Перелётная Птица

Пролог

Перелётная Птица

- Женька, выходи за меня.

Это было не совсем то, о чём я мечтала всегда. Голос Игоря звучал совсем по-другому, непривычно: - потерянно и отрешённо.

Мужчина, сидящий передо мной, принимая решение, вероятно считал, что так будет лучше для него самого. И мне показалось, что, утонув в своих переживаниях, он совсем не ждал от собеседницы ответа.

Он словно пытался восполнить потерю, вспоминая тот факт, что мы знали друг друга ещё со второго класса. Что дрались на переменах в начальной школе, гоняли по коридорам, пол которого был покрыт старым паркетом, и списывали вместе задания на экзаменах в девятом классе со шпор, которые я готовила заранее.

Я как-то разбила о его голову длинный градусник для замера температуры воды на уроке химии, мы потом долго не разговаривали друг с другом, мирились, отводя виновато глаза. Но родителей наших вызвали всё равно в школу. И мы с Игорем подпирали стены спинами в длинном коридоре у кабинета директора, ожидая, когда наши совсем ещё молодые предки получат порцию вливаний и поучений о том, как нужно воспитывать детей.

Наш класс какой-то странной энергией интересов был поделён на группы, которые образовались сами по себе. Тусили. Так, сейчас говорят. Ходили в пиццерию пить кока-колу, общались группами на субботниках во дворе, дружили и, конечно же, влюблялись.

Игорь в Дашу.

Я в него.

В меня Антон,

который сейчас, находясь в рейсе, финансово обеспечивает семейство, состоящее из двух сыновей-близнецов и жены. С его Катей мы работаем вместе, и она на год младше всех нас.

Память услужливо листала калейдоскоп прожитых двадцати пяти лет.

Институт и отделение спортфака подготовили меня к работе с детьми на льду. Эта самая работа отнимала всё свободное время. Тренировки и педсоветы, планёрки и соревнования. Перелёты в другие города и ответственность за детей, которые совершенно уже не по-детски смотря выступления соперников, подсчитывали баллы в голове за каждый удачно выполненный элемент.

И вот недавно пришло осознание, того, что пора.

«- Моя Женя? Конечно, она в отношениях, молодёжь сейчас не торопится, знаете ли».

Этот разговор мамы с соседкой полоснул по сознанию истиной, что с противоположным полом нет у меня романтики.

Дружба –да.

Женька- она «свой парень в доску».

Но отношения…

Я всегда считала, что романтика — это не про меня. Не потому, что я её не хочу, а потому, что она казалась чем-то далёким и недостижимым. Как будто я, стоя за стеклом, наблюдая за чужими историями, сама всегда остаюсь в стороне. Возможно, я просто не умею быть той, кого можно полюбить как девушку.

А, возможно, просто потому, что уже люблю.

Давно.

И в глубине души теплится надежда. Может, всё ещё впереди? Может, однажды я встречу того, кто разобьёт это стекло и покажет, что отношения, когда любят двое, а не один безответно - это не миф, а реальность, которая ждёт своего часа.

Я перестала носить джинсы и толстовки, стараясь выглядеть более женственно, отрастила волосы ниже плеч, завела, как красивого котёнка, сапожки на каблучках.

И всё равно оставалась только другом для Него. Даже на вечере встреч.

И вот сегодня…

Это было не предложение руки и сердца, а скорее придуманный кем-то ритуал, который нужно было выполнить, чтобы не остаться одному.

Потому что одному сейчас было очень больно.

Потому что умирала надежда. И с этим нужно было жить.

Игорь сидел, сложив руки на стол и смотрел мне в глаза.

Он вспоминал с грустью о былом.

А я отчётливо понимала: это не тот момент, о котором я мечтала всю жизнь. В моей голове мелькали картинки идеального сценария — романтический ужин при свечах, его уверенный взгляд и слова, которые заставили бы сердце биться в волнении.

Но сейчас, передо мной сидел Игорь совсем не тот, которого я знала. С застывшей улыбкой и неуверенностью в голосе, он как будто вытащил запасную фразу из какого-то завалявшегося списка.

Я не знала, что сказать. За столиком в кафе повисло тягостное молчание. Не знала оттого, что догадывалась о причине.

Наша Даша выходила замуж.

По слухам, которые моя маменька очень плавно переносила в наш с отцом быт: - подруга, окончив институт в Китае давно уже уехала в Москву.

Занимая должность экономиста, владеющего двумя языками в представительстве китайской фирмы, она весьма удачно сняла квартиру и сейчас собирается замуж за владельца этой самой квартиры.

Банально?

Увы.

Я видела, как рука Игоря легла на карман толстовки болотного цвета, и, возможно, этот жест должен был ободрить нас обоих, но вместо этого он только усилил напряжение.

Ожидая того, как, он достанет заветную коробочку с кольцом, понимала, что решение с каждой секундой становилось все более сложным.

Нужна ли мне эта неопределенность? Этот вопрос, на который даже мой жених, похоже, не знал ответа повис в воздухе.

Неопределённость мне была не нужна, но сам Игорь…

Он нужен мне был всегда.

Меня тянуло к нему с самого детства. Войдя во второй «Б» класс новенькой девочкой, я сразу выбрала место рядом с ним.

Сейчас, смотря на нас будто со стороны, не веря, что это происходит именно со мной, застенчиво приняла предложение.

Колечко было большего размера.

Ошибся.

Но мы ведь совсем недавно стали встречаться. После того вечера, когда собрались все выпускники нашей средней школы в актовом зале.

Примеряя тоненький ободок из белого золота на безымянный палец, рассматривая сияющий высоко сидящий в крапанах минерал, я вдруг отчётливо уловила, как всё в Игоре противится происходящему. На самую секундочку я поняла, что в самый последний момент он понадеялся на то, что я откажусь.

«- моей терпеливой любви хватит на нас обоих».

«- мне кажется, эту фразу в каком-то кино уже говорили».

«- камешек символичный в кольце, как осколок льда, которого в моей жизни слишком много».

Под тихую музыку в зале положила колечко обратно в коробочку.

- Не готова сейчас надеть. Извини. Оно примерно на полтора размера больше. Боюсь потерять. Я согласна, Игорь. Правда.

Не надеясь получить заверения в искренней любви, улыбнулась растерянной улыбкой, будто признавая своё поражение.

С блондинистой красавицей Дашей мне сложно было ровняться.

- Только с регистрацией давай отложим на лето. На работе загруженность большая, мне девочек к соревнованиям надо готовить. Директору и спорткомитету нужны показатели. Как отстоим краевые соревнования, так и

Его пальцы слегка сжали мою ладонь, словно боясь отпустить. В этом жесте было столько неуверенности и доверия, что сердце замерло. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась недосказанность, словно он пытался передать то, что не решался произнести вслух.

Даша была его выбором тогда, в школьные годы, но в этот момент казалось, что он ищет во мне — что-то, что давно потерял или, может быть, так и не нашёл.

Мы так и сидели, время остановилось, и мир вокруг перестал существовать. Звучал гул голосов, люди отдыхали в свой законный выходной вечер. Невидимая ниточка, связывающая нас, натянулась до предела.

Он отпустил мою руку, но связь не исчезала.

- Жень, ты переедешь ко мне?

- А мы не торопимся, Игорь? Если ты желаешь, то я, конечно же, рискну. Через неделю или две. Хорошо?

Ему стало совсем спокойно. Я не гнала лошадей, ничего не требовала, давая ему привыкнуть к роли жениха.

Его воспоминания и боль потери отступили.

Позже он довезёт меня до родительского дома и останется один. В пустой квартире. Один на один со своими мыслями.

С которыми должен справиться только сам.

* * *

Ощущала ли я себя невестой?

Благодаря строгому директору Борису Константиновичу, методисту Инне Александровне и девчонкам-тренерам на работе, могу с уверенностью заявить, что«да».

Всё было на контрасте. Наверное, как всегда в спорте. Постановки отчётного концерта на льду и личный зачёт каждого спортсмена, отчёты и строгий контроль. А ещё ожидание чего-то прекрасного.

- Это тот смуглый, что приезжал за тобой на новенькомpriusе ? Он что не русский?

- Михайловой по фамилии буду. Русский, какое это имеет значение?

- Михайловой? Графиней, что ли?

Алинка засмеялась, Катюша тряхнула чёлкой и убежала в тренажёрный зал. Её подгруппа закончила с разминкой. В коридоре стоял размеренный гул.

- Алина Игоревна, ваши шуточки…

- Читала вроде бы о такой. Дружил этот род с государыней Екатериной. Доклад с дочерью готовили для урока истории. Он смуглый, а глаза?

- Серые.

Она задумчиво смотрела в компьютер.

- Серые… Что ты скажешь о программе для краевых соревнований Таи Игнатьевой? Девочка идёт на первый юношеский, о ней всегда спрашивает директор на планёрке.

- Тая, она сильная, подающая надежды. Очень выдержанная, может это и мешает ей раскрыться. Такая и на Россию поехать может. Но, мне кажется, у неё страх появился. Знаете, она заходит на прыжок и будто сомневаясь, оглядывается, ища глазами поддержку. Это одно мгновение, но оно приметно для судей.

- Все мы боялись в своё время. Уверенности придают умения, тренировки и правильный расчёт. А ещё поддержка близких. Её мамочка сама тихая и словно не из этого мира. Мне кажется, музыку в программе менять нужно, и ты, Жень, как хореограф поговори с девочкой. Ты умеешь, если веришь в человека. Умеешь внушить свою значимость. Спроси, какая ей самой, музыкальная композиция нравится. Ей, а не её маме. Знаешь, повезло твоему Игорю с тобой. Он всегда будет ощущать себя мужиком возле такой, как ты. Интеллигентность у тебя в крови. Интеллигентность и умение возвысить человека одним только взглядом.

- Он знает меня другой. Драчливой и шумной. Мы в одном классе с ним учились.

Алина Игоревна, воспитывавшая дочь и мужа ежедневно, ежечасно и ежеминутно, замерла.

- Школьная любовь- ты меня удивила. Выйти замуж за одноклассника - это глупость, которую ещё нужно уметь устроить. Сколько лет прошло после окончания школы? Он что всё это время ждал, когда ты созреешь?

«- ждал, но не меня».

- Можно и, так сказать.

- Ну, ну. Посмотрим. Замуж, знаешь ли«выйти не напасть, вот как бы замужем да не пропасть». Так, ещё моя бабушка говорила. Она в этом вопросе была профи, так как имела четыре законных брака и дружила со всеми своими бывшими и их новыми спутницами жизни. Игорь, а он чем занимается?

- На спортфак - это я за ним увязалась после школы. Краевая федерация по ушу – это его организация.

- Вот как? Спортивная семья значит?

Она аккуратно, привычным движением натянула очки на макушку головы. Взъерошились тёмные жёсткие волосы. Я знала, что она сейчас позовёт меня принимать белок и калории, то есть обедать в маленькое кафе, расположившееся неподалёку от нашего муниципального учреждения, носившего гордое название Ледовая Арена.

* * *

Дни спешили один за другим. Долгожданная весна вступала в свои права. И я, разумеется, как и обещала - собиралась переехать в квартиру к своему жениху.

Это будет время больших перемен; первое утро, когда я проснусь под тихий звук дождя за окном, напомнит мне о том, как важно находиться рядом с тем, кого любишь.

Я это пыталась делать всегда. Считая, что этот момент важен для него и прежде всего для меня. Я словно настраивалась на его биоритмы. Настраивалась, желая, чтобы он попробовал полюбить другую.

Не ту, на которой сошёлся клином весь его мир.

Другую.

Я будто пыталась влиять на его выбор.

Светлые стены большой квартиры, доставшейся ему от бабушки, новые запахи и шуршание листьев за окном - атмосфера надежды и тепла.

Мы с ним вместе будем готовить обед, распаковывать коробки и создавать наш маленький мир.

Весна ярко цвела вокруг, и я мечтала о том, как мы будем гулять по аллее с цветущими деревьями. Это обязательно будет вишня в городском парке.

«- вишнёвый сад, это уникально – весной в цвету, а в жару вся в ярких плодах».

Но мама, руша все мои мечты, не приняла идею с переездом.

- Женя, не по-людски это. Успеете ещё, наживётесь. Невесту он должен в день свадьбы забрать из родительской квартиры. Отец против. Учти.

Это был довод, против которого я не могла пойти. Отец, бывший проректор сельхозакадемии – это авторитет. Его слово – закон для меня. У него другое видение всей этой ситуации. И я сразу же сдаюсь. Наверное, ещё и потому, что не представляю нашу близость с Игорем.

Любить, люблю.

Он моя мечта.

А всё другое для меня в сознании было скрыто совсем непонятным мороком. Нарисованная романтика отступала перед осознанием того, что происходит между парами, когда они решают пожить вместе.

- Ты, конечно, уже взрослая и можешь сама принимать решения. Но вы с Игорем и Дашей росли в соседних дворах. Нам ни к чему разговоры соседей. Счастье, оно, знаешь ли должно быть выстраданным. Так, просто достаться молодому человеку — это совсем неправильно. Понимаю, что

Всё.

Разговор закончен.

* * *

В конце мая мы подали заявление в ЗАГС, и я всё твердила мысленно, что это не со мной происходит.

Кажется, будто я наблюдаю за чужой жизнью, за чьей-то историей, которая разворачивается на экране планшета, на который я снимаю тренировки своих учениц.

В том кабинете, при заполнении бумаг, я ловила себя на мысли, что всё это слишком реально, чтобы быть правдой. Даже кольцо на пальце кажется чужим, будто я его одолжила у подруги.

Одолжила у Даши на время!

Кольцо и жениха!

И только безумная, практически материнская нежность к Игорю не даёт возможности соскочить в бездну. А ещё обязательства, возникшие после совсем другого, нежели раньше«знакомства» с его родителями.

И я вижу, как они живут, а главное, какими интересами. Могу судить по книгам в шкафу и по сервизу из тонкого фарфора белого цвета.

Внимание привлекает портрет в комнате, где обычно принимают в нашей стране гостей.

Игорь отдалённо похож на этого мужчину. Возможно мне это только кажется, возможно краски, потеряв свою яркость, сделали лицо незнакомца смуглым.

Картин, в квартире с высокими потолками, дома, построенного в сталинские времена, много. Одна и вовсе одна тысяча восемьсот десятого года. Такая дата стоит под росчерком художника. Она притягивает к себе ощущениями и восприятием. Огромная люстра свисает низко над обеденным столом и приборами. Её тяжёлая бронза крепится к высокому белому потолку цепью, которая пролегает в креплении и по самому потолку.

«реликвия какая-то что ли»?

Болото с высокой осокой и тёмным небом написано художником так реалистично, что в тёплый день хочется встать к нему ближе, в надежде ощутить прохладу от водной глади.

И вот я вновь отвожу взгляд но уже от портрета, от мужчины, который уж слишком реалистично смотрит на современный мир с потемневшего от времени холста. Наличие тяжелой рамы меня отторгает от всего этого художества. Мы в наш век не привыкли к такому количеству позолоты. Я вновь смотрю на холст с болотом и понимаю, что это работы одного художника.

Хочу узнать больше, ожидая рассказа о семейных ценностях. Но наши родители говорят о выборе ресторана и о том, в каком салоне стоит покупать подвенечное платье и костюм для жениха. Звучат слова об акциях и скидках в магазинах. Отдельно обсуждается фата и букет невесты.

И я борюсь с ощущением, что вот-вот очнусь от сна.

Но нет, всё на месте: его улыбка, моя рука в его, когда мы под весенними каплями дождя бежим до машины после работы. Я ловлю его взгляд и понимаю, что он тоже пребывает в странном состоянии. Но старается этого не показывать, ведь рядом друг.

Его Женька, которая и возле кабинета директора улыбалась, считая, что они не виноваты вовсе, а градусник, он сам разбился.

И мы оба, опять обманывая всех, продолжаем играть в уже взрослую игру, правила которой ещё не до конца поняли.

* * *

Как уже говорила ранее: - родные и друзья всерьёз начали поздравлять с помолвкой. Они строили планы, обсуждая детали торжества.

А я, стараясь обмануть всех счастливой улыбкой, ждала, когда же предстоящее событие таки станет моей реальностью.

Когда я перестану думать:

«- Это не со мной происходит».

Глава 1

- Мы собрались близнецов окрестить.

- Кать, ты ничего не говорила. Когда решили?

- Вот. Говорю....Успеем до твоего девичника и свадьбы. Антон на рейде стоит. Ремонт у них на судне и через два месяца снова в кругосветку.

- Понятно.

Я задумчиво рассматривала кусты рододендрона, наконец-то зацветшего в этом году.

Директору нашему спокойно совсем не живётся: - газоны вокруг учреждения подстрижены, на них эффектно, красивыми островками, набрали цвет тюльпаны. Парк камней кажется чудом, созданным природой. Заведующая хозяйством, эколог по образованию глаз не спускала со своего детища. Идеальная чистота и гармония вокруг. Такое чувство, что по ночам по аллеям не дворник Федотов ходит, а фея летает.

- Красиво. Да?

- А вы церковь уже выбрали?

- В монастырь за город поедем. Поможешь? Крёстный отец, которого Антон выбрал, он, боюсь, не справится с Лёшкой. Илья спокойно всё вытерпит. Да что я тебе говорю, ты и сама знаешь. В монастыре правила строгие, перед крещением поститься нужно и исповедаться. Выучи «Отче наш», это обязательно спрашивать будут.

- В чём исповедоваться?

- Не знаю. Матушка настоятельница мне целый список на руки дала. Жень, помоги. Только ты и справишься. Твой Игорь так и сказал: -«к Жене все вопросы».

- Кать, ну что вы всё так усложняете? В районе железнодорожной слободы восстановили прекрасный храм. Там и батюшка… И его жена вживую поёт всё такое церковное.

- Свекровь и слышать не хочет. Ты же знаешь её. Проще на исповедь сходить и неделю постное есть.

- Ты и так непонятно откуда силы берёшь жить. Катя, когда последний раз взвешивалась? Тебя же медичка предупреждала…

- Ты платье уже выбрала на свадьбу?

Девушка, совсем неожиданно ставшей близкой подругой осознанно переводила разговор, совсем не желая говорить о том, что тает просто на глазах. Ежедневная физическая нагрузка по много часов на льду давала о себе знать. А ещё дома были близнецы: - Алёшенька и Илья и вечно отсутствующий муж.

Мама Кати мне казалась существом неземным. Хорошо, что пребывающем на пенсии. Она всегда поддерживала дочь. На том и держалась эта удивительная семья.

«- Катя, наверное, тоже вот также думала, выходя за Антона, что её любви хватит на двоих».

Эта истина мелькнула вдруг синим крылом пролетающей над нами птицы-счастья и исчезла из сознания.

А может это просто небо сегодня такое ярко-синие. Оно у нас на Дальнем Востоке очень высокое и совсем бескрайнее в любое время года. И я вдруг поняла, что не хочу говорить о своём свадебном наряде, который сейчас везли на подгонку в лучшее ателье большого города. Во всяком случае так утверждала властным голосом моя будущая свекровь.

- Я помогу, честно. Антон не против будет?

- Нет, конечно. Не думай, что он снова накричит в раздражении на Игоря.

- Хорошо.

Присутствие Игоря на крещении подразумевалось, само собой. Как же без него? Ведь мы всегда были вместе в выходные. Из всех нас, мне кажется, он единственный придавал большое значение вере.

Вернее, не совсем он.

Его семья.

Поняла, что, стоя возле входа в учреждение, спрятавшись за ширму собственных душевных переживаний, мы с Катей незримо отгородились

Еле слышно о мелочах, о погоде, о делах.

За каждым словом тишина грусти, густая и непроглядная, как туман над осенним лесом.

Я смотрела на Катю и видела, как её глаза скользят мимо, будто ищут что-то. То, что давно потеряла и найти не может.

«- имею ли я право спросить у нее»?

«- о чём»?

«- отдала бы она свои чувства вновь Антону, если бы у неё была возможность вернуть всё обратно. Мужчине, который продолжает любить другую»?

Никто мне не ответил на это, и я осталась один на один со своими мыслями, понимая, что нет реальной инструкции по созданию своего личного счастья.

* * *

Гравийка петляла между полями, словно змея, вытянувшаяся под лучами майского полуденного солнца. Пыль, поднимаемая редкими проезжающими машинами, медленно оседала на придорожные травы, покрывая их тонким серым налетом. Вдалеке за горизонтом, виднелись силуэты фермерских домов, окруженных редкими деревьями, которые казались островками зелени.

Воздух был наполнен запахами земли и растений, смешанных с легкой горчинкой пыли. Полевые цветы - первоцветы, пробивающиеся сквозь совсем неплотный ковер молодой травы, качались под лёгкими порывами ветра, словно приветствуя редких путников.

Время здесь текло медленно, будто сама природа наслаждалась этим покоем, нарушаемым лишь криками птиц, кружащих над полями в поисках добычи.

Иногда на горизонте появлялись фигуры пастухов, коров и овец, занятых важными своими делами. Они двигались неторопливо, словно сливаясь с этим пейзажем, ставшим их смыслом жизни.

Гравийка, казалось, была не просто дорогой, а нитью, связывающей их мир с чем-то далеким и неизведанным.

Мы наконец-то свернули на пыльном перекрёстке в нужное направление. Лёшка, сидящий в детском кресле, посматривая в мою сторону, играл с машинкой и тихо спрашивал меня, куда мы едем.

- В красивый дом к строгой тёте. Ты будешь хорошо себя вести?

- Нет.

Ситуация мальчишку явно забавляла. Улыбаясь, он качал ногой, посматривая уже в окно. Маленькие пальчики на ручках привычно отдирали колёсико от новой игрушки. А я, просто не представляя себя в качестве крёстной мамы, вдруг поняла, что каким-то чудом совсем не думаю о предстоящей свадьбе и о том, как люблю своего будущего мужа.

Игорь остался в городе. Причин на удивление было много. Он проговаривал их по телефону, и я, понимая, что готовил он это заранее, натолкнувшись на стену слов и эмоций, не стала спорить. Из всего сказанного поняла, что не хочет он свойprius гонять по бездорожью…

«- У Кати и Антона машина вместительная, места хватит всем, думаю».

Твердил голос жениха.

Мысли убегали совсем в другом направлении, и я вспоминала заученную молитву, готовясь будто к экзамену.

А ещё, сознание фокусировало правду:

«- миновав обычный перекрёсток в полях, я будто освободилась от тяжести ответственности. Её развеяло попутным ветром. Совсем не побоюсь сказать, что я на совсем непродолжительный период времени лишалась чувства всепоглощающей любви к Игорю».

Далее всё происходящее кадрами ложилось в сознании.

В простом тёмном платье, похожая на монахиню, с покрытой головой, держа Лешу на руках, я взошла на крыльцо монастырской церкви. Катя была очень взволнована, она беседовала с пожилой женщиной в тёмном. К ним подошёл Антон. Я смотрела, как он берёт жену за руку, стараясь успокоить её. Даёт очень понятные ответы на вопросы. Эти вопросы задают буквально все. Гости. Бабушки и дедушки близнецов.

А далее шла служба. Стараясь вникнуть в происходящее, понимала, что мне необходимо удержать очень подвижного ребёнка на руках в тот момент, когда батюшка скажет опустить его в купель.

Удержать удалось.

Дрожало пламя свечи. Лики на иконах смотрели строго.

Службу отстояла, стараясь не встречать взглядами с теми, кто посвятил себя всего этому непростому делу.

Передала крестника его дедушке и казалось, вздохнула спокойно. Спокойно, пока не встретилась взглядом с совсем возмужавшим бывшим одноклассником - Антоном.

Выгоревшая чёлка светлых волос и взгляд, лишённый юношеской ветрености. Школьный друг стал совсем другим. В душу закрался стыд, будто мы и вправду обманывали всех вокруг с Игорем.

Понимала, что каждый раз, когда друзья пытались поздравить нас или задавали вопросы о планах на будущее, сердце сжималось от неловкости. Я ловила себя на мысли, что созданный идеальный образ невесты, на самом деле не имел ничего общего с реальностью.

Но в этот раз поздравлений не было…

- Слышал про вас...

- Катя сказала?

- Нет. Сам Игорь.

Тишина. Она образовалась вокруг. Звуки перестали существовать. Только Антон рядом и его голос.

- Жень, не глупи. Ещё не поздно. Всё можно вернуть назад.

- А если нельзя?

- Нельзя уже мне, я никогда не брошу Катю и близнецов. Она научила меня любить не только тебя! Ты же знаешь, Игорь, он думает о другой. Почему все молчат? Почему никто не откроет твои глаза? Остановись! Просто сделай перезарузку. Ведь ты можешь.

- А если я не хочу! Не могу!

- А если я скажу тебе, что Даша прилетела с мужем к родителям. Игорь, поэтому сейчас не с нами, хотя обещал помочь. Всем нам, учитывая, что близнецам нужны отдельные кресла безопасности, очень тесно в одной машине. И он это прекрасно знает. В самый последний момент он нашел массу причин. И всё из-за того, что его Даша в городе!

Мне кажется, в этот момент я перестала дышать, всё качнулось вокруг. Обернувшись, ища спасения от правды, я наткнулась взглядом на женщину, стоящую на крыльце. Пожилая монахиня, не таясь, слушала наш разговор.

Весь её облик был одной большой всепоглощающей мудростью. Я почувствовала, как в груди поднимается нечто тяжелое - груз, который я не в силах была удержать.

Монахиня шагнула вперед,

- Правда, дитя моё, бывает тяжела, но в ней таится свет, господь даёт нам те испытания, которые, страдая, мы всё же можем вынести, — произнесла она тихо.

Опять же стыдясь самой себя, украдкой глянула на своего собеседника, который продолжал стоять, замерев в ожидании. Лицо Антона словно лёд на моей работе, а он не терпит сомнений и ошибок. Я понимала это. Понимала, что друзья, иногда говоря вот такую правду, совсем не дают нам права на ошибку.

Вернее, как бы это сказать: - не дают возможности не реагировать на правду.

На то они и друзья.

- Что, если я не смогу сказать ему? Ведь я люблю этого человека всю свою жизнь, — вырвалось, и искренность этих слов отрезвила не

Мой голос, казалось, слышали все.

Катя обернулась.

Монахиня подошла ближе и, протянув руку, коснулась моего плеча.

- Иногда именно в понимании этого мы обретаем свободу, — произнесла женщина, и её слова, без остатка проникли в душу.

Они обосновались в ней насовсем.

- Мне нужно побыть одной. Антон, я сама доберусь до дома.

- Женя, не глупи!

- Я останусь пока здесь.

Не замечая никого, я пошла.

Вначале на задний двор церкви.

Сжимая рукой смартфон, вдруг неосознанно отключила его.

Через некоторое время позабытая всеми, не различая дороги, оставила территорию, которая принадлежала монастырю.

Шла вначале по гравийке, будто обратно в город, решив, что меня подберёт на обратном пути машина с друзьями. Но этого совсем не хотелось.

Стыд разливался в сознании.

Свернула в поле, думая, что позовут, наверное. Моя фигура в чёрном была очень приметной на фоне молодой зелени. И всё же видеть я сейчас явно никого не хотела. Уберечь себя от общения, от лжи, сложить груз ответственности, который несла слишком долго.

Оставить его где-то.

Выбросить!

Я шла, не чувствуя ног, не замечая времени. Где-то вдали маячил лес, безмолвно, обещая мне укрытие от самой себя. Я направлялась туда, не зная, зачем, но инстинктивно понимая, что там можно спрятаться от всего: от людей, от слов, от себя, которая судила...

Собираясь перейти широкий ручей, играющий на своём пути камешками, не осознавала, зачем мне это нужно. Так бывает. Совсем бездумно занесла ногу и вдруг оступилась на мокром валуне. Нога соскользнула.

Летела как в замедленной съёмке, на инстинктах старалась сгруппироваться. Всё равно упала неловко набок, боль обожгла запястье руки. Именно на него я облокотилась.

И в этот момент будто провалилась в топь.

Действительность наложившись друг на друга в сознании кадрами, раздвинула их совсем на недолгий промежуток времени. Что-то вспыхнуло, остыло. Темнотой взялось.

Соединилось.

Но уже по-другому.

Через какое-то время, осознав, что ничего не вижу, открыла глаза.

Раздался звон церковного колокола и будто выстрел. Эти звуки разорвали действительность на«до и после».

Они были словно набат. Гулкие удары разносились по округе, проникая в каждую щель, в каждую душу. Часто стрелял кто-то из ружья, и колокольный звон, не переставая, оглушал.

Его звуки сливались в единый поток, наполненный тревогой и предчувствием.

Небо над головой совсем потемнело, хотя до этого день был ясным. И птичья стая сорвалась и взлетела высоко в небо крича. Шумели крылья!

А выстрелы всё звучали.

«- будто ласточки в небе кричат, спасаясь от пуль».

Вся мокрая, поднимая до колен подол платья, который лип к ногам, с трудом поднялась и с удивлением поняла, что ручей намного глубже, чем изначально казался. Он уходит болотиной в высокие кусты.

«- болота все одинаковые на вид, но это знакомо».

«- что это кровь на воде»?

«- нет, показалось».

«- и всё же как кусты высоки здесь и туманом словно покрыты».

Вся мокрая, с грязными руками, не сдаваясь, отходя от этого места, в отчаянии чувствовала, что груз, который я несла всё это время, становится все тяжелее. Воспоминания навалились с удвоенной силой. Они, будто впитывая в себя весь воздух вокруг, гнали меня только вперёд, пытаясь согнуть волю. Чувства были частью меня, как шрамы на сердце, которые не заживают. Как сумасшествие. Я снова двинулась вперед, совсем не думая о том, куда иду. Ноги вначале утопали, а после пошли по молодой траве.

Лес встретил меня тишиной и туманной дымкой. Ветви деревьев сплетались над головой, создавая плотный навес, сквозь который едва пробивался свет.

«- вроде листва молодой должна быть».

Уставшая присела на корни, прижавшись спиной к стволу, и впервые за долгое время позволила себе просто быть.

Ни думать, ни решать, ни нести.

Просто быть.

Глава 2

Моё состояние было без сна и видений. Совсем краткое, как мне показалось, и похожее на детский сон - дневной. Этот сон будто дождём смыл тяжесть с души. Даже не смыл. Нет. Однако я будто с другого места стала смотреть на ситуацию в целом. Незримо обрела ту самую свободу, о которой говорила женщина на крыльце монастыря.

«-решительно нам не стоит больше видеться с Игорем, я объясню ему все по телефону, мама поймёт меня, папа поддержит, я верю в это».

«- не видится с ним, пока всё не успокоиться».

Было стыдно в душе, что примеряла кольцо. Носила его, закрепляя другим, более подходящим по размеру.

Стыдно перед всеми на работе.

«- как же хорошо, что не надела его сегодня; считая, что могу покорябать им ребёнка оставила украшение дома».

«- как же хорошо, что раньше времени не переехала жить к жениху».

Эти мысли сновали крейсерами в мозгу, не давая осмыслить, где я сейчас нахожусь.

Смартфон был разряжен, он не реагировал на мои попытки включить его заново. Выйдя из берёзовой рощицы, решила, что телефон побывал вместе со мной в воде. Заметила, что солнце клонилось по моим подсчётам примерно к пяти часам вечера.

Вспоминая то, как нас гонял физрук в институте, готовая к любым физическим нагрузкам, с удовольствием понимала, что приняла весьма правильное решение утром: - надеть удобную спортивную обувь в тон к своей одежде.

«- вся в чёрном, как птица ворон с покрытой головой, сойду за монахиню, может, какая машина подберёт по дороге и подбросит до города».

Счистила грязь с влажной юбки, обтёрла руки, перекинула маленькую сумочку через плечо и грудь. На боку она была совсем неприметной. Потуже сделала перевязку платком на запястье, опасаясь, что ушиб или растяжение начнёт болеть сильнее.

«- итак, вперёд, дорогу я помню, отвлекусь от боли в руке ходьбой».

«- всё будет хорошо».

«- воздух свеж и теплее вроде в разы стало, чем днём было».

Понимая, что это ненадолго ведь майское солнце собирается на покой, — определилась с направлением. Решила вернуться в монастырь, зарядить телефон и вызвать отца на помощь. Он обязательно приедет за мной, не задавая лишних вопросов. Бодрым шагом пыталась обойти болотину по сухому. Однако замочив вновь ноги, в конце концов, освободившись-таки от всей этой грязи, я наконец-то отправилась, искала гравийку.

Безысходность от неразделённой любви осталась в лесу, она продолжала спать, уютно разместившись под тем раскидистым деревом серой березы.

Мысленно я не спешила возвращаться в лес, стараясь забыть о существовании не разделённого чувства. И ничего особого, и странного не замечая вокруг, выйдя из кустов на

«- вроде и кустов этих не было».

«- я помню, грейдер оставляет по бокам дороги насыпи, а тут всё неровно и будто телега ехала, вот и колея. Не с той стороны я вышла видимо».

Обернувшись вокруг оси, заприметив купол церквушки вдали, вздохнув с облегчением, двинулась на ориентир.

«- все дороги ведут в Рим, не помню кто это сказал. В нашем же случае не Рим, конечно, но как я понимаю, это лучшее решение в данной ситуации».

Подозрения, что иду окружным путём и доберусь я до монастыря, возможно, уже затемно, заставляли спешить. Тело, привыкшее к многочасовым физическим нагрузкам, не бунтовало. Оно входило во вкус, освобождаясь от стресса.

Сквозь облака пробивались последние яркие лучи солнца, окрашивая небо в золотисто багряные оттенки. Шла по-старому, широкому тракту между полей, наслаждаясь одиночеством. Монастырь манил меня своей спокойной аурой, обещая укрытие от суеты мира на несколько часов. А, возможно, и всю ночь.

Не хотелось вопросов и участливых взглядов.

Хотелось пить.

Скоро жажда сожмёт горло так, что дыхание начнёт сбиваться. И тогда уже вряд ли получится идти в заданном темпе. Пришлось, сойдя с дороги, и найти всё ту же речушку. Она подковой стремительно уходила в поле и возвращалась, становясь всё глубже и шире.

Подумав и осторожно согласовав этот момент со своим внутренним миром: - предупредив его что вода, совсем не кипячённая, решила, что всё обойдётся в конце концов.

Став на колени и склонившись в удобном месте, принялась пить из пригоршни, удивляясь тому, какая на вкус вода необыкновенная.

«- ускорюсь, пока никого нет рядом, перейду на спортивный бег, не люблю темноту на незнакомой местности».

Размеренное движение и влажная одежда, свежий ветерок приводили мысли в порядок. И в моей голове уже звучал уверенный голос Игоря, от которого я ожидала разумного ответа на все мои умозаключения. Мужчина должен был понять очевидное: - мы точно заигрались.

«- испортим друг другу жизнь, и это будет мелочью по сравнению с тем, какие страдания примет наш ребёнок, разделяя любовь между матерью и отцом».

«- Женя, ты, как всегда права».

Это был ответ моего жениха.

Очень правильный.

Лишённый условностей.

А их было очень много.

* * *

«- наполовину оплаченный ресторан и аренда лимузина, приглашённые гости, мой безумно дорогой наряд, серьёзный взгляд отца… от него не спрятаться; вздохи мамы».

«- вы когда-нибудь отменяли свадьбу»?

«- нет» …

«- никогда»?

Вспомнилось, как мама рассказывала, что дочь их главного бухгалтера ждала жениха в её самый главный день.

А он не приехал.

Подружки невесты ещё долго обсуждали бледный вид Леночки, её тихие слёзы, наряд, фату и звонок Сергея с Сахалина.

«- Прости».

Шептал он ей.

А она рыдала в трубку телефона, слушая страшную правду, которая называлась:

«- Люблю другую».

Мозг просчитывал финансовые потери наших с Игорем семей, ища спасение в возможности получить длинный отпуск и отпускные, разумеется, которые мне были положены как учителю.

- Простите.

Шептали стыдливо губы…

Глаза же в изумлении смотрели на практически полностью разрушенную часовню и монастырский двор. Пламя давно уничтожило многое вокруг, оставив лишь обугленные стены и груды не до конца сгоревших конструкций.

Печальным памятником над останками монастыря высился чудом уцелевший купол, который я и признала издали.

Мне казалось, воздух до сих пор был наполнен едким запахом гари, хотя пожар случился явно не сегодня. Под ногами хрустели остатки рухнувших деревянных балок, некогда поддерживавших крыши надворных построек. Среди руин виднелись обгоревшие иконы, их лики, казалось, застыли в скорбном молчании.

Шепча выученную, по приказу Кати, молитву, стояла, опустив голову, остановив спешный шаг.

Пыталась осмыслить увиденное.

Среди обломков боковым зрением заметила блеск металла — это был уцелевший крест, чудом сохранившийся среди разрушений. Он казался чем-то чуждым для меня: - одинокий призрак прошлого среди пепла и разрухи.

Небо, слабо освещённое зашедшим уже за горизонт солнцем, должно было сейчас закрыться ночной темнотой. Захлопнуться. Были видны первые звёзды, я никогда не замечала ранее, что они такие близкие и холодные.

Темнота наступала медленно, как, будто не решаясь полностью поглотить остатки дневного света. Вдалеке на горизонте, еще теплился слабый отблеск заката, но он уже терял свои краски, превращаясь в серую дымку. Я стояла и чувствовала, что земля под ногами становится все холоднее.

Она вовсе уходила из-под ног.

Уходила, потому что я совсем ничего не понимала, увидев за обгоревшими стенами церквушки скелеты кладбищенских надгробий.

Интуитивно, будто боясь оставаться на всеобщем обозрении, отшатнулась.

Не дышала.

Честно не дышала! Пока бежала те несколько шагов.

Слыша стук собственного сердца, нырнула под остатки крыши сараюшки.

Удивилась тому, как сжаты мои кулаки.

Сознание, устав винится перед родственниками за сорванную свадьбу, испуганно металось, страшась задать самому себе самый главный вопрос на этот момент:

«- где мы»?

«- я точно помню, что кладбища не было, уходила в поля именно со внутреннего двора, а с него сейчас и начинается старая и покосившаяся кладбищенская ограда».

Превратившись в соляной столб, молила солнце окончательно зайти за горизонт. Наверное, впервые в жизни не страшась темноты.

«- где я»?

- Что застыла дурь несусветная? Присядь. Или и ты шальную пулю отхватить захотела? Чему вас в монастыре только учили? Не слышала разве? Стреляли.

От хриплого шёпота, звучавшего со стороны кладбищенских крестов, я кулём осела в сажу и грязь. В голове поднимался жар. Ничего не понимая, шепнула, что в монастырях учат молитвам, наверное.

- Молитвам. Это да.

Чей-то протяжный голос и неуловимое движение в мою сторону. И я ощутила возле себя человеческое тепло. Глаза привыкали к темноте. - Ты кто?

- Стёпкой кличут. А ты?

- Евгения.

На языке вертелось отчество, его я привыкла называть всегда перед учениками. Но то был не ученик, и он меня опередили.

- Сестра?

- Кому?

- Значит, послушница Эжения это ты? Тебя искали монахини после пожара, говорили, что батюшка за тобой из города подводу прислал. Пошли.

- Нет, это не я.

- Хватит тайны разводить, пленённый француз повсюду рыщет. В город подаваться надо.

- В город? Француз?

- Тьфу ты! Ты от любви своей к этому месье совсем головы лишилась? Выбираться нужно. Пошли!

И пацан, выскочив из укрытия, если можно было правильно судить по звукам, рванул в сторону кладбища. Он будто знал, что это единственное место, где можно спрятаться. Место, где тебя

«- А вдруг найдут»?

Страх меня погнал за ним.

- Подожди, Степан.

- Стёпкой зови. Мне так привычней. Грамоте оне обучены, подумаешь.

Он шмыгнул носом, вновь где-то совсем рядом, я слышала, как мальчишка сморкнулся в темноту и отёр пальцы о штаны, а после взял меня за руку.

Хотелось достать влажную салфетку из сумочки.

«- полное отсутствие воспитания у ребёнка».

Но ударом в висок толкнул смысл сказанных слов этим самым ребёнком о том, что француз повсюду рыщет.

«- какой француз, какой месье, что за бред»!

«- я не послушница»!

«- молчи, дурёха, а то проколешься».

Эта мысль была сродни той, которая бесновалась в голове, когда мы стояли у кабинета директора с Игорем.

«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».

Эта фраза, прилетевшая будто на крыльях той самой птицы перелётной, что показала мне своё крыло в двадцать первом веке, стала девизом всех последующих дней и ночей.

Мы шли со Степаном в ту ночь очень долго. Он молчал, будто, боясь спугнуть меня. И только часа через четыре спросил тихо.

- Устала?

- Да.

- Привал?

- Да.

- Хорошо. Я тут знаю одно место.

Мне кажется, мы вновь направлялись в тот самый лес, который приютил меня днём. Или нет? Верно нет. Ушли уже далеко. Сколько километров отмахали? Но возвращение под укрытие из берёз именно сейчас, казалось, мне очень опасным.

- Не пойду в лес. Давай спустимся к реке и укроемся под обрывом в ивняке.

- И то верно. Ты там схоронилась? После пожара?

- Да.

- Приказчик ваш бесновался больно разыскивая. Говорил, что не вернётся без тебя в город. Что батюшка твой генерал с него шкуру сдерёт живьём.

- Пожар?

- Почитай, что седмица прошла. Пленные, раненые французы подожгли поленцу дров и вот... Паника! Оне сами сбежали, прихватив орудие охраны.

- Сбежали?

Мне стало по-настоящему страшно. Пленные. Жестокие и голодные. Звери в обличие людей.

- Ты будто не в себе.

- Страшно мне, Стёпа. Все мечты рухнули, любовь умерла. Я будто целый мир потеряла.

- Слышал я про твоего месье благородного. Бросил он тебя и в Брюссель укатил, так монахини говорили. Не горюй, я тебя доставлю к батюшке.

- А сам?

- На войну подамся. Сытая жизнь, скажу я тебе, на войне. Одно наслаждение канониром возле пушки служить. Кашу в обед тебе положено и краюху хлеба, опять же взвар сладкий. Про масло слышал, но не верю… Каждому, знаешь ли масла не напасёшься…

Слушая наивный бред сорванца, прислушивалась, стараясь не засыпать. Прижала его к себе. Так было теплее.

А ночная река жила своей жизнью. Мягкий плеск водицы создавал особую атмосферу без посторонних звуков. К утру всё окуталось туманом, словно невеста в белоснежном одеянии прошла.

Река явно доносила до нашего внимания плеск своих обитателей — это были рыбы, лягушки, птицы и даже, наверное, таинственные существа, которые прятались в её глубинах.

- Держи корку монастырского хлеба. Он обгоревший немного, но ничего.

- Спасибо.

Мальчишка вытащил из-за пазухи грязный сухарь.

По обе стороны берегов затаились деревья, склоняющие свои ветви к воде, словно желая услышать секреты о создании всего мира. Лунный свет до самого рассвета играл на поверхности, рисуя сказочные картины.

А голоса «таинственных существ» мы точно услышали поутру. И не понимая, что творим, прижались со Степаном друг к другу едва дыша.

- Господи помоги.

- Ш-ш-ш, мамзель. То вроде не французы.

- Какая я тебе мамзель!

- Молчи. Услышат нас. Поутру знаешь, как голоса разносятся по реке? Утром всё по-другому.

Мы долго отсиживались, прячась в ивах, а когда солнце совсем уже встало, осторожно выползи из укрытия. Оглядывались по сторонам, пачкаясь, взбирались вверх по обрыву. Утро было тихим, лишь легкий ветерок шелестел травами, воздух пах сыростью. Вдалеке за полем, виднелся лес, темный и манящий, обманчиво обещающий безопасность.

- Пошли по тракту.

- Тихо как, будто затаились все.

- Не затаились, а ждут француза для сражения. Наши в Можайск сейчас стянули войско.

- Откуда ты знаешь?

- Так, ваш приказчик и говорил об этом.

«- как не сойти с ума»? «- как вернуться домой»?

«- или это Степан сумасшедший и мы скоро все поймём это»?

«- наверное, так и есть: - он из интерната для детей из сложных семей, и нас давно уже разыскивают».

Именно так я и успокаивала себя, теша надеждой.

«- тогда кто поджог монастырь»?!!

«- где я была целую неделю»?

«- Господи»!

В отчаянии с губ слетали сами слова молитвы.

- Ты молись, конечно, но знаешь, нам лучше шибче идти. Если попадём в город к вечеру попрошу тебя дать мне гроши, свечку куплю и поставлю во здравие… Дашь?

- Дам, конечно, как не дать. Слышишь? Кто это?

Остановившись, мы смотрели друг другу в глаза.

Его зелёные с крапинками впитывали мой образ и вроде даже как посмеивались.

- Как есть телега катит. И птица вон взлетела испуганно. Кто это такой смелый? Не знаю. Укройся. Залечь тебе нужно вон в кустах.

- Там болотина.

- Беги!

Я пустилась в бег, задрав юбку, не чувствуя под собою ног и вновь оказавшись в воде, передёрнула от холода всем телом, глубоко дыша.

«- Господи, домой хочу. Чистой воды сумасшествие. Кто-нибудь верните меня обратно! Верните! Я на всё согласна! Я замуж за Игоря пойду… если нужно».

Голоса приближались.

Вода сжимала тело ледяным кольцом, я не могла остановиться. Каждый шаг давался с трудом, ноги утопали в скользком илистом дне, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, прерывистые рывки. За спиной слышался топот, и я знала, что они близко. Руки хватались сами за кусты. Изрезанные, они кровоточили. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди, но страх гнал вперёд, заставляя забыть о боли и усталости.

- Мадемуазель Эжен, вернитесь! Батюшка ваш в Москву собирается. За вами послал. Вернитесь! Он приказал забрать вас из монастыря.

Хотела кричать, что не мадемуазель Эжен я вовсе, что это ошибка какая-то. Что устала до одури, промёрзла и хочу домой к своим настоящим родителям.

«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».

«- выходи к ним, они, явно посмотрев на тебя, признают ошибку».

«- если я сейчас выйду к ним, то да они поймут это, наверное, а я

«- не знаю»!

Ещё вполне осознанно сняла с себя сумочку двадцать первого века и умышленно утопила её в болотине, втаптывая ногами в ил. Повязала платок на голову. А после одумавшись, освободила ступни от кроссовок.

Шла обратно босая, практически по пояс в воде, путаясь в длине юбки, вновь раздвигая руками кусты. Стучало сердце в висках. И хотелось кричать от страха.

Дрожа, кусала губы до крови.

А увидев крупного мужчину в сюртуке тёмного цвета, заглянув ему в лицо, вдруг поняла, что рыдаю взахлёб. И заикаясь буквально не могу сказать ни слова.

- Святые угодники!

Он подхватил меня под мышки, вытянув из воды и вдруг разволновавшись, вконец, кликнул Степана.

- Без сознания она! Живой бы довезти до батюшки, сигай в телегу, стели мешки и шинели.

Всё остальное было бредом.

Меня качало немилосердно и трясло от озноба. В бреду я звала крестьянского мальчика Степана, прося его не бросать меня одну на болотах. А после слышала конную многочисленную поступь, скрип колёс и голоса.

Голоса.

Зовущие меня.

Крики и рыдания.

А ещё видела палату в больнице двадцать первого века и девушку на кровати, трубки, тянущиеся к её вене, и мою мамочку, что склонилась над нею.

- Женечка, они обязательно найдут, кто стрелял!

Она тихо плакала:

- Доченька, ты только живи!

Глава 3

Руки неистово, и с силой сжимали поводья, когда бывалые вояки слышали горячительный шёпот дочери генерала Виктора Михайловича Бутенева.

В бреду она сбивчиво шептала что-то, стараясь вырваться из рук лекаря. Рассказывала о том, как бежавшие пленные французы, без разбору стреляли в послушниц и монахинь на берегу речушки близ горящего монастыря.

Она замолкала и тогда, только совсем равнодушный не читал в душе молитву, желая только одного: - довести девушку живой до родной бабки, которая проживала в Москве.

А после она звала Степана, и только когда деревенский, крепостной мальчишка, сидя рядышком на сене, шептал ей о том, что всё у них будет хорошо, девушка забывалась спокойным сном.

Небольшой вооружённый отряд выехал из Можайска, почитай, как день с небольшим назад. Его ход сдерживали едва ползущие по дороге телеги с раненными. Но для того он и был отряд, чтобы сопровождать.

* * *

Время медлило, и каждый час был испытанием. Это было вчера. Солнце всё выше поднималось, обжигая землю, и все в обозе старались сохранять спокойствие.

Раненые, укрытые под простыми холстами, тихо стонали от боли. Патрульные солдаты, настороженные и усталые, не могли позволить себе расслабиться. Всем до сих пор слышались звуки сражения — глухие разрывы и громкие крики, топот копыт и лязг оружия.

А сегодня поутру, возможно, часа через четыре, как расцвело, вдали, на линии горизонта стали видны кремлёвские купала Первопрестольной.

Оставалось совсем немного.

Это было и хорошо, и плохо.

Ведь линия фронта неумолимо приближалась.

* * *

Можайский предводитель стал заниматься военными приготовлениями, когда ещё война не началась и француз не перешёл Неман.

Ситуация перед летом 1812 года была не то чтобы странной, она предсказывалась слишком многими. Но в это не верили. К тому времени русские воины уже не раз сталкивались с французскими войсками на европейском театре военных действий. К началу войны Бонапарт подмял под себя всю Европу, однако он оставался быть нашим союзником.

Императорский двор имел полную информацию о возможном нападении. Однако в это мало верилось.

И всё же на основании рескрипта царя – батюшки Александра I, по его личному распоряжению приглашали «в военную службу» на военное время отставных штаб - и обер-офицеров, «имеющих силу и способность продолжать службу и известных в кругу дворянства по доброму их поведению, притом не за порочные поступки отставленных...»

Городничий и земский суд Можайска оповещали всех отставных офицеров, а предводитель дворянства свидетельствовал способности и беспорочное поведение призываемого на службу, обеспечивал его прогонными деньгами во время следования к месту формирования полков.

Вся эта работа ускорилась с приездом в Москву императора Александра I. Он проезжал из Смоленска, где получил известие о ратификации мира турецким султаном, и можайцы с восторгом встречали царя.

В этот день гражданский губернатор Москвы, господин Обресков просил генерала Астафьева, чтобы он при содействии можайского, исправника и городничего поспешил пригласить в Москву благородное дворянство «для совещания и руководствования всеми ополчениями».

Как сейчас всё это пригодно было и необходимо.

И как же многого всё же не хватало.

Француз, сметая всё, шёл на Москву, словно ураган, несущий разрушение. Его армия, огромная из-за наёмной силы, взятой почитай из всей Европы, двигалась с неумолимой решимостью, оставляя за собой пепелища и опустошённые деревни.

Казалось, ничто не сможет остановить его прорыв, ни реки, ни леса, ни сопротивление русских войск. Но чем дальше он углублялся в бескрайние просторы России, тем сильнее ощущалось сопротивление самой земли.

Москва же, словно мираж, манила его, обещая победу и славу.

* * *

Генерал, не переставая, всматривался в лицо дочери. Будто и не она лежит, свернувшись, укрытая одеялами. И только родинка под правым глазом, крошечная матушкина твердила о том, что его подозрения напрасны.

Рассказ крепостного потряс его. Избалованная мадемуазель Эжения, свет в окне для его матушки, единственная наследница угасающего княжеского рода, выстояла, много дней, прячась под песчаными обрывами местной реки. Без устали, ночью, держась за руку крепостного мальчишки, утопая в дорожной пыли, шла в направлении города.

«- не просил её наказывать и в излишней строгости держать, не просил… несговорчивая монастырская игуменья, она явно не возлюбила с самого начала его девочку».

Ещё при первой встрече настоятельница монастыря с отвращением ко всему мирскому слушала про историю сватовства французского виконта к княжне. Хотя благородством и серьёзными намерениями там и не пахло вовсе. Видать после революции перевелись во Франции аристократы.

Как только узнал виконт, что Наполеон собрал войска у границ все его благие намерения в отношении юной аристократки из Москвы, покрылись дымкой тумана.

А после и вовсе выяснились нелицеприятные факты об эмигранте и о его деятельности в Первопрестольной.

* * *

Вся работа французской разведки обычно оставалась в тени, ибо её затмевали военные победы французского оружия. Но почва для них в определённой степени была подготовлена именно шпионами.

Такими, как неугомонный и по-своему очень отважный месье Жан-Ноэль де Бурже.

Именно такая агентура проникала в нашу империю под видом аристократов, монахов и торговцев. Активно использовались жившие в

Вышеуказанные личности влюбляли в себя дам, и служащих с высоким положением, изучали семьи, в которых работали. Использовали сведения, передавая их через свою сеть.

Поразительную осведомлённость имел Бонапарт о тогдашних русских обстоятельствах.

Весьма поразительную.

А Эжения, его девочка, она металась по дому, ничего не понимая, кричала и умоляла отпустить её вслед за любимым.

- Как же вы не понимаете! Я люблю его! Хоть режьте меня, хоть душу выньте! Поедемте в Санкт-Петербург, он там, я точно знаю!

А после отказываясь говорить со всеми, молчала много дней, решавшись на побег.

Наглядны за ней установили, но не справились с наказом камеристки. И из наёмного экипажа практически силой вытаскивал свою дочь генерал почти год назад. А после, по решению пожилой княгини- бабушки отвёз единственную дочь в монастырь.

- Как не справлюсь с ней вновь? Упущу девку. Что делать будем? Пусть остынет от любовей своих.

Шептала София Антоновна, падая на колени перед Иверской иконой Девы Марии с младенцем.

- Заступись Пресвятая Богородица! Молю!

Прошло около восьми месяцев…

Чуткое сердце забилось у генерала, потому как пережитое не давало покоя. Многое случилось за это время. Московские кумушки в салонах судачили: - избавилось от дочери, рождённой в первом браке, жестокое сердце вояки.

Избавилось и позволило себе новую любовь.

Новый брак, и надежду на рождение сына -наследника. Его вторая супруга Наталья Васильевна, урождённая дворянским родом Полонским, была скромна и тиха. Словом, не перечила ему и свекрови.

Покойно было в доме и светло. А сердце генерала стонало, будто предчувствуя беду, которая должна была случиться со старшенькой.

- Викто’р, оставьте это. Что может произойти в монастыре? Там в строгости игуменья держит всех. Порядок и молебны за высокими стенами.

Шептала матушка.

А вот когда войско неприятеля оказалось на территории Российской Империи она же первая и забилась как птица в клетке, тревожно вопрошая сведения о последнем местонахождении чужого войска.

«- всему виной глупость- любовью её кличут, она всегда наказуема, отчего же так горько на душе»?

«- может быть, потому, что вместе с раненными в бою офицерами и солдатами, совсем ослабленная едет в малую столицу его дочь из монастыря»?

«-недосмотрели».

Сколько вопросов и ни одного ответа на них…

Кажется, это стало привычным состоянием. Ищем смысл в происходящем, спрашиваем себя о том, что важно, но вместо ясности получаем лишь новые загадки. Жизнь, словно старинная рукопись с пропущенными страницами, оставляет нас всё чаще в недоумении. Мы задаём вопросы, а она молчит себе и молчит.

Ответ держит лишь эхо наших собственных мыслей.

Иногда кажется, что ответы где-то рядом, но они ускользают, как тени на закате. Мы пытаемся ухватиться за них, но они растворяются в воздухе, оставляя лишь ощущение недосказанности.

Может быть, в этом и есть смысл жизни — «не найти, а искать»; «не получать, а стремиться»?

Виктор Михайлович отвёл взгляд от личика дочери.

«- никогда она не была так похожа на свою покойную мать, как в эти дни».

«- никогда не была столь худа и темна лицом, как этим летом; такое чувство, что пахала она в этом монастыре вместе с монахинями самого низкого происхождения».

Сердце заходилось в тоске от огромного чувства вины. А жеребец ретивый, будто зная это, не отходил от повозки с дочерью, словно привязанный к ней был. Он терпеливо нёс своего седока, даже если генерал, доверясь старому другу, опустив голову на грудь, позволял себе задремать в пути, по привычке твёрдо держась в седле.

* * *

- Папа?

Она была иной, не похожей на себя прежнюю, но звала его отцом. Приподнявшись на локтях, удивлённо не сводила глаз, совсем не обращая внимания на адъютанта, следовавшего за генералом словно тень.

И казалось, что это Элен смотрит на него.

Её голос, тихий и дрожащий, произнёс слово «папа» с такой нежностью, что он почувствовал, как сердце сжалось. Взгляд послушницы был полон боли и смирения, словно она несла на плечах тяжесть, которую не могла объяснить.

- Я помню вас, — прошептала она, — но я теперь другая. Вы сможете принять меня?

Он зачастил по-французски взволнованно, будто стоял «на ковре» перед молодым императором Александром. Спрашивал о самочувствии, понимая, что кризис миновал.

Она прикрыла глаза, отказываясь слушать. Он вдруг это понял сразу. Между ними пролегала невидимая нить взаимопонимания. Натянулась, и он чувствовал свою дочь «от и до».

Такого никогда не было прежде. Она молчала, но её трепетно прикрытые веки и ресницы говорили больше слов. Он ловил каждое движение, каждую тень на её лице, словно пытаясь расшифровать невидимое нечто, оно связывало их.

В воздухе витало напряжение, не тяжёлое, лёгкое, как тонкая паутина, сотканная из невысказанных мыслей и чувств. Он не знал, как это объяснить, но понимал, что это не случайность.

- Говорите на родном языке. Мы в Российской Империи. Пожалуйста, генерал. Всегда. Я не хочу слышать речь врага в своём окружении.

Прервав свои разговоры, эти слова, слышали многие вокруг. Адъютант - офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин, не сдержав удивления, хмыкнул осторожно. В курсе он был всей истории своего генерала. Недолюбливал он юную, избалованную княжну.

Ожидал чего угодно от взбалмошной девчонки, но не такого вот заявления.

- Слышали? Княжна Бутенева более слова не скажет на языке завоевателей?

- Какой конфуз. Благородство отца, ещё не признак, что его дочь имеет право посещать светское общество.

Так будут говорить в Московских салонах.

А после и в Питерских.

Да что проку знать об этом?

Пользы нет никакой.

Жители двухэтажного каменного, в серых тонах, дома возле Воскресенских и Никольских ворот кажется ожидали нас с того самого момента как мы выбрались из Можайска.

Уставшая я стояла в тёмной, наверное, очень богатой по местным меркам гостиной. Слушала, и не понимая французскую речь, и недоумевала: - вот зачем они так говорят?

Те эмигранты, что бежали от своей революции из Парижа в 1793 году, они обосновались в чужой стране, и уже тогда начали захват.

Культуры и словесности.

Захватывали - делясь своими навыками и знаниями.

Не было в том вреда, двор боготворил Францию:

«- даже Пушкин свои первые стихи будет писать на этом языке, сколько русских людей погибнет в сражениях с французами, а им всё нипочём, одно слово — дворянство».

И сейчас вот неприятно.

И страшно.

Оттого, что совсем ничего не понятно.

Встреча прошла так себе. На меня смотрели с горьким

Тихо произнесённое слово «бабушка» как я поняла, попало в самую точку. Не глядя в глаза молодой женщине, ожидающей дитя, почтительно сделала реверанс.

«- мачеха, это я поняла ещё в дороге».

«- чувство вины у papa’ просто зашкаливало».

А после застыла посреди зала, смотря в никуда. Я так могла стоять вечность. И на льду в коньках в том числе. Расслабляя осторожно и напрягая по очереди мышцы, улыбаясь в костюме для выступлений и нет. Игра тела совсем невидимая для зрителей. А мысли далеко, далеко при этом.

Не соляной столб, конечно.

Назовём фигуру в длинных тёмных одеждах послушницы - статуэткой.

Только вот слабость моя болезненная нуждалась в особой поддержке. Вот и женщина незнакомая – лекарша замерла рядом встревоженно.

Слабость не является символом поражения, я смогла принять её в данный момент как часть себя. В уязвимости, скажу вам, скрывается огромная сила. Вот только бы присесть на тот мягкий диван и голову откинуть.

Однако, бабушка Софи надеялась на другую встречу, я чувствовала это и продолжала стоять.

Крепко сцепленные руки женщины на животе полной фигуры и переплетённые пальцы старались унять дрожь. Лицо…

Не нужно было слов.

Эта женщина вырастила мадемуазель Эжению. Она до беспамятства любила свою внучку и потеряла бы её навсегда; ведь пленные французы действительно стреляли в тот день. Шальная ли пуля голодного мародёра, направленная в животину в лесу, или прицельный выстрел… А, возможно, они просто бежали, отстреливаясь.

Но пуля точно оборвала бы жизнь непутёвой, летящей за своей любовью голубки.

И только благодаря…

Я даже не могу объяснить, чему…

Случаю!

Назовём это так.

Так вот, благодаря случаю настоящая мадемуазель Эжения сейчас лежит, наверное, уже без пули в теле в лучшей клинике моего региона всё той же России. Но только в двадцать первом веке. А врачи благодаря новейшему оборудованию, своим знаниям и лекарствам, которые годами и десятилетиями затачивались на каждый случай конкретно, пытаются вытянуть её с того света.

От неё не отходит моя мамочка.

Уход и безумная любовь ей обеспечены. Представляю, что творится с бывшими одноклассниками и моими коллегами по работе. Женька – да ты в рай попала! С твоим знанием французского языка и желанием любить, ты, конечно же, будешь удивительным созданием для всего нашего окружения.

Мои друзья, - они в полной мере твои.

Дарю!

Я же стою, ничего, не понимая среди людей, которые ведут совершенно странный для меня образ жизни, имея кучу крепостных. Стою, слушаю их речи и ощущаю всеми фибрами души, как неправильно, то, что я сюда попала.

Чужое, всё чужое вокруг!

- Женечка, ты слышишь? Я звала тебя.

- Я слышу вас, княгиня.

Опять присела, склонив голову.

- Это не она!

Я слышала истерику в голосе женщины. Это был крик отчаяния. Но что право эта женщина причитает так?

Разве эльфы подменили её дитя?

Разве возможно такое?

Возможно?!

- Эжения была иной. Что они с ней сделали? Почему она стала так похожа на покойницу Элен?

И вновь французская речь. Генерал произносит что-то, его голос звучит, как барабанная дробь, отдающаяся в висках. Также говорил обычно мой отец.

Господи, как они похожи – эти двое! Из разного времени.

Его супруга, изящная, несмотря на беременность и холодная, как мраморная статуя, подхватывает его слова, добавляя к ним лёгкую, почти неуловимую иронию. Их речь переплетается, создавая странную мелодию, которая давит на грудь как тяжёлый камень.

Окружающие подхватывают разговор. В гости прибыла ещё тётушка. Господи, как её? Чья тётушка? О ней доложили.

Их голоса сливаются в единый поток, наполненный чужими интонациями, чужими мыслями; а главное, чужой жизнью.

Я чувствую, как воздух становится густым, словно пропитанным запахом духов, вина, пыли и вещами, которые очень долго хранили в сундуках.

Всё вокруг кажется…

Нет, не кажется!

Это всё действительно чужое и далёкое. Будто я нахожусь за стеклянной стеной, сквозь которую всё вижу, но не могу понять.

Мне хочется выйти, вдохнуть свежего воздуха, но ноги не слушаются. Голоса звучат всё громче, их ритм ускоряется, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Всё плывёт перед глазами, и я понимаю, что ещё мгновение — и я упаду.

Они спорят.

Не выдержав, решив оставить это общество, я нахожу в себе силы, чтобы наконец-то выйти из зала.

Глава 4

Спасибо проведению!

Я выбрала правильную дверь. Её двойные, высокие, немного узкие, серые полотна с рисунком в позолоте стремительно взлетали к потолку, который терялся в вечерних сумерках.

Ручка из бронзы тяжело повернулась.

И вот…

Как оказалось, именно эта дверь, как раз и вела во внутренние господские покои. Странно было, если дочь генерала ломанулась бы в сторону кухни или дворовых построек. Как есть странно. Я просто обязана, должна была помнить, как пройти в свои покои.

Женщина в тёмных одеждах, стоящая одиноко в коридоре, подпирая спиной стену, метнулась тенью и встала как вкопанная, напряжённо смотря мне в глаза.

Отшатнувшись от неожиданности. Однако, вглядываясь в лицо незнакомки, прошептала тихо:

- Я многое не помню, сразу говорю. Работа в монастыре, в строгости и нужде; болезни, - они меня лишили многих воспоминаний. Простите. Но кто вы?

Тихо плача, прикрывая низ лица длинным кончиком тёмного платка, она не решалась обнять меня. Шептала только о том, что господь услышал её молитвы.

- Нянюшка?

Я спросила наугад. Ведь нужно же было что-то говорить. Нужно было стоять на своём хотя бы до того момента, когда я смогу вернуться к своим родителям. Я была уверена, что они примут и не выгонят меня, и вторую Женьку тоже оставят. Сменят адрес, переедут в другой город, уберегая от лишних разговоров. Вот их любви точно хватит на нас двоих.

И поэтому, я просто включала логику, вспоминая из того, что проходила в школе и в институте . Проверяла на пригодность любой возможный расклад.

Кивая головой, в согласии, подтверждая, что она моя няня, женщина безмолвно утирала слёзы.

- Хочу к себе. Мне нужно побыть одной. Но я прошу быть рядом. Можно?

И ей не нужны были больше слова или подтверждения. Любовь нянюшки была всё поглощающей. Казалось, протяни руку и можно было ощутить её чувства.

Женщина не требовала больше слов, не нуждалась она и в доказательствах: - просто готова было принять меня любой. Безмолвный труд по догляду за княжной не

Так думала я в тот момент про эту женщину. Узнав позднее, что няня - она просто крепостная.

Однако я должна была бояться её. Ведь она сразу могла распознать подмену.

Но нет.

Мы шли коридорам и погружались в старый московский, боярский быт. И мне становилось спокойнее. Потолки, украшенные резьбой, арками устроенные переходы. Здесь, в этой части дома, время казалось остановленным, и каждый наш шаг нарушал его покой, даруя мне возможность прикоснуться к прошлому.

На сундуках, стоящих возле окон и на подоконниках лежали предметы быта, о которых я только читала в исторических романах. Керамика с замысловатыми узорами, медные подносы и силуэты старых ламп: - воспоминания сквозь века.

Картины на стенах.

Здесь не было места суете современного мира.

Я имею в виду того, который я оставила только что за дверью. Про двадцать первый век я уже и не вспоминаю.

В парадной комнате этого дома как раз было всё обставлено на европейский манер. Это было сделано для гостей, ведомо.

Я окрестила их «великолепными палатами», построенными на образец венецианских. Вероятно, по проекту одного из иностранных архитекторов, которые вместе с русскими строителями украшали столицу произведениями церковного и просто житейского зодчеств по приказу Петра I.

А вот в местах, которые были непоказные для гостей, я увидела ту старую, боярскую Москву, которую иногда показывали в фильмах.

Вздохнув, желая уже быстрее дойти; от слабости делая вид, что всё это привычно мне, вспомнила «Отче Наш» и, наверное, что-то произнесла. Потому как нянюшка встрепенулась, и испуганно взяв меня за рукав платья, изумлённо присматриваясь к его ткани, вдруг сказала, что идти нам нужно не так, как обычно.

Путь мы держали в те комнаты, в которых когда-то любила заниматься рукоделием моя матушка.

У них окна всего на всего, на двор и находились «оне на антресольном этаже».

О, как!

- А мои …?

- Её сиятельство княгиня Наталья Васильевна отдала их своей младшей сестре, сироты они обе...

- И что?

- И мадемуазель Барбара…

- Кто?

«-Барби»?

Я в недоумении взирала на остановившуюся женщину.

- Мадемуазель Варвара, оне уже, как заселились давно. И в свет выезжать начали. Их первый сезон. Он очень важен. Партию хорошую ей пророчат, вот и предложения уже поступать начали. Красавица она. Но в Питер дамы собрались - наступления француза боятся, вас вот только ожидали. Всё про Христорождественский женский монастырь в Твери судачили, я слыхала. Будто по пути он.

Я хмуро кивнула в ответ. Женщина ещё хотела что-то сказать, однако мой шёпот остановил её.

- После всё скажешь. Веди.

Списали Женьку окончательно. Вначале в монастырь, а после и вовсе на антресоли спрятали.

К постригу, видать готовят. В Твери всё и произойдёт.

Мрачно размышляя таким образом, взойдя на второй этаж левого крыла дома, открыв ещё двери, я ступила в тёмное помещение. Тёмное оттого что тяжёлые, пыльные портьеры закрывали все окна.

- Осторожно.

Нянюшка была рядом. Немного отдёрнув пыльную ткань, глянув во двор и не увидев там ничего, кроме разросшегося куста бузины, я вдруг натолкнулась взглядом на портрет пожилого мужчины, висящий на большом крюке в простенке.

Мы с ним были похожи как две капли воды.

И это сразу бросилось в глаза. Тёмные одежды мужчины и фон были обрамлением для смуглого лица с упрямо сжатыми губами и напористого взгляда, будто говорившего мне о чём-то.

«- мой дед со стороны матушки, коль я так сильно похожа на неё, значит точно он, ведь я права»?

Мозг старался как можно больше извлечь информации из того, что видели глаза.

«- уж не его ли это дом был изначально, ведь не зря висит портрет»?

В стороне вдруг стало светлее, это помешало мне довести до конца мысль. Кто-то открыл дверь в светлое помещение. И я увидела словно светлицу в тереме.

« - Похоже, это всё когда-то было девичьими покоями».

В голове набатом стучали слова о монастыре. Тёмный платок на мне короткими, но густыми кистями спускался практически до пояса.

Становилось по-настоящему страшно.

К светлице вела крепкая деревянная лестница примерно из восьми – десяти ступеней, украшенная стариной резьбой.

Взошли.

И вот, кажется, мы стоим уже под самой крышей этого огромного дома в самом центре той самой Москвы, которую сожгут то ли по приказу Кутузова, то ли Наполеона.

«- в голубятне будто я; поймали и закрыли, как перелётную птицу».

«- но в неволе птицы не поют».

«- увы».

«- они всеми силами души стремятся на волю».

Две девушки, одетые совсем просто, пряча от меня виновато глаза заканчивали с уборкой. А я оглядывала сей терем, окна которого действительно хорошо пропускали лучи вечернего солнца.

И в этот момент я вдруг поняла, что совсем ненадолго здесь.

«- бежать надобно».

«- обратно к тому монастырю».

«- бежать и пытаться вернуться домой».

«- должен быть выход из этой жуткой ситуации».

Однако сознание, тасуя, как карты эпизоды произошедшего, подумав, что прежде нужно окрепнуть телом, решило отложить расспросы примерно на сутки.

- Искупаться бы мне с дороги и…

- Вначале трапезничать.

- Хорошо.

Понимая, что все присутствующие глаз с меня не спускают, совершенно по наитию, скромно опустив глаза, прошла в соседнюю комнатку и увидала таз на столе, покрытом скатертью, медный кувшин и большое деревянное ведро с чистой водой. А ещё лохань на полу из широких досок.

В неё хотелось залезть и мыться безостановочно, пока не появится то самое чувство, при котором дышится легче. Принялась наливать воду пока только в таз.

Совершенно не обращая внимания на тихие стенания нянюшки, сняла узкий и длинный платок с головы.

За убрус, конечно, огромное спасибо лекарке, — прикрыл он мою голову с заколками в волосах и непонятное для всех платье, прикрыл до самого пояса. Он был тёмно-синий с ещё более тёмными полосами по кайме. Не могла сказать, что сие обозначает. Но везли меня в окружении гусаров и солдат с покрытой головой как монахиню.

Может, так и нужно было?

- Не обвенчали, и убрус повязали, будто и не собираются более в свет вывозить. Будто снова к монастырской жизни готовят.

Плачущий голос женщины резанул по сознанию.

- В свет вывозить говоришь? Француз скоро в Москве будет, а вы всё про балы…

Не дождавшись ответа, решила, чтобы не молчать, вопросами повторять последнюю фразу человека, который так или иначе

Мм-м.

Которое известно только мне самой.

«- сбегу, как только подвернётся случай, не дамся в монастырь».

Прикрыв дверь туалетной комнаты и оставшись наконец-то в одиночестве, приложила руки к вискам.

«- господи, мне бы только этот день отстоять правильно».

«- так вечер уже, немного осталось».

«- нужно сразу всем дать понять» …

«- что понять, в своём ли ты уме»?

Снимая машинально платье, расстегнула на спине молнию. Освободившись от спортивного лифчика, сложила всё в укромном уголке. Спрятала под скатерть в глубинах стола.

«- та комната тёмная перед лестницей в светёлку, похоже, камин я видела в ней, сжечь всё это нужно».

«- так лето вроде, кто позволит камин зажечь»?

«- и что»?

«- сыростью несёт от всего, туманы вон с реки, да мало ли причин».

Мысли без устали вили гнездо. А тело давало сбои, колени подгибались, и фокус терялся иногда. Вспомнилась своенравная дама из турецкого сериала, которая спорила с султаном и его матушкой за покои. Она бы не позволила так с собой обращаться.

Умылась, а после залезла-таки в бадейку. Присела и встала на колени. С ведра кувшином поливала для себя сама, намыливаясь тёмным, пахнувшим дёгтем, куском мыла.

Разглядывала герб на одной его стороне.

Устало гоняла мысли, слушая незнакомые голоса в комнате. Решилась и отдельно отмыла от грязи волосы. Склонившись над бадьёй и завернувшись в простыню. Вытирала их, ища взглядом расчёску. Довольна была только тем, что никто не беспокоит и воды, согретой как я понимаю жарой, много оказалось в ведре.

А после накинув длинный халат, сшитый из ткани, напоминающей лён с печатным рисунком, обернула вокруг головы прообраз полотенца.

Выглянула.

Вспомнив про своё платье и бельё двадцать первого века, крепко прикрыла дверь в комнатушку с туалетными принадлежностями, стрельнула глазами на нянюшку.

Она самозабвенно вместе с прислугой занималась широкой старой периной, совсем несуразно лежащей на кровати, которая стояла в большой нише в стене.

Женщины старались втиснуть её таким образом, чтобы прикрыть тёмную поверхность перины с ещё более тёмными пятнами и распределить начинку из совсем свалявшего пера внутри как можно ровнее.

Я ощутила невыносимый запах тлена.

- Уберите её совсем.

- Да как же без перины?

Женщина в шоке смотрела на мои мокрые волосы, покрытые тканью на турецкий манер.

Я перевела взгляд на гору текстиля, уложенного стопой в недрах деревянного кресла с высокой спинкой.

- Перину снесите в нижнюю комнату моих покоев.

- Нижнюю комнату?

Под таким удивительным градусом они не смотрели на этот вопрос. Не смотрели так на эту ситуацию в целом.

- Я хочу видеть залу перед лестницей в светлицу. Снимите в ней все портьеры с окон. Наведите там порядок.

- Так не велено.

- Кем? Насколько я помню, это дом моей матушки. Разве не он был оговорен в её наследии? Кто здесь повелевает так, чтобы лишить меня всех удобств?

Тишина была жуткой. Я вновь говорила наугад, следуя только своей логике и наблюдениям. Рисковала буквально всем и шла ва-банк.

Женщина бледнела. Прислуга смотрела на меня открыв рот. А после всплеснув руками, нянюшка тихо пыталась сказать мне что-то.

- После. Все разговоры после. Это для чего?

Указала взглядом на кипу из одеял, пледов и тканей.

Нянюшка стала объяснять, что чистые ткани они закрепят на манер штор к крючкам в стене и прикроют ими мою кровать.

- Ни к чему нам балдахины. Стелите всё чистыми слоями на кровать. Эти одеяла тоже. Покройте всё плотным покрывалом и будет достаточно. Не нужно перин и подушек. Главное — чистота и свежий воздух. Уберите всё, что связано со старым пером.

Постельного белья я не наблюдала. Из чего сделала вывод, что неположенное оно мне.

Метнувшись стремительно вон из комнаты, минут через пять одна из девушек привела ещё трёх. И молчаливая работа закипела.

Я вновь пошла в туалетную комнату, необходимо было убраться за собой, спрятать вещи и высушить волосы.

Солнце осторожно, совсем по-летнему шло на закат.

Трапезничали мы в совсем небольшой зале, из которой лестница вела в светёлку. Её отмыли наспех, шторы раздвинули, заложив жёсткими складками, привязали к крюкам в простенках. Протёрли окна и подоконники. Скромно обставленная, приёмная выглядела серо и невзрачно. Казалось, из неё вынесли всё ценное когда-то. Выделялась она из всех мной виденных сегодня комнат, большим портретом в простенке. Мужчина в камзоле, как я уже говорила, очень знакомый на вид, смотрел мне прямо в глаза.

Накрывала на стол статная женщина. Высокая, с большой грудью. Она и корзину со снедью принесла из кухни, и грязную воду, в которой я мылась, собралась выносить во двор. Её огромные, натруженные руки, были для меня немым укором.

- Оставить работу!

Тишина.

Развернувшись, крепостные не сводили с меня взора.

- Закройте входную дверь на засов. Трапезничать, так всем вместе. Жаль чашек маловато. Ну вот хоть пиала сойдёт.

Младшая из всех, совсем ещё девчушка вдруг подбежала к стене и склонившись над тёмным, незамеченным мною раннее сундуком, принялась открывать его крышку. Нянюшка подошла, и в её руках я приметила ключ.

- Вот посуда вашей маменьки, княжна.

Девочка присела и опустила глаза.

- Посуда…

Я в шоке смотрела на окружающий меня мир.

- В этой части дома, на антресолях, всё сложено в сундуки. Всё, что принадлежало когда-то княгине Элен. Вашей матушке.

- А вы?

Жуткая догадка осенила меня.

- И мы ваши. Только вот если вас заново в монастырь, в Тверь. То нас что в услужении к мадемуазель… Варваре определят?

И снова гнетущая тишина в мрачной комнате.

- Ну сегодня меня точно не отправят в монастырь, а завтра посмотрим. Если чистое постельное бельё есть в сундуках, то найдите самое необходимое, затопите камин, согрейте его, просушите и застелите.

На столе стали появляться приборы и тарелки.

А я всё возвращалась мысленно к теме моего предполагаемого заключения.

«- ждут наследницу игуменьи, ждут воздаяния за неё от благородного рода».

«- а родным не терпится избавиться от девушки и начать жизнь с чистого листа».

«- в чём вина бедной Эжении, как узнать»?

Мы разделили на всех кашу из горшочка и блины. Крепостные ожидали моих действий, боясь притронуться к еде.

Взяв себе кусочек отварного мяса, кашу и пиалу с молоком, вдруг поняла, что с этим всем невозможно справится. Мысленно примерно посчитала калории, и

«-жирная какая».

Первая ложка каши во рту дала понять мне, что масла в ней было хоть отбавляй.

- Сюда бы Степана. Он о такой каше мечтал всю дорогу до Можайска.

- Его при кухне оставили работать. Пока.

- Мой он. И при мне должен находиться. Пусть камин топит, воду помогает выносить и охраной возле двери стоит. Из этой комнаты ни ногой.

- Монастырский он. За долги отданный хозяином.

- Значит, станет моим. Выкуплю. Без него пропала бы я в полях.

Тишина прерывалась только осторожными звуками от соприкосновения ложек к тарелкам. Девушки рассматривали меня украдкой. Но молчали, наверное, вспоминая о былом.

Глоток молока, тёплой струйкой опустился в желудок, и всё будто поплыло вокруг.

- Я спать, заканчивайте без меня.

Женщина в теле, вскочив вдруг на ноги тихо, скуля бросилась ко мне, умоляя не отдавать их молодой княгине и её сестре.

- Только генерал верхом за ворота Первопрестольной, так секут по их приказу всех провинившихся. Вот и сыночка моего…

- Ксенья да погоди ты, разве не видишь, сомлела мадемуазель.

- Отставить слёзы. Завтра всё порешаем. Засов на дверях моих покоев открывать только по особой надобности. Чужих слуг и особ кроме батюшки не впускать, Степана научить всему, что я сказала. Сегодня и завтра до полудней я никого не принимаю. Все помещения моих личных покоев привести в ухоженный и обжитой вид.

- В конце этой комнаты есть лестница, она ведёт к отдельному выходу во внутренний двор и к кухне на первом этаже.

- Отлично. Вам есть чем заняться. Желательно, чтобы те люди, которые принадлежали матушке и мне, все обслуживали только это место в доме, а значит, были бы у меня всегда на глазах.

От этих слов чуть челюсть не свело. Копировала кого-то из кино, не отдавая себе отчёта в том. Однако присмотревшись к своему окружению, поняла, что на удивление всё будет исполнено.

Потому как я в своём праве.

«- нельзя следовать чужой воли, необходимо навязать им свою игру».

«- только как это сделать»?

Глянула на нянюшку призывно и поплелась в светёлку.

Засыпала на твёрдом ложе. Вместо подушки двухстороннее свёрнутое валиком одеяло из сшитых лоскутов ткани.

Под тихий шёпот нянюшки, застонав, вытягивалась на ложе, слушая о том, что тётушка из Владимира пожаловала. И как же сразу не уразумела нянюшка, да не узнала по голосу её.

Старшая сестра моей матушки – Александра Фёдоровна.

- У неё на руках имеется завещательное распоряжение. Княгиня Елена Фёдоровна, умирая, заверила грамоту о том: - уж, коль женится князь Виктор Михайлович вновь, то княжна, дочь его - Евгения Викторовна Бутенева переходит под опекунство не менее благородного рода Тухачевских- Васильевых.

Александра Фёдоровна, крестила вас при рождении, мадемуазель. Сурова она, но в обиду не даст свою единственную племянницу.

- Откуда знаешь?

- Присутствовала я при этом всём, то держала вас на руках совсем ещё малюткой, то за княгиней, умирающей ухаживала. Потеряла она ребёночка, сыночка своего, и сама вслед за ним ушла на тот свет, истекая кровью.

- Сколько времени прошло, может, изменилось что?

- Что измениться могло? Разве же позабудешь то время? Вам тогда десятый год шёл. В доме порядок был. А ныне девятнадцатую зиму будем праздновать. Это только из-за новой супруги – княгини Натальи мы как вроде под её вечным гневом стали ходить. При генерале она совсем другая, а без него сердитая ходит и кричит без причины, а раньше всё иначе было.

«- девятнадцать, мне всего девятнадцать, почти пять годков скинула, попав в это время, не отпустят в самостоятельную жизнь, навяжут опекунства пожилой тётки, или игуменьи из монастыря или мачехи».

Сквозь сон слышала, как нянюшка поднимала меня и помогала переодеться, приговаривая, что матушкины — это спальные рубашки, чистые и новые. Слышала, как стелили мне постель и плели косу. Не понимала, почему должна спать в чепчике. Но соглашалась, желая снова лечь и больше не слышать назойливые голоса и своих мыслей.

Улетала в сон, удивляясь, как за толстыми каменными стенами дома не чувствуется ночная июльская жара. И только мысль о том, что завтра будет тяжёлый день, и мне просто необходимо быть собранной по всем статьям, она не оставляла.

Не давала покоя.

В конце концов, усталость взяла своё, и вот невидимые волны окутывают всё моё существо, погружая в мир, где не существует ни забот, ни тревог. Они качают и шепчут, шепчут, набегая друг на друга, обещая, что скоро будет всё по-другому.

* * *

А к утру пришла прохлада из приоткрытого окна; захотелось укрыться не только простынёй. Захотелось того сонного уюта, которое может дать только нагретое уснувшим телом одеяло.

Чувствовала себя как после очень сложной тренировки и думала продлить чудесное состояние безмятежного сна. Помня про валик под головой, желая его использовать в качестве одеяла, сев и сонно оглянувшись, обещая самой себе, обязательно продолжить начатый сон, я вдруг столкнулась взглядом с генералом.

Он просто сидел в кресле, одиноко стоявшем посреди комнаты на вытертом ковре. Сидел, наклонившись, установив локоть на коленях; подперев ладонями подбородок.

Смотрел, не мигая на меня.

- Доброе утро, князь.

Мой голос охрип ото сна.

Подтянув простынь к подбородку и закрывшись ею полностью, ждала, понимая, что никто не придёт мне на помощь. Именно в этот момент мне придётся держать ответ за всё, что натворила его непутёвая дочь. Что натворила я, перейдя ручей и заснув в том лесу.

Ждала его вопросов, не ожидая от судьбы ничего хорошего.

Шло время.

Никто из нас так и не заговорил.

- Зачем ты стала так похожа на неё? Исхудала и стала другой? Мне будто снится этот кошмар.

Тихий хрип из преисподней. Голос, полный страдания.

- Не знаю.

- Зачем ушла в эти покои и оставила свои? Хотела сделать больно? Моя Елена, это разве ты? Она любила эти комнаты. А ты разве имеешь права делать всем больно?

- По приказу вашей супруги, батюшка, я здесь. Меня проводили именно в эту комнату по её распоряжению.

Не знала, что ещё сказать, сжимая от напряжения пальцы на заледеневших ступнях.

- Натали, она ангел. Не хочу слушать наговоры про неё.

- Не хотите слушать, не задавайте вопросов. Правда, очень часто бывает горькой.

- Не смей!

- Не кричите на меня. Вот вы как раз и не имеете такого права! Позовите бабушку, почему вы в моих

Господи, лучше бы я этого не говорила! Он в мгновение ока оказался возле моей кровати. Жилистый мужчина, невысокий, с ума сходивший от ярости. Мне не нравился его взгляд, будто пьяный и бессмысленная улыбка жуткая. Она сама собой расползалась по его лицу. Как нервный тик, которым он никак не управлял.

- Сними её рубашку!

Схватив ручищей за плечо в считаные секунды человек, который с тревогой ещё недавно спрашивал о моём самочувствии, он резко встряхнул моё тело, чепчик упал на пол, голова откинулась, хрустнул позвонок, волосы рассыпались по плечам.

С силой сдёрнул на пол. Не понимая происходящего, стояла перед ним как солдат на построении в той самой рубашке. Матушкиной.

«- господи, как она с ним жила»?

Чувства захватили; на краткое мгновение, поняв, что он ослабил хватку, вывернулась. Но не успела отдёрнуть руку, которую он в ярости схватил и готов был сломать сжимая. Треснула ткань, постаревшая от времени, оголяя моё тело.

- Ты опозорила наш род! Что он обещал тебе за ту депешу, которая пропала у меня со стола? Этот шпион Бонапарта. Выпорю! Места живого не оставлю! Сгниешь в подвале, гадина.

- Я не передавала ему ничего! Уберите руку, мне больно!

Его лицо исказило ещё большее бешенство. Каждый мускул тела был напряжён, как струна, натянутая до предела. Я понимала, что он действительно пришёл сюда неспроста. Готовилась дать отпор. Готовилась бежать и спрятаться в туалетной комнате.

Сделала попытку. Ткань всё рвалась… , а он глубоко дышал, пытаясь успокоить бурю внутри, но гнев только крепчал, выбираясь наружу в резких словах, готовых сорваться с губ и быстрых жестах.

В его памяти всплывали усиленные гневом образы предательства дочери, несправедливости, которые толкали его к грани.

Он, не отрываясь, смотрел на голое моё плечо и грудь.

Как же не нравился мне его взгляд!

Похоть в нём!

Замахнулся.

«- неужели он способен собственную дочь взять силой, или он видит сейчас только покойную супругу перед собой, или бить начнёт»?

- Не смейте! Я никогда вам не прощу этого! Отпустите! Господи! Помогите мне кто-нибудь! Генерал, вы не в себе!

Вырывалась что есть силы.

Понимала, что ещё мгновение, и останусь совсем голой.

- Ты отдала ему себя! Предала отца. Что он обещал тебе, продажная девка?

- Не отдавала себя и не предавала вас. Клянусь! Остановитесь ради всех святых! Вы потом сами себе этого не простите.

Мужчина замер.

- Я сейчас же позову лекаря, и если ты окажешься не девственной, ты сегодня же уедешь с игуменьей в Тверь. Уедешь, подписав все документы. Часть матушкиного наследия ты отпишешь в собственность монастыря, а вторую часть…

- Нет! Она не имеет права распоряжаться всем этим имуществом в неполные девятнадцать лет! Не имеет права принимать решения. Это могут делать официальные опекуны княжны, а они не согласны передать монастырю в Твери многочисленные подмосковные земли рода со всеми крепостными.

Этот голос внезапно оборвал жёсткий тон генерала.

Незнакомая женщина вошла в светёлку и несгибаемо прошла к креслу. Худощавая и смуглая, так жутко уверенная в своей правоте, что казалось всё войско Бонапарта, стоит за её спиной. Отец морщился оттого, что будто приходил в себя; он с ужасом смотрел на свою руку, сжимающую с силой моё плечо. На практически голую меня, старающуюся прикрыться хоть как-нибудь.

- Что ты творишь, генерал? На родную дочь руку поднял по навету той, которая оболгать может запросто, кого захочет. Где ты ангела видел? В своей спальне? Не богохульствуй! Сказала, отпусти дочь!

Женщина рыкнула, и генерал, готовый сказать было что-то, вдруг замолчал, отпустив меня. Я птицей метнулась к кровати: - сдёргивая злополучное одеяло, куталась в него, старательно сдерживая слёзы и кусая в кровь губы.

«- мамочка, где вы с отцом, заберите меня, прошу»!

- Да твоя собственная мать старается с не связываться с молодой княгиней Бутеневой. Уж чем Наталья её держит, не знаю.

- Той самой депешей, что пропала. Нет сил, уже молчать!

Они верно, собрались на мой суд! Меня стало трясти от внутренних рыданий. Закрыв лицо одеялом задыхалась.

Вошедшая бабушка была строга. Она не смотрела в мою сторону. Она будто боялась этого делать. Но шла в комнату, вслед за сестрой своей первой, возможно, совсем нелюбимой невестки, несмотря ни на что. Хорошо, что хоть не молчала.

Нянюшка, заглянув в комнату, увидев меня целой и невредимой, исчезла.

Её рук дело.

Поняла.

Созвала всех на помощь, думала, наверное, что прибьёт меня генерал в гневе.

Дышала, стараясь прийти в себя. Слышала вдали голос Степана, который докладывал, что запер дверь покоев на засов.

- Грешна, не спорю, люблю почитать последние новости на рабочем столе у сына в кабинете. Так что с того? Я как внучку, любимую в монастырь, отправила, так места себе не находила. В тот день искала нечто свеженькое, хотела знать о местонахождении вражеского войска. А заслышав шаги сына, торопясь о пламя свечи, нечаянно задела бумаженцией.

Забрала её остатки с собой, совершенно не зная ценности депеши. Просто письмо. Вот только как Наталья Васильевна, ещё будучи тогда в девичестве Полонской, об этом узнала, ума не приложу. Но только её змеиный шёпот мне уже по ночам стал сниться. Она и попросила меня сговорить её с генералом, обещая молчать и быть хорошей супругой моему сыну, а то военным судом грозила мне, потому как времена предвоенные наступали.

Глава 5

Всё остальное было сном или бредом, называйте, как хотите. Их громкие голоса слились для меня в единый фон, и сон стал спасением от действительности, которую не хотела более принимать.

Я лишь прилегла на кровать, возле которой стояла и повернулась ко всем спиной, подтянула к груди колени под одеялом. Мысленно пыталась уловить хотя бы отголосок того мира, который существовал для меня сам по себе, там в далёком будущем.

Каждая клеточка тела стремилась к нему. Иногда звучали голоса мамочки и коллег по работе, детские крики на ледовой арене и музыка из последнего отчётного концерта. И в эти моменты я думала, что всё ещё связана с той далёкой реальностью, но стоило приоткрыть слегка глаза и сфокусироваться на рисунке чужого ковра на стене, созданный моим воображением, то мир будущего рассыпался, как карточный домик.

Я вновь погружалась в ненавистные для меня голоса, которые старательно отторгала для себя. От которых с не мысленной силой бежало моё сознание. И вновь мгновения расплывались, как акварель на

Я просто медленно умирала на время, больше не желая жить.

Мои страхи и желания смешались в хаос невозможного.

Каждый осторожный вздох напоминал о том, что реальность чужого мира ждет меня, стоит только прислушаться к его звукам.

Однако я точно знала, как необходимо спрятаться за плотно закрытыми веками. И делала это безостановочно. При этом мне казалось, что я теряю связь с собой, как будто ухожу глубже и дальше в спасительный омут сомнений.

Но даже в этой бездне я находила крошечные искры света: воспоминания, которые согревали душу, образы, наполнявшие сердце надеждой, приходили ненадолго, согревая меня своей любовью. Мешали всему этому высокое жаркое пламя и горевшие дома в Москве, всплывающие чернотой дыма в сознании, и мечущаяся фигурка в горящем доме, ищущая спасения и зовущая на помощь.

И именно это не давало мне должного, такого нужного покоя.

«- стать бы птицей и улететь» …

«- навсегда» …

* * *

В тот отрезок времени своего существования, совсем не ведая, что творю, я вдруг осознала себя в открытом окне светёлки, сидящей на широком подоконнике, свесившей ноги наружу. Ах эти оголённые ноги!

Как раньше. Никаких юбок в пол.

Ночь.

Ещё секунду назад невидящий взор, был обращён вдаль, ощущение лёгкости и желание улететь было непреодолимо.

Уйти навсегда туда, где жила когда-то и была безмерно счастлива, совершенно не понимая этого.

Уйти.

Невесомый ветер легко касался моей кожи, словно материнские руки нежно убаюкивали в объятиях ночи. Её голос звал. Взгляд скользил; время давно потеряло своё значение. Всё должно было остаться в безвременье.

И только полёт…

Освобождение. Навстречу первым намёкам на рассвет. В объятия слегка светлеющему небу.

Совсем не пугала высота.

Она влекла меня…

- Ты что творишь!

Я чётко знала, что не хочу слышать этот голос, и сделала движение телом.

Только вперёд!

Вон из этой жизни!

Мне необходимо выйти из этого жуткого плена!

Но меня крепко держали не отпуская.

Голос называл меня внученькой и просил простить за всё. Он кричал, зовя всех на помощь.

И меня тащили обратно!

Действительность!

Вот Она!

Кожа на ногах была в синяках и царапинах. Бабуля прилагала неумолимые усилия, удерживая меня, а я кричала в ответ, заходясь рыданиями:

- Только не зовите его! Ненавижу! Он не отец мне! Видеть не хочу! Мой отец- совсем другой человек. Поймите! Другой!!! Он умный и чуткий. Он любит меня и никогда слова грубого не сказал в жизни. Не зовите! А этот - гадкий! Я к мамочке хочу!

Билась в чужих, удерживающих меня руках, а после затихла, смотря почему-то в глаза женщины в тёмном уборе. Она прозрачной была и грустной. Смотрела скорбно, с пониманием, стоя совсем рядом.

- Кто вы?

Исчезла.

- Господи, помоги нам, так вот она, почему ничего не помнит, и исхудала так, сколько дней пролежала молча. Только воду и пила. Что же тогда в монастыре было? Отчего игуменья Евдокия молчала столько месяцев?

Умывали.

Они бесконечно это делали и шептали молитвы.

«- как же достали, холодно же, рубаха вся промокла».

«- помню я всё, разве же вас забудешь»?

Отвела руку няньки, накинула на плечи одеяло. Завернулась. И вновь кровать. Но лежать больше не хотелось. Сидела и смотрела на бабушку. Женщину, которая пусть и косвенно, но дала жизнь моему двойнику в этом мире.

Ей немного за пятьдесят, наверное. Обманчиво доброе, круглое лицо, светлые волосы и кружевной чепчик на голове. И только властно поджатые губы, и тонкий с горбинкой нос…

Знаем таких, встречали…

- Может мы в спокойной обстановке чаю попьём и обсудим то, что происходит?

Она не ожидала услышать разум в словах, произнесённых моим хриплым голосом. Откинулась на спинку кресла.

Замерла.

А далее…

Эти звуки будто ей не принадлежали. Она совсем иное хотела говорить. Она хотела любить меня даже словами, но говорила то, что положено. Они вырывались из её уст, как будто на них лежал тяжёлый груз обязательств и ожиданий.

- Обещайте мне, мадемуазель!

- Вы снова начинаете? Бабушка! Просто. Назовите меня Женей. Который день сегодня? Говорите, как раньше…

Она молчала. А после, вдруг закрыв руками лицо, расплакалась. Горько. И совсем не по-княжески. Так как умеют делать все люди.

Дойти до неё было сложно, ноги не слушались меня.

Срабатывал внутренний тормоз.

«- что же пережила она, увидев меня в окне»?

«- как же жить с такой виной»?

«- не бабушка она мне, но и не чужой человек видать».

«- далёкий предок, можно и так сказать».

И вот уже мои руки обнимают, и я кладу ей голову на колени. Голос утишает бабулю, давая обещание, что никогда больше такое не повторится.

- Простите меня, прошу. Но только генерала не зовите, умоляю.

- Одни мы в доме. Уехал Викто’р с семьёй в Северную столицу.

- А что же вы не с ним?

- Как же я тебя оставлю, душа моя? Ты вся моя жизнь навеки вечные.

- А он оставил…

- Не суди его строго, он сам не свой после случившегося.

- Какой день сегодня?

- Июль, месяц. Двадцать шестое, двенадцатого года. Почитай уже, как четыре дня лежишь молча, ни на что, не реагируя.

«- месяц до Бородинской битвы, остался всего месяц, а далее в начале сентября Москва вспыхнет, и французы, убивая всех на своём пути, начнут грабить её».

- Нам действительно нужно многое обсудить. Прежде всего наш отъезд из этого города. Вы сможете мне поверить?

Подняв голову, всматривалась в её лицо.

- Да как же мы дом оставим? Родовое гнездо, которое обещали сохранить твоим потомкам. И венчание назначено на начало сентября. Уже и с батюшкой в церкви всё обговорено. Тётка твоя отправилась во Владимир за грамотами верительными и драгоценностями твоей матушки. Согласия дала она этот брак, как опекун твой.

- Венчание?

Я в шоке смотрела на женщину, вдруг подумав, что зря дала обещание не прыгать из окна. Высота больше не привлекала. Но первый этаж и дальняя дорога в глубинку…

- Помолвил тебя генерал со своим адъютантом. Благороднейший человек: - офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин. Да ты знаешь его. Он готов взять ответственность за вас, мадемуазель Эжения, несмотря ни на что. Готов закрыть рты сплетникам.

- Освобождаю его от данного слова. Нам не до венчания сейчас будет.

Вошедшая нянюшка шепнула, что стол накрыт и надобно мне привести себя в должный вид. И разговор наш утих с бабулей, с тем чтобы заново начаться уже за столом.

* * *

Обдумав своё положение, пока умывалась и меняла одежду, прекрасно понимая, что Игоря этого Андреевича ни сегодня так завтра призовут в ряды действующей армии, решила не перечить:

- Я вовсе не против венчания в целом, хотя и не помню адъютанта его превосходительства генерала Бутенева.

- Да как же это?

Но бабушка вдруг замолчала, глянув на няньку, стоящую за моей спиной. Мне подали кашу.

Принюхавшись к блюду, опять уловила просто зверскую долю сливочного масла.

- А есть просто каша? На воде? Эту пусть Степан отведает, он любит так. А венчаться можно, допустим и в… Да хоть где. А сроки что? В сентябре, значит, в сентябре. Поедемте во Владимир к тётке Александре.

Тишина….

- Такое чувство, что ты недоговариваешь мне что-то, Женечка.

Бабуля с удовольствием ела мою пайку с маслом.

Я усиленно тасовала мысли, аккуратно положив ложечку разваренной перловки в рот. Вспоминала данные из истории, надеялась на то, что женщины — существа суеверные и богобоязненные. Особенно в эти времена

- Не договариваю, вы правы. А я могу вам довериться?

Тишина…

- Ешь, и поднимемся в светёлку…

Пока ела, складывала в мозгах логическую цепочку моих доводов. И вновь глоточки молока сводили с ума.

- Что бы такое молоко вкусное было, говорят: - у коровы должны быть только рыжие бока. Ни капельки черноты.

Бабушка озадачено глянула на нянюшку

- Как есть они только рыжие у Зорьки.

- В монастыре так говорили…

Кивала в согласии и глупой болтовнёй подготавливала почву для разговора. Разглядывала комнату, отмечая, что она пополнилась буфетом и широкой тахтой. Ковровые дорожки лежали на полу, создавая уют. А мне на плечи заботливо легла шаль кашмирская. Светлая. С нежным, едва видным рисунком и с длинными кистями.

- Не смотри по сторонам. Ешь.

- Я уже.

Бабушка свела брови к переносице, но, глянув опять мне за спину, смолчала. Договор видать у них с нянюшкой не перечить мне пока. Дать успокоиться, а после всё выведать.

В светёлке, расположившись на моём ложе, очень близко друг к другу, слыша дыхания собеседника, я старательно, переплетая вымысел и правду, поверяла бабушке свои логически восстановленные воспоминания.

- Монахини точно говорили о том, что под надзором в Соловецком монастыре проживает монах Авелий. Сам государь батюшка, покойный император Павел посылал за ним не один раз. И его сын Александр I, вот ныне тоже. Предсказатель сей монах. Святой человек. Ещё два года назад он высказал пророчество о вступлении войск Наполеона в Россию и о сожжении Москвы. Называл дни, когда завоеватель перейдёт на русские исконные земли, начиная войну. Всё совпало!

Прикрыв рот рукой, бабушка внимала мне.

Прищурив взор, она вдруг сказала глухо:

- Так вот, в чём дело! Графиня Каменская, она ещё два месяца назад покинула Первопрестольную. Я видела, как сея, дама привозила с собою Авеля: монаха с густыми всклокоченными седыми волосами и густою бородою, большими блестящими черными глазами, со смуглым суровым лицом и громким грубым голосом. Прорицатель внушил мне такой ужас, что я совсем не вникала в рассказы о нём. Это было примерно… На Рождество!

- Монахини называли месяц сентябрь. Его начало. Москва будет гореть! Её разграбят французы и наёмные поляки, которые будут особенно жестоки москалям. Бабуля, у нас совсем мало времени. Береженого, знаете ли, и бог бережёт.

- Я всё решу, мы завтра же покинем…

- И оставим всё мародёрам? Дом на разорение пустим?

Женщина смотрела на меня круглыми глазами.

- Что ты предлагаешь, Женечка?

- Всё это произойдёт в сентябре. Только никому, пожалуйста, не говорите. Начнётся паника. И мы не сможем покинуть город. Сколько у нас подвод в собственности?

- Совсем немного, князь забрал, он вывез практически все личные вещи, будто и возвращаться не собирался. Супружница его - княгиня Наталья, все мои обвинения отмела глазом не моргнув. Отпиралась хладнокровно и была ненасытна, всё украшения покойницы Элен искала. Опоила она генерала, чем, что ли? Твои покои, милая, совсем опустели, сестра молодой княгини - Варенька, твои наряды присвоила и меха соболиные. Но только велики они сейчас тебе, не жалей. Бог им судья. Не бедные чай, прикупим тебе гардероб.

Я отмахнулась.

- Не о том речь. Я говорю о настоящих ценностях: - предметы искусства и старины, иконы, оклады к ним с драгоценными каменьями, картины, редкие издания книг и рукописных библий; фарфор и семейное серебро чеканное. Всё нужно укрыть в подвалах, в потаённых местах. Да так, что и подобраться бы к этому нельзя никак было. Кирпичом заложить, камнями завалить и все бочки, что есть в доме, водой наполнить. Но главная ценность: - это наши с вами люди в деревнях и урожай этого года. Вот за кем и за чем подводы надо отправлять… Голод послевоенный, — предсказал старец.

Болезни страшные и мор.

Глава 6

Та ночь сблизила нас.

Было нечто магическое в беседе двух дам, совершенно разного поколения.

Представительницы разных эпох, желая выжить в это сложное время; выжить и спасти людей, которые от нас зависели…, одним словом мы смогли найти общий язык.

Мягкий голос бабушки Софии убаюкивал. Он напоминал мне старинную мелодию, которую надо научиться слушать. Каждое её слово было пропитано жизненным опытом. Она готова была слушать и слышать, боясь потерять дорогого для неё человека. Её внучка – мадемуазель Эжения, не искрилась энергией, как раньше: - переполненная мечтами, сомнениями и переживаниями, она была совершенно непохожей на свою собеседницу, на себя прежнюю. Но именно этим различием и создавалось в нашем диалоге особое очарование.

А примерно через неделю после описанных выше событий. Когда моя надежда оказаться под Можайском окончательно растаяла, как тот туман над рекой, я помогала бабушке отбирать всё самое ценное в доме.

* * *

Про тайник из крепостных никто не знал.

Мы были вынуждены дождаться, когда приказчик – Назар Лукич с доверенными крепостными отправится по деревням собирать баб да детей малых и готовить их к переездам. Им вменили в обязанности увести скот и отправить подводами собранный к этому времени урожай пшеницы и гречихи.

Картофель в начале августа был ещё не готов к тому, чтобы его изымали из землицы. Но было принято

Сводки приходили с фронта всё ужаснее. Войско неприятеля лютовало. Раненые солдаты, обессиленные и затравленные, теряли всякую надежду в госпитале. Их глаза, некогда полные блеска, теперь казались бездонными колодцами. Им всё ещё казалось, что взрывы разрывают покой ночи, и тени, отбрасываемые всё пожирающим огнём, непременно лишат их жизни.

Помогая сёстрам милосердия в походных госпиталях -палатках, я с ужасом понимала, что те из служивых раненных, кто не успеет поправиться к началу сентября, обречены сгинуть в огне. Ведь отступая, наши войска оставят их на милость победителям.

Жутко было осознавать это, и я без устали сворачивала стиранные кем-то бинты, марлю и простыни. Слышала стоны и то как монахини из московских церквей и монастырей, не приседая сновали туда и обратно. Ведь мало было прооперировать раненого солдата, надо было за ним ещё и постоянно ухаживать. Нянюшка не отходила от меня помогая. А после мы молча брели по улице в сторону нашего дома. Я слушала её тихие вздохи и разговоры о том, что негоже юной княжне…

И всё же нужно было уезжать...

В бабушку Софи вселился ветер перемен, и это создание было уже не остановить.

Всех, кому она, так или иначе, доверяла, были отосланы в маленькое имение между Владимиром и Муромом. Они обязаны были приготовить его к нашему прибытию. Крепостные, поротые за каждую провинность молодой княгиней Наталией, были счастливы послаблению. Они готовы были готовить имение хоть к прибытию царя-батюшки, лишь бы не слышать истерики супруги генерала.

Лишь бы не видеть холодного взгляда её сестрицы.

- Твой терем, он с секретом, Женечка. Ведь изначально только он и стоял белокаменный. Так рассказывал Фёдор Александрович.

Боясь задавать много вопросов, я задумчиво смотрела на бабулю. Задумчивый вид, он много раз спасал меня. Молчание всегда служило определённым мудрым заслоном, ведь именно в тишине мы находим ответы на наши внутренние терзания.

Так казалось со стороны.

На самом же деле я старательно вникала в ее слова:

- Я имею в виду твоего деда по материнской линии.

Она кивала головой на портрет в простенке.

- После к терему пристроили основное парадное здание, при Петре I. А терем ещё стоял при набегах татар, я думаю. Женщин в его подземельях прятали, да малых детей. После изменили внешний вид. Однако пора.

Она вела меня по лестнице из моих апартаментов, во внутренний двор. А после, нажав на что-то в стене, скользнула в лаз. И снова вниз. Ступени. Воздух становится влажным и тягучим, словно густая завеса.

- Мы так и до реки дойдём.

- Ш-ш. Здесь старинная усыпальница недалеко…

Неосознанно ищу взглядом в темноте притаившихся в углах, тех, кто задыхался в ожидании этого случая, готовый сейчас вырваться на свободу. Страх наполняет каждую клеточку тела, но любопытство и необходимость ведут дальше.

«- не убивать же меня привела сюда бабуля».

И вот мы сносим всё, что считает княгиня нужным. Складываем в каменные саркофаги, стоящие в клетях с низкими потолками. А после узкие входы в хранилища закладываются каменными блоками- кирпичами, и не посвящённому сложно понять, куда он только что спрятал бесценную икону.

Казалось, бабуле уже приходилось это делать, и не раз. И саркофаги эти когда-то устанавливались здесь именно для этих целей.

- Власти менялись. То государыня Екатерина, то сын её - Павел… Однако он почитал законность, не то, что его матушка. Смещение императрицы, которой присягнул весь народ, в его глазах законным действием не было. Но ведь заговоры же плелись, почитай его трон она занимала. После смерти матери он отменил много её указов, но не обидел ни одного фаворита. Он не мстил людям, которых она приближала из соображений простой человеческой привязанности. И то благодарю господи.

Я понимала, что бабуля может рассказывать так долго о прожитых годах. Но вот времени у нас для этого совсем не было.

Мы старательно и осторожно вынимали из рам полотна картин и сворачивали их в тубы, бережно паковали рукописи, первые издания книг и серебро.

- Это позолота?

Я держала в руках поднос с симпатичным кофейным сервизом, из которого вы вряд ли будете распивать кофе когда-либо. Так и простоит сей предмет интерьера всю жизнь за стеклом серванта. Простоит, собирая пыль.

- Обижаете мадемуазель Эжения. Это совсем небольшой фрагмент из всего моего приданного, а значит, и вашего. Из Индии его вёз мой предок.

- Чистое золото?

- А то. Тонкая работа, не правда ли? Высшая проба. Его я заберу с собой. Память. Что ты там говорила про сумки, которые удобно носить за спиной? Есть ещё ларец удивительной работы и самоцветы в нём. Всё из той же Индии. К ним я питаю особую слабость.

*Историческая справка о том, как француз покидал Москву:

"Иконы, священные сосуды, предметы, подношения частью были разграблены, частью вывезены на площади. Можно было встретить церкви, превращенные солдатами самым бесцеремонным образом в бойни, гауптвахты, конюшни. Наконец, даже уважение к праху умерших было нарушено. Никогда взятый приступом город не был свидетелем подобных сцен, и сами французские офицеры признавались, что со времен французской революции французская армия не была до такой степени деморализована; большую часть вины они приписывали иностранцам и особенно полякам, которые имели свои особенные причины для мщения" (свидетель аббат Сюрюг).

«Выступление из Москвы было похоже на триумф. Со всех сторон виднелась добыча победителей; гордость, какую они ощущали, унося все эти вещи, может быть, превышала самое удовольствие владеть ими. Обоз главной квартиры составлял тогда более десяти тысяч повозок. Все это множество экипажей было исключительно взято в Москве, где в каждом доме их было по нескольку. У каждого солдата была поклажа, у каждого офицера фургон, или дрожки, или телега, или коляска, или берлин, запряженные более или менее значительным числом лошадей. В этих повозках были написаны как попало меха, сахар, чай, книги, картины, актрисы Московского театра...» (Амеде-Давид де Пасторе — французский политический деятель, писатель и поэт).

* * *

Так и продолжались бы наши работы по укрытию всего самого ценного, но приезд тётушки Александры Фёдоровны с дочерью из Владимира потревожил уже устоявшийся порядок в доме.

К слову хочу

А мне казалось, что я нахожусь в дурном сне и это скоро закончится.

Но наше отбытие уже было запланировано в конце недели. Мы задерживались только из-за того, что, как оказалось, дальняя кузина бабули, пожилая женщина совсем одинокая; проживающая с компаньонкой несомненно просто обязана была отправиться с нами в имение.

Сын её был на передовой, и бабушка не могла оставить свою родственницу в горящем городе. Ольга Васильевна Бельская, дама небедная, также готовилась к отъезду. Её кирпичный заводик, распродав все остатки, вдруг закрылся, работники и мастера разъехались. А многочисленные подводы, отправившись в деревни, также собирали крепостной люд и урожай.

Я умоляла её отдать оставшиеся подводы на нужды госпиталя.

- Ольга Васильевна, миленькая. Вы поймите, они все достанутся врагам. Подводы, и ваши рысаки знаменитые… Услышьте меня! Раненных уже сейчас нужно вывозить из столицы. Да не оскудеет рука дающего. Там на небесах, вам всё это зачтётся! Ведь и сын ваш, возможно, вот также нуждается в заботе в чужом краю.

Она строго смотрела, думая о своём и рассказывая, как прячет свои театры домашние, бархат дорогой и мебель венецианских мастеров. А после лёд тронулся. Властная женщина сама лично следила за погрузкой болезных и контуженных, которых за несколько рейсов успели вывезти в сторону Тулы. А после и вовсе погрузив перевозный госпиталь с монахинями и врачами, отправила его во Владимир.

В удивительный момент прозрения я вдруг поняла, что искать будут очень настойчиво в доме, если ничего не возьмут ценного даром. Пожива им нужна будет. Только она.

«- дом по кирпичику разберут».

- Вина! Коллекция вин генерала и его оружейная комната, всё это нужно спрятать так, чтобы мародёры непременно нашли. Вот эти ковры туда сложить, ту картину в багровых тонах и одежды боярские старые. Сделать вид хранилища в подвале вин. Сундуков туда побольше. Как в театре! А в мою гостиную снести сломанную мебель из подвала пристроенного позднее здания, бочки и учредить там хлам приёмник.

И вновь мы носились по дому вместе с кормилицей и крепостной Ксеньей, её сыном – бугаем неопределённого возраста и Степаном. Нам помогала мадемуазель Изабелль – «моя двоюродная сестра», что приехала с тётушкой.

Но только звала я её Лиза и, мне кажется, она была признательна в том, потому как это очень полная девушка с кротким нравом никак не тянула на испанку Изабеллу.

Мне кажется, ей было очень уютно возле меня. Её маменька в эти мгновения отслеживала только меня своим взором. И Лиза могла вздохнуть, снимая напряжение, занимаясь так полюбившимся ей чтением романов из нашей библиотеки. Блинчики, печенье или другой десерт таяли на столе, прислуга приносила всё новые запасы и ….

Стоп!

Я забрала тарелочку.

- Сколько можно жевать? Елизавета, прекратите, нам пройтись нужно до того места, где госпиталь стоял, и вернуться обратно.

Тётка, улыбаясь, отпустила взор на рукоделие в руках.

- Степана с собой возьмём, нянюшку и Веру Ивановну, она совсем уже засиделась, ожидая Ольгу Васильевну.

- Жара стоит. Полдень ведь уже.

Лиза была неумолима.

- Ну и что. Сами вот говорите полдень, а мы до сих пор в застенках и на улицу сегодня не выходили. На торговую площадь сходим, народ посмотрим. Лент прикупим, тканей батистовых, ведь в деревне где это всё возьмёшь? Послушаем, что служивые говорят.

- Некняжеское это дело — сплетни слушать.

Глаза девушки искали остатки пирога, которые исчезли со стола по моему немому приказу.

- И то верно. А по дороге, вы мне, мадемуазель Елизавета, начнёте давать французскую разговорную речь. Должна же я хоть что-то вспомнить. Ведь не может же так… Знала, а сейчас не знаю. И в парке погуляем в тени, наверное, уже вишня поспела.

Собирались долго…

И всё же мы вот уже в сопровождении тётки Алекс и всех вышеперечисленных собрались-таки на променад. Ранее мои выходные наряды были куплены в весьма дорогих лавках готового платья. В которых я напрочь сразу отметала шляпки с перьями и всевозможными цветами и лентами, платья с рюшами и панталоны с обильным кружевом.

Стиль «ампир» мне в принципе нравился. Нравились натуральные ткани и отсутствие корсетов. Бюстье для них было похоже на моё спортивное. Бабушка зорко следила за пополнением гардероба дорогой внученьки и совсем не понимала к чему такая экономия.

Со всеми пертурбациями я в доме, разумеется, пыталась найти свое платье, в котором попала в это время, но нянюшка сурово туже, повязав платок на голове, сказала вдруг, что ткань на нём была совершенно тонкой и выношенной.

- И что?

- Сожгла в печи старьё монастырское. Вонь стояла на всю кухню, из чего было шито, кто его знает? Фу, такое носить! Немонастырское то было!

- Что дали, то и носила.

Тема была закрыта.

Я не поднимала её более, понимая, что воняла-то пластиковая молния, да смесовая ткань искусственная.

Одно время меня беспокоило наличие тёплой одежды для зимы. Но жадная Варенька «тащила на себя одеяло», как говорится, в виде нарядов только выходных и очень дорогих. А ещё её интересовали шубы — соболя и украшения. Так что запасы шерстяных платьев для осенней деревни, чулок и ботинок было достаточно.

* * *

Лизе было тяжеловато в жару, держа ровно спинку дефилировать по торговым рядам, и мы нашли спасение в городском саду.

Встречая гуляющих дам и кавалеров, я с изумлением видела на их лицах улыбки.

«- будто и не война сейчас; сад стал не просто местом прогулок в жару, а настоящим укрытием от тревог и невзгод».

Простые моменты общения, дарили призрачное счастье.

Я задумалась, что, возможно, именно в таких тихих местах человеческие души находят друг друга, обмениваясь тем, что невозможно выразить словами. И лишь природа – немой свидетель знает, как вернуть нас к жизни, наполненной светом и радостью.

Наблюдала людей, о которых читала только в романах и видела их в кино. Смотрела, как няни прогуливаются с детьми, отгоняя их от созревшей — таки вишни, и чувствовала, как ловлю потоки жизненной энергии, насыщаюсь ими, вплетая в них свою.

Становлюсь не только наблюдателем чужих жизней.

Я в полной мере была уже частью

Мужской голос, приветствующий тётку Александру, резанул знакомыми нотами. Я точно слышала уже его. По тишине, образовавшейся вокруг, и потому, как я неосознанно вцепилась в пухлую ручку двоюродной сестры, поняла вдруг, что это по мою душу.

Интуитивно знала, что не должна опускать голову вниз. Нет моей вины ни в чём. Говорила мне нянюшка, что безвольное моё тело в те дни осматривали лучшие лекари Москвы и находили княжну утомлённой и истощённой.

«- Люди «неврастенического типа», - докладывал врачеватель генералу, - они обладают мягкими волосами, нежной кожей, точёными чертами лица».

«- Это организация человека, утончённого и образованного, несвойственная необученным варварам низшего сословия».

«- Мадемуазель Эжения, она однозначно пережила многое» …

Именно этот горе-лекарь доложил батюшке о моей девственности.

И тогда нашёлся мне жених…

Я всматривалась в лицо Игоря Андреевича, понимая, что это точно он. Личный адъютант моего батюшки. Я видела его подле генерала. Всматривалась и не верила, что смогу прожить с ним долгую семейную жизнь.

Перед глазами стоял другой Игорь…

Было очень горько на душе. Я была очень осознанно готова к переезду. Но и слышать не хотела про свадьбу.

«- богатая наследница с подпорченной репутацией, вот кто я для него».

«- ступенька к более высокому званию, а значит, и жалованью».

Из разговоров тётушки и бабули я однозначно уяснила для себя, что большая часть офицеров любых войск в Российской Империи, хотя и были дворянами, не владели имуществом, имениями или крестьянами и жили только на своё жалование.

«- перед всеми скажу «нет».

«-прямо у алтаря, вот лучше не будите лихо».

Ему было, наверное, уже за тридцать, и я не знала, как себя с ним вести. В прошлом такие папаши, забирая своих деток с тренировок, спрашивали у меня про их успехи. И я находила слова для общения, потому как очень любила свою работу.

А этот высокий мужчина, одетый в камзол и эполеты, не скрывая снисхождения во взгляде, смотрел меня как бы это сказать…

Одним словом, в его взгляде читалось превосходство, сопоставимое с тем, как аристократы смотрят на простолюдинов. Было очевидно, что он привык к тому, что люди либо восхищаются им, либо прячутся от него, пытаясь избежать его волевого взгляда. И он, тренируя себя перед зеркалом, всегда смотрит на собеседника в общем плане, стараясь не заострять своё внимание на тонкости. Будто вовсе не касается его эта "история".

Уверена, спроси у него друзья о внешности его невесты, он только что и скажет, что княжна смугла и темна волосами. Он при этом не вспомнит, какого цвета у меня глаза и формы нос…

Эти размышления отвлекли от главного, и только крепко сжатые пальчики сестрицы Елизаветы выдернули меня и вернули на землю обетованную.

- Отобедайте у нас сударь, и я думаю всё сегодня разрешится должным образом. Мы же люди, просвещённые и, должны понимать сложившиеся обстоятельства.

Тётка Александра была не совсем обычна в своём поведении. Я нутром чувствовала её напряжение. Напряжение и недовольство.

«- вышло так, будто встречи я с ним искала, а на самом деле мне просто на просто не хватает движения, не ходить же по лестницам дома вверх-вниз».

«- быстрее бы уже в дорогу».

Глава 7

Не искала.

Это точно.

Однако на лице тётушки Александры всю обратную дорогу я явно читала желание разрешить быстрее создавшуюся ситуацию. Ей точно нужен был совет вдовствующей княгини Софии, и её благородной кузины.

Уставшая Лиза стоически выносила жару и пешую ходьбу. Сколько же в ней весу? Продолжая держать меня за руку, эта двадцатилетняя особа, совсем не жаловалась, боясь, наверное, раздражённого внимания своей матушки. Её рыжие кудряшки, видневшиеся из-под шляпки, совсем прилипли к взмокшему лбу.

- Мечтаю о купании в прохладной воде с капелькой розового масла.

Только шёпот. Он звучит для меня одной. И становится нашим общим секретом. Первым. Но увы не последним.

- Мы успеем это сделать перед обедом, Лиза. Держись.

Мой ответ; а мысли в этот момент о том, что не нужно Игоря Андреевича звать было в гости. Мы и так привлекли в парке внимание прохожих именно благодаря тому, что статная фигура военного замерла возле нас в почтении. Его правильные черты лица и очень достойная внешность в целом – были магнитом для упрямых взглядов дам в ярких одеждах. Их шляпки, украшенные цветами и лентами, призывно, сигнализировали офицерам, готовящимся к отъезду из малой столицы, о том, что их обладательницы настроены романтично и совсем не прочь завязать знакомство.

- Актрисы театра. Его недавно построили у Арбатских ворот. Не разглядывайте их так пристально, княжна.

Нянюшка шептала, поучая нас хорошим манерам. А я слушала Лизу, которая рассказывала о спектакле, на который так хотела попасть. Шла драма Глинки - «Наталья, боярская дочь».

- На это стоит взглянуть, говорят. Действие происходит в России допетровской эпохи. Главная героиня — дочь боярина Матвея Андреева – Наталья. Она живёт по заветам Домостроя, но однажды влюбляется в купеческого сына Алексея, встреченного ею в церкви. Она сбегает из дома и выходит замуж за своего возлюбленного… Представляете! Сбегает. В главной роли француженка. Талантливая и очень красивая.

После Лиза замолкает и виновато смотрит мне в глаза. Волнуясь, она сминает перчатку в месте, где она больше чем нужно. Тканевый мизинчик загибается.

- Простите, княжна, я ни в коем случае не хотела вас обидеть. Это не намёк на ваши чувства к виконту. Простите.

У меня закипал мозг.

«- в доме полный кавардак, парадная комната совсем уже не та. Всё иначе. Мы в гости жениха ожидаем, который вовсе для меня не жених. В театре местном премьеру дают, сюжет которой похож на испытания, что довелось пережить в своё время моему двойнику-мадемуазель Эжении».

Из всего наслоения происходящего мне хотелось только верить в то, что выдать нас с Лизой замуж – это не единственная цель строгой женщины, шефствующей возле нас.

Только это было важно для меня!

Как же намекнуть тётушке, что выдай она меня за подполковника Лопухина сейчас, её Лиза и вовсе тогда в девках засидится. С «сестрицей» моей поработать около полугода нужно. Товарный вид ей придать. Как говорится, с талией определиться, наметить её по возможности слегка.

А для этого нужен мой профессиональный взгляд и мотивация. А в таком браке у меня не будет желания даже жить…

* * *

Окунувшись в бадью с водой, температура которой была ни на один градус не

Планы роем кружили в голове. В деревню я хотела ехать верхом. Мысленно перебирала гардероб мадемуазель Эжении, ища в нём мужское одеяние, однозначно не желая трястись в экипаже.

Замуж не хотела. Всеми фибрами души противилась этому, понимая, что не смогу разделить постель с замороженным подполковником, желающим новые погоны.

Скучала…

Как ни странно, но не за Игорем.

Одноклассник Антон вспоминался всё чаще. Его резкие слова, сказанные в монастырском дворе, и уверенность в своей правоте. Твёрдый взгляд, закалённый морскими переходами.

Вздыхая и ощущая, что возврата к прошлому нет, ступала босыми ногами по домотканой дорожке. Завернувшись в простыни и зайдя в спальню, увидела наряд, разложенный на кровати.

Когда бабуля успела прикупить эту красоту? Модель, пожалуй, самая романтичная и изысканная из всех когда-либо существовавших. Нежное платье Наташи Ростовой. Дорогущее, сверкающее маленькими каменьями. Я даже думать не хотела какими. В моём кольце на помолвку в будущем, подобный самому скромному из этих, был меньше в разы.

Белый шифон. Практически прозрачный. На подкладке, расшитой по низу подола и рукавчикам-фонарикам нежными фиалками. Соцветия, словно легкие поцелуи девочки -весны, добавляли изысканности и нежности образу. Каждый стежок был не просто украшением…

Он будто податливо соглашался со всем. Разрешая вести себя в танце на балу, разрешая смотреть безучастно в сторону невесты и вершить её судьбу.

«- я только одним этим нарядом говорю всем «да».

Это совсем не входило в мои планы. Задумчиво принесла из гардероба другой наряд. Не обращала внимания на нянюшку и девушку крепостную Алёну, суетливо прибирающую вещи, в которых я была на прогулке.

Ткань, держащая форму, похожая на матовый жёсткий шёлк. И тоже «ампирная мода». Но оно совсем иное. Более женственное. Выбирала я сама под хмурым взглядом бабушки. Полное отсутствие кружев, вышивка ненавязчивая в цвет по подолу.

Что-то было в том, как идеально ложились все линии этого наряда в одно целое. Очень дорого смотрелось идеальное лекало мастера в удивительном серо-жемчужном цвете. Декольте. Вот его стоило прикрыть ажурной косыночкой, которая заправлялась под бюстье. Пуговки. Маленькие. Элегантно лежащие на рукавах.

Нянюшка молча завязала кулису завышенной талии на спине, стянув на мне наряд, слегка собирая юбку назад.

- А это?

Она кивнула на дорогое облако из удивительного шифона и сверкающих алмазов, лежащее на кровати.

- На другой случай. На самый единственный в жизни. Так и скажи бабушке, я без ума от него. Этот наряд достоин других чувств с моей стороны. Он достоит иного мужчины.

- Святые угодники, да чем же вам Игорь Андреевич не угодил?

Я пожала плечиком, смотрясь в зеркало.

- Не люб, он мне.

Женщина перекрестилась.

- Опять за старое взялась. Да что же это? Ох! Степан к вам рвался. Важное ему нужно для вас передать. Очень.

- Зови.

- Так, общество заждалось вас в гостиной.

- Зови Степана.

Застегнула тоненькую цепочку на шее и вдела серьги с сияющими камушками в ушки, а после заплела высоко косу – колос.

- Мамзель…

- Степан, я же тебе говорила. Не зови меня так…

Как же я себе нравилась в отражении. Глянув на подростка, заметила, что он стал совсем уже другой. Чистенький и откормленный. Но взгляд пацана выдавал того ещё хитреца.

- Задержался я в саду.

Шептал он мне.

- В кустах сидел совсем недолго. Адъютант вашего батюшки с мадамой гулял. По аллее ходил важно. Он вас проводил с тётушкой, а опосля вернулся…, а она всё щебетала на хранцузком без устали.

- Кто?

- Мадам, которая держала его за локоть. Шляпка у неё вся в цветах и лентах: - глаз не оторвать красивая какая. Вы бы тоже. Этого.

- Чего?

- Цветы бы на платье закрепили. Против той, что гуляла с барином, вы совсем бедновато выглядите.

- Как ты смеешь барыне такое говорить?

Нянюшка замахнулась было влажным полотенцем на мальчонку.

- Друзья на то они и друзья, чтобы всю правду рассказывать. Правда, Степан? Спасибо тебе, дорогой. Держи монетку, купи себе вкусность.

- Не могу я, госпожа Эжения на вкусности заработанное тратить. Коплю гроши.

Мальчишка ловко спрятал монету в карман штанов и шмыгнул носом.

- На что копишь?

Изумилась.

- Так на зимний картуз, чтобы уши опускались, и тепло было. Как в деревне-то без картуза?

- Вот хитрец! Отхожу я тебя сейчас.

Склонив голову набок, я наблюдала ситуацию в комнате будто издали. Нянюшка гоняла Степана без особой злобы. Так, для порядку старалась сладить с ним.

Наблюдала, а ещё осмысливала услышанное. Спектр эмоций: от недоумения до странно сказать: - облегчения.

Позже приметила, как нянюшка дрожащими пальцами принялась складывать, такой прекрасный, мой наряд из шифона. Её плавное движение привлекло моё внимание, заставив задуматься о том, что таких мальчишек, как Степан с рыжими вихрями и зелёными глазами, да их тысячи в Москве.

«-это же клад, а ни дитя, как же ловко он мне помог вновь сегодня».

* * *

Обед был на русский манер, без затей. Сытный. Грибки маринованные и крапивные щи, курица под белым соусом, белое крымское вино, летние салаты. Жаркое с картофелем на блюде и хлеб, и пирожные из пекарни, что за углом. Всё было превосходно и чудесно.

Я удивилась, смотря на Лизу. Она кушала совсем немного. Отпивала маленькими глоточками воду, будто стараясь вовсе быть незаметной. И иногда пристально поглядывала на Игоря Андреевича, думая, что никто этого не замечает.

Разговор, как ручей перетекал на всякие предметы совсем неважные. Я ждала момента. Соус, приготовленный по французскому рецепту, застыл у меня на тарелочке, курочка, разделанная на маленькие кусочки, служила предметом специального внимания. Я гоняла её медленно из стороны в сторону, делая вид, что поглощена принятием пищи.

И вот.

Наконец-то, Ольга Васильевна завела свою любимую тему про домашние театры. Маниакально преданная Мельпомене она наверное тоже ждала, того момента когда можно было начать.

Выслушав вступление родни, я вдруг спросила:

- А что в театре возле Арбатских ворот, говорят премьеру дают?

Мой тихий голос прозвучал, будто разрыв снаряда на боевом поле. Все обратили внимания на меня говорящую. Я рассчитала верно. Опыт и пережитые интриги в женском коллективе, в котором борьба за медали – цель жизни, не прошли даром.

Будто все только что увидели не такую причёску, как у всех, и цепочку тонкой удивительной работы на мне. Лиза,

- Театр не простоял ещё и двух месяцев.

Кузина бабули - Ольга Васильевна Бельская взмахнула ручкой, её компаньонка кивнула головой с аккуратной причёской в согласии. Сверкнул большой самоцвет в перстне на руке у богатой театралки.

- С первых же дней своего представления он неохотно посещается публикой и сборами, едва окупает свои ежедневные расходы. Я вам так скажу: - его сиятельство граф Растопчин - губернатор Москвы, весьма недоволен этим фактом. Недоволен он многим про этот театр, вот давеча…

Далее мы слушали последние московские сплетни о том, что некто Гусятников, человек почтенных лет, из купеческого сословия, вращавшийся в лучшем московском обществе. Он был большой театрал и поклонник известной певицы Лизоньки Сапуновой. В то время, о котором мы говорили, приехала из Петербурга в Москву на несколько представлений известная французская певица Филис Андрие…

- Это у неё самая главная роль в новой пьесе? Француженка играет дочь русского боярина? Удивительно...

- Но факт!

Ольга Васильевна поджала губки.

- Истинные театралы взволнованы, они сплотились против француженки. Поклонник Сапуновой и всего отечественного, Гусятников, стал во главе недовольных, и в первый же спектакль уселся в первый ряд кресел и только начинает Филис, вступление, он затыкает себе уши, встает с кресел и с заткнутыми ушами торжественно проходит всю залу на выход…

Слушая громкие рассказы о последних столичных новостях, отложив прибор, застыв, я, не сводила взора со своего «жениха».

Наши взгляды встретились. Прислушиваясь и бесконечное множество раз слыша имя своей любовницы, он вдруг с интересом взглянул на меня.

Я уверена на сто процентов была, что они приехали вместе в Москву.

Впервые за всё время, что он присутствовал за столом его фирменный взгляд не был равнодушно отстранённым. В этот раз, он взглянул, приклеился…, и мужчина всё понял. Наверное, меня выдали упрямо сжатые губы и пальцы, державшие напряжённо прибор. Его лицо изменилось: отстранённость уступила место чему-то похожему на настойчивую неприязнь ко мне.

Мужчина не смутился. Нет. Но сразу приметил простоту моего наряда, он действительно не так смотрелся, как одежды других дам.

Не наряжалась для него, не посчитала нужным. Не стараюсь обаять, завладеть вниманием. Нет моего щебета; отсутствует нежное и глупое смущение юной девы. Ничего нет такого, что присуще молодой особе к которой посватался господин его положения.

Морщина легла между широкими бровями. Его взгляд становился всё настойчивее. Он будто просил меня прекратить это, ведь голоса продолжали звучать, обсуждая Её… Приму.

Не просил.

Приказывал.

- Нет.

Моё спокойное, однако, прозвучало опять как выстрел.

- Я решительно не готова.

- О чём вы, дорогая?

Тётушка Александра моментально прониклась происходящим.

- Не готова понимать главу театра, который пригласил мадам…

- Мадемуазель Филис весьма талантлива, ей нет равных в России. Вам не стоит выносить свои домыслы мадемуазель Эжения на всеобщее обсуждение. Ведь вы предвзяты в своих суждениях. Всё французское с некоторых пор чуждо вам. Это весьма глупо с вашей стороны.

Игорь Андреевич не выдержал. Его слова услышали буквально все, и за столом возникла тишина. Он был некорректен и зол. Это бросалось в глаза.

- Предвзяты вы Игорь Андреевич, а все русские театралы в Москве, уж коль они игнорируют премьеру в театре такого уровня, они я думаю правы.

- Оставьте тему премьеры, это приказ! Я не позволю своей будущей супруге…

Господи, как было тихо в этой большой, всё ещё роскошной комнате. Кучка наряженных женщин, которые были заложницами этикета и светских манер; мужчина в погонах. Все они восседали за столом, делая вид, что ничего не происходит.

Тени длинных люстр отбрасывали мерцающий свет на мраморный пол, они настойчиво спорили с действительностью. Иллюзия.

Искажение истины буквально во всём.

Тишина плотная, как покрывало, которое не желало снимать свой покров.

Женщины осторожно всё же обмениваются взглядами.

Подполковник, ощущает всеобщее молчание, как некое живое существо, настроенное против него. Однако его сосредоточенное лицо ни на мгновение не выдало внутреннего смятения.

И только голос необычной мадемуазель Эжении заставил вдруг понять, что это полная отставка.

- Моё «нет» касается и нашего предполагаемого супружества, Игорь Андреевич. Как говорила ранее «я решительно не готова» и к браку в том числе.

- Венчание состоится завтра поутру, и это не обсуждается. Такова воля вашего батюшки.

- Нет! Это моё окончательное решение. Завтра мы отправляемся в деревню.

Мужчина в гневе смотрел мне прямо в глаза.

Мне кажется, на мгновение я ощутила аромат его тела и дорогих сигар.

Ну к чему это, скажите? Я была уверена, что он мысленно просчитывал потери. Финансовые. Содержать столь талантливую особу из Франции было ох как накладно. Я помню документальные фильмы про подобных ей. Опубликованные записи в старинных документах тех, кто возлагал к их ногам бриллианты, дивные цветы, поместья, разоряясь при этом.

Но я не собиралась тратиться на неё. Лучше вон Стёпке куплю обнову к зиме.

- Вы покинули нас, Игорь Андреевич. Светская жизнь увлекла вас в Северной столице. Моя племянница долго болела, вы совсем не справлялись о её здоровье. Мы не планировали в этом году венчание. Тем более такое, как предлагаете вы: - наспех и чуть ли не в полевых условиях. Как единственный опекун, по воле моей покойной сестры, я против сего.

В молчании обед подходил к концу. Я ожидала, что мой несостоявшийся жених откланяется незамедлительно. Но он настоял на приватной беседе с тётушкой, и минуты потянулись в томительном ожидании.

Алёна тихо убирала со стола. Ей помогала девчушка лет десяти. Сказывалась нехватка прислуги. Нервозность била ключом, хотелось взять швабру с тряпкой и вымыть пол. Да так, чтобы сей гость забыл к нам дорогу навсегда.

Бабуля, сложив руки на животе, перебирала пальцами. Её дивный аметист в перстне переливался то чернильным, то малиновым цветом. Лиза, приподняв бровки, испарилась с моей нянюшкой и Ольгой Васильевной. Они исчезли в недрах дома, оставляя нас наедине с бабушкой.

- Женечка. Совсем не люб он тебе?

- Нет. Бабуля, не люб. Я чувствую, что неприятна ему. Зачем ему это венчание? А вам спасибо за платье. Я люблю вас с каждым днём всё сильнее и сильнее. Правда. Не за платье, не думайте. За заботу и понимание.

Она внимательно слушала, присматриваясь к моим чертам лица.

- Вроде и на нашу породу становишься похожей. Как «нет», то сказала. Достойно.

- Сей достойный господин просил финансовой поддержки и обеспечения от нашей семьи. Он надеялся её получить, обручившись с мадемуазель Эжен. Но «отложенное венчание не причина», как он полагает для его ограничений. Коль слово им дано.

- Помолвка не отложена, тётя. Я возвращаю взятое им обязательство и не желаю за него выходить. Отпишу папеньки сегодня своё решение. А завтра отправимся в деревню.

- Получив мой отказ, он весьма недовольный, откланялся, утверждая, что вы не поняли с ним друг друга. Генералу, Виктору Михайловичу я отпишусь сама. Мне вот только непонятно для чего этот разговор возник за столом про мадам приму театральную?

Глава 8

Всё тётушке было понятно в разговоре за столом. Только она хотела знать, как я ей объясню своё поведение в обществе. Поведение, которое спровоцировало расторжение предстоящего венчания. Ведь только так можно было расценить тот факт, что завтра поутру княжна Бутенева не явится в должное время в церковь.

- Ваша репутация, мадемуазель Эжения, она опять на краю пропасти. Подполковник говорил, что сегодня было дано оглашение о предстоящей свадьбе.

- Мне всего девятнадцать, Александра Фёдоровна. Вся жизнь впереди. Почему я должна её провести с нелюбимым человеком, который женится на мне только из-за того, что ему необходимо содержать заезжую актрису?

- Эжения, вы прежде всего дворянка и не должны уподобятся некоторым личностям, которые, допустим в базарный день судачат возле церкви.

Её голос был строг. Но я ощущала расположение этой женщины, несмотря ни на что. А ещё дивилась мудрости бабушки, которая смогла ужиться, как говорится, с той, которая в былые времена вызывала в ней весьма отрицательные эмоции.

- Я прежде всего не имею права растрачивать имущество, которое ещё наши с вами предки наживали. Хочу знать, чем могу располагать так или иначе. Что досталось мне в наследство от матушки. Хочу знать куда уходит каждая медная монетка из хозяйства, вверенного мне самой судьбой.

- Так-то работа управляющего вашего. Счёт и учёт всего – дело тонкое.

- Вот и хорошо. Как только мы закончим с переездами, я всё возьму в свои руки. Вы же введёте меня в курс всех дел?

- Несомненно. Но хватит ли вам опыта, дорогая?

- А где я возьму его потом, опыт, если не начну уже сейчас мыслить и поступать как хозяйка вверенного мне имущества? Вот так обвенчают меня с нелюбимым, муж спустит всё наследие за долги, нажитые им непосильным трудом во времена холостяцкой жизни. Зато репутация моя не пострадает. Уж не для этого ли её придумали, эту репутацию? Что бы женщины ни перечили таким вот адъютантам генералов?

Бабушка и тётка, переглянувшись, вдруг одновременно вздохнули, поискали взглядом икону, от которой осталось только светлое место на стене. Перекрестились, тем самым отгоняя беду, и сказали, что помогут, ежели чего.

- Только сестру свою Елизавету…

- Она всегда при мне будет. Обещаю. Всё у нас ещё впереди. Как знать, как знать...

После доверительного разговора, который длился ещё две четверти часа, идя в свой «терем» я неосознанно смотрела куда-то вдаль, туда в конец коридора, ожидая, что блеснёт неожиданно лучик, потянет за собой. Своей яркостью ослепит на мгновение. Замрёт дыхание, испугавшись, и я проснусь в своей спальне в двадцать первом веке. Буду слушать разговор на кухне родителей, вдыхая аромат только что сваренного кофе, который так любил отец.

«- что, если жизнь — это не череда случайных событий, а тщательно сплетенный узор, где каждый узелок имеет своё значение»?

Эта удивительная мысль мелькнула и схватила вдруг разум своим острыми коготками. Она продолжала шептать мне:

«- а ведь Александра Фёдоровна, прикрывает нас».

«- вот и письмо решила сама отписать зятю, которого после его нового брака, мягко говоря, недолюбливает».

«- ведь почерк, то явно изменился у мадемуазель Эжении».

«- и в наше имение едет, решительно не поднимая тему о своём доме во Владимире».

Я не знаю, как часто виделась Женя со своей тёткой в прошлом. Сдаётся мне, что вдовствующая княгиня-бабушка, София Антоновна, взяла воспитание внучки исключительно в свои руки.

И всё же, возможно мне это только кажется, но женщина не зря дочь свою привезла и присматривается ко мне. Ведь не в нужде тётушка живёт после гибели супруга в сражениях с турками.

* * *

А утро следующего дня оно уже было совсем другим. Тревожным и будто все мы уже были в пути.

Так и не решившись ехать верхом, молча надевала дорожное платье, узкие панталоны, юбку и чулки с подвязками, помогая Алёне застёгивать маленькие пуговки.

За завтраком мы все были уже мысленно «на чемоданах», а вернее, - дорожных сундуках.

Сегодня всё казалось иным. Это «всё» напоминало пролог к новому роману. Завтрак прошел в молчании, все мысли были заняты предстоящей дорогой. Я пыталась представить, где мы будем вечером: под звёздным небом, или в уютной гостинице с шёпотом ветра за окном. Но даже эти мысли не могли развеять тревогу, которая накатывала волнами.

«- живя в доме, в центре белокаменной Москвы, я будто смирилась со своим положением, перестала чувствовать себя гостьей в этом мире и вот снова в путь».

Невольно мысленно прислушиваясь, понимала, что все за столом мечтают и думают только о своём. Каждый, как будто желая чего-то большего, ищет свои собственные дороги в этой жизни.

На мгновение меня охватило желание сбежать от реальности и раствориться в неизвестности.

Но в добротный и вместительный экипаж с Елизаветой мы чинно взошли и уселись, несмотря ни на что. Желая уже окончательно отправиться в дорогу, по пути торопили растерявшуюся нянюшку. Кучер, багаж, две лошадки тёмной породы, выносливые на первый взгляд.

Мой взгляд примечал буквально всё. Впереди ещё одна линейка, рассчитанная уже на шесть, а то и восемь пассажиров ожидала наших достойных и благородных дам.

К нам подсела тихая и очень серьёзная Вера Ивановна. Компаньонка Ольги Васильевны держала в руках несколько книг, перевязанных бечёвкой, и корзину со снедью.

Что-то водрузили на крышу кареты и принялись крепить ремнями, говоря громко и желая всё сделать в самые короткие сроки.

Голоса, взгляды случайных людей в окнах соседних домов. В сером строении, что граничило с нашим домом с фасада, застыл силуэт в строгом сюртуке и светлым шейным платком. Так похожий.… Не могла вспомнить, где я видела этого человека раньше. Мне казался

Телеги, гружённые всем, что мы перевозили в деревню. Господи, сколько их, они были повсюду. Люди. Кейс в руках у бабушки Софи, который она из рук не выпускает.

- Степан!

Мальчишка обернулся и подбежал, лукаво улыбаясь.

- Хочу видеть тебя в дороге. Садись на облучок к кучеру Ивану. Возьмись помогать ему и нам, если что.

- Я тогда Михея позову можно?

Кивнула в согласии, и к нам присоединился ещё чернявый мальчишка во льняной рубахе навыпуск и широких штанах. Как пить дать цыганёнок.

- Матушкин посыльный по двору - Михей. Сирота он.

Лиза старательно вытерла платочком взмокший лоб, сдвигая шляпку на самую макушку.

- Больше воды чистой пей, как солнце начнёт припекать.

- Да как же? А по нужде?

- Как всегда, наверное, …

Говоря про деликатную тему, даже, не представляла себе, как это делать в экипаже. Приметила на стене выдвижную плотную холстину, которой можно было отгородиться от всех и заняться своими проблемами. Она скользила креплениями по потолку. Внутри же всё было в каретной стяжке и замше. Мягкие и удобные сидения. Подняла взор, рассматривая в окно дормеза, происходящее на улице.

Тяжёлые портьеры закрывали окно у соседей. Сторонний наблюдатель исчез. Я тут же забыла о нём, потому как, все экипажи, какие только были в Москве, они все именно в этот момент выехали бороздить улицы города. Ведь мы выезжали наконец-то из внутреннего двора.

И буквально через три четверти часа сквозь пыльную завесу дороги стал доноситься звук колокольчика. В воздухе зазвучала тихая мелодия — это были голоса людей и звуки всего вокруг, они смешивались с ритмом шагов лошадей и были для нас верными спутниками всю следующую неделю.

Возле одного из гостиничных дворов я не могла оторвать взгляд от кучера Ивана — его лицо было под тенью от козырька головного убора, однако приглядевшись, можно было в глазах мужчины заметить неподдельную страсть к дальним поездкам и путешествиям.

Эти пять дней дороги были для меня откровением.

Мы толком ничего не знаем о тех временах. Нам преподавали по истории многое.

Но.

Скажу так, Александра Фёдоровна успевала буквально везде. Следила, что бы все были накормлены и устроены на ночь. Её приказчик с ног сбился… Крепостные девушки и женщины, были все у них на виду. Не дай боже с чужими парнями переглянется кто из них. В дороге лихоимцев пруд пруди, времена-то военные.

Наши мужчины глаз не сводили с обоза по ночам, и я слышала голос тётушки всюду.

Мне кажется, она, и дозор ночной несла вместе с крепостными.

Ведь каждый взрослый, особенно мужчина, был важным источником дохода, рабочей силой, так сказать в хозяйстве. Потеря даже одного, если всего их меньше ста душ в собственности, сразу же приносила ощутимый убыток. Приходилось следить буквально за всем в дороге, задумываясь, о том, как разместить тех, кто едет с нами в новые условия, ведь скоро зима.

Они делили каким-то образом расходы с Ольгой Васильевной Бельской на постоялых дворах. Советуясь, отдавали дельные распоряжения. Судачили о налаживании производства кирпича под Муромом и новых постройках в деревнях.

Мы с Лизой приноравливались, как могли в дороге. Она показала мне особое сидение с оборудованным под мягким, сдвигаемым в сторону местом: - прообразом биотуалета.

Бабушка Софи часто дремала, покачиваясь в такт движения экипажа. Она менялась местами с тихой Верой Ивановной, подсаживаясь к нам с Лизой. Занимала много места, устанавливая под откидной столик свой кейс.

Но мне было так уютнее и, кажется, она вместе со своей мудростью наслаждалась каждой прожитой минутой рядом со мной.

Не спешила мыслить наперёд.

Наши взгляды встречались.

И я ловила её тихое:

- Настоящее - это то, что действительно важно. Не спишите жить, мои девочки.

- Как же не спешить, София Антоновна? Я мыслями давно уже в сентябре. Хочется прохлады по утрам, уюта новой усадьбы. Обосноваться, обжиться и август месяц наконец-то пережить. Как же жарко. И комары по ночам покоя не дают.

Лиза вновь отпила водицы из фляжки, инкрустированной рифлёной чёрной кожей с двух сторон.

А за затянутым шторой оконцем мелькали картинки: - поля, купала церквей вдали, деревни и леса. Похожие на то место, в котором я так неловко прикорнула практически месяц назад.

Прикорнула и оставила навечно свою нерастраченное чувство любви.

* * *

Приезда обоза ожидали. Большой двор со стороны надворных построек усадьбы, расположившейся уютно среди тополей, был полон народу. Встречающие крепостные и приказчик ожидали приезда молодой госпожи в моём лице и её опекунши.

Имение располагалось на берегу реки, через которую был проложен каменный мост. Вдали на другом берегу виднелись церковные купола. Несколько плотных женщин, сведя брови, рассматривали подъезжающие телеги, на которых были сложены не только вещи и всякая утварь, домашняя. По краям сидела ребятня с женщинами, старики и девки молодые.

Прибыли, как говорится, последние, кого нельзя было оставлять на расправу врагу. Прибыли те, кого необходимо было хоть как-то расселить до ноября месяца.

Дом мне понравился с первого взгляда. Да разве могло быть иначе? Ловко скроенный из кирпича и штукатурки, с удивительной формой больших окон. Он приглашал вовнутрь, обещая уют и покой. Окна, обрамлённые резными наличниками, пропускали столько света, что даже в пасмурный день внутри казалось всё иначе.

Внутренний двор, окружённый пристройками, напоминал уютный уголок, где можно укрыться от суеты. Там росло несколько старых деревьев, чьи ветви создавали причудливую тень, а под ними стояла скамейка, будто специально для того, чтобы наслаждаться тишиной. Аллея со стороны парадного фасада, минуя цветник, уводила путника вдоль реки к тихой беседке.

Внутри усадьба оказалась ещё более притягательной. Просторные комнаты с высокими потолками, деревянные полы, которые слегка поскрипывали под ногами, создавали ощущение чего-то родного и знакомого. Каждый уголок был продуман до мелочей: камин в гостиной, книжные полки, встроенные в стены, и уютная гостиная с большим столом, за которым, казалось, когда-то собиралась вся семья.

Старинные светильники, кованые ручки на дверях, узорчатые обои в спальне. Всё это говорило о том, что усадьба хранит историю целой семьи.

- Мадемуазель, к вашему приезду баньку приготовили и лёгкий ужин опосля.

- От баньки не откажусь, а вот ужин можно и наутро перенести, спать хочется, и все дела на завтра отложить.

Алёна, помогая мне раздеваться, смотрела в зеркало, установленное в небольшой нише между двумя колоннами. В нём отражалась практически вся комната с альковом и кроватью, столом

- Он не узнал вас. Вы на себя прежнюю совершенно не похожи. Стоял у окна соседнего дома и долго всматривался, ожидая верно вас в подвенечном платье увидеть. А взойдя в дормез, вы оглянулись, и он поражённо застыл у окна.

- Что ты шепчешь там? Кто стоял у окна?

- Виконт. Разве же вы не узнали его?

Глава 9

Сложно узнать по одному только силуэту человека, если никогда до этого не видел его в лицо.

Не знал вовсе.

«- узнала, не узнала» …

Из головы не выходил наш краткий разговор с крепостной девушкой -Алёной.

Вспомнились слова бабушки, рассказывающей о своих приключениях в рабочем кабинете сына:

«Вот только как Наталья Васильевна, ещё будучи тогда в девичестве Полонской, об этом узнала, ума не приложу.»

Речь шла о секретной депеше, которую бабушка Софи о пламя свечи задела и еле успела затушить, заслышав шаги сына -генерала. Именно с этого момента начались перипетия в семье Бутеневых.

Или нет, раньше.

Неразумная дочь и внучка в одном лице, чуть не сбежала, желая найти своего жениха в огромном городе на Неве. Найти и тайно обвенчаться с ним. Объяснение этому может служить то, что совсем неопытная и восторженная Женька, привыкшая просто на просто следовать за своими чувствами, совершенно не умела подчинять их разуму.

Она была открыта и совсем неопытна. Боюсь, что жизнь в неволе за монастырскими стенами «сломала» её, подчинив жёстким правилам.

Сейчас же следуя романтике и логическим размышлениям общества начала девятнадцатого века я (а вернее она), «перестрадав роман и разрыв с возлюбленным, сурово осудив свой поступок, испытав унижения и стыд, уйдя в молитву, всем своим духовным обликом стала будто чище» …

Одним словом, настрадалась и раскаялась.

Посвятила себя всю госпиталю в Москве, жертвовала обозы для раненных, можно сказать, что полностью соответствовала возложенной на меня судьбиной роли.

Потому, как должна была осознавать:

«- нет для меня уже любви в человеке, из порядочного общества, мой постыдный поступок, он провёл незримую черту и в жёны меня возьмёт либо вдовец, либо тот, кто возжелал наследия княжны для себя, послушав приказ своего генерала».

«- интересно все так думают»?

Погружаясь ещё глубже в лохань с горячей водой, перед этим бросив в неё горсть лепестков чайной розы, которые насобирала по дороге я нечитаемым взором смотрела на Лизу.

Клубы пара и полумрак. Слышны разговоры в парилке, шипение воды, когда она сталкивается с раскаленными камнями, и легкий треск дров в печи. Удары веника о человеческую плоть.

Эти звуки становятся фоновой музыкой для блуждающих мыслей. Чьи-то руки, сильные и в то же время осторожные принялись массировать мыльную пену на моей голове, проводя по плечам, придавливая в нужных местах.

«- что за бред вьёт гнездо в моём сознании»?

«- Разве же вы не узнали его»? - спросила Алёна.

«- а она, значит, узнала, глазея по сторонам перед самой отправкой обоза».

«- случайно ли рассматривала соседний дом или ждала»?

Логикой и разумом пыталась отделить шелуху от сути. А суть была таковой: - девушка, служанка видит в окне соседнего дома, человека, который сватался к её госпоже год назад, официально ухаживая при этом. Видит. А затем всю дорогу молчит. А это ни много ни мало практически пять дней. У неё были возможности заговорить со мной в гостином доме, допустим. Да где угодно!

Как странно совпали приезды в Москву накануне Бородинского сражения примадонны Питерского театра мадемуазель Филис Андрие, бывшего жениха Эжении – виконта Жан-Ноэля дю Белле и адъютанта батюшки.

Что связывает этих людей?

Отчего-то казалось, что генерал Бутенев не там ожидал подставы, проклиная в мыслях дочь-предательницу.

«- лучше бы на адъютанта своего внимательнее глянул, ведь он имеет доступ ко всему секретному».

«- и всё же, как Наталья, будучи ещё не замужем, проживая в доме своего отца, узнала тайну вдовствующей княгини Софии Антоновны, и что из себя представляет Алёна, такая услужливая и вежливая, умеющая платье прибрать как нужно, оттеснив нянюшку, и за столом услужить, слушая разговоры господ».

«- интересно, а про тайник семейный она тоже знает»?

Повернув осторожно голову, глянула на женщину, которая осторожно натирала меня чем-то медовым. Такая просто сожмёт рукой шею и всё, до свидания родственнички. Но ей доверялось почему-то больше, нежели девушке, приехавшей со мной из Москвы.

А буквально через час, идя аллей к дому, задержалась у цветника. Остановив мгновение, рассматривала, как набираются бутоны, в зарослях герани. Удивляясь этому факту думала о том, как их укрывают на зиму. Фигура Степана мелькнула. Будто почувствовав, что, он перестал спешить по своим очень важным делам и обернулся. И вновь мы могли с ним «говорить» будто без слов. Одними взглядами.

Понимая, что за укутанной в шаль фигуркой госпожи наблюдают все, кому не лень во дворе, основательно поймав взгляд мальчишки, свела брови.

А после поманив его, громко попросила поговорить с садовником и срезать для меня одну розу с ровным стеблем и лично доставить мне её в комнаты. Далее шла, понимая, что на самом деле нет никакого садовника, а есть крепостные, которые работают повсюду, содержа имение в порядке.

Нянюшка, Лиза и ещё целый штат мамок и нянек шли за мной вслед, ожидая распоряжений. Но зайдя в свои комнаты, вживаясь окончательно в роль ожидала капризно розу, отослав всех заниматься своими делами.

«- тёплого молока и на боковую, устала с дороги».

Мальчишка не стучал и не скрёб в дверь. Он просто просочился в неё через щель, и застыл, держа в руке цветок. Приняла красивый бутон, который должен был распуститься, наверное, только утром. Не отпуская паренька, осторожно сняла ножичком для очинки писчего пера, в некоторых местах, шкурку с высокого стебля. Поставила красоту в вазу. Отдавая мусор Степану, крепко сжимая его кулачок, прошептала улыбаясь, склоняясь осторожно.

- С Алёны глаз не спускать. Важно всё. Подслушивай и подсматривай за ней.

- На гостином дворе с незнакомцем пыталась лясы точить, изначально делая знаки ему рукой. Вчерась это было.

- Кто такой?

- По виду барин.

- В погонах?

- Нет.

- Тётка ваша видела это, а у неё не забалуешь. Алёна ни с кем больше не общается, такая она …

Я кивнула вопросительно.

- Какая?

- Себе на

- Кем? Я не видела её изначально ...

Мальчишка пожал плечами.

- Узнаю.

* * *

Она вошла осторожно, будто сама интрига кралась за ней. В воздухе витал сладковатый аромат выпечки. Он ворвался из коридора и разбередил душу, уговаривая поддаться соблазнам и не считать по привычке калории. Поставив поднос с кружкой тёплого молока на столик, маленькими выверенными шажочками прошлась по комнате, красивым голосом повторяя, что с реки холодом потянуло, потому, что дело совсем уже к вечеру.

«- будто актриса по сцене скользит…,

точно»!

«- вот, что мне не давало покоя всё это время».

Я, будто не зная, что в мире есть обман, предательство и трагедии, с лёгкой и наивной улыбкой наблюдала эту игру.

- Я помогу вам, мадемуазель разобрать и просушить волосы перед сном.

Девушка ловко сняла чепец с моей головы и вытащила шпильки из волос.

- Вы от усталости, будто обо всём на свете забыли, ваша светлость.

Это звучало льстиво. Беря на себя роль горничной, крепостная всем своим поведением располагала к откровенной беседе. Наверное, это всегда получалось у неё раньше

- Забыла. Можно и, так сказать.

Почему я всегда думала о крепостных как о жертвах насилия и несправедливостей? Мы же полностью в их власти если что.

А про Алёну и не скажешь, что девушке плохо живётся. Удивительная она. И я ощущала себя совсем неопытной рядом с ней. Внешность не броская, но привлекательная. Сдержанная в одежде, Алёна, будто играя свою роль старается особо не выделяться, но в то же время она всегда там, откуда можно взять массу информации. По моему мнению это именно так. Она не спешила уходить, положив незаметно мне на туалетный столик сложенный листик записки. Я видела оттиски букв, которые продавили бумагу, подчиняясь сильной руке писавшего их человека.

«- начинается, письмо набросали видно наспех и на чём-то мягком».

Она разбирала мои влажные волосы, ставшие шелковистыми благодаря маскам и полосканиям. Аккуратно проводила гребнем. Наблюдала за моей реакцией. Смотрела мне прямо в глаза в отражении.

Невольно выдавала свою заинтересованность поведением.

«- сейчас, наверное, только приказчик, подняв записи учёта всех крепостных, сможет сказать, откуда взялась в хозяйстве князей Бутеневых крепостная Алёна».

«- а ещё, возможно, настоящая мадемуазель Эжения, приблизившая её в своё время».

Но только я была не та девочка, что выросла в замкнутом идеальном и восторженном мире, который создала для неё бабушка Софи. Тревога нарастала как снежный ком. Почему-то вспомнилось то состояние, при котором я обнаружила себя сидящей на окне практически четвёртого этажа, по меркам дома из двадцать первого века.

Что это было?

Словно и не я-то была.

Сидя расслабленно в кресле, с виду практически засыпая, мысленно я анализировала ситуацию и понимала, что не имею права выпустить девушку завтра из усадьбы на воскресную службу в церковь, не имею права на ошибку.

Нельзя допустить её общения с кем-либо за пределами усадьбы.

Я не брала записку в руки, задышав ровно, медленно склонила голову на плечо. Выжидая, превратилась практически в амёбу, чётко понимая, что крепостная знает содержание письма.

Знает и ждёт от меня реакции и интереса к нему. Всё потонуло в ожидании…

Пахнуло прохладой, мне показалось, или окно приоткрылось?

«- господи, что происходит, что она мешает ложечкой в кружке с молоком, принюхиваясь»?

«- я будто действительно на мгновение отключилась и не уследила за ней».

Полностью закрыв спиной происходящее, склонившись, Алёна «колдовала» над молоком в тени. В том месте, куда не доходил свет свечи. Она уже точно не разбирала мне волосы и не массировала аккуратно виски, смачивая пальчики в эфирном масле.

Но и я уже не сидела спящей в кресле. Собравшись и сбросив с себя ненужную шаль, совершенно неслышно, сжатой пружиной пройдя мимо стола, взяла злополучный ножик, которым подправляла стебель розы.

Оказалась рядом.

Она вздрогнула!

Обернулась.

Застыла, не решаясь осознавать происходящее.

- Ты сейчас сама выпьешь, то, что находится в кружке. Это приказ.

Она не ожидала, испугалась.

Смотрит мне в глаза, кривя в улыбке губы. Непонятная энергия витает между нами. Я стою близко, и моя рука с ножом не в поле её зрения. Она будто сломанная «игрушка», выполняющая непонятные для меня действия.

Мне неудержимо хочется выкинуть её, одним ударом в шею, доломав до конца.

Я борюсь с собой, отдаваясь внутренней дрожи.

Понимаю, что могу сделать непоправимое.

Что всё накопившееся с того момента, как я покинула свой настоящий дом, сейчас выплеснется в виде жуткой агрессии.

Хочется выплеснуть переживания убивая…

Это моя тёмная сторона, дремлющий монстр, который может вырываться на поверхность. Он есть у каждого. Просто существует грань…

У всех.

Каждый раз, когда волны отчаяния накрывают меня, я ощущаю, как «это» стучится в двери моего сознания, оно хочет свободы и разрушения.

И внутри меня происходит борьба, словно я веду войну, в которой нет победителей.

* * *

Выше меня ростом, не ожидающая подвоха, привыкшая, что духом я слабее её в разы, вот она. Совсем рядом. Слышу дыхание и запах странный от кружки в её руке.

Моя жилистость и худоба на первый взгляд для обывателей этого времени кажется болезненной. Они не знают, какого это: - за разговоры и баловство во время тренировки, отжиматься от поверхности льда в наказание столько раз, сколько захочется тренеру, не знают о специальных тренажёрах и многочасовых зачистках программы на льду и в зале.

Но Алёна уверена, что я не соперник для неё.

Манкое превосходство в глазах.

Я чувствую, как сердце колко ходит в груди. Время замерло. В этой тишине, полной напряжения в глазах крепостной вдруг сверкнуло уничижающее любопытство.

«- влюблённая дурочка, решила проявить характер».

Я считываю это и шепчу жутко.

- Ты ведь не собираешься делать нечто, что принесёт мне вред? — голос мой тих, в нём непривычная уверенность в себе.

Для неё.

Непривычное проявление моей воли.

- Пей!

Мотнув головой отрицательно, будто что-то, заподозрив, она делает шаг назад. Впервые в её взгляде я вижу удивление. Она вдруг начинает понимать, что перед ней совсем другой человек. Во взгляде тень опасения.

Пока только тень. Я подхожу ближе. Так, близко, как делают это люди в будущем, очень часто нарушая личное пространство собеседника.

И как только девушка чувствует, что ей в ребро упирается остриё ножа, её беспокойство превращается в ужас.

И вновь шёпот, который я сама не узнаю.

- Тебя не будут сечь плетьми. Отдам солдатне, а после прикажу

- Кто вы? Вы не мадемуазель…

Схватив свободной рукой её за кулису платья, которая пролегала под грудью, потянула на себя, понимая, что нож для заточки писчих перьев вонзается всё глубже, прокалывая в данный момент ткани юбок и панталоны девушки.

Не сводя взора с моих глаз, видя в них несгибаемую волю и приговор, она начинает пить. Её пальцы, сжимающие кружку, дрожат.

В глазах ужас.

* * *

Не отпускаю её.

Свободный кусок платья забираю полностью в кулак и ощущаю, что Алёна начинает слабеть. Не поняла, когда успела поднести нож к её шее.

Контроль!

Только контроль.

Уверенно иду на неё, оттесняя к своей кровати. Кружка падает на ковёр чудесной работы, разливая остатки молока. Серый кот, дежуривший у печи, бросается за добычей.

Отмечаю это только сознанием, понимая, что кота привлекает отнюдь не молоко.

Запах!

Он трётся о пятно на ковре мордой, слизывая остатки влаги с ворса.

А я вижу высокую перину, атлас простыней и одеял и гору подушек. В голове бьётся мысль, что, задёрнув портьеры алькова на первое время, скрою «труп».

«- кто «заказал» вот так меня, неужели мачеха»?

Но девка ещё жива.

Дышит и подчиняется тому, что я её практически веду. Чёрные зрачки занимают практически всю радужку её глаз.

«- повреждены в данный момент какие-то там участки мозга».

«- нуждается в оказании первой помощи».

Диагностирую и совсем близко у ложа толкаю её что есть силы.

- Гадина!

Этот момент не помню.

Чернота гнева перед разумом.

Дышу!

Её ноги согнувшись свисают, касаясь пола, а голова, пролетев практически в миллиметре от стены, легла вместе с телом поперёк ложа.

Я надеюсь на это.

Во всяком случае удара точно не было.

Пытаюсь развернуть сомлевшую окончательно девку. Подняв отяжелевшие её ноги, переношу их на кровать. В голове только то, что тело никто не должен видеть.

Мне нужно время.

Я должна найти выход из ситуации!

Должна найти объяснение тому, что происходит в моей жизни.

Вспоминаю о том, что мои руки накачены и я в силах уложить её так, будто она сама решила полежать на барской кровати.

Спокойной и уравновешенной меня нет в сознании.

Монстр, овладевший мною, расплетает её тёмные волосы. Они разметались на нежном постельном белье, делая её невероятно красивой. Растягиваю пуговки на платье и снимаю с её ступней домашнюю обувь. Смотря в её распахнутые глаза, трогаю пульс на руке.

Жива.

Покрываю её своей шалью и задёргиваю одну портьеру.

Конская доза снотворного! Какое сердце выдержит?

Что они замыслили?

Что?

* * *

Пришла в себя, чувствуя опору за спиной.

Спрятавшись за вторую портьеру, прижавшись к стене, полностью сливаясь с обстановкой, я собирала себя по осколкам.

«- господи, ты точно есть на свете, помоги».

«- я не помню тех слов, что учила» …

«- но только вразуми меня, что делать».

Пахнуло прохладой, мне показалось, или окно приоткрылось? На этот раз точно. Или она в прошлый раз его не закрыла? Почему?

Сколько вопросов.

Темнота накрыла пространство оттого, что погасла свеча.

По спине струился холодный пот.

Потому что я точно ощутила, что в окно …

Мне стало не по себе — то ли оттого, что мышцы затекли, то ли от зловещего ощущения присутствия ещё кого-то. Я привыкла к тишине в доме, к тому, что только собственная мысль и молитва нарушали мой покой. Но теперь в комнате ощущалась некая напряженность, как будто кто-то наблюдал за мной из темноты.

Уверенная, что меня не видно осторожно приоткрыла глаза, пытаясь разглядеть фигуру возле стола, которая, казалось, застывала в неподвижности. Мой взгляд не метался, он застыл. Наверное, как у Алёны.

На мгновение я решила, что всё это – лишь плод моего воображения.

Но фигура, будто споря с моим сознанием, двинулась к ложу. Она шептала что-то, и я, выглядывая из-за складок плотной шторы, которая ещё и шлейфом лежала на полу, видела, как мужчина, а это был точно он, расстёгивая тёмную одежду, освобождался от неё.

- Mon ange. Eugénie.

Мне кажется, что мои зубы выбивали дробь, которую было слышно даже на другом конце дома.

Но нет.

Я слышу, как сдвигаются крючки, и мужчина отодвигает портьеру, призывая всех святых насладиться вместе с ним этим раем. Мне не знаком этот голос. И я с трудом понимаю французскую речь, на которой со мной в дороге общалась Лиза.

«- извращенец»!

«- он, что возьмёт её в бессознательном состоянии»?

«- так, уже было»?

«- вот почему отец настаивал на осмотре врача».

«- его молодая жена в курсе всего этого»!

Звуки в темноте и стоны. Перед моими глазами мелькали модели девичьих панталон последней моды ампир, которые в промежности не имели стачного шва. Невольно навеянные модой, они были не просто одеждой; они змеем похоти обвивали мужское воображение, уступая место удивительным мыслям; для удобств деликатного характера, обеспечивали доступ… ведь юбки у платьев были совсем не пышными.

«- не разобрав подмены, незнакомец насилует бессознательное тело»!

Я точно собиралась позвать на помощь, но слова застряли в горле, будто его кто-то сдавил. И вот пальцы уже сжимают нечто, что я взяла совсем недалеко возле печи, на цыпочках выйдя из укрытия. Я не могу себя контролировать.

Хочу защитить себя и ту, что лежит сейчас на кровати. Моё сознание отожествляет нас как единое целое. Внешний мир кажется далеким, и вновь я остаюсь один на один с этим чувством ...

Нечто в моих руках со всей силы, что у меня есть, с размаху!

Опускается на светлую ткань блузы, под которой движется мускулистое тело, вбиваясь в нежную девичью плоть.

Не ведая, что творю, не понимая, что крюк кочерги, вколачиваясь в спину врага, раздирает её буквально в кровь, я, не переставая, продолжаю делать это.

Он орёт не своим голосом, извергая проклятия, пытаясь уклониться…, пытаясь достать меня своими ручищами. Дикие глаза и перекошенный рот, я никогда их не забуду. Он здоровый и вскочив, держа одной рукой, то, что у него между ног, несётся в мою сторону.

- Лузер! Урод! Помогите!

Я вворачиваюсь в пространство, убегая, в то же время пытаюсь огреть его по голове.

Стол!

Кресло. Схватив его

- Помогите! Кто-нибудь!

В это же время двери моих покоев буквально вылетают из проёма. В комнату набивается многочисленная челядь.

Горят свечи, обличая беспросветный ужас произошедшего. В воздухе тяжело витает запах воска, пота и того, что выделяется при совокуплении двух тел в любовном угаре. Мужчина продолжает двигаться на меня, на ложе в экстазе стонет крепостная девка Алёна. Она будто сдирает с себя одежды. А взор незнакомца, он, не мигая, ловит каждое моё движение. Забыв обо всём, он вовсе не смущён своим внешним видом. Большая его ладонь продолжает сжимать тот орган, который доставлял ему буквально несколько минут назад неописуемое блаженство, рубаха сползла с одного плеча.

Выставив ладони вперёд, отхожу, повторяя вновь и вновь что бы он не подходил ко мне, что я тогда просто за себя не отвечаю. Взглядом ищу на его теле то место, что не раз показывал тренер. Понимаю, что ногам может помешать юбка длиною в пол.

«- разворот, его солнечное сплетение, и только один удар стопы».

«- жгучая боль, сокращение диафрагмы, остановка дыхания».

Тётка Алекс, застыв, вдруг начинает кричать не своим голосом и сын крепостной Ксении, огромный бугай с топором в руках…

Он вдруг в мгновение ока становится между нами, издавая звериные, совсем не разбираемые звуки.

ЧАСТЬ 2. Глава 1.

1815 год. Санкт-Петербург.

Мальчонка, наряженный в утеплённое по погоде платье и пальто с металлическим пуговицами, полный беззаботного детства, делал свои уже далеко не первые шаги по устланной солнечными лучами и осенней листвой аллее Летнего сада.

Тёплый осенний ветер приятно щекотал его щёчки, а он изо всех сил старался увернуться от лямок, с помощью которых его сдерживала нянюшка.

Мимо проходили люди, кто-то чинно и достойно, кто-то восторженно оттого, что лихолетье закончилось-таки, а кто просто наслаждался устоявшимся наконец-то миром вокруг.

Дитя искало взгляд представительного мужчины — того, кто, по мнению мальчика, мог бы стать его другом, вечным защитником и просто papa’. Невысокий, среднего возраста, стройный, с бледным лицом и внимательным взглядом, этот мужчина притягивал его как магнит.

Проходя рядом с багряного цвета кустами, мальчик бросил быстрый взгляд в его сторону, надеясь, что их глаза встретятся. Он представил, как этот человек может взять его за руку и провести хотя бы вон к той лошадке, что держит под уздцы военный господин.

Вернувшись наконец-то из Европы, он опирался на трость. После ранения в бедро, молясь всем святым за спасение жизни, именно трости он доверял вершить справедливость в своей судьбе.

Ведь этой проказнице всегда хотелось наказать его, по справедливости. Хотя куда ещё больше наказывать-то?

Вдовец в первом браке, князь Бутенев, оставшись на руках с малюткой сыном, уже перестал тешить себя иллюзиями, что супруга его Наталья Васильевна с сестрой Варварой вернётся-таки из Франции. Сопровождая в свите императрицу Елизавету Алексеевну в Вену после военных действий в России, оставив Сашеньку на нянек, она наконец-то воссоединилась с супругом, прошедшим войну от и до.

Какие же это были шикарные дни, полные смелой любви и мечтаний. Они буквально купались в славе Александра I, дам восторженно встречали русские воины и соотечественники-немцы. Им поклонялась и рукоплескала вся Европа после победы над Францией, над императором Наполеоном.

Но после случился громкий скандал. Роман в посольстве и нежная душа Натали, она не устояла. Умоляя, княгиня просила развода, утверждая, что понесла от молодого красавца поляка. Сгоряча и вовсе не владея собой, она признавалась в ужасающих поступках против его дочери от первого брака.

Утверждала, что никогда не любила Виктора Михайловича, а только терпела его ненавистную страсть в супружеской постели.

Как же дурно совпали все события этой весны. А всё потому, что после убийства императора Павла в 1801 году великая княгиня Анна Фёдоровна — супруга цесаревича Константина Павловича, получила разрешение поехать в Кобург к больной матери и навсегда покинула Россию. Уехав, она хотела официально оформить развод и стать свободной. Но получила отказ.

Однако после победы над Наполеоном, она снова сделала безуспешную попытку подступиться к своему победоносному деверю – императору Александру I.

«- слово «развод» нынче не моде».

Князь Виктор Михайлович хмуро смотрел на двух дам, шедших ему навстречу по аллее.

«- неприятные особы».

Решил он вдруг совсем безосновательно. Такие соврут и дорого не возьмут. Пустые душонки.

«- он нелюдимый, женоненавистник – скоро все в свете будут считать именно так».

Ныло сердце. Верно на непогоду, и он всё чаще думал о сыне Сашеньке.

«- если что случится со мной, на кого оставлю дитя, ведь матери он не нужен совсем».

«- родился у неё с паном Войчинским сын, а после дочь и забыла она напрочь, про светлый облик нашего Сашеньки, говорят, и веру новую приняла».

«- обвенчалась в католичестве».

Он и сам не понимал, почему такое стало возможным. Как же горько было на душе в тот момент, когда Натали, уезжая, закрыла за собой дверь, оставив в гостиной съёмной квартиры в Вене только тишину.

Он тонул в этой тишине, не в силах постигнуть, как такое могло случиться именно с ним.

После в бесшумной ярости, князь устремится под пули в коротких схватках с врагом, желая лишь одного — преодоления непримиримой пустоты, охватившей его сердце.

Казалось, именно в сражениях он находил спасение от собственных страданий. И вот очередной выстрел заставляет сердце замереть.

Забыв про мать, старшую дочь и сына он, в своём собственном существовании, вдруг стал хрупким и безумно одиноким. Он понимал: именно здесь, в гуще сражений, возможно, кроется ответ на вопрос о том, кто он есть на самом деле.

* * *

Текст письма от матери - вдовствующей княгини Софии Антоновны, умолял его привезти внука в Первопрестольную.

«- … смири гордыню, Виктор. Ведь сколько времени прошло. Такое время пережили, войну отстояли. В голод и разруху вернулись. Слава господу нашему, стены дома в Москве сохранились. Выгорел весь подчистую. Привези внука, прошу. Дочь твоя - Женечка, уже совсем не та, что помнится тебе. Твоей твёрдой руки не хватает в её воспитании».

Лучше бы он не читал этих строк; образы, наполненные нежностью и счастьем прошлых лет, причиняли лишь боль. Со временем стало нестерпимо горько понимать, что настоящая любовь, которую он потерял, навсегда останется в прошлом, а впереди его ждёт лишь пустота.

Воспоминания ложились жуткими кадрами.

Желание придушить собственными руками родную дочь.

Тогда она снова нарушила установленные правила, снова пренебрегла доверием, как будто не понимая, что стоит за каждым словом, ею произнесённым сгоряча в то утро.

А после образ усопшей первой супруги — Элен и неконтролируемое желание, прижать к себе, насладиться этим телом не отпуская…

Как же после этого он может контролировать ту, которую возжелал грешными мыслями своими?

И вот сердце бьётся в унисон с мыслью о том, что такая ненависть совершенно не соответствует его истинной любви к дочери. Но как объяснить нужно было в тот момент своей душе истину, ведь она верила в предательство.

И как сделать так, чтобы эти мрачные чувства не поглотили его вновь?

Вспомнился адъютант, Игорь Андреевич Лопухин, покинувший Россию с любимой женщиной. Ничего его не остановило. Он просил передать для мадемуазель Эжении его глубокий поклон и почтение. А ещё благодарность за то, что вовремя его отвергла, разгадав обман и желание обогатиться.

«- прощайте мой генерал, бог даст свидимся».

Генерала покинули буквально все.

А самых дорогих для себя людей, променяв их на призрачную тень любви, он бросил сам. В его жизни не осталось места для искренних разговоров и теплых объятий: любовь и дружба канули в небытие, а семейные узы потеряли свою значимость.

С каждым днём жизнь становилась все более пустой, и он уже не мог различать, где заканчивается его гордость и начинается желание увидеть любовь в глазах близких.

Взгляд сына нашёл его глаза.

Этот мальчонка готов был любить его просто так. И он хотел, чтобы любили его. Ему нужна была и бабушка, и сестра. Ему нужна была полная семья.

* * *

1815 год. Москва.

- Они собрались-таки. Всё ждали, когда дорога подсохнет и санный путь наладят. Женечка, да что с тобой? Разве же ты не хочешь братца увидеть?

Неимоверным усилием воли подавила раздражение. Старательно работала над собой, не желая смотреть в сторону письма. Написанное размашистым почерком генерала, оно лежало на столе в малой гостиной.

Молчала.

- Мальчонка оказался никому не нужный. Матушка его в Европе, венчалась в католической вере.

- Бабушка, но что вы право говорите? Я ли не хочу увидеть их? Не обещаю, что полюблю сразу, но ребёнок, в чём его вина, что так всё случилось? Пусть приезжают. Приветим как самых дорогих гостей.

Я могла стерпеть буквально всё, но только не слёзы в голосе этой женщины.

Меня не трогала ненависть во взглядах и словах пленных французов и поляков, которых я выкупала из плена в Муроме, в те дни, когда их гнали по этапу в Сибирь.

Выкупала за копейки, делая практически рабами, потому как считала, что они просто обязаны восстанавливать разрушенную и разорённую ими Москву. Сдавала сколоченные бригады из пленных внаём, тем русским семьям, кто нуждался в постройке новых домов, а также в ремонте старых: - сгоревших и пострадавших во время пожара.

А ещё продавала их.

Мысленно отвергая себя такую. Причин на то было много: - по-настоящему дееспособных мужчин в стране не хватало. Наше войско было до сих пор не выведено из Парижа и Франции в целом.

Россия, не поверженная врагом, захоронив и оплакав своих сыновей, обернувшись вдруг и кинув взгляд на Европу, «поняла», что на её женские, хрупкие плечи легло слишком многое.

- Вы считаете, что это не гуманно? Что в Сибири к ним лучшее отношение? Разве же они не должны отрабатывать свои хлеб, ночлег и одежду? Ведь они знали, на что шли, неся горе и разбой в чужую страну! Пусть работают до изнеможения! Для чего они тогда остались в живых?

- Голубушка, Евгения Викторовна, вы вовсе меня не так поняли…

- Две бригады продала супруге купца Игнатьева давеча, и что с того? Её крестьян, сколько погибло в ополчении? И муж вот пропал без вести. Кто, поля пахать будет и баб с детьми кормить?

Мы часто гуляли в сопровождении театрала и русофоба - господина Гусятникова Михаила Афанасьевича в том самом парке. С горечью вспоминали сгоревший дотла новый театр у Арбатских ворот. И мне порой казалось, что мужчина глаз не мог оторвать от сестрицы моей двоюродной - Елизаветы.

Стройная, со светлыми волосами, она притягивала взгляды окружающих, словно магнит. Её сдержанные манеры, были украшением в любой обстановке. Белоснежная кожа нежно притягивала к себе взгляды мужчин. Под солнечными лучами, словно фарфор, она излучала давно уже невиданную утончённость и благородство.

Люди, встречая её взгляд, невольно замирали, очарованные магией, исходящей от этой необыкновенной особы. Её улыбка, искрящаяся добротой, могла растопить даже холодное сердце губернатора Москвы.

Лиза стала не просто красавицей – для кого-то она была олицетворением мечты, в которой собраны свет и тень, хаос и иллюзия гармонии послевоенных лет.

- Младшая ветвь Демидовых сватов прислать хотят. Елизавета Петровна лишила покоя Василия Львовича. Видел он её на балу у Ростопчиных. Почитай три тысячи с лишним душ крепостных имеет. Заводы на Урале. Скажу я вам.

- Не слишком ли поспешное это решение? Люди они баснословно богатые, не спорю. Нечета нам. Да только без любви, как же это?

- Ох уж это ваше: - «люб, не люб»! Слышал я про него.

- Да не вы ли у Демидовской старшей дочери в сватах ходите, Михаил Афанасьевич? И о её сыне нам рассказываете?

- А хоть бы и я! Что в том плохого? Как вот только подступиться как к деве молодой? Молчит она и будто о венчании совсем не думает. Витает в облаках...

- А что о нём думать? Василий Львович, что, разве был он нам представлен? Ухаживал он за Лизой, выдавая свой интерес? Или привык всё вот так получать? По одному щелчку пальцев?

- Это произойдёт не пройдёт и четверти часа. На аллее встретимся «нечаянно». Вот поддержкой вашей хотел заручиться, княжна.

Вздохнув, я качнула головой в изумлении.

«- что дети малые».

И мои пальчики в перчатке сжались в кулак оттого, что вспомнилась мне другая Лиза, приехавшая из Владимира накануне Бородинского сражения в Москву. С располневшей фигурой, тихим характером, тайно вдруг влюбившаяся в адъютанта моего батюшки. Тогда хватило только одного обеда перед отъездом, и дева, потеряв душевный покой, была будто в аду всю дорогу.

Она умела молчать уже давно, всё скрывая от матушки. Я тогда так и не поняла её настроения.

Та ночь, когда при нас секли плетями крепостную девку Алёну и первую любовь мадемуазель Эжении –

Секли по приказу моей тётки Александры Фёдоровны с особой жестокостью.

А после Алёну, так и не пришедшую в себя, свезли в монастырь в телеге. Александра Фёдоровна сама сопровождала её в Муром утверждая, что этот обмен ей очень даже по душе. Что купленная мной Алёна в крепостном московском театре ей никогда не нравилась.

Под обменом тётка подразумевала мальчишку Степана, который действительно оказался монастырским крепостным.

Виконта же гнали по этапу, как государственно преступника. Через несколько дней, после военного суда его сослали в Сибирь. Он не кричал более, не рвался ко мне. Он только долго смотрел взглядом, полным жуткого отчаяния и неосознанной тоски вдаль, понимая, что это конец.

И я не хотела вспоминать о том дне. Боялась себя и того человека, который проник через окно моей спальни. Боялась увидеть его после в Муроме или в Москве. Его образ преследовал меня по ночам, как только я узнала, что значится он в беглых.

Слегла тогда от волнений наша Лиза.

Металась в бреду, крича, что матушка её – исчадие ада, которое не даёт ей покоя. Таяла на глазах, превращаясь в тень себя прошлой. А придя в сознание, просила пострига и уединения монастырского, не желая никого видеть.

- Лизонька, ты только выздоравливай. Не спеши. Прошу. Наступит зима, и я покажу тебе нечто и тогда, если не глянется тебе это занятие, уедешь. Хорошо?

- Он даже не смотрел в мою сторону. Несуразная, разве я могу в ответ стать любимой? Я словно клоун на сцене, пытающийся вызвать расположение к себе, но вместо этого провоцирующий недоумение и смех над собой. Не заметная ни для кого, стараясь сдержать плач сердца, я продолжаю заедать обиду и страх перед собственной матерью. Как же горько мне от этого.

Глава 2

Если бы я увидела Василия Львовича на улице, то, наверное, и внимание не обратила на него. Лишённый какого-либо аристократизма, с купеческой харизмой, он мало походил на представителя одного из самого богатейшего семейства в России.

Их было немного таких родов. Я насчитывала около двенадцати, прислушиваясь к рассказам Ольги Васильевны Бельской.

Аристократов же, кто так или иначе распоряжался крестьянскими душами, в стране было пруд пруди. Распоряжался, а после войны еле, еле сводил концы с концами, неся ответственность перед всевышним ещё и за них.

У огромного же семейства Демидовых эти владения исчислялись в тысячах. Это количество людских душ, я имею в виду. А ещё заводами на Урале и огромными производствами всего подряд славилась эта семья.

Пытливые с зеленью глаза и купеческое обрамление подбородка в виде тёмной, остриженной ловко бороды совсем не по моде.

После выхода в отставку он поселился в своем имении в селе Быкова, никольского уезда Нижегородской губернии, и посвятил себя общественным делам уезда.

А ещё сельскому хозяйству.

Мне отчего-то понравилась улыбка этого мужчины, и показалось на минуточку, что он должен носить очки. Василий Львович вроде как прищурился близоруко и немного смущённо. Или то солнце светило нам в спину и мешало ему.

А после новый знакомый этак спокойно произнёс:

- Наслышан я про вас, сударыня Евгения Викторовна.

Он держал продолжительно мою кисть в своих руках, будто совсем это его не волновало. Ведь нас уже представили. Но он был старше и солиднее: - мысли не было считать это неправильным.

Он говорил о том, что все его идеи о вольной жизни для крестьян забирают слишком много времени и он уже не помнит, как делать комплименты девам молодым.

Что вопреки либеральным взглядам молодого императора Александра, я чётко иду в совсем противоположном направлении. Что он теоретик, а я практик. Молодой и совсем ещё не опытный. Что лучше всё рассчитать на бумагах, а после…

- Дались вам сегодня эти французы, господа.

Я растерянно смотрела на наше небольшое сообщество и понимала, что в этот прекрасный зимний день мы весьма гармонично смотримся на аллее. Вновь попала в плен его глаз.

- Моя воля, как хочу, так и распоряжаюсь ею. Что порушили, то пускай и восстанавливают. Не крепостные они чай и не рабы. Пленён: - значит отрабатывай свой кусок хлеба. Что нянчится-то с ними? Или вы можете сделать предположение сударь, гуманное и либеральное, что я должна завоевателя сопроводить под белые рученьки до его дому в Европе, вручив ему выходное пособие?

- Узнаю характер вашего батюшки. Узнаю. А что дом, княжна?

Я слышала в его голосе участие и, наверное, решение оказать деликатно помощь дамам.

- Справились, и вроде как обустроили уже очень многое. Спасибо Елизавете Петровне и её эскизам, она по памяти воссоздавала прежнее убранство многих комнат.

Обернувшись, он глянул на сестрицу мою, которой и дела не было до наших разговоров. Ведь на эту тему говорили нынче все, кому не лень. Вот и мадам Бельская, проживающая у нас и ожидающая окончания своих ремонтов тему восстановления имущества, любила озвучить за завтраком.

- Перекрытия в доме?

- Не выгорели, потому как из монолита их заливали в своё время. А вот лестницы и крыша… Всё заново монтировали, хорошо, что к началу осени успели. И дожди не успели вновь стены превратить в холодные и непригодные для жизни сооружения.

- А что генерал?

Тема для разговора была, мягко говоря, деликатная и я право не знала, что сказать. Ведь так или иначе нужно было говорить про супругу батюшки.

Но голосок Елизаветы вдруг сообщил радостную весть, что ожидаем мы в гости князя Бутенева и что после ранения он вроде как совсем оправился, а потому им с братцем Сашенькой путешествие в санях, наверное, только в радость им.

Вот умела она так всё выкрутить. Будто между струек дождевых проскочить очень ловко и платьице своё скромное не замочить.

И даже самая скандальная история в её устах становилась просто событием.

Однако Лиза сегодня была нетерпелива, она вновь смяла мизинчик перчатки. Её интересовал только один вопрос, о том, как залили каток у нас во дворе и сделали ли удобные сходы к нему и лавку. А еще она хотела небольшой домик для отдыха по типу сараюшки совсем рядом и стол в нём, и возможность сделать глоток тёплой живительной влаги.

Кипяток из самовара, чай и густое смородиновое желе. Как же давно хотелось наступления морозов. Мы обновили ботинки к лезвиям, которые мастер из Тулы сделал по моим чертежам ещё в прошлом

- Лиза, не рискуй. Вот здесь, — сапожник усилил поддержку голени, вначале нужно нагреть аккуратно ботинок равномерно, уже и печь специальная готова, «посадить» его на твою ступню, обкатать, центровать лезвие. Работы много.

Она не спрашивала, откуда я всё это знаю. Не требовала объяснений. Просто заходила на «ласточку» раскинув руки, и, мне кажется, счастливее её в этот момент и вовсе никого не было. Широкая юбка из тёплой ткани била крыльями по худеньким ножкам в мужских лосинах. Носочек в коньке тянулся к той точке в невесомости, которая была самой правильной.

- Я будто птица. Лечу! Сударыня моя – барыня! Женечка, спасибо тебе! Я никогда не забуду, как ты мне махала рукой на маленьком клочке льда возле усадьбы под Муромом в ту зиму. А после вращалась как волчок и прыгала так, что дыхание у меня перехватывало. А всюду шла война.

- И ты вышла наконец-то на улицу!

- Вышла. И жить захотела. Ведь это просто чудо!

* * *

Как-то неловко стало, что мы, проживая совсем близко возле парка, такую душевную беседу не приглашаем продлить в нашей уютной гостиной.

- Вроде и незнакомы мы раньше были, а такое чувство, что друга хорошего встретили. Василий Львович, а если не заняты вы слишком, отобедайте у нас, расскажите про управление в деревнях. Ведь я, как и хотел наш император всем, кто вернулся с фронта вольную отписала и земли надел дала. А если погиб кормилиц, то жинку его и детей малых под опеку взяла. Земля у них в хозяйственном ведении. Столько, сколько возможно обработать семье. Продуктами учредила платить плату за пользование имуществом, инвентарём снабдила и домишки помогла восстановить. В строгости всех держу. А как же без неё.

Брови мужчины взметнулись в изумлении.

- Аренда земли? Вы голубушка оброк ввели у себя в деревнях. А кто же тогда обрабатывает основные поля и угодья? Кто на покосы выходил в прошлый сезон?

- Пленные.

Я уверенно перекатилась с пяточки на носочек и стала будто выше на несколько сантиметров.

- Мужики-то не все вернулись с фронта, кто их вдов и детей малых кормить будет? Так и мы скоро с бабушкой ноги протянем. Кто убивал, тот пусть и пашет ныне.

Мои собеседники тактично отвели глаза. Видать знали, что, учредив полицейские бригады, по моему приказу всюду выискивались беглые пленные французы и поляки, которые просто спали и видели, как бы быстрее выучить этот жуткий русский язык и не «спалиться» перебежками, двигаясь в сторону Европы.

- Михаил Афанасьевич. Тётушка и бабушка только рады вас видеть будут. По-простому, как говорится. Чем богаты… И вы пожалуйте к нам.

Улыбаясь, твёрдо зная, что так или иначе все одобрили мой план. Не замечая сведённых недовольно бровей сопровождающей нас Веры Ивановны – компаньонки мадам Бельской прижалась к сестрице.

- Морозно нынче.

- Думаю, к утру лёд застынет. И останется только зачистить его, и будет он похож на ровное зеркало, в котором отразится синь небесная.

Лиза просто светилась от этих мыслей, а под ногами хрустел снежок, который тихо всю прошлую ночь парил с тёмных небес, так, что казалось это звёзды решив отдохнуть слетелись птичьей стайкой в старый сад. Слышен был перезвон колоколов церковных.

- Вы любите зиму, Елизавета Петровна?

Она повернулась всем телом, чтобы ответить их новому знакомому в своей обычной манере, и удивлённо замерла. Поля шляпки- капора, утеплённые сверх меры, не могли удержать непослушные кудряшки её волос. Ветер переплетал их осторожно.

В его глазах она прочла настоящее участие и интерес. Она отвыкла от этого. Могла отличить, салонную пустую беседу от настоящего. Могла не слушать пустую болтовню гусар и кадетов, увлеченных её новым обликом. Удивлённо почувствовала, как падают возведённые ею защитные монументы к ногам этого мужчины.

Её манера держаться: - она будто вначале проговаривала слова про себя мысленно, а после отвечала, избавляясь от смущения.

А он ждал. Не торопил. Наслаждаясь моментом.

Подувший ветер качнул нас, и Василий Львович аккуратно придержал локоток девушки. А после стараясь не отпускать, борясь с так вовремя проявившей себя метелью, минуя ворота городского сада, довёл дам до своего экипажа. Наши следы заметала позёмка, а Лиза так и не рискнула ответить, прикрыв приток холодного воздуха ко рту изящно ручкой в перчатке.

- Как неловко. Дом-то совсем рядом.

- Мы прогуляемся и через четверть часа попросим приюта для усталых путников. Не так ли, сударь?

Этот хитрец - Гусятников Михаил Афанасьевич, как же он хотел оказать в тепле, но стойко кивнув в согласии, поправив одежды на мехах на округлом своём животе и сложив важно губы, он вроде как с радостью готов был составить компанию своему протеже.

* * *

Мы дружили домами.

Матушка Василия Львовича Демидова заезжала за нами на воскресную службу, корректно не задавала вопросов про личные экипажи. Взялась нас с Лизой опекать и вывозить в свет, договорившись с тётушкой.

Она прекрасно знала, наверное, из рассказов сына, что веду я хозяйство самостоятельно. Что продала всё лишнее и роскошно-ненужное, вложившись в восстановление дома в Москве и отстроив новые избы крестьянам – погорельцам. Закупила скот, подводы и инвентарь для работ в полях. Из Тулы переманила ремесленников, работающих с металлом.

Тётка Александра Фёдоровна, налюбовавшись наконец-то на возрождённую дочь, отправилась- таки во Владимир, восстанавливать и возрождать свою часть имущества, доставшуюся ей от отца и покойного супруга.

Мы не шиковали, но и не бедствовали. Часть дома, а именно весь первый этаж я сдала под магазины, салоны готовой одежды и ресторацию. Место было проходное. Аренда кормила всю нашу семью. Ждать больших доходов от «барщины» было не с руки. Деревни под Москвой требовали вложений. Продавать семейные ценности по бросовым ценам было унизительно.

Нужно было надеяться только на урожай следующего года. Я выспрашивала у Демидова о сортах пшеницы и льна. Задумывалась о посеве гречихи и сои. Мечтала возродить вишневый и яблоневый сад.

А к вечеру с ног валилась. Боясь засыпать, не гасила свечи и просила Степана глаз с дверей в терем не спускать.

По нашему проекту с Лизой был оборудованы отдельный подъезд с торца дома и красивое крыльцо в виде открытой ракушки, оно сразу вело на второй этаж. Возведён был и новый забор из необработанного камня взамен сгоревшего старого. Он очертил по-другому наш двор, который стал в разы меньше.

Мы занимали с сестрицей тот самый «терем» не желая иного, готовили покои для генерала с сыном. Любили

А ещё ждали крещенские и предновогодние морозы, по утрам занимаясь гимнастикой и растяжкой под тихие вздохи нянюшек.

* * *

- Что кадет выделывает, гляньте, Игорь Андреевич. Шельмец. Будто крылья у него за спиной. Страшно становится от такой прыти. Как на шарнирах вращается. И девица с ним. Никак сестра. Вот и за руки держаться, смеясь безумцы. Цирковые как есть. Видал я таких в Европе.

Подойдя к окну и устало, поведя глазами, мужчина в тёмных одеждах с выправкой бывшего военного глянул на отдалении стоящий двор дома, в котором бывал всего однажды.

- Никак на побывку прибыл. Какого полка будет интересно.

- Дом генерала Бутенева это раньше был. Не припомню удальца.

Вспомнилась мадемуазель, речи которой в тот памятный день, за столом в гостиной, заставили стыдиться своих поступков и мыслей. В безумный тот день все его мелкие пороки и эгоизм выставлялись на свет, обнажая душевную пустоту.

Как же давно это было. Будто в прошлой жизни.

Довоенной.

Её образ почему-то остался надолго в памяти. Он был маяком, освещающим путь среди бушующего океана житейских неурядиц и равнодушия. Скромный наряд и вера в себя. Удивительное нежелание венчаться.

- Я так вам скажу.

Знаменитый на всю Москву и Россию врач Фёдор Петрович Гааз возвёл к высоким потолкам свои мудрые очи.

- Всё болезни от нервов и неразделённой любви. А ещё существуют пулевые ранения. Но это нам не впервой обсуждать. А вот переломы… Они от таких вот поступков кадетов, которыми те хотят очаровать юных барышень.

- Выходит, что и переломы. Они от любви.

- Выходит, что так...

Глаза мужчин следили за новым пируэтом кадета. После него последовал ловко выверенный финт в воздухе, от которого дух перехватило. А после приземление на одну ногу...

Глава 3

Он мог долго разглагольствовать о Кавказе, минеральных источниках, своих разработках, о бальнеологии и климатотерапии. В присутствии этого человека не нужно было думать о том, как наладить с ним общение.

Коротко стриженный, полный, но весьма приятный московский врач немецкого происхождения был умён, общителен и полон идей.

Бывший офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин задумчиво слушал рассказы о победах лекаря над эпидемиями в прифронтовых госпиталях.

Неся службу, он временами мучился коликами в почках, а ныне слушая рекомендации лекаря физически, в самом прямом смысле этого слова, Игорь Андреевич, конечно же, находился в своей уютной приёмной комнате. Эту меблированную квартиру, он купил недавно на втором этаже в новом доме, что расположился во дворах таких же новостроев. У самых Никольских ворот. И он действительно стоял возле окна, рассматривая московский дворик чужого дома вдалеке. Рассматривал, уже вовсе не вникая в происходящее.

Он отдалялся от действительности.

Мысленно офицер, в который раз был в октябре одна тысяча восемьсот двенадцатого года, на борту «Юпитера» - парусного корабля Балтийского флота Российской империи.

* * *

В составе эскадры они вышли из Кронштадта, направив свой взор на Англию. Воюющие державы - союзницы, они подразумевали совместные действия против Франции, и Игорь Андреевич с мадемуазель Филис-Андрие были единственными пассажирами, взятыми на борт только благодаря милости Платона Алексеевича – контр-адмирала эскадры и просто человека, неравнодушного ко всему прекрасному.

Они старались сбежать не только от войны, но и от самих себя, наверное.

Ещё будучи в Москве, мадемуазель Жаннетта Филис- Андрие вдруг в одно мгновение стала иной. Задумчивой и бледной, вздрагивающей от звуков шагов, горничных и половых в гостинице.

«- Мой друг, мы верно заблудились в этой огромной стране, вернёмся в Питер, а после я хочу морем отбыть в Англию».

Эти слова прозвучали всего единожды. И после будто все остальные их отношения, они были подвластны только этой цели.

Он видел страх в её глазах и будто ловил мысли, о том, что она лишилась важной для неё поддержки из вне. А однажды подметив, что он весьма сдержанно оплачивает их счета, мадемуазель совсем не вдруг, а действительно решилась покинуть Первопрестольную, разорвав все договорённости о своих выступлениях.

Это произошло мгновенно: - проснувшись утром, они к вечеру уже стремительно покидали город. Он не видел её такой ранее. В некоторых речах мадемуазель Жаннетты звучала мысль, что против её соотечественников начались гонения в России и французов, совершенно непричастных к деяниям Наполеона, судят военными судами и трибуналами, а после вместе с остальными пленными отправляют в Сибирь.

Она просила сопровождать её в Санкт-Петербург, самостоятельно оплачивая все их расходы в дороге. Она будто взяла его внаем. Он гнал от себя эти мысли, встречая взглядом, в который раз взгляд возлюбленной.

Не говоря о многом, прикрывая глаза, будто отдаляясь, мысленно; продолжая дарить своё расположение, женщина прикрывалась им как щитом повсюду. Держась уверенно за его руку, взошла она в экипаж в Москве, и также уверенно на палубу линейного судна в Санкт- Петербурге.

Уже тогда было понятно, что от него ускользает нить чего-то очень важного в их отношениях. Словно нить Ариадны, лишённая физической своей личины. Он упустил момент, когда эта нить стала очень тонкой, практически невидимой. Раньше он чувствовал её натяжение, вибрацию, знал, куда она ведёт.

Но вот он лишь тщетно пытается ухватиться за обрывки воспоминаний, ища в них подсказку и ключ к разгадке.

Эта ускользающая нить, этот эфирный флёр, был той самой субстанцией, из которой строились их общие мечты, их понимание друг друга, их тихие вечера, наполненные взаимным теплом.

Без неё оставалась лишь формальность, оболочка, лишённая души.

Он боялся назвать эту нить «любовью», потому что не хотел сам себе признаться, что любовь может исчезнуть, раствориться в воздухе, оставив после себя лишь горькое послевкусие сожаления.

Но именно это он и чувствовал с самого момента их отбытия из Москвы – потерю чего-то бесценного и невосполнимого.

* * *

Ветер тогда был северо-восточный, и он только что начался перед снятием с якоря; потом при нашествии дождевой тучи задул резкими, ничем не сдерживаемыми порывами. А около полуночи сдался и перестал крепчать, и они проиграли все то расстояние, на которое днём подались вперед.

А она любила стоять на палубе и смотреть вдаль.

Невозможно было понять, о чём думает эта молодая женщина, утонувшая в огромной серой с тонкой полоской кашемировой шали.

Держась за влажный канат от снасти, не страдая морской болезнью, она кажется, с облегчением вздохнула, увидев, как отдаляется берег страны, в которой благодарные зрители рукоплескали

Она много молчала в те дни, оберегая голосовые связки.

Энергия, которая часто буквально рвалась из её взора, сейчас же будто преднамеренно пряталась за густыми тёмными ресницами. Она боялась предать свою обладательницу нечаянным порывом. Чувственные губки были таинственно поджаты, и хотелось смотреть на это личико не переставая, забывая буквально обо всём.

Она подавала ему свою маленькую ладонь, желая, чтобы он освободил её от мокрой перчатки.

Освободил и согрел в своих руках. Так было всегда.

Чарующая непосредственность была ей к лицу.

Наверное, именно эта черта характера Жаннетты подкупила его когда-то.

Вокруг царила атмосфера суровой морской дисциплины, смешанная с неприкрытым любопытством. Матросы и офицеры, закаленные штормами и битвами, не были сентиментальными зрителями. Они знали цену жизни и смерти. Это был первый предполагаемый выход парусника «Юпитер» в Северное море. Отныне цели военных министерства и ведомств были определены для него весьма чётко и женщина на борту…

Испытующие взгляды команды, словно остриё клинка, впивались в его спину, обнажая пустоту; а непосредственность дамы, занимающей все его мысли, казалась ему наигранной и фальшивой игрой.

Тогда она будто всю жизнь свою заменила сценой, которую мысленно соорудила для себя на палубе.

Это было впервые с ними.

И он в который раз гасил, недовольство и желание не брать её влажной перчатки в свои ладони.

Его раздражение не успевало выплеснуться и погрязнуть в Балтийском море неконтролируемой волной. Воспитанный в уважении к дамам любого сословия, он контролировал себя.

Но мадемуазель Жаннетта, понимала его и видела словно насквозь. Или это было нечто иное. Он уже и не берётся сказать. Но догадываясь о финансовых затруднениях романтика, бросившего ради неё карьеру и родину, слыша его разговоры о возможной продаже нескольких деревень под Тулой через доверенное лицо, она сразу попросила отдельные каюты для себя, оплатив их самостоятельно.

Из поведения её вдруг исчезла трогательная беззащитность. Стало понятно, что он сопровождает достаточно обеспеченную женщину, неожиданно оставившую всю свою театральную труппу в Санкт-Петербурге.

Она везла из России…

Он только мог догадываться о стоимости её украшений и о том, что находится в её единственном дорожном сундуке, ведь свои верхние одежды она практически не меняла. Но никому и в голову не пришло учредить допустим обыск, ведь эта дама была вверена ему, наверное, самой судьбой.

Русские: - сколько чести и достоинства в мужчинах этой эпохи.

И всё же он верил, что им ниспослан таинственный дар любви. Это происходит совсем нечасто. Ведь чистая любовь, она как святой источник - неиссякаема. А его раздражение – это просто дань неустроенности. Стоит только определиться с местом жительства и родом занятий в том же Лондоне и всё станет прежним.

Он намеревался уговорить венчаться её в Англии, а после поселиться в столице. В союзном государстве он намеревался выйти на службу и обеспечить всем им достойное существование.

Она играла, свою определённую роль и никогда не оставляла его на ночь у себя, также считая их отношения высокими проявлениями чувств; говорила о том, нежно вздыхая.

Постепенно становилось понятным, что, покинув Россию, они будто заключили договор, подписав условие: - «любить друг друга, пока есть чувства, пока они не станут в тягость друг другу».

Она боялась усталости от эмоций, боялась разочарований.

Не хотела привязанностей.

Не желала ревности и взглядов в спину.

* * *

Командующий эскадрой почел за нужное известить о нашем прибытии российского министра, пребывающего при дворе Дании. В отправленной ранее депеше, было упомянуто о предмете экспедиции, о надобностях, для которых нужно было зайти в Копенгаген.

Застыв на рейде и не вникая в дела военных, проведя прекрасный вечер в каюте всё ещё любимой женщины, почувствовав небывалый подъём чувств и опьянение после нескольких бокалов шампанского, он впервые за все ночи, проведённые на судне, заснул в её нежных объятиях.

Все последующие сутки: - дни и ночи его путешествие до самого Лондона были посвящены безумному чувству одиночества и тоске по потерянному счастью.

Покинув спящего возлюбленного, мадемуазель Жаннетта Филис- Андрие решительно обосновалась в Дании. Она уезжала вглубь страны в гости к пожилой родственнице, которую вдруг решилась проведать.

«- Его сиятельство - Игорь Андреевич изволили почивать».

Они простились ранее.

Никто и не заподозрил неладное. Обговорив это как-то обособлено с одним из офицеров, мило заручившись его поддержкой, она ранним утром сошла по трапу.

В её руках был только небольшой саквояж. Остальной багаж остался в каюте.

Доброжелательно улыбаясь и разговорившись с кем-то на берегу, совершенно не скрывая своего поведения, но и не оглядываясь на судно, дама взошла в экипаж, который ей помогли нанять. Портовый люд охоч до таких щедрых дам, путешествующих налегке.

Отчего же не помочь, ежели спешат.

Болела голова, и он молча взращивал в душе злость, ревнивые и тёмные мысли. Качка усиливалась. Капитан обещал шторм, смотря в глаза с сочувствием. Уже несколько дней в пути. В бессмысленном озлоблении практически на весь мир и на самого себя он готовил всё новые ядовитые мысли и обиды, не выходя практически из каюты.

Жизнь, казалось рухнула в одночасье. Он видел обломки вокруг себя былой устроенности, уважения и гордости им от близких людей. Многолетняя служба и два проданных совсем недорого имения под Тулой, всё лежало у его ног осколками неустроенности и подозрений.

Его судьба действительно рухнула в одночасье.

Он бредил во сне и убитым лежал на Бородинском поле, вперив взгляд в пустоту – все было черно-белым: небо над головами его товарищей по бою; стены огромного помещения с крохотными людьми внутри…

Сначала ему показали фонарь со свечей для освещения комнаты, где они сидели за столом, обсуждая стратегию боя… Но теперь никакого смысла не остался от этих людей ни одного слова даже их лица были мертвы.

Они все были мертвы!

Как и его душа.

Он ощутил себя предателем, покинувшим их в такое нужное время. И только девушка, сидящая за столом, говорившая уверенным тоном правду, была словно притягивающим маяком для его взора.

Он только её смог вспоминать без боли. В тени того дня в Москве таился призрак, шептавший о неверном выборе, несдержанном обещании своему генералу, сломанной надежде и предательстве товарищей по оружию.

Светлые сдержанные одежды и правда в голосе, решительно спокойный тон. Правда, какой бы она ни была. Её также когда-то предали, осудило общество. Но она не приемлет речь врага, произносимую русскими устами.

Не приемлет лжи и стяжательства.

Монастырь сделал из неё другую мадемуазель Эжению.

Подал рапорт, тут же на судне, начал службу

Можно сказать, что это был его звёздный час в карьере.

Без устали крейсируя вместе с британскими кораблями, сопровождая русские войска из Любека и Нормандии в Кронштадт, принимая участие в битвах в течение трёх военных лет, он, в конце концов, оправдал сам себя перед своей совестью. А получив назначение в адмиралтейство, списавшись на сушу, решил всё же обосноваться в Москве, неся исправно службу при военном губернаторе Тормасове Александре Петровиче.

- Вы будто мыслями и не здесь, господин полковник. Будете придерживаться моих рекомендаций, выздоровеете. А значит, милости просим на зимние посиделки в свет. Балами их зовут ныне. Вот и госпожа Бельская Ольга Васильевна, обещалась театры свои устроить, как только французы пленные ремонты закончат в усадьбе покойного супруга её. Всё генерала Бутенева Виктора Михайловича ожидают в гости. Осмотрю его ранение, консилиум собрать бы нужно…

Глава 4

Всё будто вернулось вспять.

Утром приехавший нарочный от генерала сообщил, что к концу дня они уже точно будут в Москве. По каким-то там причинам им пришлось задержаться в дороге. То ли братец Сашенька занемог в дороге, то ли его няня, а, возможно, и сам Виктор Михайлович.

Они задержались в Твери у однополчанина князя. Гостили долго: - около пяти дней, поправляя здоровье, а нарочного послали, чтобы бабушка Софи не переживала так, разглядывая в окна тихо падающие снежинки. Снег шёл, не переставая, навевая грусть.

И вот мы все собрались в большой комнате, ожидая гостей. Если внешне дом практически не изменился, то внутри это уже было совершенно другое хозяйство.

Мы, разумеется, отделили те площади, что сдали внаём от жилых и наших подсобных.

В распоряжении семьи от первого этажа осталось совсем немного. Но прежде всего мы вывели стоки. Соорудив в дальнем углу двора приёмники нечистот. К дому пристроили свою автономную котельную с большой, вросшей в здание с другого торца трубой. Котельная работала на угле и отапливала весь наш дом с самого начала ноября. Выхлопную трубу пришлось встраивать в стену, ни капли её тёплого воздуха не уходило без пользы.

Устройство водяного отопления в доме я помнила хорошо. Дедушка из будущего делал его самостоятельно в доме в деревне и это обсуждалось всегда на семейных обедах.

Не было батарей в том виде, к которым мы привыкли в будущем. Из чугуна тульские мастера мне выплавили по чертежам нечто иное. Похожее. Громоздкое, но самое главное хорошо держащее тепло.

Как вы понимаете, арендаторы платили мне и за это. За стоки. За поступление воды. За всё. Для них важны были удобства и ватерклозеты, которые в новых домах москвичи ещё не предусматривали.

Отходы из огромных пивных бочек, вкопанных в землю во дворе пленными, вывозились на свалки ассенизаторами – «золотарями». У нас с ними был заключён договор, и это делалось еженедельно. Летом я планировала подселить пивные дрожжи в одну из бочек и покрыть её плотным настилом из промасленной лиственницы. Так, мне советовал сделать управляющий, видевший уже где-то нечто подобное. Это я про настил.

«- дом, устроенный на аглицкий манер».

Так он говорил с уважением.

К слову сказать, чистая вода из скважины поступала только на первый этаж. В несколько оборудованных для этого комнат, но и этого было достаточно. Большая банная мыльня - была устроена на первом этаже. Она примыкала к котельной и была любима всеми. Горячая вода в моечное помещение подавалась по медным трубам, а нагревалась в огромном котле. На выходе из бани помывшихся ожидал прохладный душ. Мужики крепко топили печи, а девки намывали каменные полы и стены, отделанные изразцами. Банные дни были строго расписаны между всеми, кто проживал в доме, в том числе и крепостными. Для них была выделена отдельная комната.

Вот и тётка Александра любила попариться, не выходя на улицу. Она гордилась этими возможностями, поговаривая, что только наш дом устроен с такими удобствами.

Она кстати прибыла буквально вчера утром из Владимира и тут же с удивлением взяла в руки письмо от Василия Львовича Демидова. Он просил о возможности обговорить с ней очень важные вопросы, они касались её дочери.

Просил разрешения сопровождать нас на первый Рождественский бал-маскарад. Ведь именно с Рождества начинался сезон зимних балов и маскарадов в Первопрестольной. Он продолжался несколько месяцев и заканчивался на Масленичной неделе. Затем наступало время Великого поста.

Женщина смотрела на нас хмуро. Мои взгляды на то, что с замужеством нельзя спешить, что нужно присмотреться и не дай бог не сделать ошибки, что и в тридцать можно весьма неплохо устроить свою личную жизнь, прочно въелись в её сознание.

- Елизавета?

Строгий голос Александры Фёдоровны осел, как только дочь с нежной улыбкой, перебирая косу, глянула матери в глаза. Она только собиралась ответить в своей обычной манере, а маменька уже была согласна на всё, отмечая, что девочка её похудела за эти два месяца и будто витает в далёких облаках. Которых и вовсе не видно на сером, запорошенном снегом Московском небе.

* * *

Но я совсем не о том сейчас говорить хотела, как говорится всему своё время. Демидовы, конечно же, навестят нас на этой неделе, и Ксения Васильевна – матушка Василия Львовича, будет с ревностью во взгляде следить, как тётка Алекс осторожно старается продлить время своей власти над дочерью.

Хотя и власти уже никакой не было. Матери тяжело было разлучаться с дочерью всегда, потому, наверное, так или иначе все взоры были ныне обращены только на Елизавету Петровну.

И всё же не о том сейчас…

Потому как едва слышимый шум в фойе заставил меня обратиться к происходящему. И вот по коридору раздаются шаги и шелест одежд. Бабушка Софи напряжённо пытается привстать с дивана.

- Всё будет хорошо. Я обещаю. Оставьте тревоги. Я сразу Сашеньку передам в ваши объятия.

- Заждались уже…

И её дрожь в голосе передаётся всем присутствующим. Словно невидимые волны, исходящие от материнского сердца, пробегают по залу, вызывая беспокойство и сопереживание.

Войдя и окинув взглядом собравшихся, генерал стал смущён буквально всем: - новым домом, он помнил его совсем иным. Другими комнатами и коридорами, устроенными на европейский лад. Именно так он для себя решил. Светлой гостиной и чередой портретов всех их предков. Вниманием буквально всех в гостиной. А ещё воспоминаниями

А особенно тем, что совсем незнакомая молодая особа – его старшая дочь, забыв про все обиды, поднявшись с насиженного места возле вдовствующей княгини, с удивительной грацией, словно откинув общение с мягким светом из окна на потом, с улыбкой шла в его сторону.

Она не смотрела прямо в глаза: - но как-то умело обаяла их, вновь прибывших, всех полностью, даря тепло и уверенность, что желает только их одних видеть в своём доме.

Княжна Евгения Викторовна Бутенева была словно на сцене и любила всех своих зрителей без исключения. Эта мысль пришла вдруг в голову генералу…, а после удивлённо застыла на задворках сознания.

Потому как дочь, резко остановившись и вперив взор в братца, вдруг резко присев перед ним, смотрела на него в удивлении, распахнув глаза. Её губы шептали, произнося тихо слова…

Мальчонка, подошёл ближе и, протянув ручку, дотронулся до лица девушки.

- Привет.

* * *

Это была любовь с первого взгляда.

Потому как я видела перед собой Игоря. Того самого. Из будущего. Таким я помнила его во втором классе. Передо мной стояла его маленькая копия.

Как такое может быть? Господи, помоги!

- Привет.

Это слово само вылетело, и оно было непонятно для всех.

- Кто ты, мой друг?

- Александр Викторович Бутенев.

Детские губки произносили, картавя взрослые слова.

- Ты мой братец? Вот это да! Papa’ вам говорил обо мне Александр? Говорил, что мы с бабушкой и сестрицей Елизаветой, а ещё с тётушкой Алекс ждём вас уже давно?

Мальчонка отрицательно мотнул головой. Заворожённо рассматривая и с удивлением принимая мягкое облако любви и покоя, которое обволакивало его беспокойное сознание.

- Как же так? А про комнату с игрушками? И большой лошадкой? Про книжки с картинками?

- Не говорил. Папенька болен и суров. Он генерал.

- Мы всё исправим, любовь моя. Конечно, всё исправим. А бабулю Софи ты обнимешь?

Он был готов соглашаться со всем. Потому что всё в этом доме было иначе.

Я в реверансе присела перед генералом, опустив голову. А после подняв её, встретилась взглядом с тем, кого в душе до сих пор ещё не простила.

Молчала.

Молчали все.

Ждала хоть слова от него. Понимая, что непрошенная слеза просится наружу, что за эти годы горечь никуда не делась. Горечь и обида. Стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Молила сама, не зная о чём, о прощении, о понимании, о том, чтобы боль утихла хотя бы на миг. Всеми усилиями сдерживалась, закусив губу до боли, чтобы не дать воли слезам.

Ощутила чьё-то прикосновение. Саша, подойдя ближе, взял меня за руку, разжав судорожно сжатый кулак.

Вздохнула рвано.

И вдруг очутилась в крепких объятиях, слыша рыдания бабушки.

- Прости меня, Женечка. Девочка моя.

Обида прорвалась потоками, их было не сдержать. А память вычёркивала всё, что накопила, стараясь понять и простить того, кто стоял передо мной.

Прижавшись к груди человека, так похожего на отца в будущем, я вдруг ощутила будто камень у меня с души свалился. Нельзя разрешать темноте заполнить сознание: - надежда, она тогда погаснет, оставив после себя только холодный пепел разочарования. А с ним невозможно жить в согласии с самим собой. Нельзя становиться злой и опустошённой.

А после я сдержала свои обещания: - взяв братца на руки, разглядывая его лицо, дыша любимым образом, отнесла его к бабушке. Его ручонки доверчиво обвили мою шею. Дыхание шевелило прядь на виске. Ребёнок, видно достался мне в награду за все страдания.

Подарок судьбы. Он, возможно, далёкий «пра… дедушка» тому Игорю.

Из будущего.

* * *

Их покои были полны уюта и сухого тепла. Они были просто идеальны.

Особенно детская, состоящая из спальни и игровой залы. Многофункциональная игровая вмещала в себя зону для принятия пищи, для занятий и отдельно для игр. К ней примыкал маленький туалет с клозетом. Вода смывалась правда из большого кувшина, но всё выглядело весьма прилично и достойно. Стены были выложены плитами – изразцами, такими же всегда обкладывали печи.

Генерал рассматривал новоявленные чудеса обустройства уюта. Дивился предметам, давно знакомым, но в этот раз используемым совершенно иначе. Поговаривал, что слышал про такие, трогая чугун батарей. Я понимала, что он знал про меня буквально всё.

И само собой подразумевалось, что пленные французы и поляки, возможно, побывавшие в Англии во времена довоенные так или иначе внесли новые идеи в перепланировку дома в целом.

Виктор Михайлович неспешно вёл беседу со старшими дамами, поглядывая на закрытые двери смежной комнаты в которой прислуга шустро накрывала на стол. Братца отвели в его покои, и я думаю он уже отведал свой обед и сейчас готовится к дневному сну.

Первые мгновения, они были самыми важными.

Однако последующее возможное наше существование под одной крышей с этим незнакомцем меня, откровенно говоря, настораживало. Оттого, что я не собиралась что-то менять в своей жизни. Мне кажется, это давно уже все поняли.

Вот только генерал…

Мысленно я искала возможности воздействовать на него.

И в этом деле брат Александр, конечно, был дан мне судьбой в помощники. Все дамы нашей семьи прикипели к нему в одно мгновенье. Генерал же устав с дороги, держался в нашем строю только от того, что иного не представлял себе и обед прошёл весьма содержательно в тесном семейном кругу. Наваристый борщ со сметаной на первое, отбивная и картофельное пюре, соусы.

- На ужин я пригласила господина Гааз Фёдора Петровича. Он осмотрит вас, князь.

- Московское светило. Наслышан. Вы знакомы с ним лично, мадемуазель Эжения? Как стало это возможным?

Чашечка с чаем встала ровно на своё место. Руки с грацией легли на колени. Локти прижаты к корпусу. Расслаблена и готова к беседе с отцом.

- Он брал внаём строительную бригаду из пленных для обустройства своего дома. Мы ездили к нему на приём с бабушкой и Ольгой Васильевной Бельской, когда она гостила в нашем доме.

- Так сойтись можно со всем светом. Губернатор Москвы, он…

- Обошёлся своими силами, к сожалению. Наши бригады он не осуждает, но и не пользует их.

Улыбнулась как лучшему другу, желая убрать между нами последнее недопонимание, и услышала в ответ, что батюшка после отдыха ждёт меня в своём рабочем кабинете.

«- начинается» …

А вот в «тереме» у себя мы наговориться не могли с Лизой.

Вернее, говорила в основном только я.

- Демидовы, наверное, к весне венчание готовят. Лиза! Скажи хоть что-то.

Держа в руках книжку, девушка улыбалась как Моно Лиза. Таинственно и спокойно.

- Ты знала и молчала? Вы объяснились?

- Во время танца он спросил что-то.

- Что?

- Не совсем расслышала, музыка, много людей, разговоры. Но его глаза мне говорят всегда большее.

- И?

- Я кивнула в согласии, а он вдруг сказал, что я своим согласием его делаю самым счастливым человеком в мире. А после на прогулке тихо шептал, что купил имение в Норвегии и лето мы будем проводить за границей, потому, что я зиму люблю. Обещал большой лёд возле дома, а ещё прогулки у моря.

- И ты молчала всё это время?

- Так, маменька ещё согласия своего не дала.

- Как же к лицу тебе этот цвет, душа моя. И смущение. Разве же Александра Фёдоровна откажет таким людям? Люб он тебе? Скажи только правду. Бабочки в животе летают?

- Это как?

Она рукой скользнула по складкам платьица в области живота.

- Как они попадут туда?

- Лиза! Это образно. Сердце замирает? Видеть его хочешь всегда, всегда… всеми силами. О поцелуе мечтаешь? Кончики пальцев холодеют, когда видишь его? Так, будто вся кровь в это мгновение прилила к сердцу. Думаешь только о нём. Особенно вечерами.

Девушка замерла слушая.

- Так было к Игорю Александровичу Лопухину. Но разве можно жить в таком состоянии всю жизнь? Не любовь-то, а увлечение. Страсть. Опасная, толкающая на безрассудства. Она как костёр, прогорит и погаснет. Останутся только угли. А то и вовсе грязь.

Вздрогнув, я вдруг вспомнила француза в своей спальне и Алёну крепостную в постели с ним.

- Сейчас иное чувство. Спокойная уверенность, что тебя понимают и ласкают даже взглядом. А ещё безмерное уважение этого мужчины не позволяет появляться страху в душе. Я не тревожусь о том, что он может охладеть к супруге. Такое чувство, что я ждала его всю жизнь. И ему совершенно неважно набираю я вес или нет.

- Вес тебе набрать нужно немного, это точно. Говорят, каток принялись расчищать городской. Снегопад покрыл его основательно. Везде сугробы.

Я замолчала, но после спросила вдруг, то что в голове мелькнуло удивительным вопросом.

- А если…, я говорю опять образно. Если Игорь Александрович вдруг на Рождественский бал-маскарад заявится из своего Парижа в Москву? Запишет приглашение на танец в твоей книжечке? Венский вальс нынче в моде. Говорят, в австрийскую столицу съехались главы всех стран и княжеств. В свободное от обсуждения раздела пост наполеоновской Европы время императоры, их министры и свита развлекаются на балах, где именно этот вальс стал основным танцем.

На обозрение, испытывая неясную тревогу, я выкладывала перед Лизой последние новости.

Но она, безмятежно смотря на окно, с которого я чуть не сиганула в своё время, сказала истину, которая заставила содрогнуться меня.

- Он же будет в маске, я не узнаю его. Да и вальс я уже обещала.

«- они все будут в масках».

Коренастая фигура, от которой исходила злоба и ненависть, выплывала из темноты моего сознания. Смуглый мужчина тянул ко мне руку, а после смотрел как в то утро, когда его этапом отправляли в Сибирь.

Глава 5

Он тоже всматривался в лица на портретах. Они от потолка до пола занимали всю главную стену в гостиной. Ровно оштукатуренный огромный простенок между двумя окнами большой залы был своеобразной семейной галереей.

Правильное освещение, одинаковые рамы и восстановленные полотна: -сохранилось всё, что было спрятано когда-то.

Отдохнувший князь-отец, ожидал моего появления именно здесь, отложив возможность общения с дочерью в строгом и чужом для него кабинете.

Напряжённая спина медленно поворачивалась, и вот я уже вижу его строго сжатые губы и сведённые брови.

- Портрет матушки твоей и моей покойной супруги – Елены Фёдоровны. Его нет здесь!

- Всё, что мы нашли перед отъездом в комнатах дома, оно перед вами. Бабушка сама лично командовала работами по сохранению всего самого ценного, сказав про то, что предсказатель, живший у графини Каменской в предвоенное время, видел Москву в пламени огромного пожара.

Генерал поморщился, и, не дав увести себя в дебри женских домыслов, опять завёл разговор о портрете. Он описывал его в мельчайших деталях, слова мужчины казались мне его личным помешательством. Он будто искал в доме, столь изменившемся внутренне, ту единственную, с которой он счастливо жил когда-то.

- Рамы изменились, багет совсем не тот. К чему их нужно было делать все одинаковые? Казённо смотрится, без позолоты.

Раздражение закипало в нём, волной снося плотину, выстроенную из доверия и всеобщего понимания во время застолья в обед. Я физически ощущала его негативные эмоции, способные в одно мгновение разрушить хрупкое равновесие в этом доме.

Осторожно подошла совсем близко, нарушила его право на свободное пространство вокруг себя. Заметила, как рука мужчины с силой сжимает рукоять трости. Она с одной стороны заканчивалась мордой животного. Оскалившаяся, волчья, искусно вырезанная и отполированная, волчица смотрела по сторонам злыми глазами. Сделав про себя определённые выводы, понимая, что человек раздражён своей болезнью, усталостью и мыслями о загулявшей второй жене, осторожно положила свою ладонь на его.

Он был удивлён, впитывая меня без остатка всеми фибрами души. Мне кажется, он перестал дышать.

- Присядем! Ваше сиятельство?

И мужчина, попав под магнетизм взгляда своей дочери, так похожей на его первую супругу, был послушен. Но только на первый взгляд.

Он точно видел в дочери образ ушедшей любви, и эта иллюзия, этот призрак прошлого, завладевал им безостановочно. Кажется, что он не просто поддавался очарованию, он желал и бессознательно стремился к повторению былого. Он вновь хотел семейного уюта и счастья для себя и сына.

- Я расскажу вам, как всё было. Вспомните. Может, вы забрали портрет матушки с собой в Питер?

- Питер? Вы так зовёте?

- Санкт-Петербург. Так удобнее. Когда вы покидали Москву. В те дни француз громил всё на своём пути, разве же упомнишь, что грузили на подводы. Вы человек государевой службы и могли просто не акцентировать внимание тогда…

Я давала ему возможность стать собой. Однозначно хотела, чтобы он понял: - прежнему раздору в доме не место.

- Портрет. Миниатюра. Он всегда со мной. Но тот большой, висевший в моей

Я грустно отрицательно повела головой, слушая голос. Смотря в лицо, сравнивая знакомые черты с теми, которые больше никогда не увижу. Которые оставила в двадцать первом веке.

- Его не было. Бабушка подтвердит. Я спрошу у Александры Фёдоровны, может, она забрала его во Владимир. А багет на рамах. Что же, он стал достоянием мародёров. Позолота и поталь, дорогое дерево. В те дни мы были не в силах всё снести в тайники. Да они и не вместили бы такие объёмы. Только полотна, вынутые из рам, аккуратно свёрнутые в тубы и завёрнутые в промасленную сухую холстину, только так и сберегли всё. Трудились рук не покладая. Веря в предначертанное судьбой.

- Вы сами?

- Мы все. Я. Елизавета, бабуля, крепостная Ксения с сыном. Нянька вон моя. А больше и не было никого в доме. Подводы уходили одна за одной в глубокий тыл. Мы пытались защитить самое дорогое – людей. И урожай того года. Мы покинули Москву практически в конце августа, а в начале сентября она пылала по приказу Кутузова.

- Что пережили. Уму непостижимо, как люди могли убивать себе подобных с такой яростью. Убивать и грабить. Вы так молоды, дочь моя, и полны разума. Эти бригады и сдача внаём площадей дома…

- Все разговоры так или иначе сводятся всегда к моим бригадам и бывшим пленным. Только вот Василий Львович Демидов готов слушать размышления о том, как я вижу жизнь деревень в будущем.

- У вас роман с ним?

- Нет. Деловые отношения. Роман у него с Лизой. Он влюблён, и уже давно. Мы видимся. Часто. И Василий Львович с матушкой долгожданные гости в этом доме.

- Умеете вы дружить, мадемуазель Эжения. С нужными людьми, так я скажу.

Впервые за всё время нашего разговора складка между бровей у него разгладилась. Вот и лучик солнечный осторожно заглянул в окно, решив согреть нас уютом. Изображённые маслом люди на холстах, как живые слушали нашу неторопливую речь.

- Умею. Так и нет в том ничего дурного. Что скажет ныне Гааз Фёдор Петрович, то и будем выполнять. Хорошо? На воды, значит, на воды поедем.

Князь слушал. Недоверчиво молчал, однако не забирая руки своей из моей ладони.

- Я не про Европу говорю. Кавказ. Фёдор Петрович изучал там источники и грязи. Нам всем не помешает по весне сменить обстановку.

- А что там про деревни свои вы надумали, мадемуазель?

- Мы ушли от барщины. И всё же это не совсем оброк. Здесь подход нужен особенный к каждому хозяйству. Сельское, деревенское оно от погодных условий зависимо. Мне ли вам говорить. Развитие нужно положить основательное, понять земли и культуры. Сады разбить. Вот и саженцы мне окультуренные должны привезти. Не однолетки, нашла трёхлетки в хозяйстве на Волге. Яблони разводить собралась по весне. Яблоневый сад – моя мечта. Заинтересовать мужика нужно, вернувшегося с фронта. Вот вольные отписала и коров дойных закупила.

Мужчина изумлённо смотрел на меня.

- Чувствуется влияние Демидовское. Да что же вам разве за муж не хочется? Зачем вникать в такие дебри?

- Так рано ещё. Не все кавалеры из военной Европы вернулись. Я приглядеться хочу. Замуж, знаете ли выйти не напасть, вот как бы замужем да не пропасть…

- Так, там всё чины высокие остались, приближённые к императору. Ассамблеи у них. Что же вы, голубушка себе придумали?

- Я дочь генеральская. Княжна. И пусть крепостных у меня осталось всего около пятидесяти душ. Другим владею основательно. Царский наказ я исполняла, давая вольные мужикам. Венчаться буду по любви и расчёту, разумеется. Вся жизнь у меня впереди. Куда торопиться? Вот и бабушка меня поддерживает, и тётка.

* * *

Как говорится, это первый день тяжело, а после…

Всеобщими стараниями мы смогли дружно ужиться под одной крышей.

Ездили по воскресеньям в церковь, по субботам на базар узнать цены, вели хозяйство и, конечно, выполняли все требования доктора. Собирались в здравницу на Кавказ в середине весны. А ныне лечились ваннами с отварами, грязями и правильно составленной диетой. Настойками и травами. А ещё любовью, уважением и семейным уютом.

* * *

- Степан, помощь твоя нужна. Знаешь ты всё. Скажи среди пленных нет ли одарённых.

- Это как?

- Батюшке всё неймётся: - портрет матушкин хочет видеть в главной комнате. Только о нём и говорит. Художник нужен. Итальянец тот портрет писал, ещё при жизни Елены Фёдоровны. А у итальянцев школа живописи особенная. Как живая она была на изображении. Большой портрет, куда он подевался, ума не приложу. Миниатюра осталась. С неё нужно всё изготовить. Я сама могу позировать. Если угодит батюшке вольную дам и домой в Европу отпущу с подъёмными.

Парень, не мигая, смотрел мне в глаза, затаив дыхание.

- Вольную? Чудите вы сегодня, барыня.

- Своего слова не изменю. Ну? Чего застыл изваянием?

- Думаю.

- Это хорошо. Если думаешь, то в голове, значит, не совсем пусто.

Разговор этот вроде отошёл на второстепенный план, потому как на Новый год брату были дарены коньки. На двух лезвиях аккуратные ботинки, конечно же, ручной работы. Восторг плескался в глазах мальчишки. Каждый новый день дарил ему нечто незабываемое.

- Поможешь, сестрица?

- Научу.

- И я буду как ты и Елизавета Петровна?

- Даже лучше. Пошли.

Первый наш выход на лёд наблюдали буквально все. Прислуга смотрела в окна. Папенька и бабуля вышли на улицу. Демидов, объяснившись с тёткой Александрой глаз, не сводил с Елизаветы. Это, наверное, был первый случай, когда на лёд я пришла без коньков. У меня в руках было масса больших кубов, пошитых из старых лоскутов и набитых соломой. Они уместились в корзину, плетённую из ивняка, что служила для сбора грязного белья.

- Сашенька, ты должен взять куб и отвезти его, положив вот в эту корзину.

- Скользко. Упаду я, наверное. Вон сколько их набросала. Помоги!

- Так и падай.

Малец, встав на коньки, вдруг понял, что не так уж это и легко. Ноги разъезжались, руки сами делали круги в воздухе. Князь было сделал движение, собираясь забрать сына со льда. Но я, подняв ладонь, остановила его.

- Мы же не торопимся, правда? Начнём с первого. Ты какой хочешь?

- Синий.

- Вот и поехали к нему.

Он шёл, а затем ехал, падал, как я учила группируясь. Вставал с моей помощью. Упорно двигаясь к цели, он, наконец, собрал

- Все дни у нас с тобой, Александр, будут заняты. Учителя тебе нашла англичанина. Будешь счёт проходить и на английском языке учиться говорить. А после лёд у нас будет. А к вечеру, Елизавета Петровна, музыку тебя давать начнёт и письменность государства Российского. Зимой лёд, а к весне мы тебе жеребчика купим, понятливого. Хорошо?

- А играть, когда? Солдаты вон мои на парад собрались.

- А каникулы для чего?

- Ка-нику-лы? Все про бал говорят у губернатора, а ты нет. Сестрица Женечка, лучше почитай мне.

К голове прилила кровь.

- Сашенька, на бал мне пойти, это знаешь, как крестьянину нашему в поле идти работать. Лучше с тобой посижу. Сказку я новую знаю, и книги читать не надо, всё помню дословно.

Именно на этой весьма радостной ноте и услышал наш разговор как-то генерал.

- Я вас лично сопровождать собрался, мадемуазель Эжения, вот и полковник Игорь Андреевич Лопухин, говорят, в городе, службу несёт при губернаторе. Однако отличился он на флоте, в героях ходит. Свидеться мне нужно с ним. Отказа от вас не приму. Елизаветы Петровны помолвка оглашена будет. Вся семья должна быть в сборе.

Именно с этой самой минуты я будто уже не принадлежала себе. Мои слова о том, что на наряд я именно сейчас не могу выделить средства, потому как закупила коров особой породы, батюшка в возмущении только что ногой не топнул.

Он помнил все статьи моих доходов и говорил про сданные внаём площади первого этажа, про то, что дал финансы на обеспечение дома и закуп продовольствия для всей семьи. Он не верил, что я не готова платить, и требовал залезть в кубышку и достать-таки укрытые богатства.

Этого я сделать физически не могла. Не собираясь с кем-либо венчаться, я решительно собиралась обеспечить себе достойную и интересную жизнь в этом временном отрезке. Копить хотелось долго, обладать хотелось многим. Путешествия требовали огромных денег.

Я слышала его голос, недовольный, отчитывающий бабушку, и смотрела в синеву глаз маленького братика, так как когда-то переглядывалась с одноклассником своим.

- Игорь, мы прорвёмся. Главное — не сдаваться.

- Я Александр.

- Господи прости.

Воспоминания кружили голову и разум.

События мелькали как сумасшедшие.

Срочно вновь подгонялось по моде то самое платье дорогущее, довоенное, доставались меха и ювелирные украшения матушки.

Княжескую дочь готовили к показу на ярмарке невест.

Глава 6

Звон бубенцов, колокольное эхо церквей Москвы, наполняли воздух. Холодный снег, кружащийся с ночного неба, легкомысленно обсыпал лицо, вызывая легкое покалывание. Щеки, раскрасневшиеся от морозного дыхания зимы, пылали. Мне наконец-то удалось согреться. Тёплые носки и валенки под бальным платьем. Шубка из скромной норки. В неё я была закутана как в кокон. Рядом бабушка и сестрица в соболях.

Сани неслись домой на запредельной скорости.

Здорово!

«- какой русский не любит быстрой езды»?

Классик был прав!

Ощущала себя одновременно взрослой и безмерно восторженной, как ребенок, впитывающий в себя каждое мгновение чудесной зимней ночи. Кучер, с лёгким свистом подгонял сильных и породистых вороных, они мчались с сокрушительной быстротой, словно стремительные тени по уснувшему городу, оставляя за собой лишь метель из снежинок.

В вихре чувств я видела перед глазами бал, который ещё «гудел», расплёскивая чувства и небывалую энергию танцующих и влюблённых в жизнь жителей Москвы. Видела острую грань скандала, которую я виртуозно, благодаря Елизавете, обошла стороной.

А, впрочем, давайте по порядку.

Так, тому и быть.

В танце Москва была «отчаянно» прекрасна. Трудно было представить, что три года назад Первопрестольная была разорена и погружена в груды пепла, останки сгоревших домов; трупы раненных и убитых солдат, и жителей города.

«- Великие воины возлагают теперь свои боевые награды к стопам прелестниц, которые, быть может, молились, чтобы они вышли, целы и невредимы из боёв».

К слову сказать, в Москве военные были повсюду, а потому московские невесты имели блестящую возможность сделать выгодную партию.

На балах кавалеров в разы больше, чем дам!

Представьте себе: пышные собрания, залитые светом хрустальных люстр огромные залы, звуки живой музыки, кружащиеся пары. И среди них – множество молодых офицеров в мундирах, полных сил, амбиций и желания любить. Это была настоящая возможность не только найти для себя настоящие чувства, но и обеспечить достойное будущее. Однако стоит помнить, что за блестящим фасадом таких «выгодных партий» скрывались свои сложности.

Но не будем о том. Так как князь Голицын, своими пытливыми глазами вновь просчитывал всех дам. Он пригласил княгиню Шаховскую Софью Гавриловну на кадриль. Видя, что многие из офицеров не танцуют, князь выдумал вдруг возможность в кадрили сделать моветон, да такой, где у каждой дамы оказалось два кавалера.

Его голос был полон юмора, он показывал свою задумку, а после…

После мы с Елизаветой ехали домой.

Но изначально бал открылся полонезом. Его должны были танцевать все прибывшие, даже если позже они не собирались этого делать.

Василий Львович Демидов вёл меня очень достойно в нём. При этом он не спускал глаз с Елизаветы, своей официальной уже невесты, которая, грациозно отдавшись музыке, ничего не замечая вокруг, улыбалась моему батюшке, который был галантен, забыв о своих ранениях. И всё же доктор Гааз был прав, отец шёл на поправку! Он прекрасно держался в танце.

Этот танец, имеющий польское происхождение и появившийся предположительно в пятнадцатом веке, недаром дразнят «шествием». Спокойные и размеренные движения, все пары движутся под торжественную музыку по заранее обозначенным фигурам.

Для меня музыка звучала грандиозно вычурным произведением. Молоточки стучали в висках.

Однако мы успевали тихо переговариваться с будущим родственником, в который раз обсуждая тот момент, что во Франции власть вновь принадлежит королю. Бурбонов восстановили на троне. Я помнила из лекций по истории этот период и знала, что ненадолго. Не по меркам, конечно, человеческих судеб, а истории страны в целом.

- Представитель посла Франции в России, он сегодня здесь. Как ловко он говорит на русском языке. Удивительно, но князь Голицын собрал под сводами своего восстановленного дворца около трёхсот человек гостей. В соседнем зале из фужеров выстроен целый храм. Хрусталь, всюду хрусталь. Говорят, наполняя один верхний бокал, обученный специально человек, заполнит все остальные шампанским на глазах у гостей.

- Будет шоу? И море шампанского?

Не поняв меня, Демидов, наверное, слыша только музыку и себя, в ответ склонившись, шептал мне о том, что посол страны, которая

- Я представлю вам его адъютанта сегодня на балу, он просил о том.

Улыбнулась дежурно. Уже не слушала речи жениха сестры, ступая ножками в атласных балетках на тонкой кожаной подошве по плитам пола, чувствовала, как ступни замерзают.

«- огромный зал, он отапливается всего несколькими печами-произведениями художественного искусства, но этого явно недостаточно».

В душе я считала, что достойно выполнила свои обязательства перед семьёй. Подумывала о том, как ловко сделать потерянными «бальные гравированные золотом листики». Решила свернуть их в комочек и засунуть в складки дивана, на котором восседали бабушка и другие, весьма достойные особы в отдельной тёплой зале.

Листки были сшиты нитью из шёлка на манер блокнота и пропечатаны жуткими словами: - хороводъ, кадрилЪ, вальс, полька, менуэт. Напротив, каждого слова было пустое место.

Вначале я выбросила карандашик: - тоненький грифель. Сделала это незаметно в переходе между залами. Преднамеренно. Красивый незнакомый гусар, под строгим взором папеньки-генерала попросив у меня возможность пройтись с ним в кадрили, вдруг узнал, что вписаться в мою бальную книжечку нечем. Я нежно и озадаченно хлопала глазками, а он исчез в поисках тонко заточенного грифеля. После же сразу начался полонез, который ещё дома я обещала будущему зятю.

- Личный адъютант его светлости Виктора де Ноай, седьмого принца де Пуа, он вроде как шёл с графиней Бобринской в полонезе. Ранее сей адъютант носил титул шевалье. Он не расставался с ним в угоду незаконно провозглашённой республики. Герой. Говорит, что жил в довоенной России. Ныне же получив титул графа, он обласкан восстановленным в своих правах королём Людовиком. Его заслуги перед Францией и правящим домом, велики, конечно. Да вон он, гляньте, княжна.

Обратила внимание на фигуру незнакомого мужчины. О нём, наверное, уже минуты, как две или три, — твердил Демидов, занимая основное моё внимание. Как же русские любят всё иностранное. В светлых узких брюках на манер военных и в камзоле по моде на две длины…

Я имею в виду, что укороченный спереди этот вид мужской одежды, он шёл не всем. Полных господ он совсем не красил. Но не в этом случае. Увы. Не в этом… Француз был весьма импозантен. Красивый молочно-белый шейный галстук, элегантно повязанный, оттенял природную его смуглость…

На этом всё!

Потому, как, только увидев лицо француза, я перестала дышать.

«- мамочка моя, помоги, он нашёл меня»!

В руке своей я вдруг ощутила тяжесть той самой кочерги, которой лупила его по спине в исступлении.

Мгновение и для меня в этой огромной зале исчезли буквально все. Я невольно встретилась с ним глазами. Замерла, чувствуя, то, что ощущает лань, которую гонят охотничьи собаки по открытому полю. Он медленно склонил голову в приветствии. Не отрывал взгляда от моего. Подняв голову, смотрел в ожидании, закаменев лицом.

Волей сжимала внутри себя все чувства, давила на кнопку «отключить эмоции». А взгляд, тёмный и пронзительный, не отпускал.

Напрасно я так расслабилась после скромного карнавала у князей Лопухиных. Грустный Игорь Андреевич, который собирался венчаться со мной перед самым взятием Москвы, он был представлен нам с Лизой вновь. Его старший брат был весьма гостеприимен. На карнавале, бывший адъютант моего отца занимал своими разговорами. Это был совсем другой человек. Ему вторил батюшка, строя, наверное, планы на будущее. Я же, поняв, что мне ничего в принципе не угрожает, прошлась в польке тогда с бывшим женихом, помня о том, что не более одного раза.

Можно.

Находила общения с ним приятными, ежели они без последствий. Восторгаясь, пробовала мороженое итальянских кондитеров и настоящее шампанское из Франции.

Сегодня всё было иначе. Вокруг бушевал праздник, гремела музыка, смеялись голоса, но я слышала лишь стук собственного сердца, оглушительно отдававшийся в ушах. Время тянулось патокой. Каждая секунда отсчитывала...

Что?!

Его шаги? Ведь он действительно медленно двинулся в нашу с Демидовым сторону, сквозь толпу, как хищник, неотвратимо приближающийся к своей добыче. Я не могла отвести глаз, парализованная страхом и каким-то странным, непонятным мне, предчувствием.

Бежать, скрыться, исчезнуть, но ноги словно приросли к холодному полу.

Его тень надвигалась.

«- Стоп! Какая тень, Женька не дури, не директор же школы он. Похабник и шпион Наполеона, на том и стой для себя. Людей куча вокруг, что он может сделать»?

В том, то и дело, что ничего.

Вот и Елизавета моя рядом. Она как барометр, чувствует всё на расстоянии. Мы слышим голос её жениха.

- Позвольте представить вам княжна: - граф Жан Гюстав дю Белле к вашим услугам. Его интересуют судьбы ваших военнопленных, мадемуазель Эжения.

«- Стоп! А вот с этого момента действительно СТОП»!

Моё хорошее настроение испарилось, как всем недовольное приведение. Эта тема всплывает всегда. Даже на балу мне нет покоя. Да что же вам не спится спокойно, господа? Я же не говорю про ваших крепостных день и ночь напролёт.

- Женечка, я замёрзла и хочу домой.

Шепча это, Елизавета притронулась к моей ладони окоченевшими пальчиками. Кружево перчатки не спасало ни от чего. Я глянула на её тонюсенькое платьице «Жозефины». Прямое, из газа и шёлка под ним. На тонкую кожу девушки, которая просвечивала венки на шее и в скромном декольте. Холодной синевой подкрашенные губки. Смотрела на пышные кружева по подолу, и из плотной ткани белые балетки. Смотрела на многих, продрогших дам в зале.

«- скажете мне, к чему такие жертвы»?

«- мужчины одеты в разы теплее».

«- пусть купеческие дочери развлекают их, вон открыли большие двери другой залы и все сословия смешались».

- Спасибо. Господа, холодно сегодня. Честно. Ведь все привыкли так или иначе, что я не лукавлю и говорю правду.

Улыбнулась, глядя в глаза будущему зятю.

- Мы вынуждены откланяться.

Изумление! Василий Львович неосознанно сменил массу эмоций на лице. Он был расстроен, ведь недавно было объявлено о помолвке, он рассчитывал на вальс с невестой.

- Пожалуйте к нам, Василий Львович, в гости. Нет, право вашей вины в том, но у вашей невесты зуб на зуб от холода не попадает. Так и до воспаления недалеко. Мы пойдём бабушку заберём из общества, приглашения к чаепитию сделаем для особ, приятных ей. Не хочу в угоду моде, болеть многие месяца после бала.

Собралась с духом. Правду так правду, что уж теперь. На том и стоим, как говорится. Душа у нас русская, её не понять никому…

- Сударь, не буду лукавить, мне неприятно видеть вас вновь. Ваше общество нам

Вокруг воцарилась жуткая тишина.

Обратившись с последними словами к французу, без страха и упрёка смотрела ему в глаза. Непозволительно долго. Старалась увидеть хоть тень раскаяния. Но не видела ничего кроме несгибаемой воли и глаз, смотрящих только на мои губы. Казалось, сам Наполеон застыл предо мной. Хотелось кинжал вонзить в эту широкую грудь. Хотелось сделать ему ещё раз больно.

«- ненавижу, выжил, как же он выжил в Российских снегах»?

- Отчего же, мадемуазель, вы так суровы с тем, кто, восхищаясь, столько слышал о вас?

Его наглость, ходившая по острию кинжала, смело ухмылялась для меня одной. Она была отвратительна! Он прекрасно осознавал, что я не скажу правды в обществе. Не опозорю себя, считаясь с тем, что это коснётся и моей очень красивой и влюблённой в будущего супруга Лизы. Не скажу во всеуслышание о том, что вытворял сей господин в моей спальне! Что сделав предложение когда-то настоящей мадемуазель Эжении, бросил её, как только Наполеон перешёл границу.

- Вы француз, и этим всё сказано! Слишком свежи для меня воспоминания о тех, кто поджог организовал в монастыре, кто стрелял в монахинь под Можайском.

Увидела вдруг встревоженного Игоря Александровича Лопухина в толпе. Он спешил на выручку. За ним тот высокий гусар пытался раздвинуть длинными руками народ. Лиза приложила свою ладонь к моей щеке, смотря ласково. Своим действием, она заморозила мой гнев на самом корню. Я чётко осознала её помощь и желание всё прекратить немедленно.

Вызов! Я бросила вызов всему свету, скандальных, нас перестанут приглашать в общество.

- Прости моя душа, я тебя совсем заморозила. Прости.

После того как девушка резко потеряла вес, она не переносила холод, говоря, что только на коньках ей жарко в зиму.

* * *

Звон бубенцов, колокольное эхо церквей Москвы, наполняли воздух. Холодный снег, кружащийся с ночного неба, легкомысленно обсыпал лицо …

- Говорят, старший наследник графа Игнатьева стреляться предложил адъютанту посла из Франции. Ох, горяч. А как зол он был на собрании у губернатора.

- Игнатьев? Не припомню такого. О каком собрании речь?

Генерал смотрел на меня испытующе.

- Да как же, Евгения! Офицер, что о кадрили тебя просил на балу у князя Голицына. Не представили его нам. Бывалый вояка пошёл на штурм крепости, как только увидел…

Евгенией отец звал меня, когда явно всё уже решил для себя.

- А крепость, где была на балу том?

- Евгения! Так, даже прожжённые кокетки себя не ведут! Нашёл он карандаш твой и спешил, узрев учинённый тобою скандал. Спасать шёл. А ныне вот…

- Что? Вы никак о том гусаре речь ведёте, папенька?

- С визитом он к нам сегодня пожалует в сопровождении жениха сестрицы твоей. Не перечь! Как так в погонах подполковника гусара узреть!

- Час от часу не легче. Не кричите на меня, батюшка, а то пленного итальянца отзову, что взялся портрет матушки писать. Мне ещё говорить с ним сегодня позируя. А меня слабость одолевает, вздохнуть тяжко.

После того бала болели многие.

Княгиня Шаховская слегла с воспалением лёгких, дочь купца из Владимира говорят при смерти. Лизу мы отпаивали чаем, а после парили в бане, моля всех святых о том, чтобы хворь не пробралась в наш дом. Мы вовремя тогда забили тревогу и отбыли восвояси. Я вроде и не болела, но и здоровой себя не чувствовала.

Куталась в шаль, сидя в своём кабинете, вела учёт всему хозяйству. Ноги в толстых носках стыли в жарко натопленной комнате. Снова пропустила тренировку с Сашенькой, посылая к нему гувернёра для занятий. Не могла согреться, не могла признаться самой себе, что опасаюсь выходить на улицу.

- Так стрелялись господа офицеры или нет? Убит француз?

- Как же можно? При исполнении — подданный другой страны. При исполнении! Персона неприкосновенная, о пленных он всё выспрашивал у Демидова. Поговаривал, что многие семьи на его родине готовы выкупить сынов своих.

Мне казалось, что папенька о чём-то не договаривает.

- Выкупить? А кто весной мне земли вспашет, пшеницу и рожь посеет? Целину под сад вскопает? Мне баб крепостных вдовых кормить и детей их. Так дело не пойдёт, не нужно было наших мужиков бросать раненных в горящей Москве! Пусть скажут спасибо, что кормлю их и работу предоставляю. Не продам никого!

Глава 7

Не была я столь состоятельна, как допустим княгиня Шаховская. Не владела имениями в разных губерниях, виллой Сан-Донато в Италии, не путешествовала на своих яхтах по Волге. Но имя моё было на устах в салонах всей Москвы.

Дамы, которые жизни своей не представляли без интриг и разговоров, они взращивали сплетни разного уровня до небывалых размеров, говорили без устали.

Я попытаюсь описать этих матрон: - им немного за тридцать, каждое утро, смотрясь в зеркало, они недовольны тем, что видят в его отражении. Их главным делом всей жизни являются салоны модных магазинов, и салоны таких же светских дам. По долгу «службы» им положено соответствовать обществу, которое они принимают на своих вечерах. Мне ли с ними тягаться?

Все эти мысли я безуспешно старалась остановить во время своей сессии у талантливого итальянца. Я была натурщицей, изображающей свою матушку. Мужчина средних лет, он без устали работал над портретом Елены Фёдоровны. Обещал закончить к июню. Жил на всём готовом в господском доме. Запросы его были скромны. Но только в отношении его самого. А вот для портрета он требовал всего самого лучшего. Портрет в его исполнении, писанный маслом с образа брата моего - Сашеньки был великолепен.

Что и говорить, генерал остался довольным.

Звал итальянец меня барыней и вашей светлостью. Он старательно учил русский язык и многовековую историю того, почему католики и православные произвели раскол в христианской вере. Он что-то решал для себя основательно, зная, что русские никогда не потребуют принять от него православие.

В этот день было всё как обычно, не считая, конечно, известия о том, что граф Антуан, а по-нашему просто Антон Игнатьев и господин Демидов, у нас в гостях собираются вечер коротать.

Дело известное – мужское, холостяцкое. Мне что в этом случае уготовано? Войти скромно, отсидеть послушно две четверти часа, а после с Елизаветой в свои покои засобираться. Папенька у нас Домостроевских взглядов, что и говорить. Да вот только сговорить меня против воли не посмеет никак.

Вот и поговаривает о

- Не продавать!

Я вздрогнула и натолкнулась на взгляд чёрных выразительных глаз.

- Синьор Ламброзо, вы, о чём сейчас говорите?

По-моему, это была его фамилия. Однако все его звали синьор Ламброзо, как будто это имя его было, и он был согласен с этим. Он частил, перемешивая слова, каждый раз вставляя в обращении ко мне - «барыня».

- Мне Лиза нужна, чтобы понять вас. Заучили барыня и всё тут.

- Не продавать Ламброзо! Нельзя.

Откинулась на спинку деревянного старого кресла, стоящего в мастерской. Протянула руку и взяла шаль, понимая, что сеанс живописи закончен. Мастер всё чаще смотрел на миниатюру матушки, копируя с неё портрет. Он будто зрительно «одевал» его на мои черты лица. А иногда и вовсе не спускал глаз. Тогда мне было не по себе от энергии, окутывающей всё вокруг. А после он с видом фанатика, влюблённого в своё дело, погружался в содержимое холста, за которым я его не видела больше. Менял кисти, смешивал краски. Подходил крадучись к огромному рабочему столу, к которому допуск всякому был запрещён. Чего там только не было! Но не сегодня. Сегодня он был взволнован, и нянюшка, сидевшая в углу комнаты, вдруг кашлянув, сказала тихо.

- Елизавета Петровна готовит с Ксеньей ваш наряд для вечера. Что же тут непонятно, просит не продавать его итальянец. Все уже знают, что пленных ваших хотят выкупить французы. И обратно в строй загнать.

- Знобит. Холодно. Устала. Отчего идёт такое давление извне? В деревню, что ли, уехать, пока санный путь не растаял.

- Бросить всех, что ли? А что синьора художника ждёт в будущем? Вновь казармы. Муштра, безденежье, голод. Наёмный он был. Ещё служить и служить до конца жизни. А за вашей спиной, барыня он в тепле и в добре картины пишет. Говорит вашего разрешения хочет узнать. Семью из Милану вызвать собирается. Как узнал про вольную и подъёмные в серебре, так говорит вольной грамоты не надо, только серебро за работу. А так его всё устраивает, мастерскую-галерею в Москве по художественной части открывать будет.

Я слышала его дыхание за мольбертом. Частое, взволнованное. Вспоминала слухи о том, что в Европе послевоенной творится неладное. В марте месяце отмечались зимние показатели температуры. Как в Сибири в Италии выпало огромное количество осадков. Такого не было раньше. Небо красилось в неестественные жёлтые тона, которые были чётко видны во время заката.

«-не помню точно, но вроде как извержение вулкана было очень сильное где-то в океане и Европа, в послевоенные годы попала, будто в ледниковый период, а если так, то урожай пшеницы можно будет по хорошей цене продать за границу, а посему мне мои пленные нужны самой».

- Ты нянюшка, его будто лучше меня понимаешь.

- Я и с французским языком лучше вашего управляюсь, мадемуазель. А что же нам делать подневольным. Хочешь быть угодным, учись балакать. Итальянский певучий, он мне по нраву.

От всей этой «правды» я и про хворь свою забыла. Значит, вольной не нужно…

- Пусть шлёт приглашение для семьи, своего слова не нарушу.

- А коль под венец пойдёте, всё к тому идёт, и супруг ваш будущий воспротивится тому? Дело-то нехитрое из самого Милану прибыть матушке-старушке.

- Нянюшка…, вот не буди лихо. Сказала, так и будет - моё слово закон!

«- разве не в своём я праве? Ведь выкупая пленных по рублю за каждого у казаков, одевая и кормя эту голодрань, я записывала их в особый вид крепостных, а после все оформила по закону».

В 1813 году всем военнопленным армии Наполеона специальным циркуляром Министерства внутренних дел России предложили принять российское подданство — постоянное или временное, на срок от двух до десяти лет. После этого новый подданный получал два месяца на то, чтобы выбрать себе сословие — дворянское, мещанское или крестьянское, и определиться с занятием и местом жительства.

Все они у меня подписали правильно составленные бумаги, выбирая меня своей барыней.

Хотя был ли у них выбор?

А что об этом говорить сейчас, если по спискам, которые я изучала несколько дней подряд, бывшей французской аристократии не значится у меня в крепостных. Кого выкупать-то собрались? Вновь наёмников для того, чтобы формировать ряды новых завоевателей?

Хитро, ничего не скажешь.

* * *

Отложив томик Байрона на чайный столик, я слушала дворецкого, который склонив голову, докладывал о гостях. Лиза, склонив голову над вышивкой, улыбнулась своим мыслям.

Вечер обещал быть не очень интересным. Скажем так – «томным». В присутствии нового человека жених сестрицы будет вести себя как положено в салонах. Не будет горячих рассуждений о европейском равновесии и правах народа, о Польше, о вольных и том, как поведёт себя царь Александр I после того, как вернётся из Франции.

Зато вволю наговоримся о погоде и о последних премьерах в театре и том, каким «кофею» стоит баловать себя по утрам.

Я буду следить весь вечер за тем, как безумно интересный собеседник, господин Демидов будет скрывать своё истинное лицо.

* * *

Приветствие наше слегка затянулось, по тому, как папенька вдруг вышел со стороны своих покоев в сопровождении нового действующего лица. Это лицо бывало у нас в гостях. На моей памяти отложился только один его визит.

Но какой!

Бывший адъютант его превосходительства был неразговорчив.

Игорь Андреевич Лопухин в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в узких брюках и добротных высоких сапогах хмуро смотрел на высокого и более молодого графа Игнатьева.

Звал его на французский манер Антуан. Он будто умолял его достоинство этим, потому как знал о моей русофобии, но к тому невозможно было придраться, и это мило сходило ему с рук.

Однако мне казалось, что я в сговоре с Лопухиным и оттого было неприятно.

Елизавета Петровна, смущённо отвечая на вопросы своего жениха, приняла от него в дар в тонкой рамке мастерски исполненную копию гравюры с изображением Нидерландской святой Лидвины, упавшей на лёд. Гравюра была закрыта тонким стеклом, что само по себе уже было редкостью. Это была святая, почитаемая в Римско-католической церкви как покровительница больных и тех,

- Одна тысяча четыреста девяносто восьмой год и мужчина на изображении, он действительно на коньках! В это с трудом верится! Однако! Как вам это удалось раздобыть, сударь!

Больше не нужно было слов. Матушка сестрицы была на седьмом небе. Жених витал в облаках. Угодил! Лизонька, прослезившись от восторга, из рук не выпускала историческую ценность. Сняв перчатку, она аккуратно пальчиком вела и вела по рисунку, совершенно забыв, что это всего на всего копия. Весьма дорогая, конечно.

Или подлинник?

Дыхание замерло от этого предположения.

Смотрела вопросительно в глаза Демидову, понимая, что для его возможностей нет преград. Вот вам и скучный вечер.

Мужчина же в ответ, прищурив мудрый взгляд, отвечал, и лёгкой улыбкой, будто давал мне понять, что никогда бы не привёл в дом, в котором живёт его невеста, случайного человека.

Никогда!

Я должна была приглядеться к графу Антуану Игнатьеву, ведь он уже носил титул своего отца, отошедшего от дел, и был, на мой взгляд, очень большой в размерах и весьма добродушный.

Мило считая всех условно друзьями, рассказывая об изменениях и перестройке дома, не отдавая никому предпочтения в разговоре, просила мажордома распорядиться о добром ужине для всех присутствующих. Он должен был полностью соответствовать тому, что начался Великий пост. Мы колдовали над меню с тёткой битых два часа. Ведь не должны были уйти гости голодными.

- Смею ли я обратиться к мадемуазель Эжении лично? Я хотел бы вернуть утерянные ею бальные карточки.

Краска прилила к лицу. Я не теряла их. Как и планировала, сложила и засунула между подлокотником и подушкой дивана, на котором восседала бабушка на балу у Голицыных. Не теряла, и он знал об этом. Ведь не на полу же он нашёл их. Однозначно он видел, как я их туда прячу.

- Благодарю вас граф, я с удовольствием приму из ваших рук свою пропажу.

Он подошёл ближе, закрывая своей массивной фигурой всю гостиную. Перед глазами мелькнул настороженный взгляд тётки Алекс. Она была в полном раз драйве и переглядывалась с бабушкой осторожно.

А мужчина явно старался отделить нас с ним от пристального взгляда полковника Лопухина. Я совсем не заметила, как моя ладонь утонула в его такой большой руке.

Это было словно озарение, внешне совсем другой, но передо мной стоял, будто одноклассник — Антон, стоял и просто любил как в свой самый первый раз. Как тогда на выпускном. Стоял, предупреждая своей решительностью и буквально всем обликом, что на этот раз не отступится.

Дыхание перехватило. В глазах напротив отражалась вселенная, полная обещаний и надежд. Казалось, время остановилось, оставив лишь двоих в этом хрупком моменте.

Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его взгляд, наполненный нежностью и обожанием, говорил без слов о глубине чувств.

Но разве не выглядит это так, будто я специально искала с ним встречи, спрятав карточки в гостиной чужого дворца.

«-только бы он не подумал так, какой глупый повод».

Карточки, на которых поталью были выбиты мои инициалы, именные, они были узнаваемы для всех. В голове мысли кружились, а момент становился всё более неловким, потому как руки своей я не забирала, совсем не придавая тому значения. В волнении закусила губу, стараясь справится сама с собой.

Голос бабушки вытянул из забвения в самый нужный момент.

Она спрашивала меня о самочувствии, потому как её внук Сашенька, «предмет» самых безумных забот всей нашей семьи, скучает о тренировках на льду.

Забрав карточки и дождавшись, когда граф Игнатьев займёт свое место, дала ответ, что на следующей неделе, если морозы продлятся, то на катке во дворе появятся два лихих корнета, потому как братцу давно уже готов костюм строевой для занятий.

- Он составит мне кампанию, — Саша уже ловко освоил ботинки с одним лезвием. Перейдём к несложному пируэтам и качественному скольжению. А после начнём прыжки.

Генерал напрягся, однако переводя всё в шутку, предполагая, что все в этой комнате знают про наши увлечения с сестрой и братом, я вдруг заметила пристальный взгляд князя Лопухина.

Так, он уже однажды смотрел на меня.

Давно.

Перед взятием Москвы.

Не подозревая в тот момент, каким образом для него складываются пазлы, и что он видел меня на льду в образе молодого и лихого корнета, я вдруг сравнила мужчин, сидящих в зале с теми, которых я так нечаянно отставила в двадцать первом веке.

Глава 8

Сравнивала и неосознанно вспоминала последний разговор с Антоном. Он состоялся в памятный для меня день. Перед тем как я оказалась совсем в другой действительности. Тогда его слова звучали предупреждением, он просто хотел уберечь друга детства от ошибки. Спасти от самого себя.

Тоской, как лезвием бритвы прошлось по сознанию, по нервам и всей сущности в целом. В голове эхом звучал его голос.

«— Господи, как они там без меня»?

«— хоть бы во сне приснились, а то ровным счётом ничего. Будто всех устраивает, то, что я здесь, в этом времени утонула в заботах, как в зыбучих песках».

Мысленно соединяла эти два таких разных и далёких для себя отрезка времени, осознавая вдруг, что люблю брата и бабушку, уважаю генерала Виктора Михайловича, раненного в сражениях, и уже толком не понимаю, что по крови они мне чужие.

Такое чувство, будто прошлое и настоящее столкнулись в схватке, разрывая на части саму суть бытия. Разрывая меня на части.

«— мы чужие друг другу».

Эти слова, которые я только что произнесла мысленно, острым ножом, вонзились в самое сердце, разрушая привычные устои жизни. Как можно любить тех, кто по крови не свой? Кто эти люди, если не семья? Любовь, уважение, преданность – разве это не сильнее биологических связей?

А что, если всё рухнет, как карточный домик, и останется лишь пустота?

Если они узна́ют?

Ледяными пальцами коснулась виска, совсем уже не понимая, чего же хочу на самом деле. Будто задохнулась оттого, что натолкнулась на пытливый взгляд полковника Лопухина.

Он смотрел так, словно я древний манускрипт, исписанный незнакомыми рунами. Взгляд скользил по лицу, по изгибу губ, задерживался на глазах, пытаясь выудить ускользающий смысл. Неловкость моего давнего отказа от венчания, казалось, испарилась, оставив место настойчивому любопытству.

Я чувствовала себя экспонатом под стеклом. Он будто искал ключ к шифру, жаждал

А я… Я чувствовала свою душу запертой в клетке, видела, как он пытается подобрать к ней отмычку. Его желание ворваться внутрь, такое неимоверно сильное, одновременно пугало и завораживало.

Боялась ли я, что он разочаруется, увидев правду? Или боялась открыть ему то, что так тщательно скрывала от само́й себя?

«— что нужно ему от меня на самом деле»?

«— будем надеяться, что это просто визит вежливости».

«— хорошо, хоть француз определился: — продай ему бывших пленных, хоть умри».

«— но ведь тогда в деревне, он понял, что я не его Эжени»!

От смысла этого открытия похолодело всё внутри, и я откинулась на спинку кресла. Вечер тянулся как патока. Я просто отбывала на нём, старательно исполняя роль хозяйки. Чувствовала озноб и панику. Не вникала в смысл разговоров, понимая лишь, то, что все старательно обходят театральную тему, особенно то, что касается труппы из Франции. Не вспоминает бабушка и о своей второй невестке.

Кто-то вновь затронул тему тренировок на льду, и Игорь Андреевич вдруг изъявил желание помочь мне с этим потому как считался в Санкт-Петербурге одним из лучших конькобежцев.

- Мы не совсем эту цель с братом преследуем, князь. Нам не скорость важна.

- Фигуры на льду? Те, что от лезвия выходят. Говорят, в Вене многие таким рисованием увлекаются.

Его взгляд, взяв в плен, не отпускал.

- Можно и так сказать, ваше сиятельство.

Уклончивость и официоз моего ответа сгладила информация о живописце, которому мы очень быстро оборудовали мастерскую в нашем доме.

После разговор лениво перешёл на информацию о том, что Юсуповыми утеряна очень дорогая старинная икона во время войны. Её не нашли в хранилище.

И, мне кажется, про меня забыли на какое-то время…

* * *

А позже, в наших покоях я вдруг услышала тихое от Лизы:

- Кто из них?

- У меня нет ответа на твой вопрос, дорогая. Вернее, есть, но ты не такое хотела услышать. Никто из них мне не по нраву. Никто. Игорь Андреевич, как же ты страдала за ним три года назад. А ныне я завидовала твоему спокойствию. Честно. Завидовала, потому что его взгляд мог, наверное, прожечь во мне дырку.

- Не перестаю удивляться, как ты можешь всё излагать открыто. Ты говоришь «нет» в ответ и сразу спокойно объясняешь почему.

- Только тебе, душа моя. Только тебе я доверяю в такой мере.

- Да ведь и бабушка Софи у тебя спросит о том и генерал. Я уверена, что предложения от этих господ поступят очень скоро. Но только хочу сказать…

- Но разве не должен батюшка прежде совет со мной держать?

- Граф Игнатьев – военный человек. Он тоже всё время пытался обратить твоё внимание на себя. Ты молчалива была сегодня.

- С того самого бала не чувствую себя здоровой. На службу воскресную не представляю, как смогу явиться и выстоять её всю от и до. И с карточками, как неловко получилось. Будто я специально их забыла. Любое моё проявление эмоций, граф Игнатьев мог счесть за кокетство. А что же ты сказать хотела?

Лиза смотрела на меня долгим взглядом. Почему они сегодня такие? Только, что увеличительное стекло в руки не берут?

- Я чувствую, что полковник Лопухин, он не забыл своё увлечение той мадемуазель из театра. Он ведь бросил службу и с женщиной из страны, с которой мы воюем, практически дезертиром, отбыл за границу. Он похож на раненого зверя. Верь мне. Терпя столько времени боль и разочарование в женщинах, он готов напасть. Отказав ему в финансовой поддержке, моя матушка возможно, ускорила разрыв его отношений.

- Что ты имеешь в виду? Демидов? Василий Львович, что он говорил тебе тихим голосом?

- Просил предупредить.

- Предупредить?

- Именно так, как я сказала сейчас. Он был уверен, что ты поймёшь.

* * *

Вечер окутывал гостиную дымкой недосказанности. Княжна Бутенева Евгения Викторовна, казавшаяся ему совершенно непредсказуемой особой, сегодняшним вечером, казалось, решилась немного открыться для всех в беседе.

«— Не терплю их фальшь», – проронила она, едва слышно, отпивая из бокала совершенно чистую воду. О ком это она?

Не любит её светское общество.

«— Себе на уме», – про таких говорят.

Смугла и совсем иная. Про таких не говорят о великолепии наряда на ней или тех же бриллиантов в украшениях.

Но тогда, почему все в той гостиной так или иначе хотели её одобрения по любому вопросу? Вот и граф Игнатьев, обычно надменный, нюхавший порох в сражении при Бородино, вежливо улыбался, ожидая её мнения о новой пьесе. О новой труппе русских актёров.

Уж не специально он завёл этот разговор?

Раздражение холодом разливалось в груди.

Мадам Бельская, известная своим язвительным языком, почтительно склоняла голову, слушая рассуждения о живописи. О перспективе и правильных пропорциях в построении линий.

Он наблюдал, заворожённый. Что за власть таилась в этой неприметной особе? В её молчании, в редких, но метких репликах, в проницательном взгляде тёмных глаз. Он почувствовал непреодолимое желание разгадать эту тайну, проникнуть за завесу неприступности. Евгения Викторовна, заметив его интерес к беседе, едва заметно улыбнулась. Вот только ему ли. Было чувство, что она знает нечто, что не знает никто в этой комнате, что она улыбается именно этому.

Однако для него, игра уже началась.

Как грамотно, она распорядилась на балу у князя Голицына своими бальными карточками. Заманив в ловушку подполковника Игнатьева, мадемуазель Эжени сегодня была выдержана и вовсе лишена кокетства. Её выдержке можно позавидовать. Бедный Антуан. Как же он будет смешон, когда начнёт ухаживать в надежде на ответные чувства.

Наверное, на них может рассчитывать её прежняя увлечённость — граф Жан Гюстав дю Белле. Но после бала его не видно больше в Москве, по приказу начальства он отбыл в Санкт-Петербург.

«— Коль на кону такой приз, разве же можно отступиться»?

Доселе спящая злость и раздражение на милые и беззаботные создания в светском обществе вдруг дали о себе знать. Встревоженное чуткое желание уже обрисовало объект, подсказывая, что месть придётся по вкусу буквально всем в обществе.

Правда, совесть осторожно шептала, что в тяжёлые часы одиночества именно образ этой особы не давал ему основательно слететь в темноту отчаяния. Но голос этот был слаб и неубедителен.

Он помнил, как улыбка мадемуазель Филис-Андрие согревала его душу,

Но сегодня князь Игорь видел в женских улыбках лишь фальшь и желание обмануть. Жажда мести была невосполнима, она пульсом стучала в висках.

Подсмотрев во время ужина, как княжна Евгения, задумавшись, склонила голову набок, смотря будто вдаль, минуя стены собственного дома, он замер. Сегодня его совесть одержала хрупкую победу.

Сегодня не будет мести.

Пока не будет.

Однако откровенно не споря с этим решением, его рука уже тянулась к листу бумаги, а перо «ловило», ту самую нужную, драгоценную каплю чернил. Он писал ей, надеясь на тайную встречу. Цитировал Байрона, цинично желая повлиять на романтизм и неискушённость девичьей души:

Пора! Теперь сердца другим

Я не зажгу, пора остыть.

Но пусть не буду я любим - Хочу я вас любить.

А листья дней желтей, желтей...

Любовь? Она ушла с весной;

Стать пищей скорби и червей — Вот жребий мой!

Огонь в груди жесток, суров,

Но он вулкан среди морей.

Он отблеск траурных костров

Души моей…

Он писал о том, что в её власти снова отвергнуть его, что он просит всего лишь встречи наедине, единственного шанса объясниться. Слова Байрона, любимого поэта её сердца, текли из пера, словно заклинание, вырванное из тоскливого отчаяния. Каждая строка была мольбой.

«— Она рискнёт, ведь рисковала же когда-то своей честью ради другого», – настойчиво шептал он сам себе.

«— Это подло, она дочь твоего генерала».

«— Отказав мне тогда, она решительно стала персоной, которая достойна моего неприятия, я должен всё поставить на свои места».

Закончил письмо, запечатал его, удивляясь самому себе. Уставшей рукой отложил на край стола. Перед ним лежала пропасть – пропасть неопределённости, в которую он готов был отчаянно сорваться, лишь бы услышав её голос наедине, понять, что же ему нужно на самом деле.

Но что, если она откажет?

Что, если её сердце всё же закрыто для него?

Глава 9

Он цитировал Байрона.

В который раз перечитывала послание, стараясь понять того, кто писал слова, застывшие волнительным признанием на дорогом листе писчей бумаги. Мне доставили сегодня к полудню от полковника Лопухина подписанный его твёрдым почерком пакет.

Предупреждён - значит вооружён. Это значит, что подготовленный человек знает о предстоящей опасности буквально всё. А может, и не всё. Однако имеет полное право с этой самой опасностью обязательно справиться.

Ещё бы только знать, как это сделать.

Вспоминала, как спешно, в двадцать первом веке согласилась на брак. Попыталась «осчастливить» мужчину, которого точно так же оставила любимая женщина. Твёрдо была уверена, что Игорь Андреевич не тот человек, с которым я бы хотела коротать вечера в заснеженной Москве.

А ещё я чётко понимала: - встреча наедине с ним недопустима.

Потому как знала, что с серьёзными намерениями «так» в этом веке не ухаживают. Перед моими глазами стоял пример сестрицы Елизаветы и мужчины, который уже несколько месяцев с разрешения тётки Алекс, принимая многие усилия, целенаправленно движется в сторону венчальной службы.

Обидно было, что вновь придётся о чём-то говорить с укором в глазах генералу Бутеневу. Только что обретённые мир в нашей семье дорогого стоил. Как же всё ловко рассчитал Лопухин.

Не хотелось говорить отцу о том, что он привёл в дом человека, который считает возможным мечтать о нашей любовной связи с целью...

Да.

Хотелось понять цели Лопухина. Перелистав в сознании все возможные, поняла, что на ум приходит только то, что человеку не даёт покоя мой отказ. Ведь получи он тогда действительную материальную поддержку от нашей семьи, то жил бы сейчас в полном «довольствии», имея и жену, и любовницу под боком.

Получились бы своеобразные сообщающиеся сосуды: - состояние княжны Бутеневой плавно бы перетекало в дорожные сундуки мадемуазель Филис-Андрие. А ещё не было бы той отставки и позорного бегства из Москвы.

«- мои поступки могут нанести непоправимый вред Елизавете, получи это послание огласку…».

Откинувшись на подушки, положив письмо в открытую книгу, делая вид, что читаю очередной роман о рыцарской Англии, смотрела просто в никуда. Что же лукавить, ситуация меня расстроила до предела. Не давала повода, не вела себя ветрено и вот готовы опустить на самое дно Москвы –реки.

Видела этого мужчину всего несколько раз в жизни, почему он считает, что может надеяться на желание с моей стороны принадлежать ему?

Холод сковал душу, он осторожно пробирался по всему телу, жестоко лишая надежды, на счастье. Захотелось сменить обстановку, отдохнуть от лживых взглядов.

В определённый момент поняла: - если не разберусь с ситуацией, она будет повторяться раз за разом в моей судьбе. Села писать ответ, но что-то неправильное было в этом. На тайное послание – отвечала также тайно. Это ли не прецедент. Он навязывал мне свои правила игры. Стоит только одному моему посланию попасть ему в руки…

Внутри зрел бунт, тихий и отчаянный. Хотелось кричать, но слова застревали в горле, превращаясь в ком обиды и разочарования буквально во всём.

Сославшись на плохое самочувствие, пропустила завтрак. А после и обед. Еда казалась ненужным бременем, была сыта всем по горло. Мир за окном был сер и уныл. Тишина огромного дома давила, хотелось сбежать, исчезнуть, но бежать было некуда, да и не от кого.

От себя не убежишь.

Не было желания жить.

Не подумайте ничего плохого. Жить не хотелось именно «так». Нужно было срочно найти выход, вырваться из этого замкнутого круга.

Но как?

Упрекать отца, а затем ловить сочувствующие взгляды всех вокруг. Ведь об этом недоразумении узнают все родные.

Что сделает с полковником Лопухиным пожилой, раненный в бедро и ногу на войне генерал, отстаивая честь своей старшей дочери? Генерал, у которого жена сбежала с любовником. Мы опять будем у всех на слуху. Как доказать, что не дала повод и не писала первой, что бальные карточки не специально оставляла…

И вновь по кругу по тем же «что» и «как».

Не заметила, как солнце стало клониться к закату. Рада была, что Елизавета поутру с маменькой отправилась в гости к своей тётушки по отцу. Однако не хотела слышать шума в своём крыле, который дал бы понять, что сестрица вернулась.

Не слышала, как дверь отворилась в светёлку.

Настолько глубоко ушла в себя, что кажется, будто и не дышала вовсе. За окном ветер завывал, ища возможность проникнуть в дом. Привычные звуки не могли вывести из оцепенения.

И только голос, раздавшийся совсем рядом, поднял бурю.

Хотелось разрыдаться,

- Бабуля.

- Что это ты, девонька, до сих в постели? Женские недомогания прошли уже как неделя. Жара нет. А ну-ка, отдай мне то, что утром тебе мажордом Ильич вручил.

Она строго протянула руку и свела брови. В этот момент, я вдруг с удивлением поняла, что у бабушки с нянюшкой была своя «работа». Они про меня ведали ежеминутно и ежечасно то, чего я даже и сама не знала.

- Держите! Что мне делать с этим?

Отдала ей письмо.

- Только генералу не говорите, умоляю. Стыд-то какой.

- Зачем карточки оставила на балу? Только честно!

- Танцевать в угоду всем, не хочу. Не по нраву мне это занятие. Не искусство, баловство одно и кривляние. Ярмарка невест. Как на базаре. Что коней тех на продажу привели.

- А как же иначе партию составить?

Отвернулась к окну, глотая слёзы, а после не смогла удержать их. Катились, обжигая щёки, словно маленькие осколки льда, напоминая о зиме в душе. Пейзаж за стеклом казался размытым, лишённым красок, как в принципе и собственное будущее.

- Не писала я ему. И повода не давала. Ненавижу! В деревню завтра уеду с братцем. Велю никого не допускать.

- Ш-ш. Душа моя. Верю. Я знаю тебя как самоё себя. Конечно, верю и всё вижу. Дитём с рук не спускала, мне ли не знать.

Бабуля прижала к себе, нежно целуя в висок и рукой разбирая сколотые кое-как волосы.

- Взвалила на себя столько работы. Всё сама и сама. О нас все твои беспокойства. Разве же мы не видим, как чудно живём в последнее время. Всё по уму, всему учёт. Не позируй больше живописцу. Всё живое из тебя тянет портрет покойницы Елизаветы. Посмотри на меня. Вот. Улыбнись. Душа моя…

Ласковый взгляд всё понимающих глаз бабули!

Как же я про него забыла?

В них отражалась целая эпоха, мудрость прожитых лет, радости и горести. Потери. Эти глаза видели многое, но сохранили способность сочувствовать, поддерживать и безусловно любить.

- Ты никуда не поедешь. Слушать будешь только меня. А ну, пошли. Носки потеплее одень. Ветер с реки сегодня дует.

- Так котельную топите крепче. Новые туфли домашние давеча купила у немца в лавке.

- Оставь их. Носки нянюшка согрела. На первых этажах – жара, а в отдалённые места не доходит. Камины зажгли.

- Хм. Летом надо подумать, что делать.

- Вот стервец и лихоимец, что надумал. Однако…

- Что?

- А обращение где?

- Просто княжна. Вот же написано. Думаю, как приехал от нас, так и написал, не потрудившись даже имя внести. Так, живо было его желание отомстить. И вот обложной лист отдельно с адресатом.

- Так это всё меняет в корне!

Бабуля аккуратно сложила послание, оно приняло вид, как было на момент моего получения. Она вложила его мне в книгу.

- Вальтер Скотт «Гай Маннеринг, или Астролог». Впервые слышу.

- Знаменитый писатель из Шотландии, в этом романе всё: - романтика, мистика, честь семьи и настоящая любовь.

- Перевод?

- Частичный. Первое печатное издание. Пожалуйста, не потеряйте. Ей цены нет. Я прочту вам вечером несколько глав.

- Как же цены нет? Ведь купила же ты её где-то?

- Тираж совсем небольшой. Через несколько лет она действительно будет уникальной.

- Хорошо. Учту. А теперь забудь!

Она, открыв книгу, глазами указала на конверт. Яркий аметист на её пальце подмигнул лиловым всполохом.

- Это как?

- Не было ничего.

- А письмо? Вот же оно.

- Не мы начали эту игру. Усвой на веки вечные. Не тебе это писал Игорь Андреевич, не тебе. На нас он с высоты своего полёта даже не смотрит.

- Да? А принесли мне. Как же так?

- Принесли вот это. Давно я заказ делала. Мне кажется, придутся они тебе по вкусу.

В руках у меня появилась коробочка, обтянутая белым атласом.

- Серёжки!? Мне?

- По нраву?

- Очень. Очень! Спасибо! А что за камушки сияют так? Неужели? Правда?

- Ювелир – поставщик, из клана Кеммерер, что обслуживает семью самого генерал-губернатора Москвы, выкупил у обедневшей дворянки в Муроме перед самым началом войны. Чертежи мне показывал заморские для этих серёг. Выкупил только бриллианты, а всё остальное сам…

- Это же целое состояние. Да они бесценны! Бабуля. Как же это?

- У тебя всё сегодня не имеет цены. Говорю, не стой на полу босой. А письмо завтра получит другая. Давно она в девках засиделась. Уж замуж ей совсем не в терпёж. Да только вот сватов никто не шлёт.

- Бабуля, речь не о будущем венчании. Вы же читали. Он соблазнить девицу намерен.

- Однако я ещё в здравом уме, могу отличить... Но вот только если приближённый к Его Величеству, генерал-поручик, действительный тайный советник Йерапольский Тихон Матвеевич узнает, что его единственную дщерь обидели… Не сносить тому головы.

- А как же наши головы?

- А мы здесь при чём? Не было этого письма. Твоё здоровье пошатнулось после того бала. Дочь купца Аксёнова Ивана Анатольевича, представилась, царство ей небесное. Что только врачи не делали. Промёрзла она тогда, почки, говорят, отказали. Тебя с отцом и братцем на воды повезём в апреле. Водопад в Иматре, стало модно ездить в Финляндию ныне, поверь весной нас не будет в Москве.

- А как же посевная? Саженцы?

- Так, ты уже всем приказчикам обо всём этом с самой осени талдычишь. Они наизусть всё знают. Выполнят в чистом виде. Не сама же ты собралась свои яблони садить и укреплять их кольями по кругу, что бы ветром не мотало и не нарушало сцепку корней с почвой. Господи, уже я и это выучила. Сборы велю учинить, французов твоих пленных по деревням расселю, пусть баб наших осчастливят, тогда им и вовсе на родину не захочется. А мы в Санкт-Петербург отбытие назначим. Елизавета Северные столицы захочет осмотреть перед венчанием. А после направимся здоровье поправлять на воды. И мой тебе совет, на лёд в юбке выходи отныне, как сестрица твоя Елизавета.

- Хорошо, бабушка.

Я покорно присела в реверансе, опустив очи. В колючих носках на босу ногу и в кружевном пеньюаре из немецкой лавки, растрёпанная ещё с самого утра. Не евшая весь день, но зато с заветной коробочкой в руках. И тихим счастьем в душе.

«- защитят и не дадут в обиду никогда, потому-что мы семья».

А

Глава 10

Зал заседаний. И вот перед ним застыл генерал Йерапольский Тихон Матвеевич.

«- его генеральские погоны малы ему, уж точно. Ну и могуч в плечах, что и говорить».

Усталые глаза, без интереса следящие за происходящим. Они, казалось, наблюдали за ним, из-под тяжелых век, нависших над глазницами. Зрачки, оставляя тяжёлое чувство вины, следили без остановки. Только они и жили на этом безмолвном, окаменевшем лице с крупными чертами. Генералу претила Москва. Такой, какой она становилась после пожара. Это было видно невооружённым взглядом. Вызывало отвращение буквально всё.

Бездействие и разглагольствования высшего купеческого сословия, желающего набить свою мошну до таких пределов, чтобы она не смогла закрыться оттого, что полна без меры. Говорят, они много, о-очень много. О прибыли, о товарах, о конкурентах, о заводах на Урале. Но делают? Делают мало!

Словно завороженные своим собственным блеском, они забывают о главном – о том, что город и страна в целом живёт не одними их прибылями. Забывают о людях, о нуждах простых горожан. О послевоенном восстановлении. Не понимают, что достойную армию нужно содержать на средства.

Пожилому генералу хотелось в Северную столицу. Он признавал только одну власть над собой.

Служил верой и правдой отечеству, на дух не переносил перебежчиков и слабаков. Русофоб в душе, он всячески негласно поддерживал дочь генерала Бутенева. Слышал тихую, очень тихую сплетню о том, как пробравшийся к ней в спальню француз, нещадно поротый как холоп, затем пошёл по этапу в Сибирь. Слышал. И тут же приказал пресечь на корню эти слухи.

А власть над собой он признавал только дочернюю.

Екатерина Тихоновна, она воспитала двух братьев, наследников ему. После смерти матушки вела учёт буквально всему и руководила приказчиками на свой лад. Держала в памяти чуть ли не все крепостные семьи. Ей не нужны были списки и понятия кто из какой деревни.

Старший братец Алексей был погодкой самой Екатерине, старшим погодкой, к слову сказать, однако слушал её беспрекословно.

Засиделась в девках – это понимала вся родня, виновато отодвигая мысли о том, что надо бы к свахе обратиться. Однако про властную натуру генеральской дочери Екатерины Йерапольской только ленивый не знал в Москве. Женихи, завидев обманчиво ангельскую внешность девушки: - личико, обрамлённое локонами, и тонкий стан с талией, будто излишне удлинённой, старательно отводили взоры, а после и вовсе исчезали с горизонта.

Она решительно отвергала балы, считая это пустым провождением времени, зато любила скачки, будучи сама прекрасной наездницей. Частенько с братьями баловалась охотой и стрельбой по цели. Имела твёрдую руку и вспыльчивый норов.

Зная про себя все, приказывала с уверенностью , считая верным мнение только своё, буквально на все жизненные вопросы.

Заметив её растерянный вид в последние дни, семья встревоженно наблюдала это, ожидая подвоха от самой судьбы. Потому что властный голос юной генеральши вдруг звучал на несколько тонов тише. И собравшись в торговый пассаж, дочь — Катюша, вдруг уверенно свернула в книжные ряды, спрашивая про англичанина этого — Байрона.

- Вы слышали, что он встречался много раз с Наполеоном, прекрасно зная, что не по нраву ему? Дерзок, однако. Молод и в любви неразборчив. Или, наоборот, слишком… Разборчив.

Глазки юной графини Ростопчиной, от восторга сияют…

- Говорят, он по нраву был самой мадам Жозефине. Она любезна с ним…

Екатерина слушала, открыв рот эти лёгкие перешёптывания молоденьких аристократок. Встревоженно смотрела на томик стихов в руках. А после задумчиво шла к карете.

Пожилому советнику-генералу докладывали о каждом её шаге.

Как, впрочем, и о послании, полученном дочерью во время воскресной службы. Она нашла его в своём ридикюле.

Нянюшка Татьяна Михайловна так и заявила, что суровый полковник Лопухин, он тайно влюблён уже много лет, а объявится не может, зная характер батюшки Екатерины Тихоновны.

Грешок за Игорем Андреевичем значит имеется. Покинув малую столицу перед самыми решительными сражениями, взяв отставку, он сопровождал французскую актрису, практически спасая её от гибели.

На флоте он, конечно, восстановил своё доброе имя…

Но историю ту знали многие, и Тихон Матвеевич не о таком зяте мечтал, разумеется. Но грустные глаза самого любимого создания в мире, его заживо резали, не зная послабления. Не было сил терпеть уже этого!

Тихий голосок Катерины вдруг вчера вечером стал напевать что-то, а пальчики вдруг взялись музицировать в зале для приёмов.

Полковник Алексей Тихонович – старшой, брат любимой дочери, вдруг решился непременно стреляться с Лопухиным, потому как на муки сестры смотреть не было больше сил.

Все, как говорится, всё подмечали, но до селя молчали.

* * *

- Что же вы, милейший, последние ассамблеи избегаете?

- Исключительно по служебной надобности, Ваше превосходительство. Новый набор в ополчение. Перепись. Смею доложить: - совершён точный учёт как прибавившейся артиллерии в казачьих войсках, так и имевших место за последнее время потерь материальной части. Не будет преувеличением сказать, что количество орудий в российской полевой артиллерии за последние шесть лет увеличилось в три раза.

- О том радеем всеми силами и Его Величеству доложим. Но вы мне скажите, Игорь Андреевич — вот что. Почему же так долго таились, и только сейчас решили открыться моей дочери? Коль невмоготу, так объяснитесь в конце концов! Венчайтесь! Решительнее нужно быть.

И хмурый взгляд высокопоставленного, приближенного к Его Величеству советника в годах, резанул по бледному лицу полковника.

Жаром опалило.

Будто Наполеон только сейчас решился поджечь всю округу.

«- о чём это он»?

Выдержка!

Закалённая в сражениях.

Он призывал её, что есть мочи, прокручивая в памяти кадры последнего воскресенья. Не только его. Дней что предшествовали…

Службу в церкви и интуицию, которая вопила что есть мочи. Она просила его отбыть в Санкт-Петербург, в Выборгскую губернию к финнам с проверкой, умоляла с повинной идти к Виктору Михайловичу.

Она гаденько шептала, о том, что подлость он замыслил против девы невинной.

А после удручённо вздыхала.

Он точно помнил вдовствующую княгиню Бутеневу Софию Антоновну. Её по моде скроенный тёмный наряд. Молящееся, во время службы, склонённое лицо. Княжеское окружение. Тихий шёпот мадам Бельской. Треск горящих свечей. Вся их родня тут как тут. Местные кумушки, их дочери на выданье. Простой люд. Демидовы всей семьёй.

Он искал глазами осторожно облик той, для которой писал так смело. Искал и боялся найти. Не хотел увидеть осуждение в нежном

Понимал, что замахнулся на святое.

Но мадемуазель Эжени не было на воскресной службе. После их визита, оказывается, она слегла. Ночью княжне стало совсем худо. Она и не видела в глаза его послания. Девушка долго крепилась, жалуясь на боли в лёгких, и на постоянный холод в ногах. О том велись осторожные разговоры, вспоминался бал у Голицыных.

Он помнил встревоженные глаза графа Игнатьева, вдруг поняв, что человек переживает искренне. Что чувства обуревают, и Антон Михайлович с трудом совладает с ними.

После службы князь Бутенев приглашал на дом господина Фёдора Петровича Гааз. Просил его консультации, поговаривая о том, что не переживёт, если что случится с любимой дочерью. А после, во дворе церкви они вели беседы со многими, в том числе и с мадемуазель Йерапольской. Дамы стояли вкруг, обсуждая последние новости.

С ним же все были учтивы. Не более. Всё, как всегда. Генерал Бутенев с сыном с доброй улыбкой кивнул, приветствуя, подсаживаясь в экипаж.

А интуиция вопила жутким голосом!

И вот ныне вставало всё на свои места.

Но только возможности не было к отступлению. Ему припомнят буквально всё. Свяжут воедино деятельность в России бывшей любовницы и её помощников. Припомнят, как вывез её из страны, прикрывая своим именем.

Хоть в петлю лезь!

Но позвольте, как его послание очутилось у той, про которую не говорили никак, боясь её батюшку посильнее, наверное, самого императора? Подкинули? Передали, изменив на оборотном листе адрес назначения? Уподобляясь Байрону, будь он трижды неладен, он начал в тот вечер небрежно: - «княжна».

А она, возможно, его письма и в руках не держала.

«- Эжени, она его мечта, как сразу не понял того, ища встречи»?

«- Да разве сейчас докажешь хоть что-нибудь»?

Мысли эти, отчаянно связавшие его, в одно мгновение, резали душу острее любого клинка. Он понимал. Каждое его слово, каждая попытка оправдаться будет использована против. Они превратятся в камни, тянущие его на дно.

Вспомнились годы честной службы, самоотверженная его эпопея на Балтике. Вспомнились глаза тех, кто был его семьёй. Старший брат, отец. Честь фамилии. Племянницы. А теперь... Теперь все это рушится, как карточный домик под порывом ветра.

«- В отказную нельзя», - мысленно прошептал он, словно оправдываясь перед самим собой.

«- Припомнят всё».

Все его старания, послевоенные достижения, работа с секретными документами: - это может обернуться против. Разжалование – наверное, самый лучший исход. Он, точно заблудший путник, оказался один на один со своей судьбой, вспоминая назначения неугодных подданных молодому царю на Кавказ и долгий путь осужденных по этапу в Сибирь.

- С вашего позволения, Тихон Матвеевич, я буду сегодня у вас?

- Непременно приезжайте, Игорь Андреевич. Я навёл справки недавно о вашем послужном списке. Мне так необходим адъютант по особо важным вопросам. Нам есть о чём поговорить в тихой обстановке моего домашнего кабинета. Доложите мне всё по казачьим делам, привезите с собой документы.

И вновь тревожно забилось сердце. Сама судьба, казалось бы, баловала его, показав миражом блестящую карьеру в Санкт-Петербурге.

Но вот будущая супруга – слабое звено во всей этой истории. Дочь высокого начальника! И как же так вышло, что желанная любовь и страсть уступят место холодной обязанности?

Но это ещё не самое худшее, что могло приключиться с ним.

Точно не самое худшее. Нельзя в том сомневаться.

Перед глазами стояла строгая красота мадемуазель Катрин, взгляд, пронзающий насквозь, аристократичные манеры. Извечно приказной тон в общении. Она словно ледяная скульптура, недоступная для чувств. Но он, уже немолод. Свадьба пройдёт пышно, как положено в их кругах. Но с каждым днём брак будет становиться всё более похожим на призрачный мираж благополучия. Она холодна, отстранённо, будто живёт в другом мире.

Их спальня - пустая декорация, где любовь превратилась в безликий долг. Он будет искать на стороне понимания.

И вот он уже в высоких чинах стоит у окна своего кабинета, глядя на Невский проспект, кишащий жизнью. Люди спешат по делам, влюблённые пары гуляют, дети смеются.

И это всё не про него, ведь сердце сжимается от тоски и безысходности.

«- неужели это всё стоило того, чтобы отказаться от счастья», - будет шептать он сам себе.

И словно оправдываясь перед кем-то, он будет верить, что мог бы быть счастлив. Он точно видел огонь в глазах других женщин, чувствовал их искреннюю симпатию к себе.

Но страх потерять всё, что у него есть, парализовал его много лет назад в тот день, когда он стоял навытяжку, не зная, что ответить своему будущему тестю. Не зная, как признаться, что писал совсем не его дочери.

«- и всё же судьба не так уж и неласкова», - пытаясь утешить себя, он прошепчет мысленно.

«- ведь могло быть хуже...».

Глава 11.

- Наделали мы с тобой дел Ольга Васильевна, полковник Лопухин сам не свой говорят мечется по Москве. Графа Игнатьева вчера у мадам Александрович на приёме зацепил острым словцом, чуть стрельбой дело не закончилось.

- А ежели признается он невесте своей Катерине Тихоновне, что не для неё то послание было?

- Женечку из дома не выпущу до венчания Елизаветы. Слушаться она меня обещала. С болящей какой спрос? В капли анисовые подмешала настой травки особой, что Лукерья прислала из деревни. Я от неё еле, еле дышу всегда, а после всё легче, легче становится. Вот и Женя, когда доктор знаменитый осматривал дышала хрипло и натужено. Он после сказал, что бронхи ему не нравятся. На том и стоим.

- Так тому три недели уже.

- Постельный режим прописали. Спит она целыми днями, а после учёт свой считает, костяшки летают на счётах как заведённые. Беседы ведёт с приказчиками, что из деревень приезжают. Питание ей правильное наметили, в другие покои перевели, те, что возле моих пустовали. Глаз с неё не спущу. Удумал Игорь Андреевич: - любовью он воспылал. Чтобы девицу под венец повести ноги до колен истереть нужно, а не тайные послания отправлять ей.

_______

Остановившийся было князь Бутенев возле дверей в гостиные покои своей матушки, он замер, слушая разговоры давних подруг. Пазлы складывались в единую картину. Вот они: - разговоры и сплетни московских кумушек; откровения друга детства в генеральских погонах, о том, как Лопухин Игорь Андреевич тайно страдал по его дочери Екатерине много лет.

Рассказы про послание-то…

А оно вон оно

«- это что же получается моей Жене писал этот подлец, а под венец идёт другая»?

Завернув обратно Виктор Михайлович еле сдерживая гнев было ринулся к дочери, забыв о раненой ноге. Сбивая ногами ковровые дорожки, вычищенные девками крепостными, он вдруг встал посреди комнаты для приёмов поймав взгляд покойной Елены Фёдоровны, матушки той, которую он сейчас хотел отсчитать по всем статьям. С портрета она на него смотрела как живая и будто упрекала в чём.

«- что это ты опять удумал»?

«- не верит в тебя, не искали она у тебя защиты, так как Екатерина Тихоновна у своего отца, тоже генерала, и вновь опять в девках кукует в своих комнатах».

«- а сможешь ли ты её защитить»?

В кабинете генерала было темно и душно, несмотря на распахнутое окно.

«- опять натопили кочегарку… Что за слово непутёвое такое?»

Тяжёлые портьеры, казалось, впитывали последние лучи заходящего солнца, усугубляя гнетущую атмосферу. Виктор Михайлович, обычно собранный и непоколебимый, сейчас метался из угла в угол, как зверь, загнанный в клетку. Шаги его были тяжелы и отрывисты, он тянул ногу, испытывая боли. Они всегда возвращались, когда он нервничал.

В груди саднило так, словно там застрял осколок гранаты. Обида, жгучая и всепоглощающая, душила его. Обида за дочь, кровиночку, которую он в раннем детстве всегда оберегал от бед и невзгод.

А теперь… теперь этот наглец Лопухин, казалось, намеренно пытался разрушить их тихое семейное счастье.

Учтив и обходителен, но в его глазах не было искренности в последний вечер, только холодный расчёт. Генеральское сердце чувствовало фальшь, но он как всегда, стараясь не вмешиваться в разговоры молодых, молчал, надеясь на лучшее.

Но лучше не становилось. Он подмечал, как гаснет её взгляд, как всё реже дочь улыбается. Слухи, мерзкие и подлые могли бы погубить её навсегда…

Что намеревался сотворить Лопухин, если вдовствующая княгиня Бутенева София Антоновна пошла на подлог? Ведь именно это они имели в виду с Ольгой Васильевной Бельской?

Готов ли он слышать правду? Или вновь спрячется за ширму из своих собственных неудач? Как всё мерзко, подло и цинично в этом мире.

Генерал остановился посреди кабинета, сжал кулаки до побелевших костяшек. Ярость захлёстывала его, смешиваясь с болью униженного и оскорблённого отца. Он готов был разорвать этого урода на куски, но понимал - это невыход. Ему ли тягаться на дуэли с молодым? Прошли те времена.

Он остановился у окна, вглядываясь в угасающий закат. Багровые полосы на небе казались ему предвестниками чего-то жуткого и неотвратимого.

- Ты сам будто не свой Викто’р!

- Матушка, не слышал ваши шаги.

Обернулся.

- Проводила вот Ольгу Васильевну и к тебе заглянула. Всё ли ладно у Сашеньки?

- Вы мне ничего не хотите рассказать мадам?

Генерал, человек, чьё имя внушало трепет врагам и вызывало уважение у подчинённых. Он всегда считал, что знает свою мать, княгиню Софию Антоновну, как облупленную. Властная, статная, с безупречными манерами, она была олицетворением старой аристократии. Виктор помнил её такой всегда: строгой, но справедливой, далёкой, но любящей. Он вырос под её пристальным взглядом, впитывая принципы чести, долга и преданности Отечеству.

И всё же привыкший видеть последние десятилетия мать в роли светской дамы, в данный момент он наблюдал за ней с изумлением. Она точно действовала с холодной расчётливостью и решимостью, о которых он даже не подозревал. Оказавшись великолепным стратегом и тактиком, сплела сложную интригу, только ради того, чтобы защитить свою внучку.

- Подслушивать нехорошо, сын мой.

- Я не подслушивал. Однако, вы говорили не таясь.

- Впредь будем умнее.

Он хотел казаться строгим. Но не мог, вдруг осознав, что поступил бы, наверное, так же.

- Не могу тебе Виктор сказать всего. Не могу. Внучка Женя о том просила слёзно. Выдашь ты нас своим поведением. Что прикажешь и тебя запереть под домашний арест? Как только поймёт Игорь Андреевич, что и ты знаешь его тайну, унизительна она для него станет в десятки раз сильнее, признается он во всём своей невесте. Полетят тогда головы, генерал Йерапольский страшен в гневе говорят.

- Что же ты мне прикажешь делать с тем, что я слышал под дверью?

- Ничего! Иногда это самое лучшее, что может быть. Просто ничего. Выжди. Затаись. Пусть венчаются все, как и планировали на Красные горки. Демидовы и Лопухины, уж не в терпёж им. Катерина – генеральша в юбках, на примерки каждый день ездит к немке Марте фон…, как её там? Меньше месяца осталось до конца поста. Жди.

- А Женя?

- Лучше себя чувствовать стала, это так. Отлежалась, отогрелась возле печи с изразцами. В уюте и добре, обласканная, лицом посветлела, взгляд безмятежный стал, как почувствовала защиту семьи. Братцу — княжичу книги читает и сказки рассказывает. О путешествии они мечтают. Внучка скоплённое серебро считает и обещает Саше Россию показать. Вот слякоть на дорогах подсохнет в деревню они собрались, а после в Муром, а дальше по Оке до Волги заводы Демидовские видеть хотят. После каналами до самой Балтики. До Питера значит. А дальше видать будет, возможно в Европу подадутся. Путь они уже по картам проложили.

- Вот как? И карты купили в географическом обществе?

- И мы с ними, а как же одних отпускать? Речную баржу они хотят, хорошие места – каюты на ней для путешествий выкупить. Когда я ещё увижу такое? И Ольга Васильевна Бельская с компаньонкой с нами собрались. Вот и приказчик Кирилл Александрович, что приезжал недавно узнавал в Муроме, договор с владельцем баржи составил.

- Ещё кто едет?

Князь хмуро смотрел на заговорщицу –мать.

- Ты князь, мой милый, ты однозначно едешь с нами. А как же иначе? Так всегда бывает, в неприятности семья сплачивается и становится одним целым.

- Подумать только! И то верно, что же это мы всё в доме и в доме. Будто сидим и ждём, когда неприятности нахлынут. Чего их ждать коль можно другую жизнь себе позволить? Что там с расходами? Список хочу видеть с расчётами.

Устремив взгляд за пределы своего тёмного кабинета, Виктор Михайлович так и не увидел взгляда своей матушки, которая решив, что мужчинами управлять намного проще, чем девами младыми, решительно подумывала о том, чтобы поменять себе каюту на более комфортную. Почитай двадцать дней в пути по Волге. Это ли не приключение?

*****

Отгремели венчания, отзвонили колокола московских церквей, разнося по городу торжественный перезвон. Первое воскресение после Пасхи словно распахнуло свои

По Тверской, как ручейки, струились нарядные толпы, лица сияли радостью и предвкушением. Взоры были устремлены к церквям, из дверей которых, словно первоцветы из-под снега, появлялись красавицы невесты.

В белых шелках, украшенные кружевом и жемчугом, а кто и бриллиантами, они казались воплощением нежности и чистоты. Каждый их шаг сопровождался восхищёнными вздохами и шёпотом благословений. Москва, замершая в ожидании, любовалась этим весенним парадом любви и надежды, где каждая невеста, словно первая ласточка, возвещала о наступлении новой жизни.

Открытые и нет, экипажи с дамами. Их было столько, что и не счесть. Молодые гусары верхом, офицеры в чинах, ловившие взгляды особ на выданье.

Вот и граф Игнатьев, не увидевший и не узнавший меня после болезни в карете, делающий глазами авансы сёстрам Александрович.

Я помню, этот игриво искренний взгляд, которым он и меня одаривал… Практически совсем незнакомый мужчина. Но было неприятно. Это стало будто совсем последней каплей. Всё дальнейшее как во сне, потому как из церкви выходил в белом военно-парадном мундире полковник Игорь Андреевич Лопухин с Екатериной Тихоновной. Она в шикарном, достойном самой царицы, подвенечном платье была удивительно прелестна. Сколько высокопоставленных чиновников рядом. Все хотят угодить.

Свершилось!

Ком встал в горле, и дыхание остановилось. Князь Игорь, явно получил повышение по службе. Боже! Какой он! Недоступный! Ну за что мне это!

«- Женька, держись! Не смотри на него»!

Следом шли Елизавета - моя скромная сестричка, со светящимся от счастья младшим Демидовым. Мне помогли сойти из экипажа на землю. Отец поддерживал. Сестрица бросилась с объятиями.

- Ты всё же приехала! Тебе лучше? Как же я люблю тебя моя Эжения! Ведь если бы не ты, этого всего бы не было!

- Что вы говорите такое мадам Демидова? Мне так вас сейчас называть?

Вмешавшийся Василий Львович, на правах уже родственника говорил о том, что хочет поддержать меня под другой локоток, потому как весенний ветерок может унести мой призрачный силуэт.

- Испугали вы нас Евгения Викторовна, как есть испугали. А что же ныне? Как к лицу вам эта шляпка, вы совсем юная и нежная как первые лепестки цветов на вишне.

- Как любите вы эти комплементы! А мы в деревню вот завтра собрались Василий Львович. Доктор велел, а мы и согласны с ним полностью, не перечим, правда papa?

Генерал Бутенев улыбался безмятежно, шепча с обожанием смотря на дочь:

- Так и есть душа моя, так и есть, а там дальше видно будет…

На них оборачиваясь смотрели обыватели, поговаривая потом в салонах, что княжна Бутенева будто прежней стала.

- Небывало изыскана, бледна и таинственно прекрасна, лечение пошло ей на пользу. Вы видели её новые бриллианты в сапфирах и наряд к ним?

Это был вердикт…

Им слали приглашения на последние балы в этом сезоне. Фигурку в полупрозрачном наряде с удивительными украшениями в ушках у себя хотели видеть буквально всё. Однако известие о том, что семья князя Бутенева в полном составе отбыла в загородное имение, вначале огорчало, но скоро позабылось.

Забылось буквально всё, потому что новые сплетни тревожили разум салонных див. Что для них деревня, если последние месяца бального сезона одна тысяча восемьсот шестнадцатого года спешили распрощаться с ними навсегда.

*****

Путешествие по Волге, я могла о нём говорить бесконечно много дней. Без устали вспоминая. Именно на палубе огромного речного судна мы стали все одной семьёй. Это невозможно описать словами. Кофе по утрам и тихие разговоры с отцом. Он узнавал меня заново. А я его.

Рассуждения, записи и зарисовки в карандаше, совсем далёкие от совершенства и высокого искусства.

- Сестрица рисуй меня возле этого терема, рисуй! Я буду смотреть твой альбом и вспоминать обо всём! Какая широкая эта река! А море оно такое же?

Я рисовала в стиле Пушкинских эскизов буквально всё. Тут же карандашом подписывала особые фразы что восхищённо говорили князь и братец, о чём шептались бабушка и Ольга Васильевна, рассматривая тот или иной уголок старины в городах, в которых мы сходили на берег. Переворачивала лист и вновь делилась с ватманом своими впечатлениями.

Двадцать дней жизни пролетали как один день. Мы были поистине счастливы, не замечая ничего вокруг. Я, не таясь более рассуждала о производстве, мечтая прикупить небольшой заводик.

- Сельское хозяйство, оно от природы зависит. Сколько в него вложить надо, чтобы получить отдачу, оно хоть бы самих крепостных прокормило. Вот если бы мануфактуры с производством тех же тканей или фарфора …

- Чтобы ты сказала девочка моя если бы видела в Вене выставку хозяйственную. Очень многим там заправляют женщины.

- А что князь? Поедемте в Вену! Так уж получилось, что взялись вы платить по счетам ныне. Давайте я вас в Вену с братцем тогда свожу?

Его громкий смех разносился долгим эхом по реке. Мужчина был в восторге.

- Отца повезёшь? Сама?

- А почему нет? Кто ещё из твоих знакомых сможет таким похвастаться? Ну честно, я скопила на поездку, бабушку с собой возьмём и Сашеньку.

И мы уже строили планы, желая увидеть, как можно больше за это лето. Восторженно жили надеждой продлить очарование беззаботной жизни. Она манила нас обещаниями о многих приключениях.

Ведь путешествия – это не просто смена декораций, это возможность увидеть мир другими глазами, расширить кругозор и главное - переосмыслить собственные ценности. Знакомясь с новыми людьми, пробуя незнакомую еду, созерцая величественные пейзажи, мы наполняемся новыми эмоциями и впечатлениями, которые навсегда останутся в нашей памяти.

Более того, такие вот поездки помогают нам лучше понять себя. Вдали от привычной обстановки мы оказываемся наедине со своими мыслями и чувствами. Так это было и с нами.

С небывалой лёгкостью, поручили мы доставку багажа уполномоченным лицам. Не понимая совершенно, что судьба решив обойтись с нами строго, провожает нас с судна мрачным взглядом, мы спешили в наёмной коляске по Санкт-Петербургу в дом отца.

Бабушка отмечала вслух изменения, произошедшие буквально повсюду. Ольга Васильевна мечтательно ловила каждое её слово. Покинув Питер в юности, она вновь ощутила прилив молодости.

Считая, что жизнь удалась строили планы на мои зарисовки. Мы хотели их отдать синьору художнику для оформление большого альбома про наши путешествия. Поднимались все по широкой лестнице небольшого особняка, ожидая, когда откроются широкие двери.

Унылый вид экономки в чёрных одеждах вдруг бросился в глаза. Её потухший взор вызывал отторжение. Мы не хотели выныривать в это измерение.

- Княгиня Наталья Васильевна с младшим сыном и паном Горским погибли. То ли снег сошёл лавиной, то ли лошади понесли, но они так и не прибыли в своё загородное имение в горах.

Учитывая, что отец так и не получил от православной церкви развод…

Он совершенно жутким образом стал вновь вдовцом!

Это был удар, которого мы все не ожидали от судьбы. Голос отца, он будто был заморожен глыбой льда.

- Когда это произошло?

- Верно, как месяц уже прошёл, ваше сиятельство.

Он глянул на меня обвиняющее. Заморозил ненавистью во взгляде. И моя душа не выдержала:

- Нет! Не смотрите так. Как я могла знать про это? Не вздумайте отдаляться и вновь мысленно бросать меня! Не смотрите так! Я дочь вам или нет? Станьте прежним.

- Мы поговорим об этом позже. К чему этот театр мадемуазель?

- Князь, прошу вас! Я ведь тоже ваша. Ведь вы любите свою старшую дочь или нет? Отвечайте! А сына? Не вздумайте уходить в себя, винить себя. Это был только её выбор. Пожалейте нас с братом! Нам отец нужен. Такой как у Екатерины Тихоновны, в браке Лопухиной!

Вот я и сказала это.

Бабушка пыталась встать между нами, стараясь оградить нас друг от друга. Я обходила её стараясь поймать взгляд генерала. Саша стал громко всхлипывать, собираясь зареветь в голос.

- Но это ещё не всё ваше сиятельство.

Мы в изумлении застыли, смотря на экономку.

- Мадам Варвара, сестра погибшей Натальи Васильевны, я не помню, кем она сейчас значится в браке за французом, она привезла дочь княгини из Варшавы.

- Дочь?!

Голос бабушки был где-то рядом.

- Она оставила её у нас в доме. Девочка все эти дни с няней. Она тяжело переживает утрату, плачет ночами и зовёт свою мать. Родня пана Горского не признала этот брак, как, впрочем, и детей, рождённых в нём. Так перед отъездом сказала мадам Варвара. Я отправила вам письмо ваше сиятельство, но вас уже не было в Москве, так нам ответил секретарь.

Глава 12

Костяшки пальцев генерала побелели, вцепившись в резную спинку кресла. Слова дочери, брошенные в запале, жгли хуже пороха, опаляя всё его достоинство. Её язвительное замечание об отношениях его старинного друга с дочкой Екатериной – врезалось в память вовсе не пулей, оно было осколком, в полной мере отравленным презрением.

Виктор Михайлович, привыкший к грохоту сражений и повиновению, чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком обиды. Это не непокорность солдата – это просто бунт своеволия и полной безнаказанности.

И это всё – его дочь.

В ответ он готов был… Да что он, собственно, мог? Запереть её в комнате? Лишить балов и выездов? Эти меры годятся для избалованной девицы, но не для мадемуазель Эжении, в чьих глазах порой мелькал тот же неукротимый огонь, что когда-то горел в его собственных, когда он бросался в самую гущу боя.

Нет, грубая сила тут не поможет. Память о предавшей его супруге Наталье, мешала найти такие нужные слова, которые не сломают дочь, а образумят. Слова, которые пробьются сквозь пелену юношеского бунта и напомнят о долге, о семье, о той любви, что он, кажется, так неумело пытался ей дать.

Но какие это должны быть слова? Он, чьи приказы решали судьбы целых полков, теперь стоял обезоруженным перед собственной дочерью, не зная, с чего начать этот сложный разговор. Ярость в его груди боролась с растерянностью, словно два зверя, готовые разорвать его на части. И генерал Бутенев, закалённый в боях, почувствовал себя вдруг самым слабым человеком на свете.

Что-то дрогнуло в его лице. Боль от покалеченного на фронте бедра прошлась по всему телу. Его Женька будто почувствовала это всей своей бунтарской душой, она бросилась к нему, стараясь защитить от самого себя.

Подойдя очень близко смотря в глаза, молила только об одном, боясь за его здоровье.

- Вы только не расстраивайтесь так, прошу. Я всё помогу решить. Сашенька, подойди к отцу. Присядьте всё с дороги. Давайте успокоимся.

Голос Жени звучал непривычно мягко, почти умоляюще. Обычно в её словах сквозила стальная уверенность, а сейчас… Сейчас он слышал только страх. Страх за него. И этот страх обжигал сильнее любой физической боли.

Он послушно опустился на покосившееся от старости кресло, чувствуя, как нога немеет от долгого стояния. Это кресло напоминало ему самого себя.

Сашка, его копия в миниатюре, с опаской подошёл, прижался к его колену. Маленькая ладошка сына робко легла поверх загрубевшей руки отца. В этом прикосновении князь почувствовал такую любовь и заботу, что ком подступил к его горлу.

Однако вдовствующая княгиня София Антоновна, взявшись вдруг за сердце, произнесла строго.

- Этого ребёнка здесь не должно быть.

- Бабушка, вы только не спешите принимать решения. Ребёнок во всей этой истории, вот он как раз и ни при чём.

- Если этот ребёнок останется в доме, то вы, княжна, никогда, поверьте моему слову, не сделаете достойной партии. Ни в Санкт-Петербурге, не в Москве. Девочку нужно отвезти в приют.

- Тогда почему мадам Варвара этого не сделала? Я хочу видеть девочку.

- Не делай этого, Женечка, увидишь, а после рука не поднимется.

- Как же так? Ведь она сестричка нашему Сашеньки. Почему сразу в приют? Отвезём её в деревню. Лукерья позаботится о ребёнке. В приют малютка однозначно не поедет.

*****

Странная, совсем пожилая женщина, молчаливая и с лицом как будто высеченными из камня, вела меня по длинному, словно бесконечному коридору. Её походка была медленной, размеренной, словно шла она по хорошо знакомой тропинке в густом лесу.

Будто шла по памяти, опираясь на воздух одной рукой.

Я шагала за ней, пытаясь угадать…

Понять себя. Узнать: - что мною движет?

Что-то не давало покоя. Почему поляки не забрали своё дитя, позволили увезти на чужбину?

Наконец, мы остановились перед неприметной дверью, которая казалась такой же серой и безликой, как всё в этом месте. Старуха толкнула её рукой - дверь скрипнула, будто в протесте против такого вторжения.

Внутри оказалась маленькая комната. Чистая, аккуратная, словно вылизанная, но... серая. Всё вокруг было серым: стены, пол, даже шторы на окне, которые едва пропускали свет. В комнате стоял небольшой стол с умывальником

«- неужели в доме всё вот так устроено»?

«- как в казарме»?

Уставшая няня держала на руках ребёнка, который спал, тихо всхлипывая. Он был на грани сна и того состояния, когда мог подорваться и заголосить от любого шума. Сегодня был тяжёлый день. А ночь? Разве то ночь была?

Капризы, отказ от еды, попытки сбежать из комнаты. Истерики. Девочку звали Ирена, так приказала барыня, которая привезла её. Малышка скучала, требовала внимания, проявляла свой протест. Она это делала так, как умела, скучая за матерью и за привычной обстановкой. Так думали все.

Вот и сейчас, услышав чьё-то присутствие, вздрогнула и проснулась. Глаза наполнились слезами, ротик скривился. Няня быстро прижала её к себе, шепча успокаивающие слова.

- Тише, тише, солнышко. Я здесь, я рядом.

Ведь знала, сейчас главное – не дать волю новым слезам. Иначе остаток дня будет вновь потерян. Да хоть бы ребёнок, привезённый из-за границы, понимал эти слова. Но хоть что-то же она понимает?

А мне казалось, что у девочки уже просто не было сил плакать. Это скулил маленький, всеми брошенный котёнок. От которого так или иначе хотели все избавиться.

- Передайте мне девочку.

- Госпожа…

Крепостная, которая вела меня по коридору присела послушно, укорив интонацией голоса. Значит, понимает она всё про господ, понимает, что ребёнок этот…

А после она велела няне исполнять мой приказ.

«- здесь помрёшь быстрее, чем помощи дождёшься».

И вот!

Мы смотрим друг на друга с маленькой девочкой. Бешено колотится сердце. Она изучает меня молча, стараясь понять, что ей ожидать от этого нового лица в её жизни.

- Раздвиньте шторы!

Они не понимают меня, не исполняют быстро приказ, как того хотелось бы мне. И вот я уже сама откидываю тяжёлый лён портьеры одной рукой. А после с ужасом понимаю, что действительно держу на руках маленького братца Сашеньку.

- Ну как же так? Наталья, что…?

Прислуга смотрела мне буквально в рот, желая дослушать до конца, желая знать, то, что поняла я.

Ребёнок же, обхватив вдруг за шею меня, стал тихо всхлипывать, боясь, что я верну её обратно к незнакомой тётке.

Но ведь и я для неё незнакома. Или это просто зов крови?

«- неужели никто не видит этого сходства»?

Посадив девочку на стол, шепча ей обещания и целуя в висок, перебирала короткие волосёнки на границе роста, возле шеи. Искала родимое пятно. Бабушка Софи говорила, что с таким розовым пятном все Бутеневы рождаются.

«- она что же бросила моего отца, будучи уже в тягости»?

«- родила не от пана и молчала»?

«- как же вовремя я успела».

«- как же вовремя мы все успели. Ирочка — сестричка».

- Когда девочка плачет пятно становиться от напряжения красным? Ведь так?

И тут до тётки, что вела меня коридором, наконец-то доходит истина:

- Пресвятая Богородица!

- Когда её привезли?

- Да уже как несколько дней. Измучились мы с ней. Не спим все ночи. Я и не поняла сначала.

- А то, что у ребёнка черты лица как у княжича, вы разве не видите? В глаза ей посмотрите!

- Слепа совсем стала, барыня. Годков мне уже сколько. Совсем слепа.

«- слепа и таится, боится, что отправим в деревню век доживать».

С рук я уже девочку не отпускала. Стремительно шла в обратном направлении, прижимая её к себе всё сильнее.

В доме царила атмосфера, похожая на зыбкое равновесие между тишиной и ожиданием. Запутавшись в клубке противоречивых чувств, всё сильнее осознавала произошедшие. С руками, обвивающими хрупкую фигурку сестрёнки, моё сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Вбежав в гостиную, смотрела, часто дыша, на бабулю и генерала, а после…

- Только осторожно, мне кажется, она заснула. Так измучена, что я просто не знаю, что делать изначально, дать выспаться у меня на руках, или начать кормить её хоть чем-то.

Успокаиваясь, присела на потёртое место дивана. Оно было самое близкое к окну.

- Бабуля, идите сюда. И вы, Ольга Васильевна. Гляньте, что я обнаружила.

Девочка, обняв за шею, спала, положив доверчиво личико на моё плечо. Сдвинув волосики, я показывала, то, что находилось у неё под ними, переходя немного на шейку.

- Да как же это?

- Ну вот видите, а вы в приют родную внучку собрались!

Бабуля, прижав руки к груди, не смела ни слова вымолвить, смотря на спящего ребёнка. Аккуратно переложив её голову себе на локоть, показала личико.

- Знакомьтесь, перед вами княжна Ирина Викторовна Бутенева.

Девочка, словно почувствовав знакомое тепло, приоткрыла глазки. Знакомыми и такими родными она всматривалась в рыдающую фигуру над собой. Лицо бабушки показалось ей будто смутно знакомым, как воспоминание из другой жизни или далёкого сна. Слабая ручка потянулась вперёд, пальчики коснулись морщинистой щеки.

- Ба… бу…

А дальше плотину прорвало, потому как поняв, что произошло на самом деле, малышку хотели прижать к себе буквально всё.

- Как же она смела скрывать от нас рождение маленькой княжны?

- Вот почему она была не с ними в день катастрофы. Пан Горский изначально понял, что это не его кровь и верно отдал малышку на воспитание в другую семью.

- Тихо, Сашенька всё слышит.

- Это моя младшая сестрёнка? А моя мама, она с ней приехала?

И только генерал, замерев, не веря тому, что слышит смотрел на нас остекленевшим взглядом. Он опирался локтем на колено, и на его лице жили только одни глаза.

Мне казалось, что он был совсем не с нами.

Ведь Вена окутывала его воспоминаниями, сладкими и невероятно романтичными. Каждая ночь была подарком, прощальным даром от любимой, молодой супруги. Он был уверен в нерушимости их чувств, в вечной преданности...

Накануне того рокового дня, когда его мир рухнул, они зачали дитя. Вопреки всему.

А он и не знал о том, что зарождалось внутри его жены, что вместе с новой жизнью рождалась и измена. Не подозревал о том, что эти сладкие ночи были последними, что любовь, казавшаяся вечной, превратится в пепел на рассвете нового дня.

Утро пришло, как всегда, но оно уже не несло прежней радости. В воздухе витал странный привкус. Горечь и обман. Словно кто-то незаметно подменил мир, заменив его на копию, точную, но лишённую души.

Он смотрел на женщину, которую любил всей душой, и не узнавал её. Не верил её словам.

- Отец!

Он перевёл взгляд на старшую дочь. А после повторил это словосочетание вновь мысленно. Удивительно звучит. Потому что у него есть ещё и младшая. Дочь. А ещё сын Александр. Вот ради кого стоит жить на этой бренной земле.

- Нам всем нужно прийти в себя. Сменить штат в доме. Сделать ремонт.

- Увы, в Питере нет твоих пленных французов. Как быть? Моя старшая, любимая дочь?

Мне нравилась эта ирония, и взгляд, который, оживая, наблюдал за младшенькой.

- Придумаем что-нибудь. Но до тех пор, пока не встанет лёд на Неве, мы не вернёмся в Москву. Жить будем в обособлении от всех, уверена люди забудут сколько у Бутеневых в семье детей. В доме траур – это версия для всех.

Я не знаю передали ли на Ирочку метрики о её рождении, но крестить мы её будем в нашей вере, примерно через два месяца. Я уверена, что мадам Варвара попытается ещё раз связаться с нами. Хочу предупредить сразу. Разговаривать с ней буду только я. Поберегите свои нервы.

Страшный грех они сотворили со своей старшей сестрой, лишив младенца семьи и любви.

Ей придётся ответить за многое.

Глава 13

- В Петербурге погода являет собой калейдоскоп неожиданностей, скажу я вам. В отличии от Москвы, где солнечный прогноз чаще оправдывается на протяжении всего дня или даже нескольких, в городе на Неве всё иначе.

На секунду глянув на засыпающую внучку княгиня продолжила

- Над Северной столицей небо может разразиться дождём, затем озариться солнцем, обрушиться градом, смениться пронизывающим холодом и, наконец, обдать внезапной жарой – и всё это в течение одного летнего дня. Лето в Петербурге обычно отличается умеренны воздухом, тогда как Москва нередко изнывает от зноя.

Интересно, что осенью и зимой, невзирая на более северное расположение, в Петербурге нередко бывает теплее, чем в Москве, – таковы мои личные наблюдения. Зимний период сложнее переносить из-за крайне короткого светового дня, разительно отличающегося от московского. Летом Петербург вознаграждает нас за это белыми ночами, но зимние месяцы превращаются в череду тёмных дней. Женечка правильно решила, как только сани встанут на путь, нужно будет перебираться в Первопрестольную.

Бабушка могла часами говорить о том и о сём, покачивая при это младшую внучку. Они сидели на потёртом диване. Ещё одном. Их было много в доме. Строение стояло вдоль набережной Невы, среди таких же, как и оно. Менять диваны не разрешали, потому как это объект памяти. Какой-то из этих раритетов, своей попой опробовала даже сама Екатерина II.

Только в каком году это было, никто не помнил.

Ирена, сидя на коленях у бабули, обхватив ногами её полный живот, совсем как обезьянка, она клала голову на плечо пожилой женщины и так могла дремать часами.

Эта связь была нерушима.

Ольга Васильевна Бельская трогательно вздыхала, вспоминая своих внучек. И будто притянув их мысленно, в один из пасмурных дней мы дождались- таки гостей, которым никак нельзя было отказать в приёме.

Григорий Александрович Бельский пожаловал вначале сам, засвидетельствовать своё почтение матушке. А после и её невестка Анастасия с детьми повадилась в гости ходить.

Всё это было к лучшему. Сестрица Ирена, оттаявшая, сменившая гнев на милость, полюбившая няню и всех вокруг, уже совсем не отличающаяся от других деток. Она начала улыбаться, забыв о том, что нужно постоянно плакать. Девочка вошла в обычный режим дня маленького ребёнка. Большой приёмный, бальный зал стал игровой комнатой. В ней можно было да хоть в футбол играть. Дом наполнился шумом и гамом. Отец вздыхал украдкой, понимая, что тихие, спокойные дни канули в лету, однако он приходил навестить этот бедлам, поговаривая иногда, что если мяч попадёт в окно…

Он несомненно возьмётся за розги.

Через несколько недель Ольга Васильевна съехала от нас. Их дом привели наконец-то в порядок. Он стоял не очень далеко от нашего. Сын Григорий с невесткой и детьми навсегда вернулись из Европы, в которой наконец-то воцарилось спокойствие.

Я терялась в этом городе. Знакомом и вовсе нет. Внутренне мне была ближе Москва. Вдоль набережных Невы и Мойки, вдоль Миллионной улицы, вокруг Исаакиевской площади, на Большой и Малой Морской стояли роскошные особняки знати, возвышались дворцы великих князей.

Рядом с ними появлялись и доходные дома с квартирами, рассчитанными на весьма состоятельных жильцов, — своими нарядными фасадами они нередко были похожи на особняки.

На многих участках лицевые корпуса представляли собой особняки, а дворовые флигеля — доходные дома, где квартиры сдавались внаём.

Из Европы давно вернулись многие, страна возрождалась, народ ожидал обещанных перемен. Тревожно было на душе.

Мадам Варвара, по мужу – д’ Лемье, отбыла в Париж, как я слышала. Супруг её - пожилой сотрудник посольства в России, в Париже бывал наездами, предоставив жене полную свободу. Восстановленная власть Бурбонов, требовала почитания и светской жизни. Я думаю сестрица ныне покойной княгини Натальи Бутеневой, была в своей «тарелке», как говорится. Её вовсе не волновала судьба юной племянницы.

Подслушала я как-то у кабинета папеньки разговоры генерала с полковником Бельским о создании движения «Союз спасения». Сейчас он будто состоял из тридцати офицеров, всеми уважаемых участников войны с Наполеоном. Они резко критиковали царя Александра I за прекращение либеральных реформ и настаивали на основах демократических свобод в обществе.

«- мои ж вы святые, это что же делается»?!

«- что же не сидится и не живётся папеньке спокойно»?

«- этак мы все в Сибири окажемся лет так через восемь, девять».

Замыслив дурное, я решительно через несколько дней стала настаивать на том, что детей нужно вывозить в парк.

- Отчего же в Летний сад не прогуляться? Дворцовую набережную Сашеньке не показать?

Сборы были долгими. Папенька «замуровав» себя сознанием во тьме своего двухэтажного, весьма скромного по питерским меркам особняка никак не хотел встречаться с прежними знакомыми.

Мои речи и вопросы, направленные к мадам Бельской о последней моде на шляпки, были основным раздражающим фактором для генерала.

«- однако пусть думает о моей шляпке весь день напролёт и о том, как соединить траур в нечто прекрасное на голове своей дочери».

«- нам только ещё «Союза спасения» не хватало».

Таким образом, проведя работы по нарушению полного спокойствия в доме, спустя ещё практически полторы недели, мы стали выездными. Я могла часами смотреть на эту жизнь, проезжая в карете по улицам старинного Петербурга.

«- если попасть на светский приём,

Позабыв обо всём, что говорила почти два месяца назад, я с упоением, положа ладошку в перчатке на согнутую в локте руку родителя, слушала его рассказы о том и об этом. Хотелось новых впечатлений.

Дворцовая набережная сколь же здесь народу! Вот и дамы возраста генерала, прошли, стрельнув в него глазами. Как же им сказать о том, что выстрел из «винтовки» — этого ничтожно мало. Нам необходим основательный «пушечный залп».!

Отец, заметив их нескромный интерес, лишь усмехнулся в усы, продолжая повествование о хитросплетениях дипломатической и военных службах.

А я, увлечённая собственной игрой, уже выстраивала в голове стратегию покорения. Не то чтобы я жаждала брака для отца, отнюдь. Скорее, меня манила сама возможность отвлечь его от тягостных и вовсе не нужных мыслей.

Впрочем, на Дворцовой набережной, среди этой пёстрой толпы, мои страхи казались немного нелепыми.

Вокруг кипела жизнь: - гуляли семьи, сновали торговцы, слышались обрывки разговоров на нескольких языках. Здесь, под открытым небом, прожитые страсти последних лет казались мне мелочными и пустыми.

А спустя несколько дней, на прогулку в Летний сад мы брали с собой даже малютку Ирену. Пришлось сдать в реставрацию и починку коляску княжича Александра. Для всего нужно было время. И вот в полном составе, под присмотром вдовствующей княгини Софии Антоновны, мы, не спеша, осваиваем аллеи Летнего сада.

Прохладный питерский август окутывал нас своей особой атмосферой — тихой, умиротворённой, словно природа уже готовилась к осеннему покою. Вокруг царила та неповторимая атмосфера, когда лето ещё держится, но воздух уже пропитан свежестью предзимья. Листья на деревьях начали едва заметно желтеть, добавляя пейзажу мягкую, золотистую окраску.

Княгиня София Антоновна, облачённая в своё привычное тёмное платье, шла впереди, держась величественно и степенно. Она, как всегда, была воплощением всего старо - русского, а именно выдержки и достоинства.

Взглядом она искала Ольгу Васильевну Бельскую. Та обещалась быть к этому времени с невесткой Анастасией и внучками. За спиной княгини следовали две горничные, одна из которых везла коляску с маленькой Иреной. Девочка смотрела вокруг большими любопытными глазами, она улыбалась братцу Сашеньке и тянула к нему ручки. Дети были так похожи друг на друга, что у прохожих даже сомнение не возникало в происхождении девочки.

Мы шли медленно, наслаждаясь каждым моментом этой прогулки. Аллеи Летнего сада были почти пусты — большинство горожан уже покинули город, отправившись на дачи или в путешествия. Только редкие прохожие встречались нам на пути, приветливо кланяясь и уступая дорогу небольшой процессии.

- Как тихо сегодня, — заметила я, глядя на спокойную гладь пруда, где плавали утки.

- Кажется, даже ветер перестал с Невы дуть.

- Особенное время года, — ответила бабушка, слегка кивнув головой.

- Август в Петербурге всегда такой. Город будто замирает перед осенью, собираясь с силами для нового бального сезона.

Мы свернули на одну из боковых аллей, ведущую к фонтану. Вода мягко журчала, играя бликами. Малышка, услышав этот звук, завозилась в коляске, пытаясь окончательно вытянуть ручками саму себя наружу. Одна из горничных осторожно взяла её на руки, чтобы девочка могла лучше рассмотреть округу.

Саша звал сестру пойти на озеро.

- У меня есть хлебушек, Степан говорил, что можно им лебедя даже подманить. Подманить и накормить.

Мы остановились, наслаждаясь мгновением. В такие моменты казалось, что всё вокруг замерло, для того чтобы позволить нам стать одним целым с окружающей нас средой.

Тишину нарушил лёгкий шорох шагов позади нас и слова приветствия. Не обращая особого внимания на высокого военного, подошедшего к отцу, я помогала няне унять сестрицу. Ступить ножками на землю и пробежаться – это была её единственная цель.

Она выгибалась на руках, готовая расплакаться. Саша разбудил в младшей сестре желание двигаться. Пришлось действительно идти к озеру.

- А можно именно я возьму тебя за ручку?

- Неть.

- А братец возьмёт?

Девочка подала ладошку Саше.

В сопровождении няни и совсем уже взрослого Степана, которого я от себя ни на шаг не отпускала в чужом городе, развернувшись и предупредив бабушку, мы, не спеша, стали приближаться к пруду. Горничная толкала за нами коляску, мечтая о том, что девочка, наигравшись на воздухе, заснёт на обратном пути.

Мужчина, говоривший с генералом, отвлёкся и, глянув в нашу сторону, склонил голову.

«- совсем не помню его, если честно».

- Bonjour monsieur.

- Добрый день, княжна.

Я слегка улыбнулась, осознавая, что чем ближе я подхожу к этому человеку, тем сложнее мне смотреть на его лицо. Приходилось поднимать взгляд, который пытался ещё уследить и за детьми. Неловко улыбнувшись, заметив вдали на аллее Ольгу Васильевну Бельскую с внучками и нянями, кивнув, рассеяно, я отвлеклась всё же на детей.

Они, увлечённые игрой, бегали вокруг, смеясь и перебрасываясь словами, которые едва удавалось разобрать среди общего их шума. Звонкие голоса наполняли воздух радостью и беззаботностью, заставляя забыть обо всём остальном. Я наблюдала за ними, чувствуя, как напряжение постепенно покидает разум. Ольга Васильевна, заметив наше приближение, приветливо махнула рукой, приглашая присоединиться к ним.

- Женечка, — обратилась она ко мне, тепло, улыбаясь, — как приятно встретить вас здесь! Чудесно вокруг, не правда ли. Я скучаю по нашим тихим вечерам. Вспоминаю путешествие по Волге.

- Полностью согласна с вами, — ответила я, стараясь скрыть внутреннюю тревогу.

- Прогулка в Летнем всегда приятна, хотя погода немного прохладнее обычного.

- Август действительно приносит с собой прохладу, — согласилась Ольга Васильевна, поправляя красивую шаль на плечах.

- Но это делает прогулки в парке особенно освежающими, не находите? Не то, что в Москве в это время года.

- И то верно, — кивнула в согласии, чувствуя, как разговор начинает течь легко и непринуждённо. Мы обменялись несколькими замечаниями об общих знакомых и последних новостях, пока дети продолжали играть.

Время от времени я бросала взгляды на мужчину, который всё ещё стоял неподалёку, беседуя с генералом. Его фигура казалась мне знакомой, но я никак не могла вспомнить, откуда именно.

- Кстати, дорогая, — внезапно прервала мои размышления Ольга Васильевна, — вы знакомы с господином, который сейчас разговаривает с генералом?

- Честно говоря, нет, — призналась я, слегка покраснев.

- Он кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где могла бы его видеть раньше. Его лицо…

Постоянно думая о новом движении в Северной столице и помня

Мне кажется, Бутеневых там точно не было.

Или мне это только кажется?

Ольга Васильевна улыбнулась.

- Весь в батюшку пошёл, — пояснила она.

Я явно что-то пропустила из её речей.

- Приехал недавно из-за границы. В Польше при великом князе Константине служит. Говорят, обладает редким талантом художника. Хоть и в генералах ходит. Ну в генералах он с недавнего времени...

Эта информация произвела на меня не особое впечатление, однако фамилии я не разобрала. Снова посмотрев в его сторону, пытаясь уловить хоть малейший признак знакомства, безуспешно.

Тем временем дети подбежали к нам, весело щебеча о своих играх и приключениях. Маленькая Ирена, утомлённая долгой прогулкой, начала проявлять признаки усталости. Она успела испачкать руки и платье. А после и личико. Горничная, заметив это, предложила вернуться домой, чтобы девочку отмыть, накормить и уложить спать.

- Думаю, пора возвращаться, для них это целое событие, Ирена уже готова уснуть прямо здесь.

- Конечно, конечно, — согласилась кузина бабули, ласково поглаживая своих, более взрослых внучек по головам.

- Надеюсь, мы ещё встретимся здесь завтра?

- Несомненно, — улыбнулась я прощаясь.

- До встречи!

Мы направились обратно к фонтану, а затем и вовсе решили идти к выходу из парка, оставляя позади тихие аллеи. По дороге я вновь мельком взглянула на военного, который всё ещё продолжал свою беседу с papa.

- Степан, ты скажи барину, что мы в экипаже домой отправились, княжну ко сну готовить нужно. Мы подождём тебя и бабушку, пока коляску Егорыч будет устанавливать на горбок.*

*****

Уж видно на короткой ноге были два генерала, коль решились отобедать у нас вот так запросто. Представил его papa' мне как старшего сына друга своего генерала Йерапольского Тихона Матвеевича.

Граф Алексей Тихонович был неразговорчив и суров. Мне казалось, что ему уже лет за тридцать, что груз он нёс на своих плечах тяжёлый и не знал, где сложить его.

Фамилия эта, конечно же, была мне знакома. Я видела волнение бабули, которое она скрывала всеми силами, ожидая, когда же мужчины, насытившись удалятся в кабинеты. Я даже вспоминать не хотела о том послании, которое получила в Москве. Женился Игорь Андреевич Лопухин на сестре этого мужчины.

И слава Господи!

Красивая невеста тронула моё сердце. Они с женихом – просто идеальная пара. И жених, в тот весенний день глянулся мне своею недоступностью. Однако не детей мне с ними крестить, в Москву нужно папеньку увозить, и я всеми силами старалась задержать господ офицеров, не давая разговаривать им наедине в кабинете отца.

А то, что они собирались это делать, я видела своими глазами. Страшным призраком мне маячил заговор декабристов и на правах старшей дочери, и то, что вот так запросто можно и диванов сих не стесняться, на которых наши папеньки в войнушку в детстве играли, я вдруг про зарисовки свои вспомнила.

Скажем так про путевые заметки.

- Как же правильно, скажите, Алексей Тихонович путевые или путёвые? Или непутёвые всё же?

Мы все увлечённо перешли в другую часть гостиной и, расположившись на всё тех же вытертых диванах, вспоминали, как по Волге прошли на судне почитай всю Россию в ширину. От самого Мурома до Питера.

Он держал в руках и листая зарисовки, что-то бурчал про себя удивляясь. Я же тянула время.

- "Питер" – очень меткое словечко. Оно вам удалось, мадемуазель.

Встревоженно я покраснела. Однако, как он внимателен.

- Мадемуазель Эжени, но ведь это гениально. Разрешите.

- Что?

- Я завтра буду у вас с визитом. Я зарисую всё вот так же. Один в один. Велю прошить листы. Великому князю Александру Павловичу покажу. Это точно развлечёт его. Ведь его путевые заметки в карандаше на страницах всех книг остались, которые он прочёл в походе. На письмах, просто на листах. Вот и их бы собрать и также оформить.

- Кому покажете?!

Я потянула альбом на себя.

«- вот засада»!

Наши взгляды встретились. Его глаза серо-зелёные будто запоминали то, что надо и не надо.

«- да тебе в разведке место, это точно».

- Ни надо никому показывать, Алексей Тихонович ведь это личное.

В зале царила гнетущая тишина, словно воздух застыл в ожидании. Папенька, как всегда, знал, что лучше не вступать со мной в споры в такие моменты. Бабуля… Я даже не представляла, о чём она могла думать. Голос гостившего у нас мужчины вернул меня обратно к реальности.

— Его Величеству…

Я лихорадочно тянула зарисовки, проклиная тот момент, когда решилась показать их. Упорно пыталась забрать то, что было частью меня самой. Ведь, используя некоторые обороты из будущего в эскизах, я никак не думала, что это может увидеть сам император. Рожицы и смайлики, заметки и словечки, наши образы и места в которых мы останавливались.

- Ему это не будет до этого дела, я просто уверена. Это же семейное. Чужое.

Наши взгляды встретились. Он привык, что ему повиновались. Я же считала, что имею право никому не позволять копировать именно этот альбом. Я не те создания, которые за снисходительный взгляд на балу младшего генерала Йерапольского - родителей и свои чувства к ним сдадут запросто.

Он медленно выпрямился, его взгляд был холодным и оценивающим. В глазах читалось удивление, смешанное с любопытством. Он не привык к тому, чтобы кто-то осмеливался ему перечить, особенно в таких мелочах, как девичий альбом с рисунками. Он ожидал другого поведения. Восторга, кокетства, влюблённых глаз провинциальной девочки - согласия одним словом.

- Алексей Тихонович, — начала я, стараясь говорить уверенно, — поверьте, ничего личного, но эти зарисовки — не просто картинки. Это мои мысли, чувства, события. Они не предназначены для чужих глаз, тем более для копирования. Это слишком личное.

Я пододвинулась глубже в ложе дивана и вновь потянула. В зале по-прежнему царила тишина, только часы на камине мерно отбивали секунды. Наконец, он слегка кивнул, и в его голосе прозвучали нотки уважения.

- Вы правы, княжна, — сказал он.

- Личные записи и эскизы должны оставаться личными. Но позвольте мне всё же ещё раз взглянуть на них. Возможно, я смогу увидеть нечто большее, чем просто рисунки. Возможно я запомню этот неуловимый флёр новизны ощущений при первом

Я колебалась. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы он, листая, увидел ещё нечто не похожее на привычные для него моменты в жизни. Ведь поддавшись творчеству, я не контролировала себя.

С другой стороны, его интерес был искренним, и я почувствовала, что он действительно хочет понять что-то. А еще papa затаил дыхание так, что я решилась. А ещё, не стану же я при нём всё проверять.

- Хорошо.

Уступила альбом.

Он вновь медленно стал листать страницы. Его лицо оставалось неподвижным. Останавливался, вглядываясь в каждую деталь, словно пытаясь разгадать её скрытый смысл. Время шло, наконец, он закрыл альбом и посмотрел на меня.

В его взгляде было что-то новое — уважение и даже восхищение.

- У вас талант, княжна, — сказал он.

- Ваши рисунки полны жизни и эмоций. Вы не просто рисуете, вы рассказываете истории.

Я почувствовала, как нечаянно краснею от его слов.

- Что такое «commix zone»?

Мне кажется, именно на этом его вопросе я вконец растерялась. Не помню за собой такого.

«-Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу, мать его».

- Можно сказать, что это «место для смешивания», если точно перевести с английского языка. Где вы это увидели?

- Вот здесь мелким шрифтом.

Он ткнул пальцем, да так, что, задев мою ладонь, чуть ли не закрыл её своей крупной, горячей и сильной.

- Простите мне мою неловкость, мадемуазель.

- Принято.

Сказала смотря на слово "комиксы" и внутренне охнула про себя. Именно так мы говорили на льду, принимая извинения от соперниц при столкновениях.

"Принято"!

Пылая от смущения, ругала себя за то, что машинально накалякала карандашом название видео игры «commix zone», в которую мы не раз резались с девчонками онлайн.

- Позвольте, Алексей Тихонович.

Я всё же вытянула из его рук столь занятную вещицу и ссылаясь на то, что должна проведать сестру, задумчиво удалилась во внутренние комнаты, пожелав всем доброго вечера.

Глава 14

Дочь генерала Бутенева, прижимая к груди сшитые листы для зарисовок. Странным образом, совершенно забыв о правилах этикета, решительно направилась к выходу. Её необычная походка, полная напряжения, создавала впечатление, что она способна преодолевать пространство быстрее, чем обычно.

Тело девушки было натянуто, как струна, готовое в любой момент сорваться с места и исчезнуть в мгновение ока. Некоторые шаги она дела с самого носочка, будто шла в бальной зале.

С первого взгляда он ошибочно принял её за гувернантку. Там, в саду. Нанятую воспитательницу для осиротевших младших Бутеневых, оставшихся без матери. Он смутно слышал о причинах и последствиях ситуации, сложившейся в семье столь уважаемого человека, однако не счёл нужным углубляться в подробности. Но именно упорное нежелание княжны подчиниться привлекло его внимание к ней.

Бриллианты и сапфиры внушительных размеров, сверкавшие в ушах, и скромные тёмные наряды на первый взгляд могли показаться дурным вкусом, но девушка сама вся была воплощением моветона. Спорная и необычайно притягательная, она категорически отказывалась быть как все. Это мгновенно угадывалось в её манерах, одежде и поведении.

«- княжна, любимая дочь, ей позволяется буквально всё, как и его сестре Катрин, которая так же заботилась о своих братьях и отце на протяжении всей своей сознательной жизни».

Это был для него своеобразный приговор. Решение. В тишине, которая позволяла ему насладиться моментом, он неотрывно следил за каждым её движением, всем сердцем надеясь, что она обернётся. И одновременно боясь этого, ибо не желал лицезреть притворное кокетство. Всё зависело от того, «как» она это сделает.

Он загадал, понимая многое для себя.

Желая улавливать по нотам её движения, насладиться ими и понять, насколько правильны его догадки, а возможно, и выбор. Полотна дверей раскрылись, она ступила вперёд, собираясь отгородиться от них и пропасть во внутренних комнатах.

И.

Мгновение!

Как будто что-то вспомнив или услышав его безмолвный зов, она обернулась. Медленно, с задумчивостью и лёгкой тревогой, осознав, что её импульсивный поступок был ошибкой. Словно теперь она на момент вдруг поняла, что ситуацию не исправить, а мнение о ней уже сложилось.

- До свидания, ваше превосходительство, – голос прозвучал негромко, но отчётливо, разрезая тишину зала.

Их взгляды встретились. На мгновение он потерял ориентиры, не понимая, кому именно адресованы эти слова. В его голове всплыли образы прошлого, мгновенья, когда подобные фразы звучали в адрес только его отца. Но сейчас он увидел её – девушку с удивительно ясными глазами, смотрящую на него с каким-то странным сочетанием уверенности и робости. Её взгляд был упрямым; однако угадывалась нотка тревоги, словно она сомневалась в правильности своих действий.

Граф сглотнул в волнении. Комната вдруг показалась ему тесной, а собственное присутствие – неуместным в ней. Воздух словно уплотнился, и каждый звук, каждое движение приобрели особое значение. Он чувствовал, как его сердце забилось быстрее.

И тут, собравшись с мыслями, он ответил:

- До встречи, мадемуазель Эжени.

Его голос дрогнул, и он понял, что эта лёгкая хрипота слишком явно выдаёт его интерес к ситуации в целом. Взволнованность проступила не только в звуке голоса, но и в жестах: - кисть, сжимавшая по совершенно дурной привычке свой собственный мизинец другой руки, слегка задрожала, а голова склонилась в лёгком поклоне.

Когда он поднял глаза, то с лёгким сожалением заметил, что дверь уже закрылась. Узкое полотно с лёгким ударом поглотило силуэт княжны, оставляя лишь слабый флёр от её присутствия. Он, пытался уловить последние отголоски её аромата – нежные лепестки цветущей вишни, смешались неуловимо с утренней свежестью, они окутали сознание. В голове промелькнуло мимолетное желание бежать вслед, открыть дверь и попросить её остаться, но безумство идеи и воспитание взяли верх.

В этот момент, он вспомнил, что совсем не один в гостиной. Однако князь Бутенев и его матушка в этот момент, что-то обсуждали очень тихо, рассматривая карту Выборгской губернии. Они говорили про отъезд на воды со всеми детьми. Собирались зимой в Первопрестольную. Говорили о том, что ожидают приезд Демидова с молодой супругой. И ещё о том, что:

- Первый портрет княгини Элен нашёлся. В подвале он запакованный в холстины простоял все эти года. Досками заваленный. Отсырел багет, попортились краски. Женечка велела перенести его пока в тёмное сухое помещение. Говорит, что сквозняк для его состояния вреден. Художника пригласить желает из Москвы. Итальянца, которому вольную отписала. Синьора Ламброзо, того самого.

Князь Бутенев непроизвольно тронул грудь в области сердца, но после взял себя в руки.

«- а ведь

Мелькнула мысль. Совершенно на миг представилось, как сидевшая всего четверть часа назад, напротив него совсем неопытная девушка, возьмёт бразды правления титулом и княжеством Бутеневых в свои руки. Как станет в защиту брата, сестры и пожилой бабушки перед всем светом.

Вновь перед его взглядом билась взволнованно жилка под тонкой кожей на её шее, упрямо смотрели глаза. Хотелось защитить её уже сейчас.

- Я вынужден откланяться, ваше превосходительство, но завтра непременно… Как и обещал. Разрешите я гляну на портрет вашей покойной супруги. Освободить его необходимо от всех тканей, что были на изображении. Не нужен яркий солнечный свет из окна…

Все эти вовсе не его проблемы вдруг стали такими нужными…

*****

- Ты подписал рапорт и остаёшься в Петербурге?

- Так точно, ваше превосходительство, в Питере.

- Отставить! Сын! Отца ты зовёшь по чину, а столицу Российской империи – Питер? Что это взбрело тебе в голову ныне? Слышал я что в Москве зародилось это словцо, да ты сам на себя не похож. Что за блажь, практически на блюдечке Лопухину преподносить должность в Варшаве? Зять он тебе, так что с того? Не генерал, и ещё долго им не станет. Расчётлив, исполнителен, но холоден как глыба льда. Однако та связь с француженкой покоя руководству не даёт. То как он мадам вывозил из Москвы, накануне сражения под Бородином, уйдя в отставку, в его деле прописано чёрным по белому.

- Сестре Екатерине развеяться пора. Всю молодость на нас с вами положила. Брата младшего до самого кадетского корпуса проводила, наказывая честно служить родине. Пусть Европу посмотрит, пока муж на службе у великого князя Константина Петровича в адъютантах ходит. А то, как племянники у меня появятся, так круг и замкнётся. А для неё всё начнётся заново: - дети, мамки, няньки.

- Вечный адъютант этот Лопухин! О, кабы не Катрин… глаза бы мои его не видели. Не лежит душа, честно. Однако, внука хочется, а то и двух. Вся надежда на тебя была. Да что толку надеяться, если обвенчан ты со службой. Зачем на воды собрался?

- Рука после ранения сохнет, да и Бутеневых сопровождать буду. Детей в семье мал мала меньше. Генерал всё за сердце держится. Хочется друга вашего отец поддержать, чай не чужие мы.

Йерапольский Тихон Матвеевич, замер на мгновение, присматриваясь к мужчине, что сидел, напротив. Сын. Генерал. В подполковниках ходил тогда, но с Бородинского сражения его на носилках вынесли. Под пули лез, не жалея себя француза бил. Доброго жеребца положил в сражении. Видел он то ранение и изувеченное тело сына. Зашил и выходил его московский доктор, что из немецкого княжества перебрался в Россию. Осколки из раны на память подарил.

Припомнилась вдруг грациозная фигурка мадемуазель Эжени, генеральской дочери. Её капризно сложенный губки, дорогой наряд, коих после войны по пальцам пересчитать можно было в России и недовольный взгляд на балу у Голицыных. Нарушая традиции, совершенно замёрзнув, боясь за здоровье вдовствующей княгини, она увезла срочно её домой. Уехала сама. А после не вернулась. Наряд больше не прогуливала княжна, а как хотелось присмотреться к ней, мечтая, что может сладится у них всё с младшим Йерапольским. С Николаем. Уж больно девушка на мать свою была похожа. Как же по душе была молодому Тихону Матвеевичу нежная Елена из благородного рода Тухачевских- Васильевых. Но выбрала она друга его Виктора.

Он снова глянул на сына, отмечая совсем уже другим взглядом новые эполеты и сукно на его кителе. Начищенный в глянец хром сапог; никогда раньше его Алексей Тихонович не обращал на такие мелочи внимание.

Догадка озарением мелькнула, набирая силу.

«- так может и сладится всё к октябрю месяцу у старшого с девочкой Бутеневых, пусть Лопухин едет в Варшаву. Мрачный последнее время, по Летнему саду ходит сам не свой. С пруда да фонтана глаз не сводит, будто ожидая кого. Катя говорит, что, наверное, мадемуазель француженку свою вспоминает».

*****

- Итак, мы собирались на воды, – буду вспоминать, аккуратно складывая исписанные моим же почерком листы на столе.

- Поверь Лиза, голова кругом шла. Всё начиналось именно с этих списков. Скрупулёзно составляла их, детально прописывая, что нужно взять с собой для каждого члена семьи: для детей, их нянь, отца и бабушки. Каждая мелочь имела значение, каждый пункт был важен. После завершения списки все продублировала, передав копии дворовым людям, ответственным за сборы.

- Вот можешь ты всё усложнять сестрица. Просто нянюшку бы попросила.

- А я попросила Степана, обученного грамоте, следить за тем, чтобы никто не забыл ни единого пункта. Иначе, душа моя как заставить всех вовремя собраться в дорогу? Как не забыть ничего? Нянюшка, она хоть бы себя-то в дорогу собрала. Степан, юноша из крестьянских, но уже давно ставший частью семьи, выполняет всегда все поручения с усердием. Дотошный он и упрямый, а дело это непростое. Особенно когда речь идет о большой семье, где каждый имеет свои потребности и привычки.

- Когда смотрю на твои списки, то уже предвкушаю поездку. Воды, свежий воздух, новые впечатления… Всё это обещает быть интересным.

Приехавшая Елизавета с супругом нанесла нам визит.

Двуколка была нагружена дорожными сундуками под завязку. Мы с детьми собирались ехать в другом одном большом экипаже. В Финляндии был снят для семьи целый дом. С нами решился ехать Алексей Тихонович, Бельские и разумеется Демидовы. После эпизода с портретом Алексей Йерапольский буквально прописался в нашем доме.

Он оставил службу взяв отпуск, положенный ему на восстановление здоровья ещё с самого 1812 года.

В Петербургском имении по моему замыслу оставалась строительная бригада. Мои французы наконец-то прибыли из Подмосковья. Мы обговаривали с ними фронт ремонтных работ. Кабинет мой с самого утра становился похож на пчелиный улей. Приказчики сменяли друг друга. Мы считали с ними, писали и учитывали всё, что можно. Спрос за ошибки был серьёзным. Огромные счёты лежали на столе. Собрав урожай пшеницы достаточно хороший, я вдруг не решалась часть его продавать, боясь суровой зимы.

А после смотря в глаза старшему французу, показывая какие строительные материалы закуплены, строго вещала:

- Вы до самой зимы с нами в Питере, не подведите. С детьми малыми мы должны вернуться в чистый и ухоженный дом.

- Барыня, как можно. Сделаем!

- Начнёте с детских комнат, к нашему приезду они должны быть полностью готовы. Их необходимо проветрить и высушить после ремонтных работ.

Мужчина, слушающий меня, не сводил глаз с моих губ, стараясь всё уяснить без перевода.

- Вы что-то сказать хотели месье?

- К синьору Ламброзо матушка с сестрой приехала. Та детей малых привезла, у неё муж на войне погиб. Они расселились, картузы тёплые прикупили, одёжу сносную к зиме.

- Я знаю. Договор у меня с синьором был.

- Живёт, родня при нём в Москве, квартиру в доходном доме сняли. Вы вновь его наняли на работу, заказы у него не переводятся. Он краски составляет, продавать начал. С купцами дела завёл. А в Европе голод, небо тёмное всегда, урожай гибнет. Холодно как зимой, многие в Соединённые штаты, на другой континент подались. Разрешите и нашим семьям приехать в Россию.

Я поняла, что он заучил всё это. Верно Степан помог.

Месье Эмиль ждал моего ответа так, будто на кону стояли как минимум их жизни…

- Составьте списки. Я должна знать, сколько человек, если я соглашусь прибудет. Вы хоть понимаете, что вы крепостные? А члены ваших семей как свободные регистрацию пройдут.

- Они будут аренду земли платить, а мы нет? Что нужно что бы стать как в крепости?

Я за голову схватилась, понимая, что так примерно и получается. Мужики эти ремонтами занимаются бригадой, я заключаю договора для них со сторонними лицами и содержу соответственно. Время такое, ремонтных и строительных работ много требуется. Они не сидят без дела, имея хорошие заработки. А вот их семьям на свободных землях селиться придётся. Получается, французская слобода у нас будет в имении под Муромом. Конечно они платить за это будут. А если они через пару лет обратно соберутся? Как привязать и узаконить их жизнь в России? Свежие люди, нужны, но не проще ли всем дать вольные и учредить аренду.

Тогда я вовсе бесприданницей стану. Но в таком случае учёт будет удобнее.

В мои руки вдруг список лёг, а глаза собеседника не отпускали.

- Они уже в пути, барыня. Голод за ними вслед идёт. Нельзя иначе.

- Вот как? Неожиданно, если честно. А кто встречать их будет? Назначить нужно. Приказчика Ильича отправлю. И один из ваших пусть собирается, кто русский язык хорошо знает. На Муром пусть путь держат, грамоту подпишу. Согласно этого списка расселяться будут. Там дома пустуют. После войны, все эвакуированные нами крепостные, они вернулись в Подмосковье. Приезжие сразу за уборку урожая пусть берутся. Даром кормить никого не буду. Земли пахать под озимые нужно, а после сеять. Работы много, как, впрочем, и земель. Зима не за горами, а она у нас суровая. Вам ли не знать?

Говорили много. Я тут же вела запись, приказав позвать Степана и местного приказчика. В какой- то момент подняв голову заметила высокий мужской силуэт около распахнутой двери. Сложив руки на груди, он совсем по-простому опирался на дверной косяк.

Алексей стоял уже, наверное, долгое время вслушиваясь в нашу тарабарщину. А после, не задавая вопросов про мой ужасный французский стал переводить, давая грамотные советы.

Глава 15

У нас с Алексеем не было тех бурных страстей, которые ассоциируются обычно у читателя с гусарскими безумствами начала девятнадцатого века. Не было тайных записок, подброшенных в кармашек во время церковной службы, не было томных вздохов и романтических тайн на балу.

Этот мужчина просто всегда был рядом с того самого приметного дня, когда я не позволила ему копировать свои путевые заметки.

С тех пор он стал неотъемлемой частью моей жизни, словно тень, всегда находящаяся поблизости, но не вторгающаяся в личное пространство. Его присутствие было тихим и ощутимым. И именно в этой незаметности заключалась его сила.

Я постепенно научилась советоваться, стараясь не торопиться с выводами и решениями, опасаясь получить отказ. Научилась прислушиваться к мнению другого, ожидая поддержки и понимания. Вместе с этим пришло осознание, что чувствую нечто большее.

Страх потерять это тёплое, надёжное плечо с окончанием его отпуска стал постоянным моим спутником. Любовь, зрелая и проверенная временем, пришла ко мне совершенно неожиданно. Она захватила целиком в свой нежный плен, не оставив шансов на избавление. Это чувство, глубокое и настоящее, нависло плотным пологом, от него невозможно было сбежать или спрятаться.

Получалось ли мне утаить это от близких, не могу сказать точно. Однако всё шло своим чередом, и вот, проехав наконец-то около сорока километров пути в сторону Выборгской губернии, мы оказались-таки на месте.

После визита Екатерины II, известной своей склонностью к путешествиям по России и Финляндии, особенно к водопаду Иматра, стало модным проводить летние месяцы на озёрах, арендуя небольшие домики или номера в уютных гостиницах. Атмосфера отдыха здесь была пропитана ощущением новизны и пользы для здоровья. Всегда ведь кажется, что у соседей трава зеленее, а воздух чище. Здесь, в Финляндии, хвойный аромат наполнял лёгкие, а небо казалось необыкновенно высоким и чистым.

Озёра были фантастическими, а замки на их островах неизведанными.

Мы проводили много времени на прогулках, наслаждаясь каждым моментом и искренне веря, что всё вокруг способствует укреплению здоровья. Водопад Иматранкоски, которым когда-то восхищалась императрица, стал обязательным пунктом нашего маршрута. Мы оставили свои подписи на береговых камнях, словно подтверждая своё пребывание в этом волшебном месте, соглашаясь во всём с великой царицей.

Долго любовались Иматрой при луне – бушующие волны в серебристом лунном свете казались необычным явлением. Влияние горного воздуха делало нас необыкновенно смелыми, принятие источников безрассудными. А лунный свет – влюблёнными в саму жизнь.

Затерявшаяся где-то бабуля всё советовала Ольге Васильевне, теплее кутаться в шаль. Её голос звучал совсем близко, но разглядеть обеих дам было невозможно.

Граф Алексей Тихонович Йерапольский, вдруг остановившись, сказал тихо, что запомнит этот поздний вечер навсегда. И что не бывать ему повторения.

Я молчала, всматриваясь в его глаза.

Желая знать продолжение, не торопила.

А после не выдержала, потому как знала, что за спиной идёт папенька с Верой Ивановной – вечной компаньонкой кузины бабули. И если они подойдут совсем близко Алексей, мне не скажет что-то очень важное.

Я была уверена в том.

К слову сказать, помолодевший в разы

В этот момент, стоя рядом с Алексеем, я чувствовала, как сердце бешено колотится в груди. Вокруг природа словно замерла, ожидая должной решительности от нас.

Не выдержав, я потормошила его локоть, за который держалась, и с лёгкой улыбкой спросила:

- Отчего же вы так романтично настроены в этот поздний вечер? Я привыкла к иному. Вы серьёзны всегда, мой друг.

Алексей ответил с лёгкой ноткой грусти в голосе:

- Мадемуазель Эжени, вы видите во мне только друга? Чуть ли не двоюродного брата, не так ли? Ведь наши отцы были друзьями в кадетском полку, хоть мой и старше. И многие думали, что они братья.

- Нет, Алексей, совсем не так, — ответила я, чувствуя, как румянец заливает мои щёки. В этот момент моё тело будто стало частью тумана, я боялась раствориться в нём. Боялась исчезнуть из этого времени, потеряв самое важное в жизни.

- Скажите, кто я для вас, Эжения?

Не зная, как выразить свои чувства, потеряла связь с жизнью, но всё же нашла в себе силы ответить, сжав крепко пальцами его локоть:

- Не только друг, вы мне поверьте Алексей. Но и большего я сказать не могу.

Сделав шаг, он подошёл совсем близко, недопустимо близко. Взял мою ладонь и нащупал под перчаткой место, где билось пульсом сердце. Я почувствовала, как его пальцы слегка дрожат.

- Почему не можете? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

- Разве же я должна первой признать свои чувства к вам, Алексей Тихонович?

Он тяжело вздохнул и произнёс с надеждой в голосе:

- А если я боюсь отказа? Знаете, о вашем характере московские салоны говорят такое… Однако всем оправданием служат слова о том, что вы генеральская дочка. Я не боялся бить врага, идя под пули, но зная, как вы можете говорить «нет» …

Я тихо вздохнула и, собравшись с духом, прошептала заветное:

- Я не откажу. Вам я никогда не откажу.

- И согласитесь стать женой генерала, изувеченного в боях? — с волнением в голосе спросил он. В его голосе звучала надежда.

Потянувшись на цыпочках, я приблизилась к нему и, едва касаясь его губ, тихо ответила:

- Соглашусь.

Наше дыхание смешалось.

Эти слова, сказанные шёпотом, повисли в воздухе, словно нежное дуновение ветра. Алексей, услышав их, нежно прижал меня к своей груди. Мне кажется, именно такими нас увидели все, кто шёл по аллее этим поздним вечером, любуясь озёрами Финляндии.

Они замерли, ожидая, что мы отпрянем друг от друга.

Я же, спрятав лицо на груди того, кто был, наверное, моей судьбой, слушала, его слова о том, княжна Бутенева Евгения Викторовна осчастливила его своим согласием.

И тут появившаяся откуда-то Елизавета, самым удивительным образом оказавшаяся вдруг между нами, отводит меня в сторону, а к Алексею подходит Демидов Василий Львович, рассказывая, о том, что не такое это простое дело довести младую княжну до венчального обряда, который состоится:

- Когда вы сказали?

- В двенадцатых числах сентября, сударь.

Голос Алексея дрогнул. Он и сам не верил, что так скоро всё случится. Но решил с самого начала для себя эту дату. Почему? Да он и сам не знал. Бабушка охнула, поговаривая, что не успеть нам с нарядом к срокам.

- Граф человек военный, успевать придётся, сударыня, да так как диктует нам государева служба.

Демидов, как будущий свидетель нашего таинства в церкви был непреклонен. В сентябре, значит, в сентябре.

Именно с этого момента события понеслись с неимоверной скоростью, словно вихрь, который невозможно остановить. И вот я уже точно понимаю, что нас специально не оставляют наедине, как прежде.

Каждый день я вижу его тоскующий взгляд, полный желания возобновить доверительные беседы. А братец Сашенька с сестрицей Ирен, наученные бабушкой, постоянно сидят по очереди у меня на коленях, не давая нам ни минуты наедине. Елизавета, тихо доверяя мне свою тайну о деликатном положении, добавляет ещё больше беспокойства. И я не сплю ночами, считая звёзды, стоя возле чужого окна. Хочется домой, в Первопрестольную.

Вера Ивановна, переключив внимание вдруг на всех Бутеневых, слышится всюду: - её голос, читающий наизусть сказки малышам узнаваем в нашем маленьком домике. Она улыбается за чаем, баюкает доверчивую Ирену, осторожно спорит с Сашей. Следит за мной, шепча о том, что до венчания так положено. Говорит что-то нянюшке.

Теперь все наши дни проходят в разговорах о будущем и в молитвах.

Демидов, вдруг взявшийся за игру в городки и в шахматы, уводит Алексея с собой на целые дни, оставляя меня в одиночестве. Наши редкие прогулки возле озёр теперь всегда происходят в присутствии свидетелей, которые словно тени следуют за нами, не позволяя остаться наедине.

Но даже несмотря на это, немые, полные страсти «разговоры» глазами двух влюблённых становятся всё более изощрёнными. Мы молчаливо обещаем друг другу рай на земле, и каждый взгляд, каждый жест — это подтверждение нашей взаимной любви.

Однако перед отъездом в Питер Сашенька передаёт мне записку, говоря, что нечаянно нашёл, и он не знает от кого это.

Алексей в ней пишет о нас, о том, что скучает и что просит тайного свидания. Подняв лицо, я вижу в окно его смеющиеся глаза и выбежав на крыльцо, попадая в крепкие объятья, слышу сбивчивое.

- Скажи люб я тебе? Или нет? Скажи громко!

- Очень люб! Но где все?

Отстранившись, он показывает мне за своей спиной вдалеке на лавочке бабулю. Он смеётся по-доброму, заставляя окончательно поверить в счастье.

- Княгиня сказала спросить про «люб и нелюб», иначе говорит, не верит, что это правда.

Братец, выскакивая из-за кустов, кричит, что правда, что сам слышал, потому что конечно люб. Нянюшка стоит у приоткрытого окна.

- Вы все чистой воды заговорщики. Алексей, быстрее бы уже. Уж больно все строги к нам. Домой хочу.

Он утирает слезу. Она алмазом катится из глаз любимой и шепчет, что:

- Демидов говорил, мадам Елизавета страдала молча, нежной свечкой тая на его глазах. И он, однажды не выдержав, был готов украсть её и венчаться тайно в тот же день. Но пережив официально прилюдное венчание, он уверен, что именно такого дня достойна его супруга. Именно такого. Мы вытерпим, мы обязательно пройдём с тобой

*****

И вот я слышу слова батюшки. Тихим, взволнованным голоском отвечая на его вопросы, ловлю поддерживающий взгляд будущего супруга. На моём дрожащем пальчике большое кольцо рода Йерапольских. Высокий и широкий в плечах генерал утирает слезу, шепча что-то бессвязно. Рядом с ним стоит очень красивая женщина – сестра моего Алексея. Она успела с супругом приехать из Варшавы на наше венчание.

Моё подвенечное платье «ехало вместе с ней», Екатерина Тихоновна старательно выбирала его в самых лучших модельных домах Европы. Ему нет равных я думаю в столице. Моя восхитительная шляпка покрыта тончайшей вуалью.

А вот и супруг Екатерины Тихоновны.

Игорь Андреевич Лопухин. Какова ирония судьбы! Господи, ну за что мне это? Он зло прожигает меня взглядом. Хочется спрятаться за широкую спину жениха или попросить удалиться полковника Лопухина из церкви. Так неприятно это всё. Мужчина бледен. Он держится рукой за кортик морского офицера на боку, мечтая, наверное, только об одном. Кажется, в своём бредовом состоянии, он видит моё тело бездыханное у своих ног, желая, чтобы я не досталась никому.

Пусть это только мне кажется! Господи помоги.

Мой испуганный взгляд ловит отец. И вот всего на мгновение окончательно взбешённого полковника загораживает кто-то из семьи Демидовых. Их несколько. Они говорят ему что-то. Выводят. И всё остальное уже становится совсем неважным, потому как любимые губы шепчут, что я только его на веки вечные. Что ждал он меня, наверное, с самого рождения видя во сне, бегущую через поле в тёмном монашеском одеянии.

- Птицы тогда кричали, и стрелял кто-то, а после они взлетели большой стаей в небесную высь. Кружили крича, а после они…

- Улетели, а я осталась только из-за тебя одного. Веря в любовь, которая может позвать за собой с небывалой силой через многие века заплутавшую одинокую душу.

Мы шли на улицу под звон колоколов. Горели свечи, огнём нашей любви. Боясь коснуться рукой венецианских кружев на платье и жемчужин, я вспоминала другой зимний день зная только одно: - нельзя предавать свою мечту. Никогда.

*****

«- Женька, выходи за меня.

Это было не совсем то, о чём я всегда мечтала. Голос Игоря звучал совсем по-другому, непривычно: - потерянно и отрешённо».

Мужчина, сидящий тогда передо мной, принимая решение, наверное, как-то очень глупо считал, что так будет лучше только для него одного.

И мне показалось, что, утонув в своих переживаниях, он совсем не ждал от собеседницы ответа…

Он не думал о ней в тот момент.

*****

Предав одиножды свою мечту,

Себе в условностях найдя неволю,

Вы потеряете навечно ту одну

Возможность стать счастливой не в угоду.

___

Угодной быть так жутко для других

Неся в себе мучительное действо,

Приняв решение, последствиями жить

Для них в угоду, вот злодейство!

___

Интриг обидных слов, не переждать,

Но для себя решив, что миг сей — лишь мгновенья бремя,

Мечта научит и заставит жить, шагнув навстречу тайне,

Позабыв про время.

Нора Ольвич

К О Н Е Ц