питать сыновей, она должна сначала напитать себя. Когда девушка обмякла вперёд, слишком слабая, чтобы сидеть, Мидас поймал её. Его крыло защитно опустилось за её спиной, грудь выгнулась внутрь, как щит.

Элоуэн казалось, что она, возможно, провалилась в лёгкий сон, когда ощутила, как тёплая ткань касается её дрожащей, липкой от пота кожи.

Медленно, безмолвно Мидас очищал засохшую кровь и послед с её бёдер, икр, с воспалённого изгиба бедра. Он работал бережно, будто боялся, что она может разбиться под его руками. Его хвост двигался за спиной медленными, успокаивающими дугами, безмолвная колыбельная, предназначенная только для неё.

Она один раз поморщилась, тело было болезненно чувствительным, и Мидас тут же замер.

— Прости, что тебе больно, — прошептал он. Истина. Скорбь.

Она не ответила, слишком измученная, чтобы сложить слова. Вместо этого прислонилась к нему, позволяя его теплу баюкать себя, пока её дети ели.

Он вдохнул её запах — кровь, молоко и жизнь — и закрыл глаза. Она дала ему всё. И что он мог предложить взамен? Золото? Драгоценные камни? Нет. Она заслуживала большего.

Она заслуживалапоклонения.

Его руки, всё ещё слишком большие и когтистые, дрожали, когда гладили её спину. Он шептал драконьи слова ей в волосы. Древние вещи. Священные вещи.

— Ты… — сказал он низким и хриплым голосом, — моя…

Но не как сокровище. Не как приз. Каквозлюбленная.Какдрагоценная.

Близнецы тихо мяукнули между ними. Один икнул. Другой цеплялся за грудь Элоуэн маленькими пальцами.

Мидас посмотрел на них, и на мгновение его зрение затуманилось жаром и влагой, которых он не мог распознать.

Огонь мягко потрескивал у каменных стен пещеры, отбрасывая длинные, мерцающие тени, которые плясали по сокровищам, укрытым глубоко в дальних углах. Элоуэн лежала, приподнявшись на толстой постели из одеял и тканых шкур, её тело всё ещё болело, но больше не дрожало. Мидас не отходил от неё. Даже сейчас он сидел рядом, неловко скрестив под собой ноги в своём гуманоидном облике, хвост мягко свернулся, крылья были сложены, как одеяло, за его спиной. Его рука зависла возле её бедра, не касаясь, но всегда рядом.

Между ними лежали мальчики, укутанные в мягкие ткани, сделанные из украденной рясы священника и потёртого гобелена, который Мидас давным-давно спрятал под золотом. Младенцы теперь были тихими, с полными животиками, их крошечные пальцы подрагивали во сне.

Они были похожи на неё. Но и на него тоже. У них был её рот, её нос, но глаза… эти золотые глаза были глазами Мидаса, вплоть до расплавленного кольца вокруг радужки.

Голос Элоуэн нарушил тишину, приглушённый и благоговейный:

— Им нужны имена.

Мидас повернулся к ней, едва заметно склонив голову.

— Имена, — он медленно моргнул. От этого её сердце потеплело. Он всё ещё говорил короткими предложениями, его язык неловко обвивался вокруг человеческих слов. Но смысл никогда не был неясен.

— Это наши чудеса, — сказала она. — Их имена будут вписаны в историю.

Мидас посмотрел на мальчиков, его взгляд был почти болезненно нежным.

— Ты выберешь.

— Я? — губы Элоуэн приоткрылись.

Он кивнул один раз.

— Ты выносила их. Привела их сюда. Давать имя потомству — честь, которую несут только матери-драконицы. Традицию мы сохраним.

Она посмотрела на первого мальчика. Он пошевелился во сне и издал крошечное ворчание.

— Кален, — прошептала она. — Это значит «свет».

Мидас медленно повторил слово, пробуя его глубоко в горле.

— Кален.

Его голос был полон одобрения. Она повернулась ко второму, меньшему из двоих. Он спал беззвучно, его рот был слегка приоткрыт.

— Аурик, — сказала она, на этот раз мягче. — Это значит «золотой». Подходит, думаю.

По лицу Мидаса скользнуло что-то яркое.

— Кален. Аурик.

Он повторил их имена так, словно это были древние заклинания. Его хвост обвился вокруг всех троих свободным, защитным кругом.

Элоуэн улыбнулась, даже сквозь болезненность, даже сквозь затихающую ломоту в конечностях.

— Кален и Аурик, — снова прошептала она, её глаза блестели невыплаканными слезами. — Наши мальчики.

Мидас наклонился ближе. Когтистой рукой, куда более нежной, чем она имела право быть, он провёл линию между её плечом и шеей — безмолвное выражение благоговения.

— Наши.

Он сказал это как клятву. Как молитву. Элоуэн дрожащим выдохом выпустила воздух, её взгляд метнулся между новорождёнными, её драконом и огнём.

ГЛАВА 32

Мидас никогда не боялся собственной силы.

Ни на войне. Ни в голоде. Ни когда ревел так громко, что снег осыпался с горных вершин, или ломал древний дуб ударом хвоста.

Но теперь древний, могучий зверь, каким он был, дрожал от звука дыхания своих сыновей.

Они были такимималенькими.Хрупкими и мягкими, с трепещущими сердцами и тонкими, как бумага, криками. Их ладошки были едва больше кончика его когтя, их кости лёгкими, как сухие листья. Когда они лежали у груди Элоуэн, прижимаясь к её теплу, они казались не больше лепестков.

Лепестков, которые он мог раздавить, сам того не желая.

Он держался у входа в пещеру. Смотрел. Ждал. Защищал. Но никогда не подходил достаточно близко, чтобы коснуться.

Однажды Элоуэн спросила его:

— Хочешь подержать их?

Он уставился на неё. В панике. Потом посмотрел на свои человекообразные руки.А если он уронит их? А если когти зацепят их кожу? А если его огонь, древний и глубокий, как магма, окажется слишком силён для их нежных тел?

И он покачал головой, хотя боль от этого решения каждый день давила на него.

Вместо этого он смотрел, как они спят, из теней. Смотрел, как один обхватывает крошечной ладошкой её палец. Смотрел, как другой шевелится и тихо гулит во сне. Элоуэн пела им таким мягким голосом, что это казалось молитвой. Когда она смотрела на Мидаса, то улыбалась.

— Тебе не нужно их бояться,— сказала она однажды

Но она не понимала. Он боялся не их. Он боялсясебя.

— Ты их отец, Мидас, — настаивала она. — Я тебе доверяю. Ты не причинишь им вреда.

И всё же он пока не мог заставить себя рискнуть. Он вернулся в свой истинный облик, чтобы избежать разговора, и держался на расстоянии от них троих, пока она не уснула. Близнецы устроились между её рук, один лежал прямо под её подбородком, другой раскинулся морской звездой на её животе.

Мидас подкрался ближе, каждый шаг был медленным и осознанным. Он плотно сложил крылья. Поджал под себя когти. Опустил голову на прохладный каменный пол.

Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их дыхание, два мягких ритма, бьющихся в унисон. Он смотрел, как поднимаются и опускаются их груди. Смотрел, как они дёргают ножками во сне. Один тихо фыркнул и издал звук, которого он никогда прежде не слышал, —смех.

Что-то сжало его грудь. Он опустил морду ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкое тепло их маленьких тел.

А потом крошечная рука беспорядочно потянулась и мягко шлёпнулась между его ноздрями. Мидас замер. Его сын даже не открыл глаз, прежде чем сонно хихикнул и снова затих.

Элоуэн пошевелилась.

— Мидас? — сонно прошептала она. Он ответил ей рокотом, достаточно тихим, чтобы она лишь знала, что он рядом.

Она тут же снова затихла во сне, и это согрело его сердце. Она доверяла ему их детей настолько, что могла так легко уснуть, зная, что он так близко.

Он пролежал так всю оставшуюся ночь, положив голову рядом со своими величайшими сокровищами и узнавая, что значит быть сильным так, как предназначено не для мира, а для его семьи.

Элоуэн сидела на меховом одеяле, прижимая к груди два свёртка. Один зашевелился, крошечная ладошка раскрылась в беззвучном зевке, прежде чем снова сжаться. Другой причмокнул губами во сне, и капля слюны собралась на плече Элоуэн.

Мидас стоял в нескольких шагах. Он принял человеческий облик, и смена формы оставила его тело дрожащим от напряжения. Он ничего не говорил. Только смотрел, широко распахнув расплавленные глаза, прикованные к его совершенным сыновьям.

Элоуэн подняла руку и убрала прядь волос со лба, её тело всё ещё было истощено родами, но в свете огня она сияла.

— Подойди сюда, — мягко сказала она. — Тебе нужно подержать их, сердце моё. Подойди, обними то, что мы создали вместе.

Мидас сначала не двинулся.

— А если я причиню им боль? — прошептал он болезненно, словно это уже случилось.

— Нет, — пробормотала Элоуэн. — Ты никогда не смог бы.

С мучительной осторожностью она подняла большего из близнецов — Калена — и протянула его на руках. Мидас приблизился так, как входят в храм, каждый шаг был тяжёл от благоговения. Он опустился перед ней на колени, взгляд метался между уверенными руками Элоуэн и крошечным существом, которое она держала.

Кален зашевелился, когда его передавали, его маленький лоб нахмурился, губы сжались в протесте. Мидас принял его дрожащими руками, пальцы защитно обхватили спину и голову сына. Тепло тела мальчика потрясло его. Сердцебиение — ещё сильнее.

Такой хрупкий. Такой настоящий.

Мидас склонил голову над маленькой фигуркой и глубоко вдохнул. Кален пах молоком своей матери, теплом, чем-то древним и почти забытым.

Элоуэн наблюдала из гнезда со вторым мальчиком на руках, тихо смотрела и заставляла своё лицо оставаться спокойным ради него. Мидас поцеловал Калена в макушку, когда она следом передала ему Аурика.

Этот сразу зашевелился в руках отца, издав писклявый всхлип. Мидас выпустил дрожащий выдох и прижал обоих близнецов к груди, по одному на каждой руке, баюкая с осторожностью, достойной самых хрупких сокровищ в его сокровищнице.

Он долго стоял так на коленях. Тишина была густой от чувств. Она растянулась и мерцала вокруг них, как пряденое золото. Когда Мидас наконец поднял взгляд, слёзы полосами текли по его щекам.

— Они драконы, — прошептал он, благоговея. Он повернул голову к Элоуэн, словно видел её заново. — Ты дала их мне, — сказал он почти с неверием. — Ты дала мне будущее.

Элоуэн потянулась вперёд и прижалась лбом к его лбу, их сыновья были между ними.

— Ты первым дал мне дом.

Он кивнул один раз, яростно, словно это значило для него больше всего на свете.

Так и было.

Потребовались недели, прежде чем последствия родов наконец покинули тело Элоуэн. Она выглядела светлее, сил у неё стало больше, чем прежде, но она всё ещё уставала. Так сильно уставала. Сыновья занимали всё её внимание и время.

Мидас изо всех сил заботился о ней, пока её тело восстанавливалось. На это ушли недели, но теперь по мягкому выдоху сна он понимал, что настоящий отдых наконец забрал её.

Ей нужен был сон. Оназаслуживаласна. И этим утром она наконец обрела его, и он не станет тем, кто отнимет это у неё.

Близнецы уже зашевелились, ёрзая в плетёной корзине у очага, их тихие крики только начинали подниматься.

Мидас двигался тихо. Он быстро научился баюкать их в своих человеческих руках, хотя неловкость ещё оставалась в его суставах и пальцах. Когти следовали за ним и в этом облике, и страх перед их остротой преследовал его хватку, заставляя быть чрезмерно осторожным.

Он собрал мальчиков у своей груди и босиком прошёл по гладкому камню пещеры к небольшой медной купели, которой Элоуэн пользовалась для мытья. Он наполнил её раньше, принеся воду из реки и согрев её камнями, нагретыми собственным дыханием.

Он осторожно опустил их в мелкую воду. Мальчики задвигали ножками, один с готовностью шлёпнул по воде, подняв брызги.

Мидас вздрогнул. Но они рассмеялись. Этот звук был музыкой. Тем, чего он никак не ожидал услышать так скоро после их рождения. Он тихо усмехнулся себе под нос, уши дёрнулись, когда он потянулся за мочалкой.

— Вы громкие,— пробормотал он им на драконьем языке, голос был низким и густым, как гравий.— Громче грома.

Один из них икнул и забулькал в ответ, словно понял его.

— Да, ты,— поддразнил он.

Он работал медленно, осторожно протирая складочки их крошечных конечностей, моя за ушами так, как всегда делала Элоуэн. Он шептал бессмыслицу на языке драконов, нанизывая старые сказания, полузабытые легенды времён до падения.

— Жила когда-то драконица, что умела говорить с луной,— рассказывал он им, снова окуная ткань в воду.— Она пела серебряные песни, мягкие, как снег, в красоту ночи…

Он бережно ополоснул их, сложенной лодочкой

— Хорошо. Вы будете сильными,— ласково прорычал он.— Как ваша мать.

Элоуэн зашевелилась. С постели из мехов и мха, которую они делили, она моргнула навстречу утреннему свету, её глаза инстинктивно искали детей. Но картина, встретившая её, вместо этого заставила дыхание девушки замереть.

Там, у огня, сидел Мидас в человеческом облике — его длинные, растрёпанные волосы прядями падали на лицо, крылья свободно сворачивались за спиной. Он склонился над медной купелью, близнецы безопасно устроились у него на коленях, оба свежевымытые и моргающие на отца, пока он тихо говорил с ними на языке, которого она не понимала.

Впервые с рождения близнецов её тело почувствовало лёгкость. Сердце стало тихим. В этот миг она была не нужна — ни как целительница, ни как защитница, ни как мать, отчаянно пытающаяся опередить изнеможение.

Мидас держал мальчиков, и они были вбезопасности.

— Думаю, лунная драконица была очень одинока,— пробормотал он близнецам, обхватывая ладонью затылок одной маленькой шеи.— Думаю, она пела, потому что чего-то ждала.

Мидас опустил голову, касаясь лбом их макушек. Дыхание застряло у него в горле, когда он прошептал:

— Я понимал эту скорбь. Но больше нет.

Элоуэн сидела, опершись на стену из мехов, с толстым одеялом, наброшенным на плечи, её глаза на мгновение трепетно закрылись, прежде чем снова распахнуться. Мидас принёс мальчиков к ней, когда обернулся и увидел, что она проснулась. Они устроились рядом с ней, запеленатые и довольные после кормления, их маленькие ладошки сжались в кулачки, похожие на бутоны цветочных лепестков.

Она всегда смотрела за ними. Всегда тянулась к ним, проверяла их тепло, разглаживала волосы, шептала мягкие заверения, даже когда они едва могли слышать.

Хотя он восхищался её преданностью, Мидаса тревожило, как быстро она забывала о себе. Как часто забывала поесть. Отдохнуть. Поэтому сегодня он принёс еду ей.

Жареные корнеплоды, смешанные с мягкой зеленью и мясом, которое он добыл накануне, тщательно разделанным на волокна и приготовленным так, как ей нравилось. Это было не идеально, он всё ещё не до конца понимал равновесие вкусов, но было тёплым. Он подал ей еду в резной деревянной миске, ожидая с немигающим терпением, пока она поднимет взгляд.

— Ешь, — мягко сказал он, до сих пор учась уверенно складывать слова на её языке.

— Спасибо, — Элоуэн сонно улыбнулась, но послушно взяла блюдо.

Мидас не сел далеко. Он нависал рядом, как тень, совсем близко, его глаза метались между ней и близнецами, пока она ела. Он расслабился только тогда, когда увидел, что она без колебаний сделала второй укус.

— Всё время смотришь наних,— сказал он спустя мгновение, и в его тоне было больше наблюдения, чем жалобы. Она посмотрела вниз, на мальчиков, которые спали, свернувшись вместе. — Ты для них всё. Тепло. Безопасность. Пища. Но им нужно, чтобы ты была сильной.

Он смотрел, как она медленно жуёт, как пальцы едва заметно дрожат от усталости, в которой она не призналась вслух. Затем её взгляд поднялся, теперь более мягкий. Задумчивый.

— Мидас… — начала она нерешительно, — как думаешь, они всегда будут выглядеть так? Как я? — он с любопытством склонил голову. — У них твои глаза, — пробормотала она, — но иногда я думаю… у них вырастут крылья? Рога? Хвосты? Они смогут менять облик?

Мидас снова посмотрел на мальчиков.

— Я не знаю, — осторожно сказал он. — Но я представлял это.

— Представлял? — её бровь мягко приподнялась.

Его золотые глаза мерцали, как угли.

— Летать с ними, — сказал он. — Слышать их рёв. Учить их путям неба. Учить их огню. Охоте. Быть драконами.

В его тоне было что-то тоскливое, глубоко нывшее в груди. Элоуэн отставила миску, теперь наполовину недоеденную, и протянула руку, чтобы коснуться его ладони. Её пальцы переплелись с его — грубая ладонь с мягкой кожей.

— А если нет? — спросила она, всматриваясь в его лицо. — Если они будут людьми, как я?

— Они мои. Я люблю их такими, какие они есть.

Мальчики зашевелились во сне, один зевнул так широко, что Мидас тихо рассмеялся себе под нос. Он протянул руку, чтобы надёжнее укрыть их мехом, стараясь не разбудить.

Элоуэн прислонилась к его плечу, напряжение покидало её тело сантиметр за сантиметром.

И на миг не осталось ни боли, ни страха, ни страданий. Только человеческая девушка, дракон и две жизни, которые они создали вместе, глубоко в сердце горы.

ГЛАВА 33

Сначала Элоуэн думала, что ей всё кажется.

То, как их одежда становилась теснее, как их прежде нетвёрдо державшиеся головы теперь держались ровно с пугающей силой. Но когда она положила мальчиков рядом друг с другом на мягкий, выстланный шкурами пол пещеры, её брови нахмурились. Их конечности вытянулись. Крошечные животики округлились. Они родились едва ли полную луну назад… и всё же выглядели скорее как человеческие малыши, чем как новорождённые.

Она провела пальцем вдоль руки одного из них, затем взглянула на Мидаса, который стоял неподалёку с куском мяса на одном плече. Его глаза тут же метнулись к ней, а потом к мальчикам. Его шаги замедлились.

— Они выросли, — пробормотала она, и это было не совсем вопросом.

Мидас подошёл ближе, отложив мясо в сторону. Он опустился на одно колено рядом с ней и изучил их сыновей прищуренным взглядом. Долгое мгновение он ничего не говорил, лишь смотрел на них с напряжённым вниманием. Затем выдохнул мягкий поток тёплого воздуха.

— Да.

Элоуэн резко посмотрела на него.

— Ты не волнуешься?

Медленная улыбка изогнула его лицо, острозубая и сияющая гордостью.

— Дракон,— сказал он. Он протянул руку и осторожно коснулся ноги одного из мальчиков, восхищаясь уверенным пинком, который получил в ответ. — Хорошее семя. Хорошие кости. Сильные.

— Ты думаешь, это…хорошо?— Элоуэн моргнула, поражённая

Мидас тихо, но решительно утвердительно хмыкнул.

— Это значит… — сказал он, осторожно постукивая когтистым кончиком пальца по виску, пытаясь найти слова. — Раньше полетят. Сильнее укусят. Горячее огонь, — он повернулся к ней, глаза ярко светились гордостью. — Онимои.

Элоуэн не знала, смеяться ей или плакать. Мысль о её сыновьях, парящих в небесах —летающих, ради всего святого,— всё ещё была почти слишком огромной, чтобы осознать, когда её утроба ещё не привыкла к пустоте.

— Но они ещё даже не ползают, — прошептала она.

— Скоро побегут. Потом я поведу их

Последнее слово он произнёс с таким благоговением, что у девушки перехватило дыхание. Она снова посмотрела на мальчиков, на их острые золотые глаза, медленно моргающие, на слабые вспышки мерцания под кожей. Это ей тоже не показалось. В правильном свете оно было там — рассыпанные участки чего-то похожего на чешую под их мягкой младенческой плотью.

Теперь Мидас сидел рядом, внимательно наблюдая за ней.

— Ты боишься этого? — спросил он мягче.

Она помедлила.

— Не знаю, — призналась она. — Я просто… не ожидала, что они будут расти так быстро. А если это значит, что они будут взрослеть быстрее людей? Быстрее, чем моё сердце сможет принять?

Мидас нахмурился, осмысливая её слова. Затем, не говоря ни слова, он протянул руку и обхватил её затылок большой тёплой ладонью, мягко притягивая, пока её висок не лёг ему на грудь. Его сердце билось медленно и громоподобно под её щекой.

— Драконы живут долго. Не бойся времени.

Элоуэн медленно кивнула, обвивая одной рукой его бок, пока закрывала глаза. Мальчики зашевелились во сне, и Мидас надёжнее укрыл их обоих мехом.

В ту ночь, как раз когда Мидас и Элоуэн погрузились в глубокий сон, их разбудили пронзительные, болезненные крики мальчиков.

И крики не прекращались.

Не на рассвете, когда первый свет коснулся входа в пещеру. Не в сумерках, когда огонь догорал, а Мидас плотно обвивал крыльями семейное гнездо. Даже не в самые глубокие ночные часы, когда снаружи ветер выл сквозь гору.

Аурик плакал, пока голос не сорвался. Кален метался и пинался, рыдая так, будто что-то внутри него пыталось прорваться наружу когтями. Их маленькие тела сворачивались и дёргались в спазмах, которые нельзя было объяснить ни жаром, ни ранением.

Мидас расхаживал в своём истинном облике. Бесконечно. Его когти оставляли длинные борозды в камне. Крылья дрожали от истощения. Его глаза, прежде гордые и золотые, потускнели, став испуганными и пустыми. Он был существом, созданным обращать города в пепел, иничегоне мог сделать, чтобы остановить крики своих сыновей.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Элоуэн голосом, охрипшим от бессонницы. — Они не берут грудь, Мидас. Что с ними не так?

Она стояла на коленях в гнезде, прижимая по ребёнку к каждому плечу, её платье затвердело от засохшей крови там, где у них шла кровь из носа. Оба мальчика были мокрыми от пота и слёз, и ни один не отзывался ни на успокаивающие слова, ни на травяную мазь. Они царапали собственную кожу, головы, спины, будто что-то внутри причиняло им боль.

Не в силах сменить облик, Мидас стоял у края гнезда, застывший от ярости, не на неё,никогда не на неё,а на свою беспомощность. Своюбесполезность.Он пережил войну, голод, предательство. Но ничто ещё не ломало его так, как это.

— Они не больны,— пробормотал Мидас себе в ритме своего языка.— Не… не такие.

Элоуэн тихо плакала, почти в отчаянии.

— Почему это непрекращается?

Он не ответил. Потому что глубоко внутри боялся, что знает правду. Он знал, что этот час придёт.Молился,чтобы он пришёл. Но не так. Не с ужасом, кровью и агонией.

Прошло три ночи, прежде чем всё обрело смысл.

Элоуэн провалилась в короткий, беспокойный сон, одной рукой защитно обнимая крошечное тело Аурика. Мидас сидел рядом с ней в драконьем облике, крылья опускались над ними, как укрывающий полог, глаза не моргали.

Новый запах ударил ему в нос.Кровь.Свежая. Резкая. Он поднялся, паника сжала грудь.В пещеру кто-то проник? Чужак?

Но запах былздесь.Под его крылом. Отних.

Он низко наклонился. Тихий всхлип сорвался с губ Калена, а потом, словно прорвало плотину, за ним последовал крик.

Элоуэн резко проснулась, прижимая к себе обоих мальчиков. И там, размазанная по их постели из мягких мехов и тканого полотна, былакровь.Она пропитала спины мальчиков и собралась под ними.

Но ни один больше не плакал. Они моргали, глядя на неё, их маленькие лица были ошеломлёнными, но спокойными, словно агония наконец прошла и прилив облегчения успокоил их. Она посмотрела вниз, и у неё перехватило дыхание.

Крошечные рога, такого же отполированного обсидиана, как у их отца, выступали из-под спутанных от пота кудрей. Всё ещё мягкие, ещё не до конца выросшие. А из их лопаток показались голые зачаткикрыльев.

Не люди.Драконы.

Элоуэн в чистом неверии прижала руку ко рту.

— Мидас… — прошептала она.

Но он уже двигался, огромная голова склонилась, чтобы осмотреть их, обнюхать, коснуться мордой скользких от крови рогов. Его большое тело дрожало от чего-то похожего на благоговение. Его детибылидраконами, и не только по имени, глазам или инстинкту. Телом, сердцем, душой.

Он издал мягкий, благоговейный звук. Ноту из драконьего языка, которую Элоуэн уже научилась узнавать как«я доволен».

Кален загулил на этот звук так, будто это было самое прекрасное, что он слышал за свою короткую жизнь. Аурик улыбнулся и поджал когтистые пальчики на ногах, внимательно слушая рокот из горла отца. И вот так мир снова стал правильным.

Элоуэн и Мидас лежали, свернувшись по обе стороны от мальчиков, и наконец смотрели, как они спят, укрытые одеялом, несмотря на пятна крови, а крошечные крылья каждого близнеца подёргивались во сне.

— Полагаю, скоро ты будешь учить их летать, — сказала Элоуэн, проводя нежным кончиком пальца по мягким рогам. Затем её голос сорвался от бесконечной любви к своей семье. — Не дай им забыть обо мне, пока они будут возвращать себе небо вместе с тобой.

ГЛАВА 34

Устроившись в своём гнезде из одеял и мха, мальчики спали, как существа, знавшие, что способны править небесами.

Элоуэн долго смотрела на них, прежде чем поднялась с пола, потянулась с тихим звуком усилия и босиком прошла по камню туда, где Мидас лежал у края пещеры в драконьем облике, свернувшись вопросительным знаком, с головой, покоящейся у огня. Она без слов забралась на его переднюю лапу и устроилась в изгибе его тела, прижимаясь к его груди, как второе сердцебиение.

Он пошевелился, его дыхание шевельнуло её волосы, и обвил её хвостом, как лентой. Для него это стало чистым инстинктом — обвиваться вокруг неё и мальчиков, пока он отдыхал.

Они какое-то время сидели в тишине, слушая безмолвие между пламенем и дыханием, вырывавшимся из их грудей.

Затем Элоуэн заговорила, тихо и

— Ты когда-нибудь задумываешься, как мы здесь оказались?

Мидас открыл один золотой глаз. Она улыбнулась и продолжила:

— Это похоже на историю, которую мог бы рассказать мне кто-то другой. Женщина и дракон в пещере и два маленьких чуда, — Мидас мягко фыркнул, его дыхание согрело её руку. — Думаю, я бы захотела в это поверить. А теперь, когда это правда…

Он оставался тихим, просто слушая её голос. Она протянула руку и провела пальцами по одной из крупных чешуек у него на груди, гладко стёртой временем, с золотистыми краями.

— Я никогда не думала, что у меня будут дети, — пробормотала она. — Когда я была в той деревне, я была слишком неправильной для любви, и как-то начала в это верить. То место отняло у меня слишком много частей себя, чтобы я когда-нибудь могла стать достаточно цельной и растить кого-то другого.

Мидас слегка склонил голову, слушая.

— И всё же, — продолжила она, — когда я вижу, как они играют, смеются и растут, я знаю, что всё это благодаря тебе. Ты дал мне пространство снова поверить в прекрасные вещи.

Он сглотнул и ласково ткнулся в неё. Она подняла на него взгляд, встречаясь с ним глазами. Но ей никогда не нужен был от него ответ, она лишь хотела, чтобы он слушал.

— Ты любишь по-своему, — сказала она, снова прислоняя голову к нему. — Теплом. Защитой. Каждой костью в своём теле. И именно так будут любить и наши мальчики. Надеюсь, мир будет добрее к ним, чем был к нам.

Он долго оставался неподвижным. Затем, осторожно пошевелившись, начал возвращаться в человеческий облик: конечности сужались, крылья уменьшались, рога загибались ближе к черепу. Когда он полностью сформировался, он обвил её руками и притянул ближе. Она без колебаний забралась к нему на колени, оседлав его ноги, грудью к его груди. Он опустил подбородок ей на плечо, а она уткнулась лицом в изгиб его шеи.

Они оставались так, вдыхая друг друга.

— Я боялся, — тихо сказал он, в этом облике его голос был медленнее. — Когда ты носила дитя. Я не знал, смогу ли быть… отцом. Или что это значит. Но теперь я знаю, что они мои величайшие благословения. Мои самые ценные сокровища, — Мидас посмотрел на спящих близнецов, их груди поднимались и опускались в унисон. — Они лучшее, что я когда-либо сделал, — сказал он.

Девушка отстранилась и обхватила его лицо ладонями.

— Это лучшее, что сделали мы.

Он наклонился вперёд и поцеловал её в лоб, его губы были тёплыми и неторопливыми. Затем он медленно двинулся вниз по её щеке, пока не добрался до нежного места под ухом, которое, как он уже знал, заставляло её дрожать. В наступившей тишине Элоуэн прошептала:

— Сейчас всё так идеально. Иногда мне хочется, чтобы время остановилось здесь.

Но в тот самый миг, когда она произнесла эти слова, что-то изменилось в ветре, и бриз донёс до Мидаса запах.

Дым. Металл. Человек.

Он поднял голову от шеи Элоуэн и осторожно отодвинул её, чтобы снова сменить облик. Его ноздри широко раздулись, а глаза стали более диким оттенком золота, зрачки расширились, чтобы лучше видеть. Хвостом он удержал Элоуэн позади себя, пока приближался ко входу в пещеру, и там, внизу, едва различимые сквозь туман нижних утёсов, среди камней двигались фигуры.

Люди. Вооружённые. Слишком близко.

Он вскочил на ноги в один удар сердца, крылья широко распахнулись, когда из его груди вырвался рёв — низкий, гортанный, предупреждающий. Элоуэн коснулась его хвоста, её голос был слабым.

— Мидас? Что такое?

Он не ответил. Не мог. Он низко припал к гребню, оскалив зубы, сердце громыхало в груди.

— Они нашли нас.

Его разум закрутился по спирали, образы вспыхивали за глазами, как молнии. Элоуэн, кричащая от боли. Его сыновья, розовые и беспомощные, моргающие на него его собственными золотыми глазами. Их крошечные ладони, их вес в его когтях. Мягкий изгиб улыбки Элоуэн, когда она шептала их имена.

— Моё.

Глубокое рычание поползло вверх по его горлу, как проклятие, призванное из глубин мира. Влажные камни под его когтями начали парить.

Люди приближались, не подозревая, что ждёт наверху. Один из них нёс длинное оружие — примитивное, но достаточно смертоносное. Другой держал факел.

Огонь. Разрушение. Крики.Он помнил, как падали его сородичи. Помнил, как матери кричали, когда их детёнышей убивали в гнёздах. Помнил, как люди радовались, когда умирали драконы.

Мидас без предупреждения вырвался из пасти пещеры. Ветер треснул вокруг него, когда он ринулся вниз, крылья резали воздух, как клинки. Его рёв разорвал тишину горы, отдавшись эхом, как голос давно забытого бога. Внизу люди замерли, один в ужасе отшатнулся назад.

Мидасу было всё равно.

Он ударил в землю, как метеор, когти вонзились в почву. Земля взорвалась вокруг него волной жара, когда он глубоко вдохнул и выпустил свою ярость столбом огня. Факелоносец закричал. Его пламя лизнуло камни, деревья, кости земли. Они побежали.

— Трусы! Насекомые!

Один упал, споткнувшись о собственные бесполезные ноги. Мидас оказался над ним в одно мгновение, челюсти сомкнулись всего в нескольких сантиметрах от ноги мужчины. Он не убил его. Пока нет. Он хотел, чтобы тот ужаснулся, чтобы, когда они вернутся в свои вонючие деревни, они рассказывали о звере, который больше не боялся людей. Мидас хотел, чтобы он увидел, что ждёт тех, кто посмеет угрожать его логову.

Он поднял голову и издал второй рёв, громче первого, звук такой древний и яростный, что птицы сорвались с утёсов.

Затем он обратил огонь на тропу, по которой они поднялись.

Пламя хлынуло из его пасти волнами, опаляя камень, уничтожая каждый выступ и каждую опору для ног. Казалось, сама гора стонет под жаром. Не останется ни пути. Ни тропы.

Он выжег всё.

Когда он вернулся в пещеру, его чешуя всё ещё слабо светилась жаром. Элоуэн ждала его сразу внутри, прижимая мальчиков к груди, плача и дрожа от того, что их разбудил шум. Лицо её было бледным, глаза широко раскрыты. Он подошёл ближе и осторожно прижался головой к её боку, бережно обходя детей.

Он низко зарычал, крылья подались вперёд, словно он хотел заковать их всех в броню. Она положила руку ему на челюсть.

— Мы в безопасности, — пробормотала она, надеясь, что это принесёт хоть немного покоя его ярости. Она никогда не видела его таким грозным, даже когда её хлестали у столба.

Он опустился на пол, сворачиваясь вокруг неё и близнецов, как стена из живого камня. Его дыхание было тяжёлым. Сердце

Шёпот горел в его груди, древний и инстинктивный:

— Моё. Моё. Моё.

Когда мальчики наконец снова успокоились, Элоуэн сидела на краю их постели из мехов, прижимая одного из близнецов к груди, пока другой спал рядом с ней. В пещере теперь было тихо, если не считать потрескивания огня и далёкого шипения ветра о камень. Но тишина почти не замедляла её сердце.

Она и раньше видела Мидаса в ярости, но никогда именно таким. Не в ярости, которая оставалась ещё долго после того, как опасность исчезла. Никогда с той остротой, которую он, казалось, не мог смягчить. В ярости, от которой сам воздух становился горячим и за которой оставалась выжженная земля.

Девушка крепче прижала сыновей к себе, когда он вернулся, светясь изнутри, как едва остывшая звезда. Она знала, что он никогда не причинит им вреда, но какая-то древняя часть её, человеческая часть, отпрянула от одной только мощи, которой он владел. Она ничего об этом не сказала, но он всё равно заметил.

Теперь он стоял перед ней в человеческом облике, наполовину скрытый тенями от огня.

Его грудь поднималась и опадала в медленном, намеренном дыхании. Кожа была исполосована ониксом и золотом, рёбра едва покрывала чешуя. Крылья плотно сложены за спиной, тяжёлые от напряжения. Рога изгибались назад, как корона, ловя свет огня с каждым вдохом. А его глаза — всё ещё золотые и расплавленные — не отрывались от её лица.

— Я напугал тебя, — его голос был глубже в этом облике, но тише. Он произнёс это как утверждение, не как вопрос. Элоуэн не ответила сразу. Она поправила мальчика на руках, мягко покачивая. Он опустил голову. Его руки сжались в кулаки по бокам. — Я никогда не причиню вреда им. Или тебе.

— Я знаю, — сказала она. Но голос её был слишком тихим, и она всё ещё дрожала.

Мидас шагнул вперёд, теперь медленнее. Он опустился перед ней на колени на каменном полу — почти такой же высокий, как она, даже так, но притихший. Покорный. Его крылья слегка поникли, хвост свернулся близко к телу.

— Я злился не на тебя, — сказал он. — И не на них.

— Знаю, — повторила она.

— Я видел только опасность. Я почувствовал запах их огня, их стали, — его челюсть напряглась, голос слегка дрогнул. — Я снова увидел старый мир. Тот, что убил мой род. Тот, что убил бы тебя за любовь ко мне. Мир, который без раздумий вырвал бы наших мальчиков из твоих рук, — его взгляд метнулся к близнецам, к их крошечным грудям, поднимающимся и опускающимся. — Я сжёг бы небо, луну и звёзды, прежде чем позволил бы им коснуться вас. Я — огонь. Я это знаю, — сказал он сорванным голосом. — Но я никогда не обращу его на вас. Я не хотел тебя напугать. Я знаю только один способ защитить вас. И никогда не стану колебаться, чтобы сделать это.

Между ними растянулась долгая пауза. Элоуэн протянула руку и коснулась основания одного из его рогов. Её пальцы нежно обвели изгиб, словно она убеждалась, что он настоящий.

— Тебе не нужно объяснять, Мидас, — наконец сказала она. — Я просто… наверное, в нашем счастье забыла, что нежный дракон, в которого я влюбилась, сжёг бы ради меня весь мир.

Он дрожащим выдохом выпустил воздух и прижался лбом к её колену. Этот жест, такой звериный и в то же время такой человеческий в своём смирении, что-то в ней сломал.

Она наклонилась вперёд, обхватила его лицо одной рукой, другая до сих пор обнимала их сына, и тяжесть забытой ею реальности лежала между ними, как зеркало, начавшее трескаться.

ГЛАВА 35

ОСТОРОЖНО!!!

Жестокое обращение с детьми!!!

Озеро широко и неподвижно раскинулось под послеполуденным солнцем, его поверхность сверкала рябью, словно шёлковыми нитями. Тепло мягко давило сверху, золотое и медленно текучее, а воздух едва слышно гудел жужжанием пчёл и трепетом крыльев насекомых.

Здесь они были одни, укрытые на лугу, где трава росла высокой, а мир забывал смотреть, в священном месте, где пламя любви Элоуэн и Мидаса впервые было закалено.

Элоуэн лежала на спине на тканом одеяле, волосы рассыпались, как шёлк, по мягкой земле, платье было помятым и прогретым солнцем. Голова её была слегка повернута набок, глаза полуприкрыты, и она смотрела на детей.

Близнецы ковыляли в нескольких метрах от неё по траве, круглые и мягкие, с пухлостью детских лет. Один гонялся за бледнокрылой бабочкой, неловко и восхищённо вытянув руки. Другой плюхнулся на попу и смеялся над тем, как ветер поднимает в воздух пух одуванчиков.

Мидас сидел позади Элоуэн, вытянув перед собой длинные ноги, крылья и хвост были расслаблены. Его человеческий облик слабо сиял в свете, кожа была поцелована золотом, тёмные волосы растрепал ветерок, а одна коса, которую Элоуэн сплела вместе с прядями своих волос, спадала прямо над его ухом. Одна рука упиралась в землю позади него, другое предплечье лежало на согнутом колене.

Но объединял их всех его хвост. Он свернулся вокруг них свободным кругом. Граница. Стена из тёплой чешуйчатой плоти, заключавшая их в самую мягкую защиту.

Один из мальчиков споткнулся, и Элоуэн тут же села, но Мидас оказался быстрее — его хвост поймал ребёнка мягким толчком, подталкивая его обратно на ноги пока тот не успел заплакать. Мальчик моргнул, широко раскрыв глаза, затем хихикнул и, пошатываясь, побрёл обратно к брату.

Элоуэн тихо выдохнула с облегчением и снова опустилась на локти. Мидас не говорил. Ему и не нужно было. Он лишь смотрел на неё и на то, как солнечный свет касался её скул. Как она склоняла голову, когда один из мальчиков визжал от восторга. Как её глаза смягчались, когда она смотрела на них, будто один вид их детей сглаживал острые края мира.

Она улыбалась не для него. Она не знала, что он смотрит. И от этого всё становилось ещё драгоценнее.

И он увидел с полной ясностью то, что прежде не осмеливался признать до конца, не до этого самого мгновения. Элоуэн никогда не жалела его. И не терпела его из необходимости или одиночества. Она никогда не смотрела на него как на того, кого нужно исправить или вынести. С самого начала она посмотрела на него и выбралаего.

Его, созданного из огня. Его, потерявшего свой род

Грудь Мидаса сжалась от чего-то мягкого и слишком огромного, чтобы назвать. Он наклонился вперёд и поцеловал её в висок, его дыхание согрело её кожу. Он низко загудел в горле от её успокаивающего запаха и нежно потёрся о девушку, подтягивая изгиб хвоста ближе.

Дети снова засмеялись, гоняясь неизвестно за чем, с целыми жизнями впереди. У них не было причин ждать насилия. Не сегодня.

И именно поэтому оно пришло, как нож в спину.

Первая стрела ударила в воду с мокрым стуком. Вторая вонзилась в дерево прямо за головой Элоуэн. Она повернулась — и замерла.

Из деревни пришли шестеро мужчин. Это были те самые люди, что прежде угрожали его логову, он чуял их. Грязные, краснолицые, с глазами, дикими от страха и праведной ненависти. А в руках у них мечи. Верёвки. Факелы. Орудия разрушения.

— Схватить демонических детей! — крикнул один. — Пока у них не выросли клыки и они не сожгли остальных!

Элоуэн закричала. Мидас уже двигался: тело содрогалось, кости сдвигались с хрустом, магия вспыхивала в воздухе, как молния. Его кожа расходилась, крылья вырывались наружу, рога вставали на место, пока его облик разрастался в тень, золото и смерть.

Но они были слишком близко. Не было времени думать. Элоуэн подхватила близнецов на руки, по одному под каждую, их маленькие лица были охвачены паникой, рты раскрыты в растерянности.

Она бросилась в деревья, веря, что Мидас найдёт их там, где они спрячутся, ветви хлестали её по рукам, ступни сбивались в кровь о лесную землю. За спиной она услышала рёв Мидаса, такой, что мог расколоть горы пополам и одним дыханием стереть города.

Мужчины разбежались, более сильные отвлекали Мидаса, остальные последовали за ней. Они настигли её меньше чем через километр в лесу.

Один мужчина бросился на неё сзади, и близнецы покатились в грязь. Элоуэн дралась, кусалась, царапалась, кричала. Но её оттащили. Ещё двое мужчин прижали её к земле, вдавив лицом в листья.

— Держите её. Пусть смотрит.

Кален закричал, размахивая руками в её сторону. Его брат просто плакал, тянулся к ней. Детей тоже прижали.

— Нет… нет, нет, прошу! — рыдала Элоуэн, голос ломался. — Они дети. Они ничего не сделали! Делайте со мной что хотите, только, пожалуйста, не трогайте их!

— Драконье отродье, — сплюнул мужчина с ножом. — Мы не дадим им вырасти в чудовищ!

Он повернул клинок в руке. А потом раздался крик.

Это был не крик Элоуэн. Это был крик Калена. Высокий, сырой, детский крик. Они без жалости и раскаяния срезали один из его рогов. Кровь хлынула по его лицу, его рыдания захлебнулись во что-то беззвучное. Его близнец завизжал, пытаясь добраться до него.

Элоуэн завыла, изо всех сил дёргаясь в удерживающих её руках. Запястья порвались, спина снова раскрылась там, где опустился кнут. Раз. Два.

— Прекратите! — закричала она. — Пожалуйста, прекратите! Я сделаю что угодно, только перестаньте причинять им боль!

— Вырезать её проклятую утробу! — сказал один из них. — Мы должны сжечь её! Очистить мир от этого зла!

Никто из них не увидел тень, пронёсшуюся над головой. Ни мужчины. Ни Элоуэн. Ни мальчики.

Они услышали только звук: внезапную тишину леса, будто сами деревья ахнули.

Мидас приземлился так тяжело, что деревья вырвало с корнями от силы удара. В этот раз он не ревел. Ему не нужно было.

Первого мужчину раздавило прежде, чем он успел сделать ещё один вдох. Второго пронзили когти, больше его тела. Третий попытался бежать, но успел сделать всего два шага, прежде чем хвост Мидаса хлестнул и переломил ему позвоночник, как сухую ветку.

Тот, кто держал отрезанный рог Калена, словно трофей, повернулся, подняв кинжал, и Мидас раскрыл пасть.

Пламя, сотканное из чистой ярости, вырвалось из его горла. Оно опалило землю, обратило деревья в пепел, раскалило воздух до такой степени, что мужчина перестал существовать, от него не осталось даже пепла.

Мидас стоял, тяжело дыша, хрипло хватая воздух, пока вокруг них от деревьев поднимался дым. Его когти были пропитаны кровью. Крылья дрожали от адреналина и гнева.

А потом его взгляд упал на Элоуэн.

Она всё ещё была связана верёвками и в панике пыталась вырваться. Она была в крови и синяках. Мидас своими огромными когтями рассёк верёвки, и Элоуэн тут же прижала детей к груди, нависая над ними, как щит.

Её мальчики лежали под ней на земле, испуганные и плачущие, Кален обмякший от боли. Тогда Мидас издал звук, глубокий и гортанный, звериный крик скорби. Он шагнул вперёд и опустил голову. Он подхватил Элоуэн, затем мальчиков, баюкая их всех.

Он молча отнёс их обратно в пещеру.

Когда он приземлился у входа в пещеру, Мидас двинулся глубже и осторожно уложил их.

Сначала Элоуэн, устроив её на мягкой постели из мехов. Она ни разу не заговорила с тех пор, как он развязал её, даже когда её ступни кровоточили, а руки дрожали так сильно, что она почти роняла детей. Её глаза были стеклянными, далёкими, дыхание поверхностным и быстрым, застрявшим высоко в груди. Она не отзывалась на его голос. Не отзывалась, когда сыновья хныкали, зовя её. Её руки один раз дрогнули, а затем затихли.

Её ресницы задрожали, а потом тело полностью обмякло, дыхание застряло в полувсхлипе, прежде чем тишина поглотила её. Мидас замер.

— Элоуэн?— спросил он голосом, густым от страха. Ответа не было.

Он сменил облик на человеческий, едва дыша сквозь боль от этого. Он опустился рядом с ней на колени и прижал ладонь к её щеке. Кожа была липкой. Бледной. Тело слишком вялым. Слишком неподвижным. Нападение бросило её в панику, и она ушла куда-то внутрь себя, туда, куда он не мог дотянуться.

На миг ужас сжал его так, как не сжимала даже гибель его рода. Это была рана, которую не могла исцелить ни одна мазь.

Он потянулся к миске с родниковой водой, которую они держали у очага, и намочил в ней полоску льна. Осторожно промокнул её лоб, виски, запястья. Прижал её к себе ещё одним мехом, укутывая дрожащее тело так, как пеленают раненую птицу.

— Ты в безопасности, — шептал он снова и снова, хотя не был уверен, ради неё это или ради него самого.

Затем он повернулся к близнецам. Аурик свернулся клубком, пряча маленькие всхлипы в кулачках. Мидас коснулся его спины и забормотал на драконьем языке, слова

Кален хныкал, всё ещё истекая кровью, его крошечные руки подёргивались от боли. Мидас склонился над ним, как молитва. Он обмотал голову ребёнка тканью, пропитанной мазью, и теперь уроки Элоуэн сослужили ему добрую службу.

Он помнил, как она учила его, какая смесь успокаивает боль, какая затягивает раны. Его пальцы были слишком большими для такой тонкой работы, но он заставил себя быть осторожным. Он работал дрожащими, благоговейными руками, покрывая рану Калена смешанными мазями.

Это было как заботиться об углях: один слишком резкий вдох, и они могли погаснуть.

Когда повязки Калена были закреплены, Мидас поднял обоих мальчиков на руки. Он сидел, прижимая их к груди, Элоуэн рядом с ним, неподвижная, но теперь дышащая медленно и ровно. Он мягко покачивал сыновей, снова напевая тем древним ритмом, который помнили только драконы.

Его колыбельная была низкой и мелодичной, песней пещер, огня и накопленной любви.

Но в сердце Мидас чувствовал горькую агонию провала и никогда себе этого не простит.

ГЛАВА 36

В пещере было тихо, если не считать дыхания огня и мягких, сдавленных звуков близнецов, плачущих во сне.

Элоуэн лежала между ними, одна рука защитно обвивала Калена, чья перевязанная голова покоилась у неё на груди. Его маленькое лицо было пятнистым, щёки мокрыми от соли и крови. Его близнец цеплялся за другой её бок так, словно больше не доверял миру.

После леса девушка почти не говорила. Голос был сорван, горло слишком саднило. Запястья покрывали синяки, спина снова была в крови. Но её тело всё ещё было здесь, и её сыновья тоже.

Мидас не отходил от них. Он вернулся в свой меньший человеческий облик и неподвижно сидел на каменном полу, сразу за их гнездом из мехов. Руки были крепко сжаты на коленях, словно он не доверял себе касаться их.

Элоуэн пошевелилась.

Голова повернулась к нему. Её голос был не больше чем шёпотом:

— Они ранили моих мальчиков.

Тогда он посмотрел на неё, глаза сияли расплавленным золотом, обжигающим изнутри.

— Они забрали его рог, — сказала она, и голос её снова был готов сорваться в плач.

Мидас придвинулся ближе, наблюдая, как она осторожно выводит узоры на нежном лбу Калена. Она не вздрогнула, когда Мидас протянул руку, лишь прижалась к ладони, которую он положил ей на плечо. Он был устойчивым и тёплым на фоне ледяного холода страха и гнева в её венах. Она закрыла глаза и выдохнула сквозь потрескавшиеся губы.

— Я не знала, что люди могут быть такими жестокими к детям, — пробормотала она.

— Я знал, — сказал Мидас.

Она долго смотрела на него.

— Так они поступили с твоими братьями и сёстрами?

Мидас кивнул.

— Наши рога были их трофеями. Некоторые люди до сих пор носят их на шее, как украшения.

Элоуэн содрогнулась от этого, и разум её понёсся от мысли, что её собственный род мог бы убить её детей и носить их кости на шее.

Мидас положил руку ей на спину, пальцы лёгкие, как перья, скользнули по рубцам, выступающим на зажившей плоти с прошлого раза, когда её хлестали кнутом. Она не отреагировала, разум и тело были слишком поглощены тревогой за сына, чтобы уловить боль.

Элоуэн нежно провела пальцами по волосам Калена, избегая свежей повязки у его виска. Она не заглядывала под неё с тех пор, как Мидас наложил мазь и перевязал. Не могла. Она не была готова увидеть, что они с ним сделали.

Она крепче прижала его к себе. И наконец слова вырвались из её горла, дрожащие, сбивчивые, пропитанные виной и яростью:

— Они сделали это не потому, что боялись, — голос сорвался на последнем слове. Мидас медленно поднял голову. Она посмотрела вниз, на синяк на щеке сына, и слёзы беззвучно упали на его кудри. — Они срезали ему рог не для того, чтобы защитить себя. Они не думали, что это помешает ему стать таким, как ты. Они просто… хотели, чтобы ему было больно.

Мидас ничего не сказал. Ему и не нужно было. Девушка чувствовала напряжение, исходящее от него, как дым. Но остановиться не могла. Слова продолжали идти, горячие и дрожащие:

— Я должна была их остановить. Должна была бороться сильнее. Должна была позволить им убить меня, прежде чем они прикоснулись к нему, — её тело начало трястись. — Я не могла двигаться, я не смогла его спасти…

Она согнулась, защитно накрывая собой маленькое тело Калена, беззвучно рыдая.

— Я позволила им ранить нашего малыша.

Мидас наконец двинулся. Он сократил расстояние между ними и прижал её к своей груди почти так же, как она баюкала Калена. Его длинный хвост обвился вокруг них всех.

— Я летел так быстро, что разрывал ветер, но всё равно слишком медленно, чтобы остановить его страдания, — его взгляд переместился к детям, дыхание стало поверхностным. — Я не защитил. Это то, для чего я был создан, но, когда я был им нужен, меня не было рядом. Они знали, что он не отрастёт. Знали, что он оставит метку. Знали, что он будет напоминать нам, насколько они жестоки, — Элоуэн вздрогнула, снова прижимая ладонь к кудрям Калена. — Они хотели, чтобы он чувствовал отсутствующую кость, чтобы стыдился того, каким родился, — голос Мидаса дрогнул. — Это не оправданный страх. Это зло.

— Он будет это помнить? Боль? — прошептала Элоуэн.

— Да.

Она тяжело сглотнула.

— Но не только это, — сказал Мидас. — Он будет помнить, что ты держала его. Что я пришёл. Что он наш. Что он выжил.

Её губы задрожали.

— Ты дала ему любовь, — сказал Мидас. — Я дал ему огонь. Они могут забрать его рога, но мир не сможет отнять у него эти вещи.

— Я хочу убить их, — вдруг прошептала Элоуэн, дрожа. — Хочу разорвать их на части.

— Тебе не придётся, — мягко сказал Мидас. — Присмотри за нашими мальчиками. Отдохни. Когда проснёшься, бояться будет нечего.

Мидас ушёл перед самым рассветом. Воздух был неподвижен. Звёзды начинали блекнуть в фиолетово-синей пелене утра.

Когда он достиг края старой деревни Элоуэн, он не заговорил. Не приземлился. Не дал предупреждений. Он просто перелетел через ворота и обрушил свою ярость на деревню, которую должен был стереть с лица земли ещё в тот день, когда спас от них Элоуэн. Его крылья разорвали небо, словно разворачивался

Он обрушился вниз, как древний Бог Пламени, когти рассекали дерево и кости. Огонь лился из его пасти потоками, облизывая крыши, прокатываясь по посевам, выжигая плоть с бегущих тел.

Он не пощадил никого. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Они горели. Горели все. И к тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, деревня исчезла, обращённая в пепел. Погребённая. Стёртая.

Мидас не стал задерживаться, чтобы упиваться бойней, потому что смотреть было уже не на что, кроме выжженной травы и раскрошенных камней.

Он вернулся в своё логово до того, как его семья проснулась, его крылья были чёрными от сажи. Когти потемнели от пятен. Но глаза снова стали мягкими в тот миг, когда увидели Элоуэн и его детей.

Она пошевелилась, когда он вошёл в пещеру, моргнула, просыпаясь, её тело всё ещё болело и саднило. Её взгляд скользнул к следам на его крыльях и когтях, но она не заговорила. Она знала, что он сделал, чувствовала это костями.

И онагордилась.

ГЛАВА 37

Одну Луну спустя

Близнецы снова дрались.

Они становились всё более беспокойными. Их игры стали грубыми, а сон — тревожным и коротким. Они рычали, низко и сердито, когда что-то их пугало. Скалили зубы на мать. Когда приближался Мидас, из их ртов вспыхивали крошечные искры огня, а из носов вился дым, если они не получали желаемого.

Их становилось всё труднее успокоить. Даже невозможно. Кален, более сильный и крупный из двоих, набрасывался быстро и часто, особенно когда Элоуэн пыталась обработать его изуродованный рог.

После нападения у озера они быстро выросли, страх заставил их развиваться быстрее. Кален часто огрызался, когда Элоуэн просила показать рану, а Аурик часто вставал между ними, будто мать могла причинить ещё больше вреда.

— Не трогай меня! — кричал он, швыряя мазь через всю пещеру, разбивая глиняную баночку о каменную стену. Когда Аурик поворачивался, чтобы утешить его, он отталкивал его, крича близнецу: — Оставь меня в покое! У тебя рога всё ещё на месте!

Элоуэн совсем потеряла с ними терпение и вышла ко входу в пещеру, чтобы перевести дух. Это была агония — не иметь возможности помочь своим сыновьям. Это раздражало, что они отвергали её утешение, хотя раньше так часто искали его.

Попытки Мидаса были ничуть не лучше. Он подошёл к близнецам в своём наполовину сменённом облике — гуманоидном, но с всё ещё заметными рогами и хвостом.

Он не повысил голос, но мальчики инстинктивно притихли под его взглядом.

— Кален, — мягко сказал Мидас, приседая, чтобы встретиться с ним глазами. — Мы лишь пытаемся помочь тебе.

— Мама не понимает! — огрызнулся Кален. — Ты не понимаешь!

Мидас склонил голову, голос всё ещё был мягким:

— Тогда скажи мне.

Кулаки Калена сжались. Его дыхание уже дымилось.

— Они забрали мой рог из-за тебя! — Мидас замер, но слова продолжали сыпаться: — Я ненавижу это. Ненавижу быть похожим на тебя. Мы чудовища! Вот почему они это сделали!

— Кален, — сказал Мидас теперь тише, пряча боль в груди.

— Я не просил быть похожим на тебя! — голос Калена сорвался. — Почему мы не могли просто быть нормальными?

Мидас не смог удержаться на ногах, когда Кален толкнул его в грудь. Сам толчок был ничем. Едва заметным весом. Но намерение за ним выпотрошило его изнутри и сбило с ног.

— Тебе надо было позволить нам быть людьми, как мама, — прошептал Кален, слёзы наполнили его глаза. — Тогда они не причинили бы мне боль.

Он развернулся и убежал глубже в пещеру. Его близнец не последовал за ним. Он лишь смотрел на отца, широко раскрыв глаза от чужой боли.

Мидас долго оставался на коленях. А потом поднялся, повернулся и вышел из пещеры, чтобы встать рядом с Элоуэн.

Она была недалеко, всего у края утёса, где за годы приземлений Мидаса в камне остались глубокие борозды. Элоуэн молча сидела, свесив ноги с края. Если она слышала, что сказал Кален, то никак этого не показала.

Мидас сменил облик на драконий и плотно свернулся вокруг себя. Он пытался стать маленьким и невидимым, несмотря на то что был таким огромным. В уединении этого облика он чувствовал, как сердце рассыпается.

Он ожидал страха от своих детей и, может быть, даже замешательства. Даже гнев он мог понять.

Но отвержение? Мидас никогда не знал такой боли, как та, что причинили ему они.

Хотя они были его величайшими сокровищами, Мидас боялся, что они никогда не простят ему того, что он сделал их драконами. Для них это больше не было поводом для гордости, они видели своего отца так же, как его видел остальной мир: чудовищем.

И это выедало Мидаса изнутри виной и горем, почти слишком тяжёлыми, чтобы их вынести. Он не скажет об этом Элоуэн, потому что не хотел, чтобы она тоже несла эту тяжесть.

Дни стали длиннее, и прошла ещё одна луна.

Мальчики исцелялись, медленно. Рана Калена покрылась коркой и превращалась в твёрдый, злой шрам. Они всё ещё играли. Всё ещё смеялись. Но никогда, когда Мидас был рядом.

И никогдасним.

Элоуэн заметила это первой по тому, как они начали всюду ходить за ней. Ещё больше, чем прежде. Если она шла за водой, они шли с ней. Если она ухаживала за садом нежных трав у края утёса, они тянулись за ней, как тени.

Теперь они спали, свернувшись вокруг неё, оба прижимались к её бокам, их маленькие ладошки цеплялись за её ночную сорочку ещё долго после того, как их забирали сны.

Мидас перестал присоединяться к ночному гнезду. Он не хотел тревожить детей своим близким присутствием, когда те были уязвимы во сне. Вместо этого он лежал у входа в пещеру в драконьем облике, крылья плотно сложены и неподвижны, золотые глаза открыты глубоко за полночь.

Однажды, когда Элоуэн зашевелилась перед рассветом, она обнаружила, что он смотрит на неё, свернувшуюся с их детьми, и в его глазах была тоска по тому, чтобы снова быть включённым. Она поднялась и молча подошла к нему, положив ладонь ему на бок.

— Они не всерьёз, — сказала она.

Его ответом стал тихий, глубокий, как земля, рокот несогласия.

Она села рядом с ним, поджав под себя ноги.

— Они дети. Они злятся. Они не знают, куда деть эту

Это было неправдой, и они оба это знали. Они видели, как страх Калена затвердел в подозрительность. Как он смотрел, когда Мидас входил в пещеру, напряжённый, неподвижный, словно добыча, готовая сорваться с места. Косые взгляды. Молчание. Однажды Кален даже встал между Мидасом и Элоуэн, когда первый приблизился, раскинув руки, маленький и дрожащий.

То, что Элоуэн не могла забыть, было то, что Мидас после этого не подошёл ближе, он просто отвернулся, словно поверил, что действительно представляет для них опасность.

Теперь, сидя рядом с ним, Элоуэн протянула руку к его груди в темноте.

— Им нужно время. Они боятся боли, Мидас, не тебя.

Он слегка повернул голову, его рога поймали тусклый свет огня. На драконьем языке, которого она не понимала, он признался в своём величайшем горе:

— Они вырастут свирепыми драконами и всё равно будут бояться дракона, который их вырастил.

ГЛАВА 38

Мидас узнал, что значит держаться подальше от собственных детей.

Он рассчитывал свои движения так, чтобы проходить по пещере, когда близнецы спали. Он ждал, пока мальчики окажутся далеко вне поля зрения, прежде чем сменить облик, осторожный, чтобы не напугать их болезненными звуками, которые это сопровождали. Это проявлялось в том, как он понижал голос, когда говорил с Элоуэн, даже когда боль в груди грозила расколоть его изнутри.

С дальнего края пещеры, наполовину скрытый за каменной колонной, он наблюдал за сыновьями так, как смотрят на свежую рану, которая отказывается заживать.

Кален расхаживал чаще, чем прежде. Его движения стали резкими, беспокойными, будто он больше не понимал, что значит существовать в собственном теле. Когда раздражение ударяло, оно ударяло быстро. Теперь его рычание звучало чаще, чем смех, поднималось из груди без предупреждения, дым пушился у губ ещё до того, как он сам понимал, что злится.

Аурик, напротив, притих. Он наблюдал за всем. Оценивал. Когда Кален срывался, Аурик двигался первым, всегда вставая между братом и миром, который оставил на нём шрамы.

И оба они вместе, казалось, всегда бросали на Мидаса неуверенный взгляд, который каждый раз ломал его пополам, когда он ловил их за этим.

Они также, похоже, оба быстрее входили в свои драконьи облики, если такое вообще было возможно. Ответ на травму, желание расти, чтобы лучше защищать себя и друг друга.

Элоуэн замечала, как их тела неестественно нагреваются во сне, из-за чего сама она почти каждую ночь просыпалась в неприятном поту. Ещё было слабое сияние, которое иногда пульсировало у них в горлах, когда они расстраивались. Их глаза начали становиться более драконьими, а круглые зрачки сужались в вертикальные острые линии, когда они боролись друг с другом.

Мидас чувствовал, как шевелится их драконья кровь, как древние инстинкты всплывают слишком рано. Страх свернулся в злость, а боль заострилась в обвинение.

По ночам, когда в пещере становилось тихо и мальчики спали, переплетясь вокруг Элоуэн, Мидас лежал без сна у входа в логово, крылья плотно сложены, хвост обвит вокруг собственного тела, словно оковы.

Он помнил, как был таким же юным, как они, когда те же чувства терзали его сердце после падения драконов, превращаясь в огонь без наставления и понимания. Было время, когда он был в их возрасте и огонь в его горле ещё не познал жестокость, страдание и выживание.

Рядом не было никого, кто научил бы его, что делать с яростью. Никто не сказал ему, как её контролировать.

Мидас хотел быть лучше для своих сыновей. Хотел быть таким отцом, который сможетвестиих с огнём, вместо того чтобы позволить ему служить лишь средством защиты, как случилось с ним.

Но теперь Кален и Аурик так боялись боли, что всё их представление о мире изменилось из-за одного случая, когда Мидас их подвёл.

Теперь его собственные дети смотрели на драконов сквозь ту же призму, через которую мир смотрел всегда: как на чудовищ, которых накажут за само существование.

И если мир забрал рог его сына, их невинность, их чувство безопасности, значит, несомненно, это была его вина за то, что он вообще привёл их в этот мир.

Однажды вечером, когда Элоуэн увела мальчиков глубже в пещеру, туда, где стояла купель, чтобы вымыть им руки и ноги в свежей воде, Мидас остался в главном зале. Он опустил массивное тело на каменный пол и склонил голову, прижавшись лбом к холодному камню, вдыхая запах своих величайших сокровищ: своей семьи.

Драконья сокровищница должна была быть местом гордости и свидетельством его выживания. Но в окружении золота, драгоценностей и артефактов, украденных у мира, который его ненавидел, Мидас чувствовал лишь пустоту без них.

Без нихничтоне имело значения.

Он медленно, дрожа, выдохнул, и что-то горячее скользнуло по переносице его морды и плеснулось на камень.

Позже, когда мальчики вернулись, Элоуэн мягкими словами и уверенными руками провела их мимо него. Мидас смотрел, как они уходят, сопротивляясь инстинкту протянуться, притянуть их ближе хвостом и пообещать безопасность.

Но обещания ничего не значили, если страх оставался.

В ту ночь Элоуэн присоединилась к нему у входа в пещеру, когда мальчики спали, а звёзды стояли высоко.

Она села рядом с его огромной головой и прижалась лбом к его чешуе. Он слегка повернул голову, осторожно, чтобы не потревожить её, и положил морду ей на колени. Она держала его так, словно он был маленьким, как мальчики, а он льнул к её прикосновению, будто только оно и удерживало его в живых.

Девушка чувствовала горе в каждом его вдохе, но всё равно держала его.

— Мама? — внезапно спросил Кален однажды утром, пока мальчики помогали Элоуэн расчёсывать волосы. — Почему мы не можем подняться в небо с папой?

Аурик оживился при этих словах, в нём вспыхнуло то же любопытство.

Сердце Элоуэн сжалось. Она поцеловала волосы Калена, затем лоб Аурика, позволяя их теплу успокоить поднимающуюся боль в груди. Она могла солгать, и их нежные сердца приняли бы это, но скрывать это от них казалось неправильным, особенно когда ложь могла стоить им жизни.

Сначала она дала им самый простой ответ:

— Ну, думаю, ваш папа всё ещё считает, что ваши крылья слишком малы для полёта, — она вздохнула, решая сказать им и настоящую причину. — И потому что мир снаружи не добр к тем, кто отличается.

Аурик нахмурился.

— Но мы же просто семья, да? Я думал, это хорошо.

— Это хорошо, — прошептала

— Ты боишься нас? — спросил Кален маленьким голосом.

— О, никогда, — выдохнула она. — Я люблю вас сильнее, чем луна любит небо. Но другие люди вас не знают. Они увидели бы только вашу силу. Ваши когти. Ваши крылья. Они бы испугались.

Мальчики сидели в тишине, широко раскрыв золотые глаза.

— Ваш папа боится за вас, — мягко добавила девушка. — Он помнит, каково это — быть добычей. Тот день, когда люди напали на нас у озера, сломал вашего отца. Он винит себя за то, что случилось. Он никогда не простил бы себе, если бы с вами снова что-то случилось. Он и раньше не хотел, чтобы вы были рядом с людьми, а теперь тем более не хочет рисковать.

— Нотычеловек, — растерянно сказал Аурик.

Она кивнула.

— Да, я человек, — мягко сказала она. — Но другие люди тоже не были ко мне добры. Они причинили мне боль, потому что я попыталась помочь вашему отцу, когда они пытались навредить ему.

Она приспустила ворот платья, открывая спину до лопаток, и повернулась, чтобы показать им. Она позволила им увидеть старые шрамы вперемешку с новыми, бледные и розовые на её коже.

Аурик и Кален ахнули вместе, и Кален спросил:

— Они сделали это… потому что ты помогла папе?

— Да, — сказала она, горло сжалось. — Потому что я проявила доброту. Потому что попыталась защитить того, кого они боялись. Это был последний раз, когда я видела людей, среди которых выросла. Я не видела ни одного человека, пока они не напали на нас у озера, и с тех пор больше их не видела.

Мальчики какое-то мгновение сидели совсем тихо. Затем молча придвинулись ближе. Кален первым наклонился вперёд и нежно ткнулся носом в её плечо у края одного шрама. Аурик последовал за ним, мурлыча у её спины с низкой, утешающей трелью в горле. Они делали это точно так же, как их отец много раз делал прежде.

У Элоуэн перехватило дыхание в груди.

— В вас так много от него, — прошептала она, улыбаясь сквозь жжение в глазах. — Но вы и мои тоже. И я никогда не стану вам лгать. Вы оба драконы и люди, и однажды мир научится это понимать, — она повернулась к ним обратно и собрала их в объятия. — А до тех пор, — сказала она, — вы должны держаться рядом, чтобы мы могли защищать друг друга.

Они торжественно кивнули, прижавшись лбами к её лбу.

Мидас наблюдал из теней за очагом, смотрел, как мальчики утешают женщину, которая когда-то утешила его.

А позже той ночью, пока Мидас смотрел на звёзды у входа в пещеру, он услышал тихий топот маленьких ног, приближающихся к нему.

Он медленно повернулся, словно боялся, что ему почудился этот звук. Но его взгляд тут же упал на Калена, который смущённо стоял рядом с ним.

— Папа? — сказал он. Мидас фыркнул, предлагая ему продолжать. — Тебе холодно?

Мидас моргнул, но слегка покачал огромной головой. Повисла долгая пауза, прежде чем Кален заговорил снова:

— Хочешь вернуться в гнездо?

Мидас слегка напрягся, потому что это был дар куда больший, чем его сын понимал. Он ответил рокотом драконов:

— Только если ты хочешь, чтобы я был там.

Кален кивнул, затем протянул маленькие пальцы, обхватил коготь Мидаса и потянул, призывая его следовать, и Мидас позволил вести себя.

Когда они добрались до груды одеял и шкур, Мидас снова осторожно свернулся вокруг семьи. Элоуэн лежала между мальчиками, и каждый из них во сне тянулся к нему: один сжимал его хвост, другой свернулся у изгиба его руки.

Мидас знал, что ещё долго будет носить шрам от отвержения, даже когда их юные сердца пойдут дальше, но хотя бы этой ночью боль наконец ослабла.

ГЛАВА 39

Утро было прохладным, горный воздух свежим от раннего тумана. Лес широко раскинулся под гребнем, усеянный проблесками света там, где солнце пробивалось сквозь деревья.

Кален стоял рядом с отцом на краю высокого уступа, его маленькая рука сжимала один из когтей Мидаса, и они оба вместе смотрели вниз, на мир.

Элоуэн отправила их одних. Мидас не просил об этом, и всё же она каким-то образом знала, что им это нужно. Брат-близнец Калена остался с матерью, так что там были только они, отец и сын, дракон и детёныш.

Кален стоял рядом с отцом, оба в своих меньших, гуманоидных обликах, глаза острые, инстинкты чуткие, они наблюдали за миром так, словно он знал, что однажды небеса будут принадлежать ему.

После того, что сделали с ним люди, он всё ещё настороженно относился к своей природе, но сегодня перестал бояться. Сегодня ему было любопытно.

Кален потёрся об отца, один рог скребнул по чешуе Мидаса, другой, оставшийся обрубок, едва выступал из черепа.

— Ты теплее мамы, — рассеянно сказал Кален.

Мидас кивнул.

— Это потому, что внутри меня живёт огонь.

— Ты всегда его чувствуешь?

— Всегда. Но он не жжёт… он успокаивает. Ты поймёшь, маленький, когда вырастешь. Сейчас твой огонь мал, как угли под кухонным огнём, но однажды он будет гореть жарче всех огней в этом мире.

Кален с любопытством замер.

— Тебе это нравится?

— Нравится?— повторил Мидас. Сначала он не понял вопроса. Элоуэннравилосьзаплетать ему волосы. Мидасунравилосьсмотреть, как играют его дети. Но он никогда не думал о пламени внутри себя как о чём-то ином, кроме как о… существующем. Истине. Части себя. Мидас подумал ещё немного, прежде чем повернуть золотые глаза к сыну. — Мне оно не нравилось, когда я был один. Огонь внутри меня когда-то означал гнев, разрушение, боль. Он хранил воспоминания, которые было бы милосердием забыть. Но теперь… теперь мой огонь — это защита. Это моё наследие. Это моя семья. Так что нет, сын мой, он мне не нравится, я его уважаю, потому что он дал мне самое священное, что я когда-либо знал.

Кален какое-то время молчал. Он теснее прижался к боку отца, и хвост Мидаса обвился вокруг сына.

— Мама говорит, раньше были другие драконы, но они давно исчезли, и поэтому ты говоришь об одиночестве. Она говорит, ты очень по ним скучаешь.

Мидас не вздрогнул, хотя слова ударили по нему сильно.

— Это правда. До того как родились ты и твой брат,

— Почему они оставили тебя одного?

Мидас замер на неловкое мгновение.

— Они не оставляли. Их забрали люди. То, что они сделали с тобой, было лишь началом того, что они сделали с драконами. Они считают нас чудовищами.

— Ты ненавидишь людей?

Мидас отвернулся от солнечного света, и тени его рогов легли на лицо Калена.

— Да.

— Но мама человек. И я ведь тоже наполовину человек? Ты нас тоже ненавидишь? — его глаза заблестели от незнакомых чувств, захлестнувших юное сердце.

Мидас притянул Калена ближе, чтобы обнять.

— Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, или твою мать, или Аурика. Это правда, твоя мать человек, и это делает тебя тоже частью человека. Но твоя мать — доказательство того, какими люди могли бы быть, если бы только захотели. Она вырастит в вас всё лучшее от человечности, а я воспитаю вас со всей мощью драконов.

Губы Калена продолжали дрожать, и Мидас наклонился, чтобы прижаться лбом к макушке Калена.

— Ты не меньше для меня из-за того, что ты часть человека, так же как ты не меньший дракон из-за того, что люди забрали один из твоих рогов. Ты не сломан, ты мой.

Кален наконец свернулся в объятиях отца, и Мидас обвил их обоих крыльями. Он какое-то время сидел с сыном, глядя на обрубок там, где рог был срезан с его тела.

Это было суровым напоминанием об одном из его величайших провалов — видеть, что они оставили на его сыне такой жестокий и неизгладимый след.

Если бы я только был сильнее. Если бы я только был быстрее.

Мидас фыркнул, и дым вырвался из его человеческих ноздрей. Затем он отстранился, чтобы заговорить с сыном:

— Кален, хочешь сегодня научиться пользоваться своим огнём?

Тот оживился в неверии. Мидас всегда говорил им, что они ещё слишком малы и хрупки, чтобы учиться, но он больше не мог скрывать их инстинкты, зная, что однажды это может защитить их, если люди снова придут за ними.

— Правда? — спросил Кален.

— Пойдём за твоим братом, — кивнул Мидас.

С более тёплыми днями и более ясным небом не было условий лучше, чтобы научить сыновей их истинной природе. Мидас стоял в своём громадном драконьем облике на гребне возле озера, где впервые встретил Элоуэн, и какое-то время смотрел на мальчиков новым взглядом.

Когда деревня исчезла, опасности больше не было.

Аурик и Кален стали более худощавыми и высокими в своих человеческих обликах. Они всё ещё были маленькими мальчиками, но быстро сбрасывали последнюю мягкость раннего детства. Их рога стали длиннее и толще. Одна пара целая, другая неровная и острая, но ничем не меньше. Целая, по-своему.

Мидас однажды ткнулся в Элоуэн, ожидая разрешения от Матриарха их юной стаи. Она кивнула с мягкой улыбкой и села на камень, на котором столько раз отдыхала прежде. Они оба знали, что их мальчики готовы, и потому Мидас вышел на поляну с сыновьями по бокам.

Драконий облик Мидаса был исполинским и царственным, крылья накрывали прогалину, как грозовые тучи. В сравнении с ним мальчики всё ещё были маленькими и нескладными в своих драконьих обликах. Они редко принимали эту форму, в основном для сна или игры, но никогда для учёбы.

Но они смотрели на отца с благоговением в глазах, готовые и жаждущие всего, чему он научит их. Мидас опустил голову и заговорил на драконьем языке, глубокая дрожь в его горле сплеталась в слова, которые могли понять только они трое:

— Вы несёте мой огонь с рождения. Пришло время научиться им пользоваться.

Мальчики кивнули. Мидас первым повернулся к Аурику.

— Попробуй,— велел он.

Он не дал никаких указаний, потому что хотел, чтобы они научились этому через инстинкты, с которыми родились. Ребёнок закрыл глаза, сосредоточившись. Он долго вдыхал, и на выдохе из его рта вырвалась тонкая струя пламени — короткая, горячая,идеальная.Его глаза загорелись.

Мидас издал низкое, гордое рычание.

— Хорошо. Твой огонь изящен.

Следующим вперёд шагнул Кален, в его стойке чувствовалась уверенность. Его огонь появился быстрее. Диче. Это была вспышка, а не струя, и он отшатнулся назад, моргая сквозь дым, невольно улыбаясь.

Мидас опустил голову.

— Хорошо. Твой огонь свиреп.

Улыбка Калена слегка дрогнула.

— Но он такой… злой.

Мидас встретился с ним взглядом, серьёзный и спокойный.

— Ярость — не зло. Ярость — это отклик. Когда ты направляешь её, она становится защитой. Когда ты контролируешь её, она становится силой.

Элоуэн наблюдала с камня, запутав пальцы в волосах, пока вплетала цветы в косу и смотрела на них.

Следующим стал урок полёта. Мидас встал за ними на гребне и широко раскрыл крылья.

— Почувствуйте воздух,— сказал он.— Он часть вас, как и огонь. Он хочет поднять вас. Он хочет, чтобы вы защищали небеса вместе со мной.

Мальчики попробовали, расправив крылья во всю ширину. Всё ещё маленькие, но уже достаточно сильные, чтобы нести их. Сначала они спотыкались. Крылья взмахивали неровно. Их тела падали так тяжело, что оставляли в земле вмятины.

Мидас не смеялся. Не заставлял их стараться сильнее, чем они были готовы. Он просто подбадривал их, помогая снова подняться, когда они падали.

— Ваши крылья — не только мышцы и кости,— сказал он.— В них есть инстинкт. Вы рождены для этого.

Они попробовали снова. И в этот раз поднялись. Ненамного. Всего на несколько метров. Всего на несколько секунд. Но и Кален, и Аурик летали маленькими кругами вокруг огромной головы отца.

Звук, вырвавшийся из горла Калена, был наполовину смехом, наполовину рёвом. Ноги его брата едва касались земли, когда он закружился в воздухе, подёргивая крыльями.

Мидас смотрел на них с земли, его сердце было полным и безмолвным. Когда они приземлились, задыхающиеся и раскрасневшиеся, они побежали к нему. Не к Элоуэн. Кнему.

Они вцепились когтями в чешую у его ног, смеясь и крича:

— Ты видел? Ты видел?

Мидас присел и ласково лизнул обоих между бровями.

— Да, мои мальчики,— мягко сказал он.— Вы самое великолепное, что я когда-либо видел.

Они просияли, а Элоуэн, которая наблюдала за каждым мгновением, тихо плакала в ладони от гордости и любви.

ГЛАВА 40

Элоуэн сидела в мелкой купели, которую использовали для купания, подол нижнего платья был задран вокруг бёдер. Волосы были распущены и

У неё не было такого мгновения наедине с собой уже… она и не помнила. Может быть, никогда.

Элоуэн услышала позади босые человеческие шаги. Она открыла глаза и повернулась как раз в тот миг, когда Мидас вышел в поле зрения, его гуманоидный облик слабо сиял в позднем свете, поцелованная золотом кожа была отмечена едва заметными следами ониксовой чешуи. Хвост тихо тянулся за ним, расслабленный.

Он присел возле купели и склонил к ней голову, улыбаясь.

— Мама наслаждается минутой покоя вдали от своих маленьких драконов?

— Якупаюсь,— поправила она с усмешкой.

Его взгляд опустился, скользнув по её обнажённым ногам, изгибу плеча.

— Тогда я пришёл помочь.

— А мальчики…

— Заканчивают свои дела, прежде чем я снова возьму их полетать.

Элоуэн поняла. Это мгновение было для них, и никто не станет им мешать. Мидас протянул руки, зачерпнул воду ладонями и осторожно вылил ей на плечо. Она вздрогнула от тепла, наблюдая, как струйки бегут по коже.

— Ты хорошо учишься, — прошептала она. — И учишь тоже, как мы выяснили.

Его руки снова скользнули в воде, а потом мягко прошлись по её рукам. Её пальцы нашли его челюсть, обвели едва заметные линии его лица.

— Давно не было так, чтобы были только ты и я.

— Я знаю, — его глаза смягчились.

— Мы были так сосредоточены на исцелении… на мальчиках… — девушка прильнула к его ладони.

— И я сделал бы всё это снова, — сказал он. — Каждую секунду.

— Я тоже, — она подняла руку и убрала мокрую прядь волос с лица. — Но я скучала по тебе.

Тогда он поцеловал её. Тем поцелуем, который ничего не требовал, кроме того, чтобы его почувствовали.

— Я здесь, сердце моё, — прошептал он у её губ.

Её руки обвились вокруг его шеи, притягивая ближе, и он скользнул в купель вместе с ней, меняя положение их тел так, что она оказалась у него на коленях, пока вода плескалась вокруг их бёдер. Его лоб прижался к её лбу. Дыхание у её губ было медленным и ровным.

— Я хочу большего, — прошептала она.

Он открыл глаза и склонил голову набок тем любопытным жестом, который был свойственен ему в драконьем облике и следовал за ним даже в этом состоянии.

— Я хочу сделать это снова. Создать что-то новое.

Мидас смотрел на неё. Не растерянно. Просто поражённый надеждой в её голосе.

— Ты… хочешь ещё детей? — спросил он низким голосом.

— Да, — она обхватила его щёку. — Мне нравилось носить их. Растить их. Смотреть, как они становятся собой. И я вижу, как ты смотришь на них, Мидас. Как ты гордишься. И для меня было бы честью наполнить наш прайд ещё множеством наших совершенных детей.

Его горло медленно дрогнуло, когда он сглотнул.

— Я бы хотел ещё, — сказал он. — Но ты… ты уверена, Элоуэн? Роды…

Он содрогнулся от воспоминания. Элоуэн наклонилась и поцеловала его снова, на этот раз глубже. Мокрая ткань её платья стала горячей между ними. Она прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем.

— Я прошла бы через всё это снова без единого сомнения, Мидас.

Они долго оставались так в воде, обмениваясь поцелуями и прикосновениями, согревая дыхание дыханием. Их мгновение сошло на нет как раз тогда, когда близнецы пришли их искать, и Мидас оставил свою пару с любящим поцелуем, прежде чем снова подняться в небо со своими сыновьями.

Пещеру тускло освещал угасающий огонь, его золотой свет мерцал на стенах. Мальчики давно уснули, свернувшись друг с другом, как два семени, укрытые в одной земле. Их мягкое дыхание поднималось и опадало в идеальном ритме, укутанное в меха и сны.

Мидас лежал позади Элоуэн на их общем гнезде из одеял, его рука свободно лежала на её талии, обнажённая грудь грела её спину. Элоуэн слегка пошевелилась, прижимая ладонь к его руке там, где она покоилась на её животе.

— Ты правда это сказал? — прошептала она.

— Что именно? — его голос был низким и тихим у её затылка.

— Когда сказал, что хочешь ещё детей?

Он кивнул, касаясь её кожи.

— В мире нет огня достаточно сильного, чтобы выжечь из меня это желание.

Её дыхание мягко сбилось. Она повернулась в его руках лицом к нему, одна нога скользнула между его ног, пальцы невесомо прошлись по линии его челюсти.

— Я хочу снова носить твоих детей, Мидас. Даже зная, каков этот мир.

Его золотые глаза встретились с её глазами, широко раскрытые и ищущие.

— Я хочу этого не вопреки опасности, — сказала она, — а из-за любви. Потому что мы создали нечтопрекрасное,даже когда мир пытался это сломать.

Тогда он провёл пальцами по её животу.

— Мысль о том, что ты снова будешь полна моим ребёнком… — его голос сорвался в низкое гудение.

Она поцеловала его — мягко и медленно, запутывая пальцы в его тёмных волосах.

Когда они отстранились, задыхаясь, он прижался лбом к её лбу и прошептал, крепче обнимая её. Она положила голову ему под подбородок, слушая его ровное сердце.

Одну Луну спустя

Элоуэн зашевелилась во сне, потянувшись под одеялами. Она моргнула, тихо зевнула и повернулась, обнаружив, что Мидас уже не спит рядом с ней. Он был в человеческом облике, лежал на боку, подперев голову одной рукой. Его золотые глаза были прикованы к ней, а хвост игриво подёргивался, с тем же озорством в глазах.

— Что? — сонно улыбнулась она.

Он протянул руку, убрал свободную прядь волос с её лица, затем медленно опустил ладонь ей на живот. У Элоуэн перехватило дыхание.

— Думаю, ты снова носишь, — мягко сказал он.

Она моргнула, растерянно глядя на него, затем рассмеялась.

— Мидас, откуда ты можешь это знать?

Он не улыбнулся.

— Я чувствую запах, — сказал он. — Твой запах изменился. Совсем немного. Но это есть, как и в прошлый раз. Я чувствую это в тебе так же, как чувствую огонь у себя в горле.

Она смотрела на него, и в её глазах мерцали изумление и неверие.

— Слишком рано, чтобы понять, — сказала она, но теперь эти слова казались хрупкими. Тонкими. — Мы едва успели попробовать один цикл!

Он лишь смотрел на неё с непоколебимой и гордой улыбкой.

— Твоё тело создаёт нечто новое, — сказал он. — Я узнал бы это где угодно.

Она мягко положила ладонь поверх его руки, лежащей на её животе. Её глаза смягчились.

Позже тем утром они сидели снаружи, возле озера. Мальчики складывали камни, строя какую-то воображаемую крепость, и спорили, чьей стороне принадлежит найденная ими черепаха.

Элоуэн и Мидас сидели в нескольких метрах от них на плоском камне, прогретом солнцем. Она посмотрела на него, и он слегка кивнул.

Она повернулась к мальчикам.

— Мы можем вам кое-что сказать?

Они оба подняли глаза, мгновенно насторожившись. Кален склонил голову.

— Мы провинились?

Мидас мягко фыркнул.

— А должны были? — поддразнил он. Мальчики игриво втянули головы в плечи.

Элоуэн рассмеялась.

— Нет. Это кое-что… хорошее.

Мальчики переглянулись, затем подбежали и сели перед ней, скрестив ноги, в ожидании.

— Думаю, в нашей семье может появиться кто-то новый.

Они моргнули. Мидас наклонился вперёд, одна рука обвивала спину Элоуэн, другая свободно лежала на его колене.

— Брат или сестра, — уточнил он.

Рот Калена приоткрылся.

— Ты имеешь в виду… братик или сестрёнка?

— Да, — сказала Элоуэн, улыбаясь. — Ваш отец подозревает, что я могу быть беременна.

— Ещё одним драконьим малышом? — ахнул Аурик.

Элоуэн рассмеялась.

— Да.

На мгновение воцарилась тишина. Мальчики посмотрели друг на друга, потом снова на родителей. А затем —восторг.

— Можно я научу его выпускать огонь? — выпрямился Кален.

— А я дам ему имя! — крикнул другой.

— Ни за что, я выбираю первым!

После этого утро прошло мягко.

Элоуэн сидела в траве сразу за пещерой, платье было собрано вокруг колен, на её коленях лежал пучок трав, ожидавших, когда их очистят от земли. Мальчики были неподалёку, лежали на животах под солнцем и рисовали на каменных стенах обугленным камнем.

С тех пор как они узнали новость, они стали тише, хотя не так, чтобы это тревожило. Скорее, они пытались понять, как изменится их семья с появлением ещё одного её члена.

Первым тишину нарушил Кален:

— Откуда берутся дети?

Элоуэн моргнула, застигнутая врасплох.

Он повернулся к ней, подпирая подбородок руками.

— Ну… внутри тебя? Как в историях, которые ты рассказываешь? Это правда?

Его брат тут же встрял:

— Да. Ты сказала, что малыш может быть у тебя в животе, но как он туда попадает?

Элоуэн мягко улыбнулась. Она отложила травы в сторону и откинулась на локти, солнце грело её сквозь ткань платья.

— Ну, — начала она, — дети действительно растут внутри меня. Сначала они совсем-совсем маленькие. Частичка меня и частичка вашего отца соединяются, чтобы создать что-то новое. И это что-то растёт, понемногу каждый день, пока не будет готово родиться.

Мальчики смотрели на неё так, словно она рассказывала начало сказки.

— Но как он растёт? — спросил Кален. — Он ест то, что ешь ты?

— Да, — сказала она. — Он берёт всё от меня: еду, воду, сон, тепло. Он живёт за счёт того, что я ему даю. Когда я была беременна вами обоими, я всё время уставала, и мой живот никак не мог успокоиться. Но всё это того стоит, а ваш отец будет заботиться обо мне, чтобы у меня было всё, что может понадобиться.

— Это тяжело? — спросил Аурик, нахмурившись.

Она медленно кивнула.

— Очень тяжело. Носить вас двоих почти сломало моё тело. Было больно. Очень. Но я прошла бы через это снова хоть сотню раз.

Мальчики снова притихли. Кален перекатился на бок, глядя на её живот.

— А его огонь будет расти внутри тебя?

— Что ты имеешь в виду? — моргнула Элоуэн.

Он с любопытством потёр ладони друг о друга.

— Просто я думаю, если малыш будет драконом, как мы, тогда… может, у него тоже есть огонь внутри. И ты устаёшь, потому что он учится гореть.

— Думаю, ты можешь быть прав, — улыбнулась девушка.

— Поэтому папа так разозлился, когда нас ранили? — вдруг спросил брат Калена. — Потому что он видел, что мы сделали с тобой, когда были малышами?

Элоуэн медленно выдохнула. Её взгляд обратился к далёкому небу.

— Да, но я бы не сказала это именно так, — произнесла она, подумав, что его объяснение звучит слишком резко. — Он видел, как тяжело мне было привести вас в этот мир. Видел, как я истекала кровью, дрожала и кричала. А когда вас ранили, он точно знал, какой ценой далось вырастить вас. Он не мог вынести мысли, что потеряет нечто настолько драгоценное.

Ветер шевельнул траву. Высоко в небе крикнул ястреб. Кален медленно сел и перебрался по тонкому одеялу ближе к ней, пока не смог свернуться рядом. Его брат последовал за ним. Они прижались маленькими телами к её боку, каждый бережно положил руку ей на живот.

Вскоре после того, как Элоуэн забеременела третьим ребёнком, пещеру наполнило рычание.

Оно было низким и едва уловимым, почти не больше рокота в груди. Тем самым звуком, который Мидас когда-то издавал во сне, когда ему снилась опасность и воспоминания слишком громко шевелились в костях.

Но теперь этот звук исходил от мальчиков.

В первый раз это случилось, когда Мидас подошёл к Элоуэн, пока она занималась огнём, одна рука рассеянно лежала у неё на нижней части живота, лицо было безмятежным и сонным от тихого истощения, с которым внутри неё росло что-то новое. Он потянулся к ней, быстрый и нетерпеливый, чтобы поприветствовать её после долгой охоты.

И Кален зарычал. Он шагнул между ними, оскалив зубы, широко расставив ноги, как волчонок, ощетинившийся перед тенью.

Мидас остановился, поражённый. Мальчик моргнул, растерянный собственной реакцией, но не отступил. Элоуэн мягко положила руку ему на плечо.

— Всё хорошо, любимый. Это твой отец.

Тело Калена слегка расслабилось, но глаза остались острыми.

Это повторилось два дня спустя. На этот раз Мидас подошёл к Элоуэн сзади, пока она развешивала травы у входа в пещеру. Он положил руку ей на спину, и оба мальчика повернулись одновременно, их маленькие груди завибрировали тем же низким, инстинктивным предупреждением.

Оно родилось не из страха и не из неповиновения, а иззащиты.Ониохранялисвою мать.

Элоуэн тихо рассмеялась, обернувшись к своей паре.

— Тебе придётся перестать подкрадываться ко мне, пока они не напали.

Мидас не рассмеялся над её поддразниванием, а вместо этого смотрел на сыновей, чувствуя, как внутри него что-то расцветает.

А к концу недели они уже приносили ей еду.

Обычно это были мелочи: горсти ягод, неловко очищенные коренья, сушёные грибы, сложенные возле её одеяла. Они нависали рядом, пока она ела, внимательно наблюдали и подталкивали к ней ещё, стоило ей хоть на миг остановиться.

Элоуэн бросила на Мидаса

— Они назначили себя официальными служителями моей утробы, — прошептала она.

Мидас сначала не ответил. Он лишь присел рядом с ними, наблюдая, как один из мальчиков осторожно прижимает тёплый камень к её ступням, чтобы облегчить ломоту.

Ничто не могло сравниться с красотой этого: его сыновья, с драконьей кровью, рождённые в таком жестоком мире, выбирали нежность не потому, что им велели, а потому что видели, как Мидас любит Элоуэн именно так, и потому относились к матери своего прайда с той же заботой и уважением.

Потому что они знали костями, что она была для них всем. Мидас протянул руку и положил когтистую ладонь на голову Калена. Мальчик поднял взгляд, глаза сияли.

— Вы становитесь мужчинами, — мягко сказал Мидас. — Вы учитесь, что значит защищать что-то не из страха, а потому что оно драгоценно.

Оба мальчика торжественно кивнули.

— Она наша мама, — сказал младший. — Она создала нас. Она создаёт ещё нас.

— У неё тоже есть огонь, — добавил Кален. — Просто… другой.

Мидас посмотрел на Элоуэн. Её глаза были влажными.

ГЛАВА 41

Смех эхом разносился по пещере, яркий, дикий и совершенно живой.

Всё началось со взмаха хвоста, игривого удара когтем. Один из близнецов, Кален, юркнул под огромную переднюю лапу Мидаса, визжа от восторга, пока Аурик прыгнул с каменного выступа и приземлился прямо на спину отца с крошечным рёвом.

Мидас с нарочитой медлительностью изогнул змеиную шею, золотые глаза широко раскрылись в притворном оскорблении. Он издал рычание, низкое и рокочущее, такое, от которого когда-то целые деревни бросались врассыпную.

Мальчики лишь хихикали в своих драконьих обликах, научившись легко менять форму без того изнеможения, которое мучило их отца, когда он делал то же самое.

— Вы смеете бросить мне вызов?— сказал он на древнем языке с притворным оскорблением.

Они завизжали и бросились прочь, когда он погнался за ними, крылья наполовину расправлены и скребут по своду пещеры, когти стучат по камню, пока он бросается вперёд и перекатывается с грацией, которой мог обладать лишь зверь его возраста и размера.

Аурика поймали первым, подхватили огромным когтем и поместили — бережно,всегдабережно — в неумолимый изгиб хвоста Мидаса.

Кален попытался взобраться на хвост отца, чтобы спасти брата, но только вскрикнул, когда тот поднялся и ловко перевернул его на спину глухим ударомхихикающихконечностей.

Они извивались, перекатывались и ревели своими крошечными рёвами, набрасываясь и кусаясь в притворной битве. Их драконьи инстинкты так легко расцветали, эти вспышки силы и дикости, пульсирующие прямо под детской кожей.

Мидас давал им пространство, чтобы в них раскрыться, и это исцеляло что-то глубоко внутри него. Впервые за столетие он чувствовал себясобой.

Его мальчики не вздрагивали от его размера. Не боялись его огня. Они карабкались по его чешуе, путались в хвосте и выкрикивали вызовы полусформированными словами.

Элоуэн стояла у очага, её глаза светились нежной усталой укоризной, пока она складывала одеяло и выкрикивала предупреждения, которые радостно игнорировали.

Хвост Калена с победным визгом опрокинул груду мехов. Аурик бросился за ним на четвереньках, когти застучали по камню, когда он прыгнул. Эти двое мальчиков были воплощённым хаосом, золотоглазые, с огнём в крови и безграничной энергией. Они были сильными. Быстро росли, но ещё не умели быть осторожными со своим нечеловеческим размером и инстинктами.

Элоуэн опустилась на колени возле очага, помешивая маленький котелок рагу. Волосы были распущены, рукава закатаны, и, хотя она стояла к ним спиной, её смех, лёгкий и беззащитный, плыл к её мальчикам, как дым.

А потом, слишком быстро, чтобы его остановить, Кален прыгнул.

Он налетел на неё сзади с диким визгом, ещё не понимая веса собственного тела. Аурик последовал за ним, хихикая, его чешуйчатые ступни заскользили по камню, когда он обвил крыльями её талию.

Они повалили её на пол. Из неё вырвался резкий вдох, котелок рядом загрохотал. На одно бездыханное мгновение всё замерло.

А потом Мидас двинулся.

— Довольно,— прорычал он, и слово было твёрдым, как гром.

Мальчики замерли. Мидас оказался на другом конце пещеры в один удар сердца, опускаясь на колени рядом с Элоуэн, пока она ловила дыхание. Она отмахнулась от него, один раз кашлянув, но улыбаясь.

— Я в порядке, — сказала она, убирая волосы с лица. — Просто дыхание выбило.

Но её смех, каким бы мягким он ни был, не мог скрыть дрожь в конечностях или испуганное трепетание сердца. Её рука коснулась живота, и Мидас осторожно ткнулся в неё, давая понять, что ей нечего бояться, что они не причинили ни ей, ни ребёнку длительного вреда.

Мидас повернулся к мальчикам. Их плечи поникли. Кален виновато посмотрел на свои когти, Аурик не встречался с ним взглядом.

— Вы не такие, как она,— сказал Мидас на древнем языке, и тяжесть его слов глубоко осела в камне.— Она мягкая. Маленькая. Вы не должны обращаться с ней так, как обращаетесь со мной, особенно пока она носит ребёнка в животе. Вы понимаете?

— Но мы играли,— моргнул Кален.

— Я знаю, сын мой, но вы не должны играть с ней с той же силой, с какой играете со мной.

Они опустили глаза, пристыженные, но понимая, что по-настоящему не провинились.

Элоуэн, как всегда милосердная, протянула руки и мягко обняла их обоих.

— Всё в порядке, — сказала она с усталой улыбкой. — Я справлюсь с пещерой, полной дерущихся мальчишек. Просто… может, не со всеми сразу, ладно?

— Прости, мама. Мы не хотели сделать тебе больно, — пробормотал Аурик, сменив облик, чтобы извиниться, и его голос был таким маленьким, что у Мидаса сжалась грудь.

— Знаю, милый, — прошептала она, целуя его в макушку. — И я люблю вас обоих, со всеми вашими дикими когтями.

Оба мальчика прижались к ней, свернувшись у неё на коленях, как переросшие котята. Мидас опустился рядом. Он один раз провёл мордой по её руке, просто чтобы почувствовать, что она тёплая и невредимая.

— Ясправлюсь,— снова прошептала она, на этот раз тише, только для него. — Но спасибо, что напомнил им. Что защитил меня.

Его золотые глаза встретились с её глазами, и он кивнул. Она улыбнулась, прислоняясь к его боку.

Позже, когда огонь потускнел, а игра превратила мальчиков в мягкие маленькие лужицы чешуи и снов, Мидас свернулся медленным защитным кольцом.

Близнецы взобрались по его носу, как по

Элоуэн устроилась у его груди. Он без слов обвил её хвостом. Она вздохнула в тепло его чешуи, коснулась поцелуем нижней стороны его челюсти и устроилась удобнее, положив голову под ритмичный гул его сердца.

Мальчики тихо посапывали. Дыхание Элоуэн постепенно выровнялось. А Мидас оставался совершенно неподвижным, боясь, что если пошевелится, если даже слишком громко вздохнёт, это невозможное, незаслуженное счастье может исчезнуть.

Его глаза закрылись, а сердце, древнее и израненное битвами, прошептало благодарность всем богам, которые ещё слушали.

ГЛАВА 42

Вонь людей была особенно мерзкой. Едкой. Дым, пот и железо.

Деревня к северу от старого дома Элоуэн переросла свои стены, и люди начали вторгаться на гору.

Мидас крался под покровом тумана, крылья плотно прижаты к бокам, а когти прорезали глубокие борозды в мягкой, влажной земле. Он держался низко, золотые глаза поблёскивали в лунном свете, пока он рыскал у края леса. Сегодня ветер был благоприятным, нагонял на него больше тумана, скрывая его силуэт.

Он приходит наблюдать за ними каждую ночь, чтобы убедиться, что они не подходят слишком близко к его пещере, его гнезду, егосемье.

Он выдохнул густой дым через ноздри, угли его дыхания рассыпались в плотном тумане. Сердце билось ровно, пока позади не послышался тихий шорох. Слишком тяжёлый для зверя, слишком быстрый для человека.

Его голова резко повернулась, зрачки сузились в щели. Он глубоко втянул воздух вокруг себя, и запах наконец достиг его.

Знакомый. Тёплый.Бесящий.

Из его горла вырвалось рычание, и две маленькие фигуры застыли у линии деревьев. Едва различимые тени на фоне леса, но Мидас видел, как чешуя слабо блестит под лунным светом, достаточно, чтобы выдать их сквозь туман.

Он бросился вперёд. Оба мальчика вскрикнули и попытались убежать, но Мидас был быстрее. Его когти заключили их тела в клетку у земли, осторожно, чтобы не ранить, но достаточно жёстко, чтобы они не могли вывернуться. Их испуганные маленькие звуки пронзили что-то глубоко в нём, но ярость, горевшая в груди, заглушила это.

Он не зарычал на них, он взорвался. Древний язык драконов зазвучал в его горле из самой глубины груди.

— Что вы здесь делаете?— потребовал он. Голос был громом, эхом разнёсся между деревьями и вспугнул птиц.— Вы пошли за мной? Сюда? В это проклятое место?

Ни один мальчик не ответил. Вместо этого они дрожали, но Мидас этого не заметил.

— Вы хоть понимаете, что люди сделали бы, если бы увидели вас? Вы уже забыли, что они сделали с нами в прошлый раз, когда нашли нас вместе?— его рычание снова сотрясло землю под ними. —А ваша мать, м? Вы оставили бы её одну в таком хрупком состоянии?

Ответов от мальчиков не последовало, только испуганные всхлипы. Мидас не слышал их сквозь собственную ярость. Он отпустил их, только чтобы взять их хвосты зубами, поднять с земли и понести к горе. Мальчики вскрикнули, их голоса были острыми от страха, пока отец нёс их, как добычу.

Элоуэн ждала, когда он приземлился у входа в их пещеру, облегчение залило её лицо при виде детей. Они, должно быть, улизнули и заставили её сойти с ума от тревоги.

— Мидас? — выдохнула она, бросаясь к ним троим.

Мидас бросил мальчиков на пол пещеры с такой силой, что они пошатнулись. Они тут же отпрянули, прячась за ногами матери. Их маленькие груди тяжело вздымались, глаза были широко раскрыты от ужаса, они едва выглядывали из-под её юбки.

Но кусок ткани не был щитом, и Мидас продолжил обрушивать на мальчиков свою ярость, крича на них на языке, который Элоуэн не могла понять или воспроизвести своим человеческим горлом.

Его голос гремел сквозь стены пещеры, заставляя камни дрожать:

— Я велел вам никогда не покидать гребень без меня! Как вы посмели ослушаться меня!

Элоуэн присела, обвивая мальчиков руками и крепко прижимая их к себе.

— Мидас, прекрати.

Мидас поднял голову и направил в её сторону рычание, предупреждающее, прежде чем снова обратить внимание на детей.

— Вы подвергли опасности свою мать. Вы подвергли опасности всех нас! Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Мидас, они дети, — резко сказала Элоуэн, и её собственный голос вдруг стал достаточно острым, чтобы прорезать его ярость. — Они твоидети.Посмотри на них!

Он и правда посмотрел, на мгновение, на своих сыновей. На маленькие дрожащие тела, прижатые к ногам их человеческой матери. На слёзы, собравшиеся в их ярких золотых глазах. Они снова приняли человеческий облик и смотрели на отца со…страхом.

Онибоялисьего.

Мидас выдохнул, дым рассеялся в воздухе. Его когти вонзились в камень под ним. Крылья, напряжённые от гнева, медленно опустились, пока тяжело не поникли от стыда.

Элоуэн, всё ещё заслоняя мальчиков своим телом, понизила голос:

— Ты их пугаешь, — мягко сказала она, её тон был нежным, но твёрдым. — Они не понимают, почему ты кричишь. Сейчас они видят только, как их отец действует огнём и яростью. Они маленькие, Мидас.

Дракон отвернул голову, потому что больше не мог встретиться с ней взглядом. Грудь сжало, будто рёбра были единственным, что удерживало вину от того, чтобы прогрызть его насквозь.

— Я лишь пытался их защитить,— сказал он, но знал, что Элоуэн не понимает языка драконов. Когда он открыл глаза, то посмотрел на Калена и Аурика, надеясь, что они услышали его.

Они смотрели на него, всё ещё широко раскрытыми от страха глазами.

Низкий рокот завибрировал в горле Мидаса. Изнеможение от собственного страха начало отступать, и наконец он смог увидеть, что натворил. Он опустился так, чтобы оказаться на уровне глаз сыновей, его огромная голова склонилась к земле в покорности.

— Простите,— мягко сказал он им, и слова тяжело легли в груди. Мальчики не ответили, и он не ждал этого. Они просто оставались за безопасной спиной матери, прячась от него.

Он опустил голову ещё ниже, полностью положив её на каменный пол. Впервые за долгое время Мидас почувствовал себя бессильным. Не перед людьми, а перед простой, хрупкой любовью своей семьи.

В этот миг он понял, что ревел не от гнева, как думал, а потому что был до ужаса напуган тем, что может потерять их.

Но они

В пещере теперь было тихо, лишь с потолка слабо капала вода, да мягко и размеренно дышали его дети в своём гнезде.

Мидас лежал у входа в их пещеру, крылья плотно прижаты к бокам. Голова была низко склонена, пока он золотыми глазами смотрел в темноту. Он не двигался несколько часов, даже чтобы согреть ночное гнездо великим огнём в своём сердце.

Элоуэн присоединилась к нему только после того, как убедилась, что мальчики крепко спят. Эхо её босых шагов по камню звучало громче, чем должно было, в неловкой тишине их дома.

— Мидас, — мягко сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

Он фыркнул в ответ. Она опустилась рядом с ним на колени, с облегчением вздыхая от его знакомого тепла. Его большие глаза метнулись к его паре, такой маленькой по сравнению с ним и всё же никогда не боявшейся подойти.

— Ты их напугал, — сказала она, словно он сам этого ещё не знал.

Мидас, спустя долгое мгновение, сменил облик на человеческий, чтобы говорить с ней. Она ждала, пока он присоединится к ней, тихо сидя у края пещеры.

— Они ослушались меня, — его голос низко рокотал в груди. — Они пошли за мной к людям. Ты понимаешь, что это могло означать? Что могло случиться, если бы их увидели?

— Понимаю, — сказала Элоуэн. — Но кричать на них, пока они не начинают жаться за мной от страха, не то же самое, что защищать их.

Его ноздри раздулись, ужас от того, что могло случиться, до сих пор преследовал его.

— Они должны были понять…

— Понять, что их отца нужно бояться?

Голова Мидаса резко поднялась, золото его глаз заострилось.

— Они должны бояться! Страх помогает выжить. Страх говорит, когда бежать, когда прятаться, когда молчать. Страх спас меня, когда… — он внезапно оборвал себя, понижая голос. — Когда я был детёнышем и люди напали, моя мать, мои братья и сёстры, они боялись недостаточно, и их убили. Явыжил,потому чтобоялся.

Выражение лица Элоуэн смягчилось, но она не отвела взгляд. Вместо этого отвернулся он, опуская взгляд к полу. Его когти скребли камень, словно он пытался вырезать в нём свою вину.

— Яне могупотерять их, — пробормотал он. — Не их. Не тебя. Не нас.

— Ты не потеряешь, — сказала Элоуэн, придвигаясь ближе. Её пальцы зависли над его грудью, затем легко легли на тепло там. — Но ты не можешь позволять своему страху говорить громче, чем твоя любовь.

Он закрыл глаза от её прикосновения, дыхание дрожью прошло через грудь.

— Я не знаю разницы.

— Знаю, — прошептала она. — Поэтому и говорю тебе сейчас, — она провела большим пальцем по краю одной чешуйки на его груди, и его тело задрожало. — Когда они пошли за тобой, они не пытались тебе перечить. Они хотели быть похожими на тебя. Быть храбрыми. Видеть то, что видит их отец. Разделить с тобой небо, как ты всегда мечтал. А ты накричал на них за это.

Мидас снова открыл глаза, и золото в них теперь стало тусклее, более раненое.

— Они могли погибнуть.

Элоуэн не ответила, потому что знала: он должен понять это по-своему. Это не было тем, что она могла объяснить словами. Он издал низкий звук, наполовину рычание, наполовину надломленный выдох, и прижался головой к её голове.

— Я не знаю, как быть мягким, — признался он, и голос его треснул, как полено в огне. — Я никогда не хотел, чтобы они боялись меня.

— Знаю.

Тишина, последовавшая за этим, была глубокой, но в этот раз другой. Уже не холодной и пустой, а тяжёлой от взаимного понимания. Элоуэн держала руку у него на груди, пока его дыхание не замедлилось.

Она оставалась с ним, пока ночь не начала бледнеть к утру, прижимаясь телом к его теплу, а его хвост едва заметно обвивался вокруг неё, словно безмолвное извинение.

Мидас не спал, ни после того, как голос Элоуэн стих и её руки замерли на его чешуе, ни после того, как он отнёс её в постель и уложил в гнездо рядом с Ауриком и Каленом.

Мидас смотрел, как тускнеет сияние огня, и слушал, как дыхание его сыновей мягко поднимается и опускается в унисон. Каждый выдох ранил его. Каждый вдох стягивал вину в груди туже.

Он ревел на них. Ревел от страха, замаскированного под ярость.

Он видел ужас в их глазах, и они смотрели на него не как на отца или защитника. Они смотрели на него так, как добыча смотрит на огонь. Он не хотел пугать их, и всё же напугал.

Утро уже наступило, когда он наконец поднял голову на звук шороха. Элоуэн всё ещё спала, но мальчики проснулись. Их золотые глаза были широко раскрыты и неуверенны, взгляд метался от его когтей к зубам, которыми он в ярости схватил их.

Они до сих пор боялись. Живот Мидаса скрутило.

Он намеренно опустился ниже, стараясь казаться как можно меньше в своём более слабом, человеческом облике, пытаясь быть менее пугающим. Его рот открылся, чтобы заговорить, и мальчики тут же напряглись.

— Простите, — начал он. — Вы ослушались меня, но я был… слишком громким, слишком суровым, но не потому, что злился. Я не хотел вас напугать, я просто…боялся.

— Нас? — нахмурился Кален.

Мидас покачал головой.

— Нет. Когда-то я был маленьким и любопытным, как вы, и люди забрали у меня всё. Я боялся потерять и вас тоже.

Они моргнули вместе.

— Ты кричал на нас, — сказал Аурик, и слова его дрожали.

Мидас замер. Он не знал, что сказать. Он лишь выдохнул:

— Да.

— Люди никогда на нас не кричали, — добавил Кален, и это было заслуженным уколом.

— Я знаю. И я… сожалею, — Мидас опустил голову ниже.

Мальчики переглянулись, а потом медленно Кален подкрался ближе. Всего на шаг. Ровно настолько, чтобы протянуть руку и коснуться края крыла Мидаса. Аурик последовал за братом и сел, скрестив ноги, у другого крыла Мидаса.

— Ты можешь рассказать нам, каким был, когда был маленьким?

— Вы хотите… историю? — Мидас замер, нахмурившись.

— Да, — сказали они вместе.

Просьба была такой обычной, такой невинной, словно они тут же забыли, почему боялись. Мидас один раз взглянул на Элоуэн, ещё спящую, а потом осторожно обвил сыновей хвостом.

— Ты помнишь, как было раньше? — подсказал Кален, ощупывая чешуйки на человеческой руке отца.

Аурик слегка сдвинулся, устраиваясь на хвосте Мидаса.

— До людей, — с любопытством добавил он.

Их

Как они могли понять? Они родились из всей любви и тепла, какие только мог дать им мир, родились под небом, не запятнанным их страхом. Мидас не осмелился бы дать им историю, которая подарила бы им этот страх, но они всё ещё были юными и любопытными, как все мальчики.

Он не мог вечно скрывать от них правду.

Мидас закрыл глаза. Долгое время он не говорил и вместо этого представлял мир задолго до того, как они сделали свои первые вдохи. Низкий рокот поднялся из глубины его груди, густой от дыма и скорби.

— Я помню огонь, — начал он. Кален и Аурик тут же притихли и насторожились от его слов. — Это был не жестокий, бушующий огонь. Он танцевал по склонам гор. Согревал наши гнёзда. Драконы жили в этих самых горах. Такмногодраконов, что мы могли заслонить само солнце своими телами. До того как люди решили, что наш рёв — это звуки чудовищ, они думали, что это песня. Песня, способная стряхивать лёд с горных вершин. Песня, зовущая бури. Песня, призывающая звёзды и луну.

У него не хватило духу рассказать им, как люди начали ненавидеть их песни, и он не стал описывать, как они первыми убивали детёнышей и матерей. Как расставляли ловушки и смеялись, когда песни превращались в испуганный рёв.

У него не хватило духу говорить о крови, запах которой он почему-то всё ещё чувствовал, запах, который никогда не покидал его чешую.

И всё же Мидас каким-то образом знал, что его мальчики поняли это и без слов. Это было в их костях, травма отца просочилась в их жизни с самого зачатия. Он чувствовал это в их молчании, во всех вопросах, которые они хотели задать, но не знали как.

— И ты был один, — добавил Кален, помня, что Мидас уже говорил ему об этом.

— Да, — кивнул Мидас.

— Как долго? — спросил Аурик.

— Слишком долго, — быстро ответил Мидас, но затем посмотрел на детей, и его лицо смягчилось. — Пока не встретил вашу мать.

Их развивающиеся умы не обладали силой, чтобы постичь, сколько это было лет. Но лицо Аурика засияло при упоминании Элоуэн, ведь он всегда был ближе к ней по своему складу. Мягче, тише, нежнее.

Мидас опустил голову, чтобы потереться о каждого мальчика по отдельности, крепче обвивая хвостом их обоих.

— В её венах может не быть драконьей крови, но она всё равно дракон. Она… сама основа этой семьи. Из её сердца и тела пришла новая эра драконов.Вы.Мы. Я вынес бы всё это снова, если бы знал, что в конце меня ждёт она.

Запах тёплого камня и влажного мха окутал Элоуэн ещё до того, как первый проблеск света прорвался сквозь сон. Она медленно зашевелилась, моргая сквозь дымку сновидений навстречу золотистому оттенку утра. Огонь давно догорел, оставив лишь слабейшее сияние углей, пульсирующее в пепле, как сердце.

Но разбудил её не огонь. А звук. Низкий. Рокочущий. Почти как гром, но мягче.

Она подняла голову из гнезда и обнаружила, что смотрит на картину, которую когда-то могла бы счесть принадлежащей только старым сказаниям, если бы не то, как сердце взлетело у неё в груди при виде этого.

Мидас лежал на каменном полу, свернувшись полумесяцем, крылья плотно сложены, хвост защитно обвивал две маленькие фигуры, устроившиеся между его лап.

Аурик восседал, как король, между рогов отца, лениво свесив ноги по обе стороны от большой короны из кости. Кален растянулся на переносице огромной морды Мидаса, подперев подбородок сложенными руками, тёмные волосы растрёпаны, глаза сияют.

Мидас говорил, и они слушали.

Что бы он ни говорил, это были не слова, знакомые Элоуэн. Не человеческая речь. А богатый, звучный язык драконов, глубокий и музыкальный, словно горы сдвигались под морем. Звуки катились по пещере, как бархатный гром, низкие и убаюкивающие, а мальчики отвечали маленькими восторженными звуками, гулением и мягким хихиканьем, таявшим о камень. Элоуэн не понимала ни единого слова. Но это не имело значения.

Она смотрела из теней, и сердце было полным до краёв, пока Мидас сплетал какую-то древнюю сказку, которую мог рассказать только его род. Он говорил медленно, его тон обвивал каждое слово, как тайну. А её сыновья слушали так, будто им вручали звёзды.

Тихо выдохнув, она поднялась и мягко прошла к краю очага. Она не хотела прерывать. Просто начала готовить завтрак тихими руками, перетирая сушёные зёрна и измельчённый корень в густую кашу в маленькой каменной миске, которую они держали припрятанной.

Время от времени хихиканье Калена прорывалось сквозь ровный ритм её помешивания. Аурик наклонился вперёд, что-то шепнул брату, и Мидас тихо фыркнул с весельем, а клубок дыма, вырвавшийся из его ноздрей, поднялся игривой спиралью.

Элоуэн вытерла уголки глаз тыльной стороной запястья, прежде чем слёзы успели упасть в еду.

Именно такие нежные мгновения наполняли её сердце радостью: видеть семью, о которой она никогда не думала, что будет её иметь, живущую так, словно жестокости мира не существовало.

И потому она позволила им побыть в этом ещё немного.

ГЛАВА 43

Элоуэн проснулась, свернувшись в руках Мидаса, с его знакомым теплом, прижатым к её спине. Но с её телом было что-то не так, оно сжалось от дискомфорта, живот сводило медленными, тошнотворными волнами. Она ахнула, едва слышно, но Мидас тут же зашевелился.

— Элоуэн, — прошептал он, садясь.

— Что-то не так, — схватилась она за живот.

И тогда запах ударил ему в нос. Кровь.

Мидас не стал задавать вопросов. Он подхватил её на руки, осторожно уложил на груду мехов отдельно от мальчиков и разжёг огонь ярче резким дыханием жара.

Она истекала кровью часами, тихо морщась, чтобы не потревожить сыновей, хотя сердце кричало от агонии. Она знала, что происходит, они оба знали. Но произнести это вслух значило сделать это реальным, а ни один из них ещё не был готов встретиться с этим.

Мидас держал её за руку, когда её тело тряслось от боли. Он шептал ей, когда худшее миновало, прижавшись лбом к её лбу, и его голос был мягким потоком любви и извинений. Девушка плакала без звука. Он осторожно смывал с неё кровь.

На следующее утро мальчики, смеясь, бросились к ним у входа в пещеру, с руками,

— Смотри, что мы сделали для малыша! — крикнул Кален.

Элоуэн сидела у огня, укутанная в толстое одеяло. Лицо её было бледным. Мидас стоял рядом, неподвижный. Мальчики с восторгом подошли ближе. Она прикрыла рот одной рукой. Другая дрожала у неё на коленях. Мальчики остановились.

— Папа? — Аурик посмотрел на Мидаса.

Мидас опустился на колени, медленно, чтобы оказаться на уровне их глаз. Выражение его лица было мягким, но опустошённым.

— Мне нужно, чтобы вы выслушали, — сказал он. Они мгновенно притихли. — Нет лёгкого способа сказать это, — он замолчал, взглянул на Элоуэн, затем снова на них. — Жизнь, которую носила ваша мать… ушла.

Последовавшая тишина ударила её в грудь ножом.

— Ушла? — моргнул Аурик.

Элоуэн опустила руку на живот, который до сих пор сводило и который уже казался пустым. Голоса почти не было:

— Я потеряла малыша.

Кален уставился на неё.

— Нет, — резко сказал он. — Ты ошибаешься. Мы сделали еду. Сделали игрушки.

Мидас коснулся его плеча, когда Аурик шагнул вперёд, слёзы уже стояли у мальчика в глазах.

— Куда он ушёл?

— Я не знаю, милый, — горло Элоуэн сжалось.

Кален выронил игрушку из руки. Та с глухим стуком ударилась о каменный пол. А потом он убежал глубже в пещеру.

Позже, когда солнце давно опустилось за гребень, Элоуэн сидела снаружи у пещеры одна. Она сжимала маленькую деревянную фигурку, которую уронил Кален, и большим пальцем водила по её неровным краям.

Мидас нашёл её там.

— Я всё думаю, — прошептала она, — о том, как сильно они любили того, у кого даже не было имени.

Мидас кивнул.

— Думаешь, они возненавидят меня за это?

— Нет, — сказал он. — Им больно. Но они никогда не смогли бы возненавидеть тебя.

— Я не знаю, как помочь им понять, — закрыла она глаза.

— И не нужно. Они маленькие, их сердца огненные, как моё, — мягко сказал он. — Они вернутся к тебе, когда будут готовы понять больше.

Игрушки остались нетронутыми. Огонь горел низко. Смех, который прежде звенел в каменных коридорах, стих до тишины.

Элоуэн сидела в выстланном мехами гнезде, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она заплела волосы, чтобы занять руки, но пальцы всё равно дрожали. Глаза были сухими, но лишь потому, что даже слёзы её покинули.

Мальчики стояли в нескольких метрах от неё, ёрзая. Нервничали. Их глаза метались между ней и друг другом. Наконец Кален заговорил:

— Почему он умер?

Элоуэн медленно подняла взгляд и сглотнула.

— Иногда… такое случается. Даже когда всё кажется правильным.

— Но он был в безопасности, — сказал Кален. — Ты ела. Спала. Мы приносили тебе еду. Помогали.

— Знаю, — мягко сказала она.

— Тогда… — он замялся. — Это было… из-за того, что ты сделала?

Она замерла. Сердцем она знала, что такое случается, но это не облегчало вину, потому что она задавала себе этот вопрос каждую прошедшую секунду.

— Может, ты слишком много двигалась, — прошептал его брат. — Или слишком устала. Или вдруг… вдруг, когда мы сбили тебя с ног, мы ему навредили?

Горло Элоуэн сжалось. Сердце болезненно дёрнулось.

— Нет, — сказала она теперь твёрже. — Нет, мои любимые. Я не сделала ничего, из-за чего это случилось. Никто из нас не сделал.

— Тогда почему? — крикнул Кален. — Почему он ушёл, если мы были готовы? Если мы любили его?

Эти слова разбили её. Девушка потянулась к ним, но ни один не шагнул вперёд. Они были растеряны. Им было больно. Они хотели обвинить что-то, что угодно, как это делают юные сердца, когда не могут понять боль.

Она медленно вдохнула.

— Любимые мои, — сказала она дрожащим голосом, — вы всё сделали правильно. Я сделала всё, что могла. Но иногда… жизнь хрупкая, даже когда окружена любовью.

Они смотрели на неё широко раскрытыми, неуверенными глазами.

— И это больно, — продолжила она. — Потому что мы хотели его. Так сильно. Но его тело не смогло остаться. Не из-за того, что мы сделали. Не потому, что мы были недостаточно хороши.

— Тогда в чём был смысл? — нахмурил лоб Кален.

Слёзы наконец наполнили её глаза. Она улыбнулась сквозь них, чувствуя, как боль разливается внутри.

— Смысл, — начала она, — в том, что он был настоящим. Даже если он был с нами совсем недолго, его любили. Он был частью нашей семьи, и мы всегда будем его помнить.

Аурик шагнул вперёд. Он не плакал. Просто прижался к её коленям, положив голову ей на грудь, как делал раньше, когда был меньше.

— Я не хотел сделать тебе грустно.

Она обняла его, вдыхая запах его волос.

— Ты не сделал, — прошептала она. — Тебе можно задавать вопросы.

Следом подошёл его брат, забираясь к ней с другой стороны. Вместе они свернулись рядом, как делали так часто. А она, вырастившая и выносившая их, держала живое тепло своих детей и позволила себе оплакивать того, кого потеряла.

Мидас охранял утёс сразу за пещерой, когда к нему подошли сыновья. Солнце начало клониться вниз, окрашивая деревья медными тенями. Из его ноздрей поднимался дым вьющимися струйками, а запах пепла плыл на ветру.

Мальчики подошли тихо, что было для них необычно. Всего две пары маленьких решительных ног мягко ступали по камню. Они встали бок о бок, глядя на него с одинаковыми выражениями: полными надежды и неуверенности.

Они оба сменили облик на драконий и удобно устроились, свернувшись в тепле отца.

— Папа?

Мидас снова открыл глаза и фыркнул, позволяя им продолжать.

Аурик поднял взгляд.

— Ты можешь дать маме ещё одного малыша? Ей станет легче.

Вопрос повис в воздухе, как дым. Мидас ответил не сразу. Он посмотрел на них обоих, таких жаждущих помочь. В их лицах не было злобы. Они просто ещё не понимали, что любовь, какой бы чистой она ни была, не может отменить горе.

— Я знаю, вы радовались,— мягко сказал он.— Я тоже.

Они кивнули.

— Но создать ребёнка — не то же самое, что вырезать игрушку или посадить цветок. Это сложнее.

— Но вы с мамой уже сделали это. Дважды,— нахмурился Кален.

— Да,— подтвердил Мидас с мягкой улыбкой.— И вы — величайшая радость в наших жизнях. Но ваша мать… она носит этих детей. В своём теле. В своей крови. И иногда, когда что-то идёт не так, ей больно так, как мы не всегда можем увидеть.

Они посмотрели друг на друга, притихшие.

— Она не сделала ничего плохого,— продолжил

Грудь Мидаса сжалась.

— Я дал бы вашей матери тысячу детей, будь это её желанием, но оно должно быть её. Это должно быть тем, о чём попросит она, а не тем, чего мы попросим у неё.

Мальчики опустили взгляды на свои когти. Голос Калена стал тише:

— Я не хочу, чтобы она грустила.

— Знаю, но так её снова не сделать счастливой. Ей не нужен малыш, чтобы снова почувствовать радость. У неё есть вы. Ваш смех. Ваши вопросы. Поэтому я хочу, чтобы вы жили и росли сильными. Напоминайте ей, что она уже окружена любовью.

Мидас наклонился вперёд и коснулся лбом лба каждого из них, по очереди. Драконье благословение. Древнее и священное.

— Так мы поможем ей исцелиться.

Той ночью, когда пещера затихла, а мальчики свернулись под одеялами у огня, Мидас зашевелился в темноте.

Он повернул огромную голову и увидел, что Элоуэн сидит рядом с ним, выпрямившись, прижав ладонь к нижней части живота и отвернув лицо.

Слёзы беззвучно текли по её щекам.

Он медленно насторожился. Она покачала головой, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Просто… снова накрыло, — прошептала она.

Он подался к ней, и она откинулась к нему, как волна, складывающаяся у берега, её тело содрогалось. Девушка прижалась лицом к его шее, тихо рыдая в пространство между шеей и плечом.

— Ты не сломана,— пробормотал он.— Ты была домом, который знал этот ребёнок. И даже если он не остался, его любили каждое мгновение, пока он существовал. Ты всё ещё мать новой эры драконов и чудес.

Её дыхание сбилось, и, хотя она не понимала его языка, она почувствовала каждое слово в костях, словно он произнёс их прямо ей на ухо.

А потом медленно,медленноона начала затихать, погружаясь в сон.

ГЛАВА 44

Запах крови оставался на Элоуэн ещё долго после того, как она перестала выходить из её тела.

Он цеплялся за камень, за воздух, за его чешую, тонкий и металлический, достаточно резкий, чтобы щипать в горле. Мидас не знал, как долго он пролежал, свернувшись вокруг Элоуэн после того, как это случилось. Минуты, часы, дни — время потеряло смысл, когда горе выжгло его изнутри.

Он мог только оставаться там, где был, крылья защитно изогнуты вокруг её дрожащего тела, боясь, что если он ослабит хватку хоть чуть-чуть, она исчезнет, как дым.

Девушка лежала, свернувшись в себя, маленькая и безмолвная, и лишь ровный подъём и опускание её груди говорили о жизни. Её запах изменился, больше не пронизанный той слабой, яркой искрой новой возможности, которую он чувствовал прежде, а приглушённый скорбью. Этот запах шевелил в нём старые воспоминания, воспоминания о драконьих матерях, тихо скулящих над невылупившимися яйцами.

Медленно он начал осознавать, что и внутри него самого что-то не так.

Пламя в самой сердцевине его груди, обычно живое и свёрнутое, как змей жара, слабо мерцало. Оно казалось далёким, словно погребённым под слоями камня. Когда он попытался выдохнуть огонь, наружу вырвался лишь тонкий завиток дыма, дрожащий, как умирающий уголёк. Паника дёрнулась вдоль рёбер, инстинкт шептал об опасности. Его огонь был его теплом, его жизнью, его силой. Драконы не слабели, если не были ранены или не горевали.

Его не ударили. Не отравили. Не выследили. Но что-то внутри него раскололось, когда он почувствовал, как боль Элоуэн разрывает её.

Он плотнее сложил крыло над ней, инстинктивно заслоняя от холода, от опасности, от мира. Его тело дрожало от усилия и незнакомой тяжести отчаяния. Он пережил столетия одиночества, но никогда не знал такой беспомощности, которая грызла его изнутри.

Элоуэн слабо пошевелилась, прижимаясь ближе, не просыпаясь. Он почувствовал мягкое прикосновение её пальцев к своей чешуе, ищущих тепло и утешение. В ответ дракон изогнул тело вокруг неё, хотя это движение послало дрожь по его позвоночнику. Сила утекала из него, как вода сквозь сложенные ковшом когти.

Мидас подозревал, что его состояние связано с постоянной сменой облика. Его человеческая форма была для него неестественной и неловкой, даже спустя всё это время. Хотя его сыновья родились с врождённой способностью менять облик, его собственные превращения были отмечены неописуемой болью и долгой слабостью.

Но Мидас вынес бы эту боль, если бы это означало, что он сможет утешить Элоуэн словами и жестами, более привычными ей в его человеческом облике. Отойти от неё сейчас, чтобы отдохнуть и восстановить силы, казалось невозможным.

И потому он оставался совершенно неподвижным, крылья изогнуты, как укрывающая пещера, вокруг единственного существа, которое ещё имело значение в этом мире.

Он слушал её дыхание вместе со своим. Её было мягким и неровным. Его с каждым часом становилось всё тише. Он склонил над ней голову и провёл взглядом по ней и их детям.

Всю ночь.

Даже когда огонь внутри него продолжал угасать.

ГЛАВА 45

Мидас заметил изменения в своём теле раньше всех.

Упавшая миска, которую он не успел подхватить вовремя. Морщинка боли, когда он наклонялся, чтобы поднять одного из мальчиков. Вспышка раздражения в глазах, когда кто-то просил о чём-то в тот миг, когда он пытался отдохнуть.

Мидас уже несколько недель каждое утро принимал человеческий облик — дольше, чем когда-либо прежде. Рога и хвост оставались, привязь к его истинному «я», но всё остальное было мягким, усталым и неправильным. Кровь казалась медленной. Дыхание поверхностным. Сила уходила из него тихо, как пар, вырывающийся сквозь трещины.

Но Мидас был упрямым существом, и потому не давал себе времени исцелить измученное тело. Элоуэн всё ещё плакала по ночам. Его мальчики всё ещё хотели возиться с ним. Ему всё ещё нужно было охотиться за мясом и патрулировать небеса, чтобы убедиться, что его логово в безопасности. Всё это мог делать только он, и потому он заставлял себя быть сильным ради своей семьи.

Но для этой силы требовался огонь внутри него, который с каждым днём тлел всё слабее с каждой сменой облика.

Однажды утром он был у входа в пещеру после возвращения с охоты. Обмякшая туша оленя выпала из его зубов, и он не смог удержаться, чтобы не рухнуть на пол пещеры. Он сказал себе, что отдохнёт всего мгновение.

Всего

Мальчики нашли его первыми, подбегая к нему со своей бесконечной энергией, готовые умолять его подняться с ними в небо.

Интуиция подсказала им, что с Мидасом что-то не так, ещё до того, как они приблизились. Они никогда не видели его обмякшим в таком состоянии. Когда Мидас спал, он всегда каким-то образом всё равно оставался настороже, но сейчас всё было иначе. Он не двигался, когда мальчики забрались на его тело, и не отвечал, когда они тыкались в него.

Кален добрался до самой макушки, между его рогами, и устроился в том месте, где прежде всегда было тепло. Но на этот раз Кален почувствовал отсутствие жара, и инстинкты мгновенно насторожили его.

— Аурик,— сказал он.— Папа холодный.

Сначала Аурик подумал, что Кален дразнится и что Мидас просто спит, но потом присмотрелся. Его грудь поднималась и опускалась в поверхностном, дрожащем дыхании, и когда Аурик приблизился, он тоже почувствовал неестественный холод, исходящий от тела Мидаса там, где прежде было только тепло.

— Папа?— Аурик потёрся мордочкой о лицо Мидаса.

Когда Мидас не ответил, Аурик бросился прямо к матери, сердце сбивалось, а разум метался от страха перед неизвестным. Подбежав к матери, которая мыла миску в купели с водой, он сменил облик и отчаянно дёрнул Элоуэн за юбку.

— Мама, папа холодный.

Элоуэн тихо отозвалась, не понимая:

— Что ты имеешь в виду?

Аурик снова дёрнул её, на этот раз настойчивее, достаточно сильно, чтобы она пошатнулась.

— Идём посмотри!

Она последовала за сыном ко входу в пещеру, и при виде Мидаса её тут же захлестнула паника. Она рухнула на колени рядом, обхватывая его лицо ладонями.

— Любимый, — прошептала она. — Мидас. Посмотри на меня.

Он попытался. Правда попытался. Но он угасал.

— Что случилось? Ты ранен?

Он едва заметно покачал головой.

— Я хотел…— его голос треснул.— Быть рядом. Держать тебя.

Она посмотрела на мальчиков, ожидая перевода, и тогда слёзы начали наполнять её глаза.

— Ты держал меня, — сказала она, и слёзы пролились. — Но ты выгораешь. Тебе нужен отдых.

Мальчики цеплялись друг за друга за её спиной, испуганные, безмолвные.

Элоуэн прижалась лбом к его лбу.

— Пожалуйста.

Он попытался подняться, но вместо этого обмяк, измученный, его огромная голова легла на землю рядом с ней. Мальчики бросились вперёд, прижимаясь к его массивной груди, чувствуя неестественно медленный стук его сердца.

Элоуэн встала, гладя его по боку морды.

Он закрыл глаза, погружаясь в отдых, навязанный ему истощением.

Мидас проспал почти два дня, его чешуя слабо пульсировала жаром, крылья плотно обвились вокруг тела, сердце под рёбрами билось медленно и тяжело.

Элоуэн ни разу не отошла от него.

Она смывала холодный пот с его лба. Потом гладила его шею. Укутывала его хвост одеялами, чтобы защитить от холода, и шептала ему в темноте, когда его дыхание сбивалось.

А мальчики стали стражами по-своему.

Они по очереди приносили ему воду и мясо, как видели, что делает Элоуэн. Лежали у его бока, когда он дрожал во сне. Собирали гладкие камни и вырезали на них маленькие знаки, которым Мидас их научил, символы защиты, исцеления, пламени и семьи.

— Он всегда смотрит за нами, — прошептал Кален. — Теперь мы смотрим за ним.

Элоуэн тихо заплакала от этих слов, убирая их волосы с лиц дрожащими руками. И всё же что-то холодное шевелилось у неё внутри. Если кто-то из людей увидел бы его в таком состоянии или хотя бы заподозрил, что он может быть слаб, они пришли бы за их гнездом. А мальчики, всё ещё слишком юные, не смогли бы сами отбиться от людей, если бы те пришли.

Эта тревога тяжело давила на Элоуэн, которая не понаслышке знала жестокость людей, и каждый раз, когда пещера менялась звуком, она вздрагивала.

Ещё через два дня ветер изменился.

Элоуэн заметила, каким неподвижным стал воздух. Как птицы перестали петь. Как даже пчёлы избегали растущих у входа в пещеру цветов. В ту ночь Мидас зашевелился, сонный и слабый.

Он хрипло произнёс то, что она приняла за своё имя на языке драконов. Она наклонилась ближе.

— Я здесь.

Вопреки здравому смыслу и отчаянным протестам Элоуэн, Мидас снова принял человеческий облик. Она прижала его голову к своей груди, и когда он посмотрел на неё, даже его глаза казались тусклее.

— Тебе не нужно изматывать себя, — взмолилась Элоуэн. — Мы с мальчиками справлялись, пока ты отдыхал. Мы в порядке.

— Как долго?

Она провела пальцами по его длинным волосам.

— Всего несколько дней.

— Слишком долго⁠…

— Нет. Тебе это было нужно, любовь моя. Ты всё ещё слаб. Ты должен перестать так часто менять облик.

Мидас вздохнул у ровного биения её сердца в груди.

— С горой что-то не так, — сказал он, заставив Элоуэн напрячься. — Слишком тихо.

Её ладонь обхватила его щёку.

— Ты просто устал, это ничего.

Но сама она в это не верила и знала, что он слишком слаб, чтобы спорить. Она какое-то мгновение держала его, прежде чем к ним присоединились близнецы, счастливые, что отец наконец проснулся. Они были умными мальчиками и понимали, что он всё ещё слаб, поэтому осторожно свернулись рядом с ним, словно пытались огнём в своих грудях вновь разжечь его.

А потом пришёл запах дыма, который исходил не от них, и не от очага, и не от кухонного огня.

Этот дым был неправильным — едким, диким, голодным. Мидас резко поднял голову, ноздри раздулись. Тело болело. Конечности дрожали.

— Кто-то нас нашёл.

Элоуэн стояла бледная и застывшая. Она предвидела именно это, и её страхи стали явью так скоро после того, как она с облегчением увидела Мидаса проснувшимся.

Мальчики подняли глаза, их глаза расширились от ужаса.

Мидас попытался подняться и вернуться в звериный облик. Он рухнул.

— Не могу… — прорычал он. — Не могу снова сменить облик.

Элоуэн бросилась к нему, обхватывая его лицо ладонями.

— Тогда не надо. Мы убежим. Спрячемся.

— Нет, — сказал он. — Вы прячетесь. Я защищаю.

Скрежет металла по камню потянулся им по ушам: насмешка людей перед тем, как последовали крики. Факелы, сталь и подкованные сапоги приближались к их скрытому дому.

Мидас стоял у входа в пещеру, задыхаясь, одной рукой упираясь в стену, грудь поднималась и опускалась в поверхностных, рваных вдохах.

Он не мог сменить облик. Он чувствовал, как дракон внутри него кричит, умоляет подняться, но отдавать было уже нечего. У него не осталось ни жара, ни силы.

Позади него Элоуэн

— Идите. Глубже в пещеру. Сейчас же.

— Но… — начал Кален.

— Сейчас!

Они вздрогнули. Элоуэн никогда раньше не повышала голос так. Её глаза были широко раскрыты от паники. Рука дрожала, когда она коснулась их плеч, и всего во второй раз за свою юную жизнь они увидели то, чего надеялись больше никогда не видеть: страх в глазах родителей.

— Слушайте меня, — сказала она, опускаясь перед ними на колени. — Когда я сейчас найду вас, вы останетесь со мной. Не отойдёте от меня ни на шаг. Что бы вы ни услышали.

— Но папа⁠… — губа Калена задрожала.

— Ваш отец нас защитит. А наша задача — выжить, убежать и спрятаться. Вы понимаете?

Они кивнули, и слёзы уже выступили в глазах.

Элоуэн подтолкнула их вперёд, а затем повернулась к Мидасу, который смотрел на неё. Она шагнула ближе, обхватила его лицо и поцеловала его крепко и быстро.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Не прекращай бороться. Слышишь? Мы будем в порядке. Обещаю.

Он один раз кивнул. А потом она повернулась и исчезла в тенях пещеры вместе с их детьми. Последнее, что Мидас услышал от них, было эхо маленьких ног, убегающих в темноту.

Они ворвались быстро, с безрассудным, жестоким напором тех, кто стремился уничтожить легенды раз и навсегда. Сапоги ударяли по когда-то безмятежным камням пещеры. Их тени отражались на стенах от факелов, с каждым шагом ближе превращая их очертания в искажённых зверей хаоса.

Не меньше тридцати — мужчины в железе и коже, лица вымазаны сажей, клинки обнажены. У одних были арбалеты, у других изогнутые топоры, и каждый был отмечен страхом, замаскированным под праведность. Они уже охотились на зверей, конечно. Знали, каково это — загнать добычу в угол. И вид Мидаса, одного и в человеческом облике, придал им уверенности.

Он стоял защитно, спиной к глубоким туннелям пещеры, где пряталась его семья. Плечи были расправлены, несмотря на дрожь, волосы мокрые и спутанные от пота тревоги.

— Дракон живёт в человеческой шкуре, — сказал один, с отвращением глядя на него. — Посмотрим, как он в ней умрёт.

Мидас не дал им удовольствия ответить. Он просто шагнул вперёд, вытягивая из себя всё, что ещё оставалось от воли, чтобы снова стать зверем из легенд, которого они боялись.

Он был медленнее. Слабее. Напряжение истощения жгло остатки его огня, как яд. Оно шевелилось в груди, но он не мог дотянуться до него. Не мог вывести наружу. Драконьи инстинкты внутри него беспокойно и яростно ворочались, измученные сильнее, чем когда-либо прежде. Каждое движение причиняло боль, но он двигался как загнанное существо, отчаянное, испуганное и ведомое чистым инстинктом. Он выбрал любовь вместо выживания, вместо защиты, и теперь у него не осталось ничего, кроме когтей на кончиках неловких человеческих рук, чтобы защищать свою семью.

Сталь бросилась на него. Порезы разрисовали его хрупкую человеческую кожу. Сердце колотилось от страха, костяшки пальцев были содраны до кости. Боль расцветала в каждом сантиметре тела, но он не мог позволить им увидеть, как падает. Он нырнул под клинок, врезал кулаком в челюсть, ударил локтем второго мужчину в горло.

Он сражался без изящества, без сдержанности и даже без рассудка. Кровь, человеческая и звериная, скользила по полу пещеры.

Но их было слишком много.

Они приспособились. Заметили слабые места в этой человеческой плоти. Сомкнули вокруг него круг и продолжали биться без пощады, пока он не оказался вынужден рухнуть на колени. Раскалённая добела боль последовала за щелчком кнута, но он снова нашёл опору. Он не мог позволить себе упасть.

Пятеро из них проскользнули мимо, пытаясь пробраться глубже в логово. Мидас зарычал, бросаясь к ним, но руки сомкнулись на пустом воздухе, когда они исчезли в тенях, пока остальные хлестали, резали и били Мидаса, снова сбивая его на колени.

И всё же Мидас не пал от их оружия. Не мог. Потому что за его спиной, глубоко в пещере, пряталось всё, что он любил.

Но он не знал, что их участь уже нашла их.

ГЛАВА 46

После долгих, кровавых нескольких минут Мидас перестал пытаться пересилить людей.

Вместо этого он позволил им ранить себя, позволил им поверить, будто они одолели его. Пока Мидас лежал на холодных, скользких от крови камнях пола, он наблюдал за мужчинами и находил их собственные слабости, чтобы обратить их против них.

Один слегка хромал. Мидас полоснул по сухожилию у основания его лодыжки. У другого после когтей Мидаса был порез на коже доспеха, и он зубами прорвался сквозь плоть. Третий держал меч, слишком тяжёлый для его умения, и Мидас использовал отточенную силу мышц своего хвоста, чтобы выбить его из руки.

Он ударил головой одного мужчину о сталактит и, воспользовавшись отдачей, перекатился под взмахом топора, который впился в плоть его товарища. Он зацепил лодыжку, вывел мужчину из равновесия и наступил ему на грудь.

Боль продолжала кричать внутри Мидаса, но боль можно было пережить.

Кнут обвился вокруг его предплечья, но, прежде чем мужчина успел потянуть, Мидас сам рванул его вперёд и ударил лбом так сильно, что треснули зубы. Он вырвал кнут и щёлкнул им раз, другой, чтобы создать пространство, заставить их замешкаться.

Это замешательство спасло его.

Он продолжил сражаться грязно и свирепо. Использовал слюну, кровь и темноту. Швырял камни в глаза. Толкал факелы к горючей ткани, чтобы дым душил воздух.

К тому времени, когда они поняли, что он делает, для них было уже поздно.

Они пришли убить чудовище.

И чудовище они нашли.

Мидас, спотыкаясь, шёл по туннелю, вцепляясь в камень, чтобы удержаться на ногах, зрение расплывалось от жара и отчаяния. Его тело, всё ещё человеческое и всё ещё неправильное, теперь раненое, волочилось следом за паникой, кричавшей в его душе.

— Элоуэн!

Ответа не было.

— Кален! Аурик!

Ответа не было.

А потом запах ударил ему в нос: медь. Запах мягкой плоти, остывающей слишком быстро. Когда Мидас добрался до последней камеры, где пряталась его семья, он остановился. Нет —миростановился.

Элоуэн лежала, скомкавшись у стены, её тело закрывало обоих мальчиков. Одна её рука всё ещё была поднята, прикрывая им глаза, словно она умерла, пытаясь утешить их перед их участью.

Кален лежал под ней, свернувшись

Была только неподвижность.

Их казнили. Не больше. Не меньше. Чистое, безжалостное стирание его семьи.

Солдаты ушли, потому что им не нужно было оставаться и злорадствовать. Они сделали то, ради чего пришли, и оставили Мидаса находить пепел собственного провала.

Мидас рухнул на колени. Пещера простонала под ним.

Он пополз к Элоуэн. Коснулся её волос. Щеки. Всё ещё тёплая, словно она просто спала. Но он чувствовал, как холод забирает её, расходясь от клинка, который они оставили в её груди.

— Пожалуйста, — сказал он.

Он поднял Калена, голова сына безвольно откинулась назад, глаза были приоткрыты лишь щёлочкой, словно он всё ещё искал его. Крошечное тело Аурика было сжато внутрь и обмякло, как и остальные.

Все трое. Мертвы.

Сначала Мидас не издал ни звука, потрясение и боль сделали его…бесчувственным.

Но потом он снова коснулся Элоуэн, точно ощутив, что её тело стало холоднее, и его собственное тело вспыхнуло гневом. Он сменил облик от отчаяния, от агонии увиденного. Это было жестокое превращение, выбросившее кровь из его суставов и оставившее кости сломанными после смены. Но ему было всё равно.

Он сложил обмякшие, ноющие крылья вокруг их тел, весь дрожа. Чувствовать их всех рядом было малым благословением, потому что они снова были вместе. Но затем Мидас взревел.

Рёв расколол камень. Он сотряс саму гору, вызвав лавину снега и камней, которая запечатала вход в пещеру от мира.

Мидас не ел. Не двигался. Он просто свернулся своим огромным телом вокруг семьи, вновь укрывая их от мира.

День за днём огонь Мидаса тускнел, пока он не стал таким же холодным, как они. В последний день он слегка открыл глаза, чтобы посмотреть на сокровища перед собой. Золото, драгоценности, всё это ничего не значило, ведь его сердце лежало тремя осколками под его крыльями.

В последние мгновения Мидас тихо напевал себе песню, которую Элоуэн пела мальчикам, когда они были младенцами, слёзы стекали по его чешуе, пока голод и горе завершали то, что начали люди.

И когда гора снова затихла, последний дракон оказалсяпогребёнв камне.

Перевод телеграм-каналов:

Dark Dream

& Empath on Crack

В слезах, с разбитым сердцем и, возможно, депрессией…

О, и… ненавистью к людскому роду.