Песочный замок для графини на мели

Глава 1. Как не уплыть на акуле за горизонт

Песочный замок для графини на мели

Солнце пекло так, будто решило поджарить нас всех до хрустящей корочки. Пахло горячим песком, кремом для загара и кукурузой из лотка, за которым бабка на углу продавала с таким гордым выражением лица, словно лично спасала людей от голодной смерти.

Я сидела под красным зонтом и наблюдала за этим цирком. Мужчина средних лет, разомлевший на полотенце, напоминал мне залежавшуюся тушку курицы-гриль — никто ее не покупал, и она продолжала бесконечно жариться на вертеле. Рядом двое подростков копали яму с таким энтузиазмом, будто собирались пробиться до Австралии и попросить у кенгуру автограф.

Недалеко повстречалась и классика жанра: женщина в многослойной маске из тонального крема, очках «чтобы казаться моложе» и с надувным фламинго, в которого она еле втиснулась. Теперь же жертва маркетинга приближалась к воде, покачиваясь, как прима-балерина после трех рюмок шампанского.

Все это я наблюдала с привычным чувством: смесью скуки и готовности сорваться в любую секунду. Я всегда была готова к тому, что кто-то обязательно решит, что море любит глупцов. Ожидание очередной катастрофы от маленького до гигантского масштаба ощущалось бесконечным зудом на теле, словно я несколько дней не смывала с кожи песок.

Я вообще не слишком романтичная барышня, чтобы восхищаться морем и закатами. Для меня вода всегда была работой. Кто-то наверняка смотрел на волны и думал: «Ах, как красиво!» Я смотрела и думала: «Ну вот, опять кого-нибудь понесет за буйки, а я потом свежие синяки считать буду».

Не то чтобы я жалела о профессии. Хоть ирония у меня на лице прописана намертво, в душе я все-таки верила: лучше я таскаю из воды зазевавшихся отдыхающих, чем кто-то потом ищет тело по берегу. Работа не героическая, а скорее утомительная. Но кому-то же и ее выполнять надо, чтобы другим не пришлось делать что-то более страшное.

Я никогда не сидела на месте. В школе я пыталась заниматься всем сразу: волейбол, карате, биология, журналистика — и везде мне быстро надоедало. Только море держало рядом с собой. То ли потому, что оно тоже непостоянное, то ли потому, что оно всегда знало, как заткнуть мой вечно бурлящий мозг, но наши отношения не заканчивались.

Так что да, я стала спасателем, словно сама судьба велела мне взяться за эту работу. В красном купальнике (хотелось соответствовать образу из сериала детства), с рацией на поясе и вечным выражением лица в стиле «я тут не для того, чтобы вам улыбаться».

Сегодня, чтобы приступить к своим обязанностям, долго ждать не пришлось.Мальчишка лет пяти устроил заплыв века в надувном круге-акуле. Родители в это время, разумеется, обсуждали где-то под зонтом мировые проблемы (или, что вероятнее всего, цены на шаурму).

Круг отнесло чуть дальше, чем стоило купаться ребенка, мальца уже вовсю болтало на волнах, и он теперь верещал так, будто на него напали самые настоящие акулы. Люди вокруг всполошились, но никто даже не двинулся в сторону тонущего— классика. Все только таращились, как в кино.

Я спрыгнула с вышки, оставив там рацию, добежала до воды и пошла к нему пешком, остановившись в воде едва ли не выше колена. Смешно, конечно: ребенка унесло буквально на пару метров от берега, вход в воду с которого был долгий и пологий. Но попробуй объясни это пятигодке, который уже мысленно писал завещание на свои пластмассовые машинки.

— Держись крепче, капитан, — я подхватила круг и развернула его к берегу. — В следующий раз в круиз без меня не плавай.

Он перестал реветь и даже улыбнулся сквозь сопли. Родители, наконец, соизволили подбежать, заохали, зацеловали драгоценного сына и вручили мне банку колы без сахара, как будто это и была самая большая моя мечта на сегодня.

Я лишь махнула рукой, все-таки приняв в дар холодную жестянку: мол, идите уже. В такие моменты я чувствовала себя не спасателем, а бесплатной няней с элементами аниматора в аквапарке.

Минут через десять после героя на акуле на горизонте нарисовалась новая беда, вернее, ходячая реклама солнечного удара. Девушка лет двадцати решила, что крем для загара — это развод фармацевтов, и уже краснела на солнце, как вареный рак. Шаталась по направлению к воде, но ноги заплетались.

Я встала и перехватила ее еще на песке.

— Девушка, все в порядке? — спросила я, хотя по ее лицу было понятно: ничего у нее в порядке не было.

Она махнула рукой, попыталась что-то сказать, но вышло только жалобное «уууф». Пришлось взять ее под локоть и довести до тени.

— Попейте воды, — сунула ей бутылку. — И давайте в следующий раз не устраивать гриль на людях.

Она кивнула, послушно сделала глоток и представилась:— Маша…

— Очень приятно, — ответила я. — Аня. Спасатель. По совместительству, видимо, ходячая служба здравого смысла.

Она слабо усмехнулась, и я оставила ее в тени, на попечении подруги, теперь время от времени посматривая на них, чтобы убедиться, что все в порядке.

Когда жара чуть спала, я позволила себе вытянуть ноги и наконец расслабиться. Пляж все еще кипел жизнью: дети визжали, чайки воровали чипсы, кто-то спорил о том, можно ли нырять с пирса. В общем, штатная суматоха.

— Ну что, живая? — знакомый голос раздался за спиной.

Я обернулась. Мой напарник Леха притащил к вышке битком набитый рюкзак и двухлитровую бутылку минералки. Сгоревший нос, вечно мятая футболка и общий потрепанный вид намекал, что тут он оказался по ошибке. Типичный Леха.

— Пока да, — ответила я. — Но если еще один ребенок решит провернуть побег в открытые воды, побью его родителей свистком. Или если кто-то попытается испечься прямо на песке…

Он фыркнул и протянул мне воду:— Ты сама как рак, между прочим. Плечи обгорели.

Я закатила глаза и полезла в свой рюкзак за одеждой. Натянула поверх купальника выцветшую белую футболку, завязала длинные светлые волосы в высокий хвост (так меньше мешались и не липли к плечам), и поднялась с места, потягиваясь. Макияжа у меня, как обычно, было ноль: все равно через час любая косметика смывалась соленой водой или моим потом. Единственное, что я обновила — слой SPF на носу и скулах. Хоть какая-то защита от того, чтобы к тридцати не выглядеть старше сорока.

— Вот

— А ты почти готов к работе, — огрызнулась я. — Смена-то моя может закончиться, или ты так и будешь притворяться случайным прохожим?

Он усмехнулся и быстро разделся, оставшись в одних только плавательных шортах, как будто только их наличие доказывало его готовность к работе. Я закинула полотенце на плечо, сунула свисток в карман шорт и махнула Лехе:

— Все, я свободна. Дежурь за нас обоих.

— Как всегда, — буркнул он и поудобнее устроился на вышке с видом человека, которого эксплуатируют лично ООН.

Я усмехнулась и уже сделала шаг по деревянным настилам к выходу с пляжа, но что-то заставило меня остановиться.

Море…

Оно вдруг стало другим. Совсем недавно блестело и переливалось, как дешевая мишура под солнцем, а теперь выглядело густым и тяжелым. Словно кто-то подменил воду: из прозрачной и легкой она стала свинцовой. На горизонте наползала темная полоса, ветер предупреждающе шевельнул волосы у висков, и в воздухе запахло сыростью.

Я нахмурилась. Туристы все еще смеялись, строили замки из песка и перекидывали друг другу початки горячей кукурузы, как будто ничего не менялось. Но я знала это чувство. Вода редко предупреждала словами, но всегда подавала знаки тем, кто умел их замечать.

— Эй, Лех, смотри в оба, — бросила я, не оборачиваясь. — Погода мне не нравится.

— Тебе вообще мало что нравится, — отозвался он, уже зевая.

Я только хмыкнула. И все равно, уходя по пляжу, то и дело оглядывалась на темный горизонт.

Глава 2. Ничто не предвещало беды

Домой я доползла, как после марафона, к которому даже не готовилась. Солнце будто выгрызло из меня последние силы, выжгло любую мотивацию, даже есть не хотелось, и единственным моим желанием было смыть с кожи соль и песок.

Душ менял напор воды чуть ли не ежесекундно, будто издеваясь: то обдавал кипятком, то резко переключался на самую низкую температуру, но я уже привыкла к его перепадам настроения. Можно было считать это контрастным душем, но я предпочитала и вовсе не обращать внимание на этот небольшой раздражающий факт. Вода стекала по плечам, и я почувствовала, как усталость хотя бы на немного отступает. Все равно завтра будет новая партия потенциальных «утопленников», но это проблемы завтрашнего дня и завтрашней меня.

Я промокнула волосы полотенцем, натянула свободную футболку и включила чайник. Кофе в турке варить не хотелось, поэтому растворимый был лучшим другом вечеров, когда глаза закрывались сами собой — он не действовал пробуждающее, скорее даже, наоборот, усыпительно, что сейчас меня полностью устраивало. Кружка быстро согрела ладони, и я, устроившись на стуле у окна, сделала первый глоток.

И тут меня обдало ощущением, что прогретый днем пляж, вся эта жара сегодняшнего дня и кукуруза остались в другой жизни. За окном уже вовсю бушевал шторм. Все происходящее за окном уже нельзя было назвать просто ветром, это оказался настоящий хищник, который рычал где-то на улице, и рык его слышался с каждой стороны света. На небе стягивались тучи, запирая даже намек на солнечный свет под серыми узлами, молнии мигали, словно чьи-то вспышки на огромной фотокамере. Я смотрела на это и чувствовала, как сердце от волнения бьется быстрее.

Море редко ошибалось: днем оно уже подало знак, а теперь предупреждение перешло в приговор.

В окно что-то грохнуло так, что я от неожиданности чуть не расплескала кофе. Ветка, сломанная ураганом, с силой прижалась к стеклу, как мокрая тряпка, и со скрежетом соскользнула вниз. Я выругалась — буря явно набирала обороты быстрее, чем я рассчитывала. И сколько бы я себе ни твердила, что сегодня я уже «отработала», внутри зудело другое: такие штормы случаются редко, и без происшествий они почти никогда не проходят.

Я кинулась к телефону, в рабочем чате уже кипело: короткие сообщения, обрывки координат, кто дежурит, кто добирается. Леха, судя по всему, оставался на пляже. А еще мелькнуло сообщение от кого-то из коллег: «Антон едет вне смены. Подхвачу его по дороге».

Антон был нашим негласным лидером, тоже спасателем с многолетним опытом. И если даже он решил сорваться вне смены, значит, дело действительно серьезное.

Мои пальцы сами набрали сообщение: «Я скоро вернусь на пляж. Уже выхожу». Отправила и тут же почти запрыгнула в джинсы и подхватила тонкую ветровку. С волос еще стекала вода после душа, но к фену я так и не успела притронуться. Да и какая разница? Все равно через пять минут ветер выжмет из меня все, как из тряпки, а ливень намочит заново — и так по кругу.

Я захлопнула дверь в квартиру, сунула ключи в карман и почти бегом кинулась к дороге. Ночь пахла солью моря и металлом грозы, и где-то внутри я уже знала: обратно я вернусь совсем другой.

К пляжу я добралась, будто меня сам ветер нес. Волосы прилипли к лицу, ветровку трепало, и каждый шаг по мокрому песку отдавался в коленях.

Вышка маячила впереди, и Леха все еще сидел там, обхватив руками перила, как будто лично держал оборону от урагана. Еще пара наших ребят мелькала вдоль линии берега, укрываясь от порывов ветра и переговариваясь через рацию.

— Как дела? — крикнула я вверх, перекрывая рев стихии.

Леха перегнулся через край, щурясь сквозь дождевые капли.— Пока тихо! — гаркнул он. — Но это только «пока». С такой погодкой гладко никогда не проходит. Ждем чего-нибудь в любую минуту.

Его слова утонули в гуле моря. Волны били о берег так, что казалось, сама земля дрожала.

Я поднялась на вышку, взяла бинокль и вцепилась в него пальцами, прижимая к лицу. Стекло было покрыто каплями, полностью закрывающими обзор. Я вытерла воду рукавом ветровки и снова всмотрелась в темнеющее море.

Там, где еще днем плескались дети в надувных кругах, теперь бушевала стена воды. Сначала казалось, что в этой темноте нет ничего живого. Но через секунду я почти готова была поклясться, что заметила какое-то движение…

Я снова прижала бинокль к глазам, и сердце рухнуло вниз. У воды действительно был человек.

Я отчетливо видела темную толстовку, капюшон наполовину сполз с головы. Он шел прямо к воде, пошатываясь, но не падал, продолжая упорно двигаться к воде, словно следуя зову шторма.

— Ты издеваешься? — буркнула я себе под нос. — Пьяный, что ли?..

Я оторвала бинокль и оглянулась: Леха стоял рядом, наблюдая за другой

— Отлично, конечно, — выдохнула я. — Спасибо, вселенная.

Особо не думая, я сорвалась с места. Песок под ногами уже давно стал мокрый и вязкий, будто тянул вниз. Я вылетела к воде и не поверила глазам. Таинственная фигура уже зашла в море. Волны обрушивались незнакомцу на грудь, он едва держался, но продолжал шагать вперед.

— Эй! Стой! — заорала я, но мой голос утонул в реве стихии.

Я рванула молнию на ветровке, скинула ее на песок, дернула джинсы вниз и с руганью запуталась в мокрой ткани. Чертова вернувшаяся мода на скинни. Освободилась, осталась в купальнике, вдохнула глубже и побежала в воду.

— Да повернись же ты, идиот! — закричала я, бросаясь в бушующие волны.

Едва я сделала несколько шагов вперед, волны уже били по ногам так, что приходилось держаться изо всех сил. Вода мгновенно стала выше колен, потом выше пояса. Дальше оставалось передвигаться только вплавь.

Соленая вода хлестнула в лицо, поток воды словно попытался оставить меня без скальпа, с силой оттянув волосы, а море гулко сомкнулось вокруг, словно я нырнула в пасть огромного зверя.

Я бросилась в холодную темноту. Руки резали воду, дыхание сбивалось, брызги соленой пены забивали рот и нос. На миг фигура исчезла из поля зрения, и сердце ухнуло куда-то в пятки.

«‎Только не утони, идиот. Только не сейчас».

И вдруг я снова увидела его голову, едва виднеющуюся над гребнями волн. На секунду облегчение прострелило тело.

«‎Еще жив, а, значит, я могу его достать,» — подумала я в то мгновение.

Но в тот же миг что-то навалилось на меня сверху. Волна, огромная, как стена, ударила прямо по мне, увлекая вниз. Мир перевернулся, белая пена сомкнулась над головой, и я уже не знала, где небо, а где дно.

Меня закрутило меня в вихре, словно в гигантской стиральной машине. Вода рванула в легкие, обжигая изнутри, будто я глотала раскаленное железо. Я выталкивала ее обратно, но каждый новый вдох был похож на пытку.

«‎Спокойно. Дышать не можешь — значит, плыви. Вдоль берега, не против течения,» — попыталась успокоить себя я.Правила, которые я сама повторяла десяткам новичков, сейчас держали меня в живых.

Я рванулась в сторону: раз, другой. Вода только сильнее тянула вниз, скручивая руки и ноги невидимой веревкой. Легкие горели, тело тяжелело с каждым мгновением. В конце концов мир сжался до красных пятен под веками и гулкого стука крови в висках.

Сознание ускользало, и я поняла: еще секунда — и я уже не всплыву.

Глава 3. Как рыба на берегу

Воздуха больше не осталось. Мир сжался до мучительной пустоты внутри груди и шума крови в висках. Я уже почти смирилась: так и останусь частью этой воды, растворюсь в ее мощных вихрях.

Но в какой-то момент тело будто взбесилось само по себе. Ноги ударили изо всех сил, еще раз, и еще. Я даже не поняла, как нашла в себе столько сил — просто толчок, еще толчок…

И вдруг у воды оказался камень. Не в смысле галька с пляжа, а огромный камень, выше меня ростом. Там, где должен был быть бесконечный пологий берег, меня швырнуло на что-то жесткое, неровное, с острыми гранями. Скала? Валун? Обрыв? Я не успела разобраться. Вода выбросила меня с яростью, как ненужную игрушку, и мир содрогнулся от боли, когда мое тело ударилось о каменную поверхность.

Последняя мысль оказалась нелепая и саркастичная: «‎ну вот, теперь я еще и рыба, выброшенная на берег».

А потом тьма сомкнулась окончательно.

Когда я пришла в себя, то сначала увидела только солнце. Оно жгло кожу так, что казалось, будто меня жарят на огромной сковородке. Воздух был сухим, соленым, пахнул водорослями и чем-то чужим. Я закашлялась, распахнула глаза и резко села.

Вокруг действительно расположились камни. Десятки, если не сотни гигантских глыб. Неровные, обжигающе горячие валуны были повсюду, куда ни глянь. Волны накатывали на них, разбиваясь о серую поверхность, и на брызгах играли радужные отблески. И только потом я заметила, что это не просто игра света. Вокруг валялись кусочки радужной, как будто цвета бензина, чешуи. Переливающейся, голубовато-золотой, слишком крупной, чтобы принадлежать какой-то знакомой мне рыбе.

И еще я заметила кровь: тонкую темную полосу, что тянулась по камням. Я дернулась, и резкая боль пронзила бедро и колено. Нога оказалась разбита, кожа содрана, все покрыто песком и пляжным мусором.

И вдруг нечто куда страшнее привычных травм пронзило мое сознание. Я не увидела купальник. На мне было платье. Длинное, напоминающее слоеный торт, будто из старого кино: шелк, кружево, органза. Конечно, все в грязи, в разодранных клочьях, но все еще неприлично роскошное для того, чтобы валяться на мокрых камнях.

Я выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает нервный смешок.«‎Тепловой удар? Сотрясение? Возможно, меня ударило башкой сильнее, чем я думала. Галлюцинации ведь бывают разными, вполне возможно, что это просто последствия травмы,» — попыталась я утешить сама себя.

Пытаясь собраться с мыслями, я провела рукой по влажным спутанным волосам, в них застряли песок и водоросли. Мир плыл перед глазами, сердце колотилось, и только одно было ясно: это не мой пляж. Меня вынесло достаточно далеко от знакомых, изученных до мельчайшей песчинки пейзажей.

Я попробовала подняться и тут же села обратно. Нога ныла, словно в нее забили десяток ржавых гвоздей. Вторая вроде слушалась, но толку от этого было немного.

— Отлично, — пробормотала я сквозь зубы. — Хотя бы не все вокруг галлюцинация. Кровь точно настоящая.

Вдохнула глубже, стиснула зубы и все-таки поднялась. Пошатываясь, как после трех бессонных ночей подряд, я сделала шаг. Потом второй. Камни под ногами были скользкие от морской воды, но сухой воздух обжигал кожу, и я почувствовала, что почти высохла.

Только вот этосовсем не походило на Сочи.

Солнце, да. Тепло, да. Но море выглядело чужим: темное, тяжелое, с острыми скалами, а не комфортными пляжами. Пейзаж больше напоминал картинки из путеводителя по Норвегии или Шотландии. Только я-то прекрасно знала, что до них вплавь не добраться.

Я подняла глаза и застыла. На обрыве, возвышаясь над камнями, виднелось весьма старое здание, серое и внушительное. Каменные стены, высокие и узкие окна, крыша, от которой веяло историей и чем-то вроде

— Замок, — выдохнула я. — Конечно, замок. Куда ж еще могло меня вынести?

Голова закружилась, но я упрямо двинулась к склону. Лезть наверх казалось безумием, но ноги сами тащили вперед. Если это не галлюцинация, значит, где-то должен быть врач, пляжный спасатель или хоть кто-то. Если все же галлюцинация, то я еще больше, чем могла представить, нуждалась в помощи. И в объяснении, куда, черт побери, меня вынесло это море.

Подъем оказался мучением. Сначала я ползла по камням, цепляясь руками за острые выступы, потом спотыкалась на крутой тропе, больше похожей на козью, чем на человеческую. Каждый шаг отзывался болью в колене, и пару раз я едва не скатилась обратно вниз.

Жаркое солнце палило в спину, ветер хлестал по лицу резкими порывами с брызгами соленой воды, и вся эта дорога казалась бесконечной. Но шаг за шагом, ругань за руганью — и я выбралась наверх.

Здесь воздух казался совсем другим: плотным, густым, как будто небо давило сверху. Я выпрямилась и посмотрела на здание вблизи.

Нет, это был не просто дом. Огромное строение из серого камня, с узкими окнами и крышей, уходящей вверх остроконечными шпилями. Фасад изрезан трещинами, кое-где камень почернел, будто от плесени. Но все равно этот замок выглядел внушительно и пугающе.

Я прикусила губу. Такого я точно не могла видеть в реальности. Ни в Сочи, ни где бы то ни было поблизости.

В голове вспыхнула мысль: «‎ну вот, теперь уже не просто тепловой удар — полноценное помешательство. Холодный компресс не спасет» . Но ноги сами довели меня к высоким деревянным дверям, обитым металлическими заклепками.

Я остановилась прямо перед входом. Сердце стучало так, будто я снова плыла против течения. Постучать? Позвонить в домофон? Смешно. Я просто стояла, уставившись на темную поверхность двери, и никак не могла решиться поднять руку.

Глава 4. Черный вход не требует приглашения

Я стояла перед дверью, которая выглядела слишком внушительно, чтобы вообще надеяться на успех. Высокая, темная, обитая тяжелыми металлическими заклепками, она больше напоминала вход в крепость, чем в жилой дом.

Я подняла руку и постучала. Гулкий звук отозвался эхом где-то внутри, но никто не шелохнулся. Только чайки заорали над обрывом, будто высмеяли меня, а костяшки пальцев весьма ощутимо заныли.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Кто вообще открывает такие двери по первому стуку? Тут же не подъезд и не ресепшн.

Я подождала еще минуту, потом попробовала толкнуть створку. Дерево даже не шелохнулось, будто за ним стоял бетонный блок. Я уперлась сильнее, сначала плечом, потом и всем весом своего тела, но результат остался тем же.

Холодный пот выступил на висках, и я отпрянула, не желая тратить последние крупицы сил на борьбу с этим недружелюбным зданием, которое вполне могло оказаться чьим-то домом. Чувство было такое, будто не я не смогла открыть дверь, а будто сама дверь отказалась впускать меня.

— Ладно, ясно, — разочарованно выдохнула я, признавая поражение и делая шаг назад. — Для не самых важных персон вход закрыт. Попробуем через черный ход, наверняка тут такой имеется…

Я повернула направо, прижимаясь к каменной стене. Замок оказался куда больше, чем выглядел снизу с берега. Серые стены тянулись вверх, словно хотели крышей уткнуться в небо, а узкие окна напоминали бойницы.

Платье мешало на каждом шагу. Подол цеплялся за сухую траву, к тому же колено заметно ныло, и я пару раз едва не свалилась обратно вниз по склону.

— Ну конечно, спасибо за квест, — бурчала я сквозь зубы, пробираясь сквозь невысокие, но весьма устойчивые заросли. — Мало того что в платье из бабушкиного сундука, так еще и по бурелому.

Я медленно продвигалась вдоль стены, пока каменистая тропа, опоясывающая здание, не вывела меня к другой двери. Она уже оказалась не такой парадной: пониже, без вычурных украшений, с простой железной ручкой, изъеденной временем. Но она все равно была достаточно массивная, чтобы называть ее «черным входом» казалось издевательством.

Я остановилась, переводя дыхание. Сердце стучало, колено пульсировало болью, но надежда теплилась: может, здесь мне откроют. Искать другие признаки цивилизации у меня уже не было сил.

Я снова постучала, правда, получилось чуть тише, чем в главный вход. Секунды тянулись, в ответ слышалось только завывание ветра.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Даже черный ход в таких замках не для простых смертных.

Я положила ладонь на ручку и толкнула. Дверь с протяжным скрипом поддалась, будто нехотя, и приоткрылась внутрь.

Я замерла на пороге. Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то вроде копченого мяса. Последний запах перебивал прочие и оказался вполне приятным, даже манящим: я поняла, что не просто смертельно устала и выбилась из сил, но еще и проголодалась. Я несмело ступила внутрь, и внутренняя прохлада здания ударила в лицо так резко, что я поежилась: после жгучего солнца воздух внутри показался почти ледяным.

Коридор выглядел длинным и пустым. Голые каменные стены, деревянные балки над головой, пара узких дверей по бокам с навесными замками. Я шагнула внутрь, дверь за спиной скрипнула входная дверь и закрылась, отрезав последние звуки моря.

Звук моих босых ног по каменному полу эхом отдавался в тишине. Время от времени мне попадались какие-то предметы: бочка с водой, старый сундук, керамический кувшин. Все выглядело так, будто здесь все-таки живут или, по крайней мере, изредка появляются… но где же все эти потенциальные спасители были теперь?

Я шла, пока коридор не вывел меня в просторное помещение.Это оказалась кухня, огромная, с потолком, теряющимся где-то во мраке. Десятки медных кастрюль висели рядами, в углу чернел массивный очаг, на длинных деревянных столах были разложены ножи, миски и прочая кухонная утварь.

Но я наконец-то увидела людей! Если только и они не были плодом моего воображения…

Три фигуры стояли у стола, повернувшись ко мне спинами. Судя по всему, две молодые девушки и пожилая женщина. Все трое одеты в длинные старомодные платья сдержанных оттенков серого, темно-зеленого, бурого. Они что-то оживленно обсуждали, но голоса их звучали напряженно.

Я замерла в тени дверного проема, прислушиваясь.

— …опять исчезла, — раздраженно сказала одна из девушек. — И вернется, как всегда, будто ничего не произошло.

— Хозяйка у нас, видите ли, особенная, — вторая усмехнулась. — Хоть в море ныряй, хоть людей пугай своим нравом — ей все позволено.

Пожилая женщина шикнула на них,

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Подслушивать было неловко, да и, в конце концов, мне явно требовалась помощь. И если это место не сон, то лучше было перестать прятаться.

Я прочистила горло и негромко сказала:

— Простите…

Никто не отреагировал.

— Простите, — повторила я чуть громче, делая шаг вперед.

Ноль реакции. Женщины все также шептались, перекидываясь колкими репликами, словно меня и не существовало.

Я стиснула зубы. Стоять как мебель и дальше я не собиралась.— Эй! — крикнула я громче, чем планировала. — Может, кто-нибудь объяснит, где я вообще?

Троица дернулась почти синхронно. Молодые девушки резко повернулись, их лица вытянулись в немом изумлении. Они уставились на меня, как на призрака. На секунду воцарилась гробовая тишина, и даже потрескивание углей в очаге показалось слишком громким. Пожилая женщина мимикой выразила несколько меньше удивления, но застыла не хуже мраморной стадии.

— Госпожа… — выдохнула одна из них, едва слышно.

И тут началось что-то совсем странное. Две девушки одновременно склонили головы, торопливо забормотали извинения и почти бегом выскользнули из кухни, будто их подгоняла неведомая сила. В помещении осталась только пожилая женщина и я.

Она выглядела все более смущенной и напуганной, теребила подол своего платья и не смела поднять на меня взгляд.

— Прошу простить, госпожа… мы не знали, что вы… — ее голос дрожал.

Я нахмурилась.— Подождите, — перебила я. — Я не… Мне нужна помощь. Есть тут врач? Или хотя бы одолжите телефон, чтобы я могла вызвать скорую?

Женщина подняла глаза, и мне стало ясно, что она совсем не понимает, что же я от нее хочу. В ее взгляде сквозило ужас, смешанный с недоверием. Она отступила на шаг назад, но все так же продолжала кланяться, тихо шепча извинения.

Я растерянно посмотрела на нее, понимая, что, видимо, никто другой мне все равно сейчас не сможет помочь.— Ладно, забудьте про скорую, — попыталась я говорить медленнее, отчетливее. — Может, аптечка? Йод, бинт? Мне бы хотя бы ногу перевязать…

В ответ я снова не услышала ничего дельного, только получила беспокойный взгляд и тихое, почти шепотом, повторяющееся извинение:— Простите… простите…

Я тяжело выдохнула. Голова кружилась, нога заныла сильнее, и все происходящее становилось лишь абсурднее.

Сотрясение, кислородное голодание, солнечный удар — все это вполне могло вызвать галлюцинации. Классика жанра. Вопрос только, мне привиделась эта женщина и я говорила с пустотой, или же она реальная, а вот я и двух слов связать не могла, чем и пугала ее?

— Ладно, — пробормотала я, пока все усилия были направлены на анализ сложившейся ситуации. — Вы хотя бы скажите, где я? Что это за место?

Женщина вздрогнула, опустила глаза и только снова пробормотала:— Простите, госпожа…

Я машинально хмыкнула:— Госпожа? Нет, я просто человек, которому срочно нужен врач.

Она опустила голову еще ниже, словно боялась даже смотреть на меня.

В животе что-то неприятно сжалось. Ощущение было такое, будто меня загнали в чужую пьесу, где все роли расписаны, а я понятия не имею, что должна говорить.

Я осторожно присела на ближайшую лавку, стараясь не скривиться от боли в ноге. Женщина все еще стояла напротив, сгорбившись, теребя подол и повторяя свое бесконечное «простите».

Глава 5. Можно мне другого медика?

Женщина по-прежнему стояла передо мной, теребя подол, но уже хотя бы не бормотала себе под нос. Впрочем, тишина на кухне длилась недолго: из коридора донеслись торопливые шаги и сбивчивые голоса, и через мгновение две девушки, те самые, что только что сбежали от меня, как от чумной, буквально вытолкнули силой в проем комнаты пожилого мужчину.

— Идите, идите же! — шептали они, толкая его за локти. — Она там… сама…

Мужчина недовольно фыркнул, но вошел на кухню, расправив плечи. Высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, он походил на человека, которого трудно удивить.

Его взгляд сразу упал на меня, явно оценивая масштаб катастрофы: мое разорванное платье, колено, заляпанное кровью, бедро, где алеющая ткань уже прилипла к коже.

— Госпожа… — тихо сказал он, но в его голосе не прозвучало испуга, только деловая сдержанность.

Он шагнул ближе, наклонился, и я обрадовалась тому, что хоть кто-то здесь видит не «призрака в платье», а живого человека, которому явно требовалась помощь.

— Воды, — велел он резко. — Кипяток. И чистое полотно. Живо!

Девушки, которые все еще маячили в дверях, сорвались с места. В кухне загремела посуда, в очаг полетели поленья, кто-то зашумел у бочек с водой.

Я моргнула.— Подождите, вы… вы меня поняли? — спросила я глупо. — Я же сказала про аптечку, а вы…

— Подождите немного, — вежливо, но категорично отрезал он. — Рана грязная. Если не смыть — будет хуже.

И на этом все, больше он не удостоил меня ни вопросами, ни другими лишними словами слов. Будто в его мире (как, собственно, и в моем) кровь и содранная кожа были делом обыденным.

Я села ровнее, сжав зубы. Запахло дымом из ретро-печки, где мне грели воду. А еще чем-то еще, тревожно знакомым: как перед медицинской процедурой, только без антисептиков и шприцев.

Если это была галлюцинация, мозг уж слишком подробно прописал детали. Можно было даже гордиться такой богатой фантазией! А я еще всегда считала себя человеком, далеким от творчества…

Мужчина поставил на стол керамическую миску, в которую молодая девушка уже плеснула кипяток. Пар взвился клубами, запах чистой горячей воды и золы из очага смешался в воздухе.

— Сюда, — коротко велел он, показывая на лавку ближе к свету.

Я подчинилась, хотя внутри все сопротивлялось. Я ведь должна была видеть белый свет, слышать врачей, скорую сирену — что угодно. А вместо этого сидела на какой-то доисторической кухне с людьми, будто сошедшими с фотографий реконструкции. Может, это какой-то музей? Но ни о чем подобном я не слышала, хотя уже несколько лет жила на побережье…

Мужчина наклонился, осмотрел ногу, не прикасаясь ко мне. Потом оторвал кусок ткани, смочил его в кипятке и кивнул:— Держитесь. Будет больно.

— А до этого, значит, было приятно? — вырвалось у меня.

Он даже не улыбнулся, просто уверенным движением приложил горячую ткань к коже, в опасной близости от самой раны. Я зашипела, сжала зубы и вцепилась пальцами в край лавки. Боль

— Нужно смыть грязь, — сухо сказал он, будто оправдывался перед самим собой. — Терпите.

Кипяток обжигал травмированную ногу, но вместе с ним уходило и все то, что причиняло куда большую боль: песок, соль, липкая кровь. Я чувствовала, как ткань скользит по разодранной коже, и каждое движение отзывалось в теле огнем.

Девушки стояли рядом, молча, передавая куски чистой ткани друг за другом. Пожилая женщина теребила руки, снова по кругу повторяя свое вечное «простите», но я уже не слушала.

— Все, — наконец сказал он, отбрасывая в сторону очередную окровавленную тряпку. — Дальше само заживет.

Он перевязал ногу последним отрезом чистой сухой ткани, сделав это туго, но аккуратно. Я сглотнула, выдохнула и, наконец, смогла снова открыть глаза, которые, как выяснилось, зажмурила на время в конце всех манипуляций.

— Спасибо, — пробормотала я. — Хоть вы что-то сделали. А теперь, может, все-таки объясните, где я?

Мужчина посмотрел на меня долгим взглядом. Наконец-то это был взгляд, в котором не читался страх, только усталость и непонятная осторожность.

— Вы дома, госпожа, — тихо сказал он, чем разрушил мою едва-едва зародившуюся надежду на нормальный диалог. — Там, где вам и положено быть.

Я моргнула и прищурилась, потом еще раз, словно это могло помочь уловить в его словах хоть крупицу смысла.

— «Дома»? — переспросила я. — Это вообще где? Вы понимаете, что мне нужно в город? В больницу, к врачу… или хотя бы к телефону?

Он не ответил сразу, окинул меня взглядом — от спутанных волос до разодранного подола — и пожал плечами:— Здесь нет ничего ближе, чем ваш дом.

Я открыла рот, но так и не нашла, что возразить.

Попробовала встать, проверить, держит ли нога. Перевязка тянула кожу, но боль теперь была терпимой. Я сделала шаг, потом второй. Мужчина кивнул спокойно, будто убедился в том, что его работа выполнена.

— Пройдет, — сказал он. — Через пару недель и следа не останется.

Через пару недель?! У меня в голове закрутился настоящий вихрь: что за «госпожа», почему все носятся вокруг, как будто я местная злая королева этой Страны чудес, и главное, почему они считают нормальным, что я хожу в таком платье, с разбитым коленом и без телефона? Впрочем, сами они одеты были не сильно лучше — чище, да, но уж точно не современнее.

Я хотела задать еще десяток вопросов, но в этот момент вернулись девушки. Они вдвоем держали не слишком большой поднос: на нем расположилась грубая деревянная миска с чем-то горячим, похожим на похлебку, и кусок хлеба, черствого на вид, но такого ароматного, что у меня в животе предательски заурчало.

— Госпожа, — пробормотала одна из них, не поднимая глаз.

Они поставили еду на стол и тут же торопливо отступили, склонив головы, будто я могла их укусить. Я уставилась на миску. Пар щекотал нос, пахло луком, мясом и картошкой. Нереально вкусно и реалистично. Если это тоже была часть галлюцинации, то мой мозг заслуживал премию за внимание к деталям.

Впрочем, отказываться от угощения я не стала, зачерпнула первую ложку и смело попробовала. Еда оказалась горячей, почти обжигающей язык, в меру соленой и невероятно вкусной.

— Значит, все-таки реальность, — пробормотала я, глядя то на миску, то на перевязанную ногу.

Мужчина в ответ лишь кивнул, как будто услышал правильный вывод. Девушки стояли в дверях, не смея шелохнуться. Пожилая женщина все еще теребила подол и смотрела в пол.

И тут мне стало страшно по-настоящему. Потому что, если это не сон и не сотрясение… то где же, черт возьми, я находилась?

Глава 6. Минутка на сон, ночь — на кошмары

На кухне стало тише, когда пожилой мужчина ушел, унося окровавленные полотна. На пляже рана не казалась такой серьезной, поэтому теперь, увидев количество своей же крови, я тихо порадовалась, что нашла хоть какую-то помощь, Девушки переминались у стены, не решаясь заговорить, а я сидела за столом, вцепившись в ложку, будто от нее зависела моя жизнь.

Первой очнулась пожилая женщина, та, что все время теребила подол. В нее словно вселилась уверенность, ранее ей не присущая. Она сделала шаг вперед, поклонилась и произнесла почти шепотом, но решительно:— Госпоже нужен покой. Я распоряжусь, чтобы приготовили спальню.

— Подождите, — попыталась возразить я. — Мне не нужно… спальня, покой… мне нужен… — Я запнулась. Что я могла сказать? Телефон? Вызов эвакуатора? Карту Google? Все это звучало как абсурдный набор слов, они ведь явно игнорировали все мои вопросы.

Женщина чуть склонила голову, словно приняла воцарившееся молчание за согласие, и торопливо вышла. Остальные тоже зашевелились, как муравьи в разворошенном гнезде: кто-то уносил миску, кто-то подбрасывал дрова в очаг, кто-то успевал шепнуть что-то в углу, перехватив внимание «‎коллеги».

Я хотела что-то сказать, но язык вдруг стал ватным, а тело совсем уж непослушным. Усталость навалилась лавиной.Никогда прежде я не чувствовала ее так настолько отчетливо: будто мышцы больше не принадлежат мне, а голова становилась настолько тяжелой, что грозила опуститься ниже плеч и безвольно повиснуть.

Я уронила ложку, которую до этого не выпускала из рук, на стол.— Ладно, — пробормотала я, уже не различая звуков собственного голоса. — Пусть будет спальня. Только без фанатизма, совсем немного отдохну и свяжусь с командой.

Стол перед глазами двоился, звуки кухни растягивались и гудели, как под водой. Я облокотилась на локоть, и этот простой жест потребовал последних моих сил.

Мир плыл. Море в голове шумело, как будто вернулся шторм и снова набросился на меня высокими волнами.

Когда я была готова окончательно отключиться, меня подняли с лавки мягко, но уверенно. Две молодые девушки, те самые, что прежде шарахались от меня, теперь вели под руки с осторожностью, будто я могла рассыпаться на осколки. Я попыталась возразить, но голос прозвучал неубедительно:

— Я сама дойду…

— Госпоже нельзя идти одной, — ответила одна из них тихо, и от этого «госпоже» веяло таким почтением, что спорить расхотелось.

Мы вышли из кухни в коридор. Воздух там был прохладнее, стены оказались каменными, гладкие, влажные от долгого соседства с морем. Звук моих босых шагов эхом отдавался под сводами, а где-то вдалеке потрескивал огонь и скрипели двери.

Я чувствовала, как глаза

Через пару поворотов и короткую лестницу мы оказались перед высокой дверью. Одна из девушек толкнула ее плечом, и створка тихо распахнулась.

Внутри оказалось совсем не так мрачно, как я ожидала. Большая комната, освещенная закатным светом из огромного окна и жаром камина. Широкая кровать под балдахином, темные шторы, массивная мебель — все выглядело как в доростоящем историческом фильме, но было настолько реально, что у меня не осталось сил на скепсис.

— Госпожа отдохнет здесь, — миролюбиво произнесла вторая девушка, подводя меня к кровати.

Они даже помогли снять платье. Я, наверное, должна была возмутиться, но сон манил к себе куда сильнее, чем ощущался стыд. Кожа ныла от соли и усталости, давно высохшие волосы частично прилипли к спине, а руки казались чужими. Девушки развернули что-то легкое и тонкое, как оказалось, ночную рубашку из тончайшей ткани, и я послушно подняла руки, повинуясь их направляющим жестам.

— Да уж, — пробормотала я, натягивая ее через голову. — Хоть что-то чистое. Спасибо.

Они молча склонились, поправили подушки и отступили к дверям.

Я опустилась на край кровати. Ткань простыней была прохладной и пахла лавандой, а за спиной что-то тихо потрескивало, кажется, поленья в камине, но я уже не осознавала ни источников звуков, ни других особенностей окружающего меня пространства.

Но мой взгляд все же зацепился за окно.Огромное, почти во всю стену, оно выходило прямо на обрыв. За ним виднелось бескрайнее море, будто отлитое из стали. Ни огоньков, ни лодок, ни буйков — признаков цивилизации не виднелось, только чернота, контрастирующая с ярким горизонтом.

Меня обдало внезапным, необъяснимым спокойствием и страхом одновременно.

Я еще раз моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в следующее мгновение сон просто накрыл меня: густой и тяжелый, как прилив, с которым бесполезно бороться.

Мне снилось море.Но не то, в котором я тонула. Не то, что знала всю жизнь — живое, соленое, теплое летом и сердитое зимой. Это море было другим. Оно не шумело, а почти естественно дышало.

Вода в этом сне была черной, но не пустой и безжизненной. В ней блестело нечто золотое, как лунная дорожка, только под водой.Я стояла на поверхности, на пляже у кромки воды, босая и бесстрашная, а волны едва касались моих ступней, почти поглаживая по коже, будто признавая во мне кого-то своего.

Послышались голоса, сначала тихие, но потом они зазвучали громче. Но отдельных слов было не разобрать, скорее это было мычание какой-то мелодии, то низкое, то резкое, похожее на пение, если бы петь мог сам океан.Сначала я решила, что это ветер. Потом — что это кровь в ушах. Но звуки складывались в весьма конкретное обращение.Кто-то звал меня.Я попыталась спросить: «Кто вы?», но рот наполнился соленой водой, когда я в одно мгновение оказалась на глубине. Но в этот раз вода меня не душила, а, наоборот, будто стала воздухом, прохладным и легким.Я нырнула, не задумываясь, и подо мной открылся целый мир: густая глубина, золотые нити света, медленно качающиеся в водной толще силуэты.

— Проснитесь, — шепнул кто-то прямо в ухо.

Я рванулась вверх и очнулась.

Тело дрожало от холода. Простыни прилипли к коже. Волосы оказались мокрыми, как будто я только что вышла из воды. От них отчетливо тянуло солью.

В окно врывался холодный ветер. Оно было настежь распахнуто, хотя я помнила, что рассматривала я его, когда створки были плотно закрыты. Луна отражалась в волнах, и море под ней было таким же, как во сне — черным и живым.

Я села, вцепившись пальцами в одеяло, и заметила на полу мокрые следы. Узкие, тонкие следы ног, ведущие от кровати к окну.

Я сглотнула.

— Отлично, — прошептала я. — Теперь я не только тону во сне, но и лунатю.

Но внутри, где-то глубоко, пульсировало то же ощущение, что и во сне: будто кто-то все еще звал меня из воды.

Я спустила ноги на пол, чувствуя кожей, какой холодный, каменный, шершавый. Вода действительно была настоящей: мокрые следы оставались и от моих ступней.

Я поднялась, хромая, и обвела взглядом комнату. В полумраке все выглядело чужим: тени мебели вытягивались, шторы шевелились от ветра, где-то потрескивал камин. Я нащупала стену, проводя рукой в поисках выключателя — привычным движением, почти автоматическим.

Конечно, никакой кнопки не оказалось. Ни верхнего света, ни фонарика, ни даже признака электричества.

Пальцы наткнулись лишь на металлический держатель у двери. Канделябр. Несколько свечей, из которых догорела только одна.

Я дрожащими руками зажгла ее фитиль от огня в камине. Пламя колыхнулось, отбрасывая неровный золотой свет на стены, до которых огонь камина раньше не дотягивался.

И в этот миг я ясно увидела: следы на полу были не просто мокрые. Они сияли, пусть едва заметно, но все же золотым свечением, будто кто-то рассыпал блестки.

Глава 7. Там, где одна беда, жди и другую

Проснулась я с ощущением, что меня всю ночь кто-то методично перекладывал с одного камня на другой, проверяя, насколько я вообще живая. Тело ныло так, будто вчерашние скалы решили не ограничиваться одним знакомством и теперь требовали продолжения общения.

Я не сразу открыла глаза, потому что в голове еще плавали обрывки сна — темная вода, чужие голоса, ощущение, будто меня куда-то тянули. Но стоило вдохнуть чуть глубже, как реальность быстро напомнила о себе: запах лаванды, плотная тишина и непривычная мягкость постели.

— Ну конечно, — пробормотала я, открывая глаза. — Все на месте. Замок, кровать, чужая жизнь. Доброе утро, Аня.

Потолок надо мной был все тот же — высокий, с темными балками, как будто над моей головой решили собрать музей старинной архитектуры. Никаких намеков на вчерашний шторм, ни следа мокрых следов, ни ветра, который ночью трепал шторы. Все выглядело так, будто я просто легла спать после тяжелого дня и… проснулась в том же кошмаре.

Я медленно приподнялась на локтях и тут же поморщилась — тело отозвалось тянущей болью, но уже терпимой. Перевязка на ноге держалась, значит, вчерашний «врач» мне не привиделся.

А вот дальше началось самое неприятное.

Я опустила взгляд на себя и на секунду зависла, потому что мозг отказался сразу обрабатывать увиденное. На мне не было ни платья, ни даже намека на привычную одежду — только тонкая ночная рубашка, настолько легкая и прозрачная, что, кажется, ее

Кружево на рукавах, тонкие ленты, ткань, которая холодила кожу и совершенно не скрывала того, что хотелось бы скрыть хотя бы перед посторонними.

— О господи… — выдохнула я, машинально подтягивая край к плечам. — Прекрасно. Просто прекрасно.

Я быстро огляделась в поисках хоть чего-то, чем можно было бы прикрыться, и увидела на спинке кресла тяжелую темную вещь. Пальто. Не изящное и совсем не «графское», а скорее грубое, плотное, будто его шили не для красоты, а для того, чтобы человек не замерз и не задавал лишних вопросов.

Я почти с облегчением схватила его и накинула на себя, закутываясь так, будто собиралась пережить не просто утро, а полноценную эвакуацию.

— Вот так уже лучше, — пробормотала я, завязывая пояс. — Хотя бы не как призрак с элементами кружевного недоразумения.

Я как раз собиралась встать и решить, что делать дальше — искать людей, выяснять, где я, или просто сесть и еще раз все обдумать, — когда дверь распахнулась.

Не с вежливым стуком, как это обычно бывает у людей, которые уважают личное пространство. Просто резко, с глухим ударом о стену, как будто кто-то решил, что утро — это лучшее время для вторжения.

Я вздрогнула и обернулась. В комнату вошли трое мужчин.

Одинаково темная одежда, плотная ткань, металлические пуговицы, сапоги, которые звучали по каменному полу слишком уверенно. Они не выглядели ни слугами, ни случайными гостями, и уж точно не были теми, кто пришел предложить мне завтрак в постель.

— Эм… — начала я, прижимая пальто к груди. — У нас тут вообще принято стучаться, или это новая форма утренней зарядки?

Они не улыбнулись. Вообще.

Один из них — тот, что стоял чуть впереди, — окинул меня быстрым взглядом, в котором не было ни смущения, ни интереса, ни даже намека на сочувствие к моему внешнему виду. Просто оценка: жива, стоит, разговаривает.

— Графиня Корделия Марлоу-Сэндклифф, — произнес он ровным, сухим голосом.

Я моргнула.

— Ну… допустим, — осторожно ответила я. — Хотя мы с этим еще не до конца разобрались.

— Я сержант Бриггс, — продолжил он, не реагируя на мой тон, — это констебли Харпер и Миллс.

Он кивнул на двоих позади себя, и те синхронно сделали шаг вперед, словно подтверждая, что да, они действительно существуют и, видимо, при исполнении.

Я мысленно отметила: сержант, констебли.

Полиция, значит. Или их местная версия.

— Отлично, — пробормотала я себе под нос. — Значит, все-таки не жандармы. Уже прогресс.

— Прошу прощения? — переспросил один из констеблей.

— Да ничего, — отмахнулась я. — Просто пытаюсь понять, в какую эпоху я попала и как у вас тут называется полиция. Вы, значит, констебли. Хорошо. Записали.

Сержант Бриггс никак это не прокомментировал, словно подобные реплики входили в его ежедневный список раздражителей, и он давно перестал на них реагировать.

— Вам предписано явиться для разъяснений, — продолжил он тем же тоном. — Вы проигнорировали три повестки магистрата.

Я уставилась на него, пытаясь осмыслить услышанное:

— Простите, какие повестки?

— Вам направлялись уведомления о необходимости явки, — уточнил он. — Вы не явились ни разу.

— А вы уверены, что отправляли их по правильному адресу? — спросила я. — Потому что я, например, вчера очнулась на камнях у моря, и, как ни странно, никаких повесток при мне не было.

Констебли переглянулись. Сержант никак не отреагировал.

— Вы задержаны за неявку и нарушение предписания магистрата, — сказал он, будто читая по памяти. — Вам необходимо проследовать с нами.

Я медленно выдохнула.

— Подождите, — я подняла руку. — Давайте еще раз, спокойно. Вы сейчас серьезно пришли забирать меня… за то, что я не пришла туда, куда я не знала, что должна прийти?

— Вы были уведомлены, — повторил он.

— Я не была.

— Это будет установлено.

— Замечательно. Давайте установим прямо сейчас. Я не помню ничего. Ни повесток, ни магистрата, ни… — я обвела рукой комнату, — вообще ничего из того, что вы сейчас говорите. Так что, если вы рассчитываете на осознанное сотрудничество, у нас тут небольшая проблема.

На секунду в комнате повисла тишина. Не неловкая, а тяжелая, как перед тем, как кто-то решает, стоит ли продолжать разговор или перейти к более простым методам.

— Ваша память не освобождает вас от обязательств, миледи, — наконец произнес сержант. — Следуйте с нами.

Я опустила взгляд на свое пальто, потом снова на него:

— Вы серьезно считаете, что я сейчас одета?

Он коротко кивнул на женщину, стоявшую у двери, которую я до этого даже не заметила. Та самая пожилая, с кухни. Она уже держала в руках это самое пальто и, кажется, только ждала разрешения вмешаться.

— Помогите госпоже, — бросил сержант. — На переодевания нет времени.

Женщина тут же подошла ко мне, осторожно поправила ворот, подтянула ткань, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Простите, госпожа… — прошептала она.

— Да ладно, — вздохнула я. — Сегодня, кажется, у всех странное утро.

Я затянула пояс пальто крепче и снова повернулась к мужчинам.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, я никуда не явилась, и вы решили за мной прийти лично. Но, может, вы хотя бы скажете, куда именно меня ведете?

— В полицейскую станцию, — ответил один из констеблей.

Я кивнула:

— Ну конечно. Куда же еще. Утро, чай, допрос. Все по классике.

Я провела рукой по лицу и вдруг поняла, что внутри начинает подниматься то самое чувство, которое я обычно испытывала перед сложным спасением: смесь злости, адреналина и понимания, что сейчас будет не до шуток.

— Ладно, — сказала я уже спокойнее. — Ведите.

Но меня не повели — меня сопроводили. Разница, как выяснилось, была не столько в словах, сколько в ощущениях: идти я могла сама, но при этом прекрасно понимала, что если вдруг решу свернуть куда-то не туда, меня очень быстро вернут в нужное направление. Без обсуждений и без права на альтернативный маршрут.

Мы вышли в коридор, потом по лестнице вниз, и я поймала себя на том, что впервые вижу этот замок не как случайный кошмар, а как место, в котором, похоже, действительно жила.

Каменные стены, чуть влажные на ощупь, узкие окна, через которые пробивался серый утренний свет,

— Прекрасно, — пробормотала я себе под нос. — Значит, я не просто попала в прошлое, я еще и местная проблемная жительница.

Никто не отреагировал. Либо привыкли, либо решили, что разговаривающая сама с собой графиня не самая большая их сегодняшняя проблема.

Во дворе меня ждал экипаж.

Закрытый, темный, с тяжелыми дверцами и маленькими окошками, больше похожими на намек на свет, чем на полноценный обзор. Лошади стояли спокойно, как будто каждый день возили таких, как я, и давно перестали удивляться человеческим драмам.

— Ну конечно, — тихо выдохнула я. — Конная версия автозака. Все логично.

— Прошу, миледи, — сказал один из констеблей, открывая дверцу.

Я остановилась на секунду, глядя внутрь, и подумала, что в другой ситуации, возможно, попыталась бы поспорить, потянуть время, задать еще пару вопросов. Но сейчас в голове было слишком много всего сразу: чужое имя, долги, повестки, магистрат и странное ощущение, что если я сейчас начну сопротивляться, это закончится куда менее вежливо, чем началось.

— Ну, если уж приглашают, — пробормотала я и забралась внутрь.

Сиденье оказалось жестким, обитым грубой тканью, которая явно не знала, что такое комфорт. Я устроилась, подтянула полы пальто и постаралась не думать о том, как я выгляжу со стороны: босая, в ночной рубашке под тяжелой тканью, с растрепанными волосами и выражением лица человека, который вчера спасал людей из воды, а сегодня едет в неизвестном направлении в компании местной полиции.

Дверца захлопнулась, и мир сузился до тесного пространства экипажа.

Снаружи послышались шаги, короткие команды, скрип упряжи, и через мгновение экипаж тронулся.

Сначала медленно, потом увереннее, и копыта начали отбивать ритм, который неожиданно быстро стал убаюкивающим.

Я откинулась на спинку и прикрыла глаза на секунду, но тут же открыла их снова.

— Нет уж, — пробормотала я. — Спать в автозаке — это уже слишком.

Вместо этого я наклонилась к маленькому окошку и попыталась рассмотреть, куда меня везут.

Сначала мелькнули стены замка, потом — узкая дорога, уходящая вниз, к морю. Пейзаж открывался постепенно, словно кто-то медленно раздвигал занавес.

И вот тут я замерла.

Побережье было таким красивым.

Это уже оказался не пляж с зонтиками и кукурузой, к которому я привыкла, а другим — более строгим, почти суровым. Каменистые участки сменялись полосами светлого песка, вода была темной, плотной, как будто в ней было больше глубины, чем на самом деле. Вдоль берега тянулись небольшие домики, аккуратные, с черепичными крышами, и кое-где виднелись постройки, похожие на купальни или павильоны.

— Ого, — тихо сказала я, сама не заметив. — Да у вас тут курорт намечается.

Экипаж проехал мимо длинной деревянной конструкции на колесах, стоящей у воды. Я прищурилась, пытаясь понять, что это такое.

— Это что еще… домик на колесах для интровертов? — пробормотала я.

Один из констеблей, сидевший напротив, бросил на меня короткий взгляд:

— Купальная машина, миледи.

— Купальная… что?

— Для дам, — добавил он, будто это объясняло все.

— Конечно, — кивнула я. — Логично. Чтобы, видимо, не дай бог кто-то увидел, как они заходят в воду.

Я откинулась назад, чувствуя, как внутри медленно начинает складываться картинка.

Море. Курорт. Купальные машины. Графиня с долгами.

— Замечательно, — пробормотала я. — Просто великолепно. Я не просто попала в прошлое, я попала в место, где из меня потенциально можно сделать бизнес.

Мы ехали дальше вдоль побережья, и я ловила себя на том, что начинаю автоматически оценивать происходящее так, как делала это на работе.

Где удобный вход в воду. Где опасные участки. Где течение может утянуть человека за пару секунд. Где можно поставить вышку. Где — спасательный пост. Где — лежаки, если бы это был нормальный пляж, а не… вот это все.

— Стоп, — одернула я себя. — Ты едешь в полицию. Какая еще инфраструктура.

Но мысль уже зацепилась.

Берег тянулся на километры. Почти пустой. Почти нетронутый.

И если это действительно принадлежит той самой графине, которой я, по какой-то странной прихоти судьбы, теперь числюсь…

— Так, — тихо сказала я. — Об этом мы подумаем потом. Если меня не посадят раньше.

Экипаж свернул с прибрежной дороги и въехал в город.

Здесь было шумнее, но не так, как я привыкла. Никаких машин, никакой суеты мегаполиса — только люди, телеги, редкие экипажи и странное ощущение, будто время здесь течет иначе, медленнее, но при этом не менее напряженно.

Дома стояли плотнее, улицы были уже, а запахи — сильнее: дым, хлеб, рыба, влажная ткань, что-то пряное и что-то откровенно неприятное.

— Уютно, — пробормотала я. — Если не дышать.

— Мы почти прибыли, — сказал один из констеблей.

Я кивнула, хотя он на меня не смотрел.

— Отлично. А то я уже начала привыкать.

Экипаж остановился.

Снаружи послышались шаги, дверцу открыли, и в лицо ударил прохладный воздух.

Я выбралась наружу и подняла взгляд.

Здание передо мной выглядело так, как я и ожидала: каменное, строгое, без намека на уют, с тяжелой дверью и табличкой, смысл которой я не разобрала, но которая явно сообщала всем окружающим, что здесь не шутят.

— Полицейская станция, — сухо произнес констебль, словно читая мои мысли.

— А я уж думала, библиотека, — ответила я. — Спасибо, что уточнили.

Я сделала шаг вперед и вдруг поймала себя на странном ощущении.

Еще вчера я вытаскивала из воды детей на надувных акулах.

Сегодня я стою перед дверью местной полиции в чужом теле, с чужим именем и чужими долгами. И, судя по всему, это только начало.

— Ну что, — тихо сказала я себе. — Пошли разбираться.

И меня повели внутрь.

Глава 8. Дом, новый дом?

Внутри «станции» оказалось именно так, как я и представляла: холодно, строго и с таким выражением лица у стен, будто они уже устали слушать чужие оправдания.

Каменный пол, деревянные столы, несколько лавок, у стены — стойка, за которой сидел мужчина и что-то записывал в толстую книгу, перелистывая страницы с тем видом, с каким обычно листают чью-то судьбу. В воздухе пахло чернилами, сыростью и чем-то металлическим, не то железом, не то просто старыми решетками.

Меня

— Имя, — бросил тот, что сидел за столом, не поднимая головы.

Я открыла рот, чтобы ответить, но сержант опередил меня:

— Графиня Корделия Марлоу-Сэндклифф.

Перо на секунду замерло, потом снова заскрипело по бумаге.

— Приведена за неявку, — добавил он. — Третье уведомление проигнорировано.

Я подняла брови:

— Слушайте, вы это так уверенно повторяете, будто я лично решила игнорировать ваши письма из принципа. Я вам еще раз говорю: я ничего не получала.

Теперь на меня все-таки посмотрели. Не с интересом, не с удивлением — скорее с тем видом, с каким взрослые смотрят на ребенка, который пытается доказать, что не он разбил вазу, хотя вокруг одни осколки и его отпечатки пальцев.

— Миледи, — спокойно сказал мужчина за столом, — город направлял вам уведомления в установленном порядке.

— Город… — я даже не сразу нашла, что ответить. — Простите, а город у нас теперь занимается рассылкой угроз?

— Это не угроза, — вмешался сержант. — Это предписание.

— А звучит как «мы три раза пытались вас найти, теперь пришли сами», — буркнула я.

Он проигнорировал мой комментарий, как и все предыдущие.

— Срок выплаты истек, — продолжил он. — Вам предоставлялась отсрочка.

Я нахмурилась:

— Какой выплаты?

Вот тут в комнате стало чуть тише. Не потому, что я сказала что-то громкое, а потому, что, кажется, сказала что-то совсем не то.

— Долг перед городом, — произнес мужчина за столом медленно, будто проверяя, понимаю ли я слова. — Вы уведомлены о сумме и условиях погашения.

— Нет, не уведомлена, — я скрестила руки на груди. — Я вообще впервые слышу, что я кому-то что-то должна. Вы уверены, что не перепутали меня с какой-нибудь другой графиней? Может, у вас тут их много бегает, игнорирует повестки и накапливает долги?

Констебли позади меня чуть сдвинулись, и это движение было едва заметным, но очень выразительным.

— Ваша подпись, миледи, — сказал мужчина и развернул книгу ко мне.

Я наклонилась. На странице действительно было имя. Длинное, с росчерком, аккуратное, явно написанное рукой человека, который привык подписывать бумаги.

Корделия Марлоу-Сэндклифф.

Я уставилась на него несколько секунд, потом выпрямилась.

— Отлично, — сказала я. — Значит, у меня еще и подпись есть. Прекрасно. Осталось только понять, когда именно я это подписала, потому что я, напомню, вчера очнулась на камнях и до этого момента вообще не знала, как меня зовут.

— Миледи, — голос сержанта стал чуть жестче, — это не предмет для шуток.

— А я и не шучу, — резко ответила я. — Я пытаюсь вам объяснить, что вы сейчас разговариваете не с той женщиной, которую, как вам кажется, знаете.

Он посмотрел на меня внимательно, и на секунду мне даже показалось, что в его взгляде мелькнуло сомнение.

Но только на секунду.

— Все это вы можете изложить инспектору, — сказал он. — Когда вас пригласят.

— Когда пригласят? — переспросила я. — А сейчас что?

Он чуть повернул голову, и один из констеблей сделал шаг вперед.

— До выяснения обстоятельств вы будете помещены в камеру.

Я замерла.

— В какую камеру?

— В камеру предварительного содержания, — спокойно уточнил мужчина за столом, снова опуская взгляд в книгу.

— Подождите, — я подняла руки. — Вы сейчас серьезно собираетесь меня закрыть? За что? За то, что я не пришла на встречу, о которой не знала?

— За нарушение предписания, — ответил сержант. — И уклонение от явки.

— Да я не уклонялась, я… — я запнулась и резко выдохнула. — Я вообще не отсюда!

Это прозвучало громче, чем я планировала.

В комнате повисла тишина.

Мужчина за столом медленно поднял голову.

Констебли переглянулись.

Сержант посмотрел на меня так, будто окончательно принял решение.

— Провести, — коротко сказал он.

— Да вы издеваетесь, — выдохнула я. — Я вам сейчас честно говорю, что не понимаю, что происходит, а вы…

Меня не стали хватать или тащить, но один из констеблей уже стоял рядом, чуть ближе, чем нужно для вежливого сопровождения.

Намек был более чем понятный.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Отличное начало дня. Ноль информации, максимум доверия.

Мы прошли по узкому коридору, где стало заметно холоднее. Света было меньше, воздух — тяжелее, и запах сырости стал ощутимее.

Дверь впереди скрипнула, когда ее открыли.

— Прошу, миледи, — сказал констебль.

Я заглянула внутрь.

Комната — если это вообще можно было так назвать — представляла собой каменный закуток с узким окном под самым потолком. Внутри стояла лавка, на полу — грубая солома, и больше ничего.

Вообще ничего.

Ни стола, ни стула, ни даже намека на комфорт.

— Вы серьезно? — спросила я, не двигаясь с места. — Это и есть ваш «номер люкс»?

— Временное содержание, — ответил он.

— Угу. Темница с элементами минимализма.

Я сделала шаг внутрь, потому что выбора, по сути, не было, и обернулась.

— И сколько мне тут сидеть?

— До распоряжения, — сказал констебль.

— Очень информативно.

Дверь закрылась.

Снаружи щелкнул замок.

Я осталась одна.

Несколько секунд я просто стояла, глядя на каменные стены, потом медленно опустилась на лавку и провела рукой по лицу.

— Отлично, — тихо сказала я. — Просто отлично.

Вчера я вытаскивала людей из воды.

Сегодня меня саму куда-то заперли.

И, судя по всему, это только начало.

Глава 9. Вскормленный орел и другая классика

Сначала я попыталась считать время, потому что это казалось самым разумным, что можно сделать, оказавшись в каменной коробке без часов, телефона и какого-либо намека на нормальную жизнь.

Ориентиры здесь были предельно простые: свет в маленьком окне под потолком означал день, его отсутствие — вечер или ночь, а редкие визиты констеблей с едой должны были, по идее, помогать держаться за какое-то подобие расписания. Очень быстро выяснилось, что расписания как такового не существует, и мой план рассыпался так же легко, как все остальное в этой новой жизни.

Первую миску мне принесли почти сразу после того, как закрыли дверь.

Я подошла ближе, присела на лавку и осторожно заглянула в миску. Внутри оказалось что-то густое и теплое, пахнущее мясом, луком и чем-то еще, что я не смогла сразу определить, но что явно было съедобным и даже, возможно, вкусным.

Сначала я попробовала осторожно, почти настороженно, но уже через пару ложек поняла, что голод сильнее любых сомнений. Похлебка оказалась простой, но сытной, хлеб — плотным и чуть подсохшим, но ароматным настолько, что я не оставила ни крошки, и только когда миска опустела, я поймала себя на том, что ела слишком быстро, будто боялась, что у меня это сейчас отнимут.

Это ощущение мне не понравилось.

Я поставила пустую миску на пол, взяла кружку с водой и сделала несколько глотков, стараясь немного замедлиться и привести мысли в порядок. Каменная стена за спиной была холодной, и это неожиданно помогало — как и на воде, холод собирал меня быстрее, чем любые попытки логически все разобрать.

Я закрыла глаза на несколько секунд, а потом начала мысленно раскладывать ситуацию по пунктам, потому что иначе рисковала просто утонуть в собственных догадках.

Факты выглядели примерно так: меня зовут Корделия Марлоу-Сэндклифф, у меня есть долги перед городом, о которых я ничего не помню, и я трижды была замужем, если верить обрывкам разговоров, услышанных в замке. В данный момент я сижу в камере за то, что не явилась туда, куда, по версии местной власти, должна была явиться, и никто особенно не заинтересован в том, чтобы выслушать мою версию событий.

Я тихо выдохнула и открыла глаза.

Сама формулировка «моя версия событий» звучала довольно иронично, учитывая, что никакой версии у меня, по сути, не было.

Я встала, прошлась по камере, насколько позволяли размеры, и остановилась под окном. До него было не дотянуться — слишком высоко, и единственное, что оно давало, это полоску света и кусок серого неба, такого же тяжелого, как море, которое я видела накануне.

Мысль о море вернулась неожиданно остро.

Я опустила взгляд на свои ноги, на перевязку, на обычную кожу, и на секунду задержалась, пытаясь понять, было ли все это ночью — хвост, чешуя, возможность дышать под водой — реальностью или все-таки следствием удара и стресса.

Ответа не было.

Я вернулась к лавке, села и попыталась устроиться так, чтобы хоть немного отдохнуть. Лечь оказалось почти бесполезно: тело вроде бы расслаблялось, но голова продолжала работать, перебирая варианты, возвращаясь к одним и тем же мыслям и отказываясь отпускать.

Сон пришел рывками, если это вообще можно было назвать сном. Это было больше похоже на то состояние, когда ты засыпаешь в самолете на двадцать минут, просыпаешься разбитым и не понимаешь, прошло ли пять минут или два часа.

Когда я открыла глаза, свет в окне уже изменился. Он стал мягче, тени вытянулись, и я поняла, что день постепенно заканчивается, хотя ощущение времени все равно оставалось размытым.

Вторую порцию еды принесли в полумраке. Все прошло по той же схеме: дверь приоткрылась, миска и кружка оказались на полу, констебль уже собирался уходить, когда я все-таки решила попробовать.

— Слушайте, а вы вообще разговариваете? — спросила я, глядя на него.

Он задержался на секунду, словно оценивая, стоит ли отвечать.

— Вам передадут распоряжение, миледи, — сказал он наконец.

— Какое распоряжение? — уточнила я.

— Когда будет принято решение.

Я вздохнула.

— То есть пока что я просто сижу и жду?

— Да, миледи.

Ответ был короткий, но хотя бы честный.

— Замечательно, — пробормотала я. — Мой любимый формат взаимодействия с реальностью.

Он закрыл дверь, и я снова осталась одна.

Еда во второй раз оказалась почти такой же, и я снова съела все, потому что альтернативы не было, а организм явно решил, что сейчас лучше не спорить с обстоятельствами.

Ночь пришла быстро. Свет в окне исчез, и камера погрузилась в ту странную полутьму, в которой предметы еще видны, но уже теряют четкость. Из коридора доносились шаги, редкие голоса и металлические звуки, которые неприятно отдавались где-то внутри, хотя я и пыталась убедить себя, что это просто двери и замки.

Я сидела, подтянув колени к груди, и старалась не уходить в панику, потому что это было самым бесполезным, что можно было сделать в данной ситуации.

Вместо этого я снова вернулась к мыслям о том, кем была эта женщина до меня.

Слуги говорили, что она исчезает. Говорили о море так, будто это для нее не просто пейзаж, а что-то большее. И если сложить это с тем, что я видела ночью, получалась картина, которая мне совершенно не нравилась.

Это была не просто графиня с долгами.

Это была графиня, о которой говорили вполголоса.

Я выдохнула и прислонилась к стене.

Сон в эту ночь тоже оказался рваным и неглубоким, и когда я открыла глаза снова, свет уже вернулся.

Второе утро.

Мысль об этом пришла не сразу, но, когда пришла, заставила меня сесть ровнее.

Значит, я здесь уже больше суток.

Еду приносили еще несколько раз, и каждый раз я пыталась задать хоть какой-то вопрос, но ответы оставались одинаково короткими и бесполезными. В какой-то момент я перестала спрашивать и просто наблюдала, пытаясь запомнить лица, манеру говорить, мелочи, которые могли пригодиться позже.

День тянулся медленно, вязко, как вода перед штормом.

Я ходила по камере, садилась, вставала, снова садилась, считала шаги, пыталась вслух проговаривать возможные варианты развития событий и сразу же отбрасывала их как слишком оптимистичные или слишком мрачные.

Версия с потерей памяти казалась самой разумной, потому что она, по крайней мере, объясняла мое поведение и давала время.

— Я ничего не помню, — тихо сказала я, проверяя, как это звучит. — Ни долгов, ни мужей, ни повесток.

Звучало достаточно убедительно.

Потому что это было правдой.

К вечеру второго дня камера перестала казаться чужой, и это было, пожалуй, самым тревожным открытием.

Я села на лавку и провела рукой по лицу, стараясь не застревать в этом ощущении.

— Как только меня отсюда вытащат, — сказала я, медленно, почти по пунктам, — мне нужно понять три вещи.

Я загнула пальцы.

Во-первых, сколько именно я должна и кому.

Во-вторых, кем была эта женщина до меня и почему ее

И, в-третьих, как из всего этого выбраться, желательно не угробив себя в процессе.

Я выдохнула и закрыла глаза.

Именно в этот момент в коридоре раздались шаги.

Они отличались от тех, к которым я уже успела привыкнуть: более уверенные, более быстрые, и в них не было той механической усталости, которая слышалась у констеблей.

Я открыла глаза и выпрямилась, уже не притворяясь, что мне все равно.

Потому что на этот раз мне почему-то показалось, что это пришли не просто принести еду.

Глава 10. Герой не моего романа

Шаги остановились прямо у моей двери.

Я не сразу встала, хотя внутри уже все сжалось в ту самую пружину, которая обычно срабатывала перед сложным заплывом. Вместо этого я медленно выпрямилась на лавке, провела рукой по волосам и постаралась придать себе максимально нейтральный вид, насколько это вообще возможно в камере с соломой и после двух ночей, которые трудно было назвать отдыхом.

Замок щелкнул.

Дверь открылась.

На пороге стоял не тот констебль, который приносил еду.

И не сержант.

Этот человек выглядел иначе — не ярче, не богаче одетым, но собраннее. В его движениях не было ни той механической усталости, ни раздражения, которое я уже успела запомнить. Он просто стоял, спокойно, уверенно, словно все происходящее вокруг было частью его обычного дня, и именно это почему-то насторожило сильнее всего.

За его спиной маячил знакомый констебль, тот самый, что закрывал меня здесь, но теперь он держался чуть дальше, почти как сопровождающий, а не как главный участник процесса.

— Миледи, — сказал мужчина на пороге, и голос у него оказался спокойным, без нажима, но с той интонацией, которую сложно игнорировать. — Прошу прощения за доставленные неудобства.

Я моргнула.

— Это вы сейчас про что именно? — уточнила я. — Про камеру, про сервис или про общий уровень гостеприимства?

Констебль за его спиной чуть заметно дернулся, но мужчина передо мной даже не улыбнулся, хотя в его взгляде мелькнуло что-то вроде интереса.

— Про все сразу, — ответил он. — Инспектор Оуэн Блейквелл.

Он слегка склонил голову, не вежливо и не холодно, а как будто фиксируя факт знакомства.

Я кивнула.

— Аня, — сказала я автоматически, потом на секунду замялась и добавила: — В смысле… да, графиня. Как выяснилось.

Он не стал это комментировать, но взгляд стал чуть внимательнее.

— Вас не должны были удерживать здесь так долго, — продолжил он, уже обращаясь не ко мне, а к констеблю. — И уж точно не без объяснений.

— Сержант Бриггс действовал по предписанию, сэр, — быстро ответил тот.

— Я не спрашивал, по чему он действовал, — спокойно сказал инспектор. — Я говорю о том, как это было сделано.

В его голосе не было повышения тона, но после этих слов в коридоре стало заметно тише.

Я перевела взгляд с одного на другого и тихо хмыкнула:

— О, так у вас тут еще и внутренняя проверка началась. Я, получается, удачно попала.

Инспектор снова посмотрел на меня, и на этот раз в его глазах явно промелькнула тень иронии.

— В некотором смысле, — сказал он. — Вы можете выйти, миледи.

Он сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Я не сразу поднялась, потому что тело после долгого сидения отозвалось неприятной тяжестью, но все-таки встала и подошла к двери. На секунду остановилась у порога, глядя на него.

— Это сейчас официальный жест доброй воли или меня просто переводят в камеру получше? — уточнила я.

— Это приглашение поговорить, — ответил он. — В более подходящих условиях.

— Уже звучит подозрительно приятно.

— Не переживайте, — спокойно сказал он. — Разочарование еще впереди.

Я фыркнула и вышла в коридор.

Воздух снаружи показался неожиданно свежим, даже несмотря на сырость, и я поймала себя на том, что просто стою и дышу, как будто только что вынырнула после слишком долгого заплыва.

— Сюда, пожалуйста, — сказал инспектор, уже разворачиваясь.

Мы пошли по коридору, и я автоматически отметила, что теперь он идет впереди, а констебль — чуть позади, как будто расстановка сил изменилась, и это было заметно даже без объяснений.

— Надеюсь, у вас там хотя бы есть чай, — пробормотала я, когда мы свернули за угол. — Потому что после вашего гостеприимства мне срочно нужен хоть какой-то символ нормальной жизни.

— Чай есть, — ответил он. — В этом вы можете не сомневаться.

— Уже лучше.

Мы остановились у двери, гораздо более приличной, чем та, за которой я провела последние сутки. Он открыл ее сам, пропуская меня внутрь, и я на секунду замерла на пороге.

Комната была небольшой, но аккуратной: стол, два стула, окно, через которое пробивался свет, и, самое главное, чайник, из которого поднимался пар.

Я перевела взгляд на инспектора.

— Ну надо же, — сказала я. — А вы точно из той же организации?

Он закрыл дверь и жестом указал на стул:

— Садитесь, миледи. Нам есть что обсудить.

Я села, не отрывая от него взгляда, и только тогда поняла, что разговор, ради которого меня вытащили из камеры, скорее всего, будет куда менее приятным, чем чай, который к нему прилагается.

Я села, подтянув полы пальто, и постаралась устроиться так, чтобы выглядеть не как человек, только что вытащенный из камеры, а хотя бы как та самая графиня, за которую меня здесь все принимают. Получалось, честно говоря, не очень, но выбора у меня все равно не было.

Инспектор занял место напротив, не торопясь, словно этот разговор не требовал спешки. Он налил чай в две кружки — простые, без изысков, но чистые, и поставил одну передо мной.

— Благодарю, — сказала я, хотя на самом деле в этот момент готова была поблагодарить кого угодно за то, что меня не оставили в каменной коробке еще на сутки.

Я взяла чашку обеими руками. Тепло оказалось неожиданно приятным, почти успокаивающим, и на секунду мне захотелось просто сидеть молча и делать вид, что все это — странный, но терпимый день.

Не вышло.

— Итак, — начал он, наблюдая за мной с тем самым внимательным выражением, которое я уже успела запомнить, — вы утверждаете, что не помните ни повесток, ни обстоятельств, которые привели вас сюда.

— Я не утверждаю, — спокойно ответила я. —

Он чуть склонил голову, словно примеряя мои слова на какую-то внутреннюю шкалу.

— Даже этого? — он кивнул на книгу, лежащую на столе.

Я проследила за его взглядом:

— Даже этого.

— И это не помните? — он чуть повернул страницу, показывая записи.

— Нет.

— И даже сумму долга?

Я пожала плечами:

— Особенно сумму долга. Обычно такие вещи запоминаются, если их знаешь.

Он выдержал паузу:

— Любопытно.

— Мне тоже, — кивнула я. — Я бы с удовольствием послушала.

Он не улыбнулся, но уголок губ чуть дернулся, будто мысль о том, что я действительно могу не знать, показалась ему… не совсем абсурдной.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, мы принимаем вашу версию за рабочую.

— Это уже звучит как прогресс.

— В таком случае, начнем с простого, — он откинулся на спинку стула. — Вы помните, сколько раз были замужем, миледи?

Я сделала глоток чая, давая себе пару секунд на размышления:

— Нет.

Он чуть приподнял бровь:

— Ни разу?

— Ни одного раза, — уточнила я. — Если не считать сегодняшнего знакомства с реальностью.

— Значит, — спокойно продолжил он, — имена Сэндклифф, Харроу и Вейл вам ни о чем не говорят?

Я покачала головой:

— Абсолютно.

Он кивнул, как будто именно этого и ожидал.

— В таком случае, позвольте восполнить пробелы, — сказал он, сцепив пальцы в замок. — Вы трижды вступали в брак. Каждый раз — с мужчиной обеспеченным, уважаемым и, что особенно важно, значительно старше вас.

Я не перебивала, хотя внутри уже начинало неприятно тянуть.

— И каждый раз, — продолжил он, — брак заканчивался одинаково.

Он сделал короткую паузу, глядя мне прямо в глаза:

— Несчастный случай на море.

Я медленно поставила кружку на стол.

— Удобное совпадение, — сказала я.

— Именно так это и воспринимается со стороны, — спокойно согласился он. — Впрочем, доказательств у нас нет, и обвинения вам не предъявлялись. Можете не переживать, в этом вопросе закон на вашей стороне.

— Уже легче, — пробормотала я.

— Не спешите, — добавил он. — Основная проблема у вас другая.

Я вздохнула:

— Ну конечно. А я уже начала надеяться.

Он чуть наклонился вперед:

— Ваш последний супруг, граф Сэндклифф, был… скажем так, человеком с увлечениями.

— Дайте угадаю, — сказала я. — Коллекционировал долги?

— В определенном смысле, — кивнул он. — Азартные игры. Причем в масштабах, которые редко заканчиваются благополучно.

Я прикрыла глаза на секунду:

— И, конечно, я об этом не знала.

— Если верить вашим словам ранее, — сказал он, — вы вообще мало о чем знали.

— Справедливо.

Он снова сделал паузу, позволяя мне переварить услышанное.

— После его смерти, — продолжил он, — выяснилось, что значительная часть его состояния существовала только на бумаге. В реальности остались обязательства.

— Прекрасно, — тихо сказала я. — Просто прекрасно.

— В том числе перед городом, — добавил он. — Муниципальные сборы, земельные ставки, содержание прибрежной дороги, участие в финансировании волнореза… список довольно длинный.

Я подняла взгляд.

— Подождите. Это все на мне?

— Вы являетесь вдовой, — спокойно ответил он. — И, соответственно, наследуете не только имущество, но и обязательства.

— А имущество где?

— Особняк, — сказал он. — В весьма плачевном состоянии, если быть откровенным.

Я тихо рассмеялась:

— Конечно. Дом у моря и куча долгов. Звучит как идеальный старт новой жизни.

— Кроме того, — продолжил он, будто не замечая моей реакции, — вам была предоставлена рассрочка.

— Какая щедрость.

— Срок первого платежа истек, — сказал он. — Вы не явились для обсуждения условий, проигнорировали несколько уведомлений и, таким образом, нарушили предписание магистрата.

Я кивнула, медленно, словно собирая пазл:

— И именно поэтому меня закрыли в камере.

— Именно поэтому вас задержали для выяснения обстоятельств, — поправил он.

— Формулировка приятнее, суть та же.

Он не стал спорить.

Я взяла чашку и сделала еще один глоток, уже не чувствуя вкуса.

— И это все? — спросила я. — Или есть еще что-то, о чем мне стоит узнать до того, как я окончательно решу, что это худший отпуск в моей жизни?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем раньше.

— Есть, — сказал он. — Но это уже не относится к городу.

Я медленно подняла взгляд.

— Конечно, — выдохнула я. — А я уж было подумала, что мне повезло ограничиться только официальными проблемами.

Он не ответил сразу, и в этой паузе было что-то такое, от чего внутри неприятно сжалось.

Похоже, самое интересное только начиналось.

Он не спешил продолжать, будто давая мне время самой додумать, что именно скрывается за этой короткой фразой «не относится к городу». Это, конечно, было очень любезно с его стороны, но, к сожалению, моя фантазия в таких случаях работала куда быстрее здравого смысла.

— Давайте угадаю, — сказала я, отставляя кружку. — У меня есть еще один долг. Или два. Или, судя по тенденции, целая коллекция.

— Можно сказать и так, — спокойно ответил он.

— Прекрасно. А я уже начала думать, что моя жизнь начинает налаживаться.

Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как именно я их произношу.

— Скажите, миледи, — произнес он почти мягко, — вам знакомо выражение «графиня Трижды Вдова»?

Я пожала плечами:

— Звучит как название плохого романа. Не припомню, чтобы читала.

— А «вдова Сэндклиффа, Харроу и Вейла»?

— Еще хуже, — отозвалась я. — Слишком длинно для обложки. Но эти фамили вроде вы уже называли.

Он внимательно наблюдал за мной, и я почти физически ощущала, как он ждет хоть малейшей реакции — паузы, заминки, раздражения.

Я не дала ему ни одного из этих удовольствий.

— Тогда, возможно, — продолжил он, — вам знакомо другое имя. «Леди с тремя фамилиями».

Я задумчиво наклонила голову.

— Слушайте, если это все про меня, то у меня, по крайней мере, разнообразие в прозвищах есть. Уже неплохо.

На этот раз в его взгляде явно мелькнуло что-то вроде интереса.

— И последнее, — сказал он, чуть медленнее. — «Сирена Сэндклиффского мыса».

Я на секунду задержала дыхание, но почти сразу сделала вид, что просто обдумываю

— Сирена? — переспросила я. — Это уже ближе к жанру. У вас тут, я смотрю, богатая фантазия у населения.

— Это не фантазия, миледи, — спокойно ответил он. — Это народное творчество.

— А, — кивнула я. — То есть меня еще и обсуждают.

— Вас обсуждают давно, — сказал он. — И, как видите, довольно последовательно.

Я тихо хмыкнула:

— И что, никто не подумал, что три брака подряд с мужчинами постарше — это просто не самая удачная стратегия?

— Подумали, — ответил он. — Но совпадения, как правило, начинают вызывать вопросы, когда их становится слишком много.

— А доказательств, как вы уже сказали, нет.

— Нет.

— Значит, формально я просто невезучая вдова.

— Формально — да.

Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

— Тогда не вижу проблемы.

Он посмотрел на меня внимательно, почти испытующе, и в этом взгляде уже не было той легкой иронии, с которой он начинал разговор.

— Проблема в том, миледи, — сказал он, — что город не единственный, кто заинтересован в ваших… обстоятельствах.

Я замолчала. Вот теперь это прозвучало уже без намеков.

— И кто еще? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он не ответил сразу.

— Люди, которые не обращаются в магистрат, — сказал он наконец. — И не ждут повесток.

Я медленно выдохнула:

— То есть все-таки не только официальная часть программы.

— Боюсь, что нет.

— И они тоже хотят денег?

Он чуть склонил голову:

— Они хотят результата.

— Звучит еще хуже.

— Обычно так и бывает.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как усталость, накопившаяся за последние двое суток, накрывает с новой силой.

— Отлично, — пробормотала я. — Значит, у меня есть долг перед городом, который я не могу оплатить, репутация женщины, которая топит мужей, и какие-то люди, которым вообще плевать на законы.

— В общих чертах, — кивнул он.

— И что вы предлагаете? — спросила я, глядя на него. — Вернуть меня в камеру и подождать, пока все это решится само?

— Я предлагаю вам вернуться домой, — спокойно ответил он.

Я моргнула:

— Серьезно?

— Да.

— После всего, что вы сейчас рассказали?

— Именно поэтому, — сказал он. — Ваша ситуация требует действий, а не содержания под стражей.

Я прищурилась:

— И вы вдруг решили мне помочь?

— Я решил не усугублять ситуацию, — ответил он. — Это разные вещи.

Я усмехнулась:

— Ну конечно. Чисто профессиональный интерес.

— В том числе.

Он встал из-за стола, давая понять, что разговор, по крайней мере в этой части, завершен.

— Вас отвезут обратно в особняк, — добавил он. — Но я бы на вашем месте не рассчитывал, что у вас есть много времени.

Я тоже поднялась, чувствуя, как внутри начинает постепенно формироваться нечто вроде плана, пусть пока и очень расплывчатого.

— У меня его, кажется, вообще нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня еще раз, чуть дольше, чем раньше, словно пытаясь понять, где заканчивается моя растерянность и начинается что-то другое.

— Возможно, — произнес он. — Но иногда и этого бывает достаточно.

Я хмыкнула:

— Вы сейчас звучите как человек, который знает, чем все закончится.

— Я просто знаю, чем обычно это заканчивается, — ответил он.

— И?

— Не всегда хорошо, миледи.

Я кивнула:

— Отлично. Значит, будем стараться испортить статистику.

Он не улыбнулся, но в его взгляде снова мелькнула та самая едва заметная тень интереса.

И почему-то мне показалось, что это еще сыграет свою роль.

Глава 11. Инвентаризация имущества провалена

Обратная дорога заняла, кажется, не так уж много времени, но воспринималась совсем иначе, чем поездка в ту сторону. Тогда я больше реагировала — на людей, на слова, на сам факт происходящего, — а сейчас внутри постепенно выстраивалась неприятно четкая картина, в которой все уже имело свои подписи и пояснения.

Теперь это было не «меня куда-то забрали», а вполне конкретный набор проблем: долг перед городом, который уже просрочен, обязательства, о которых я не имею ни малейшего представления, и еще какие-то люди, которые, по словам инспектора, не любят ни повестки, ни ожидание. На этом фоне собственное положение переставало казаться временным недоразумением и все больше напоминало плохо продуманный жизненный выбор, которого я, правда, не совершала.

Я смотрела в узкое окно экипажа, за которым снова тянулось побережье, и ловила себя на том, что невольно оцениваю его так, как привыкла раньше: где безопасный заход в воду, где течение может утянуть, где удобно поставить спасательную вышку. Мысль была настолько автоматической, что я даже усмехнулась.

— Замечательно, — пробормотала я себе под нос. — Я в долгах по уши, а мозг все еще строит инфраструктуру.

Констебль напротив, как и ожидалось, никак не отреагировал. Я уже начинала привыкать к тому, что здесь мои реплики воспринимаются как что-то не требующее ответа, примерно на уровне шума колес.

Когда экипаж остановился, я на секунду задержалась внутри, глядя на замок. Он выглядел точно так же, как и раньше — серый, строгий, стоящий на краю обрыва с таким видом, будто ему все равно, кто в нем живет и что с этим человеком происходит. При этом мысль о том, что это место теперь считается моим домом, все еще не укладывалась в голове, хотя, по всем признакам, деваться мне было некуда.

— Миледи, — напомнил констебль, открывая дверцу.

— Да, я уже поняла, — кивнула я и выбралась наружу.

Холодный воздух ударил в лицо, и это неожиданно помогло немного собраться. В отличие от камеры, где все постепенно сливалось в одно тягучее состояние, здесь снова появлялось ощущение пространства, движения, хоть какой-то возможности действовать.

Меня не стали провожать внутрь так, как в первый раз, но и полностью одну не оставили. Один из констеблей задержался у входа, словно выполняя последнюю часть инструкции.

— Напоминаю, миледи, — сказал он, когда я уже взялась за ручку двери, — срок первого платежа истек.

Я обернулась.

— Спасибо, — ответила я спокойно. — Я уже начала подозревать, что вы забудете.

Он не отреагировал на тон, продолжая говорить так же ровно:

— Вам предоставлялась отсрочка. Следующее взыскание будет уже принудительным.

Я на секунду задумалась, а потом

— И что именно вы собираетесь взыскивать? У меня, как вы могли заметить, не так много того, что можно унести.

Он чуть склонил голову, как будто этот вопрос выходил за рамки его полномочий.

— Это решит магистрат, — сказал он. — Мы лишь доводим до вашего сведения.

Фраза прозвучала настолько формально, что спорить с ней было бессмысленно. Я только кивнула, понимая, что на этом уровне разговора я все равно ничего не добьюсь.

— Замечательно, — пробормотала я и толкнула дверь.

Она открылась почти сразу, и на пороге появилась та самая пожилая женщина, которую я уже видела на кухне. За ее спиной стояли две девушки, и при моем появлении они синхронно опустили головы, как будто это было не приветствие, а защитная реакция.

— Госпожа… — выдохнула женщина, и в ее голосе было больше облегчения, чем радости.

Я остановилась, глядя на них.

В этот момент я неожиданно ясно поняла, что разговор с полицией был только первой частью, а настоящая картина складывается именно здесь — в доме, где все знают обо мне больше, чем я сама.

— Доброе утро, — сказала я, проходя внутрь. — Или день. Честно говоря, я уже немного потерялась во времени.

Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то странное — не просто растерянность, а осторожность, словно они ожидали моего возвращения, но не были уверены, какой именно версии меня им придется иметь дело.

Я сняла пальто и передала его женщине, не дожидаясь приглашения, и тут же решила, что откладывать разговор не имеет смысла.

— Скажите, — начала я, обводя их взглядом, — насколько я здесь… проблемная?

Вопрос повис в воздухе.

Женщина сжала руки, девушки снова переглянулись, и та, что выглядела чуть увереннее, осторожно произнесла:

— Госпожа… вы бывали… разной.

Я невольно усмехнулась.

— Это звучит как очень вежливый способ сказать «с вами стараются не спорить», — заметила я. — Давайте попробуем чуть конкретнее.

Женщина глубоко вздохнула, словно решаясь сказать что-то лишнее.

— О вас говорят, — сказала она тихо. — По-разному.

— Я уже слышала, — кивнула я. — И, честно говоря, предпочла бы услышать это от вас, а не от констеблей или случайных людей.

Они замолчали, и я воспользовалась паузой, чтобы задать следующий, куда более важный вопрос.

— Хорошо, — сказала я, — тогда начнем с того, что действительно имеет значение. Сколько у нас есть денег?

Реакция была мгновенной.

Женщина отвела взгляд, одна из девушек прикусила губу, и в этой тишине ответ прозвучал еще до того, как его произнесли вслух.

— На содержание дома хватает, — сказала она наконец. — Пока.

Я чуть прищурилась.

— А на долги?

Она покачала головой.

— Нет, госпожа.

— Совсем?

— Даже близко нет, — тихо добавила вторая девушка.

Я кивнула, чувствуя, как внутри постепенно выстраивается новая, уже окончательно трезвая оценка ситуации.

Дом есть.Обязанности есть.Долги — более чем реальные.

А вот ресурсов, чтобы все это закрыть, — нет.

Я медленно выдохнула и посмотрела на них.

— Значит, будем разбираться, — сказала я. — Потому что, если у нас нет денег, это не значит, что у нас нет ничего.

Они не ответили, но по их лицам было видно, что уверенности в этом у них гораздо меньше, чем у меня.

Решение устроить инвентаризацию пришло почти сразу, но не как гениальная идея, а скорее как последняя логичная попытка за что-то зацепиться. Если денег нет, значит, возможно, есть вещи, которые можно превратить в деньги. Если нет вещей — значит, хотя бы станет окончательно понятно, что рассчитывать не на что.

В любом случае сидеть и ждать, пока ситуация как-нибудь решится сама, уже не получалось.

— Покажите мне дом, — сказала я, глядя на женщину. — Полностью. Все, что у нас есть.

Она на секунду замялась, будто этот запрос звучал неожиданно, хотя, казалось бы, логичнее его придумать было трудно.

— Госпожа… вы хотите осмотреть… все?

— Да, — кивнула я. — Абсолютно все. Комнаты, кладовые, сундуки, любые запасы. Если где-то лежит что-то, что можно продать, я хочу об этом знать.

Девушки переглянулись, и в их взгляде мелькнуло что-то вроде недоверия, как будто сама идея, что хозяйка вдруг заинтересовалась содержимым собственного дома, казалась им странной.

— Хорошо, госпожа, — сказала женщина и жестом пригласила меня следовать за ней.

Мы начали с тех помещений, которые я уже видела — кухня, коридоры, лестницы, — но теперь я смотрела на них иначе. Раньше все это воспринималось как фон, как декорация, в которую меня случайно занесло, а теперь я пыталась оценивать каждую деталь с точки зрения практической пользы.

Медные кастрюли, аккуратно развешанные вдоль стены, выглядели внушительно, но быстро стало понятно, что они скорее необходимы, чем ценны. Деревянные столы, лавки, бочки, мешки с мукой — все это было частью повседневной жизни, а не тем, что можно легко превратить в деньги.

— Это все используется? — спросила я, проводя рукой по краю стола.

— Да, госпожа, — ответила одна из девушек. — Мы готовим здесь каждый день.

Я кивнула.

— Значит, это трогать не будем.

Мы прошли дальше, в небольшие кладовые, где хранились запасы. Там пахло сухими травами, мукой, соленым мясом и чем-то еще, что я не смогла сразу определить, но что явно было частью местной кухни.

Я открывала сундуки, заглядывала в мешки, перебирала какие-то свертки, пытаясь понять, есть ли среди этого хоть что-то, что можно считать ценностью.

— Это… — я подняла небольшой мешочек, — что?

— Сушеные водоросли, госпожа.

Я посмотрела на них внимательнее.

— Их едят?

— Да, — кивнула девушка. — И используют для отваров.

— Интересно, — пробормотала я, возвращая мешочек на место. — Запишем в потенциальные ресурсы.

Женщина бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала.

Мы поднялись выше, на жилые этажи, и здесь картина почти не изменилась, хотя я ожидала увидеть что-то более… впечатляющее. Комнаты были просторные, но мебель в них выглядела скорее изношенной, чем ценной. Где-то обивка потерлась, где-то дерево потемнело от времени, а кое-где и вовсе было видно, что вещи давно не обновлялись.

— Здесь кто-нибудь живет? — спросила я, заглядывая в одну из комнат.

— Нет, госпожа. Эти комнаты давно не используются.

Я медленно прошла внутрь, провела рукой по спинке кресла, с которого поднялась пыль.

— А раньше?

— Когда у вас

Я хмыкнула.

— Значит, раньше у меня были гости, а теперь у меня есть долги. Логичная эволюция.

Никто не ответил.

Мы продолжили осмотр, переходя из комнаты в комнату, открывая шкафы, сундуки, ящики. В какой-то момент я даже начала ловить себя на странном ощущении: как будто я не ищу что-то конкретное, а просто надеюсь, что в одном из этих мест вдруг окажется что-то, что все изменит.

Украшения, если они и были, либо исчезли, либо лежали где-то, куда мне пока не показали. Одежда выглядела дорогой, но старой и явно не новой — продавать такое можно, но не за те деньги, которые способны закрыть долги.

— Это все? — спросила я, закрывая очередной сундук.

Женщина помедлила.

— Основное — да, госпожа.

Я посмотрела на нее внимательно.

— Основное — это не все.

Она опустила взгляд.

— Есть еще… личные вещи, — сказала она. — В вашей спальне.

Я кивнула.

— Тогда туда и пойдем.

Пока мы шли по коридору, я чувствовала, как внутри постепенно нарастает неприятное понимание. Даже если в спальне найдется что-то ценное, это вряд ли решит проблему целиком. Максимум — даст немного времени.

А времени, как уже стало понятно, у меня было не так много.

Я остановилась у двери своей комнаты и на секунду задержала руку на ручке.

— Ладно, — тихо сказала я. — Давайте посмотрим, что у меня осталось от этой роскошной жизни.

И только после этого толкнула дверь.

Глава 12. Личное не публичное

Спальня встретила меня тем же ощущением, что и в первый раз, только теперь к нему добавилось что-то новое — почти неловкость, как будто я вторгаюсь не просто в чужое пространство, а в чью-то жизнь, которую мне предстоит доигрывать.

Комната все еще выглядела внушительно: широкая кровать с балдахином, тяжелые шторы, массивная мебель, камин, который, к счастью, уже не казался единственным источником света в мире. Но если раньше это воспринималось как декорация из фильма, то теперь я смотрела на все это с очень конкретным вопросом в голове: что из этого можно продать и не остаться при этом без штанов.

— Начнем с очевидного, — пробормотала я, подходя к шкафу.

Дверцы открылись с тихим скрипом, и передо мной оказался аккуратно развешанный ряд платьев. Дорогих, без сомнения, но при этом явно не новых. Ткани потускнели, где-то были заметны следы ремонта, а некоторые фасоны выглядели так, будто их шили для совсем другой версии этой самой графини — той, которая принимала гостей, выходила в свет и не сидела в долгах по уши.

Я провела пальцами по одному из платьев.

— Это все носилось? — спросила я, не оборачиваясь.

— Да, госпожа, — ответила женщина. — Большая часть.

— И давно ничего не покупалось?

Пауза.

— Довольно давно.

Я кивнула.

— Логично.

Платья я перебирала медленно, больше из упрямства, чем из надежды. Да, их можно было продать, но вырученных денег вряд ли хватило бы даже на первый серьезный платеж. Максимум — отложить неизбежное.

— Ладно, — тихо сказала я, закрывая шкаф. — Дальше.

Мы перешли к комоду.

Я выдвинула первый ящик, ожидая увидеть украшения, шкатулки или хотя бы намек на прежнюю роскошь, но вместо этого нашла аккуратно сложенное белье, ленты, перчатки и какие-то мелочи, которые в сумме создавали впечатление жизни, но не богатства.

Во втором ящике было примерно то же самое.

В третьем — чуть больше беспорядка, как будто его открывали чаще.

Я остановилась.

— А это что? — спросила я, вытаскивая небольшой мешочек.

Внутри оказались несколько простых колец и цепочка. Не дешевые, но и не те украшения, которые спасают от долгов.

Я покрутила кольцо в пальцах.

— Это все?

Женщина не сразу ответила.

— Основное, что осталось, — сказала она осторожно.

Я посмотрела на нее.

— Осталось?

Она опустила взгляд.

— Часть украшений была… продана, госпожа.

Я коротко выдохнула.

— Конечно.

Это уже начинало складываться в понятную картину: долги росли не вчера, и кто-то до меня уже пытался их закрыть. Без особого успеха.

Я вернула мешочек на место и закрыла ящик.

— Что-нибудь еще?

— Есть сундук, — сказала одна из девушек. — У изголовья кровати.

Я обернулась.

Сундук действительно стоял там, где она сказала, почти сливаясь с общей обстановкой, как будто его специально не выставляли напоказ.

Я подошла к нему, присела и подняла крышку.

Внутри оказалось меньше, чем я ожидала, и больше, чем хотелось.

Несколько писем, перевязанных лентой. Пара книг. Старый платок. И небольшая коробка.

Я взяла ее в руки, открыла.

Пусто.

Я замерла на секунду, потом усмехнулась.

— Это уже почти символично.

Я отложила коробку и взяла письма. Бумага была плотной, аккуратно сложенной, и от одного взгляда на них становилось ясно, что это не счета и не официальные документы.

— Это чье? — спросила я.

— Ваше, госпожа, — ответила женщина.

Я кивнула, но открывать их не стала. Не сейчас. Сначала хотелось закончить с тем, ради чего все это начиналось.

Я закрыла сундук и поднялась.

— Значит, подводим итоги, — сказала я, обводя комнату взглядом. — У нас есть дом, который больше жрет деньги, чем приносит. Есть вещи, которые можно продать, но это не решит проблему. И есть долги, которые никуда не денутся.

Я посмотрела на них.

— Я ничего не упустила?

Девушки молчали. Женщина чуть покачала головой.

— Нет, госпожа.

Я кивнула.

— Отлично.

Несколько секунд я просто стояла, пытаясь уложить все это в голове. Паниковать смысла не было — это я уже проходила. Оставалось только думать.

— Тогда будем действовать иначе, — сказала я наконец.

Они одновременно подняли на меня глаза.

— Если у нас нет денег, — продолжила я, — значит, нам нужно их заработать.

Фраза прозвучала настолько непривычно для этой обстановки, что даже я сама на секунду замолчала.

Женщина нахмурилась.

— Госпожа?..

— Я не знаю пока как, — честно сказала я. — Но точно знаю, что сидеть и ждать, пока у нас отнимут дом, я не собираюсь.

Я подошла к окну.

Море внизу было таким же, как и раньше — темным, тяжелым, бесконечным. И почему-то именно сейчас я впервые посмотрела на него не как на угрозу и не как на воспоминание, а как на… ресурс.

Мысль была

— Скажите, — медленно произнесла я, не отрывая взгляда от воды, — сюда вообще кто-нибудь приезжает? Просто так. Отдохнуть. Или… пожить у моря?

За спиной повисла пауза.

— Иногда, — осторожно сказала одна из девушек. — Раньше чаще.

Я кивнула.

— Понятно.

Мысль осталась.

Она не оформилась во что-то внятное, не превратилась в план и даже не стала идеей, которую можно было бы сформулировать словами, но поселилась где-то на уровне ощущений — там, где обычно рождаются самые упрямые решения.

Я еще какое-то время стояла у окна, глядя на море, и чувствовала, как внутри постепенно смещается точка опоры. Все, что было связано с домом — сундуки, платья, остатки украшений — казалось замкнутым пространством, где каждый предмет уже прожил свою жизнь и теперь только доживает. А там, внизу, за обрывом, было совсем другое ощущение: не законченности, а возможности.

— Я выйду, — сказала я, наконец, не оборачиваясь.

За спиной тихо отозвались, но я не стала слушать. Объяснять сейчас что-либо казалось лишним, потому что сама я еще не понимала, что именно хочу увидеть — только чувствовала, что сидеть в комнате и снова перебирать чужие вещи уже бессмысленно.

Пальто оказалось под рукой, я накинула его поверх платья почти на ходу и вышла из комнаты, не задерживаясь. В коридоре было прохладно, стены отдавали сыростью, но стоило открыть дверь и шагнуть наружу, как воздух изменился — стал живым, подвижным, с тем самым соленым вкусом, который всегда немного прочищает голову.

Спуск к берегу теперь уже не казался таким чужим. Я шла осторожно, помня про боль в ноге, но не боясь, как в первый раз. Камни под ногами, ветер в лицо, резкий свет — все это вдруг стало знакомым, почти привычным, как будто тело быстрее, чем разум, приняло правила этого места.

Когда я спустилась к воде, меня на секунду остановила сама картина.

Пляж тянулся вдоль берега широкой полосой, и в нем не было ничего показного или аккуратного. Здесь не выравнивали песок, не убирали камни, не делали дорожек и спусков — море само решало, как будет выглядеть его граница с землей. Где-то лежали гладкие, отполированные водой валуны, где-то песок был плотным и темным от влаги, а местами тянулись полосы выброшенных водорослей, подсыхающих на солнце и отдающих в воздух терпкий, почти горьковатый запах.

Я пошла вдоль кромки воды, не торопясь, позволяя себе просто смотреть.

Волны здесь шли иначе, чем на тех пляжах, к которым я привыкла. Они не разбивались с шумом и брызгами, а накатывали тяжело, ровно, с какой-то внутренней силой, которая ощущалась даже в том, как вода отступала обратно, утягивая за собой мелкие камни и песок. Звук был глухим, ритмичным, почти убаюкивающим — не шум курорта, а дыхание чего-то большого и равнодушного.

Я остановилась, разглядывая линию берега, и поймала себя на том, что мысленно уже начинаю делать то, что всегда делала раньше.

Оценивать.

Где безопасный заход, где дно уходит быстрее, чем кажется, где можно стоять спокойно, а где течение подхватывает и тянет в сторону. Это происходило почти автоматически, без усилий, как будто тело помнило лучше, чем голова.

— Здесь спокойно, — пробормотала я, глядя на воду. — И здесь… тоже.

Я прошла чуть дальше, присела у кромки воды и взяла в руку темную ленту водорослей. Она оказалась холодной, плотной, с тонким запахом соли и чего-то еще, неуловимо знакомого.

На кухне говорили, что их сушат, используют для отваров. Я провела пальцами по поверхности, рассматривая, как на солнце проступает слабый блеск, почти металлический.

— И это просто лежит, — тихо сказала я, больше себе, чем кому-то еще.

Я поднялась, стряхнула с пальцев влагу и пошла дальше, уже внимательнее, чем раньше. Не просто смотрела — прикидывала, сопоставляла, пыталась представить, как это место могло бы выглядеть, если бы им кто-то занялся.

Не в деталях, пока еще слишком рано для деталей, а скорее на уровне ощущения.

Где здесь можно было бы сидеть. Где лежать. Где удобно заходить в воду. Где поставить что-то, чтобы защититься от ветра. Где, наоборот, оставить пространство открытым.

И вдруг, совершенно неожиданно, поверх этой серой, почти суровой картины наложилось другое изображение — слишком живое, слишком знакомое.

Пляж, который не пустует.

Где есть люди.

Где кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то лениво переворачивается на солнце, а кто-то заходит в воду, не задумываясь, что именно происходит под поверхностью. Где запах соли смешивается с запахом еды, где слышны голоса, шаги, шум, который создает ощущение жизни.

Я резко остановилась, будто сама себя поймала на чем-то лишнем.

— Нет, — тихо сказала я, качнув головой. — Слишком просто.

И все же мысль не исчезла.

Она не требовала сразу решений, не подталкивала к действию, а просто оставалась рядом, как напоминание о том, что передо мной — не просто кусок берега, а пространство, которое можно прочитать по-разному.

Я подошла ближе к воде и остановилась так, чтобы волны едва касались носков обуви. В отражении на секунду мелькнуло мое лицо — чужое, не до конца привычное, — и тут же исчезло, размытое очередным движением воды.

— У тебя нет денег, — сказала я тихо, глядя на море. — И у тебя нет времени.

Волна накатила чуть сильнее, чем раньше, и отступила, оставляя за собой влажную полосу.

— Но у тебя есть это.

Я не стала уточнять, что именно имею в виду. И так было понятно.

Берег.

Пространство.

Место, которое пока никому не нужно.

И, возможно, именно поэтому оно может оказаться единственным, что у меня есть по-настоящему.

Я постояла еще немного, позволяя себе не спешить с выводами, а потом медленно развернулась к тропе, ведущей обратно к замку.

Потому что если это ощущение не обманчиво, то дальше придется делать то, что я всегда делала лучше всего.

Сначала понять.

А потом уже — спасать.

Глава 13. Вежливость уже не признак королей

Следующие несколько дней прошли в странном состоянии, которое сложно было назвать жизнью, но и на панику оно уже не походило. Скорее это напоминало попытку удержать руками воду: чем сильнее я старалась собрать все воедино, тем быстрее факты утекали сквозь пальцы.

Я продолжала задавать вопросы.

О слугах.О графине.О мужьях.О деньгах.О людях, которым был должен покойный Сэндклифф.

Ответы чаще всего звучали одинаково: осторожно, расплывчато и так, будто

Дом при этом продолжал существовать своей жизнью.

По утрам на кухне шумела посуда, пахло хлебом и чем-то горячим, в коридорах сквозило морем, а ветер по вечерам бился в окна так, будто хотел войти внутрь. Замок жил, просто делал это устало, как старый организм, который слишком долго существует без нормального ухода.

Я пыталась думать практично.

Даже составила в голове что-то вроде списка проблем и возможных решений, но каждый раз все упиралось в одно и то же: времени у меня почти не было.

Иногда я снова уходила к морю, бродила вдоль берега и смотрела на пустой пляж, пытаясь понять, не сошла ли я окончательно с ума со своей идеей. В такие моменты вода казалась почти спокойной, обманчиво мирной, и только скалы у основания обрыва напоминали, что это место умеет быть жестоким.

Особенно хорошо они были видны из спальни.

Окно там выходило прямо к морю, и я все чаще ловила себя на том, что подхожу к нему по вечерам и просто стою, глядя вниз. Справа берег немного уходил в сторону, образуя более пологий спуск к воде, но прямо под окнами скалы были острыми, темными и неровными. Волны разбивались о них с таким звуком, будто кто-то снова и снова ломал камень.

Очень успокаивающий вид. Особенно если учитывать, что половина города считает тебя сиреной-убийцей.

В тот вечер я тоже стояла у окна.

Солнце уже почти село, и море становилось темнее с каждой минутой, теряя цвет и превращаясь в тяжелую, свинцовую поверхность. Ветер трепал шторы, по комнате скользили длинные тени, а я пыталась понять, сколько еще смогу тянуть время прежде, чем все окончательно развалится.

В дверь постучали.

Я обернулась.

— Да?

Ответа не последовало.

Зато почти сразу дверь открылась сама.

Сначала я увидела мужчину в темном пальто — высокого, аккуратного, с тем видом спокойной ухоженности, который обычно бывает у людей, никогда не таскавших мебель и не копавших землю собственными руками. За ним в комнату вошли еще двое.

И вот эти уже выглядели именно так, как должны выглядеть люди, которых в голове автоматически называешь головорезами.

Один был настолько широкоплечим, что дверной проем рядом с ним казался меньше, второй двигался чуть медленнее, но в его лице было что-то неприятно пустое — как у человека, который привык выполнять приказы, не задавая вопросов.

Я медленно выпрямилась.

— Интересно, — сказала я спокойно, хотя внутри все уже неприятно сжалось. — А здесь вообще существует понятие «договориться о визите заранее»?

Мужчина впереди закрыл за собой дверь и только после этого посмотрел на меня.

У него было удивительно интеллигентное лицо. Из тех, которым больше подошли бы библиотека, хорошие часы на цепочке и привычка рассуждать о политике за бокалом вина, а не компания двух наемных шкафов.

И именно это настораживало сильнее всего.

— Леди Сэндклифф, — произнес он мягко. — Прошу прощения за поздний визит.

— Звучит почти вежливо, — заметила я. — Значит, дальше точно начнется что-то неприятное.

Он чуть улыбнулся.

— Вы производите впечатление умной женщины.

— Спасибо. Обычно после такой фразы люди либо продают финансовую пирамиду, либо угрожают.

Улыбка стала чуть заметнее.

— В вашем случае — второе.

Вот теперь все окончательно встало на свои места.

Я медленно скрестила руки на груди, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.

— И кому именно я сегодня должна? — спросила я. — Потому что список, как выяснилось, довольно длинный.

Мужчина прошел чуть дальше по комнате, скользнув взглядом по мебели, окну, камину, словно оценивая обстановку.

— Ваш покойный супруг, — сказал он наконец, — был человеком увлекающимся.

— Это я уже слышала.

— Боюсь, вы слышали далеко не все.

Он говорил тихо, почти дружелюбно, и от этого происходящее становилось только хуже. За его спиной один из громил уже лениво разглядывал комнату, словно прикидывал, сколько здесь стоит мебель, а второй стоял у двери, не сводя с меня глаз.

— Граф Сэндклифф был должен очень многим людям, — продолжил мужчина. — И некоторые из них проявили удивительное терпение.

— А теперь терпение закончилось?

— Именно.

Я коротко выдохнула.

— Тогда вы слегка опоздали. Денег у меня все равно нет.

Он посмотрел на меня внимательно, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

— О, мы это понимаем, леди Сэндклифф. Весьма хорошо понимаем.

Он сделал еще несколько шагов по комнате и остановился у окна.

За его спиной море выглядело почти черным.

— Вид, однако, впечатляющий, — заметил он. — Теперь я понимаю, почему ваш супруг так любил этот дом.

Я ничего не ответила.

Внутри медленно, очень медленно нарастало ощущение опасности — не резкой, а холодной и вязкой, как морская вода перед штормом.

Несколько секунд в комнате слышался только ветер.

Он гулял между тяжелыми шторами, шевелил пламя свечей и время от времени доносил снизу глухой шум волн, разбивающихся о скалы. Этот звук почему-то раздражал сильнее всего — слишком спокойный для ситуации, в которой я внезапно оказалась заперта с тремя людьми, явно пришедшими не на вечерний чай.

Я старалась не показывать, насколько напряжена, хотя тело уже все решило за меня: плечи застыли, дыхание стало поверхностным, а взгляд сам собой начал искать пути отступления.

Проблема заключалась в том, что вариантов было немного.

Дверь перекрывал один из громил. Второй стоял слишком близко к проходу между кроватью и камином. Оставалось только окно.

Очень обнадеживающая перспектива, учитывая, что под ним были не цветущие кусты, а скалы, о которые море дробило волны с энтузиазмом мясника.

Мужчина у окна, словно почувствовав направление моих мыслей, чуть повернул голову.

— Не стоит так смотреть вниз, леди Сэндклифф, — произнес он почти мягко. — Высота начинает казаться особенно неприятной, когда человек нервничает.

— А вы, как я понимаю, специалист по неприятным ощущениям.

— Скорее по чужим ошибкам.

Я усмехнулась, хотя внутри уже неприятно холодело.

— Тогда вам стоило поговорить с моим покойным супругом. Он, судя по всему, был человеком талантливым.

— Был, — согласился мужчина. — В этом и проблема.

Он говорил спокойно, даже лениво, будто обсуждал не долги и угрозы, а погоду. Именно это

Я медленно выдохнула.

— Давайте пропустим вступление и перейдем к сути. Вы пришли напугать меня или убить?

Один из громил коротко хмыкнул.

Мужчина же посмотрел на меня почти с укором.

— Как грубо, миледи. Мы пришли напомнить о долге.

— Город уже напоминал. Очень активно.

— Мы не город.

— Это я уже поняла.

Он отошел от окна и медленно провел пальцами по спинке кресла, будто размышлял, стоит ли продолжать разговор в прежнем тоне.

— Ваш супруг задолжал серьезным людям, — сказал он наконец. — И, к сожалению, смерть не делает обязательства менее реальными.

— А отсутствие денег?

— Делает ситуацию печальной.

Я скрестила руки сильнее, почти до боли впиваясь пальцами в собственные локти.

— Я не могу отдать то, чего у меня нет.

— Пока не можете, — спокойно поправил он.

Это «пока» прозвучало хуже прямой угрозы.

Я молчала.

Он тоже не торопился продолжать, и именно эта неторопливость постепенно начинала давить сильнее любых криков. Все происходило слишком спокойно, слишком буднично, словно подобные разговоры для него были обычной частью вечера.

Наконец мужчина вздохнул и посмотрел на меня уже без тени любезности.

— Видите ли, леди Сэндклифф, терпение — вещь дорогая. Особенно когда речь идет о деньгах.

— Очень философски.

— А еще весьма ограниченно.

Он сделал короткий жест одному из громил.

Тот тут же двинулся с места.

Я инстинктивно шагнула назад.

— Так, подождите, — сказала я быстрее, чем собиралась. — Если вам нужны деньги, то убивать меня довольно непродуктивно.

— О, — мужчина слегка улыбнулся, — наконец-то мы начали мыслить в одном направлении.

Громила остановился совсем рядом.

От него пахло мокрой шерстью, табаком и чем-то кислым, неприятным. Я подняла голову, стараясь не показывать, насколько сильно мне хочется отойти еще дальше.

— Тогда, возможно, стоит обсудить сроки? — сказала я. — Потому что, если дать мне немного времени…

— Время у вас было.

— Я даже не знала, что должна!

— Это никого не интересует.

Фраза прозвучала резко впервые за весь разговор.

Я замолчала.

Мужчина сделал еще один шаг ко мне, и теперь между нами оставалось совсем небольшое расстояние.

— Вы производите впечатление женщины неглупой, — сказал он тихо. — Поэтому я дам вам совет. Найдите способ решить эту проблему быстро.

— А если не найду?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Тогда море снова кого-нибудь заберет.

На секунду в комнате стало совсем тихо.

Даже ветер будто стих.

Я почувствовала, как по спине медленно проходит холод.

Он сказал это без угрозы в голосе, без нажима — просто как констатацию факта. И именно поэтому фраза прозвучала настолько страшно.

Я сглотнула и все-таки попыталась удержаться за сарказм, потому что без него сейчас было бы совсем плохо.

— Потрясающе, — пробормотала я. — Вежливый шантаж. Викторианская эпоха все-таки умеет держать стиль.

— Вежливость, миледи, — сказал он, — давно уже не признак королей.

Он чуть повернул голову.

И только тогда я поняла, что громила позади меня стоит слишком близко к окну.

Осознание пришло не сразу.

Сначала — просто неприятное чувство чужого присутствия за спиной. Потом — слишком близкий холод от открытого окна и запах моря, который вдруг стал резче, будто сама ночь шагнула в комнату. И только через секунду все сложилось в одну очень простую и очень плохую мысль.

Меня не собирались пугать.

Меня собирались убрать.

Я резко обернулась.

Громила стоял почти вплотную, заслоняя половину окна. За его плечом виднелось море — темное, тяжелое, с белыми полосами пены у скал далеко внизу. Высота вдруг стала какой-то ненормально настоящей, отчетливой до мелочей. Я увидела острые выступы камня, мокрые от волн, узкие расщелины между ними и свободную воду чуть дальше, там, где скалы наконец расступались, позволяя морю дышать шире.

Отсюда все выглядело слишком далеко.

Слишком высоко.

Слишком смертельно.

Я шагнула в сторону раньше, чем успела подумать.

— Так, нет, — выдохнула я. — Давайте без театральных жестов.

Громила схватил меня за руку.

Движение получилось настолько быстрым и грубым, что я даже не сразу почувствовала боль — только резкий рывок, от которого все тело качнуло назад.

— Уберите руки, — процедила я, пытаясь выдернуться.

Мужчина в пальто наблюдал за этим почти спокойно.

— Леди Сэндклифф, — произнес он с тем же раздражающим мягким тоном, — вам дают крайне полезный стимул поторопиться.

— Это у вас называется стимулом?!

— Иногда людям необходимо посмотреть вниз, чтобы начать воспринимать жизнь серьезнее.

Я дернулась сильнее, но хватка только усилилась.

Паника подступала быстро, вязко, как ледяная вода в шторм. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а мысли начинают метаться слишком хаотично.

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не так.

Я успела подумать, что надо кричать, звать слуг, кого угодно, но в следующую секунду второй громила уже оказался рядом и толкнул меня к окну так легко, будто я ничего не весила.

Воздух ударил в лицо.

Холодный.

Соленый.

Слишком свободный.

Я вцепилась в подоконник так резко, что ногти скользнули по дереву.

— Подождите! — выдохнула я, впервые за весь разговор окончательно теряя остатки самообладания. — Подождите, я найду деньги! Я…

— Надеюсь, — спокойно сказал мужчина в пальто.

И кивнул.

Просто кивнул.

Как будто отдавал распоряжение подать экипаж, а не выбросить человека со скалы.

Мир качнулся.

Меня рванули вперед.

На одно бесконечно длинное мгновение все замерло: окно, свечи за спиной, темное море внизу, ветер, который вдруг стал оглушительно громким.

Я успела увидеть скалы.

Совсем близко.

Острые, неровные, мокрые от пены.

И чуть дальше — свободную воду, темную и глубокую.

А потом подоконник исчез из-под пальцев.

Меня выбросило наружу вместе с криком, который ветер тут же разорвал на куски.

Время сломалось.

Я падала слишком долго и одновременно — невыносимо быстро. Воздух бил по лицу, волосы хлестали по щекам, а тело будто перестало мне принадлежать, превратившись в что-то тяжелое и беспомощное.

В последний момент я увидела окно спальни высоко наверху.

В нем все еще стояли силуэты.

Спокойные.

Неподвижные.

Наблюдающие.

А потом мир рванулся навстречу скалам.

Глава 14. С новыми силами

Удар пришел раньше, чем вода.

Спину обожгло такой болью, будто меня с

Потом пришла вода.

Холодная.

Тяжелая.

Она сомкнулась надо мной мгновенно, без перехода, и я почти сразу захлебнулась, потому что после удара тело сработало раньше головы: попыталось вдохнуть там, где воздуха не было.

Соленая вода ворвалась в горло, в нос, обожгла легкие так резко, что сознание на секунду словно снова выключилось. Я дернулась, пытаясь выплыть, но море тут же перевернуло меня еще раз, потащило вдоль скал, ударяя о воду с такой силой, будто решило закончить то, что начали наверху.

Паника пришла мгновенно.

Не та, с которой можно бороться словами и дыханием, а животная, древняя, когда тело уже уверено, что умирает, и начинает метаться быстрее разума.

«‎Спокойно. Спокойно. Не против течения. Не трать воздух».

Мысли вспыхивали обрывками, как команды из старой инструкции по выживанию, которую я сама повторяла другим людям десятки раз.

Только сейчас это была не тренировка.

Я знала, насколько опасен такой удар. Знала слишком хорошо.

Если бы обычный человек сорвался с такой высоты и влетел в прибрежные скалы спиной, шансов почти не оставалось бы. Перелом позвоночника, пробитые легкие, потеря сознания — море любило заканчивать подобные истории быстро.

А я почему-то все еще была жива.

Боль чувствовалась, очень даже чувствовалась, но тело двигалось. Значит, позвоночник цел. Значит, руки слушаются. Значит…

Волна снова накрыла меня с головой.

Я закашлялась прямо под водой и окончательно потеряла ориентацию. Вокруг была только темнота, вспышки пены и этот бесконечный гул, от которого начинало казаться, будто море разговаривает сразу со всех сторон.

Мне нужно было наверх.

Наверх.

К воздуху.

Я рванулась изо всех сил, уже почти не понимая, куда именно плыву, и вдруг почувствовала нечто странное.

Легкие больше не горели.

Сначала я даже не поняла этого. Просто в какой-то момент исчезла та страшная режущая боль, которая приходит, когда человек слишком долго остается без воздуха. Тело все еще было напряжено, сердце колотилось, паника никуда не делась — но удушье исчезло.

Я замерла.

Под водой.

И только тогда осознала, что… дышу.

Не ртом.

Не носом.

Вообще непонятно как.

Море больше не душило меня.

Оно проходило сквозь тело прохладой, движением, чем-то почти естественным, как ветер на поверхности. Вода больше не казалась чужой средой — наоборот, вдруг возникло ощущение, будто именно здесь все работает правильно.

Я резко дернулась вверх скорее по привычке, чем по необходимости, и вынырнула между волн, жадно хватая воздух, хотя уже не была уверена, что он мне нужен.

Над морем бушевал ветер.

Высоко наверху, на обрыве, темнел силуэт замка, а в одном из окон еще теплился свет.

Спальня.

Я уставилась туда, чувствуя, как внутри снова поднимается паника.

Они могли смотреть.

Могли увидеть.

Могли понять, что я жива.

Эта мысль ударила сильнее, чем падение.

Я тут же нырнула обратно, почти инстинктивно, и только под водой поняла еще одну вещь.

Плыть стало легко.

Ненормально легко.

Тело двигалось быстрее обычного, плавнее, будто вода сама подталкивала меня вперед. Мне больше не приходилось бороться с волнами — они расступались, огибали меня, и даже течение ощущалось не как опасность, а как что-то понятное, почти знакомое.

Я рванула дальше от скал, дальше от окна, от света, от людей наверху, и море понесло меня так быстро, что через несколько секунд замок уже казался темным пятном на берегу.

Только тогда я наконец остановилась.

Вокруг была почти сплошная чернота: вода, ветер, далекая полоска берега. Волны мягко качали меня, и именно это спокойствие вдруг показалось самым страшным.

Потому что тело вело себя так, словно все происходящее было нормальным.

Я медленно опустила взгляд вниз.

И сначала просто не поняла, на что смотрю.

Там, где должны были быть ноги, под водой двигалось что-то длинное, гибкое, переливающееся.

Хвост.

Настоящий.

Огромный.

Я дернулась так резко, что волна захлестнула лицо.

— Нет… — выдохнула я хрипло, не чувствуя собственного голоса.

Под водой по чешуе пробежал свет луны — радужный, текучий, как бензиновая пленка на воде. Цвета менялись с каждым движением: синий, золотой, фиолетовый, зеленый.

Я смотрела на это, не в силах отвести взгляд.

Потом судорожно вцепилась в мокрую ткань платья и почти с яростью начала срывать ее с себя.

Тяжелые юбки путались, тянули вниз, мешали двигаться. Я дергала их, рвала, освобождаясь от чужой одежды, от чужой жизни, от всего, что еще пару минут назад казалось главной проблемой.

Ткань наконец соскользнула в воду и медленно поплыла вверх, светлым пятном под лунным светом.

Я осталась одна посреди моря.

И только теперь увидела себя полностью.

До пояса тело покрывала чешуя — не сплошная, а словно вплетенная в кожу. Она поднималась по бедрам, по ребрам, уходила выше груди, переливаясь тем же странным радужным блеском. У шеи чешуя становилась тоньше, почти незаметной, и только тогда я почувствовала под пальцами что-то еще.

Жабры.

Тонкие.

Скрытые за человеческими ушами.

Я резко отдернула руку.

Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышит все море.

— Нет… нет, нет, нет…

Но море вокруг оставалось спокойным.

Слишком спокойным.

Будто давно знало, кто я такая.

Я еще какое-то время просто смотрела на воду вокруг себя, как будто от этого зрелище могло измениться.

Не изменилось.

Хвост никуда не исчезал, чешуя продолжала мерцать под поверхностью моря, а тело ощущалось одновременно своим и совершенно чужим. Хуже всего было то, что вместе с паникой внутри постепенно росло другое чувство — не страх даже, а пугающая естественность происходящего.

Море больше не казалось холодным.

Я только сейчас поняла это по-настоящему. Любой человек после такого падения уже давно дрожал бы от ледяной воды и шока, но мне было… нормально. Не тепло, нет, но комфортно так, как бывает комфортно в собственном доме после долгого рабочего дня. Волны касались кожи почти ласково, течение мягко подталкивало в сторону открытой воды, и тело реагировало на это не напряжением, а спокойствием.

Словно всегда умело так жить.

Эта мысль ударила особенно неприятно.

— Нет, — тихо сказала я, глядя в черную воду. — Нет, это не нормально.

Но спорить с собственным телом было трудно.

Я осторожно пошевелила хвостом, все еще не веря в происходящее,

Именно это пугало сильнее всего.

Я медленно развернулась в воде и посмотрела в сторону берега.

Замок теперь казался далеким и почти черным на фоне ночного неба. В окне спальни света уже не было, только редкие отблески луны скользили по стеклу. Отсюда все выглядело тихим, почти мирным, и только спина продолжала напоминать о том, как именно я оказалась в море.

Я осторожно коснулась рукой плеча и тут же поморщилась.

Боль была.

Очень даже.

Но вместо ощущения сломанного тела оставалась странная тяжесть, будто море не только не дало мне умереть, но еще и забрало часть повреждений себе. Любой человек после такого падения либо не двигался бы вообще, либо уже пошел бы ко дну.

А я плавала посреди ночного моря и спорила с собственным хвостом.

— Просто великолепно, — пробормотала я. — Лучше вечера у меня давно не было.

Ветер усилился, поднимая мелкую рябь на воде. Волны мягко качнули меня, и я вдруг поняла, насколько далеко отплыла от берега. Замок все еще был виден, но уже не нависал сверху, как раньше. Здесь море становилось другим — более глубоким, более свободным.

И почему-то именно здесь паника начала понемногу отступать.

Не исчезать совсем, нет. Просто превращаться во что-то более тихое и тяжелое.

Я снова посмотрела вниз.

Под водой хвост двигался медленно и плавно, а чешуя переливалась так странно, что временами казалось, будто она светится изнутри. Цвета текли по ней, как масляные разводы на мокром асфальте после дождя: зеленый, синий, золотой, фиолетовый.

Красиво.

Мысль появилась сама собой, и от этого стало совсем не по себе.

Потому что вместе с ужасом я чувствовала еще и восхищение.

Я осторожно провела ладонью по собственному боку. Чешуя под пальцами оказалась гладкой, прохладной и неожиданно плотной, будто тонкий слой отполированного камня. Она уходила вверх по ребрам, прикрывая грудь сложным узором, а ближе к шее становилась почти незаметной.

Только жабры скрыть было невозможно.

Я снова коснулась их, уже осторожнее, и почувствовала, как через них проходит вода. Не больно, не страшно — естественно.

Слишком естественно.

— Так вот почему «сирена», — прошептала я.

Волна мягко качнула меня в ответ.

Я закрыла глаза.

В голове всплыли слова инспектора, шепот слуг, прозвища, которыми называли графиню. Тогда все это казалось просто жутковатой репутацией, смесью сплетен и человеческой любви к красивым страшным историям.

Теперь же внезапно оказалось, что люди, возможно, были не так уж далеки от правды.

И это пугало по-настоящему.

Потому что если графиня действительно была… такой, то что еще вместе с ее телом досталось мне?

Я резко открыла глаза и посмотрела на воду так, словно могла найти там ответ.

Только море отвечать не собиралось.

Оно дышало вокруг меня спокойно и размеренно, и в этой тишине постепенно начинало ощущаться что-то еще — не звук даже, а чувство. Будто вода замечает меня. Узнает.

Я замерла.

Вдалеке что-то мелькнуло под поверхностью.

Тень.

Большая.

Слишком большая для рыбы.

Сердце тут же рванулось куда-то вверх, но странным образом паника снова не пришла. Вместо нее тело напряглось совсем иначе — собранно, внимательно, как перед прыжком в воду.

Тень скользнула глубже и исчезла.

Я медленно выдохнула.

— Нет, — сказала я вслух. — С меня на сегодня хватит открытий.

Ночь становилась темнее, ветер — холоднее, а на берегу уже почти не оставалось огней. Где-то далеко шумели волны, разбиваясь о скалы, и впервые за все это время я поняла, что не хочу возвращаться к замку прямо сейчас.

Там меня пытались убить.

А здесь, как ни безумно это звучало, море хотя бы не лгало насчет своих намерений.

Я медленно перевернулась на спину, позволяя воде держать меня на поверхности, и посмотрела вверх.

Небо над морем казалось огромным.

Темным.

Почти бесконечным.

И в какой-то момент, между страхом, усталостью и шоком, я вдруг поймала себя на совершенно нелепой мысли.

Я все еще была жива.

Несмотря ни на что.

Глава 15. Спрятанные дары

Ночь окончательно вступила в свои права.

Берег почти исчез в темноте, превратившись в неровную черную линию, а замок на скале теперь выглядел не величественным, а скорее мрачным — как что-то, что лучше обходить стороной. Только редкие огни в окнах напоминали, что внутри все еще живут люди.

Я все это время держалась далеко от берега.

Сначала из страха, потом — потому что не понимала, как вообще вернуться обратно. Мысль о том, что мне придется каким-то образом выползать на сушу с хвостом вместо ног, казалась настолько абсурдной, что мозг упорно отказывался строить картину дальше этого момента.

Но море, похоже, снова решило обойтись без моего участия.

Я подплыла ближе к берегу осторожно, почти крадучись, держась между темных выступов скал. Волны здесь уже были мельче, вода — теплее, и в какой-то момент течение вдруг изменилось, мягко, но настойчиво подталкивая меня вперед.

А потом все произошло само.

Стоило хвосту коснуться дна, как тело пронзило странное ощущение — не боль, скорее резкая ломота, будто мышцы и кости одновременно вспомнили, какими должны быть. Я дернулась, попыталась удержаться в воде, но волна уже толкнула меня дальше.

Хвост исчезал.

Я чувствовала это так же ясно, как чувствовала раньше судорогу в сведенной мышце: внутри что-то перестраивалось, менялось, собиралось заново.

Через несколько секунд следующая волна буквально выбросила меня на мокрый песок.

Я закашлялась, перевернулась на бок и несколько мгновений просто лежала, хватая воздух и пытаясь понять, что произошло.

А потом осторожно посмотрела вниз.

Ноги.

Самые обычные человеческие ноги.

Мокрые, покрытые песком, дрожащие от холода, но ноги.

Я уставилась на них с таким восторгом, словно увидела старых друзей после долгой разлуки.

— Господи, — выдохнула я почти счастливо. — Ноги…

На секунду мне даже захотелось рассмеяться от облегчения. После хвоста все человеческое вдруг начало казаться невероятно прекрасным: колени, ступни, возможность нормально стоять, ходить, не думать о жабрах и чешуе.

И только потом пришло второе осознание.

Я была абсолютно голая.

Полностью.

На викторианском пляже.

Я резко села, машинально прикрываясь руками, будто вокруг стояла толпа журналистов, а не пустой ночной берег.

— Отлично, — пробормотала я. — Просто великолепно. Новый мир, долги,

Ветер тут же подтвердил масштаб проблемы, ледяной волной пройдясь по мокрой коже.

Я огляделась.

Никого.

Только море, скалы и редкие огни наверху.

Но легче от этого не становилось. Даже пустой берег не отменял того факта, что мне предстояло каким-то образом добраться до замка, не сверкая голой задницей перед случайными свидетелями. Особенно учитывая, что местные и без того считали графиню существом сомнительной природы.

«‎Прекрасно, Корделия. Теперь легенды станут еще убедительнее».

Я медленно поднялась на ноги, пошатнувшись от усталости. Тело все еще казалось странным — слишком легким, слишком чувствительным к ветру и воде. Кожа пахла морем, волосы прилипли к спине, а в ушах все еще будто звучал далекий шум глубины.

Но главное было не это.

Главное — я выжила.

И теперь очень не хотелось умереть от воспаления легких, бегая голышом по скалам.

Я осторожно двинулась вдоль берега, стараясь держаться ближе к тени утесов. Камни холодили ступни, волны время от времени касались лодыжек, а над морем висела большая мутноватая луна, из-за которой все вокруг выглядело одновременно красивым и жутким.

Именно тогда я заметила среди скал что-то странное.

Сначала показалось, что это просто груда камней, но потом в лунном свете мелькнуло дерево — темное, старое, явно обработанное человеческими руками.

Я замедлила шаг.

Между двумя крупными валунами, почти скрытый от глаз, стоял сундук.

Небольшой.

Потемневший от сырости.

И явно спрятанный специально.

Я замерла, глядя на сундук так, будто он мог в любую секунду исчезнуть.

Море шумело совсем рядом, волны разбивались о камни с тяжелым влажным звуком, а ветер таскал по берегу клочья водорослей, но сейчас все это словно отступило на второй план. Потому что посреди скал, почти у самой воды, стояла вещь, которую сюда явно принес человек.

И спрятал тоже человек.

— Ну пожалуйста, — пробормотала я, подходя ближе. — Пусть там будет хотя бы что-то полезнее рыболовной сети.

Сундук оказался старым, но крепким. Дерево потемнело от соли и сырости, металлические уголки покрылись ржавчиной, однако крышка открылась surprisingly легко — будто ею пользовались не так уж давно.

Я осторожно подняла ее.

Внутри лежала одежда.

На секунду я даже зажмурилась от облегчения.

Не сокровища, конечно. И не тайный запас золота графини Трижды Вдовы, который внезапно решит все мои проблемы. Но в тот момент содержимое сундука показалось мне едва ли не ценнее.

Сверху лежала простыня — грубоватая, льняная, слегка пахнущая морем и сыростью. Под ней обнаружились панталоны, пара чулок, мужская рубашка с оторванным воротником и какое-то старое платье, давно потерявшее цвет.

Я уставилась на все это с искренним изумлением.

— Так, подождите… — медленно произнесла я. — Это что, русалочий аварийный набор?

Море, разумеется, не ответило.

Я осторожно перебрала вещи, все еще пытаясь понять, откуда вообще здесь мог взяться такой тайник. Слишком уж удачно он находился: спрятанный между скалами, почти у самой воды, но при этом достаточно высоко, чтобы его не заливало приливом.

Словно кто-то заранее знал, что однажды отсюда придется вылезать.

От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

Я медленно подняла взгляд на темный силуэт замка наверху.

— Только не говорите, что графиня регулярно занималась ночными заплывами, — пробормотала я. — И держала тут запасной комплект одежды на случай внезапного возвращения с убийства мужчин.

После всего пережитого шутка получилась не особенно веселой.

Я вытащила простыню и быстро обернула ее вокруг тела, завязав узлом под грудью. Ткань оказалась жесткой и колючей, зато закрывала хотя бы самое необходимое. Сверху я накинула рубашку — она была слишком большой, пахла старым деревом и морской солью, но сейчас казалась практически роскошью.

Панталоны я рассматривала особенно долго.

— Ну здравствуйте, — вздохнула я. — Вот мы и дошли до исторической достоверности.

Натягивать их на влажную кожу оказалось отдельным видом унижения, но перспектива карабкаться к замку с голой задницей все-таки выглядела хуже.

Когда я наконец закончила одеваться, то почувствовала себя не графиней, а очень уставшим кораблекрушенцем, который ограбил театральный реквизит.

И все же стало легче.

Человечнее.

Я уже собиралась закрыть сундук, когда заметила чуть дальше еще один.

Он был меньше первого и почти полностью скрывался за выступом скалы, так что в темноте его легко можно было принять за камень.

— Да ладно…

Я подошла ближе и открыла крышку.

Внутри лежало куда меньше вещей: еще одна простыня, несколько кусков ткани, старые башмаки и маленький жестяной коробок, внутри которого оказались кремень и огниво.

Я несколько секунд просто смотрела на находку.

Потом медленно выдохнула.

— То есть это точно не случайность.

Море тихо шумело внизу.

Теперь тайники выглядели совсем иначе — не как забытый хлам, а как часть чьей-то системы выживания. Причем весьма продуманной.

Я опустилась на корточки рядом с сундуком и вдруг отчетливо поняла две вещи одновременно.

Во-первых, прежняя хозяйка тела прекрасно знала о своих превращениях.

А во-вторых, это означало, что выкинуть ее из окна было далеко не первым случаем, когда ей приходилось возвращаться с моря тайком.

— Ну просто великолепно, — пробормотала я. — У графини, значит, была целая схема. А мне никто даже инструкцию не оставил.

Ветер снова ударил со стороны воды, и я плотнее закуталась в простыню.

Потом посмотрела наверх, на темные окна замка.

Возвращаться все равно придется.

И лучше сделать это сейчас, пока никто не заметил, что покойная графиня внезапно перестала быть покойной.

Подъем обратно к замку оказался куда тяжелее, чем спуск.

Не потому, что тропа стала круче или нога снова начала болеть — хотя и это тоже присутствовало, — а потому, что теперь я слишком хорошо понимала, что именно произошло несколькими часами раньше.

Меня пытались убить.

Не напугать, не проучить, не припугнуть ради красивого разговора о долгах, а именно убить. Спокойно, без лишнего шума, с той самой отвратительной вежливостью, за которой пряталась абсолютная уверенность в собственной безнаказанности.

И хуже всего было то, что почти все вокруг наверняка уже считали меня мертвой.

Я осторожно поднималась по каменной тропе, придерживая импровизированную одежду, чтобы ее не сорвал ветер. Простыня постоянно норовила развязаться, панталоны сползали, а мужская рубашка болталась на мне так, словно я украла ее у рыбака раза в три крупнее себя.

В целом именно так все, наверное, и выглядело со стороны.

Луна то скрывалась за облаками, то снова освещала берег холодным серебристым светом. В такие моменты замок становился особенно жутким — огромный,

— И теперь я тут живу, — тихо пробормотала я. — Великолепно.

У черного входа пришлось остановиться и прислушаться.

Внутри было тихо.

Ни шагов, ни голосов, только далекое потрескивание огня где-то в глубине дома. Я осторожно нажала на ручку, и дверь, к счастью, поддалась без скрипа.

Внутри оказалось темнее, чем раньше.

Коридоры замка ночью будто менялись: днем они выглядели просто старыми и мрачноватыми, а теперь казались бесконечными, холодными и какими-то подозрительно живыми. Тени от свечей дрожали на стенах, ветер гулял где-то под потолком, и каждый собственный шаг звучал слишком громко.

Я невольно начала двигаться почти на цыпочках.

Как вор.

Хотя, если подумать, я и была чем-то вроде вора — пробиралась в собственную спальню после того, как меня выбросили из окна.

Отличное начало новой жизни.

Лестницу я преодолела медленно, стараясь не шуметь. В какой-то момент снизу послышались голоса, и я мгновенно прижалась к стене, затаив дыхание.

Мимо прошли две служанки с подсвечником.

— …говорят, тела так и не нашли, — прошептала одна.

— Море у скал все забирает, — тихо ответила другая и быстро перекрестилась. — Господь сохрани.

Я застыла.

Они ушли дальше по коридору, а я еще несколько секунд не двигалась, чувствуя, как внутри неприятно сжимается что-то холодное.

«Тела так и не нашли».

Значит, поиски все-таки были.

Или хотя бы их видимость.

Я медленно выдохнула и продолжила путь.

До спальни оставалось совсем немного, но именно последние метры почему-то дались тяжелее всего. Возможно, потому что за этой дверью все еще оставалась чужая жизнь — жизнь графини, которую мне теперь приходилось носить на себе, как неудобное платье.

Я осторожно приоткрыла дверь.

Внутри было пусто.

Только камин еще тлел, отбрасывая слабый красноватый свет на мебель и тяжелые шторы. Окно, из которого меня выбросили, оказалось закрыто, будто ничего и не произошло.

Я медленно вошла в комнату.

На ковре все еще лежал один из моих старых башмаков, потерянный во время драки у окна. Почему-то именно эта мелочь ударила по нервам сильнее всего.

Я подошла ближе и подняла его.

— Ну да, — тихо сказала я. — Очень приятно вернуться домой.

Ветер снова ударил в стекло.

Я машинально посмотрела на окно, потом на дверь и внезапно очень ясно поняла одну вещь.

Это больше не было просто странным местом, куда меня случайно занесло.

Это было поле боя.

И если меня еще хоть раз решат отправить «за борт», я не собираюсь снова оказываться в море голой и неподготовленной.

Мысль пришла настолько логичная, что я даже удивилась, почему не подумала об этом раньше.

Я тут же пересекла комнату, вытащила из шкафа несколько простых вещей — нижнюю юбку, рубашку, еще одни панталоны, старое платье, которое не жалко испортить, — и начала складывать все в узел.

Потом остановилась и посмотрела на получившуюся кучу ткани.

— Боже мой, — пробормотала я. — Я прячу запасной комплект одежды в скалах на случай, если меня снова попытаются убить.

Тишина комнаты показалась почти оскорбительной.

— Отлично, Аня, — вздохнула я. — Просто великолепно. Еще месяц назад твоей главной проблемой были туристы с солнечным ударом.

Я затянула узел крепче и посмотрела в сторону моря.

Там, за скалами, уже ждали два спрятанных сундука.

И почему-то именно это впервые за долгое время дало странное ощущение контроля над собственной жизнью.

Глава 16. Как феникс… из воды

Утро началось с того, что я проснулась в собственной кровати и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, что именно во всей ситуации кажется самым ненормальным.

То, что ночью я плавала с хвостом посреди моря.

То, что меня выбросили из окна.

Или то, что сейчас я лежу под тяжелым викторианским одеялом и слышу, как за дверью кто-то осторожно спорит шепотом.

— Я говорю тебе, она там.

— Не может быть…

— Я сама видела свет под дверью!

— Господи помилуй…

Я медленно прикрыла глаза.

Ну да.

Логично.

Слуги, судя по всему, уже успели мысленно меня похоронить.

В дверь осторожно постучали.

Очень осторожно. Так обычно стучат либо к смертельно больным, либо к привидениям.

— Войдите, — отозвалась я.

За дверью тут же воцарилась паника, приглушенный шепот, чьи-то быстрые шаги, а потом створка наконец приоткрылась, и в комнату заглянула одна из девушек-служанок.

Увидев меня живой, сидящей на кровати и вполне материальной, она побледнела так резко, будто сейчас собиралась составить мне компанию в мире мертвых.

— Госпожа… — выдохнула она.

— Доброе утро, — сказала я максимально спокойно. — Я так понимаю, новости о моей безвременной кончине уже успели распространиться?

Девушка моргнула.

Потом еще раз.

А затем неожиданно расплакалась.

Не театрально, без рыданий, а как человек, который слишком долго нервничал и наконец понял, что можно выдохнуть.

— Госпожа… мы думали… вас море забрало…

— Оно пыталось, — честно ответила я. — Но, видимо, вернуло по гарантии.

Из коридора тут же послышались шаги, и через несколько секунд в комнате оказалось уже человек пять. Все смотрели на меня так, будто я только что лично восстала из могилы, причем довольно вежливо.

И хуже всего было то, что часть из них выглядела… счастливой.

Испуганной — да.

Растерянной — определенно.

Но счастливой тоже.

Я смотрела на эти лица и постепенно начинала понимать одну неприятную вещь: прежнюю графиню здесь, возможно, действительно боялись.

А вот ко мне успели привыкнуть.

Не полностью, конечно. Скорее как к странной, временами подозрительной, но хотя бы не кидающейся на людей версии хозяйки дома.

— Госпожа голодна? — осторожно спросила пожилая женщина.

И именно в этот момент желудок решил напомнить, что последний нормальный прием пищи случился, кажется, еще до попытки убийства.

— Да, — призналась я. — Очень.

Кухня встретила меня запахом хлеба, дыма и чего-то сладковатого, теплого, почти домашнего. После ночи в море это ощущалось особенно остро — как возвращение не просто в дом, а в человеческую жизнь вообще.

Я села за длинный стол и впервые за все время заметила, насколько здесь все… настоящее. Не музейное, не сказочное, а живое. Где-то шипел котел, кто-то месил тесто, девушки носили воду, а на столе уже лежали грубые деревянные миски, кувшин с молоком и горячие лепешки.

— Что это? — спросила

— Кукурузная полента, госпожа, — ответила одна из девушек. — С маслом.

Я удивленно подняла брови.

— Вы выращиваете кукурузу?

— Да, госпожа. На южных землях. Ее много растет.

Я попробовала кашу.

Вкус оказался неожиданно приятным — плотным, сливочным, с легкой сладостью.

— И что, ее только так едят?

Женщины переглянулись.

— Муку делают еще, — ответила пожилая служанка. — Лепешки. Иногда корм для птицы.

Я замерла с ложкой в руке.

Корм для птицы.

Перед глазами мгновенно всплыл раскаленный сочинский пляж, запах соли, детские визги и огромный бак с горячей кукурузой, от которого летом стабильно пахло так, что люди готовы были покупать початки почти по цене золота.

Я медленно поставила ложку обратно в миску.

— Подождите… — пробормотала я.

Слуги насторожились.

— Госпожа?

Но я уже почти их не слышала.

В голове вдруг начали сцепляться вещи, которые раньше казались совершенно не связанными.

Пляж.

Кукуруза.

Море.

Пустующий берег.

Особняк с десятками комнат.

И люди.

Потому что люди, как показывал мой жизненный опыт, готовы ехать к морю практически всегда. Особенно если им красиво рассказать, что это полезно для здоровья.

Я медленно подняла взгляд.

— А сюда вообще приезжают чужие? — спросила я. — Из других городов?

— Иногда, госпожа, — осторожно ответила женщина. — Летом бывают гости. Раньше их было больше.

— И они где останавливались?

— В городе. Или… здесь, если их приглашал хозяин.

Я почувствовала, как внутри что-то начинает раскручиваться все быстрее.

— Сколько земли принадлежит поместью?

Вопрос явно оказался неожиданным.

Женщина нахмурилась, пытаясь прикинуть.

— Вдоль моря… несколько миль, госпожа.

Миль.

Я автоматически попыталась перевести это в километры и тут же поняла, что внезапно забыла точное соотношение.

— Отлично, — пробормотала я себе под нос. — Прекрасный момент для провала школьной программы.

Но сути это не меняло.

Несколько миль побережья.

Фактически пустых.

Я снова посмотрела на кукурузную кашу.

И вдруг совершенно отчетливо представила огромную вывеску в духе курортной рекламы:

«Морская кукуруза. Укрепляет здоровье, улучшает цвет лица и помогает пищеварению».

Я чуть не фыркнула вслух.

— Госпожа? — осторожно переспросила служанка.

Я медленно улыбнулась.

Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Скажите, — произнесла я, — а если человек захочет снять комнату у моря… это будет считаться совсем безумной идеей?

На кухне повисла тишина.

Не испуганная — к такой тишине я уже привыкла, — а скорее осторожная, выжидающая. Слуги явно пытались понять, шутит ли их внезапно воскресшая хозяйка или у нее после падения со скалы все-таки окончательно повредился разум.

Честно говоря, я и сама пока не была уверена.

Пожилая женщина первой рискнула заговорить:

— Комнату… для чужих людей, госпожа?

— Да, — кивнула я. — За деньги. Люди приезжают, живут у моря, гуляют, едят, отдыхают. Мы получаем прибыль, они получают красивый вид и свежий воздух. Все счастливы.

Девушки переглянулись так, будто я предложила открыть цирк в часовне.

— Но… — одна из них замялась, — благородные семьи обычно не принимают посторонних в доме.

— Благородные семьи обычно и в долгах не сидят по уши, — заметила я, отламывая кусок лепешки. — А мы, как я понимаю, сейчас немного в особом положении.

Возразить на это оказалось нечего.

Я задумчиво провела пальцем по краю деревянной миски, продолжая мысленно перебирать идеи, и вдруг поймала знакомое ощущение — то самое, которое появлялось перед хорошим рабочим проектом. Когда хаос постепенно начинает складываться в систему.

Потому что если смотреть честно, у этого места были не только проблемы.

У него были преимущества.

Причем весьма дорогие по меркам любого приморского города.

Во-первых — море. Не просто море, а собственный участок побережья, достаточно красивый, чтобы люди специально ехали ради одного вида. Во-вторых — огромный дом, в котором половина комнат пустует. В-третьих — атмосфера.

Я медленно оглядела кухню.

Каменные стены, тяжелые балки под потолком, старинная мебель, запах хлеба и дыма. Для местных это, возможно, выглядело обычной жизнью, а вот для человека с деньгами — уже почти экзотикой.

Особенно если правильно подать.

— А летом здесь тепло? — спросила я неожиданно даже для самой себя.

— Теплее, чем сейчас, госпожа, — осторожно ответила одна из девушек.

— Купаются?

— Иногда дети.

Я кивнула.

«Иногда дети». То есть взрослые, вероятнее всего, предпочитают не рисковать жизнью ради удовольствия.

Ну да, логично. Без спасателей, нормального спуска и хоть какой-то инфраструктуры даже самый красивый берег быстро начинает восприниматься как место, где удобно утонуть.

Я машинально начала мысленно составлять список.

Нормальный спуск к воде.

Настилы.

Навесы от солнца.

Еда.

Комнаты.

Места для прогулок.

Потом взгляд снова упал на кукурузную кашу.

И я вдруг поняла еще одну вещь.

— Вы ее совсем не цените, да? — спросила я.

— Кукурузу? — удивилась пожилая женщина.

— Да.

Она пожала плечами.

— Ее много.

Вот именно.

Я чуть улыбнулась.

В Сочи за один початок вареной кукурузы люди спокойно отдавали деньги так, будто покупали билет в счастливое детство. Особенно если правильно завернуть это в атмосферу: море, отпуск, запах соли, горячая еда прямо на пляже.

А здесь кукурузой кормили птиц.

Почти преступление, если честно.

— Госпожа?.. — осторожно позвала одна из девушек.

Я вынырнула из мыслей.

— Простите, — сказала я. — Просто думаю.

— О чем?

Я посмотрела в сторону окна, за которым виднелась полоска моря.

— О том, что люди готовы платить огромные деньги за возможность ничего не делать у воды.

Женщины явно не поняли ни слова.

Я тихо усмехнулась.

— Ладно. Объясню проще. Представьте человека из большого города. Очень уставшего. Богатого. С плохим настроением и отвратительным цветом лица.

— Как магистрат? — осторожно предположила одна из девушек.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Да. Примерно как магистрат.

Даже пожилая женщина спрятала улыбку.

— И вот этот человек приезжает сюда, — продолжила я уже серьезнее. — Живет у моря. Дышит соленым воздухом. Ест горячую еду. Гуляет по берегу. Спит под шум волн. И через пару недель начинает всем рассказывать, что местный климат сотворил чудо.

— Но это ведь просто море, — неуверенно сказала девушка.

— В этом и секрет, — кивнула я. — Все самое дорогое обычно и есть что-то очень простое. Просто люди любят, когда им красиво объясняют, почему это особенное.

Я снова посмотрела на миску с кукурузой и вдруг почти увидела

Абсолютно нелепо.

Совершенно невозможно.

И при этом… вполне реально.

Я медленно выдохнула.

Потому что впервые с момента появления в этом мире мысль о будущем перестала выглядеть как бесконечная катастрофа.

Она начала походить на работу.

Глава 17. Реальность и еще одна реальность

Следующие дни неожиданно превратились в работу.

Не в ту работу, где тебя выбрасывают из окна, обвиняют в долгах и подозревают в серийных убийствах мужей, а в нормальную, почти привычную работу мозга, когда мысли начинают цепляться друг за друга и постепенно складываться во что-то осмысленное.

Это ощущение оказалось настолько спасительным, что я цеплялась за него почти жадно.

Потому что пока человек строит планы, он хотя бы не тонет в панике.

Я начала с самого простого — с дома.

Точнее, с попытки понять, сколько вообще в этом каменном монстре пригодных для жизни комнат. После нескольких часов блужданий по коридорам и лестницам выяснилось, что особняк куда больше, чем казался сначала. Причем половина помещений годами стояла пустой.

Некоторые комнаты выглядели вполне прилично: тяжелая мебель, окна с видом на море, камины, шкафы, иногда даже сохранившиеся ковры. Другие напоминали декорации к семейному проклятию — с пылью, сыростью и мебелью, которая, кажется, помнила еще чуму.

Я стояла посреди одного из коридоров с листами бумаги, найденными в кабинете покойного графа, и пыталась вести подсчеты.

— Так… три комнаты здесь… еще две в восточном крыле… и четыре наверху…

— Госпожа считает спальни? — осторожно уточнила одна из служанок, наблюдая за мной так, словно я занималась черной магией.

— Я пытаюсь понять, сколько людей можно поселить в доме так, чтобы они не умерли от сквозняка или депрессии, — честно ответила я.

Она помолчала.

— Значит… гостей все-таки будут принимать?

— Очень надеюсь, — пробормотала я.

К вечеру выяснилось, что если привести все в более-менее человеческий вид, то в доме можно разместить около пятнадцати, а при большом желании и двадцати постояльцев.

Двадцать человек.

Я медленно опустилась в кресло у окна и посмотрела на море.

Даже если брать с них совсем немного — по меркам местной знати, разумеется, — это уже превращалось во что-то похожее на деньги.

Настоящие деньги.

Не сокровища из сундука и не случайное спасение, а стабильный доход.

— Госпожа? — пожилая женщина вошла в комнату с подносом. — Вам принести еще чаю?

— Да, пожалуйста. И… подождите.

Она остановилась.

— Скажите, люди здесь купаются только так? Просто заходят в воду?

Женщина удивленно моргнула.

— А как еще?

— Ну… отдельно. Более закрыто. Чтобы никто никого не видел.

Она нахмурилась, явно пытаясь понять, к чему я веду, а потом вдруг оживилась:

— Купальные машины?

Я уставилась на нее.

— Простите?..

— Купальные машины, госпожа, — повторила она уже увереннее. — Для благородных дам. Их раньше ставили у южного берега, еще при живом господине.

Я медленно выпрямилась.

— Подождите. Настоящие? На колесах?

— Да, госпожа.

У меня на секунду даже пропал дар речи.

Господи.

Я читала про это. Маленькие деревянные кабинки, которые выкатывали прямо к воде, чтобы приличные дамы могли купаться, не оскорбляя общественную мораль видом собственных лодыжек.

Идея была настолько абсурдной для современного человека, что мозг сначала хотел рассмеяться, а потом вдруг понял кое-что важное.

Это уже существовало.

То есть местные не просто готовы платить за морской отдых — у них уже есть культура такого отдыха. Просто в зачаточном состоянии.

— А почему их убрали? — спросила я.

Женщина отвела взгляд.

— После смерти господина Харроу гостей стало меньше.

Ну конечно.

Когда хозяйку считают морским чудовищем, туризм обычно немного страдает.

Я задумчиво постучала пальцами по подлокотнику кресла.

Купальные машины.

Комнаты.

Море.

Это уже начинало напоминать не фантазию, а проект.

И тут в голове всплыла еще одна мысль.

— А водоросли? — резко спросила я.

Женщина снова растерялась.

— Простите, госпожа?

— Те, что выбрасывает на берег. Их используют только для еды и отваров?

— Иногда ими растирают ноги при боли в суставах.

Я медленно улыбнулась.

Ну разумеется.

Конечно.

Потому что люди веками делали одно и то же: брали что-то странное и природное, а потом объявляли это лечебным.

И, честно говоря, очень часто были правы.

Я поднялась и подошла к окну.

Внизу шумело море.

Где-то там, у берега, лежали водоросли, грязь, соль, песок — все то, что раньше казалось мне просто частью пейзажа.

А теперь вдруг начало выглядеть как ресурсы.

— Госпожа? — осторожно позвала служанка.

Я повернулась к ней.

— Скажите честно… — начала я. — Если бы вам предложили приехать к морю, жить в красивом доме, пить лечебный чай, гулять по берегу и делать процедуры для здоровья… вы бы согласились?

Женщина подумала неожиданно серьезно.

— Если бы у меня были деньги — да.

Я кивнула.

Вот и все.

Иногда для хорошей идеи достаточно одного честного ответа.

На следующий день я проснулась с ощущением, будто внутри головы кто-то всю ночь переставлял мебель.

Мысли крутились без остановки. Комнаты, берег, купальные машины, еда, прогулки — все это начинало складываться в общую картину, но пока еще слишком хаотично. И хуже всего было то, что часть идей звучала одновременно гениально и абсолютно безумно.

Впрочем, если меня не смутил собственный хвост, то почему должны смущать купальные процедуры?

Я спустилась на кухню раньше обычного и застала там почти идиллическую картину: одна из девушек месила тесто, пожилая женщина перебирала сушеные травы, а в большом котле что-то медленно булькало, распространяя по помещению запах мяса, лука и специй.

— Доброе утро, госпожа, — осторожно поздоровались со мной.

— Доброе. А что это?

Я заглянула в котел.

— Бульон.

— Выглядит подозрительно вкусно.

Пожилая женщина неожиданно улыбнулась.

Кажется, после моего эффектного возвращения с того света напряжение в доме все-таки начало понемногу спадать.

Я села за стол и машинально потянулась к кружке с чаем. Напиток оказался терпким, травяным и неожиданно приятным — с солоноватым привкусом, будто даже местные растения впитывали море.

И тут меня осенило.

— Подождите… — медленно сказала я. — А люди здесь вообще любят лечиться?

Женщины удивленно переглянулись.

— Простите, госпожа?

— Ну… всякие процедуры. Воды. Отвары. Ванны. Поездки “для здоровья”.

Теперь оживилась уже пожилая служанка.

— Благородные дамы ездят

Я чуть не хлопнула ладонью по столу.

Конечно.

Ну конечно.

Курорты уже существовали. Люди уже привыкли платить за “оздоровление”, морской воздух и рекомендации врачей. Нужно было не изобретать что-то новое, а просто красиво адаптировать это под побережье.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как идеи начинают выстраиваться одна за другой.

— А если… — пробормотала я скорее себе, — совместить море и пансион?

— Пансион, госпожа?

— Для дам, — пояснила я уже увереннее. — Спокойный отдых у моря. Прогулки, хорошая еда, процедуры, свежий воздух.

Я замолчала и вдруг поняла, что говорю все это с интонацией человека, который снова делает рабочую презентацию.

Не хватало только слайдов.

И инвесторов.

Хотя, учитывая местные обстоятельства, инвесторы могли и выкинуть в окно повторно.

Я взяла лежащий рядом лист бумаги и начала быстро записывать идеи, пока они не разбежались.

Комнаты.Купальные машины.Прогулки по берегу по рекомендации врача.Лечебные отвары.Водоросли.Грязи.

Я замерла.

— Здесь есть грязевые источники?

Служанки снова переглянулись.

— У северной косы, госпожа, — сказала одна из девушек. — Там черная грязь у воды. Рыбаки говорят, она полезна для суставов.

Я медленно подняла взгляд.

— И вы сейчас вот так спокойно рассказываете мне, что у нас буквально под боком лежит бесплатное лечебное богатство?

Девушка растерялась.

— Мы… не думали об этом так, госпожа.

Вот именно.

Никто здесь не думал об этом так.

Для них море было просто морем. Водоросли — водорослями. Грязь — грязью. А для меня все это уже начинало выглядеть как готовый курортный набор.

Причем весьма дорогой.

Я снова посмотрела в список.

Музыкальные вечера.

Читальня.

Тихий отдых для женщин.

И тут в голове всплыла еще одна мысль.

— Дети, — сказала я вслух.

— Госпожа?

— Дамы ведь путешествуют с детьми?

— Часто.

Я кивнула, уже представляя это почти отчетливо: женщины в светлых платьях, дети у воды, шум моря, деревянные навесы, столики, запах еды.

И внезапно — уроки плавания.

Я даже замерла от этой мысли.

Потому что для местных плавание, кажется, было чем-то почти опасным и стихийным, а не навыком.

А я буквально работала спасателем.

Я знаю, как учить людей не тонуть.

Это было настолько очевидно, что стало почти смешно.

— Госпожа? — осторожно позвала пожилая женщина.

Я подняла голову.

— Скажите… а здесь вообще кто-нибудь учит детей плавать?

Она посмотрела на меня так, словно я предложила научить их летать.

— Обычно… нет.

— Потрясающе, — пробормотала я.

Чем дольше я думала, тем сильнее ощущала это странное раздвоение между двумя жизнями.

В одной реальности я все еще была Аней из Сочи, которая ругалась на туристов и вытаскивала людей из воды.

А в другой сидела посреди викторианской кухни, планируя морской пансион для благородных дам.

И самое пугающее заключалось в том, что вторая реальность постепенно переставала казаться менее настоящей.

К вечеру весь мой стол оказался завален листами бумаги.

Точнее, не совсем стол — массивное чудовище из темного дерева, которое, вероятно, должно было внушать уважение еще прадедам покойного графа. Сейчас же оно было покрыто моими записями, пятнами от чая и совершенно хаотичными расчетами, больше напоминающими нервный срыв бухгалтера.

Я сидела у окна, поджав под себя ногу, и пыталась привести мысли в хоть какой-то порядок.

Проблема заключалась в том, что идей внезапно оказалось слишком много.

И чем дольше я думала, тем отчетливее понимала: это место действительно можно превратить во что-то совершенно другое.

Не просто в дом у моря.

В место, куда люди будут специально приезжать.

Ветер шевелил шторы, снизу доносился шум волн, а я пыталась мысленно разделить все на категории.

Что можно сделать быстро.

Что — позже.

Что потребует денег.

А что можно начать почти сразу.

— Комнаты — первыми, — пробормотала я себе под нос. — Потому что крыша уже есть. Это хорошо. Люблю проекты, где хотя бы стены не надо строить с нуля.

Я взяла другой лист.

Если привести в порядок хотя бы десять комнат, уже получится небольшой пансион. Не роскошный, конечно, но вполне приличный по местным меркам. Особенно если сделать ставку не на богатство, а на атмосферу.

«Морской воздух».«Тишина».«Уединение».«Восстановление здоровья».

Я даже невольно усмехнулась.

По сути, люди веками продавали друг другу отдых под разными красивыми названиями.

Ничего не изменилось.

Я снова посмотрела в окно.

Внизу море темнело, тяжелое и почти черное, а вдоль берега тянулась бесконечная линия пустого пляжа.

И это место все сильнее напоминало мне не проблему, а территорию, которая ждет, пока кто-то наконец поймет, что с ней делать.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Появилась пожилая женщина со свечой в руках.

— Госпожа, вам принесли еще угля для камина.

— Спасибо.

Она уже собиралась уйти, но я остановила ее:

— Подождите. Мне нужен честный ответ.

Женщина насторожилась так, будто честные ответы в этом доме были опаснее ножей.

— Да, госпожа?

— Если бы сюда приехали благородные дамы… что им было бы важно?

Она растерялась.

— Простите?

— Ну вот представьте. Женщина из хорошей семьи. Уставшая. Возможно, нервная. Возможно, замужняя, — добавила я особенно выразительно. — Что ей нужно, чтобы почувствовать себя счастливее?

Женщина задумалась неожиданно серьезно.

— Спокойствие, наверное, — сказала она наконец. — Чтобы никто не тревожил.

Я медленно кивнула.

— Уже хорошо.

— Хорошая еда, — продолжила она осторожно. — Теплая комната. Чтобы можно было гулять.

— Отлично.

— И общество.

Я подняла голову.

— Общество?

— Дамы любят бывать среди других дам, госпожа. Но не слишком шумных.

Я невольно улыбнулась.

Это уже начинало напоминать настоящий курорт.

— А музыка? — спросила я. — Вечера. Чтение.

— О, это благородным нравится.

Я тут же сделала пометку.

Музыкальный салон.

Читальня.

В голове мгновенно возникли картинки: женщины в светлых платьях у камина, чай, книги, разговоры, кто-то играет на пианино, а за окнами шумит море.

И самое смешное заключалось в том, что все это было абсолютно реально.

Нужно только заставить людей захотеть приехать.

— Госпожа… — осторожно произнесла женщина. — Вы правда собираетесь все это сделать?

Я посмотрела на бумаги.

Потом — на море.

И впервые за долгое время ответ пришел без сомнений.

— Да, — сказала я спокойно. — Потому что если я этого не сделаю, нас всех отсюда вынесут вперед ногами.

Женщина побледнела.

— Простите, госпожа…

— Нет, я серьезно, —

Она явно не поняла половину слов, но общий смысл уловила.

Я снова взялась за записи.

Песочные площадки для детей.

Уроки плавания.

Лечебные чаи.

Бульоны.

Грязевые процедуры.

И тут я вдруг замерла.

— Подождите… — медленно произнесла я. — А у нас есть свободные постройки у берега?

— Старые купальни, госпожа. И склад для лодок.

Я почувствовала, как внутри снова начинает раскручиваться знакомое возбуждение.

Потому что в голове внезапно возникло еще одно слово.

Спа.

Конечно, здесь его никто так не назовет.

Но по сути…

Я медленно улыбнулась.

— Господи, — пробормотала я. — Я открываю викторианский велнес-курорт.

Женщина посмотрела на меня так, будто я только что произнесла заклинание.

А я вдруг поймала себя на том, что впервые за все это время думаю не о том, как выжить до завтра.

А о том, что будет через год.

Глава 18. Нырять с головой

Очень быстро выяснилось, что между хорошей идеей и ее воплощением лежит одна маленькая неприятность.

Деньги.

Точнее, их почти полное отсутствие.

Я сидела в кабинете покойного графа, окруженная счетами, старыми письмами и какими-то таблицами расходов, которые были написаны настолько витиеватым почерком, будто автор ненавидел не только бухгалтерию, но и человечество в целом.

За окном шумело море.

На столе остывал чай.

А я пыталась понять, сколько стоит превратить разваливающийся особняк с дурной репутацией в место, куда люди добровольно захотят приехать отдыхать.

Ответ пока получался неутешительный.

Очень дорого.

— Ну конечно, — пробормотала я, потирая переносицу. — Потому что вселенная не могла дать мне хотя бы один легкий квест.

Я снова посмотрела на записи.

Даже если забыть про глобальные планы вроде отдельных купален, паровых комнат и красивых беседок у моря, денег все равно требовалось много. Материалы, рабочие, мебель, еда, посуда, ремонт…

А еще люди.

Потому что внезапно выяснилась еще одна проблема.

Местные боялись воды.

Не в смысле “уважали море”, как нормальные жители побережья, а по-настоящему боялись.

Я поняла это на следующий день, когда попыталась заговорить о купании.

— Подождите, — сказала я тогда, глядя на служанок. — Вы вообще в море не заходите?

Девушки переглянулись так, словно я предложила им прогуляться в пасть к дракону.

— Иногда… по колено, госпожа, — осторожно ответила одна.

— А плавать умеете?

Молчание стало почти осязаемым.

Пожилая женщина даже перекрестилась.

— Вода забирает людей, госпожа.

Я тогда едва не застонала.

Потому что для меня море всегда было рабочим пространством. Опасным — да. Но понятным. А здесь люди относились к нему как к огромному живому существу, которое периодически требует человеческие жертвы.

С учетом репутации местной графини и ее утонувших мужей ситуация становилась еще веселее.

— То есть вы живете буквально у моря… — медленно уточнила я, — и при этом почти никто не умеет плавать?

— Приличным дамам это не нужно, — осторожно пояснила одна из девушек.

Я несколько секунд просто смотрела на нее.

Потом закрыла лицо руками.

— Господи… да вы тут все организованно утонете. Красиво. С соблюдением этикета.

Служанки явно не поняли, шучу я или нет.

Честно говоря, я сама не до конца понимала.

Но именно тогда мне стало окончательно ясно: уроки плавания — не просто странная современная идея. Это реально может стать чем-то новым.

И дорогим.

Особенно если правильно это подать.

Не “учим не тонуть”, конечно. Такое никто не купит.

А вот “укрепление здоровья через морские упражнения” — уже звучит как что-то, за что благородные люди готовы платить.

Я машинально записала это на полях.

Морские упражнения для дам.Под наблюдением.Безопасно.Полезно для осанки и легких.

Викторианская эпоха, как выяснилось, обожала длинные формулировки.

Я откинулась на спинку кресла и снова посмотрела на список расходов.

Нет. Начинать нужно с того, что почти не требует вложений.

Комнаты.

Еда.

Прогулки.

Чай.

Кукуруза.

На слове “кукуруза” я невольно усмехнулась.

До сих пор не укладывалось в голове, что местные практически не воспринимают ее как что-то ценное. А ведь если красиво подать… горячая еда у моря, полезный продукт, привезенный с южных земель…

Люди вообще удивительно любят, когда им продают обычные вещи как особенный опыт.

Я это слишком хорошо знала.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Пожилая женщина заглянула внутрь.

— Госпожа, к вам пришел аптекарь из города.

Я мгновенно выпрямилась.

Аптекарь.

То есть почти врач.

Точнее, настолько врач, насколько вообще можно рассчитывать в мире, где тебя лечат кипятком и молитвой.

И именно в этот момент в голове вдруг щелкнуло еще кое-что важное.

Медицинская легитимность.

Потому что люди могут не поверить женщине с пляжем.

Но человеку с “оздоровительным морским пансионом, рекомендованным специалистами” — уже вполне.

Я медленно улыбнулась.

— Пригласите его, пожалуйста.

А внутри уже начинала раскручиваться новая мысль.

Если все это должно работать, мне нужен не только бизнес.

Мне нужен человек, который убедительно объяснит богатым людям, почему сидеть у моря полезно для здоровья.

Аптекарь оказался совсем не таким, как я ожидала.

Почему-то в голове заранее нарисовался образ бодрого дедушки с седой бородой, пахнущего травами и подозрительными настойками, но вместо этого в кабинет вошел худощавый мужчина лет сорока с аккуратно подстриженными усами и внимательным взглядом человека, который привык замечать симптомы раньше пациентов.

Одет он был скромно, но очень опрятно. Темный сюртук, перчатки, потертый кожаный саквояж в руке. От него действительно пахло травами, спиртом и чем-то аптечным, но без ощущения деревенского знахарства.

— Леди Сэндклифф, — произнес он сдержанно, слегка поклонившись. — Рад видеть вас… в добром здравии.

Небольшая пауза перед последними словами не укрылась от меня.

Ну да. Город уже успел обсудить мою эффектную смерть и еще более эффектное отсутствие тела.

— Взаимно, — ответила я. — Присаживайтесь.

Он сел осторожно, будто не до конца понимал, чего ждать от разговора.

И я его прекрасно понимала.

Потому что сама пока не до конца понимала, как объяснить человеку XIX века, что хочу построить морской велнес-курорт.

— Мне сказали, вы аптекарь? — начала я осторожно.

— И помощник доктора Хейса, миледи.

Еще лучше.

Я мысленно выпрямилась.

— Тогда вы как раз тот человек, который мне нужен.

Он явно удивился.

— Простите?

Я поднялась и подошла к окну.

За стеклом шумело море — серое, тяжелое, с длинными полосами пены у берега. В такую погоду оно

Люди любят “дикую красоту”. Особенно если рядом есть горячий чай и сухая постель.

— Скажите честно, — начала я, — морской воздух действительно считается полезным?

Аптекарь моргнул.

— Да, миледи. Для легких, нервов… общего укрепления.

— А прогулки?

— Безусловно.

— Морская вода?

Он задумался чуть дольше.

— Некоторые врачи полагают, что купания полезны при определенных состояниях.

Я медленно кивнула.

Викторианская медицина — удивительная штука. Половина методов выглядит как издевательство, зато вторую половину люди через сто лет все-таки подтверждают научно.

— А водоросли? Грязи? Соль?

Теперь аптекарь уже смотрел на меня с явным интересом.

— В определенных случаях их действительно используют.

Я повернулась к нему.

— Отлично.

Он осторожно кашлянул.

— Простите, миледи… для чего именно вам все это?

Я улыбнулась.

Именно в этот момент я окончательно поняла, насколько безумно все звучит со стороны.

— Потому что я собираюсь превратить это место в лучший морской пансион на побережье.

Тишина получилась почти торжественной.

Где-то внизу хлопнула дверь.

За окном прокричала чайка.

Аптекарь несколько секунд просто смотрел на меня, явно пытаясь решить, говорит ли с ним предприимчивая женщина или последствия травмы головы.

Честно говоря, вариант с травмой был не таким уж невозможным.

— Пансион… — медленно повторил он.

— Для благородных дам. И семей. С оздоровлением, морским воздухом, прогулками, процедурами и нормальной едой.

Я снова начала ходить по комнате — привычка, которая всегда возвращалась, когда мозг начинал работать быстрее языка.

— Люди приезжают сюда отдыхать. Живут у моря. Гуляют. Дышат воздухом. Пьют ваши лечебные отвары. Купаются под присмотром. Делают процедуры. Уезжают счастливые и рассказывают всем знакомым, что здешний климат буквально вернул их к жизни.

Аптекарь слушал все внимательнее.

— И вы полагаете, это будет пользоваться спросом?

Я чуть не рассмеялась.

— Люди готовы платить огромные деньги за возможность красиво полежать у воды и считать это лечением.

Он задумался.

Очень серьезно задумался.

И вот это уже было хорошим знаком.

— Вообще-то… — медленно произнес он, — в последние годы морские купания действительно входят в моду среди состоятельных семей.

Я резко остановилась.

— Что?

— На южном побережье. Некоторые врачи рекомендуют их при нервных расстройствах и слабости организма.

Господи.

То есть я снова ничего не изобретала.

Я просто оказалась чуть впереди местного тренда.

— А если… — осторожно начал аптекарь, — если это будет выглядеть достаточно прилично и безопасно…

— Именно, — перебила я. — Ключевое слово — безопасно.

Потому что пока местные относились к морю как к огромному способу умереть.

И, честно говоря, статистически были недалеки от истины.

Я снова села за стол и придвинула к себе записи.

— Скажите честно, — спросила я уже серьезнее. — Вы могли бы составить рекомендации? Что-нибудь… медицински звучащее.

Аптекарь моргнул.

— Простите?

— “Морской воздух полезен для нервов”. “Прогулки укрепляют организм”. “Купания улучшают здоровье”. Что-нибудь такое.

Он неожиданно улыбнулся.

Первый человек в этом мире, который улыбнулся мне не испуганно и не осторожно, а почти профессионально.

— Миледи… — сказал он. — Боюсь, вы очень хорошо понимаете, как устроены люди.

Я тяжело вздохнула.

— К сожалению, да. Это профессиональная травма.

После ухода аптекаря кабинет еще долго пах травами, сырой бумагой и чем-то терпким, почти лекарственным. Я сидела у окна, подперев щеку ладонью, и смотрела на записи так, будто они могли внезапно превратиться в настоящие деньги.

Пока не превращались.

Но впервые вся эта затея начала выглядеть не фантазией утонувшей спасательницы, а чем-то, что действительно можно объяснить другим людям.

А если идею можно объяснить — значит, ее уже можно продать.

Я медленно перевернула очередной лист.

Главная проблема заключалась в том, что у меня не было времени на постепенное развитие.

Долги никуда не исчезли.

Люди, выбрасывающие женщин из окон, тоже.

Да и сам дом продолжал разваливаться с той неторопливой уверенностью, которая свойственна старым особнякам и очень уставшим аристократическим родам.

Нужно было начинать с малого.

Я снова посмотрела на список.

Комнаты.

Чай.

Прогулки.

Еда.

И неожиданно — купание.

Точнее, не само купание, а возможность чувствовать себя рядом с морем в безопасности.

Потому что чем больше я разговаривала с местными, тем яснее понимала: люди здесь одновременно любят море и боятся его до дрожи.

Оно кормит.

Оно приносит торговлю.

Оно дает рыбу.

И оно же регулярно кого-нибудь убивает.

Причем весьма демонстративно.

В какой-то момент я даже поймала себя на мысли, что в глазах местных море почти религиозно. Не в красивом поэтическом смысле, а в старом, первобытном: как огромная сила, которую нельзя контролировать, можно только задабривать.

Особенно здесь, у Сэндклиффского мыса.

Особенно после трех утонувших мужей.

Я мрачно усмехнулась и потянулась за чашкой чая.

— Отличная у меня репутация, конечно. Просто идеальная для гостиничного бизнеса.

В дверь снова постучали.

На этот раз появилась одна из молодых служанок.

— Госпожа… вам принесли письмо из города.

Я насторожилась мгновенно.

Письма в этом мире пока ассоциировались у меня либо с долгами, либо с угрозами.

Конверт оказался плотным, с печатью городской канцелярии.

Я развернула лист и быстро пробежалась глазами по строчкам.

Потом перечитала еще раз.

И медленно улыбнулась.

— Что-то хорошее, госпожа? — осторожно спросила девушка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но, кажется, это первый документ за последнее время, где меня не пытаются арестовать или убить.

Письмо оказалось от инспектора Блейквелла.

Короткое, сухое и удивительно вежливое.

Он сообщал, что городская администрация получила сведения о возможном “изменении хозяйственной деятельности поместья Сэндклифф” и ожидает официального уведомления в случае открытия пансиона или найма работников.

Я перечитала формулировку еще раз.

“Изменение хозяйственной деятельности”.

Господи.

Как же красиво бюрократия умеет называть чужую панику и попытки выжить.

Но главное заключалось не в этом.

Главное — инспектор не смеялся над идеей.

Не запрещал.

Не угрожал.

То есть, по сути, признавал: это возможно.

Я подошла к окну, глядя на берег далеко внизу.

Море сегодня было спокойнее, чем обычно. Волны медленно накатывали на песок, длинные полосы пены блестели под солнцем, а ветер лениво шевелил траву на склонах.

И впервые за все это время я вдруг увидела не место, где чуть не погибла.

А будущий курорт.

Почти смешно.

Еще недавно я вытаскивала туристов из воды и ненавидела пляжный сезон всей душой.

А теперь собиралась построить собственный.

— Госпожа? — тихо позвала

Я обернулась.

— Скажите… — медленно произнесла я. — Если расчистить спуск к берегу, это займет очень много времени?

Девушка удивленно моргнула.

— Для чего, госпожа?

Я снова посмотрела на море.

И впервые позволила себе произнести это вслух полностью:

— Потому что следующим летом сюда должны приехать люди. Много людей. И желательно сделать так, чтобы никто из них не умер.

Глава 19. По долгу службы

К тому моменту, когда у ворот особняка появился экипаж городской службы, я уже успела возненавидеть три вещи: счета, лестницы и слово «госпожа».

Особенно последнее.

Потому что стоило кому-нибудь произнести его особенно торжественным голосом, как следом обычно происходило что-то неприятное. Например, меня арестовывали. Или пытались убить. Или приносили документы с очередными долгами.

Поэтому, когда одна из служанок влетела в кухню с круглыми глазами и сообщила:

— Госпожа, к вам снова приехали из города…

Я даже не подняла головы от бумаг.

— Отлично, — пробормотала я. — Надеюсь, на этот раз хотя бы без камеры. Я только начала привыкать к нормальной постели.

Девушка нервно улыбнулась, но ничего не ответила.

Я тяжело вздохнула и отложила карандаш. Передо мной лежали расчеты, которые выглядели одновременно вдохновляюще и угрожающе. Стоимость ремонта лестницы к морю. Закупка ткани для навесов. Посуда. Мебель. Оплата рабочих.

И, отдельно, огромными буквами:

НЕ УМЕРЕТЬ ОТ ДОЛГОВ.

Очень мотивирующая бухгалтерия.

Я поднялась из-за стола, машинально поправляя волосы. За последние дни я настолько привыкла постоянно что-то планировать, записывать и пересчитывать, что почти начала забывать, насколько абсурдна сама ситуация.

Я — попаданка-русалка в теле викторианской графини с репутацией морского чудовища — составляла бизнес-план курорта.

Если бы мне рассказали такое в Сочи, я бы решила, что человеку пора в отпуск. Или к психиатру.

Во дворе уже слышались голоса.

Я вышла в холл как раз в тот момент, когда дворецкий открывал дверь.

На пороге стоял инспектор Оуэн Блейквелл.

Без людей.

Без констеблей.

Без ощущения, что сейчас меня снова повезут в город в компании решеток и унижения.

Он выглядел почти… обычно.

Темное пальто, перчатки, немного усталое лицо человека, который слишком много работает и слишком редко отдыхает. Ветер шевелил его волосы, а за спиной покачивались голые ветви деревьев под серым морским небом.

Увидев меня, инспектор слегка кивнул.

— Леди Сэндклифф.

Я скрестила руки на груди.

— Инспектор.

Неловкая пауза повисла между нами почти мгновенно.

Потому что, как ни странно, в этот раз я действительно не понимала, зачем он приехал.

И это нервировало куда сильнее привычных угроз.

— Скажите сразу, — произнесла я прежде, чем он успел заговорить. — Мне хотя бы дадут надеть обувь перед новым арестом, или у городской службы все еще очень свободное отношение к комфорту заключенных?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Сегодня без ареста.

— Какая роскошь.

— Я приехал проверить, как вы себя чувствуете после… происшествия.

Я прищурилась.

— Какого именно? Их в последнее время накопилось многовато.

На этот раз он все-таки не сдержал короткую усмешку.

Очень короткую.

Настолько, будто сам себе ее запретил почти сразу.

— После падения, — уточнил он спокойно.

Я замерла на секунду.

Так.

Интересно.

Потому что в его голосе не было ни издевки, ни привычной чиновничьей сухости. И это сразу делало ситуацию подозрительной.

— А городская служба теперь регулярно навещает женщин, которых пытались убить? — спросила я осторожно.

— Только самых проблемных.

— Тогда приятно знать, что я особенная.

Ветер ударил в окна, где-то наверху скрипнула старая балка, а мы все продолжали стоять друг напротив друга в холле, словно оба пытались понять, кем именно является второй человек.

И хуже всего было то, что инспектор Блейквелл совсем не походил на героя моего романа.

Слишком спокойный.

Слишком сдержанный.

Слишком… нормальный.

А вот это всегда опаснее всего.

Инспектор все еще стоял у двери, а я внезапно поймала себя на мысли, что веду себя как крайне негостеприимная хозяйка.

Что, впрочем, было недалеко от истины.

С другой стороны, последние представители власти, появлявшиеся в этом доме, увозили меня в камеру. Простите уж, если я не бросаюсь заваривать чай с радостным визгом.

— Ну… — я неловко кашлянула. — Раз вы не приехали меня арестовывать, то, наверное, будет странно держать вас на пороге.

— Звучит обнадеживающе, — сухо заметил он.

Я закатила глаза и жестом указала внутрь:

— Проходите. Только предупреждаю сразу: если увидите вокруг хаос, то это не ритуал вызова морских демонов. Это я пытаюсь спасти семейный бюджет.

Он прошел за мной в кабинет, и я внезапно увидела комнату его глазами.

Бумаги.

Записи.

Сметы.

Книги.

Карандашные расчеты прямо поверх старых счетов.

На подоконнике — чашка давно остывшего чая.

На полу — рулон ткани, который я притащила утром, чтобы примерно понять, сколько понадобится навесов для будущих беседок у моря.

Все выглядело не как кабинет аристократки, а как штаб человека на грани нервного прорыва.

— Вижу, вы действительно заняты, — произнес инспектор, медленно осматривая стол.

— Это еще мягко сказано.

Я машинально начала собирать бумаги в более приличную стопку, но быстро поняла бессмысленность этой затеи и сдалась.

— Чай? — спросила я.

— Не откажусь.

Пока служанка ходила за подносом, в комнате повисла странная тишина. Не тяжелая, а скорее выжидательная.

Инспектор остановился у окна, глядя на море.

— Вам повезло выжить, — сказал он вдруг.

Я хмыкнула.

— Поверьте, я уже поняла. Спиной особенно хорошо понимается.

Он слегка нахмурился.

— Вы знаете, кто это сделал?

Я на секунду замолчала.

Вообще-то знала.

Точнее, догадывалась.

Но говорить об этом человеку из городской службы пока казалось плохой идеей. Особенно если учесть, что я все еще не понимала, насколько здесь вообще можно доверять власти.

— У меня есть предположения, — осторожно ответила я. — Но доказательств нет. А обвинять людей только потому, что они вышвырнули тебя из окна, как-то невежливо.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

Слишком внимательно.

Настолько, что я почти физически ощутила: этот человек привык замечать вещи, которые другие предпочитают игнорировать.

И именно поэтому я вдруг начала нервничать.

Не из-за опасности.

Из-за того, что мне внезапно захотелось начать говорить.

А это уже тревожный симптом.

— В любом случае, — быстро продолжила я, отворачиваясь к столу, — сейчас у меня есть проблемы поважнее. Потому что если этот дом срочно не начнет зарабатывать

Инспектор чуть поднял бровь.

— Вы все еще намерены открыть пансион?

И вот тут меня понесло.

Наверное, потому что последние несколько дней я держала все это в голове почти в одиночку. Идеи копились, сталкивались друг с другом, разрастались, а теперь наконец появился человек, которому можно было попытаться объяснить весь этот хаос.

— Намерена? — переспросила я. — Да я уже мысленно построила здесь половину побережья.

Он не успел даже ничего ответить.

— Вы вообще видели этот берег? — продолжила я, начиная ходить по комнате. — Это же готовый курорт! Здесь море, скалы, воздух, куча пустых комнат и совершенно ненормальное количество пространства, которое сейчас просто пропадает впустую.

Инспектор молча наблюдал за мной.

— Люди готовы платить огромные деньги за возможность “укреплять здоровье” у воды. Особенно богатые люди. Особенно уставшие богатые люди. А здесь буквально все для этого есть! Морской воздух, прогулки, тишина…

Я начала загибать пальцы.

— Пансион для дам. Купальные машины. Лечебные чаи. Водоросли. Грязевые процедуры. Музыкальные вечера. Читальня. Детские площадки. Уроки плавания…

На последних словах инспектор все-таки не выдержал:

— Уроки плавания?

— Именно! Потому что половина местных относится к морю как к огромному способу умереть.

— Иногда вполне справедливо.

— Вот поэтому и нужны уроки!

Я схватила со стола бумаги и почти сунула их ему в руки.

— Посмотрите сюда. Если расчистить спуск к берегу, сделать нормальные настилы и поставить навесы, сюда можно будет привозить людей уже следующим летом. А если еще найти врача, который станет рассказывать всем про пользу морского воздуха…

— Вы уже нашли?

Я замолчала на секунду.

— Почти.

Он снова едва заметно улыбнулся.

И именно это почему-то окончательно добило мое самообладание.

Потому что вместо привычного снисходительного “женщина бредит” я вдруг увидела в его взгляде что-то другое.

Интерес.

Несколько секунд в кабинете было тихо.

Я стояла посреди комнаты с растрепанными бумагами в руках, тяжело дыша после собственного вдохновенного монолога, и только сейчас начала осознавать, как все это, должно быть, звучало со стороны.

Безумная графиня с репутацией сирены, чудом выжившая после падения со скалы, размахивает сметами и рассказывает инспектору городской службы о купальных машинах, музыкальных вечерах и лечебной кукурузе.

Потрясающе.

Просто потрясающе.

Я медленно опустила бумаги.

— Так… — пробормотала я. — Теперь это прозвучало еще более странно вслух, да?

Инспектор Блейквелл неожиданно покачал головой.

— Напротив.

Я моргнула.

— Простите?

Он взял один из листов со стола и бегло просмотрел записи.

— Это весьма… продуманно.

Я уставилась на него с подозрением.

Слишком спокойно.

Слишком серьезно.

Где-то здесь точно должен был быть подвох.

— Вы сейчас очень вежливо называете меня сумасшедшей? — уточнила я.

— Нет.

— Тогда не понимаю.

Он отложил бумаги и посмотрел в сторону окна, где за стеклом шумело море.

— Южное побережье действительно меняется, — сказал он после короткой паузы. — Все больше состоятельных семей ездят к воде ради отдыха и здоровья. Некоторые города уже начинают зарабатывать на этом весьма серьезные суммы.

Я замерла.

То есть…

Он действительно понимал, о чем я говорю.

— Конечно, — продолжил инспектор спокойно, — большинство подобных мест принадлежат куда более богатым владельцам, чем вы сейчас можете себе позволить. Но сама идея…

Он слегка пожал плечами.

— Не лишена смысла.

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы переварить услышанное.

Потому что после всех последних событий я слишком привыкла, что окружающие либо боятся меня, либо считают опасной, либо хотят получить деньги.

А тут человек внезапно разговаривал со мной как с нормальным взрослым человеком.

Опасная редкость.

— Ну… — медленно произнесла я. — Это, пожалуй, самый оптимистичный разговор в моей жизни после попытки убийства.

Уголок его рта снова дрогнул.

Очень сдержанно.

Но теперь я уже начинала замечать: инспектор Блейквелл, кажется, вообще не относился к людям, которые смеются широко и громко.

— Вам понадобится разрешение на часть работ, — заметил он. — Особенно если вы собираетесь нанимать людей и принимать постояльцев официально.

— Конечно понадобится, — вздохнула я. — В любой реальности бюрократия бессмертна.

Он явно не понял последнюю фразу, но благоразумно решил ее проигнорировать.

— Также придется укрепить спуск к берегу. И проверить старые купальни.

— Я уже думала об этом.

— И вам действительно нужен врач или хотя бы официальный аптекарь, готовый подтвердить пользу процедур.

Я медленно кивнула.

— Уже работаю над этим.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, словно пытался понять, откуда у женщины, которую весь город считал странной полубезумной вдовой, внезапно появились навыки опытного управляющего.

И, честно говоря, хороший вопрос.

— Что? — не выдержала я.

— Ничего.

— Нет, вы сейчас явно о чем-то думаете.

Инспектор помолчал.

— Вы сильно изменились после возвращения.

У меня внутри неприятно кольнуло.

Опасная тема.

Очень опасная.

Я быстро отвела взгляд к окну.

— Обычно падение со скалы вообще плохо влияет на характер, — сказала я максимально легкомысленно.

Несколько секунд он молчал.

А потом неожиданно произнес:

— Если вы действительно решите открыть пансион… я буду рад помочь.

Я резко подняла голову.

Вот теперь подозрительно стало уже по-настоящему.

— Простите?

Он чуть нахмурился, будто сам не до конца понимал, зачем сказал это вслух.

— В пределах разумного, разумеется. Советом. Документами. Возможно, людьми для проверки безопасности берега.

Я смотрела на него все более настороженно.

— Почему?

Вопрос вырвался быстрее, чем я успела его смягчить.

Инспектор замолчал.

И впервые за все время нашего знакомства выглядел… слегка смущенным.

Совсем немного.

Но этого хватило, чтобы я окончательно растерялась.

— Потому что… — начал он медленнее обычного, — редко бывает приятно наблюдать, как кто-то пытается сделать что-то полезное законным способом.

Я моргнула.

Он продолжил уже спокойнее:

— Большинство людей в вашем положении либо бегут, либо начинают искать способы обмануть город. А вы пытаетесь создать работу. И место, которое действительно может приносить пользу.

Я несколько секунд молчала.

Потом все-таки не удержалась:

— Господи. Вы сейчас звучите как очень уставший чиновник.

На этот раз он все-таки тихо рассмеялся.

И почему-то именно этот короткий звук вдруг сделал кабинет удивительно теплым.

Глава 20. Графиня на кухне

Инспектор Блейквелл ушел примерно через час. Кивнул, надел перчатки и исчез за дверью, как человек, у

Я какое-то время постояла в холле, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на лестницу. Потом — на коридор, ведущий в сторону кухни. Где-то там гремела посуда, тихо переговаривались голоса, и явственно тянуло дымом из очага.

Я сложила руки на груди и задала себе вопрос, который, честно говоря, давно следовало задать: как долго я уже живу в этом доме и продолжаю делать вид, что слуги — это просто фон? Что они появляются, когда нужны, и исчезают, когда не нужны, и все это само собой разумеется?

Долго.

Слишком долго.

Особенно с учетом того, что в моей прошлой жизни я прекрасно знала: люди, которые работают рядом с тобой, — это и есть твоя настоящая команда.

Я выдохнула.

— Ладно, — сказала я в пустой холл. — Пора.

На кухне оказалось людно.

Экономка — та самая пожилая женщина, которую я уже несколько недель знала исключительно как «та, что теребит подол» — стояла у большого стола и что-то методично нарезала. Рядом две служанки чистили овощи с таким видом, будто занимались этим с рождения и успели с этим смириться. У очага возился дворецкий: высокий, сухой, с морщинистым лицом и тем особым видом, какой бывает у людей, привыкших делать свое дело тихо и не ждать похвалы.

Когда я вошла, все четверо одновременно замерли и повернулись ко мне, уставившись на меня с выражением людей, которые ждут либо приказа, либо катастрофы.

— Добрый вечер, — сказала я.

Тишина.

— Я… — я остановилась, потому что вдруг поняла, что не знаю имен. Ни одного. — Подождите.

Экономка слегка нахмурилась. Я кашлянула, прочищая горло.

— Мне нужно кое в чем признаться, — произнесла я медленно. — Я живу в этом доме уже достаточно долго. И за все это время я так и не удосужилась по-человечески с вами познакомиться. Это было невежливо с моей стороны. И, честно говоря, глупо. Так что давайте исправим это прямо сейчас.

Служанки переглянулись. Экономка опустила нож. Дворецкий не пошевелился, но что-то в его лице чуть изменилось — не удивление, нет. Скорее появилось осторожное внимание.

— Меня зовут… — я запнулась на долю секунды. — Корделия. Можно просто Корделия. Хотя бы здесь, на кухне. Давайте теперь будет все не так официально.

— Я Хэтти, — тихо сказала одна из служанок — темноволосая, с быстро бегающими глазами. И, судя по всему, та, что решительнее.

— Мэри, — вторая, светлее и тише, почти прошептала свое имя.

Экономка выпрямилась, сложила руки перед собой:

— Миссис Прентис. Экономка.

Я кивнула ей с искренним уважением, потом повернулась к дворецкому. Он выдержал паузу — ровно такую, чтобы было понятно: он не торопится и никогда не торопился.

— Холлис, — произнес он наконец. — Дворецкий. Служу в этом доме тридцать два года.

Этот человек служил здесь дольше, чем я вообще существую на свете. Он знал этот дом так, как я не буду знать никогда. Знал каждый скрип двери, каждую протекающую балку, каждый характер каждого хозяина — и все это время я воспринимала его как часть интерьера.

— Холлис, — повторила я. — Я должна была познакомиться с вами в первый же день.

Он слегка наклонил голову, не выражая своего удивления:

— Госпожа была занята.

— Госпожа была невнимательна, — поправила я.

Он ничего не ответил.

— Ладно, — сказала я, оглядываясь. — Тогда к делу. Я поняла, что сама с утра не ела ничего, кроме тех бумаг, которые просматривала.

— Госпожа желает ужин? — осторожно уточнила миссис Прентис. — Я распоряжусь…

— Нет, — перебила я. — То есть да, ужин. Но я хотела бы приготовить сама.

— Простите? — переспросила Хэтти.

— Я хочу готовить, — повторила я. — Здесь. Сейчас. Вы мне поможете, если будет нужно, но идею я скажу сама.

Миссис Прентис смотрела на меня с выражением женщины, которая в жизни видела многое, но такого — пожалуй, нет.

— Госпожа… умеет готовить?

— Госпожа умеет многое из того, что от нее не ожидают, — сказала я. — Что у нас есть из морепродуктов?

Оказалось — много.

Холлис, с достоинством и без лишних слов, отвел меня в кладовую, где в корзинах и на льду лежало то, что я с непривычки едва не назвала «отличным уловом»: мидии, несколько крупных креветок, что-то похожее на морского окуня, завернутого в мокрую ткань.

— Это привозят с утреннего рынка, — пояснил он. — Для хозяйского стола. Хотя в последнее время хозяйский стол…

Он замолчал.

— …не очень пользовался спросом, — закончила я за него.

— Именно так, — сказал он без тени осуждения.

Я взяла корзину с мидиями, понюхала, кивнула себе:

— Отлично. Чеснок есть?

— Есть.

— Масло?

— Есть.

— Что-нибудь вроде белого вина?

Холлис помолчал лишь секунду:

— Найдем.

— Тогда начнем.

То, что началось дальше, я бы назвала управляемым хаосом.

Я не умела объяснять рецепты в терминах, которые здесь понимали. Я говорила «обжарить до золотистого», а Хэтти смотрела на меня с видом человека, впервые услышавшего этот цвет применительно к чесноку. Я просила «немного вина, буквально плеснуть», и Мэри с видом величайшей ответственности отмеряла крошечную рюмку, как будто речь шла о лекарстве.

Мидии я варила в вине с чесноком и зеленью — быстро, на сильном огне, под крышкой.

Миссис Прентис наблюдала молча, но с нарастающим интересом.

— Госпожа не добавит воды? — не выдержала она наконец.

— Нет, — сказала я. — Они сами дадут сок. Главное — не передержать.

— Но обычно морепродукты варят…

— Дольше. Знаю, — я покосилась на нее. — Попробуйте потом и скажете мне, что лучше.

Она поджала губы, но от плиты не отошла.

Рыбу я приготовила проще: немного масла, соль, травы — и на раскаленную сковороду. Никаких соусов, никакой долгой возни. Просто корочка снаружи и мягкость внутри.

Хэтти заглянула через мое плечо:

— Это… так быстро?

— Рыба не любит, когда ее мучают, — ответила я.

— Мы обычно тушим. Долго.

— Я знаю, — сказала я. — Но попробуйте это.

Холлис все это время держался чуть в стороне, но я замечала, что он смотрит.

Когда все

Стол на кухне — длинный, рабочий, деревянный — был завален кастрюлями и тарелками. А нас было пятеро.

Я подумала секунду.

— Холлис, — сказала я.

— Госпожа?

— Накройте здесь. На пятерых.

— Здесь? — переспросила миссис Прентис.

— Здесь.

— Но… госпожа обычно ужинает в…

— Сегодня — здесь, — сказала я. — Со всеми. Я не собираюсь есть одна в большом холодном зале, когда на кухне тепло и есть люди.

Миссис Прентис смотрела на меня долго, а потом молча начала расставлять тарелки.

Неловкость в начале была очевидной.

Холлис сел прямо, как будто за столом присутствовала сама королева. Миссис Прентис сложила руки на коленях и смотрела на свою тарелку с видом человека, который еще не решил, уместно ли ему здесь находиться. Мэри тихо переставляла вилку с места на место. Хэтти была единственной, кто смотрел на еду с нескрываемым любопытством.

Я взяла мидию, вскрыла раковину так, как делала это сотню раз на рынке у моря, и съела.

— Ешьте, — сказала я. — Пока горячее.

Хэтти первой потянулась к тарелке.

Потом Мэри.

Потом — после секундной паузы — миссис Прентис.

Холлис взял мидию, осмотрел ее с видом человека, проводящего официальную инспекцию, и попробовал.

— Странно, — сказала миссис Прентис, но не осуждающе, а скорее констатируя.

— Странно, — согласилась я. — Но хорошо?

— Да, — призналась она. — Хорошо.

Хэтти уже тянулась за второй раковиной.

— А почему они такие… живые? — спросила она. — Обычно они резиновые.

— Потому что я их не варила десять лет, — ответила я.

— Но как вы узнали, что…

— Я жила у моря, — сказала я просто. — Там учишься понимать, что с морепродуктами делать, а что — не делать.

Это была правда, просто немного из другого времени.

Разговор за столом начался сам собой, как это всегда бывает, когда еда хорошая, а напряжение немного спадает.

Миссис Прентис рассказала, что мидии в этом доме обычно шли в суп, и суп этот варился часа три, и никому в голову не приходило делать иначе.

— Три часа? — переспросила я.

— Для верности, — объяснила она с достоинством.

— Ну, — я покосилась на опустевшие раковины на тарелке Хэтти. — Думаю, мы только что доказали, что верность можно найти и за двадцать минут.

Хэтти фыркнула. Потом зажала рот рукой, испугавшись собственной реакции.

Я улыбнулась ей.

Холлис снова попробовал рыбу, и на этот раз я заметила: он ел медленно, вдумчиво, как человек, который привык ко вкусу вещей и сейчас встретил что-то знакомое, но чуть иначе расставленное.

— Это тимьян, — сказал он наконец.

— Да, — подтвердила я.

— Мы его обычно кладем в мясо.

— Он и с рыбой работает, — сказала я. — Даже лучше, если не перебарщивать.

— Тридцать два года, — сказала я вдруг.

Он поднял взгляд.

— Вы сказали, что служите здесь тридцать два года. — Я положила вилку. — Значит, вы помните этот дом совсем другим.

— Помню, — сказал Холлис.

— Каким он был?

— Живым, — сказал он наконец. — Здесь бывало много людей. Приемы. Гости. Музыка по вечерам.

Миссис Прентис тихо поставила чашку.

— А потом все закрылось, — добавила она. — Постепенно.

Я смотрела на них. На этих четырех людей, которые все это время держали дом на плаву. Полировали то, что рассыпалось. Поддерживали огонь в очаге, когда хозяйка — настоящая хозяйка, та, которая была до меня — перестала выходить из комнаты. А потом появилась я, и вместо нормальной хозяйки они получили странную женщину, которая разговаривает сама с собой, не понимает элементарных вещей и, кажется, никогда в жизни не надевала корсет без посторонней помощи.

— Он снова будет живым, — сказала я.

Мэри подняла взгляд.

— Мы открываем пансион, — продолжила я. — Сюда будут приезжать люди. Будут гости, шум, еда — много еды. И мне понадобится каждый из вас.

Миссис Прентис смотрела на меня.

— Это не пустые слова, — добавила я. — Я уже считала. Уже говорила с инспектором. Уже знаю, с чего начать.

— Мы слышали, — сказала Хэтти неожиданно.

Я посмотрела на нее. Она чуть покраснела:

— Ну… слуги всегда слышат. Это не специально.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому ничего и не скрываю.

Холлис взял последнюю мидию, вскрыл раковину с той же сдержанной аккуратностью, с которой, наверное, делал все в этой жизни, и спокойно произнес:

— Прикажете подать еще вина, госпожа?

Я почти засмеялась.

— Да, — сказала я. — И не называйте меня госпожой за ужином.

— Как прикажет… — он остановился. — Как вы скажете.

Глава 21. Первый гвоздь

Утром я проснулась с ощущением, что наконец-то выспалась. Это было непривычно. Настолько непривычно, что я несколько секунд просто лежала и подозрительно смотрела в потолок, ожидая подвоха.

Подвоха не последовало.

За окном шумело море. В коридоре тихо переговаривались голоса. Откуда-то снизу тянуло дымом и ароматом свежего хлеба. Все это было почти невыносимо нормальным.

Я встала, подошла к окну и посмотрела вниз, на берег, на спуск, который сейчас выглядел как заброшенная козья тропа с претензиями, на площадку внизу, где когда-то, судя по остаткам свай, стояло что-то деревянное.

И на воду, которая сегодня была спокойной, почти ленивой, и блестела так, что хотелось немедленно что-нибудь там построить.

— Ладно, — сказала я в пустую комнату. — Начинаем.

Список дел я составила еще вчера вечером, когда остальные разошлись, а я осталась за кухонным столом с огарком свечи и куском угля вместо карандаша.

Получилось внушительно, даже слишком внушительно. Настолько, что утром я посмотрела на него, подумала секунду и дописала сверху:«не паниковать» . Помогло несущественно.

Главная проблема была простой: денег хватало ровно на то, чтобы начать. Не на то, чтобы закончить. Не на то, чтобы нанять достаточно людей. Не на то, чтобы купить материалы в тех количествах, которые мне мысленно рисовались.

Только начать.

Ну что же. Любой пляж начинается с первого колышка.

Я сложила список вдвое, сунула за пояс и пошла к Холлису. Он был уже на ногах, разумеется. Мне начинало казаться, что Холлис вообще не спит, а просто стоит в каком-нибудь темном коридоре и ждет, пока кому-нибудь потребуется помощь.

—

Он выслушал меня, не перебивая:

— Из деревни?

— Откуда угодно. Есть кто-то, кого вы знаете?

Холлис подумал, и выглядел этот процесс так неторопливо и основательно, словно он был человеком, у которого в голове хранится картотека на каждого жителя в радиусе двадцати миль.

— Братья Тернер, — сказал он наконец. — Старший плотничал на верфи, пока та не закрылась. Младший умеет все понемногу. Оба без работы уже третий месяц.

— Отлично. Еще?

— Уильям Пэрриш с мельницы. Крепкий, умеет с камнем работать. Молчит много, но работает хорошо.

— Берем всех. Предложите честную поденную плату. И, Холлис, это важно, скажите им еще кое-что.

Он слегка приподнял бровь.

— Если работа затянется на целый сезон, каждый получит небольшую долю от первого дохода пансиона. Реальную, не бумажную.

— Долю, — повторил он медленно.

— Люди работают иначе, когда понимают, что строят немного и для себя тоже, — объяснила я. — Хотя бы немного.

Холлис смотрел на меня с таким выражением человека, будто ему показали предмет, назначение которого он пока не понял, но уже почувствовал: наверное, полезный.

— Я переговорю, — сказал он.

— Сегодня?

— Сегодня.

Я уже разворачивалась, но он добавил:

— Миледи. Могу я сказать еще кое-что?

— Да.

— В деревне говорят про вас. Много.

Я обернулась:

— Хорошего или плохого?

— Разного, — сказал он дипломатично. — Но интересного. Думаю, люди придут не только ради денег.

Братья Тернер появились после полудня.

Старший — Эдвард — оказался мужчиной лет сорока с руками, которые явно знали, что такое настоящий труд: широкие ладони, мозоли, въевшаяся в кожу древесная пыль. Смотрел на меня с вежливым скептицизмом человека, который уже слышал много красивых слов от людей, которые потом не платили.

Младший — Томас — был моложе, живее, и смотрел на обрыв с тем выражением, с каким смотрят на задачу, которая уже нравится еще до начала. Еще он смотрел на меня с отдельным, плохо скрытым любопытством.

Уильям Пэрриш пришел следом: молчаливый, квадратный, в куртке, пережившей, судя по виду, несколько войн и один пожар. Он вообще ничего не сказал, просто посмотрел вниз на берег и кивнул.

— Это правда, что вы выбросили констебля в канаву? — спросил вдруг Томас.

— Томас, — одернул его Эдвард.

— Это общественно важная информация.

— Нет, — сказала я. — Не выбрасывала. В канаву — точно нет.

Томас явно хотел уточнить, что именно тогда было, но Эдвард бросил на него взгляд, и вопрос умер, не родившись.

— Идемте, — сказала я. — Покажу, что нужно сделать.

Спуск к берегу я изучила накануне вечером сама, пока остальные спали. Прошла его дважды, пересчитала шаги, проверила, где камень держит, а где уже нет. Где можно сделать площадку, а где лучше не рисковать.

Профессиональная деформация — я всегда оценивала берег с точки зрения безопасности.

— Здесь нужен настил, — объяснила я, показывая на склон. — Широкий, с перилами. Не декоративными — настоящими, за которые можно держаться. Внизу — площадка, метров шесть на восемь, с навесом. Потом вдоль берега дорожка, хотя бы до той скалы.

— Метров? — переспросил Томас.

Я остановилась, раздумывая, как лучше сформулировать задачу.

— Шагов, — поправилась я. — Примерно вот столько. — Я отшагала расстояние. — Вы поняли.

Томас переглянулся с братом. Эдвард присел, потрогал камень, поднялся.

— Это месяца полтора работы, — сказал он осторожно. — Если вдвоем.

— Если втроем?

— Быстрее, — признал Томас.

— Тогда втроем, — сказала я. — Плюс я.

Эдвард вопросительно посмотрел на меня:

— Вы?

— Я не умею плотничать, — уточнила я. — Но умею носить, держать, подавать и указывать пальцем, где что не так. Этого достаточно?

Томас засмеялся, Эдвард еще секунду думал, потом коротко кивнул:

— Достаточно.

Пэрриш ничего не сказал, просто сделал несколько шагов в сторону, нашел какой-то камень, постучал по нему каблуком и произнес:

— Здесь держится.

— Хорошо, — сказала я.

— А вот здесь, — он переступил левее, — нет.

— Еще лучше. Запишем.

Следующие три часа мы провели на обрыве.

Говорили о досках, о креплениях, о том, где брать камень и где его лучше не трогать. Хэтти принесла нам воды, осталась стоять в стороне с видом человека, который очень хочет услышать, что происходит, но не решается спросить.

Я поймала ее взгляд:

— Хэтти, запишешь?

Она вытащила откуда-то из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги с такой скоростью, что было ясно: она ждала этого момента.

— Уже готова, — сказала она.

Томас снова покосился на меня — уже третий раз за час — с тем же нескрываемым любопытством.

— Можете спрашивать, — сказала я, не оборачиваясь.

— Что — спрашивать?

— То, что хотите спросить. Вы уже три раза открывали рот.

— В деревне говорят, — начал он осторожно, — что вы вошли в море ночью во время шторма.

— Говорят, — согласилась я.

— И вышли сами.

— Тоже говорят.

— Это правда?

Я посмотрела на него.

— Если бы неправда — вы бы сейчас разговаривали с кем-то другим, — сказала я.

Томас переварил это.

— А зачем вы строите все это? — спросил он уже по-другому. Без любопытства зеваки и без осуждения, просто спросил с искренним любопытством.

Я огляделась, осматривая обрыв, море, полуразрушенный спуск, голые сваи внизу.

— Потому что жаль, — сказала я. — Смотреть на это и ничего делать.

Он понимающе кивнул, как будто это был правильный ответ.

Инспектор Блейквелл приехал к вечеру.

Я не ждала его — во всяком случае, не сегодня. Но когда увидела его у ворот, не удивилась. Он из тех людей, которые появляются именно тогда, когда успеваешь подумать: а что, если он приедет проверить?

— Миледи, — сказал он, спешиваясь. Огляделся. Увидел двор, где лежали первые доски, Пэрриша, который что-то примерял у стены, Эдварда с чертежом. — Вы не теряли времени.

— Некогда терять, — сказала я.

Он подошел ближе, но смотрел не на меня — на берег. На спуск. На то, что уже было, и на то, чего еще не было, но уже как будто намечалось.

— С разрешением продвигается, — сказал он.

— Сейчас?

— Если удобно.

— Всегда удобно, когда это про разрешения, — сказала я.

Мы пошли к обрыву.

Блейквелл осматривал берег молча и методично. Иногда останавливался, смотрел на что-то, делал пометку. Я шла рядом и объясняла: настил здесь, площадка там, ограждение — первым, не последним.

— Почему первым? — спросил он.

— Потому что это важнее всего, — сказала я. — Дети будут бегать. Значит, ограждение до всего остального.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее обычного:

— Вы думаете об этом заранее.

— Я думаю о безопасности по привычке, — сказала я. И сразу добавила, пока он не успел уточнить: — Жизнь у моря так устроена.

Он принял мое пояснение без вопросов.

Мы остановились на краю, откуда открывался весь берег: камни, вода, остатки старых свай, рыжий закатный свет, который делал все это почти красивым.

— Это может работать, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него:

— Вы имеете в виду юридически?

— Я имею в виду вообще, — сказал он сухо, как будто сделал признание и немедленно пожалел. — Юридически — тоже.

— Блейквелл, — довольно отозвалась я. — Это было почти воодушевленно.

— Это была оценка практической реализуемости.

— Конечно.

Он бросил на меня взгляд. Я смотрела на море с самым невинным видом, на который была способна.

— Я пришлю бумаги завтра, — сказал он.

— Хорошо.

— И буду приезжать. Периодически.

— Чтобы проверять законность?

— Чтобы проверять законность, — повторил он просто.

Я поняла, что это — по-своему — тоже как согласие помочь. Только сформулированное так, чтобы ни к чему не обязывало.

— Тогда до завтра, — согласилась я.

Он кивнул, надел перчатки и пошел к лошади. У ворот обернулся и снова посмотрел на берег.

Я вернулась к обрыву.

Внизу Томас что-то кричал брату, Эдвард отвечал коротко и по делу. Пэрриш никак не реагировал, просто передвинулся на полшага вправо, занимая более удобную позицию. Как человек, который уже никуда не уходит.

Хэтти поднялась ко мне, встала рядом.

— Инспектор поможет? — спросила она тихо.

— Мешать точно не будет, — сказала я. — А это уже почти то же самое.

Она помолчала секунду.

— Миссис Прентис спрашивает, сколько нас будет за столом.

— Семеро, — сказала я.

— Она спросит, уместно ли это.

— Скажи ей: уместно, — я помолчала. — И еще скажи: завтра, наверное, восемь.

Хэтти слегка округлила глаза, что-то черкнула в своем блокноте и ушла.

Я осталась стоять у обрыва.

«‎Первый гвоздь,» — сказала я себе.

Главное — первый гвоздь.

Снизу долетел стук.

Я улыбнулась.

Глава 22. Море все помнит

За последние дни Сэндклифф перестал выглядеть как место, в котором приличные люди только умирают и копят долги.

Теперь здесь хотя бы начали шуметь.

С утра во дворе кто-то таскал доски, кто-то спорил из-за размеров будущих купальных кабин, кто-то ругался на лестницу к берегу, которая упрямо отказывалась становиться ровной. Из кухни тянуло хлебом, бульоном и дымом, а из бывшей гостиной — звуками пианино, которое служанки пытались привести в чувство с таким выражением лиц, будто проводили сложную хирургическую операцию.

И каким-то совершенно необъяснимым образом всем этим управляла я.

Иногда меня от этой мысли пробирал нервный смешок.

Потому что еще пару недель назад максимум моего управленческого опыта заключался в том, чтобы объяснить туристу, почему не стоит плыть в шторм на надувном фламинго. А теперь я стояла посреди викторианского особняка и обсуждала стоимость древесины для будущих навесов у моря.

Жизнь определенно свернула не туда. Хотя, если честно, “не туда” оказалось неожиданно интересным местом.

К вечеру я устала настолько, что ноги гудели даже в состоянии покоя. Волосы окончательно выбились из прически, рукава платья были в пыли, а на ладонях остались следы мела — днем я пыталась рисовать рабочим схему будущего спуска к пляжу.

Получилось, судя по их лицам, примерно как карта сокровищ без сокровищ.

Я вышла на террасу второго этажа и прислонилась плечом к холодной каменной колонне. После душного дома воздух у моря казался почти ледяным. Ветер трепал волосы, пах солью и влажными водорослями, а внизу, под обрывом, тяжело перекатывались волны.

Даже отсюда было видно, как меняется берег.

На песке уже появились первые деревянные настилы, чтобы дамы не ломали себе ноги на мокрой гальке. Чуть дальше строили купальные кабины — местные называли их машинами и относились к ним так торжественно, будто это были не деревянные коробки на колесах, а великое достижение инженерной мысли.

Хотя, учитывая викторианскую одержимость приличиями, возможно, так оно и было.

Я невольно улыбнулась и тут же поморщилась от усталости.

Дом за спиной жил своей жизнью. Где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся на кухне, на первом этаже протащили очередную доску, громко ругаясь на повороте. И все это почему-то больше не раздражало.

Наоборот.

После нескольких недель в этом мире я впервые почувствовала не просто желание выжить до следующего утра, а что-то похожее на… будущее.

Странное, опасное, местами совершенно безумное, но все-таки будущее.

Я опустила взгляд на свои руки.

Обычные.

Человеческие.

Никакой чешуи.

Никаких жабр.

Только тонкие царапины от работы и следы соли на коже.

И именно в этот момент меня снова догнала мысль, которую я слишком старательно избегала все последние дни.

Море.

Точнее — то, что произошло со мной в море.

Я так увлеклась строительством, долгами, купальными машинами и идеей продавать благородным дамам лечебные прогулки, что почти убедила себя: превращение мне просто почудилось от удара головой.

Очень удобная версия.

Если не считать одной маленькой детали.

Я слишком хорошо помнила ощущение хвоста.

Помнила, как вода перестала душить и вдруг стала почти родной. Как легко было двигаться в глубине. Как море не тянуло вниз, а наоборот — держало меня.

Иногда по ночам мне даже казалось, что кожа снова начинает зудеть от соли. А еще были сны. Странные, глубокие, тревожные сны, после которых море переставало казаться просто водой.

И это пугало сильнее всего.

Потому что одно дело — столкнуться с чудовищем.

И совсем другое — понять, что чудовище, возможно, часть тебя самой.

Я медленно выдохнула и снова посмотрела вниз, туда, где темнели волны.

— Ну уж нет, — пробормотала я себе под

Фраза прозвучала настолько нелепо, что мне самой захотелось рассмеяться.

Но смех быстро исчез.

Потому что внутри уже оформилось решение.

Сегодня ночью я снова пойду в море.

Не случайно.

Не в панике.

Не потому что меня опять попытаются убить.

А сама.

Ждать ночи оказалось неожиданно трудно.

Я несколько раз ловила себя на том, что совершенно перестаю слушать собеседников и вместо этого смотрю в окна, за которыми медленно темнеет море. Даже ужин прошел как-то мимо меня. Я машинально ковыряла ложкой густую похлебку, кивала на очередные вопросы о строительстве и пыталась не думать о том, что собираюсь добровольно повторить опыт, который в прошлый раз едва не закончился моей смертью.

Очень рациональное решение.

Прямо чувствуется взрослая ответственная женщина.

Когда в доме наконец начали стихать голоса, я поднялась к себе. Особняк ночью звучал совсем иначе: днем он шумел людьми, шагами и работой, а теперь снова становился старым. Скрипели балки, где-то в стенах гулял ветер, в коридорах потрескивали свечи, а за окнами бесконечно дышало море.

Я закрыла дверь спальни и на несколько секунд просто замерла посреди комнаты.

В голове внезапно стало очень тихо.

Без рабочих.

Без счетов.

Без разговоров.

Только я и мысль, которую уже невозможно было отложить.

Я медленно подошла к зеркалу.

До сих пор не привыкла к отражению Корделии. Иногда мне казалось, что я уже начала видеть в нем себя, а иногда — наоборот, особенно остро чувствовала чужеродность. Более темные волосы, чем были у меня в Сочи. Другая линия плеч. Более бледная кожа. И глаза… странные. Слишком светлые при таком освещении.

Я вдруг вспомнила, как в городе на меня смотрели люди, когда произносили:«сирена Сэндклиффского мыса».

Тогда мне казалось, что это просто красивая местная страшилка.

Теперь уже не казалось.

Я медленно стянула через голову платье и осталась в длинной ночной рубашке. Тонкая ткань скользнула по коже, прохладный воздух тут же пробрался под рукава. Викторианская мода вообще удивительным образом умудрялась одновременно скрывать человеческое тело и делать женщину максимально беззащитной.

Особенно когда эта женщина собирается ночью тайком лезть в океан.

— Господи, мама бы сейчас мной очень гордилась, — пробормотала я, открывая сундук.

На этот раз я подготовилась лучше.

Тонкая рубашка.

Пальто.

Веревка.

Свеча.

И запасная простыня — после истории со спрятанными сундуками я теперь относилась к одежде почти стратегически.

Я тихо выскользнула из комнаты и замерла в коридоре, прислушиваясь.

Тишина.

Только где-то далеко на первом этаже кто-то прошелся по каменному полу, а потом снова все стихло.

Дом спал.

Я двинулась к лестнице почти на цыпочках, придерживая свечу рукой. Пламя дрожало от сквозняков, по стенам метались тени, и вся эта сцена внезапно начала напоминать какой-то готический роман, где героиня либо идет вызывать призраков, либо сама уже давно умерла и просто еще не в курсе.

Снаружи оказалось холоднее, чем я ожидала.

Ветер сразу ударил в лицо соленой сыростью, растрепал волосы и пробрался под пальто. Небо над морем было почти черным, только у горизонта серебрилась тонкая полоска луны. Волны внизу казались густыми и тяжелыми, словно под обрывом двигалась не вода, а живая темнота.

Я остановилась у края лестницы, ведущей к берегу.

Сердце вдруг забилось быстрее.

Страшно.

По-настоящему страшно.

Не так, как во время шторма, когда тело просто действует быстрее головы. Сейчас у меня было слишком много времени думать.

А что, если в прошлый раз превращение случилось только из-за паники?

А что, если сейчас ничего не произойдет?

Или наоборот — произойдет что-то куда хуже?

Я сглотнула и посмотрела вниз, на море.

Волны перекатывались спокойно, почти лениво, и от этого становилось еще тревожнее. Шторм хотя бы давал понятного врага. А тихая вода всегда казалась куда опаснее.

— Ну давай, Аня, — пробормотала я себе под нос. — Ты буквально всю жизнь учила людей не бояться воды. Было бы неловко начать тонуть от собственного кризиса личности.

Ветер снова ударил в лицо.

Я крепче запахнула пальто и начала спускаться к берегу.

Ночью берег выглядел совсем иначе.

Днем здесь уже начиналась жизнь: рабочие, доски, крики чаек, запах дыма и мокрой древесины. Теперь же все снова принадлежало морю. Волны медленно накатывали на песок, длинные полосы пены светились в темноте почти серебром, а скалы у обрыва казались огромными черными зубьями.

Я спустилась по лестнице осторожно, придерживаясь за влажные перила. Ветер шевелил подол рубашки под пальто, босые ступни мерзли на холодных досках, и вся ситуация в целом ощущалась как очень плохая идея.

Что, впрочем, никогда особенно меня не останавливало.

У самой воды я остановилась.

Море шумело тихо, почти сонно. После шторма, который едва меня не убил, эта спокойная гладь выглядела обманчиво мирной. Я смотрела на нее и вдруг отчетливо поняла: раньше я никогда не боялась воды.

Уважала — да.

Злилась на нее — регулярно.

Но не боялась.

Теперь же внутри сидело странное ощущение. Не ужас, не паника, а скорее осторожность человека, который однажды увидел за привычной стихией что-то огромное и живое.

Я медленно стянула пальто и оставила его на камнях.

Потом сняла рубашку.

Ночной воздух тут же обжег кожу холодом, и я инстинктивно обхватила себя руками. Где-то глубоко внутри мелькнула совершенно нелепая мысль: если сейчас кто-нибудь увидит голую графиню Сэндклифф, крадущуюся ночью в море, город получит сплетен лет на двадцать вперед.

Хотя после хвоста меня уже трудно было чем-то удивить.

Я осторожно шагнула в воду.

Холод мгновенно поднялся по ногам, обхватывая щиколотки, колени, бедра. Волны мягко толкались в кожу, будто узнавали меня.

Именно это ощущение напугало сильнее всего.

Не чуждость.

Наоборот — узнавание.

Я зашла глубже, пока вода не поднялась к груди. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало быстрым и поверхностным.

Ничего не происходило.

Только море медленно двигалось вокруг меня.

Я нервно усмехнулась.

— Отлично. Значит, все-таки галлюцинация. Просто очень дорогая по спецэффектам.

И в этот момент что-то изменилось.

Сначала едва заметно.

По коже словно пробежал слабый электрический ток. Не болезненный, а странный, глубокий, будто само тело вдруг вспомнило что-то, о чем долго молчало.

Я резко втянула воздух.

Вода вокруг стала ощущаться иначе. Не холодной — плотной. Почти живой.

Пальцы дрогнули.

Я опустила взгляд и замерла.

По коже медленно проступал цвет.

Сначала у запястий.

Потом выше.

Тонкие переливающиеся полосы скользнули по

— Господи… — выдохнула я.

Чешуя.

Настоящая.

Она появлялась медленно, почти красиво. Не прорывала кожу, не превращала тело в чудовище за секунду, а словно поднималась из глубины, как рисунок, который всегда был спрятан внутри.

Страх ударил только на мгновение.

А потом его неожиданно смыло другим чувством.

Восторгом.

Потому что вместе с изменениями пришло ощущение невероятной легкости.

Море больше не сопротивлялось мне.

Наоборот — держало.

Я вдохнула глубже и вдруг поняла, что могу нырнуть без привычного напряжения, без инстинктивного страха нехватки воздуха.

Словно тело заранее знало, что делать.

Сердце забилось быстрее.

Я сделала еще шаг вперед, волна поднялась выше плеч, волосы расплылись по воде темными прядями, и в этот момент по ногам прокатилась новая дрожь.

Глубокая.

Тяжелая.

Меня словно потянуло вниз и вперед одновременно.

Я судорожно вдохнула, хватаясь руками за воду, и почувствовала, как ноги начинают меняться.

Кости будто становились мягче.

Гибче.

Колени болезненно дернулись, мышцы свело резким жаром, а потом по телу прокатилась странная текучая легкость, от которой у меня перехватило дыхание.

Я почти упала в воду, с головой уходя под поверхность.

И именно там, в темной глубине, превращение завершилось.

Первое, что я почувствовала под водой, — тишину.

Не настоящую, конечно. Море все равно шумело вокруг, где-то наверху перекатывались волны, двигались течения, поскрипывали камни на дне. Но этот шум больше не давил. Он стал понятным, почти естественным, словно я внезапно начала различать язык, который раньше слышала только как бессмысленный гул.

Я медленно открыла глаза.

Темная вода вокруг больше не казалась чужой или пугающей. Лунный свет пробивался сверху серебристыми полосами, глубина дышала холодом и солью, а мое тело двигалось в ней с такой легкостью, что на мгновение я просто замерла, не веря собственным ощущениям.

Воздуха не не хватало.

Вот что ударило сильнее всего.

Любой человек под водой постоянно помнит о дыхании. Даже хороший пловец. Даже спасатель. Где-то внутри всегда тикает таймер: сколько осталось, когда всплывать, хватит ли сил.

Сейчас этого не было.

Вода проходила сквозь меня иначе — прохладно, глубоко, почти приятно. Я машинально коснулась шеи и почувствовала пальцами тонкие щели под ушами. Жабры едва заметно двигались, и от этого открытия меня одновременно пробрала дрожь и совершенно детский восторг.

— Да вы издеваетесь… — пробормотала я, выпуская вместо слов цепочку пузырьков.

Звук собственного голоса под водой показался странным и чужим.

Я осторожно опустила взгляд вниз.

И замерла.

Хвост медленно двигался в толще воды, переливаясь теми же радужными оттенками, что и чешуя на руках. Темный у основания, он уходил в сине-золотой блеск к широкому полупрозрачному плавнику, который колыхался за мной, как тяжелый шелк.

Это выглядело… красиво.

Не нелепо.

Не чудовищно.

Красиво настолько, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя теперь оно, как выяснилось, мне было не особенно нужно.

Чешуя поднималась по бедрам, животу, ребрам, закрывала грудь сложным узором, похожим одновременно на украшение и броню. От движения света она меняла цвет: то уходила в синеву, то вспыхивала золотом и зеленоватым бензиновым блеском.

Я медленно провела ладонью по собственному боку.

Гладко.

Тепло.

Настоящее.

Именно в этот момент меня накрыло окончательное осознание.

Это не временное проклятие.

Не галлюцинация.

Не морской бред после травмы.

Это часть меня.

Странная, пугающая, невозможная — но часть.

Я зажмурилась на секунду, ожидая паники.

Ее не было.

Только сердце билось быстро-быстро, а внутри разрасталось чувство, подозрительно похожее на свободу.

Потому что море вдруг перестало быть врагом, которого нужно побеждать.

Оно приняло меня.

И хуже всего было то, что я, кажется, тоже начала принимать его в ответ.

Я осторожно двинулась вперед.

Тело отозвалось мгновенно. Одно движение хвоста — и вода легко понесла меня сквозь темноту. Быстро. Естественно. Так, будто я делала это всю жизнь.

Я невольно рассмеялась, снова выпуская пузырьки воздуха.

Господи.

Если бы Леха сейчас меня увидел, он бы умер от зависти.

Я скользнула глубже, потом резко ушла вверх, почти вылетая к поверхности. Волны мягко качнули меня, волосы расплылись по воде длинными темными прядями, а над головой раскинулось огромное ночное небо.

И именно тогда я почувствовала чужое присутствие.

Не в воде.

На берегу.

Я резко обернулась.

Наверху, у спуска к пляжу, между темных камней двигался свет фонаря. Небольшой, теплый, золотистый. А рядом с ним виднелась высокая мужская фигура.

У меня внутри все мгновенно оборвалось.

Потому что даже на таком расстоянии я узнала силуэт инспектора Блейквелла.

Глава 23. Разговор по душам

Несколько секунд я просто смотрела на него, не двигаясь.

А потом меня накрыл ужас.

Не красивый, готический ужас из викторианских романов, а самый обычный человеческий кошмар: тебя увидели. Причем не абы кто, а инспектор городской службы. Человек, который и без того относился ко мне с подозрительным вниманием.

Прекрасно.

Просто великолепно.

Теперь он точно решит, что графиня Сэндклифф не просто сумасшедшая, а полноценное морское чудовище. С официальным подтверждением.

Я резко ушла глубже, почти инстинктивно скрываясь под водой. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышит весь берег.

Сверху продолжал дрожать свет фонаря.

Но самое странное заключалось в другом.

Инспектор не подошел ближе.

Не начал всматриваться.

Не позвал меня.

Наоборот — он вдруг отвернулся.

Я осторожно поднялась ближе к поверхности, высунув только глаза.

Блейквелл действительно стоял вполоборота к морю, глядя куда-то в сторону скал с таким сосредоточенным видом, будто ночные камни внезапно стали самым интересным зрелищем в его жизни.

Господи.

Он делал вид, что не смотрит.

Причем настолько демонстративно, что мне внезапно захотелось нервно рассмеяться прямо в воду.

Потому что ситуация окончательно вышла за пределы нормальности.

Я — голая русалка.

Он — викторианский инспектор полиции.

И сейчас этот человек изо всех сил пытается сохранить мне чувство приличия.

Даже после хвоста.

Я медленно подплыла к камням, где оставила одежду. Возвращение в человеческое тело произошло почти так же легко, как само превращение. Стоило выбраться ближе к мелководью, как внутри снова прокатилась знакомая дрожь. Хвост стал тяжелым, мышцы болезненно свело, а потом ноги вернулись так резко, что я едва не рухнула прямо в прибой.

— Ай… — выдохнула я сквозь зубы, хватаясь за камень.

Холодный воздух мгновенно пробрался по мокрой коже.

Я быстро подтянула к себе рубашку и пальто, стараясь не думать о том, насколько абсурдно выгляжу со стороны. Волосы

А инспектор продолжал стоять спиной.

Только крепче сжимал ручку фонаря.

Я кое-как завернулась в ткань, натянула пальто поверх мокрой рубашки и только после этого поняла, что понятия не имею, что говорить дальше.

«Здравствуйте, простите за хвост»?

«Неловко вышло»?

«Вообще-то я сама только разбираюсь»?

Отличные варианты. Очень взрослые.

Я медленно подошла ближе, чувствуя, как под босыми ногами хрустит мокрая галька.

— Можете повернуться, — сказала я наконец.

Голос прозвучал хрипло.

Инспектор обернулся не сразу.

И хуже всего было то, что в его лице не было ни отвращения, ни суеверного ужаса, которого я ожидала.

Он выглядел… потрясенным.

Но при этом удивительно спокойным.

Слишком спокойным для человека, только что увидевшего русалку.

Несколько секунд мы молчали.

Ветер трепал полы его пальто, море шумело у камней, а фонарь между нами отбрасывал теплый дрожащий свет.

Я первой не выдержала.

— Я могла бы попытаться это объяснить, — пробормотала я.

Уголок его рта едва заметно дернулся.

— Боюсь, леди Сэндклифф… — медленно произнес он, — для подобного объяснения у человечества пока недостаточно опыта.

Несмотря на ситуацию, я нервно фыркнула.

Потому что да.

Справедливо.

Инспектор ненадолго отвел взгляд к морю.

— За годы службы я видел многое, — сказал он тише. — Людей, которые клялись, что видели призраков. Контрабандистов, рассказывающих о существах в тумане. Старые рыбацкие суеверия… Я всегда полагал, что в мире существует достаточно вещей, которых человек пока не понимает.

Он снова посмотрел на меня.

Очень внимательно.

— Но, признаться, я не думал, что однажды увижу одну из них лично.

После его слов снова повисла тишина.

Не неловкая. Скорее осторожная, как будто мы оба внезапно оказались слишком близко к чему-то огромному и теперь боялись сделать лишнее движение.

Море шумело совсем рядом. Волны перекатывались по камням медленно и тяжело, а ветер продолжал трепать мои мокрые волосы, забираясь под ворот пальто. Только сейчас я начала по-настоящему мерзнуть.

И, кажется, инспектор это заметил.

— Вам нужно вернуться в дом, — сказал он спокойно. — Вы дрожите.

— После превращения сложно сохранять королевское достоинство, — пробормотала я, обхватывая себя руками.

На этот раз он даже не попытался скрыть слабую усмешку.

Очень слабую.

Но почему-то именно из-за этого она ощущалась настоящей.

Мы медленно пошли вдоль берега к лестнице. Фонарь в его руке покачивался при каждом шаге, золотой свет скользил по мокрым камням и временами выхватывал из темноты полосы прибоя.

Я чувствовала его взгляды.

Не постоянные, украдкой.

Теперь он смотрел на меня иначе.

Не как на странную графиню с сомнительной репутацией. И не как на возможную мошенницу, притворяющуюся потерявшей память.

Хуже.

Он смотрел так, будто пытался заново понять, кто именно идет сейчас рядом с ним.

— Что вы такое? — спросил он наконец.

Вопрос прозвучал очень спокойно.

Без страха.

Без отвращения.

И именно поэтому оказался почти болезненным.

Я долго молчала.

Потому что впервые за все это время кто-то задал мне его прямо.

И потому что я не знала ответа.

— Не знаю, — призналась я честно.

Инспектор слегка нахмурился.

— Вы не понимаете собственной природы?

Я нервно усмехнулась.

— Инспектор, я еще пару недель назад работала спасателем на пляже и ругалась с туристами из-за надувных матрасов. Поверьте, превращение в морское существо тоже не входило в мои планы на год.

Он резко посмотрел на меня.

И вот теперь я поняла: он впервые действительно услышал мои слова с допроса.

Не как нелепые оправдания.

А как возможную правду.

Я медленно выдохнула.

— Все, что я говорила тогда… это было правдой. Я действительно ничего не помню о Корделии. Не помню ее мужей. Ее жизнь. Ее долги. Ее прошлое.

Ветер на мгновение заглушил шум волн.

— Я проснулась на берегу после шторма и понятия не имела, где нахожусь, — продолжила я тише. — А потом меня начали называть графиней Трижды Вдовой, арестовали за чужие долги и пытались выбросить со скалы.

Я подняла взгляд на темное море.

— И, честно говоря, хвост в этой истории даже не самая большая проблема.

Он молчал очень долго.

Настолько долго, что я уже начала жалеть о собственной откровенности.

Но потом инспектор неожиданно произнес:

— Я вам не верил.

Я коротко усмехнулась.

— Да ладно? А я-то думала, между нами сразу возникло глубокое взаимопонимание.

Он проигнорировал сарказм.

— Люди часто лгут, когда боятся последствий. Особенно во время допросов.

— Справедливо.

— Но теперь…

Он запнулся, подбирая слова.

И это почему-то оказалось трогательнее любых красивых фраз.

Потому что инспектор Блейквелл явно был человеком, привыкшим опираться на факты. А сегодня ночью факты внезапно обзавелись хвостом и жабрами.

— Теперь я начинаю понимать, — сказал он наконец.

Мы остановились у подножия лестницы.

Сверху темнел Сэндклифф — огромный, старый, продуваемый морскими ветрами. В нескольких окнах еще горел свет, и от этого особняк выглядел не зловещим, а неожиданно живым.

Я посмотрела наверх и вдруг почувствовала странную усталость.

Не физическую.

Глубже.

— Я не знаю, кем была настоящая Корделия, — сказала я тихо. — И не знаю, что именно она делала. Но я уже слышала достаточно историй, чтобы понять: люди боялись ее не просто так.

Инспектор внимательно слушал.

— Возможно, она действительно была чудовищем, — продолжила я. — Возможно, заслужила все эти прозвища. Но я… я не хочу жить так.

Я сжала пальцы на полах мокрого пальто.

— И если уж мне досталась эта жизнь, этот дом и все проблемы впридачу, то я хотя бы попытаюсь исправить то, что смогу.

Ветер ударил сильнее, растрепав волосы.

— Я действительно хочу сделать это место лучше, — сказала я уже тверже. — Не ради репутации. И даже не только ради долгов. Просто… здесь впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что я могу сделать что-то важное.

Инспектор смотрел на меня очень спокойно.

Без жалости.

Без недоверия.

И это оказалось неожиданно ценным.

— Тогда, — произнес он после паузы, — полагаю, у Сэндклиффа появился шанс.

Некоторое время мы просто стояли у лестницы.

Море шумело внизу, ветер гулял между скалами, а фонарь в руке инспектора покачивался так медленно, будто и ему самому не хотелось разрушать эту странную паузу.

Я вдруг поймала себя на мысли, что все происходящее ощущается удивительно спокойно.

Хотя вообще-то несколько минут назад меня в образе русалки застали посреди ночного

В любой другой ситуации после такого разговора нормальные люди либо кричат, либо падают в обморок, либо пытаются сжечь тебя на всякий случай.

Инспектор Блейквелл, к счастью, оказался человеком куда более утомленным жизнью.

Он первым отвел взгляд к морю.

— Мне, вероятно, следует задать еще множество вопросов, — произнес он после паузы.

— Вероятно.

— И я даже не уверен, существуют ли для подобных случаев официальные инструкции.

Я невольно фыркнула.

— Если найдете раздел “что делать, если графиня внезапно оказалась русалкой”, обязательно дайте почитать.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

Но усталость в его лице никуда не исчезла.

Скорее наоборот — стала очевиднее.

Потому что сейчас передо мной стоял не просто инспектор городской службы, а человек, вся жизнь которого, вероятно, держалась на очень простой логике: у любого события есть причина, у любого преступления — объяснение, а у мира в целом имеются понятные правила.

И сегодня ночью море довольно бесцеремонно эти правила сломало.

Он медленно кивнул собственным мыслям.

— Мне нужно все это обдумать, — сказал он честно.

Я опустила взгляд.

— Понимаю.

— И, полагаю, вам тоже.

Я тихо усмехнулась.

— Поверьте, инспектор, мысль “я морское существо” тоже не укладывается в голове за один вечер.

Ветер снова ударил со стороны воды. Я плотнее запахнула пальто, чувствуя, как мокрая ткань рубашки неприятно холодит кожу.

Инспектор заметил это сразу.

— Вам действительно пора в дом.

— Да, иначе велик шанс, что я переживу мистическое превращение, а потом умру от банальной простуды. Будет очень обидно.

Он покачал головой, будто до сих пор не решил, раздражает его моя привычка шутить или, наоборот, помогает не сойти с ума.

Потом вдруг стал серьезнее.

— Леди Сэндклифф.

Я подняла голову.

— Пока что… — он чуть помедлил, подбирая слова, — все, что я увидел сегодня ночью, останется между нами.

У меня внутри неожиданно потеплело.

Сильно.

Почти болезненно.

Потому что только сейчас я окончательно поняла: он мог бы испугаться. Мог бы рассказать. Мог бы превратить меня в местную легенду уже к завтрашнему утру.

Но не сделал этого.

Я медленно кивнула.

— Спасибо.

Он ничего не ответил.

Только слегка коснулся пальцами края шляпы — почти незаметный жест — и начал подниматься по лестнице обратно к особняку.

Фонарь постепенно удалялся вверх, золотой свет становился все меньше, пока наконец не растворился среди темных камней и ночного ветра.

И только тогда я поняла, что снова осталась одна.

Я медленно опустилась на холодный валун у воды и посмотрела на море.

Теперь оно казалось другим.

Не менее опасным.

Не менее огромным.

Но… ближе.

Словно между нами исчезла какая-то старая граница, о существовании которой я раньше даже не подозревала.

Волны лениво накатывали на берег, пена серебрилась под луной, а где-то глубоко под темной водой двигалось нечто древнее и живое, частью чего я теперь, похоже, действительно стала.

Я обхватила колени руками и тяжело выдохнула.

— Ну что ж, Аня, — пробормотала себе под нос. — Кажется, тебе тоже многое предстоит переварить.

Море тихо зашумело в ответ.

И почему-то именно сейчас этот звук больше не казался чужим.

Глава 24. Ничему жизнь не учит

После той ночи инспектор Блейквелл исчез.

Не в драматичном смысле, конечно. Никто не объявлял его пропавшим, не находил таинственных следов у берега и не шептался на кухне о заговоре морских духов. Он просто… перестал приезжать.

И я неожиданно часто ловила себя на том, что замечаю это.

Сначала — мимоходом.

Потом все чаще.

Каждый раз, когда у ворот останавливался экипаж, я невольно поднимала голову от бумаг. Каждый раз, когда кто-то из слуг говорил «человек из города», внутри что-то коротко вздрагивало.

А потом я неизменно чувствовала себя идиоткой.

Потому что у инспектора вообще-то была работа. Настоящая. С преступлениями, бумагами и живыми людьми, которые не превращаются по ночам в морских существ.

Да и что он должен был делать после увиденного? Приходить на чай и обсуждать хвост?

Хотя, если честно, мне этого почти хотелось.

Эта мысль раздражала особенно сильно.

Поэтому я с удвоенным упрямством ушла в работу.

Стройка продолжалась с утра до вечера. Берег постепенно переставал выглядеть местом, где удобно только умирать при трагических обстоятельствах. Рабочие укрепляли лестницу, устанавливали первые навесы, возились с деревянными настилами. В доме тоже все менялось: часть комнат уже начали приводить в порядок для будущих постояльцев, в столовой чинили мебель, а в бывшей музыкальной гостиной наконец-то ожило пианино.

Правда, ожило оно весьма нервно.

По утрам из комнаты теперь доносились звуки, напоминающие драку очень эмоциональных чаек.

Но даже это казалось прогрессом.

Я почти начала верить, что все действительно получится.

А потом однажды вечером снова услышала в коридоре тяжелые шаги.

И внутри мгновенно все похолодело.

Потому что некоторые звуки невозможно перепутать. Особенно если они уже однажды предшествовали попытке твоего убийства.

Я резко подняла голову от бумаг.

За дверью послышались голоса.

Мужские.

Чужие.

Слишком громкие для этого дома.

А потом дверь спальни распахнулась без стука.

Ну конечно.

Опять спальня.

Видимо, у местных головорезов существовала какая-то личная неприязнь к моему чувству уединения.

Первым вошел тот самый мужчина.

Безупречно одетый, спокойный, с той пугающей вежливостью, которая всегда ощущается опаснее открытой агрессии. Темное пальто сидело на нем идеально, перчатки были безукоризненно чистыми, а выражение лица оставалось почти дружелюбным.

Сзади уже привычно маячили двое его громил.

Я медленно поднялась из кресла.

Сердце забилось быстрее.

Но страха почему-то было меньше, чем в прошлый раз.

Возможно, потому что теперь я хотя бы знала: море на моей стороне.

— Какая неожиданная встреча, — произнесла я максимально ровно. — Вы, я смотрю, снова предпочитаете входить через дверь, а не сразу через окно.

Мужчина внимательно посмотрел на меня.

И едва заметно улыбнулся.

— А вы, леди Сэндклифф, оказались куда живучее, чем я предполагал.

Вот теперь в комнате действительно стало холодно.

Мужчина прошел в комнату так спокойно, будто явился с дружеским визитом, а не после неудачной попытки моего убийства. Его люди остались у двери — массивные, молчаливые, с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, привыкших сначала ломать чужие кости, а уже потом задавать вопросы.

Я невольно отметила, что в этот раз они хотя бы не хватались сразу за меня руками.

Прогресс.

— Должен признать, — продолжил он ровным голосом, — известие о

— А меня — нет, — отрезала я. — После падения из окна мои ожидания от жизни в целом сильно изменились.

Он снова улыбнулся уголком рта.

Вот только улыбка у него была неприятная. Слишком холодная. Такая появляется у людей, которые давно перестали воспринимать окружающих как равных себе.

— Вы, кажется, сердитесь.

— Надо же, какая наблюдательность.

Я скрестила руки на груди и прислонилась бедром к столу, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.

Потому что внутри уже медленно поднималась злость.

Не страх.

Именно злость.

На этот дом. На долги. На мужчин, которые врываются ко мне в спальню как к себе домой. На необходимость постоянно выживать вместо того, чтобы просто жить.

И хуже всего было то, что этот человек явно рассчитывал увидеть во мне испуганную вдову.

Очень не повезло ему с выбором тела.

— Вы пришли угрожать мне снова? — спросила я. — Или просто соскучились по интерьеру?

Один из громил за его спиной хмыкнул.

Главарь бросил на него короткий взгляд, и смешок тут же исчез.

— Я пришел напомнить, что долги никуда не делись.

— Знаете, — задумчиво произнесла я, — меня в последнее время удивляет одна вещь.

— Какая же?

— Вы все почему-то разговариваете так, будто я обязана воспринимать вас всерьез после попытки убийства.

В комнате повисла тишина.

Очень нехорошая.

Но останавливаться я уже не собиралась.

— Особенно забавно, — продолжила я, — что теперь вы ждете от меня денег. После того как выбросили меня из окна. Логика, конечно, потрясающая.

Его лицо почти не изменилось.

Только взгляд стал жестче.

— Осторожнее, леди Сэндклифф.

— Нет уж, — резко перебила я. — Теперь моя очередь говорить.

Я оттолкнулась от стола и сделала шаг вперед.

Наверное, стоило бы испугаться. Их было трое. Я — одна. И в прошлый раз все закончилось весьма плохо для моего позвоночника.

Но внутри уже слишком долго копилось раздражение.

— Даже если у меня появятся деньги, — сказала я холодно, — я скорее скормлю их морю, чем отдам вам.

За спиной одного из громил послышалось раздраженное сопение.

Главарь медленно снял перчатку.

Очень аккуратно.

Очень спокойно.

— Вы не в том положении, чтобы дерзить.

— А вы не в том положении, чтобы приходить ко мне домой после покушения и строить из себя оскорбленную аристократию.

Теперь он смотрел на меня уже без тени улыбки.

И отлично.

Пусть привыкает.

Я почувствовала, как сердце колотится быстрее, но голос почему-то стал только тверже.

— Думаете, я не понимаю, чем вы занимаетесь? — спросила я. — Игорные дома. Долги. Контрабанда. Вымогательство. Полгорода вас боится, а вторая половина делает вид, что не замечает.

Мужчина молчал.

Это было хуже крика.

— И знаете что? — продолжила я. — Если мне действительно удастся поднять этот дом и заработать деньги, то первым делом я потрачу их не на вас.

Я чуть улыбнулась.

Очень нехорошо.

— Я найму людей, которые накопают на вас столько грязи, что вас всех будут судить до конца жизни.

Один из громил шагнул вперед.

— Ты…

— Назад, — тихо произнес их хозяин.

И здоровяк остановился мгновенно.

Я смотрела на мужчину напротив и впервые отчетливо понимала: он опасен не потому, что умеет угрожать. А потому, что умеет оставаться спокойным.

Даже сейчас.

Даже после моих слов.

Он медленно натянул перчатку обратно.

— Вы сильно изменились после своего… падения, леди Сэндклифф.

Я усмехнулась.

— Рекомендую. Очень освежает взгляд на жизнь.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что я слышала, как за окнами шумит море.

Главарь смотрел на меня внимательно, почти задумчиво, словно пытался решить, в какой именно момент графиня Сэндклифф окончательно превратилась из напуганной вдовы в проблему.

Ответ, честно говоря, я и сама не знала.

Возможно, где-то между падением со скалы и появлением хвоста.

— Печально, — произнес он наконец. — Я надеялся, что пережитое сделает вас благоразумнее.

— А я надеялась, что после попытки убийства вы начнете хотя бы стучать перед входом.

Он пропустил это мимо ушей.

— Видите ли, леди Сэндклифф, — продолжил он спокойно, — вы создаете слишком много шума. Сначала долги. Потом строительство. Теперь еще угрозы в адрес людей, которые всего лишь пытаются вернуть свое.

— “Свое” — это теперь так называется вымогательство?

— А теперь вы еще и начинаете привлекать внимание городской службы.

Вот это уже было интересно.

Я слегка прищурилась.

— Вас так беспокоит инспектор Блейквелл?

Что-то едва заметно изменилось в его лице.

О.

Попала.

— Меня беспокоят люди, которые забывают свое положение, — ответил он холоднее. — А вы, боюсь, начали забываться окончательно.

Он сделал короткий жест рукой.

И двое громил тут же двинулись вперед.

Я почувствовала, как внутри все резко собралась в тугую холодную пружину.

Но паники не было.

Вообще.

Потому что теперь я знала то, чего они не знали.

Море больше не было для меня смертельной ловушкой.

Один из мужчин уже почти схватил меня за руку, когда я резко шагнула назад.

— Серьезно? — выдохнула я. — Вы решили повторить старый номер?

— На этот раз, — спокойно произнес главарь, — мы проследим, чтобы вы перестали доставлять проблемы окончательно.

Я коротко рассмеялась.

И, кажется, именно это выбило их из равновесия сильнее всего.

Потому что смеяться в такой момент нормальный человек не должен.

— Господи, — пробормотала я, быстро отступая к окну. — Если бы вы знали, насколько плохую идею сейчас повторяете…

Один из громил рванулся вперед.

Но я уже распахнула створки.

Ночной ветер мгновенно ударил в лицо соленой сыростью, за окном чернело море, а далеко внизу серебрились волны у скал.

В прошлый раз этот вид казался дорогой к смерти.

Теперь — дорогой домой.

— Передавайте привет своей бухгалтерии, — бросила я и, не давая себе времени испугаться, шагнула в пустоту.

За спиной кто-то выругался.

А потом мир снова сорвался вниз.

Ветер ударил в тело с такой силой, что на мгновение выбил дыхание. Темные камни мелькнули где-то совсем близко, море стремительно приближалось, волосы хлестнули по лицу, а внутри — вместо ужаса — вдруг вспыхнуло совершенно безумное чувство восторга.

Господи.

Да я буквально ныряю со скалы от бандитов в викторианской Англии.

Мама бы мной точно не гордилась.

Вода встретила меня тяжелым ледяным ударом.

Мир на секунду исчез в темной

Изменение началось почти сразу.

По коже снова прокатился глубокий жар, ноги болезненно свело, позвоночник словно вытянуло волной, а потом вода вдруг стала легкой и родной.

Я резко ушла глубже, почти инстинктивно.

Наверху остались брызги, темное окно спальни и люди, которые сейчас, вероятно, пытались понять, почему их жертва не всплывает.

А я уже скользила дальше в холодной глубине.

Быстро.

Легко.

Свободно.

Хвост мощно рассекал воду, волосы расплывались вокруг темными прядями, а чешуя вспыхивала под луной сине-золотыми переливами.

Глава 25. Первые отдыхающие

Все началось не с торжественного открытия.

Не с ленточек, громких объявлений или толпы экипажей у ворот Сэндклиффа. Честно говоря, если бы кто-то увидел мой “великий запуск” со стороны, он бы решил, что несколько уставших женщин просто приехали подышать морским воздухом в старый дом на отшибе.

Но именно так все и заработало.

Постепенно.

Тихо.

Почти незаметно.

Сначала приехала вдова какого-то торговца из Бристоля — бледная женщина с вечной мигренью и двумя дочерьми, которые смотрели на море так, будто оно лично собиралось их съесть. Потом появилась пожилая леди по рекомендации аптекаря, уверенная, что соленый воздух помогает суставам. Затем еще одна семья, потом еще.

И в какой-то момент я вдруг поняла: Сэндклифф больше не пустует.

По утрам в коридорах теперь слышались чужие шаги. На кухне готовили вдвое больше еды. В гостиной обсуждали погоду, здоровье и последние городские сплетни. На террасе читали книги под пледами, а у моря все чаще мелькали светлые зонтики и шляпки.

Особняк наконец начал жить.

Не как дом с дурной репутацией.

Как место, куда люди приезжают добровольно.

Иногда я останавливалась посреди коридора и просто слушала этот шум.

Стук посуды.

Смех.

Музыку из гостиной.

Запах хлеба и рыбы с кухни.

И каждый раз внутри поднималось странное чувство, похожее одновременно на гордость и неверие.

Потому что все это действительно работало.

Пусть пока осторожно.

Пусть медленно.

Но работало.

Викторианские леди, как выяснилось, готовы были терпеть очень многое ради “оздоровления”. Особенно если подавать его красиво и достаточно уверенным голосом.

Поэтому грязь теперь называлась “минеральной процедурой для кожи”.

Водоросли — “морскими лечебными обертываниями”.

А обычный отдых на берегу — “восстановлением нервной системы под наблюдением”.

Последняя формулировка вообще оказалась настоящим хитом.

Я стояла у окна бывшей малой гостиной, которую мы переделали под процедурную комнату, и наблюдала, как одна из служанок осторожно накладывает теплую темную грязь на руки полной пожилой дамы.

— Ах, какая прохлада… — блаженно вздыхала та. — Уже чувствую, как уходят боли.

Я молча отвела взгляд к морю, чтобы не засмеяться.

Потому что грязь мы брали буквально в нескольких милях отсюда, а еще месяц назад местные рыбаки ругались, что она пачкает сапоги.

Теперь же люди платили деньги за возможность добровольно в ней лежать.

Маркетинг — великая сила. Даже в викторианской Англии.

В соседней комнате две девушки раскладывали на столах свежие водоросли, пахнущие солью и йодом. Аптекарь уверял, что они “улучшают кровообращение и укрепляют женское здоровье”, а я давно перестала спрашивать, насколько это правда.

Главное — никому не вредило.

А большинству действительно становилось лучше.

Может, из-за водорослей.

Может, из-за моря.

А может, потому что люди наконец просто отдыхали.

Я медленно прошлась дальше по коридору.

На кухне стоял привычный хаос. Огромные котлы булькали на огне, повариха командовала так громко, будто управляла военным кораблем, а в воздухе смешивались запахи рыбы, специй, хлеба и горячей кукурузы.

Кукуруза, кстати, стала моей личной маленькой победой.

Теперь ее подавали с маслом, солью и травами на больших деревянных подносах у моря, а гости почему-то воспринимали это почти как экзотический деликатес.

Особенно если рядом красиво шумели волны.

Люди вообще удивительно любят простые вещи, если подать их как особенные.

— Госпожа! — окликнула меня одна из служанок. — Леди Хоторн спрашивает, можно ли завтра снова устроить прогулку к северным скалам.

— Если ветер будет спокойным — можно, — ответила я. — И пусть обязательно возьмут пледы. У воды вечером холоднее.

Девушка кивнула и убежала обратно на кухню.

А я осталась стоять посреди этого шумного живого дома и вдруг поняла, что больше не чувствую себя здесь чужой.

Больше всего меня поражало даже не то, что люди начали приезжать.

А то, как быстро они привыкали к новой жизни.

Еще утром какая-нибудь леди выходила из экипажа с выражением лица человека, которого насильно сослали на край света, а уже через два дня сидела на террасе в пледе, пила травяной чай и рассказывала всем вокруг, как “удивительно успокаивает здешний воздух”.

Хотя воздух, между прочим, оставался все тем же. Соленым, холодным и временами настолько влажным, что волосы начинали жить собственной жизнью.

Но если назвать это “морским климатом, полезным для нервной системы”, отношение людей менялось мгновенно.

Я начинала понимать, почему курорты вообще становятся успешными.

Дело никогда не только в море.

Людям нужен повод разрешить себе отдыхать.

В один из вечеров я как раз обходила дом, проверяя, все ли в порядке. Это уже почти стало привычкой. Не потому, что слуги плохо справлялись — наоборот, они неожиданно быстро втянулись в новую жизнь. Просто мне самой было важно видеть все своими глазами.

Наверное, профессиональная деформация.

Спасатели вообще редко умеют полностью доверять ситуации, пока лично не убедятся, что никто нигде не тонет.

На террасе две пожилые дамы играли в карты и обсуждали здоровье так драматично, словно каждая из них уже минимум трижды пережила смертельную болезнь и чудом вернулась к жизни. Чуть дальше молодая девушка читала книгу под шум моря, а рядом ее мать с совершенно счастливым видом дремала в кресле.

В гостиной тихо играло пианино.

Не идеально.

Но теперь хотя бы без ощущения, что инструмент кого-то проклинает.

Я невольно улыбнулась и пошла дальше к берегу.

Солнце уже садилось, окрашивая воду в тяжелое золото. Волны лениво накатывали на песок, деревянные настилы поскрипывали под ногами отдыхающих, а у одной из купальных кабин служанки как раз помогали даме выбраться после “морской процедуры”.

Это звучало очень благородно.

На практике же выглядело так, будто человека осторожно спасают из слишком мокрого шкафа.

Я остановилась у самого моря.

Здесь все еще пахло древесиной, солью и водорослями, но теперь к этому примешивались новые запахи: горячего хлеба, кукурузы,

Морская кухня тоже неожиданно стала популярной.

Особенно густые рыбные бульоны и пироги с морепродуктами, которые раньше в этих местах считались слишком простецкой едой для приличного общества.

Теперь же аптекарь важно рассказывал гостям о “пользе морского белка для ослабленного организма”, и люди ели все это с выражением глубокого медицинского доверия.

Я до сих пор не могла решить, восхищает меня это или пугает.

— Госпожа!

Я обернулась.

Ко мне быстро шла одна из служанок — раскрасневшаяся, с растрепавшимися от ветра волосами.

— Леди Брукс спрашивает, правда ли вы сами умеете плавать в открытом море.

Ну вот.

Началось.

Я медленно выдохнула.

Потому что последние недели эта мысль крутилась в голове постоянно.

Уроки плавания.

Сначала идея казалась почти шуткой. Потом — рискованной авантюрой. А теперь я все чаще замечала, как гости смотрят на воду: одновременно завороженно и испуганно.

Особенно женщины.

Некоторые признавались, что никогда не заходили дальше щиколоток. Некоторые боялись даже подходить к волнам без сопровождения. А дети, наоборот, тянулись к морю с тем самым бесстрашным восторгом, который обычно заканчивается седыми волосами у взрослых.

И каждый раз внутри меня просыпался старый спасательский инстинкт.

Потому что страх воды — плохой советчик.

Море опасно, да.

Но оно становится куда опаснее, когда человек не понимает, как себя в нем вести.

Я посмотрела на волны.

На золотой свет заката.

На темнеющие скалы вдали.

И вдруг отчетливо поняла, что боюсь уже не моря.

А того, что однажды придется войти в воду вместе с другими людьми и делать вид, будто я совершенно обычная женщина.

Без хвоста.

Без жабр.

Без желания иногда просто уйти под воду и плыть дальше, пока не закончится берег.

— Госпожа? — осторожно напомнила служанка.

Я моргнула и заставила себя улыбнуться.

— Передайте леди Брукс, что да. Умею.

Девушка оживилась.

— И что вы действительно собираетесь учить других?

Я снова посмотрела на море.

А потом медленно кивнула.

— Да, — сказала я тихо. — Похоже, собираюсь.

К вечеру особняк постепенно затихал.

Не сразу. Сэндклифф вообще научился засыпать шумно. Сначала долго хлопали двери, потом где-то наверху смеялись гости, на кухне гремела посуда, а в гостиной кто-нибудь обязательно доигрывал последнюю мелодию на пианино с таким трагическим выражением лица, будто лично прощался с молодостью.

И только потом дом медленно успокаивался.

Я любила это время.

После всей дневной суеты вечерний Сэндклифф казался почти живым существом, уставшим, но довольным собой. В коридорах пахло свечами и теплым деревом, с кухни тянуло остатками ужина, а за окнами шумело море — теперь уже не угрожающе, а ровно и спокойно.

Я медленно спустилась к берегу, кутаясь в пальто. Воздух стал холоднее, с воды тянуло сыростью, и где-то вдали перекликались чайки.

На песке уже почти никого не осталось.

Только одинокая служанка собирала забытые пледы у навесов, да возле купальных кабин двое рабочих заканчивали чинить фонарь. Деревянные настилы темнели после вечерней влаги, волны лениво перекатывались у берега, а окна особняка светились золотом на фоне темных скал.

Я остановилась у самой воды.

И внезапно поняла, насколько все изменилось.

Еще недавно здесь был пустой берег возле дома, который боялись даже местные. Теперь по песку гуляли люди, в окнах горел свет, на кухне готовили ужины, а в комнатах наверху спали гости, добровольно приехавшие в Сэндклифф ради отдыха.

Все это больше не походило на отчаянную попытку выжить.

Это становилось настоящим местом.

— Госпожа?

Я обернулась.

Позади стояла та самая пожилая леди из Бристоля, приехавшая первой. На ней был теплый шерстяной платок, а в руках — чашка вечернего чая.

— Простите, если напугала, — мягко сказала она. — Я просто хотела поблагодарить вас.

Я удивленно моргнула.

— Меня?

— За это место.

Она посмотрела на море.

— Я давно не чувствовала себя настолько спокойно.

Несколько секунд я не знала, что ответить.

Потому что внутри неожиданно что-то болезненно дрогнуло.

Всю жизнь моя работа выглядела одинаково: успеть, вытащить, спасти, предотвратить катастрофу. Хороший день спасателя — это день, когда никто не умер.

Но сейчас…

Сейчас люди приезжали сюда не потому, что с ними уже случилась беда.

А потому, что здесь им становилось хорошо.

Странное чувство.

Почти непривычное.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Женщина улыбнулась и неспешно ушла обратно к дому, а я осталась стоять у воды.

Ветер трепал волосы, волны накатывали на песок, а в окнах Сэндклиффа мерцал теплый свет.

Где-то наверху засмеялись гости.

На кухне снова загремела посуда.

Кто-то начал играть на пианино.

И я вдруг поняла, что больше не чувствую этот дом чужим.

Да и себя — тоже.

Я медленно вытащила из кармана небольшую записную книжку, где теперь хранила все расчеты. Между страниц лежал сложенный лист с последними цифрами доходов.

Небольшими.

Очень небольшими.

Но настоящими.

Я провела пальцем по строчкам и невольно улыбнулась.

Господи.

Это действительно работало.

Не идеально.

Не безумно прибыльно.

Но уже достаточно, чтобы Сэндклифф начал дышать самостоятельно.

Я подняла взгляд на море. Оно было темное, огромное и живое.

И впервые за долгое время внутри не было ощущения, что мне нужно куда-то бежать дальше.

Ни обратно в Сочи.

Ни прочь от этого дома.

Ни даже от самой себя.

Море шумело совсем рядом, и теперь этот звук больше не казался чужим.

Глава 26. Взгляд в глубину

Курорт продолжал расти с каким-то упрямством живого организма.

Каждое утро в Сэндклиффе что-нибудь менялось: появлялись новые перила у лестниц, на берегу прибавлялось деревянных настилов, в доме исчезал очередной сквозняк, а у кухни внезапно вырастали бочки, ящики и целые горы овощей, которые повариха встречала так воинственно, словно готовилась лично оборонять их от врагов короны.

Иногда мне казалось, что особняк все это время просто ждал, когда кто-нибудь снова начнет о нем заботиться.

Даже слуги изменились. Исчезло прежнее напряжение, когда любой звук в доме сопровождался тревожными взглядами и ожиданием очередного скандала от хозяйки. Теперь люди говорили громче, чаще смеялись, спорили на кухне, обсуждали гостей и бесконечные строительные работы. Сэндклифф переставал быть мавзолеем графини Трижды Вдовы и постепенно превращался в место, где людям хотелось жить.

Хотя строительная пыль, шум молотков и запах свежих досок временами заставляли меня сомневаться, что слово “курорт” вообще совместимо с реальностью.

Особенно в те моменты, когда очередной рабочий ронял что-нибудь тяжелое прямо под окнами.

В одно

И это, надо признать, было отдельным видом испытания.

— Леди Брукс, вы держитесь за меня так, будто я последний человек на земле, — уже в третий раз повторила я, осторожно поддерживая женщину под локоть.

— Вода движется! — трагическим шепотом ответила она.

— Потому что это море.

— Именно это меня и пугает!

Я едва сдержала улыбку.

Солнце только поднялось над водой, воздух еще оставался прохладным, а волны лениво перекатывались по песку, мягко касаясь наших ног. Чуть дальше две девочки в купальных платьях пытались повторять мои движения руками, хотя больше были заняты тем, что визжали от восторга каждый раз, когда вода доходила им до щиколоток.

Уроки плавания неожиданно стали популярнее, чем я ожидала.

Сначала люди воспринимали их как странную современную прихоть эксцентричной графини Сэндклифф. Потом выяснилось, что многим действительно нравится сама идея научиться не бояться моря. Особенно детям и молодым женщинам, которых обычно учили лишь красиво сидеть на берегу под зонтиком.

Я медленно провела взглядом по пляжу.

На настилах уже раскладывали пледы для гостей, возле навесов служанки расставляли корзины с полотенцами, а рабочие чуть дальше возились с новой купальной машиной — деревянной кабинкой на колесах, которую местные почему-то считали вершиной морского комфорта.

Если честно, конструкция напоминала мне одновременно сарай и очень плохую карету.

Но леди были в восторге.

— Госпожа! — окликнула меня одна из служанок, спускаясь к берегу. — К вам приехали.

Я машинально подняла голову.

И сердце совершенно предательски дрогнуло раньше, чем разум успел вмешаться.

Наверху, у подъездной дорожки, стоял знакомый экипаж.

Темный.

Сдержанный.

Без лишней роскоши.

Инспектор Блейквелл как раз выходил из него, поправляя перчатки, и ветер тут же тронул полы его длинного пальто.

Я вдруг слишком отчетливо осознала, что не видела его уже несколько недель.

И, что еще хуже, успела к этому отсутствию привыкнуть.

— Леди Брукс, — сказала я, стараясь сохранить максимально спокойный голос, — попробуйте пока просто постоять в воде без желания немедленно обратиться к завещанию.

— Это звучит не слишком обнадеживающе!

— Поверьте, для начала уже отлично.

Я передала женщину одной из служанок и медленно направилась вверх по берегу.

Инспектор заметил меня почти сразу.

Его взгляд скользнул по пляжу, по гостям, по новым настилам, по рабочим у купальных кабин, и я впервые увидела на его лице что-то похожее на искреннее удивление.

Сэндклифф действительно изменился.

Пока я поднималась по дорожке, успела как минимум трижды мысленно приказать себе вести себя нормально.

Не как женщина, которая несколько недель ждала чужого приезда и теперь внезапно слишком остро осознает, что на ней мокрое платье, волосы растрепал морской ветер, а щеки наверняка покраснели после утренней возни с ученицами.

Очень профессионально, Аня.

Просто блестяще.

Инспектор тем временем стоял у экипажа и рассматривал берег так внимательно, словно пытался сопоставить нынешний Сэндклифф с тем мрачным местом, куда когда-то приезжал забирать подозрительную графиню-должницу.

Разница действительно была огромной.

Теперь у моря слышались голоса, смех, музыка, запах еды и шум работы. На пляже появились навесы, деревянные дорожки, купальные кабины, а возле особняка даже разбили клумбы, которые я сначала считала совершенно бессмысленной тратой времени, но потом неожиданно поняла, что людям действительно приятнее отдыхать рядом с цветами, а не исключительно среди камней и сырости.

Иногда цивилизация строится на очень странных вещах.

Когда я подошла ближе, инспектор снял шляпу в приветствии.

— Леди Сэндклифф.

— Инспектор, — ответила я, стараясь говорить ровно. — На этот раз без ареста?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Искушение велико. Особенно после увиденного мной урока плавания.

— Между прочим, все остались живы.

— Пока.

Я тихо фыркнула.

И только сейчас заметила, что он выглядит уставшим. Не болезненно — скорее так, как выглядят люди, которые давно привыкли слишком много работать и слишком мало отдыхать.

Ветер тронул его волосы, солнце скользнуло по темному воротнику пальто, и я неожиданно поймала себя на совершенно лишней мысли: инспектор Блейквелл вообще-то очень интересный мужчина.

Не красивый в том слащавом смысле, который любят описывать в романах про герцогов с идеальными скулами и трагическим прошлым.

В нем было что-то другое.

Сдержанность.

Спокойствие.

Та редкая надежность, которая ощущается не в словах, а в том, как человек стоит, говорит, смотрит на окружающих.

И хуже всего было то, что именно такие мужчины обычно нравились мне сильнее всего.

Очень не вовремя, конечно.

Я поспешно отвела взгляд к морю.

— Итак, — произнесла я чуть бодрее, чем требовалось, — вы приехали проверить, не превратила ли я побережье в нелегальный цирк?

— Пока что увиденное выглядит удивительно законно.

— Это почти оскорбление.

Он снова посмотрел на берег.

Долго.

Внимательно.

На гостей.

На рабочих.

На детей у воды.

На женщин, сидящих под навесами с книгами и чашками чая.

Потом перевел взгляд на меня.

— Вы действительно это сделали.

Я пожала плечами, хотя внутри неожиданно потеплело от его тона.

Потому что там не было насмешки.

Только искреннее удивление.

— Пока только начали, — ответила я. — До настоящего курорта тут еще далеко.

— И тем не менее люди приезжают.

— Люди вообще готовы ехать куда угодно, если пообещать им “морской воздух и укрепление нервов”.

— А вы обещаете?

— Конечно. Иногда даже честно.

Инспектор тихо усмехнулся.

Несколько секунд мы просто шли вдоль берега, и в этой прогулке неожиданно не было прежнего напряжения. Наверное, после хвоста многие неловкости действительно начинают казаться несущественными.

Наконец он остановился.

Ветер снова донес запах соли и водорослей, волны лениво перекатывались по песку, а где-то неподалеку одна из моих учениц драматично сообщала служанке, что “морская вода пытается украсть ее туфли”.

Инспектор посмотрел на море, потом снова на меня.

И заговорил уже совсем другим голосом.

Более тихим.

Серьезным.

— Я долго думал после нашей последней встречи, леди Сэндклифф.

У меня внутри что-то едва заметно напряглось.

— И пришел к выводу, что должен сказать это прямо.

Я молча ждала продолжения.

Он медленно снял перчатку, словно сам собирался с мыслями.

— Я не могу утверждать, что понимаю вас, — произнес он наконец. — Или то, чем вы являетесь.

Ветер чуть сильнее ударил со стороны моря.

— Но я видел достаточно, чтобы понять главное. Вы не пытаетесь причинить вред этим людям.

Он кивнул в сторону пляжа.

—

Я смотрела на него молча.

Почему-то именно сейчас сердце начало биться быстрее.

— Поэтому, — продолжил инспектор, чуть тише, — если вы действительно искренни в своих словах, мыслях и намерениях… я готов принять всю правду о вас. Какой бы странной она ни была.

Несколько секунд я просто смотрела на него.

Наверное, после всего произошедшего мне стоило уже привыкнуть к странным разговорам на берегу моря. Но слова инспектора все равно ударили неожиданно сильно.

Потому что это было не любопытство.

Не страх.

И даже не вынужденное смирение с существованием русалок.

Он говорил так, словно действительно сделал выбор.

Осознанный.

Взрослый.

А от таких вещей почему-то всегда становилось страшнее.

Я медленно выдохнула и отвела взгляд к воде.

Море сегодня выглядело спокойным, почти ленивым. Волны накатывали на песок длинными серебристыми полосами, дети у берега визжали от холодной воды, а чуть дальше рабочие спорили о том, как именно укреплять новую платформу для купальных кабин.

Совершенно обычная жизнь.

Если не считать того, что хозяйка курорта периодически обзаводилась хвостом.

— Это прозвучало гораздо романтичнее, чем, подозреваю, вы планировали, — пробормотала я.

Инспектор кашлянул.

И, к моему огромному удовольствию, впервые за долгое время выглядел слегка смущенным.

— Я имел в виду исключительно…

— Разумеется, исключительно юридическое доверие между гражданкой и представителем закона.

Он бросил на меня взгляд, в котором уже почти читалось: “вы невозможны”.

И почему-то это оказалось ужасно приятно.

Я невольно улыбнулась и вдруг поняла, насколько сильно устала все это время быть настороже. Постоянно ждать чужого страха, подозрений, осуждения. Даже слуги, которые теперь относились ко мне тепло, все равно временами смотрели с осторожностью, будто боялись разбудить в графине старое чудовище.

А инспектор сейчас стоял рядом с совершенно спокойным лицом, как будто разговор о моей нечеловеческой природе — просто еще одна странность рабочего дня.

— Спасибо, — сказала я уже серьезнее.

Он слегка нахмурился.

— За что?

— За то, что не смотрите на меня так, будто я вот-вот начну заманивать моряков на скалы песнями.

Инспектор неожиданно задумался.

— Честно говоря, после некоторых заседаний городского совета это уже не показалось бы мне самым странным событием недели.

Я рассмеялась.

И смех получился слишком легким. Настолько, что я сама удивилась.

Ветер трепал волосы, солнце грело плечи через ткань платья, а рядом стоял мужчина, рядом с которым впервые за долгое время не хотелось притворяться кем-то другим.

Опасное ощущение.

Очень.

Мы медленно пошли дальше вдоль берега. Теперь пляж уже жил полноценной жизнью: возле навесов разносили чай и бульоны, у воды продолжались уроки плавания, а на дальнем участке рабочие возились с деревянным каркасом будущей паровой комнаты.

Инспектор внимательно наблюдал за всем этим.

— Вы действительно собираетесь построить здесь полноценный курорт, — произнес он скорее как констатацию факта.

— Если море, долги и местные преступники не прикончат меня раньше — да.

— Вы всегда говорите о смертельной опасности так спокойно?

— Профессиональная привычка. Когда работаешь спасателем, быстро понимаешь, что паника вообще редко улучшает ситуацию.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Спасателем?

Я кивнула.

Вот теперь мне стало по-настоящему интересно наблюдать за выражением его лица.

Потому что инспектор Блейквелл внезапно начал складывать в голове слишком многое сразу.

Мою уверенность в воде.

Уроки плавания.

Реакцию на штормы.

Способность сохранять спокойствие в опасности.

— Значит, это была правда, — тихо произнес он.

— Что именно?

— Вы действительно жили другой жизнью.

Я слегка улыбнулась.

— Поверьте, инспектор, иногда я сама скучаю по временам, когда моей главной проблемой были туристы на надувных матрасах.

Он медленно покачал головой, будто до сих пор не мог до конца уложить все это в голове.

А потом вдруг посмотрел на меня так внимательно, что внутри снова что-то дрогнуло.

— И все же вы остались здесь.

Вопроса в его голосе не было.

Но я все равно ответила.

— Да.

— Почему?

Я остановилась.

Море шумело совсем рядом. На берегу смеялись дети, ветер трепал навесы, а Сэндклифф за нашей спиной уже не выглядел мертвым домом.

Я долго смотрела на воду, прежде чем тихо сказать:

— Потому что впервые за очень долгое время мне кажется, что моя жизнь действительно кому-то нужна.

Наш разговор прервал совершенно душераздирающий вопль со стороны воды.

— Госпожа! Она меня утаскивает!

Мы одновременно обернулись.

Леди Брукс стояла по колено в море и смотрела на волны с выражением человека, внезапно оказавшегося в центре кораблекрушения. Рядом две другие дамы цеплялись друг за друга так драматично, будто через секунду их должно было унести в открытый океан, хотя вода едва доходила им до середины икры.

Я прикрыла глаза.

— Простите, — пробормотала я. — Меня зовет долг.

Инспектор проследил взглядом за происходящим и явно только сейчас осознал, что именно представляет собой “утренний урок плавания”.

И, что важнее, для кого именно он проводится.

На его лице мелькнуло совершенно бесценное выражение человека, внезапно обнаружившего себя в крайне неприличной по меркам эпохи ситуации.

— Полагаю… — осторожно произнес он, — мне стоит подождать где-нибудь… значительно дальше от берега.

Я не удержалась от улыбки.

— Как благородно с вашей стороны.

— Как предусмотрительно с моей.

Он чуть кашлянул, отвел взгляд в сторону моря — подчеркнуто не в сторону купающихся женщин — и направился к строящимся навесам, где рабочие как раз спорили о чем-то достаточно громко, чтобы обеспечить ему достойное прикрытие.

Я смотрела ему вслед еще пару секунд и неожиданно поймала себя на мысли, что эта его неловкая правильность нравится мне куда сильнее, чем должна бы.

— Госпожа! — снова трагически позвала леди Брукс. — Я уверена, море настроено против меня лично!

Я вздохнула и пошла обратно в воду.

— Поверьте, леди Брукс, если бы море действительно хотело вас убить, оно действовало бы гораздо профессиональнее.

Остальные женщины нервно закивали, поддерживая ее трагедию.

Я вздохнула и оглядела свою маленькую группу. Сегодня на урок пришли четыре дамы, и каждая выглядела так, будто добровольно подписалась минимум на военную операцию.

Хотя, если честно, для викторианской леди идея зайти в воду дальше щиколоток действительно, вероятно, казалась чем-то экстремальным.

— Хорошо, — сказала я терпеливо. — Давайте еще раз. Море не пытается вас убить.

Позади меня тихо кашлянул инспектор, явно скрывая

Предатель.

— Если вы будете так напряжены, — продолжила я, — вода действительно начнет вас пугать сильнее. Нужно расслабиться.

— Расслабиться?! — ужаснулась одна из женщин. — В море?!

— Именно.

— Но оно холодное!

— Да.

— И мокрое!

— Это тоже обычно входит в его характеристики.

На этот раз Блейквелл уже окончательно отвернулся к строящимся навесам, очень старательно изображая человека, которого до глубины души интересует исключительно качество свежих досок и архитектурные перспективы побережья.

Я мысленно пообещала припомнить ему это позже.

— Смотрите на меня, — сказала я, заходя чуть глубже в воду. — Не нужно бороться с морем. Вода сама держит тело, если перестать паниковать.

Женщины смотрели с таким недоверием, будто я предлагала им немедленно научиться летать.

Я медленно развела руки в стороны и легла на воду спиной.

Море мягко подхватило тело.

Солнце грело лицо, волны лениво качали меня на поверхности, а внутри снова появилось то странное чувство — спокойное, глубокое, почти родное.

Рядом тихо шумела вода.

На берегу стучали молотки.

Где-то кричали чайки.

И все это вдруг показалось удивительно правильным.

— Видите? — сказала я, снова поднимаясь. — Вода не враг.

Леди Брукс смотрела на меня с таким потрясением, словно я только что совершила магический ритуал.

Хотя, учитывая некоторые обстоятельства, грань уже становилась весьма условной.

— Теперь вы, — велела я мягче.

Дамы переглянулись.

Потом одна из них все-таки осторожно шагнула вперед.

Еще одна.

Потом третья.

Они двигались неловко, боязливо, хватались друг за друга и ахали от каждой волны, но постепенно напряжение действительно начинало уходить. Смеха становилось больше, страха — меньше.

Я машинально подняла взгляд к берегу.

Инспектор стоял чуть поодаль, возле недостроенного навеса, по-прежнему подчеркнуто не глядя в сторону купающихся дам. Руки были сложены за спиной, лицо сохраняло безупречно спокойное выражение человека, который исключительно из чувства долга инспектирует строительные работы и совершенно случайно оказался рядом с морем.

Но в какой-то момент он все же повернул голову.

Совсем немного.

Ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились на секунду.

И хуже всего было то, что рядом с ним мне вдруг стало удивительно легко.

Даже несмотря на море.

Даже несмотря на хвост.

Даже несмотря на всю эту невозможную жизнь, в которой я каким-то образом оказалась.

Волна мягко коснулась щиколоток, солнце вспыхнуло на воде золотом, а рядом леди Брукс внезапно издала победный возглас — ей наконец удалось лечь на поверхность без попытки немедленно утонуть.

Я рассмеялась вместе с остальными.

И в этот момент впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Глава 27. Долг платежом красен

Все произошло постепенно.

Наверное, именно поэтому я не сразу поняла, в какой момент Сэндклифф перестал быть странной авантюрой и превратился в настоящее успешное место.

Сначала гости начали задерживаться дольше, чем планировали. Потом оказалось, что некоторые приезжают повторно. Затем аптекарь однажды между делом сообщил, что в городе уже обсуждают “морской пансион графини Сэндклифф” так, будто он существует минимум лет двадцать.

А потом наступило утро, когда я открыла книгу записей и обнаружила, что свободных комнат у нас больше нет.

Вообще.

Я несколько секунд просто смотрела на страницы, исписанные именами, датами и пометками служанок, словно ожидала, что сейчас они magically исчезнут. Но записи оставались на месте.

Все комнаты оказались заняты.

Даже те, которые я изначально считала слишком маленькими, слишком темными или слишком продуваемыми ветром для приличных постояльцев.

Сэндклифф был заполнен.

Полностью.

И хуже всего было то, что люди продолжали приезжать.

— Госпожа, — осторожно сообщила одна из служанок тем же утром, — у ворот снова экипаж.

Я подняла голову от книги.

— Еще гости?

— Они спрашивают, можно ли снять хотя бы комнату для прислуги.

Я молча закрыла глаза.

Потом рассмеялась.

Наверное, немного истерически.

Потому что еще несколько месяцев назад этот дом стоял полупустой и медленно разваливался под морским ветром, а теперь люди готовы были жить почти в кладовке, лишь бы остаться у моря.

Викторианская Англия оказалась куда более отчаянной в вопросах отдыха, чем я предполагала.

К полудню возле особняка уже снова шумела стройка. Рабочие расширяли террасу, достраивали дополнительные навесы и ругались друг с другом с такой эмоциональностью, будто строительство курорта было личным оскорблением для каждого из них.

Я стояла на верхней площадке у лестницы и смотрела вниз, пытаясь одновременно следить за рабочими, гостями и собственными мыслями.

Берег изменился до неузнаваемости.

Теперь здесь были дорожки, купальные кабины, зоны отдыха, столики у моря и даже небольшая площадка для детей, где с утра до вечера стоял такой визг, что чайки временами улетали в сторону скал с выражением глубочайшего осуждения.

Возле навесов служанки разносили чай и бульоны, аптекарь беседовал с очередной пожилой леди о пользе водорослей для суставов, а у воды как раз начинался новый урок плавания.

И все это работало одновременно.

Без катастроф.

Без пожаров.

Без внезапных смертей.

Честно говоря, именно последнее до сих пор казалось мне подозрительным.

— Госпожа!

Я обернулась.

Ко мне быстро поднимался Томас — один из трех первых наемных рабочих, которых мы взяли еще в самом начале строительства. Высокий, крепкий, с вечно растрепанными волосами и лицом человека, который родился у моря и искренне считает любую погоду “вполне терпимой”.

За ним уже виднелся его брат, тащивший на плече доски.

Эти двое вообще напоминали мне больших упрямых чаек: шумные, выносливые и совершенно не умеющие существовать спокойно.

— Мы закончили укрепление северного настила, — сообщил Томас. — И еще… там привезли древесину для новых комнат.

Новых комнат.

Я все еще не привыкла слышать это без внутреннего ужаса.

Потому что каждое новое строительство означало новые расходы. А все заработанные деньги пока исчезали с пугающей скоростью: доски, рабочие, мебель, кухня, белье, посуда, ремонт, лекарства, ткани…

Иногда мне казалось, что я пытаюсь накормить огромного деревянного монстра, который питается исключительно монетами.

Но теперь хотя бы этот монстр начал приносить прибыль.

В тот вечер я впервые за долгое время заперлась в кабинете не для того, чтобы в панике пересчитывать убытки.

Уже одно это ощущалось почти историческим событием.

За окнами шумело море, где-то внизу в столовой смеялись гости, а я сидела за тяжелым письменным столом Корделии Сэндклифф и раскладывала перед собой монеты так сосредоточенно, будто готовилась минимум к государственной финансовой реформе.

Свечи потрескивали, ветер время от времени трогал шторы, а на столе постепенно

Плата за комнаты.

Плата за процедуры.

Доход от кухни.

Уроки плавания.

Даже кукуруза.

Господи, особенно кукуруза.

Я до сих пор не могла поверить, что когда-то случайная пляжная еда из моей прошлой жизни теперь помогает поднимать викторианский морской курорт.

Если бы кто-нибудь рассказал мне такое в Сочи, я бы решила, что человеку срочно нужен отпуск.

Я устало потерла переносицу и снова посмотрела на цифры в книге записей.

До богатства было еще очень далеко.

Но теперь деньги хотя бы не исчезали полностью в тот же день, когда появлялись.

Это меняло все.

Впервые за долгое время у меня появилась возможность думать не только о том, как выжить до следующей недели.

Я медленно провела пальцем по отдельной странице, где теперь записывала долги.

Город.

Поставщики.

Материалы.

Налоги.

И прочие радости взрослой жизни, от которых, как выяснилось, невозможно сбежать даже в другой век.

Но рядом с этими суммами теперь лежал и другой список.

Небольшой.

Пока еще совсем скромный.

Деньги, которые я откладывала.

На будущее.

На свободу.

На момент, когда наконец смогу расплатиться и перестать чувствовать за спиной дыхание чужих долгов.

Я задумчиво пересчитала несколько монет и вдруг поняла, что впервые могу позволить себе нечто гораздо более важное.

Нормальную оплату людям, которые все это время строили Сэндклифф вместе со мной.

Не обещания.

Не “потом”.

А настоящие деньги.

От этой мысли внутри неожиданно стало тепло.

На следующее утро я нашла братьев у берега. Томас и Уилл как раз спорили с третьим рабочим — Джозефом — о том, как именно нужно укреплять деревянные сваи у воды. Судя по громкости разговора, спор уже подходил к стадии “сейчас кто-нибудь начнет доказывать свою правоту доской”.

— Господа, — окликнула я их сверху с настила. — Прежде чем вы устроите здесь морскую битву, у меня есть предложение получше.

Троица одновременно подняла головы.

Я спустилась ниже и протянула Томасу небольшой кожаный мешочек.

Тот нахмурился.

— Что это?

— Жалование.

На несколько секунд все трое просто уставились на меня так, будто я предложила им личную аудиенцию у королевы.

Потом Уилл осторожно переспросил:

— Настоящее?

Я не удержалась от смеха.

— Нет, конечно. Я решила развлечься и раздала вам декоративные камни.

Томас медленно развязал шнурок мешочка и заглянул внутрь.

И вот тогда на его лице впервые появилось совершенно искреннее потрясение.

— Госпожа… тут больше, чем обычно платят за такую работу.

— Потому что вы работаете больше, чем “обычно”.

Они переглянулись.

Очень быстро.

Но я все равно успела заметить это выражение — растерянное, почти недоверчивое.

И внезапно поняла, насколько местные люди привыкли к другому отношению.

К задержкам.

К обману.

К вечному “потом”.

Я прислонилась к перилам настила и посмотрела на море.

— Послушайте, — сказала я уже спокойнее, — я не собираюсь строить это место на чужой нищете. Если Сэндклифф будет приносить деньги, люди, которые здесь работают, тоже должны получать свою долю.

Джозеф кашлянул.

— Так обычно не делают.

— Знаю.

— Особенно владельцы больших домов.

Я слегка усмехнулась.

— Ну, значит, придется вам привыкать к моим странностям. У меня их вообще много.

Уилл вдруг тихо рассмеялся.

Потом Томас.

А через секунду уже все трое улыбались так широко, будто море внезапно принесло им выигрышный билет в новую жизнь.

К вечеру я раздала жалование не только рабочим, но и слугам.

И это оказалось куда более эмоциональным событием, чем я ожидала.

Потому что люди в Сэндклиффе, похоже, уже давно разучились воспринимать стабильность как что-то нормальное.

Пожилая миссис Грей, заведовавшая кухней еще при прежней графине, сначала вообще решила, что я ошиблась в расчетах.

— Госпожа… — пробормотала она, растерянно глядя на монеты в своей ладони. — Тут слишком много.

— Нет, — ответила я спокойно. — Тут ровно столько, сколько вы заработали.

Женщина несколько секунд молчала.

Потом осторожно сжала пальцы вокруг денег так, будто боялась, что они исчезнут.

С остальными было примерно то же самое. Кто-то благодарил слишком горячо, кто-то пытался отказаться от части суммы, кто-то просто стоял с совершенно ошеломленным видом.

И каждый раз внутри у меня поднималось странное тяжелое чувство.

Потому что для меня это казалось естественным.

Люди работают — люди получают деньги.

Все.

Никакой магии.

Но здесь, похоже, сама идея честной оплаты уже воспринималась почти как проявление великодушия.

К ночи дом наконец начал затихать. Гости расходились по комнатам после ужина, в коридорах гасли свечи, кухня постепенно успокаивалась после очередного тяжелого дня, а я снова осталась одна в кабинете с книгами записей и счетами.

Только теперь это одиночество ощущалось иначе.

Не как усталое отчаяние.

Как работающий механизм, который наконец начал приносить результат.

Я медленно опустилась в кресло и открыла ящик стола.

Там, под бумагами и счетами, лежал отдельный маленький мешочек.

Мои деньги.

Не деньги курорта.

Не деньги на стройку.

Не очередные расходы.

А первые настоящие накопления на выплату долгов.

Я осторожно высыпала монеты на стол.

Их было еще совсем немного. Смешная сумма по сравнению с тем, сколько я все еще была должна городу, поставщикам и половине побережья.

Но это уже не казалось невозможным.

Вот что изменилось сильнее всего.

Раньше долги нависали надо мной как приговор. Огромный, неподъемный, почти абстрактный. Теперь же они впервые начали выглядеть как задача.

Сложная.

Неприятная.

Но решаемая.

Я поднялась и подошла к окну.

Сэндклифф светился в темноте мягкими золотыми огнями. На берегу догорали фонари у навесов, море спокойно шумело внизу, а ветер доносил запах соли, древесины и вечернего дыма из кухни.

Еще несколько месяцев назад этот дом казался мне ловушкой.

Теперь же он постепенно становился чем-то совершенно другим.

Домом.

Настоящим.

И, наверное, именно это пугало сильнее всего.

Потому что привязанность всегда делает человека уязвимым.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и тихо выдохнула.

Где-то внизу засмеялись гости.

В коридоре пробежала одна из служанок.

На берегу шумело море.

Жизнь продолжалась.

Глава 28. Финансовая свобода

День, когда я наконец собрала первый действительно крупный платеж, начался с ощущения почти абсурдного спокойствия.

За окнами шумело море, на кухне с самого утра кто-то спорил из-за поставок рыбы, во дворе рабочие разгружали древесину для новой террасы, а я сидела в кабинете Корделии Сэндклифф и уже в третий раз пересчитывала деньги, словно боялась, что они внезапно растворятся прямо у меня на глазах.

Монеты лежали на столе аккуратными

Теперь же все выглядело иначе.

Не легче — нет. Денег по-прежнему уходило огромное количество. Сэндклифф продолжал жадно поглощать каждую заработанную монету: ремонт, стройка, продукты, ткани, мебель, оплата слугам, закупка лекарств и бесконечные “неотложные мелочи”, которые почему-то всегда стоили как половина небольшого корабля.

Но теперь у всего этого появился смысл.

Особняк больше не умирал.

Наоборот — он разрастался, шумел, жил и с каждым днем все сильнее напоминал настоящий морской курорт, а не заброшенный дом с дурной репутацией.

И именно благодаря этому на моем столе сейчас лежало то, чего раньше не было вовсе.

Настоящие накопления.

Я осторожно затянула шнурок на первом кожаном мешочке и отложила его в сторону. Эти деньги предназначались городу — первый серьезный платеж по долгам, которые еще недавно казались мне неподъемными.

Рядом лежал второй мешочек.

Тяжелее.

Неприятнее.

Даже смотреть на него не хотелось.

Деньги для людей, которые когда-то выбросили меня из окна и, вероятно, до сих пор искренне жалели лишь о том, что море оказалось на моей стороне.

Я некоторое время смотрела на него, потом решительно поднялась из-за стола.

Нет.

Лично встречаться с этими людьми я не собиралась.

Во-первых, это унизительно.

Во-вторых, опасно.

А в-третьих, у меня теперь имелся вполне официальный знакомый представитель закона, которого я намеревалась использовать по максимуму.

Мысль неожиданно показалась настолько разумной, что настроение сразу улучшилось.

Через час я уже сидела в экипаже по дороге в город, крепко прижимая к себе сумку с деньгами и документами. За окнами тянулось побережье — серо-голубое, ветреное, с влажными холмами, каменными домами и редкими полосами солнца, пробивавшимися сквозь облака.

Когда-то дорога к городской станции вызывала у меня почти физическое напряжение. Слишком хорошо я помнила собственный первый визит: камеру, допросы, страх и ощущение, будто весь этот мир хочет меня раздавить.

Теперь все ощущалось иначе.

Я ехала туда не как растерянная должница.

А как человек, который выполнил обещанное.

Станция встретила меня привычным шумом: скрипом половиц, голосами констеблей, запахом мокрой шерсти, чернил и крепкого чая. Несколько мужчин в форме заметили меня почти сразу, и по выражениям их лиц стало понятно, что появление графини Сэндклифф в этих стенах до сих пор остается событием.

Правда, теперь уже совсем другого рода.

— Леди Сэндклифф, — осторожно произнес один из молодых констеблей, поднимаясь из-за стола. — Вы… желаете видеть инспектора?

— Более того, — ответила я, поправляя перчатки, — сегодня я приехала существенно улучшить его настроение.

Судя по лицу бедняги, это заявление только сильнее его запутало.

Меня же это неожиданно развеселило.

— Передайте инспектору Блейквеллу, — добавила я уже спокойнее, — что я прибыла с деньгами, документами и очень ответственным предложением сделать его моим личным казначеем.

Констебль моргнул так растерянно, будто всерьез пытался понять, полагается ли по инструкции отвечать что-нибудь на подобные заявления.

Потом все-таки кивнул и почти поспешно исчез за дверью кабинета инспектора.

Я осталась стоять посреди станции, оглядывая знакомое помещение уже совсем другими глазами.

Странно, как быстро меняется восприятие места вместе с обстоятельствами. Когда-то эти стены казались мне мрачными и враждебными, а люди в форме — почти палачами. Теперь же станция выглядела скорее уставшей: старые столы, потертые папки, запах бумаги, чернил и бесконечной человеческой рутины.

Здесь не вершили великие судьбы.

Здесь просто пытались удержать мир от окончательного развала.

Дверь кабинета открылась через несколько секунд.

Инспектор Блейквелл вышел в коридор, и по выражению его лица стало ясно, что последние слова констебль передал максимально дословно.

Мне даже стало немного жаль беднягу.

Почти.

— Леди Сэндклифф, — произнес инспектор с тем особенным спокойствием, за которым уже угадывалась обреченность человека, привыкшего к моим выходкам. — Боюсь спрашивать, что именно вы подразумеваете под должностью “личного казначея”.

— Всего лишь делегирование неприятной части моей жизни, — невинно ответила я. — Решила, что вам не хватает приключений.

Он коротко прикрыл глаза, будто собирался с терпением.

И, Господи, почему это выглядело настолько обаятельно?

— Проходите, — вздохнул он наконец.

Я последовала за ним в кабинет, прижимая сумку к боку. Здесь все осталось почти таким же, как в мой первый визит: массивный стол, шкафы с бумагами, темное дерево, запах табака и чернил. Только теперь это место не вызывало желания срочно искать окно для побега.

Хотя с окнами у меня, если честно, вообще складывались сложные отношения.

Инспектор закрыл дверь и вопросительно посмотрел на меня.

Я без лишних слов поставила сумку на стол.

Тяжелую.

Очень тяжелую.

Блейквелл слегка приподнял брови.

— Надеюсь, вы не решили заняться контрабандой прямо у меня под носом.

— Нет, инспектор. Это исключительно честно заработанные деньги. Представляете, до чего дошел Сэндклифф?

Я развязала шнурок и вытащила первый мешочек.

— Здесь платеж городу.

Потом второй.

— А это… к сожалению, для других моих знакомых.

Он сразу понял, о ком речь.

Лицо инспектора заметно потемнело.

— Вам не следовало приносить это лично.

— Именно поэтому я и пришла к вам, — спокойно ответила я. — Я не собираюсь встречаться с этими людьми снова. Ни у себя дома, ни в городе, ни где-либо еще.

Инспектор медленно кивнул.

— Разумно.

Я вытащила из сумки сложенные бумаги и положила рядом с деньгами.

— А еще я принесла кое-что полезнее монет.

Он взял верхний лист и быстро пробежался глазами по тексту.

Список имен.

Адреса.

Долги.

Поставки.

Подпольные игры.

Люди, которые регулярно появлялись в доме последнего мужа Корделии.

Часть информации мне рассказали слуги, часть нашлась в старых записях, а кое-что я вообще собирала по кусочкам, как особенно неприятный пазл.

Инспектор читал молча.

Очень внимательно.

Чем дальше он продвигался, тем жестче становилось выражение его лица.

— Значит, я была права, — тихо произнесла я. — Они занимались далеко не только долгами.

Блейквелл положил бумаги на стол.

— Мы и без того уже наблюдали за некоторыми из этих людей.

— Но?

— Но теперь у нас наконец появится возможность связать их между собой официально.

Он снова посмотрел на документы.

— Незаконные игры, вымогательство, подкуп… Если хотя бы половина из этого подтвердится, многие из них действительно окажутся за решеткой.

Я медленно выдохнула.

Только сейчас до меня дошло, насколько сильно все это время внутри сидело напряжение. Не страх даже — скорее постоянное ожидание нового удара.

Нового визита.

Новой попытки напомнить мне “мое место”.

Инспектор поднял взгляд.

— Вы понимаете, что после этого они окончательно перестанут считать вас просто вдовой с долгами?

Я невольно усмехнулась.

— Инспектор, после того как я начала строить курорт, учить леди плавать и добровольно явилась в полицию с мешком денег, боюсь, этот этап мы уже прошли.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина, нарушаемая только далеким шумом станции и криками чаек за окном.

Инспектор снова посмотрел на бумаги, потом на мешочки с деньгами, а затем медленно откинулся на спинку кресла с видом человека, который пытается одновременно выполнять служебный долг и смиряться с существованием самой упрямой женщины на побережье.

— Знаете, — произнес он наконец, — когда вас впервые доставили сюда, я был почти уверен, что Сэндклифф окончательно развалится в течение ближайших месяцев.

— Очень вдохновляющее начало.

— Я говорю серьезно.

Он слегка покрутил в пальцах перо, задумчиво глядя куда-то поверх моего плеча.

— Дом тонул в долгах. Город ждал неизбежного банкротства. Половина побережья считала вас опасной сумасшедшей, а вторая — морским чудовищем.

— Какая удивительно теплая репутация.

— И вот теперь вы сидите в моем кабинете и обсуждаете расширение бизнеса, выплату долгов и организацию законного морского курорта.

Я не удержалась от улыбки.

— Когда вы так это формулируете, сама начинаю подозревать, что произошло что-то странное.

Инспектор тихо усмехнулся, и это прозвучало неожиданно мягко.

Мне вообще начинало казаться, что рядом со мной Блейквелл постепенно забывает быть исключительно суровым представителем закона. Иногда в нем проступал совсем другой человек — спокойный, ироничный и удивительно внимательный.

Опасное наблюдение.

Очень.

Я машинально поправила перчатку и чуть тише сказала:

— Спасибо, что согласились помочь.

Он поднял взгляд.

— Это моя работа.

— Нет, инспектор. Ваша работа — арестовывать людей и писать отчеты. А вот терпеть меня — это уже личный героизм.

— Справедливое замечание.

Я рассмеялась, а потом неожиданно для самой себя добавила уже серьезнее:

— И все-таки я рада, что тогда именно вы вытащили меня из камеры.

Слова прозвучали тише, чем я планировала.

И куда искреннее.

Блейквелл несколько секунд молчал.

В его взгляде снова появилось то спокойное внимание, от которого у меня начинали путаться мысли самым непрофессиональным образом.

— Признаться, — произнес он наконец, — в тот момент я тоже не предполагал, насколько сильно это повлияет на мою жизнь.

Вот теперь сердце предательски дрогнуло уже совершенно отчетливо.

Очень нехорошо.

Я поспешно отвела взгляд к окну.

Снаружи по улице медленно проезжал экипаж, где-то внизу разговаривали констебли, а я внезапно слишком остро осознала, насколько уютным кажется этот кабинет.

Плохой знак.

Очень плохой.

Чтобы срочно спасти собственное душевное равновесие, я поднялась с кресла.

— В таком случае, инспектор, предлагаю вам продолжить страдать во имя закона уже на территории Сэндклиффа.

Он слегка нахмурился.

— Это приглашение?

— Более того. Почти официальное требование. Вы слишком редко появляетесь у нас в гостях.

Блейквелл медленно приподнял бровь.

— Боюсь, в обществе могут неправильно понять столь настойчивые приглашения от незамужней леди.

— Инспектор, общество уже считает меня сиреной, трижды вдовой и практически морским проклятием. Думаю, один дополнительный повод для сплетен ситуацию уже не ухудшит.

На этот раз он рассмеялся по-настоящему.

Тихо.

Негромко.

Но от этого смеха у меня внутри вдруг стало удивительно тепло.

И хуже всего было то, что мне совершенно не хотелось, чтобы этот момент заканчивался.

В итоге инспектор все-таки настоял на том, чтобы проводить меня до экипажа.

Разумеется, исключительно “в целях безопасности”.

И совершенно точно не потому, что мы оба слишком медленно собирались закончить разговор.

Станция к этому часу жила своей обычной жизнью: кто-то спорил у стойки, констебли носили папки и письма, скрипели половицы, хлопали двери. Но стоило нам выйти из кабинета вместе, как вокруг словно бы стало чуть тише.

Или мне только показалось.

Потому что несколько взглядов я все-таки поймала.

Особенно выразительным оказался взгляд молодого констебля, которому не повезло передавать инспектору мое заявление про “личного казначея”. Судя по его лицу, теперь бедняга окончательно уверился, что графиня Сэндклифф — явление стихийное и плохо поддающееся законам природы.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

Город встретил влажным морским ветром, запахом угля и шумом колес по мостовой. День уже клонился к вечеру, солнце золотило крыши домов и полосы воды между причалами, а я вдруг поймала себя на совершенно странном ощущении.

Мне не хотелось уезжать сразу.

Хотя еще недавно я бы отдала многое, лишь бы никогда больше не приближаться к городской станции.

Экипаж ждал у тротуара. Возница лениво поправлял поводья, явно не ожидая, что его пассажирка задержится настолько долго.

Инспектор остановился рядом со мной.

Слишком близко.

Настолько, что я снова уловила знакомый запах — холодный воздух, табак, немного дождя и чего-то древесного от его пальто.

Очень несправедливый набор для мужчины, который и без того слишком легко выбивал меня из душевного равновесия.

— Значит, вы действительно собираетесь выплатить все долги, — произнес он негромко.

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор.

Я чуть улыбнулась и посмотрела на улицу.

— Знаете, в моей прошлой жизни я постоянно работала. Очень много. Настолько, что иногда забывала, зачем вообще это делаю.

Он молчал, внимательно слушая.

— А потом внезапно оказалась здесь, среди чужих долгов, старого дома, моря и людей, которые ждали от меня либо чуда, либо катастрофы. И почему-то именно тут впервые почувствовала, что все мои усилия действительно что-то меняют.

Инспектор долго не отвечал.

Потом тихо произнес:

— Думаю, Сэндклиффу повезло, что море выбросило вас именно туда.

У меня внутри снова предательски потеплело.

Нет, это уже становилось опасным.

Совершенно точно опасным.

Я поспешно отвела взгляд и уже собралась шагнуть к экипажу, когда Блейквелл вдруг неожиданно мягко коснулся моей руки чуть выше запястья.

Совсем легко.

Почти невесомо.

Но от этого прикосновения по коже будто прошла теплая волна.

Я замерла.

Он, кажется, тоже.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга под шум вечернего города и крики чаек где-то у гавани.

Потом инспектор медленно убрал руку и чуть хрипловато произнес:

— Постарайтесь хотя бы несколько дней не ввязываться в неприятности.

Я не удержалась от улыбки.

— Инспектор, вы сейчас просите невозможного.

Уголок его губ дрогнул.

— Да. Но, как показывает практика, невозможное — ваша специализация.

Я рассмеялась, наконец забираясь в экипаж.

Когда лошади тронулись с места,

И хуже всего было то, что всю дорогу обратно к Сэндклиффу улыбка никак не хотела сходить с моего лица.

Эпилог

К осени Сэндклифф окончательно перестал напоминать место, где когда-то хотелось только выжить.

Теперь особняк жил собственной шумной жизнью с самого рассвета и до поздней ночи. По коридорам постоянно кто-то ходил, внизу на кухне бесконечно гремела посуда, слуги спорили о поставках, гости просили дополнительные одеяла, жаловались на ветер, восхищались морским воздухом и записывались на процедуры так, будто я внезапно открыла не курорт, а источник вечной молодости.

Впрочем, некоторые дамы действительно начинали выглядеть счастливее уже через неделю у моря, а значит, возможно, в происходящем и была какая-то магия.

Хотя, учитывая мою жизнь, слово “магия” уже давно перестало казаться метафорой.

Я стояла на верхней террасе, опираясь ладонями о влажные перила, и смотрела вниз на берег, где рабочие заканчивали укреплять новую площадку для купальных кабин. Чуть дальше служанки развешивали полотенца, а возле навесов уже собирались первые гости с чашками чая и неизменным желанием обсудить чужую жизнь.

Море шумело спокойно, почти лениво, но далеко на горизонте небо уже начинало темнеть.

Шторм приближался.

Я чувствовала это кожей.

Раньше такие дни всегда заставляли меня нервничать. Еще в Сочи я слишком хорошо знала, насколько быстро вода может превратиться из красивого пейзажа в опасность, способную убить человека за считаные минуты.

Теперь же все стало иначе.

Шторм больше не пугал меня.

Наоборот — иногда мне казалось, что именно в такую погоду море становится по-настоящему живым и честным. Оно переставало притворяться удобным местом для прогулок и напоминало всем вокруг, что человек рядом с водой всегда остается всего лишь гостем.

Я медленно выдохнула, глядя на тяжелые волны вдали.

А потом вдруг поймала себя на мысли, которая в последние недели возвращалась слишком часто.

Я ведь так и не попыталась вернуться домой.

По-настоящему.

После первого шторма, после превращения, после всего случившегося я была слишком занята выживанием, долгами, стройкой, людьми, Сэндклиффом и собственной новой жизнью, чтобы всерьез задуматься о другом мире.

О Сочи.

О своей квартире.

О прошлой работе.

О женщине, которой была раньше.

Но теперь, когда вокруг наконец появилось хоть какое-то подобие стабильности, мысль начала возвращаться снова и снова.

А что, если путь обратно действительно существует?

Если море однажды уже перебросило меня через невозможное расстояние, почему не может сделать этого снова?

Я закрыла глаза, слушая ветер.

И почти сразу поняла, что уже приняла решение.

Шторм станет идеальным моментом.

Тем же самым знаком, с которого все началось.

Внизу хлопнула дверь, на террасу вышла миссис Грей и сразу нахмурилась, заметив, как я смотрю на темнеющее небо.

— Госпожа, сегодня море злое.

Я невольно улыбнулась.

Если бы она знала, насколько буквально это звучит в моем случае.

— Значит, будет дождь, — спокойно ответила я.

Женщина пробормотала что-то о том, что “добрые люди в такую погоду дома сидят”, и ушла обратно в особняк, а я осталась у перил еще ненадолго.

Ветер постепенно усиливался.

Небо тяжелело.

И внутри вместе с тревогой медленно поднималось другое чувство.

Странное.

Почти болезненное.

К вечеру шторм окончательно вступил в свои права.

Ветер бился в стены Сэндклиффа с такой яростью, будто море пыталось вернуть себе весь мыс целиком вместе с домом, людьми и бесконечными деревянными навесами, которые мы строили последние месяцы. Волны с грохотом разбивались о скалы внизу, дождь полосовал окна, а небо потемнело настолько, что ранние сумерки больше напоминали глубокую ночь.

Гости нервничали.

Это чувствовалось даже через толстые стены особняка.

Кто-то просил дополнительные одеяла, кто-то требовал закрыть ставни плотнее, а одна особенно впечатлительная леди успела сообщить служанкам, что “такое море — дурной знак”.

Если честно, в этот раз я была с ней почти согласна.

За ужином я почти ничего не ела. Только сидела во главе длинного стола, слушала разговоры гостей и ловила себя на том, что постоянно прислушиваюсь к шуму воды за окнами.

Море словно звало.

Тихо.

Настойчиво.

Почти так же, как в ту первую ночь, когда я проснулась босая у распахнутого окна.

Только теперь в этом зове было куда меньше страха.

После ужина я еще какое-то время ходила по дому, проверяя, закрыты ли окна в гостевых комнатах, не протекает ли крыша в северном крыле и не решила ли очередная буря разрушить результаты нашей стройки.

Все выглядело спокойно.

Сэндклифф держался.

И почему-то именно это окончательно подтолкнуло меня к решению.

Если я действительно собиралась искать путь обратно, то сейчас был лучший момент.

Пока здесь все в порядке.

Пока люди сыты.

Пока особняк живет без моего постоянного контроля хотя бы несколько часов.

Я вернулась в спальню уже глубокой ночью. В камине догорали поленья, шторы вздрагивали от ветра, а за окнами ревело море.

Мое море.

И от этой мысли внутри неожиданно что-то дрогнуло.

Я медленно сняла платье, переоделась в более простую одежду и долго сидела на краю кровати, глядя на огонь.

В голове одна за другой всплывали картины из прошлой жизни.

Маленькая квартира.

Постоянная усталость.

Пляж в Сочи.

Рабочая вышка.

Вечные смены.

Шум туристов.

Переписки, на которые я забывала отвечать неделями.

Пустой холодильник после особенно тяжелых рабочих дней.

И то странное ощущение, которое преследовало меня последние годы — будто жизнь идет мимо, а я только бесконечно обслуживаю чужой отдых.

Работа.

Сон.

Работа.

Редкие попытки “начать жить нормально”, которые заканчивались примерно ничем.

Я ведь была совершенно одна.

Эта мысль пришла неожиданно спокойно.

Не трагично.

Не болезненно.

Просто честно.

В Сочи меня почти ничего не держало.

Не было семьи, к которой я рвалась бы вернуться. Не было любимого человека. Не было даже настоящего дома — только квартира, где я в основном спала между сменами.

А здесь…

Я подняла взгляд на окно, за которым бушевало море.

Здесь у меня был Сэндклифф.

Люди.

Работа, которая действительно что-то меняла.

Женщины, впервые научившиеся не бояться воды.

Слуги, переставшие смотреть на хозяев как на неизбежное зло.

Рабочие, которым впервые платили честно.

И инспектор Блейквелл, рядом с которым мне становилось слишком спокойно.

Опасно спокойно.

Я тихо выдохнула и поднялась.

Нет.

Прежде чем принимать окончательное решение, я должна хотя бы попытаться.

Иначе мысль о возвращении будет преследовать меня всегда.

Ветер ударил в лицо сразу, как только я вышла из дома.

Шторм оказался еще сильнее, чем я ожидала. Волны внизу казались

Я быстро спустилась по знакомой тропе к скалам.

Море уже ждало меня.

Вода приняла меня почти сразу.

Холодная.

Темная.

Беспокойная.

Обычного человека такой шторм, скорее всего, убил бы за считаные минуты. Даже меня прежнюю — ту самую Аню с пляжа в Сочи, которая умела плавать лучше большинства людей и слишком хорошо знала море, — подобные волны заставили бы бороться за каждый вдох.

Но теперь все происходило иначе.

Стоило мне уйти глубже, как тело снова откликнулось знакомым изменением — сначала едва заметным, почти мягким, а потом уже стремительным и неотвратимым. Ноги будто растворились в воде, позвоночник болезненно потянуло, кожа покрылась холодным дрожащим золотом чешуи, а воздух в легких внезапно перестал быть необходимостью.

Море снова сделалось частью меня.

И каждый раз это ощущалось одновременно пугающе и прекрасно.

Я нырнула глубже, позволяя воде окончательно сомкнуться над головой.

Шторм наверху ревел и бушевал, но здесь, под толщей воды, все воспринималось иначе. Волны превращались в тяжелое движение огромного живого тела, свет молний проникал сквозь глубину размытыми серебристыми вспышками, а течение легко подхватывало меня, словно узнавая.

Я двигалась вперед быстро.

Слишком быстро.

Иногда мне казалось, что в человеческом теле я вообще никогда не была настолько свободной.

Вода больше не сопротивлялась мне — наоборот, расступалась перед движением хвоста, помогала, несла дальше сквозь холодную темноту. Чешуя переливалась в редких вспышках света, а волосы тянулись за спиной длинным золотистым шлейфом.

И именно тогда, посреди бушующего моря, я впервые по-настоящему испугалась самой себя.

Потому что это было слишком естественно.

Слишком правильно.

Никакой боли.

Никакой паники.

Только ощущение абсолютной силы и свободы.

Я резко остановилась в воде, зависнув между темной глубиной и серой поверхностью.

Сердце — или то, что теперь заменяло его ритм под водой — вдруг тяжело сжалось.

А ведь настоящая Корделия Сэндклифф жила так всю жизнь.

Не случайно.

Не по ошибке.

Она родилась существом моря.

И если слухи были правдой…

Если хотя бы часть того, что шептали о сирене Сэндклиффского мыса, действительно соответствовала истине…

Тогда эта женщина не просто пугала людей.

Она убивала.

Я медленно закрыла глаза, позволяя течению качать меня в глубине.

Перед внутренним взглядом одна за другой всплывали чужие истории, которые я слышала за последние месяцы.

Пропавшие рыбаки.

Мужчины, слишком легко терявшие голову рядом с графиней.

Странные смерти у воды.

Три мужа, погибшие в море.

Я всегда пыталась отделять себя от нее.

Считать, что тело — не человек.

Что прошлое Корделии не имеет ко мне отношения.

Но сейчас, среди этой темной глубины, оправдания вдруг начали звучать слишком слабо.

Потому что море любило меня.

Так же, как, вероятно, любило и ее.

Я резко рванулась вперед, почти убегая от собственных мыслей.

Вода расступалась передо мной, шторм ревел сверху, а я продолжала плыть дальше и дальше, словно действительно надеялась найти в этой бесконечной темноте проход обратно.

Домой.

В Сочи.

К прежней жизни.

Но чем дольше я плыла, тем яснее понимала странную и неприятную правду.

Я больше не знала, где именно теперь мой дом.

Не знаю, сколько именно времени я провела в воде.

Во время шторма море вообще странно меняет ощущение реальности: пространство становится бесконечным, расстояния теряют смысл, а время растворяется где-то между волнами и глубиной.

Я плыла долго.

Очень долго.

Иногда поднималась ближе к поверхности, где над водой вспыхивали молнии и ветер швырял в лицо соленую пену, потом снова уходила вниз, в темноту, где мир становился тихим и тяжелым, словно огромное живое сердце билось где-то совсем рядом.

Но ничего не происходило.

Никакого разлома между мирами.

Никакого сияющего прохода.

Никакого чуда.

Только море.

Бескрайнее, холодное и настоящее.

В какой-то момент я замедлилась и зависла в воде почти неподвижно, позволяя течению мягко качать тело.

И именно тогда поняла, что почти не думаю о Сочи.

Не потому, что забыла.

Наоборот — воспоминания оставались удивительно четкими. Я все еще помнила запах раскаленного асфальта после дождя, шум туристов, вкус дешевого кофе после смены, собственную маленькую квартиру и бесконечную усталость, с которой просыпалась каждое утро.

Но вместе с воспоминаниями пришло другое понимание.

Я ведь не была там счастливой.

Не по-настоящему.

Моя жизнь состояла из работы, после которой я слишком уставала, чтобы жить как-то иначе. Я постоянно откладывала все “на потом”: отдых, отношения, путешествия, любые попытки сделать собственное существование чуть более живым.

Потом.

Когда будет время.

Когда станет легче.

Когда я заработаю достаточно денег.

Когда перестану выгорать.

Только это “потом” почему-то никогда не наступало.

А здесь…

Я медленно поднялась ближе к поверхности.

Сквозь толщу воды виднелся свет молний, а далеко впереди угадывалась темная линия берега.

Сэндклифф.

Мой дом.

Эта мысль пришла неожиданно спокойно.

Без сопротивления.

Без чувства предательства по отношению к прошлой жизни.

Просто как факт.

Там, на берегу, меня ждали люди.

Слуги, которые впервые за долгое время перестали бояться завтрашнего дня.

Рабочие, строившие курорт так, будто сами начинали верить в лучшее будущее.

Женщины, которые учились не бояться моря.

И мужчина, рядом с которым мне хотелось оставаться собой даже несмотря на хвост, жабры и всю остальную весьма неудобную часть моей биографии.

Я невольно усмехнулась прямо в воде.

Очень странная судьба для девушки из Сочи.

Течение мягко качнуло меня вперед.

И вдруг я поняла еще кое-что.

Возможно, море не случайно выбрало именно меня.

Не потому, что я была особенной.

А потому, что Корделия Сэндклифф так и не смогла сделать с этим местом ничего хорошего.

Она оставила после себя страх, слухи, смерти и долги.

Я же… я почему-то упрямо пыталась превратить все это в жизнь.

В шумный дом.

В работающий курорт.

В место, куда люди приезжают не умирать, а отдыхать.

Где женщины смеются у воды.

Где детям строят песочные площадки.

Где море перестает быть только источником страха.

И, возможно, именно поэтому меня все еще не отпускали обратно.

Я медленно развернулась к берегу.

Шторм постепенно начинал утихать, волны уже не казались такими яростными, а где-то вдали среди темных скал теплились редкие огни Сэндклиффа.

Меня ждали дома.

Это ощущение оказалось таким теплым и правильным, что внутри вдруг стало удивительно спокойно.

Я нырнула глубже, мощно ударила хвостом по воде и поплыла обратно к берегу уже без прежнего чувства потери.

Потому что впервые за долгое время перестала искать путь назад.