Печенье и когти

ГЛАВА 1

ПЕЧЕНЬЕ И КОГТИ

Флер ДеВилейни

Уютная рождественская коллекция — 1

Все исключительные права на книгу принадлежат ее законным правообладателям.

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчиков и без извлечения коммерческой выгоды.

Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук1, Твиттер, Пинтерест.

Переводчик — Olla

Редактура и вычитка — MaryStart, Daria и Юля

Переведено для тг-канала и вк-группы «Клитература»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

«Печенье и Когти» — произведение в жанре взрослой паранормальной романтики и не предназначено для несовершеннолетних. Оно содержит сцены, которые могут показаться тревожными для некоторых читателей, включая:

— Ненормативную лексику

— Смерть родителя/родителей

— Употребление алкоголя

— Сексуальные сцены

Для тех читателей, что выросли на фильмах Hallmark2, но втайне мечтали, чтобы герой из милого маленького городка являлся во всеоружии — с топором, в клетчатой рубашке и с такой дозой харизмы, от которой у вас задрожали бы руки и расплескалось какао.

Хэйзел



— Притворяйся, пока не получится по-настоящему, Хэйзел.

Вот что сказал бы мне отец, если бы мог видеть меня сейчас.

Я сжимаю ручку потрепанного кожаного чемодана так сильно, что пальцы немеют, латунный ключ жжет ладонь, словно бросает мне вызов воспользоваться им. Глубоко вздохнув, я поднимаю взгляд на маленький домик передо мной.

— Ну что, Кренделек, — шепчу я ежику, устроившемуся в кармане моего пальто, — теперь это наш дом.

Он отвечает недовольным щебетом, высовывает мордочку, будто оценивает облупившуюся краску и ставню, висящую на единственной петле. Ладно, он не похож на пряничный домик — но он наш. Я знала, на что иду, когда позвонила агенту после просмотра фотографий и описания в сети.

Зимний ветер щиплет щеки, взметая пряди сине-белых волос на лицо. Кренделек ныряет обратно в карман и сворачивается клубком. Пальцы покалывает от холода и напряжения. Нужно двигаться, пока я не потеряла всякую чувствительность.

— Не волнуйся, ему просто нужно немного любви и заботы. Мы его приведем в порядок. Покрасим. Может, развесим рождественские гирлянды. Поставим елку, чтобы стало уютнее. Вот увидишь. Как только я освоюсь на новой работе и зимние бури утихнут, я обустрою это место по-своему. Главное, чтобы дом защищал от непогоды — и от зверей — и сойдет.

Я толкаю дверь, и первое, что встречает меня, — запах пыли и затхлости. Дом, конечно, неидеальный. Но когда тусклый свет пробивается сквозь стеклянные двери, выходящие в лес, я не могу отделаться от мысли, что это место выбрало меня. И возможно — всего лишь возможно — я не ошиблась.

Я хотела нового начала; оно было мне необходимо. Вакансия в Сосновой Вершине пришла на почту в тот самый день, когда мой мир рухнул, и я не раздумывая отправила заявку. Мои родители провели зимний медовый месяц в волшебном городке Сосновая Вершина, который населяют в основном паранормальные существа. Они всегда мечтали вернуться туда и взять меня с собой, но так и не успели.

В несколько ходок я разгружаю коробки из своей крошечной желтой машинки, складывая их аккуратными стопками: гостиная, кухня, спальня, ванная. Вся моя жизнь, упакованная и подписанная, начинается заново в маленьком домике за неделю до Рождества. Мои родители посмеялись бы при виде этого — еще один проект «отремонтируй меня». Я вечно находила вещи, которые нужно чинить и восстанавливать. Новые увлечения. То, что нужно исцелить. Я не могла с этим ничего поделать: моя магия поет в крови, когда я что-то создаю.

Они помогли бы мне с переездом, обняли бы покрепче и сказали, что гордятся мной, несмотря на все мои устремления.

Мой первый дом.

В одиночестве.

Я отчаянно моргаю. Только не сейчас.

Звук смеха заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда дверь соседнего дома распахивается. Полноватая брюнетка преследует двух мальчиков, лет четырех и шести, которые визжат от восторга, выбегая на холод, с развевающимися шарфами. Зрелище трогает что-то в глубине души — сладко-горькое и теплое.

Она ловит их с легкостью опытной матери, затем с улыбкой смотрит на меня.

— Вы, наверное, наша новая соседка.

Я перехватываю последнюю коробку и пожимаю ей руку, ощущая легкое магическое покалывание между наших ладоней.

— Хэйзелмари Толберт, — представляюсь я.

Ее брови взлетают.

— Толберт — «сияющая долина». И ведьма. Что ж, целая вечность прошла с тех пор, как к нам приезжала ведьма. Я Мэриголд. Мой муж управляет пивоварней, а я занята этими двумя вихрями.

— Приятно познакомиться, — улыбаюсь я, слегка застенчиво, но с благодарностью. — Для меня это новый старт. Новая работа, новый дом… Решила, что пора.

— Новые начинания — лучшая магия, — тепло отвечает она. — Если что-то понадобится, просто крикни. Хотя мы завтра уезжаем к родне на рождественские каникулы, испеку тебе пирог, как вернемся.

Мое сердце сжимается. Мама всегда пекла для тех, кому трудно. Доброта соседки почти заставляет меня расклеиться, но я удерживаю улыбку.

— Это очень мило. Спасибо.

Мэриголд машет рукой в сторону мальчиков, направляя их к машине.

— Совет прежде, чем я уйду — запасись дровами. Бури здесь бывают коварными. Впрочем, ничего, чего нельзя было бы исправить уютным огнем и кружкой какао.

И так же внезапно она исчезает, оставляя в воздухе эхо детского смеха.

Я поворачиваюсь к своему дому и расправляю плечи.

— Видишь, Кренделек? Мы не одни. У нас все получится. У нас есть дружелюбные соседи и крыша над головой.

Войдя в дом, я вскрываю коробки, пока не нахожу чугунный чайник своей прабабушки. После нескольких нервных щелчков плита загорается, и вскоре тишину дома наполняет звук кипящей воды.

— А теперь за настоящую работу.

Я чихаю, когда начинаю вытирать пыль со шкафов и столешниц. Открыв дверцу на кухне, я нахожу старую метлу. Уборка не занимает много времени — полы повсюду деревянные, кроме плитки в ванной. Я вздыхаю, опираюсь на метлу и вытираю пот со лба как раз в тот момент, когда чайник начинает свистеть.

Заливаю кипятком пакетик чая в своей кружке со снежинками, добавляю тягучей струйкой мед и опускаюсь в груду одеял, которые распаковала и уложила на полу; Кренделек усаживается рядом. У меня не было

Взгляд падает на коробку с надписью «Рождественские украшения», и я укрепляюсь в решимости. Позже на этой неделе поищу мебель в городе и узнаю насчет заказа кровати и дивана — но сначала мне нужна рождественская елка. Мы всегда ставили елку, несмотря ни на что.

Я окидываю взглядом небольшую гостиную с кухней. Это не мой родной дом. Оннеидеален. Но пока чай согревает ладони, я чувствую его — хрупкий, мерцающий огонек надежды.

Может, это Рождество и не будет таким одиноким.

ГЛАВА 2

Бенджамин



Вытираю пот с лица тыльной стороной ладони и прислоняюсь к кузову грузовика, оглядывая открывшуюся картину. У ограды аккуратно прислонено всего несколько деревьев — моя последняя поставка в этом сезоне.

— Еще одинсолд-аутгод, Бенджамин, — протягивает Гарри, подходя ко мне. Его трость вонзается в гравий, когда он на нее опирается, а борода стала еще бельше, чем я помню, словно его застал снежный вихрь, а он так и не отряхнулся. — В следующем году, полагаю, тебе придется спустить как минимум на дюжину больше.

— Ну, с утра еще осталось несколько. — Я указываю на ряд сосен, их хвоя припорошена инеем. — Но эти последние из того, что мы срубили.

— Они до конца дня не продержатся, и ты это знаешь, — его глаза поблескивают. — Я просто благодарен, что ты смог привезти мне еще, когда участок был почти пуст.

— Я бы спустил еще, но мы потеряли изрядное количество саженцев в ту позднюю бурю прошлой весной, — я пожимаю плечами, засовывая большие пальцы под подтяжки. По правде, я мог бы срубить еще несколько, но мысль о том, что они засохнут и пропадут зазря, вызывала тошноту. К тому же, я готов устраиваться на зиму.

Взгляд Гарри скользит по Мэйн-стрит, где толпа сгущается в послеполуденном свете.

— Городок вырос, а?

— Определенно вырос, — соглашаюсь я. Слишком на мой вкус. Меня никогда не тянуло к городской жизни, а этот маленький городок и так достаточно оживлен. Мое сердце тянется к тишине гор — к безмолвию фермы, ритму работы с братом, смеху бабушки за обеденным столом и неизменному присутствию родителей. Вот где мое место.

Было бы лучше, если бы у нас была пара, чтобы греть простыни.

— Приметил в этом году каких-нибудь дам по своему вкусу? — Гарри лукаво ухмыляется, подталкивая меня локтем в ребро. — За твоим младшим братом на прошлой неделе целый рой увивался. Он и дерево-то погрузить не мог, чтобы они ему глазками не стреляли.

Вот видишь, даже старый Гарри мыслит здраво. Вспомни, как счастливы мама с папой.

Я фыркаю, качая головой.

— Я не ищу, с кем бы остепениться прямо сейчас, если ты об этом. На ферме и так хватает ответственности, чтобы еще и о стайке дам с их причудах беспокоиться.

И все же мои глаза предают меня, скользя к группе женщин, выходящих из магазина платьев с охапками сумок. Их смех звенит, словно колокольчики на санях, по всей улице. На долю секунды мне представляется, что одна из них ждет меня у камина дома, вручает кружку какао после долгого рабочего дня. От этой мысли в груди просыпается ноющая тяжесть. Но нет — семья на первом месте. Пока дела не устаканятся, я не могу позволить себе роскошь гоняться за отношениями. Поздние снежные бури отбросили нас назад, а когда отец сломал ногу, ферма стала отнимать больше времени, чем обычно.

— Ты всегда был серьезным, — Гарри понимающе улыбается. — Даже мальчишкой. Помню, твой старик приводил тебя помогать продавать деревья. Как он нынче поживает?

Горло сжимается, я бросаю взгляд на заснеженные пики. Тоска по дому накатывает сильно, хотя я уехал всего несколько часов назад.

— С ним все в порядке. Чинит вещи по дому, теперь, когда Нейтан и я взяли на себя основную работу с деревьями. Хотя врач велел ему поберечь ногу еще несколько недель. Упрямый старик.

Гарри усмехается, затем одобрительно кивает.

— И правильно. Он заслужил передышку после всех этих лет, но сидеть сложа руки — занятие не из легких. От безделья мысли начинают бродить. Ваша семья работала на той ферме, сколько я себя помню.

— А вы? — парирую я. — Вы управляете этим участком да универсальным магазином еще с тех пор, как я родился.

Его ухмылка становится задумчивой.

— Мои дети смылись, пустились в погоню за великими мечтами. Городская жизнь, корпоративная жизнь, вся эта суета. А я? Магазин держит меня в тонусе. К тому же, у меня есть неплохая команда молодых ребят для тяжелой работы. Кто-то же должен поддерживать бизнес на Мэйн-стрит.

Я прижимаю ладонь к груди, бессознательно потирая то место, где чувствую тупую боль под ребрами. Мне и в голову не приходило покидать ферму — не хотелось. Когда-нибудь я бы хотел завести свою семью, но до тех пор моя обязанность ясна: содержать ферму, кормить и оберегать своих. Все остальное может подождать.

— Бенджамин? — голос Гарри возвращает меня в реальность.

— Прости. — Я выпрямляюсь, щурясь в небо. — Просто много мыслей. Завтра надвигается буря. Небольшая, но к концу недели обещают метель.

Гарри фыркает, постукивая по запястью.

— Прогнозы мне не нужны — эти старые кости рассказывают все, что нужно, — выражение его лица смягчается. — Почему бы не присоединиться ко мне за горячим обедом в пивной? Жаркое и пиво за счет заведения. Дорога домой долгая, а ты заслужил передышку.

Я достаю ключи из кармана и поднимаю задний борт грузовика.

— Это любезно, Гарри, но мне стоит возвращаться.

— Чушь, — отвечает он, уже направляясь к Мэйн-стрит, постукивая тростью о гравий. — Сейчас рождественская неделя, парень. Ты заслужил полный желудок и хорошую компанию. Сделай одолжение старику — это пойдет на пользу нам обоим.

С вздохом я разворачиваюсь и следую за стариком к «Веселой Тыкве».



— Ну, теперь ты можешь сказать, что это лучший ростбиф, который ты когда-либо пробовал, — произносит Гарри, опуская ложку в пустую тарелку с довольным лязгом. Он поднимает свою пинту и делает долгий глоток, пена оседает на его усах. — Стоило ненадолго отложить поездку обратно в горы, а?

Я ухмыляюсь, выскребая последний кусок из тарелки. Бульон маслянистый и насыщенный, густой от корнеплодов и тающей во рту говядины, что явно тушилась часами. Это та

— Ты был прав, — признаю я, запивая холодной водой. — Идеальное сочетание, чтобы согреться до кончиков пальцев — особенно в такую погоду.

Паб уютен именно так, как я редко позволяю себе желать. Стойка бара длинная и прочная, отполированная темная древесина, сидя за которой местные потягивают пиво. Ряд кранов ручной работы поблескивает под янтарным светом, каждый с названиями вродеМорозный Сосновый ЛагерилиКаминный Стаут. Низкие столики и кабинки с потертыми красными кожаными сиденьями заполняют зал. Открытые кирпичные стены увешаны рамками с фотографиями и пожелтевшими вырезками из газет — зернистые кадры парадов, праздников урожая и даже фото моего прадеда, закладывающего первый участок с деревьями. Воздух пахнет хмелем, жарящимся мясом и сосновыми ветвями, развешанными на балках над головой.

— До того, как твой отец встретил твою мать, мы с ним каждую пятницу встречались здесь, — задумчиво говорит Гарри, его голос тих от воспоминаний. Он скользит взглядом по пабу, будто призраки прошлого все еще здесь, смеются в кабинках, чокаются кружками.

— Понимаю, чем это место вас привлекало, — тихо говорю я, проводя пальцем по конденсату на стакане. — Спасибо, что уговорил меня зайти.

— Это мне следует благодарить тебя. — Он выдыхает, откидываясь на спинку стула, трость прислонена к нему. — Становится чертовски одиноко, если не с кем разделить эту жизнь.

Я пялюсь в свою воду. Слова не могут ранить, но «одиноко» ложится тяжелее, чем хотелось бы. Моя семья дает мне занятие, привязывает к земле — но иногда, когда дом затихает, тишина звенит в ушах слишком громко.

— Что ж, может, в следующий раз я уговорю отца спуститься, — предлагаю я, выдавливая улыбку.

— Мне бы это понравилось, — глаза Гарри поблескивают. — Я вижу его в тебе — тот же твердый подбородок, та же суровая внешность. Но у тебя и его искренние глаза тоже. Ты был бы так же ужасен в покере, как и он.

Он фыркает, решительно хлопая по столу, допивает последнее из своей пинты.

К нам подходит официантка, жизнерадостная молодая женщина в красном вязаном свитере с веточкой остролиста, приколотой к фартуку. Она собирает наши пустые миски с привычной улыбкой.

— Принести вам, джентльменам, еще по кружке? — спрашивает она.

Я тянусь за кошельком.

— Я угощаю, Гарри.

— Пустяки, — говорит она, не дав ему возразить, решительно качая головой. — Без вас, вашей семьи и Гарри Рождество в нашем городке не было бы и наполовину таким праздничным. Эта — за счет заведения.

— Что ж, спасибо, мэм, — я склоняю голову в благодарности. — Но это просто жизнь, которую мы выбрали. Мы получаем от нее столько же радости, сколько отдаем.

Она подмигивает, унося посуду.

Гарри наклоняется ближе, понижая голос.

— Радость — это хорошо, Бенджамин. Но не забывай — ты заслуживаешь большего, чем просто долг. Даже твой старик в конце концов это понял.

— Я учту это, Гарри, — я встаю и протягиваю ему руку, помогая подняться на ноги. — Тебя подвезти домой?

— Не-а, этим старым костям не помешает прогулка, а до дома недалеко. Просто проводи меня до магазина, — отвечает Гарри, похлопывая меня по предплечью с такой твердостью, что не допускает возражений.

Мы идем через гравийную площадку в приятном молчании, наше дыхание клубится белым паром на ледяном воздухе. Золотистый свет пивоварни меркнет позади, пока мы пробираемся через центр города к его магазину. Добравшись до моего грузовика, я поворачиваю ключ зажигания, фары прорезают резкие лучи сквозь падающий снег.

— Может все-таки подвезти? Темнеет, да и буря приближается.

— Абсолютно точно. Езжай аккуратно — и передай отцу, чтобы не забывал старых друзей.

Гарри поправляет кепку, его силуэт вырисовывается в оранжевом ореоле фонаря, затем он поднимает руку в прощальном жесте. Я машу в ответ, включаю передачу, шины с хрустом врезаются в утрамбованный гравий, прежде чем выкатиться на главную дорогу.

Поворачиваю направо, удаляясь от Мэйн-стрит и огней городка. Уже через минуты я остаюсь один на двухполосной трассе, уходящей на север, в горы. Сосны безмолвно высятся по обеим сторонам, их заснеженные ветви мелькают в темноте. Ветер свистит вокруг машины, пока я набираю скорость, снежные крупинки хлещут по лобовому стеклу, тая и стекая серебристо-ртутными полосами под дворниками. Пальцы беспокойно отбивают ритм на руле, пока я не включаю радио, наполняя салон звенящей бодростью рождественских гимнов — знакомых, безопасных, тех звуков, о которых не нужно слишком много думать.

Ты заслуживаешь большего, чем просто долг.

Слова Гарри отзываются эхом, тревожа, просачиваясь сквозь музыку. Они будят боль, которую я не хочу замечать, — ту, что обычно топлю в работе и рутине. Я всегда твердил себе, что довольства достаточно: семья, ферма, горы. Так почему же тишина, сгущающаяся вокруг сегодня, кажется тяжелее, чем прежде?

Вспышка движения.

Резко выворачиваю руль, когда олень выпрыгивает на дорогу, его тело застывает ярким пятном в свете фар. Гравий летит из-под колес, руль дергается в руках, и на мгновение машину заносит к обочине. Инстинктивно выравниваю руль, и грузовик с резким толчком возвращается на траекторию. В горле стучит пульс.

— Богиня, это было опасно, — провожу рукой по растрепанным волосам, костяшки пальцев белеют на руле.

И как мы найдем пару, если ты не можешь сохранять ясность ума достаточно долго, чтобы довезти нас до дома целыми?

Голос моего медведя отчетлив, раздражен, но уверен.

— У меня же не было хрустального шара, чтобы предсказать появление этого оленя, — бормочу я. — К тому же, мы в порядке. Это ведь ты хочешь, чтобы я последовал совету Гарри.

Он молчит, но я чувствую его кипящее неодобрение, сталкивающееся с моим собственным раздражением.

— Как будто у меня есть время, — добавляю вполголоса. — После этих праздников Нейтану и мне нужно готовить новые поля для саженцев следующего года. И без того забот хватает.

Дорога поднимается выше, деревья сгущаются, ветви клонятся под тяжестью свежего снега. Фары выхватывают хлопья, падающие теперь часто и густо, белая пелена заволакивает путь впереди. Я крепче сжимаю руль, наклоняюсь вперед, вглядываюсь в метель, пока не перестаю видеть дальше двух корпусов машины.

Здесь никого нет. Никого, кроме меня.

И все же впервые за годы не могу отделаться от пронзительного чувства, что что-то изменилось.

ГЛАВА 3

Хэйзел



— На этом все, моя дорогая. Ты быстро учишься. — Миссис Холмс с решительным щелчком переворачивает табличку «Закрыто», отряхивая испачканные мукой руки о фартук. Запах перечной мяты и сахара обволакивает ее, словно вторые духи. — Так напомни-ка — как ты говорила, что нашла эту работу?

— Мне пришло письмо, что вы

Ее бровь взлетает, когда она изучает меня пронзительным взглядом.

— Как странно.

Магазин кажется непривычно тихим после того, как ушел последний клиент. Полки поблескивают, стеклянные витрины искрятся под золотистым светом, и впервые за весь день становится заметно тихое гудение магии под поверхностью.

— Почему странно? — спрашиваю я, следуя за ней за прилавок. Пока она пересчитывает выручку, я хватаю тряпку и начинаю вытирать отпечатки пальцев со стекла, больше чтобы занять руки, чем по необходимости.

— Странно, моя дорогая, потому что я не рассылала никаких писем, — ее смех теплый, но недоверчивый. — Я развесила объявления в общественном центре, на почте и на городской доске объявлений. Я даже не знаю, как разместить что-то в сети. У меня уходит десять минут, чтобы отправить сообщение внукам. И мне лучше вообще не подходить к электронике — она искрит, глохнет или шипит, как только я к ней прикасаюсь. Так было всегда. Не знаю, как вам, молодым ведьмам, удается обходиться без того, чтобы все не пошло вразнос.

Я замираю на полпути с тряпкой, застывшей посреди витрины. Сердце пропускает удар.

— Как вы… — вопрос застревает в горле. Сколько ведьм может скрываться в таком маленьком городке?

Она захлопывает кассовый аппарат с лязгом, который звучит как точка.

— Как я узнала? — ее глаза поблескивают, острее, чем положено в ее годы. — Твоя аура сияет, как фонарь, моя дорогая. Трудно это не заметить. И не думай, что я не приметила это маленькое создание, копошащееся у тебя в кармане. Удивительная штука — даже любопытнее Генриетты.

Словно призванная, Генриетта мяукает с лестничной площадки, ее пушистый черный хвост дергается от нетерпения. Моя рука взлетает к карману, где свернулся Кренделек, наконец уснувший, его тихое дыхание согревает пальцы.

— Он все время был тут, — признаюсь я с застенчивой улыбкой. — Обогреватель в моем доме не работает, и я не могла вынести мысли о том, чтобы оставить его дрожать в одиночестве. Я звонила мастеру, но он придет только завтра вечером.

— Что ж, пока ведет себя прилично, он желанный гость, — миссис Холмс смягчается. — Генриетта знает, что не стоит соваться дальше лестницы, но эта кошка за все свои годы ни на секунду не выпускала меня из виду. Преданные существа, фамильяры.

Комок подкатывает к горлу, и я сжимаю ее руки в своих.

— Спасибо вам.

Но она не отпускает — она притягивает меня к себе в удивительно сильные объятия, ее руки окутывают меня теплом, ароматом мяты и неоспоримым гудением старой магии. На одно головокружительное мгновение мне кажется, будто меня приняли — не просто как работницу, а как семью. Слезы покалывают в уголках глаз, и дыхание перехватывает от этой мысли. Ничто не сможет заменить моих родителей, но возможно — всего лишь возможно — я нашла правильное место, чтобы исцелиться.

Когда она отпускает меня, ее глаза сужаются.

— А теперь марш отсюда. Иди исследуй город, пока солнце не село. И почини тот обогреватель. Ты не переживешь и недели, не то что зиму. Вчерашняя буря была ласковой.

Я сияю, вешаю фартук и перекидываю сумочку через плечо.

— А где здесь поблизости можно купить рождественскую елку?

— Много где. Есть участок на 12-й улице, в новом универмаге в этом году тоже появились — но мой любимый — универсальный магазин Гарри. У него всегда лучшие. Хотя тебе лучше поторопиться, потому что их быстро раскупают.

— Идеально. Елка — это все, чего я хочу в этом году, — моя улыбка меркнет на мгновение, когда проскальзывает незваная мысль.Ну… все, что я хочу из того, что реально могу получить.Ни одно желание или заклинание не вернет того, чего я действительно хочу — еще один день с ними, еще один год. Еще одно Рождество.

Миссис Холмс мягко сжимает мое плечо, словно прочитав мои мысли.

— Каждый заслуживает свое рождественское желание. И раз уж ты поедешь за елкой, купи зимние шины или цепи для своего старого автомобиля, — она кивает в сторону желтой развалюхи, ждущей на улице, покрытой инеем, словно сахарное печенье после сегодняшнего снегопада. На юге, где я выросла, снег выпадал редко. А здесь уже через несколько дней ощущаешь себя в зимней сказке.

— Это в моем списке, — быстро говорю я, и улыбка возвращается. — Но сначала — елка.

Колокольчик радостно звякает, когда я выхожу на холод. Дыхание клубится в воздухе паром, щеки пощипывает, но внутри меня звенит возбуждение. Я запрыгиваю в машину, поворачиваю ключ зажигания и с облегчением вздыхаю, когда из печки вырывается теплый воздух.

Мой первый день не мог бы пройти лучше — начальница просто сказочная, Кренделек не уничтожил магазин, и каким-то образом я оказалась именно там, где должна быть. Мятная магия все еще обволакивает мою одежду, а мысль о елке, сияющей и живой в моем домике, заставляет сердце трепетать.

Впервые за долгие годы я позволяю себе надеяться.

И сегодня вечером я найду свою идеальную рождественскую елку.



— Спасибо, я очень ценю вашу помощь, — говорю я, выдавливая улыбку, машу на прощание и бреду обратно к машине. Четыре остановки. Четыре участка. Все ели распроданы. Каждый раз разочарование ощущается как новый груз к уже ноющей пустоте в груди.

Но я отказываюсь сдаваться. Не сегодня. Не за несколько дней до Рождества.

Я включаю радио, позволяя веселым гимнам заполнить тишину, и следую за навигатором по извилистым улицам. Наконец я замечаю тот самый милый универсальный магазинчик, о котором говорила миссис Холмс, притулившийся на краю Мэйн-стрит. Участок, окруженный сетчатым забором, усыпан хвоей, а старик как раз закрывает ворота.

Мое сердце подпрыгивает. Я должна успеть.

Хватаю дорожную кружку с какао, выпрыгиваю из машины и бегу к нему. Сапоги скользят на обледеневшем участке, я спотыкаюсь, и какао расплескивается на пальцы. Горячая жидкость заставляет меня вздрогнуть, но я удерживаю равновесие до того, как катастрофа постигнет свитер.

Последнее, что мне сейчас нужно, — это замерзнуть и испачкаться в какао, бегая по городу.

— Осторожнее, — окликает меня мужчина, его голос теплый и уверенный, пока он стоит, опираясь на трость. — Улицы в это время года коварны. Чем могу помочь, моя дорогая?

— Пожалуйста… — мое дыхание клубится на холодном воздухе. — Пожалуйста, скажите, что у вас осталась хотя бы одна рождественская елка.

Я, полная надежды, указываю на пустой участок за его спиной.

Но когда его губы сжимаются, мой желудок падает камнем.

— Боюсь, мы распродали последнюю партию сегодня утром.

Горло сжимается.

— У вас… у вас будут еще поставки?

Он качает головой.

— Боюсь, уже не в этом году. Так, как вас зовут, еще раз?

— Ах, простите! Хэйзел, — я торопливо заполняю паузу, цепляясь за надежду. — Я недавно переехала. Прохожу обучение у миссис Холмс, и она посоветовала ваш магазин. Я надеялась начать свое первое Рождество в новом городе с елки. Может, у вас есть… сломанные ветки, которые я могла бы собрать? Любая мелочь, это так много значит для меня. Мое рождественское желание.

Я пытаюсь шутить, но боль в груди ощущается слишком острой. Куча веток не исправит ничего, но по крайней мере это будет хоть что-то.

Его глаза смягчаются, и на мгновение он смотрит на меня так, будто видит прямо сквозь храбрую улыбку одинокую девушку под ней. Затем внезапно его выражение проясняется, все лицо озаряется.

— Что ж, — говорит он, глаза поблескивают, — у меня здесь может и нет елки, но я знаю одно место. Придется немного проехать, в горы, где лучшие вечнозеленые растут высоко и дико. Вы не найдете это место на своем маленьком гаджете — там почти нет сигнала. Но если вы готовы рискнуть…

— Готова. Абсолютно, — мой голос дрожит от возбуждения. — О, спасибо, спасибо!

Он усмехается и машет мне, приглашая зайти внутрь универсального магазина, где воздух пропитан запахом хвои и корицы. Кажется, все в этом городке сходят с ума в рождественский сезон. Из-за прилавка он достает блокнот и выводит на листке набор указаний закругленным почерком.

— Держитесь главного шоссе до съезда 237, затем следуйте по этим дорогам. Однако, не мешкайте. Уже поздно, а у гор есть свой способ хранить собственные секреты.

Я прижимаю записку к груди, будто это золотой билет.

— Не буду. Огромное спасибо.

— Счастливого пути, Хэйзел. Каждый заслуживает свое рождественское желание.

Когда я выхожу из магазина обратно в вечер, воздух кажется свежим вместо холодного и резкого. В моем сердце легкость, которой не было долгие годы, подпитываемая надеждой и трепетом перед неизвестностью.

Я скольжу за руль, напевая в такт гимнам, с указаниями на листочке, зажатом в руке.

Это должно быть оно.

ГЛАВА 4

Бенджамин



Задний борт моего синего грузовика с щелчком захлопывается, я вытираю руки о фланелевую рубашку и окидываю взглядом ферму — ряды деревьев, амбар, темную опушку леса.

Еще один сезон завершен. По крайней мере, та его часть, которая заключается в доставке деревьев в город к праздникам. Передышка будет недолгой — скоро мы снова займемся саженцами для следующего года. Слухи о нашей ферме расползлись, а городок у подножия горы вырос, и спрос на деревья растет вместе с ним.

В этом году у нас было необычно много бурь, которые повалили часть молодняка, прежде чем мы успели установить временные укрытия. Из-за этого и сломанной ноги отца месяц назад мы с Нейтаном взвалили на себя больше обычного.

Благодаря чуткому слуху оборотня до меня доносится хруст шин по снегу, и я бросаю взгляд на извилистую дорогу к нашей территории. Мы никого не ждали сегодня: поставка продуктов была вчера, да и потока посетителей у нас обычно не бывает до конца праздников.

Инстинктивно моя рука ложится на топорище у пояса, а медведь под кожей шевелится, жаждая вырваться. Я сканирую линию деревьев, пока крошечная желтая машинка не подползает по грунтовой дороге. Водитель останавливается у ворот, затем медленно заезжает внутрь.

Черт побери — почему я не закрыл их, когда заезжал? Теперь ничто не мешает им подъехать прямо ко мне, пока я их не встречу.

Машина с хрустом останавливается на замерзшем гравии, свет фар скользит по темнеющей ферме. Я сдерживаю стон.

Отлично. Как раз когда я думал, что на сегодня закончил. Плечи ноют от перетаскивания бревен, и я был в двух минутах от того, чтобы скинуть сапоги и налить выпить.

Дверь открывается, и выходит женщина — белокурые волосы переливаются, кончики будто окунули в самое синее небо. Она поворачивается, и у меня перехватывает дыхание. Пронзительные голубые глаза цепляются за меня в тот миг, когда ветер меняется, неся теплый, сладкий запах ириски и печенья. Грудь сжимается.

Нет. Абсолютно нет. Не сейчас. Я резко трясу головой, пытаясь развеять притяжение ее аромата, туман, застилающий мысли. Придавая лицу суровое и негостеприимное выражение, я заставляю ноги двинуться вперед.

— Привет, простите, это ферма «Оаквуд»? — ее дыхание клубится на холоде, щеки розовеют, она складывает руки, будто молясь, что я скажу «да».

— Да, это так. А вы? — мой голос звучит грубее, чем я планировал.

Ее взгляд скользит к возвышающимся соснам позади меня.

— Какое странное название для фермы, специализирующейся на хвойных3, а не на дубах.

Я поднимаю бровь, борясь с нетерпением, скручивающим живот.Леди, я здесь не для того, чтобы читать лекции по истории.

— Ох — да, простите. Меня зовут Хэйзелмари. Ну, большинство зовут меня просто Хэйзел. Я за рождественской елкой.

Я скрещиваю руки, перенося вес на пятки. Мне следует сказать ей разворачиваться прямо сейчас, но я не могу оторвать взгляд от того, как ее волосы обрамляют лицо в форме сердечка.Черт.

— Сожалею, но мы закрыты на сезон. Кто вас вообще послал сюда?

Она быстро вдыхает, слова вырываются потоком.

— Видите ли, все магазины в городе распродали елки, а мне очень нужна рождественская елка в этом году. Люди говорили, что вы, возможно, уже закрыты, но я просто должна была попробовать, — в конце своей тирады она задыхается.

Я стискиваю зубы. Мне всегда везет.

— Да. Мы закрыты на сезон.

Ее губы обиженно надуваются, она беспомощно жестикулирует в сторону машины.

— Но нет ли хоть какого-то шанса продать мне одно дерево? Не жду, что вы поймете, но я ехала часами — и вы моя последняя надежда.

Ее слова бьют сильнее, чем должны, отчаяние витает в холодном ночном воздухе, смешиваясь с тем опьяняющим ароматом, что уже ослабляет мою решимость.

Просто дай женщине дерево. Посмотри на нее, Бенджамин.

— Сожалею, но, как я сказал, мы закрыли сезон, — она просит как раз того, чего я не хочу давать, и все же — моя грудь, мой медведь — уже предают меня и смягчаются вопреки всему.

— Пожалуйста, у вас же должна остаться хоть одна елка, — она топает ногами по снегу, затем потирает ладони и дышит на них.

Она замерзает здесь, а буря стремительно надвигается.

Я ловлю ее запястья, прежде чем она успевает убрать руки,

Ведьма, как странно.

Моя. Мой медведь ворчит глубоко в груди.

Брови сходятся, пока я изучаю ледяную белизну ее пальцев, размышляя о внезапном собственничестве моего медведя.

— Твои руки — будто ледяные сосульки. Почему они такие бледные? Где твои перчатки?

Она дергает их назад, щеки краснеют не только от холода, и засовывает руки под мышки.

— Я торопилась купить елку и поехать домой. Оставила их в машине.

Мой взгляд скользит к древнему желтому BMW, припаркованному в наполовину растаявшем снегу, его бампер покрыт ржавчиной, а кривая гирлянда рождественских огней пристегнута стяжками к решетке радиатора. Я качаю головой, губы дергаются.

— Ты хочешь сказать, в этой консервной банке работает обогреватель? Потому что я не верю. Ни у кого пальцы не становятся такими холодными за несколько минут.

— С обогревателем все в порядке, — огрызается она, поднимая подбородок. — Это называется синдром Рейно4, гений-лесоруб. Я выживу. А чего я не переживу, так это Рождества без елки, — она указывает на густую сосну, припорошенную снегом. — Вот эта. Это моя елка. Мне все равно, сколько — я хочу именно ее.

Упираю руки в боки, привлекая ее внимание к топору на поясе. Я отрываю взгляд и изучаю дерево.

— Эту? Ведьма, она выше дома. Ты даже в дверь ее не протащишь.

— Может, у меня есть заклинание для этого, — парирует она, синеватые пряди волос поблескивают, словно иней. Ее глаза встречаются с моими, упрямые и сверкающие. — Не недооценивай меня.

Она вспыльчивая. Она мне нравится.

Медленная, опасная улыбка трогает мои губы, позволяя проступить частичке медведя, и уголки ее губ опускаются.

— О, я не недооцениваю тебя, — мой голос становится ниже, почти интимным, и взгляд задерживается на ее губах на секунду дольше, прежде чем я поворачиваюсь к дереву. — Но я сомневаюсь в твоем вкусе в рождественских елках.

Она сглатывает, внезапно осознавая жар, исходящий от меня даже на ледяном воздухе.

— Ты срубишь ее, или мне нужно сделать это самой?

Я запрокидываю голову, смех вырывается, пока глаза не наполняются слезами.

— Ты? Срубишь это дерево?

— Если это потребуется, то да, — она плотнее скрещивает руки на груди и переминается с ноги на ногу. — Или я могла бы наложить на тебя проклятие, если не поможешь.

Я наклоняюсь ближе, мое дыхание теплым облаком касается ее виска.

— Осторожнее, маленькая ведьма. Прокляни меня — и тебе придется жить с последствиями.

— И какими же они будут? — бросает она вызов, пульс на ее шее трепещет.

Моя ухмылка заостряется.

— Не думаю, что ты готова узнать.

Ее глаза расширяются, но я раскрываю ножны на бедре и извлекаю топор, проверяя его вес на ладони.

— К счастью для тебя, у меня нет времени ссориться с маленькими ведьмочками, достаточно безумными, чтобы забраться в горы прямо перед снежной бурей, требуя чертову елку.

— Снежная буря? — она глядит наверх, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреть небо. — На горизонте почти нет облаков.

Я следую за ее взглядом на запад, где уже сгущаются плотные серые тучи. Ветер тоже усиливается. Я вдыхаю, улавливая резкий, холодный привкус озона — приближается снег. Мне нужно срубить это дерево и отправить ее домой, пока не началось ненастье, иначе она застрянет здесь, а мне не сносить головы, объясняя семье, почему незнакомая ведьма со странным запахом пережидает бурю на ферме.

— Ты не местная, верно? — спрашиваю я, обходя дерево и находя его естественный наклон. Я начинаю обрубать мертвые, тонкие ветки у основания.

— Нет, это мое первое Рождество в городе. Я недавно переехала, — она переминается с пятки на носок, зубы стучат. По крайней мере, у нее хватило ума надеть ботинки и куртку.

— А, так вот почему елка так важна для тебя. Отмечаешь большой переезд, — я отбрасываю ветки в сторону, планируя порубить их на растопку после ее отъезда — до того, как ударит буря.

— Можно и так сказать, — ее голос тих, пока она наблюдает за моей работой, но когда я оглядываюсь через плечо, ее глаза отстраненные и расфокусированные.

Что-то более сложное, чем просто необходимость в рождественской елке, давит на нее. Ведьма выглядит так, будто несет на плечах весь мир, но я никогда не был мастером светских бесед. Как бы сильно ни тянуло облегчить эту боль, не мне это делать.

Я прочищаю горло и жестом указываю на ее ноги.

— Тебе стоит отойти.

Она качает головой, затем быстро повинуется, ее маленькие коричневые ботинки шаркают по хвое.

Я занимаю позицию перед замахом. Топор проносится по воздуху, плавно врезаясь в кору всего в нескольких дюймах от земли. Второй удар, точный и четкий, приходится чуть выше первого, вырезая V-образную зарубку. Я перехожу на противоположную сторону и снова замахиваюсь. Каждый удар врезается глубоко, пока громкий треск не рассекает воздух, и дерево кренится в сторону зарубки.

— Падает! — кричу я, отступая, хотя знаю, что она там, где я велел ей оставаться. Дерево аккуратно опускается, снег разлетается при ударе о землю.

Она взвизгивает, хлопая в ладоши и подпрыгивая, как ребенок.

Мне действительно не следовало поощрять ее. Не в моих правилах перебрасываться шутками с кем-то вне семьи, не то что с клиентом. Но есть что-то в этой ведьме, что пробирается мне под шкуру — хотя я не могу понять, что именно.

— Эй, полегче, ведьмочка. Ты себя покалечишь, — говорю я, когда она присаживается рядом с поваленным деревом и пытается поднять его голыми руками. — У тебя нет какого-нибудь магического заклинания, чтобы уменьшить ель и левитировать ее в машину?

— Я пошутила тогда. Я на самом деле не знаю заклинания, чтобы сделать елку меньше, и я могу левитировать только маленькие предметы. Я лучше управляю водой.

Это какая-то шутка?

Челюсть сжимается, я провожу рукой по нахмуренному лбу.

Ты мог бы отвезти ее и дерево домой. Или, еще лучше, пригласить ее переждать бурю.

— Ты хочешь сказать, я только что срубил это громадное дерево, а у тебя нет никакого способа доставить его с горы? — я жестикулирую между деревом и дорогой.

— Я просто подумала, что мы можем привязать его к крыше? Я привезла веревку… — она бежит к своей машине, открывает багажник и достает самую тоненькую бечевку, какую я видел.

— Что это?

— Веревка, — отвечает она, поднимая ее. Назвать ее так было бы преувеличением — она едва ли достаточно толстая, чтобы связать свитер. — Это все, что у меня есть. Я даже не была уверена, что у вас остались деревья…

— Это не веревка. Я бы даже не оскорбил

— Я не езжу со скоростью пять миль в час, — язвит она, захлопывая багажник прежде, чем упереть руки в бока. — Слушай, это все, что у меня есть. Я заплачу за веревку, если у тебя есть что-то потолще. Я просто хочу… Я просто…

Она шмыгает носом и отворачивается, но не прежде, чем я замечаю серебристый блеск на ее ресницах.

Проклятье, Бенджамин. Посмотри, что ты натворил.

— Слушай, прости. У меня есть веревка в кузове грузовика. Тебе придется ехать медленно, и я не знаю, как ты собираешься снимать елку с машины, когда доберешься домой.

— Правда? — она поворачивается, обхватив себя за талию. — Спасибо тебе больш…

— Не за что, — грубо обрываю я, направляясь к своему грузовику у сарая. — Просто прогрей машину и надень перчатки, пока не замерзла насмерть.

Двадцать минут спустя дерево плотно привязано к крыше ее машины. Хэйзел стоит рядом, напевая и поглаживая ветви, будто оно живое.

— Тебе стоит отправляться. Эти тучи быстро надвигаются, — говорю я, указывая на небо. Чем дольше она рядом, тем невыносимее становится эта боль в груди.

— Но мне все еще нужно заплатить тебе за дерево и веревку. — Она роется в сумочке и достает банковский конверт.

— Не беспокойся об этом. Просто доберись домой целой, — я отступаю.

— Чушь. Это средства к существованию твоей семьи, и ты пошел мне навстречу, — она начинает отсчитывать купюры.

— Тогда считай это приветственным подарком новичку в городе. Или рождественским подарком. Как хочешь. Просто уезжай, пока не попала в бурю.

Ее брови сходятся, но она убирает деньги обратно в сумочку. Затем поворачивается и вкладывает мне в руку мягкий комок синей пряжи. Там, где наши пальцы соприкасаются, искра магии пробегает по коже, устремляясь прямиком в нутро. Мой медведь рвется наружу с собственническим рыком, а грудь сжимается.

— Тогда возьми это. Он неидеальный, но я начала учиться в этом году. Я знаю, что он не стоит того, что ты сделал, но надеюсь, тебе понравится, — бормочет она, прежде чем нырнуть в машину, захлопнуть дверь и уехать.

Не пряжа, понимаю я, разворачивая ее между пальцев, — шарф, бесформенный и неровный, но он пахнет теплой ириской. Как она.

Моя, рычит он у меня в голове, пока ее задние фонари исчезают вдали на дороге.

Нет. Этого не может быть. Мне всего тридцать шесть. Большинство оборотней так и не находят свою пару — по крайней мере, пока не достигают расцвета сил.

ГЛАВА 5

Хэйзел



— Снежная буря, черт возьми. Какой заносчивый всезнайка, — бормочу я, прибавляя громкость рождественских гимнов, пока Бинг Кросби практически не заглушает гул мотора. Из печки дует горячий воздух, но из-за окон, приоткрытых ровно настолько, чтобы пропустить веревку, удерживающую дерево, в салоне как угодно, только не уютно.

По крайней мере, он был красив. Широкие плечи, натягивающие фланель, растрепанные ветром светлые волосы, голубые глаза, словно зимнее небо перед бурей…

— Возьми себя в руки, Хэйзел, — говорю я себе, дыша на замерзшие пальцы, прежде чем сжать их еще туже на руле. — Ты приехала за елкой. За елкой. Не для того, чтобы пускать слюни по какому-то лесорубу-богу с топором, у которого даже не хватило воспитания представиться.

Я тянусь через сиденье, роясь в хламе, наваленном на пассажирском — чеки, шарфы, стопка старых библиотечных книг, полпакета имбирного печенья. Никаких перчаток. Идеально. Пальцы уже покалывает, они бледные и одеревеневшие, несмотря на обогреватель. Я доберусь до дома, возьму в ладони кружку с дымящимся чаем, зароюсь под одеяла и сделаю вид, что это маленькое приключение не закончилось тем, что я оскорбила незнакомого мужчину во фланели.

Челюсть сжимается, когда я замечаю небо через лобовое стекло. Цвета стремительно меняются. То, что было полосами оранжевого и розового, уже поглощено синевато-багровым и тяжелым серым. Горы вырисовываются темнее сквозь линию деревьев, пока солнце ускользает из виду, их пики — зазубренные тени на фоне сгущающихся туч. Легкий укол тревоги дергается в животе.

— Все будет хорошо, Хэйзел, — бормочу я, включая дальний свет, пока грунтовая дорога тянется вперед. — Просто добраться до трассы, потом домой. Без проблем.

Елка на крыше глухо стучит на каждой кочке, ветви скребут по машине, словно ногти. Веревка скрипит, но держит. Я смотрю вверх, наблюдая, как нелепый силуэт сосны подпрыгивает на каждом ухабе гравийной дороги, и вопреки себе ухмыляюсь. Лесоруб предупреждал, что она слишком большая. Может, он был прав. Ладно — он был прав. Но она моя. Моя рождественская елка. Мой способ заставить этот дом чувствоваться чем-то иным, кроме зияющей, пустоты без родителей.

Мысль согревает меня, небольшое средство против холода, кусающего кончики пальцев.

Одинокая снежинка проплывает в лучах фар. Затем другая. Затем еще дюжина, кружась, словно блестки, прежде чем исчезнуть на стекле. Желудок ухает вниз.

— Конечно, он был прав, — ворчу я, наполовину раздраженно, наполовину встревоженно. — Заносчивый, самодовольный, раздражающий…

Кренделек высовывает свою пушистую мордочку из кармана пальто, усы дергаются, глазки-бусинки поблескивают, будто он в курсе шутки.

— Ничего страшного, — говорю я, проводя пальцем по его мягким ушам. — Просто легкий снежок. Мы в порядке.

Деревья возвышаются по обеим сторонам двухполосной грунтовой дороги, гравий хрустит под шинами, тучи сгущаются над головой. У меня есть небольшой участок дикой природы на заднем дворе, но каково было бы жить здесь, по-настоящему среди стихий? Лишь бы занять мысли, пока буря набирает силу.

Красногрудый кардинал взлетает с дерева слева от меня, грациозно планируя в лес и пропадая из виду. Что еще скрывается здесь? Олени? Медведи? Я никогда не боялась животных — совсем наоборот. В детстве я зачарованно наблюдала за ними, часами проводя время в зоопарке. Их дикость всегда меня манила.

Снег падает все гуще, пока я ползу по извилистой дороге, сердце колотится все выше в горле с каждой милей. Ветви раскачиваются над головой, тени становятся длиннее, машина подпрыгивает сильнее, чем я помню по пути сюда.

Но мы не в порядке. Не совсем. Снег сгущается, налетая волнами на лобовое стекло. Дворники протестующе визжат, двигаясь быстрее, с трудом справляясь. Шины слегка пробуксовывают на повороте. Костяшки белеют на руле, дыхание поверхностное, пульс учащенный.

— Ты справишься, Хэйзел. Это всего лишь небольшая снежная буря. Ты будешь дома, прежде чем успеешь оглянуться.

Что там говорила миссис Холмс про

Минуты тянутся, каждая миля длиннее предыдущей, пока наконец зеленый указатель на автостраду не возникает в завесе снега, освещенный дальним светом. Облегчение накатывает так стремительно, что я повисаю на руле с дрожащими плечами.

Я издаю смешок, нервный, но настоящий.

— Видишь? Плевое дело. Совсем не проблема.

Кренделек фыркает, не впечатленный.

— Только не начинай, — предупреждаю я, хотя голос дрожит, когда буря усиливается, хлопья летят боком перед лобовым стеклом. Грудь сжимается. Я не планировала ехать сквозь метель. Не одна. Не на этом извилистом участке дороги.

Я просто хотела свою рождественскую елку.

Теперь я просто хочу добраться домой.

Я поворачиваю на автостраду, звук меняется, когда шины хватаются за асфальт вместо гравия. Снег громоздится по обеим сторонам асфальтового полотна, но пока дорога остается в основном чистой.

Взглянув на телефон в держателе, я замечаю, что всего лишь половина седьмого. Еще нет и семи, но дорога впереди поглощена тьмой, мои фары выхватывают лишь узкую ленту черного на одеяле белого. Буря надвигается быстрее, чем я ожидала.

Два часа до дома. Два долгих, темных, снежных часа.

Я сжимаю руль крепче, кожа скользкая под влажными ладонями.

— Все в порядке, — бормочу я себе. — Это легкая часть.

Но «легкая» — неподходящее слово.

Минуты сливаются, прерываемые лишь сменой рождественских песен на радио. Я заставляю себя подпевать — громко, фальшиво, лишь бы не думать о снеге, бьющем в лобовое стекло. Голос дрожит, когда машину потряхивает от внезапного порыва ветра, уводя в сторону. Сердце подскакивает к горлу. Я подруливаю, сбавляя газ, пока не начинаю ползти, фары едва пробивают кружащийся белый вихрь.

Я рискую снова взглянуть на телефон. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать. Желудок сжимается. Пятнадцать минут цепляться за руль, будто это единственное, что держит меня на земле — и я все еще в мертвой зоне. Все еще нет сигнала. Все еще одна.

На радио бодро играет«Все больше становится похоже на Рождество».

— Да, не говори, — бормочу я, повышая голос, чтобы подпеть, будто громкость может отпугнуть бурю. — Везде, куда ни гляяяянь… — я пою громче, чем нужно, заставляя голос не дрожать, когда новый порыв бьет по машине, дворники визжат по стеклу, уже проигрывая битву со стихией.

Ни одной машины в поле зрения. Это должно утешать — нет фар, несущихся навстречу, нет риска быть вытесненной с дороги. За исключением того, что это также означает: если меня занесет, никто не остановится. Не сегодня ночью. Возможно, до утра, пока снегоуборочные машины не поедут расчищать автостраду.

Мысль крутится глубоко внутри, острая и холодная. Одна. В ловушке. Только я, ежик, два шоколадных батончика и никаких перчаток.

Кренделек фырчит из кармана пальто, зарываясь глубже, будто упрекая меня за то, что втянула его в это.

— Не волнуйся, приятель, — мой голос дрожит, пока я пытаюсь звучать обнадеживающе. — Мы в порядке. Это просто… небольшая буря. Не успеешь оглянуться, мы уже будем дома.

Но затем следующий порыв обрушивается сильнее всех предыдущих. Мир превращается в размытое белое пятно. Руль дергается в руках, и внезапно я уже не на дороге — я кружусь. Фары мечутся в головокружительном вращении, выхватывая деревья, сугробы, небо и землю, пока все не сливается в бесконечное месиво.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шепчу я — молясь, торгуясь.

Шины цепляются, затем снова скользят, буксуя на чем-то гладком и невидимом. Гололед. Желудок сжимается, когда машину разворачивает боком. Затем — удар. Мягкий, приглушенный удар в снежный вал. Машина вздрагивает, снег взметается на лобовое стекло, прежде чем все затихает.

Долгий миг я не могу дышать. Руки застыли на руле, глаза зажмурены, грудь тяжело вздымается. Затем крошечный звук — слабый, нервный писк Кренделька.

— Я в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке, — мой голос дрожит, пока я отрываю пальцы от руля, медленно разминая их, убеждая себя, что еще могу ими шевелить.

По какому-то чуду, елка все еще прочно привязана к крыше, сосновые ветви самодовольно покачиваются на ветру.

Но облегчение длится недолго. Я осторожно включаю заднюю передачу, нажимаю на газ. Шины с воем буксуют, вся рама дребезжит, прежде чем машина дергается и бесполезно замирает. Снова. И снова. Снег летит из-под колес, но машина не сдвигается ни на дюйм.

— Нет, нет, нет, — я легонько бью ладонью по рулю, затем шепчу: — Давай, Хэйзел. Думай.

Я аккуратно усаживаю Кренделька на пассажирское сиденье, затем распахиваю дверь. Ветер мгновенно бьет меня, пронизывая свитер. Снежинки жалят щеки, словно иголки. Руки ноют, обветренные и белые, пока я тру их друг о друга, дыхание вырывается отчаянными маленькими облачками.

Обойдя машину сзади, я оцениваю ущерб. Шины выкопали себе идеальные маленькие могилы, увязнув по самые диски в утрамбованном снегу.

Отлично. Просто идеально.

— Что ж… — бормочу я, стуча зубами. — Снег — это просто вода в другой форме, верно?

Магия моей семьи имеет стихийное родство с водой — реками, дождем, озерами. Может, у меня получится. Я упираю дрожащие руки перед собой и закрываю глаза, призывая знакомое тянущее ощущение, нить силы прямо под кожей. Медленно, нехотя, снег шевелится. Крошечные крупинки сдвигаются и откатываются, сбиваясь в комочки. Образуется крошечный просвет, виден голый клочок земли. Сердце подпрыгивает.

Но магия забирает больше, чем дает. Голова кружится, пальцы немеют. Холод вгрызается глубже, чем дольше я пытаюсь. Черные точки мельтешат по краям зрения. Недостаточно. Этого недостаточно.

Я снова поднимаю руки, но буря ревет, злой порыв бьет меня сзади. Колени больно ударяются о лед, боль вспыхивает остро и горячо. Я стону, беспомощно наблюдая, как ветер заполняет яму, что я только что расчистила, погребая мои усилия под новым толстым слоем.

— Что ж, будь оно все проклято, — я поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, возвращаюсь на водительское сиденье, зубы стучат.

Захлопнув дверь, я засовываю замерзшие руки под мышки, сжимаюсь, дрожа. Кренделек тихо попискивает.

— Оно того стоило? — мой голос срывается, хриплый в тишине. — Приехать сюда так поздно, в такую бурю… ради чего? Ради дурацкой елки? Просто чтобы сидеть в своей слишком пустой гостиной и притворяться, что сосновые иголки и гирлянды могут заменить…

Горло сжимается. Я смотрю на верхушку дерева, качающуюся над лобовым стеклом, его верхние ветви гнутся под напором бури. Замена. Имитация. Нечто,

Слезы жгут, горячие на обмороженных щеках.

— Это не вернет их, — шепчу я — дереву, себе, воспоминанию о свете фар, исчезающих в снегу в ту ночь, когда все изменилось.

Верхушка дерева раскачивается из стороны в сторону на ветру, словно насмехаясь надо мной.

ГЛАВА 6

Бенджамин



Почему ты позволил ей уехать?

Голос глухо рокочет в глубине сознания, ощущение, будто когти скребут по ребрам. Он еще никогда не был таким настойчивым.

— Какой еще у меня был выбор? — бормочу я, проходя по сараю, сапоги хрустят по тонкому слою соломенной пыли на утрамбованном земляном полу. Ладони скользят по холодным железным защелкам каждой калитки, проверяя и перепроверяя, черт побери, насколько они надежны. Прошлогодняя метель чуть не сорвала одну с петель, когда Нейтан забыл ее запереть, и мне не нужны сбежавшие животные помимо всего остального.

Ты мог уговорить ее остаться. Уговорить переждать бурю.

— Она будет уже на полпути с горы, прежде чем буря ударит, — спорю я, хотя слова кажутся ненадежными, будто я сильнее пытаюсь убедить себя, чем его. — Есть хороший шанс, что она ее опередит.

Безрадостный смешок вырывается, когда я распахиваю ворота сарая и выхожу на ветер. Температура упала еще ниже за те пятнадцать минут, что прошли с ее отъезда. Я запрокидываю голову, изучая небо. Темные, тяжелые, как железо, тучи нависают низко и плотно, затмевая последний след дневного света — такие, что сулят беду. Несколько хлопьев лениво опускаются, приземляясь холодными и мокрыми на щеки, прежде чем исчезнуть при касании.

Буря приближается.

Не следовало позволять ей ехать обратно. Особенно на тех шинах.

Чувство вины резко скручивает желудок. Он прав. Я видел их — эти лысые подобия шин — когда помогал привязывать дерево к той маленькой ржавой банке, что она называет машиной. Им не место на этой горной дороге даже в ясную погоду, не то что в бурю. И уж точно у нее не было снежных цепей под тем свитером или где-либо еще в машине. Если только она не владеет магией лучше, чем я думал.

— Уверен, с ней все будет в порядке, — лгу я, хватая топор с пояса. Вес знакомый, успокаивающий. — Она даже не знает, кто мы.

Но она наша.

Рык вибрирует в костях, низкий и собственнический, я стискиваю зубы.

— Она не наша.

Бенджамин.

Я игнорирую его, устанавливая полено на старый пень, его поверхность иссечена годами работы. Топор опускается тяжело и точно, раскалывая дерево пополам. Треск эхом разносится по поляне, резкий, как выстрел. Я перебрасываю половинки на растущую кучу и устанавливаю следующее полено, замахиваясь снова и снова, пока пот не выступает на лбу и не впитывается в рубашку, несмотря на режущий ветер.

Расколоть. Отбросить. Расколоть. Отбросить. Лишь бы заглушить разъедающую боль в груди.

Но затем это накатывает — внезапная, острая колющая боль прямо под ребрами, вышибая воздух из легких. Хватка ослабевает, лезвие топора соскальзывает. Полено откатывается, с грохотом падая с пня в снег.

Она нуждается в нас.

Слова — яростный рык в голове, неоспоримый.

— Это несварение. Переутомление, — ворчу я, наклоняясь, чтобы снова поднять полено, хотя рука дрожит достаточно, чтобы выдать меня.

Боль впивается в меня снова, на этот раз острее. Не несварение. Не то, от чего можно отмахнуться. Связь, натягивающаяся, тянущая меня в направлении, куда она уехала.

— Блять.

Я швыряю полено в сторону и направляюсь к задней двери, сапоги хрустят по обледеневшей земле. Рука замирает на ручке. Мне следует сказать им — маме, отцу, Нейтану, даже бабушке. Они захотят знать, куда я иду. Но тогда они захотят знать, зачем. И что, черт возьми, я скажу? Что я позволил какой-то упрямой, хорошенькой незнакомке уехать в снежную бурю на лысых шинах, и теперь мой медведь считает, что она в беде?

Мама бы сразу же затащила ее на кухню, едва учуяв в воздухе приближение бури. Предложила бы рагу, чай, может, даже одну из свободных спален. Эта женщина была бы сейчас закутана в тепло и фланель вместо того, чтобы трястись по горной дороге с деревом вдвое больше ее машины.

Она должна была остаться.

— Она не согласилась бы, — моя челюсть напрягается. Я до сих пор вижу ее, стоящую в снегу с поднятым подбородком, со сверкающими глазами, клянущуюся, что справится сама. — Она даже не поверила, что буря приближается.

Хэйзел — наша, веришь ты мне или нет. И она там. Одна. Наша Хэйзел.

Имя снова прокатывается по мне, словно гром.

— Ладно, — отрезаю я, отпуская ручку и разворачиваясь.

Ветер ревет, ледяной и безжалостный, шлепая мокрым снегом по лицу и груди. Влажная фланель прилипает к коже, и я ругаюсь себе под нос, направляясь к грузовику. Каждый инстинкт во мне теперь на взводе, гонит вперед. Мой медведь рычит низко, удовлетворенно.

Я запрыгиваю в кабину, хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Знакомый запах кожи и хвои наполняет пространство, но он не в силах утихомирить бурю в груди. Руки тяжело лежат на руле, неподвижные, пока ветер потряхивает раму.

— Я правда это делаю? — бормочу я в пустую кабину. Себе. Ему.

Чего я не понимаю, так это почему ты так сопротивляешься.

Я выдыхаю через нос, долго и резко, и поворачиваю ключ. Двигатель с рыком оживает, ровный гул, под стать беспокойному метанию в голове. Долгую секунду я просто сижу, уставившись на полосу снега, собирающуюся вдоль лобового стекла, наблюдая, как она густеет.

— С ней, наверное, все в порядке, — говорю я себе, включаю заднюю передачу и выезжаю со двора. Шины хрустят по гравию, взметая снежную пыль. — Она уже на трассе. Наверное, подпевает чертовым рождественским гимнам и мечтает, как будет украшать свою елку.

Ты сам в это не веришь.

Голос впивается, низкий и настойчивый.

— Она упрямая. Она прорвется сквозь что угодно, чтобы доставить эту елку домой, — мои руки сжимают руль, пока костяшки не белеют. — К тому же, она сделала свой выбор.

И ты сделал свой. Ты отпустил ее.

Я стискиваю зубы, челюсть двигается.

— Что я должен был сделать? Пригласить совершенно незнакомую женщину остаться на ужин? Сказать ей, что мы предназначены друг для друга? Запереть в сарае до весны?

Ты мог обеспечить ее безопасность.

Слова проходят сквозь меня, грубые и обвиняющие.

Фары скользят по деревьям, когда я поворачиваю на грунтовку, вьющуюся сквозь лес. Высоченные сосны обрамляют обе стороны дороги, их ветви стонут под тяжестью свежего снега. Снежок, казавшийся

Пока дворники отчаянно пытаются успевать очищать лобовое, я сбавляю газ и щурюсь в темноту бури, благодарный острому зрению оборотня. Чего не скажешь о ведьме.

— С ней все в порядке, — шепчу я, хотя пульс выдает меня, громко стуча в ушах. — С ней все в порядке.

Нет.

Мышца на щеке дергается.

— Она чужая, — отрезаю я, слова резки в тесном пространстве. — Я не знаю ее. Ничем ей не обязан. Моя семья — на первом месте. Всегда.

И все же ты здесь.

В кабине теперь жарко — слишком жарко — обогреватель дует на мою влажную рубашку, пока пот не стекает по спине. Я опускаю окно на дюйм. Ледяной воздух врывается внутрь, кусая кожу, неся острый запах хвои и железную тяжесть надвигающейся бури.

Сжимаю руль крепче, глаза прикованы к заснеженной дороге. Мне стоит развернуться. Вернуться назад. Забыть, как вспыхнули ее глаза, когда она взглянула на меня, как что-то внутри перевернулось, будто я ждал ее, даже не зная об этом.

Сенсация: потому что она наша.

Чем глубже я заезжаю в лес, тем сильнее идет снег — и тем больше тяжесть в моей груди.

К тому времени, как я достигаю участка дороги, ведущего на трассу, тревожное чувство, скручивающее меня изнутри, притупляется до тихой ноющей боли. Перемена тревожит, и я сильнее жму на газ, чтобы быстрее преодолеть расстояние.

Мили пролетают в бесконечном потоке асфальта и снега, пока впереди не появляется крошечная желтая полоска. Я убираю ногу с педали акселератора. Это должна быть она.

Грузовик по инерции останавливается позади ее узнаваемой желтой машинки. Я выпрыгиваю, сапоги хрустят по снегу, пока я приближаюсь. Взгляд цепляется за маленькую кучку снежков рядом с машиной. Она что, пыталась выкарабкаться магией? Ее дрожащая фигурка видна внутри, свернувшаяся на переднем сиденье за заиндевевшими стеклами.

— Нужна помощь? — Хэйзел вздрагивает, когда я стучу по стеклу. Ее глаза широко раскрываются, облегчение в них сменяется на раздражение. Мышца на челюсти дергается, когда я стискиваю зубы. Вот он я, прилагаю усилия, чтобы спасти ее, а она не рада меня видеть.

Будь с ней нежнее.

— Что ты здесь делаешь? — стуча зубами, спрашивает она, открывая дверь и плотнее обхватывая себя руками. — Разве у тебя нет какого-то большого, важного дела лесоруба, которым нужно заняться?

— Вообще-то, есть, — я откидываюсь на пятки, скрещивая руки на груди. — Ты собираешься сидеть здесь и спорить со мной или возьмешь своего зверька и переберешься в кабину грузовика, чтобы я мог отвезти тебя домой?

— Отвезти меня домой? — ее лицо сморщивается в очаровательно-растерянном выражении.

— Да, если только ты не предпочитаешь ждать здесь на холоде и в темноте до утра? — холоде, который уже просачивается сквозь сапоги и толстые шерстяные носки. Я бы не прочь перекинуть ее через плечо, но пытаюсь сдержать свой нрав.

Я бы не возражал.

— Я… спасибо, — запинается она, вылезая из машины. — Но что насчет моей машины — и елки?

Эта чертова елка.

— У меня есть оборудование, чтобы отбуксировать твою машину. Просто забери все необходимое, пока я переставлю грузовик. — Я возвращаюсь и выравниваю бортовую платформу с ее бампером. К счастью, я оставил ее сцепленной с прошлой доставки, а ее машина достаточно мала, чтобы я смог закатить ее на рампу.

Хэйзел стоит и наблюдает за мной, несмотря на холод, просачивающийся сквозь одежду и сапоги, и ветер доносит до меня ее запах — сладкие духи, смешанные с резкой свежестью снега.

— Кабина открыта. Я всего на минуту, — говорю я, голос хриплый, пока наклоняюсь в ее машину и перевожу ее на нейтральную передачу, прежде чем подойти к капоту. Ставлю руки на холодный металл, уперевшись ногами, и высвобождаю шины из снега. Я отпускаю себя, позволяя медведю подняться ровно настолько, чтобы дать мне необходимую силу.

— Ой, я не спросила, как тебя… — голос Хэйзел обрывается вскриком, когда она поскальзывается на снегу. Я бросаюсь к ней, забыв про машину, пока она сворачивается калачиком, сжимая левую лодыжку.

Я оказываюсь рядом в мгновение ока. Она хнычет, когда я поднимаю ее на руки. Она кажется такой маленькой в моих объятиях.

— Что случилось? — мой взгляд переходит от слез, навернувшихся на ее ресницы, к сапогам, затем к крошечному ежику, высунувшему голову из ее кармана.

— Я просто повернулась, чтобы сесть в кабину, и мой ботинок, должно быть, зацепился за снег — или за корень, — ее глаза зажмуриваются, зубы стиснуты. — Больно.

— Тш-ш-ш, я знаю, — бормочу я, неся ее к пассажирской двери моего грузовика. Я аккуратно опускаю ее и начинаю разшнуровывать ботинок, но она отмахивается от моих рук.

— Пожалуйста, не надо, — хнычет она, и моя грудь сжимается от этого звука.

— Я знаю, что больно, сладкая булочка, но если я не сниму этот ботинок, я не узнаю степень повреждения. А если появится отек, позже будет сложнее его снять — и это может причинить больше вреда, — на этот раз я двигаюсь медленнее, мои пальцы настолько нежны, насколько могут быть, пока мой медведь исходит яростью внутри.

— Просто… делай, — сквозь стиснутые зубы говорит она, ее пальцы впиваются в кожаное сиденье.

Она резко вдыхает, когда я стаскиваю ботинок и осторожно освобождаю ее ногу от носка. Лодыжка слегка распухла, уже проступает легкий синяк. Я сооружаю импровизированную подушку из брезента с заднего сиденья — того, что использую для укрытия деревьев — и аккуратно укладываю на нее ее ногу.

— А теперь не двигайся и ничего больше не ломай, пока я закреплю твою машину.

Ветер стих, снег падает мягкими, задумчивыми хлопьями, но я чувствую, что это лишь начало бури.

— А елка? — спрашивает она, поворачиваясь на сиденье.

— Она надежно закреплена, так что поедет с нами, — отвечаю я, прежде чем захлопнуть дверь. Эта женщина и ее чертова елка.

Наша женщина и ее елка, ты хотел сказать.

Одним толчком ее машина выкатывается из снега на платформу. Я быстро продеваю стропы через колеса, благодарный, что оставил все оборудование загруженным. Это не идеальная установка, но она доставит ее машину домой в целости.

— Давай выбираться на дорогу.

Я взглядываю на грузовик и вижу, что ее глаза закрыты, лицо искажено болью. Не раздумывая, я снимаю свою фланелевую рубашку, наполняю ее мягким снегом и открываю пассажирскую дверь.

— Что ты… — начинает она, но я приподнимаю ее ногу и оборачиваю распухшую лодыжку фланелью, набитой снегом.

— Лед, компрессия и возвышенное

— Спасибо, — шепчет она, ее пальцы сжимают край свитера.

— Я Бенджамин, — руки расслабляются на руле. Мой медведь теперь спокоен. Доволен.

— Спасибо, Бенджамин.

Я чувствую ее взгляд на себе, но сам не отвожу глаз от дороги.

ГЛАВА 7

Бенджамин



Остаток пути проходит в тишине после того, как Хэйзел называет мне свой адрес. Дворники монотонно скребут по стеклу, сражаясь с густым снегом. Когда я наконец заезжаю на ее подъездную дорожку, место выглядит почти заброшенным — темные окна, покосившиеся ставни, линия крыши погребена под белым одеялом.

— Это твой дом? — я приподнимаю бровь, глядя на нее.

— Да, а что? — она мгновенно напрягается, подбородок вздергивается, будто она ждет, что я засмеюсь.

— Ничего, — я заглушаю двигатель, слегка усмехаясь. — Просто проверяю, не принадлежит ли он затворнику-убийце с топором. Мало ли.

Ее губы дергаются, словно она хочет улыбнуться, но отказывает себе.

— Ты очень смешной. Разве не мне следует беспокоиться, ведь это ты подобрал меня на обочине дороги?

Я выхожу, сапоги хрустят по льду, и обхожу машину спереди. Она уже пытается выбраться, один ботинок наполовину расшнурован, решимость написана на лице.

— Куда это ты собралась? — я упираю руку в стойку, преграждая ей путь.

— За своей елкой.

— За своей елкой. С этой лодыжкой? — уголок моего рта дергается.

— Это всего лишь растяжение, — она соскальзывает с сиденья, только чтобы вздрогнуть, как только ступня касается земли.

— Ага, — я не двигаюсь. — Выглядит совершенно здоровой.

— Пожалуйста, отойди. Мне не нужна нянька, — она пытается нырнуть под мою руку, но нога подкашивается. Я ловлю ее, прежде чем она падает, плотно притягивая к груди. Медведь внутри меня вздымается.

Держи ее. Не отпускай.

Мои руки инстинктивно сжимаются, ее тепло проникает в меня, ее запах опускается глубоко в легкие. Слишком много. Слишком опасно.

— Упрямое маленькое создание, — упрекаю я, подхватывая ее, прежде чем она успевает возразить. Она ахает, слабо протестуя, но не сопротивляется, пока я несу ее к двери. Она нащупывает ключи, руки дрожат, бормочет что-то о своей самостоятельности, прежде чем вкладывает ключ мне в ладонь.

Замо́к щелкает. Нас встречает темнота. Я щелкаю выключателем. Ничего.

— У тебя отключилось электричество, — констатирую я. — Генератор?

— Я… не знаю. Но на кухне в ящике должен быть фонарик и свечи.

Я аккуратно опускаю ее.

— Сиди смирно.

Ее глаза закатываются, но она не двигается. Я направляюсь на кухню, нахожу свечи и возвращаюсь мгновением позже.

— Я проверю сзади.

Двор поглощен снегом, деревья вырисовываются на фоне бури. Никакого генератора — лишь кривая поленница дров, слишком больших для камина, прислоненная к сайдингу.

Внутри Хэйзел уже сидит на полу, сбросив ботинки, с туго замотанной бинтом лодыжкой, а моя фланелевая рубашка валяется рядом.

— Что ты делаешь? — я замираю на месте.

— А на что это похоже? — огрызается она, затягивая повязку туже.

— Похоже, что ты игнорируешь здравый смысл.

— Во мне полно смысла. И заботы о себе, — она поднимает забинтованную лодыжку в качестве доказательства, прежде чем попытаться встать. Жест теряет эффект, когда она пошатывается.

— Почему ты не можешь просто слушаться? — вырывается у меня.

— А почему ты должен быть таким властным?

— А почему ты должна быть такой безрассудной?

Ее глаза вспыхивают. Она разворачивается на пятках и направляется к двери.

— Куда это ты теперь собралась? — я ловлю ее за запястье, разворачивая обратно. Внезапно она близко — слишком близко — ее дыхание теплое у моей груди. Взгляд сам опускается к ее губам, прежде чем я успеваю остановиться.

Заяви на нее права, рычит мой медведь.Она наша.

Ее ладонь прижимается ко мне, прямо над сердцем, жар прожигает мою обнаженную грудь. Клянусь, буря снаружи не идет ни в какое сравнение с тем, что ревет внутри меня.

— Я иду за своей рождественской елкой, — говорит она, вызывающе, даже опираясь на меня.

Мне хочется прижать свои губы к ее, почувствовать, как она тает в моих объятиях, обвить ее руками, пока буря не пройдет — или навсегда.

Сделай это. Она прямо здесь. Наша.

Челюсть напрягается. Пульс бешено стучит. И каким-то образом я отпускаю ее.

— Не с этой лодыжкой, — хриплю я, прежде чем прочистить горло. — Сиди.

Я направляю ее в гостиную. Она почти пуста, лишь картонные коробки и гнездо из одеял на полу. Грудь сжимается. Одна. Ни мебели. Ни электричества. Никого, кто позаботился бы о ней.

— У тебя нет мебели? — тихо спрашиваю я.

Она краснеет, бормоча:

— Я только переехала.

Я сглатываю порыв сказать ей, что ей больше не придется ничего делать в одиночку. Вместо этого я поправляю гнездо из одеял, устраивая их у холодного камина.

— Сиди. Если я не смогу включить электричество, я растоплю камин.

— Я не знаю, работает ли он вообще, — она прикусывает нижнюю губу, ловя мой взгляд.

— Что ж, тебе повезло, что я могу проверить и это.

— Мне нужно забрать мою елку, пока буря не усилилась, чтобы ты мог поехать домой.

Дом.Грудь ноет от ее слов. Неужели я правда хотел уехать? Я не остался бы, если бы она попросила меня уйти, но мысль об отъезде кажется неправильной.

— Тебе нужно сесть, прежде чем ты причинишь себе еще больший вред. Плюс, ты мерзнешь, — я беру ее руки и разворачиваю ладонями вверх, белые кончики пальцев очевидны в свете фонарика.

— Я заберу свою елку. Я провела весь вечер, заехав в горы и застряв в снегу, чтобы получить ее, — она сжимает пальцы в кулаки и решительно смотрит на меня.

— Ты останешься внутри.

— Не указывай мне, что делать. Это мой дом.

Я усмехаюсь ее яростной решимости.Моя маленькая ведьма.

— Ты не переживешь ночь в этом ледяном доме с бушующей снаружи бурей, — я шагаю к двери, указывая в окно на едва виднеющийся грузовик с прицепом.

Она бросает взгляд на окно, губы поджаты.

— Ладно, — свет свечи мерцает на ее лице, когда она опускается в гнездо из одеял, белокурые и синие пряди волос рассыпаются по плечам. Мой медведь скребется изнутри, требуя вернуться, притянуть ее на колени, целовать, пока она не забудет собственное имя.

Я задерживаюсь на мгновение дольше, буря грохочет в стеклах, воздух наэлектризован между нами.

— А как насчет моей елки? — ее тихий вопрос разрывает момент, и я с

— Я принесу твою елку, — рычу я, хватая с пола свою рубашку и натягивая ее. Рука находит дверную ручку, хватка так сильна, что костяшки белеют, прежде чем я выхожу в набирающую силу бурю, нуждаясь в том, чтобы остыть, прежде чем искушение затащит меня обратно внутрь.

ГЛАВА 8

Хэйзел



Я сижу на полу гостиной, затаив дыхание, уставившись на дверь, за которой только что исчез Бенджамин. Чувство вины скручивает желудок, острое, как сосновые иголки. Из всего, что можно было сказать, почему я зациклилась на этой нелепой елке? Я должна была быть благодарна. Он не только спас меня от того, чтобы замерзнуть на обочине, но и доставил меня, Кренделька, мою машину и, да, даже елку в целости и сохранности домой.

Ну, почти в целости.

Я шевелю пальцами ноги, шипя, когда боль пронзает лодыжку. Не сломана, просто отекла и растянута. Перелом ощущается иначе. Я знаю. Много лет назад я сломала руку в летнем лагере: вешая баннер в последний день, упала с лестницы и приземлилась на вытянутую руку. Восемь мучительных недель в гипсе.

По крайней мере, это была рука, а не голова. Вот тогда я и пожелала, чтобы у меня была левитация или целительная магия вместо управления водой. Я все еще была дома с мамой и папой, которые помогали мне извлечь максимум из выздоровления, пока я искала работу и заканчивала последний семестр учебы.

Много пользы мне принесло получение степени бакалавра искусств по специальности фотография. А теперь, каким-то образом, я оказалась в крошечном лесном городке на Тихоокеанском Северо-Западе, работая в кондитерской.

Я трясу головой, изгоняя боль воспоминаний. Этот переезд должен был стать моим чистым листом. Моим новым началом. Местом, чтобы исцелиться, а не развалиться.

Приглушенный ворчливый звук снаружи вырывает меня из мыслей. Взгляд устремляется к двери. Снег кружится теперь сильнее, прямо как тогда, когда я впервые съехала с трассы. Грудь сжимается. Бенджамин там, сражается со стихией, словно какой-то книжный лесоруб, чтобы загнать мою машину на подъездную дорожку и затащить елку внутрь.

А я здесь… чувствую себя бесполезной.

Я ковыляю на кухню, со свечой в руке, чиркаю спичкой, чтобы зажечь огонь на газовой плите. Затем зажигаю еще дюжину свечей, пока комната не заливается теплым светом. Наполняю чугунный чайник и ставлю его кипятиться, пока насыпаю какао-порошок в две кружки — с мини-зефирками включительно. Не домашнего приготовления, но они — своя собственная праздничная магия. Только гринч стал бы жаловаться.

Дверь распахивается от порыва ветра, и внезапно он здесь. Мои глаза предают меня, цепляясь за широкий размах его плеч, пока Бенджамин вносит рождественскую елку, будто это не более чем охапка хвороста. Фланель обтягивает его грудь, влажная от снега, челюсть сжата в том угрюмом,«я-же-говорил»выражении, которое не должно быть привлекательным, но является абсолютно таковым.

— Хэйзел, — говорит он, голос грубый, как щебень. — Почему ты на ногах?

— Готовлю какао, — я поднимаю ложку в качестве доказательства.

Он сужает взгляд, стряхивая снег с волос.

— Я сказал тебе оставаться в гостиной и не калечить себя.

— Расслабься, — я изгибаю бровь. — Это горячий шоколад, а не жонглирование бензопилой.

Его губы дергаются — почти улыбка. Почти.

— Твоя лодыжка…

— В порядке, — обрываю я. — Я прекрасно справлялась сама с тех пор…

Горло сжимается над невысказанными словами.

— С тех пор как? — спрашивает Бенджамин, пока несет елку в дальний угол гостиной и прислоняет к стене.

— Неважно, — бормочу я, поднимая свистящий чайник с плиты, чтобы наполнить свою кружку.

Что-то мелькает в его глазах, будто он хочет спросить больше, но вместо этого он вздыхает, пересекает комнату и захлопывает дверь, оставляя бурю снаружи.

— Я обожаю какао, — бормочет он.

Это вырывает у меня смешок.

— Что?

— Я сказал, что обожаю какао. Особенно с маленькими зефирками, — он прислоняется к стойке, разделяющей гостиную и кухню.

На мгновение он перестает быть стоическим спасителем и становится просто человеком, который ценит простые утешения. Я вручаю ему свою любимую кружку.

— Тогда держи. Считай это… жестом примирения.

Наши пальцы соприкасаются. Тепло и магия пробегают вверх по руке, опьяняющие и отвлекающие. Его голубые глаза встречаются с моими — слишком яркие, слишком интенсивные — и на секунду, клянусь, они вспыхивают золотым. Я моргаю, и мгновение исчезает.

Он осушает какао в три глотка, горло работает, кадык движется, и в моем мозгу короткое замыкание.

Как этот мужчина умудряется сделать какао чем-то столь неприличным?

— Спасибо, — говорит он с удовлетворением, ставя кружку в раковину.

— Рада, что тебе понравилось, — отвечаю я, дуя на свою кружку, прежде чем сделать осторожный глоток. Какао обжигающе горячее, почти невозможно пить. Как он умудрился осушить его так быстро?

— Бенджамин…

Прежде чем я решу, смеяться мне или обмахиваться, он снова в движении.

— Я нарублю дров, пока снег не усилился, и проверю, получится ли растопить твой камин. Я бы предупредил тебя не двигаться, но ясно, что ты не послушаешься. По крайней мере, постарайся быть осторожной, — он разворачивается на пятках, отстегивая топор с пояса, и исчезает во дворе.

Я возвращаюсь в гостиную, ставлю несколько свечей и свое какао на каминную полку, затем поворачиваюсь к елке. Я воркую с ней, проводя рукой по хвое. Кренделек высовывает голову из кармана, я вынимаю его и сажаю на пол. Он обнюхивает основание ствола, затем направляется к своей плюшевой лежанке и сворачивается клубочком, мгновенно закрывая глаза.

— Отдыхай, приятель. Это был долгий день.

Я наблюдаю из-под одеял, как Бенджамин шагает по снегу, топор поблескивает в его руке. Нелепая волна желания струится низко в животе, когда он раскалывает полено пополам. Мышцы играют. Снег прилипает к его фланели. Когда он замечает, что я наблюдаю из окна, жар приливает к щекам, и я резко отскакиваю.

Джентльмен, напоминаю я себе. Он просто джентльмен, который не мог оставить меня в беде.

Но затем он возвращается внутрь, заснеженный и больше, чем сама жизнь, опускаясь на колени у очага. Он светит фонариком в дымоход и дергает за рычаг, который я не смогла сдвинуть ранее. Со скрежетом он поворачивается, сажа падает в топку вместе с мягким свистом ветра.

— Что ж, тебе повезло. Твоя труба, кажется, в рабочем состоянии. У тебя есть старые газеты? — Бенджамин спрашивает, укладывая поленья.

— Да, в корзине для вторсырья на кухне. Я только распаковала посуду, — я жестом указываю в другую комнату.

Он уходит на кухню и возвращается с смятыми страницами и коробком спичек. Несколькими уверенными

Я улыбаюсь, задыхаясь вопреки себе.

— Это потрясающе.

Он потирает затылок, взгляд ускользает.

— Пустяки. Я бы не смог смириться с тем, что ты замерзнешь здесь одна.

Слова должны звучать обыденно. Но они такими не кажутся.

— Конечно. Тебе, наверное, нужно возвращаться домой, — я взглядываю на телефон. За полночь. Заряд — жалкие пять процентов, красная иконка сверлит меня, будто личное оскорбление. По крайней мере, завтра у меня выходной, так что если он сядет до того, как появится электричество, я не просплю на работу.

Бенджамин даже не смотрит на мой телефон или бурю снаружи. Вместо этого его глаза скользят по темной комнате, затем останавливаются на прислоненному к стене дереву.

— Что ж, твою елку еще нужно установить. Где у тебя подставка?

Я замираю. Сердце проваливается в желудок.

— Подставка?

Он приподнимает бровь, весь такой сурово-терпеливый.

Со стоном, я прячу лицо в ладонях.

— У меня ее нет. Я просто была взволнована, ладно? Я достала елку, но не совсем продумала, как не дать ей рухнуть на пол.

Уголок его рта дергается.

— Ошибка новичка.

— Не смейся надо мной. Это мое первое Рождество в одиночку, большое спасибо.

— Что ж, тебе повезло, — размышляет он, словно я весь вечер ждала, когда он ворвется подобному рождественскому лесорубу-рыцарю, — у меня есть одна в кузове грузовика.

Прежде чем я успеваю выдать хоть слово возражения, он исчезает в буре и появляется минуту спустя с зеленой металлической подставкой. Снежинки прилипли к его бороде и волосам, поблескивая в свете свечей, словно серебряные искорки.

Мне правда нужно перестать пялиться.

Он присаживается на корточки в углу, чтобы втиснуть дерево в подставку, мышцы играют под фланелью.

— Ай.

Я резко поднимаю голову.

— Что случилось?

— Ничего, — слишком быстро отвечает он, поднося руку ко рту.

Я, прихрамывая, подхожу ближе, несмотря на его взгляд.

— Что значит «ничего»? Ты только что прошипел, как вампир перед солнечным светом.

Он отмахивается.

— Все в порядке. Сядь, Хэйзел. Я почти закончил.

— Это не «ничего». Ты порезался, — я замечаю проблеск красного на его ладони, и желудок сжимается.

— Со мной все будет в порядке.

— Ага, ну, а мне не все равно, что ты истекаешь кровью на мой новый пол, — я упираю руки в бока. — Дай свою руку.

Его глаза сужаются, и на мгновение мы замираем в противостоянии. Затем он вздыхает, бормоча что-то под нос об упрямых женщинах, и нехотя протягивает ее.

— Хороший мальчик, — я разворачиваюсь на пятках и хромаю к кухне, где припрятала аптечку.

— Я не собака, и это всего лишь царапина, — бросает он мне вслед.

— Ага. Это то, что все крутые парни говорят прямо перед тем, как рухнуть от столбняка.

Он на самом деле усмехается, низко и хрипло.

— Почти уверен, столбняк так быстро не работает.

Когда я возвращаюсь, ставлю аптечку на пол и бережно беру его руку. Даже с порезом, его ладонь, грубая и теплая в моей, посылает мурашки вверх по руке. Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на очистке раны.

В тот миг, когда антисептик касается кожи, он шипит и пытается дернуть руку назад.

— Больно, — рычит он сквозь стиснутые зубы.

Я усиливают хватку.

— Если я не очищу ее, у тебя будет заражение. А теперь перестань быть ребенком.

Его глаза опасно вспыхивают, но больше он не отдергивает руку.

— Если бы мне не пришлось устанавливать это чертово дерево, я бы вообще не порезался.

Мой взгляд взмывает, чтобы встретить его.

— Тебе и не нужно было меня спасать.

Его челюсть дергается, что-то грубое вспыхивает в его выражении.

— Я не мог оставить тебя одну, замерзшую на той горе.

Последовавшая тишина кажется наэлектризованной, тяжелой от всего невысказанного. Грудь сжимается, пока я аккуратно бинтую его ладонь, а когда заканчиваю, сжимаю его пальцы. Порез уже выглядит меньше, не таким болезненным.

Кто ты, Бенджамин?

— Спасибо. За все, — шепчу я. Голос дрожит, несмотря на все мои попытки сохранить его твердым.

Пока снег снаружи становится все гуще, запирая нас вместе в мерцающем свете огня, я не могу не думать, что, возможно, настоящая опасность сегодня — не моя лодыжка и не буря.

А он.

Он прочищает горло, быстро отступая, будто расстояние между нами сделает момент менее интимным.

— Мне следует вернуться на ферму, пока дороги не замело. Твоя елка установлена. Тебе нужно лишь наполнить подставку водой.

Я выдавливаю улыбку, пытаясь игнорировать внезапную ноющую пустоту в груди.

— Да. И мне нужно украсить ее, — я опускаюсь на колени рядом с картонными коробками, роясь в спутанных гирляндах и украшениях, которые тихо позванивают в тихой комнате.

Он задерживается на мгновение, затем наконец произносит:

— Спокойной ночи, Хэйзел.

Дверь закрывается за ним, и вот так просто тишина кажется острее — более одинокой — чем была за последние месяцы.

Я расхаживаю по кухне, допивая какао просто чтобы занять руки. Без электричества, чтобы включить рождественские песни, я напеваю их себе под нос, пытаясь заполнить пустоту. Голос кажется тонким, как будто поглощенным бурей.

Затем — три отчетливых стука.

Сердце подскакивает к горлу, пока я тороплюсь к двери, задыхаясь. Когда я распахиваю ее, на крыльце стоит Бенджамин, запорошенный снегом и невероятно надежный, будто ему здесь самое место. Он выглядит так, словно шагнул прямиком из одного из тех фильмов Hallmark, на которых я выросла, — только шире, грубее и совершенно реальный.

— Ты вернулся? — слова вырываются, прежде чем я успеваю их поймать.

— Я забыл сказать, как потушить огонь, когда станет достаточно тепло, чтобы ты была в безопасности, пока спишь, — говорит он, голос низкий, глаза скользят мимо меня к мерцающему свету свечей. — Не хотел, чтобы ты проснулась в доме, полном дыма.

— Это очень внимательно с твоей стороны, — бормочу я, взглянув за его спину. Грузовик едва виден с улицы сквозь метель. — Но ты не можешь ехать домой в такую погоду. Ты даже свой грузовик не увидишь.

— Я управлял машиной и в худших условиях, — его тон спокоен, но челюсть напрягается, выдавая его.

— Сомневаюсь. Я тебя-то с трудом различаю, стоящего прямо передо мной.

Его губы дергаются.

— Упрямая.

— Кто бы говорил, — бормочу я — и затем его рука внезапно оказывается рядом, теплые пальцы приподнимают мой подбородок, твердо и уверенно.

Дыхание застревает. Голубые глаза, яркие, как буря, держат мои. И прямо над нами, слегка покачиваясь от сквозняка открытой двери, висит веточка омелы, что я приколола ранее на удачу.

Его взгляд скользит вверх, затем возвращается ко мне.

— Хэйзел… — он шепчет мое имя, словно

И затем его губы на моих.

Поцелуй яростный, всепоглощающий — тот, от которого поджимаются пальцы ног, а мысли разлетаются. На вкус он как какао и зимний воздух, хвоя и нечто более дикое. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную, будто пространство между нами невыносимо.

Когда он наконец отрывается, мы оба тяжело дышим, его лоб касается моего.

— Прости, — хрипит он, голос грубый. — Мне не следовало…

— Это омела, — обрываю я, слишком быстро, слишком смущенно. — Традиция. Ничего не значит.

Сердце колотится о ребра от этой лжи, и на долю секунды я вижу, как это ранит его — его лицо напрягается, прежде чем он стирает это выражение.

— Конечно, — тихо соглашается он, отступая обратно в себя. — Традиция.

В словах сквозит грусть, и я мгновенно жалею, что сказала это.

Я лихорадочно пытаюсь все исправить, потирая руки от холода, что внезапно кажется острее. Для пущей убедительности я подпрыгиваю на месте, морщась от пронзающей лодыжку боли.

— Почему бы тебе не зайти? Нет смысла мерзнуть дважды.

Его взгляд опускается на мою лодыжку, затем возвращается к лицу, в раздумьях. Прежде чем я успеваю моргнуть, он подхватывает меня, одна рука под коленями, другая уверенно поддерживает спину.

— Бенджамин…

— Ты мерзнешь, — мягко рычит он, перенося меня через порог, словно какое-то праздничное клише — только пульс бешено стучит, а щеки слишком пылают, чтобы смеяться.

Он аккуратно опускает меня в гнездо из одеял у огня, свет камина озаряет его резкие черты, смягчая их.

— На этот раз сиди смирно.

— Властный, — бормочу я, хотя слово выдыхается, запыхавшееся.

Он игнорирует меня, подбрасывая еще одно полено в пламя, прежде чем опуститься рядом.

— Ты замерзла. Дай мне согреть тебя, — его рука приподнимается в приглашении, и я без колебаний погружаюсь в его тепло.

Буря воет снаружи, но здесь лишь гул его сердцебиения, ровный у щеки.

— Ты пахнешь соснами и корицей, — шепчу я, веки тяжелеют, убаюканные огнем и теплом тела.

Его грудь вздрагивает от смеха, низкого и тихого.

— А ты пахнешь неприятностями.

Моя улыбка тает, пока сон утягивает меня, но одна мысль остается, острая и неоспоримая.

Традиция, чтоб ее.Возможно, для лесоруба это не значило ничего — но для меня тот поцелуй значил все.

ГЛАВА 9

Бенджамин



Я смотрю на крошечную ведьму, свернувшуюся у меня на коленях, ее дыхание мягкое и ровное, легкое дуновение воздуха касается моей груди сквозь фланель. Ее руки — маленькие, хрупкие, с кончиками пальцев, порозовевшими теперь, когда они согрелись, — поджаты под щекой. Белокурые волосы с синими прядями рассыпаются по моим бедрам, и я не чувствую никакого запаха, кроме ее. Ириска. Сладкая и теплая, с ноткой пряности, что застревает в глубине языка, пока не начинает казаться, будто она просочилась в каждый уголок меня.

Я провожу рукой по ее волосам, поражаясь, насколько естественным это кажется — ее вес, прижатый ко мне, буря, бушующая по ту сторону заиндевевшего стекла, огонь, потрескивающий низко и ровно перед нами. Это чувствуется правильным. Опасным, идеальным, неизбежным.

Потому что она наша.

Голос моего медведя низкий от уверенности, не оставляющей места сомнениям.

Я перевожу взгляд с завесы белого за окном обратно к очагу, пламя потрескивает и окрашивает стены золотом. Весь груз случившегося сегодня обрушивается на меня. По какому-то невероятному везению — или велению судьбы — я нашел свою пару. И ведьму, к тому же. Моя семья сойдет с ума. Как, черт возьми, я должен это объяснить?

Что тут объяснять? Она наша. Это делает ее семьей.

Я стискиваю зубы, челюсть напрягается от надежды, пронизывающей грудь.

— Она даже не хочет нас, — уголок моего рта опускается, когда ее голос отзывается в голове — те слова после того, как я едва не потерял себя под омелой.

Это омела. Традиция. Ничего не значит.

Я зажмуриваюсь. Возможно, для нее это не значило ничего, но это выпотрошило меня. Значило для менявсе. Связь вспыхнула, словно лесной пожар, в тот миг, когда ее губы коснулись моих.

Ты забыл, как она откликнулась? Как ее тело прильнуло к тебе?

— Это был просто инстинкт, — бормочу я, даже когда мой взгляд скользит по каждому изгибу ее лица — линии носа, пышным губам, веснушкам на щеках, все еще слегка раскрасневшихся. Я запоминаю их, словно голодный, считающий крошки. — Физическая реакция. И все.

Если бы она ничего не чувствовала к тебе, зачем она попросила тебя остаться?

— Она не хотела, чтобы я съехал с дороги и замерз насмерть в кювете, — ворчу я. — Она просто была добра. Не хотела нашей смерти на своей совести.

Ты больший глупец, чем я думал.Мой медведь фыркает, резко и презрительно, у меня в голове.

Я провожу ладонью по груди, где боль пульсирует острее всего.

— К утру буря утихнет. Тогда она вернется к своей жизни, а я — к своей.

Огонь опускается ниже, рассыпающиеся тлеющие угли пульсируют красным на почерневших поленьях.

Ты знаешь, мы не сможем держаться от нее подальше.

Эта правда сдавливает ребра. Я сильнее прижимаю руку к грудине, пытаясь сдержать желание, что угрожает поглотить меня целиком.

— Нам придется найти способ, — шепчу я, хотя мое сердце не верит словам.

Осторожно я сдвигаю Хэйзел с колен, ее тело инстинктивно сворачивается калачиком. Она вздрагивает, хотя в комнате тепло. Я быстро гашу тлеющие угли, чтобы ни одна искра не вспыхнула и не подожгла дом, пока я сплю — если я смогу заснуть, несмотря на истощение, тянущее веки.

С тихим вздохом я вытягиваюсь рядом с ней на полу, оставляя узкую полоску пространства между нами, и натягиваю одно из ее огромных одеял на нас обоих. Тепло моего тела просачивается в пространство, пока я не чувствую, как она снова расслабляется.

Складываю руки за головой, и, уставившись в ее простой белый потолок, считаю тончайшие трещины в штукатурке — лишь бы отвлечь мысли от девушки в паре дюймов от меня.

Но Хэйзел ворочается во сне. Она придвигается ко мне, нежное лицо утыкается в мою грудь, рука перекидывается через ребра, нога оплетает мою, словно так и должно быть. Мое дыхание сбивается. Самое сладкое искушение, теплое и хрупкое в моих объятиях, а она даже не осознает, что со мной творит.

Видишь? Я же говорил.

— Она просто ищет тепла, — хрипло шепчу я, даже когда моя рука предательски скользит вокруг ее плеч, прижимая ближе. Нос касается ее волос, и я вдыхаю ее запах, пока боль не разгорается

Но пока я вглядываюсь в темноту, чувствуя ее сердцебиение, точно в такт моему, я знаю правду. Это будет самая долгая ночь в моей жизни — лежать в объятиях женщины, которую я хочу сильнее всего на свете. Женщины, которую в жизни не надеялся встретить. Женщины, которая не хочет меня в ответ.



Утро наступает слишком быстро, солнечный свет пробивается сквозь заиндевевшие стекла и рассыпается по комнате золотистой дымкой. Я моргаю от яркости, остатки беспокойных снов растворяются, пока Хэйзел ворочается рядом. Она потягивается, длинные пряди белокурых и синих волос ниспадают вперед, словно шелковая завеса на плечи.

Ее глаза расширяются, когда она осознает, как близко лежит.

— О нет. Пожалуйста, скажи, что я не… — она тихо ахает, кончики пальцев касаются губ. — Кажется, я пускала на тебя слюни во сне.

Ее щеки заливаются самым прелестным румянцем, когда она бросает взгляд на то место, где прижималась ко мне.

Я издаю низкий смешок, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку.

— Если и пускала, я выживу. Приму это, как профессиональный риск.

Ее бровь взлетает, пока она вкладывает пальцы в мои, позволяя поднять себя.

— Профессиональный? Что это за профессия?

— Спасение девиц в беде, — поддразниваю я, хотя грудь сжимается от того, насколько правильно ее рука лежит в моей. Слишком правильно. Я заставляю себя отпустить ее, прежде чем удержу слишком долго. — Как твоя лодыжка?

— Лодыжка? Ах! — она смотрит на повязку, пробуя подпрыгнуть на здоровой ноге, прежде чем проверить травмированную. — Удивительно, но я почти ничего не чувствую. Лишь тупую боль, — ее выражение смягчается, почти удивленное. — Честно, я думала, буду хромать как минимум неделю. Видимо, твой трюк со снежным компрессом сработал.

Облегчение разливается по мне, хотя я прикрываю это пожиманием плеч.

— Похоже, буря тоже утихла. Мне, наверное, пора возвращаться домой.

Ее лицо тускнеет при этих словах, изменение такое быстрое, что я мог бы пропустить, не следи я за каждым ее движением. Сердце сильно бьется при виде этого, и, черт побери, часть меня вообще не хочет уходить.

— Ах. Да, конечно, — она заправляет прядь волос за ухо, будто пытаясь скрыть разочарование. — Что ж, я рада, что смогла… отплатить тем же. Предложив тебе укрытие после того, как ты спас меня. Хотя технически я оказалась там из-за себя самой, — кривая улыбка трогает ее губы. — Уверена, у тебя полно дел. Люди, которых нужно увидеть. Фермерские обязанности.

— Ага, — говорю я, потирая затылок. Правда в том, что большая часть нашей работы замедляется после последней поставки деревьев в году. Меня не ждет ничего срочного — ничего не тянет меня обратно, кроме разъедающей боли от расставания с ней. — На ферме всегда есть чем заняться.

Тишина растягивается, густая и неловкая. Хэйзел закусывает нижнюю губу, глаза мечутся ко мне, в сторону, снова ко мне.

Скажи ей. Поцелуй ее.

Мой медведь низко ворчит, подталкивая сократить расстояние. Но затем ее желудок разрывает тишину громким, безошибочным урчанием.

Ее глаза расширяются.

— О, богиня. Это было неловко.

Я не могу сдержаться — смех вырывается из меня, теплый и неудержимый.

— Когда ты последний раз ела? — спрашиваю я, хотя беспокойство быстро затмевает юмор. Когда я нашел ее, она была на взводе из-за бури и травмированной лодыжки, и кроме какао она почти ничего не съела.

Хэйзел виновато морщится.

— Э-э… в обед? — она замолкает, затем добавляет вполголоса: — Если не считать шоколадный батончик, который я умяла по дороге. Но в свое оправдание скажу, что из-за переезда у меня не было времени закупиться продуктами.

Я скрещиваю руки, бросая на нее взгляд, который мой брат назвал бы «не-ври-мне».

— То есть, по сути, ты живешь на шоколадных батончиках и горячем какао.

Хэйзел поднимает подбородок, притворно возмущенная, хотя губы дергаются.

— Эй, не посягай на святое.

— Ты невозможна, — бормочу я, но в словах нет жара. Лишь теплота. Желание. Больше, чем я должен испытывать к ведьме, которую едва знаю.

— Я могла бы сварить нам кофе, если только ты не предпочитаешь еще какао, — она проходит на кухню и начинает рыться в шкафчике.

Я качаю головой и следую за ней.

— Подвинься. Ты не будешь выживать на шоколадных батончиках и растворимом кофе — по крайней мере, пока я здесь.

Она удивленно моргает, глядя на меня.

— Прости? Но этомоякухня.

Я открываю несколько шкафчиков, обнаруживая, что они в основном пусты.

— С чем нам придется работать… а, мука. Сахар. Какао-порошок. Бананы. Идеально.

Да. Накорми ее. Путь к сердцу нашей пары.

Хэйзел склоняет голову, улыбка расползается шире вопреки ее воле.

— Ты серьезно собираешься приготовить мне завтрак?

Я хватаю сковороду из-под столешницы, бросая ей через плечо ухмылку.

— Блинчики. Моя специализация. Потом поблагодаришь.

Она скрещивает руки, приподнимая бровь.

— И с чего ты взял, что мне вообще нравятся блинчики?

— Потому что блинчики нравятся всем, — парирую я, раскладывая ингредиенты на столешнице.

— А если нет? — бросает она вызов, прислонившись к стене, волосы спадают вперед, а губы изгибаются в ухмылке.

— Тогда я съем их все сам, — я взглядываю на нее, замечая, как солнечный свет играет на ее раскрасневшихся щеках. На мгновение я представляю ее такой каждое утро — растрепанные волосы, дразнящая улыбка, золотистый свет, льющийся внутрь. Мысль бьет слишком глубоко, слишком быстро.

Я прочищаю горло и поворачиваюсь обратно к плите.

— А теперь присядь, пока не упала и не заставила меня пожалеть, что выпустил тебя из постели.

Хэйзел фыркает.

— Властный лесоруб.

— Упрямая ведьма.

ГЛАВА 10

Бенджамин



— Где ты пропадал всю ночь, и почему от тебя разит, будто ты объелся булочек с корицей и какао? — протягивает мой брат, едва я толкаю заднюю дверь. Он прислонился к кухонной столешнице, скрестив руки, взгляд острый, нос дергается, как у самодовольного ублюдка, кем он и является.

Я надеялся, что вход через подсобку позволит мне проскользнуть наверх незамеченным — может, принять горячий душ, прежде чем кто-то заметит мое отсутствие. Смыть запах того места, где я был. Ее запах.

Не повезло.

В доме, полном оборотней? Ты еще больший глупец, чем я думал.Смех моего медведя низко рокочет в голове, самодовольный и бесполезный.

— Какао? — голос бабушки прорезается, прежде чем я успеваю придумать оправдание. Она входит, опираясь на трость, седые волосы убраны в пучок, гордо венчающий макушку. Ее глаза — острые, как сосульки, несмотря на возраст — прищуриваются. — Если вы, мальчики,

— Мы не готовим какао, бабушка, — бормочу я, быстро наклоняясь, чтобы обнять ее, надеясь, что это купит мне немного милосердия. Она едва достает мне до плеча, но обнимает с силой, способной переломить ребра, напоминая, откуда у моей матери и брата такие способности.

Бабушка глубоко вдыхает, похлопывая меня по спине, затем отстраняется с хитрой ухмылкой.

— Но он прав. От тебя и впрямь пахнет какао. И булочками с корицей. И… — она склоняет голову, изучая меня с тревожащей точностью. — Кое-чем еще.

Жар ползет вверх по шее. Я выдавливаю смех, который в моих собственных ушах звучит слишком грубо.

— Видимо, я нагулял аппетит и не удержался от сладкого с утра, перед отъездом домой.

— Ты нагулялкое-что, — парирует она, качая головой, будто уже знает правду.

Не то чтобы у меня в привычке пропадать всю ночь и красться через черный ход следующим утром.

Лязг посуды возвещает о появлении моей матери, прежде чем она появляется с подносом тарелок и чашек. Она останавливается, ставит их в раковину и вытирает руки о полотенце.

— А, Бенджамин, ты дома, — облегчение смягчает ее улыбку, хотя в глазах читается вопрос. — Твой брат сказал, ты вчера так спешно уехал. Он вышел помочь тебе закончить с уборкой перед бурей, а увидел лишь твои задние фонари, исчезающие вдали.

Желудок сжимается. Я старательно сохраняю бесстрастное выражение лица, потирая затылок.

— Ничего страшного. Я просто… кое-что забыл у Гарри. В итоге остался в городе из-за бури.

Слабая отговорка, и мы все это знаем.

Прежде чем кто-либо успевает прижать меня, бабушка протягивает руку с орлиным взглядом и выдергивает что-то с моей рубашки. Она поднимает это между двумя пальцами, и мир перекашивается.

Несколько волосков — белокурых и синих, безошибочно узнаваемых. Хэйзел.

Желудок проваливается.

Бабушка мурлычет, с интересом вертя волоски, словно ленту, пойманную ветром.

— Кое-что забыл у Гарри, а? — ее улыбка понимающая, достаточно острая, чтобы распороть меня. — Скажи-ка, Бенджамин, у Гарри что, ведьма работает?

Я стону про себя, мой медведь фыркает в голове.

Попался.

— Ведьма? — подхватывает моя мать, бросая посуду и подбегая ближе, мой брат за ней по пятам.

— Давненько я не сталкивалась с такими, — размышляет она, морща нос. — Но от тебя несомненно пахнет магией, готова поставить.

— Ты не можешь учуять магию… — начинаю я, но брат бьет меня прямо в руку, его лицо расплывается в широкой ухмылке.

— Ведьма, а? — дразнит он, перекидывая руку через мои плечи и выдергивая волоски у бабушки, покачивая ими перед моим лицом.

— Это не твое дело, — я выхватываю их у него, рыча, и засовываю в карман.

— О, так тыпризнаешь, что провел вечер в компании белокурой ведьмы? — Нейтан поддразнивает, пока я уворачиваюсь от него, оставляя между нами мраморный кухонный остров. Я не думал, что его ухмылка может стать еще шире, но, видимо, может. — И когда ты собирался рассказать нам о ней?

— Ты встретил кого-то в городе? — спрашивает мама, доставая чистую кружку из шкафчика. — Почему бы мне не сварить кофе, а ты расскажешь нам все о ней — и когда мы с ней познакомимся. Ты выглядишь так, будто почти не спал.

— Он, наверное, и не спал, — хихикает Нейтан. Я сверлю его взглядом, когти угрожают прорваться сквозь кожу.

Если бы нам так повезло.

— Так, Нейтан, займись делом и убери посуду после завтрака, — говорит мама с деловым видом, наполняя мою кружку из кофемашины.

— Я мог бы сделать это сам, но спасибо, — я принимаю предложенную чашку и следую за ней в гостиную, запах свежей хвои и древесного дыма окутывает меня, словно одеяло. Я опускаюсь на один из трех огромных диванов, окружающих пылающий камин. В доме, полном медведей, нет недостатка в прочной мебели, созданной выдерживать нас — большие, мягкие вещи, будто сделанные специально для нас. Сходство со сказкой о трех медведях не ускользает от меня.

Что бы Хэйзел подумала обо всем этом? Моя Златовласка.

Желудок сжимается при мысли о ее холодной, пустой гостиной. Лишь та елка, ящик с украшениями и несколько нераспакованных коробок, стоящих в углу. Она уже нашла кого-то починить обогреватель? Она вообще знает, как заказать дрова? Мне следовало оставить ей больше нарубленных и готовых для камина.

Тебе не следовало оставлять ее вовсе.

— Бенджамин? — голос мамы прорывается сквозь мои мысли, я поднимаю взгляд и вижу ее с бабушкой, устроившихся напротив и в ожидании глядящих на меня.

— Простите, — бормочу я, потирая затылок. — Видимо, я устал больше, чем думал.

Я делаю глоток обжигающего черного кофе, позволяя жару прожечь горло, надеясь, что это прогонит Хэйзел из мыслей.

— Что ж, — ворчит бабушка, протягивая руки к огню. — Рассказывай уже о ней. Я не молодею.

Ее глаза поблескивают, будто она готовится к прыжку.

— Рассказывать-то нечего. Я возвращался в город к Гарри, как и сказал, — я выпрямляюсь, оглядывая комнату. — Кстати об отце, где он? Гарри просил передать привет.

— Не смей увиливать, — бабушка наклоняется вперед, ее трость постукивает по ковру, словно молоток. — Сочные детали. Сейчас.

— Мама! — потрясенно выдыхает моя мать, прижимая руку ко рту, но ее щеки порозовели, а уголки губ приподнимаются.

— Твой отец, — говорит она чопорнее, — настоял на том, чтобы с утра после бури проверить саженцы, — она поднимает чашку. — Я говорила ему остаться, но ты его знаешь.

— Упрямый старый осел, — я усмехаюсь.

— Не говори так, будто ты не был бы там с ним, если бы не провел ночь с какой-то юной леди, — язвит она.

Кончики ушей наливаются жаром. Я чуть не давлюсь кофе.

— Ладно, хорошо, — я выдыхаю. — Ее зовут Хэйзел. Она вчера приехала на ферму, настаивая, что ей нужна рождественская елка.

— Она приехала сюда одна? — голос Нейтана раздается из дверного проема. Он прислонился к косяку, скрестив руки, ухмылка уже на месте. — Почему просто не купила в городе, как нормальный человек?

— Погоди, — брови мамы взлетают, тон острый, как кнут. — Вчера? Во время той бури? Ты позволил ей уехать обратно в город, отлично зная, что надвигается снежная буря?

— Я ей ничего непозволял, — моя челюсть сжимается. — Я предупредил ее. Она настояла. Она отказывалась уезжать без елки.

— И тебе не пришло в голову пригласить ее остаться? — губы мамы поджаты от неодобрения. — Ты прекрасно знаешь, что у нас больше чем достаточно свободных комнат.

— Я… — горло сжимается. Я хотел, чтобы она осталась. Хотел этого сильнее, чем следовало. Но она пробралась мне под кожу, и я позволил сомнениям прогнать ее.

— И что потом? — спрашивает бабушка,

— Ну… — я пялюсь в свою кружку. — У меня просто было предчувствие. Так что я поехал за ней, хотел убедиться, что она добралась до города. За исключением того, что… она не добралась.

В комнате повисает тишина.

— Должно быть, она попала на участок гололеда, — бормочу я. — Улетела с дороги. Увязла в сугробе.

— О, бедняжка, — рука мамы взлетает к груди. — Она не пострадала?

— С ней все было хорошо, пока она не попыталась пробиться сквозь снег. Подвернула лодыжку, — уголки моих губ дергаются при воспоминании. — Упрямая ведьма все равно настаивала, что должна доставить эту чертову елку домой.

Нейтан низко присвистывает.

— Так ты сыграл рыцаря в сияющих доспехах, а? Или… во фланели, в данном случае, — он шевелит бровями. — И что потом? Уложил ее у камина?

Уши горят.

— Бенджамин! — ахает мама, потрясенно.

Бабушка просто хохочет.

— Ты поцеловал ее?

Я давлюсь кофе.

— Бабушка!

— Что? — она невинно пожимает плечами. — Красивый парень, девушка в беде, снег за окном — все практическимолито поцелуе. Не делай вид, будто я вчера родилась.

Нейтан ухмыляется, словно кот, поймавший канарейку.

— О, он поцеловал ее.

— Я не… — уши теперь просто пылают.

— Ты краснеешь. — Бабушка с пониманием сужает глаза.

— Мужчины краснеют, когда виноваты, — добавляет Нейтан.

— Прекратите, оба, — обрывает мама, хотя ее губы снова дергаются.

— И что потом? — напирает бабушка.

Я провожу рукой по лицу.

— У нее не было электричества, не было дров, и она даже не знала, как пользоваться камином. Что я должен был сделать? Оставить ее мерзнуть?

— Так ты остался и согревал ее, — ухмылка Нейтана становится самодовольной.

Я открываю рот…

Задняя дверь распахивается, порыв холодного воздуха сопровождает знакомые неровные шаги отца. Его костыли стучат по полу, прежде чем его голова появляется из-за плеча Нейтана.

— А, Бенджамин, ты вернулся, — его голос бодрый, будто я только вышел за газетой. — Слушай, мне бы пригодилась твоя помощь с…

— Не сейчас, Роджер, — твердо прерывает мама, указывая ему на кресло. — Бен как раз собирался рассказать, как встретил Хэйзел.

— Хэйзел? — отец моргает, оглядывает оживленные лица, затем фыркает. — Ах. Так вот в чем дело. Бенджамин наконец сломался и нашел себе девушку.

Он устраивается в кресле ближе к огню и прислоняет костыли к каминной полке.

— Ты говорил, она недавно переехала сюда одна? Без семьи или друзей? — спрашивает мама, и отец наклоняется, чтобы похлопать ее по руке, лежащей на подлокотнике дивана.

— Ну, так она сказала. Она устроилась на работу в городе и только заселилась — судя по всему, недавно. Все ее вещи были еще в коробках, а у нее даже не было зимних шин или цепей, — я качаю головой, вспоминая благодарное выражение ее лица, когда я расчистил ее подъездную дорожку перед отъездом. — Я не лез с расспросами. Она и так позволила мне переждать бурю под ее крышей.

— После того как ты спас ее и ее елку и не дал ей замерзнуть. Звучит как честный обмен, по-моему, — Нейтан отталкивается от стены и плюхается рядом с бабушкой, перекидывая руку через ее плечи, словно самодовольный кот. — Но бабушка просила сочных деталей. Почему бы не рассказать ей о том поцелуе? — он складывает губы в нелепую пародию поцелуя.

Я закатываю глаза.

— Ты невыносим.

— Хватит донимать брата. Это его история, ему и рассказывать, — бабушка бьет Нейтана локтем под ребра.

— Ай! Бабушка! — он с драматизмом потирает бок.

— Небабушкаймне, — она снова тычет его, и когда он отодвигается вне пределов ее досягаемости, она ударяет его тростью по голени. — Иди займись делом и сделай мне какао.

— Какао? — он отпрыгивает прочь. — С маленькими мини-зефирками?

— Так же, как я готовила вам, мальчишкам, когда вы просыпались рано и шел снег. А теперь поторопись, — она снова замахивается тростью для пущей убедительности.

Мама качает головой, улыбаясь вопреки своей воле, прежде чем ее взгляд возвращается ко мне в ожидании.

— Это был просто поцелуй под омелой, — бормочу я. Жар ползет вверх по шее, выдавая меня. — Ничего особенного.

Ничего особенного.Я пытаюсь поверить в эти слова, но в груди оседает ноющая пустота. Мысли возвращаются к мягким губам Хэйзел, к тому, как она бессознательно повернулась ко мне во сне, прильнув, будто ей там и место. Ничто в этом не казалось обыденным. Это чувствовалось правильным. Слишком правильным.

— Так… — мама склоняет голову, взгляд пристальный. — Ты пригласил ее на Рождество?

— Рождество? — тупо переспрашиваю я, выигрывая время.

— Да. Рождество — то самое, что через три дня, Рождество, — она указывает на высокую елку в углу, мерцающую в свете огня.

— Я… ну, нет, — я верчу пустую кружку в руках, желая, чтобы она поглотила меня целиком.

Мама выдыхает с раздражением, упирая руки в боки.

— Бенджамин. Похоже, ты заинтересован в этой молодой женщине. И, насколько я поняла, она здесь новенькая — одна. Никто не заслуживает одиночества на Рождество. Никто, — она поднимается на ноги, решимость тверда в ее позе. — Ты должен пригласить ее. На Сочельник и Рождество.

— Что? — я резко поднимаю голову. Наверняка, я ослышался.

— Ты меня слышал.

— А если она откажется? — требую я, голос резче, чем я хотел. — Ты ее не знаешь. Она упрямая. Настойчивая.

Ведьма, которая не хочет тебя. Не по-настоящему. Не так, как ты хочешь ее.

— Если она откажется, то это ее выбор, — мама пожимает плечами.

Я провожу рукой по лицу.

— А если ей нужно работать?

— Я точно знаю, что весь городок закрывается на Сочельник и Рождество, — парирует мама, не сбавляя напора.

Я выдыхаю безрадостный смешок.

— И что, ты хочешь, чтобы я просто появился у ее дома, как какой-то сталкер?Эй, мы только встретились, но как насчет того, чтобы провести Рождество в доме, полном медведей?— я широко раскидываю руки для большей выразительности.

Бабушка хлопает себя по колену и хохочет, раскачиваясь на диване.

— Я бы заплатила хорошие деньги, чтобы увидеть выражение ее лица, когда ты это спросишь.

— Бабушка.

— Городок у нас не такой уж большой, — продолжает мама, игнорируя меня. — Гарантирую, если ты заскочишь сначала к Гарри, тот любопытный старик будет знать, где она работает.

— Гарри? — наконец подает голос отец со своего кресла. — Не видел его лет сто.

— Он передавал привет, — автоматически говорю я, радуясь смене темы. — Сказал, скучает по вашим вечерам.

Отец усмехается, глаза теплые от ностальгии.

— Что ж, тогда решено.

— Что решено? — настороженно спрашиваю я.

— Что тебе нужно выспаться, — объявляет мама, отряхивая руки, будто вопрос закрыт. — Затем завтра ты и Нейтан доделаете работу по дому, а

Сердце спотыкается.

Комната гудит от болтовни моей семьи, планы уже крутятся, но все, что я слышу, — это эхо смеха Хэйзел в памяти — ощущение ее дрожащей руки в моей, когда она пыталась встать на травмированную ногу, то, как ее губы разомкнулись от удивления под омелой.

Хэйзел в этом доме. В моем доме. Хэйзел на Рождество. Хэйзел, сидящая напротив меня за нашим столом, окутанная теплом моей семьи, будто ей здесь место.

Мысль одновременно восхищает и ужасает меня. Потому что если она скажет «да» — если она придет — не будет возможности притворяться, что она просто ведьма, случайно ворвавшаяся в мою жизнь. Не будет возможности притворяться, что я не хочу ее, до самых костей.

Не будет возможности притворяться, что она не наша пара. Они почувствуют это в тот же миг, когда встретят ее.

А если она скажет «нет»…

Я ставлю кружку, кулаки сжимаются от боли в груди.

Так или иначе, завтра все изменится.

ГЛАВА 11

Хэйзел



Колокольчик над дверью звякает, когда я вхожу в магазин, теплый запах сахара и шоколада окутывает меня, словно объятие. Лодыжка почти не ноет после еще одного дня отдыха, хотя я ее туго забинтовала в ботинке для дополнительной поддержки. Легкая пульсация напоминает о моем злоключении, но по сравнению с тем, как она болела пару ночей назад — это сущий пустяк.

— Доброе утро, Хэйзел. Будь милой и запри дверь. Открываемся только через два часа, а мы будем на кухне. Пора показать тебе, как делать конфеты, а не просто продавать их, — голос миссис Холмс доносится из-за прилавка, ровный и деловитый, как всегда. Она заполняет витрину — аккуратные ряды трюфелей в целлофановой обертке поблескивают под стеклом, каждый перевязан праздничной зелено-красной лентой.

Я поворачиваю ключ с тихим щелчком и выдыхаю, прежде чем пройти за ней в дверь рядом с лестницей, которая отделяет кухню от торгового зала. Запах здесь гуще, насыщеннее — смешанный аромат ванили, сахара и чего-то острого, вроде мятного масла. Я копирую ее движения, мою руки в раковине и вытираю их о свежее льняное полотенце у плиты.

— У нас почти закончились тающие масляные мятные конфеты, — говорит она, открывая массивный серебристый холодильник. Дверь скрипит, и я вздрагиваю от холода, что вырывается наружу. — Хорошая новость в том, что их довольно легко сделать, и это отличное начало для твоего обучения. Ты делала их раньше?

Она выставляет ингредиенты на столешницу быстрой очередью: масло, жирные сливки, кукурузный сироп. С полки кладовой появляются сахарная пудра, мятное масло и маленькие баночки гелевого пищевого красителя.

— Не могу сказать, что делала, — мои губы изгибаются в извиняющейся улыбке, пока я наблюдаю, как она выстраивает все в точном порядке. — Я умею делать многое, но конфеты никогда не входили в этот список — хотя я всегда хотела попробовать.

Миссис Холмс достает из кармана фартука блокнот и ручку, делает быстрые пометки, затем отрывает листок и вручает мне. Ее почерк аккуратный и немного старомодный. Я пробегаюсь глазами по списку, запоминая его, прежде чем спрятать бумагу в карман, словно карту сокровищ.

— Как ты пережила бурю и свой выходной? Нашла елку? — спрашивает она, поднимая взгляд от работы.

Елка. Грудь сжимается, мысли мгновенно перескакивают к Бенджамину — к его тихой уверенности, жару его руки, касающейся моей, тому, какими были его губы на моих: внезапными, подавляющими, незабываемыми. Я сглатываю, натягивая фартук через голову.

— Это было приключение, — отвечаю я легко. — Но мне удалось достать елку.

— Звучит так, будто бы с тобой приключилась целая история, — замечает она, отмеряя масло и сливки, прежде чем с привычной легкостью добавить их в чашу миксера, — сначала мы взбиваем масло, сливки и кукурузный сироп вместе. — Она замолкает, обращая на меня свой пронзительный взгляд. — Ну? Продолжай. Ты сделаешь следующую партию, но я хочу услышать о твоем приключении.

Желудок кувыркается. Как я могу вообще все объяснить — снежную бурю, грузовик, то, как мое сердце бешено колотилось по причинам, не имеющим ничего общего с холодом? Даже сейчас все ощущается больше сном, чем воспоминанием. Или кошмаром, если слишком сосредоточиться на том, как близко я была к тому, чтобы застрять в снегу.

— Хэйзел? — ее тонкая, тронутая сединой бровь взлетает в ожидании.

— Простите, — я выдавливаю улыбку. — Просто решаю, с чего начать. Я зашла в магазины, что вы упомянула, но везде все было распродано.

— Даже у Гарри?

— Он распродал все уже тем утром.

— Что ж, хорошо для него — невезение для тебя, — она выключает миксер, скрещивая руки. — Так где же ты раздобыла елку?

Я колеблюсь, предвидя предстоящий выговор.

— Ну… когда я уже уходила, Гарри упомянул о елочной ферме в паре часов езды в горы.

Ее глаза сужаются.

— Этот старый дурак позволил тебе поехать на ферму «Оаквуд»? Когда надвигалась буря? Готова поспорить своими костями, он знал, что она идет.

Жар приливает к щекам.

— Он ничего не сказал о буре. А я отчаянно хотела елку, — признаюсь я. Достаточно отчаянно, чтобы проигнорировать предупреждение, которое я все же получила — от Бенджамина. То, от которого я отмахнулась со смехом. Губы покалывает при воспоминании, и я беспокойно ерзаю, благодарная, что миссис Холмс не видит мыслей, мелькающих на моем лице.

— Что ж, я рада, что ты добралась домой в целости и сохранности, — говорит она бодро, возвращаясь к миске. — А теперь внимание. Тебе нужно добавлять сахарную пудру порциями по полчашки, пока тесто не станет мягким, но не липким. Проверяй, прокатывая его между ладоней, вот так.

Она всыпает сахар, смесь слабо вздымается в воздух со сладким, пыльным запахом, затем демонстрирует — катает белое тесто между ладонями. Выглядит странно удовлетворяюще.

— Видишь? Тесто не должно прилипать к коже. Оно должно ощущаться как пластилин.

— Я думала, мы делаем конфеты, а не печенье, — я катаю шарик, что она вдавила мне в руку, проверяя текстуру — гладкую, прохладную.

— Мы их и делаем, — отвечает она, легкая улыбка трогает ее губы. — Конфеты принимают множество форм.

— Они кажутся довольно простыми, — я склоняю голову, наблюдая, как она открывает крошечный флакон мятного масла и позволяет упасть нескольким каплям. — Так, теперь мы добавляем ароматизатор и краситель?

— Умная девочка. Затем мы придаем форму и заклинаем их. Каждая конфета наделяется заклинанием радости, чтобы подарить потребителю крошечный кусочек счастья, — она размашисто взмахивает

— Я не против. Я всегда была сильнее в управлении стихией воды, чем в зельях или заклинаниях, — я виновато пожимаю плечами. — Хотя этот рецепт не кажется слишком сложным.

— Самое трудное, — продолжает она, расплющивая шарик тыльной стороной вилки, оставляя аккуратные маленькие полоски, — это дать им высохнуть в течении ночи.

Кухня наполняется запахом мяты, достаточно резким, чтобы прочистить мысли. Но лишь на мгновение. Потому что как бы я ни старалась, Бенджамин все еще маячит в моей голове — теплый, уверенный и слишком близкий к буре, что все еще бушует в груди.

— Ты кажешься рассеянной сегодня. Все в порядке? — голос миссис Холмс мягко прорезает дымку моих мыслей, возвращая на кухню с ее сладким, маслянистым теплом.

Я выдавливаю улыбку, заправляя прядь волос за ухо.

— Простите, я просто задумалась. По дороге сюда весь городок выглядел зимней сказкой со свежим снегом. Крыши и фонарные столбы были покрыты инеем, тротуары сверкали, словно сахарная пудра… Это навело меня на мысль, что, может, пора снова достать камеру. Я могла бы даже сфотографировать конфеты для рекламы магазина. Знаете, показать магию.

— Нет рекламы лучше, чем сарафанное радио, — сухо говорит миссис Холмс, хотя уголок ее рта дергается. Она берет одну из мятных конфет с подноса и отправляет в рот со всей уверенностью опытного кондитера. — Или личный опыт.

Я приподнимаю бровь, сужая на нее глаза.

— Эй, я думала, вы сказали, они должны сохнуть до утра.

Она слегка пожимает плечом, совершенно невозмутимая.

— Важно проверить вкус — позже уже нельзя добавить еще мятного масла, — язвит она.

Я смотрю на маленький мятный комочек передо мной. Мой выглядит так, будто проиграл драку с вилкой, которая должна была его расплющить.

— Ваши получаются такими идеально круглыми.

— Годы практики, — ее руки движутся с быстрой, грациозной точностью, катают и расплющивают шарики один за другим. За секунды она выстраивает полдюжины одинаковых конфет, полоски на них ловят кухонный свет. — К тому же, неважно, как они выглядят, главное — чтобы были вкусными. Конфеты созданы не для того, чтобы на них глазеть, — они созданы для наслаждения вкусом.

Она указывает на ту, что в моей руке, и я наконец сдаюсь, кладя ее на язык. Мята прохладная и мягкая, тает почти мгновенно, словно снег на теплой коже. Вкус раскрывается, сладкий и маслянистый, с достаточной перечной остротой. На мгновение кажется, будто мне снова десять — я роюсь на дне рождественского носка, пальцы липкие от леденцов, пока мои родители смеются с какао на кухне.

— Они восхитительны, — шепчу я, горло сжимается.

Миссис Холмс улыбается понимающе.

— Они одни из самых продаваемых в это время года — уступают только помадке и леденцам. Люди не могут устоять перед ностальгией, завернутой в сахар, — она подталкивает меня к миске. — А теперь расскажи подробнее о своем увлечении фотографией, пока начинаешь следующую партию.

Я слегка хмурюсь, отмеряя масло и сливки, аккуратно помещая их в миксер.

— Ну, это больше чем просто увлечение. Я, вообще-то, специализировалась на фотографии, — слова кажутся странными на вкус, почти чужими теперь. Я до сих пор помню гордость на лицах родителей в тот день, когда я шла через сцену с дипломом в руке. Как мы планировали летнюю поездку после выпуска — ту, что должна была привести нас в галерею, пожелавшую выставить некоторые из моих снимков.

Комок подкатывает к горлу так внезапно, что я чуть не роняю мерный стакан.

— Но… я потеряла страсть к этому после того, как мои родители умерли, — голос срывается, дрожит, несмотря на попытку сохранить твердость. — Сегодня утром — первый раз за год, когда я вообще на что-то посмотрела и подумала: «Хотела бы я, чтобы со мной была камера».

Слова висят между нами, хрупкие и обнаженные, пока я занимаю руки, добавляя сахар. Миксер жужжит, заполняя тишину.

Миссис Холмс откладывает поднос, что устанавливала, и подходит ко мне. Она не давит, не допытывается — просто кладет руку на мое предплечье, ее прикосновение теплое и уверенное.

— Иногда, — тихо говорит она, — жизнь забирает у нас то, что мы не готовы потерять. А иногда… она подкладывает что-то новое на наш путь. Причину снова смотреть вперед, даже если она невелика. Тебе не нужно сразу гнаться за прежней радостью. Просто позволь себе замечать ее, когда она приходит.

ГЛАВА 12

Хэйзел



Я поднимаю взгляд из глубины магазина, где пополняю запасы стеклянных банок с леденцами, когда над входной дверью звякает колокольчик. Холод снаружи врывается внутрь, за ним следует голос, который я мгновенно узнаю.

— Беатрис, гирлянды и украшения чуть ли не падают с края твоей крыши. Что у тебя тут за заведение такое? Полный беспорядок, — окликает Гарри, его тон наполовину обеспокоенный, наполовину дразнящий.

— Чертов шторм, — бормочет миссис Холмс, выходя из кухни с подносом плиток помадки в руках. Ее щеки розовые от жара печей — или, может, от упоминания ее имени. Трудно сказать. Я никогда не видела ее взволнованной раньше, не с тех пор, как начала здесь работать.

— Добро пожаловать, Гарри, — говорю я, хотя его внимание уже приковано к ней. Его энергия — яркая и озорная — заразительна, и я не могу сдержать ухмылку, наблюдая, как он опирается на трость, будто это часть какого-то грандиозного представления.

— Ну, здравствуй, — обращается Гарри с подмигиванием в мою сторону, но оглядывается через плечо на мою начальницу. — Какая встреча, дорогуша. Как прошла твоя поездка в горы? Получила именно то, что тебе было нужно?

Если он имеет в виду влюбленность в красавца-лесоруба после спасения из метели, то да.

— Ах, да. Я нашла идеальную елку, — я быстро отворачиваюсь, щеки теплеют, когда в памяти всплывает Бенджамин, рубящий дерево.

Миссис Холмс фыркает, хотя ее губы дергаются, будто она сдерживает улыбку.

— Что она получила, так это ловушку в снегу, ты, старый ворчун. Чуть не замерзла насмерть, благодаря той буре, — она ставит поднос с решительным лязгом и начинает перекладывать квадратики помадки в стеклянную витрину.

— Ну, ты выглядишь просто потрясающе, — язвит он с хитрой ухмылкой. — Я бы почти сказал, ты пытаешься произвести на меня впечатление этой помадкой.

Миссис Холмс закатывает глаза, хотя румянец заливает ее щеки.

— Произвести на тебя впечатление? Гарри Дженкинс, единственное, что производит на тебя впечатление, — это дно конфетной банки, — она отмахивается от него полотенцем.

Невозмутимый, он усмехается и отправляет

— М-м-м. Все еще лучшая в городе. Но я слышал, что заслуживаю благодарности от тебя, Беатрис.

— Благодарности? — она фыркает, отодвигая поднос от него. — За что? За то, что объедаешь меня и в магазине, и дома?

Гарри наклоняется через прилавок, понижая голос заговорщически.

— За то, что послал Хэйзел в горы на днях. Если бы не я, она бы никогда не пересеклась с Оаквудами и не нашла свое идеальное дерево, — он с ухмылкой кивает в мою сторону, будто мы в каком-то сговоре.

Он знал, что Бенджамин спас меня? Как он мог? Бен говорил, что утром поехал прямиком домой.

— Что ж, хоть и мило с твоей стороны попытаться приветствовать ее в городе, в следующий раз я бы предпочла, чтобы ты подумал о ее благополучии, а не о ее желаниях.

Я держу глаза прикованными к банкам передо мной, но чувствую жар их взглядов у себя за спиной.

— Она вроде как здесь и совершенно цела. Поездка на свежем лесном воздухе полезна всем.

Краем глаза я вижу, как он пожимает плечами.

— Что ты вообще здесь делаешь? Твой магазин закрывается только через несколько часов, — отчитывает она, хотя голос ее теперь мягче и пронизан знакомой нежностью.

— Парни справятся, — отвечает Гарри, выпячивая грудь. — Решил размять старые кости прогулкой по Мэйн-стрит во всей ее праздничной славе. Но затем я увидел твой магазин… что уж там, мрачнее сугроба в феврале. Подумал, заскочу и предложу помощь, — он делает драматическую паузу. — И, конечно, чтобы попробовать конфетку-другую, пока я здесь. Чисто для контроля качества, понимаешь.

Миссис Холмс сужает глаза.

— Твоя помощь означает, что мне придется убирать за тобой еще больше. А что до контроля качества… — она скользящим движением пододвигает кусочек помадки через прилавок. — Ты получишь еще одну, не три. Не думай, что я забыла прошлый раз.

Гарри усмехается, хватая ее.

— Одной достаточно, если она от тебя, Беатрис, — его слова легки, но искорка в глазах сглаживает их насмешливый оттенок, делая комплимент почти что искренним.

Она цокает языком, качая головой, притворяясь, что занята наполнением витрины.

— Ты неисправим.

— И тебе это нравится.

Я прочищаю горло, пытаясь разрядить игривое напряжение, прежде чем оно перерастет в нечто, от чего я почувствую себя лишней.

— Я могу помочь с гирляндами, — предлагаю, взглянув в окно, где половина нити мерцающих огней жалко свисает к земле, а венок болтается боком, будто устал от жизни. — Я видела лестницу в кладовке. Должна быть достаточно высокой.

— Ты? — глаза миссис Холмс расширяются, когда она выпрямляется с полотенцем в руке. — Я не могу просить тебя рисковать. Тот тротуар скользкий после ледяного дождя, и если ты упадешь, кто поможет мне управлять магазином?

— Никаких проблем, — уверяю я ее, уже развязывая фартук и меняя его на пальто. — К тому же, покупатели будут чувствовать не слишком праздничное настроение, если им придется пригибаться под падающими гирляндами и полумертвыми огоньками. Сейчас это больше опасность, чем праздник.

— Хм, — бормочет она, с поджатыми губами изучая меня. Затем вздыхает, сдаваясь. — Ладно. Но будь осторожна. Убедись, что лестница устойчива, прежде чем даже подумаешь о том, чтобы взобраться на первую перекладину. В кладовке должен быть молоток и крюки для крыши.

Позади нее Гарри опирается на трость и ухмыляется.

— Видишь, Беатрис? Даже молодые борются за возможность произвести на тебя впечатление. Может, и мне стоит снова начать лазить по лестницам, просто чтобы доказать, что я еще в форме.

— Если заберешься на лестницу, Гарри, ты лишь докажешь, что тебе прямая дорога в травматологию, — она снова отмахивается от него полотенцем, хотя на этот раз смеется, звук теплый и полный света.

А Гарри просто сияет, выглядя так, будто он выиграл нечто куда более важное, чем спор.

Я качаю головой, грудь вздымается от беззвучного смеха, пока я пробираюсь в кладовку, быстро находя нужное: молоток, кровельные крюки, лестницу. Достаточно просто. Я вытаскиваю все через заднюю дверь и обхожу магазин, сапоги хрустят по обледеневшему тротуару.

Упираю руки в бока, запрокидываю голову, чтобы оценить ущерб. Буря постаралась на славу — ничего не сломано, слава богине, но нити мерцающих гирлянд наполовину свисают с крыши, словно пьяные, спутанные и раскачивающиеся на ветру. Большой венок съехал набок и перекосился, будто перебрал глинтвейна.

— Не то чтобы я не провела вчерашний день, распутывая полдюжины гирлянд для своей елки, — бормочу я, засовывая молоток и крюки в карман пальто. Я потираю руки, уже продрогшие до костей. — Как они умудряются спутаться, просто когда лежат в коробке, я никогда не пойму.

Я устанавливаю лестницу под самой запущенной частью и осторожно трясу первую перекладину. Она держится. С глубоким вдохом я взбираюсь почти до верха, упираясь одной рукой в линию крыши. Пальцы скользят по снегу, и я вздрагиваю от холода. Надо было взять перчатки.

Но перчатки усложнили бы это.

А замерзшие пальцы сделают это невозможным с твоим Рейно, дразнит мой внутренний голос, бесполезный, как всегда.

Я стискиваю зубы и принимаюсь за работу, аккуратно распутывая нити. Лампочки стукаются друг о друга с нежным перезвоном, словно стеклянные колокольчики.Медленно и осторожно, ничего не сломай.

— Опять без перчаток?

Голос заставляет меня замереть, жар прокатывается по телу, хотя я стою на ледяном ветру. Я знаю этот голос. Моя магия беспокойно гудит под кожей, а бедра сжимаются.

— Бенджамин?

Должно быть, у меня галлюцинации. МистерМы-закрыты-на-сезон, уютно устроившийся в своем доме в лесу, в часах пути в горы, где, я убедила себя, ему и место. Он не может быть здесь. Не сейчас — не смотрит на меня с тем нечитаемым выражением, со снегом, застрявшим в его светлых волосах.

Но он здесь. Топор пристегнут у бедра, широкие плечи заполняют пространство, будто он им владеет, руки скрещены на груди, словно я лично оскорбила его своим существованием на этой лестнице.

— Хэйзел, — его голос опускается, низкий и укоряющий. — Какого черта ты делаешь? Ты упадешь.

— Со мной все в порядке, — пульс отбивает дробь, но я заставляю себя пожать плечами, возвращаясь к гирляндам, как будто его вид не выбил меня из колеи окончательно. — Абсолютно в порядке. У некоторых из нас нет роскоши проводить дни, рубя дрова в глуши и бездельничая в своих домах.

Он фыркает, уголок его рта дергается вниз.

— Ты уже подвернула лодыжку. А теперь ты на лестнице после бури? Без перчаток?

Я смотрю на него сверху вниз, стараясь не замечать, как чертовски хорошо он выглядит на фоне снега

— Ты наблюдателен. Золотая звездочка. Может быть, ты хотел бы сделать замечания о том, как на самом деле что-то починить, вместо того чтобы просто пялиться на меня?

Его челюсть дергается, и на мгновение я думаю, что перегнула палку. Но затем его глаза вспыхивают чем-то, что опасно близко к веселью.

— Ты невозможна.

— Забавно. Я как раз собиралась сказать то же о тебе.

Я тянусь выше, к самой спутанной гирлянде. Сердце екает, когда он подходит ближе, его рука приподнимается, будто он готов поймать меня, если я хоть качнусь.

— Хэйзел… — предупреждает он.

— Расслабься. Я справлюсь. Видишь? — я отцепляю гирлянды победным маленьким рывком.

И в этот момент ветер обрушивается на меня — внезапный, яростный порыв, что сотрясает лестницу и вырывает воздух из легких.

Лестница кренится. Желудок проваливается.

— Хэйзел!

Я вскрикиваю, инстинктивно хватаясь за крышу, но мои замерзшие пальцы соскальзывают с обледеневшего края. Молоток в кармане бьется о лестницу, пока ботинки скользят по перекладинам. за долю секунды до падения моя рука цепляется за единственную нить огоньков.

Лампочки щелкают и трещат в протесте, стекло впивается в ладонь, пока я повисаю, задыхаясь, цепляясь за любую опору в воздухе.

Сердце в горле. Мир вращается. Снег срывается с крыши в глаза.

И рев Бенджамина, выкрикивающего мое имя, разбивает мои мысли как раз в тот миг, когда хватка ослабевает.

ГЛАВА 13

Бенджамин



Хэйзел приземляется в мои объятия с глухим стуком, вышибающим дыхание у нас обоих. На мгновение мир сужается до ее прикосновения, звона разбитых гирлянд и шипения снежной груды, сползающей с крыши и погребающей нас под мокрым, сверкающим одеялом. Я прижимаю ее к груди, не думая, руки сжимаются, пока не чувствую ее прерывистое дыхание у ключицы.

Мы замираем так — ошеломленные и неподвижные — пока абсурдность ситуации не доходит до нас. Она начинает смеяться, высоко и неуверенно, и тогда я тоже срываюсь. Снег стекает за шиворот, ее волосы щекочут челюсть, а слезы текут из уголков глаз от смеха, холода и абсолютной нелепости момента. Она поднимает голую руку, чтобы вытереть лицо, и каким-то образом умудряется запутать ее в другой гирлянде. Они затягиваются туже вокруг нас, и мы оба снова разражаемся смехом.

— Ты ходячая катастрофа, — ворчу я с нежностью, высвобождая одну руку, смахивая мокрые хлопья с ее щеки. Ее кожа теплая под пальцами, запах ириски от нее заставляет что-то грубое и голодное сжиматься в груди. Она резко вдыхает от моего прикосновения, и ее взгляд цепляется за мой, яркий и открытый.

— Как ты узнал, где я? — выдыхает она, ее голос — белое облачко на ледяном воздухе.

Я всегда буду чувствовать тебя, пара.

— Ты имеешь в виду — как я узнал, что ты будешь падать после глупой попытки залезть на лестницу на обледеневшем тротуаре? — говорю я, наполовину поддразнивая, наполовину читая нотацию. Мой голос увереннее, чем я себя чувствую. Не помню, когда последний раз двигался так быстро.

Она бросает на меня взгляд.

— Я бы не упала, если бы ты не отвлекал меня.

— Тебе вообще не следовало там быть, — я делаю шаг ближе, достаточно близко, чтобы услышать быстрый ритм ее пульса под хлопком свитера. — Что, если бы меня не было здесь, чтобы поймать тебя?

Она прижимается ко мне и закатывает глаза, но не пытается вырваться из моих объятий.

— Что ты вообще здесь делаешь? Я уже сказала спасибо за спасение из метели, — ее щеки заливаются легким, упрямым румянцем.

Я снова вдыхаю ее запах. Аромат корицы, ирисок и холода окутывает ее и высвобождает во мне что-то, о чем я и не подозревал: боль, которая не связана с бурей. Мои пальцы находят ее подбородок и приподнимают лицо, пока ее глаза не встречаются с моими. Вблизи каждая веснушка, каждое крошечное дыхание читаются как обещание.

— Вообще-то, я пришел в надежде найти тебя, — признаюсь я, мой голос низкий. Слова кажутся уязвимыми и честными — такими, каким я не был годами.

— Правда? — она склоняет голову, улыбка трогает уголок ее рта. Это маленькое движение — то, как она проводит кончиком языка по нижней губе — пробуждает что-то горячее, опасное и первобытное прямо во мне.

Я на секунду закрываю глаза, успокаивая себя. Я знаю Хэйзел дни, не годы, и все же воспоминание о ее губах на моих под той чертовой веточкой омелы раскалывает меня каждый раз. Я проигрывал это у себя в голове так часто, что зубы ноют. Как сказать кому-то, кого ты едва знаешь, что он стал мерилом всего, чего ты хочешь? Как сказать кому-то, что он предназначен стать твоей идеальной половиной — твоей парой?

Просто поцелуй ее уже, болван.

— Не хотела бы ты… — я прочищаю горло, борясь с запинкой в словах. — Не хотела бы ты провести Рождество со мной и моей семьей? — вопрос вываливается неуклюжий и полный надежды.

Выражение ее лица на мгновение напрягается, будто я попросил ее переступить черту, о которой она не знала.

— С твоей семьей? — слова выходят тихими и настороженными.

— Да, — мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его под ладонями. — Тебе не обязательно соглашаться. Я знаю, у тебя здесь своя жизнь — работа, ты только переехала — но моя мама сказала, что никто не должен быть один на Рождество, — я пытаюсь звучать непринужденно, но искренние эмоции просачиваются. Я не силен в этом. Даже близко.

Это мягко сказано.

— Твоя мама пригласила меня на Рождество. Погоди… ты рассказал обо мне своей маме? — ее брови сдвинулись. Она выглядела одновременно и забавляющейся, и слегка шокированной.

— Да… но не в этом смысле, — я заморгал. — Просто, когда я вернулся домой тем утром…

Как мне объяснить, что я из семьи оборотней, и они учуяли ее на мне в ту же секунду, как я переступил порог?

Она умная ведьма. Я уверен, мы не первые оборотни в ее жизни. Черт, половина города — магические существа.

— Они что?

— Они спросили, почему я уехал и где был всю ночь. Ты как бы… сама всплыла в разговоре, — от этого признания я сам себе кажусь идиотом, но правда проста: дом полон любопытных медведей, и они учуяли твой запах.

— Возможно, ты дважды спас меня, — говорит она, качая головой, словно пытаясь избавиться от нелепости происходящего, — но ты приглашаешь меня уехать на глухую ферму в нескольких часах пути от города, где мой телефон не ловит,

Ее голос был насмешлив, но я услышал в нем осторожность.

Я издал рык, низкий, невольный звук, пророкотавший в груди, и мир сузился, пока в нем не осталась только она. Одна рука погрузилась в ее волосы, большой палец скользнул по затылку, другая притянула ее ко мне — так близко, что доказательство того, что она со мной делает, уперлось между нами. Я не думал. Я поцеловал ее, жестко и жадно, позволив инстинктам своего медведя вырваться на поверхность.

Когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, то оба были запыхавшимися и ухмылялись, с щеками, мокрыми от растаявшего снега.

— Я не очень хорош в этом всем, ясно? — пробормотал я в ее волосы, слова вырывались стремительным потоком. — У меня никогда не было времени на отношения. Черт, вообще ни на какие. Но ты мне нравишься, Хэйзел, — мой голос стал тише, более хриплым. — Я не могу перестать думать о тебе с той самой секунды, как ты въехала на своем чертовом желтом автомобиле на мою ферму.

Она замерла на одно биение сердца, затем внезапно зазвучал ее смех, яркий и настоящий.

— Ах, мой желтый автомобиль, — она поводила плечами, словно сбрасывая что-то тяжелое. — У этой машины собственный разум, но она выручала меня в трудные времена. Спасибо, что спас меня… и ее, — она зацепилась пальцами за мои подтяжки и притянула ближе, глаза вглядывались в мои. — У меня тоже никогда такого не было. Все эти отношения и Рождество с кем-то. Обычно были только я и мои родители.

— Тебе не обязательно быть одной, — прошептал я, проводя большим пальцем по линии ее челюсти.

— Значит, Рождество в горах, да?

— Да, — я не мог помешать желанию проникнуть в мой голос. — Если ты согласна.

Ее ответом стала улыбка, от которой узел, стягивавший мою грудь, наконец ослаб.

— Только если ты пообещаешь, что там будет пирог, а не, типа, ритуальное жертвоприношение, — она подмигнула, но когда наклонилась и поцеловала меня снова, это не было шуткой. Это был поцелуй, который обещал совместные утра, и упрямую ведьму, и дюжину мелочей, о которых я никогда не позволял себе мечтать.

Сзади нас хрустел снег на тротуаре, огни мелькали и сверкали над нашими головами. Впервые с тех пор, как я себя помню, ноющая боль в груди чувствовалась не пустотой, а лишь опасной и сладкой нуждой.

ГЛАВА 14

Хэйзел



— Что вообще надеть, чтобы встретиться… — мой голос затихает, пока я стою посреди гостиной, со свитерами, свисающими из рук. Встретиться с кем, собственно? С семьей Бенджамина? Встретиться с Бенджамином как… кем? Он не то чтобы прямо попросил меня быть его девушкой. Он просто сказал, что не хочет, чтобы я была одна на Рождество.

Я прикасаюсь к губам, словно все еще чувствую призрачный поцелуй. Он ощущается, как клеймо, память, вшитая в мою кожу. Мой взгляд скользит к омеле, все еще висящей над входной дверью. Пульс учащается. Именно там это и случилось — где он поцеловал меня так, словно я была не просто незнакомкой, которую он спас, а кем-то большим.

Пока я не отстранилась. Не закрылась. А потом он снова нашел меня, словно мы два магнита, притягивающихся друг к другу.

— Ты справишься.

Я бросаю взгляд на дорожную сумку, ждущую у груды одеял перед камином. Даже с отремонтированным обогревателем и электричеством, я спала там каждую ночь с тех пор. Там было теплее. И напоминало мне о той штормовой ночи — твердое тело Бенджамина, прижатое к моему, согревающее меня, держащее в безопасности, словно даже если бы мир снаружи рухнул, это не имело бы значения.

Почему я отстранилась, когда он поцеловал меня в первый раз?

Потому что я дура.

И, возможно, я дура сейчас, раз согласилась на его приглашение. На встречу с его семьей. На то, чтобы шагнуть глубже во что-то, чего я не могла перестать желать.

Мой взгляд скользит в угол, где мерцает моя прекрасная елка, каждый дюйм которой украшен детскими игрушками и сверкающими гирляндами. Несколько аккуратно завернутых коробок лежат под ней — подарки для себя и один для Кренделька. Но даже несмотря на все усилия, она все равно чувствуется… пустой. Полой. Как будто в воздухе не хватает чего-то.

Кренделек пищит из гнезда одеял, словно читая мои мысли. Я улыбаюсь и почесываю его мягкий животик, прежде чем поднять два свитера. Один был новым, темно-синим — этот цвет делал мои глаза ярче. Другой — поношенный, мягкий от времени, подарок от моей мамы, еще когда я училась в колледже. Уютный. Безопасный.

— Что думаешь, Кренделек? — спрашиваю я.

Он наклоняет свою крошечную голову, а затем тут же штурмует мою сумку, обнюхивая ее, словно желая сказать — да просто соберись уже.

— Ты прав. Он будет с минуты на минуту. Мне нужно поторопиться.

Я только что забрала свою машину из мастерской — после моего небольшого злоключения передний бампер и шины заменили — но это не имело значения. Бенджамин настоял, что сам отвезет меня в горы, сказал, что снегоуборочные машины не расчистят их частную дорогу, и его пикап в любом случае справится лучше.

Я забрасываю оба свитера в сумку, добавляю две пары пушистых носков, перчатки, шарф и туалетные принадлежности. Сумка кажется тяжелее, чем должна, когда я застегиваю ее, словно она набита всеми моими нервами. Я как раз натягиваю зимние ботинки, когда раздается твердый стук в дверь.

Мое сердце екает.

Я чуть не спотыкаюсь, бросаясь в прихожую, распахиваю дверь и…

Вот он.

Бенджамин стоит в дверном проеме, словно какой-то бог-лесоруб, в дымке из падающего снега, фланель обтягивает его широкие плечи. Его светлые волосы потемнели на кончиках от влаги, щеки раскраснелись от холода. Глаза — напряженные и грозовые — скользят вниз по моему телу, прежде чем снова подняться к лицу, и моя кожа под свитером горит.

Мой взгляд меня предает, скользя к его поясу, словно в ожидании увидеть все еще пристегнутый там топор, прежде чем виновато возвращается обратно к его лицу.

— Без топора? — вырывается у меня, потому что в его присутствии мой мозг, судя по всему, выбирает путь хаоса.

Его усмешка медленная и сокрушительная. Он прислоняется к дверному косяку, словно владеет всем пространством, глаза поблескивают от удовольствия.

— А что?

Намек в его голосе едва не сбивает меня с ног. Щеки пылают жарче, чем огонь в камине.

— Не-а, — мой голос звучит позорно пискляво. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Не-а. Полный запас.

— Ммм, — его взгляд задерживается на мне, уверенный и жаркий, словно он может видеть насквозь каждый слой, в который я себя завернула. То, как он на меня смотрит, заставляет все мое тело пылать, и я изо всех сил стараюсь не ерзать под этим взглядом.

— Я… э-э… дай мне только взять вещи.

Я разворачиваюсь, цепляясь за самообладание, но трепет в груди выдает меня. Кренделек снова попискивает, словно смеется надо мной. Я подхватываю его, хватаю сумку с дивана, затем иду на кухню за коробкой конфет, которые упаковала в магазине, — что-то, чтобы отвлечь себя, занять руки, когда все, чего я хотела, — это снова прикоснуться к нему.

Позади меня Бенджамин прочищает горло, и я клянусь, что чувствую тяжесть его взгляда, скользящего по мне, как нечто физическое.

— Что это? — он кивает на коробку в моих руках.

— Пустяки. Просто конфеты из магазина и бутылка вина. Подумала, что принесу небольшой подарок.

— Тебе не нужно нести ничего, кроме себя самой, — отвечает он, забирая из моих рук сумку, коробку с конфетами и бутылку.

— Я знаю, но как-то неловко появляться с пустыми руками.

Я закрываю замок и выхожу за Бенджамином к грузовику. Воздух кусает щеки, посылая крошечные иголки холода в шею, несмотря на шарф. Я открываю пассажирскую дверь и проскальзываю внутрь, утопая в мягком кожаном сиденье, слабо пахнущим хвоей, корицей и им — грубый, уличный аромат, который внезапно кажется таким родным.

— Можешь включить, что захочешь, — предлагает он, пристегиваясь, затем плавно сдает назад и выезжает на скользкую дорогу, ведущую к шоссе.

Я наклоняюсь и начинаю листать радиостанции: кантри, классический рок, а затем нахожу самую безвкусную, самую блестящую поп-рождественскую станцию. На моем лице расплывается дурацкая ухмылка, когда начинается простенькое вступление к «Santa Baby».

— Конечно, ты выбрала именно эту, — бормочет он, уголок его рта подергивается от смеха, когда он въезжает на шоссе. Фары прорезают метель — снежинки вихрями кружатся в лучах, усеивая лобовое стекло, словно конфетти.

— Ты сказал, я могу выбрать. К тому же она была в списке выбранных. Ты хочешь сказать, что ты ворчливый медведь? — дразню я.

Он напрягается рядом со мной, расправляя плечи — от него исходит внезапное сдерживаемое тепло.

— Что? Я сказала что-то не то?

— Нет… — он смеется и качает головой. — Просто странно. Из всех станций именно эту выбрал мой брат.

Он издает звук, похожий то ли на смех, то ли на рык.

— А что не так с рождественским роком? — спрашиваю я.

— Да абсолютно ничего. Он тебе подходит, — он выдыхает, перехватывая руль. — Я не привык, чтобы со мной ездил кто-то, кроме него.

Он тянется через меня, пальцы касаются моего рукава, когда он прибавляет громкость. Прикосновение задерживается, и тепло разливается внизу живота, несмотря на холод. Песня набирает силу, и я не могу сдержаться — начинаю подпевать, сначала тихо, потом громче. К третьему припеву я уже громко и фальшиво распеваю «Little Saint Nick», смеясь, когда он закатывает глаза с притворным ужасом.

— Тебе повезло, что я не вышвырнул тебя в снег, — ворчит он, но в его тоне сплошь игривость, и пальцы отбивают такт припева на руле.

— О, пожалуйста, — говорю я, грозя ему пальцем. — И что ты скажешь своим родителям, если сделаешь это? «А, привет, мам. Я оставил одну ведьму на обочине. Ты приглашала ее на Рождество, но она действовала мне на нервы и ужасно пела всю дорогу. Я не вынес ни минуты больше».

Он хмыкает.

— Уверен, я бы что-нибудь придумал. Плюс, я бы оставил все эти вкусности себе, — он кивает подбородком в сторону коробки у моих ног.

Я бросаю взгляд вниз, пальцы уже так и тянутся к крышке.

— Ты бы заработал себе несварение. Здесь достаточно сахара, чтобы накормить целую семью медведей.

— О, если бы ты только знала, — тихо произносит он.

ГЛАВА 15

Хэйзел



Шины с хрустом катятся по хвое и гравию, когда мы проезжаем через ворота с большой вывеской «Ферма Оаквуд». Неужели всего несколько дней назад я приехала сюда на своей потрепанной BMW в поисках рождественской елки? Я и представить не могла, что вернусь еще раз — чтобы провести Рождество здесь, вместо того чтобы быть одной дома.

Бенджамин обходит грузовик, открывает мою дверь и протягивает руку. Я позволяю ему помочь мне выйти из машины. Не успеваю я что-либо сказать, как меня притягивают в сокрушительные объятия, пахнущие гвоздикой и медом. Высокая, крепко сложенная женщина отпускает меня и держит на расстоянии вытянутой руки, ее лицо озарено яркой улыбкой.

— Хэйзел! Так рада наконец познакомиться с тобой, — говорит женщина, которая может быть только матерью Бенджамина. Она блондинка со светлой кожей, но вместо грозовых голубых глаз ее — теплого, орехового оттенка.

— Очень приятно познакомиться, миссис Оаквуд.

— Пожалуйста, зови меня Рут. А теперь проходите внутрь, с холода. Я как раз приготовила эгг-ног5.

Она жестом указывает на дом, и Бенджамин шагает рядом со мной — через плечо перекинута моя сумка, под мышкой коробка с конфетами, а Кренделек устроился в ладони его свободной руки. Я забираю Кренделька, прижимаю его к груди, и Бенджамин кладет теплую руку мне на поясницу, пока мы направляемся к входной двери.

— Эгг-ног звучит восхитительно. Это один из моих любимых напитков. Мы раньше готовили его каждый канун Рождества.

Я задерживаю дыхание, ожидая, что снова нахлынет боль утраты — но ничего не происходит. Вместо этого я просто чувствую незыблемое присутствие Бенджамина, переступая порог и попадая в тепло его дома.

— Хорошо. Мне нравятся девушки, которые знают, что им по вкусу, — раздается сухой, насмешливый голос из мягкого кресла у камина.

— Бабуля, — Бенджамин стонет, проводя рукой по лицу.

— Не заставляй же ее стоять в дверях. Иди, устрой ее поудобнее. Уверена, она хочет освежиться после долгой дороги из города.

Она приподнимается как раз в тот момент, когда в комнату входят двое мужчин — судя по всему, отец Бенджамина и его брат. Улыбка младшего могла бы растопить глазурь на леденце.

— А это, должно быть, маленькая ведьмочка Бенджамина, — говорит он, выступая вперед. — Я Нейтан.

Он протягивает руку, но вместо рукопожатия притягивает меня в крепкие объятия и — принюхивается. Затем отпускает меня с ухмылкой.

— Так я и

— Что знал?

— Он просто ведет себя как мудак, — тихо ворчит Бенджамин. — Почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным?

— Я более чем счастлив провести — Хэйзел, если я не ошибаюсь? — экскурсию по дому, — предлагает Нейтан, шевеля бровями, пока трость бабушки не шлепает его по голеням.

— Отстань от Бенни и принеси еще дров для камина. Мои кости предсказывают, что сегодня ночью снова выпадет снег, — она направляется на кухню. — А вы двое, несите ту коробку с угощениями сюда, а потом можешь устроить Хэйзел в Опаловой комнате. Там лучший вид.

— Опаловая комната? — повторяю я, следуя за Бенджамином, пока он заходит на кухню, ставит коробку из кондитерской на стойку и жестом предлагает мне подняться за ним по прочной лестнице.

— Наверху дюжина комнат, не считая главной спальни и двух спален на первом этаже. Когда я был ребенком, мама и бабушка решили оформить каждую из них в определенной тематике.

Я улыбаюсь, когда ступеньки под его весом тихо поскрипывают. Это такой уютный звук, напоминающий мне, как я кралась ночью на кухню, когда мама накануне пекла печенье.

— Так много комнат. Сколько членов вашей семьи здесь живет? — спрашиваю я, когда мы достигаем верхней площадки. Мои ботинки шуршат по отполированному полу, а взгляд скользит по ряду масляных портретов в рамах, висящих между дверями.

— Сейчас здесь только я, мои родители, Нейтан и бабушка, — отвечает он, указывая рукой в сторону коридора. — Мама с папой хотели больше детей, но после нас двоих ничего не вышло.

Он пожимает плечами, словно это не имеет большого значения, хотя некоторая шероховатость в его голосе говорит об обратном.

Мы движемся по коридору. Дом ощущается обжитым и уютным. Мы останавливаемся у третьей двери справа. Не успеваю я опомниться, как из меня непроизвольно вырывается вопрос.

— А ты хочешь детей?

Слова вылетают, прежде чем я успеваю их остановить. Я хлопаю ладонью по губам, потому что, конечно же, я сказала это вслух.

Он замирает с рукой на дверной ручке, и поворачивается ко мне. На секунду коридор сужается до пространства между нами, а рамы картин расплываются в линию далеких свидетелей.

Отлично, Хэйзел. Ты почти не знаешь этого мужчину, а уже спрашиваешь о детях?

— Детей? — повторяет он, словно пробуя слово на вкус, взвешивая его. — Я… — он выглядит удивленным, но затем искренность смягчает его лицо. — Они мне нравятся. Когда-нибудь я хотел бы завести детей. А ты?

— Да, — выдыхаю я. — Когда-нибудь.

Это признание ощущается в моей груди поразительно правильным. Я встречаю его взгляд, и его губы растягиваются в мягкую интимную улыбку. Он отпускает ручку и открывает дверь.

— Это Опаловая комната, — говорит он, отступая в сторону, как настоящий джентльмен. — Если она тебе не понравится, можем пойти в другую.

Я прохожу мимо него, и у меня почти перехватывает дыхание. В комнате тепло и уютно, но не кричаще — двуспальная кровать с балдахином, задрапированная кремовым шелком, груда подушек, похожая на небольшую заснеженную гору, толстое стеганое одеяло сложено в ногах. Я провожу пальцами по вышитым снежинкам, которые поблескивают радужными нитями, отражая свет. Напротив кровати стоит гарнитур из дерева и туалетный столик, а над столиком висит еще одна картина маслом: белый медведь, свернувшийся клубком на лугу под исполинскими соснами, припорошенными снегом. Занавески на массивном окне мягкого кремового, почти масляного оттенка, и в комнате слабо пахнет кедром и чем-то цветочным — знакомый аромат, хотя я не могу понять, почему.

— Тут восхитительно, — выдыхаю я, переходя от кровати к гарнитуру, словно могу обнаружить секрет, из-за которого все выглядит таким правильным. — Кто написал ее… И картины в коридоре? — я кладу Кренделька на комод и впитываю взглядом рисунок. Мои пальцы скользят по раме, словно прикосновение позволит мне удержать частичку этого пейзажа.

— Мама, — отвечает он, и в его словах чувствуется гордость. — В коридоре и внизу есть еще, если захочешь посмотреть.

— С удовольствием, — отвечаю я, возвращаясь к картине. Мазки кажутся живыми — в работе художника почти чувствуешь запах хвои и слышишь тишину снега. — Я раньше занималась фотографией. Сейчас уже нет. С тех пор как мои родители… Но глядя на это, я могу представить, как вхожу в тот лес, — Мой голос затихает. — Белые медведи не водятся здесь, на Тихоокеанском Северо-Западе, но твоя мама уловила в этой картине что-то. Свет кажется настоящим.

Он тихо фыркает, и я разворачиваюсь к нему с пылающими щеками.

— Что я такого сказала? — спрашиваю я, смущенная.

— Ничего, — бормочет он. Затем он подходит ближе, каждое его движение выверено. Сейчас в нем ощущается тихая уверенность, словно он переступает черту, которую раньше не пересекал. Он обхватывает ладонью мою щеку, большой палец проводит по линии моих губ.

От прикосновения глубоко под ребрами закручивается жар. Остальной мир — отдаленное тиканье часов, невесомая тишина дома — сужается, пока не остаемся только мы вдвоем и чистый, зимний аромат комнаты. Дыхание становится поверхностным. Я непроизвольно прижимаюсь к его руке, притягиваемая теплом его прикосновения.

— Мне нравится, как ты подмечаешь детали, — урчит он низким голосом. Его палец снова проводит по моим губам, движение уверенное, интимное, такое, что невозможно игнорировать. Пульс громко стучит в ушах, и где-то под этим звуком вспыхивает маленькое, яростное желание. Я хочу рассказать ему все — что я проигрывала в памяти прикосновение его губ к моим, пока не смогла бы нарисовать их карту в темноте, что я думала о нем в каждое мгновение бодрствования и в своих снах — но слова застревают у меня в горле.

— Бенджамин… — начинаю я, но он заставляет меня замолчать улыбкой, в которой наполовину насмешка, наполовину голод. И тогда, медленно, как наступление ночи, его губы находят мои.

В этом поцелуе нет ни неуверенности, ни учтивости. Он — каждое маленькое, невысказанное признание, слившееся в одно движение: то, как его ладонь обхватывает мою челюсть, давление его тела, достаточно близкого, чтобы ощутить его форму, вес его желания. Время замирает, комната кружится. Картина наш единственный свидетель, и на мгновение я полностью пробуждаюсь для него.

Когда мы разрываем объятия, наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается, и коридор снаружи кажется очень далеким. Мой пульс скачет так, как не делал этого годами, но грохот и приглушенные голоса внизу прорываются в мои мысли.

— Твоя мама говорила что-то про эгг-ног? — шепчу я, нелепая и запыхавшаяся, и он смеется.

— Да, она готовит его каждый год. Хотя это не мой любимый напиток — я предпочитаю горячее какао, — отвечает он, проводя губами по моим, словно обещая. — Но сейчас? Я больше думаю

Его глаза темнеют.

Я встречаю его взгляд, и он настолько интенсивный, настолько сфокусированный на мне, что я забываю, как дышать. Его рука поднимается, пальцы шершавые и теплые, большой палец скользит по моей нижней губе. Пульс зашкаливает. Тепло расцветает внизу живота, распространяясь, пока бедра инстинктивно не сжимаются. Мне следует отвести взгляд, но я не могу.

— Мне нравится целовать тебя, — шепчу я, словно это секрет, которым могу поделиться только с ним.

Его губы изгибаются в улыбке, прежде чем он склоняет голову и захватывает мой рот. Поцелуй сначала медленный — дразнящий, пробующий — затягивающий меня, пока моя голова не начинает кружиться от желания. А затем углубляется, становится голодным, и мои пальцы впиваются во фланель рубашки Бенджамина, словно я могу удержаться как на якоре посреди бури, что он поднимает во мне.

Низкий рык вырывается из его груди, вибрируя о мои губы, и я вздрагиваю. Один этот звук заставляет меня томиться, и когда он пользуется преимуществом, проводя языком по моему, я таю в его объятиях. Он прижимает меня к краю туалетного столика, запирая своим телом.

— Бенджамин… — я выдыхаю его имя, как молитву, как предупреждение, сама не знаю, что именно.

— Хэйзел, — он стонет прямо в мой рот, голос хриплый, нуждающийся. Одна его рука запутывается в моих волосах, запрокидывая голову; другая скользит вниз по моему боку, пока не охватывает талию, притягивая меня вплотную к нему. Мои бедра касаются его, и я чувствую твердую линию его возбуждения. Колени подкашиваются.

— Богиня, — шепчу я, вздрагивая, когда его губы оставляют горячие поцелуи вдоль моей челюсти к нежной впадине под ухом. — Ты… ты не можешь просто…

— Не могу что? — бормочет он в мою кожу, дыхание обжигает. — Не могу хотеть тебя? — его зубы слегка касаются того места, где стучит пульс. — Для этого уже слишком поздно.

Другая его рука скользит под край моей кофты, горячая и шершавая на голой коже моей спины, кончики пальцев пробегают по позвоночнику. Контраст его огрубевшей ладони и моей податливой кожи воспламеняет каждое нервное окончание.

— Ты такая теплая, — хрипит он. Его зубы касаются мочки моего уха, вызывающе и неспешно. — Такая мягкая. Голод, пронизывающий его голос, опьяняет сильнее вина, и мои соски твердеют, желая его касаний — желая большего.

Я вздрагиваю, прижимаясь ближе, позволяя ему почувствовать, как я разваливаюсь на части — как сильно я хочу этого. Хочу его.

Одним быстрым движением он стаскивает мою кофту через голову, и она падает на пол бесформенной грудой. Я стону, руки вплетаются в его волосы, пока Бенджамин осыпает горячими поцелуями мою ключицу и округлость груди, его другая рука возится с застежкой бюстгальтера.

В дверном проеме кто-то прочищает горло. Я пытаюсь отпрянуть, но Бенджамин выпрямляется в полный рост, плотно прижимая меня к своему телу, заслоняя от чужих глаз.

— Что тебе нужно, Нейтан? — рычит он, даже не оборачиваясь посмотреть, кто там стоит. Мое тело кажется слишком горячим, слишком напряженным. Мне хочется выбежать на улицу и броситься в сугроб.

— Ну, я не хотел прерывать… твою экскурсию для Хэйзел по дому, но мама просила узнать, не хотите ли вы украсить рождественское печенье.

— Мама хочет, чтобы мы украшали рождественское печенье? Прямо сейчас? Как в детстве? Мы не делали этого годами, — невозмутимо говорит Бенджамин. Я зарываюсь лицом в его пахнущую хвоей фланель, пока мое тело сотрясается от беззвучного смеха.

— Эй, не убивай гонца, — парирует Нейтан, и я легко могу представить, как он вскидывает руки в шуточной капитуляции.

— Если ты не уйдешь из моей комнаты…

— Это не твоя комната, — язвит Нейтан с деловитым тоном, и Бенджамин напрягается.

— Нейтан. Закрой дверь и убирайся отсюда сейчас же, если тебе дорога жизнь, — предупреждает Бенджамин. Он не отпускает меня, пока дверь не закрывается и шаги Нейтана не затихают в коридоре.

Я подхватываю кофту с пола и уже собираюсь натянуть ее через голову, как рука Бенджамина стремительно обхватывает оба моих запястья одним уверенным движением.

— Я еще не закончил с тобой, — рычит он, оттесняя меня назад, пока моя спина не упирается в один из резных деревянных столбиков кровати. Он поднимает мои руки высоко над головой, его тело запирает меня на месте.

— Но печенье… — мой протест в лучшем случае слаб — задыхающийся — пульс бешено стучит, пока я пытаюсь высвободиться из его хватки.

— Они подождут, — говорит он, голос хриплый. Его свободная рука снова стаскивает мою кофту, обнажая для его взора, прежде чем он склоняет голову и касается соска кончиком языка. Жар пронзает меня, перехватывая дыхание.

— Если только ты хочешь остановиться? — бормочет он, замирая.

— Пожалуйста, — шепчу я, и мой голос срывается на этом слове. Бедра сжимаются в тщетной попытке унять пульсирующую боль, нарастающую между ними. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Хорошо, — его губы изгибаются в вызывающую улыбку. — Потому что я тоже хочу тебя.

Его рука скользит под мою юбку, пальцы выводят ленивые круги на тонком хлопке моих трусиков — как раз там, где я уже мокрая для него. Моя спина выгибается, предлагая больше, требуя больше, в то время как его рот охватывает мою грудь. Он чередует посасывание и поцелуи, его язык доводит меня до безумия, а большой палец с сокрушительной точностью скользит по чувствительному пучку нервов.

Я стону, бедра двигаются в такт его прикосновениям, мое тело исступленно ищет разрядки. Каждое движение языка, каждое нажатие пальца закручивает все туже, выше, пока удовольствие не прорывается сквозь меня сокрушительным потоком — дикое и неконтролируемое, словно тысяча снежинок, подхваченных бурей.

Он отпускает мои запястья как раз вовремя, чтобы подхватить меня, когда мое тело безвольно обвисает на нем, вялое и гудящее от отголосков наслаждения. Моя голова откидывается на его плечо, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Внезапная прохлада касается моей разгоряченной кожи. Я с трудом открываю глаза, ошеломленная, и обнаруживаю, что окно распахнуто настежь. Сотни сверкающих снежинок парят в комнате, застывшие в воздухе, словно скованные магией.

— О, — мои губы размыкаются от изумления. — Со мной такого никогда раньше не случалось.

Грудь Бенджамина сотрясается от тихого смеха, когда он проводит кончиком пальца по проплывающей снежинке. Она мгновенно тает на его коже. Он смотрит на меня, ухмыляясь, как одержимый.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, что будет, когда ты действительно кончишь.

Мой взгляд падает на напряженную выпуклость в его джинсах, и голод пронзает меня жгучим и острым импульсом. Я тянусь к нему, отчаянно желая ответить взаимностью, но он

— Не сейчас, сладкая булочка, — бормочет он, вкладывая кофту обратно в мои руки. — У нас будет время. Но если мы скоро не спустимся вниз… — его губы касаются моих, дразня. — Я бы не удивился, если бы мама послала бабушку нас искать.

ГЛАВА 16

Бенджамин



Я оставил Хэйзел наверху в ванной, чтобы дать ей несколько минут привести себя в порядок, прежде чем спуститься вниз.

Нам следовало закончить то, что начали. Она хочет нас. Мы хотим ее.

— Я не собираюсь торопить ее, просто чтобы кончить, — ворчу я себе под нос.

Кто сказал что-то о спешке?

— У нас куча времени. Она остается ночевать — и завтра тоже, если ты забыл.

Как ты планируешь спать, когда она будет по соседству, всего лишь за стеной?

— Она даже не знает, какая комната моя, — фыркаю я, заходя на кухню.

— А где твоя подружка? — спрашивает Нейтан, двигая бровями с невинным видом, прислонившись к стойке.

— Она не моя… — у нас так и не выпало возможности обсудить, как мы хотим определить наши отношения. А нужно ли это вообще? Мне нравится ее целовать, и пока мне этого достаточно.

Тебе придется рассказать ей о брачной связи.

— Нейтан, перестань донимать брата и накрывай на стол, — ругает его мама, доставая старый миксер и расставляя на столе муку, сахар и масло.

— Ладно, — огрызается он, но не прежде, чем повернуться ко мне и с преувеличенным азартом чмокнуть губами. Моя угрожающая гримаса только подстегивает его, и он с еще большим клоунством удаляется в столовую.

— Почему он всегда ведет себя как настоящий мудак? — ворчу я, с ненавистью глядя ему вслед.

— Ты и сам доставал его из-за его похождений. Не удивляйся, что он пользуется возможностью ответить тебе тем же, — мама качает головой, отряхивая руки о фартук. Затем ее глаза лукаво скользят по направлению к лестнице. — К тому же, она такая милая девушка. Она знает?

— Что она должна знать? — вмешивается папа, входя в комнату и обнимая маму за плечи. Он целует ее в щеку, прежде чем стащить пригоршню шоколадной крошки из одной из мисок. Мама шлепает его по руке.

— Она… не знает, — признаюсь я тихим голосом.

— Бенджамин! — ахает мама. — Хочешь сказать, ты ей даже не…

— Что я не знаю? — раздается голос Хэйзел, и мое сердце пропускает удар.

Она спускается по лестнице в мягком голубом свитере, от которого ее глаза становятся похожи на осколки зимнего неба. Ее волосы убраны в свободную косу, перекинутую через плечо, несколько прядей выбиваются и вьются вокруг щек. Она выглядит так, словно всегда стояла на кухне моих родителей, и у меня перехватывает дыхание.

— Что у нас есть рождественская традиция, — перебивает бабушка, входя, опираясь на трость. — Мы прячем соленый огурец, и тот, кто найдет его первым, получает дополнительный подарок.

— Огурец? — Хэйзел смеется, брови взлетают кверху, пока она переводит взгляд с меня на бабушку.

Бабушка заговорщически подмигивает ей.

— В мое время это был настоящий огурец. Тот, кто его находил, выбирал, куда его спрятать в следующем году. В прошлом году их отец думал, что обставил меня, но я была проворнее, — она стучит пальцем по своему носу и усмехается. — Эти парни любят соревноваться, но я до сих пор могу их перехитрить.

Взгляд Хэйзел возвращается ко мне, сверкая весельем. Я пожимаю плечами, на губах играет полуулыбка.

— Она говорит правду. Не стоит ее недооценивать.

— А у тебя есть братья или сестры, Хэйзел? — спрашивает мама, снимая с крючка три фартука и вручая по одному каждому из нас.

— Нет, я единственный ребенок, — отвечает Хэйзел, надевая фартук на талию. — Но я всегда мечтала о младшем брате.

— Что ж, Нейтан к твоим услугам, — сухо замечаю я, завязывая свой фартук.

Хэйзел смеется, качая головой.

— Он не кажется таким уж плохим… для младшего брата.

Я хмыкнул, но в ее глазах мелькнула искорка, дающая понять, что она дразнит меня и получает от этого явное удовольствие.

Она бы поставила Нейтана на место меньше чем за неделю. Богиня, я бы заплатил, чтобы увидеть это.

— О, сахарное печенье! — Хэйзел просияла, заглядывая через плечо мамы и изучая рецепт. — Это мое самое любимое, особенно с королевской глазурью.

— Я знала, что ты мне понравишься, — протянула бабушка, слегка подталкивая ее локтем.

— Это модифицированный старый семейный рецепт, который я все совершенствую, — объяснила мама, тщательно отмеряя муку в миску для смешивания. — Весь секрет в размягченном масле — не растопленном — и в том, чтобы не переусердствовать с замесом.

Она бросила на меня взгляд, приподняв бровь в предупреждении.

Я вскинул руки в шуточной капитуляции, смеясь.

— Что? Я не удержался. Я был взволнован и готов перейти к самой лучшей части — украшению.

— Ты такой сладкоежка, — пробормотала бабушка, медленно отпивая глоток горячего какао, глаза поблескивали над краем кружки.

Яблочко от яблони недалеко падает,подумал я, наблюдая, как она стащила еще один зефир из блюдца рядом.

— Интересно, от кого я это унаследовал, — поддразнил я, опершись локтем о стойку.

Бабушка фыркнула, но прежде чем она успела парировать, Нейтан, покачиваясь, вернулся из столовой. Он шлепнул меня по плечу с ухмылкой.

— Хорошо, что твоя подружка работает в кондитерской.

Мой взгляд мгновенно метнулся к Хэйзел. Ее щеки залились идеальным розовым румянцем, но вместо того, чтобы смутиться, она уставилась на меня в упор. В ее глазах вспыхнула искра, от которой сжалась грудь.

— Осторожнее, — парировала она Нейтану голосом, сладким как сахар. — Санта может положить уголь в твой носок, если ты не будешь вести себя хорошо.

Бабушка рассмеялась в голос. Мама прикрыла улыбку ладонью. Я не мог сдержать глупой ухмылки. Хэйзел, стоящая тут с косой через плечо и с мукой на щеке, выглядела так, словно всегда принадлежала этой кухне, этому хаосу моей семьи, что у меня почти перехватило дыхание.

Нейтан открыл рот в поисках ответной шутки, но ничего не вышло. Он заерзал, запнулся, пока Хэйзел лишь приподняла бровь в его сторону.

— Так я и думал, — проворчал я, протягивая руку к зефиру. — Не затевай битв, которые не можешь выиграть, братец.

Хэйзел рассмеялась, и звук ее смеха был подобен колокольчикам, клянусь, мое сердце споткнулось. Она опасна, эта ведьма. Не из-за своей магии, а потому что просачивается сквозь каждую стену, что я когда-либо возводил.

— Ладно, дети, — твердо сказала мама, хлопая в ладоши, чтобы вернуть нас к

— Кажется, тут слишком много поваров на кухне. Нейтан, почему бы тебе не помочь мне проверить жаркое в коптильне? — предложил папа, и они вдвоем прошли через прихожую и вышли на улицу.

Я повернулся к Хэйзел, пока она наклонялась ближе, чтобы прочесть рецепт через плечо мамы. Ее свитер коснулся моей руки, мягкий и теплый, и я уловил слабый отзвук ее аромата — ириски. Мои пальцы сжали край стойки.Осторожнее, Бенджамин. Еще один такой взгляд — и ты забудешь про тесто, печенье, про весь чертов мир.

— Вроде все, — сказала мама, когда они с Хэйзел выложили сливочно-белое тесто для печенья на стойку и разделили его на четыре равных части. Я помог расплющить куски в лепешки и завернуть их в пленку, чтобы они охладились в холодильнике.

Когда мы были детьми, мама всегда сама делала эту часть, а нам доставалось только веселье вырезания печений и их украшения. Последние несколько лет мама готовила печенье, пока мы с Нейтаном и папой проводили последние дни перед Рождеством, перевозя и продавая деревья в город. Я забыл, как сильно скучал по этому, погрузившись с головой в работу, помогая управлять семейной лесопилкой.

— Бенджамин, почему бы не сделать нам всем свежего какао, — предложила бабушка, поднимая пустую кружку.

— О, я могу помочь! — сказала Хэйзел, заканчивая сметать остатки муки со стойки.

Следующий час пролетел незаметно: мы вымыли посуду, а затем встали плечом к плечу у плиты, по очереди добавляя в кастрюлю сахар и какао, прежде чем разломать плитки шоколада над томящимся молоком. Каждый дюйм моего тела оживал, когда наши руки случайно соприкасались. Когда смесь была готова, я взял кастрюлю и разлил ее по четырем одинаковым кружкам. Хэйзел украсила их взбитыми сливками, и мы отнесли их к стойке.

Бабушка устроилась в своем кресле, чтобы отдохнуть перед ужином, а Хэйзел с мамой теперь работали вместе — Хэйзел делилась своим рецептом глазури. Я прислонился к стойке, наблюдая, как они двигаются в унисон, словно Хэйзел бывала здесь не раз. Она вписалась. Она была на своем месте.

Она моя.

Она наша.

— Эй, не думай, что я позволю тебе просто стоять тут и пожинать плоды в виде печенья позже, — пожурила мама, хотя ее тон был легким и шутливым. — Возьми скалку со стола и раскатай это на мраморе, пока толщина не станет чуть больше четверти дюйма.

— Но вам вдвоем, кажется, так весело, — поддразнил я, раскатывая последний кусок теста.

Втроем — Хэйзел, мама и я — мы вырезали из теста печенье в форме леденцов, снежинок, рождественских елок и маленьких свитеров.

Хэйзел стряхнула муку с рук и ухмыльнулась мне.

— Это правда весело. Я забыла, как люблю печь под Рождество.

Ее улыбка задела что-то глубоко в груди.Опасно. Черт возьми, слишком опасно.

Когда первая партия вышла золотистой и идеальной, мама переложила печенье на решетку для охлаждения. Я стащил одно, даже не дав ему остыть.

— Дай угадаю, — сказал я, размахивая им в сторону Хэйзел. — Ты хочешь елочку.

— Ты обожжешь руку! — упрекнула она, широко раскрыв глаза, коса соскользнула с ее плеча, когда она наклонилась ко мне.

— Я в порядке. Смотри, — я положил печенье и повернул руки ладонями вверх.

Без колебаний она взяла одну из них в свою, пальцы легко скользнули по моей ладони, словно выискивая ожог. Ее прикосновение было мягким, любопытствующим. Моя грудь сжалась.

— Ты совсем не обжегся, — ее брови сдвинулись, губы сжались в сосредоточенности.

Мама нарочито прокашлялась у плиты. Хэйзел отпустила мою руку, смущенная, ее щеки пылали горячее, чем жар в духовке.

— Должно быть, все дело в моих грубых руках, — плавно сказал я, подмигнув Хэйзел. — Вся эта работа с деревом.

Ее губы дрогнули, словно она сдерживала улыбку, и на секунду я представил, как они снова почувствуют себя под моими.

— А теперь, — перебила мама, расставляя мисочки с глазурью и набор посыпок, конфет и кондитерских мешков, — приступаем к украшению.

Хэйзел сразу же оживилась, схватив кондитерский мешок, как оружие.

— Это самая лучшая часть.

Я тоже взял один, аккуратно выдавив ровный контур вокруг печенья-снежинки. Хэйзел наблюдала, впечатленная — пока она намеренно не толкнула мой локоть. Моя глазурь расплылась кривой линией.

Я сузил на нее глаза.

— А, так значит ты хочешь играть грязно.

Она ухмыльнулась, совершенно без раскаяния, и сосредоточенно уставилась на свое печенье. Когда она взглянула наверх, я мазнул точкой глазури кончик ее носа.

Хэйзел ахнула, смеясь и отмахиваясь от меня.

— Бенджамин!

— Что? Тебе идет. Очень по-праздничному.

В ответ она обмакнула палец в зеленую глазурь и поставила точку мне на щеке. Холодная сладость задержалась на коже, а ее озорная усмешка почти свела меня с ума.

Бабушка тихо рассмеялась со своего места с какао.

— Если вы двое закончили разрисовывать друг друга, может, украсите печенье для меня.

Но Хэйзел уже хохотала, осыпая свое печенье бурей красно-белых конфет-драже — половина из которых отскочила на стойку, а затем на пол. Я покачал головой, наклонившись ближе, чтобы мой голос был слышен только ей.

— Ты — сущее наказание.

Ее глаза встретились с моими, сверкая.

— А тебе это нравится.

Она так близко, что я чувствую жар ее тела сквозь мягкий голубой свитер. Так близко, что стоит мне лишь чуть наклониться…

— Ужин готов! — гремит Нейтан, с размаху распахивая дверь на кухню и балансируя с подносом жаркого в руках.

Хэйзел отпрыгивает, смущенно вытирая руки о полотенце. Я сглатываю, выдавливая улыбку, пока мы складываем печенье, чтобы отнести к столу.

В столовой я отодвигаю стул для Хэйзел слева от себя, затем открываю принесенное ею вино и наполняю бокалы.

— Здесь столько еды! Надеюсь, вы не стали готовить все это только из-за моего приезда, — замечает Хэйзел, разглядывая блюда с дымящимися овощами, золотистыми булочками и запеканками, с которыми мама возилась всю неделю.

— О нет, мы всегда едим как медведи, — с гордостью заявляет Нейтан.

Я давлюсь вином, пока Нейтан ухмыляется, словно он самый смешной человек на свете. Хэйзел смеется рядом со мной, звук ее смеха ясный и теплый, и мне требуется вся моя воля, чтобы не пялиться на нее во все глаза.

Мама наклоняется, чтобы нарезать жаркое, делая вид, что ничего не замечает, но я успеваю поймать забавную ухмылку на ее губах. Бабушка бормочет что-то о том, что мальчишки выпендриваются, как брачующиеся лоси, и отпивает глоток какао.

— Что ж, здесь определенно достаточно еды для дома медведей. Я чувствую себя

Она бросает на меня хитрый взгляд, и когда ее колено касается моего под столом, меня пронзает волна жара. Я не отодвигаюсь. Вместо этого я слегка плотнее прижимаюсь в ответ, чтобы она поняла — это не случайно.

Она упорно смотрит на свою тарелку, хотя уголки ее губ подрагивают вверх. Когда Нейтан передает ей пюре, она снова толкает мое колено — на этот раз увереннее — и я чуть не роняю вилку.

— С тобой все в порядке, Бен? — спрашивает папа, приподнимая бровь.

— Все в порядке, — выдыхаю я, с силой вонзая вилку в морковку.

Плечи Хэйзел дрожат от беззвучного смеха. Я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тих, чтобы слышала только она.

— Думаешь, это смешно?

— Я знаю, что смешно, — шепчет она в ответ, глаза поблескивают, когда она тянется за бокалом вина. Ее пальцы касаются моих, когда я придерживаю бокал для нее, и случайное скольжение ее мизинца по моей руке заставляет пульс бешено застучать.

Папа громко покашливает, словно чувствует, что под столом что-то назревает.

— Бенджамин говорил, ты работаешь в кондитерской в городе. Ты всегда хотела учиться кондитерскому делу?

Хэйзел откладывает вилку, вежливо улыбаясь ему.

— Вообще-то, нет. Я изучала фотографию в университете.

— Фотографию? — мама сразу оживляется, глаза загораются интересом. — Это прекрасно. Мне всегда нравилось, как фото может заморозить момент — и заставить его ожить снова.

Выражение лица Хэйзел смягчается, тронутое.

— Именно это мне и нравится в ней. Картинка может рассказать целую историю, не проронив ни слова.

Я почти физически чувствую, как мама откладывает эту информацию для своего следующего холста. Как и следовало ожидать, она бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем снова повернуться к Хэйзел.

— Бенджамин упомянул, что тебе понравилась картина в твоей комнате — и те, что в коридоре, — говорит она.

Хэйзел просияла.

— Они великолепны. Правда. Я не могла оторвать глаз. Вы так идеально передали лес.

— Спасибо, — улыбается мама, разламывая булочку пополам. — Я рисую уже очень давно. Иногда у меня просто появляется этот… зуд, и ничто не помогает, пока я не вытащу образ из головы на холст.

— Звучит как страсть, — тепло говорит Хэйзел. — Вы очень талантливы. Честно говоря, я бы хотела заказать картину для своего нового дома.

— Я была бы рада, — отвечает мама, польщенная. Затем она взмахивает рукой в сторону переполненной тарелки Хэйзел. — Но это может подождать. Ешь, пока не остыло.

Хэйзел ухмыляется, покорно разрезая свое жаркое. Она откусывает кусочек, ее глаза закрываются, и она издает тихий, непроизвольный стон.

— Это восхитительно.

Все смеются, но я не могу оторвать от нее глаз. Что-то сжимается в моей груди, и, не успев остановиться, я наклоняюсь и провожу большим пальцем по ее подбородку, где осталась капелька подливки.

Ее ресницы вздрагивают, глаза встречаются с моими. Жар поднимается в груди, пока я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тихий, чтобы слышала только она.

— Не так восхитительно, как ты.

Ее губы слегка приоткрываются, и она не отводит от меня взгляд. Ни когда отпивает еще глоток вина. Ни когда ее колено снова касается моего — на этот раз оставаясь там, теплое и неподвижное.

Я прокашливаюсь, пытаясь сосредоточиться на разговоре вокруг, но мое тело настроено только на нее. Каждое мимолетное прикосновение, каждый тайный взгляд, каждая общая улыбка притягивают меня все глубже на ее орбиту.

К тому времени, как подают десерт, я знаю наверняка две вещи:

Хэйзел была рождена, чтобы сводить меня с ума.

И сегодня вечером, когда мы наконец снова останемся одни, я не смогу устоять перед тем, чтобы поцеловать ее.

ГЛАВА 17

Хэйзел



Я поворачиваюсь к нему у двери в Опаловую комнату, с приятной сытостью после ужина и с теплом на душе после всего вечера. Бенджамин небрежно прислонился к косяку, мягкий свет из коридора выхватывает четкие углы его скул и озорную искорку в глазах.

— Надеюсь, тебе понравился вечер, — говорит он тихим, почти дразнящим голосом.

— Понравился? Он был… потрясающим, — я не могу сдержать широкую улыбку, расползающуюся по моему лицу. Нервозность от того, как я впишусь в праздник его семьи, полностью растаяла. Я не ожидала такого вечера, наполненного смехом, теплом и… им.

— Я рад, что ты приехала, — бормочет он, протягивая руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. Большой палец проводит по скуле, и я невольно прижимаюсь к его ладони, позволяя себе насладиться этим мгновением.

— Я рада, что ты пригласил меня, — шепчу я в ответ, прижимаясь ближе, чувствуя его жар. — Я не думала о том, что проведу Рождество в одиночестве, даже с моей большой, красивой елкой.

— Твои родители живут далеко? — его пальцы легко скользят вниз по моей щеке, и я погружаюсь в это прикосновение.

— Они погибли почти год назад — в автокатастрофе. Это мое первое Рождество без них, — я закрываю глаза, ощущая, как сжимается горло, пытаясь сдержать накатившую волну тоски при этой мысли.

Бенджамин приподнимает мой подбородок, и я встречаю его взгляд.

— Иногда судьба находит способ помочь нам исцелить все раны. В это Рождество ты не будешь одна.

Настенные часы пробивают одиннадцать — глубоко, резонируя, отмечая поздний час. Бенджамин бросает взгляд через плечо, прежде чем вернуть взгляд на меня, и медленная улыбка изгибает его губы. Я прикрываю рот, прорывается зевота, усталость настигает меня.

— Это был долгий день. Пора спать, — говорит он, обвивая рукой мою талию и притягивая ближе. Он прижимает губы к моим в медленном, затяжном поцелуе, от которого невозможно думать о чем-либо еще.

— Да, наверное, ты прав, — бормочу я, хотя мой разум все еще кружится от тепла его губ, прикосновения его руки, запаха хвои и кожи, что исходит от него.

Бенджамин наклоняется ближе, губы скользят по моему уху.

— О чем думаешь? — почти рычит он, его теплое дыхание посылает дрожь по спине. Он осыпает мягкими поцелуями линию моей челюсти, каждый из них — нежная искра.

— О тебе, — шепчу я, мои пальцы впиваются в его фланель, жаждая его с такой силой, какой я не ожидала. Пульс учащается, низкий гул потребности пронизывает меня.

Он усмехается, низкий, гортанный звук, что вибрирует у моей груди и посылает жар в промежность. Я прижимаю лоб к его, наслаждаясь близостью, электрическим напряжением, висящим между нами.

Бенджамин наклоняет голову, проводя носом по моему в мягком, интимном жесте.

— Знаешь, — бормочет он, — я мог бы стоять здесь всю ночь.

Я прикусываю губу, сердце колотится.

— Я бы позволила, —

Он улыбается, снова проводит большим пальцем по моей щеке, прежде чем наклониться и захватить мои губы в поцелуе, который одновременно нежен, горяч и невозможно сладок. Он говорит все без слов — обещание, желание и что-то невысказанное, витающее в воздухе.

Наконец, он отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать мне в губы:

— Сладких снов, Хэйзел.

— Спокойной ночи, Бенджамин, — шепчу я в ответ, тепло его рук все еще остается на мне, когда он мягко закрывает за собой дверь.

Я погружаюсь в мягкие простыни, сердце все еще стучит, щеки пылают от воспоминания о его губах и напряжения, что все еще гудит между нами. Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок, снег слабо мерцает за оконным стеклом, и я думаю о том, как близко он был — как согревал, как заставлял меня чувствовать себя живой.

Каждая мысль о нем не дает утихнуть моему разуму, но в конце концов истощение убаюкивает меня в беспокойный, наполненный снами сон.



Громкий глухой удар вырывает меня из сна. Я моргаю, вглядываясь в темноту комнаты, освещенную лишь серебристым светом луны, льющимся из окна. Натянув пуховое одеяло до подбородка, я зарываюсь глубже в шелковистые простыни, пытаясь дать теплу убаюкать меня вновь.

Удар раздается снова.

Со стоном я переворачиваюсь на бок и касаюсь экрана телефона. Час ночи — цифры горят резким белым светом. Я зажмуриваюсь, пытаясь заставить себя уснуть, но во рту пересохло. Кренделек свернулся клубком на соседней подушке, погруженный в блаженный глубокий сон.

Чем больше я пытаюсь игнорировать жажду, тем сильнее пересыхает горло.

— Так и знала, что нужно было выпить больше воды перед сном, — бормочу я, выскальзывая из-под одеяла. Босые ноги касаются ледяного деревянного пола, я шиплю и начинаю лихорадочно искать в сумке пушистые носки. Я как раз натягиваю один, когда очередной удар нарушает тишину.

Я замираю, бросая взгляд на окно.

— Что за черт…?

Натянув второй носок, я на цыпочках подбираюсь ближе и заглядываю наружу. Ничего, кроме нетронутого снежного покрова, сверкающего в ответ — мягкого и девственного, укрывающего землю и облепившего деревья. Наверное, снег сползает с крыши. Или лось? А лоси вообще водятся в этих краях?

Покачав головой, я крадусь к двери. Третья ступенька поскрипывает под моими шагами, я замираю, затаив дыхание. Вокруг тишина, и я осторожно спускаюсь по оставшимся ступеням, пробираясь на кухню.

Я стою у раковины, наливая молоко в стакан, когда это происходит снова — еще один глубокий, гулкий удар.

Сердце бешено колотится, я подношу холодное молоко к губам, хватая со стола печенье, чтобы успокоиться. Встав на цыпочки, я заглядываю в кухонное окно.

У меня отвисает челюсть.

Прямо на снегу два массивных белых полярных медведя сцепились в жестокой схватке. Один отбрасывает другого в дерево, отчего облако снега осыпается вокруг них. Более крупный медведь упирается лапами в грудь противника, затем поднимает голову к луне и издает рев такой силы, что стекла дрожат.

Полярные медведи. Не один — а два. На Тихоокеанском Северо-Западе.

Насколько я помню, полярные медведи не должны здесь водиться.

Бенджамин знал, что в этих лесах водятся полярные медведи?

Я снова смотрю в окно, но медведи исчезли. Мне померещилось? Может, я еще не до конца проснулась. Я доедаю печенье и допиваю молоко, прежде чем ополоснуть стакан и поставить его в раковину.

Я уже поворачиваюсь к лестнице, когда задняя дверь в прихожей дребезжит. Я замираю, одной рукой ухватившись за перила, сердце бешено стучит в груди. Разве медведи умеют открывать двери? Прежде чем я успеваю решить, бежать наверх или к передней части дома, дверь с треском распахивается — и я встречаю взгляд более крупного полярного медведя.

Только сейчас, менее чем в десятке шагов от меня, он выглядит втрое больше, чем казался из окна. Крик застревает в горле, я поворачиваюсь, чтобы рвануть вверх по лестнице.

— Хэйзел, постой.

Теплый, знакомый голос Бенджамина прорезает воздух, и я замираю, обернувшись.

В дверном проеме позади меня — там, где мгновение назад стоял медведь, — стоит Бенджамин. Только… он стоит там совершенно голый. Мой взгляд скользит с его лица, вырисовывая четкие линии его бедер к тропинке волос, что ведет прямиком к его…

Я сглатываю, щеки пылают, когда я поспешно поднимаю глаза на его лицо, встречая его слегка забавляющийся взгляд.

— Медведь вылез из мешка, — съязвил Нейтан через плечо, подталкивая брата сзади. — Подвинься — снег пошел, а я тут задницу морожу.

Я закрываю глаза обеими руками, пока Нейтан пробирается мимо Бенджамина и взбегает по лестнице позади меня, перепрыгивая через ступеньку.

— Он ушел, — говорит Бенджамин, и я приоткрываю один глаз, чтобы увидеть, что он натянул штаны — хотя теперь они оставляют мало места для воображения, ведь я уже видела… все.

— Ты… ты…

— Медведь, — его голос хриплый, он говорит почти неохотно. — Ну… белый медведь. Я не совсем так планировал тебе это сказать, — его рука дергается, словно он хочет протянуть ее ко мне, но вместо этого опускается вдоль тела, сжимаясь в кулак.

— А когда ты планировал сказать? — пульс стучит в ушах, пока слова вырываются наружу. Я подозревала, что Бенджамин и его семья не совсем обычные люди. Ноэто? Оборотни-полярные медведи? Я бы никогда не догадалась.

— Я не знаю, — признается он, сжимая челюсти. — Не было подходящего момента.

— И каков же был твой план? — я подпрыгиваю, усаживаюсь на стойку и скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть строго, даже пока жар и нервозность крутятся во мне.

— Каков был план? О, я просто спас тебя из снежной бури и привез домой. Кстати, по секрету, я полярный медведь. Или может — эй, вся моя семья медведей хочет, чтобы ты осталась на Рождество в доме в нескольких часах езды от города, — его зубы сжимаются, ворчливая маска лесоруба снова наползает на того мягкого мужчину, что готовил со мной какао для бабушки и помогал маме печь печенье, просто чтобы я почувствовала себя желанной.

— В этом есть доля правды, — тихо бормочу я, смягчаясь. Моя рука находит его предплечье, его кожа излучает жар, несмотря на то, что он только что зашел после драки в снегу. — Но… было довольно впечатляюще смотреть, как ты впечатываешь брата в дерево. Вы всегда так деретесь?

Его взгляд встречается с моим.

— Иногда. Традиция в канун Рождества — праздновать в полночь в нашей медвежьей форме. Мои родители больше не дерутся — не со сломанной ногой отца — но

До меня доходят его слова, и губы медленно изгибаются.

— Так… мы одни?

Его брови взлетают от намека в моем тоне, но я не даю ему времени ответить. Скользя руками в его волосы, я притягиваю его ближе, пока наши губы не оказываются на расстоянии вздоха.

— Бабушка спит внизу, а Нейтан оставит нас в покое, если понимает, что для него лучше.

Я хмыкаю в волнении, звук вибрирует между нами.

— Я могу придумать другой способ отпраздновать.

Низкий рык прокатывается по его груди, пока мои ноги обвиваются вокруг его талии, притягивая его еще ближе. Мое лоно прижимается к толстой, твердой выпуклости, напряженной под его джинсами — разделенные лишь двумя сводящими с ума тонкими слоями ткани.

— Хэйзел… — его голос напряжен, предупреждает, но губы скользят к моему уху, посылая мурашки вниз по позвоночнику.

— Ты уверена? — слова гудят о мою кожу, глубоко и собственнически.

— Да, — шепчу я, прежде чем сомнение успевает просочиться в мой разум.

Его руки сжимают меня, сильные и уверенные, и он без усилий поднимает меня со стойки. Дыхание прерывается, когда его рот захватывает мой, голодный, горячий, пока он несет меня к лестнице. Мои пальцы впиваются в его волосы, бедра трутся о него, каждый шаг разжигает огонь между нами все сильнее.

К тому времени, как мы достигаем площадки, мои ноги дрожат. Он останавливается, прижимая меня к стене с глухим стуком, бедра вдавливаются в мои. Твердый ствол его возбуждения заставляет меня ахнуть в его рот, жар устремляется прямиком в лоно.

— Бенджамин… — мой голос срывается на его имени.

Он отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом, его дыхание прерывисто.

— Последний шанс, Хэйзел. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Вместо этого я беру его лицо в ладони, проводя губами по его, и шепчу в нежном поцелуе.

— Не останавливайся.

Этого достаточно. Низкий рык вырывается из его груди, первобытный и голодный, когда он отталкивается от стены и несет меня оставшийся путь. Он проходит мимо Опаловой комнаты, направляется к следующей, пинает дверь, шагает через всю комнату и аккуратно укладывает меня на темно-синие простыни того, что может быть только его кроватью.

Кровать Бенджамина.

Мой взгляд жадно пьет его образ — широкие плечи, грудь, покрытую небольшим количеством волос, мышцы, играющие под кожей. Сила, сдержанная и сконцентрированная, только для меня.

Я приподнимаюсь, тянусь к подолу своей пижамы, пока он не накрывает мои руки своими.

— Дай мне, — бормочет он, голос густой. Он снимает ткань через мою голову медленно, благоговейно, словно разворачивая подарок. Его пальцы скользят вниз по моим обнаженным рукам, оставляя мурашки.

— Ты прекрасна, — хрипит он, прежде чем снова опустить рот на мой. Его поцелуй горячий, всепоглощающий.

Я выгибаюсь под ним, отчаянно жаждая большего, и его губы скользят вниз по моей шее, покусывая и посасывая, пока мои соски не затвердевают, упираясь в тонкое кружево бюстгальтера. Он стонет от прикосновения, стаскивая бретели нетерпеливыми руками, прежде чем накрыть одну грудь своим ртом. Жар его языка заставляет меня вскрикнуть, спина выгибается, пальцы впиваются в его волосы.

— Бенджамин… — звук наполовину мольба, наполовину стон.

Он поднимает взгляд и шепчет:

— Скажи мне, чего ты хочешь.

— Тебя. Всего тебя, — я нетерпеливо ерзаю, мои пальцы цепляются за пояс его штанов, расстегивая пуговицу и высвобождая его член. Бенджамин шипит, когда я обхватываю его ствол руками, и я замираю.

— Прости. Мои руки слишком холодные? — я ослабляю хватку, собираясь отстраниться.

— Нет, не останавливайся, — член дергается в моей ослабевшей хватке, и капля смазки блестит на кончике. Мой язык выскальзывает, пока я смотрю на него, большой палец проводит по его бархатистой головке.

— Богиня, ты… больше, чем я представляла, — бормочу я, пока ласкаю его. Его кулаки впиваются в простыни рядом со мной, позволяя мне исследовать.

— Я буду медленным, — говорит он, застывая передо мной. — Но если ты не остановишься сейчас, я кончу.

Я отпускаю его, и он стаскивает с меня леггинсы и трусики, целуя мои бедра, мягкими руками раздвигая ноги. Первое прикосновение его рта к моей сердцевине заставляет меня ахнуть, бедра вздрагивают. Он усмехается, прижавшись ко мне, — низко и порочно, — прежде чем его язык погружается глубже, лаская и выводя круги, пока я не начинаю извиваться под ним, вцепившись в простыни.

Жар нарастает быстро, яростно, закручиваясь тугим узлом в животе.

— Бенджамин, я…

— Кончи для меня, — рычит он, вводя внутрь два толстых пальца, пока его язык щелкает по клитору. Все это вместе разбивает меня вдребезги. Удовольствие накатывает волнами, мои бедра дрожат вокруг его головы, пока я кричу его имя.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, он уже надо мной, жестко целует, позволяя мне вкусить себя на его губах.

— Ты уверена? — снова спрашивает он, голос хриплый от сдержанности.

— Да, — выдыхаю я, притягивая его ближе, обвивая ногами его бедра.

Он тянется и достает фольгированную упаковку из прикроватной тумбочки. В этом движении я мельком замечаю татуировку — гигантскую медвежью лапу, охватывающую его плечи, подушечки которой затенены формами леса, гор и луны.

— Что это? — Я приподнимаюсь на локтях и провожу пальцем по темным чернилам, контрастирующим с его кожей.

Он ухмыляется, поворачиваясь ко мне лицом, пока натягивает презерватив на свой ствол. Он прижимается к моему входу, толстый и неумолимый.

— Ты хочешь этого или услышать историю моей татуировки?

— Пожалуйста, Бенджамин, — стону я, все мысли о его татуировке исчезают, пока мои бедра дергаются вверх, ища трения.

С гортанным стоном он входит внутрь, медленно и осторожно. Мои ногти впиваются в его плечи, когда он погружается до упора, его лоб опускается на мой. Он замирает, позволяя моему телу приспособиться к его объему.

— Богиня, Хэйзел… — его голос срывается на моем имени. — Ты чертовски хороша.

Он начинает двигаться, сначала медленно, каждый толчок глубокий и обдуманный. Мое тело жаждет большего, покачиваясь навстречу ему, побуждая его быстрее. Он рычит и отвечает мне, двигая бедрами резче, глубже.

Каждое движение посылает искры сквозь меня, давление нарастает снова — выше и горячее. Он целует меня, и его рука скользит между нами, чтобы начать выписывать круги вокруг клитора. Дополнительная стимуляция отправляет меня в свободное падение, удовольствие разрывает меня так яростно, что я кричу, трясясь под ним.

Бенджамин ревет, звук животный и грубый, когда он следует за мной за грань, его тело содрогается, когда он кончает. Он обрушивается на меня, грудь тяжело вздымается, член все еще глубоко погружен в меня, его вес — успокаивающее, тяжелое одеяло.

Долгий момент мы просто дышим — сплетенные вместе, мир

— Моя, — рычит он, набрасывая одеяло на нас обоих и целуя меня в макушку.

— Твоя, — шепчу я, цепляясь за него, пока тают отголоски наслаждения.

ГЛАВА 18

Бенджамин



— Доброе утро, красавица, — бормочу я у виска Хэйзел, мой голос все еще хриплый от сна. Она шевелится в моих объятиях, ресницы трепещут, а на губах расплывается медленная, ленивая улыбка. Она прижимается ближе, ее теплое тело идеально повторяет изгибы моего — словно она была создана, чтобы помещаться здесь, рядом со мной.

— Еще несколько минуточек, — бубнит она в мою грудь.

— Столько, сколько захочешь, — шепчу я, крепче прижимая ее к себе, пальцы выводят ленивые узоры на ее обнаженной спине. Ее кожа невероятно мягкая, шелковистая под моим прикосновением, и мысль о том, чтобы сдвинуться — разорвать этот хрупкую утреннюю атмосферу, — кажется преступлением.

Но я знаю, что реальность ждет нас по ту сторону двери. Со вздохом я целую ее в волосы.

— Если мы скоро не спустимся, нам этого никогда не забудут — особенно если заглянут и обнаружат, что ты не в своей кровати, — мой большой палец скользит по ее позвоночнику легчайшими прикосновениями, вызывая легкую дрожь. — К тому же, кто знает, какие шалости творит твой маленький зверь в одиночестве.

— Он не просто зверь — он ежик, — поправляет Хэйзел, приоткрывая один глаз с притворной суровостью.

Вид ее, пытающейся выглядеть строго — волосы растрепаны после сна, губы все еще распухли от моих поцелуев — заставляет что-то сжаться в моей груди. Затем она откатывается, садится, одеяло сползает до ее талии. Утренний свет льется на ее кожу, лаская каждую округлость. Ее груди обнажены, розовые соски умоляют о моем прикосновении.

Повинуясь инстинкту, я стону.

— Пожалуй, мы можем опоздать на несколько минут, — моя рука движется прежде, чем я успеваю остановить ее, пальцы нежно щипают ее сосок.

— Бен! — взвизгивает она, и смех вырывается, пока она отмахивается от моей руки. Она устремляется к краю кровати, одеяло сползает еще ниже, и я даже не пытаюсь скрыть, насколько мне нравится этот вид — ее обнаженные изгибы, пока она подбирает разбросанную одежду.

— Это… бекон? — спрашивает она, принюхиваясь к воздуху, пока натягивает пижаму.

— Скорее всего, — я с трудом отрываюсь от тепла кровати, натягивая джинсы. — Мама любит устраивать рождественский завтрак с размахом.

Хэйзел проводит пальцами по своим спутанным волосам, хмурясь, глядя в маленькое зеркало на моей стене.

— Похоже, в них ночевала пара крыс.

Я подхожу к ней сзади, обвиваю руками за талию и притягиваю вплотную к себе. Она хихикает, извиваясь, когда моя щетина скользит по ее шее, а я целую ее чуть ниже уха.

— Ты прекрасно выглядишь, — бормочу я — и это правда. Растрепанная, раскрасневшаяся, сонная… Она никогда не выглядела более идеальной.

— Тебе так может казаться, — дразнит она, — но твоя бабушка никогда нам этого не простит. Мне нужна моя расческа.

— Делай, что нужно. Я встречу тебя внизу, — я оставляю последний поцелуй на ее щеке, не желая отпускать. — Сливки в кофе?

— И сахар, пожалуйста, — она дарит мне быструю улыбку, прежде чем выскользнуть за дверь. Я прислушиваюсь к тому, как удаляются ее тихие шаги, к легкому скрипу половиц в коридоре, как открывается и закрывается дверь Опаловой комнаты.

Вокруг меня оседает тишина, но она не пустая. Воздух все еще гудит из-за нее — от ее запаха и ее магии.

Я провожу рукой по волосам, медленно выдыхая. Я никогда не устану от этого — просыпаться с Хэйзел, запутавшейся в моих простынях, дразнить ее, пока ее смех не наполнит мои утренние часы, ее запах не пристанет к моей коже. Я хочу этого каждый день.

То есть… если она захочет меня.

Мысль о том, что она уедет после праздников, впивается в сердце, как нож. Мы из двух разных миров. У меня есть моя семья и ферма. У нее есть… все остальное.

Ты что, слепой? Она хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Хотеть и любить — две разные вещи, — бормочу я в пустоте комнаты.

Почему бы не то и другое вместе?

Не успеваю я поспорить со своим медведем дальше, как знакомый голос прерывает меня.

— Таааааак, — протянул Нейтан с порога, прислонившись к косяку с самодовольной ухмылкой на лице.

Я хмурюсь, натягиваю носки и пробираюсь мимо него.

— Что тебе нужно?

— О, ничего, — говорит он с поддельной невинностью, следуя за мной, как надоедливая тень. — Просто хотел убедиться, что ты еще жив. Не припомню, чтобы ты просыпался так поздно.

Я стискиваю зубы, но уголок рта предательски дергается вверх. Он знает. Черт, вся моя семья, наверное, знает.

И как бы я ни ненавидел доставлять Нейтану удовольствие, я не могу заставить себя беспокоиться об этом. Хэйзел наверху, готовится к рождественскому завтраку. Она провела ночь со мной. И спрятанный под елкой подарок, который я выбрал специально для нее, нечто маленькое, но значимое.

Я заметил его тем утром в витрине магазина, сразу после ее почти катастрофического падения с лестницы. Что бы с ней случилось, если бы меня там не было?

Нечто куда худшее, чем растянутая лодыжка.

Я содрогаюсь и отгоняю эту мысль, спускаясь по лестнице.

— Доброе утро, Бенджамин. Ты хорошо спал? Мы не видели вас двоих, когда вернулись, — говорит мама, не оборачиваясь, запах шкворчащего бекона наполняет кухню.

— Спал? Ага. Спал как младенец. Лег рано, вообще-то, — я хватаю две кружки — белый фарфор с нежными снежинками по бокам — и наполняю обе кофе. Одну черным для себя, в другую добавляю полную ложку сахара и наливаю сливок. Кофе для Хэйзел. Именно так, как она любит.

— Еще бы, — Нейтан небрежно прислоняется к стойке, ухмыляясь, как сам дьявол. — Насыщенная ночь. Не могу его винить, правда — ведьмы хитры. Бьюсь об заклад, у тебя руки были полны забот.

Я давлюсь кофе и разбрызгиваю его по полу.

— Нейтан! — мама журит его, пока я разражаюсь кашлем. Он заливается хохотом, хлопая меня по спине, словно пытаясь выбить остальное.

— Полегче, старик, — дразнит он между приступами смеха. — Я просто шучу.

Он не теряет темпа, протягивая руку мимо мамы, чтобы стащить полоску бекона, прежде чем она успевает отшлепать его.

Мама цокает на нас обоих, но ее тон смягчается, когда она спрашивает:

— Хэйзел уже проснулась?

— Вот, мам, — Я снимаю их с крючка рядом с кофеваркой и вытаскиваю противень для нее, ставя остывать.

— Ммм, пахнет восхитительно, — бормочет Хэйзел, спускаясь с последней ступеньки.

Я оборачиваюсь, и на мгновение кухня, моя семья, черт возьми — весь остальной мир — исчезает. Ее волосы расчесаны в свободные волны золота с синими прядями, ниспадающие на плечи. Она одета просто — облегающие джинсы, мягкий белый кашемировый свитер, что сидит как влитой, и шапочка с нелепым помпоном. Но она выглядит сияющей, ее щеки слегка порозовели от сна и холода.

Моя.

Мой медведь рычит от собственнической гордости, просто видя ее в утреннем свете на нашей кухне. Захотела бы она остаться в большом доме, если бы наши отношения стали серьезнее? На территории есть дюжина маленьких домиков, если она не захочет. Как бы инстинкт ни толкал меня остаться с кланом, чем дольше я нахожусь рядом с ней, тем больше я понимаю, что сделаю для нее все.

— О, дорогая, тебе холодно? — брови мамы сходятся, в голосе слышна забота.

Хэйзел улыбается, качая головой. — Все в порядке, мне просто нужно…

— Держи свой кофе, — вклиниваюсь я, вручая ей дымящуюся кружку, прежде чем она успевает договорить.

Ее пальцы с благодарностью смыкаются вокруг чашки, плечи расслабляются. Она закрывает глаза, вдыхая аромат, прежде чем сделать медленный глоток. При виде того, как ее губы обхватывают краешек, меня бросает в жар. Она тихо выдыхает, а затем смотрит на меня из-под ресниц с самой милой и застенчивой улыбкой.

— Идеально. Спасибо.

Богиня, она прекрасна. Я готов столкнуться с метелью, волками, черт возьми — даже с самодовольной рожей Нейтана — лишь бы видеть, как она смотрит на меня так каждое утро.

— Осторожнее, Хэйзел, — протягивает Нейтан, утаскивая еще одну полоску бекона. — Продолжай хвалить его так, и его эго не пролезет в дверь.

— Продолжай болтать, и ты не доживешь до обеда, — рычу я, бросая на него поверх плеча Хэйзел свирепый взгляд.

Он лишь подмигивает ей, невозмутимый.

— Видишь? Оно уже непомерно.

Хэйзел хихикает в свою кружку, и хотя я хмурюсь на Нейтана, моя грудь готова разорваться. Потому что она здесь. Она смеется. И я не хочу, чтобы это утро когда-либо кончалось.

— Почему бы вам двоим не отнести это на кофейный столик и не проверить, не нужно ли бабушке добавить какао, прежде чем мы откроем подарки? Ваш отец должен вот-вот вернуться с прогулки.

Словно по сигналу, открывается задняя дверь, и входит папа, опираясь на костыли.

— Кто-то звал меня? Ммм, дорогая, пахнет чудесно, — он чмокает ее в щеку, прежде чем повернуться к нам. — Доброе утро, мальчики. Хэйзел. Надеюсь, вы все хорошо спали.

— Да, спасибо. — Хэйзел ставит свою кружку на стойку, прежде чем потянуться к тарелке с беконом. — Вот, я могу помочь с этим.

— Не-а, — огрызаюсь я, забирая тарелку у нее и возвращая ей кружку. — Ты у нас гостья. Иди, устройся поудобнее.

— Я вполне способна…

— Я ничего не говорил про твою неспособность, — я позволяю тыльной стороне ладони коснуться ее руки. — Я пойду за тобой.

Она вздыхает, но губы изгибаются в улыбку, прежде чем она исчезает в дверном проеме. Эта улыбка — она бьет меня, как удар в грудь, сладко и остро. Она даже не представляет, что со мной делает.

Я хватаю все еще горячий противень с булочками с корицей как раз в тот момент, когда мама заканчивает покрывать их толстым слоем глазури из сливочного крема. но я проголодался не по булочкам. Это из-за нее. Всегда из-за нее.

Как раз когда я собираюсь последовать за Хэйзел в гостиную, она снова появляется в дверном проеме, волосы перекинуты через плечо.

— Я же сказал тебе… — начинаю я.

— Бабушка захотела еще горячего какао, — она ухмыляется, поднимая пустую кружку, как доказательство.

Эта ухмылка. Черт возьми, она точно знает, как обезоружить меня.

— Ты невыносима, — бормочу я, хотя улыбка, подергивающая мои губы, выдает меня. — Нейтан мог бы справиться.

Она проносится мимо, достаточно близко, чтобы ее плечо коснулось моего, посылая через разряд по всему моему телу. Я сдерживаю стон. Если она будет продолжать смотреть на меня так, я не переживу это утро.

Я ставлю противень с булочками на две подставки на кофейном столике. Бабушка смотрит на меня с ухмылкой со своего места у камина, ее глаза озорно поблескивают. Это никогда не к добру.

— Что ты задумала? — спрашиваю я, сужая глаза.

— О, ничего, — она откидывается назад, с преувеличенной невинностью, потягиваясь, как кошка на солнце. — Почему бы не проследить, чтобы твоя ведьмочка не забыла взбитые сливки и зефир?

Моя ведьмочка.То, как бабушка это говорит — небрежно, словно Хэйзел уже принадлежит мне — сжимает мне грудь. Я хочу, чтобы она принадлежала мне. Я хочу ее в своих объятиях, в этой семье, в моей жизни. Навсегда.

Но взгляд бабушки вызывает подозрительное покалывание. Что она замышляет?

Я поворачиваюсь обратно к кухне и чуть не сталкиваюсь с Хэйзел. Она балансирует с кружкой бабушки, на которую водружена шаткая гора взбитых сливок, грозящая обрушиться в любую секунду.

— Привет, — выдыхает она, щеки розовеют, когда она смотрит на меня — а затем поверх меня.

Мой взгляд следует за ее взглядом, и тогда я вижу ее.

— Омела, — бормочу я, и низкий рык скользит в этом слове. Когда, черт возьми, ее тут повесили?

— Омела, — повторяет она тихим голосом, прежде чем ее глаза снова встречаются с моими. В них искорка — нервная, да, но также и голодная. — Такова традиция.

Мир сужается до нас двоих. Пульс ревет в ушах, пока я наклоняюсь медленно, давая ей шанс отстраниться. Наши губы едва соприкасаются, но ее вкус — сладкий, теплый, опьяняющий — воспламеняет мои чувства. Мой медведь рычит от удовлетворения, отчаянно желая большего.

— Снимите комнату! — гаркает Нейтан позади нас.

Хэйзел отскакивает, и я ругаюсь себе под нос, мгновение испорчено. Но ее глаза остаются прикованными к моим — широко раскрытые, дикие, жаждущие. Этот поцелуй, каким бы кратким он ни был, ничуть не похож на наш первый поцелуй под омелой. На этот раз никаких колебаний. Никаких сомнений. Только потребность.

И, богиня, я хочу еще.

— Я убью тебя, — рычу я себе под нос, когда Нейтан выхватывает чашку из рук Хейзел и протискивается мимо нас, ухмыляясь, как истинный провокатор.

Щеки Хэйзел пылают, но

Мы поворачиваемся и направляемся в гостиную. Бабушка ждет — конечно, ждет. У нее именно тот взгляд — наполовину невинный, наполовину торжествующий — что означает, что она намеренно устроила эту ловушку с омелой.

— Ну что ж, — говорит бабушка, переводя взгляд с Хэйзел на меня. — Это заняло некоторое время. Вас двоих что-то… задержало?

— Мы, э-э, столкнулись с Нейтаном.

— Так он и сказал, — отвечает бабушка, поднимая свою кружку с безмятежной улыбкой, хотя глаза ее сверкают. — Идеально. Со взбитыми сливками. И зефиром. Ты внимательная слушательница, дорогая.

Плечи Хэйзел слегка расслабляются от похвалы, хотя я замечаю, как ее пальцы сжимают край свитера. Ей не нравится быть в центре внимания. Пока еще.

Однако мне нравится, как горят ее щеки, когда она смущена.

— Осторожнее, Хэйзел, — вставляет Нейтан с кресла, уничтожая уже вторую булочку с корицей. — Бабушка сделает тебя любимым внуком, если ты будешь и дальше нас затмевать.

Я хватаю одну из декоративных подушек и швыряю ее ему в голову. Он уворачивается, хохоча, крошки разлетаются повсюду.

— Повзрослей, — бормочу я, но уши горят. Румянец Хэйзел становится ярче, и я клянусь, Нейтан за это заплатит.

— Я не…

— Просто игнорируй Нейтана. Мы возьмем тарелки и потом откроем подарки, — говорю я, кладя руку ей на поясницу и направляя ее к двойному дивану, прежде чем сесть рядом с ней.

— Но я ничего не принесла, — протестует она, принимая тарелку, которую я предлагаю, прежде чем наложить себе бекона, яиц и булочек с корицей.

Ей нужно восстановить силы. Накорми ее.

— Давай я, — я беру тарелку с фруктами, до которой она не может дотянуться, и пододвигаю ее ближе.

— Спасибо, — говорит она, накладывая себе немного.

Мама с папой заходят с кухни — мама несет оба их напитка — и устраиваются рядом друг с другом. Нейтан поглощает свою еду, прежде чем плюхнуться у подножия елки, где десятки подарков поблескивают в серебряной и синей упаковке.

— Бабуля, это тебе, — протягивает Нейтан, вручая ей аккуратно завернутый сверток. Она разрывает бумагу, доставая пушистый свитер, восторг зажигается в ее глазах.

— Держи, Хэйзел, — Нейтан бросает следующую коробку в мою сторону, и я легко ловлю ее, прежде чем передать ей.

Она моргает, ошеломленная.

— О, вам действительно не стоило, — шепчет она, голос ее слегка дрожит, пока она осторожно разворачивает небольшую рамку, внутри которой одна из маминых картин — замерзшее озеро в сумерках, окруженное соснами, красный кардинал, застывший в полете.

Дыхание Хэйзел прерывается. Единственная слеза скатывается по ее щеке, и что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— После того как Бенджамин упомянул, как тебе понравились картины наверху, — мягко говорит мама, — я подумала, что это будет хорошим подарком на новоселье.

Хэйзел смотрит на нее с улыбкой, той улыбкой, что излучает тепло через всю комнату.

— Она идеальна.

Нейтан, конечно, несется дальше — вручая подарки маме, папе, бабушке и мне, попутно распаковывая свои. Хотя мы все взрослые, мама настаивает на сохранении традиции: сидеть вместе, открывать по одному, пока елка сияет в углу.

Затем Нейтан добирается до последней коробки. Моей. Для Хэйзел. Он перебрасывает ее мне с ухмылкой.

— Это от меня, — бормочу я, кладя коробку ей в руки.

Она не спешит — развязывает ленту, разглаживает бумагу, прежде чем наконец развернуть ее. Когда она приподнимает крышку, ее тихий вздох заставляет мое сердце споткнуться.

Внутри лежат подбитые флисом белые шерстяные варежки, которые я видел в городе — те, что сразу заставили меня вспомнить о ней.

— Бенджамин, они прекрасны, — выдыхает она, натягивая их и сгибая пальцы.

Я не могу сдержать ухмылку, растягивающую мои губы.

— Я помнил, как мерзнут твои руки — и что ты вечно забываешь варежки, — мой голос звучит смущенно, но внутри я пытаюсь устоять против накатывающей волны желания.

Ее рука в варежке касается моей, когда я наклоняюсь собрать обрывки упаковочной бумаги, и прикосновение пронзает меня, как молния.

— Это идеальный подарок, — тихо говорит она.

Я смотрю на нее — светлые волосы с голубыми прядями перекинуты через плечо, свитер облегает ее изгибы, улыбка ярче рождественских гирлянд, мерцающих на камине, — и я понимаю.

Я пропал. Абсолютно, полностью пропал.

Когда она встает и приподнимается на цыпочки, мягко прижимая свои губы к моим, вся комната растворяется. Мои руки движутся инстинктивно, скользя вокруг ее талии, прижимаю ее ко мне, притягивая ближе, словно я могу обнимать ее вечно.

— С Рождеством, Бенджамин. Спасибо тебе.

Я прижимаю губы к ее виску, вдыхая аромат, мое сердце колотится, словно желает вырваться из груди.

— С Рождеством, сладкая булочка.



Спустя несколько часов после того, как я отвез Хэйзел домой, все еще чувствуя тепло ее пальцев, переплетенных с моими, я проделал обратный холодный путь до дома.

Тихо.

Я никогда не замечал, насколько здесь тихо, пока яркое, прекрасное присутствие Хэйзел не вошло в мою жизнь.

— Уже вернулся? — дразнит Нейтан, когда я вхожу в заднюю дверь. — Я думал, мы не увидим тебя несколько дней.

— Заткнись, — бормочу я, снимая шарф и швыряя им в него.

— Она такая милая девушка. Тебе стоит почаще приглашать ее, Бенджамин, — говорит мама, выхватывая шарф у Нейтана и вешая его на крючок у двери.

— Я не знаю, стоит ли…

— Если ты собираешься сказать, что не знаешь, взаимны ли ее чувства, то ты бо́льший дурак, чем я думала, — перебивает бабушка, входя на кухню, опираясь на трость.

Сующие нос в чужие дела женщины-полярные медведи.

Не могу сказать, что не согласен с ними. Почему ты отступаешь? Она явно хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Я иду спать. Это был долгий день, — мой голос звучит грубо, грубее, чем я намеревался, но если пробуду внизу еще минуту, я развалюсь у них на глазах.

Снаружи небо окрашивается пурпуром, пересеченным тающими золотыми полосами, а горизонт уже погружен в ночь. Я смотрю слишком долго, затем отворачиваюсь и тяжело поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего.

Дверь с грохотом захлопывается за мной от удара ботинка. Я не утруждаю себя раздеванием, просто падаю на кровать, словно могу убежать от боли в груди.

Ее запах накрывает меня мгновенно — ириска, печенье и та едва уловимая нота чего-то уникального, присущего только ей. Он цепляется за простыни, за подушки, за меня. Я зарываюсь лицом

Поездка к ее дому прокручивается в голове, каждая секунда тишины громче слов. Ее рука такая маленькая в моей, удерживает меня, привязывает к чему-то, в чем я не знал, что нуждаюсь так сильно. И все же, когда мы подъехали к ее дому, она не пригласила меня войти. Не попросила остаться.

Она встала на цыпочки, поцеловала меня в щеку и пожелала безопасной дороги домой. И все.

И я отпустил ее.

И ты не попытался уговорить ее остаться.

Мысль прорезает тишину. Моя челюсть сжимается. Грудь горит.

— У нее есть работа. Жизнь, — я произношу эти слова вслух, словно это делает их правдой, превращает их в причину вместо трусливой отговорки.

Но правда? Слова, что вертелись на языке, открытые и отчаянные, были совсем другими.

Я не хочу уходить. Я не хочу, чтобы ты была далеко от меня. Останься.

Они горели во мне, тяжелые и настоящие, задолго до того, как она прошептала«спокойной ночи». Я хотел сказать их с той самой секунды, как мы покинули дом моей семьи — когда ее пальцы коснулись моих, и я понял, как неправильно было отпускать ее.

Так почему же ты не сказал?

Потому что если я скажу это — если выложу это — обратного пути не будет. Нельзя будет отменить заявление прав. А если она не чувствует того же…

Я резко и горько вздыхаю, прижимая ладони к глазам. Потолок расплывается, когда я опускаю руки, складывая их за головой.

Сон не приходит быстро — не тогда, когда ее запах преследует меня, не тогда, когда эхо ее смеха застревает в груди, не тогда, когда призрачное ощущение ее губ все еще теплится на моей коже.

Проходит целая вечность, прежде чем я наконец проваливаюсь в сон, и даже тогда мне снится она.

ГЛАВА 19

Хэйзел



Я просыпаюсь от пронзительного звука будильника. Моя рука бессознательно шлепает по кнопке отложенного сигнала, прежде чем мозг успевает проснуться, и в голове кружится недоумение. Зачем я ставила будильник, если заснула в объятиях Бенджамина — в его кровати, в безопасности и тепле?

Холодное осознание накрывает меня, когда я открываю глаза.

Я дома.

Не в его комнате, не завернута в тяжелое одеяло, пахнущее хвоей и древесным дымом. Просто здесь, в моем крошечном однокомнатном домике, свернувшись в одиноком гнезде из одеял на полу.

Моя елка слабо мерцает в углу — каждая игрушка обдуманно развешана, каждая гирлянда светится, — но она не приносит того же тепла, что рождественская ель Оаквудов. Их елка казалась живой, заколдованной — наполненной смехом, традициями и любовью.

Моя же чувствуется… обычной.

А обычное, после двух дней магии, отдает горечью.

Я тру глаза и, пошатываясь, иду на кухню. Кофеварка с хрипом оживает, наполняя пространство привычным землистым ароматом. Я готовлю кофе именно так, как люблю, с кусочком поджаренного хлеба с маслом. Но когда я откусываю, вкус кажется пустым. Пресным. Безвкусным по сравнению с пиршествами, что готовила мама Бенджамина, с тем, как он воровал кусочки с моей тарелки с ухмылкой, от которой переворачивалось в животе.

Неужели я буду до конца жизни сравнивать каждую трапезу с кухней его семьи?

Я плюхаюсь на стул, притягивая ближе телефон, надеясь — нелепо надеясь — что пропустила сообщение, звонок, что-то. Но мои уведомления пусты. Я дала Бенджамину свой номер перед отъездом, вложила ему в руку бумажку, словно это что-то значило. Он сунул ее в карман, ухмыляясь, как дурак.

Разве он не говорил, что связь там неустойчивая? Мой телефон терял сигнал больше одного раза за время визита. Может, он просто… не может.

И все же разочарование подкрадывается, как мерзкий сквозняк.

Дрожь пробегает по спине, пока разум предает меня, утаскивая обратно в тот первый вечер нашей встречи — снег падает густо и слепяще, моя машина зарыта в сугроб, связи нет, выхода нет. А потом Бенджамин, величественный, как сама жизнь, появляется сквозь бурю, как какой-нибудь страж-лесоруб.

Я отмахиваюсь от этих мыслей и допиваю кофе, заставляя себя двигаться. Нормальность. Рутина. Работа поможет.

У двери мой взгляд цепляется за подарок, который он мне подарил, — подбитые флисом варежки, белая шерсть мягкая, как облако. Я натягиваю их, прижимаю к носу, вдыхая слабые следы запаха корицы и хвои. В груди ноет, но я наслаждаюсь теплом, выходя на острый холодный зимний воздух.

Городок точно такой же, как всегда. Витрины украшены, венки висят, снег сгребен в неровные сугробы. Но все выглядит… как-то тусклее. Словно блеск стерли, оставив лишь серость.

— Возьми себя в руки, Хэйзел, — бормочу я, натягивая варежки туже. — Одна ночь с мужчиной, — мои щеки пылают при одном воспоминании о том, как это было хорошо, — не стирает магию остального мира.

За исключением… этой ночи?

Впервые с тех пор, как умерли мои родители, я начала чувствовать, что мир снова стал ярким. Что, возможно, есть красота, за которую стоит держаться. А теперь, когда я стою посреди городка, все кажется пустым без него рядом.

Я заезжаю на заднюю парковку у магазина и чуть не спотыкаюсь о собственные ноги, когда замечаю высокую фигуру, идущую по улице. Синяя клетчатая рубашка. Широкие плечи. Сердце подпрыгивает и бешено колотится — Бенджамин…

Но мужчина подходит ближе, и это не он. Просто незнакомец.

Я обмякла, воздух с шипением вырывается из легких. Жалко.

Ты только посмотри на себя, Хэйзел, вздрагиваешь от каждого мужчины, хотя бы отдаленно напоминающего его.

Колокольчик над дверью магазина звенит, когда я вхожу внутрь, запах сахара и мяты обволакивает. Миссис Холмс приветствует меня своей обычной бодростью, и я натягиваю улыбку, погружаясь в ритм работы — приготовление конфет, пополнение запасов, общение с покупателями.

Но весь день мои мысли возвращаются к нему. Его смех, низкий и теплый. То, как смягчались его глаза, когда он смотрел на меня. Его грубая сила в снегу, борьба с Нейтаном при лунном свете, мех, белеющий в ночи.

Прикосновение к моему плечу заставляет меня вздрогнуть. Я моргаю, осознавая, что в магазине стало тихо. Миссис Холмс стоит там с моим шарфом и курткой в руках.

— Хэйзел, дорогая, с тобой все в порядке? Пора домой.

— О. Я… я потеряла счет времени. Простите.

Ее бровь поднимается, и хитрая улыбка изгибает ее губы.

— Мечтаешь об одном молодом, крепком джентльмене?

Я слабо смеюсь, жар приливает к щекам.

— Вы

— Мгм. Я знаю этот взгляд, — она похлопывает меня по руке, прежде чем вручить мои варежки. — Праздники будоражат в сердце всякое. Езжай осторожно.

Я киваю, бормочу благодарность и выхожу на улицу. Мои ботинки хрустят по снегу, вокруг тихий вечер.

Все, что я вижу в своем воображении, — это массивная фигура Бенджамина, врезающаяся в Нейтана под светом полной луны — звук его рычания, отзывающийся во мне.

Я с трудом сглатываю. Я никогда так сильно никого не хотела. Ни по кому так не скучала.

А прошел всего лишь один вечер.

Что, если для меня это значило больше, чем для него?

— Хэйзел, ты можешь твердить «что если» весь день, и это ничего не изменит, — говорю я вслух, поворачивая ключ в замке зажигания. Двигатель с ревом оживает, и я выезжаю домой на главную улицу — только чтобы вспомнить, что не ела ничего, кроме тоста, кофе и нескольких крошек печенья из кладовой.

Я не могу выжить на углеводах и кофеине.

Я включаю поворотник и направляюсь к единственному продуктовому магазину в городе.

ГЛАВА 20

Бенджамин



Бам. Бам. Бам.

Мой топор с глухим стуком вонзается в полено, каждый взмах раскалывает дерево и отдается вибрацией в костях. У нас и так сложена высокая поленница дров, но сидеть в доме меня только раздражало — я расхаживал по дому, как зверь в клетке.

Ты мог бы поехать в город. Найти ее. Сказать ей, что чувствуешь. Или просто написать.

Пот стекает по виску, пока я достаю телефон. Имя Хэйзел смотрит на меня из карточки контакта, которую я добавил в ту же секунду, как она ушла. Мой палец замирает над кнопкой вызова.

Чего ты ждешь?

Моя грудь сжимается. Вместо того чтобы нажать, я блокирую экран и засовываю телефон обратно в карман.

— А вдруг она сожалеет? — бормочу я.

Сожалеет о чем?

— О поцелуе. О ночи. Обо всем этом. А вдруг она сожалеет обо мне? Я не обычный мужчина с обычной работой. Я гребаный оборотень-полярный медведь, который живет с семьей в нескольких часах пути в горах на ферме рождественских елок. И у меня в голове живет сумасшедший медведь.

Эй, полегче…

Я сжимаю топор и замахиваюсь сильнее, пот стекает по спине. Полено раскалывается под лезвием, но этого недостаточно. Я рублю снова, сердце колотится, в голове мелькают образы Хэйзел — ее смех за кухонным столом, ее тихий вздох, когда она засыпала в моих объятиях, то, как она пахла ванилью и зимними специями.

Лезвие глубоко застревает. Я упираюсь ногой в край и тяну. Не двигается.

— Блять!

— И что это полено тебе сделало?

Я резко разворачиваюсь, хмурясь. Нейтан прислонился к дереву с ухмылкой.

— Что ты тут делаешь? — огрызаюсь я, дергая за рукоять топора. Все еще застрял.

— Когда ты пропустил завтрак и обед, я подумал, что ты наконец отрастил яйца и поехал в город за своей парой.

Слово«пара»обрушивается, как удар. Хватка ослабевает. Он продолжает.

— Но потом я увидел твой грузовик у дома. Подумал, может, ты одичал. Не ожидал, что ты просто будешь… — он лениво взмахивает рукой, — работать.

— Оставь меня в покое, — моя челюсть скрипит, пока я тяну топор.

— И пропустить твои страдания? Пожалуйста. Ты практически воешь, — он плюхается на бревно, строя целующиеся рожицы.

— Она не моя пара, — рычу я. — Она ведьма.

— Красивая ведьма. Та, что явно любит большого ворчливого медведя. Жаль, что она не в моем вкусе, — его ухмылка становится шире, раздражая меня.

— Проваливай, Нейтан, — я тяну сильнее, топор наконец высвобождается с резким треском.

— О, я уйду. Но, может, я сначала съезжу в город… — он достает что-то из кармана куртки и вертит на пальце.

Шапку Хэйзел.

У меня подкашиваются ноги.

— Должно быть, она забыла ее, — протягивает Нейтан. — Я мог бы быть джентльменом и вернуть ее за тебя.

Что-то щелкает у меня в груди.

— Отдай, — вырывается у меня сквозь зубы, и я делаю шаг вперед. Мой медведь напирает изнутри, когти зудят, готовые вырвать шапку из его рук, если он не подчинится.

Нейтан лишь ухмыляется еще шире.

— Что? Я думал, тебе все равно. Она же не твоя пара, помнишь?

Жар обжигает меня, как лесной пожар, который я не могу сдержать. Кулаки сжимаются, челюсти сомкнуты так плотно, что вот-вот треснут зубы. Мне даже не нужно заглядывать внутрь себя, чтобы узнать правду. Лицо Хэйзел, ее смех, то, как ее маленькие ладони так идеально ложились в мои, — все это проносится во мне с ослепительной уверенностью.

— Онамоя, — я рычу, и слова вырываются откуда-то глубже, чем мысль. — Она всегда была моей.

Впервые у Нейтана не находится язвительного ответа. Он изучает меня долгим взглядом, прежде чем бросить шапку в мою сторону. Я ловлю ее, сжимая в кулаке, словно это спасательный круг. Ее запах, оставшийся на шерсти, поднимается вверх, почти пригибая меня к земле.

— Тогда, может, — наконец говорит Нейтан, вставая и отряхивая снег с джинсов, — тебе стоит перестать хандрить в лесу и сделать что-нибудь с этим.

Я уставился на шапку в своих руках, пульс бешено стучит.

Хэйзел оставила ее. Может, случайно. Может, намеренно. Так или иначе, это тот повод, которого я ждал.

Хватит метаться по дому. Хватит вопросов «а что если». Никаких тупых сообщений.

Я достаю ключи от грузовика из заднего кармана, решимость прожигает меня, как огонь в жилах.

Я еду в город.

Я еду к ней.

ГЛАВА 21

Хэйзел



— Хлеб, молоко, арахисовое масло, фрукты, мясо… — бормочу я себе под нос, вычеркивая каждый пункт в списке тупым карандашом. Кренделек выглядывает из кармана моего пальто, его крошечный нос подрагивает, словно он тоже оценивает мой выбор. Тележка уже переполнена — еды с избытком на две недели, даже на три, если растянуть. Но нерешительность гложет меня.

Я тот, кто заедает стресс. Всегда такой была. А сейчас мое состояние — абсолютный беспорядок.

Я останавливаюсь перед рядом морозильных витрин, уставившись на подсвеченные ряды готовых блюд — тех, что кидаешь в духовку и надеешься на лучшее. Утешительно, конечно. Но не то же самое, что готовить с нуля. Не то же самое, что сытный завтрак, который мама Бенджамина приготовила, словно это было пустяком. Не то же самое, что…

Булочки с корицей.

Вот чего мне на самом деле хочется. Теплые, залитые липкой глазурью. Булочка с корицей и…

Моя грудь ноет при этой мысли. Пальцы сжимают ручку тележки, и, не успев опомниться, я уже в сотый раз за день достаю телефон. Все еще нет уведомлений. Ни сообщений. Ни пропущенных звонков.

Ни одного чертового«Думаю о тебе».

Я тяжело вздыхаю и засовываю телефон обратно в карман. У меня слишком тяжело на сердце из-за такой мелочи, как пропущенное сообщение.

Резким движением я распахиваю стеклянную дверцу морозильника, хватаю две упаковки замороженных булочек с корицей и швыряю их в тележку. На вкус они будут как картон — я это знаю. Но по крайней мере, это будет хоть что-то.

А будет ли вообще что-либо иметь вкус без него?

Странная, магнетическая хватка сжимает мою грудь — настолько внезапная и сильная, что я замираю, моя рука все еще на ручке морозильника. Медленно, осторожно, я поднимаю голову.

И тогда я вижу его.

Бенджамин.

Стоит в конце ряда, его широкие плечи заполняют пространство, его синяя клетчатая фланель и подтяжки достаточно узнаваемы, чтобы мое сердце остановилось. На мгновение мир превращается во что-то нереальное — словно сцена из тех дурацких ромкомов. Его глаза встречаются с моими через пространство плитки под флуоресцентным светом и холодных металлических стеллажей.

И в этот миг каждое воспоминание обрушивается снова — снег, тепло его кровати, звук его смеха, поцелуй под омелой, что воспламенил каждый нерв в моем теле.

Мои пальцы дрожат, когда я отступаю от морозильника. Кренделек пищит, словно напоминая мне дышать.

Он здесь.

Он действительно здесь.

Бенджамин делает шаг вперед, затем еще один, его взгляд не отрывается от моего. В выражении его лица есть что-то открытое, что-то, что пронзает меня до костей.

— Хэйзел, — говорит он, когда наконец подходит ко мне. Его голос низкий, хриплый — словно гравий и мед одновременно.

— Бенджамин, — шепчу я, но звучит это более дрожаще, чем я хотела. Я прочищаю горло, пытаясь выдавить улыбку. — Не ожидала увидеть тебя здесь. За продуктами?

— Не совсем, — он бросает взгляд на мою тележку, прежде чем его глаза возвращаются к моим. — Я искал тебя.

Мое сердце спотыкается.

— Меня?

Он кивает, и внезапно кажется, будто он сдерживает бурю.

— Я не мог перестать думать о тебе, Хэйзел. О том, как ты улыбаешься. О том, как ты заставляла мой проклятый дом сиять просто своим присутствием. Я думал, если дать тебе пространство, может это утихнет. Но нет. Стало только хуже.

У меня перехватывает дыхание, и я вцепляюсь в тележку, словно это единственное, что удерживает меня на ногах.

— Бенджамин…

— Я заезжал к тебе домой, но твоей машины не было. Я пошел в кондитерскую, но она закрыта на ночь, — он делает еще шаг, теперь достаточно близко, чтобы я чувствовала запах хвои и дыма, что пристал к его одежде. Достаточно близко, чтобы жар, исходящий от него, заставлял меня жаждать его объятий. — Черт возьми, Хэйзел, я чувствовал себя сталкером, но я должен был найти тебя. Должен был сказать.

— Как ты нашел меня? — я сопротивляюсь желанию протянуть руку и провести ладонью по его фланели.

— Я не знаю — нет, я знаю. Я чувствовал тебя, — он стучит себя в грудь. — Я ехал по Мэйн-стрит и просто последовал инстинкту. Он привел меня сюда.

— Почему ты не позвонил? Или не написал? — мой голос звучит прерывисто, наполненный всеми моими тревогами и надеждами.

— Я боялся, что ты передумала.

— Что заставило тебя так думать?

— Я… я не знаю, — он нервно сжимает руки — и вот тогда я вижу ее. Мою шапку.

— Потом Нейтан нашел меня в лесу, где я рубил дрова, и предложил вернуть твою шапку. И я сорвался.

— Так ты проделал весь путь до города, чтобы вернуть мою шапку? — я приподнимаю бровь.

— Нет. Я приехал за тобой — чтобы увидеть тебя. Мне все равно, слишком ли это рано. Мне все равно, сложно ли это. Мне просто нужно, чтобы ты знала… — его челюсть двигается, он проводит рукой по волосам, словно слова причиняют боль. — Я не хочу представлять еще одну зиму, еще одно Рождество, еще одно утро без тебя. Ты — та самая для меня, Хэйзел.

Слезы затуманивают зрение, прежде чем я успеваю их остановить. Мои губы приоткрываются, но ничего не выходит, кроме беззвучного смеха.

— Богиня, Бенджамин, я знаю, что прошла всего неделя, но ты представляешь, сколько раз я воображала, как ты это говоришь?

Облегчение смягчает его черты, и в следующее мгновение он сокращает дистанцию. Одна сильная рука обхватывает мою щеку, другая упирается в тележку — и затем его губы на моих.

Он не осторожный, как поцелуй под омелой. Он голодный, заявляющий права. Поцелуй, не оставляющий места сомнениям. Тот, что говорит «навсегда» без единого слова.

Булочки с корицей выскальзывают из моей тележки и падают на пол, но мне все равно. Не тогда, когда его губы на вкус лучше всего, что я знала.

Когда он наконец отстраняется, дыхание прерывистое, его лоб прижат к моему.

— Так что скажешь, сладкая булочка? — шепчет он. — Готова перестать убегать от этого?

Я улыбаюсь сквозь слезы, мои руки все еще вцепились в его подтяжки, словно я никогда его не отпущу.

— Я никогда не убегала, Бенджамин. Я просто ждала, когда ты догонишь.

От его ответной улыбки у меня перехватывает дыхание, а затем его губы снова прижимаются к моим, скрепляя обещание, которое мы оба уже дали в своих сердцах.

Это был не просто поцелуй.

Это былдом.



— Продукты! — взвизгиваю я, когда Бенджамин хватает меня в объятия и захватывает губы в поцелуе, останавливающем дыхание, едва я выхожу из машины.

— На улице мороз — они подождут, — рычит он в мою шею, пока одна рука скользит под край моей кофты.

— Бенджамин! — я вскрикиваю, извиваясь в его хватке, пока его губы скользят по моей челюсти.

— Повтори мое имя, сладкая булочка, — его голос низкий, дразнящий, и укус его зубов о мою кожу посылает во мне восхитительную дрожь.

Я пытаюсь вывернуться, но оказываюсь прижатой к нему еще плотнее. Дыхание прерывается, когда его ладонь массирует зажатые узлы на моей спине, разминая долгий день. Боль тает под его прикосновением, но жар, что он оставляет взамен, бесконечно более отвлекающий.

— Что подумают соседи? — говорю я, хотя это звучит скорее как стон, когда моя голова откидывается на его плечо.

— Они подумают, что я забочусь о своей женщине, — слова выходят мягкими, собственническими, прежде чем он наконец ослабляет хватку.

Я выдыхаю, дрожа, пытаясь

— Выпендрежник, — бормочу я, закатывая глаза, хотя не могу сдержать ухмылки, растягивающей губы. Мой взгляд предает меня, задерживаясь на том, как его фланель обтягивает плечи, на легком напряжении мускулов. Богиня, он так хорошо выглядит, просто неся продукты.

Он бросает мне ухмылку, словно точно знает, о чем я думаю.

— Дай мне хоть дверь открыть, — ворчу я, отчаянно нуждаясь в каком-нибудь деле, кроме как глазеть на него.

Я захлопываю багажник и бегу по дорожке, возясь с ключами, прежде чем распахнуть входную дверь. Бенджамин проносится мимо меня, словно владеет этим местом, с глухим стуком водружая пакеты на стойку. Он выглядит великаном в моем маленьком домике с низкими потолками. Как я не замечала этого раньше?

Я начинаю распаковывать продукты, раскладывая скоропортящееся в холодильнике, делая вид, что пульс у меня не стучит бешено от того, как он прижимал меня к себе. Он движется вокруг меня с непринужденной уверенностью, доставая кастрюлю и ставя на плиту.

— Погоди секунду, — я замираю, наблюдая, как он сыпет приправы в бульон. — Я думала, продукты подождут. А теперь ты готовишь ужин?

Он не поднимает взгляд.

— Это было до того, как я услышал, как у тебя урчит в животе, когда ты переступала порог. Я не собираюсь позволять своей паре голодать.

Мое сердце екает от этого слова. Мои руки замирают на полпути к упаковке молока.

— Пара? Как предназначенные пары?

Ложка замирает, его плечи напрягаются. На мгновение единственный звук — тихое бульканье бульона. Затем он медленно поворачивается, встречая мой взгляд. Его глаза теперь темнее — грозовые, уверенные.

— Да. Как предназначенные пары.

Комната кружится, дыхание перехватывает.Предназначенные пары. Моя рука почти инстинктивно находит его предплечье, заземляя, пока правда доходит до моего разума.

— Когда ты узнал? — шепчу я, кусая нижнюю губу.

— В ту секунду, когда ты вышла из машины в ту первую ночь, — его голос низкий, неумолимый. — Искала елку, волосы растрепаны ветром, щеки красные от холода. Ты была упрямой, пламенной, решительной — и я знал. Мой медведь знал.

Эмоции вихрем нарастают в груди.

— Тогда почему ты не сказал мне?

Его губы кривятся, хотя глаза остаются серьезными.

— Что я должен был сказать? «О, привет, я знаю, мы совершенно незнакомы, но ты моя навеки. Кстати, даже не пытайся уйти — я просто последую за тобой домой». У тебя в ту ночь была единственная мысль — достать это чертово дерево.

Ошеломленный смех вырывается из меня. Я сгибаюсь пополам, хватаясь за живот, пока слезы покалывают в уголках глаз.

— В этом есть доля правды.

Бенджамин просто смотрит на меня.

Вытирая глаза, я выдавливаю:

— Но это дерево привело меня к тебе. Если бы я не была наполовину так упряма, я бы сдалась, когда безрезультатно объехала все магазины в городе, — я подхожу к нему, обвивая руками за шею, и его тепло прогоняет все оставшиеся сомнения. — Спасибо богине за ворчливого старого Гарри. Он не лучше твоей бабушки.

— Я рад, что ты не сдалась, — его руки скользят к моей талии, притягивая ближе. Он целует кончик моего носа, игриво и сладко, и мое сердце тает.

— Я рад, что ты срубил для меня ту елку… а затем спас меня, — бормочу я, усиливая хватку. — Это было… это была связь?

Его лоб прижат к моему, глаза закрыты, словно ответ непосилен.

— Думаю, да, — признается он, голос хриплый. Его большой палец гладит мое бедро, словно он не может не прикасаться ко мне. — Мне вообще не следовало отпускать тебя.

— Осторожнее в желаниях, — дразню я, сужая глаза, пока Бенджамин притягивает меня ближе, поднимая, словно я ничего не вешу. — Тебе придется покидать тот дом в лесу почаще, а не только на Рождество.

— Ты что, приглашаешь меня переехать, мисс Хэйзел? — его брови взлетают в притворном негодовании, хотя ухмылка, играющая на губах, выдает его. — Что же скажет на это моя мать?

— Уверена, она переживет, — я толкаю его плечом своим, пока он усаживает меня на стойку. — Может, мы даже уговорим ее и твоего отца почаще наведываться в город. Им даже может понравиться.

Он качает головой с тихим смешком, затем наклоняется так близко, что я чувствую тепло его дыхания.

— Возможно. Но сначала давай накормим тебя, пока твой желудок не попытался выгрызть себе путь на свободу.

Мои щеки пылают, когда я вспоминаю тот весьма слышный рык, что он издал ранее.

— Предатель, — бормочу я, потирая живот.

Бенджамин не теряет темпа. Он зачерпывает дымящийся куриный суп с лапшой в миску, мягко дует на поверхность, затем подносит ложку к моим губам.

— Открой.

Я закатываю глаза, но когда его взгляд ловит мой — которые каждый раз сводят меня с ума, — я подчиняюсь. Как только бульон касается моего языка, я ощущаю тепло, которое сильнее голода. Оно чувствуется как дом. Как он.

Он ухмыляется с понимающим видом.

— Вкусно?

— Опасно вкусно, — признаюсь я, принимая следующую ложку. Мы входим в непринужденный ритм, ложка движется взад-вперед, мы смеемся, когда капля попадает мне на подбородок, и он наклоняется, чтобы подхватить ее поцелуем. К тому времени, как ложка касается дна миски, мой желудок может быть полон — но мое тело чувствует иной вид голода.

Я наклоняюсь ближе, понижая голос.

— Все еще голодна.

Его взгляд темнеет, в нем мгновенно вспыхивает понимание.

— Хорошо. Потому что я не уверен, что мне когда-либо будет достаточно тебя, Хэйзел.

Не успеваю я ответить шуткой, как Бенджамин подхватывает меня на руки. Мой смех эхом разносится, пока он несет меня в гостиную и укладывает в то же гнездо из одеял, где все и началось. Он поворачивается и возится с камином, пока огонь не оживает с потрескиванием, заливая комнату золотистым сиянием.

Когда он подползает ко мне, его губы касаются моих с нежностью, вырывающей дыхание из легких. Моя магия гудит, живая под кожей, пульсируя в такт его сердцебиению у моей груди.

Я беру его лицо в ладони, шепча правду, что больше не могу держать в себе.

— Ты должен был сказать мне в ту первую ночь.

Его улыбка слабая, почти виноватая.

— Я хотел. Но как сказать незнакомке, которую только что встретил, что она твоя пара, предназначенная судьбой?

— Ты мог бы сказать: «О, эй, я знаю, ты хочешь только эту чертову рождественскую елку, но, кстати — ты моя».

Он смеется, низко и хрипло, звук вибрирует о мои губы.

— Ты бы убежала.

— Может быть, —

Он прижимает лоб к моему, его голос — обет, завернутый в бархат.

— И мне вообще не стоило отпускать тебя.

У меня перехватывает дыхание. Потому что он прав. Теперь ни один из нас не может уйти. Не после этого. Никогда.

ЭПИЛОГ

Новогодний поцелуй



— Они все приедут? — спрашиваю я, натягивая варежки потуже, прежде чем взяться за пальто. Воздух снаружи, возможно, достаточно холоден, чтобы покрыть инеем мои легкие, но мысль о том, что вся семья Бенджамина нагрянет в мой маленький домик, заставляет мой желудок трепетать сильнее, чем метель.

— Мама, папа, Нейтан… — на лице Бенджамина появляется озорная ухмылка, пока он натягивает мою шерстяную шапку пониже на уши, костяшки его пальцев касаются моей щеки. — И даже бабушка.

Я моргаю, глядя на него, шокированная.

— Бабушка? Бенджамин, у меня нет места для стольких гостей! Мы только-только собрали нашу кровать сегодня днем.

Его глаза темнеют, улыбка становится хищной, пока его рука обвивается вокруг моей талии.

— Мне нравится, как это звучит. Наша кровать. Что напоминает мне… мы еще не опробовали ее.

Не успеваю я возразить, как его рык грохочет у моей шеи, он разворачивает меня, оттесняя к спальне.

— Бенджамин! — визжу я, мои ладони упираются в его грудь, но он тверд, как гора, и вдвое неподвижнее. — У наснетвремени. Мы должны встретиться с твоей семьей в семь на фейерверках и фестивале.

Он бросает взгляд на часы на стене, ухмыляясь.

— Сейчас всего шесть, сладкая булочка. Времени предостаточно.

— Это все еще не решает вопрос, где все будут спать, — задыхаясь парирую я, хотя мой пульс уже предает меня, и жар закручивается внизу живота.

— Гарри предложил принять их, — легко говорит он, пальцы играют с подолом моей кофты. — Нейтан сказал, что у него есть… варианты.

Его брови игриво подрагивают.

Я ахаю, шлепая его по груди.

— Бенджамин!

Но затем мои бедра упираются в новенькую кровать, которую мы все утро с трудом устанавливали, и мое дыхание прерывается. Смех сотрясает его грудь под моими ладонями, все еще прижатыми к ней.

— Я только что собралась, — бормочу я, хотя мой голос уже потерял остроту, смягчаясь под тяжестью его взгляда.

— А теперь я собираюсь привести тебя в полный беспорядок, — его ухмылка становится шире, пока он опускается на колени передо мной, дергая за пуговицу моих джинсов. Мое сердце подпрыгивает к горлу. — Не могу ждать ни секунды дольше.

— Бенджамин…

Остаток моего протеста растворяется в резком вздохе, когда он стаскивает мои джинсы до ботинок, сильные руки скользят по моим бедрам, словно он владеет каждым дюймом. Его рот находит жар между моих бедер, прежде чем я успеваю вымолвить еще слово, его рычание отдается вибрацией во всем моем теле.

Мои пальцы впиваются в его волосы, цепляясь, как за спасательный круг, пока первый горячий взмах его языка вырывает воздух из моих легких. Я пошатываюсь, почти падаю, но его рука сжимает мои бедра, удерживая меня на ногах — удерживая меня для себя.

— Богиня, Бенджамин, — выдыхаю я, моя голова запрокидывается, пока удовольствие вспыхивает, как фейерверк, под кожей. Мои рациональные мысли разлетаются, теряясь в дымке его прикосновений, в том, как он пожирает меня, словно умирает от голода.

Он смотрит наверх, глаза тлеют, пока его губы ласкают мою возбужденную плоть.

— Кажется, моей сладкой ведьмочке все равно, что мы опоздаем.

Высокий смешок вырывается из меня, рваный от потребности.

— Заткнись и не останавливайся.

Я не могу думать. Не могу дышать. Все, что я могу, — это чувствовать — его рот, его пальцы, входящие в меня, сгибающиеся, ласкающие и утоляющие ту отчаянную боль, что нарастала днями.

— О, Бенджамин… — мои слова разбиваются на сломанные стоны.

— Вот так, сладкая булочка. Я, блять, обожаю, когда ты произносишь мое имя, — его рычащий голос отдается во мне, заставляя вздрогнуть так сильно, что я почти падаю.

Каждое движение его языка затягивает пружину удовольствия все туже и туже, пока я не взрываюсь с криком, яростно дрожа в его хватке, пока оргазм не пронзает меня. Он не останавливается, не отпускает — проводит меня через каждую волну удовольствия, пока я не становлюсь бесформенной массой в его объятиях.

Когда он наконец отстраняется, его губы блестят, а глаза горят диким огнем. Он медленно поднимается, возвышаясь надо мной, и неприкрытый голод в его взгляде заставляет мое дыхание прерваться.

— Ты на вкус, как гребаная магия, — рычит он мне в губы, прежде чем поцеловать меня, глубоко и сокрушительно, позволяя мне ощутить мой собственный вкус на его языке.

Я хнычу, пальцы впиваются в его фланелевую рубашку.

— Пожалуйста. Мне нужен ты…

— Я твой, — его руки обнимают мое лицо, яростно и нежно. — Всегда.



ОБ АВТОРЕ

Флер ДеВилейни — американская писательница в жанре фэнтези. В царстве воображения, где любовь и чары переплетаются, она создает истории о необыкновенных приключениях, пронизанные романтикой, внутренним ростом и обретением семьи. Днем она приносит исцеление маленьким сердцам. Ночью же она позволяет своему перу танцевать по страницам, создавая волшебные миры и очаровательных персонажей.

Когда она не ткет свои повествования, она находит утешение в выпечке, шитье и садоводстве. Отправляйтесь с ней в многочисленные причудливые путешествия через слова и откройте для себя чудеса, что таятся в них. Уже сегодня познакомьтесь с ее серией «Трилогия Вандолер», комиксом «Волк и Я» и написанной в соавторстве серией «Кальпа»!

1Деятельность организаций запрещена на территории РФ.

2Hallmark — американский телеканал, известный своими рождественскими и романтическими фильмами. Сюжеты часто строятся по шаблону: успешная горожанка приезжает в милый провинциальный городок, где встречает своего суженого — доброго, простого и бесконечно обаятельного парня, с которым её ждёт хэппи-энд. Фильмы отличаются предсказуемостью, уютной атмосферой и нарочитой идеальностью.

3 Oak с англ. — дуб. Oakwood^ название фермы — буквально «дубовое дерево»

4 Синдром Рейно — это заболевание, при котором происходят эпизоды нарушения артериального кровоснабжения (спазм сосудов) преимущественно пальцев кистей и стоп в ответ на холод или эмоциональный стресс. Мелкие кровеносные сосуды в пальцах рук и ног слишком остро реагируют на холод или стресс, резко сужаются, из-за чего кровь перестает поступать к ним.

5 Эгг-ног — это традиционный калорийный сладкий напиток на основе сырых яиц,

6 Голдилокс (Goldilocks) — героиня сказки «Goldilocks and the Three Bears», истории, аналогичной русской сказке «Машенька и три медведя».