Поглощение

Пролог

К.Т. Мэддан

Поглощение

Плейлист

«Bury a Friend» — Billie Eilish

«Dark Paradise» — Lana Del Rey

«Everybody Wants to Rule the World» (Cover) — Lorde

«How» — Florence + The Machine

Для тех, кто жаждет быть поглощённым любовью. Даже если для этого придётся последовать за семифутовым существом с черепом оленя прямо в метель. Неужели мы настолько отчаянно нуждаемся в мужчине, который будет нас лелеять?

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой:delicate_rose_mur

Над книгой работали: Mia Rose Jett, Ksenka

Примечание автора

Дорогой читатель,

«Поглощение» — это эротическая хоррор-новелла, сплетающая чувственность с ужасом. Она исследует тревожные глубины человеческой уязвимости.

Эта история черпает вдохновение в мифах о первобытных хищных существах, скрывающихся в дикой природе, — созданиях, что шепчут в ветре и выслеживают тех, кто осмеливается зайти слишком далеко. Хотя фольклор издавна говорит о сущностях, воплощающих голод и утрату человечности, это не пересказ какой-либо традиционной легенды. Вместо этого это полностью вымышленное творение, созданное для повествования, смешивающего хоррор и эротику способами, которые тревожат и соблазняют.

Из уважения к культурам коренных народов и их священным историям я намеренно избегала прямого заимствования каких-либо конкретных верований или существ. Эта новелла существует в собственном мире — искажённом отражении страхов, рождённых изоляцией, одержимостью и искушением сдаться чему-то более тёмному, чем ты сам.

Предупреждаю: «Поглощение» — это история об одержимости, голоде и хрупкости человечности перед лицом неизведанного. Как всегда, я не гарантирую счастливого конца, но это короткая маленькая новелла, которая заставит вас усомниться во многом ближе к финалу.

Для тех, кого привлекает жуткое, гротескное и соблазнительное — эта книга для вас. Но ступайте осторожно. Побег не гарантирован.

Не дайте себя выследить.

Веками у него было много имён. Он не просто существо из легенд — он сила, ненасытный голод, пожирающий не только плоть. Он пожирает саму суть того, что делает тебя человеком.

Его история пропитана гнилью и разложением, зловонная, как леса, которые он населяет. Когда-то он был человеком, так гласят древнейшие предания. Человеком, доведённым до безумия глодающим голодом, суровыми зимами, превращавшими кости в хрупкий лёд, а кожу — в пергамент, натянутый на скелет. Когда еда кончилась, он обратился к невообразимому — дрожащими руками срезал плоть со своих спутников и вгрызался в неё окровавленными зубами. Но голод не утих, а лишь разгорелся. В тот миг, когда он вкусил плоти другого, он перестал быть человеком. Его тело искорёжилось в нечто чудовищное, душа опустела, чтобы освободить место для чего-то древнего и мерзкого.

Но есть и другие истории. Те, что гласят: он никогда не был человеком. Он существовал всегда. Дух, рождённый изо льда и отчаяния, древнее первых следов на снегу, охотящийся в замёрзшей пустоши задолго до того, как смертные руки разожгли первый огонь. Он не просто убивает — он развращает. Он не охотится открыто — он ждёт. Он позволяет стуже проникнуть в твой костный мозг, позволяет страху грызть твой рассудок, позволяет голоду исказить твой разум, пока ты уже не в силах понять, где кончается твоя жажда и начинается его голос.

Говорят, он носит своих жертв. Его кожа — лоскутное одеяло из гниющей плоти, натянутой на острые кости. Его зубы жёлтые и сломанные, дёсны обнажены в вечной усмешке злобы. Рваные губы сочатся почерневшей кровью, а глаза — эти глаза — пылающие впадины, горящие ненавистью, уходящей глубже любой ярости. Его рога, если верить тем байкам, треснуты и раздроблены, торчат из черепа, словно корона разрушения. От него разит смертью, настолько омерзительной, что воздух вокруг сворачивается. Куда бы он ни ступил, снег под его ногами чернеет и умирает.

Голод его бесконечен. Он пожирает не ради выживания, а потому что обязан. Сам процесс пожирания подпитывает его, делает сильнее. Но плоть — лишь начало. Он жаждет большего: тепла твоей крови, света твоих глаз, надежды в твоём сердце. Он оберёт тебя до нитки, оставив лишь пустую оболочку, брошенную умирать на морозе. Или хуже: он оставит тебя в живых, заражённого его проклятием, чтобы ты тоже познал голод, как и он.

Он не охотник в привычном смысле. Он не преследует тебя по пятам и не крадётся в темноте. Он ждёт. Ждёт, когда отчаяние источит твой разум, когда лютый холод доведёт тебя до безумия. Ждёт момента, когда голод начнёт раздирать твои внутренности, когда дыхание станет поверхностным, а в глазах потемнеет. Тогда он шепчет тебе голосом, подобным ветру в мёртвых деревьях:

Ешь. Забирай. Пожирай.

Это не страшилка у костра и не фольклор для запугивания непослушных детей. Это нечто гораздо более страшное. Присутствие, не поддающееся логике, существо, оскверняющее всё, к чему прикасается.

Он не просто убивает тебя. Он пожирает тебя. Он забирает твою плоть, твой дух, саму твою суть и не оставляет ничего, кроме эха собственного голода. И он никогда не остановится.

Будь осторожен, отправляясь в холод. Укройся одеялом, если ты дома. Читая это, ты можешь продрогнуть до костей.

Он ждёт.

И он всегда голоден.

Глава 1

Я натягиваю шарф плотнее на шею и вглядываюсь в маленький домик, который стоит передо мной. Припорошенные снегом деревья и дорожка, ведущая к крыльцу, делают это место почти идеальным для открытки.

— Идеально, — бормочу я себе под нос. Не то чтобы кто-то мог меня услышать. В этом ведь и суть, да? Ни соседей, ни машин, ни людей вообще. Только я, домик и мой дедлайн.

Святая троица страданий.

Я тащу свой вещмешок и коробку с продуктами по узкой тропинке, когда в кармане жужжит телефон. Неловко балансируя коробкой на одном бедре, я выуживаю его. Сообщение от Дэни, моей лучшей подруги.

Дэни

Надеюсь, ты в восторге от своего домика для серийных убийц! Не забудь запереть двери! И, о да, задёрни все шторы на ночь. Жуткие монстры и мужики обожают подглядывать.

Я закатываю глаза и отвечаю голосовым набором:

Я:

Очень смешно. Уверена, здесь водится нечисть в виде ужасного интерьера, а не монстры.

Три точки замигали, и ответ не заставил себя ждать:

Дэни:

Я серьёзно, Эм. Не выходи на

Я качаю головой и засовываю телефон обратно в карман куртки, игнорируя её. Дэни всегда была суеверной. Она говорит, это наследство от бабушки, но я никогда не видела, чтобы она хоть раз вздрогнула от чего-то страшнее скримера в хорроре. Правда в том, что она никогда не оставалась одна в темноте. Я — да. Дэни из тех, кто заполняет собой комнату, едва переступив порог, кто заводит друзей в очереди в магазине, кто верит в судьбу и дурные знамения, но никогда не сталкивается с ними в одиночку.

Я же всегда чувствовала себя комфортно в собственной компании. Я была тем ребёнком, который сидел в углу с книгой, пока остальные играли в салки. Той, кто проводил больше времени в вымышленных мирах, чем в реальном. Быть одной легко. С людьми — сложно.

— Это добровольное заточение, — сказала Дэни перед моим отъездом, скрестив руки и облокотившись о дверной косяк моей квартиры. — Через два дня тебе станет смертельно скучно.

Я тогда рассмеялась. Закатила глаза. Сказала, что она драматизирует.

Но сейчас, стоя здесь, в снегу, с ветром, шипящим в кронах деревьев, и с давящим на меня грузом одиночества, я задаюсь вопросом: а может, она была права?

Я крепче сжимаю коробку с продуктами и толкаю себя вперёд. В конце концов, у меня есть работа, чтобы занять себя.

Входная дверь домика со скрипом открывается, и в нос ударяет запах дыма и сырости. Внутри всё в точности, как на картинке: уютно, по-деревенски, и всего на шаг от того, чтобы называться охотничьей сторожкой. Камин занимает большую часть дальней стены, рядом с ним аккуратно сложены дрова, оставленные хозяевами. Двуспальная кровать ютится в углу, накрытая лоскутным одеялом в стиле «эксцентричная тётушка». Малюсенькая кухня, стол и два шатких стула. Мило. Очаровательно. Хорошо.

Я ставлю сумки на пол и окидываю пространство взглядом. Не так уж и плохо, убеждаю я себя. По крайней мере, есть электричество и более-менее приличный Wi-Fi. План — остаться здесь на месяц, закончить свои главы и доказать редактору, что я способна сдавать рукописи в срок, не теряя рассудка.

Просто.

За исключением того, что это совсем не просто, да?

Я уже чувствую, как края тревоги начинают подбираться ко мне, тот самый маленький голосок, что нашептывает: рукопись, над которой я мучаюсь уже шесть месяцев, не напишет себя сама волшебным образом только потому, что я сменила обстановку. Я перепробовала всё: писала в кофейнях, запирала телефон в ящик, подкупала себя наградами. Ничего не работает.

Может, проблема не в окружении. Может, во мне.

Я потираю предплечья, заставляя себя сосредоточиться. Дрова. Продукты. Шторы. Если я разберусь со всем по порядку, возможно, почувствую себя более контролирующей ситуацию.

После распаковки я расставляю банки и коробки в крошечной кухне и бросаю одежду в ящик комода, который пахнет кедром. Еды мне хватит на весь месяц, потому что, по словам хозяев, я должна быть готова к тому, что снегопады заблокируют меня здесь минимум на десять дней.

В ловушке, — шепчет маленький голос в моей голове. Я отгоняю его прочь.

Шторы — толстые, клетчатые, чудовищные — уже задёрнуты на окнах. Я лишь на мгновение задерживаюсь, прежде чем отодвинуть одну из них, чтобы выглянуть наружу. Сейчас то странное время между днём и ночью, когда мир кажется погружённым в серое море. Ничто не движется. Только ветер и холод, сгущающие долгую ночь впереди.

Предупреждение Дэни всплывает в памяти непрошено:Не выходи на улицу после заката.

Я отпускаю штору, и та возвращается на место, качая головой. Просто глупое суеверие.

К тому времени как я развожу огонь в камине, ночь окончательно вступает в свои права. Я устраиваюсь в продавленном зелёном кресле с ноутбуком на коленях, готовая работать, но свечение экрана лишь усиливает ощущение изоляции. Я говорю себе, что это просто нервы. Я так долго жила в городе, в окружении шума и хаоса, что настоящая тишина кажется… неестественной. Но это просто переходный период. Мне нужно привыкнуть.

Правда в том, что я всегда была лучше в одиночестве, чем в обществе. Я умею обращаться с тишиной. Я умею закапываться в работу с головой и забывать, что за пределами моей головы существует целый мир. Это проще, чем пытаться вписаться в места, где я никогда не чувствую себя на своём месте.

Но в этой тишине есть что-то иное.

Шторы колышутся, потревоженные сквозняком. Я ловлю себя на том, что каждый раз, когда они шевелятся, я бросаю на них взгляд.

Я не позволю глупому сообщению Дэни пробраться мне под кожу. Не позволю.

Но когда я заползаю в кровать позже той же ночью, я проверяю, чтобы все шторы были плотно задёрнуты.

И я не смотрю наружу.

Глава 2

Я не сплю.

Это не так уж необычно. В среднем я сплю около трёх часов в сутки. Так продолжается уже много лет — что-то среднее между хронической бессонницей и тем, что мой организм наотрез отказывается отдыхать. Но я думала, что с новым местом, с усталостью после десятичасовой дороги в Миннесоту, я смогу отключиться.

Вместо этого я лежу с открытыми глазами, глядя в шторы. Каждый раз, когда я начинаю проваливаться в дрёму, какой-то звук возвращает меня обратно — едва различимое царапанье по стене, наверное, ветка дерева, скребущаяся на ветру. Но каждый раз моё тело реагирует так, будто это что-то худшее. Сердце ухает в груди, пульс гулко бьётся в ушах.

Какого чёрта со мной не так?

Я обожаю одиночество. Жажду его, даже. Я ждала этого уикенда неделями, с тех пор как мой агент забронировал его для меня. Я должна наслаждаться тишиной. Вместо этого она кажется… гнетущей. Как будто воздух в этом домике плотнее обычного, он давит на рёбра, не давая устроиться поудобнее.

Пол ледяной, когда я бегу к кухне, чтобы натянуть толстые носки. Окно над раковиной заиндевело, через крошечные трещинки во льду пробиваются первые лучи солнца. Я завариваю себе кофе и готовлю скудный завтрак: просто яйца и тосты. Во время дедлайна я мало ем. Это помогает оставаться в тонусе. Много углеводов — и меня клонит в сон.

К тому времени как я сажусь за компьютер с чашкой чёрного кофе, мне уже хочется захлопнуть его и забиться на диван.

Это должна быть милая встреча вампира и человека. Обычная история. Простая книга. Но слова никак не идут. Когда я

Что вообще делает встречу «милой» в наше время? Каждая идея кажется либо избитой, либо слишком натянутой. Я перебрала все возможные сценарии: кофейня, тёмный переулок, заброшенный особняк. Ни один не работает. Персонажи просто… не заботятся друг о друге так, как должны. Может, я потеряла хватку, а может, эта книга была проклята с самого начала.

Я смотрю на пустой экран, мигающий курсор насмехается надо мной. Пальцы зависают над клавиатурой, но слова не приходят. Они не приходили уже несколько недель. Я больше не могу откладывать. Я это знаю.

Но музы нет, и всё, что я могу делать — это сидеть здесь, потягивая холодный кофе, и смотреть на историю, которая с каждой секундой ускользает всё дальше и дальше.

После нескольких часов бессмысленного созерцания экрана, домик начинает казаться всё меньше и меньше, словно стены смыкаются вокруг меня. Разочарование закипает. Я захлопываю ноутбук, натягиваю куртку и решаю, что прогулка поможет прояснить мысли. Воздух снаружи ледяной, он кусает лицо и руки, когда я выхожу на снег.

Лес тихий, почти слишком тихий. Каждый хруст снега под моими ботинками кажется оглушительным. Деревья тянутся бесконечно, их голые ветви тянутся к серому небу, словно костлявые руки. Мир кажется одновременно бескрайним и клаустрофобным — бескрайняя пустошь из холода и безжизненной зимы.

По мере того как я отдаляюсь от домика, моё дыхание вырывается белыми облачками, завиваясь в неподвижном воздухе. Я пытаюсь сосредоточиться на ритме шагов, позволить ему успокоить мои измотанные нервы. Но что-то не так. Тишина не умиротворяет — она давит, словно лес затаил дыхание.

Я останавливаюсь на небольшой поляне и медленно разворачиваюсь, сканируя тени между деревьями. Там ничего нет. Только снег и ветки. Но ощущение, что за мной наблюдают, настолько сильное, что волосы на затылке встают дыбом. Я качаю головой, бормоча себе под нос.

— Возьми себя в руки, Эмери. Это просто лес.

И всё же я не могу избавиться от тревоги. Мои шаги ускоряются на обратном пути к дому, ботинки скользят на пятнах льда, когда я пытаюсь отдалиться от того, что, как мне кажется, я себе воображаю. Добравшись до двери, я вожусь с замком, бросив последний взгляд через плечо. Лес неподвижен и пуст.

Но мне кажется, что я вижу тень, мелькнувшую между деревьев, прежде чем я захлопываю дверь и запираю её изнутри.

Внутри домика холоднее, чем я ожидала. Как только я переступаю порог, ледяной воздух, кажется, прилипает ко мне, проникает под куртку и впивается в кожу. Я стряхиваю ботинки о потёртый коврик у двери, разбрасывая снег по деревянному полу. Звук режет тишину. Я скидываю куртку, позволяя холоду проникнуть в меня на мгновение, прежде чем повесить её на крючок у входа.

Кухня маленькая, но, что удивительно, хорошо укомплектованная. Я роюсь в шкафчиках и кое-как сооружаю быстрый ужин: лапша быстрого приготовления и чай. Это не сытно, но это топливо, а я слишком устала, чтобы заморачиваться. Каждое движение кажется усиленным тишиной. Скрежет вилки по тарелке. Шарканье тапочек по полу. Даже звук моего собственного дыхания кажется слишком громким.

После ужина я стою посреди комнаты, обхватив себя руками. Стены слишком близко, потолок слишком низко. Пространство удушает своей неподвижностью. Слабый гул ветра снаружи ничуть не успокаивает мои нервы. Я смотрю на ноутбук, нетронутый, лежащий на столе. Я планировала сразу же приступить к работе сегодня вечером, воспользоваться этой изоляцией, но мысль о том, чтобы снова смотреть в пустой экран, заставляет меня хотеть закричать.

Что мне нужно, так это душ. Долгий, обжигающий душ, чтобы смыть боль сегодняшнего дня и, возможно, немного этой ползучей тревоги. Ванная крошечная, с облупившейся краской и единственным матовым окном, пропускающим ровно столько лунного света, чтобы комната казалась призрачно-светящейся. Вода греется целую вечность, но когда наконец становится горячей — это блаженство.

Тепло окатывает меня, и я опускаю голову, прислонившись лбом к прохладной плитке. Пар поднимается густыми волнами, окутывая меня и запотевая зеркало. Я закрываю глаза и пытаюсь дышать глубоко, позволить теплу проникнуть в мышцы. Горячая вода ничуть не облегчает напряжение в груди. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я чувствовала хоть какое-то облегчение. Возможно, месяцы.

— Надо было взять с собой мой чёртов вибратор, — шепчу я, мой голос тонет в шипении воды. Месяц здесь совсем одна, компьютер и моя собственная рука.

Тьфу.

К тому времени как я выхожу, комната превращается в сауну. Я заворачиваюсь в полотенце и смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале. Мои каштановые волосы прилипли к шее, щёки раскраснелись от жары. Я выгляжу уставшей. Не только сегодня, а вообще.

Я надеваю большую растянутую кофту и толстые носки и заползаю в кровать. Одеяло тяжёлое, матрас жёстче, чем мне хотелось бы, но это лучше, чем ничего. В комнате всё ещё холодно, несмотря на слои одежды, и я зарываюсь глубже, натягивая одеяло до подбородка. Я закрываю глаза, прислушиваясь к слабому завыванию ветра за окном.

И тут я слышу это. Слабый царапающий звук, настолько тихий, что я почти думаю, что мне показалось. Мои глаза распахиваются, и дыхание перехватывает в горле. Я смотрю в потолок, напрягая слух, надеясь услышать это снова. Ничего. Просто ветер.

— Это ничего, — шепчу я, хотя голос слегка дрожит. Я сжимаю веки, заставляя себя игнорировать ползучий холодок в груди. Что бы это ни было, его уже нет.

По крайней мере, я так говорю себе, когда сон наконец утягивает меня вниз.

Глава 3

Сначала я чувствую холод. Он ползёт по моей коже, покалывая каждую клеточку, пока я не начинаю дрожать, и моё дыхание не вырывается в мягких белых облачках. Я больше не в домике. Я не знаю, где я. Мир вокруг меня тёмный и бесконечный — такая ночь, что поглощает всё. Под ногами снег, и я слышу, как он хрустит, когда я двигаюсь, хотя не помню, чтобы принимала решение идти.

Что-то тянет меня вперёд — сила, которую я не вижу, но чувствую глубоко в груди. Мои ноги утопают в снегу, босые и онемевшие. Ничего, кроме длинной тёплой пижамы, не защищает меня от стихии.

Деревья нависают надо мной, их скелетообразные ветви переплетаются в полог, заслоняющий звёзды. Тишина абсолютная, давит на уши, и всё же… в ней слышен звук. Шёпот, низкий и гортанный, просачивающийся сквозь неподвижность.

— Льдинка.

Голос доносится отовсюду и ниоткуда, окутывая меня, словно ветер. Он глубокий, почти звериный, и звук этот посылает дрожь по моему позвоночнику. Я оборачиваюсь, пытаясь найти источник, но тени слишком густые, тьма непроницаема. Моё сердце колотится — бешеный ритм, заглушающий всё остальное.

— Кто здесь? — Мой голос дрожит, но его поглощает пустота. Тишина отвечает мне, долгая и пустая, а затем… я чувствую это.

Присутствие.

Оно близко. Слишком близко. Я не слышу, как оно движется, но чувствую, как воздух за моей спиной меняется — холодный и тяжёлый. Тело цепенеет, каждая мышца напрягается, пока разум кричит мне бежать, но я не могу. Я приросла к месту, беспомощная, пока ощущение становится сильнее, давит на меня, словно невидимый груз.

А затем я вижу его. Фигура выступает из тени — скелетоподобная и невероятно высокая. Его тело нечеловеческое — слишком худое, слишком угловатое — и движется с неестественной грацией. Его глаза — единственный свет в темноте — горят расплавленным золотом, впиваясь в меня. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Мой взгляд прикован к его лицу, или к тому, что должно быть лицом. Это гротескная маска из кости животного.

Он не говорит, но я слышу его в своей голове. Низкий, урчащий рык, вибрирующий сквозь всё моё тело.

Моя.

Это слово не звук. Это чувство, сила, проникающая под мою кожу и скручивающаяся в груди. Прежде чем я успеваю среагировать, он уже на мне. Его когтистые руки сжимают мои предплечья, прикосновение ледяное и электрическое, и я вдыхаю, когда холод пронзает меня. Мои колени подкашиваются, но он не даёт мне упасть. Он держит меня вертикально, его скелетное тело невероятно близко. От него пахнет пустотой, чем-то заброшенным и гниющим.

Я должна быть в ужасе — я и есть в ужасе — но есть и кое-что ещё. Внутри меня вспыхивает жар, абсолютно несовместимый с ледяной хваткой его когтей. Моё дыхание учащается, грудь вздымается и опускается о его зубчатый торс, и ощущение распространяется, покалывая в конечностях.

— Отпусти меня, — умоляю я, голос тихий и дрожащий.

Он не отвечает. Его когти скользят вниз по моим рукам, оставляя за собой обжигающе-холодные следы. Я вздрагиваю, моё тело предательски тянется к контакту. Острые кончики его пальцев скользят по моей ключице, затем ниже, очерчивая изгиб шеи. Мой пульс бешено бьётся под его прикосновением, и золотые глаза вспыхивают ярче, словно питаясь моей реакцией.

Я парализована, зажата между страхом и чем-то более тёмным — чем-то, что я не хочу называть. Давление его когтей твёрдое, но преднамеренное, не режущее, а властное, и жар внутри меня растёт, превращаясь в боль, которую я не могу игнорировать. Как, чёрт возьми, я могу возбуждаться в такой момент?

Моя голова запрокидывается назад, обнажая горло, словно я предлагаю его добровольно. Его рот опускается, достаточно близко, чтобы я чувствовала ледяное дыхание на своей коже. Ощущение заставляет меня ахнуть, тело непроизвольно выгибается навстречу. Я слышу его тихий смех — низкий, гортанный, вибрирующий сквозь всё моё существо.

— Ты хочешь этого, — шепчет он, слова вьются вокруг меня, словно дым.

Его когти скользят ниже, по рёбрам, надавливая ровно настолько, чтобы оставить за собой холодок боли. Моя кожа словно оживает, гиперестезированная, каждый нерв горит в запутанном коктейле ужаса и желания. Я хочу закричать, заплакать, бороться, но моё тело не слушается. Словно эта вещь уже владеет мной, и моя реакция — всё разрешение, которое ему нужно.

Одна когтистая рука скользит по моему бедру, холод обжигает тонкую ткань пижамы. У меня перехватывает дыхание, бёдра непроизвольно сжимаются. Жар внутри теперь невыносим, скапливается внизу живота, распространяется наружу волнами, которые я не могу остановить. Золотые глаза впиваются в мои, немигающие и бесконечные, и я чувствую, как рассыпаюсь под их взглядом.

Последнее, что я вижу, прежде чем тьма поглощает меня, — его глаза, пылающие голодом и удовлетворением.

Я просыпаюсь с рывком, запутавшись в простынях, кожа влажная от пота. Грудь тяжело вздымается, когда я хватаю ртом воздух, фантомное ощущение его прикосновения всё ещё пульсирует в теле. Мои бёдра непроизвольно сжимаются, и я вздрагиваю от влажности между ними. Волна стыда и замешательства захлёстывает меня, когда я осознаю правду: моё тело кончило без меня. Без моего согласия.

— Какого хрена? — шепчу я в пустую комнату, голос хриплый и дрожащий. Руки трясутся, когда я откидываю влажные волосы с лица, пытаясь выровнять дыхание.

Комната тиха, слышен лишь слабый вой ветра за окном. Но это чувство неправильное. Словно я не одна. Я оглядываюсь, каждая тень внезапно кажется слишком острой, слишком тёмной. Домик выглядит так же, как я его оставила, но я всё ещё чувствую это — холод, тяжесть его когтей, жар, который он оставил после себя.

Я сажусь, натягивая одеяло плотнее вокруг себя, будто оно способно защитить от того, что таится рядом. Это был просто сон? Должно быть. Но моё тело чувствует себя так, будто это не сон. Мои мышцы болят так, что я не могу объяснить, и отметины на руках…

Я закатываю рукав, и у меня перехватывает дыхание. Бледные, похожие на следы обморожения линии покрывают мою кожу там, где были его когти.

— Нет, — шепчу я, качая головой. — Это не по-настоящему. Это не по-настоящему.

Но в глубине души я знаю правду. И это пугает меня больше, чем мог бы испугать любой сон.

Глава 4

В домике становится холоднее, несмотря на бушующий в камине огонь. Я знаю, что это не люксовое жильё, но не ожидала, что здесь будет такая чёртова тяга. Всё утро я подкидываю в камин поленья, наблюдая, как пламя прыгает и извивается, словно тоже пытается отбиться от подступающего мороза. Но всё равно чертовски холодно. Я плотнее закутываюсь в одеяло, наброшенное на плечи, и выглядываю в окно. Снег валит не переставая, мир снаружи превращается в размытое белое пятно. Я проверяла телефон утром — там говорилось, что близится шторм, но я не ожидала, что он нагрянет так рано.

Похоже, этот буран собирается закопать меня здесь заживо.

Я ещё не в панике, не совсем. Я выросла среди метелей, и обычный снегопад меня не остановит. Но крошечная искорка тревоги оседает внутри, когда я понимаю, что я одна, отрезана от всего мира, полностью во власти природы. Я вздыхаю и пролистываю вчерашние сообщения от Дэни. Просто бессмысленные мемы, на которые я машинально реагировала. Я рассказала ей о своём сне, и она чуть ли не захлебнулась от восторга,

Эта девушка читает слишком много чёртового романтического фанфика.

Дрова внутри домика подходят к концу, поэтому я пишу хозяину, который быстро отвечает:

Запасные дрова в сарае, сзади.

Идеально. Значит, я, возможно, не умру в этом буране. Снег по колено, когда я выхожу на улицу, ветер обжигает щёки, и дыхание вырывается густыми клубами пара. Я пробираюсь сквозь сугробы в своих зимних ботинках, снег хрустит под ногами, а ветер завывает в кронах деревьев. Сарай стоит отдельно от домика — приземистое деревянное строение с дверью на висячем замке. Я вожусь с кодовым замком, пальцы немеют от холода, и наконец распахиваю дверь.

Дрова аккуратно сложены вдоль одной стены, и я набираю в охапку столько, сколько могу унести. Снова заперев сарай, я укладываю дрова в тележку, которую нашла там же. Я смотрю в сторону домика, и моё сердце пропускает удар. Следы на снегу. Крупные, с широко расставленными шагами. Я тащу тележку по снегу, как ни тяжело, и иду по следам. Они нечеловеческие, но то, что их оставило, явно обладает длинным шагом.

Когда следы обрываются, я поднимаю голову и вижу, что последний отпечаток находится в пределах вытянутой руки от моего окна. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его получше. Отпечаток вытянутый, когтистый, но узкий. Волк, может? Медведь?

Или та жуткая тварь из твоих снов, и Дэни права насчёт монстров.

— Дикое животное, — бормочу я себе под нос, выдавливая дрожащий смешок. — Просто дикое животное.

Звук собственного голоса почти успокаивает. Почти. Поднимаясь по ступенькам на крыльцо, я избегаю смотреть в сторону следов. Так проще — притворяться, что их нет.

Внутри огонь в камине снова разгорается, когда я подкидываю свежие поленья. В домике становится чуть теплее. Я пытаюсь отвлечься на свой всё ещё недописанный черновик. Мой герой мрачный вампир с любовью к пафосным речам, сейчас заперт в комнате с отважной человеческой героиней. Его голос должен быть остроумным и обаятельным, но всё, о чём я могу думать — это как нелепо это звучит.

— Кто вообще так разговаривает? — стону я, удаляя абзац, где он драматично сравнивает её пульс с симфонией в таких подробностях, что читать это просто невозможно.

Слова сегодня тоже не текут. И это нормально. Мои мысли снова и снова возвращаются к тому сну. Как это существо держало меня своими холодными когтистыми руками. Мои щёки заливаются румянцем, когда я думаю о том, как меня заводила мысль о том, что он трахает меня. Был ли это «он»? Это было что-то потустороннее, и даже если всё это было плодом моего воображения, мне всё равно хочется верить, что где-то там есть кто-то с этими золотыми глазами.

Я не встречалась так долго, что теперь мне снятся монстры, которые меня уносят. Боже, я что, стала Дэни?

Я трясу головой, отгоняя воспоминания, и пытаюсь сосредоточиться на истории. Вампир отпускает какую-то колкость; человеческая героиня закатывает глаза. Должно быть очаровательно, но выходит плоско, натянуто. Мои пальцы зависают над клавиатурой, часы тикают, снег за окнами растёт. Домик с каждой минутой кажется всё менее вдохновляющим.

Той ночью я ворочаюсь в кровати, не в силах уснуть. Комната слишком тихая, слишком неподвижная, словно сама тишина наблюдает за мной. Моя хроническая бессонница никогда не была настолько плохой. Обычно мне удаётся урвать хотя бы пару беспокойных часов, но сегодня… Сегодня сон отказывается приходить. Я лежу с широко открытыми глазами в полной темноте.

Я нащупываю лампу на тумбочке, включаю её, и тянусь к своей аптечке, перебирая пузырьки и блистеры, пока не нахожу то, что ищу: маленький флакон с таблетками, помогающими уснуть.

— Я просто хочу спать, — бормочу я, вытряхивая одну таблетку в ладонь. Знакомая горечь покрывает язык, когда я проглатываю её без воды.

Я ложусь, натягивая одеяло до самого подбородка, и смотрю в потолок. Мысли крутятся, обрывки сна просачиваются в сознание. То, как он сказал моя. Как он прикасался ко мне. Как мне… это понравилось.

— Прекрати, — шепчу я, сжимая веки.

В конце концов, лекарство начинает действовать, и тело постепенно расслабляется. Комната тускнеет, края мыслей размываются, пока не исчезают полностью. Последнее, что я чувствую — это холод, застывший в воздухе, а затем — ничего.

Так, как я и люблю.

Глава 5

Сначала приходит холод. Я зарываюсь глубже под одеяло, пытаясь от него укрыться. Но это не помогает. Я открываю глаза и снова оказываюсь в лесу. Моё дыхание клубится вокруг, когда ноги утопают в снегу, и ледяная стужа просачивается в пальцы ног.

Я чувствую его раньше, чем вижу — присутствие, которое сворачивается клубком в глубине живота и замораживает воздух в лёгких. Лес затаил дыхание, когда мои глаза встречаются с его глазами. Золотыми глазами, что горят, как угли в черноте. Моё сердце бешено колотится, когда фигура выступает из тени. Всё такая же невероятно высокая, её тощее скелетоподобное тело закутано в рваную меховую накидку. Теперь она ближе, и при свете луны я замечаю больше деталей, чем в прошлую встречу. Трещины, бегущие по нему, словно вены, слабые пятна обесцвечивания. Эта вещь не просто древняя, она словно разлагается.

— Льдинка, — шепчет он.

Я застыла. Не от холода, а от чистой силы его присутствия. Инстинкты кричат бежать, спрятаться, но тело отказывается подчиняться. Словно оно дрейфует, не совсем моё. Я всё ещё сплю? Холод и страх, бегущие по венам, кажутся достаточно реальными. Он приближается, его шаги невозможны в своей бесшумности, и теперь я вижу, как его когти поблёскивают, словно осколки льда. Когда он достигает меня, его рука поднимается, когти зависают прямо над моей кожей.

— Ты дрожишь, — мурлычет он, его тон почти… нежный. Его когти очерчивают воздух возле моего лица, почти не касаясь, но я чувствую их так, будто они уже завладели мной. — Ты боишься меня, Льдинка? Или того, что я пробуждаю в тебе?

Я вздрагиваю, не в силах оторвать взгляд от его светящихся глаз.

— Чего ты хочешь от меня? — выдавливаю я шёпотом, голос тонкий и слабый.

Он наклоняет голову, маска ловит слабый свет, и трещины на ней, кажется, расширяются, когда он говорит.

— Я хочу то, что уже принадлежит мне.

— Твоё? — выдыхаю я с трудом. Его когти зависают над моим плечом, скользят по ключице с прикосновением таким холодным, что оно обжигает. Моё тело выгибается ему навстречу, рот приоткрывается в беззвучном вздохе. Стыд заливает меня, когда возбуждение пульсирует внизу живота.

— Ты чувствуешь это, правда? — воркует он, голос

Мои колени слабеют, решимость колеблется, когда его когти скользят ниже, касаясь ткани моей одежды.

— Оставь меня в покое… Я не хочу этого.

— Лги себе, если хочешь, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его лицо в дюйме от моего лица. Вместо того чтобы чувствовать жар его дыхания, я ощущаю лишь холодный поток воздуха, вырывающийся из его ноздрей. — Но я слышу твои мысли. Я чувствую твою тоску. От меня не спрячешься, Льдинка.

Слёзы, защипавшие глаза, — это смесь страха и смятения.

— Дай мне проснуться. Мне не нравится этот сон. Зачем ты это делаешь?

— Твоё одиночество. Твоя жажда стать прежней версией себя. Они привели меня сюда, и теперь я хочу поглотить твою волю.

Я закрываю глаза, слёзы катятся по щекам. Его когти касаются моего лица, краснея щёки от ледяного прикосновения, заставляя меня поднять голову и снова взглянуть на него.

— Тише, тише, — мурлычет он. — Позволь мне позаботиться о тебе, Льдинка. Я покажу тебе, что значит иметь цель в этой жизни.

Его когти скользят ниже, легко надавливая на мой бок, и внутри меня вспыхивает жар. Моё тело откликается, тянется к контакту, ища больше, даже когда разум кричит против этого. Я тону в этом ощущении.

Его когти скользят по моим рукам, ледяной ожог острый и долгий, но не жестокий. Мои руки, дрожащие и неуверенные, поднимаются сами по себе. Я хочу оттолкнуть его, закричать, чтобы он оставил меня в покое, но когда мои пальцы касаются холодного, неровного меха на его скелетоподобной груди, у меня перехватывает дыхание. Это как прикоснуться к замёрзшему камню.

— Какая храбрая, Льдинка, — мурлычет он, тёмный смех вибрирует сквозь его форму. — Ты хочешь понять меня, да? Узнать, на что ты сама себя обрекла.

Мой голос дрожит, когда я отвечаю:

— Я не просила об этом.

Он наклоняется ближе, маска в дюйме от моего лица, его ледяное дыхание, словно зимний воздух, скользит по моей коже.

— Но ты просила, — говорит он. — Каждая одинокая мысль, каждая боль в твоём сердце… Они звали меня. Ты ждала кого-то вроде меня, не так ли? Кого-то, кто видит пустоту, которую ты пытаешься скрыть.

Его слова пронзают меня так же остро, как его прикосновения. Мои руки падают, но его когти ловят мои запястья, удерживая нежно, но крепко.

— Не бойся, — мурлычет он, голос звучит, как колыбельная изо льда. — Прикоснись ко мне снова. Узнай, что значит по-настоящему соединиться.

Вопреки здравому смыслу, я снова тянусь к нему. На этот раз мои пальцы задерживаются на трещинах в его маске, очерчивая неровные края. Он слегка наклоняет голову, словно смакуя прикосновение. Маска холодна, но кожа под ней — если это можно назвать кожей — ещё холоднее, и это заставляет меня дрожать.

— Ты прекрасен по-своему, — шепчу я, слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Стыд жжёт мою грудь, но золотые глаза существа смягчаются, их свечение мерцает, как пламя свечи.

— А ты, Льдинка, — моя, — говорит он, голос низкий и собственнический. Его когти отпускают мои запястья, скользят вниз и ложатся на мои плечи. — Ты никогда больше не будешь одна. Пока я здесь.

Прежде чем я успеваю среагировать, существо разворачивает меня движением, которое кажется одновременно властным и странно нежным. Моя спина прижимается к его скелетоподобной груди, я чувствую все гребни и острые углы его тела. Я чувствую себя невероятно маленькой в его хватке, его возвышающееся присутствие затмевает меня больше чем на фут. Моё дыхание перехватывает, когда его когтистые руки скользят вниз по моим бокам, холод прожигает путь к тонкой ткани моей тёплой пижамы.

Одна рука останавливается на моём бедре. Другая движется ниже, проскальзывая за пояс. Моё тело напрягается, когда его когти минуют лобок, двигаясь дальше. Один длинный, тонкий палец проникает внутрь меня. Я задыхаюсь, колени дрожат, готовые подкоситься. Его палец кружит внутри меня, скользкий от моего возбуждения, и я слышу тихий рык, гулко разносящийся в его груди.

Его голова опускается, кость касается моей щеки, когда он наклоняется ближе.

— Ты изысканна, — шепчет он. — Ты чувствуешь это, Льдинка? То, как ты откликаешься на меня? Как твоё тело жаждет большего?

Я не отвечаю. Я не могу. Мои губы приоткрываются, но ни звука не вырывается наружу. Мои руки инстинктивно сжимают его предплечье, словно чтобы удержать равновесие, но я не отталкиваю его.

Рык становится глубже, вибрируя сквозь его грудь и в мою спину. Его палец движется с большей целеустремлённостью, вырывая из меня звуки, которые я не могу контролировать.

— Да, — шипит он. — Позволь мне потереть этот восхитительный клитор, пока ты не кончишь.

Слёзы жгут уголки глаз, смесь стыда и смятения затуманивает зрение. Это неправильно. Каждой фиброй моего существа кричит, что это неправильно, но моё тело предаёт меня, откликаясь на его прикосновения так, как я не могу отрицать.

— Тебе не нужно бороться, — мурлычет он, его голос теперь мягче, почти нежный. — Отпусти, Льдинка. Кончи для меня.

Я закрываю глаза, не в силах смотреть в лицо собственному желанию. Ощущения нарастают, превращаясь во что-то, что я не могу контролировать, не могу избежать. И когда я наконец разбиваюсь, моя киска пульсирует в самом интенсивном оргазме, который я когда-либо испытывала.

Существо не отпускает меня сразу. Оно держит меня у своей груди, его палец медленно извлекается, словно нехотя отпуская. Медленно он подносит его к тому месту, где должен быть рот, и язык высовывается наружу, обвивая мокрые пальцы.

— Ты восхитительна, Льдинка. — Слова впиваются в мой разум. — И теперь, когда я попробовал тебя на вкус, ты моя навсегда.

Мои глаза распахиваются. Я смотрю на потолочный вентилятор. Несмотря на слои одеял, я продрогла до костей. Какого хрена это было?

— Это был просто сон, — шепчу я вслух.

Я отбрасываю одеяло и свешиваю ноги с кровати, ступни касаются холодного деревянного пола. Моё тело всё ещё чувствует тяжесть фантомных когтей на коже. Я провожу рукой по влажным волосам.

В тусклом свете я пробираюсь в ванную. Кран скрипит, когда я его поворачиваю, вода течёт ледяная, прежде чем чуть нагреться. Я подставляю ладони под струю и подношу прохладную жидкость к губам. Это немного помогает.

Я поднимаю взгляд к зеркалу, ожидая увидеть бледное, уставшее отражение. То, что я вижу, заставляет моё дыхание перехватить. Там, на моей ключице, чуть выше ворота тёплой пижамной рубашки, есть отметина. Она бледная, но неоспоримая — след, похожий на ожог, рваный и

— Нет, этого не может быть.

Мои пальцы дрожат, когда я тянусь, чтобы коснуться её. Кожа нежная, края слегка приподняты. Сон был не просто сном. Прикосновение, которое я чувствовала, было реальным. Мой желудок скручивает, когда я смотрю на отметину, разум мечется. Как это возможно? Как что-то из моих снов может оставить шрам на моей коже?

Зеркало слегка запотевает от моего дыхания, и я прижимаю ладонь к раковине, чтобы устоять на ногах. Отметина смотрит на меня в ответ — яркая, злая, красная на фоне бледной кожи. Золотые глаза, костяная маска, голос, обволакивающий меня, словно дым… Это было не моим воображением.

Я сжимаю край раковины, холодный фарфор впивается в ладони. Лес, снег, подавляющая тяжесть его присутствия — всё это возвращается, яркое и неизбежное. Мои колени готовы подкоситься, но я заставляю себя стоять прямо.

— Кто ты? — шепчу я, вопрос повисает в воздухе. Нет ответа, только слабый вой ветра за окном и ноющая боль там, где он касался меня.

Я плещу ещё воды на лицо, отчаянно пытаясь прояснить мысли, но это не стирает отметину и не избавляет от грызущей уверенности, что он вернётся.

Дрожа, я выключаю кран и возвращаюсь в спальню, натягивая одеяло плотнее. Но сон не приходит. Как он может прийти, когда доказательство моего кошмара выжжено на моей коже?

Глава 6

Прошла неделя с того сна. Неделя с тех пор, как я чувствовала его когти — как их ледяное прикосновение выжгло клеймо на моей коже. И всё это время лес вокруг домика был тих. Я почти убедила себя, что это было не по-настоящему, что я лунатила, или галлюцинировала, или просто сходила с ума. Отметина на моей ключице всё ещё там, но я говорю себе, что это старый ожог, которого я раньше не замечала. Альтернатива слишком ужасна, чтобы даже думать о ней.

Холод кусает моё лицо, когда я обхожу домик снаружи. Мне нужно ещё дров. Опять. Снег перестал идти несколько дней назад, но лютый мороз остался. На обратном пути из сарая я балансирую с несколькими поленьями в руках, запирая висячий замок на двери.

Воздух кажется неправильным. Слишком неподвижным. Я бросаю взгляд на линию деревьев и замечаю что-то — слабый знак, вырезанный на коре одного из деревьев. Я останавливаюсь, наклоняясь ближе. Символы, вырезанные на древесине, неровные, выдолбленные чем-то острым.

Я роняю поленья и иду к деревьям. Мои замерзшие пальцы зависают прямо над углублениями, и сердце бешено колотится, когда я провожу пальцами по неровным линиям. Мои глаза сканируют окрестные деревья. Ещё больше знаков. Десятки их, все одинаковые.

Я делаю шаг назад, тревога сжимается туже в груди.

— Какого чёрта?

Мой телефон вибрирует в кармане, и от внезапного звука я вскрикиваю. Я дрожащими пальцами выуживаю его. На экране всплывает имя Дэни.

— Алло, — отвечаю я, голос дрожит.

— Эмери! Наконец-то. Я уже начала думать, что тебя зарубили топором какие-нибудь каннибалы.

Я выдавливаю смешок.

— Нет, я… — Слова «в безопасности» и «нормально» застревают в горле, но я всё же выдавливаю их. — Здесь… тихо. Спокойно.

Дэни фыркает.

— Звучит как ад. Я бы ни за что не смогла как ты.

— Да, но ты никогда не была на таких жёстких сроках, как я.

— Я бухгалтер, Эм.

— Скукота. Умотайте меня ложкой.

Мы болтаем ещё несколько минут, Дэни пытается разрядить обстановку своим юмором. Наконец мы прощаемся, и я вешаю трубку. Засовываю телефон обратно в карман. В последний раз смотрю на линию деревьев и вижу кое-что.

Сначала это кажется просто тенью. Затем золотые глаза вспыхивают жизнью, горя, словно крошечные угольки вдалеке. Мой желудок падает, когда фигура делает шаг вперёд.

Это существо.

То самое, что приходило ко мне в снах. Мои колени слабеют, сердце колотится, когда я делаю шаг назад, спотыкаясь. Я не моргаю. Я не могу. Его скелетоподобный каркас движется с грацией среди снега, невероятно высокий и угловатый.

— Льдинка, — рычит он, гортанный гул вибрирует у меня в груди.

Я разворачиваюсь и бегу.

Поленья разлетаются по снегу, когда я мчусь обратно к домику, ботинки скользят по обледеневшей земле. Дыхание вырывается паническими рывками, ледяной воздух обжигает лёгкие. Позади я слышу хруст снега. Он не гонится за мной, не по-настоящему. Он крадётся, позволяя мне выдохнуться.

Я достигаю двери домика и дрожащими пальцами хватаюсь за ручку, распахиваю её и захлопываю за собой. Руки трясутся, когда я задвигаю засов и отступаю назад, пульс гремит в ушах. На мгновение тишина кажется почти удушающей. Затем звук хрустящего снега прямо за дверью заставляет мою кровь стыть в жилах.

Тень падает на замерзшее оконное стекло в верхней части двери. Моя грудь тяжело вздымается, когда я хватаюсь за край стола для опоры.

Дверь дребезжит раз. Второй. Затем затихает. Я не смею шевельнуться. Тихий смех разносится эхом, низкий и гортанный, вибрируя в воздухе.

— Выходи, Льдинка, — зовёт он. — Прятаться не спасёт тебя.

Моё сердце колотится.

— Оставь меня в покое! — кричу я, голос срывается на холодном воздухе.

Смех раздаётся снова, глубже, словно моё сопротивление забавляет его.

— Но зачем мне это делать? — спрашивает он, голос, кажется, доносится отовсюду и ниоткуда одновременно. — Это ведь ты пригласила меня сюда.

Я мотаю головой, отступая в угол комнаты.

— Я не… Я никогда…

Моё дыхание перехватывает, когда тень смещается, двигаясь вокруг домика. Меня словно засасывает в чёрную воронку. Я кручусь на месте, наблюдая, как чёрные тени проносятся по окнам. Стук в ушах становится громче, и прежде чем я успеваю среагировать, окно рядом со мной взрывается внутрь.

Я кричу, когда осколки стекла разлетаются по полу, царапая мою верхнюю одежду. Скелетоподобный каркас существа шагает сквозь проём, осыпаемый осколками. Прежде чем я успеваю побежать, он настигает меня, прижимая к стене напротив разбитого окна. Его когти легко ложатся на мои плечи, ледяное прикосновение примораживает меня к месту.

— Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты убегаешь от меня, Льдинка.

Его скелетоподобная грудь прижимается ко мне. Гребни его формы впиваются в мою кожу, и я чувствую кое-что ещё. Твёрдость его возбуждения прижимается к моему животу, и у меня перехватывает дыхание. У этой штуки есть член? О Боже… Монстр-роман… Монстр-член.

Нет. Нет.

Я пытаюсь отстраниться, но его хватка становится крепче, заставляя меня вздрогнуть от давления.

— Чего ты хочешь от меня? — выдавливаю я, голос дрожит.

— Твоего внимания. Твоего желания. Твоей капитуляции.

— Ты… Ты уже был здесь. В моих снах.

— Не сны, — мурлычет он. — Я навещал тебя, Льдинка. Я наблюдал за тобой. Касался тебя.

Мой желудок сжимается, страх и смятение борются внутри меня. Думая о двух ночах, когда мне снился он, о его прикосновениях. Это было по-настоящему? Я подношу руку к отметине на ключице. Теперь она обжигает мои пальцы.

— Зачем? — выдавливаю я, хотя голос срывается. — Почему я?

Он наклоняет голову, как животное, услышавшее что-то необычное.

— Потому что ты позвала меня, — говорит он просто. — Твоё одиночество, твой голод… Они достигли меня. И теперь… Теперь мы играем.

Я чувствую запах гнили.

Я сжимаю веки, надеясь проснуться, стряхнуть этот кошмар. Но когда я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони.

И мне больно.

Я чувствую боль.

Чёрт. Чёрт. Мои глаза расширяются от ужаса, когда я осознаю, что это, чёрт возьми, вовсе не сон. Белые хлопья проносятся мимо моих глаз и оседают в волосах, развевающихся передо мной. Я поднимаю взгляд от своих ног, чтобы встретить его хитрый взгляд. Или, по крайней мере, это единственное, чем я могу описать его глазницы — они черны.

— Ты не настоящий. — Я делаю шаг назад, но в одно мгновение он снова сокращает расстояние между нами. Его когтистые пальцы сжимают мои руки, и я задыхаюсь, когда холод пронзает меня. Колени подкашиваются, но он не даёт мне упасть. Вместо этого он притягивает меня ближе, его скелетоподобная грудь прижимается ко мне, гребни впиваются в кожу.

— Нет нужды больше бояться, Льдинка. Я здесь.

Я мотаю головой, отталкивая его грудь, молясь, чтобы какая-нибудь кость внутри сломалась.

— Я не хочу этого, — выкрикиваю я.

Он снова смеётся. Рука, не лежащая на моём бедре, медленно ползёт вверх по моей шее.

— Каждая одинокая мысль, каждое отчаянное желание. Я чувствовал их. Я чувствовал тебя. И теперь ты почувствуешь меня. — Моё дыхание перехватывает, когда его рука смыкается вокруг моего горла, сдавливая по бокам и прижимая меня к стене домика. Его другая рука скользит ниже, по тонкой ткани моей одежды.

Его заострённые пальцы проскальзывают под пояс моих штанов, острота его когтей внезапно исчезает, сменяясь узнаваемым давлением.

— О, Льдинка… твоё нутро плачет по мне… — Его палец проводит по моей щели и останавливается на бутоне клитора. Он сильно давит на меня. Я вздрагиваю, давление нарастает внутри.

Я пытаюсь заговорить, возразить, потребовать, чтобы он остановился. Но хватка на моём горле слегка усиливается, превращая мои слова в прерывистые всхлипы. Холод исходит от его тела, смешиваясь с невыносимым жаром, распространяющимся от точки соприкосновения внизу. Я чувствую, как слёзы жгут мои глаза — не от страха, а от войны, бушующей внутри меня. От стыда, который я чувствую от возбуждения. От ужаса перед прикосновением этого существа.

— Вот так, — мурлычет он, голос обволакивает мой разум, словно дым. Я не могу понять, говорит он вслух или просто у меня в голове. Я смотрю на маску и пытаюсь увидеть, что за ней, — непроницаемая сила. — Не сопротивляйся мне, Льдинка. Ты позвала меня сюда, и я пришёл за тобой.

Его палец кружит вокруг моего клитора, и я ненавижу то, как мои бёдра дёргаются вперёд, ища большего, предавая меня полностью. Его смех гулко разносится в груди, низкий и довольный.

— Теперь ты чувствуешь это, да? — рычит он, его дыхание касается моего уха. — Эту ноющую пустоту, которую я заполню. Ты не отрицаешь меня. Ты не можешь.

Мне удаётся выдавить хриплый шёпот сквозь сжатое горло.

— Пожалуйста… прекрати…

Но он наклоняет голову, светящиеся глаза сужаются.

— Твои губы говорят одно, Льдинка, но твоё тело говорит правду. — Его другая рука отрывается от моей шеи, когти скользят по краю моей челюсти, прежде чем коснуться щеки. Жест неожиданно нежный, пугающий контраст с давлением, нарастающим между моих ног. — Ты жаждешь этого. Меня. Даже сейчас ты тянешься к моему прикосновению.

Моя голова откидывается на стену, и я вскрикиваю непроизвольно — звук, предающий каждый мой стыд. Он проникает глубже, его пальцы работают так, что приближают мой оргазм.

— Посмотри на меня. Открой глаза и увидь того, кто теперь владеет тобой.

Я слабо качаю головой, слёзы катятся по щекам.

— Это не по-настоящему. Этого не может быть по-настоящему.

— О, это по-настоящему, — шепчет он. — Каждая дрожь, каждый трепет, каждый стон, который я вырываю из твоих губ. Это по-настоящему, Льдинка. И это только начало нашей вечности.

— В-вечности, — заикаюсь я от холода, пронзающего моё тело. Моё тело сжимается с каждым его движением. Я прикусываю губу, отчаянно пытаясь подавить звук, поднимающийся в горле, но это бесполезно. Существо неустанно. Оно полно решимости заставить меня разбиться.

— Ты моя. Моя, чтобы касаться, чтобы заявлять права, чтобы опустошать.

Слова посылают новую волну жара сквозь меня, и я ненавижу то, как моё тело выгибается, преследуя приближающуюся разрядку. Я хочу бороться, кричать, оттолкнуть его, но всё, что я могу — это сдаться буре, которую он разбудил.

Он низко рычит в груди, звук вибрирует в моём нутре.

— Вот оно, — воркует он. — Твоё тело знает, кому оно принадлежит. Отпусти, Льдинка. Сдайся мне.

Давление достигает предела, и одним финальным движением пружина лопается. Удовольствие обрушивается на меня, жестокое и всепоглощающее, вырывая из моих губ хриплый крик. Всё моё тело дрожит, ошеломлённое интенсивностью, и я падаю на него, ноги слишком слабы, чтобы удержать меня.

На мгновение нет ничего, кроме звука моего собственного дыхания. Затем он убирает руку, его когти возвращаются, когда он проводит ими вверх по моему боку.

— Теперь ты видишь, — мурлычет он, его голос — тёмная ласка. — Ты моя, Льдинка. Телом, разумом и душой. И это… — Он наклоняется, его череп касается моей щеки. — Это только начало нашей игры.

Так же внезапно, как и началось, существо отступает назад, внезапное отсутствие его прикосновения оставляет меня дрожащей и сырой. Ветер завывает сквозь разбитое окно, разбрасывая снег по полу домика. Я падаю на пол, прижимая колени к груди, не в силах говорить, не в силах двигаться.

— Прости меня, Льдинка.

Затем я проваливаюсь в темноту.

Глава 7

Я просыпаюсь медленно, холод в воздухе впивается в кожу даже сквозь толстое одеяло, наброшенное на меня. Требуется мгновение, чтобы осознать: я всё ещё в домике, распластанная на полу, где, должно быть, упала. Голова пульсирует от тяжести обрывочных воспоминаний — его голос, его присутствие, его чёртов член, прижимающийся ко мне.

Мои руки дрожат, когда я приподнимаюсь, одеяло соскальзывает с плеч.

Ветер завывает снаружи, дребезжа окном. Погодите. Окно… Я резко поворачиваю голову

Я могла поклясться… Нет. Я знаю, что оно было разбито. Я помню, как снег заносило внутрь, как запах зимы резал комнату. Я смотрю на стекло, его гладкая поверхность отражает тусклый свет комнаты, и дрожь пробегает по мне.

Это был просто сон. Сумасшедший, эротический сон о монстре, ворвавшемся в мой домик.

Это всё галлюцинация? Мой желудок урчит, прорываясь сквозь пелену паники. Звук кажется чужеродным, слишком нормальным для сложившейся ситуации. Голод грызёт меня, острый и настойчивый, и я понимаю, что не ела со вчерашнего дня? А может, и дольше. Боль в животе становится невыносимой, заставляя меня двигаться.

Я ковыляю к кухне, каждый шаг нервный, словно я жду, что он появится снова. Я занимаю себя рутинными делами — поиском чего-нибудь съестного, достаю ингредиенты из скудных запасов и раскладываю их на стойке. Яйца, хлеб, масло. Просто. Предсказуемо. То, что я могу контролировать.

Я разогреваю сковороду, масло шипит, растекаясь по поверхности. Звук заполняет пустоту — маленькая передышка от грызущего страха, что таится в каждом углу домика. Я отступаю назад, и моя пятка наступает на что-то острое. Боль пронзает ногу, я вскрикиваю, роняя лопатку, и отшатываюсь в сторону.

— Чёрт, — шиплю я, поднимая ногу, чтобы осмотреть повреждение. Кровь сочится из небольшого пореза, красная и злая. Моё сердце бешено колотится, когда я наклоняюсь, пальцы нащупывают виновника.

Осколок стекла.

Я подношу его к свету, дыхание перехватывает, когда я верчу его в пальцах. Он неоспорим — кусок оконного стекла. Воспоминание о разбитом окне нахлынывает, яркое и живое. Я всё ещё слышу хруст снега под его ногами, звук бьющегося стекла, когда он шагнул внутрь.

Мой взгляд метается обратно к окну. Оно цело. Нетронутое. Ни единой трещины. Осколок в моей руке рассказывает совсем другую историю. Мой желудок скручивает, страх и тошнота смешиваются, когда осознание опускается на меня.

Если окно действительно разбилось, значит, он был здесь. Но если оно цело… Как? Существо починило его? Оно всё ещё наблюдает за мной? Мысль заставляет мою кожу покрыться мурашками, холодный пот выступает на теле, пульс учащается.

Я роняю осколок на стойку, звук громко разносится в гнетущей тишине. Мои руки дрожат, когда я прижимаю их к столешнице, пытаясь успокоиться. Голод, который привёл меня сюда, исчез, сменившись грызущей тревогой, осевшей глубоко в груди. Чувство, будто что-то сжимается вокруг моих лёгких, вытесняя воздух.

Домик кажется меньше, стены смыкаются вокруг меня, словно само пространство обращается против меня. Мои глаза мечутся по теням, выискивая любые признаки движения. Едва слышный скрип половицы заставляет меня подпрыгнуть, дыхание перехватывает, когда я вцепляюсь в край стойки. Это ничего, говорю я себе. Просто домик оседает. Но тени кажутся живыми, пульсирующими на границе моего зрения.

Мои мысли закручиваются в спираль, утягивая меня глубже в страх. Что ещё изменилось? Что ещё он мог тронуть, изменить без моего ведома? Мысль посылает дрожь по мне, холоднее, чем воздух снаружи.

Я снова беру осколок, пальцы сжимаются вокруг рваных краёв, пока он не впивается в мою кожу. Мне нужны ответы, но мысль о том, чтобы выйти наружу, лицом к лицу с тем, что может ждать меня там… Я не могу. Не сейчас.

Вместо этого я отступаю к дивану, натягивая одеяло вокруг себя, будто оно может защитить от нарастающего ужаса. Мои глаза прикованы к окну, выискивая любое движение. Стекло отражает комнату обратно ко мне — искажённое изображение меня самой, запертой в стенах домика. Я не знаю, сколько времени проходит, но огонь в камине догорает, оставляя комнату в слабом мерцающем свете.

Я никогда не чувствовала себя такой одинокой, и всё же ощущение, что за мной наблюдают, давит на меня, словно вторая кожа. Слова эхом отдаются в моей голове, непрошеные и нежеланные.

«Ты моя, Льдинка.»

Глава 8

Снег похоронил пейзаж под белым саваном, взобравшись на половину высоты стен домика и запечатав меня внутри. Его тяжесть опускается мне на грудь, когда я осознаю — я в ловушке.

Дороги исчезли, моя машина — бесполезная груда под сугробом, а слабая надежда на сигнал телефона испаряется в тот же миг, когда я проверяю экран. Нет сети. Эти два насмешливых слова могли бы быть выгравированы у меня в черепе. Я абсолютно одна.

Я тянусь к ноутбуку, открывая его, чтобы проверить, могу ли я хотя бы подключиться к Wi-Fi. Если получится, возможно, я смогу связаться с кем-то. Сказать им, что мне нужна помощь. Отчаянно я отключаю и снова подключаю Wi-Fi, но страница продолжает грузиться с черепашьей скоростью. Нет никакой возможности отправить письмо. Веб-страница едва открывается.

Чёрт.

Дрожь пробегает по мне. Воспоминания возвращаются, непрошеные. Его прикосновение. Его голос. То, как он засунул руку мне в штаны, трахал меня, пока я не кончила на его пальцах. И Боже, как мне это понравилось. Как моё тело предало меня, разбившись вдребезги. И как мысль о его члене, входящем в меня, возбуждает меня ещё сильнее.

Я отгоняю мысли, сосредотачиваясь на насущной проблеме. Согреться. Остаться в безопасности.

Всё утро я таскаю последние дрова в домик. Каждый поход в занесённый снегом сарай — это битва с холодом. Ветер кусает открытую кожу, и к тому времени, как я складываю поленья у камина, мои пальцы немеют. В домике пахнет сырым деревом и золой, воздух тяжёл от осознания, что это моё убежище… и моя тюрьма.

Он наблюдает за мной. Я чувствую тёмное присутствие за линией деревьев. Но я не уделяю ему внимания, которого он жаждет. Он хочет напугать меня. Он хочет, чтобы я сломалась, стала уязвимой.

После того как я запасаюсь дровами, я перетаскиваю самую тяжёлую мебель, какую могу сдвинуть, к входной двери — старый дубовый обеденный стол и шаткий книжный шкаф. Это бесполезный жест, я знаю. Если он захочет войти, ничто его не остановит. Но это заставляет меня чувствовать себя лучше. Безопаснее. Будто барьер может удержать его. Будто я могу удержать себя внутри.

Затем я переключаю внимание на шторы. Я нахожу коробку с английскими булавками в одном из ящиков и кропотливо прикалываю каждую штору, запечатывая ледяной свет и, надеюсь, любые любопытные глаза. К тому времени как я заканчиваю, домик кажется темнее, меньше, но по крайней мере я спрятана. По крайней мере, я пытаюсь защитить

День тянется в напряжённом, тревожном молчании. Я зажигаю огонь в камине и сажусь за ноутбук, полная решимости отвлечься на писательство. Но слова не приходят. Мой разум продолжает блуждать, мысли возвращаются к нему снова и снова.

— Льдинка, — шепчет его голос в моём ухе. Я подпрыгиваю, сердце бешено колотится в груди. Я оглядываюсь, но домик пуст. Тени остаются неподвижными. Огонь тихо потрескивает, не обращая внимания на напряжение, скручивающееся в моей груди.

— Я выдумываю, — бормочу я себе под нос, проводя рукой по волосам. — Это стресс. Просто стресс.

Но затем я слышу это снова, тише, почти убаюкивающе.

— Эмери. Ты нужна мне.

Голос неоспорим. Он здесь. Моя кожа покрывается мурашками, я сжимаю кулаки, отказываясь поддаваться страху.

— Ты не настоящий, — говорю я вслух, хотя слова звучат слабо даже для меня. — Ты не настоящий, черт возьми.

Тишина. На мгновение я думаю, что спугнула его. Но затем тихий смех разносится по домику, отражаясь от стен. Он повсюду и нигде одновременно, окружает меня, давит на уши.

— Ты не спрячешься от меня, Льдинка.

Я захлопываю ноутбук и встаю, расхаживая по домику. Дыхание поверхностное, пульс бешено колотится, пока голос затихает на заднем плане. Но он не уходит. Он остаётся, тень на краю моего сознания, шепча моё имя, маня меня. К чёрту это. Он держит меня в заложниках в чёртовом домике. Меньшее, что он мог бы сделать — дать мне писать. Ради этого я вообще сюда приехала.

К ночи шёпот становится непрерывным гулом. Я зажгла все свечи, какие нашла, их тёплый свет едва сдерживает тени. Огонь в камине трещит, но его тепло кажется далёким, неспособным разогнать холод, осевший глубоко в моих костях.

Я пытаюсь сосредоточиться на повседневных делах. Приготовить скудный ужин из консервированного супа и крекеров. Убрать беспорядок, который я устроила в своих отчаянных попытках обезопасить домик. Всё, что угодно, лишь бы отвлечься. Но шёпот становится громче, настойчивее.

— Эмери.

— Иди ко мне.

— Ты моя.

Я зажимаю уши ладонями, отчаянно пытаясь заглушить это. Но голос доносится не снаружи. Он внутри меня, обвивается вокруг моих мыслей, просачивается в каждый уголок моего разума.

Затем он меняется.

— Эм? — новый голос, мягче, знакомый. Моя кровь стынет, когда я узнаю его.

— Дэни? — шепчу я, руки падают по бокам. Голос звучит далёко, приглушённо, но неоспоримо. Это Дэни. Моя лучшая подруга. Она звучит испуганно.

— Эм, пожалуйста, — голос дрожит от отчаяния. — Я приехала искать тебя. Здесь небезопасно.

Я спотыкаюсь к двери, сердце колотится.

— Дэни? Где ты?

— Снаружи, — голос слабый и дрожащий. — Ты нужна мне, Эм. Пожалуйста.

Моя рука зависает над засовом, пальцы дрожат. Логика кричит мне остановиться, подумать, но звук её голоса… Он такой реальный. Такой убедительный. Слёзы затуманивают зрение, когда я борюсь с выбором.

Затем, так же внезапно, как появился, голос Дэни искажается. Меняется. Её мольбы превращаются в гортанный рык, слова сливаются в бессвязную кашу звуков. Я отшатываюсь, прижимая руки к груди, пока рык перерастает в детский плач. Вой пронзает домик, пронзительный и высокий, вибрирующий в моих нервах.

— Прекрати! — кричу я, зажимая уши ладонями. — Прекрати!

Плач затихает, сменяясь его голосом.

— С тобой так легко играть, Льдинка. Ты такая хрупкая.

Я падаю на пол, тело дрожит, когда я сжимаюсь в комок. Шёпот кружится вокруг меня, какофония голосов, каждый более искажённый, чем предыдущий. Мои собственные рыдания смешиваются с шумом, наполняя домик удушающей симфонией отчаяния.

— Оставь меня в покое, — шепчу я, голос срывается. — Пожалуйста, просто оставь меня в покое.

Но шёпот не останавливается. Они никогда не останавливаются. И глубоко внутри я знаю, что никогда не остановятся.

Проходят часы, голоса приходят и уходят. Иногда они кажутся далёкими, слабыми и мимолётными, как эхо в пещере. В другие моменты они так близки, как горячее дыхание у моего уха. Они меняются и трансформируются, постоянно меняющийся хор тонов и высот. Некоторые умоляют, некоторые насмехаются, а другие настолько искажены, что едва звучат по-человечески.

Я слышала всевозможные. Женщины, дети, мужчины, старые и молодые. Я не уверена, думает ли он, что какой-то из них наконец сломает меня, выманит из домика, но мне ясно одно: я должна игнорировать все его призывы. Он играет со мной, проверяет меня.

Это не по-настоящему. Это не по-настоящему.

Я проверяю телефон каждые пять минут, треснувший экран смотрит на меня теми же словами снова и снова: Нет сети. Мои руки дрожат, когда я сжимаю его, бесполезного, на коленях, но я не могу прекратить навязчивые проверки. Абсурдность ситуации обрушивается на меня, и мысль проносится в голове:И что бы я вообще сказала копам?

Алло, 911? Какой-то семифутовый псих в маске оленьего черепа удовлетворил меня пальцами в моём арендованном домике.

Мои губы кривятся в горьком, невесёлом смехе.

Боже, я чёртова сумасшедшая.

Это должен быть человек. Больной, извращённый человек, охотящийся на беззащитную женщину. Сказки, страшилки — они не настоящие. Они не могут быть настоящими.

Я пытаюсь заземлиться, цепляясь за крупицы логики, которые у меня остались. Я думаю об историях, которые рассказывала Дэни, тех, что она слышала в горах Аппалачи. Поучительные сказки, чтобы напугать детей и заставить их слушаться родителей. Существа, прячущиеся в лесах, поджидающие непослушных детей. Это не то. Это не то.

Это человек. Человек.

Но чем дольше я смотрю на чёртово окно, тем меньше верю в это. Стекло идеально, нетронуто, но я знаю, что видела. Что слышала. Воспоминание о бьющемся стекле, хрусте снега под его ногами, о том, как его золотые глаза впились в мои… Это слишком ярко, чтобы отмахнуться.

Я машинально тру отметину на ключице, нервная привычка, появившаяся с момента её возникновения. Кожа там теплее, чем остальное тело, почти горячая, и я стараюсь не думать о том, почему.

Затем раздаётся стук.

Три удара во входную дверь вырывают меня из мыслей, заставляя подпрыгнуть от неожиданности. Они достаточно громкие, чтобы стряхнуть пыль с полок, звук разносится по домику. Моё дыхание перехватывает, сердце ухает в горло. Я замираю, каждая мышца тела напряжена, словно малейшее движение выдаст меня.

Стук повторяется, громче. Звук почти ритмичный, как сердцебиение, и при мысли об этом мой желудок скручивает. Я бросаю взгляд на окно; шторы плотно завешены. Я в ловушке. Нет выхода, кроме как через эту дверь.

— Льдинка, — мурлычет его голос с другой стороны. Моя кровь стынет. — Ты делаешь это намного сложнее, чем нужно.

Я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука, рука летит ко рту. Моё тело дрожит, адреналин бурлит в крови, но я остаюсь на

— Ты не можешь спрятаться от меня, — шепчет он. Голос мягче, увещевающий. Почти нежный. — Я подожду, Льдинка. Я всегда буду ждать тебя.

Воздух становится тяжелее, комната давит на меня со всех сторон. Дыхание становится поверхностным и частым, и я чувствую, как первые слёзы жгут глаза.

Ещё один стук. Медленнее.

— Впусти меня. Ты так замёрзла. Я чувствую это. Позволь мне согреть тебя.

Мой желудок болезненно скручивает, тошнотворная смесь страха и чего-то ещё. Я ненавижу то, что его голос всё ещё проникает под мою кожу, что есть часть меня — больная, извращённая часть — которая хочет открыть дверь. Мои руки вцепляются в край кухонной стойки, костяшки пальцев белеют, когда я заставляю себя оставаться на месте.

— Бедняжка, — мурлычет его голос, низкий и насмешливый. — Тебя так легко сломать.

Я вздрагиваю, пульс грохочет в ушах. Домик кажется меньше, тени смыкаются вокруг меня. Я не знаю, сколько ещё смогу это выносить.

— Ты можешь остановить это, Льдинка, — говорит он, его тон сочится фальшивой сладостью. — Просто открой дверь. Впусти меня.

Я сжимаю веки, ногти впиваются в ладони, когда я пытаюсь заблокировать его. Но этот голос повсюду, просачивается в мои мысли, обвивается вокруг моей воли, словно лианы.

— Оставь меня в покое, — шепчу я, голос дрожит. — Просто оставь меня в покое.

Его смех тих, почти забавен.

— Ты не хочешь, чтобы я уходил, Льдинка. Я нужен тебе. Больше, чем ты думаешь.

Ветер снова сотрясает домик, и я смотрю на огонь. Он мерцает, почти угасает. Я заставляю себя встать, ноги дрожат, когда я двигаюсь, чтобы помешать его. Но когда я тянусь за кочергой, что-то привлекает моё внимание.

Стул у стола сдвинут. Совсем немного, но достаточно, чтобы я поняла: так не было. Моё сердце пропускает удар, и я отступаю назад, взгляд мечется по комнате.

Дверца шкафа приоткрыта, слегка покачивается, будто её только что потревожили. Я знаю, что не трогала её.

Паника сжимает горло, когда осознание опускается на меня, как тяжёлое одеяло. Дверь никогда не была той преградой, которую я себе представляла. Ему не нужно, чтобы я впускала его.

Он уже внутри.

Тени в углу шевелятся, и на мгновение я вижу их — эти светящиеся, расплавленные глаза, смотрящие на меня. Я задыхаюсь, спотыкаясь, и кочерга с грохотом падает на пол. Я смотрю в глаза человека со злыми намерениями.

Глава 9

— Ты не монстр, — выплевываю я, потянувшись за кочергой, но она скользит по полу в его сторону, будто её тянут невидимые нити. У меня перехватывает дыхание, когда он медленно поднимает её, проводя длинными, тонкими пальцами по ржавому металлу. Острый наконечник поблёскивает в тусклом свете, когда он проверяет его большим пальцем, усмехаясь, когда тот прорезает кожу, и капля чёрной крови лениво падает на пол.

— Не монстр? — переспрашивает он, голос низкий, почти забавный. Он делает шаг вперёд, его босые ноги не издают ни звука на деревянном полу. Свечение его расплавленных глаз тускнеет. Костяная маска исчезла, сменившись лицом, острым и угловатым, почти красивым в своей нечеловеческой симметрии. Его белые волосы спадают свободными волнами вокруг лица, обрамляя бледную, потустороннюю кожу.

Но глаза… Эти глаза выдают его. Они те же самые, горящие голодом.

— Скажи мне, Льдинка, — мурлычет он, уголок его рта изгибается вверх, обнажая дьявольски белую улыбку. — Если я не монстр, то кто я?

Я делаю шаг назад, дрожа, мой разум лихорадочно пытается осмыслить то, что я вижу. Он человек. Должен быть. Маска, скелетоподобная форма — всё это было иллюзией, больной, извращённой игрой. Это просто человек. Человек с опасным блеском в глазах и талантом терроризировать своих жертв.

— Ты… — Мой голос срывается, когда я пытаюсь подобрать слова. Руки дрожат по бокам, и я сжимаю их в кулаки, чтобы успокоиться. — Ты псих. Вот и всё. Просто извращённая… грёбаная… игра.

Он наклоняет голову, усмешка становится шире, более хищной.

— Игра? О, Льдинка, ты ранишь меня. — Он делает ещё шаг, кочерга всё ещё в его руке, наконечник волочится по полу с лёгким скрежетом. — Ты думаешь, это игра для меня? Что твой страх, твоя дрожь, твоё… восхитительное смятение — хоть что-то ненастоящее?

— Ты не⁠…

— Не что? — перебивает он, его тон резкий. Воздух в комнате, кажется, густеет, давит на грудь, мешая дышать. Он останавливается в дюйме от меня, нависая, свет камина отбрасывает длинные, рваные тени на его лицо. — Не тот, кто был в твоих снах? Не тот, кто касался тебя так, как никто другой? Не тот, о ком ты умоляла, даже когда говорила себе, что это неправильно?

Мой желудок скручивает, его слова бьют меня, словно удар.

— Это было не по-настоящему, — шепчу я, но голос срывается. — Это было не по-настоящему.

Он усмехается.

— Не по-настоящему? — Он наклоняется так близко, что я чувствую ледяной холод, исходящий от его кожи. Человеческой кожи. Она почти слишком совершенна, чтобы касаться её, и что-то внутри меня хочет прикоснуться к его обнажённой груди. — Скажи мне, Льдинка, когда ты проснулась мокрой и дрожащей, когда чувствовала следы, которые я оставил на твоей коже… Это казалось сном?

Я мотаю головой, слёзы жгут глаза.

— Прекрати, — умоляю я сломленным голосом. — Пожалуйста, просто прекрати.

Он наклоняет голову, его выражение смягчается до почти нежности.

— Зачем мне останавливаться, — мурлычет он, касаясь кончиком кочерги пряди моих волос, — когда ты так близка к тому, чтобы сломаться?

Холодная сталь скользит по моей щеке, и я вздрагиваю, дыхание перехватывает, когда он ведёт её по линии моей челюсти, по изгибу шеи.

— Я чувствую это на тебе. Тот голод. Ту потребность. Ты борешься с этим, но это здесь, да? Прямо под поверхностью, царапает тебя изнутри, умоляет позволить ему войти.

— Я ненавижу тебя, — выдавливаю я, слова дрожат на губах. Но даже когда я произношу их, моё тело предаёт меня, едва заметно склоняясь к его прикосновению.

— Ненавидишь меня? — Он улыбается, и это ужасная, прекрасная вещь. — О, Льдинка, ненависть — это всего лишь ещё один оттенок желания. А ты… — Он делает паузу, его глаза скользят по мне. — Ты умираешь от голода.

Кочерга опускается ниже, касаясь моей ключицы, затем легко давит на отметину, которую он оставил. Резкая, ледяная боль пронзает меня, и я задыхаюсь, колени подкашиваются. Он ловит меня без усилий, его рука обвивается вокруг моей талии, удерживая в вертикальном положении.

— Вот так, — выдыхает он, его губы касаются моего уха. — Эта сладкая капитуляция. Ты чувствуешь это, да? Неизбежность всего этого. Ты не сможешь вечно

Слёзы катятся по моим щекам, когда я пытаюсь вырваться, но его хватка становится крепче, его сила нечеловеческая. Его свободная рука поднимается, чтобы взять меня за подбородок, заставляя смотреть в его глаза. Расплавленное золото горит с интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Я хочу поглотить тебя. Потребить каждую часть тебя, пока не останется ничего, кроме меня. Ты будешь умолять об этом, Льдинка. Ты будешь умолять быть моей.

Моя решимость рассыпается под тяжестью его слов, и на мгновение, всего на мгновение, я задаюсь вопросом, не прав ли он. Бесполезно ли бороться. Не было бы легче сдаться. Не было ли это тем, чего я хотела всё это время, глубоко внутри.

Кочерга скользит ниже, задевая край моей белой ночной рубашки в цветочек. Ткань приподнимается от движения, холодная сталь касается моего обнажённого бедра. Я вздрагиваю, дыхание перехватывает, когда он прижимает наконечник ровно настолько, чтобы провести по внутренней стороне бедра, поднимаясь вверх с мучительной медлительностью. Мой разум кричит сопротивляться, оттолкнуть его, но моё тело снова предаёт меня, лёгкая дрожь пробегает по мне, когда он тащит кочергу выше.

Ржавый металл прижимается ко мне, посылая разряд сквозь моё естество. Я задыхаюсь, ломаный звук застревает в горле, и его улыбка становится шире, удовлетворённая моим ужасом.

— Ты чувствуешь это, да? Эту боль. Этот голод. Теперь это моё.

Я прикусываю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь, металлический вкус приземляет меня на мимолётное мгновение.

— Это не по-настоящему, — шепчу я, мотая головой. — Ты не настоящий.

— Я такой же настоящий, как огонь, горящий в твоей груди, Льдинка. И я никуда не уйду.

Кочерга поднимается выше, касаясь моих трусиков. Наконечник упирается прямо в мою щель. Дыхание учащается, пульс грохочет в ушах. Я пытаюсь отвернуться, но его свободная рука ловит мой подбородок, холод от него распространяется по шее.

— Смотри на меня. Не прячься. Не борись с этим чувством, с этим голодом внутри тебя.

Мои слёзы затуманивают расплавленное золото его глаз, но я всё ещё вижу голод там. Он бездонен, безбрежен, пропасть, готовая поглотить меня целиком. Его большой палец проводит по моей нижней губе, размазывая кровь от укуса, который я оставила.

— Я чувствую вкус твоего страха, — мурлычет он, — и он изыскан. Но это не единственное, что ты чувствуешь, да?

Я мотаю головой, пытаясь отрицать, но дрожь, пробегающая по мне, выдаёт правду. Он наклоняется ближе, его дыхание прохладно касается моей кожи, его губы касаются края моего уха.

— Твоё тело знает. Даже если твой разум сопротивляется, твоё тело уже сдалось. Оно хочет меня, Льдинка. Оно жаждет меня.

Кочерга погружается в мои складки, давление смещается на чувствительный бутон клитора. Тихий всхлип вырывается у меня непроизвольно, и его улыбка возвращается.

— Вот так, — он проводит боковой стороной кочерги глубже внутрь меня, осторожно, чтобы острый край не поранил меня. — Позволь себе почувствовать это. Перестань притворяться, что ты этого не хочешь.

Мои колени подкашиваются, и я прижимаюсь руками к стене в поисках опоры, мой разум кружится. Этого не происходит. Этого не может быть. Но жар, скапливающийся внизу живота, говорит мне совсем другую историю, которую я слишком стыжусь признать даже себе.

— Ты прекрасна в таком состоянии, — говорит он, его тон смягчается. — Такая уязвимая. Такая отчаянная. Ты кончишь для меня, Льдинка?

Его рука отрывается от моего подбородка, скользит по плечу, затем ниже, его прикосновение оставляет ледяной ожог на своём пути. Я пытаюсь отстраниться, но некуда бежать, нет спасения от него или от того, как он разбирает меня на части.

— Зачем ты это делаешь? — выдавливаю я, голос дрожит. — Почему я?

Кочерга с грохотом падает на пол, и его руки сменяют её, обжигающие и ледяные, сжимающие мою талию. Он притягивает меня ближе, его тело невероятно твёрдое против моего, жар и холод борются за доминирование. Моё сердце бешено колотится в груди, когда его губы зависают над моими. Почти касаясь, но достаточно близко, чтобы заставить меня жаждать чего-то, что я не могу назвать.

— Скажи это. Скажи, что ты моя.

Я сжимаю веки, слёзы проливаются, когда я пытаюсь заблокировать интенсивность его взгляда. Но его хватка становится крепче, его присутствие подавляет, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Нет. Я не скажу.

Удовлетворённый рык гулко разносится в его груди, когда он запрокидывает мою голову, его губы почти касаются моих.

— Скажешь. После этого.

Глава 10

— Пожалуйста, — шепчу я, хотя слово звучит пусто, бесполезно. — Тебе не обязательно это делать. — Я пытаюсь найти проход, чтобы проскользнуть мимо него. Его лицо — пародия на человеческое, прекрасное и ужасное одновременно.

— О, но я должен. — Он рывком притягивает меня ближе, и я спотыкаюсь, моя свободная рука летит к его груди, чтобы удержать равновесие. Его тело невероятно твёрдое, гребни рёбер впиваются в мою ладонь. Я пытаюсь отстраниться, но его хватка становится крепче, притягивая меня ближе, пока наши лица не оказываются в дюйме друг от друга.

— Ты чувствовала меня. В своих снах. В своей постели. Ты чувствовала, как хорошо я могу заставить тебя чувствовать. Почему ты всё ещё сопротивляешься мне?

Комната кружится, когда он поднимает меня без усилий, на руках, как невесту, и несёт к кровати. Я брыкаюсь и борюсь, но его сила нечеловеческая. Он укладывает меня нежно, пока его глаза темнеют, впиваясь в зрелище моей распростёртой фигуры.

— Отпусти меня. — Но даже когда я произношу эти слова, моё тело предаёт меня. Моё дыхание вырывается поверхностными вздохами, пульс грохочет в ушах. Воздух вокруг нас кажется заряженным, и я ненавижу то, как моя кожа словно оживает под его взглядом.

— Нет, — говорит он просто. — Ты моя, Льдинка. И я покажу тебе, что это значит.

Он нависает надо мной, его присутствие удушающее, его руки прижимают мои запястья над головой. Его когти касаются моих запястий, недостаточно, чтобы поранить, но достаточно, чтобы напомнить о его силе. Вес его тела давит на меня.

— Ты чувствуешь это? — Он наклоняется, его губы касаются моего уха, когда он говорит. — Охотника внутри тебя. Эту боль. Ты так долго жаждала большего, чем может дать твоя обычная жизнь. Ты ищешь что-то неосязаемое. Тебя ничего не ждёт дома. Ты пуста.

— Пожалуйста, — шепчу я, слёзы катятся по щекам. — Пожалуйста, не…

— Нечто, Льдинка? Не взять то, что моё? Не дать тебе то, чего ты так жаждала? Не показать тебе мир, который станет всем, чего ты желаешь?

Моё дыхание перехватывает, тело дрожит под

— Перестань бороться. — Его губы касаются моего виска. — Ты только усложняешь всё для себя. И делаешь меня твёрже.

Его руки скользят вниз по моим бокам, тихий всхлип срывается с моих губ. Он улыбается, забирая у меня всё — моё сопротивление, мою волю, само моё ощущение себя.

— Вот так, — воркует он, его голос — тёмная колыбельная. — Ты моя. Полностью.

Мир вокруг меня тускнеет, поглощённый им. И когда тьма смыкается, я понимаю, что пути назад нет. Меня заявили, телом и душой, монстр, который преследовал мои сны.

И худшая часть?

Я не хочу, чтобы он отпускал меня.

— Не выгляди такой испуганной. Я дам тебе то, чего ты всегда хотела.

Я вздрагиваю от его слов, дыхание перехватывает в горле.

— О чём ты говоришь?

Его глаза впиваются в мои.

— Принадлежность, — говорит он просто. — Ты всегда чувствовала это, не так ли? Пустоту. Боль. Никто никогда не заполнял её. Никого никогда не было достаточно. Но я заполню. Я заполню тебя, пока от тебя не останется ничего, кроме меня.

Мой желудок скручивает, узел страха и чего-то более тёмного, чего-то, что я слишком боюсь назвать. Я мотаю головой, пытаясь отрицать его слова, но они оседают глубоко внутри меня, резонируя так, что пугает меня.

— Ты ошибаешься, — шепчу я, хотя словам не хватает убедительности. — Я не хочу этого. Я не хочу тебя.

Его улыбка медленная, жестокая.

— Лгунья, — говорит он, его рука скользит вниз, чтобы коснуться моей ключицы, где бледная отметина — его отметина — теперь слабо светится в тусклом свете. — Ты можешь лгать себе, Льдинка. Но твоё тело… твоя душа… Они уже знают правду.

Я должна кричать. Я должна бороться. Но я не делаю ни того, ни другого.

Моё тело предаёт меня. Жар сворачивается глубоко в животе, дыхание становится поверхностным и рваным. Он знает. Он чувствует это, и удовлетворение, гулко разносящееся в его груди, неоспоримо.

Его пальцы двигаются с намерением, когда он поднимает подол моей ночной рубашки. Когтистый палец цепляется за резинку моих трусиков, и одним быстрым движением он сдирает их, ткань собирается вокруг моих лодыжек, словно выброшенный остаток моей прежней себя.

— Ты надела эту рубашку для меня, — мурлычет он, его голос подобен шёлку по стали. — Каждую другую ночь ты носила штаны. Но сегодня… Сегодня ты выбрала платье. Приглашение. — Его пальцы скользят по внутренней стороне моего бедра, распространяя огонь и лёд в равной мере. — Выбор. Возможность для меня легко взять тебя.

Мой пульс бешено колотится о рёбра. Мои мысли — запутанный клубок, разрываемый между страхом и предательским жаром, текущим по венам. Его пальцы бегут по моему бедру, дразня, испытывая, заявляя права. Мои губы приоткрываются — мой шанс возразить, бороться. Но слова не приходят. Он ждёт, его терпение бесконечно, его глаза впиваются в мои с голодом, от которого у меня скручивает живот.

Последний клочок моего сопротивления рассыпается. Я закрываю глаза, дыхание неровное. И когда я говорю, слова по вкусу напоминают капитуляцию.

— Покажи мне, — шепчу я. — Покажи мне, что, по-твоему, я хочу.

Удовлетворение мелькает на его лице, тёмное и хищное. Я понимаю в этот момент, что независимо от того, что я собиралась сделать, он всегда собирался взять то, что хотел.

— Хорошо, Льдинка.

Шелестящий звук наполняет домик — ткань смещается, ремень расстёгивается, что-то толстое и тяжёлое ложится в его ладонь. Моё дыхание перехватывает, когда он прижимается вперёд, тепло его члена упирается в мой вход.

Затем, одним неумолимым толчком, он заполняет меня.

Сдавленный крик вырывается из моего горла, когда моё тело растягивается вокруг него, ощущение ошеломляющее, обжигающее и невыносимое.

— Слишком большой. Остановись. Пожалуйста, — кричу я, слёзы катятся по щекам.

Он стонет, звук, полный удовольствия, когда он проникает глубже, растягивая меня за пределы разумного.

— Боже, ты божественна.

Его руки сжимают мои бёдра, удерживая меня неподвижно, пока он погружается до самого основания. Мои ногти впиваются в его руки, моё тело сопротивляется вторжению, даже когда оно предаёт меня, влажное и податливое вокруг него.

Он не даёт мне передышки. Он двигается, сначала медленно, вытаскивая себя, прежде чем снова погрузиться, глубже, сильнее. Каждый толчок заставляет меня принимать больше его, заставляет моё тело подчиняться его форме.

— Это всегда было предназначено, — хрипит он, его голос сырой, лихорадочный. — Ты была создана для меня, Льдинка. Посмотри, как идеально ты принимаешь меня.

Жар, давление, жестокое растяжение — это слишком много. Моя голова откидывается назад, губы приоткрыты в сломанном стоне, когда его темп ускоряется. Его рука скользит по моему горлу, большой палец легко давит на пульс, чувствуя каждый бешеный удар.

— Скажи это, — приказывает он, его толчки неумолимы. — Скажи, что ты моя.

Я не могу дышать. Я не могу думать. Удовольствие сворачивается слишком туго, ощущение переходит в нечто ужасающее, нечто неизбежное. Мои ногти впиваются в его кожу, оставляя следы, которые заживают почти мгновенно, его нечеловеческая природа насмехается надо мной даже в этот момент.

— Я твоя, — выдыхаю я, слова вырваны из меня, сырые и беспомощные.

Он рычит в знак одобрения, его хватка становится крепче, ритм безжалостным.

— Хорошая девочка.

Мир вокруг меня разбивается вдребезги, моё тело сотрясается от удовольствия, настолько интенсивного, что оно граничит с болью. Я конвульсивно сжимаюсь вокруг него, и он следует за мной финальным, жестоким толчком, запираясь внутри меня, когда заявляет на меня права полностью.

Я его.

И нет пути назад.

Глава 11

Я просыпаюсь в темноте, тело ноет и дрожит, голова кружится от остатков прошлой ночи. В комнате невыносимо тихо. Единственный звук — мягкое потрескивание огня в камине.

Я пытаюсь слегка пошевелиться в кровати и замечаю, что моё тело придавлено чем-то.

Или кем-то.

Моё дыхание перехватывает, когда я смотрю на торжественное присутствие рядом со мной. Его рука лежит на моей талии, ладонь собственнически распласталась на моём животе, хватка крепкая даже во сне. Обычный холод его прикосновения смягчился до чего-то более тёплого, почти человеческого.

Желая высвободиться из-под него, я осторожно извиваюсь. Его пальцы слегка подёргиваются на моей коже, и моё сердце бешено колотится, когда они сжимаются, прежде чем ослабнуть. Медленно я приподнимаюсь и поворачиваю голову, готовясь к виду существа — скелетоподобного чудовища, которое охотилось на меня, заявляло на меня права.

Но это не оно. Не совсем.

Фигура, лежащая рядом со мной, — не возвышающийся

Я сплю? Я наконец сошла с ума?

Мой желудок скручивает, когда я отшатываюсь назад, рука летит к горлу, чтобы подавить вздох. Отметина пульсирует на моей коже в том же ритме, что и его дыхание. Мои ноги кажутся слабыми, но я не могу отвести взгляд.

Это всё время был он? Уловка? Фасад, чтобы запугать меня до подчинения?

Мысль заставляет мою кожу покрыться мурашками. Монстр… мужчина… был внутри меня.

Волна тошноты прокатывается по мне, когда воспоминание о его руках, его голосе, его теле обрушивается на передний план моего сознания. Мои мысли несутся в хаотичном водовороте страха, обрушивающегося на меня.

Он кончил внутри меня.

Осознание бьёт меня, словно удар в живот, утягивая в пучину паники. Я бегу в ванную, едва успевая добраться до унитаза, прежде чем содержимое моего желудка извергается наружу. Меня выворачивает наизнанку, горло сжимается от спазмов. Я не принимаю противозачаточные — я и не думала, что они мне понадобятся, приехав сюда одна. Мои пальцы впиваются в край унитаза, когда я пытаюсь вернуть хоть каплю контроля.

— Ты проснулась.

Я подпрыгиваю от звука его теперь медового голоса. Мои глаза распахиваются, рука тянется к кнопке смыва. Я вытираю рот тыльной стороной ладони и прижимаюсь спиной к тумбочке в ванной.

— Не подходи, — шиплю я.

Он не двигается. Вместо этого он приподнимается на одном локте, продолжая разваливаться на кровати. На его лице забавная улыбка. На его грёбаном прекрасном лице. Какого чёрта. Я снова склоняюсь над унитазом, чтобы избавиться от того, что ещё осталось внутри.

— Ты боишься.

— Конечно, я боюсь! — Слова эхом отражаются от унитаза. Я хватаю полотенце для рук, смачиваю его и вытираю лицо. — Ты… Ты притворялся этой… этой вещью! — Я указываю на него, на комнату, на отметину на моей коже.

Выражение его лица не меняется.

— Я не притворялся.

Я качаю головой, используя руки, чтобы подняться с холодного деревянного пола.

— Не лги мне. Ты… Ты мучил меня, преследовал, запугивал до смерти, и ради чего? Ради… Этого? — Мой голос срывается, когда я смотрю на свою изорванную ночную рубашку. Она почти превратилась в лохмотья.

— Я и есть то, что ты видела, — говорит он спокойно, садясь полностью, и я понимаю, что он абсолютно обнажён.

Не смотри на это, Эмери. Не смотри на грёбаный член монстра.

— Я и есть то, что ты видела, что ты чувствовала. Лесной житель, мужчина — нет разницы. Это всё я. Мне просто нужно было, чтобы ты не была так чертовски напугана.

— Нет. — Мой голос твёрд, когда я выхожу из ванной, пытаясь создать как можно больше расстояния между нами. — Нет, ты лжёшь. Ты обманывал меня, играл со мной⁠…

— Льдинка.

Имя срывается с его губ, и то, как он произносит его — низко, интимно, знакомо — заставляет мою кровь стыть. Мои колени подкашиваются.

— Нет, — говорю я снова, но убеждённость ускользает из моего голоса. — Ты не можешь быть… Ты не…

Он встаёт, его босые ноги бесшумно ступают по деревянному полу, когда он делает шаг ко мне. Он не тянется ко мне, но его присутствие само по себе подавляющее, удушающее.

— Я, — говорит он просто. — Монстр. Мужчина. Это всё я.

Моё сердце бешено колотится, когда я смотрю на него, пытаясь примирить два образа в моей голове — скелетоподобного зверя с горящими глазами и мужчину, стоящего передо мной, с выражением спокойным, почти нежным.

— Ты лжёшь, — говорю я, хотя слова звучат слабо даже для меня. — Ты лжёшь.

Он наклоняет голову. Его взгляд не отрывается от моего.

— Даже если бы я хотел лгать, Льдинка, мне бы не пришлось. Ты уже знаешь правду.

Я сглатываю, горло пересохло, когда его слова оседают на мне, словно саван. Мой разум восстаёт против этого, но глубоко внутри я знала, что он не лжёт. Монстр и мужчина — они были одним и тем же.

— Чего ты хочешь от меня?

Его губы изгибаются в маленькой, почти незаметной улыбке.

— Ты уже знаешь ответ на этот вопрос.

Я прижимаюсь спиной к стене домика, грубое дерево впивается в мою спину, будто позволяя мне пройти сквозь него. Мужчина — существо — наблюдает за мной с терпением, которое кажется скорее ловушкой. Его светящиеся глаза напоминают мне о каждом моменте, когда он преследовал мои ночи.

Он делает ещё один медленный шаг ко мне, его руки расслабленно висят по бокам, поза обманчиво неугрожающая. Но меня не обмануть. В том, как он движется, есть что-то хищное, словно волк, приближающийся к своей жертве.

— Ты почувствовала это в тот момент, когда приехала. Притяжение. Боль. Пустоту внутри тебя, которую ничто другое не могло заполнить. — Его палец скользит под моим подбородком, притягивая меня ближе к нему. — Ты принадлежишь этому месту. Мне. Это всегда было внутри тебя, ждало меня.

— Нет, — шепчу я, моя голова яростно трясётся, и я хочу, чтобы я могла стряхнуть его слова. Но даже когда я отрицаю его, я чувствую острую боль узнавания.

Голод.

Я игнорировала его сначала, списывая на стресс или истощение, но теперь он грызёт меня неумолимо. Это не просто физическая жажда. Она укоренена глубже, в самой моей сути, словно что-то было вырезано из меня давным-давно и теперь требует, чтобы его заполнили.

— Ты уже чувствовала это. Голод.

— Я не знаю, о чём ты говоришь.

Я двигаюсь быстро, нуждаясь в пространстве, в воздухе. Он позволяет мне отдалиться от него. Мои шаги несут меня в дальний конец гостиной, но куда бы я ни пошла, я чувствую его присутствие, словно тень на моей спине.

— Что ты сделал со мной? — требую я. — Ты сделал что-то — когда ты… — Мои слова запинаются, воспоминание о его теле, прижатом к моему, обрушивается на меня, словно лавина. Мои щёки горят, стыд смешивается с тёмным возбуждением, которое я не могу полностью изгнать.

Мне понравилось.

Мне понравилось, как он заставлял меня чувствовать.

Он не вздрагивает от моего обвинения.

— Я сделал то, что всегда должно было быть сделано. Я заявил на тебя права. Ты носишь мою отметину. Ты моя.

Я качаю головой, но пульс отметины на моей ключице предаёт меня, холод впивается в мою

— Я не соглашалась на это.

— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы владеть тобой, Льдинка.

Мой желудок скручивает, когда я прижимаю ладонь к отметине, словно могу стереть её. Но в тот момент, когда мои пальцы касаются её, разряд чего-то ледяного и электрического пронзает меня, заставляя колени подкоситься. Я падаю на пол.

Он был во мне — в моём теле, в моём разуме, в каждой части меня.

— Что со мной происходит?

Он не отвечает сразу. Вместо этого он протягивает руку, не пытаясь помочь мне подняться с пола, но его ладонь касается моей щеки. Я тихо вздрагиваю, но он не касается меня.

— Ты становишься.

— Кем становлюсь?

— Моей.

Слова посылают дрожь по моему позвоночнику. Но я не могу отрицать тёмный трепет, который они пробуждают внутри меня. Я ненавижу это. Я ненавижу его. Но я не могу игнорировать правду — голод, холод, изменения внутри меня. Я не замечала их до сих пор.

Холод, который не может прогнать ни один огонь, просачивающийся в мою кожу, словно ледяное одеяло.

Грызущий голод, который растёт с каждым мгновением, раздирающий края моего рассудка.

То, как мои чувства обострились, каждый звук, каждый запах слишком яркий.

— Это то, кем ты станешь, Льдинка. Голод будет расти. Он будет пожирать тебя, если ты не примешь его. Не примешь меня.

Глава 12

Я смотрю на него, мой разум мечется, грудь тяжело вздымается от поверхностных вдохов. Я хочу бороться, бежать, кричать. Но глубоко внутри я знаю, что побега нет.

Потому что он прав.

Голод здесь, он раздирает меня изнутри, шепчет, что никто другой не сможет его утолить.

Никто, кроме него.

Домик кажется душным. Его присутствие, его слова, неумолимая сила его голоса — это слишком много. Моя грудь сжимается, сердце бьётся так быстро, что, кажется, вот-вот разорвётся. Я не могу думать, не могу дышать.

Мне нужен воздух.

Не раздумывая, я бросаюсь к двери.

— Эмери. — Его голос спокоен, почти забавен, будто он ожидал этого. Я игнорирую его, рывком распахиваю дверь и выбегаю наружу.

Ледяной ветер хлещет по моему лицу, когда я спускаюсь по ступенькам крыльца. Мои ноги утопают в снегу, хрустящем под каждым шагом. Холод впивается в кожу, но это не замедляет меня. Если что, холод кажется… уютным.

Моё дыхание вырывается паническими облачками, когда я бегу к линии деревьев и вглубь леса. Тени высоких сосен поглощают меня целиком. Раннее утро, солнце едва поднимается, но снег окутывает мир в серое море. Отметина на моей ключице пульсирует в такт с сердцебиением, и мне хочется содрать её с кожи.

— Бегство тебя не спасёт, Льдинка. — Его голос эхом отдаётся в моей голове. Словно мы синхронизированы.

— Убирайся из моей головы, — выплёвываю я. Мой разум кричит мне продолжать двигаться. Не останавливаться. Нельзя останавливаться. Мне нужно убраться как можно дальше от него. Мои босые ноги едва касаются снега. Я должна была замёрзнуть, обессилеть, ослабнуть. Но я не замёрзла.

Снег не беспокоит меня.

Если что, он кажется мне домом.

Нет. Я яростно трясу головой, пытаясь избавиться от этой мысли. Это не дом. Это неправильно. Это не я.

Гортанный рык разрывает воздух, такой громкий и сырой, что моё сердце замирает. Я рискую взглянуть через плечо и сразу же жалею об этом.

Он приближается.

Мужчина, которого я оставила в домике, исчез, сменившись чудовищной формой, которую я впервые увидела во сне. Его скелетоподобный каркас возвышается невероятно высоко, светящиеся глаза прорезают тёмный лес, словно два маяка. Рваные рога на его голове царапают ветки, когда он движется. Его длинные когтистые конечности несут его вперёд с ужасающей скоростью.

— Беги дальше, — рычит он. — Это делает погоню слаще.

Я спотыкаюсь, звук его голоса парализует меня страхом. Я падаю на поляну, и когда поднимаю голову, снег кружится вокруг меня в ослепительной метели. Буран только усилился. Паника раздирает мою грудь, руки оттаскивают меня от поляны.

— Ты чувствуешь это, да? — Его голос ближе, но я всё ещё не вижу его. — Голод. Боль. Ты принадлежишь мне, Льдинка. И когда я поймаю тебя… — Его рык становится глубже, — я буду наполнять тебя снова и снова, пока ты не станешь полностью моей.

Затем, когда я достигаю дальнего края поляны и пытаюсь вскарабкаться обратно на ноги, что-то холодное и острое смыкается вокруг моей лодыжки и тащит меня по снегу, мокрая грязь размазывается по моему телу, когда он тянет меня за одну ногу.

— Отпусти меня! — Я брыкаюсь, пытаясь сопротивляться ему, крик вырывается из моего горла.

Он переворачивает меня, его массивная форма нависает надо мной.

— Ты можешь бежать от того, кем становишься. От того, во что я тебя превратил.

Я мотаю головой, слёзы текут по щекам, когда он садится на меня верхом. Его череп наклоняется, его дыхание холодно касается моей кожи.

— Пожалуйста…

— Голод поглотит тебя, Льдинка. И когда это случится… — Его когтистая рука скользит по моим бокам и сжимает моё бедро. — Я буду здесь, чтобы утолить его.

Я бьюсь под ним, паника заставляет меня двигаться, даже когда его вес непреодолим против моего. Мои руки находят его руки — скелетоподобные, нечеловеческие, невероятно сильные — и я царапаю его, ногти впиваются в костлявые выступы. Он не вздрагивает, не колеблется.

— Борись сколько хочешь. Мне нравится борьба.

Слова посылают вспышку ярости через меня, достаточно сильную, чтобы заглушить страх. Я издаю сдавленный крик, резко поднимая колено. Оно ударяет его в бок, удар едва достигает его коленей, но этого достаточно, чтобы сместить его вес. Я извиваюсь под ним, выскальзывая, когда его когти царапают снег там, где я только что была.

Он смотрит на меня, его глаза горят яростью.

— Беги. Я всегда найду тебя. — Его голос — насмешливая издевка.

Я не теряю ни секунды, бросаясь обратно в лес. Холодный воздух в сочетании с отметиной на ключице заставляет мою грудь гореть. Снег липнет к коже, но я не останавливаюсь. Ветви хлещут по лицу и рукам, оставляя поверхностные царапины. Мои ноги несут меня вслепую, петляя между высокими соснами. Мне не нужно оглядываться, чтобы знать, что он позади меня.

Но затем… ничего.

Лес затихает, слышно только моё собственное дыхание. Я замедляю шаг, оглядываясь через плечо, но нет никаких признаков его. Светящиеся глаза, скелетоподобная фигура, маска из черепа. Всё исчезло.

Моё тело дрожит от истощения, но мне не холодно. Снег под ногами кажется мягким и манящим, холод воздуха скорее уютный, чем обжигающий. Я останавливаюсь, прислоняясь

Мой разум мечется с вопросами, страхами, сомнениями. Мне удалось сбежать от него?

Резкая боль в животе ударяет меня, словно удар в солнечное сплетение. Моя рука летит к животу, сжимаясь от боли, которая растёт, становится глубже, настойчивее. Это не голод — не тот, который я знала. Это чувство, которое жжёт и раздирает меня изнутри.

— Что со мной происходит?

Мой взгляд мечется по лесу в поисках чего-нибудь, кого-нибудь, но лес пуст. Боль усиливается, распространяясь по моей груди, конечностям, горлу. Мои чувства внезапно обостряются, становятся более чёткими.

Маленький кролик прыгает по снегу, его нос подёргивается, принюхиваясь к воздуху. Боль в моём желудке становится почти невыносимой. Он останавливается у основания дерева. Я смотрю на существо, и незнакомое желание поднимается внутри меня.

Охоться.

Слово шепчет в моём разуме, непрошеное и нежеланное. Моё тело напрягается.

— Нет. — Я дёргаю себя за волосы, прижимаясь спиной к дереву и подтягивая колени к груди. — Нет, нет, нет. — Но голод не заботится об этом. Он пульсирует во мне, первобытный инстинкт, который я не могу игнорировать. Мои пальцы подёргиваются, тело наклоняется вперёд, пытаясь быть как можно тише.

Кролик поворачивается, его тёмные глаза встречаются с моими, и на мгновение время замирает.

Беги, думаю я, безмолвно умоляя существо.Беги, пока я не⁠…

Он срывается с места, его маленькое тело ныряет в подлесок, и я двигаюсь не думая. Мои ноги несут меня вперёд быстрее, чем я когда-либо считала возможным. Мои ступни утопают в снегу, но это не замедляет меня. Словно он приветствует меня, несёт вперёд с неестественной лёгкостью.

Ветки трещат под моими ногами, когда я сокращаю расстояние между нами. Кролик петляет между деревьями, но я слышу его сердцебиение, чую его страх.

А затем я ловлю его.

Мои руки смыкаются вокруг его маленького тёплого тела, шерсть мягкая на моих ладонях. Существо извивается, его крошечные конечности бьются, издавая пронзительный писк, который посылает волну паники через меня.

— Что я делаю? — задыхаюсь я.

Я отпускаю кролика, отшатываясь назад, когда он уносится в тени. Мои руки дрожат, боль в желудке всё ещё грызёт меня, неутолённая. Слёзы текут по щекам, когда я сжимаю живот, голод раздирает меня, неумолимый и ненасытный.

Это была не я. Это не могла быть я.

Но глубоко внутри я знаю правду.

Перемены уже начались.

Голод не уйдёт.

И я боюсь того, что сделаю в следующий раз, когда не смогу остановить себя.

Глава 13

Я не знаю, сколько времени провожу на коленях в снегу, дрожа, пока голод бушует во мне. Крики кролика всё ещё звучат в ушах, а тепло его маленького хрупкого тела всё ещё ощущается в моих руках. Я больше не могу отрицать это. Со мной что-то не так — что-то, с чем я не могу бороться. Не могу сбежать.

А затем я чувствую его.

Воздух меняется, становится холоднее. Деревья вокруг меня темнеют, их тени тянутся ко мне, словно хватающие руки. Мой пульс учащается, когда страх просачивается в мои вены.

— Ты закончила бегать, Льдинка?

Я вскакиваю на ноги, разворачиваясь к звуку, но он уже здесь, шагая из тени, словно лес сам принял его форму.

— Оставайся там, где стоишь.

Но моя мольба бесполезна.

С каждым его шагом ко мне голод, кажется, растёт. Я не знаю, то ли это жажда еды, то ли жажда его.

— Нет такого места, куда бы ты могла убежать, где бы я тебя не нашёл. Ты принадлежишь мне.

Я резко поворачиваю голову, глядя на него безумными глазами, вглядываясь в тёмные провалы его глазниц.

— Я никому не принадлежу! — плюю я, слюна пенится в уголках рта и мгновенно замерзает на моей коже. — Я не хочу этого.

Он наклоняет голову, затем мягко опускается на колени рядом со мной. Одной рукой он берёт меня за подбородок и медленно проводит по моей щеке.

— Неважно, чего ты хочешь, Льдинка. В тот миг, когда я заявил на тебя права, твоя судьба была решена.

Прежде чем я успеваю среагировать, он подхватывает меня на руки, как невесту. Я толкаю его в грудь, но моя борьба кажется бессмысленной.

— Отпусти меня! — кричу я, брыкаясь, но он только крепче сжимает объятия.

— Тебе нужно увидеть, понять, кем ты становишься.

Лес размывается вокруг нас, когда он несёт меня вперёд. Мои волосы развеваются, пока мы не достигаем другой поляны.

Он мягко опускает меня на землю, мои босые ноги утопают в снегу. Я отряхиваюсь, но прежде чем я успеваю отдалиться, его когти сжимают моё запястье, заставляя меня смотреть вперёд.

Сначала я не понимаю, что вижу. Снег потревожен, разбросан неровными холмами, тёмные пятна проступают сквозь белое. Моё дыхание перехватывает, когда очертания обретают форму: кости. Десятки их — сломанные, разложившиеся, некоторые всё ещё обёрнуты в рваные лоскуты плоти.

Я вздрагиваю, ужас скручивает меня.

— Что это?

— Теперь ты видишь? Это то, что случается с теми, кто сопротивляется. С теми, кто пытается бороться со своей природой.

Я качаю головой, желчь подступает к горлу, когда я смотрю на останки. Их так много. Человеческих. Животных. Я не могу отличить. Земля усеяна ими.

— Ты… Ты убил их.

— Я заявил на них права, — поправляет он. — Но они не были достаточно сильны. Они не смогли принять то, кем должны были стать.

Я отшатываюсь, мой желудок сжимается от его слов.

— А я?

Он разворачивает меня, его череп сменяется человеческой формой, хотя голод никогда не покидает его глаз.

— Ты другая. Ты сильнее. Поэтому я выбрал тебя, Льдинка. Ты создана, чтобы быть моей. Чтобы бродить по этой пустоши вместе со мной, как одна из нас.

— Нас?

— Лесных жителей. Нас здесь осталось не много. Мы не встретим никого из них. Мы одинокие существа. — Его коготь касается отметины на моей ключице. — Голод, который ты чувствуешь сейчас. Скоро он поглотит тебя, и когда это случится, ты увидишь правду.

Слёзы катятся по моим щекам, когда я сжимаю живот.

— Если вы такие одинокие, зачем тебе, чтобы я превратилась в тебя? Я не хочу быть как ты.

— Я увидел тебя и сразу был очарован аурой, что исходит от твоих пор. Ты теперь моя. И пути назад нет.

Я пытаюсь отстраниться, но его рука плотно прижимается к моей ключице, слабое свечение его отметины впивается в мою кожу. Холодный жар распространяется по мне, обхватывая грудь и проникая глубоко в мою суть. Моё тело сотрясается, и я задыхаюсь, слёзы замерзают на

— Прекрати…

— Прекратить? — повторяет он, его голос почти насмешливый. Его скелетные пальцы скользят по моему горлу, останавливаясь на бешеном биении моего пульса. — Зачем мне останавливаться, Льдинка? Ты уже начала сдаваться.

— Я не сдавалась, — выплёвываю я, мой голос трещит от отчаяния. — Я не твоя. Я не буду⁠…

Он заставляет меня замолчать низким рыком, его другая рука скользит вверх, сжимая мою челюсть, заставляя поднять лицо, пока его глаза не впиваются в мои.

— Лгунья, — говорит он, слово подобно мягкому рычанию. — Я чувствую это в тебе, даже если ты не хочешь признавать. Голод. Боль. Ты уже моя. Почему ты просто не послушаешь меня?

Я качаю головой, моё сопротивление угасает.

— Что со мной происходит? — выдавливаю я.

— Ты меняешься, — говорит он.

— Нет. Я не буду… Я не могу… — шепчу я, мотая головой, отрицание звучит пусто в моём горле.

Он наклоняется ближе, его дыхание холодно касается моей кожи.

— Ты можешь… и ты будешь.

Я пытаюсь оттолкнуть его снова, но мои конечности тяжёлые, вялые. Моё тело предаёт меня, склоняясь к его прикосновению, несмотря на ужас, сжимающий меня. Отметина на моей ключице пульсирует в такт с болью в моём желудке. Его рука скользит по моей талии, когти касаются моей кожи сквозь тонкую ткань изорванной ночной рубашки. Моя киска заливается возбуждением. Моё тело извивается внутри, раздираемое между первобытной потребностью, текущей по мне, и ужасом того, что всё это значит.

— Вот так. Отдайся этому. Отдайся мне.

Сдавленный, хриплый крик вырывается из моего горла.

— Я не могу, — задыхаюсь я. Мои ноги дрожат подо мной, и я опускаюсь на землю, руки вцепляются в снег, будто я могу провалиться сквозь него и исчезнуть.

— Голод — это дар, Льдинка. И я научу тебя принимать его.

— Я не хочу этого. — Ложь срывается с моих губ, но на вкус она как ложь. Моё тело снова предаёт меня, приникая к нему. Мой лоб упирается в его ноги, а жар скапливается глубоко внутри меня, становясь невозможным для игнорирования.

— Хочешь. Даже если ты не признаёшься себе в этом, твоё тело знает. Твоя душа знает.

Он наклоняется и осторожно толкает меня на пушистый снег. Его когти касаются края моей ночной рубашки. Ткань скользит по моим бёдрам, обнажая кожу перед холодным воздухом и снегом.

— Ты хочешь, чтобы я заполнил её, Льдинка. Чтобы заполнил тебя.

Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Но голод не отпускает. Не позволяет мне бороться.

Его когти цепляются за резинку моих трусиков, стягивая их с мучительной медлительностью. Ткань скользит по моим бёдрам, коленям, собирается у лодыжек, словно выброшенный остаток человека, которым я была. Я дрожу, дыхание вырывается поверхностными вздохами, когда его когти касаются моей обнажённой кожи. Голод снова вспыхивает, и я сжимаю кулаки.

Слёзы жгут мои глаза.

— Пожалуйста. Мне нужно больше.

Его губы обжигают мою шею, призрачное, ледяное прикосновение.

— Хорошая девочка. Как прекрасно, что ты наконец перестала бороться со мной. Позволь мне взять тебя.

Дрожь сотрясает моё тело, дыхание вырывается в морозную ночь рваными облачками. Голод внутри меня невыносим — раздирающая, ненасытная сила, что царапает мои внутренности, требуя больше, требуя его.

Он раздвигает мои ноги, рыча, когда видит, как моё возбуждение стекает по клитору. Ветер завывает в кронах деревьев, заглушая мой крик, вырывающийся из груди, когда он заполняет меня полностью. Его член растягивает меня слишком туго. Я хватаю ртом воздух, но это всё равно что дышать инеем и тенями. Он прижимает мои ноги к своей груди, проводя когтями по моей икре, пока безжалостно вбивается в меня.

Агония того, чем я становлюсь, невыносима. Удовольствие — ещё хуже.

Я теряю себя.

Но я не хочу, чтобы это прекращалось.

— Вот так. Позволь этому взять тебя. Позволь мне взять тебя.

Я извиваюсь под ним, когда моё тело меняется, трансформируется, становясь им. Он нежно целует мою лодыжку, постанывая с каждым толчком внутри меня. Одной рукой обхватив мои ноги, другой он нажимает на мой клитор, его большой палец медленно описывает круги.

Мои губы приоткрываются, тихий звук срывается с них — полувздох, полурык.

Последние кусочки моей трансформации встают на свои места. Я слышу, как снежинки падают на землю. Я чувствую вкус воздуха. Я чувствую его — не только его член внутри меня, но всё его существо, обёрнутое вокруг меня. Заполняющее ту часть меня, что была сломана.

— Посмотри на эту прекрасную связь. — Он хватает меня за волосы и заставляет смотреть, как он заполняет меня.

— Нет! — пытаюсь я умолять. Но стон, вырывающийся из меня, когда оргазм захлёстывает меня, говорит ему всё.

Голод победил.

И я никогда не чувствовала себя более целой.

Глава 14

Я просыпаюсь в тишине.

Не в той тишине, что я знала раньше. Это не зловещая неподвижность леса и не гнетущая тишина домика. Это что-то более глубокое, что-то живое. Я чувствую затаившееся дыхание мира вокруг меня. Медленный вздох деревьев, то, как ветер скользит сквозь ветви. Далёкое сердцебиение чего-то маленького и хрупкого, шуршащего в подлеске.

Ночь больше не пуста.

Она моя.

Я открываю глаза, и тьма вовсе не тьма. Каждая тень мерцает деталями, очертания деревьев чётки на фоне залитого луной неба. Снег искрится, каждая ледяная кристаллическая грань светится, когда он нежно падает на покрывало, созданное им на земле внизу.

Я потягиваюсь, мои конечности движутся странно. Я смотрю на свои руки и ахаю. Они больше не человеческие. Мои пальцы вытянуты, ногти тёмные, чернильный цвет распространяется вниз по костяшкам. Выглядит так, будто я окунула половину всех пальцев в чёрную краску. Они изогнуты в острые, смертоносные точки. Моя кожа бледнее, чем раньше, почти полупрозрачная, когда я подношу её к свету, натянутая на кости, которые я вижу под ней. Моё дыхание запотевает воздух, но мне не холодно.

Глубокий, довольный рык вибрирует в воздухе, и я оборачиваюсь, мои чувства мгновенно блокируются на его голосе. Он стоит на самом краю линии деревьев, прислонившись к крупному стволу. Его скелетоподобная форма всё ещё чудовищна, его глаза горят, как маленькие угольки под маской. Там, где находится отметина на моей ключице, становится тепло, и что-то внутри меня узнаёт его. Не как хищника, не как пленителя, а как пару.

— Ты чувствуешь это теперь, Льдинка? — Его голос гладкий, как колыбельная, успокаивающая меня.

Я сглатываю. Я хочу заговорить, но горло сухое, непривычное к этому новому телу. Я киваю вместо ответа.

Что-то меняется в воздухе. Запах. Сердцебиение. Я чувствую это раньше, чем слышу. Маленькое существо,

Охоться.

Шёпот обволакивает меня, словно команда. Я поворачиваю голову к кролику, моё тело движется раньше, чем я успеваю подумать. Я слышу его бешеное сердцебиение, чувствую его тепло, чувствую жар его крови, пульсирующей под его хрупкой кожей. Я приседаю, мышцы напрягаются. Затем я прыгаю. Мир размывается, когда я двигаюсь. Быстрее, чем я когда-либо двигалась прежде, быстрее, чем что-либо вообще должно двигаться. Кролик бросается прочь, но он слишком медленный. Я настигаю его в одно мгновение, мои когти смыкаются вокруг его маленького дрожащего тела.

Он издаёт сдавленный крик, точно так же, как в прошлый раз.

Но на этот раз я не отпускаю.

Мой рот открывается, и мои зубы впиваются в его плоть, когда он кричит от боли. Поток тепла заливает мои чувства. Густой, металлический вкус крови покрывает мой язык, и что-то внутри меня щёлкает.

Удовольствие. Облегчение.

Моё тело содрогается, когда я вгрызаюсь в его мягкую плоть, пожирая его с отчаянием, которое должно было бы вызывать у меня отвращение.

Но не вызывает.

Это удовлетворяет меня.

Я чувствую его взгляд на себе, пока я кормлюсь. Наблюдающий. Одобряющий.

Когда от кролика остаётся лишь окровавленное пятно на снегу и переломанные кости, я поднимаю голову, тяжело дыша. Мои губы перепачканы красным, руки дрожат от прилива убийства.

— Ты быстро учишься, Льдинка, — говорит он, его голос темен от одобрения. Я вытираю рот тыльной стороной ладони, глядя на месиво передо мной. Моё тело гудит от удовлетворения, от силы.

Но голод не ушёл.

Это только разбудило его.

Я поворачиваюсь к нему, и человеческая форма возвращается, его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. Он знает.

Это только начало.

Кролик был не более чем закуской.

Настоящий голод ещё не был утолён.

Ещё нет.

Он шагает ко мне.

— Тебе понадобится больше, — мурлычет он, протягивая руку. Его когтистые пальцы скользят по моей челюсти, запрокидывая мою голову вверх. — Намного больше.

Мои губы приоткрываются. Голод извивается внутри меня, но это не просто жажда еды.

Это жажда его.

Его ухмылка медленная, порочная.

— Ты готова, Льдинка. Ты была достаточно сильна, чтобы пережить меня.

Я пережила.

Я трансформировалась.

И теперь я готова.

К следующей охоте.

К следующему убийству.

К нему.

К тому, кем я становилась.

К тому, кем он сделает меня.

Я больше не человек.

И я не хочу им быть.

Я шагаю ближе к нему, мои босые ноги бесшумно ступают по замёрзшей земле. Каждый нерв в моём теле гудит, настроенный на него, на то, как его присутствие заполняет ночь, обволакивает меня, словно вторая кожа. Голод пульсирует в моих венах, но он уже не тот, что прежде.

Это не тот голод, что можно утолить плотью.

Его когти скользят по моей щеке, нежный контраст с чудовищной силой, пульсирующей под его кожей. Я не вздрагиваю от его прикосновения. Больше нет. Я закрываю глаза, когда его пальцы скользят ниже, по изгибу моей шеи, задерживаясь на отметине, что горит на моей ключице. Теперь она — часть меня, как и он.

Как и всегда была.

Моё дыхание перехватывает, когда его когти продолжают движение вниз, касаясь края моей разорванной ночной рубашки, теперь испачканной кровью от моего первого убийства.

— Я ждал этого.

Дрожь пробегает по мне.

— Чего?

Слова посылают трепет через меня, что-то горячее и невыносимое разворачивается в моём животе. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к его человечности, не совсем понимая, о чём прошу, лишь зная, что мне нужно что-то.

И он — единственный, кто может дать мне это.

Он ловит моё запястье прежде, чем я касаюсь его, его хватка крепкая, но неторопливая.

— Скажи это.

— Что? — шепчу я.

— Скажи, что ты моя.

Он даёт мне выбор. Последний шанс отказать ему.

Я не пользуюсь им.

Я не могу.

— Я твоя. — Слова срываются с губ естественно, как дыхание.

Его хватка становится крепче, удовлетворённый рык вибрирует сквозь него, сквозь меня, сквозь саму холодную ночь.

— Ещё раз.

— Я твоя. — Мой голос крепче на этот раз, уверенный в своей судьбе.

Его когти скользят по моей руке, оставляя за собой след изо льда и огня.

— Ты была моей ещё до того, как ступила в этот лес.

— Я выбрала тебя.

Его губы касаются моей челюсти, его дыхание — призрак зимы на моей коже.

— А теперь ты выбираешь меня.

Это был не вопрос.

Это был факт.

Окончательность.

Та, с которой я не борюсь.

Та, которую я приветствую.

Я запрокидываю голову, отдаваясь ему единственным способом, который имеет значение.

Я больше не боюсь.

Я его.

И я никогда не хочу быть кем-то другим.

Конец

Эпилог

Я знаю голод дольше, чем помню само время.

Он постоянен, спутник, который никогда не покидает меня, грызущая сила, формирующая все вещи. Слабые боятся его. Сильные принимают его. Но никто не избегает его. Никогда.

Я наблюдаю за этим циклом на протяжении столетий. Хрупкие существа, называющие себя людьми, приходят в эти леса, закутанные в свои иллюзии тепла, контроля, постоянства. Они не понимают правды. Они разводят огонь, запирают двери, шепчут молитвы богам, которые давно перестали слушать. Но в конце концов холод всегда находит их.

И голод тоже.

Я вижу, как они ломаются под ним. Вижу, как они падают на колени в снег, с посиневшими губами, с тонким дыханием, свет в их глазах мерцает, как догорающие угли. Это всегда одно и то же — их хрупкость, их отчаяние, неизбежность их падения.

Но она другая.

Я знал это с того самого момента, как впервые увидел её.

Она пришла в мой лес, окутанная одиночеством, неся в себе пустоту, столь же глубокую, как сам голод. Она липнет к ней, густая и удушающая, обвиваясь вокруг неё, словно иней, начинающий оседать в её костях. Она не борется с этим. Не по-настоящему. Она провела всю свою жизнь, пытаясь заполнить боль внутри себя, но что бы она ни пожирала — любовь, близость, пустые обещания мира, который никогда по-настоящему не примет её, — она остаётся пустой. Голодной.

Она похожа на меня.

И я не позволяю ей чахнуть, как всем остальным.

Я наблюдаю за ней, когда она лежит без сна по ночам, беспокойная под тяжестью мира, который никогда не был её. Я шепчу ей в ветре,

Она не принадлежит им. Никогда не принадлежала.

Она бежит, конечно. Они всегда бегут.

Но голод всегда побеждает.

И когда она наконец перестаёт бороться, когда наконец отпускает, я показываю ей, кем она должна была стать.

Теперь она стоит рядом со мной, её светящиеся глаза отражают лунный свет, её тело больше не хрупкое, больше не скованное слабостью плоти. Она движется, как ветер, бесшумная и уверенная, её чувства обострены за пределы смертных возможностей. Она прекрасна в своей темноте, в своём голоде, в тихой, смертоносной грации хищника, наконец нашедшего своё место в мире.

Теперь мы охотимся вместе.

Я смотрю, как она приседает в снегу, её тело напряжено в ожидании, дыхание медленное. Запах добычи витает в воздухе, тёплый контраст с холодом зимы. Она не колеблется. Она не сомневается. Она создана для этого, как я и знал.

Погоня коротка. Схватка ещё короче. И когда всё заканчивается, она поднимает голову, кровь окрашивает её губы, дыхание вырывается белыми облаками. Она встречает мой взгляд, и я вижу это — понимание, принятие, голод, который никогда не покинет её.

Она не оплакивает то, кем была.

Она не оглядывается назад.

Человечность — хрупкая, мимолётная вещь. Вспышка тепла, которая не может длиться вечно. Иллюзия, заставляющая их верить, что они больше, чем просто мясо, кости, кровь. Временное.

Она никогда не была создана для этой жизни.

И теперь уже никогда не будет.

Но она стала большим, чем я ожидал. Она даёт мне то, чего у меня никогда не было, — имя. Уэсли.

Я не понимаю этого сначала. Имена для смертных, для преходящих. Я был голодом, я был тенью, я был самой зимой — но никогда чем-то столь малым, как имя. И всё же, когда она произносит его, когда она выбирает его, что-то оседает внутри меня. Что-то, чего я не могу назвать, хотя знаю, что оно принадлежит ей.

Она говорит, что оно из истории, из мира, который она когда-то выдумала, мира из чернил и слов и хрупких человеческих грёз. И хотя я не понимаю, что оно значит, я сохраняю его. Потому что оно её. Потому что она отдала его мне. Потому что она выбрала меня.

Холод не касается нас. Голод больше не мучает. Мы привязаны к этому месту, к бесконечной ночи, друг к другу. Нет конца, нет страха, нет слабости. Только охота.

Только голод.

И мы будем кормить его. Вместе. Навсегда.

Конец