Поглощённая

ПРОЛОГ

Мег Смиттерман

Поглощённая

Информация

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Мег Смиттерман

Название: «Поглощённая»

Серия: -

Перевод: Юлия

Редакция и Вычитка: Lycoris

Обложка: milady

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ О СОДЕРЖАНИИ

Умеренный боди-хоррор

Психологический хоррор / саспенс

Откровенные сексуальные сцены (некоторые с участием растений!)

Обсуждение / изображение психических расстройств

Тропы

Космический хоррор

Заброшенная / загадочная планета

Экспедиция на неизвестную планету

Тайны прошлой миссии

Учёные в изоляции

Медленное нарастание безумия

Психологический хоррор

Живая / разумная флора

“Планета зовёт меня домой”

Исчезновения членов команды

Тайны корпораций и миссий

Атмосфера паранойи

Напряжённая романтическая линия

Команда с сильной химией

Учёная героиня

Ветвей несли от чудного ствола,

Цветами и плодами одаряли.

И кто вкушал дары из их числа,

Тому казалось: в бесконечной дали,

Скорбя, на чуждых берегах бушует вал;

И если с ним товарищ говорил,

Был тонок голос сей, как из могил;

Спящим казался, всё ж не засыпал,

И стук сердечный музыкой в ушах звучал.

Альфред, лорд Теннисон

Пожиратели лотоса

Я всю свою жизнь видела Планету в снах. Это вновь и вновь возникающий рай, который сияет ярче всего на Земле, ярче всего, что я когда-либо видела наяву. Это зеленеющие склоны, покрытые цветами и мягкой травой, самое бескрайнее и голубое небо, какое только можно вообразить, густые и тихие леса, такие темные от теней и мха.

Я не могу вспомнить времени, когда Планета не завораживала бы меня. Это похожее на Землю чудо, сине-зеленая жемчужина в самых глубоких уголках нашей галактики. Немыслимо далекая, но все же досягаемая.

Планета — это доказательство того, что Рай существует, и мы там были. Моя мать ступала по её равнинам, пробиралась сквозь леса и на закате смотрела на её луны-близнецы. Она постоянно рассказывала мне истории — о её красоте, о том, как она отзывалась в её сердце, с какой теплотой она думает о ней даже сейчас. Но она никогда не рассказывала мне о том, что действительно имело значение. Никогда не рассказывала того, о чем говорила в новостях, на слушаниях или в старых интервью для «Тайм».

Когда я была младше, я часто спрашивала её, что же на самом деле произошло там, еще до моего рождения. Была ли она героиней, выжившей в проклятой миссии? Злодейкой, обреченной народной молвой? Но о чем бы я ни спрашивала, она лишь хмурилась и отворачивалась. Когда я вспоминаю об этом сейчас, мне кажется, будто она боялась, что я увижу правду в её глазах, какой бы она ни была.

В конце концов я перестала её спрашивать.

Я видела все интервью; я читала все статьи. Некоторые из них рисуют её как единственную удачливую выжившую. Некоторые — разгромные и осуждающие. Но во всех них задается один вопрос: почему только она смогла вернуться, тогда как остальных оставили умирать? И она никогда по-настоящему не отвечала. Может быть, она не знала. Может быть, она была сбита с толку так же сильно, как и все остальные.

Когда моя мать наконец умерла — финал медленного скольжения в вечность, который казался таким неправильным для столь молодой женщины, — я попрощалась с человеком, которого никогда не знала.

Но я знаю Планету. Я видела её в своих снах.

1

— Джилл.

Мое имя вырывает меня из оцепенения. Я неохотно отворачиваюсь от крошечного иллюминатора. Мне не хочется отрывать взгляд от удлиняющегося изгиба Планеты, который становится все ближе с каждой секундой. Я нетерпеливо выдыхаю.

— Что?

Дарси добродушно хмурится.

— Хватит заграбастывать себе все окно.

Она неловко наклоняется надо мной — мы все еще крепко пристегнуты, так как приближаемся к входу в атмосферу, — и ее густые черные волосы щекочут мне нос.

— Надо было доплатить за место у окна, — говорю я, пытаясь вжаться в спинку кресла, чтобы дать Дарси больше места. — Это же элементарно. Член Менсы, как же.

Она бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Знаешь, Джилл...

— А ведь она права, — добавляет Джулиан с другой стороны тесного шаттла, обрамленный звездным силуэтом их иллюминатора. — Премиум-места бесплатно? В условиях нынешней экономики?

— Вот именно, — соглашаюсь я, и мой рот оказывается практически в ухе Дарси из-за того, как сильно она вытягивает шею в моем пространстве. — А я-то думала, ты умная.

— Очевидно, недостаточно умная, чтобы отмазаться от миссии, в которой полно некомпетентных людей, — приветливо говорит она, по-прежнему с нетерпением вглядываясь в иллюминатор. А затем бодро добавляет себе под нос: — Имена на букву «Дж» — это всегда те еще муда...

— Ладно, хватит, — перебивает ее Бен, сидящий рядом с Джулианом. Его присутствие внезапно становится внушительным, словно он может включать и выключать свои лидерские качества как по щелчку. Наверное, это из-за того, что он военный. В отличие от нас, ученых, чьи мозги работают на скорости миллион миль в минуту, и которые всегда шутят и валяют дурака, чтобы выпустить пар, он — мина замедленного действия. Он терпеливо ждет. А потом, когда команда начинает буянить или возникает проблема, требующая решения, он мгновенно берется за дело. И вот он вдруг здесь, неоспоримый, и я не могу отвести от него взгляд.

— Прости, папочка, — нараспев произносит Джулиан.

Бен потирает нос тупыми пальцами.

— Флеминг, сколько раз мне нужно повторять? Не называй меня папочкой.

— Да, папочка, — поддакивает Дарси.

Я отказываюсь присоединяться к шутке. Это ощущается слишком фамильярно, особенно рядом с Беном. За тот год, что мы вчетвером тренировались вместе, я так и не подпустила его к себе. Дарси и Джулиан теперь мои друзья, нравится мне это или нет. Но что-то в Бене заставляет меня чувствовать себя неуверенно, и мне проще держать его на расстоянии вытянутой руки, чем взглянуть в глаза собственным чувствам. Я говорю остальным, что дело в том, что он военный, но это лишь часть правды.

Бен бросает на меня взгляд, который как бы говорит: «Спаси меня от них», и я пожимаю плечами, отворачиваясь.

Дарси и Джулиан начинают перепалку через весь шаттл, и их голоса отходят на задний план, когда мое внимание снова переключается на иллюминатор. Планета поднимается нам навстречу. Я уже влюблена. Я видела ее раньше на записях и фотографиях. Я видела ее реки, горы и леса. Ее пустыни и погодные условия. Но не так. Не из космоса, приближаясь к ней извне. Она — яйцо, готовое вылупиться. А мы — ее удобрение.

Я вижу человечество таким, каким оно будет, если наша миссия увенчается успехом и мы обретем новый дом на Планете: сначала несколько тысяч колонистов, затем их число удвоится, потом увеличится в четыре раза, они будут строить и расселяться. Будут менять русла рек и прорубать пути сквозь горы. Будут процветать в нашем новом доме. В груди щемит.

Фоновый гул веселой перебранки становится громким и резким.

— Не будь таким кайфоломом, — говорит Дарси, — мы ведь еще даже не прилетели.

— Я не кайфолом, — возражает Джулиан, поправляя овальные очки на длинном носу. — Не дай бог мне начать рассуждать о философской природе этой миссии.

— Ты не рассуждал, придурок, — отвечает Дарси, отвернувшись от меня. — Ты вел себя по-хамски. Проклятая? Серьезно? Сука, мы же ученые.

— Наука не может объяснить все, сука.

Бен вздыхает, проводя рукой по лицу. Он старше нас троих, хотя и ненамного. Я никогда не спрашивала, но, наверное, ему под сорок, может, сорок. У него многострадальный вид человека, который привык мириться со всяким дерьмом. Еще один побочный эффект многих лет, проведенных в вооруженных силах.

— Может и объясняет, — почти кричит Дарси через весь крошечный шаттл. — По каким сайтам с теориями заговора ты лазил? Ты теперь плоскоземельщик?

— Здесь нет плоскоземельщиков, Феррейра, — рокочет Бен. У него грубый, низкий, скрипучий голос, созданный для того, чтобы отдавать приказы.

— А что, если да? — вызывающе отвечает Джулиан.

— Немедленное катапультирование из шаттла, — заявляет Дарси.

— Ты бы убила меня за нестандартный образ мыслей?

— Господи, Джулс, клянусь...

— О чем вы, мудаки, спорите? — вмешиваюсь я. Но мне кажется, что я уже знаю ответ. О том же самом они перешептывались весь прошлый год, с тех пор как нас четверых определили в эту команду, с тех пор как я рассказала им, кем была моя мама.

В шаттле повисает неловкая тишина.

— Не обращай на них внимания, Джонс, — говорит Бен. Он всегда называет нас по фамилиям.

— Джулиан ведет себя как мудак, — одновременно с ним произносит Дарси.

— Если ты не хотел участвовать в этой миссии, Джулс, — говорю я, скрестив руки на груди и сверля его тяжелым взглядом через весь шаттл, — тебе следовало подумать об этом три месяца назад, прежде чем ты заполз в свою капсулу для гиперсна.

Ненавижу, что меня беспокоит то, что люди говорят о моей матери и о том, что с ней случилось на этой планете. Хорошее или плохое, это не имеет ко мне никакого отношения. Но иногда, когда вокруг тихо и я позволяю своим мыслям блуждать, я верю в самое худшее: в ту выдуманную тьму, которую моя мать пережила в конце провалившейся миссии.

— Как будто я бы отказался, — высокомерно заявляет Джулиан. — Шанс всей жизни.

Я фыркаю, но больше ничего не говорю. Они не смотрят мне в глаза; они знают, что перешли черту.

Дарси поворачивается ко мне с виноватым выражением лица.

— Прости. Мне не следовало поддаваться на их провокации. Просто... Я уверена, что ты немного на взводе, верно? Никто так и не выяснил, что именно...

— Нет, я знаю, — перебиваю я. Это первый раз, когда кто-то заговорил об этом с тех пор, как я рассказала им о маме. Наверное, ожидание и тревога наконец-то заставили их нарушить молчание. Не то чтобы я их винила, если честно. — Они так и не нашли тела, — заканчиваю я за Дарси. — Но я уверена... я уверена, что там не было ничего безумного. Она была напугана, на чужой планете, и видела, как члены ее команды мрут как мухи. Никто не захотел бы пережить это снова. А может, она просто забыла большую часть. Травма и все такое.

Дарси смотрит на меня.

— Ты хочешь сказать, что она даже тебе никогда не рассказывала...

— И на этом хватит, дети, — решительно обрывает ее Бен. — Это не поездка за привидениями. Это разведывательная миссия ПКЗ. Проверка Планеты на жизнеспособность. Понятно? Никто не должен увлекаться обсуждением пропавших тел.

— Да, сэр, — произносит Дарси, сочась сарказмом.

— Бен, — говорит он, откидывая голову на спинку сиденья и закрывая глаза. — Меня зовут Бен. Никто из вас не военный, а это «сэр» звучит так, будто я ваш доминант.

— Извините, сэр, — улыбаясь, говорит Джулиан.

Все мы замолкаем, когда входим в атмосферу. Тепло и свет проносятся мимо нас, но внутри слегка вибрирующего шаттла мы находимся в самом центре бури. Я не могу не вцепиться в сиденье, напряженно вглядываясь в иллюминатор.

А потом, в мгновение ока, мы проходим сквозь атмосферу, мы здесь, в объятиях Планеты.

Она поднимается навстречу, чтобы поприветствовать нас, неизбежная в своем великолепии. Синее море простирается под нами, словно усыпанная белыми крапинками драгоценность, широкое и мерцающее в утреннем свете. По мере нашего снижения материализуются крошечные острова, изумрудно-зеленые и нетронутые. Вскоре внизу вырисовывается большой континент, и я понимаю, что мы идем точно по курсу. Я никогда не сомневалась в работе автопилота шаттла, но напряжение все равно немного спадает. А затем в поле зрения появляются горы, заснеженные и свирепые в своей внезапности, освещенные восходящим солнцем. Глядя, как планета обретает форму под нами, я сгораю от нетерпения. Несмотря на то, что говорил Джулиан, я не боюсь того, что здесь уже произошло. Я доверяю Планете. Я готова ступить на ее берег.

В конце концов, это может стать нашим новым домом.

— Держитесь крепче, — объявляет Бен, и его голос выводит меня из задумчивости.

— Посадка должна быть мягкой, — ворчит Джулиан.

— Она и будет мягкой, — отвечает Бен. — Но на всякий случай держитесь.

— За что? — спрашивает Дарси.

— За свои шляпы, — предлагает Бен.

В воздухе витает радостное предвкушение. Мы все улыбаемся, напряжение, которое было раньше, полностью исчезло. Дарси снова пытается хорошенько разглядеть все через иллюминатор, вторгаясь в мое личное пространство.

— А я без шляпы, — говорит Джулиан.

Мы уже близко.

Земля летит нам навстречу. С замиранием сердца я понимаю, что узнаю этот лес. Я видела эти густеющие деревья и узнаю эту равнину, извилистую реку и ее яркие дугообразные старицы. Разумеется, я видела их на записях, в учебных материалах, брошюрах и на плакатах. Но ярче всего я видела их в своих снах.

Острый приступ страха поднимается из живота к горлу. А что, если посадка не будет мягкой? Мы никогда раньше этого не делали. Никто из нас не пилот; вот почему навигация автоматическая. Что произойдет, если шаттл собьется с курса? Если он приземлится неправильно? Что, если — есть так много вещей, которые могут пойти не так. Моя мать была здесь раньше, и все пошло не так. Всё. Что, если нас ждет та же участь?

Отдельные травинки с визгом взлетают нам навстречу. Цветы колышутся от обратной тяги.

— Приготовьтесь к посадке, — командует Бен.

— Блять, блять, блять, — монотонно повторяет Джулиан.

Внезапно шаттл останавливается, затем раскачивается назад и вверх. Вырванные комья травы проносятся мимо иллюминаторов, вокруг нас кружится грязь. Мы снова опускаемся, медленно, двигатели шаттла поднимают в воздух землю и куски растений.

И с мягким толчком, настолько легким, что он почти незаметен, мы приземляемся.

2

— Ну что ж, — говорит Бен, отстегиваясь и вставая. — Мы на месте, банда. Пора выдвигаться.

Никто ничего не отвечает.

— Вы в порядке? — спрашивает Бен, одаривая каждого из нас взглядом, полным нетерпеливого беспокойства.

В порядке ли я? Я чувствую, как слова застряли у меня в горле, но не могу произнести их вслух. Мы добрались. Мы на новой планете, в световых годах от Земли, и мы должны просто отстегнуть ремни, встать и пойти дальше? Через секунду инопланетный воздух коснется моего лица. Инопланетная трава будет щекотать мои лодыжки. Мы станем всего лишь второй командой людей, когда-либо прибывшей сюда. За всю историю.

Осознание реальности приходит медленно.

— Детишки, соберитесь, — говорит Бен, и по крайней мере его тон звучит мягко. — Я спросил, вы в порядке?

— В порядке, — говорит Джулиан слабым голосом. Я бросаю на него взгляд и вижу, что его лицо стало болезненно бледным.

— В порядке, — бормочет Дарси. Она встречается со мной взглядом, ее глаза блестят от слез.

— Я в порядке, — эхом отзываюсь я. Я хватаю Дарси за руки и сжимаю их. Мы маниакально улыбаемся, тряся друг друга за руки. Мы здесь, словно говорят наши движения.Мы, блять, сделали это.

— Отлично, — кряхтит Бен. Он тоже улыбается. — Погнали уже наружу.

Прежде чем собрать снаряжение, мы все выходим, чтобы взглянуть на Планету. Чтобы по-настоящему осознать тот факт, что мы живем мечтой, которую лелеяли годами, миссией, ради подготовки к которой мы отдали год нашей жизни. Когда мы вслед за Беном выбираемся в утренний свет, меня захлестывает каскад благоговения. Думаю, нас всех.

Никто не говорит ничего, кроме тихого «Вау» или «Ебать», озвучивая свои чувства, пока каждый из нас пребывает в моменте уединения, личного чуда.

Серебристо-зеленая равнина простирается во все стороны. Трава высокая, мне и Джулиану почти по пояс, Дарси и Бену чуть ниже, и она колышется, как зеленое море. Мне хочется подержать ее в руках, изучить и понять, как она устроена. Нужен ли этой траве фотосинтез, как земной флоре? Миссия моей матери так и не смогла собрать всю необходимую информацию, кроме базовой. Мне не терпится узнать здесь каждый цветок, каждое дерево, каждый росток. Здесь так много того, что нужно изучить и сберечь, что для меня это почти невообразимо.

Пока двое других бродят небольшими кругами, глядя на этот огромный новый мир, я замечаю Бена, испытывая при этом легкое раздражение на саму себя. Мне нужно перестать его замечать. Он уже переключился в режим лидера: сверяется со своим планшетом, крутит какие-то диски и настраивает его антенну. Он вглядывается в колышущуюся равнину, ее изгибы и впадины, в черную тень леса вдалеке, прищурив глаза. Видит ли он ту же красоту, что и мы? Есть ли ему до этого дело?

Очевидно, дождавшись какого-то невысказанного дедлайна, Бен щелкает пальцами.

— Ладно, пора двигаться. Мы приземлились немного не по курсу. До лагеря три часа ходьбы вместо одного.

Дарси корчит рожицу.

— Мы только что приземлились на чужой планете. Разве мы не можем, ну не знаю, перевести дух?

Бен скрещивает руки на груди.

— Ради чего? Хочешь стихи пописать?

— Удивлен, что ты знаешь, что это такое, — говорит Джулиан. Поднимается ветер, трепля его обычно безупречные прямые черные волосы, хлеща ими по лицу.

— Я вмещаю в себе множества.

Джулиан медленно окидывает Бена взглядом.

— Твое соотношение глаз и бицепсов говорит об обратном.

Дарси поворачивается и смотрит на Джулиана.

— Его что?

— Мое что?

— У него маленькие глаза и огромные бицепсы. Признак тупого качка.

Я фыркаю.

— Нет... — говорит Дарси, вглядываясь в высокое и подтянутое тело Бена, короткие каштановые волосы, широкие плечи и узкую талию. Она склоняет голову набок. — Не-а, я понимаю.

Бен вздыхает, глядя в небо.

— Господи Иисусе.

— К тому же, — добавляет Джулиан, косясь на табельное оружие Бена, — пушка отнимает, типа, пятьдесят очков интеллекта.

— Ясно, ладно, ваша секунда прошла, — говорит Бен. — Пять минут на то, чтобы собрать снаряжение, и мы выдвигаемся.

Мы все возбужденно болтаем, пока достаем наши рюкзаки из грузового отсека шаттла, застегиваем стандартные рабочие куртки и включаем рации. Мы направимся на восток, а солнце яркое и четкое, не скрытое облаками. Когда мы все готовы, в приподнятом настроении, Бен поднимает руку, показывая, что мы выдвигаемся.

Он прокладывает путь через волнистую равнину, его зеленые карго и куртка кажутся почти серыми на фоне насыщенных цветов Планеты. Постоянный ветер дует на восток, словно желая помочь нам найти дорогу. Высокие травы наклоняются вперед, послушные и просящие. Тут и там скопления цветов брызгают на зелень, как краска с кисти, неожиданные и яркие.

По земле легко идти. Никакая скрытая галька или камни не торчат из почвы, чтобы заставить нас споткнуться. Под ногами нет звериных нор, готовых вывернуть лодыжку зазевавшемуся путнику. Планета, судя по скудной информации моей матери и данным, переданным зондами, служит домом для очень малого числа животных. Здесь нет хищников, которые могли бы представлять для нас опасность. Даже ядовитых змей или лягушек в пропитанных дождем лесах. Лишь странная порода оленей, очень пугливых; млекопитающее, похожее на кролика, судя по всему, ведущее ночной образ жизни; и птицы, которые держатся в небе и сами по себе, никогда не ища компании людей. С чего бы им? Мы для них абсолютно чужие.

Мы с Дарси идем бок о бок. Джулиан плетется позади. Бен теперь далеко впереди нас, но мы не делаем никаких попыток поторопиться. Сейчас утро, и мы доберемся до лагеря задолго до заката. В этой части континента никогда не было серьезных погодных явлений; по крайней мере с тех пор, как ПКЗ начало мониторить ее как потенциальное место для колонии.

Здесь абсолютно безопасно.

Но мы все знаем, что случилось в прошлый раз. Моя мать прибыла сюда с семью другими, и один за другим они исчезли. Все, кроме моей матери.

Во мне просыпается безжалостный страх, и я пытаюсь его подавить. Потому что это место... Я вдыхаю его, его чистый воздух, и чувствую шорох травы по ногам, и мою грудь наполняет невероятно сильное чувство правильности происходящего. Что бы ни случилось, наше место здесь. Эта планета слишком идеальна, чтобы от нее отказываться. Как будто она была создана специально для нас.

— Смотрите, — выдыхает Дарси. Она протягивает руку, пальцы скользят по макушкам склонившейся травы. Когда она проводит пальцами по стеблям, они тянутся за ней. И на несколько мгновений трава, касающаяся ее кожи, наклоняется внутрь, становясь перпендикулярно потоку ветра. Она замирает, неподвижно, тянется к ней.

Мне требуется минута, чтобы понять, что я вижу.

—Mimosa pudica, — бормочу я.

— Что? — переспрашивает Дарси, оборачиваясь.

—Mimosa pudica, — повторяет Джулиан, присоединяясь к нам. — Очевидно же. Но кто-нибудь еще чувствует себя странно?

— Нет, — говорит Дарси. — А что?

— Странно в каком смысле? — спрашиваю я.

Джулиан пожимает плечами, хмурясь.

— Как будто не по себе. Не знаю. — Он смотрит на горизонт. — Разве это не ощущается иначе, чем на Земле? Слишком тихо. Слишком красиво.

— Да ну, — говорит Дарси. — Красивее и тише Земли? Истерзанного войной, перенаселенного куска камня, где ураганов и засух больше, чем деревьев в природе? Как, блять, странно.

— Я пытаюсь быть честным в своих чувствах в данный момент, — говорит Джулиан, вздернув подбородок. — Видимо, кто-то не воспринимал всерьез курсы по психологии во время подготовки.

Дарси закатывает глаза.

— Я понимаю, о чем ты, — говорю я, ловя взгляд Джулиана. — Может быть, такой Земля была раньше, но это не кажется реальным.

— Вот именно, спасибо, Джилл, — многозначительно говорит Джулиан, сверля Дарси взглядом.

Она снова закатывает глаза.

— Тебе пора начать пользоваться своим стандартным запасом медикаментов, Джулс. Может, транквилизатор заставит тебя заткнуться.

— Тогда тебе придется тащить меня до лагеря. Отличная идея.

— Нет, я оставлю тебя здесь гнить.

— Наслаждайся поркой от Бена.

— Может, и наслажусь.

Добродушная перепалка продолжается, но я больше не слушаю. Я нежно провожу пальцами по каждой травинке. Если касаться их по одной, они словно дрожат. А затем, когда я приседаю, чтобы провести пальцем вверх по одному из стеблей до самого кончика, он изгибается ко мне, словно преследуя это ощущение. Тянется ко мне. Желает меня.

Я не могу отвести глаз. Не могу остановиться. Трава прекрасна. Каждая травинка изумрудно-зеленая с одной стороны, бархатисто-серебристая с другой и с мягкими краями. Нежная. В груди нарастает вибрирующее возбуждение. Щемящая радость. Я никогда не видела ничего настолько...

— Джилл, что ты там, блять, делаешь? — спрашивает Джулиан.

Я поднимаю взгляд, прищуриваясь.

— Как я уже сказала,Mimosa pudica. Должно быть, это тот же эволюционный механизм.

Дарси подходит к Джулиану, чтобы с любопытством посмотреть на меня сверху вниз.

— Говори по-человечески, ботаник.

Я встаю, отряхивая руки о бедра.

— Вы знаете эти папоротники, — начинаю я, вытягивая палец, а затем сгибая его внутрь, — те, которые делают вот так, когда к ним прикасаешься?

— Да, — отвечает Дарси.

Джулиан моргает.

—Mimosa pudica, я знаю.

— Ну, а Дарси не знает, — говорю я. — Трава. Дотроньтесь до нее, смотрите.

Мы все протягиваем руки. Когда наша кожа касается гнущейся травы, она реагирует. Мы создаем три небольших гравитационных колодца, притягивая траву внутрь, пока медленно кружимся, проводя ладонями по листве. Это самое странное, самое причудливое чувство в мире. Естественная зелень, так много зелени, целое море. И мало того, что мы здесь, среди нее, касаемся ее, познаем ее, так она еще и познает нас в ответ.

Рация Дарси трещит.

—Банда, прием.

Дарси нажимает на рацию большим пальцем.

— Да?

Я перестаю кружиться и смотрю на восток, на маленькую фигурку Бена в колышущемся море зелени. Он поднимает одну руку.

—Хватит играть и тащите свои задницы сюда.

Мы все смеемся. Я чувствую эйфорию. Меня тошнит от возбуждения. И это только начало.

— Извините, сэр, — говорит Дарси в рацию. — Идем.

Трава ласкает нас всю дорогу до базового лагеря. Время от времени кто-нибудь из нас протягивает руку, чтобы позволить ей коснуться кожи. Мы проходим сквозь россыпь пурпурных цветов. Никто из нас не дотрагивается ни до одного лепестка, но бутоны поворачиваются к нам, когда мы проходим мимо, и, кажется, провожают нас взглядом, пока мы идем на восток.

3

Я записалась в экспедицию, потому что верю во вторые шансы. Я хотела увидеть Планету, да; может быть, даже в каком-то извращенном смысле пойти по стопам матери. Но дело было не только в этом. Это была мечта о новом доме для человечества. Мы убили Землю. Миллионы из нас погибли, уничтоженные ужасающими погодными катаклизмами, от голода или воздействия стихии в огромных пустынях, разросшихся во время Великого потепления. И что еще хуже, мы убивали друг друга, разоряли землю бомбами, больше не заботясь о сохранении человечества, не говоря уже об окружающей среде. Спасать больше было нечего.

А затем мы получили сигнал от одного из наших дальних зондов, одной из наших последних надежд на будущее. И вот она, всего в нескольких световых годах от нас: Планета, словно дарованная нам самим Богом, чтобы очистить нас от наших грехов.

Сначала они отправили больше зондов, оснащенных средствами для измерения атмосферы, содержания воды, биологии — всего, что могло повлиять на нашу способность поселиться там. Зонд за зондом отправлялся к Планете, и один за другим они присылали данные, миллионы терабайт данных, и все они приводили к одному выводу:

Планета станет спасением человечества.

Год спустя к Планете отправилась первая пилотируемая миссия, и моя мать была среди них.

Она была единственной, кто вернулся.

Если бы Земля не была так разрушена, если бы существовали хоть какие-то доказательства того, что Планета таит в себе изначальную опасность, Проект колонизации Земли мог бы положить конец всем последующим пилотируемым миссиям. Но они этого не сделали.

Вместо этого им потребовалось несколько десятилетий, чтобы отправить еще больше зондов. Они привлекли к работе больше ученых, включая меня. И наконец, когда было установлено, что там абсолютно безопасно, они открыли набор во вторую пилотируемую миссию на Планету.

Я никогда ни во что не верила так истово, как верю в ПКЗ. Будь то кровь моей матери, моя одержимость зеленью и всем растущим, или врожденный оптимизм — Планета для меня всё. Она — воплощенная надежда. И что бы ни случилось с командой моей матери, какие бы неведомые ужасы ни постигли их, я должна верить, что это не повторится.

Это место слишком хорошее, слишком правильное. Я до мозга костей чувствую, что именно здесь нам и суждено быть.

Я верю в это так сильно; я просто тону в этом.

4

Базовый лагерь — это скопление палаток у холма, приютившихся на грунтовой поляне на опушке леса. Его оставила здесь экспедиция моей матери; все осталось как было, вплоть до лабораторных палаток и всего их оборудования. Он простоял здесь тридцать два года, и все осталось нетронутым. Лагерь чист и организован. Словно десятилетиями находился в стазисе, в ожидании.

Широкая мелкая река извивается к северу от лагеря; мы уже знаем, что вода в ней безопасна для питья и идеально подходит для купания.

Мы с Дарси и Джулианом занимаем по палатке, стоящие бок о бок в южной части лагеря. Палатки едва ли достаточно высоки, чтобы стоять в них в полный рост. В каждой есть походная койка, крючок для фонарей и сундук для вещей. К своему странному разочарованию, я не нахожу в своем сундуке ничего интересного. Пара носков неизвестного владельца. Одеяло, какие-то случайные инструменты и кусок веревки. А чего я ожидала? Записку от матери?

Кажется каким-то неправильным селиться там, где раньше жили семь человек; шестеро из которых так и не успели попрощаться.

Бен выбирает палатку в северной части лагеря. Расположенная в центре главная палатка просторна и оборудована длинным столом, массивным холодильником, забитым сгнившей едой, и безликими предметами первой необходимости. Все остальное мы принесли на своих спинах. Я собрала вещи налегке, не планируя заниматься ничем, кроме работы, но знаю, что у Дарси в рюкзаке настоящая библиотека. Джулиан принес скетчбуки, краски и уголь. Никто из нас не знает, что принес Бен.

— Наверное, порножурналы, протеиновые джерки и пушки, — размышляет Джулиан, присоединяясь ко мне по пути к главной палатке.

Уже вечер, и Дарси последний час готовит еду. Им с Беном удалось запустить генератор, а Дарси, к своей радости и всеобщему ужасу, нашла запас консервов без срока годности. Она сказала, что это праздник, и, поскольку она единственная из нас, кто умеет готовить более-менее сносную еду, она взяла готовку на себя.

— Пушки, во множественном числе? — спрашиваю я.

— Он вооружен до зубов, я просто знаю это, — говорит Джулиан. Их любимое хобби — подкалывать Бена, независимо от того, присутствует он или нет. — Пушки спрятаны в каждой щели и закоулке. Держу пари, одна у него в заднице.

— У него в заднице точно что-то есть, будь то пушка или нет.

Джулиан гогочет. — И зачем вообще военных отправляют на такие миссии?

— Потому что ты идиот. — Бен выходит из-за угла главной палатки, засунув руки в карманы. — Кто-то же должен за тобой присматривать.

— О нет, — театрально произносит Джулиан. — Ты слышал? Я не со зла, папочка.

— Знаешь, я могу вернуться на шаттл, — говорит Бен. — Обратно на Землю. Оставить вас троих здесь проводить ваши маленькие тесты в полном одиночестве. Но когда что-нибудь придет за вами ночью... — Он проводит пальцем по горлу, и его глаза блестят от сдерживаемой улыбки.

Джулиан фыркает, ныряя в главную палатку, пока Бен придерживает для нас полог.

— И кто же за мной придет ночью, — говорит он, — зайчик?

— Вообще-то это грызуны, — язвительно бросает Дарси через плечо оттуда, где заканчивает готовить ужин. На плите стоят дымящиеся кастрюли, а на столе рядом — несколько открытых банок с этикетками вроде «Дегидрированный сырный продукт» и «Морковная эссенция». — Здешние кролики, — продолжает она, когда никто сразу не отвечает. — Они не кролики.

— Да неужели, блять, — говорит Джулиан.

— Кролики — это грызуны, — с полной уверенностью заявляет Бен, подходя к Дарси и предлагая помощь. Она отталкивает его руку.

— Нет, — хором отзываются все трое ученых.

Бен хмурится и усаживается за один из длинных столов, оставив попытки помочь Дарси. Джулиан уже сидит и ждет. Мы оба слишком хорошо знаем Дарси, чтобы пытаться вмешиваться в ее проекты.

— Но их зубы, — говорит Бен, опираясь локтями на стол и ловя мой взгляд. — У них... ну, вы знаете. Зубы грызунов.

— Зубы грызунов? — Я подавляю смешок, не в силах выдержать его взгляд.

— Они большие спереди, — поясняет он, постукивая по одному из своих резцов.

— Это как общаться с маленьким ребенком, — говорит Дарси.

Джулиан поворачивается к Бену. — Ты занимайся своими бесчисленными пушками, а с грызунами мы уж как-нибудь сами разберемся.

— У меня одна пушка.

— Ну да, рассказывай.

Я сажусь за стол рядом с Джулианом, напротив Бена.

— Дарс, — осторожно начинаю я, — ты нашла запасы вина? Об этом говорилось во всех интервью моей матери. Ее экспедиция привезла с собой огромное количество вина — то, что нам было строго запрещено: никакого алкоголя, никаких изменяющих сознание веществ, никаких секс-игрушек. Но никто не может запретить нам приобщиться к тому, что уже здесь есть.

Дарси фыркает.

— За кого ты меня принимаешь? «Нашла ли я запасы вина».

Она поднимает ящик и с грохотом ставит его на стол.

— Вуаля. Только лучшее для последней надежды человечества.

Джулиан издает недоверчивый звук и встает, чтобы открыть ящик. Он достает бутылку.

— Не может быть, — выдыхает он.

Я тянусь через стол и беру себе бутылку, читая этикетку. Перечитываю снова.

— Это что, настоящее?

Бен вырывает бутылку у меня из рук и вглядывается в этикетку, нахмурив брови.

— Да ладно.

— Еще как да, — радостно говорит Дарси.

— Виноградное вино, — выдыхаю я, выхватывая бутылку обратно у Бена. Наши пальцы соприкасаются на долю секунды. Я сглатываю, отвлеченная теплой шершавостью его пальцев.

— Ну? — требует Джулиан, маша мне рукой. — Прочти нам этикетку, королева ботаники.

Я прочищаю горло.

— «Шато Пасифико», «Подлинный резерв Терры». Красный купаж «Хаус».

— Я слышал об этом, — гордо заявляет Бен, как будто всегда хотел быть парнем, который разбирается в сортах винограда. Это раздражающе очаровательно. — Раньше их выращивали в теплицах Напы. Виноград уже не тот, что прежде, но он настоящий, выращенный в земле. Никакой химии.

— Не так много химии, — поправляет Дарси, ставя дымящуюся кастрюлю в центр стола. — Налетайте, детки. Я называю это Рагу героев человечества. А почему вино не открыто?

— Мы его изучаем, — говорю я.

— Это археологическая находка, — добавляет Джулиан. — В смысле, оно старое и дорогое.

— А что в рагу? — спрашивает Бен, разглядывая кастрюлю.

Дарси пожимает плечами, доставая половник и протягивая его ему.

— Всего понемногу, плюс пара секретных ингредиентов.

— Секретный ингредиент — это «Дегидрированный сырный продукт»? — с опаской спрашивает Джулиан.

Дарси улыбается.

— Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Слушайте, в нем есть белок. И то, что сойдет за овощи. Это питательно. Ешьте.

— Всяко лучше космической еды, — говорит Бен и начинает накладывать нам полные миски рагу.

Я открываю вино. Оно в вакуумной упаковке, и в ту секунду, как я срываю пломбу, я вдыхаю землистый, богатый аромат вина. Мне бы не помешало выпить. Я начинаю чувствовать усталость или, может быть, обезвоживание — как будто всего слишком много и всё слишком реально, и всё это одновременно. Я здесь. Мы здесь, но почему-то кажется, что я все еще в одном из своих снов.

— Джонс, — говорит Бен, — ты собираешься оставить всё вино себе?

— Прости, — говорю я, понимая, что должна праздновать вместе со всеми. Я наливаю вино в четыре кружки и пускаю их по кругу.

— Тост? — предлагает Дарси, поднимая свою кружку.

— За эту пиздец какую странную планету, — заявляет Джулиан.

Дарси закатывает глаза. Бен косится на Джулиана.

— За Планету, — говорю я совершенно искренне.

— За Планету, — вторят все остальные.

Вино на вкус как суглинок, мускатный орех и то, что я могу принять только за виноград. Оно совершенно не похоже ни на одно вино, которое я когда-либо пробовала. Оно богаче, сложнее, но почему-то чище. Оно было взято из самого лона Земли. Мы пьем за наш новый дом кровью нашего старого.

Мы осушаем кружки, и Джулиан открывает следующую бутылку, снова наполняя их рубиновой жидкостью. После нескольких дней питания обезвоженной космической едой рагу кажется божественным, несмотря на его сомнительное содержимое. Все начинает казаться теплым и туманным, с размытыми краями. Я не могу перестать смотреть на руки Бена.

— Послушайте, — заявляет Джулиан через некоторое время, его вино плещется, когда он поднимает кружку. Мы все выпили по меньшей мере по бутылке — запасы обширны. — Бенджамин.

— Пожалуйста, только не Бенджамин, — бормочет Бен, утыкаясь лбом в руки, сложенные перед ним на столе.

— Бенджамин. Папочка Бенджамин. Я хочу обсудить пушки. И почему у тебя они есть, а у нас нет.

— Завали ебало, — тянет Дарси, и каждое слово произносится с явной любовью. Ее глаза блестят в оранжевом свете. Солнце уже село, и снаружи то появляется, то исчезает хор сверчков. Но это не могут быть сверчки. Сверчки существуют только на Земле. Насколько нам известно, на Планете нет насекомых. Это что-то другое, какой-то другой звук. Птицы? Летучие мыши? Лягушки?

— Никому из вас не нужна пушка, — говорит Бен.

— А что, если всё-таки нужна? — настаивает Джулиан, наклоняясь к Бену. — Это дисбаланс сил. Что, если ты сойдешь с ума?

Мы с Дарси переглядываемся: только не это снова. Воображение Джулиана и его склонность противиться авторитетам всегда были для команды источником раздражения и развлечения одновременно. Но я надеялась, что, может быть, он немного успокоится, когда мы доберемся до Планеты.

— Я приму это к сведению, — говорит Бен, выпрямляясь и откидываясь на спинку стула. Он расстегнул несколько верхних пуговиц своей куртки, под которой виднеется облегающая белая хенли.

— Я серьезно, — настаивает Джулиан.

— Я тоже, — отвечает Бен. — Если будешь вести себя хорошо, может быть, я дам тебе подержать свою пушку. А теперь хватит разговоров о смертельном оружии. Сегодня у нас праздник.

5

Воздух в палатке теплый и спертый. Я делаю большой глоток вина, наслаждаясь тем, как оно густо перекатывается по моему горлу. Я облизываю губы.

Взгляд Бена на мгновение останавливается на мне. На секунду я задаюсь вопросом, может ли он понять, о чем я думаю. Может ли он понять, как сильно я стараюсь не смотреть на него, не прикасаться к нему, не смеяться вместе с ним? Должно быть, он думает, что я его ненавижу.

Я смутно осознаю тот факт, что пьяна.

Дарси и Джулиан смеются над какой-то общей шуткой, держась за руки через стол, по их лицам текут слезы. Наполовину съеденная упаковка сублимированного печенья, которую Дарси выудила из запасов провизии, лежит рядом с вином. Одно печенье выпало на стол и впитывает в себя немного пролитого вина. Рагу уже давно остыло.

Бен продолжает смотреть на меня, как будто пытается привлечь мое внимание.

У меня перехватывает дыхание. Ночь закрадывается внутрь и склоняется надо мной, касаясь пальцами моего горла. Здесь так много всего, что можно увидеть и потрогать, так много нитей жизни, за которыми можно наблюдать, бьющихся сердец и растущих организмов. А Бен, блять, отвлекает меня. Мне нужен свежий воздух.

Я отодвигаю стул и резко встаю. Кажется, никто этого не замечает. Когда я иду, пол кренится; я выпила слишком много. Я распахиваю полог палатки, и ночь приветствует меня.

Я делаю долгий, глубокий вдох ночного воздуха и смотрю на небо. Я никогда не видела ничего подобного, разве что на фотографиях. Но они и в подметки не годятся реальности. Небо такое ясное, что на мгновение я верю: я могла бы взлететь. Что всё, что мне нужно сделать, — это легонько оттолкнуться, и я поплыву всё выше и выше, позванная усеянной звездами ночью.

Это совсем не похоже на взгляд в космос из иллюминатора. Это богаче, ярче, лучше. Звезды изгибаются над нами, как сеть из светлячков, а вон там, слабо светясь, словно россыпь звездного снега, раскинулась галактика Млечный Путь. Так далеко от дома, каждая звезда незнакома, и все же мы делим это на всех. В этот момент я знаю, что мы все связаны, от червей в грязи до сияющих, как маяки, звезд на самом краю галактики.

Я могла бы стоять здесь вечно, пока не умру от голода и не рухну в небытие. Я могла бы сделать это с радостью.

— Джонс, ты в порядке?

Теплая рука на моем плече не пугает меня, но сердце все равно начинает биться чаще.

Я оборачиваюсь, и там стоит Бен. Его челюсть темнеет от легкой небритости. Его глаза блестят от вина. Он опускает руку, словно с запозданием осознав, что это было слишком фамильярно. — Немного перебрала?

Я натянуто киваю.

— Я тоже.

Его присутствие раздражает меня. У меня был такой момент, я впитывала эту красоту. А теперь он здесь, этот неизбежный мужчина, едва уловимо пахнущий потом и вином. Разве он не знает, что я не могу ни о чем другом думать, когда он так близко ко мне? Я бы хотела, чтобы он ушел. Но он просто стоит там, глядя на звезды.

— Знаешь, — говорит он, — мои приятели дома никогда бы мне этого не простили.

Дома.Нас не было уже несколько месяцев, большую часть из которых мы провели в гиперсне. А до этого мы тренировались на сверхсекретной базе с нулевым контактом с внешним миром. Я уже почти не знаю, что такое дом.

— Не простили бы чего?

Я чувствую на себе его взгляд, но не отрываю глаз от неба.

— Того, что я пялюсь на звезды, — говорит он, затем качает головой. — Того, что я расчувствовался, глядя на звезды.

— А ты расчувствовался?

— Невозможно этого не сделать.

Интересно.

— Думаю, твои приятели бы поняли.

— Ты не знаешь моих приятелей.

— Это все звезды.

Он выдыхает, и его дыхание превращается в пар в холодном ночном воздухе.

— Может быть, они бы поняли, если бы у меня перехватило горло из-за новой модели беспилотного ударного дрона.

Я не могу удержаться от смеха.

Он улыбается.

— Не-а, дело не только в звездах. Это место... Планета. Не знаю, как это описать, но...

Начинает звенеть тихий сигнал тревоги. Бен хмурится, проверяет свои часы, затем нажимает кнопку, чтобы отключить сигнал.

— Аномалия на датчиках.

— Что это?

— Трудно сказать. Какой-то слабый энергетический всплеск. Он то появляется, то исчезает. Я не смогу сделать полное сканирование оборудования, пока не запущу нашу техническую палатку.

— А ты не можешь отследить это с помощью часов?

Он бросает на меня пытливый взгляд.

— Да. Наверное. Когда рассветет.

— Ясно.

— Джонс?

Я напрягаюсь.

— Да?

— Почему ты прилетела сюда?

Господи, я выпила слишком много вина для этого разговора. Или, может быть, я выпила ровно столько, сколько нужно. Будь я трезвой, я бы сбежала от него прямо сейчас. А так я едва могу встретиться с ним взглядом, поэтому снова смотрю на небо.

— У меня не было другого выбора, — говорю я, удивляясь собственной честности. Обычно я отвечаю, что во мне говорит ученый, врожденная тяга к прогрессу, что-то удобоваримое и подходящее для красивых цитат.

— Что это значит?

Я стискиваю зубы. Почему он не оставит меня в покое? Он помешал мне смотреть на звезды, а теперь задает каверзные вопросы.

— Просто вся моя жизнь вращалась вокруг этой планеты, — признаюсь я, пожимая плечами так, будто это сущие пустяки, хотя на самом деле это всё. — Я выросла на глазах у публики со знаменитой мамой-ботаником, которой довелось выжить в ужасающем и получившем широкую огласку инциденте. Этого было практически невозможно избежать. И к несчастью для меня, я унаследовала ген науки.

Краем глаза я вижу, как Бен криво улыбается.

— Помню, как видел тебя по телевизору.

Мои щеки обжигает румянец. О, Господи.

— Нет, не видел.

— Видел. Ты тогда только опубликовала статью об экосистеме Планеты или вроде того, и каждая научная сеть считала тебя восходящей звездой биологии. Они постоянно повторяли, что такие люди, как ты, изменят мир.

— Это, блять, так стыдно, — бормочу я, молясь, чтобы он не заметил в свете двух лун, как сильно я покраснела. Я помню интервью, о котором он говорит. Я выступала на «CNN», обсуждая Планету, ратуя за новую экспедицию. Я не просто записалась на эту миссию, и Бен это знает. Я сделала всё, чтобы она состоялась.

— Почему? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь: у него мягкое, искреннее выражение лица. Пиздец как раздражает.

— Я звучала как такая пафосная мудила, — признаюсь я. — А те очки на мне? Мне даже не нужны диоптрии. Я думала, что в них буду выглядеть умнее. Мне так жаль, что тебе пришлось это наблюдать.

Он ухмыляется.

— А мне нет.

— Ну, с тех пор я стала лучше как человек.

— А мне показалось, что ты была великолепна.

— Оу, — говорю я, застигнутая врасплох ночью, вином и, как всегда, Беном. — Ладно. Что ж. Спасибо.

Он потягивается, закинув руки за голову. Его футболка задирается, и над штанами-карго появляется полоска кожи.

Я быстро отвожу взгляд.

— Мне пора спать.

Бен вздыхает, опуская руки.

— Мне тоже. Спокойной ночи, Джонс.

Вернувшись в палатку, я переодеваюсь в пижаму. Протираю лицо очищающим диском и чищу зубы. Смех и голоса успокаивающе прорезают тишину: это Дарси и Джулиан направляются спать, пока мы все готовимся провести нашу первую ночь на Планете.

Я лежу без сна, кажется, целую вечность, прислушиваясь к ветру и звукам, похожим на стрекотание сверчков. Интересно, лягут ли Дарси и Джулиан в постель вместе? Они оба молодые, привлекательные. Наверное, мы все молодые. Я не считаю себя привлекательной: мои волосы до подбородка слишком тусклого цвета, чтобы считаться каштановыми, мои глаза не сильно лучше, и, вероятно, у меня слишком много веснушек. А вот Бен — привлекательный.

Я ерзаю на своей койке. Слава богу, я не стала наливать себе еще вина за ужином, иначе могла бы выставить себя полной дурой перед Беном. Чем бы ни была эта моя нелепая влюбленность, она должна умереть. Это было достаточно плохо еще во время тренировок, но на Планете всё ощущается острее. Сильнее, голоднее. И я голодна.

Перевернувшись и уткнувшись горячим лицом в подушку, я прислушиваюсь в ожидании характерных звуков того, что другие переспали. Сбивчивые стоны, хихиканье в тишине. Но ничего нет.

Я думаю о Бене, смотрящем на звезды. О том, как соприкоснулись наши пальцы, о его руке на моем плече. О том факте, что ему понравились эти дурацкие очки.

— Блять, — бормочу я в подушку. Он бесит. Качок. Вообще не в моем вкусе, да еще и вроде как мой босс. Мне нужно взять себя в руки.

Я ворочаюсь несколько часов, не в силах уснуть. Ночь бескрайняя и полная желаний, как и я. Прошло так много времени с тех пор, как я позволяла себе чувствовать.

Сдавшись со вздохом, я переворачиваюсь на спину. Я провожу рукой от груди к животу, легко, как перышко. Я до боли одинока на этой койке, в темноте. Ночь соглашается со мной, и небо спускается, чтобы присоединиться ко мне, чтобы убаюкать в своей мягкой черноте. В полусонном тумане я довожу себя до задыхающейся боли, жаждая разрядки. Лишь когда я впадаю в отчаяние, готовая вскрикнуть от собственных прикосновений, я прижимаю большой палец к своей нежной сердцевине. Лишь тогда я погружаю пальцы внутрь, поглаживая свой тугой, влажный центр, крепко зажмурив глаза от всего мира.

Планета расцветает вокруг меня. Ростки пробиваются сквозь пол палатки, скручиваясь и раскрываясь, взрываясь цветом, пока я закрываю рот рукой, чтобы приглушить свой экстатический крик. Звезды несутся в меня, и я открываюсь им, мой оргазм расширяется и сжимается, как лоно земли.

После этого я крепко сплю, а когда просыпаюсь, не помню никаких снов.

6

Я вздрагиваю и просыпаюсь от звука выстрелов. Пульс подскакивает, кожу бросает в жар, а волоски на затылке встают дыбом, когда адреналин бьет в кровь. Что-то пошло не так.

Я спотыкаюсь о собственные ноги, в спешке пытаясь одеться, натягиваю штаны-карго и рывком напяливаю через голову черную футболку. Я даже не зашнуровываю ботинки, прежде чем выскочить из палатки на хлопки выстрелов из огнестрельного оружия. У меня перед глазами встает ужасающая картина: Дарси сходит с ума в духе фильмов ужасов, крадет пушку Бена и устраивает в лагере бойню.

Я как раз пробегаю мимо главной палатки, когда слышу смех. Смех Дарси открытый и искренний, больше похожий на раскатистый хохот. Затем раздраженный голос Джулиана и низкий рокот Бена. Я сбавляю шаг, моя грудь тяжело вздымается.

Господи всемогущий.

— Вы, мудаки, чуть не довели меня до сердечного приступа! — кричу я, огибая главную палатку и видя их всех, собравшихся на краю равнины.

Трое мудаков как по команде оборачиваются, и Дарси машет мне рукой, лучезарно улыбаясь.

— Проснись и пой! — кричит она.

— Сейчас буквально... — Я смотрю на часы, поворачивая колесико на настройку времени. — Полседьмого утра. Почему мы играем с пушками?

— Я шантажом заставил Бена научить меня стрелять, — объявляет Джулиан, сидя на корточках на примятой траве, упираясь локтями в ящик и держа в руках пистолет. Бен сидит на корточках рядом с ним, одетый только в карго и футболку, одной рукой опираясь на ящик; на загорелой шее сзади поблескивает серебряная цепочка армейского жетона. В другой руке он держит кружку с кофе.

— Ты слишком долго спала, — говорит Дарси, отпивая из своей кружки. — Мы решили, что это сойдет за будильник.

— Будильник, который отнимает пять лет жизни, — бормочу я. Я бросаю на нее косой взгляд. — Тебя это не напрягает?

— Что именно? — Она приподнимает брови, подначивая меня объяснить.

Я пожимаю плечами. Я ничего не скажу при Бене. Он никогда не сближался с Дарси и Джулианом так, как я, никогда не засиживался до предрассветных часов, делясь эмоциональным багажом, словно на сеансе откровений. Дарси не любит говорить о своем бывшем, о том, что он с ней сделал, или о том, что она сделала с ним, когда всё зашло слишком далеко — я удивлена, что ей нормально находиться так близко к заряженному оружию.

— Что тебе нужно, так это кофеин, — говорит Дарси, отворачиваясь. — Полагаю, ты плохо спала?

— Я вообще не спал, — заявляет Джулиан таким тоном, будто этим стоит хвастаться. — На самом деле, мне следовало бы подать жалобу на Бенджамина за то, что он позволил мне обращаться с боевым оружием в таком состоянии.

Бен делает многострадальный глоток кофе.

— Смотрю, ты запел по-другому, — говорю я, подходя ближе к Дарси и шевеля пальцами. Она протягивает мне свой кофе, и я делаю большой глоток. — Внезапно мы теперь за пушки, да?

— О да, — говорит Джулиан, полностью сосредоточившись на прицеливании. — Я уже оформил ежемесячное пожертвование в Земную стрелковую ассоциацию.

— Мягче, — говорит Бен, всё его внимание приковано к Джулиану. — Позволь рукам плавно скользить. Оба глаза открыты.

— Я знаю, — ворчит Джулиан.

— Ты слишком напряжен, — говорит Бен. — Нажимай на курок медленно. Мягко. Никаких резких движений.

— Это захватывающе, — выдыхает Дарси, выхватывая свой кофе из моих рук. — Джулиан, внезапно пристрастившийся к пушкам? Кто бы мог подумать.

— Это для защиты, — огрызается Джулиан.

— От кого? — спрашивает Дарси.

— От Главного.

— Какого еще главного?

— Меня, очевидно, — рассеянно говорит Бен. — Нет, нет, не...

Бах!

Джулиан стреляет, и его руки отлетают назад, едва не ударяя по подбородку.

— Нам предстоит поработать над контролем отдачи, — со вздохом говорит Бен. — И что я говорил насчет «мягко»?

— Да-да, папочка, — говорит Джулиан.

— В кого ты целишься? — спрашиваю я. Я всё пытаюсь это понять. Кажется, он стреляет просто в пустую равнину.

— В вон то дерево, — говорит Дарси, допивая остатки из своей кружки. — Еще кофе?

До дерева не меньше трехсот метров.

— В то самое? — показываю я пальцем.

— Ага. В единственное. Я пошла за кофе, будешь?

— И как, черт возьми, Джулс должен в него попасть?

Джулиан посмеивается.

— О, Джилл. Милая, наивная Джилл. Это не просто какая-то случайная пушка для преступников и бездельников. Это армейское оружие.

Бен смотрит на меня.

— Это высокоточная М-28, карманная снайперская модель, с наведением по тепловому следу. Помогает поражать человеческие цели прямо в сердце.

Меня начинает слегка мутить.

— Тогда почему Джулс стреляет в дерево?

— А ты видишь другие подходящие цели? — отвечает Джулиан.

Бен встает и подходит ко мне. Он продолжает критическим взглядом наблюдать за Джулианом, но наклоняется ко мне так, чтобы только я слышала его слова.

— Я предлагал расставить консервные банки. Флемингу это было неинтересно. Захотел дальнюю цель. У меня такое чувство, что на самом деле он ни во что не хочет попасть.

О, Джулиан. Мягкосердечный, вздорный Джулиан. Я внезапно чувствую к нему симпатию и задаюсь вопросом: может, так он пытается сблизиться с Беном, не признаваясь в этом?

Возвращается Дарси с кофе и протягивает мне кружку. Бен возвращается к Джулиану, на этот раз показывая ему, как безопасно вставлять и вынимать обойму. Утро тихое, прохладное, но не настолько холодное, чтобы мне было некомфортно. Я потягиваю кофе, и тепло приятно разливается по телу. Сегодня мы никуда не торопимся. Установка технической палатки займет несколько часов, а перед выходом в поле важно осмотреться и сориентироваться.

Дарси толкает меня локтем.

— Бен довольно сексуальный, когда возится с пушкой.

— Да ну? — Я отпиваю кофе.

Дарси бросает на меня взгляд.

— Ой, да заткнись. Я знаю, что ты видишь эти руки в этой обтягивающей футболке.

— Я сохраняю профессиональное мнение о каждом члене моей команды, — говорю я.

— Ну да, конечно, как скажешь. Не думай, что я не заметила, как вы вчера вместе вышли из палатки.

Я издаю недоверчивый звук.

— Дарс! Мы просто разговаривали.

— Угу.

— Он мне даже не нравится.

— Тогда ты не будешь против, если я...? — Она ухмыляется.

— Ни капельки, — говорю я, делая долгий глоток кофе, достаточно долгий, чтобы у меня было время проглотить свой протест. — Вперед.

Дарси сверлит меня проницательным взглядом, но ничего не говорит.

Тихий звон прорезает спокойное утро.

Бен резко встает, глядя на часы.

— Аномальные показания, — говорит он. — То же самое, что и вчера ночью.

Я делаю шаг к нему, мгновенно заинтересовавшись.

— Из того же места?

Он кивает, поднимая на меня взгляд.

— Я пойду проверю.

— Я пойду с тобой, — предлагаю я, не подумав.

Джулиан подходит боком, бросив пистолет на ящике.

— Вы снимали аномальные показания вчера ночью? Вдвоем?

— А я что говорила, — громко шепчет Дарси.

— Нет, нет, — говорит Бен в ответ на мое предложение, отмахиваясь от меня. Слава богу, он игнорирует намеки Джулиана и Дарси. Но беспокойство на его лице заставляет меня напрячься. — Это недалеко, всего пара километров. Я вернусь задолго до обеда.

— Подожди, — говорит Дарси. — Что за аномалия? Почему мы до сих пор о ней ничего не слышали?

— Потому что это может оказаться ничем, — отвечает Бен. — Послушайте, если кто-то из вас захочет выйти в поле, пока меня не будет, — хорошо. Но не ходите поодиночке. Я всё еще хочу сегодня проверить периметры, прежде чем разрешу одиночные вылазки.

— Да, хорошо, — зевая, говорит Джулиан. — Дарс, у тебя остался еще этот кофе?

Она кивает, и они направляются обратно к главной палатке.

Мы с Беном остаемся вдвоем. Он забирает пистолет, бесцеремонно запихивая его в набедренную кобуру. Поворачивается и видит, что я смотрю.

— В чем дело, Джонс?

Я вздрагиваю, понимая, что засмотрелась.

— Ох, эм. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошла с тобой? Мне бы не помешала прогулка.

Он колеблется. Мне почти кажется, что он скажет «да». Затем:

— Не-а. Мне не помешает побыть одному. Постарайся сегодня отдохнуть, ладно? Посмотри, есть ли еще вино из Напы к ужину. — Он ухмыляется, делает несколько шагов спиной вперед, затем отворачивается и широким шагом направляется на равнину, травы тянутся следом за ним. Он лениво протягивает руку, и его ладонь скользит по траве.

Меня передергивает, затем я трясу головой, чтобы прояснить мысли. Он даже не в моем вкусе.

Звук перепалки Дарси и Джулиана доносится до меня от главной палатки, и я, отвлекшись, поворачиваюсь туда. Может, я позавтракаю и загляну в лабораторную палатку. Уверена, бóльшая часть оборудования уже старая и, вероятно, как минимум нуждается в чистке. Я привезла с собой почти всё, что мне понадобится, но мне любопытно посмотреть, что можно спасти от прошлой экспедиции.

Я возвращаюсь в свою палатку и чищу зубы, затем натягиваю куртку и как следует зашнуровываю ботинки. Прикрепляю рацию к куртке и приглаживаю волосы, заправляя их за уши в безнадежной попытке почувствовать себя собранной. Прихватив из рюкзака питательный батончик, я направляюсь к лабораторной палатке.

Стая птиц поднимается от кромки леса за лагерем — маленькие силуэты на фоне неба. Если бы я не знала наверняка, то подумала бы, что это земные птицы. Не то чтобы я когда-либо видела их вживую, а не на записях или в дерьмовой виртуальной реальности. Но что-то глубоко внутри меня поднимается навстречу птицам, желая дотянуться и ухватиться за их хвосты, позволить им унести меня куда-нибудь далеко-далеко. К бьющимся океанским волнам, к покрытым снегом горным вершинам.

Предполагается, что мы будем брать образцы, проводить тесты. Выполнять научную работу, чтобы определить жизнеспособность Планеты. Но разве мы не исследователи тоже? Разве мы не заслуживаем того, чтобы подпитывать свое чувство чуда?

Я останавливаюсь, поворачиваясь к колышущейся равнине. Здесь тихо. Так зелено. Это выглядит как сон, как желание, превратившееся из острой боли в атом, сформировавшееся, затвердевшее и раскинувшееся передо мной. Как я могу не быть очарованной? Это всего на секунду. А потом я пойду в лабораторную палатку.

Охваченная чем-то вроде эйфории, я выхожу на равнину. Прохладный утренний ветерок приветствует меня и приподнимает мои волосы, касаясь затылка, челюсти, лица. Я закрываю глаза, глубоко вдыхая. Это самый чистый воздух, который я когда-либо пробовала на вкус.

Дальше, дальше. Я хочу быть окружена этим.

Интересно, было ли так же и для моей матери. Её экспедиция, должно быть, мало чем отличалась. Они высадились здесь, когда ей было всего двадцать три, лучшему ботанику, которого только могло предложить человечество. Интересно, смотрела ли она на это же ясное небо, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. Чувствовала ли она себя бесконечной, когда касалась этой травы.

Я иду медленно, понимая, что должна оставаться в пределах видимости лагеря. Но это всего на минутку. И кто бы мог меня винить, когда трава тянется за мной, приветствуя меня так же, как и ветерок? Она нежно меня целует. Прохладные бусинки росы капают с изогнутых травинок, смачивая мне пальцы.

Еще чуть-чуть дальше.

Мне нужна всего секунда.

7

Джонс, прием.

Солнце греет мне лицо.

Джонс.

Я открываю глаза, щурясь от света. Травы шуршат надо мной, словно шепчущий лес. Я лежу на спине посреди равнины и смотрю в небо.

Джонс, прием.

Кто-то говорит со мной, но голос звучит с помехами, приглушенно. Кому могло понадобиться отрывать меня от этого? Отэтогоэкстаза — лежать, плотно прижавшись спиной к живой земле. Я зарываюсь пальцами в почву и вздыхаю. От этого — моей кожи, касающейся грунта. От этой радости жизни, склоняющейся надо мной: травы ласкают мои руки и ноги, мои щеки, самозабвенно обвиваются вокруг меня, не скованные ни приличиями, ни физикой, ничем вообще.

Я томно вздыхаю. Закрываю глаза и начинаю разлагаться.

Это похоже на медленное приближение к оргазму, нарастающую тягучую боль, напряжение в самом нутре, осознание — надвигающееся блаженное удовольствие. Опарыши поднимаются из земли и пожирают меня. Моя плоть сгнивает, обнажая выбеленные солнцем кости. Грибы кучкуются в самых мягких местах, там, где плоть теплая и полна бактерий.

Да.

Мое тело растворяется в земле, дюйм за дюймом.

Джилл Джонс! Ответь!

Повышенный голос Бена прорезает туман полусна и окончательно меня будит. Я снова открываю глаза, и солнце безжалостно слепит меня. Я сажусь, закрывая лицо рукой от слишком яркого света. Нажимаю большим пальцем на кнопку рации.

— Что?

Господи, не пугай меня так.

— Извини. — Я бездумно провожу пальцем по травинке, и она обвивается вокруг меня, спускаясь до самого запястья. — Я уснула.

Уснула.

— Что-то вроде того. Странные сны.

Странные сны? Джонс... Что я, блять, говорил о том, чтобы не уходить в одиночку? Оставайся там, я иду к тебе.

— Нет, не беспокойся, я в порядке. — Я рассматриваю грязь под ногтями. О чем я только думала, решив вздремнуть посреди нигде? Я даже не помню, как легла. Если бы погода испортилась... но погода здесь не портится. Здесь не бывает внезапных бурь или внезапных наводнений. Никаких скрытных хищников. Только мягкие дни и свежие ночи, идеальные условия. Всегда.

Я в четверти клика от твоей позиции. Буду через секунду.

— Что еще, блять, за клик?

Это километр.

Я встаю, оборачиваюсь и вижу фигуру Бена, шагающего ко мне сквозь траву. Я машу ему рукой, но он не машет в ответ. Он же должен был уйти на север, расследовать ту аномалию. Какого черта он приперся сюда и мешает мне?

Он подходит с кислым выражением лица и неодобрительно окидывает меня взглядом.

— Ты заболела или типа того?

— Нет, а что? — Я опускаю взгляд, стряхивая крапинки грязи с куртки. — Я устала, отключилась на секунду. Разве ты не должен был проверять тот энергетический всплеск?

Он смотрит на меня странным взглядом.

— Я проверил. Несколько часов назад. Я вернулся в лагерь, а тебя там не было. Остальные тебя не видели.

Я смотрю на часы. Блять. Я проспала несколько часов. Бросаю взгляд на солнце, и... уже за полдень. А я думала, что все еще утро.

— Оу.

— Оу, — эхом отзывается Бен, явно недовольный. — Нельзя исчезать на несколько часов на чужой планете. Особенно в прямое нарушение приказа.

Его беспокойство разжигает во мне довольный, дерзкий огонек. Он мне не босс. По крайней мере, технически.

— Извините, сэр.

Он закрывает глаза на долгую секунду, словно его уже в край заебало это дерьмо.

— Не называй меня сэр.

— Как скажешь, папочка.

— И так тоже не называй.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы остановить этот бесстыдный флирт. Не знаю, почему мне прямо сейчас хочется понажимать на все его болевые точки. В конце концов, кто он такой, чтобы указывать мне, что делать? Только из-за того, что у него есть пушка. Я вызывающе смотрю ему в глаза.

— Мое местоположение все это время было у тебя.

Он делает шаг ко мне, сжав челюсти.

— Ты не отвечала на мои вызовы. Насколько я мог судить, ты могла быть мертва.

Я вспоминаю сон, это медленное погружение в свою могилу. Это было приятно. Красиво. Правильно.

— А что, если бы и так? — говорю я, глядя поверх его плеча на простирающуюся дальше равнину, на темное пятно леса и бледно-лиловые очертания гор за ним. — Я бы предпочла умереть здесь, чем на корабле.

— Ладно, жуть ходячая, мы возвращаемся в лагерь. — Он связывается с остальными по рации, сообщая, что я в безопасности и что мы идем обратно. Кладет твердую руку мне между лопаток, подталкивая вперед. — Пошли. Тебе нужно кое-что увидеть.

Я останавливаюсь. В его тоне есть что-то, похожее на нажатие на синяк.

— Ты нашел источник аномалии?

Он поворачивается ко мне.

— Да. Но это...

— Что это?

Он не смотрит мне в глаза. Затем вздыхает, кривя лицо, словно проигрывая борьбу с самим собой.

— На равнине к северу я нашел часть оборудования, оставленного экспедицией твоей матери.

Я моргаю, и вся моя бессмысленная дерзость улетучивается.

— Весь лагерь забит оборудованием, которое они оставили.

Он трет заднюю часть шеи, щурясь на небо.

— Это принадлежало твоей маме.

Камень падает мне в желудок.

— Оу.

— Ничего особенного, это рация. Но я подумал, что она должна быть у тебя. Она в лагере, если хочешь...

— Почему она была там? — спрашиваю я, как будто он вообще может это знать. Очевидно, моя мать ее уронила. В каком-то припадке. Или в панике. Убегая от чего-то. Или к чему-то. Причина могла быть любой, и ни одна из них не была приятной.

Наконец он снова ловит мой взгляд и смягчается.

— Слушай, Джонс, я даже гадать не берусь. И, честно говоря, мы никогда этого не узнаем. Но кое-что ставит меня в тупик.

Я киваю.

— То, как она могла излучать этот энергетический всплеск.

— В яблочко. Я ее еще не проверял, но это чудо, если батарея вообще работает.

— Да, — говорю я рассеянно. Я провожу костяшками пальцев по траве, бездумно ища утешения, и трава ласкает меня в ответ.

— Идем обратно, — решительно говорит Бен. — Остальные за тебя волнуются. Мы можем внимательнее рассмотреть рацию твоей мамы, если ты...

— Не хочу, — перебиваю я. От одной только мысли об этом меня тошнит. — В смысле, пока нет. Я всё еще...

Он похлопывает меня по спине, два резких хлопка — чисто мужское платоническое проявление поддержки.

— Понял. Не нужно ничего объяснять.

Почему-то его отсутствие любопытства меня задевает. Разве он не хочет знать? Остальному миру, похоже, всегда мало сплетен о моей маме.

— Это просто странно, — говорю я, глядя на траву.

Бен смотрит на меня.

— Да?

— Быть здесь. Знать, что она была здесь. И даже не знать точно, что произошло, кроме того, что показывали в новостях.

Он переносит вес на одну ногу, скрещивая руки на груди.

— Она тебе так ничего и не рассказала.

Я качаю головой. Сейчас он отпустит какое-нибудь ехидное замечание. Или спросит, что, по моему мнению, произошло, или попытается копнуть глубже в травму моей матери.

Но он лишь вздыхает.

— Знаю, ты не хочешь об этом говорить. И я не буду тебя просить. Но я знаю, каково это — выйти из ада и получить ледяной прием от людей, которые должны быть на твоей стороне. Что бы ни случилось здесь все те годы назад, твоя мама — жертва. И ты тоже.

Я ощетиниваюсь.

— Я не...

— Я к тому, что это нормально — чувствовать себя дерьмово, — говорит он, примирительно поднимая руку. — Даже в этом великолепном месте.

Моя защита спадает, и я понимаю, что близка к слезам, пораженная его пониманием. За все мои тридцать один год мне никогда не позволяли чувствовать к маме то, что я хочу. Всегда речь шла о том, чтó я должна чувствовать: что я должна гордиться, быть благодарной или стыдиться.

Бен хлопает себя по бедру.

— Ну что, идем?

Я не могу сдержать улыбку.

— Идем.

Мы идем бок о бок обратно в лагерь. Мы ушли дальше, чем мне казалось, и я вся трепещу от того факта, что нахожусь наедине с Беном. Я искоса поглядываю на него. Его взгляд устремлен прямо перед собой, но время от времени он оглядывает местность — привычка, впечатанная в него на всю жизнь, подозреваю. Он держит руку рядом с табельным оружием: большой палец зацеплен за карман карго, а остальные пальцы висят в нескольких дюймах от пушки на бедре.

— Как думаешь, в кого тебе придется здесь стрелять? — спрашиваю я. Мне действительно хочется знать.

Он вздыхает — отрывистый выдох, почти похожий на смешок.

— Если ты сейчас пошутишь про деревья...

— Нет, мне просто любопытно. Ты обязан носить его с собой?

— Да.

— По закону?

Его губы дергаются в полуулыбке. Я тихо торжествую; мне нравится его удивлять.

— Это для нашей безопасности.

— Чтобы защитить нас от грызунов.

— Да.

Несколько мгновений мы идем молча.

— А как насчет травы?

Он хмурится, взглянув на меня.

— Травы?

Я вытягиваю руки ладонями вниз, лаская кожей изгибающееся зеленое море. Он наблюдает, все еще хмурясь, и останавливается. Я тоже останавливаюсь, глядя на него. Разве он этого не заметил? Разве не почувствовал, как она следует за нами, жадно наклоняясь в нашу сторону? Я упиваюсь выражением его лица, когда в его голове что-то встает на свои места.

— Она... движется, — говорит он, протягивая руку. Трава дрожит, реагируя на его прикосновение так же, как и на всех нас: с голодным благоговением. Он переворачивает руку, проводя костяшками пальцев по зелени, и у меня перехватывает дыхание. Я почти чувствую это: шершавость его рук, его мозолистые ладони на своей коже.

Я смотрю, как выражение его лица сменяется от замешательства к недоверию, а затем к тихому благоговению.

— Ну охуеть теперь, — говорит он. — Это прекрасно.

В его голосе звучит изумление. Его слова бьют в голову, как вчерашнее вино, вызывая легкое головокружение и жар. В порыве почти безумия я понимаю, что хочу прижаться своими губами к его, вдохнуть эту похвалу, словно она адресована мне.

— Как это возможно? — спрашивает он.

— Я не знаю, — выдыхаю я. — Я еще не проводила тестов. Но думаю, это похоже на тот вид папоротника на Земле, который реагирует на физическое прикосновение.

Он поднимает брови.

— Это ведь не опасно, так?

Мой взгляд снова падает на его руки. Он все еще перебирает пальцами сочные травинки, выражение его лица задумчивое, словно он хочет понять это на клеточном уровне. Мне приходит в голову, что объективно в этом нет ничего сексуального. Это просто мужчина, трогающий траву. Но когда он проводит пальцем по особенно податливой серебристо-зеленой травинке, клянусь, я чувствую это. Мне даже не нужно представлять ощущение его руки, теплой и твердой, скользящей от моей талии к ребрам. Я чувствую, как его большой палец задевает нижнюю часть моей груди, и с резким вдохом я...

— Ладно, пошли, — говорит Бен. — Я умираю с голоду. Ничего не ел с самого завтрака.

Я резко возвращаюсь в реальность, и в животе разливается унижение. У меня тут яркие фантазии о человеке, который, по сути, мой босс, только из-за того, что он заинтересовался травой. Мне нужно было с кем-нибудь переспать перед отлетом.

— Ага, — говорю я; мое лицо горит.

Но Бен этого не замечает, или замечает, но решает никак не комментировать. В любом случае я ему благодарна.

К тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, Джулиан и Дарси продолжают увеличивать и без того немалую брешь в запасах вина. Полог главной палатки откинут и закреплен, и оттуда пахнет так, будто Дарси что-то готовит.

Прежде чем мы доходим до палатки, Бен касается моей руки, заставляя меня остановиться.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь, но просто... не уходи больше одна. Пока я не дам добро. Поняла меня?

Я киваю, остро чувствуя место, где его пальцы только что задели мой рукав.

— Да, поняла.

Он усмехается.

— Просто... притворись на пару секунд, что я твой старший по званию.

По моему телу пробегает дрожь.

— Да, сэр.

Он ухмыляется.

— Хорошо. А теперь пошли посмотрим, что там у нас на обед.

Я иду следом за ним, ненавидя то, что чем чаще я называю его «сэр», тем больше мне это нравится.

8

Обед гудит от энергии предвкушения. Нам не терпится начать исследования, начать собирать образцы и проводить тесты. Пока что всё, что мы видели, — это трава, небо, далекий лес и еще более далекие горы. Оказывается, Дарси и Джулиан потратили остаток утра на установку лабораторной палатки и готовку.

Наш обед — это простая трапеза из остатков рагу, еще большего количества овощной эссенции и консервированного хлеба. Я воздерживаюсь от вопроса Дарси, что это, блять, за консервированный хлеб такой, гадая, как долго подобное может храниться без холодильника. Все наслаждаются вином, кроме меня.

Как бы мне этого ни не хотелось, я не могу перестать думать о рации моей матери. Зачем ей было оставлять ее там? На нее напали? Ее вырвали у нее из рук? Я зацикливаюсь на моментах между тем, что есть в официальных отчетах; на трещинах, куда вещи могут провалиться и оставаться скрытыми десятилетиями.

— Эй, — произносит Дарси, легонько толкая меня локтем. Бен и Джулиан оживленно спорят о пушках, предмете, в котором Джулиан теперь считает себя экспертом, к явному раздражению Бена. Присутствие Дарси внезапно становится интимным и добрым, ее внимание приковано только ко мне.

— Ты в порядке?

Я знаю, о чем она на самом деле спрашивает.Как ты себя чувствуешь после того, как забрела на равнину и словила диссоциативный эпизод, без сомнения, из-за эмоционального потрясения от возвращения на чужую землю, которая навсегда сломала твою мать, а вслед за ней и тебя?

На какое-то безумное мгновение я подумываю ответить честно: что я чувствую себя дерьмово. Я думаю о траве на своей коже. О том, что я чувствовала, когда мне казалось, что я погружаюсь в землю, разлагаясь, и меня тошнит, мутит, но в то же время... это похоже на то, как кривая линия встает на свое место. Я смотрю на мозаику своей жизни, и впервые она складывается в полное, яркое изображение, становящееся ярче с каждой секундой. Неважно, что в это изображение вплетен страх, вместе с правдой, которую я не хочу знать.

— Да, — говорю я, улыбаясь. — Думаю, последствия гиперсна все еще дают о себе знать. Никогда не переносила его хорошо.

— И не говори, — отзывается Дарси, вглядываясь в мое лицо. — Никогда.

— А ты? — спрашиваю я, внезапно подгоняемая уколом раздражения. Почему это все должны беспокоиться обо мне? Мы все одиноки, у всех проблемы. — Ты оставила на Земле кучу тяжелого дерьма.

Дарси откидывается назад.

— Ты же знаешь, я не хочу говорить о...

— Поддержи меня, — вклинивается Джулиан, ничего не замечая вокруг, и перегибается через стол — уже пьяненький посреди дня. — Нам ведь должны разрешить по очереди пользоваться Джи-догом, верно?

Мы с Дарси таращимся на него.

Бен качает головой, словно умывая руки.

— Пушкой, — поясняет Джулиан тоном человека, снисходительно объясняющего что-то паре младенцев. — Джи-догом.

Дарси тянется за вином.

— Ясно, значит, больше мы сегодня ничего не сделаем.

— Джулс, — начинаю я, подаваясь вперед, словно у нас интимный разговор тет-а-тет, несмотря на непосредственное присутствие Дарси и Бена. — Ты хочешь по очереди делать что с Джи... с пушкой?

— С Джи-догом.

— Нет, — отрезает Дарси.

— Я не могу это выговорить, — смеюсь я.

Бен вздыхает.

Джулиан сверлит меня уничтожающим взглядом, но под действием вина выражение его лица смягчается, пока не переходит в улыбку.

— Носить. Использовать. Ухаживать за ним. Это только справедливо.

Бен наклоняется вперед, опираясь локтями о столешницу.

— Справедливо? Кто здесь вообще говорил о справедливости?

Джулиан разворачивается к Бену, его движения чересчур театральные, расхлябанные. Он щелкает Бена по плечу длинными пальцами.

— Ну, а что, если я буду один в поле, и на меня нападут. Кто меня спасет? Ты? Ты, Бенджамин, который занят в нескольких кликах отсюда, пытаясь залезть к Джилл в...

— Ладно, — обрываю я, хватая вино Джулиана и отодвигая его подальше. — Хватит сока из Напы для Джей-дога.

Дарси прикрывает рот рукой, очевидно смеясь и пытаясь скрыть это за кашлем.

Джулиан, даже не взглянув на свое конфискованное вино, устремляет на Бена умоляющий взгляд и складывает руки, словно в молитве. Его очки сползают на нос, и он поправляет их.

— Это только справедливо. По три часа на каждого, каждый день. Я буду так хорошо обращаться с этим смертоносным малышом.

— Кажется, Джулс под мухой мне нравится больше, — говорит Дарси, так чтобы слышала только я.

Бен закрывает глаза, вздыхает и открывает их секундой позже, словно надеясь, что Джулиан за это время исчезнет.

— Допивай вино, Флеминг. А потом иди спать.

Джулиан дуется.

— Наверное, ты хочешь, чтобы я умер.

— Наверное, — бормочет Бен.

Дарси бросает на меня взгляд. Взгляд, который говорит, что она все еще зациклена на фразеПытаясь залезть к Джилл в. О том, что мы обе видели, как дернулся мускул на челюсти Бена, когда Джулиан это сказал, и мы обе это знаем.

Я бросаю на нее взгляд, который говорит:Только посмей хоть слово сказать, и я тебя прикончу.

Она лишь улыбается.

— Послушайте, — говорит Бен, явно сытый по горло всем этим и всеми нами, — я собираюсь осмотреть лес до того, как стемнеет. С Джи-догом, — добавляет он в ответ на полный надежды взгляд Джулиана. — Судя по всем показаниям, там должно быть биологически и географически безопасно. Но я собираюсь подтвердить это сам, прежде чем отпускать вас троих туда одних, только чтобы вы свалились в не нанесенный на карту овраг. Оставайтесь в лагере, пока меня не будет, ясно? Наслаждайтесь остатком дня. А завтра мы, черт возьми, займемся работой.

— Понял, босс, — отвечает Джулиан, небрежно отдавая честь.

— Спасибо, — говорю я, тут же об этом жалея. Спасибо? Господи, что со мной не так?

— А я думала, он тебе даже не нравится, — бормочет Дарси себе под нос, пока Бен направляется к выходу.

Джулиан тянется через стол, забирая свое вино оттуда, где я держала его в заложниках, и делает огромный глоток.

— И почему это ему безопасно идти в лес? Он что, типа, невосприимчив к оврагам или типа того?

Низкий голос вклинивается в разговор.

— Джонс?

Бен маячит у самого входа в палатку.

Я вздрагиваю, сердце бешено колотится. Неужели все видят, как горячая кровь стучит у меня в висках? Я вопросительно поднимаю брови.

Он кивает головой в сторону сгущающихся послеобеденных сумерек.

— Пошли, мне нужно показать тебе ту штуку.

Ах. Рация. Часть меня хотела забыть о ней; притвориться, что её не находили. На бумаге я здесь ради прогресса, ради человечества. Мне не нужны эти реликвии из жизни родителя, которого я едва знаю, родителя, чей опыт мне пришлось собирать по кусочкам из новостных роликов и интервью в прайм-тайм. Но всё же...

Я встаю и иду за ним, зная, какими взглядами сейчас обмениваются Дарси и Джулиан, и с ужасом ожидая момента, когда они останутся со мной наедине, чтобы устроить допрос с пристрастием и подкалывать меня по этому поводу. Я понимаю; их распирает от адреналина, нервов и возбуждения, и им нужно куда-то направить эту энергию. И, возможно, да, мне тоже. Но это ничего не значит. Это просто глупая влюбл...

Мои мысли обрываются, когда я понимаю, где мы. Бен придерживает полог своей палатки, приглашая меня внутрь. Я замираю. Это из-за рации?

Он ловит мой взгляд, и по его лицу пробегает несколько микровыражений, прежде чем оно останавливается на нечитаемой полуулыбке.

— Рация твоей матери у меня в палатке. Можешь подождать здесь, если хочешь, мне просто нужно её взять.

— Ясно, — говорю я; сердце стучит где-то в горле.

Я захожу за ним в палатку. Макушкой он задевает брезент. Здесь тесновато, теплее, чем снаружи, но не некомфортно. Он тянется вверх и включает фонарь, заполняя тени теплым светом. Мы находимся в нескольких футах друг от друга, но кажется, что тепло его тела окутывает меня.

— Вот мы и здесь, — говорит он, садясь на корточки и открывая сундук в изножье своей койки. Он что-то достает, закрывает сундук, встает и протягивает руку. Вот она: самая неприметная рация, которую я когда-либо видела. Технология не менялась десятилетиями. Она немного в стиле ретро, но в остальном точно такая же, как наши рации.

Я смотрю на устройство. Моя мать держала его своими теплыми пальцами, горячее дыхание из ее рта касалось его черной поверхности, прямо здесь, на этой планете. Может быть, даже в этой самой палатке. Какие страшные слова она произносила в этот предмет? Какой страх выражала? Стоило ли вообще хранить его или даже просто выбрасывать? Стоило ли это всего того молчания, которое она годами выстраивала между нами?

— Джонс?

Я возвращаюсь в настоящий момент. Широкая ладонь Бена протягивает мне рацию. У него мозолистые ладони, длинные, но с тупыми концами пальцы, словно он так же хорош в драке, как и в перезарядке винтовки на рекордной скорости. Не то чтобы перезарядка винтовок или драки — это сексуально. Это глупо, шовинистично и непривлекательно.

Он прочищает горло.

— Извини, — выпаливаю я, беря рацию и вертя её в руках. — Просто... видеть это здесь... — Я хмурюсь, глядя на него. Его взгляд мягкий, обеспокоенный, каким я его еще не видела, и мои ноги готовы подкоситься. Я пытаюсь придумать, что сказать. — Как ты понял, что она принадлежит ей?

Он протягивает руку.

— Позволишь?

Я киваю.

Он поворачивает рацию в моей расслабленной хватке, его грубые пальцы задевают мои, пока в поле зрения не появляется маленькая круглая наклейка: Джонс.

Мои колени снова готовы подкоситься, но уже по другой причине. Всё это становится слишком реальным. Моя мать, эта планета, всё, что здесь произошло. Всё то, чего мы до сих пор не знаем. Что, если всё самое худшее, что о ней говорят, — правда? Что она не лучше убийцы? Что исчезновение её команды вовсе не было загадочным, что она их убила?

— Джонс, ты в порядке?

Я сглатываю подступающую тошноту.

— Угу. Спасибо. Я пойду.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Пальцы Бена смыкаются на моем предплечье, удерживая меня.

— Ты уверена? Если тебе тяжело, мы можем...

Я резко поворачиваюсь к нему. Качаю головой.

— Спасибо. Нет. Я в порядке.

Я не могу выбраться оттуда достаточно быстро. Рация кажется бесконечно тяжелой в моей руке. Бомба замедленного действия. Осязаемая связь с правдой, о которой я не хочу размышлять. Я знаю об этом месте, о том, что произошло, достаточно, чтобы понимать, что я предпочла бы не прикасаться к этому. И не чувствовать.

Мои мысли возвращаются к Эндрюс. Так всегда бывает, когда я теряю контроль над ними. О том, как они с моей мамой были близки, как они сбегали вместе, чтобы побыть наедине. И как однажды Эндрюс исчезла, и моя мама нашла её глубоко в лесу. Я никогда не спрашивала об этом маму, но я видела, как она отвечала на вопросы об Эндрюс, об их отношениях, в интервью. Она никогда не любила говорить об Эндрюс. Из всего, что моя мать пережила на Планете, Эндрюс была темой, которая тревожила её больше всего.

Я не хочу думать о том, что случилось с Эндрюс.

Добравшись до своей палатки, я даже не тружусь включить фонарь. Падаю на колени, не обращая внимания на боль. Теперь мои руки дрожат, дыхание поверхностное. Я заталкиваю рацию под койку, подальше, в чернильные тени. Она с глухим стуком перекатывается один раз и замирает.

— И, блять, оставайся там.

Я чувствую что-то мягкое под руками. Опускаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. В тусклом свете я не заметила — по всему полу разбросаны крошечные зеленые ростки. Они проросли сквозь брезентовое дно палатки, обвиваясь вокруг ножек койки. Я срываю один росток, поднося его к лицу. Это просто растение. Маленькое, хрупкое создание.

Я встаю, всё ещё покачиваясь, и делаю долгий, глубокий вдох. Позволяю ростку выпасть из пальцев. Это место вгоняет меня в стресс. Мне нужно, блять, отвлечься, и не на Бена.

9

К тому времени, как Джулиан присоединяется ко мне в лабораторной палатке несколько часов спустя, он уже трезв. Сумерки опускаются на лагерь, и луны-близнецы окрашивают равнину в серебристые тона. Сквозь дерьмовые окна палатки, пластиковые и покореженные, она выглядит как море ртути.

— Нужна помощь? — спрашивает Джулиан, чье лицо наполовину скрыто завесой черных волос.

Я как раз вожусь с центрифугой. У нее какие-то проблемы с балансировкой, и я никак не могу заставить ее нормально вращаться.

— Не-а, — говорю я. — Удалось вздремнуть?

— Да, мам.

Я бросаю на него взгляд.

— И тебе не надоедает?

— Что?

— Постоянно быть невыносимым мудаком.

— Ничуть, — беспечно отвечает он, подходя посмотреть, как я пытаюсь вскрыть центрифугу старой отверткой. — На самом деле, это бодрит. Твои презрительные мины доставляют мне неописуемое удовольствие.

— Угу. По крайней мере, это отвлекает тебя от Джи-дога.

Джулиан морщится.

— От кого?

— Господи. Проехали. Вообще-то, не хочешь мне с этим помочь? — Я протягиваю ему отвертку. — Никак не могу ослабить нижнюю деталь.

Джулиан молча берет отвертку и начинает изящно ковыряться в том самом винте, с которым я мучилась. Я наблюдаю, наполовину сосредоточившись на скрежете металла о металл, наполовину — на волнении травы за окном. Это неописуемо красиво. На Земле никогда не было ничего подобного.

— Так что там у вас с Беном? — спрашивает Джулиан, продолжая ковыряться отверткой.

Теперь всё мое внимание приковано к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Он бросает на меня взгляд, приподняв бровь.

— О, думаю, ты прекрасно знаешь. К чему было это «мне нужно показать тебе ту штуку»? Его штуку?

— Заткнись, это было... — Я отчаянно пытаюсь найти объяснение, но терплю неудачу. — Это ничего не значило.

— Так вы не пошли к нему в палатку совокупляться?

— Совокупляться? О боже мой, Джулс, всё, что ты говоришь, звучит так...

— Правильно? — Он поджимает губы. — Я знаю.

— Я собиралась сказать — бесит.

Он пожимает плечами.

— Хм. Я просто спросил, потому что думал, что мы все сошлись на том, что он придурок.

— Должно быть, я пропустила это собрание.

Хотя я действительно считала его придурком. И до сих пор считаю. Честно.

— Это было не собрание, это естественное состояние физики, биологии и всей вселенной. Умные, мыслящие женщины от науки не тратят свое время на мужчин, которые используют отжимания в качестве брачного ритуала.

Я фыркаю помимо своей воли.

— Я ни разу не видела, чтобы Бен отжимался.

Джулиан поднимает глаза, прищурившись.

— Но ты это представляла.

— Нет...

— Представляла! — торжествующе заявляет он, указывая на меня отверткой. — Ха! Решила снизить планку, подруга. Ты та еще порочная личность, знаешь об этом? Ставлю деньги, что он даже не знает, где находится клитор.

— Отъебись, Джулс.

— Держу пари, он даже не знает, что это такое. — Джулиан посмеивается, возвращаясь к бесполезным попыткам провернуть застрявший винт отверткой. — Как думаешь, он вообще когда-нибудь доводил женщину до оргазма? Хочешь, я его просвещу? Могу набросать слайд-шоу за четверть часа, легко. «Как нежно трахнуть Дж...»

— Заткнись, — огрызаюсь я, выхватывая отвертку из рук Джулиана. — Ты меня уже бесишь. Это в высшей степени непрофессионально.

Джулиан одаривает меня уничтожающим взглядом.

— Ну да, у нас же тут такая строгая экспедиция, где всё исключительно по уставу.

— И что это должно значить?

Я возвращаюсь к возне с центрифугой. Кажется, она заржавела; чтобы ее починить, понадобится что-то посерьезнее отвертки.

— Только не говори мне, что ты об этом не думала. Учитывая ситуацию, я имею в виду.

Я делаю паузу и встречаюсь с ним взглядом.

— Какую ситуацию?

— Ну, взять хотя бы провалившуюся экспедицию твоей матери, для начала. Последствия. Тот факт, что ты здесь. Я имею в виду, неужели ты ни разу не задавалась важными вопросами? Например, почему ПКЗ потратил миллионы, чтобы снова отправить команду исследователей на Планету, и они выбрали именно нас?

Я закатываю глаза. Только не очередная теория заговора.

— Как скажешь, плоскоземельщик. Я более чем квалифицирована для участия в этой миссии. Я годами боролась за то, чтобы она состоялась.

— Без сомнения, без сомнения. Я лишь говорю: посмотри на эту команду. Каждый из нас до единого должен сидеть в психушке. Но вот мы здесь, бродим по чужой планете, собираем... наверное, образцы растений и воды, или типа того.

Я протяжно выдыхаю. Откладываю отвертку и опираюсь руками о стол ладонями вниз.

— Выкладывай. Какая у тебя теория? Теперь они собираются отправлять психов на планеты вместо сумасшедших домов? А мы — тестовый запуск?

— Псих — это оскорбление, — чопорно заявляет Джулиан. — И нет, с какого такого перепугу они стали бы отправлять всех наших чудиков на единственную планету, которая может оказаться пригодной для человеческой колонизации?

— А чудик — это не оскорбление?

— Нет-нет. Мы здесь не для того, чтобы остаться, по крайней мере, на бумаге. Но мы также, скажем так, изолированные личности. Одиночки, если ты понимаешь, к чему я клоню. Я имею в виду, у тебя был хоть один друг до начала тренировок?

Я напрягаюсь, издавая протестующий звук. К чему, черт возьми, Джулиан клонит?

— Мм. Так я и думал. А теперь давай представим, что с нами что-то... случилось на Планете.

— А давай не будем, но скажем, что представили.

Джулиан выдерживает мой взгляд; его очки блестят в свете лампы.

— Просто подумай об этом. Кто бы вообще пришел на наши похороны? Ты — классический случай ПТСР, Джилл Джонс. Я — глубоко депрессивная личность с нарциссическими наклонностями. Дарси... ну, мы оба знаем, через что она прошла. Но вот что мне любопытно, так это наш бесстрашный солдат. Как ты полагаешь, что такого глубоко психологически неправильного с Бенджамином?

— Кто-то звал? — Голос Бена раздается от входа в лабораторию.

Я сверлю Джулиана взглядом, раздраженная тем, как легко он может выбить меня из колеи.

— Бен, не мог бы ты помочь нам, эм, с центрифугой?

Джулиан наблюдает за мной с улыбкой. Иногда мне хочется врезать ему, да так, чтобы при этом не отбить себе костяшки.

Бен заходит внутрь широким шагом; его куртка расстегнута, большие пальцы зацеплены за карманы штанов-карго. Он окидывает взглядом картину.

— Вы ее сломаете, — говорит он.

— Да что ты понимаешь в эзотерическом лабораторном оборудовании? — спрашивает Джулиан.

— Ну, во-первых, я знаю, что центрифуга — это не эзотерика.

Джулиан издает нечто вроде впечатленного хмыканья. Я же таращусь на отвертку.

— Давайте, собрание команды в главной палатке, — говорит Бен. Он направляется к выходу, затем оборачивается, когда никто не реагирует. — Живо.

Мы втроем тащимся через лагерь; сумерки тем временем уже сгущаются в настоящий вечер. Над нами висит темно-синее одеяло ночи, усыпанное невероятным множеством звезд. Я никогда не привыкну к этому чистому воздуху, к его новизне. Неужели такой когда-то была Земля? Или это всё миф, выдуманная детская сказка, а вот это — настоящая планета? Настоящая красота?

Бен придерживает полог главной палатки, и мы ныряем в теплый свет. Дарси уже сидит за столом. Она улыбается, но ее обычная жизнерадостность куда-то испарилась. Я видела это десятки раз. Иногда она впадает во мрак собственных мыслей.

— Так, давайте по-быстрому, — говорит Бен, когда мы все рассаживаемся за столом. Он в режиме полного лидерства: руки на бедрах, брови сурово сдвинуты. — Никто не хочет слушать, как я распинаюсь о правилах, так что вот вам краткая суть.

Я чувствую на себе косой взгляд Джулиана и демонстративно его игнорирую.

— Технически, по лесу безопасно передвигаться, — продолжает Бен. — Но мне всё равно не нравится идея, чтобы кто-то покидал лагерь в одиночку. Вы должны выходить парами и докладывать обстановку каждый час, ровно в начале часа.

Мы все втроем издаем коллективный звук недоверия.

— Но нас всего трое, — протестует Дарси. — Значит, нам всегда придется выходить втроем.

— Ты душишь мой научный процесс и творческое самовыражение, — добавляет Джулиан.

Бен поднимает руку, призывая к тишине.

— На случай, если вы забыли, я существую. Буду рад присоединиться к любому из вас в поле, если вам понадобится напарник.

Я мысленно готовлюсь к унизительному комментарию от Джулиана или Дарси, но они оба слишком увлечены своими протестами, чтобы думать о том, как бы вогнать меня в краску.

— А у тебя вообще есть полномочия принимать такие решения? — спрашивает Дарси, и ее лицо напоминает маску. — Я думала, эта миссия была утверждена еще до старта. Так что, ты нашел в лесу что-то странное?

— Овраг? — предполагает Джулиан. — Зайчика?

Желвак на челюсти Бена дергается.

— У меня есть полномочия принимать такие решения. Буду рад указать вам на мелкий шрифт в ваших инструкциях к миссии. Послушайте, это только временно. Максимум на несколько дней, пока я не удостоверюсь, что в поле безопасно работать поодиночке.

Я держу рот на замке. Я уже давно усвоила, что нет смысла поднимать шум из-за того, что я не могу контролировать. Мне не нравится тон Бена или резкость его слов. Прямо сейчас он нам не друг и не член команды. Он наш босс. И он заставит соблюдать любые установленные им правила, если придется.

И я ненавижу то, что проявление властности со стороны Бена меня заводит.

Бурчание продолжается, но никто больше не спорит. Джулиан, вероятно, всё еще вымотан своей дневной пьянкой, а у Дарси, очевидно, снова эпизод. Я бы спросила ее, в порядке ли она, нужно ли ей что-нибудь, но я уже знаю, как она отреагирует: плохо.

— Ладно, — говорит Бен, хлопая в ладоши. — На этом всё, банда. Запомните: команды по двое!

— Да-да, — бормочет Дарси, вставая из-за стола и ускользая прочь.

— Как думаешь, она всё-таки приготовит ужин? — шипит Джулиан мне на ухо.

— Приготовлю, если ты будешь держать свою варежку закрытой, — бросает Дарси через плечо.

Джулиан победно вскидывает кулак.

Я вспоминаю об Эндрюс, глубоко в лесу, совершенно одной, и испытываю тихое облегчение.

10

В течение следующих трех дней мы втягиваемся в рутину. Мы просыпаемся, завтракаем, а затем отправляемся в дикую природу Планеты. Мы никогда не уходим далеко — в конце концов, мы можем передвигаться только со скоростью пешего шага. Но как только мы проведем оценку, со временем сюда прибудет больше людей, а затем еще больше, пока вся планета не будет нанесена на карту и не разделена на категории: «Пригодная для жизни», «Непригодная для жизни», «Прочее». Целых три дня мы тщательно избегаем темы моей мамы. Целых три дня Джулиан меня не бесит.

Кажется, будто красота Планеты делает нас мягче, успокаивает. Я обнаруживаю, что трудно злиться, погрузившись на километры в море травы, чувствуя почву под ногами и прижимая обе ладони к коре дерева. Трудно думать о рации моей матери, когда опускаешь босые ноги в ледяную талую воду ледника, ахая от этого ощущения, и визжишь, когда Дарси брызгается и убегает со смехом.

За эти три дня внутренний мрак Дарси рассеивается. Я вижу это по тому, как она улыбается траве, обвивающей ее пальцы. Я вижу это по тому, как она дышит, наблюдая за стаей птиц, направляющейся к далеким заснеженным вершинам.

Дни стоят славные, тихие. Мы смеемся, сидя в траве, которая настолько высока, что образует вокруг нас нечто вроде сферы, укрывая от солнца. Она дразнит меня насчет Бена. Я делаю вид, что смущена. Но здесь, под этим небом, в окружении всего живого, я не могу злиться. Это почти невозможно. Здесь всё слишком новое, лучезарное и настоящее.

Даже Джулиан и Бен, кажется, находят общий язык. Каждое утро они тренируются с пушкой, и каждое утро Бен отказывается позволить Джулиану брать ее с собой в поле. Они возвращаются из своих вылазок в лес, шутя и смеясь.

Мы с Беном не проводим много времени вместе, по крайней мере, наедине. Вероятно, он слышал мелкие комментарии остальных, видел, как Дарси бросает на меня понимающие улыбки, когда мы рядом. И его проще избегать, сосредотачиваясь на работе, на изучении растительных клеток под микроскопом. Проще просто притворяться, что я не чувствую острого, томящего укола желания прямо в груди каждый раз, когда он на меня смотрит.

Впрочем, это нормально. Планета — вот почему я здесь. Она — причина, по которой я изучала ботанику, по которой настаивала на этой миссии, по которой записалась в добровольцы. У нас может всё получиться. Это может быть то самое место. Возможно, думаю я, это спасение человечества.

Я не вспоминаю о матери, пока не оказываюсь на своей койке, закрыв глаза навстречу ночи. Я стараюсь не думать об Эндрюс или о том, что видела в глазах матери, когда она говорила о своей возлюбленной. Но Эндрюс всё равно приходит ко мне во снах. И в эти мучительные, невыносимые моменты, когда я свешиваюсь с края койки с рвотными позывами, а мои простыни насквозь пропитаны холодным потом, я задаюсь вопросом: а не это ли и есть настоящая реальность.

11

На нашу пятую ночь на Планете мы снова напиваемся.

Это своего рода еще один праздник — мы добрались так далеко, до произвольного количества дней, и почему бы нам не выпить за это? Дарси накрывает фантастический стол: запеченный кусок консервированного куриного продукта, выращенного в лаборатории, эссенция различных овощей, еще больше консервированного хлеба и даже нечто настолько близкое по текстуре и вкусу к картофельному пюре, что я на мгновение впадаю в ступор после первого же кусочка.

— Довольно неплохо для кучи странной старой еды, а? — говорит Дарси, поднимая свою чашку, вино в которой плещется опасно близко к краям.

— Это лучше, чем то, что я ел на Земле, — говорит Бен.

Джулиан фыркает.

— Непревзойденный холостяк, этот наш Бенджамин.

Бен улыбается, поднося вино к губам.

— У кого есть время на готовку, когда ты занят отжиманиями по восемь часов в день?

— Видите? — говорит Джулиан, с силой опуская вилку и отправляя кусок куриного продукта в полет куда-то в темноту. — Я так и знал.

— Он над тобой издевается, — со смехом говорит Дарси. — Никто не отжимается по восемь часов в день.

— Мои руки были бы больше, чем туловище, — говорит Бен.

Я слушаю их, счастливая в этот момент, на этой тихой планете с тремя людьми, чью дружбу я не выбирала, но она всё равно случилась. Я полна хорошего вина и вполне сносной еды, и всё вокруг кажется мягким и расплывчатым. Их голоса стихают, превращаясь в успокаивающий фоновый шум, пока я потягиваю вино, погруженная в свои мысли.

Пока Дарси всё не портит.

— Погоди, ты знаешь эту игру? — заявляет Дарси, резко вставая и вырывая меня из моих мирных размышлений.

Я хватаюсь за свою чашку, чтобы вино не пролилось.

Джулиан насмешливо фыркает.

— Знаю ли я? Сука, да я играл в нее каждые выходные. Я был чемпионом. А что, по-твоему, мы вообще делаем в магистратуре?

— Я бы предположила, что учитесь, — говорит Дарси.

— Как банально, — говорит Джулиан. — У нас были самые разные алкогольные игры для развлечения.

— Ну так что? — говорит Дарси, наливая себе еще одну чашку вина. — Мы идем играть или нет?

Они уже набрались. Дарси проливает значительное количество бесценного резервного вина из Напы на стол, а Джулиан кудахчет, протягивая свою чашку за добавкой. А затем эти двое удаляются, осторожно неся свои переполненные чашки с вином, громко разговаривая и смеясь, словно они и правда снова в магистратуре.

Я мучительно, до жара осознаю, что мы с Беном внезапно остались одни.

Я смотрю на него, чувствуя необъяснимую робость. Ловлю его взгляд на мимолетный вздох, а затем он отворачивается.

— Тебе стоит присоединиться к ним, — говорит он, и я не уверена, не плод ли это моего воображения, но его голос звучит более хрипло, чем обычно.

— Я не знаю эту игру. — В какую бы игру они ни играли, я определенно никогда не участвовала в таком в универе. — Я была скорее… как это называется? Полной неудачницей в университете.

Бен смеется.

— Вряд ли хуже, чем я.

Я поворачиваюсь к нему, опираясь одним локтем на стол. Мое сердце колотится как сумасшедшее.

— Да неужели? Ты тоже пропускал тусовки с друзьями по выходным, чтобы почитать что-нибудь дополнительное о жизнеспособности долгосрочной гидропоники в условиях невесомости?

— Нет, но звучит увлекательно.

Я ничего не могу поделать с довольной слабой улыбкой, изгибающей мои губы. Он смотрит на меня так пристально, словно ему и правда интересно.

— Ладно, теперь ты просто подлизываешься. Ни на секунду не поверю, что ты не был самым обожаемым парнем в школе, да и на протяжении всего колледжа. Я имею в виду... — я обрываю себя. Я собиралась сказатьпосмотри на себя, но в последнюю секунду спохватываюсь. Чертово вино.

Снаружи доносится взрыв пьяного смеха. Дарси и Джулиан полностью поглощены своей игрой.

Бен разглядывает меня с ухмылкой, искривляющей один уголок его рта.

— Ты слышала о «BattleAxe»?

— Настольная стратегическая игра?

— Да, та самая, для задротов. — Он усмехается. — Это всё про меня, детка. Меня было за уши не оттащить от этой игры. От двенадцати до двадцати трех лет. У меня была самая большая армия. Ушли годы на то, чтобы её собрать, и всё это финансировалось за счет подработки в местной закусочной.

— Да ладно, — выдыхаю я, совершенно очарованная.

— А что я могу сказать? — Он поднимает руки. — Я был неудачником.

Я подаюсь вперед с заговорщицким видом.

— А сейчас играешь?

Он прищуривается.

— Это секретная информация.

Я смеюсь, и он светлеет в лице. Я делаю глоток вина. Мое сердце всё еще в состоянии повышенной готовности, кожа горит, но теперь это приглушенно. Вино делает свое дело. Хорошо. Мне нужно расслабиться, взять себя в руки. Эту влюбленность, которую я питаю к нему уже год, нужно задушить на корню. У нас с Беном ничего не может получиться. Он слишком хорош для меня.

Он потягивает вино и проводит рукой по коротким волосам. Его взгляд блуждает, и внезапно мне не хочется, чтобы он решил, что сейчас самое время отправиться спать. Уже поздно, но я эгоистично хочу задержать его еще ненадолго. Даже если просто для того, чтобы поговорить.

— А что насчет тебя? — спрашиваю я, и его брови сходятся на переносице в легком замешательстве. Я понимаю, что продолжаю разговор, который состоялся несколько дней назад. — Почему ты записался на эту миссию? Вряд ли это так уж увлекательно — пасти троих ученых.

Он пожимает плечами, тепло удерживая мой взгляд.

— По многим причинам. Но, наверное... ну, в основном мне просто хотелось сбежать от всего этого. Я чувствовал, что уже увидел лучшее, что могла предложить Земля, а это было не так уж и много, и тут подвернулась эта возможность. Вот я и ухватился за неё.

Снаружи доносится еще один взрыв смеха и громкое ругательство Джулиана.

Бен улыбается.

— Знаешь, они напоминают мне моих брата с сестрой. Все они идиоты, но хорошие люди. С огромным потенциалом. — Он смотрит куда-то вдаль, и его улыбка немного меркнет. — На самом деле, я пошел служить ради них. Когда мне было двадцать четыре. Я средний ребенок, но мой старший брат — художник, он не смог бы заработать на жизнь, даже если бы от этого зависела его жизнь. Моя младшая сестра просто засранка, бросает каждую работу, на которую устраивается. Тогда я понимал, что я единственный из нас, у кого хватает ума, чтобы построить нормальную карьеру. А я никогда не блистал в математике, науке или чем-то еще. — Он поднимает на меня взгляд и улыбается, почти смущенно. — Но я хорош в стрельбе.

— Я этого пока не видела, — говорю я, касаясь его руки так мимолетно, что, уверена, он даже не почувствовал. Я ничего не могу с собой поделать. Он рассказывает мне такую откровенную историю о своей жизни, но я не могу оторвать взгляд от его челюсти, его обнаженной шеи, где на груди висят армейские жетоны.

— Я покажу тебе, — тихо говорит он.

— Так вот почему ты пошел в армию, — говорю я, внезапно осознавая, что мне нужно направить этот разговор в другое русло, иначе будет слишком поздно. — Но почему именно эта миссия, из всех возможных? Есть же и другие внеземные экспедиции. Марс?

— Бог войны? — Бен качает головой. — Не, не моё. Слишком близко к дому.

Его взгляд омрачается. Есть что-то, о чем он не хочет говорить. Обычно я оставила бы его наедине с его воспоминаниями. Но вино заставляет меня мягко спросить:

— Что было настолько ужасным, что тебе понадобилось улететь от этого на триллионы миль?

Он тяжело вздыхает.

— Ничего такого, о чем тебе захотелось бы слушать.

— А ты попробуй.

Я думаю, он может просто отмахнуться от меня, встать и вернуться в свою палатку. Но он встречается со мной взглядом, и что-то из того, что он там видит, удерживает его.

— Я был офицером в «Трех Безумиях».

Я невольно задерживаю дыхание. Та битва была бойней. Погибли почти все, и всё списали на плохое командование.

— Да, ты в курсе, — с сожалением говорит он. — Конечно, я не был исполняющим обязанности генерала. Но у меня были полномочия. У меня был голос. И я повел своих людей прямо в ловушку. Погибли все, кроме меня и еще двоих. Мне чертовски повезло остаться невредимым после такого. А когда я вернулся домой, в старые добрые Соединенные Штаты, меня начали презирать в военных кругах. Относились как к предателю. Они думают, что я сделал это намеренно.

— Конечно же, это не так.

Он криво улыбается.

— Конечно, это не так. Но сама знаешь, как это бывает. Кто-то выбирает нужный угол зрения, и новости это подхватывают. Им нужен был козел отпущения.

Мы обмениваемся взглядами, которые говорят, что он знает: я думаю о своей матери, и он понимает это, и он знает, что я его понимаю. Мое сердце переполняется эмоциями.

— Поверить не могу, что я не осознала, что это был ты, — выдыхаю я. — В смысле... я почти не слежу за внешней политикой, но...

— Нет, нет, — говорит он, снова взъерошивая волосы рукой. — Я рад, что это так. Это одна из причин, почему я хотел присоединиться к миссии. Именно к этой. Небольшая группа, и никто из них не военный.

Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.

— Зря ты волновался, — бормочу я. — Ты куда интереснее с мрачным прошлым.

— Да ну? — Он опускает руку на стол. Если бы он сдвинул ее внутрь, всего на несколько дюймов, он мог бы обхватить мой локоть ладонью. Провести большим пальцем по моему рукаву. — А что насчет тебя, Джонс?

Я тяжело сглатываю. Если бы я подалась вперед, совсем чуть-чуть, я могла бы почти прижаться своими губами к его.

— А что я?

— Думаешь, я не нахожу тебя очаровательной? — Его рука скользит ко мне. Большой палец задевает мой рукав. — То, как ты мыслишь, твой оптимизм, твой интеллект. Это... пугает.

— Пугает?

— В хорошем смысле.

Время словно замедляется. Между нами неоспоримая энергия, электрическое притяжение. Кровь шумит в венах. Я не могу перестать смотреть на его губы. Его взгляд тоже опускается. Думает ли он о том же, о чем и я? Хочет ли он узнать, каково это — утолить боль внутри меня, ту самую, которая, как я подозреваю, живет и в нем?

Смех и громкие голоса прорезают ночь. Дарси и Джулиан врываются в палатку.

— И тогда я сказал, черта с два ты будешь звать меня Джу-Джу! — радостно вопит Джулиан.

— Не-е-ет! — кудахчет Дарси, чье лицо порозовело от ночного воздуха, вина и смеха.

Они оба как вкопанные замирают, когда мы с Беном резко отстраняемся и отворачиваемся друг от друга.

Дарси толкает Джулиана локтем.

— Тсс, если ты будешь сидеть тихо и не шевелиться, они забудут, что мы здесь.

— Нет, не забудут, — говорю я, вставая и отодвигаясь от стола. — Своим пронзительным кудахтаньем вы оповестите о своем присутствии всех на мили вокруг. Наслаждайтесь своей игрой, я иду спать.

Все еще невероятно запыхавшаяся, полная желания, не в силах здраво соображать, я выбегаю из палатки в ночь. Мне нужно перестать налегать на это вино из Напы; оно делает меня до невероятного тупой. Опустив голову, я иду прямиком к своей палатке. Смущенная и расстроенная, я оказываюсь прямо возле нее, когда позади раздаются шаги.

— Джонс, — говорит он.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь к нему.

— Ты в порядке?

— Я в норме, — выдавливаю я, надеясь, что не звучу совершенно блядски возбужденной. Я чувствую его тепло у себя за спиной. Он стоит так близко.

— Ты побледнела и убежала, — мягко говорит он. — Мне жаль, если... если я дал тебе какой-то ложный повод. Это было не специально.

Я медленно выдыхаю. Ночь прохладная и чистая, Млечный Путь раскинулся над нами, как серебряная вышивка на бархате. Это было не специально. Может быть, да, а может, и нет. Но то, что я сделаю дальше, будет.

12

Я делаю шаг назад, поворачивая голову ровно настолько, чтобы он понял: я вижу его, я чувствую, как он близко. Его расстегнутая куртка задевает мою спину. Его дыхание ерошит мои волосы. Он делает вдох, словно собирается что-то сказать. Нет, заткнись, Бен.

Еще один шаг назад.

Резкий вдох.

Его армейские жетоны прижимаются к моей спине, холодя сквозь рубашку. Его грудь вздымается и опускается, согревая мои лопатки. Я приподнимаю подбородок, оглядываясь назад, и вижу, что его глаза закрыты, а брови сведены на переносице. Ему противно? Пытается придумать, как выпутаться из этого момента, из этой близости?

Но прежде чем я успеваю решить, как реагировать, он решает всё за меня. Он берет меня за бедра, медленно и решительно.

Я подавляю тихий вздох.

Прохладный ветер остужает мое лицо. Сверчки, которые, как мы теперь знаем, являются земноводными, стрекочут свою тихую ночную песню.

Бен притягивает меня ближе, пока между нами не остается свободного пространства. Он удерживает меня так, положив одну руку мне на живот. Другая скользит вниз, вниз к краю моей рубашки, которую он приподнимает нежными пальцами. Мои глаза закрываются. Он крепко держит меня, беспомощно прижатую к его груди, а его сердцебиение отбивает стаккато желания.

Я нахожусь в одурманенном состоянии жажды, когда он расстегивает мои карго. Когда он опускает молнию, сантиметр за сантиметром.

У меня кружится голова, я дышу слишком часто, когда он склоняется к моему уху. Я могла бы вспыхнуть пламенем. Я могла бы позволить небу затянуть меня в свои бесконечные глубины, разрывая на части, атом за атомом. Я могла бы позволить травам затянуть меня внутрь, лаская, обволакивая, пока ничего не останется. Я могла бы дематериализоваться. Я готова умереть, когда его губы касаются моей шеи, когда его рука ложится на мой живот и медленно скользит вниз.

Я такдавноэтого хотела.

Из палатки доносится громкий взрыв смеха. В одно мгновение я возвращаюсь в свое тело, возвращаюсь в настоящий момент. В одно мгновение я с болезненной ясностью осознаю, что руки Бена на мне. Его губы на мне. Я могла бы позволить этому случиться, к черту последствия, к черту неизбежную боль, когда ничего не выйдет. Когда, не дай бог, с ним что-то случится.

Из-за того, что сейчас темно, и поздно, и я выпила слишком много вина, ко мне приходит мысль: Эндрюс. Эндрюс, ускользающая с моей матерью в темноту. Эндрюс, исчезающая одна в лесу. Эндрюс, и то, как моя мать нашла ее.

Темный колодец зовет меня, и я со всех ног несусь к нему.

Я резко отстраняюсь, поворачиваясь к Бену; между нами несколько спасительных футов расстояния.

— Прости, — слова вырываются, едва сформированные, из моего рта, пока я застегиваю молнию на своих карго.

Бен делает шаг назад, выглядя потрясенным.

— Нет, нет, это ты меня прости. Господи, Джонс. Это было... это было лишним. Совершенно лишним. Я не...

— Нет, всё в порядке, — быстро говорю я, зная, куда зашли его мысли. — Я сама этого хотела. Это я... — Слова застревают у меня в горле. Я что, сейчас расплачусь? Я качаю головой. — Не извиняйся. Тебе не за что просить прощения. Просто я думаю, что это, наша дружба, должна оставаться сугубо профессиональной.

Он колеблется, затем кивает. Трет заднюю часть шеи рукой, которая должна была бы прикасаться ко мне.

— Да. Конечно. Безусловно.

Я выдавливаю из себя слабую улыбку.

— Отлично. Ладно. Я иду спать.

— Точно. Спи спокойно, Джонс. — Он отдает мне честь, разворачивается на каблуках и широким шагом удаляется в ночь.

Блядь.Блядь, блядь,блядь.

Мне стоит огромных усилий не пойти за ним и не вернуть его сюда. Стоит огромных усилий не вернуть его, не повалить на свою раскладушку и не предаться самым порочным вещам, какие только смогу придумать.

Вместо этого, взвинченная и злая — на Бена, на себя, на Дарси и Джулиана, — я возвращаюсь в свою палатку, раздеваюсь и забираюсь на раскладушку. Там я закрываю глаза и снова и снова прокручиваю в голове каждую секунду того, что только что произошло. Дыхание Бена на моих волосах, его руки на моей голой коже, его горячий рот на моем ухе и шее.

Мне не требуется много времени, чтобы кончить, но это не приносит удовлетворения. Я лежу в темноте, тяжело дыша, тщетно пытаясь сдержать слезы. Я думала, что здесь будет легче. Что я смогу, наконец, вздохнуть свободно, вдали от собственного дерьма.

Но вот она я, всё та же Джилл Джонс, что и всегда.

13

На следующее утро мы с Дарси решаем сходить в лес. Нам наскучила равнина. Или, скорее, Дарси, которая постоянно жалуется на её бесконечные плавные изгибы и то единственное дерево, которое Джулиан и Бен используют в качестве мишени, — дерево, в которое они никак не могут попасть, как бы ни старались. Я же могла бы провести всю жизнь в этих травах под этим великолепным солнцем.

До сих пор лес был территорией Бена и Джулиана. Они берут пробы воздуха, ищут животную жизнь, проводят всевозможные исследования. За завтраком Дарси заявляет, что сегодня утром наша очередь, и у меня нет причин спорить. Неважно, что я всё ещё представляю собой комок нервной энергии, что моя кожа, кажется, до сих пор гудит от прикосновений Бена. Неважно, что от леса у меня волосы встают дыбом на затылке.

В главной палатке мы с Беном демонстративно избегаем зрительного контакта, хотя теперь он притягивает меня как еще более яркий маяк. Мое тело не в силах сопротивляться ему, оно тянется к нему вопреки всем моим стараниям.

— Ну, так в чем дело? — спрашивает Дарси, когда мы отходим достаточно далеко от лагеря.

— В каком смысле?

Она бросает на меня косой взгляд.

— Господи, ты так бесишь, когда пытаешься строить из себя скромницу. С Беном, очевидно. Ты там была как оголенный провод, дергалась каждый раз, когда он подходил к тебе ближе чем на пять футов. И, сучка, я видела, как он побежал за тобой прошлой ночью. Я не идиотка. Вы наконец-то потрахались?

— Нет.

Я поворачиваюсь и изучаю профиль Дарси на ходу. В ее тоне, в том, как опущены уголки ее губ, есть что-то резкое. А затем я понимаю. Я была глупой, раз не замечала этого. Я была слишком поглощена своим недотрахом, чтобы видеть дальше собственного носа. Вокруг ее глаз залегли тени, брови сведены. И ее движения стали более скованными, более выверенными. Тяжелая туча вернулась, окутав ее своей тенью.

— Жаль, — говорит она.

Она не дразнит меня, как делала это обычно. Внезапно мне расхотелось идти с ней в лес. Только не когда она в таком состоянии. Наверное, я наивно полагала, что Планета помогает, что она наконец-то освобождается от воспоминаний о своем бывшем, о его смерти, о суде.

Возможно, мы никогда не сможем освободиться от подобных вещей.

Я застегиваю куртку до самого подбородка. Холодно, и я рада, что решила надеть свои самые теплые шерстяные носки.

Мы приближаемся к кромке леса. Это очень, очень старый лес. Я понимаю это по размеру и безмолвию деревьев, по тому, как они, кажется, прислушиваются. Имея нужное оборудование, я смогу вычислить их возраст, но в глубине души я знаю: они древние. Мафусаил, самое старое дерево на Земле до того, как она сгорела, был младенцем по сравнению с ними.

Я позволяю себе подумать о Земле, о том сломленном мире, который мы оставили позади. Но вместо того, чем она стала, я думаю о том, какой она была: наши древние биомы, великолепный баланс природы, взаимный обмен. Растения, потребляющие питательные вещества из земли и солнца; животные, поедающие растения; вся жизнь, растущая и увядающая, и в конце концов отдающая себя почве. Идеальный цикл, жизнь и смерть, разыгрывающиеся как поэзия на протяжении миллиардов лет.

Пока мы ее не уничтожили.

— Дарс, — медленно произношу я. Деревья вырастают нам навстречу, и я до смерти хочу прикоснуться к их шершавой коре. — Как думаешь, мы этого заслуживаем?

Она бросает на меня взгляд.

— Заслуживаем чего?

Мы подходим к линии деревьев, и я останавливаюсь, поднимая ладонь, чтобы коснуться ближайшего ствола, его влажной от росы коры. Закрываю глаза.

— Надежды. Спасения. Еще одного шанса.

— Конечно, заслуживаем, — отвечает она, и ее слова звучат стеклянно.

— У нас был шанс, — говорю я почти самой себе, не заботясь о том, интересен ли Дарси этот разговор. — Наша планета. Мы все просрали. Может быть, мы не должны получить вторую.

На мое плечо опускается рука. Я открываю глаза, и Дарси смотрит на меня с раздражением и намеком на что-то более острое.

— Планета — это дар. Наша возможность в этот раз все сделать правильно. А теперь ты закончила свои излияния? Пошли.

Я медлю.

Я остро чувствую ее руку на себе и свою руку на выветренной коре этого древнего дерева. Но они такие совершенно разные. Каждая жизнь невероятно разнообразна, и всё же... через нас течет одна и та же энергия. Дерево, кажется, вздыхает подо мной.

Ох, блядь.

Внезапно я понимаю, сколько именно лет этому дереву. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю. Оно провело под этим солнцем семь тысяч восемьсот тридцать девять лет. Его жизненная сила пульсирует глубоко, но я чувствую её непрерывный поток.Привет, — думаю я, и я уверена, что дерево понимает. Мы с Дарси — проводники, электричество, искрящееся сквозь мышцы и ткани, биологические машины в триллионах миль от дома. Весь лес пульсирует на таком глубоком, медленном регистре, что я не должна была бы его чувствовать.

Но я чувствую.

Трава была одним делом, ее нежное прикосновение, то, как она успокаивала меня, заставляла чувствовать себя как дома. Но это нечто новое. Это безумие. Я чувствую сердцебиение леса. Или, может быть, я просто схожу с ума.

— Джилл, — голос Дарси прорезается сквозь мои затуманенные мысли. — Будешь трогать сколько угодно деревьев в свое свободное время. Идем.

Я отрываю руку от ствола, следуя за Дарси в сырой, прохладный лес. Мягкий мох, кажется, пружинит под моими ботинками. Мокрые папоротники нерешительно гладят меня по ногам, когда я прохожу мимо. Утроба леса затягивает нас все глубже.

Нам следовало прийти сюда раньше. Мне следовало прийти сюда с Беном.

Мы уходим глубже.

Здесь тихо. Как в космическом вакууме, думаю я, неизведанная глубина. Это прекрасно в стиле венериной мухоловки или глубокой мелодии черной дыры, тревожно, но опьяняюще, одурманивающе.

— Что скажешь? — произносит Дарси после долгого, долгого молчания. Она указывает на скопление белых круглых штуковин, торчащих из почвы среди папоротников. — Грибы? Может быть интересно. Экосистема мицелия рассказала бы нам о многом.

Я рассеянно киваю.

— Да. Отличная мысль.

Она бросает на меня кислый взгляд.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю?

— Что?

— Я так и думала. Что с тобой не так, подруга?

Я сглатываю, качая головой. Что со мной не так?

— Не знаю. Извини, Дарс. Это лес. Я чувствую себя... странно.

Она присматривается ко мне.

— Ты и выглядишь странно. Дело в твоей маме?

Я тут же занимаю оборонительную позицию.

— Что ты имеешь в виду?

— В смысле, я вижу, когда ты думаешь о ней. Значит, этот лес должен иметь какое-то значение. — Ее голос приобретает покровительственный тон. — Ничего страшного, если ты не хочешь идти дальше, ты не обязана.

Она провоцирует меня. Я, блядь, ненавижу, когда она так себя ведет. Я знаю, что это просто последствия того, через что она прошла, но мне бы не хотелось быть у нее на прицеле. Я бы хотела, чтобы мы вернулись на равнину, бродили по ледяной реке, смеясь под открытым небом. Сейчас всё, что над нами, — это густые переплетенные ветви листьев, зеленые, коричневые и серые. Будь я одна или с Беном, всё было бы в порядке. Но с Дарси здесь...

— Я в порядке, — говорю я. Мне не следует позволять ей задевать меня, но она задевает. — Давай соберем грибы и уйдем. Если только ты не хочешь продолжить донимать меня из-за моей мамы?

Дарси переминается с ноги на ногу, и на мгновение мне кажется, что она отвернется, сосредоточится на грибах. Затем по ее лицу пробегает тень.

— Ты никогда не задавалась вопросом, она ли это сделала?

Я даже поражена такой дерзостью. Из всего, о чем, как я думала, она могла бы спросить, этот вариант не был на первом месте, Мрачная Дарси или нет.

— Сделала что, убила их?

Она пожимает плечами.

— Они так и не нашли тела.

— Их смерть никогда не была официально подтверждена.

Она смотрит на меня со скептицизмом.

— Как я уже сказала, они так и не нашли тела. Но это же очевидно.

В глазах Дарси есть что-то такое, чему я не доверяю. Она всё еще держит себя в руках? Она вообще всё ещё Дарси? Потому что знать о том, что она сделала со своим ублюдочным бывшим, и находиться с ней наедине в тихом лесу с таким выражением на ее лице — это две совершенно разные вещи. Я слегка отступаю назад.

— Что очевидно?

— Что-то пошло не так. — Она склоняет голову, по-ястребиному щурясь в сумеречном свете. — Кто-то слетел с катушек и убил их всех. Кто еще это мог быть?

— Отъебись, Дарс. — Слова выходят писклявыми и жалкими. Зачем Дарси привела меня сюда? Почему она так настаивала на посещении леса? Беспокойство трепещет за грудной клеткой. Внезапно я задаюсь вопросом, каким был бы этот разговор, если бы Бен не был единственным, у кого есть пистолет.

— Эндрюс пошла первой, не так ли? — не унимается Дарси. — Ушла в лес и не вернулась.

Я не хочу думать об Эндрюс.

— Нет, давай не будем...

— Задокументирована ссора между ней и твоей матерью, — продолжает Дарси, делая шаг ко мне. — Они чуть не подрались.

— Это преувеличение. — Еще один слабый протест.

Дарси корчит гримасу. Лицо, которое говорит:Не обманывай себя.

— Моя мать была не такой, — вызывающе выплевываю я.

— Я просто констатирую факт. — Дарси шмыгает носом с такой небрежностью, что мне внезапно хочется броситься на нее. — Сама понимаешь, как это выглядит.

Я долго выдерживаю ее потемневший взгляд.

— Еще вопросы о том, что моя мать — убийца?

— Пока это всё, — говорит она.

И то, как она произносит эти три ленивых слова, словно именно я должна нести на себе основную тяжесть всего того, что видела моя мать, и всего, что она потеряла, всего, чего у меня никогда не было, что-то надламывает во мне.

— Нет, продолжай, — настаиваю я, поворачиваясь к ней. — Давай, Дарс. Разве ты не хочешь узнать все грязные подробности, которые я, должно быть, скрываю? Может, тебе нужны какие-то советы. В этом дело? Надеешься на совет от дочери убийцы к убийце?

Поначалу Дарси никак не реагирует. Она только смотрит, ее взгляд настолько напряжен, что я делаю шаг назад. Мне не следовало этого говорить. Мне, блядь, действительно не следовало этого говорить. Я знаю, что она не причинила бы нам вреда, никому из нас, но то, как она смотрит на меня сейчас... что ж, может быть, я не так уж и уверена. Мы далеко от лагеря. Она выше и сильнее меня. Если я свяжусь с Беном по рации, а Дарси действительно захочет, она найдет способ убить меня до того, как он до нас доберется. Мы обе это знаем.

После бесконечного молчания она моргает. Разминает шею.

— Пошла ты, Джилл Джонс.

— Пошла ты, — бросаю я в ответ.

Она сужает глаза, затем пожимает плечами.

— Он этого заслуживал.

Я издаю медленный, дрожащий вздох.

— Я знаю.

— Убийство твоего бывшего, который применял к тебе насилие, изначально морально допустимо, как ты сказала.

— Ну, это было...

— Ты сама сказала.

— Это было до того, как ты повела себя как мудачка.

Она свирепо смотрит на меня, и на мгновение страх снова подступает к моему горлу, и я давлюсь им. Это не Земля. Мы в триллионах миль от всего. Кто бы пришел на похороны?

— Мне нужно больше кофе, — заявляет Дарси. — И я устала смотреть на твое жалкое, перепуганное лицо.

Прежде чем я успеваю остановить ее, или извиниться, или как-то попытаться загладить образовавшуюся между нами трещину, она разворачивается на каблуках и широким шагом направляется обратно к лагерю. Оставляя меня одну, в полном одиночестве, в глубине леса.

14

Мне стоит пойти с ней. Если я этого не сделаю, Бен разозлится. А я не хочу, чтобы он отчитывал меня, и меньше всего потому, что боюсь, мне это может понравиться. Мне стоит плестись за Дарси, как побитой собаке, и молить Бога, чтобы она меня простила. Потому что этот выпад был явно ниже пояса, и я это понимала. Моя мама — это одно, но то дерьмо, через которое прошла Дарси... это совершенно другое. Язнаю, что этот мудак сделал с ней. Она не убийца. Она защищалась. Судья с этим согласился.

Но то, как она посмотрела на меня, было ужасающе. Впервые я испугалась ее.

Я ловлю себя на том, что бреду всё глубже в лес.

Это не сознательное решение, но оно кажется правильным. Может, всё дело в допросе Дарси, но здесь я чувствую близость к матери. Словно слышу её голос в слабом шелесте листьев.

Поэтому я следую за памятью о ней, об этой женщине, которая говорила, что так сильно меня любит, но так и не смогла сделать меня полноценным человеком. Во мне всегда чего-то не хватало. Она так и не позволила мне узнать отца, кем бы он ни был. Она никогда не открывалась мне. И вот я здесь, ищу всё, что она могла бы дать мне в своих воспоминаниях, в этом далеком месте, где её жизнь разрушилась.

Теперь повсюду валуны и выступающие куски скал и земли, по лесу становится всё труднее передвигаться, чем дальше я захожу.

Я слышу его прежде, чем вижу, — низкий гул вдалеке. Водопад. Должно быть, это он.

Окрыленная этой новой целью, я ускоряю шаг. И когда я огибаю покрытый мхом уступ, вот он. Вода обрушивается через край промокшего темного камня, пенисто-белая, в ледяной ручей внизу. Я представляю ледники, питающие этот водопад, как и реку на равнине.

Это просто водопад. Это просто лес. Но я не могу перестать думать о том, что моя мать когда-то была здесь, стояла прямо на этом месте, смотрела на этот самый водопад. Он так прекрасен. Похож на картинку, которую я в детстве вырезала бы из старого учебника истории и приколола бы на стену — алтарь давно ушедшей ослепительной красоты.

Я глубоко дышу, вдыхая густой воздух. Это здесь иначе, чем на равнине. Воздух плотнее, почти осязаемый. Присутствует ощущение нереальности. Шум воды — единственный звук.

Мне это было нужно — побыть одной, вдали от остальных. Я не хочу признаваться в этом самой себе, но каждый вопрос Дарси ощущался как нож между лопаток. Моя мать никого бы не обидела. Не смогла бы. И уж точно не Эндрюс.

Я разочарованно выдыхаю.

Я не могу позволить Дарси задеть меня. Я просто посижу здесь и наслажусь водопадом, возьму несколько образцов и отправлюсь обратно в лагерь. Если повезет, я вернусь как раз к обеду.

Я устраиваюсь на покрытом мхом камне и смотрю.

Водопад каскадом спускается с каменного уступа, вокруг которого лес карабкается вверх, к снежным вершинам. Наш лагерь находится у подножия гор, их склоны бледно-пурпурные на фоне неба, но сейчас из-за деревьев я их не вижу.

Думаю, я могла бы забраться туда, на вершину водопада. Там есть неровные углубления, заболоченные уступы, которые могли бы послужить импровизированными ступенями. Я вижу себя стоящей, движущейся к поднимающейся земле, к падающей воде. Я вижу себя там, становящейся частью этого изрезанного ландшафта с каждым шагом, с каждым прикосновением кожи к скале, воде и мху, с каждым шагом по лишайнику и сланцу.

По спине пробегает дрожь.

Трепетание листьев привлекает мой взгляд. Я тянусь к растущему рядом папоротнику, завороженная его красотой. По коже бегут мурашки, а внизу живота разливается тепло. Я вытягиваю ладонь вверх, чтобы лист мягко лег на нее для осмотра. Этот вид папоротника мне не знаком — ну еще бы, — но он настолько похож на древние земные папоротники, что я немного опешила. Здесь всё похоже на Землю. Как будто кто-то сделал точную копию нашей планеты и поместил ее где-то далеко, с едва заметными отличиями.

Я окидываю папоротник критическим взглядом и замечаю нечто странное. Странное, но изысканное. Здесь нет никаких изъянов. Никаких разрывов или дырок от насекомых, никаких недостающих листьев, никаких щербинок. Он абсолютно симметричен. Каждая деталь папоротника совершенно безупречна. Я тянусь к другому листу, деликатно расправляя его на ладони. То же самое. Это идеальная, невозможная вещь.

Когда я провожу пальцем по листу, волоски на моей руке встают дыбом. Тепло в животе разгорается, сжимаясь внутри. Я ахаю от внезапного удовольствия.

Господи, неужели меня возбудил безупречный образец ботанического совершенства? Нет, это что-то другое. Что-то большее. Я не думаю о сексе. Я не собиралась испытывать подобных чувств.

Встав, я оставляю папоротник и подхожу к ближайшему дереву. Его ствол толстый, крепкий и серебристый. Его листья свисают длинными спутанными прядями, серебристо-зеленые в тенистом лесу. Будет ли и это дерево совершенным?

Деликатно, почти нерешительно, я кладу ладонь на прохладную кору. Я чувствую, как жизнь дерева пульсирует под моей кожей. Кора гладкая, но когда я провожу по ней пальцем, то обнаруживаю рельефные бороздки, и по мере того, как я так медленно ласкаю дерево... это скрытое удовольствие разворачивается внутри меня.

Что это значит?

Я прижимаю к дереву вторую руку. Внимательно изучаю кору. Я не разбираюсь в деревьях так же хорошо, как в их более мелких собратьях, но я точно знаю, что это еще один идеальный экземпляр. Почти невидимые бороздки на его стволе правильные, повторяющиеся, словно созданные некой космической рукой.

Это ошеломляет. Меня переполняют эмоции от всего этого, от этого места. Трава, должно быть, такая же. И цветы, которые яркими вспышками цветут по всей равнине. Биология так не работает, просто не работает. По крайней мере, не на Земле.

Я провожу пальцами вниз по серебристому стволу дерева.

Боже.Я выгибаю спину от внезапного прилива ощущений. Соски твердеют. Дыхание становится прерывистым.

Позади меня хрустит ветка.

Я представляю его дыхание, теплую дрожь на моей обнаженной шее. Я представляю, как втягиваю его в себя, позволяя ему прикасаться ко мне так же, как я ласкала дерево, папоротник. Я знаю, что это он. Я слышу, как он дышит. Чувствую его шаги. То, как костяшки его пальцев задевают колышущиеся папоротники.

Я оборачиваюсь.

— Джонс, какого черта ты делаешь здесь одна?

Раздражение Бена выставлено напоказ, и только для меня. Его грудь вздымается и опускается, дыхание такое же прерывистое, как мое. Он торопился добраться сюда. Может, даже бежал.

— Извини. — Я не имею этого в виду. На самом деле нет. Мне нравится, что он пришел сюда, чтобы забрать меня. Мне нравится, когда он злится на меня.

— Извини? И это всё? — Он трет лицо рукой. — Джонс, научись хоть раз брать рацию. Я волновался.

Мое сердце готово расколоться и пролиться наружу.

— Волновался?

Он делает шаг ко мне.

— Да, волновался.

Лес пульсирует сквозь меня, кожа покалывает от его желания.

— Почему?

Бен подходит ко мне, вторгается в мое личное пространство и тянется к моей рации. Он издает звук глубокого неодобрения, и устройство издает треск. Свирепо глядя на меня сквозь веер ресниц, он нажимает на свою собственную рацию.

— Ты отключила свою чертову рацию, — рычит он.

Ты отключила свою чертову рацию.

Его голос, удвоенный, с задержкой в долю секунды, рокочет из моего собственного устройства.

Он всё ещё невероятно близко. Думает ли он о прошлой ночи? Я — да.

— Я забыла. — Честно говоря, я вообще не думала о своей рации. Я отвлеклась.

— Я знаю, что я не твой командир, — говорит он, — но ты не можешь просто игнорировать правила, которые я ввел в целях безопасности.

Он не сделал ни единого движения, чтобы увеличить дистанцию между нами, и я тоже не собираюсь. Его голос низкий, грубый. Его взгляд едва заметно опускается к моим губам.

Я вспоминаю, как его пальцы ловко расстегивали мои штаны.

— Ты прав, ты не мой командир.

Лес обвивает меня томными руками, чувственное облако пыльцы от потревоженного цветка, деликатное прикосновение листа к коже, бесстрастные деревья, пульсирующие жадной жизнью. Вдохи наполняют тяжелые легкие.

— Но ты находишься под моей защитой. — Бен наклоняется ко мне, почти незаметно, его тело согревает меня своей близостью.

— Защитой от чего? — Чувствует ли он это? Вздох этого места, затаенное дыхание и знойный стон? Покалывающую кожу и обостренные чувства?

Отстраненно, почти с недоверием, я понимаю, что еще никогда не была так возбуждена. Прошлая ночь была ничто по сравнению с этим. Я — пороховая бочка, готовая взорваться. Если он хотя бы посмотрит на меня определенным образом, я...

— От этого места, — отвечает он. Его глаза снова прикованы к моим губам. — От Планеты.

Я чувствую себя полностью оторванной от своего тела, и всё же каждая моя клеточка пылает, и я остро это осознаю. Я не такая. Я не вешаюсь на людей, когда трезвая, когда работаю. Не говоря уже о Бене, с которым мы договорились, что наши отношения останутся сугубо профессиональными.

Я приподнимаю подбородок.

— Мне не нужна твоя защита.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, словно он тоже пьян от всего этого. И он всё ещё так близко ко мне, интимно близко. Он не отодвинулся, не установил между нами уместную для работы дистанцию.

Мышца на его челюсти напрягается.

— Это я решаю. Просто... не будь безрассудной.

Что, если тебе нужна защита от меня?— абсурдно думаю я. Но это не так. Она ему не нужна. Я хочу его самым чистым образом, всего его, отданного мне добровольно.

Я осознаю, что чувствую папоротник, когда он изгибается над его ботинком, лаская его лодыжку. Я резко втягиваю воздух. Листья папоротника вибрируют от желания, прося его исследовать лес. Кожа к коже.

Лес — это трепещущее, полное желаний существо. Я так сильно его хочу.

Он встречается со мной взглядом, обезоруженный, вопрошающий, но открытый. Доверчивый. Словно он видит, чего я хочу, и позволит мне это получить. Его ботинок скрежещет по обнаженному корню, когда он переносит вес. Он теплый и надежный, и я хочу его, и Планета хочет его, и у меня закончились причины говорить "нет".

Не будь безрассудной.

Слишком поздно.

Я хватаю его за воротник. Приподнимаюсь на мысочках. Он уже был здесь, в нескольких дюймах. Наши носы соприкасаются. Я вздыхаю — тихий выдох облегчения — и касаюсь своими губами его губ.

Наступает застывшая тишина. Как будто каждый лист, каждая ветка, водопад и сам ветер сделали вдох и затаили дыхание.

Бен теплый, крепкий и жесткий; его слегка небритая челюсть, прижатая к моей коже, посылает новый шок желания в самую мою суть. Я удерживаю его здесь, внезапно придя в отчаяние, зная, что он может сбежать, может оттолкнуть меня, может передумать.

Это не поцелуй, это вопрос. Запинающаяся, пылкая мольба.

Мои глаза крепко зажмурены, пальцы до побеления костяшек вцепились в его воротник, наши губы прижаты друг к другу в целомудренной мягкости.

Лес выдыхает.

И Бен оживает.

15

Бен отвечает на мой поцелуй с пьянящей жадностью.

Словно щелкнул тумблер, и теперь он полностью отдался этому. Вся нерешительность исчезла, сомнения отброшены в сторону. Он хочет этого так же сильно, как и я. Я это чувствую. Он берет мою голову в свои руки, надавливая большими пальцами на мягкую кожу за ушами. Он меняет угол, чтобы углубить поцелуй, и когда я тянусь вверх, чтобы зарыться пальцами одной руки в его волосы, он вознаграждает меня стоном.

Томная волна желания, удовольствия, охватывает меня. Деревья изнывают вместе со мной. Боже, его губы на мне.

Я так долго его хотела.

Один за другим он выключает наши нагрудные камеры. Отстраненно я задумываюсь, не стоит ли мне возразить — мы должны держать их включенными постоянно в целях безопасности... но эта мысль рассеивается, когда он нащупывает мою рацию, выключает ее, а затем выключает и свою. А потом, положив одну руку мне на талию, он уверенно толкает меня назад, пока я не ударяюсь спиной о шершавую кору дерева. Он прижимает мое тело именно так, как ему нужно, его руки уверенны и неторопливы, но отчаянно требовательны. Он расстегивает пуговицы на воротнике моей куртки, тянет вниз молнию.

Всё это время его губы на моих. Его язык проникает глубоко, и я отвечаю, вцепившись в его волосы, в его напряженные бицепсы. Он поднимает колено, чтобы найти опору между моих ног. Я прижимаюсь к его мускулистому бедру и ахаю, с моих губ срывается смущающий тихий вскрик.

Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, когда его рука с силой опускается на ствол дерева позади меня. Я чувствую его кожу на ребристой коре — я чувствую его горячую кожу на себе — искрящуюся, ноющую, готовую воспламениться.

Поднимается ветер. Кажется, лес пробуждается вместе с ним, идя рябью и задыхаясь вместе со мной.

— Не смей, — приглушенно произносит он, целуя мою шею, — он рывком распахивает мою куртку, — больше никогда уходить одна. Это приказ.

Я выгибаю спину. Из черной влажной почвы пробивается росток.

— Да, — шепчу я.

Повернув бедра, я двигаюсь навстречу ему, отчаянно пытаясь найти опору, правильный угол для трения. Он опускает свободную руку, прижимая ладонь между моих ног, давая мне то, что нужно.

— Да, что? — шепчет он, и в его тоне густо смешаны похвала и упрек.

Боже.

— Да, сэр, — выдыхаю я.

— Хорошая девочка, — рычит он.

Я извиваюсь, истекая соками под ним, распадаясь по швам. Это именно то, чего я хотела, но этого недостаточно. Этого недостаточно.

Этого недостаточно, отвечает лес. Из почвы пробивается всё больше ростков, их листья разворачиваются.

Его рука сдвигается, лишая меня этого, и я издаю звук протеста. Но это лишь на мгновение. Он просовывает руку под мою куртку, мягко касаясь пальцами футболки. Проводит ладонью по моему животу, обхватывая пальцами мой бок. Двинувшись большим пальцем вверх, он задевает нижнюю часть моей груди.

— Бен, — выдыхаю я. Я схожу с ума; я еще никогда не была так заведена. Я изнываю, почти умоляя дать мне кончить. В самом моем естестве тугой, болезненный клубок желания, и мне нужно, чтобы он отдал мне всё. Раскрыл меня. Позволил мне расцвести.

Из саженцев взрывается какофония цветов, раскрашенных в яркие и экстатические тона. Они растут всё больше и больше. Сверху спускаются и вьются лозы, обвивая дерево. Обвивая нас, представляю я, стягивая наши тела вместе, пока мы не окажемся в объятиях друг друга, став частью самого леса.

— Ш-ш-ш, — выдыхает он. Он сосет мою шею с отработанной свирепостью, как будто точно знает, как заставить мое сердце остановиться от одного только прикосновения его губ. Как сильно укусить, прежде чем оставить след. Его рука пробирается глубже под куртку, пока ладонь не ложится плашмя на поясницу. Он крепко прижимает меня к себе. Он твердый, сильный — военный до мозга костей. Так он действует. Я — его миссия.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Его грубая рука скользит по коре дерева. Перед глазами взрываются звезды — острое, злое удовольствие пронзает меня словно ножом.Да. Прикоснись ко мне там. Где угодно. Проведи пальцами по колышущемуся папоротнику. Погрузись в землю, по щиколотку. По колено. Позволь Планете взять тебя медленно, как любовница. Позволь ей сцеловать с тебя плоть. Погрузись вместе со мной. Разлагайся вместе со мной. Стань костями вместе со мной.

— Пожалуйста, что? — спрашивает он и опускает губы на мою грудь, горячий и влажный сквозь обтягивающую футболку, его язык ласкает меня, пока он доводит меня до самого ужасного, самого гедонистического безумия. Я чувствую себя оторванной от якоря. Неконтролируемой.

Я была бы счастлива, если бы мы умерли здесь, вот так.

— Трахни меня, — выдыхаю я.

Его приглушенный смешок вибрирует от моей груди до самого низа живота, и я такая, такая мокрая.

— Джонс, — выдыхает он, а затем сильно кусает меня за сосок.

— Бен, блядь, сделай это. — Я изголодалась.

Пауза. Лес затаил дыхание.

Бен перестает меня целовать.

Там, где он должен быть, внезапно образуется пустота. Я открываю глаза, и в его отсутствие голова начинает проясняться. Он не более чем в футе от меня, но кажется, что в милях. Его глаза потемнели от похоти, волосы в полном беспорядке, и, видит Бог, я бы сделала всё, чтобы он стал моим, навсегда.

— Прошлой ночью ты была права, — говорит он так, словно ему требуется вся его сила, чтобы произнести это. — Нам не следует этого делать.

Нет, нет, нет. Мы должны. Может, он не хочет вводить меня в заблуждение. Думает, что я слишком привяжусь.

— Это ничего не значит, — задыхаясь, торопливо и с желанием говорю я. — То, что между нами, не обязательно должно что-то значить. Мы можем оставить всё без обязательств. Я не позволю этому повлиять на мою работу.

Он качает головой, но я, должно быть, звучу так жалко, так отчаянно, что он снова подходит ко мне. Он прижимает свое тело к моему. Наклоняется, утыкаясь головой мне в грудь, и трется о нее, бормоча мое имя. Я хнычу, хватаясь за его волосы, прижимаясь бедрами к его бедрам. Я чувствую его стояк. Он, наверное, уже сам протекает в штаны. Он на самом пределе, как и я.

Останься здесь, Бен.

Он снова мягко отстраняется от меня. Намеренно, медленно, словно отвергнуть меня во второй раз требует от него всех сил.

— Нет, — требую я, притягивая его обратно к себе рукой, обхватившей его за шею. — Вернись. Только в этот раз. Мы останемся профессионалами. Это вообще ничего не изменит.

Его взгляд наконец падает на меня. Зрачки расширены, и на мгновение мне кажется, что он передумает.Да. Вернись ко мне, войди в меня. Позволь мне проглотить тебя.

Я целую его прежде, чем он успевает возразить, — жесткий, отчаянный поцелуй до стука зубов. Он кряхтит, и я мысленно заставляю его остаться.Останься. Со мной. В лесу. Нам никогда не придется уходить.

Но он сильнее меня, и ему не составляет труда мягко отстранить меня. Он качает головой, в его всё еще похотливом взгляде читается бессловесная окончательность:Мы не можем этого делать.Он не может. Он военный до мозга костей. Настоящий профессионал. И что бы здесь только что ни произошло...

— Джилл Джонс, — говорит он почти самому себе. — Пойдем. Нам пора.

Словно пламя, лишенное кислорода, мое возбуждение рассеивается, разлетаясь по ветру, как пепел.

Я прислоняюсь спиной к дереву в насквозь промокшем белье и пропитанной слюной футболке, и всё, что я чувствую, — это стыд. Я бросилась на Бена в момент помутнения рассудка. О чем, блядь, я только думала?

— Ты готова? — Выражение его лица мягкое, и я ненавижу то, что он так добр, даже когда я выставила себя идиоткой.

Я киваю.

— Да, я иду за тобой. Мне просто нужна секунда.

Его губы сжимаются. Он отводит взгляд.

— Не задерживайся. Догоняй меня, хорошо?

— Хорошо.

Он поворачивается и широким шагом уходит через лес, обратно к лагерю. Когда он растворяется в пятнистых тенях, я слышу треск — он снова включает свою рацию. И мне кажется, что я слышу, прежде чем он полностью исчезает: «...это ничего не изменит для тебя».

Блядь.

Я присоединюсь к нему через секунду. Мне просто нужна секунда.

Я застегиваю куртку, застегивая воротник на шее так высоко, как только возможно. Приглаживаю волосы и издаю долгий, полный ненависти к себе вздох. Наконец я отталкиваюсь от дерева, готовая идти следом за Беном.

И тут я вижу это.

Я думала, мне показалось. Всё вокруг меня в цветах. Мозаика. Волнообразный взрыв буйных красок — цветы, которых я никогда раньше не видела. Они образуют яркий круг вокруг дерева, где Бен почти заставил меня кончить. Я смотрю и вижу лозы, свисающие с его ветвей. Бесчисленные толстые, покрытые листьями лозы, которых, клянусь, раньше здесь не было. И каждый лист идеально симметричен. Каждый лепесток цветка безупречен.

Это зрелище наполняет меня благоговением и необузданным восхищением. Что это значит? Откуда всё это взялось? Было ли это привлечено чем-то, нашей активностью? Мне нужно понять. Мне следует делать записи, фотографии, собирать образцы.

Но пока я замираю здесь, среди необъяснимых цветов, мои чувства пронзает укол страха. Желудок сводит от ужаса. Эндрюс была здесь, в глубине этого леса. Одна. Я не знаю точно, что видела моя мать, когда нашла Эндрюс, но что бы это ни было, это сломило ее.

Я не хочу брать образцы. Я не хочу ни к чему этому прикасаться. Что, если я, как и Эндрюс, никогда не выберусь из этого леса?

Я бросаю последний долгий взгляд на эту странную сцену, на цветущую массу, мох и папоротники, на водопад, низвергающийся вдали. Затем разворачиваюсь на каблуках и бегу.

16

Я легко догоняю Бена. И к тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, воздух между нами искрит от невыплеснутого напряжения. Всю дорогу мы почти не разговаривали, и я за это благодарна. У меня в голове слишком много всего: цветы, ссора с Дарси — слишком много. А ссориться с Беном мне хочется меньше всего. Поэтому я держу рот на замке.

Но как только мы входим в лагерь, сразу становится ясно, что что-то не так. Тяжелая, невидимая туча нависла над лагерем, вибрируя на моих нервах, давя так, что закладывает уши. Ощущение неправильности проникает в каждую пору.

Из главной палатки доносятся голоса на повышенных тонах. Голос Дарси звучит резко и взволнованно. Но Джулиан… Его голос пронзает меня насквозь даже на окраине лагеря. Он напуган. Нет, не просто напуган. Он в ужасе. Он другой. Словно он потерял какую-то часть себя и сходит с ума.

Я узнаю сломленного человека, когда слышу его голос.

Мы с Беном переглядываемся и срываемся на бег. Врываемся внутрь плечом к плечу.

— Ну, посмотрите, кто пожаловал, — ядовито выплевывает Дарси, поворачиваясь к нам. — Траляля-шлюха и Труляля-шлюха.

Джулиан смотрит так, словно едва узнает нас. Он сидит за столом, перед ним кружка с, казалось бы, нетронутой водой. Его очки, аккуратно сложенные, лежат рядом. Его волосы, обычно безупречные, спутались от грязи и кусочков растений.

— Что здесь происходит? — требует Бен.

Дарси фыркает.

— Как будто тебе не плевать.

— Ему не плевать, — говорит Джулиан голосом, лишенным всяких интонаций. Он вглядывается в Бена так, словно видит его впервые. — Он нам не отец, но заботится, как будто это так.

— Да, хорошо, — мягко говорит Дарси. — Как скажешь, Джулс.

Я замечаю, что ее руки дрожат.

— Хватит нести херню, — рявкает Бен. — Докладывайте. Живо.

Джулиан вздрагивает.

Ноздри Дарси раздуваются. Она вздергивает подбородок, и мне интересно, сколько страха таится внутри нее, сколько она пытается скрыть.

— С Джулианом что-то случилось на равнине.

— Нет, нет, я в порядке, — бормочет Джулиан.

Я не могу оторвать взгляд от Джулиана. Он где-то очень далеко. Это не тот Джулиан, которого я знаю.

— Объясни, — говорит Бен, стиснув челюсти.

— После того как я вернулась в лагерь, сразу после того, как ты в миллионный раз побежал за Джилл, — ядовито произносит Дарси, — Джулиан захотел пойти, я не знаю, посмотреть на траву или типа того.

— На дерево, — говорит Джулиан.

— Неважно, он захотел посмотреть на дерево. То самое, которое ты используешь для стрельбы в цель. Наверное, посмотреть, попал ли он в яблочко. Я не хотела. Сказала, что мы можем пойти позже. — Рот Дарси кривится. — Он все равно пошел, без меня. Я целую вечность не замечала его отсутствия, а потом... ну, к тому времени было уже слишком поздно.

Бен переводит хмурый взгляд с Дарси на Джулиана.

— Слишком поздно для чего, Фаррейра? Это ситуация для карантина? Потому что Флеминг выглядит не очень.

— Я в порядке, — говорит Джулиан, отстраненно улыбаясь.

— Иди на хуй со своим карантином, — огрызается Дарси. — Думаешь, я была бы здесь с ним, если бы беспокоилась об этом? Он не болен. Ты не видел... ты не видел, что...

— Все в порядке, — говорит Бен, подходя к Дарси, подняв руки, словно пытаясь успокоить дикое животное. — Что ты видела? Есть ли основания полагать, что здесь существует неминуемая угроза?

Дарси насмешливо фыркает.

— Неминуемая? Это уже произошло. Ты все пропустил.

Бен не отступает.

— Флеминг представляет угрозу?

— Я не угроза, — щебечет Джулиан. Его взгляд из-под тяжелых век мечется между Дарси и Беном.

— Я знаю, что нет, — бормочет Дарси.

— Мы этого не знаем, — говорит Бен одновременно с ней. — Я бы поместил тебя в карантин, Флеминг, но если тебя что-то заразило, то к этому моменту оно, вероятно, заразило уже всех нас.

— Это мило с твоей стороны, — бормочет Джулиан. — Но я в порядке. Думаю, вам стоит просто позволить мне вернуться. Я не смог увидеть ее всю. Ее так много. Как картина. Как картина. Так идеально. Я хочу увидеть ее всю. Такая красивая. — Его слова становятся похожи на заклинание.

Бен и Дарси обмениваются враждебным, многозначительным взглядом.

— Джулс, что случилось? — говорю я, подходя ближе. Его слова разжигают во мне страх, который я не могу подавить. — Что ты видел?

Дарси смотрит на меня с яростным неодобрением.

Бен тоже смотрит на меня, поджав губы. Мне интересно, боится ли он, что я выдам нас обоих. Или, может быть, он сожалеет о том, что произошло в лесу.

— Джулс? — настаиваю я. — Ты в порядке?

Он кивает, теперь угрюмо глядя на свой стакан с водой.

— Она похитила меня.

Я бросаю взгляд на Дарси. Поднимаю брови.

— Никто никого не похищал, — рычит Дарси. — Джулс не хотел возвращаться со мной в лагерь. Мне пришлось тащить его силой. Он был... — Она вскидывает руки, вздыхая. — Это невозможно описать. Вы мне, блядь, не поверите.

— Нет, поверят, — говорит Джулиан, оживляясь. — Она была такой красивой.

— Кто? — спрашиваю я, садясь рядом с Джулианом за стол. Мне абсолютно неинтересно, что скажут остальные.

— Флеминг явно в бреду, — говорит Бен, почти предостерегающе.

— Заткнись, — рявкает Дарси.

— Джулс, — настаиваю я. Я кладу руку ему на плечо, и он слегка вздрагивает, словно не замечал моего присутствия. — Все в порядке. Можешь рассказать мне, я тебе верю. Кого ты видел на равнине? Кто был такой красивой?

Он поворачивается ко мне; в его темных глазах стоят отстраненные слезы. Его щеки покраснели, лихорадочно поблескивая в свете лампы.

— Планета.

Бен переносит вес с ноги на ногу. Я замечаю, что его рука ложится на пистолет.

Дарси скрещивает руки на груди.

— Планета? — повторяю я. — Но она везде.

— Да, — говорит Джулиан, просияв. — Везде. Боже, она прекрасна. Я видел ее там, на равнине. Она позвала меня. И я пошел к ней.

Стук сердца тяжело отдается в ушах. Комната сужается до нас с Джулианом.

— Что она тебе сказала?

Слеза скатывается из глаза Джулиана, бежит по щеке, пока не исчезает под подбородком. Его голос — тихий шепот, губы дрожат.

— Что все будет хорошо.

— И это всё?

Джулиан моргает.

— Нет, не всё. Она показала мне самое прекрасное, что только может быть. Как сон, понимаешь, такой яркий, лучше, чем на Земле. Лучше всего на свете. Это было так идеально. Так красиво. Как картина.

— Картина чего?

Брови Джулиана сходятся на переносице. Он качает головой.

— Это было так идеально. Я просто хотел увидеть больше. Быть счастливым. Но Дарси похитила меня. Она не отпускает меня обратно. Джилл?

— Джулс?

Он удерживает мой взгляд водянистыми глазами. Его зрачки — огромные черные омуты, настолько расширенные, что я вообще не вижу радужки.

— Она прервала меня. Отведи меня обратно, Джилл?

— Я...

— Видишь? — говорит Дарси, и всё вокруг снова обретает резкость. — У него травма. Это твоя вина.

— Он болен, — поправляет Бен.

— Нет, блядь, не болен, — выплевывает Дарси, широко раскрыв глаза от ярости. — Пошел ты. Я видела там какое-то безумие. Это была... это была трава, и цветы, и...

— Дарси, — перебиваю я, проглатывая комок страха, — у тебя была включена нагрудная камера?

Повисает напряженное молчание. Мне интересно, думает ли Дарси о том же, о чем и я: что она могла бы потребовать записи с наших камер, чтобы посмотреть, что произошло между мной и Беном в лесу. Что это ей ничего не даст, потому что моя камера все еще выключена. Я задерживаю дыхание.

— Да, — говорит Дарси, — да. Была включена.

Мое облегчение длится недолго. Мы садимся за стол и устанавливаем планшет Бена, используя пустую кружку в качестве подставки. Никто не говорит ни слова. Напряжение можно резать ножом. Мы толпимся вокруг, пока Бен переносит запись с камеры Дарси на свой планшет. Даже Джулиан кажется слегка заинтересованным, его внимание переключается с пустоты на экран, когда Бен перематывает запись на нужный момент.

Видео начинается.

Изображение зернистое и темное, но я сразу узнаю равнину. Трава изгибается в сторону Дарси, когда она идет, тянется к ней. Но я сосредотачиваюсь не на этом. Мой взгляд мгновенно приковывает странная фигура вдалеке, возвышающаяся над травой. Что-то почти человеческое, но слишком высокое, извивающееся и размытое.

— Какого...? — голос Дарси на записи звучит искаженно. — Что это за поебень... — Раздается треск ее рации. — Бен, ответь.

Тишина.

— Бенджамин, ответь. — В ее голосе нарастает паника. Треск. — Джилл? Прием.

Тишина.

Мой желудок сжимается в камень, и я чувствую, что Бен подчеркнуто не смотрит на меня.

— Где вы, блядь, мудаки?

Затем Дарси срывается на бег. Камера сильно трясется, пока она мчится вперед, и фигура вдалеке становится яснее.

— Джулс, — сдавленно кричит Дарси. — Джулс! Джулс?

Я не могу разобрать. Я не вижу того, что видит она.

Дарси внезапно останавливается и сгибается пополам, камера фиксируется на ее ботинках в траве. Она тяжело дышит, запыхавшись от бега.

— Блядь, — повторяет она.

Когда она выпрямляется, мы наконец видим это. Человеческая фигура. Джулиан. Это не может быть никто иной, кроме Джулиана, хотя на зернистом видео его силуэт кажется темным на фоне неба.

— Что это? — спрашивает Бен, вглядываясь в экран.

— Заткнись и смотри, — огрызается Дарси.

Я бросаю вороватый взгляд на Бена, и он, как идиот, уже смотрит на меня. Я поджимаю губы и снова поворачиваюсь к планшету. Я не хочу, чтобы это было правдой, но я знаю, что вижу. На видео не только Джулиан. Это Джулиан и толстый, извивающийся столб из лоз. Лозы оплетают тело Джулиана, поднимая его вверх, так что он оказывается на высоте как минимум восьми футов; его ноги болтаются, голова откинута назад, словно в агонии. Или в экстазе.

Лозы раскачиваются, удерживая Джулиана в воздухе. Они медленно обвиваются вокруг его конечностей, как змеи, всё туже и туже.

— Джулс, — говорит Дарси на видео, как безнадежную молитву, и раздается треск липучки и звук возни. Она что-то ищет в одном из карманов. На мгновение ее руки заслоняют объектив. — Где же он? — отчаянно шепчет она. — Где он?

Но я сосредоточена на том, что происходит с Джулианом на видео. Из лоз начинают пробиваться цветы, и, как в замедленной съемке, они распускаются все одновременно. Кричащие, по-весеннему яркие цветы. Точно такие же, как в лесу.

Джулиан на экране начинает содрогаться.

Меня тошнит. Я думаю о матери, о ее команде, исчезающей один за другим. Они... это... это то, что случилось с ними? Но я даже не знаю, что это такое.

Меня сейчас вырвет.

Каким-то образом почувствовав мое состояние, Бен протягивает руку, цепляя мой мизинец своим. Этот легкий жест возвращает меня к реальности. Возвращает в настоящее.

На видео Дарси Джулиан замирает. Его голова безвольно свешивается. А из его рта, изящный и торжествующий, распускается белый цветок.

Камера трясется. Дарси бросается вперед, изрыгая поток проклятий. Она рубит лозы ножом, рубит и рубит, дергая свободной рукой. Лозы ломаются и рвутся, и с каждой перерезанной плетью они падают на землю.

— Нам не обязательно досматривать, — глухим голосом говорит Дарси. — Очевидно, что я его вырезала. Он выжил.

— Подожди, — говорю я, не отрывая взгляда от записи. — Мне нужно...

Бен тянется и выключает планшет. Раздается треск, и экран темнеет.

— Бен, — протестую я, бросая на него взгляд. Мне нужно увидеть, что будет дальше.

Он качает головой.

Дарси скрипит зубами.

— Видите? Дарси похитила меня, — бормочет Джулиан. — Вы сами видели. Я был в безопасности. Всё было идеально. Красиво. Как на картине.

Дарси произносит без выражения:

— Я вытащила этот цветок изо рта Джулиана. Вместе с целой корневой системой. Потом его рвало кровью. Цветок вырос прямо из него.

— Это невозможно, — говорю я на автомате, переключаясь в режим ученого — мой защитный механизм. — Растения не могут...

— Нет, ты права, Джилл, — перебивает Дарси, поворачиваясь ко мне. Ее глаза черны от ярости. — Я подделала запись. Сделала это всё ради смеха. Тебе понравился мой розыгрыш, ты, блядь, педантичная сука-ботаник?

— Фаррейра, хватит. — Тон Бена тяжело ложится на нас. — Никто не говорит, что ты солгала. Просто это чертовски сложно осмыслить.

— Конечно, ты будешь ее защищать, — ядовито бросает Дарси. — Ты сохнешь по ней с первого дня.

Мы с Беном переглядываемся, а затем отворачиваемся, словно ошпаренные. Это не так. Дарси просто злится, накручивая нас.

— Не злись, — говорит Джулиан, поворачиваясь к Дарси. — Я знаю, что ты пыталась помочь. Но всё в порядке. В следующий раз тебе не придется этого делать.

Ноздри Дарси раздуваются, челюсти сжаты. Какое-то время она сидит молча. Затем резко встает, окидывает нас всех ледяным взглядом и направляется к выходу. Дойдя до полога палатки, она оборачивается.

— В следующий раз, — говорит она, поймав и удерживая мой взгляд, — хотя бы не выключайте рации, пока ебетесь в лесу.

17

Над лагерем начинают сгущаться сумерки. Дарси ушла одна. Я задыхаюсь от страха за нее, не в силах сосредоточиться, не в силах успокоиться. Зачем ей так уходить после того, что она видела с Джулианом? Бен уверяет, что она вернется, ей просто нужно пространство. По какой-то причине видео не потрясло его так, как меня. Может быть, он видел вещи похуже на войне, а может быть, он слишком упрям, чтобы позволить этому по-настоящему дойти до него — тому, что Джулиан был опутан извивающимися лозами, что его подняло в воздух, почти поглотило.

Я знаю, что кто-то из нас — вероятно, Бен — должен пойти за Дарси, вернуть ее. Но меньше всего на свете я хочу потерять его.

— Дарси в порядке, — мечтательно произносит Джулиан со своей койки. Он обхватил ноги руками, подтянув колени к подбородку.

Мы с Беном по очереди проведывали Джулиана в течение всего дня. Ему не становится лучше. Если уж на то пошло, его взгляд кажется еще более отстраненным, чем сегодня утром, а слова — всё менее связными.

— Почему ты так говоришь? — спрашиваю я, не ожидая осмысленного ответа. Я устроилась в кресле, которое притащила из главной палатки, и принесла с собой кружку холодного кофе, чтобы потягивать его.

— Потому что мы все в порядке, — отвечает Джулиан.

Я отрываюсь от кофе.

— Что ты имеешь в виду?

И так раз за разом. Мы все в порядке, всё хорошо, идеально. Дарси украла Джулиана от какого-то вечного экстаза, и так далее. Чистое безумие. Я не знаю, что Джулиан испытал на равнине, но это была не красота. Всё, что я видела на том видео, было мерзостью.

Между бровями Джулиана залегает складка.

— Я имею в виду, что Планета любит нас.

По спине пробегает холодок. Я вспоминаю легенду о Гее, богине Земли, рождающей странных существ в тихий мир. Но мы далеко от Земли. Геи здесь не существует. Ее вообще нигде не существует. Здесь нет ничего, кроме камня и флоры, и далеко под нами — кипящее бело-горячее ядро в центре этого небесного тела. Прямо как у любой другой чертовой планеты во вселенной.

Я пытаюсь проглотить комок страха, застрявший в горле. Даже логика и наука сейчас никак меня не успокаивают.

— Тебе нужно поспать, — говорю я, вставая. Внезапно мне расхотелось находиться здесь с Джулианом. Его глаза слишком затуманены, его странные слова слишком искренни. Мне нужны привычные вещи, комфорт, прежде чем меня затянет, и я начну тонуть вместе с ним.

— Я не устал, — протестует Джулиан. — Я закрываю глаза и вижу Ее.

— Отлично, — говорю я, рассеянная и взвинченная. Поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Подожди.

Я замираю и оглядываюсь через плечо. Джулиан пристально смотрит на меня.

— Я думал, ты поняла, — бормочет он.

Я не хочу знать. Я не хочу знать. Я спрашиваю:

— Поняла что?

— Твоя мать. Я думал, ты знаешь.

Я делаю шаг назад. Кружка выскальзывает из пальцев, и холодная коричневая жидкость брызгает на мои ботинки.

— Знаю что?

Но он лишь улыбается, его губы мучительно медленно растягиваются.

— Неважно. Я думал, ты знаешь. Скоро ты всё узнаешь.

Я пячусь из палатки, круто разворачиваюсь на каблуках и бегу. Я не могу отдышаться. Не могу убежать достаточно быстро. Я мчусь через лагерь, готовая рухнуть в ту же секунду, как доберусь до своей палатки.

Остается всего метр, когда из сумеречных теней выныривает силуэт и врезается мне в бок. Я спотыкаюсь, едва не теряя равновесие. Прежде чем я успеваю прийти в себя, чья-то рука обвивается вокруг меня, вдавливаясь в горло. Мой нападающий тяжело дышит сзади, его выдохи обжигают мне ухо.

— Сука, — шипит Дарси.

Я пытаюсь что-то сказать, но ее рука прижата к моему дыхательному горлу, и я не могу выдавить ни слова. Я не могу дышать. Я бью ее ногами, тяну за руку, уже впадая в панику. Но она выше меня, гораздо сильнее и чертовски зла.

— Паршиво, не так ли? — шепчет она мне на ухо. В ее тоне есть какая-то маслянистость, которой я никогда раньше не слышала. — Не иметь возможности дышать. Не иметь возможности сопротивляться.

Блядь. Я умру здесь. Жалко, беспомощно, в руках Дарси. Где-то в глубине души я задаюсь вопросом, заслуживаю ли я этого. Где-то очень глубоко я думаю, что да. Мои попытки вырваться слабеют.

— Представь, что должен был чувствовать Джулиан, — продолжает Дарси, и ее сокрушительная хватка на моей шее становится еще крепче. В глазах темнеет. — Трава, цветы, сама земля, по которой они ходят — всё это использует их как прославленное удобрение.

Ее голос, кажется, доносится издалека. Сквозь воду, густой туман. Бороться больше нет смысла.

— И всё потому, что ты не могла удержать пизду в штанах. Всё потому, что Бену так отчаянно хотелось обмочить хуй.

Бен.

Его имя будит меня и возвращает в сознание, хотя я знаю, что мои слабеющие удары по ее голеням, мои царапающие ее руку пальцы меня не спасут. Следующим Дарси придет за ним. Когда меня не станет, она выследит его. Она использует его пистолет, чтобы застрелить его, или спровоцирует его, чтобы он выстрелил в нее первым. В любом случае, я умру не последней.

— Тшш, — мурлычет Дарси. — Осталось совсем недолго. — Ее губы касаются моего уха, и мне противно. Я хочу оторвать ей голову голыми руками и раздавить ее каблуком. Я хочу, чтобы Планета сожрала ее, проросла внутри нее, заменила ее кишки лозами, а вены — корневой системой. Я хочу, чтобы ее вскрытое тело капало кровью и соком, поглощенное, уничтоженное.

Моя паника рассеивается.

Вокруг меня темнота. Я расслабляюсь в ней. Мое тело обмякает. Засыпает.

Дарси, — раздается голос — мои собственные мысли, из самой, самой глубины. —Отпусти меня. Всё не должно быть так. Отпусти меня, и Она пощадит тебя.

Свист втянутого воздуха. Проклятие, выплюнутое мне в ухо.

И вот я уже стою на коленях в грязи, задыхаясь и кашляя, по лицу текут слезы. Меня рвет, я всё еще наполовину слепа. Но я вижу достаточно, чтобы понять: Дарси исчезла. Я одна в ночи. Она не могла пробыть здесь дольше минуты, может, двух. Вокруг лагеря стрекочут какие-то насекомые. Звезды бесстрастно наблюдают сверху.

Дарси пыталась меня убить.

Эта мысль бежит в голове как бегущая строка. Дарси пыталась меня убить. Или она хотела напугать меня так сильно, чтобы я никогда... никогда что? Снова не выключала рацию? Не бесила ее? Не сосалась с Беном?

Блядь. Теперь она где-то там, бродит в темноте. Я встаю, ковыляю к своей палатке и заползаю на койку. Легкие и горло разрываются от боли при каждом вдохе. Дарси видела сегодня на равнине нечто немыслимое. Мы все это видели, но не так, как она. Не с тем чистым ужасом, не со страхом потерять Джулиана.

Я вытащила этот цветок изо рта Джулиана. Вместе с целой корневой системой.

Меня выворачивает над краем койки, но на этот раз ничего не выходит.

Мы все ведем себя как сумасшедшие. Это всё Планета? Ебаное вино из «Напы»?

— Должно быть биологическое объяснение, — бормочу я себе под нос, ломая пальцы. — Оно всегда есть. Но как быть с поведением Джулиана? А как насчет моего собственного — того, как я бросилась на Бена? И Дарси, едва не задушившей меня насмерть? Токсичный воздух. Микроспоры, изменяющие сознание. Это могло быть что угодно. Что-то, что они упустили в первой экспедиции.

Я вспоминаю свой разговор с Джулианом в лабораторной палатке. Мы все в какой-то мере сломлены. Повреждены, возможно, не подлежим восстановлению. Никому не будет дела, если мы исчезнем здесь, один за другим. Может быть, именно этого они и ожидают, лишь бы мы нашли нужные им результаты.

Не знаю, как долго я сижу на своей койке в тишине, осторожно массируя горло, желая, чтобы я была сильнее, чтобы я попыталась остановить Дарси. И я знаю, что должна вызвать Бена по рации, сказать ему, что никто не в безопасности в одиночку. Но я не хочу объяснять, что сделала Дарси. Это моя вина, я уверена. Моя вина.

В голове непрошено всплывают слова Джулиана:Я думал, ты знаешь... Скоро ты всё узнаешь.

Я ни хрена не знаю, так ведь? Я ничего не знаю. Это место — жестокая шутка. Может, Джулиан просто пытается причинить мне боль. Откуда ему знать о моей матери то, чего не знаю я?

— Тук-тук. — Голос Бена снаружи палатки звучит мягко, нерешительно.

Я вздрагиваю от этого звука, волосы на затылке встают дыбом. Я напряжена до предела и вот-вот сорвусь.

— Входи. — Мой голос звучит слабо и тихо.

Он отодвигает полог, ныряет внутрь и садится рядом со мной. Его волосы всё еще слегка растрепаны после нашего свидания в лесу, воротник поднят, линия подбородка скрыта в тени от фонаря. Ему нельзя так выглядеть, когда я чувствую себя так паршиво.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, рассказать ему о том, что произошло. Я обязана сказать, что Дарси напала на меня. Но я знаю, что он сделает потом. Он велит мне оставаться на месте и пойдет искать ее. А после этого может случиться всё что угодно.

— Я просто зашел проведать Флеминга, — говорит Бен. — Он сказал, что ты умчалась оттуда какое-то время назад. Ты в порядке?

Дарси вообще-то пыталась меня убить.

— Нет, — отвечаю я. — Не совсем.

Я поворачиваюсь к нему и поражаюсь нежности в его взгляде. Как он может быть таким мягким, таким добрым после всего? После того, что мы видели с Джулианом? После того, что я заставила его сделать в лесу? Заставила нас сделать?

— Да, я так и понял.

— Мне жаль, — говорю я дрогнувшим голосом. — Я не хотела... Я просто, я думала, что это безопасно, и я не... Это моя вина, мне так жаль...

— Тшш, — бормочет он, обнимая меня за плечи и притягивая к себе. — Нет твоей вины. Ты не сделала ничего плохого. Никто не пострадал. Мы все в порядке.

— Джулиан не в порядке. И я не в порядке. Я чертовски далека от того, чтобы быть в порядке. Но я не могу произнести эти слова. Они словно обернуты жгучей крапивой, застрявшей в горле.

— Он просто болен, — говорит Бен. — У него температура. Я дал ему жаропонижающее и зайду проверить позже ночью.

Его рука всё еще обнимает меня. Я прижимаюсь к его боку и позволяю голове склониться набок, пока моя щека не ложится ему на плечо. Я всё еще натянута как струна, сердце колотится в груди, кожа покрывается мурашками от страха, но Бен твердый, настоящий и утешающий.

— Я знаю, это тяжело, — говорит он после минуты или двух тишины. — Быть здесь, зная, через что прошла твоя мама. Но всё будет хорошо, обещаю.

Я закрываю глаза.

— Как ты можешь это обещать?

Он поворачивается, неловко целуя меня в макушку.

— Не могу. Но я провел некоторое время, узнавая тебя. Может, не так хорошо, как Флеминг и Фаррейра, но достаточно хорошо. Я знаю, что ты думаешь, будто вся твоя жизнь определяется тем, что сделала твоя мать. Что ты должна втиснуться в те рамки, которые она оставила после себя. Но это не так. Тебе просто нужно быть Джилл.

С каждым его словом мои мышцы расслабляются, совсем чуть-чуть. Я не смею открыть глаза. Если открою, он растворится в тумане, и эта доброта, забота в его словах, его нежный поцелуй — всё это окажется сном.

— И Джонс, — продолжает он, — тебя более чем достаточно. Ты — сила. Умная. Красивая. Немного тихая. Саркастичная. — Я слышу улыбку в его голосе. — Раздражающая, когда не в духе.

Слова Дарси звенят у меня в ушах:Ты сохнешь по ней с первого дня.Неужели я была слишком слепа, чтобы заметить? Слишком поглощена сокрытием собственной влюбленности, чтобы в упор не видеть то, что было прямо передо мной? Всё, что мне было нужно, — это взбешенная, готовая на убийство Дарси, чтобы показать мне это.

Блядь. Дарси.

Я сажусь прямо и поворачиваюсь к Бену. Я не знаю, как спросить его, серьезно ли он. Не знаю, как объяснить, что всё, во что он верит насчет меня, — неправда. Я не думаю, что я нечто большее, чем просто дочь своей матери. Никто никогда не позволял мне быть кем-то другим. Поэтому вместо того, чтобы сказать то, что хочу — что он мне нужен, что он мне небезразличен, что я хочу, чтобы он держал меня за руку и никогда не отпускал, — я прочищаю горло и произношу:

— Ты не видел Дарси по пути сюда?

Он заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

— Нет. Но уверен, она вернется. Просто ей нужно выпустить пар. Если не вернется к полуночи, пойду искать.

Как он может быть таким спокойным? Я не знаю, что сказать дальше. Я не могу рассказать ему, что она пыталась сделать, иначе он пойдет искать ее. Меньше всего я хочу, чтобы он отходил от меня, хотя часть меня отчаянно хочет убедиться, что Дарси в безопасности. Часть меня жаждет присмотреть за Джулианом.

Но Бен... Я ничего не могу поделать с тем, как мое тело реагирует на него. И та другая часть меня, предательская, более громкая, изголодалась по утешению. По еще одному вкусу.

— Как думаешь, что это было? — спрашивает Бен, его мысли явно витают где-то далеко.

Ему не нужно уточнятьНа видео. Я знаю, что он имеет в виду. Я встречаюсь с ним взглядом. В его глазах страх и немного надежды. Как будто он думает, что у меня может быть ответ, как будто я — решение всего в его жизни. Это опьяняет.

Я делаю вдох, прежде чем ответить.Я не знаю. Что-то невозможное. Кошмар.

Вечерний ветерок змеей заползает в приоткрытый полог палатки, а вместе с ним — запах свежих цветов. Запах травы, богатой почвы, влажных от росы папоротников. Поток удовольствия окатывает меня, омывая дочиста. Каким-то образом я знаю, что сумерки становятся ясными и свежими, пурпурным бархатным раем, и внезапно всё это кажется таким мелким. Таким неважным. Я хочу быть снаружи, под звездами, среди трав, деревьев и бутонов. Всё, чего я хочу, — это исследовать.

Всё остальное может подождать.

Я медленно встаю, протягивая ему руку.

Бен берет ее с любопытным выражением лица. Но я вижу там вожделение, тлеющее в глубине его глаз. Я тоже это чувствую. Мы горим, как угли.

Я отвечаю на его вопрос:

— Я покажу тебе.

18

Бен не колеблется. В его взгляде нет ни тревоги, ни недоверия в развороте плеч или в мягкой улыбке, которую он мне дарит. Я увожу его из палатки в сгущающуюся ночную тьму. На горизонте виднеется насыщенно-фиолетовая полоса, последний след уходящего дня, но я не боюсь ночи. Больше не боюсь, не тогда, когда в воздухе витает аромат растущих растений. Не тогда, когда луны белеют в иссиня-черном небе, освещая нам путь.

Мы идем рука об руку на юг, на равнину. Трава мягкая и прохладная, она приветствует нас нежными прикосновениями.

— Куда мы идем? — спрашивает Бен.

Я ничего не отвечаю. Я едва могу соображать из-за ноющей потребности внизу живота, из-за того, как сильно я хочу ощущать его руки по всему своему телу. Но только не в палатке. Не внутри.

Он нужен мне здесь, под открытым небом, среди трав и цветов.

Когда лагерь скрывается из виду, я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. В лунном свете он безупречен, черты его лица подсвечены бледно-голубым. Я опускаю взгляд на его пистолет. Его левая рука покоится там, расслабленно и небрежно. Это привычка или он мне не доверяет?

— Бен, — шепчу я, поднимая руку, чтобы нежно провести пальцами по его торсу. Его грудь твердая, так идеально обтягивающая футболку.

Он медленно улыбается, словно всё встает на свои места. Рука на пистолете расслабляется, и он опускает её вдоль тела.

— Джонс. Что ты хотела мне показать?

Травы склоняются к нам, как молящиеся прихожане. Как жаждущие души, выстроившиеся в очередь у врат рая. Они касаются меня, благоговейно, и с каждым прикосновением к моим ногам по телу пробегает волна желания, болезненно сжимаясь внутри. Я еще никогда и ни в чем не нуждалась так сильно, как в Бене прямо сейчас.

Но он больше не смотрит на меня. Он изучает траву.

— Так красиво, — говорит он, протягивая мозолистую руку, чтобы провести по зеленым стеблям.

Я вздрагиваю от этого прикосновения. Словно разряд молнии ударяет прямо во внутреннюю сторону моих бедер. Я так возбуждена, что могу взорваться. Я не могу говорить, иначе просто простону его имя.

— Я никогда к этому не привыкну, — произносит он, лаская траву уже обеими руками. Он наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. — Как она повторяет мои движения. Как будто здоровается.

Я наблюдаю, безмолвная, очарованная. В лунном свете он вытягивает палец, медленно и нежно проводя им вверх-вниз по одному из серебристо-зеленых стеблей. При этом трава дрожит, изгибаясь навстречу его горячей коже. Вся флора вокруг него склоняется, тянется и жаждет прикоснуться к нему. Я жажду прикоснуться к нему. Но я не могу это прервать.

— Это прекрасно, — выдыхает он. Он смотрит на равнину, на луну, затем снова на колышущуюся траву. Он делает долгий выдох. — Боже. Это так прекрасно.

Когда он наконец выпрямляется и поворачивается, чтобы посмотреть на меня, в груди у меня щемит. Его взгляд — это зеркальный пруд любви, бездонный колодец безусловного обожания. Но для кого он: для меня или для Планеты?

— Наверное, для тебя, гениального ботаника, в этом нет ничего особенного, — говорит он, бездумно проводя рукой по траве. Моя кожа вспыхивает жаром. — Знаешь, эта Планета…

Я подхожу ближе, и он не отстраняется. Он мне нужен, но я не хочу отпугнуть его своим нетерпением, пока не буду уверена, что он мой.

— Планета? — подсказываю я. Я больше не боюсь. Как я могу бояться здесь, под бескрайним небом?

— Она отличается от того, что я ожидал. Я понимаю, почему твоя мать так высоко о ней отзывалась, хотя… — он сглатывает. — Извини, я…

— Всё в порядке. —Скажи это. Отдайся мне. Ты мне нужен.

Он качает головой.

— Просто я никогда не видел ничего настолько прекрасного. — Произнося это, он смотрит прямо на меня. — Последняя надежда человечества. Знаешь, я нервничал, когда мы летели сюда, но…

Я поднимаю руку и касаюсь его челюсти.

Он резко вдыхает.

— Но что? — спрашиваю я.

Он наклоняется, его губы задевают мои. Я чувствую биение его сердца сквозь рубашку.

— Но оказалось, что я, кажется, влюбился в это.

Вот оно.

Мои пальцы зарываются в его волосы, и я притягиваю его губы к своим. Я не могу сдержать тихий стон, вырвавшийся у меня от этого горячего столкновения. Я уже насквозь мокрая, отчаянно жаждущая большего, но я позволю ему не торопиться. Я не знаю, чего он хочет от меня, но я готова отдать ему всё. Каждый дюйм. И к тому времени, как он закончит, он будет полностью моим. А я — его.

Он целует меня грубо и жестко, словно ему нужно сожрать меня прямо сейчас, сию же секунду. Я чувствую то же самое. Его губы отчаянно сминают мои, руки прижимают меня к себе. Я наслаждаюсь тем, как мое тело прижимается к его телу, как моя грудь трется о его грудь. Наши ноги сплетаются, бедра идеально совпадают.

Он обхватывает мой затылок одной рукой, удерживая меня на месте, пока его язык хозяйничает в моем рту. Я проглатываю его стон, безумная от желания. На нас слишком много одежды. Между нами слишком много преград. Мне нужно, чтобы его кожа слилась с моей. Мне нужно, чтобы он был глубоко внутри меня. Мне нужно стать его частью.

Словно прочитав мои мысли, он расстегивает мою куртку, стягивая её, пока она не падает с моих плеч на траву. Затем он цепляет пальцами подол моей футболки, поднимая её и стягивая через голову.

— Блядь, Джонс, — бормочет он, вылизывая и лаская губами мою обнаженную грудь, пока его руки возятся с моим ремнем. — Ты такая красивая. Мне нужно прикоснуться к тебе. Я должен тебя почувствовать. Мне нужно знать, насколько ты мокрая для меня.

Я прикусываю щеку изнутри. Он наконец расстегивает мои штаны и спускает их до колен. Он не теряет ни секунды, скользя рукой между моих ног, прижимая пальцы к ластовице трусиков. Я ничего не могу поделать с тем, как мои бедра дергаются навстречу его прикосновению, и в этот момент он издает низкий, гортанный стон.

— Боже, Джонс, как же ты намокла из-за меня. Ты просто течешь.

В ответ я подаюсь бедрами на его руку, жаждая трения.Пожалуйста. Дай мне это. Отдайся мне.

— Тшш, тшш, — сладко бормочет он, отодвигая мои трусики грубыми пальцами. Он вводит в меня один палец, медленно сгибая его в суставе, и я готова закричать от внезапного непередаваемого давления. — Этого ты хотела? — спрашивает он. Затем, тихо, словно обращаясь к самому себе, пока его палец медленно входит и выходит: — Ты такая узкая. Такая чертовски узкая, Джонс. Я знал, что ты будешь такой.

Равнина идет волнами, словно раздираемое штормом море. Теперь наступила настоящая ночь. Фиолетовая полоса на горизонте поблекла и исчезла. Нет ничего, кроме лунного света и пылающей, горячей потребности в моем лоне, этой отчаянной жажды Бена, всего Бена без остатка.

Он вводит второй палец, присоединяя его к первому, и я выгибаю спину от раскаленного добела удовольствия. Если бы он не придерживал меня свободной рукой, я бы упала. Я бы растворилась в почве и сгнила, вечно доводимая до грани желания личинками и червями в моем трупе.

— Джонс, — приказывает он. — Посмотри на меня.

Я не могу ослушаться. Я позволю ему вести, позволю ему добровольно войти в меня, пока мы не станем единым целым, пока мы оба не утонем там, где никто не сможет нас спасти. Его взгляд удерживает меня с таким теплом, с таким желанием, которого я никогда раньше не испытывала ни с кем, кроме Бена. Я сделаю всё, что он захочет.

Трава колышется вокруг нас, танцуя, впадая в неистовство, которое отражает наше собственное. Она поглаживает заднюю поверхность моих бедер легкими, как перышко, прикосновениями. Спираль удовольствия внутри меня сжимается до невыносимой боли.

— Я сох по тебе, — рокочет Бен, задыхаясь, глубоко погружая в меня третий палец, пока я цепляюсь за него, обвив руками его шею, — с самого первого дня.

Он целует меня так, словно это последнее, что он сделает перед смертью. Это неумолимое, эйфорическое столкновение губ и зубов. Он делает паузу ровно на столько, чтобы произнести:

— Я хотел тебя еще до того, как мы встретились.

Я словно парю в воздухе. Травы струятся вокруг меня, обвиваясь вокруг бедер, поднимаясь выше, лаская меня вместе с пальцами Бена. И тут его большой палец задевает мой клитор, один раз — блядь — второй раз — я так близко — а затем он надавливает, удерживая давление, пока его остальные пальцы всё еще глубоко во мне, а трава гладит мою горячую кожу, и я почти теряю рассудок.

— Подожди, — выдыхаю я ему в губы, отстраняясь.

На мгновение ночь становится холодной. Трава отступает. Наши взгляды встречаются, и я понимаю, о чем подумал Бен: что я передумала.

— Прости, — хрипит он. — Ты…

— Тшш, — говорю я. — Я хочу, чтобы ты был во мне, когда я кончу.

Его и без того наполненный вожделением взгляд темнеет еще больше. Он снова поглощает меня, его губы на моей шее, на ухе, покусывают мою грудь. Словно подстегнутая его действиями, трава снова вздымается вокруг меня, скользя по моим самым интимным местам, и я стону в едва сдерживаемом экстазе.

Я вожусь со штанами Бена; пряжка ремня звенит, когда я его расстегиваю. Я расстегиваю молнию и стягиваю с него белье. Его член вырывается на свободу, великолепный и коричневато-розовый. Он стонет мое имя, когда я обхватываю рукой его ствол, проверяя толщину. Он идеален. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня; желание в его глазах непостижимо горячее.

— Джонс… — стонет он.

Он мне нужен. Я хочу, чтобы он трахнул меня. Мне нужно, чтобы он был внутри, заполнял меня. Я хочу, чтобы он вытекал из меня, горячий и густой. Он мой. Травы тянутся к нам, лаская нас. Прикасаясь к Бену так, как я не могу сделать этого всего двумя руками. Нежные зеленые стебли извиваются вокруг меня, дразня мой вход, и я прикусываю губу, сдерживая стон удовольствия.

Вот так я возьму его. Здесь, на равнине, под лунами и небом.

Я скидываю ботинки и штаны, а затем Бен опускает меня, пока я не оказываюсь верхом на нем, обнаженная и мокрая. Равнина пульсирует вокруг наших тел, наблюдая, участвуя. Я опускаюсь на стояк Бена; непередаваемое ощущение его головки у моего входа дразнит. Я натянута как струна и готова.

Здесь, внизу, когда мои колени упираются в грязь, траве слишком легко изогнуться к нам, чтобы нежно гладить нашу кожу. Я чувствую мягкое давление на своей груди и знаю, что это равнина. Планета.

Я опускаюсь на него медленно, так медленно. То, как он скользит внутрь, ошеломляет. Он заполняет меня так идеально, что я ничего не вижу, не могу дышать, не могу думать.

Большие пальцы Бена задевают мои соски, затем его рот, его зубы, и я откидываю голову назад. Мои волосы смешиваются с окружающей нас зеленью. Вот мое место. Кажется, будто я родилась здесь и здесь же умру. Он вошел в меня почти до основания, наши тела движутся вместе в идеальном унисоне. Мое влажное лоно сжимается, пока наш трах становится неистовым. Он лижет мой сосок, и я ахаю.

Трава бьется в конвульсиях вокруг нас по мере приближения моего оргазма.

Бен повторяет мое имя, словно молитву.

— Джонс, — словно я богиня.

— Джонс, — словно я весь его мир.

— Ты так хорошо принимаешь меня, — хвалит он, когда мой экстаз достигает пика. — Ты такая хорошая, — выдыхает он, и всё внутри меня начинает сжиматься от всепоглощающего удовольствия. — Такая идеальная. Такая идеальная.

Всё мое удовольствие, мое сдерживаемое желание, эта боль, которую я носила в себе из-за Бена больше года, сжимаются в сингулярность. В глазах темнеет.

Дарси купается в лунном свете. Она стоит на краю мелкой реки, по бедра в воде. Серебристо-голубой свет поблескивает на медленном течении реки. Она абсолютно обнажена, ее грудь отяжелела от желания. Ее глаза закрыты, одна рука покручивает сосок между двумя пальцами, другая опущена в воду, между ног.

Она дышит поверхностно. Короткие, резкие вздохи срываются с ее пухлых губ. Она прикусывает нижнюю губу, словно удовольствия слишком много. Словно оно может утопить ее.

— Да, — выдыхаю я, и чувствую Бена и Планету внутри себя, подо мной, повсюду вокруг меня. Бен тоже близок. Так близок.

Дарси. Пойдем с нами.

Дарси издает долгий стон с придыханием как раз в тот момент, когда я теряю контроль. Я поднимаюсь на волне самого опьяняющего удовольствия, которое я когда-либо испытывала — оргазма, который простирается между душами, между звездами.

Пока я скольжу по этой волне, Дарси скрывается под водой.

Я вскрикиваю и не знаю, чье имя выдыхаю. Бена, Дарси или вообще кого-то другого. Я под водой вместе с Дарси. Я в реке, покачиваю бедрами. Бен глубоко, глубоко внутри меня, он вот-вот кончит, его руки сжимают мои бедра, направляя меня, удерживая меня там, на вершине идеального удовольствия.

Спина Дарси выгибается, когда она опускается на дно реки, её рука всё еще между ног.

Я кричу, сломленная, ошеломленная, пылающая, пока Дарси погружается в ил. И она тоже кричит, её лицо искажено восторгом. Вниз, вниз, ее тело опускается, словно земля разверзается, чтобы принять ее в свое лоно — рождение наоборот.

Когда она исчезает под илом, на ее лице читается чистейшее блаженство.

Я содрогаюсь, когда последние отголоски оргазма прокатываются по мне. А когда я открываю глаза, Бен вскрикивает, оставляя пальцами синяки на моих бедрах, пока он заполняет меня, переливаясь через край. Равнина колышется вокруг нас, задевая нас желанием, и моя кожа горит.

Я хочу Бена таким, всегда.

Спустя какое-то время мир снова обретает резкость.

Мое лицо уткнулось в изгиб шеи Бена, его пульс всё еще колотится. От него пахнет потом и землей. Волоски на затылке встают дыбом. Я сажусь, всё еще верхом на нем, его член всё еще глубоко внутри меня. Я кладу ладонь ему на грудь, чтобы удержать равновесие, и делаю вдох.

— Бен, — шепчу я.

— Ммм? — бормочет он, всё еще одурманенный сексом, всё еще твердый. Он тянется вверх, словно чтобы коснуться моей челюсти томными пальцами, и замирает. Его взгляд устремлен мимо меня, на траву вокруг нас.

Вот только это не просто трава. Это пылающее море залитых лунным светом цветов.

19

Бен протягивает руку, чтобы коснуться одного из цветков. Загипнотизированная, я наблюдаю, как кончик его пальца задевает нежные края бледных, как ночь, лепестков. Медленно, почти нерешительно, словно боясь, что он сбежит, цветок обвивается вокруг его пальца, а его стебель удлиняется, как цепкая лоза. К нему присоединяются другие цветы, букет оплетает его пальцы, пока вся рука не покрывается бутонами.

Издалека ко мне приходит мысль:Это то, что случилось с Джулианом.

Сделай что-нибудь, Джилл.

Но я не могу. Я тоже очарована. Кожа гудит, соски твердеют. Желание снова захлестывает меня, и я ничего не могу с этим поделать.

— Ты это видишь? — выдыхает Бен, и я отстраненно понимаю, что он не боится. Он в благоговении. — Цветы. Они такие красивые. Идеальные. Как на картине.

Эти слова возвращают меня к реальности. Всё приобретает резкость.

— Нет, — выпаливаю я, слезая с Бена и вскакивая на ноги, дергая цветы. Всё еще теплая сперма стекает по внутренней стороне моего бедра. — Не трогай его. — Я давлю мягкие лепестки в руках, в панике отрывая стебли, пока рука Бена не освобождается.

Я стою там, дрожащая, обнаженная среди ненавистных цветов.

— Джонс? — говорит Бен, всё еще полулежа в обожженной цветами траве, приподнявшись на локтях.

— Одевайся, — приказываю я, стараясь звучать смело, но голос предает меня. — Сейчас же. И не прикасайся к цветам.

Он хмурится, открывает рот, словно собираясь задать вопрос, но затем передумывает. Он один раз кивает и начинает подниматься. Я уже наполовину одета, моя куртка исчезла в зарослях цветов. Я смиряюсь с её потерей, сую ноги в ботинки, не утруждая себя шнуровкой. Как только ноги Бена оказываются в ботинках, а куртка повисает на одной руке, я хватаю его за руку и тащу обратно к лагерю.

Он послушно идет следом, всё еще одурманенный сексом или чем-то еще. Мне страшно даже думать об этом. Сердце отбивает стаккато в горле, и я отказываюсь думать о том, что было бы, не окажись я рядом. Если бы Бен остался один в траве.

И зачем я нас сюда привела?

По пути к палатке Джулиана он останавливает меня, сжимая мою руку и притягивая к себе.

— Джонс, что происходит?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Мне нужно убедиться, что с Джулианом всё в порядке.

Он качает головой, моргая, вглядываясь в темноту.

— Эти цветы… Они появились из ниоткуда. Это было…

— Если ты скажешь «идеально, как на картине», я застрелю тебя из твоего же пистолета, — огрызаюсь я.

Его лицо становится серьезным.

— Я что-то пропустил?

Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, наслаждаясь его теплом, его запахом. Он удерживает меня своим взглядом, сладким и греховным, словно хочет позаботиться обо мне, словно хочет растерзать меня. Его зрачки всё еще немного расширены, немного слишком темные.

— Блядь, — шиплю я. Только не он. Оставьте его в покое. Почему не я вместо него?

— Что не так, Джонс? — спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. Он наклоняется, целуя меня в ухо. — Такая красивая.

— Бен, — говорю я, цедя слова сквозь зубы, стараясь оставаться спокойной, здравомыслящей, дееспособной. — Сделай одолжение, принеси мне немного воды? А я проверю Джулиана.

— Хорошо, — говорит Бен, моргая, и мне кажется, что его зрачки начинают сужаться.

Слава богу.

Он поворачивается, чтобы уйти.

— Не покидай лагерь, — добавляю я, ненавидя то, каким жалким и испуганным звучит мой голос. — Пожалуйста.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не волнуйся.

Я не хочу, чтобы он уходил, но мне нужно поговорить с Джулианом. Мне нужно узнать, что они знают о моей долбаной матери.

— Только поторопись.

Бен вскидывает руку в знак согласия и растворяется в ночи.

Палатка Джулиана пуста.

Я стою там какое-то время, надеясь, что они появятся передо мной. Надеясь, что я ошиблась, зашла не в ту палатку. Но я не ошиблась. А Джулиан исчез.

И тут я вижу её: его рация, брошенная на полу.

— Проклятье, Джулс. — Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но что-то не так. Это не рация Джулиана. Это рация моей матери. Но как…

Мысль обрывается и растворяется в пустоте. Я верчу рацию в руке, и что-то привлекает мое внимание. Что-то, чего я не замечала до того, как забросила эту штуку под кровать. На боку рации, прямо на шве, в пластике вырезан треугольный паз. Сгорая от любопытства, я просовываю ноготь в шов. Возникает легкое сопротивление, а затем задняя половина рации поддается, отделяясь от остальной части устройства.

Я держу обе половинки на ладонях, их внутренности обращены ко мне: провода и батарейный блок, технологические кишки. Это моя мама сделала этот паз? Что я ищу?

И тут я вижу это — что-то на внутренней стороне задней панели рации. Что-то, чего, я почти уверена, там быть не должно. Я бросаю вторую половину рации; она с глухим стуком падает на брезентовый пол. Оторванный кусок армированного скотча удерживает два предмета на задней панели. Один — ярко-розовый и прямоугольный, кричащий в ночи. Другой — металлическая полусфера с бледным, пульсирующим светом в центре. Я отклеиваю скотч, беря предметы пальцами.

Я сразу понимаю, что это за полусфера. Одна её сторона липкая, предназначенная для крепления к любой поверхности, но она пробыла здесь тридцать два года. Клей ослаб. Если бы её не примотали к рации скотчем, она бы уже давно отвалилась. Не могу поверить, что она всё еще работает спустя столько времени, что часы Бена засекли её. Это маячок-локатор.

Во рту мгновенно пересыхает.

Я деликатно поднимаю двумя пальцами другой предмет, розовый прямоугольник. Это мини-кассета.

Мое сердце начинает биться чаще.

Это была кассета моей матери. Она оставила её с намерением, чтобы её нашли.

Для кого? Для меня?

— Джулиан? — произношу я дрожащим голосом. Что, это они её сюда положили? Как будто они прячутся под кроватью, готовые выпрыгнуть и заявить, что я участвую в шоу розыгрышей?

Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.

Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.

Это Эндрюс.

И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?

Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.

Одинокий белый цветок распускается из её рта.

Видео снова дергается, затем обрывается.

Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.

Видео обрывается.

Вот и всё.

Почти неконтролируемо дрожащими пальцами я извлекаю кассету и сую её в один из карманов. Меня поражает нечто, что я не могу отрицать. Я чувствую это нутром, в потоке своей крови, в самой своей ДНК: моя мать оставила эту кассету для меня.

Она оставила рацию для меня. Она знала, что у неё будет ребенок, такой же, как она. И она каким-то образом знала, даже если бы сделала всё возможное, чтобы остановить её, будь у неё такая возможность, что однажды её дочь вернется сюда.

Торопливо и неуклюже я зашнуровываю ботинки. Нет времени брать куртку, нет времени на фонарик. Я знаю, куда мне нужно идти дальше. К водопаду.

20

ИНТЕРВЬЮЕР:И когда вы обнаружили, что она пропала, что вы сделали?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Я отправилась на её поиски.

ИНТЕРВЬЮЕР:Вы знали, что оставаться в одиночестве может быть опасно, но всё равно пошли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:У меня не было другого выбора. Я не могла бросить её там.

ИНТЕРВЬЮЕР:В вашем отчете сказано, что она была жива, когда вы её нашли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Да.

ИНТЕРВЬЮЕР:Но вы знаете не хуже меня, мисс Джонс, что она не пережила ту встречу в лесу. Есть те, кто считает, что вы её убили. Что вы на это скажете?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Я написала отчет. Я всё задокументировала.

ИНТЕРВЬЮЕР:Этот отчет недоступен для широкой публики. Что бы вы сказали друзьям и семьям тех, кого мы потеряли на Планете? Друзьям и семье Дженнифер Эндрюс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Я не убивала её. Я никого не убивала.

ИНТЕРВЬЮЕР:Но вы понимаете, как это выглядит. Один за другим члены вашей команды пропадали. Одного за другим вы находили их... и смотрели, как они умирают.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС(начиная нервничать):Я пыталась остановить то, что с ними происходило. Это есть в отчете. Вас там не было.

ИНТЕРВЬЮЕР:В первых отчетах выражалась обеспокоенность по поводу патогена. Возможной инфекции. Но вы отвергаете это объяснение как причину смерти. Почему?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Потому что с ними случилось не это.

ИНТЕРВЬЮЕР:Это вы их убили?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Я уже сказала вам, нет.

ИНТЕРВЬЮЕР:Тогда что их убило?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Ничто.

ИНТЕРВЬЮЕР:Не могли бы вы пояснить, мисс Джонс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС:Никто их не убивал. Это не было убийством. Они отдали себя сами. Они поклонялись лону Планеты, один за другим, и она забрала их.

21

Ночь слишком добра ко мне, когда я вхожу в лес. Ветви склоняются передо мной; мох и папоротники, кажется, тянутся вслед за мной, пока я ухожу всё глубже во мрак.Если ты собираешься сделать это,— думаю я, —просто покончи с этим поскорее.Окутай меня листьями и корнями, вырасти сад в моих легких, пока они не разорвутся, пока моя грудная клетка не распахнется, и я вся не покроюсь цветами.

Простосделай это.

Но лес, кажется, хочет лишь наблюдать за мной и прикасаться ко мне, не более того. Россыпь цветов, поглотившая руку Бена, не тянется ко мне. Нет здесь и мучительных узловатых лоз, чтобы взять меня в плен, как Джулиана.

Из-за этого — или вопреки этому — я в ярости. Я продираюсь сквозь подлесок с чувством мщения, полная горечи и гнева, ненавидя эти растения, которые одновременно хотят меня и отвергают, эти зеленые твари, которые готовы сожрать моих друзей, но не меня. И рация моей матери, спрятанная кассета, лежащая нетронутой, дожидающаяся меня. Что это? Знак? Проклятие? Дочерний долг?

Куда бы ни вел меня лес, я почти не хочу этого видеть. Знаю, что должна, что этого не избежать. Я не могу продолжать отрицать тот факт, что пришла сюда именно за этим. Чтобы ответить на вопросы, на которые моя мать так и не смогла. Я всегда видела дыру в головоломке в ее измученном взгляде, недостающий фрагмент. До самой своей смерти даже она не знала, что стало с ее командой. Может, когда-то и знала, но с годами вырезала всё это из памяти без возможности восстановления.

Может быть, она надеялась, вопреки самой себе, что я приду и заполню эти пробелы.

Я приближаюсь к водопаду. Слышу его далекий рев. Еще пара минут, и я буду на месте. Мои ботинки тяжело ступают по темной почве, пальцы на ходу задевают покрытую лишайником кору.

И когда я наконец добираюсь до него, водопад оказывается точно таким, каким я его помню. Непрошеные строки из стихотворения всплывают в памяти — того самого, что любила читать наизусть моя мать. Я бормочу его вслух.

— Подобно струящемуся вниз дыму, тонкий ручей... — Я иду к водопаду, пока не промокаю от его брызг, —...вдоль утеса, казалось, падал, замирал и снова падал.

Я цепляюсь рукой за один из замшелых уступов и подтягиваюсь.

Я двигаюсь по зацепкам вдоль водопада, пока они не изгибаются внутрь по скале, ближе к падающей воде. И когда я подбираюсь к похожему на дым потоку, то вижу его: темное пространство между падающей водой и выступом, как раз такого размера, чтобы сквозь него мог протиснуться человек.

— Что ты туда положила? — спрашиваю я у ночи.

Это дело всего лишь одного мгновения, растяжение мышц и хватка рук и пальцев, прежде чем я ныряю в темный проем. Моя левая рука и часть волос намокают, но вода не такая холодная, как я ожидала.

Я оказываюсь на четвереньках во влажной пещере. Я облажалась, не захватив с собой фонарик. Нажимаю кнопку на часах, и экран загорается белым — ровно настолько, чтобы различать очертания во мраке. Грудь сжимается от предвкушения и страха. Здесь что-то есть. Ждет меня.

Я ползу вперед на коленях, пока передо мной не вырисовывается нечто: какие-то формы на земле.

Экран часов гаснет, и я погружаюсь в кромешную тьму.

Затаив дыхание, словно темнота ядовита для вдоха, я нажимаю на кнопку. Часы снова загораются, и я делаю вдох. Я тянусь к первому предмету в пещере — бесформенному комку. Пальцы смыкаются на мягкой ткани. Поднеся часы к материалу, я вижу, что это куртка, похожая на рабочую форму моей команды.

Неизбежное осознание подступает к горлу, грозя задушить меня.

Это куртка моей матери.

Я переворачиваю ее одной рукой, другой направляя часы, как какой-то жалкий фонарик. И вот они — ее опознавательные инициалы: В. Дж. Она оставила ее здесь намеренно. Она взобралась по этим мокрым от мха камням, протиснулась в это пространство и разложила эти вещи. Для меня.

Для кого же еще?

Тяжелая неизбежность оседает в животе. Я надеваю куртку. Застегиваю молнию и пуговицу на воротнике у подбородка. Тыкаю в часы, чтобы экран не гас, и тянусь к другой форме в темноте.

Пальцы касаются чего-то гладкого и угловатого. Коробка. Я вскрываю ее, внутри — блокнот на спирали. Вытаскиваю его, бросаю взгляд на обложку и вижу, что она пустая. На первой странице, едва читаемое при тусклом свете, нацарапано имя: Вирджиния Джонс.

— Это что, ее блядский дневник? — выдыхаю я; осознание бьет меня, как кирпичом по голове. Это то, чего я так долго жаждала? То, что хотел заполучить каждый на Земле, но так и не смог, как бы сильно они ни давили на нее в интервью? Самые сокровенные мысли женщины, чей мир рушился?

Экран часов меркнет. Я не могу читать это здесь; мне нужно вернуться в лагерь. Снова мысленно ругая себя за то, что не потрудилась взять фонарик, я засовываю блокнот в карман маминой куртки. Методично, медленно я начинаю пятиться из крошечной пещеры обратно на открытый воздух.

Я уже на полпути вниз по замшелому уступу, когда слышу, как кто-то ломится сквозь лес.

Я слышу его? Или чувствую его приближение? Его ботинки по разбросанным листьям и суглинку, его руки, задевающие папоротники, его плечо, проходящее вплотную к дереву. У меня перехватывает дыхание, когда он останавливается, опираясь ладонью о ствол.

Нет, не трогай его. Не позволяй ему добраться до тебя. Ты нужен мне здесь, со мной.

Он идет дальше, оставляя дерево ни с чем.

Спрыгнув на землю и обернувшись, я вижу, как он выходит на поляну. У него затравленный вид, словно на его плечах лежит тяжесть целого мира. И когда он видит меня, кажется, будто он почему-то верит, что я смогу облегчить эту ношу. Я бы всё отдала, чтобы так оно и было.

Именно тогда я замечаю, что он несет под мышкой. Охапку одежды. Наши взгляды встречаются.

— Где ты это взял? — спрашиваю я.

Его челюсть сжимается.

— Какого хуя ты снова бродишь здесь одна?

Я запинаюсь, делая к нему шаг.

— Это одежда Дарси?

— Слишком опасно ходить в одиночку.

— Я могу сказать тебе то же самое! Ты ходил искать ее, да?

Он колеблется, отводит взгляд. Затем кивает.

— У меня были ее координаты, Джонс. Я был обязан. Не думал, что это займет много времени. Я нашел это у реки. Ее одежда, рация. Все ее вещи. — Он делает вдох, снова встречаясь со мной взглядом, и я не отвожу свой, зная, что сейчас ему нужна любая сила, которую я могу ему дать. Точно так же, как мне нужна его. — Она исчезла, — продолжает он. — Пропала без вести. Никаких следов. Я звал ее целую вечность, обыскал всё вокруг, но думаю... Думаю, может быть, она утонула.

Желчь подступает к горлу, и я сглатываю ее, болезненную и кислую.Она не утонула.

— Мы этого не знаем. — Это банальность, почти хуже, чем если бы я промолчала. Но я не знаю, что еще сказать, как его утешить, как всё исправить, когда всё, что я вижу — это ее образ под водой в тот момент, когда я кончала на равнине, как она погружалась в русло реки. Как ее проглотили.

Я давлюсь сухим всхлипом.

— Иди сюда, — бормочет Бен, подходя ко мне. Он обхватывает меня своими сильными руками. Его нежность сейчас кажется неправильной, эта сладость только для меня, которой я не заслуживаю. — Всё хорошо, — говорит он, согревая дыханием мою шею. Он целует меня туда, зарываясь рукой в мои волосы. С запозданием я замечаю, что он бросил одежду Дарси, бездумно позволив ей упасть на лесную подстилку.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что его зрачки снова расширены. Он уже опьянен лесом. Я могла бы остановить его, прежде чем сама паду перед этим беспомощной. Дарси мертва. Джулиан пропал.

Я должна остановить Бена.

Но его рот настаивает, жадно впиваясь в мою кожу. Его руки требуют, натягивая мои волосы и опускаясь ниже. Я не настолько сильна. Мне тоже нужно утешение. Мне тоже нужно, чтобы меня нашли.

Я беру его голову в свои руки и заставляю посмотреть на меня. Он смотрит сквозь полуопущенные веки; губы приоткрыты, мягкие и податливые. Благоговение исходит от его тела, как жар. Я притягиваю его для поцелуя, и его глаза трепещут и закрываются.

Его тело может быть благоговейным, но рот греховен. Как только я приоткрываю губы, углубляя поцелуй, он стонет, его руки ложатся мне на бедра, и он с силой вжимает меня в себя, словно боится, что я исчезну. Его пальцы впиваются мне в бока. Я хочу, чтобы он целовал меня до тех пор, пока лес не прорастет над нами и вокруг нас, поглощая и растворяя без остатка.

Он опускается передо мной на колени; его руки скользят вниз по моим бокам, сжимая мою задницу, заднюю поверхность бедер. Его руки горят. Когда он смотрит на меня снизу вверх, в его взгляде — обожание. Он переполнен желанием. Дикий блеск полыхает в его потемневших глазах.

— Можно? — спрашивает он, задыхаясь.

Я не знаю, чего он хочет, но я позволяю. Я отдала бы ему всё что угодно. Он может брать меня, как ему заблагорассудится. Потому что я знаю — он мой.

Я киваю, и он со стоном обжигает дыханием мою внутреннюю поверхность бедра.

Затем, неистово, путаясь пальцами, он расстегивает молнию на моих штанах. Стягивает их ровно настолько, чтобы ухватиться за обнаженные бедра, глубоко впиваясь большими пальцами. Я уже мокрая для него, и я уверена, он это знает. Он целует меня прямо через промокшие трусики и стонет.

— Джонс, ты невероятная...

Предательская тянущая боль нарастает в самом моем естестве. Вид того, как он стоит там, на коленях передо мной, упираясь коленями в черную землю, его грубые руки на моей нежной коже — всё это сводит меня с ума. Желание почти топит меня.

— Бен, пожалуйста. — Я даже не знаю, о чем умоляю.

— Всё, что захочешь, — говорит он. — Я дам тебе это.

Затем он оставляет самый легкий, едва ощутимый поцелуй на моем клиторе. Я чуть не вспыхиваю прямо там, на месте. Он цепляет трусики двумя пальцами и стягивает их так медленно, что я могла бы умереть за то время, пока он от них избавляется. Это должно было быть неловко; мы должны были хихикать, спотыкаясь о полусброшенную одежду в лесу, не в силах снять ботинки. Вместо этого всё кажется священным, изысканным в своем несовершенстве.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, желая, чтобы этот момент с Беном длился вечно. Деревья, как мне представляется, склоняются, чтобы понаблюдать. Лозы начинают раскручиваться, нерешительно потягиваясь к нам лиственными усиками.

Бен наконец целует меня — почти целомудренное прикосновение его губ к моей ноющей киске. Непреодолимое удовольствие прокатывается по мне, и мне приходится закусить губу почти до крови, чтобы остановить оргазм.

Еще нет. Я хочу растянуть это как можно дольше. Я хочу умолять его об этом.

Он целует меня снова, на этот раз медленнее, его язык высовывается, чтобы попробовать меня на вкус, и я всхлипываю от этого идеального ощущения. Мои бедра дергаются без моего на то разрешения.

— Чшш, потерпи, — бормочет Бен, его глубокий голос вибрирует в самом моем нутре. Я медленно вращаю бедрами, пока он пожирает меня ртом и языком. Он знает, когда именно нужно надавить, когда отстраниться. Как будто он читает мои мысли. Словно мы — один организм, безупречное создание, рожденное для удовольствия и желания.

— Хорошая девочка, — урчит он. — Я чувствую тебя. Ты близко.

Я стону, выгибая спину. Что-то мягкое и прохладное ласкает мою грудь, щекоча сосок. Что-то еще обвивается вокруг моей талии, удерживая меня в вертикальном положении. Я ахаю от нежных прикосновений, дыхание срывается на поверхностные судорожные вздохи. Тянущая боль становится всё тяжелее и тяжелее. Я распадаюсь на части. Рот Бена неумолим, одновременно нежный и яростный.

— Посмотри на меня, Джонс. — Он обожает это говорить.

Но я почти не хочу этого. Я почти хочу разойтись по швам и слиться с ветром, хочу всё глубже и глубже погружаться в почву, как Дарси, навсегда утонув в бесконечном удовольствии Планеты. Но Бен отдал приказ.

Трепеща веками, я смотрю вниз.

Мое дыхание перехватывает. Лозы обвиваются вокруг моего торса, нежные, медленно змеящиеся, возбуждающие своим скольжением. Листья задевают соски. Лес заключил меня в свои пышные объятия. Я должна быть в ужасе. Должна вырваться, схватить Бена и бежать обратно к шаттлу, на наш корабль, подальше от этого места навсегда.

Но...

Бен смотрит на меня снизу вверх со своего места поклонения. В его глазах нет ничего, кроме обожания. Он видит лозы, и ему всё равно. Он не боится.

— Вот ты где, — бормочет он. — Ты была где-то в другом месте. Останься со мной.

А затем он сжимает мои бедра так сильно, что я знаю — останутся синяки. Крепко удерживая меня на месте, его язык доводит меня до исступления. Я на грани, пальцы зарылись в его волосы, я всхлипываю от нужды, когда он прижимается к моему клитору, посасывая, удерживая давление, и я наконец-то свободна. Волны идеального экстаза прокатываются по мне, и я закрываю глаза.

Усики лозы скользят вниз по моему животу, сворачиваясь кольцами на коже, проникая вглубь, пока не присоединяются к языку Бена между моими бедрами. Давление колоссальное, возбуждение в сотни раз сильнее, чем на равнине. Я словно чувствую себя изнутри и снаружи: я — и лоза, и моя тугая мокрая киска; я — язык Бена, доводящий меня до забвения.

Я вскрикиваю, мой оргазм обрушивается на меня, как темная океанская волна. Как неизбежность. Как размах бесконечного космоса.

Волны эйфории текут сквозь меня и, наконец, идут на убыль.

Мои глаза резко распахиваются, дрожь оргазма удушливо затихают. Щеки мокрые от слез. Я пытаюсь перевести дух, посмотреть вниз на Бена, но что-то меня держит. Что-то обвилось вокруг моего горла. Мое удовольствие сменяется паникой, когда я отчаянно впиваюсь ногтями в путы на шее. Лозы, которые петляли вокруг моего торса, сжимая грудь, душили меня так слабо, что это было почти приятно.

— Бен? — кричу я, понимая, что он притих. Я больше не чувствую его рта на себе, или его языка внутри меня. Там только лозы и листья. Я давлюсь сдавленным всхлипом, вырывая растения из себя. Они мокрые от моей смазки, поблескивают в темноте. Я отшвыриваю их от себя.

— Бен! — кричу я снова; мой голос охрип.

Я яростно срываю последние лозы со своего тела, пока не освобождаюсь.

Но мимолетное облегчение рассеивается в тот момент, когда я смотрю вниз на фигуру у своих ног: стоящее на коленях тело, тело Бена. Но это лишь очертания, форма. Его больше не видно под густой, волнообразно колышущейся зеленью. Там, где он должен быть — лозы, цветы, клубок зеленых, живых зарослей. Как будто вокруг него вырос маленький лес. Сдавливая его. Душа его.

22

Молодые деревца прорастают повсюду вокруг него и изгибаются внутрь, образуя круг, похожий на корону. Лозы толщиной с мое предплечье продолжают двигаться, сжимаясь вокруг Бена, словно питоны. И пока я с ужасом наблюдаю за этим, начинают прорастать и распускаться цветы — они раскрываются слишком быстро, они слишком яркие, слишком прекрасные.

Но хуже всего то, что это меня завораживает. Это нечто волнообразно колышущееся, эта масса жизни и зеленой поросли, дар Планеты — просто великолепно. Это голодное, жаждущее существо.

Бен.

Яркая мысль о нем — его кривоватая улыбка, его руки, обнимающие меня, то, как он смотрит на меня, как никто и никогда прежде — вырывает меня из этого восторженного оцепенения.

Ну уж нет, блядь.

Мне слишком легко удается высвободить ботинки из этой какофонии растущей зелени. Застегнуть штаны в запыхавшейся, панической спешке. Этому месту я не нужна. Ему нужны Дарси, Джулиан, Бен. Почему не я? Или оно оставляет лучшее напоследок?

— Забери меня вместо него, — умоляю я, хватаясь за самую крупную лозу и дергая ее изо всех сил. — Забери меня, если нужно, но оставь его, блядь, в покое.

Я рву лозы. Я разламываю одно из деревьев пополам: его хрупкий ствол раскалывается и повисает на зеленой полоске коры, а тонкие ветви сминаются на земле. Я впиваюсь пальцами в массу лоз и рву, ломаю, тяну, пока не начинаю задыхаться и всхлипывать.

Пусть он будет жив. Пожалуйста, пусть он будет жив.

Ты его не получишь. Ни сейчас, ни когда-либо.

Рваный вздох вырывается из моей груди.

— Бен, — всхлипываю я. Наконец я вижу его — каштановые волосы, перепачканные остатками растений. Я опускаюсь на корточки, сдирая с него листья и лозы, пока не освобождаю его.

Он кашляет, хватает ртом воздух. Всё еще дышит.

Я вытаскиваю его из сплетения лоз и круга молодых деревьев, наполовину смеясь, наполовину всхлипывая от облегчения. Он спотыкается и падает вслед за мной, жестко приземляясь на четвереньки. Но он не приходит в себя; он всё еще задыхается, скребет себя по шее, засовывает пальцы в рот.

У него что-то застряло в горле.

— Дай я, — приказываю я, и он встречается со мной взглядом с обезоруживающим, жутким доверием.

Его тело дергается, брови сведены. Он не может дышать.

Я хватаю его за волосы одной рукой и резко запрокидываю ему голову.

— Открой рот.

Он подчиняется.

И прежде чем я успеваю хоть что-то сделать, между его губ распускается цветок — белый, как луны, зловещий и отвратительный. Болезненно прекрасный. Как на чертовой картине. Я сминаю его в кулаке и изо всех сил дергаю. Чувствуется жуткое сопротивление, и я задаюсь вопросом: неужели это всё? Неужели в конце концов я слишком слаба, чтобы спасти его? А затем он вскрикивает от боли, и я содрогаюсь, дергая со всей силы. Что-то отрывается с жутким хлюпающим звуком, и я откидываюсь назад в папоротники.

Бен падает вперед, его рвет чем-то густым и желчным, источающим металлический запах в ночи.

Цветок свисает из моего сжатого кулака: его лепестки стерты в ничто, а корни безвольно болтаются, капая кровью.

Я швыряю эту дрянь так далеко, как только могу, в темноту леса, и вскакиваю на ноги. Я хватаю Бена за подмышки и тяну вверх.

— Нам нужно идти, — говорю я. — Вставай.

Он неуверенно поднимается на ноги. Он всё еще кашляет, борясь с рвотными позывами, но он жив. Он дышит. Он позволяет мне закинуть его руку себе на плечи, и мы, пошатываясь, уходим с этой ненавистной поляны.

Мы с Беном не произносим ни слова, пока не оказываемся в безопасности в периметре искусственного освещения, в безопасности от ласк лун, от колышущейся равнины. Мы вваливаемся в главную палатку, и Бен прямиком направляется к вину. Он наливает нам обоим по щедрому бокалу и ставит их на стол. Затем он поворачивается ко мне и берет мое лицо в свои руки. В таком положении я чувствую себя маленькой, беспомощной, но защищенной; его прохладное прикосновение успокаивает мою разгоряченную кожу.

— Посмотри на меня, — говорит он, и это совсем не похоже на тот приказ, который он отдал там, в лесу, когда его рот был у меня между ног.

Я боюсь встретиться с ним взглядом. Боюсь увидеть бездонный темный взгляд, боюсь, что он всё еще во власти лоз и деревьев, что Планета забрала его себе.

— Посмотри на меня, Джонс.

Я не могу ему отказать, и меня окатывает волной облегчения, когда я вижу, что его глаза снова стали нормальными. Он всё еще мой. Я спасла его. Пока что.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Конечно же, ни хуя я не в порядке.

— Нормально.

— Нормально?

Я киваю.

— А я не в порядке, Джонс. — Он вовлекает меня в грубый, отчаянный поцелуй. Я немного таю, позволяя ему выплеснуть эмоции таким образом. Позволяя ему расслабиться. Когда он отстраняется, напряжение в его челюсти смягчилось. — Я не в порядке, — выдыхает он. — Что это, блядь, было?

Он не знает, как выразить словами весь этот ужас, но я знаю.

— Это то, что случилось с Джулианом. — И то, что случилось с Эндрюс. — Внутри тебя рос цветок. Мне пришлось его вытащить. — Внезапно меня пронзает ужас. — А что, если у тебя внутреннее кровотечение? Нам нужно тебя просканировать...

Бен качает головой.

— Нет никакого внутреннего кровотечения. Он был в горле. Вот и всё. Я чувствовал.

— Но твои легкие, твой желудок...

— С ними всё в порядке.

— Но с тобой — нет.

Он обнимает меня, целует в макушку.

— Нет.

Мы стоим так несколько тихих мгновений, вдыхая запахи друг друга. Я осознаю, что на мне всё еще куртка моей матери. Кожа горит, сердце по-прежнему колотится в груди. Джулиан и Дарси всё еще не найдены. Бен здесь только потому, что я успела спасти его. Я живу в кошмаре своей матери, история повторяется, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

— Выпей, — говорит Бен, словно видит насквозь мою растущую беспомощность и ужас. — Это успокоит твои нервы. А потом мы составим план.

План.Какой план может всё это исправить? Но у него включился режим командира: он готов решить проблему с помощью пушки и показной смелости. Если кто-то и может это сделать, так это военный, верно?

Оцепенело я присоединяюсь к нему за столом, попивая вино. И от него действительно становится лучше: медленное, густое тепло растекается от желудка к кончикам пальцев рук и ног. Оно и впрямь успокаивает нервы — ровно настолько, чтобы я могла мыслить яснее. Но всё, о чем я сейчас могу думать, — это Эндрюс и Дарси, команда моей мамы много лет назад. И о том, как Планета поглощала их, одного за другим.

Я делаю длинный, тяжелый глоток вина.

Часть меня верит, что это я убила Дарси. Что я должна была прийти сюда и сделать это — так же, как, подозреваю, и моя мать. Чтобы привести их к смерти, одного за другим.

— Я пойду проведаю Флеминга, — объявляет Бен, вставая.

— Они пропали, — бормочу я.

Он хмурится.

— Пропали?

— Я заходила в их палатку раньше, после... В смысле, до того, как мы... когда ты должен был принести мне воды. Она была пуста. Они ушли.

— Блядь, Джонс, и когда ты собиралась мне об этом рассказать? — Теперь он злится, но не на меня. А я бы хотела, чтобы он направил свой гнев на ту, кто этого заслуживает, схватил меня за плечи, встряхнул и потребовал ответов. Потребовал правды, которую я наконец-то начинаю понимать.

— У нас не было времени, — слабо протестую я.

— Джилл Джо-онс. — Напевный голос прорезает ночь, словно сигнал тревоги.

Я хватаю Бена за руку.

— Это Флеминг? — произносит Бен, поворачиваясь к источнику звука.

Прямо у входа в палатку вырисовывается силуэт. Пара очков ловит свет лампы, сверкнув один раз.

— А вот и ты, Джилл Джонс.

— А вот и ты, Флеминг, — говорит Бен, вставая, чтобы поприветствовать Джулиана. Он отпускает мою руку и направляется ко входу. — Ты нас до усрачки напугал. Тебе уже лучше?

Мой первый порыв — тоже подойти к Джулиану, предложить ему воды, измерить температуру. Но что-то заставляет меня засомневаться. Предупреждение где-то внутри. Джулиан замирает прямо у входа в палатку. Его волосы всё еще спутаны из-за грязи и травинок, а его глаза... с ним всё еще что-то не так. Мою грудь сжимает от страха.

Джулиан пристально смотрит на меня.

— Ну надо же. Я так и думал, что найду вас вдвоем. Как там Дарс это так поэтично назвала? Ах да. Траля-Шлюха и Труля-Блядь.

Бен издает пренебрежительный звук.

— Как скажешь. А теперь давай, пойдем найдем тебе что-нибудь поесть.

— Я не голоден, — произносит Джулиан, не двигаясь с места и замирая прямо в палатке. Его взгляд резко переключается на Бена. — Лучше пойдем со мной, Бен. Я видел нечто совершенно потрясающее. Пойдем посмотрим.

— Я никуда не пойду, — говорит Бен, делая шаг к Джулиану. — И Джонс тоже.

Взгляд Джулиана резко метнулся ко мне. Страх пробегает по моим венам. Его состояние хуже, чем было раньше: тон стал резче, а взгляд — еще более отстраненным.

— А, понятно, — произносит он. — Значит, ты решила оставить его себе.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Что?

Джулиан сужает глаза, всё его внимание сосредоточено на мне.

— Бен. Ты думаешь, теперь он твой, не так ли?

— Я не... — Я ломаю голову в поисках контекста. Какое Джулиану дело до того, что мы с Беном переспали? Ему это казалось забавным. Он поощрял это. Он шутил о его отжиманиях. Они вдвоем — друзья, ради всего святого.

— Флеминг, заходи внутрь, — настаивает Бен. — Тебе просто нужно поспать. У тебя температура.

Джулиан делает шаг навстречу Бену, ноегоглаза ни на секунду не отрываются от моих.

— Бен, — дрожащим голосом говорю я. — Вернись. Отойди от Джулса.

Он оборачивается ко мне с вопросительным выражением лица.

В этот момент отвлечения Джулиан бросается вперед. Бен этого не ожидает. Он едва успевает отреагировать. Пистолет оказывается вытащен из кобуры и оказывается в руках Джулиана еще до того, как кто-либо успевает хоть что-то сказать, не говоря уже о том, чтобы его остановить.

Блядь, блядь,блядь.

Мне нужно было рассказать Бену о Дарси. О кассете, которую оставила мама. Об Эндрюс. Он думает, что у Джулиана, блядь, просто температура. Я должна была остановить его, не дать ему подойти к Джулиану. Должна была, должна была.

Бен поднимает руки, слегка посмеиваясь.

— Очень смешно, Флем. Ты меня подловил. Но сейчас не твоя очередь играть с Джи-догом.

— А что смешного? — спокойно спрашивает Джулиан. — Это шутка?

Ледяной страх сжимает мое сердце.

— Отдай мне пистолет, — приказывает Бен. — Хорош страдать хуйней.

— Это я хуйней страдаю? — говорит Джулиан, чей неестественный взгляд мечется между мной и Беном. — Au contraire. Полагаю, это Джилл тут блядовала. В лесу. На равнине. И в лесу... снова? —Онусмехается. — А теперь пришло время узнать, к чему это приведет.

Егоруки пугающе тверды, но, по крайней мере, пистолет направлен в землю.

— Джулс, — мягко произношу я. — Мне кажется, ты болен.

Он поворачивается ко мне, делая шаг вперед. Бен отступает, оказываясь частично между мной и Джулианом, его руки всё еще подняты вверх в примирительном жесте.

— Я чувствую себя прекрасно, — говорит Джулиан. — Совсем не болен. Вопрос в том, что, блядь, не так с тобой?

Холодок пробегает у меня по спине.

— Я не...

— Нет, так. — Джулиан улыбается, его губы медленно, жутковато изгибаются. Он поднимает руки и направляют пистолет на меня. — Ты всё прекрасно знаешь. Сначала Дарси помешала Ей забрать меня, а теперь это. Ты забираешьегоу нас. Думаешь, он будет твоим вечно? Бен принадлежит Планете, Джилл. Он должен быть со мной.

Я замираю в недоумении. Джулиан что, ревнует?

— Опусти пистолет, живо, — рычит Бен.

Джулиан полностью его игнорирует. Он не отпускает меня.Егополный ненависти взгляд держит меня в ловушке, одну на острове, где никто не сможет меня спасти. Может, было бы лучше позволитьемупустить пулю мне в сердце. Может, тогда я обрела бы покой.

— Всё, что видит Планета, вижу и я, — произносит он словно в трансе, медленно надвигаясь на меня, направив пистолет мне в грудь. — Она рассказала мне, что случилось с твоей матерью. Отдай Бена мне, и всё пройдет легче.

— Опусти пистолет и кончай нести херню, — требует Бен. Всё выглядит так, будто он снимается в боевике, в то время как мы с Джулианом сошлись в кульминации психологического хоррора. Бен думает, что сможет достучаться до него с помощью логики и силы. Но он уже зашел слишком далеко, и мне кажется... я тоже.

— Тогда стреляй, — провоцирую я. — Неважно, если я умру. Бену ты не нужен. Он никогда не пойдет с тобой, куда бы ты, блядь, ни собирался его забрать. Так что давай, покончи с этим и пристрели меня. Посмотрим, что будет.

Джулиан делает резкое, порывистое движение.

Бен бросается вперед.

Я бросаюсь в сторону.

Бах!

Что-то с силой врезается в меня. Жгучая, раскаленная добела боль взрывается в плече.

Я рушусь на пол, в глазах темнеет, всё тело сводит от агонии.

Бен снова и снова выкрикивает мое имя, а затем раздается град проклятий, звуки жестокой драки и хруст кулака о кость. Если Джулиан снова выстрелит из этого пистолета, если он причинит вред Бену, я убью его. Я заберу его с собой, как бы больно мне ни было. Я лично оттащу его в лес и брошу в папоротники и лозы.Только посмей навредить Бену, и я отдам тебя Ей на растерзание.

Боль в плече грозит накрыть меня с головой.

— Джонс, — говорит Бен, внезапно оказавшись рядом, совсем близко. Он берет меня на руки. — Ты жива. Слава богу, блядь, ты жива. Я думал, он... Всё хорошо, детка. Покажи мне, куда тебя ранили. Дыши. Всё хорошо. Покажи, куда он в тебя попал.

Тогда я пытаюсь открыть глаза, но веки слишком тяжелые. Мое плечо — это бесконечная пульсация, острая и всепоглощающая агония. Голос Бена затихает, отдаляясь всё дальше и дальше, пока, наконец, я не погружаюсь в безмолвную темноту, совершенно одна.

23

Я просыпаюсь на своей койке, всё тело ноет и чешется от пота. Я резко сажусь, вспоминая пистолет, Джулиана, боль...

— Нет, — говорит Бен, подходя и присаживаясь на край моей койки. — Ложись. Расслабься. В тебя стреляли, а потом ты потеряла сознание. Я подлатал тебя, но тебе понадобится время на восстановление.

Всё возвращается ко мне, как кошмар. Дарси, бьющаяся в оргазме, погружающаяся в русло реки. Джулиан с безумным взглядом, обвиняющий меня, направляющий на меня пистолет. И Бен. Добрый, терпеливый, ничего не подозревающий Бен. Что, по его мнению, здесь происходит? Что у нас у всех обычная заурядная лихорадка?

— Я вижу, как крутятся шестеренки в твоей голове, — говорит Бен, гладя меня по волосам. — Но мне нужно, чтобы ты расслабилась, хорошо? Тебе повезло, что ты жива. Если бы ты не увидела этот выстрел... — он сглатывает, отводя взгляд. — Отдохни. Мне нужно найти Джулиана.

— Но пистолет...

Он хлопает себя по бедру, и на меня накатывает волна облегчения, когда я вижу пистолет, надежно спрятанный в кобуру.

— Флеминга было нетрудно обезоружить, — говорит Бен, улыбаясь почти самодовольно. Одно это, его лукавая бравада, посылает легкую дрожь возбуждения в мой центр.

— Иди сюда, — бормочу я, тянусь к нему, внезапно охваченная эйфорией от осознания того, что я пережила выстрел, что Бен всё еще в безопасности, что он здесь, что его страх моей смерти означает, что я могу быть ему так же небезразлична, как и он мне.

— Мне нужно идти.

— Нет, иди сюда.

Он колеблется. Он в моей власти, но его взгляд чист, Ее влияние нигде не найти. Он сделал бы для меня что угодно. Я вижу это на его лице, эту безусловную заботу. Каждая его частичка сейчас сосредоточена на мне. От этого щемит в груди.

Он перестает сопротивляться.

Он забирается ко мне на койку. Он точно знает, чего я хочу, и мне это нравится. Оседлав меня, всё еще полностью одетый, с доверчивым выражением лица, уже озаренным неоспоримым желанием, он нежно тянет меня за нижнюю губу большим пальцем. Его голос, когда он говорит, такой глубокий, такой дразнящий, такой полный плотского обещания, что я выгибаюсь под ним.

— Если бы ты умерла, — бормочет он, — я бы сбросил на эту планету из космоса пятьдесят ядерных бомб. Не осталось бы ничего. Ни единого живого ростка.

Я улыбаюсь. Я ничего не могу с собой поделать.Я забочусь о нем,понимаю я,больше, чем о чем-либо в своей жизни.Больше, чем о своей матери. Больше, чем об этой богом забытой планете.

— Я бы сделала то же самое, — шепчу я.

Он улыбается в ответ.

Мы находимся в пузыре здесь, в моей палатке, в безопасной гавани, и я упиваюсь тем, как Бен говорит о моей гипотетической смерти. Как будто это разрушило бы его. Как будто он может любить меня. Моя огнестрельная рана пульсирует, но боль отдаленная, приглушенная. Всё, что меня волнует, — это тяжесть Бена на койке со мной, его палец на моем рту, ноющая боль внизу живота. Я обвиваю его руками и тяну вниз, наши рты сплетаются в требовательных стонах.

Он так добр ко мне. Так хорош для меня.

— Боже, от тебя я становлюсь таким твердым, — урчит он между поцелуями, его руки ищут путь под мою рубашку, горячие и грубые на моей коже.

Хорошо.

— Раздень меня, — выдыхаю я, когда его зубы находят чувствительное место под моим ухом.

Он останавливается, приподнимаясь, чтобы встретиться со мной взглядом. Его руки упираются по обе стороны от меня, мышцы напряжены. Такой великолепный.

— Мне нужно отвлечься, Бен. Ты мне нужен.

— В тебя стреляли. — Он покусывает мое ухо. — Я могу сделать тебе больно.

Он наклоняет голову, одаривая меня долгим, глубоким поцелуем. Он стонет в меня, и я отвечаю, сжимая его плечи жадными пальцами.

Я с пьянящим удивлением понимаю, что почти не чувствую боли — не с полным весом Бена на моем теле, не с его языком в моем рту, не тогда, когда я вся мокрая и готова для него.

— Мне не больно, когда твои руки на мне, — бормочу я. — Раздень меня.

На этот раз он повинуется.

Его движения нежны, но расчетливы, когда он стягивает мою рубашку через голову, стараясь не задеть повязку. Он расстегивает мои брюки карго, медленно снимает их и откладывает в сторону. Я голая, если не считать трусиков, уже почти полностью раздетая. Каждое движение мускулов Бена, его горячий взгляд, когда мои обнаженные груди встречаются с ночным воздухом... всё, что он делает, доводит меня до исступления.

В бреду желания я провожу рукой от своей груди до внутренней поверхности бедра, со вздохом произнося его имя.

Он всё еще полностью одет, пистолет всё еще пристегнут к его бедру. Он стоит надо мной, его горячий взгляд блуждает по моему телу, словно я — бесценный артефакт, произведение искусства.

— Посмотри на себя, — выдыхает он.

Я ловлю его взгляд и с далекой искрой облегчения вижу, что он всё еще Бен, всё еще мой. Не Ее. Никогда не будет Ее. Не пока я здесь.

Наконец, он берет мою задницу в свои теплые руки. Он сжимает ее один раз, затем стягивает мои трусики так медленно, что я могла бы кончить от одного только предвкушения. Когда он начинает снимать свою одежду, я тянусь вверх, хватая его за запястье.

— Нет, — говорю я, задыхаясь. — Оставь. Расстегни штаны.

Он делает, как я прошу, его взгляд ни на секунду не отрывается от моего.

— Достань свой член.

Он неловко стягивает трусы вниз, пока его член не освобождается. У меня слюнки текут при виде него.

— Посмотри на себя, — я не могу не повторить его слова. — Ты сделаешь для меня всё что угодно. Ты дашь мне всё что угодно. Ты бы трахнул меня прямо так?

Он стонет в знак согласия и жадно набрасывается на меня. Его рот страстно завладевает моим, и я наслаждаюсь дискомфортным давлением пряжки его ремня, впивающейся мне в бедро, холодным металлом его молнии, прижимающимся к моему животу. В нем таком есть что-то идеальное, словно он солдат, созданный специально для моего удовольствия. Всё, что мне нужно, — это его восхитительный член.

Но я всё еще хочу большего. Я хочу всего. И чем бы я ни была, что бы я ни могла дать, это принадлежит ему. Навсегда.

Я закрываю глаза, когда он целует мою шею, его рот спускается к ключице, к груди. Я ахаю, выгибая спину, когда он сосет один сосок, затем другой. Он нежно кусает. И всё это время его голый член скользит по моей киске, вверх-вниз, создавая то трение, которое мне так необходимо. Я насквозь мокрая. Если бы он наклонился под нужным углом, он мог бы войти... он мог бы заполнить меня, вдалбливаясь в меня снова и снова.

Я уже так близко. Всё, что ему нужно сделать, — это применить нужное давление в нужном месте. Моя кожа горит. Я хватаюсь за него, почти в бреду, целуя его, отчаянно потираясь о него, нуждаясь в большем.

— Бен, — задыхаюсь я.

Он понимает, чего я хочу.

Вдох: он отстраняется, кончик его члена дразнит мой вход.

Выдох: он с такой силой и так глубоко входит в меня, что я скольжу вверх по койке, и ее каркас содрогается.

Я издаю приглушенное проклятие, когда он выходит, а затем снова вдалбливается в меня. Снова. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Всего несколько толчков, и я уже на грани, готова сорваться.

На мгновение кажется, что палатки больше нет. Койки нет. Не существует ничего, кроме Бена и меня, наших тел, двигающихся в идеальном тандеме, натянутых от удовольствия. Он, полностью одетый. Я, голая и истекающая потом. Моя рана открыта и кровоточит, красное капает с повязки. Но для меня это прекрасно.

— Мне нужно коснуться тебя, — бормочет Бен, отрывисто, словно он так близок к оргазму, что ему стоит огромных усилий сдерживаться.

Я позволяю ему выйти из меня, как бы опустошенно я себя ни чувствовала. Я позволяю ему схватить меня за бедра и перевернуть. Мои глаза трепещут и закрываются, когда он тянет меня вверх, чтобы я прислонилась к нему, моя спина к его груди, голова на его плече. Он приподнимает меня за бедра, ровно настолько — блядь — и снова вдалбливается в меня под этим новым, более глубоким углом. Мгновение спустя его руки скользят вперед, одна дразнит мой сосок, другая опускается ниже, чтобы целенаправленными пальцами дразнить мою пизду.

Это Рай. Это блаженство. И когда его пальцы изгибаются вверх, надавливая на мой клитор, пока он трахает меня, я всхлипываю от экстаза.

— Вот так, — рычит он, его дыхание обжигает мне ухо. — Тебе это нравится?

Пряжка его ремня звенит с каждым толчком. Его армейские жетоны прилипают к поту на моей спине. Я ярко осознаю наличие пистолета, пристегнутого к его ноге. С этой мыслью мой центр сжимается, и волна оргазмической эйфории поглощает меня.

Джулиан прислоняется к дереву, опустив голову, опираясь рукой о серебристую кору. Он дышит тяжело, но поверхностно. Его другая рука опускается ниже линии талии, ритмично двигаясь. Он наваливается на дерево, упираясь плечом в ствол, его лицо — маска удовольствия. Его голова падает набок, и щека нежно прижимается к коре.

— Ты так близка, — бормочет Бен. — Ты такая узкая, такая мокрая, такая идеальная. Я мог бы трахать тебя целыми днями, Джонс.

Боль внутри меня сжимается и сжимается, пока я не начинаю задыхаться, извиваясь под прикосновениями Бена.

Узловатые ветви медленно опускаются. Две луны освещают равнину вокруг, трава мерцает, тянется, как всегда, жадно тянется к Джулиану.

Бен перестает двигаться. Он держит меня, его пальцы прижаты к моей чувствительной сердцевине, пока волна за волной удовольствия сотрясают меня.

Дерево за спиной Джулиана начинает меняться. Его кора движется и изгибается, открываясь, обнажая ужасную черноту за ней. Джулиан вздыхает, откидывая голову назад, погружаясь во тьму, словно это густое черное масло. И дерево подталкивает его внутрь, его корни обвиваются вокруг ступней и лодыжек, утягивая его вниз, вниз, в эту пасть.

Я начинаю спускаться со своей вершины в то же время, когда Бен кончает, и меня почти снова захлестывает, когда он выдыхает мое имя, издавая беспомощные тихие звуки, изливаясь в меня.

Спускаясь с этой невозможной высоты, я возвращаюсь к себе по одной молекуле за раз, медленно опускаясь с небес. Небо тускнеет и гаснет, и мы снова в палатке, и есть только я и Бен, тело к телу, эта тихая связь.

Он нежно укладывает меня, вытирая мне лоб. Он укрывает меня ласковыми словами. Застегивает штаны. Он осторожно промывает мою рану, а я почти этого не замечаю. Я всё еще в бреду от удовольствия, даже когда боль возвращается. Я вымотана. Когда он меняет мою повязку на свежую, я едва могу держать глаза открытыми. Он бормочет еще какие-то низкие слова, успокаивающие и интимно тихие. И когда он убеждается, что мне удобно, он исчезает на мгновение. Вскоре возвращаясь с чашкой воды и чашкой с таблетками, и я глотаю и то и другое, слишком уставшая, чтобы протестовать.

Я нахожусь на грани потери сознания, не в силах позволить себе отключиться, в ужасе от того, что когда я проснусь, Бен исчезнет.

Я не могу думать о Джулиане. Не буду. Это был кошмар. Нереально. Совсем как Дарси. Ничто из этого не может быть правдой.

— Джонс, — говорит Бен, произнося мое имя как ласку. Он целует меня в лоб. — Мне нужно пойти найти Флеминга, хорошо? Накачать его чем-нибудь сильным. Твои обезболивающие скоро подействуют. Постарайся немного поспать.

Но меня беспокоит не боль. Меня беспокоит Бен, там, снаружи. С Ней. Это Джулиан. Это Дарси.

— Останься, — протестую я, мой голос звучит откуда-то издалека. Веки такие тяжелые. Я так устала. — Останься со мной.

— Я ненадолго.

— Она заберет тебя...

— Тшш. Спи. Я вернусь прежде, чем ты успеешь заметить.

Я просыпаюсь в темноте, мое плечо ноет пульсирующей болью. Голова тоже болит, а тело ломит, оно стало негибким, сопротивляющимся движениям.

Я переворачиваюсь на здоровый бок на койке, вглядываясь в темноту, пока глаза привыкают.

— Бен?

Ответа нет.

Я смотрю на часы: три часа ночи. Сердце падает. Бен ушел. Всё в палатке — наш секс, его сладкие слова после — это размытый туман. Либо я схожу с ума, либо эти обезболивающие были сильными. Осторожно сев, я включаю фонарь, моргая от внезапного света.

И тут до меня по-настоящему доходит: Бен пошел за Джулианом. Боже. Он никогда его не найдет. Джулиан исчез. А свою рацию я оставила на равнине, бросила вместе с курткой.

Я должна пойти за ним, вернуть его сюда. Он может бродить по равнине, по лесу, совсем один. Я не могу просто сидеть здесь и страдать херней, с огнестрельным ранением или без.

Стиснув зубы от боли, я свешиваюсь за край койки, тянусь за одеждой, и что-то бросается мне в глаза. Куртка моей матери. Она перекинута через стул, который Бен, должно быть, принес сюда, теперь испорченная моей кровью. А на полу валяется, вероятно, выпавший из кармана, пока Бен перевязывал мою рану, дневник моей матери.

Я сижу неподвижно, глядя на блокнот так, словно он может внезапно пошевелиться или исчезнуть.

Иди найди Бена. Иди за ним, пока с ним что-нибудь не случилось, если уже не случилось.

Дневник зовет меня.

Я медленно сползаю с кровати. Плечо горит. Встаю на четвереньки, и странное ощущение заставляет меня опустить взгляд. Пол покрыт ковром из растений. По телу пробегает дрожь. Так было всегда? Оно выросло только для меня? Впиваясь пальцами в мох, я знаю, что верно второе. Я, блядь, ненавижу это. Я уже собираюсь вырвать комья этой поросли, вырвать их с корнем и раздавить в кулаках, когда что-то останавливает меня.

Голос.

Нет, ощущение, знание. Это то же самое, что я чувствовала, когда прижималась голой кожей к деревьям в лесу и узнавала их возраст. Тот же зов, что я испытала, когда впервые наткнулась на водопад моей матери. Ужасное желание разложения, желание погрузиться, быть проглоченной целиком и убаюканной в Ее утробе. То же самое чувство, с которым я всегда ощущаю Бена, когда он движется по лесу.

Я внимательно прислушиваюсь.

Травы шепчутся под двумя лунами, струясь, как невозмутимое море. Пока... Вот — Бен. Я чувствую его движения, ботинки по темной почве, тело, пробирающееся сквозь высокую траву. Он жив.

Слава богу.

Я тянусь к дневнику матери, прижимая его к груди. Затем ползу обратно в постель, ахая, когда плечо дергается, блокнот в руках. Я тяжело дышу; даже это небольшое движение лишило меня сил. Я никак не смогу пойти за Беном сейчас. Я просто потеряю сознание по дороге.

А этот дневник важен. Мне нужно прочесть его сейчас, чтобы понять это место. Чтобы понять мою мать, чтобы понять себя. Она оставила его для меня, зная, что я приду сюда. И какую бы правду она ни оставила на этих страницах? Я не смогу двигаться дальше, пока не узнаю ее.

24

Из дневника Вирджинии Джонс

День первый

Я плакала, когда впервые увидела Планету. Просто зелено-голубая точка на нашем экране. Так похожа на Землю, но такая другая. Эта планета новая и идеальная, свежая; готовая для человечества. И в этот раз мы всё не проебем.

День второй

Сама Планета не поддается описанию. Она прекрасна. Великолепна. Я предполагаю, что если кто-то читает это, то он с Земли. Но на всякий случай: Земля, родная планета человечества, мертва. Мы всё еще живем там, но держимся на волоске. Это научно и биологически невероятно, что мы выжили там так долго после истечения нашего срока годности. Гидропоника и генетически модифицированные тепличные культуры, солнечная энергия, чрезмерно переработанная питательная «еда» и упрямый оптимизм всего вида — вот что помогало нам держаться.

Но наше время почти вышло.

И вот мы здесь, наконец-то стучимся в дверь потенциального нового дома. И она — самое идеальное, прекрасное, что я когда-либо видела. Со мной еще шестеро, мы исследуем эту чудо-планету, чтобы понять, пригодна ли она для жизни. Чтобы узнать, сможет ли она стать новым домом для человечества. У меня большие надежды.

День третий

Не знаю, как это описать... черт. Просто мои мысли скачут быстрее этой дерьмовой ручки. Ладно. Мы вышли группами, чтобы — осмотреть периметр, — как выразился Джон. Он и еще двое — военные, в целом бессмысленные, но полезные для организации и эффективности. Почему-то мне становится спокойнее от мысли, что у кого-то есть пистолет.

Самое странное: здесь почти нет животных.

Мы знали это заранее, зонды передавали такие данные, но... видеть это воочию очень странно. Здесь есть какие-то мелкие существа, похожие на кроликов, млекопитающие, похожие на оленей, и водоплавающие птицы, которых, как мне показалось, я видела вдалеке над рекой. Животный мир почти узнаваем? Похож на земной, и от этого у меня мурашки по коже.

Зоолог, Эндрюс, не кажется такой уж обеспокоенной.

— Ну, это логично, если условия были похожи на земные, — и всё в таком духе.

Нет, не логично, и она это знает. Здесь нет насекомых. Нет высших хищников. Только множество растений и беспомощные, съедобные животные. Какая эволюционная модель может это объяснить? О, послушайте! Я упустила самое главное. Когда мы пошли осматривать периметр, по указанию Джона, куда бы мы ни шли, флора как бы... следовала за нами. Она отслеживала наши движения! Реагировала на прикосновения! Это было похоже на... Господи, как бы это сказать? Растения здесь ведут себя так, будто могут чувствовать нас, не только через прикосновения. Как будто мы им интересны. Звучит безумно, я знаю. Но местная флора кажется разумной.

День третий, ночь

Записываю это до того, как снова усну, чтобы не забыть. Мне приснилось, что цветы, деревья и прочее пробираются в мою палатку. Потом я проснулась в зарослях и не могла пошевелиться. Это было ужасно. Клаустрофобия. Кошмар. Но потом я услышала этот голос, словно он успокаивал меня изнутри, словно деревья и цветы вдруг заговорили со мной. Ласкали меня. И мне больше не было страшно.

День пятый

Мы здесь уже несколько дней, и я начинаю чувствовать себя так, словно нахожусь в симуляции. Каждый раз, когда мы проводим тест, он показывает результаты, идеально подходящие для человеческой жизни. Мы проверили грунтовые воды, и они оказались идеальными. Воздух идеален.

Если бы я была верующей, я бы могла искренне поверить, что Бог создал эту планету специально для нас.

До сегодняшнего дня.

Мы с Эндрюс исследовали лес в поисках хрен знает чего. Чего-то, о чем можно было бы написать домой, помимо:

— Вау, эта планета невероятно идеальна во всех отношениях.

Мы наткнулись на деревья, которые были настолько неземными, что я была просто поражена. Итак, мы задержались там, осматривая их, собрали образцы листьев и коры. Это заняло какое-то время. Часть меня хотела просто остаться там навсегда, под этими тихими ветвями.

Мы действительно просидели какое-то время во мху и в итоге уснули. Когда мы проснулись, было очевидно, что мы проспали несколько часов. А наши ноги обросли растительностью. Маленькие лозы оплели шнурки моих ботинок. На коленях распустились цветы. Заросли были такими густыми, что мы не могли пошевелиться. Нам потребовалась целая вечность, чтобы освободиться, и мы не могли использовать ножи из страха поранить друг друга.

Эндрюс сочла это захватывающим, прекрасным. Она хотела забрать всё с собой для изучения. Я заставила ее всё бросить.

У меня до сих пор дрожат руки, пока я это пишу. Я не могу выбросить это из головы.

Что, если бы мы не проснулись?

День пятый, ночь

Только что вернулась с полуночной прогулки. Я была на взводе после того случая, когда растения начали оплетать нас, и решила, что мне нужно немного свежего воздуха и перспективы. Может быть, это просто безобидный механизм местной флоры и совершенно нечего бояться. Но у меня так и не появилось возможности обдумать это. Тот голос из прошлой ночи вернулся. Звучит глупо, но голос был почти бархатным. Он окутал меня и обнял. Я чувствовала себя в безопасности.

Это было похоже на один из тех снов, где ты сразу доверяешь кому-то или любишь кого-то, хотя он лишь плод твоего воображения.

Не думаю, что это был плод воображения.

Это казалось реальным. И — я знаю, звучит невероятно. Но я была там, на равнине, совершенно одна. Вокруг никого. И этот голос, эта сущность или что бы это ни было, она взяла меня за руку. Я почувствовала это. Она поцеловала меня в шею.

И я никогда не забуду, что она прошептала мне на ухо:

Ты наконец-то дома, Вирджиния Джонс.

День седьмой

Меня все бесят. Вьются вокруг, как маленькие сиделки. Джон настоял на том, чтобы измерить мне температуру, которая оказалась нормальной. Очевидно. Я не больна. Я просто устала и встревожена.

С моей точки зрения, в моем поведении нет ни малейшей странности.

День десятый

Сущность снова пришла ко мне. Я ждала её. Её. Куда бы я ни пошла, я чувствую, что Она наблюдает. Когда я прикасаюсь к траве, это к Ней я прикасаюсь. Когда я лежу на спине во мху, под тенистыми деревьями, она баюкает меня на своей груди.

Забавно — я не изменила своего мнения о Планете. Просто теперь я Её понимаю. Она не просто планета. Она нечто гораздо большее.

День тринадцатый

Мы с Эндрюс поругались. Даже не знаю из-за чего. Она сказала, что я — больше не здесь, — что вообще ничего не значит. Я же прямо тут, разве нет? Только потому, что мне нравится гулять в одиночестве. Только потому, что я уже не так часто хожу к ней в палатку. У меня нет времени на отношения, не говоря уже о бессмысленных конфликтах. Тем более здесь. Поэтому я всё разорвала.

В любом случае, это была просто интрижка на работе.

День четырнадцатый

Эндрюс пропала.

Я не знаю как. Я не понимаю. Она была в лесу. Связалась со мной по рации. Я пошла искать ее, и... ну, теперь её нет.

Я не могу выбросить эту картину из головы. Это случилось около водопада, куда мы однажды ходили вместе, вдвоем. Он напомнил мне одно стихотворение, которое Эндрюс тоже нравилось. Теннисон, кажется. Казалось, падают, замрут и снова льются. Я не помню названия стихотворения.

Часть меня задается вопросом — не моя ли это вина? Я порвала с ней, и теперь...

НоОнапомогает мне. Она утешает меня, говорит, что я ничего не могла бы сделать. Она была со мной, когда забрали Эндрюс. Её руки обнимали меня.

А по ночам Она... безумие писать такое. Но никто не прочтет это, еще очень долго. По ночам Она приходит ко мне, и мы занимаемся любовью. Она здесь, со мной, в моей постели. Она трогает и ласкает меня, пока я не кончаю. Но я никогда не могу разглядеть Её как следует. Она как дым или туман. Она здесь, но... её нет.

Мытрахаемся? Я сошла с ума?

Самое печальное то, что я

День тринадцатый, ночь

Я не закончила ту последнюю запись. Джон пропал, пока я писала. Все его вещи здесь. Даже ботинки. Если он и убрел куда-то, то сделал это голым.

Так что теперь мы в изоляции. Никто никуда не ходит один. Всем, даже нам, ученым, раздали пистолеты, что кажется неразумным. Я из своего стрелять не буду. Здесь не в кого стрелять, кроме как друг в друга.

День шестнадцатый

Она приходит ко мне каждую ночь. Она гладит меня, трогает меня, целует, пока я не плавлюсь. Она — единственное, что есть хорошего в этом ебаном кошмаре. Один за другим они исчезают. И теперь я знаю, что это значит.

Я знаю, куда они отправляются.

Я не должна это писать, но кто-то должен знать. Здесь небезопасно. Мы здесь не в безопасности. Это ловушка размером с планету, скотоферма, рассадник. Она ест нас. Она нас ест. Проглатывает целиком. Каждую ночь, когда она приходит ко мне, я вижу, как это происходит, и я не могу это остановить, потому что я

Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина.

День семнадцатый, ночь

Нас осталось только двое. Я не знаю, что сказать. Если кто-нибудь с Земли найдет это, они узнают, что я натворила. Что я отдалась Ей и позволила Ей пировать ими. Я их не предупредила. Я позволила этому случиться. Я уверена, что наша смерть близка. Я чую её в воздухе. Планета еще не насытилась.

День восемнадцатый

Я сделала тест. Утром меня тошнило, и у меня было это ужасное предчувствие. Интуиция? Инстинкт? Я не знаю. Я не знаю. Он оказался положительным. Я беременна, что невозможно. Я в жизни не прикасалась к члену. Мне даже не нравятся мужчины. Это была ложная тревога. Должно быть так. Поэтому мы с Деви, двое последних, сделали сканирование. И вот оно. Эмбрион, растущий внутри меня. Совершенно новый. Деви думает, что я с кем-то трахалась и не хочу признаваться — с Джоном, наверное, единственным симпатичным парнем в экспедиции. Хотела бы я, чтобы так и было. Но кроме Эндрюс единственная, с кем я трахалась, это Она.

День девятнадцатый

Я одна.

Мы были обречены с самого начала; я не идиотка. Я могу делать выводы, как и любой другой ученый. Каждый раз всё происходило по одному и тому же сценарию. Сначала я надеялась, что это корреляция. Просто странные, ужасные видения. Теперь я уверена, что это причинно-следственная связь. То, что я вижу в своей голове, когда кончаю, когда я с Ней...этореально. И не только это. Это я их убиваю.

Эндрюс. Джона. Деви, всех их.

Их забрали. Поглотили в бесконечную утробу. В чрево планеты. Думаю, они мертвы не в том смысле, в каком мы.

Я должна была стать следующей.

Вместо этого я позаботилась о том, чтобы стать той, кто сможет лгать ради Неё. Я пообещала Ей одну вещь: если она отпустит меня, я дам ей всё, чего она хочет, и даже больше. Она голодна, ненасытна, всё время. Но меня она не получит. Я дам ей кое-что получше. Я стану Её посланником на Земле. Я принесу Ей всё, что она только сможет пожелать. Я наполню её миллионами, если Она будет терпелива.

Но Она больше ко мне не прикоснется.

Ко мне или к моей дочери.

Послушай меня. Если ты найдешь это, если ты здесь... Я молю Бога, чтобы это было не так, но у меня ужасное предчувствие, что ты не сможешь противостоять её зову. Она — часть тебя. И это моя вина, и мне так жаль. Но сделай мне одолжение, ладно, милая? Не позволь ей забрать тебя. Ты сильнее этого. Ты должна быть сильнее. Она твоя мать, но и я тоже. И если это я тебя воспитала, я знаю, что ты будешь упрямой сучкой.

Я люблю тебя. Прости меня.

25

Восход. Я читала несколько часов подряд. Дрожа, я откладываю дневник в сторону. Непрекращающаяся боль пульсирует в плече. Мои мысли мечутся, ни одна не задерживается дольше нескольких секунд. Мне нужно еще таблеток. Бен так и не вернулся. Мне холодно. Я натягиваю одеяло. Моя мать — …

Моя мать.

Я заставляю себя закончить эту мысль: моя мать заключила сделку с Планетой, чтобы спасти себя и меня.Меня, уже растущую в её утробе.

Я не хочу думать об этом сейчас. Я не могу думать об этом. На первый план выходит мысль о Бене, а вместе с ней — тяжелый страх. Его всё еще нет, и мне нужно его найти.

В лучах раннего солнца палатка светится бледно-розовым, и я знаю, что рассвет будет нежным и мягким, как и каждый рассвет на Планете, и я ненавижу это. Может, это плохой знак, может, я на грани нервного срыва, но я чувствую себя странно спокойной. Отстраненной. В шоке?

Я делаю глубокий вдох, мои легкие расширяются и наполняются прохладным утренним воздухом.

Я заставляю себя сползти с койки и замечаю на тумбочке чашку с водой и три таблетки. Я принимаю их, запивая водой. Из-за боли в плече и оцепенения от холода мне требуется время, чтобы зашнуровать ботинки, но я справляюсь. Затем я натягиваю окровавленную куртку матери, подавив шипение от боли. Дневник я оставляю там, где он лежал.

Бен сейчас в приоритете.

Выйдя в утреннюю прохладу, я останавливаюсь, прислушиваясь. Я знаю, что Бен пошел искать Джулиана, и в последний раз, когда я его слышала, он был на равнине. В конце концов он найдет вещи Джулиана у того дерева, которое они использовали в качестве мишени. Этого ебаного голодного дерева. На этой ебаной ненасытной планете.

Я закрываю глаза. Я чувствую, как травы на равнине колышутся, словно волны, как ветер ласкает их серебристо-зеленые стебли, словно любовник. Но я не чувствую Бена.

Блядь.

Я опускаюсь на колени, прижимая ладони к земле, переключая свое внимание на лес. Я чувствую отяжелевшие от росы папоротники, древние деревья, даже шум водопада. Но я не чувствую Бена.

Холодный страх пронзает меня, причиняя большую боль, чем раненое плечо. Он пропал. Она забрала его.

Я срываюсь с места и бегу изо всех сил.

Равнина вздыхает, нашептывая нежные глупости, пока я несусь сквозь ее ненавистные травы. Я врываюсь в россыпь ярких цветов и хватаю их в кулак, вырывая на ходу. Я ненавижу это место. Это ужасное, слишком идеальное, чудесное место. Нам никогда не суждено было здесь оказаться. Нам следовало держаться подальше. Но как мы могли, если оно было создано специально для нас? Сколько еще, гадаю я, пока грудь горит от напряжения. Сколько других форм жизни приходило сюда, на планету, созданную специально для них, и было проглочено целиком? Целые цивилизации? Или Планета всегда была нашей, и она просто ждала миллиарды лет, томясь от голода? Не думаю.

Она пышная, крепкая. Полна энергии. Она хорошо сыта.

Команда моей матери, Дарси и Джулиан — они были просто легким перекусом.

А вдалеке я уже различаю дерево, отчетливо выделяющееся на фоне зеленого моря равнины. Может, я еще не опоздала. Может, еще есть время его спасти.

Я уже задыхаюсь, мои ботинки вязнут в земле, трава цепляется за меня, замедляя продвижение. Травы неумолимо тянут меня назад. А ветер дует в лицо, обжигая кожу и тормозя меня. Дерево, кажется, ни капли не приближается. Целая планета работает против меня.

Кто я, черт возьми, такая? Раненая, обессиленная, несущаяся на всех парах навстречу черной пропасти судьбы. Всю свою жизнь я была никем. Ничем. Тенью худшего воспоминания моей матери. Мне нужно просто остановиться. Лечь прямо здесь и уснуть, пока Она не заберет меня. Она, которая гораздо больше и гораздо лучше меня.

Мой шаг замедляется. Я давлюсь слюной, пытаясь отдышаться.

Трава льнет ко мне, гладит меня. Может быть, я именно там, где и должна быть, замыкая круг. Шелест ветра по равнине, кажется, соглашается с этим. Я бы никогда не смогла спасти Бена.

Но мне будет так его не хватать.

Тебе нужно просто быть Джонс. Тебя более чем достаточно.

Его слова всплывают в памяти сами собой, как спасательный круг, и я цепляюсь за них. Я вспоминаю его улыбку, то, как он обнимал меня и целовал в макушку, его прикосновения, такие нежные и такие искренние. Он забавный, настоящий, добрый и такой живо живой. И он заботится обо мне. Может быть, даже так же сильно, как я забочусь о нем. Бен видит то, чего у меня никогда раньше не было. То, чего не видела даже моя мать.

Он видит меня.

И там, на равнине, когда мои силы иссякают, а сердце грозит разорваться, я хватаюсь за единственное, что кажется правильным. Единственное, чему я могу доверять, то, что заставляет меня чувствовать, что я чего-то стою:

Бен. Мой маяк, мой якорь.

Я стискиваю зубы и продолжаю идти.

Дерево вырастает передо мной. Оно невероятно идеально, симметричная статуя на фоне неба, богоподобная в своей форме. Она создала его для нас, прекрасное дерево, чтобы любоваться, чтобы заманить нас. Чтобы заставить нас ослабить бдительность. Мелкие чистые воды подковообразной реки. Безмолвие темного, прохладного леса. Водопад. Всё это. Сконструировано специально для нас.

Я ничего не могу поделать с дрожью, пробегающей по телу от этого зрелища. Дерево темное, его кора испещрена серебристо-серыми завитками. Толстые узловатые корни уходят в почву, его ветви тянутся вверх под идеальными углами, радуя глаз своей композицией. Я не могу не испытывать некий трепет от того, как листья веером раскинулись надо мной. От того, как пурпурное небо нависает сверху. От трав, колышущихся у моих ног. Это захватывающее чувство, это глубокое вдохновение, нарастающие волны оргазма — всё это своего рода поклонение, не так ли? Она просит об этом, прежде чем забрать нас.Накорми меня, люби меня, познай меня.

— Бен, — шепчу я и прихожу в себя.

Вот рюкзак Джулиана, уютно устроившийся в корнях дерева. В горле встает ком. Именно здесь я видела его в последний раз, когда он погружался в сам ствол, в эту зияющую пасть. У меня возникает позыв к рвоте, но что-то в этой тихой картине успокаивает мой желудок. Я должна быть в ужасе, должна испытывать отвращение.

Но это таккрасиво.

Я медленно обхожу дерево; стук моего сердца в груди отдается где-то за миллион миль отсюда. Приблизившись, я протягиваю руку, перебираясь через массивные корни, пока моя ладонь не ложится плашмя на ствол. Жизнь пульсирует сквозь дерево, яркая, великолепная жизнь. Планета может быть идеальной конструкцией специально для нас, симулякром эволюционного процесса, но она живая. Она реальная.

— Ты меня слышишь? — выдыхаю я.

Поднимается ветерок, приподнимая пряди моих волос, лаская шею и уши.

Я слышу тебя, — говорит Она, не произнося ни слова. Но я Её понимаю.

Что-то хрустит под ногой. Я наклоняюсь, чтобы поднять это. Рация Бена. В груди сжимается. Он бы не оставил ее здесь просто так. Я представляю, как он вырывал ее из куртки, когда дерево затягивало его в свою горячую и пульсирующую утробу. Может, он звал меня. Может, он был в ярости, сопротивлялся. Может, он не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно.

Я смотрю на устройство в своей руке так, словно оно — нечто инопланетное, так отличающееся от дерева, Планеты, семени, давшего мне жизнь.

— Чего ты от меня хочешь? — шепчу я.

Она не отвечает шепотом.

Я роняю рацию, и она со стуком падает на корни. Бен был здесь. Бен, чей рот на моем был всем. Чьи прикосновения были более идеальными, более реальными, чем любое дерево или водопад. В один миг всё проясняется. В горле горит. Я слышу далекий крик и мгновение спустя понимаю, что это мой собственный голос.

Нет, нет, нет.

— Бен! — хрипло кричу я, прижимаясь ухом к дереву. Словно я услышу его внутри, зовущего меня.

Ничего.

Но ветер, насмешливо, почти самодовольно скользящий по моей коже, подтверждает, что он там, прямо вне досягаемости. Как и остальные, он был проглочен.

Я бью кулаками по стволу, снова и снова, сдирая их о грубую кору до крови. Кровь с моих рук стекает по локтям.

— Верни его мне, — умоляю я сорванным голосом. — Верни его.

Но она не отвечает.

Это не может быть концом. Не так я должна его потерять.

Я надрывно всхлипываю и прижимаюсь лбом к окровавленной коре. Нет. Я не для того была помещена в утробу матери, чтобы просто заново пережить её худшую травму. Она знала, что я вернусь сюда, но она также верила в меня. Я способна на большее. И Бен тоже это видел: я Джилл Джонс. И я упрямая сучка.

Ветер усиливается, трава колышется волнами вокруг острова этого дерева. Эта ебаная сука. Этот небесный монстр думает, что может получить всё, что захочет. Но есть одна вещь, которую она не получит, и это Бен.

— Верни его мне, — говорю я ледяным тоном.

Дерево остается неподвижным, неприступным. Я так легко не сдамся. Я дочь планеты. Я — Гайя, обретшая форму. У меня тоже есть сила. Достаточно силы, чтобы спасти его.

— Ты не можешь, блядь, вечно меня игнорировать, сука, — слова срываются с моих губ раскаленным металлом. — Верни его мне.

Почему я должна?— казалось, говорит ветер, смеясь, кружась вокруг меня, подхватывая мои волосы и бросая их мне в глаза. Я поворачиваюсь лицом к равнине, опираясь спиной о дерево.

— Потому что я твоя дочь. Я понимаю тебя. И я знаю, чего ты хочешь, потому что... — Я вспоминаю руки Бена на моей коже, его язык, пальцы и член внутри меня. Я вспоминаю лес, обвивающийся вокруг меня, когда я кончала. Я вспоминаю экстаз, превосходящий всё, что я когда-либо испытывала раньше, нарастающее удовольствие и непередаваемый обвал разрядки. Поклонение. Признание ощущается как очищение, как ужасная правда: — Потому что я хочу того же самого.

А-а-а, — произносит ветер.И что?

Я могла бы покинуть это место прямо сейчас, как это сделала моя мать. Я могла бы объявить Планету непригодной для жизни, опасной для человечества и закрытой зоной. ЕКЗ прислушалось бы ко мне. Это был бы уже второй случай исчезновения целой команды, и в такой ситуации обстоятельства не оставили бы без внимания. Может, мир обвинит меня в убийстве, как многие обвинили мою мать. А может, я выйду сухой из воды, и мне позволят прожить остаток жизни в покое.

Но в глубине души я знаю, что если уйду сейчас, мне никогда не спастись от Неё. Она — часть меня. Она отравит меня изнутри, преследуя в моих снах. И Она вернет меня, беспомощную перед Ее зовом. Тогда я могла бы остаться здесь, позволив забрать себя, прямо как их. Я могла бы стать единым целым с Планетой. Часть меня трепещет от этой мысли, зная, что я готова. Я женщина, но я также и Она. Бьющееся сердце всего живого здесь, нескончаемый голод, желание; грохот волн, разбивающихся о берег. Остаться было бы так просто. Или я могла бы сделать то, что сделала моя мать.

Я могла бы спасти единственное, на что мне не насрать, единственную душу, ради сохранения которой я готова на всё. И ради этого я могу заключить сделку.

— Послушай меня, пизда, — выдавливаю я сквозь зубы.

Ветер хлещет меня, дергая за куртку матери. Ветви дерева гнутся под порывами бури, листья улетают по ветру. Наверху собираются тучи во внезапном шторме, черные, с белыми краями. Она злится. Пытается поставить меня на место. Я ей не позволю.

— Верни мне Бена, невредимым, — кричу я, перекрывая шум ветра. — И ты получишь то, чего хочешь.

Впервые с тех пор, как мы прибыли сюда, начинает идти дождь. Тяжелые, хлещущие капли. Они обжигают кожу холодом, и я вынуждена присесть, вцепившись в корни дерева, чтобы меня не сдуло шквальным ветром. Она скорее утопит меня, чем выполнит эту единственную ебаную просьбу.

— Верни его мне! — кричу я, заглушаемая ливнем. — Верни его мне, и ты получишь их. Их всех. Мы вернемся на Землю, мы скажем ЕКЗ, что ты пригодна для жизни.

Я промокла до нитки, волосы прилипли к лицу. Куртка матери хлопает вокруг меня, словно пытаясь утащить в шторм. Я сбрасываю ее, и она взмывает в небо, растворяясь на фоне черных туч. Боль в плече исчезла. Я не чувствую ничего, кроме отчаянной силы, сходящей с меня, пока я кричу на Неё. Дождь испаряется, ударяясь о мою кожу. Я могла бы пробить в земле трещину, настолько широкую, что она расколола бы Планету пополам. Но даже это её бы не остановило. Только это может.

— На Земле миллиарды людей, — кричу я бурлящему небу. — Они придут сюда. Они колонизируют тебя. Если ты будешь терпелива, с годами они построят города. У нас есть технологии, инфраструктура, чтобы привести сюда миллионы. Мы сделаем тебя нашим новым домом.

Горло болит от крика в бурю. Боль в плече возвращается, и я ахаю, хватаясь за него ледяными мокрыми руками.

— Отпусти Бена, — бормочу я, и мои слова тонут в ветре, — и я обещаю, ты будешь сыта.

26

Дождь прекращается. Ветер стихает так внезапно, что я едва не оступаюсь и не падаю. За считанные секунды черные тучи рассеиваются и исчезают, и небо снова становится ярко-лазурным. Остается лишь несколько мягких белых облаков. Словно бури и не бывало, жестокий спор, разрешенный единственной фразой.

Дрожа, я убираю с лица промокшие волосы. Мои руки распухли и сочатся влагой, красные от крови. Кровь пропитала мою повязку и рубашку. Я поворачиваюсь к дереву. Оно неизменно, безупречно. Страх расцветает в моем животе, но я пытаюсь подавить его тихими словами.

— Моя мать — причина, по которой я здесь, — всхлипываю я, наполовину давясь слезами и слизью. — Она сдержала свое слово, не так ли? И я тоже сдержу.

Теперь Она слушает. Я чувствую, как Она размышляет. Это всё, что у меня есть.

— Отпусти его.

И затем, прямо там, в дереве, — начинает образовываться трещина.

Затаив дыхание, я смотрю, как она становится длиннее, шире. Мое сердце грозит разорваться от предвкушения. Расщелина открывается, но внутри только чернота. Я впиваюсь ногтями в края отверстия, пока кровь на моих пальцах не пачкает дерево.

— Бен, — умоляю я. — Бен, вернись.

Расщелина расширяется.

Появляется плечо. Я узнаю куртку Бена, возникающую из темноты, освещенную бледным утренним светом. Я хватаю его и тяну, крича, когда мое плечо вспыхивает от боли из-за напряжения. Трещина увеличивается. Наконец показывается голова Бена, его каштановые волосы спутаны и мокры, словно он был переварен и снова собран воедино, скользкий от внутренностей этого ужасного дерева.

Я тяну и тяну, дергая изо всех оставшихся во мне сил. Я начинаю думать, что никогда не смогу этого сделать, что Она освободила его ровно настолько, чтобы поиздеваться надо мной, чтобы показать мне, насколько я слаба. Насколько я человечна. Что я была права всё это время: я — ничто.

Но я не сдамся.

Я уверена, что вот-вот потеряю сознание от агонии и усилий, когда наконец вырываю его на свободу. Я откидываюсь назад, вытаскивая его тело из этой пасти. Как только его обутые ноги выпадают из темной расщелины, она закрывается за ним. Кора срастается, пока не остается ни малейшего намека на то, что там вообще было отверстие.

Я лежу там, задыхаясь, среди корней дерева, не знаю как долго. Наконец я понимаю, что Бен не двигается. Страх сжимает мое горло. Он просто без сознания. После всего этого Она бы не отдала мне труп. Или отдала бы? Я с трудом поднимаюсь на колени, сердце бешено колотится. Если Она убила его...

Я неуклюже подползаю к Бену; сердце ушло в пятки. Проверяю его пульс покрытыми запекшейся кровью пальцами. И когда я чувствую спасительную пульсацию на его шее, я надрывно всхлипываю. Он жив. Едва-едва, но жив. Он здесь. Он всё еще мой.

— Бен, — шепчу я, целуя его в висок, нежно касаясь его волос, прижимаясь своим лбом к его. — Ты в порядке. Я спасла тебя. Очнись.

Его веки дрожат.

Я задерживаю дыхание. Весь мой мир висит на волоске.

Затем он открывает один глаз и тут же хмурится, моргая.

— Где я?

Слезы текут по моему лицу. Я бросаюсь на него, осыпая поцелуями его лицо и шею. От него пахнет дождевыми червями и древней почвой. Я никогда не вдыхала ничего прекраснее.

— Со мной, — всхлипываю я. — Ты в безопасности. Я позаботилась о том, чтобы ты был в безопасности. Она больше не заберет тебя.

Через несколько минут, когда мы оба приходим в себя, я помогаю ему сесть. Он сильный и быстро восстанавливается. Он в безопасности. И я ненавижу то, что благодарна Ей за то, что Она вернула его мне таким, вернула его целым. Думаю, она знает, что иначе я не сдержу свою часть сделки.

Бен проводит дрожащей рукой по лицу, затем смотрит на меня.

Действительносмотритна меня.

Пятнистый солнечный свет смягчает его выражение лица, тени от листьев танцуют в его глазах. И почему-то, что-то в его взгляде заставляет меня чувствовать, что он видит меня впервые в жизни.

Может быть, так оно и есть.

Может быть, он видит дочь моей матери, выросшую из семени планеты.

Я не могу не задаваться вопросом, видит ли он также в пораженной тьме моего взгляда то, что произойдет дальше.

Мы здесь не останемся. Миссия завершена. Мы вернемся на шаттл, вернемся на наш корабль, который находится на орбите Планеты. Мы проложим курс на Землю, и по пути я составлю отчет для ЕКЗ: Джулиан и Дарси мертвы. Я скажу, что это было медленно действующее заболевание после гиперсна или простая лихорадка. Я скажу, что мы выполнили их последнюю волю и похоронили их здесь, на Планете. Никто не усомнится в этом; никто не будет копать слишком глубоко. И если их семьи начнут протестовать, ЕКЗ откупится от них. ЕКЗ будет слишком сосредоточено на том факте, что Планета прошла все наши тесты. Они увидят в моем отчете, что мы провели все возможные эксперименты, и каждый из них увенчался успехом. ЕКЗ не понадобится много данных, чтобы убедить их. Они признают, что у человечества больше не осталось вариантов, и на этом всё закончится.

Я не откажусь от своего слова. Она узнает, если я это сделаю; Она — часть меня. Всегда была. Я отказываюсь потерять себя в ней. Я отказываюсь подвергать Бена опасности.

Поэтому я поддержу ЕКЗ, когда они официально объявят Планету жизнеспособной и готовой к колонизации людьми.

В течение года начнутся работы по колонизации. К тому времени, возможно, Бен начнет задавать мне вопросы. Или, может быть, он всё еще будет рад, что мы выжили, что мы двое остались последними.

Я представляю все те годы, которые пройдут, деньги и человеческие ресурсы, потраченные на подготовку человечества к путешествию к звездам, прямо сюда, на Планету. Это потребует триллионы долларов и несколько лет. И к тому времени, как мы отправимся в это долгое приключение, миллионы людей погибнут на Земле — от погодных катаклизмов, болезней, голода или чего похуже.

Но с нами этого не случится. К Бену и ко мне будут относиться как к героям, оберегать от всего, что мучает остальной мир. Нас попросят присоединиться к усилиям по колонизации. Нам будут платить нелепо огромную зарплату. И если я хоть что-то знаю о ЕКЗ, нам предложат места на первом же корабле.

Мы откажемся.

И однажды, не могу сказать точно когда, — но однажды Бен прямо спросит меня, почему я это сделала. Он спросит, почему я написала этот отчет. Он спросит, почему я солгала о смертях Джулиана и Дарси, почему я одобрила Планету, почему я солгала и отправила миллионы людей туда без какого-либо предупреждения.

Может быть, я расскажу ему. Может быть, нет. Может быть, к тому времени он и сам всё поймет.

Я знаю только одно: пока он будет держаться от Неё подальше, он будет в безопасности. Даже если он возненавидит меня, даже если увидит монстра там, где раньше была женщина, это не будет иметь значения. Это будет кровоточащей раной в моем сердце до конца моей жалкой жизни, но оно того стоило.

Оно того стоило, потому что он будет в безопасности.

И когда колонисты начнут умирать, когда их будут забирать одного за другим... по крайней мере, это будет не он. По крайней мере, это будет не он. Даже если он возненавидит меня, это будет не он. Даже если он захочет моей смерти, это будет не он.

Бен поднимает руку, прижимая большой палец к моему подбородку. Я понимаю, что плачу. Он вытирает мои слезы, нежно и ласково. Почти благоговейно. Почти с обожанием.

— Джонс, — выдыхает он: как благословение. Словно он видит во мне всё, чем я являюсь. Словно он меня понимает. Словно я — это всё.

Может быть, осмеливаюсь я надеяться, поворачиваясь лицом к его прикосновению... может быть, когда этот день настанет, он меня простит.