Опальная фаворитка

Пролог.

Опальная фаворитка.

Пролог

Клэр де Вильмон поняла, что совершила финансовое самоубийство, когда увидела вазу.

Ваза стояла на стойке администратора и выглядела безупречно.

Матовая молочно-белая керамика, тонкое горлышко, три ветки эвкалипта, несколько кремовых роз и одна веточка лаванды — ровно столько, чтобы композиция казалась небрежной, хотя Клэр переставляла её четыре раза.

Она отступила на два шага.

Прищурилась.

Переставила одну розу.

Снова отступила.

— Вот теперь можно разоряться красиво.

Пустой салон промолчал.

Клэр посмотрела на часы.

Без четверти одиннадцать вечера.

За широкими окнами вечерний Лион жил совершенно нормальной жизнью и категорически отказывался уважать тот факт, что завтра в девять утра здесь должно было состояться самое важное событие последних десяти лет её собственной.

По влажному асфальту скользили отражения фонарей. На перекрёстке остановился автобус, выпустил нескольких пассажиров и тяжело двинулся дальше. Молодая пара под одним зонтом спорила возле витрины закрытой кондитерской. Девушка размахивала руками, мужчина держал бумажный пакет с багетом и выражение лица человека, который уже понял, что неправ, но пока не выяснил — в чём именно.

Из кафе через дорогу вышел официант, сложил два последних стула и задержался под навесом, прикуривая.

Дождь закончился минут двадцать назад.

Каменные фасады старых домов ещё блестели влагой, узкая улица пахла мокрым камнем, кофе, выпечкой и осенью. Где-то дальше, за крышами и лабиринтом улиц, лежала Сона. От реки к ночи всегда тянуло особенной прохладой.

Клэр любила Лион именно таким.

Не открыткой.

Не обязательным собором на холме Фурвьер, не фотографиями Старого города и не туристическими столиками, возле которых люди двадцать минут пытались решить, стоит ли платить столько за бокал вина.

Она любила его утром, когда булочные только открывались и на улицу вырывался запах горячего хлеба.

Любила после дождя.

Любила в ноябре, когда старые фасады становились почти серебряными.

Любила летом, когда город плавился, туристы краснели, а местные делали вид, что совершенно не замечают жары.

И особенно любила поздно вечером, когда можно было смотреть через стекло на улицу и чувствовать себя частью Франции без необходимости с ней разговаривать.

Сегодня разговаривать с человечеством Клэр больше не хотела.

Она провела ладонью по стойке.

Ни пылинки.

— Если завтра кто-нибудь войдёт сюда в грязной обуви, — задумчиво произнесла она, — я его убью.

Из глубины салона донёсся глухой стук.

Клэр замерла.

— Только попробуйте.

Тишина.

Она медленно пошла по коридору.

На ней были чёрные свободные брюки, белая футболка и тонкий серый кардиган, рукава которого она давно закатала до локтей. Тёмно-русые волосы, обычно уложенные мягкими волнами до плеч, сейчас были собраны на затылке карандашом.

Настоящим карандашом.

Заколку Клэр потеряла примерно в семь вечера.

К десяти ей было всё равно.

Ногти короткие, покрытые полупрозрачным лаком. На запястье тонкие часы. Никаких браслетов, длинных цепочек и прочего великолепия, способного во время массажа неожиданно оставить на клиенте автограф.

В тридцать девять Клэр окончательно примирилась со своим лицом.

В двадцать ей хотелось более высоких скул.

В двадцать пять — губ побольше.

В тридцать — убрать первую морщинку возле глаз.

В тридцать пять она посмотрела на фотографии двадцатилетней себя и решила, что человечество вообще чрезвычайно неблагодарно.

Теперь её устраивало почти всё.

Серые глаза с зеленоватым оттенком.

Прямой нос.

Не слишком пухлые губы.

Мягкий овал лица.

Тонкие морщинки у глаз, появлявшиеся, когда она смеялась.

А смеялась Клэр часто.

Особенно над людьми.

Это помогало сохранять психическое здоровье.

Стук повторился.

Она заглянула в массажный кабинет.

На полу лежала коробка.

Клэр несколько секунд смотрела на неё.

— Ты?

Коробка не раскаялась.

Она присела.

Картонное дно размокло от бутылочки масла, которую кто-то положил горизонтально и плохо закрутил.

Клэр закрыла глаза.

Медленно вдохнула.

Апельсин.

Кедр.

Немного бергамота.

И финансовые потери.

— Чудесно.

Она вытащила бутылочку.

— Просто чудесно. Именно этого мне не хватало.

На этикетке значилось название смеси, которую она заказывала у маленькой лаборатории в Провансе.

Клэр поднесла масло к носу.

Запах всё равно был великолепен.

Она сердито вздохнула.

— Ладно. Живи.

Поставила бутылку вертикально и принялась разбирать коробку.

Завтра.

Она несколько месяцев произносила это слово.

Завтра придут первые клиенты.

Завтра заработает её собственное место.

Не чужой кабинет.

Не арендованная комната в салоне, где хозяйка требовала «делать массаж покороче, чтобы оборот был выше».

Не гостиничный SPA, где менеджер однажды предложил назвать обычное растирание «древним ритуалом тибетских императриц», потому что это позволит добавить к цене сорок евро.

Клэр тогда спросила:

— Каких именно императриц?

Менеджер моргнул.

— Тибетских.

— Я поняла географию. Имя?

После этого отношения почему-то не сложились.

Клэр улыбнулась, складывая полотенца.

Ей было двадцать четыре, когда она впервые поняла, что хочет заниматься телом не как косметолог и не как человек, который гладит клиента по спине под звуки ручья.

Ей было интересно, почему после одной работы человек вставал со стола и впервые за месяц мог нормально повернуть шею, а после другой получал только приятный запах масла.

Она училась во Франции.

Потом поехала дальше.

Сначала из любопытства.

Потом из жадности.

Жадности до знаний.

В Китае она впервые увидела мастера, который почти не разговаривал с клиентом.

Старик с сухими маленькими руками работал настолько точно, что Клэр несколько дней пыталась понять, как пальцы вообще могут видеть.

Она прожила там значительно дольше, чем планировала.

Училась.

Смотрела.

Записывала.

Спорила.

Однажды получила по рукам от преподавателя за чрезмерную самоуверенность.

— Мне было тридцать два, — сказала Клэр пустому кабинету. — Уже тогда следовало понять, что это не лечится.

Она поставила стопку полотенец на полку.

Из Китая осталась привычка внимательно смотреть, прежде чем делать.

Из Индии — любовь к маслам и удивительное понимание того, насколько запах способен изменить состояние человека.

Она помнила жару.

Не туристическую открытку.

Настоящую.

Тяжёлую, влажную, прилипающую к коже.

Помнила пыль на сандалиях, пряный воздух, уличный шум, горячий металл поручней, цветочные гирлянды, запах сандала, кардамона, дыма и человеческой жизни.

Помнила женщину в ярко-зелёном сари, которая смеялась над тем, как французская ученица пытается повторить движение.

Клэр тогда разозлилась.

Потом поняла ошибку.

Потом тоже рассмеялась.

Таиланд подарил ей другое.

Работу весом собственного тела.

Ритм.

Растяжение.

Понимание того, что сила совершенно не обязательно находится в руках.

И очень неприятное открытие, что женщина ростом метр пятьдесят два способна сложить взрослую француженку пополам и при этом продолжать улыбаться.

— Садистка, —

Она до сих пор хранила фотографию той женщины.

Та стояла босиком, маленькая, сухонькая, совершенно невинная.

Клэр рядом выглядела человеком, пережившим военную кампанию.

Но больше всего она любила смешивать знания.

Не бездумно.

Не превращая китайскую технику, индийское масло, французскую глину и красивое слово «аюрведа» в маркетинговый суп.

Она брала принцип.

Проверяла.

Отбрасывала лишнее.

Оставляла работающее.

Именно поэтому салон выглядел так, как выглядел.

Светлые стены.

Натуральное дерево.

Тёплый камень.

Лён.

Никаких золотых Будд из мебельного магазина.

Никаких пластиковых орхидей.

Никаких табличек «Путь к гармонии начинается здесь».

Клэр терпеть не могла гармонию, которую продавали по девяносто евро за час.

На стене возле входа висела только одна надпись:

DE VILLEMONT

Ниже:

SOINS DU CORPS THÉRAPIE

Она долго выбирала название.

Потом решила, что фамилия вполне годится.

Де Вильмон звучало красиво.

Слишком красиво для женщины, которая в детстве жила с матерью в обычной квартире и только от бабушки слышала, что когда-то их семья якобы имела отношение к старому французскому дворянству.

Клэр относилась к семейной легенде спокойно.

Бабушка относилась значительно хуже.

— У нас были земли.

— Конечно.

— И герб.

— Разумеется.

— Клэр!

— Бабушка, если найдёшь замок, сразу звони. Я перееду.

Замка никто не нашёл.

Герб существовал на какой-то старой открытке.

Документы терялись между войнами, переездами, браками и семейной привычкой хранить важные бумаги в местах, которые потом никто не мог вспомнить.

Клэр сохранила фамилию.

И больше ничего.

Она поднялась и потёрла поясницу.

— Всё. Хватит.

Тело немедленно сообщило, что ему тоже хватит.

Клэр посмотрела на массажный стол.

Потом на себя в зеркало.

— Даже не думай.

Отражение выглядело уставшим.

Волосы выбились.

Под глазами тени.

На футболке пятно масла.

— Завтра ты будешь прекрасна.

Отражение не поверило.

— Я сказала — будешь.

Она вытащила карандаш из волос.

Те рассыпались по плечам.

Клэр провела пальцами по коже головы и вдруг улыбнулась.

Завтра.

В девять утра.

Первые клиенты.

В десять — женщина с хроническим напряжением плечевого пояса.

В половине двенадцатого — подарочный сертификат.

После обеда — две ознакомительные процедуры.

А вечером она собиралась открыть бутылку шампанского.

Даже если никто не придёт.

Особенно если никто не придёт.

Она заслужила это шампанское.

Телефон завибрировал.

Клэр посмотрела на экран.

Сообщение от матери.

«Ты ещё там?»

Клэр напечатала:

«Нет. Это мой призрак».

Удаляла.

Напечатала:

«Да».

Ответ пришёл немедленно.

«Езжай домой».

— Мне тридцать девять.

Телефон снова завибрировал.

«И поешь».

Клэр посмотрела на экран.

— А вот это аргумент.

Она действительно не ела с четырёх.

В маленьком холодильнике в комнате персонала лежали сыр, виноград, масло, йогурт и половина багета.

Француженка может забыть документы.

Может забыть зарядку.

Может забыть мужчину.

Но если у неё есть хороший сыр, ситуация ещё не безнадёжна.

Клэр выключила свет в кабинете и прошла в небольшую кухню.

Нарезала багет.

Корочка хрустнула под ножом.

Запах хлеба мгновенно сделал помещение уютнее.

Сыр оказался великолепным — мягким, сливочным, с тонкой ореховой нотой.

Клэр положила сверху половинку виноградины.

Откусила.

Закрыла глаза.

— Вот теперь можно банкротиться.

Она ела стоя у окна.

Лион за стеклом постепенно затихал.

Где-то вдалеке прошёл мотоцикл.

С верхнего этажа соседнего дома донеслась музыка.

На балконе напротив женщина в халате забирала бельё.

Обычная жизнь.

Клэр вдруг почувствовала странное, почти детское счастье.

Не восторг.

Не победу.

Просто тихое понимание:

она дошла.

Сколько раз ей говорили, что собственный салон — плохая идея?

Достаточно.

Сколько раз она сама соглашалась?

Ещё больше.

Аренда была безумной.

Ремонт оказался дороже сметы.

Поставщик задержал стол.

Сантехник исчез на три дня.

Банк потребовал бумагу, существование которой Клэр до этого момента считала городским мифом.

Дизайнер предложил снести стену.

Клэр предложила дизайнеру выйти.

Они расстались друзьями.

То есть дизайнер ушёл живым.

Она рассмеялась.

Потом посмотрела на диван в зоне отдыха.

Сегодня домой она не поедет.

Эта мысль появилась ещё днём.

Квартира находилась не на другом конце страны, но возвращаться поздно, а утром снова ехать сюда совершенно не хотелось.

В служебной комнате был небольшой раскладной диван.

Душ работал.

Полотенец — примерно столько, чтобы пережить осаду.

Кофе имелся.

— Первая ночь в собственном салоне, — сказала Клэр. — Романтика.

Она подняла бокал с водой.

— За ипотеку.

Вода закончилась.

Клэр убрала еду.

Проверила двери.

Потом проверила ещё раз.

Выключила музыку.

Расставила флаконы.

Поправила простыню на столе.

Вернулась к вазе.

Посмотрела.

Не выдержала.

Передвинула розу обратно.

— Так лучше.

Теперь можно было спать.

Она приняла душ.

Горячая вода ударила по плечам, смывая усталость.

Клэр машинально прошлась пальцами по трапециевидной мышце.

Каменная.

— Отлично. Массажисту нужен массажист.

Она постояла под водой ещё несколько минут.

Потом завернулась в большое белое полотенце.

В комнате персонала пахло чистым хлопком и едва заметно — лавандой из соседнего кабинета.

Клэр надела мягкие серые штаны и футболку.

Разложила диван.

Легла.

Встала.

Проверила будильник.

Легла.

Встала.

Проверила дверь.

— Всё.

Легла.

Через минуту открыла глаза.

— Утюг.

Она села.

— У меня нет утюга.

Легла обратно.

Тишина.

Клэр натянула одеяло до подбородка.

Улыбнулась в темноту.

Завтра.

Завтра она откроет дверь.

Кто-нибудь войдёт.

Она скажет:

«Добро пожаловать».

И всё начнётся.

Пол едва заметно дрогнул.

Клэр открыла глаза.

Замерла.

Тишина.

— Нет.

Она приподнялась на локте.

Стакан на столике тихо звякнул.

Клэр смотрела на него.

Пол дрогнул снова.

На этот раз сильнее.

Где-то в салоне что-то упало.

Клэр вскочила.

— Нет-нет-нет.

Стены содрогнулись.

Она босиком выбежала в коридор.

Зеркала задрожали.

С полок посыпались флаконы.

Один разбился.

Воздух мгновенно наполнился запахом апельсина.

Второй удар оказался таким сильным, что Клэр пришлось ухватиться за стену.

С потолка посыпалась штукатурка.

Завыла сигнализация.

С улицы донёсся автомобильный гудок.

Крики.

Клэр бросилась к выходу.

Пол ушёл из-под ног.

Она ударилась плечом о дверной косяк.

Свет погас.

— Да вы издеваетесь?!

Что-то огромное треснуло.

Не мебель.

Не стекло.

Дом.

Клэр успела увидеть, как по стене побежала чёрная линия.

Трещина.

Она рванула дверь.

Та не открылась.

— Открывайся!

Толчок.

Ещё один.

Клэр ударила плечом.

Дверь подалась.

И в этот момент сверху рухнуло что-то тяжёлое.

Белая вспышка.

Удар.

Тишина.

---

Клэр открыла глаза.

Белое.

Она моргнула.

Белое пространство уходило во все стороны.

Ни стен.

Ни потолка.

Ни пола.

Хотя стояла она почему-то уверенно.

Клэр посмотрела на себя.

Босые ноги.

Серые штаны.

Футболка.

— Замечательно.

Голос прозвучал глухо.

— Я умерла в спортивных штанах.

Никто не ответил.

—

Клэр медленно повернулась.

Пустота.

Сердце билось быстро, но паники почему-то не было.

Возможно, паника тоже умерла.

— Так.

Она провела ладонью по лицу.

— Либо кома, либо смерть, либо я наконец сошла с ума. В любом случае администратора звать бесполезно.

Вдалеке что-то блеснуло.

Клэр прищурилась.

Зеркало.

Высокое.

Старинное.

В тяжёлой раме.

— Конечно.

Она пошла к нему.

— А почему бы и нет.

Чем ближе подходила, тем сильнее менялось ощущение пространства.

Появился холод.

Не настоящий.

Скорее память о холоде.

Клэр остановилась перед зеркалом.

И не увидела себя.

Точнее…

увидела.

Но не ту.

По другую сторону стояла молодая женщина.

Лет двадцати восьми.

Очень худая.

В длинном платье бледного цвета.

Тонкая талия была перехвачена корсажем. Узкие плечи опущены. Светлое лицо казалось почти прозрачным. Волосы тёмно-русые, похожие на волосы Клэр, но длиннее, уложены старомодно и не слишком аккуратно.

Глаза.

Те же серо-зелёные глаза.

Только испуганные.

Клэр медленно подняла руку.

Девушка подняла свою.

Клэр коснулась стекла.

Чужая ладонь легла напротив.

— Кто ты?

Губы девушки дрогнули.

— Клэр.

Клэр закрыла глаза.

— Разумеется.

Открыла.

— Фамилия?

Девушка молчала.

— Ну?

— Де Вильмон.

Клэр несколько секунд смотрела на неё.

Потом тихо сказала:

— Нет.

Девушка вздрогнула.

— Просто нет. У меня был тяжёлый день. Я открыла салон. Разбила масло. Пережила землетрясение. Возможно, умерла. У меня закончился лимит на семейные сюрпризы.

Впервые в глазах девушки появилось что-то кроме страха.

Недоумение.

Клэр наклонилась ближе.

— Какой год?

— Ты…

— Год, Клэр.

— Ты тоже Клэр.

— Я уже заметила эту организационную проблему.

Девушка сглотнула.

— Ты говоришь странно.

— Поверь, это сейчас наименьшая из наших проблем. Какой год?

Ответ прозвучал тихо.

Клэр перестала улыбаться.

Она знала французскую историю не как специалист.

Школа.

Книги.

Документальные фильмы.

Экскурсии.

Французу вообще трудно прожить жизнь, не столкнувшись с собственной историей в количестве, иногда превышающем медицинские рекомендации.

Но названная дата ей не понравилась.

Совсем.

Клэр посмотрела на девушку.

— Где ты?

— Бельфонтен.

— Это что?

— Поместье.

— Чьё?

Девушка опустила глаза.

— Моё.

— Тогда почему ты произносишь это так, будто тебе подарили чуму?

Губы задрожали.

И информация пришла не словами.

Ударом.

Коридор.

Женский голос.

Холодный.

«Ты опозорила нас».

Мужской смех.

Письмо.

Карета.

Дождь.

Тошнота.

Лицо пожилой женщины.

Чьи-то руки, застёгивающие плащ.

Страх.

Клэр отшатнулась.

— Что это было?

Девушка плакала.

Без звука.

— Твоя память?

Кивок.

Клэр снова коснулась зеркала.

Пришло другое.

Мать.

Высокий подбородок.

Сын рядом.

Брат.

Презрение.

Слова.

Опала.

Стыд.

Сплетни.

Дорога.

Поместье.

Трещащие стены.

И земля, внезапно заходившая ходуном.

Клэр резко убрала ладонь.

— Они тебя сюда отправили?

— Да.

— За что?

Девушка опустила голову.

— Я мешала.

Два слова.

Клэр почувствовала, как внутри поднимается очень знакомое состояние.

Она редко действительно злилась.

Раздражалась — постоянно.

Злилась — редко.

Настоящая злость у неё была тихой.

Она никогда не кричала в этот момент.

Наоборот.

Говорила особенно спокойно.

— Подними голову.

Девушка не пошевелилась.

— Клэр.

Та подняла глаза.

— Ты хочешь вернуться?

Долгая пауза.

Потом девушка покачала головой.

— Почему?

— Я устала.

Клэр смотрела на неё.

Не слабая.

Не жалкая.

Просто сломанная.

Как тело, которое слишком долго болело и в конце концов перестало сопротивляться.

Только с мышцей Клэр знала, что делать.

С душой было сложнее.

— А я не устала, — сказала она.

Девушка моргнула.

— Я злая. У меня завтра открытие.

— Что?

— Неважно.

Клэр положила ладонь на стекло.

— Послушай меня. Я понятия не имею, что происходит. Я не знаю, почему у нас одно имя. Не знаю, почему ты похожа на меня. Не знаю, почему я стою здесь и разговариваю с женщиной, которая, возможно, жила за двести с лишним лет до моего рождения.

Девушка смотрела.

— Но одну вещь я понимаю.

Клэр наклонилась ближе.

— С тобой поступили мерзко.

По щеке девушки скатилась слеза.

— Поэтому договоримся.

— О чём?

— Я проживу.

— Ты?

Клэр усмехнулась.

— Мы.

Она постучала пальцем по зеркалу.

— Я не обещаю быть доброй.

У девушки вдруг дрогнули губы.

Почти улыбка.

— Я вообще редко обещаю невозможное.

Ещё одна слабая улыбка.

— Но я обещаю другое. Я проживу эту жизнь так, чтобы тебе за неё не было обидно.

Глаза напротив наполнились слезами.

— И те, кто тебя сюда отправил…

Клэр задумалась.

— Я их не убью.

Девушка удивлённо распахнула глаза.

— Видишь? Уже проявляю великодушие.

Теперь она действительно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Клэр тоже.

— Но пожалеть они успеют.

— Ты отомстишь?

— С удовольствием.

Белое пространство дрогнуло.

Клэр оглянулась.

— О.

По зеркалу прошла трещина.

Девушка испугалась.

— Клэр!

— Я здесь.

Ещё одна трещина.

Клэр прижала ладонь сильнее.

— Слушай меня.

Девушка тоже прижала ладонь.

— Я проживу.

Трещины побежали между их пальцами.

— Я буду есть.

Девушка рассмеялась сквозь слёзы.

— Я буду спать.

Белый свет становился ярче.

— Я буду носить красивые платья, раз уж вы тут все зачем-то мучаетесь с этими корсетами.

— Клэр…

— Я заработаю деньги.

Стекло начало рассыпаться светом.

— И я буду счастлива.

Она увидела улыбку девушки.

Первую настоящую.

— За нас обеих, — сказала Клэр.

Зеркало исчезло.

---

Первым вернулся запах.

Клэр поморщилась.

Не апельсин.

Не бергамот.

Не кедр.

Сырость.

Пыль.

Старая ткань.

Холодный камень.

И что-то ещё — влажное, землистое, тяжёлое.

Она попыталась вдохнуть глубже и закашлялась.

Под щекой было жёстко.

Не диван.

Клэр медленно пошевелила пальцами.

Они коснулись шероховатого дерева.

Где-то рядом плакал человек.

Женщина.

— Мадемуазель…

Клэр не открывала глаз.

Голова болела.

Тело ощущалось неправильно.

Слишком лёгкое.

Слишком слабое.

Грудь стягивало чем-то жёстким.

— Мадемуазель Клэр…

Другой голос.

Старше.

— Господи милосердный… дитя моё…

Клэр заставила себя открыть глаза.

Над ней висел потрескавшийся потолок.

По серой штукатурке шла широкая свежая трещина.

С неё медленно сыпалась пыль.

Клэр моргнула.

Повернула голову.

Увидела тяжёлую деревянную кровать.

Выцветший полог.

Криво стоящий сундук.

Разбитый кувшин.

Свечу.

Женщину в чепце.

Ещё одну — молодую, бледную, с красными от слёз глазами.

Никаких зеркал.

Никаких белых стен.

Никакого Лиона.

Клэр медленно подняла руку.

Тонкую.

Белую.

Чужую.

И очень тихо сказала:

— Вот же дерьмо.

Глава 1 Пыль, трещины и горячая вода

— Вот же дерьмо.

После

Кап.

Кап.

Кап.

Потом молодая женщина у кровати всхлипнула.

Пожилая перекрестилась.

А Клэр поняла, что первое впечатление на новое столетие уже произведено и исправлять его поздно.

Она лежала неподвижно, глядя на потрескавшийся потолок.

Тот выглядел ненадёжно.

Очень ненадёжно.

Широкая трещина начиналась возле массивной потолочной балки, пересекала серую штукатурку и исчезала за выцветшим пологом кровати. Из неё время от времени сыпалась мелкая белая пыль. Несколько крупинок упали Клэр на щёку.

Она моргнула.

— Мадемуазель?..

Молодая женщина наклонилась ближе.

Теперь Клэр наконец смогла её рассмотреть.

Лет двадцать пять, может, чуть меньше. Невысокая, крепкая, с круглым живым лицом, которое сейчас было почти бесцветным от испуга. Тёмно-каштановые волосы спрятаны под простым белым чепцом, но несколько влажных прядей выбились возле висков. Карие глаза огромные, красные от слёз. Нос короткий, чуть вздёрнутый. На правой щеке — три маленькие веснушки, будто кто-то ткнул кистью.

На девушке было серо-голубое шерстяное платье с белым передником. Не театральный костюм. Не наряд с исторического фестиваля. Ткань потёрта на локтях, манжета кое-где заштопана, подол испачкан чем-то тёмным.

Руки тоже настоящие.

Покрасневшие от холода, с короткими ногтями и тонкой царапиной поперёк большого пальца.

Клэр посмотрела на них особенно внимательно.

Потом на свечу в тяжёлом подсвечнике.

На кувшин, расколовшийся на три больших куска.

На деревянный сундук с железными накладками.

На окно.

Стекло в нём было неровным, мутноватым, собранным из небольших прямоугольников. Один треснул по диагонали.

— Клэр?

Пожилая женщина впервые назвала её без титула.

Голос дрогнул.

Клэр перевела взгляд.

Вот её она уже видела.

Не здесь.

Там.

В короткой вспышке чужой памяти.

Женщина была маленькой и сухонькой, лет шестидесяти, хотя тяжёлая жизнь вполне могла добавить ей лишний десяток. Лицо узкое, изборождённое морщинами, кожа светлая, тонкая, возле висков почти прозрачная. Серые волосы полностью скрыты под старым льняным чепцом. Глаза неожиданно тёмные, почти чёрные, и сейчас в них было столько страха, что Клэр перестала думать о потолке.

На женщине было тёмно-коричневое платье из грубой шерсти. Высокий воротник застёгнут до горла. На плечах — выцветшая чёрная шаль. Худые пальцы с выпуклыми суставами судорожно мяли её край.

Клэр знала это лицо.

Маргарита.

Имя всплыло само.

Не как услышанное слово.

Как запах из детства.

Тёплое молоко.

Лаванда в бельевом шкафу.

Чьи-то руки, заплетающие волосы.

«Не плачьте, маленькая моя».

Клэр закрыла глаза.

Внутри головы что-то дёрнулось.

Комната исчезла.

На секунду.

Большая светлая детская.

Окно.

Дождь.

Та же женщина, только значительно моложе, сидит возле камина и штопает чулок.

Детские ноги болтаются над полом.

— Марго, мама меня не любит?

Игла замирает.

— Что вы такое говорите, мадемуазель?

— Она никогда меня не целует.

Тёмные глаза поднимаются.

Боль.

И сразу — темнота.

Клэр резко вдохнула.

Комната вернулась.

— Мадемуазель!

Молодая служанка схватила её за руку.

Клэр дёрнулась.

— Не надо.

Девушка мгновенно отпрянула.

Слишком быстро.

Как человек, привыкший, что любое неверное движение может вызвать раздражение хозяина.

Клэр заметила это.

Отложила в голове.

Там уже начинала формироваться полка с надписью: «Разобраться позже».

Полок становилось много.

Она осторожно приподнялась на локтях.

Мир немедленно качнулся.

— Ох.

Маргарита шагнула к ней.

— Не вставайте, дитя. Ради Бога, не вставайте. Вы ударились головой, а потом этот страшный грохот, и стена…

— Головой?

Клэр коснулась затылка.

Пальцы нашли болезненную припухлость.

— Прекрасно.

— Что?

— Ничего. Радуюсь разнообразию.

Маргарита нахмурилась.

Клэр посмотрела на собственную руку.

Тонкая.

Слишком тонкая.

Узкое запястье. Светлая кожа, почти без загара. Длинные пальцы. Ногти овальные, коротко подрезанные, но ломкие. На среднем пальце маленькая белая полоска.

Она повернула ладонь.

Никаких мозолей, которые были у неё самой возле основания пальцев.

Никаких едва заметных следов постоянной работы руками.

Чужая рука.

Хотя теперь, после зеркала, слово «чужая» казалось неправильным.

Вторая Клэр.

Она опустила руку на одеяло.

Одеяло оказалось тяжёлым, шерстяным и неприятно колючим даже через тонкую простыню.

— Мне нужно сесть.

— Нет, — одновременно сказали обе женщины.

Клэр посмотрела сначала на одну, потом на другую.

— Как приятно. Уже сформировалась оппозиция.

Молодая служанка растерянно моргнула.

Маргарита нахмурилась ещё сильнее.

— Вы странно говорите.

— После удара головой имею право.

Это объяснение устроило всех недостаточно, но лучшего пока не было.

Клэр медленно села.

Комната накренилась влево.

Она переждала.

Потом вправо.

Переждала и это.

Желудок недовольно сжался.

— Если меня сейчас стошнит, — пробормотала она, — это будет исключительно эффектное возвращение к жизни.

— Что вы сказали?

— Таз.

— Что?

— Мне нужен таз. На всякий случай.

Молодая женщина метнулась к стене, схватила металлическую миску и поставила возле кровати.

Клэр кивнула.

— Спасибо.

Та замерла.

Будто благодарность от хозяйки была событием, требующим осмысления.

Ещё одна заметка на внутреннюю полку.

Клэр оглядела себя.

На ней была длинная белая ночная сорочка с высоким воротом. Ткань тонкая, но далеко не новая. На груди мелкие защипы, у запястий узкое кружево, кое-где пожелтевшее от времени. Под сорочкой ощущалось собственное тело — узкое, лёгкое и слабое.

Она осторожно провела ладонями по рёбрам.

Слишком близко.

Плечи костлявые.

Ключицы острые.

Грудь небольшая.

Талия тонкая даже без корсета.

Ноги под одеялом длиннее, чем ожидалось, но мышцы слабые.

Клэр сжала бедро.

Почти никакого тонуса.

— Так.

— Что? — насторожилась Маргарита.

— Ничего хорошего.

Она посмотрела на свои предплечья.

Бледность была не модной фарфоровой нежностью.

Тело выглядело истощённым.

Не умирающим.

Но человеком явно занимались все, кроме самого человека.

Клэр тихо выдохнула.

— Мы будем есть.

Люси моргнула.

Имя всплыло вместе с её лицом.

Люси Мартен.

Дочь какого-то лавочника из небольшого городка. В доме де Вильмон оказалась несколько лет назад. Не слишком ловкая поначалу. Однажды разбила чашку. Женевьева хотела выгнать.

Клэр — та Клэр — попросила оставить.

Воспоминание исчезло.

Люси смотрела на неё.

— Простите?

— Есть. Регулярно. Нормальную еду.

— Да, мадемуазель.

— И перестаньте смотреть так, будто я приказала пожарить епископа.

Люси распахнула глаза.

Маргарита издала странный звук.

Клэр повернулась к ней.

Старая няня прижала пальцы ко рту.

— Вы сейчас…

— Что?

— Ничего.

— Вы смеялись?

— Нет.

— Жаль.

Маргарита опустила взгляд, но уголки губ ещё дрожали.

Клэр запомнила и это.

Хорошо.

Значит, чувство юмора в доме ещё не конфисковали.

Она снова осмотрела комнату.

Теперь внимательнее.

Большая.

Когда-то, вероятно, красивая.

Стены обтянуты тканью бледно-зелёного цвета, местами выцветшей

У окна стоял туалетный столик.

На нём — щётка для волос с потемневшей серебряной спинкой, маленькая коробочка, кувшин, таз и один флакон из синего стекла.

Никакой роскоши.

Пара стульев.

Шкаф.

Кровать.

Сундук.

Старая ширма с вышитыми птицами, одна из которых лишилась половины хвоста.

И холод.

Не мороз.

Сырой, цепкий холод старого дома, который давно перестали нормально отапливать.

Клэр потёрла руки.

— Здесь всегда так холодно?

Люси и Маргарита переглянулись.

Плохо.

Очень плохо.

— Дров мало, мадемуазель, — наконец сказала Люси.

— Насколько мало?

Пауза.

— Мало.

— Исчерпывающий финансовый отчёт.

Люси виновато опустила голову.

Клэр вздохнула.

— Я не вас ругаю.

Голова всё ещё болела.

Мысли шли медленнее обычного, но работали.

Это было главное.

Белая комната.

Зеркало.

Вторая Клэр.

Год.

Тысяча семьсот восемьдесят седьмой.

Франция.

Она внутренне произнесла дату ещё раз.

1787.

Два года до того момента, который каждый французский школьник учил независимо от желания.

Два года.

Клэр закрыла глаза.

Нет.

Не сейчас.

Она не будет лежать в холодной постели, с шишкой на голове, без понятия о собственном состоянии и рассуждать о Великой французской революции.

Париж далеко.

Бастилия пока стоит.

Король жив.

Она тоже.

Вот с последнего и начнём.

— Как долго я была без сознания?

— Недолго, — ответила Маргарита. — Может быть, четверть часа. После первого толчка вы хотели выйти. Потом сверху упала часть штукатурки. Вы отступили, зацепились… ударились о сундук.

Клэр посмотрела на массивный сундук.

— Значит, он победил.

Маргарита снова подозрительно дрогнула губами.

— Земля ещё дрожала?

— Один раз, слабее.

— Кто-нибудь пострадал?

Люси быстро покачала головой.

— Пьер порезал руку стеклом. У Жанны упала полка на кухне, но она успела отойти. В конюшне испугались лошади.

Имена ничего не сказали.

Приходящие или оставшиеся слуги.

Позже.

— Дом?

Теперь обе женщины промолчали.

Клэр посмотрела на трещину.

— Ясно. Не спрашиваю.

Она откинула одеяло.

Маргарита ахнула.

— Нет.

— Да.

— Клэр!

Слово прозвучало неожиданно твёрдо.

Клэр подняла голову.

Старая женщина сама испугалась собственной смелости.

Пальцы стиснули шаль.

Плечи опустились.

— Простите, мадемуазель.

Клэр несколько секунд смотрела на неё.

Вот оно.

Не просто привычка служить.

Страх.

Причём страх не перед Клэр.

Перед самой возможностью возразить кому-то выше себя.

Женевьева.

Имя матери всплыло холодом.

Высокая женщина в лиловом шёлке.

Сухое красивое лицо.

Подбородок поднят.

Тонкие губы.

«Маргарита, вас не спрашивали».

Воспоминание исчезло.

Клэр почувствовала, как сжалась челюсть.

— Маргарита.

— Да, мадемуазель?

— Если я собираюсь сделать что-нибудь глупое, вы имеете право мне об этом сказать.

Няня растерялась.

— Я…

— Особенно если глупость может закончиться моей смертью. В таком случае желательно сказать громко.

— Но…

— Договорились?

Маргарита посмотрела на неё почти испуганно.

Потом очень медленно кивнула.

— Договорились.

— Прекрасно. А теперь я всё равно встану.

— Это глупость.

Клэр замерла.

Люси уставилась на няню.

Маргарита побледнела.

Клэр медленно улыбнулась.

— Быстро учитесь.

Старая женщина вдруг фыркнула.

Совсем тихо.

Но фыркнула.

— Дайте мне халат или платье. И что-нибудь на ноги. Я должна увидеть дом.

— Сегодня?

— Маргарита, если потолок собирается упасть мне на голову, я предпочитаю узнать об этом до сна.

Аргумент оказался достаточно убедительным.

Люси подошла к шкафу.

Когда дверцы открылись, Клэр едва удержалась от вздоха.

Вот теперь можно было оценить трагедию полностью.

Одежда была не нищенской.

Это было бы проще.

Она была одеждой женщины, которой отдавали то, что не жалко.

Три платья.

Тёмно-серое.

Блекло-голубое.

Коричневато-розовое, цвета несчастного паштета.

Клэр встала.

И тут же ухватилась за край кровати.

Ноги дрожали.

— Мадемуазель!

— Стою.

— Вы белая!

— Это, судя по всему, мой естественный цвет.

Люси подбежала.

Клэр позволила ей поддержать себя за локоть.

Рост.

Она была ниже своей прежней себя.

Заметно.

Наверное, около ста шестидесяти двух сантиметров.

Очень тонкая.

Почти хрупкая.

Клэр подошла к зеркалу над туалетным столиком.

И остановилась.

Теперь девушка из белого пространства смотрела на неё по-настоящему.

Только без старомодной причёски.

Тёмно-русые волосы рассыпались до середины спины, тонкие, немного спутанные, но с красивым холодным оттенком. Лицо небольшое, овальное. Лоб высокий. Брови прямые и слишком светлые для волос. Серо-зелёные глаза казались огромными на похудевшем лице.

Нос тонкий.

Губы мягкие, хорошо очерченные, но бесцветные.

Под глазами голубоватые тени.

Скулы выступали слишком резко.

Кожа бледная до прозрачности.

На виске возле линии волос — маленькая ссадина.

Клэр повернула голову.

Профиль хороший.

Шея длинная.

Подбородок аккуратный.

Она расправила плечи.

Отражение изменилось мгновенно.

Клэр прищурилась.

— А ты не безнадёжна.

Люси за её спиной замерла с платьем.

— Кто?

— Я.

— Вы никогда…

Люси осеклась.

Клэр посмотрела на неё через зеркало.

— Что?

— Ничего.

— Люси.

Девушка вздрогнула.

— Вы никогда не смотрели на себя так.

— Как?

Люси попыталась подобрать слово.

— Будто… будто вам нравится то, что вы видите.

Клэр снова посмотрела на отражение.

Нет.

Пока не нравилось.

Но материал был хороший.

Просто заброшенный.

Как дом.

— Привыкнем.

Она взяла щётку.

Провела по волосам.

Те зацепились.

Клэр поморщилась.

— Масло есть?

— Для волос?

— Для чего угодно. Миндальное. Оливковое. Что-нибудь приличное.

— На кухне есть немного оливкового.

— Уже достижение.

Люси смотрела на неё так, словно госпожа только что объявила о намерении приготовить из себя салат.

— Позже.

Клэр повернулась к платьям.

— Это всё?

— Ваши дорожные платья.

— А остальные?

Тишина.

Память пришла сама.

Комната в другом доме.

Открытый шкаф.

Женевьева перебирает ткани.

— Это останется.

— Но это платье Клэр.

— В деревне ей не понадобится шёлк.

Арман стоит возле окна, рассматривает собственные ногти.

— Возьми серое. Оно ей идёт.

Смех.

Клэр стиснула щётку.

Воспоминание оборвалось.

— Понятно.

Люси не знала, что именно ей понятно.

И правильно.

— Голубое.

— Мадемуазель, оно…

— Самое приличное из трёх.

Люси быстро кивнула.

Потом достала корсет.

Клэр посмотрела на него.

Корсет посмотрел на Клэр.

— Нет.

— Но…

— Нет.

— Без него платье…

— Насколько сильно я опозорю Францию?

Люси растерялась.

— Что?

— Если выйду из спальни без корсета, король почувствует?

Маргарита закашлялась.

Очень подозрительно.

— Мадемуазель!

— Значит, не почувствует.

В итоге сошлись на

Люси затянула корсет совсем немного.

Клэр стояла, держась за спинку стула, и пыталась не проклинать историческую моду слишком громко.

На самом деле конструкция оказалась не настолько чудовищной, как рассказывали дешёвые фильмы. Проблемой был не сам корсет.

Проблемой было то, что Клэр только что получила удар по голове, была слабой, голодной и совершенно не испытывала желания, чтобы её туловище сейчас хоть чем-нибудь обнимали.

— Хватит.

— Но талия…

— У меня есть талия. Я её утром проверю.

Люси остановилась.

Голубое платье оказалось шерстяным, простого покроя, с облегающим лифом и юбкой, которую поддерживали нижние слои одежды. Цвет когда-то, вероятно, был красивым — серо-голубым, как небо перед дождём. Сейчас ткань немного выцвела на плечах. Манжеты украшала узкая белая отделка.

Клэр провела пальцами по шерсти.

Грубее современной ткани.

Но тёплая.

На ноги ей дали чулки и мягкие туфли без каблука.

— Волосы соберём, — сказала Люси.

— Просто.

— Но…

— Очень просто.

Через несколько минут тёмно-русые волосы были собраны низко на затылке. Несколько прядей Клэр намеренно оставила возле лица.

Люси попыталась их убрать.

Клэр перехватила её руку.

— Оставь.

— Они выбились.

— Я знаю.

— Но это неаккуратно.

— Это лицо.

Люси посмотрела на лицо.

Потом на пряди.

Потом снова на лицо.

— Вам идёт.

— Вот видишь. Мы уже сделали первое научное открытие.

Маргарита покачала головой.

— Не знаю, что с вами случилось.

Клэр посмотрела на неё.

Землетрясение.

Смерть?

Белая комната.

Зеркало.

Женщина, которая носила это лицо до неё.

Обещание.

— Я тоже, Маргарита.

На этот раз ответ прозвучал серьёзно.

Няня всмотрелась в неё.

Клэр улыбнулась.

— Но разбираться будем по дороге.

Она сделала первый шаг.

Ноги держали.

Второй.

Тоже.

— Отлично.

— Что отлично?

— Я хожу.

— Вы и вчера ходили.

Клэр покосилась на Люси.

— Не разрушайте торжественность момента.

---

Коридор оказался хуже спальни.

Клэр остановилась сразу за дверью.

— Ох ты ж…

— Мадемуазель?

— Ничего.

Нет.

Не ничего.

Дом был огромным.

И убитым.

Широкий коридор тянулся в обе стороны. Потолки высокие, двери массивные, когда-то белые, теперь сероватые. На стенах висели несколько картин в тёмных рамах. Один портрет перекосился после толчков. Мужчина в парике смотрел на происходящее с выражением аристократического неодобрения.

— Не смотри так, — пробормотала Клэр. — Сам довёл.

— Что?

— С предком разговариваю.

Люси посмотрела на портрет.

— Это не ваш предок.

Клэр остановилась.

— Кто?

— Какой-то святой.

Она посмотрела внимательнее.

У мужчины действительно оказался нимб.

— Тем более. Мог помочь.

Маргарита прикрыла рот.

Второй раз за последние десять минут.

Прогресс.

Они пошли дальше.

Под ногами скрипели доски.

Через высокие окна проникал серый дневной свет.

Снаружи было пасмурно.

Дождь либо недавно закончился, либо собирался снова. По стеклу медленно стекали капли.

В коридоре пахло воском, сыростью и пылью.

Клэр провела пальцем по подоконнику.

Серый след.

— Когда здесь последний раз нормально убирали?

Люси обиделась.

— Я убираю.

— Не ты. Дом.

— Мы приехали три дня назад.

Клэр остановилась.

— Три?

— Да.

Вот это важно.

— После… после отъезда?

Люси кивнула.

Клэр осторожно продолжила:

— Напомни мне, сколько заняла дорога.

Вопрос прозвучал достаточно естественно.

— Почти пять дней. Из-за дождей. Последний день был ужасный.

Память откликнулась.

Карета.

Тошнота.

Мокрые поля.

Маргарита напротив.

Люси спит, привалившись к стенке.

Холод.

Чужой дом появляется между деревьями.

Серый.

Заброшенный.

«Это Бельфонтен, мадемуазель».

Клэр провела пальцами по виску.

— Голова? — сразу спросила Маргарита.

— Память.

Обе замерли.

Клэр поняла ошибку.

— После удара всё немного путается.

— Вы… забыли?

Вот оно.

Возможность.

Очень опасная.

И очень удобная.

Клэр задумалась ровно на секунду.

— Не всё. Но некоторые вещи словно в тумане.

Маргарита побледнела.

— Господи.

— Я узнаю вас. Знаю своё имя. Знаю, кто я.

Это было почти правдой.

— Но детали могут ускользать. Если я спрашиваю что-нибудь очевидное — не пугайтесь.

Люси и Маргарита переглянулись.

— Хорошо, — первой сказала няня.

Клэр кивнула.

Отлично.

Теперь ей не придётся устраивать интеллектуальную акробатику каждый раз, когда понадобится узнать элементарную вещь.

Удар головой.

Спасибо, сундук.

Ты не только враг.

Ты ещё и алиби.

Они спустились по лестнице.

Клэр остановилась на середине.

Перед ней открылся холл.

Высокий.

Холодный.

Красивый даже в запустении.

Пол выложен крупными каменными плитами, часть покрыта потёртым ковром. Широкая лестница разделялась на два марша. Перила тёмного дерева, резные, покрытые пылью. На стене — большое полотно с охотничьей сценой. У двери стоял старый шкаф.

Люстра висела криво.

Клэр подняла голову.

— Её надо снять.

— Что?

— Люстру.

— Зачем?

— Потому что следующий толчок отправит её кому-нибудь на голову.

Маргарита посмотрела вверх.

Люси тоже.

Обе сделали шаг в сторону.

— Вот.

Клэр спустилась.

В холле было ещё холоднее.

Она подошла к входной двери.

— Не выходите, — сказала Маргарита.

Клэр положила руку на ручку.

Посмотрела на неё.

— Почему?

— Дождь.

— Я не сахарная.

— Вы только что были без сознания.

— Аргумент.

Маргарита явно ожидала продолжения.

Клэр убрала руку.

— Сначала дом.

Няня моргнула.

— Что?

— Вы победили. Наслаждайтесь. Такое бывает нечасто.

Маргарита вдруг улыбнулась.

И лицо изменилось.

Клэр впервые увидела, какой она, вероятно, была раньше.

Морщины никуда не исчезли, но тёмные глаза потеплели. Возле губ появились глубокие добрые складки. Даже согнутая спина будто немного выпрямилась.

Красивая старость.

Если ей позволить.

— Кухня, — сказала Клэр. — Начнём с самого важного.

— Почему с кухни?

— Потому что я голодная.

---

На кухне царила послереволюционная обстановка.

Не французская.

Полочная.

Одна длинная деревянная полка действительно рухнула, рассыпав по полу глиняную посуду, несколько банок и связки сушёных трав.

Посреди кухни стояла женщина лет сорока пяти с закатанными рукавами.

Высокая, широкоплечая, с сильными красными руками и грудью, способной остановить небольшую карету. Тёмные волосы с проседью были спрятаны под белым платком. Лицо широкое, нос крупный, глаза светло-карие и крайне недовольные.

Она держала метлу.

Рядом худой мужчина примерно пятидесяти лет пытался поднять полку.

На его руке была намотана тряпка.

Пьер.

Клэр догадалась.

Женщина увидела хозяйку и выпрямилась.

— Мадемуазель!

— Вы Жанна?

Та удивилась.

— Да.

Хорошо.

Память.

— А это Пьер.

Мужчина кивнул.

— Мадемуазель.

— Покажите руку.

Он спрятал её за спину.

Клэр прищурилась.

— Зачем?

— Там пустяк.

— Тогда покажите пустяк.

Пьер посмотрел

Та пожала плечами.

Мужчина нехотя протянул руку.

Клэр размотала ткань.

Порез был длинный, но неглубокий.

Она сразу почувствовала облегчение.

— Чем промывали?

Жанна нахмурилась.

— Водой.

— Чистой?

Оскорбление на лице кухарки было почти величественным.

— Разумеется.

— Хорошо. Есть крепкое спиртное?

Пьер оживился.

— Есть.

— Не радуйтесь. Не пить.

Люси хихикнула.

Пьер посмотрел на неё с укором.

Клэр осторожно осмотрела рану.

— Промыть ещё раз. Чистая ткань. Не та, которой вы вчера вытирали стол.

Жанна поджала губы.

— Я не перевязываю раны тряпками для стола.

— Жанна, я начинаю вас любить.

Кухарка замерла.

Потом медленно улыбнулась.

Два передних зуба у неё слегка расходились.

— У вас голова точно пострадала, мадемуазель.

— Все сегодня невероятно ободряющие.

Клэр отпустила руку Пьера.

— Если покраснеет, опухнет, станет горячей или начнёт сильно болеть — сразу скажете.

Он кивнул.

— Теперь еда.

Жанна развела руками.

— Хлеб есть. Яйца. Немного сыра. Лук. Морковь. Крупа. Курица одна, но она ещё живая и, судя по характеру, намерена пережить всех нас.

— Курицу не трогать.

— Почему?

— Мне нравится её настрой.

Жанна фыркнула.

Клэр осмотрела кухню.

Большой очаг.

Медные кастрюли, потемневшие, но добротные.

Деревянный стол весь в царапинах.

Пучки трав под потолком.

Запах дыма, лука, сушёного тимьяна и сырого камня.

На подоконнике лежали несколько морщинистых яблок.

Клэр взяла одно.

Понюхала.

Кислое.

Настоящее.

Желудок заурчал.

Громко.

Все услышали.

— Вот видите, — сказала Клэр. — Единственный человек в доме, который не скрывает своего мнения.

Жанна засмеялась.

Через двадцать минут Клэр сидела за кухонным столом.

Не в столовой.

На кухне.

Маргарита сначала пыталась возражать.

Клэр спросила, насколько далеко столовая.

— Через холл.

— Тогда еда остынет.

На этом аристократический этикет временно умер.

Перед ней стояла миска горячего лукового супа, кусок хлеба и небольшой ломтик сыра.

Суп был простым.

Лук.

Бульон.

Немного трав.

Но пар поднимался к лицу, хлеб хрустел, а сыр имел резкий ореховый запах.

Клэр попробовала ложку.

Закрыла глаза.

Тепло прошло по горлу.

Желудок почти застонал от счастья.

— Жанна.

— Да?

— Если кто-нибудь попытается вас отсюда выгнать, сначала предупредите меня.

Кухарка поставила руки в бока.

— Кто меня выгонит?

Клэр посмотрела на неё.

— Снимаю вопрос.

Она съела всё.

Медленно.

Не потому что хотела.

Потому что тело слишком долго питалось непонятно как, и набрасываться на еду сейчас было глупо.

Когда миска опустела, пальцы перестали дрожать.

Голова прояснилась.

— Теперь рассказывайте.

Маргарита насторожилась.

— Что?

Клэр положила ладони на стол.

— Всё.

— Всё — это много.

— Начнём с малого. Сколько людей осталось в Бельфонтене?

Жанна ответила первой:

— Нас пятеро постоянных. Я, Пьер, Люси, Маргарита и Жак в конюшне. Ещё приходят две женщины из деревни, когда есть работа.

— Пять.

Клэр постучала пальцем по столу.

— Лошади?

— Две ваши и одна старая рабочая, — сказал Пьер.

— Карета?

— Дорожная. И небольшая двуколка.

— Коровы?

— Нет.

— Куры?

Жанна указала пальцем в сторону двора.

— Семь. И демон.

— Демон?

— Петух.

Клэр кивнула.

— Уже хочу познакомиться.

— Он кусается.

— Тем более.

Маргарита смотрела на неё всё внимательнее.

— Что вы делаете?

— Инвентаризацию.

Слово оказалось лишним.

— Считаю, что у нас есть.

— Зачем?

Клэр посмотрела на неё.

— Потому что я здесь живу.

Тишина.

Простая фраза почему-то ударила по комнате сильнее землетрясения.

Люси замерла с кувшином.

Жанна перестала вытирать стол.

Маргарита побледнела.

— Вы… останетесь?

Клэр нахмурилась.

— А куда я должна ехать?

Никто не ответил.

Вот это уже интересно.

— Маргарита?

Старая женщина медленно села напротив.

— Я думала… когда вы немного придёте в себя… может быть, попросите разрешения вернуться.

— У кого?

Маргарита посмотрела на неё так, будто ответ очевиден.

И память услужливо ударила снова.

Женевьева.

Гостиная.

Арман у камина.

— Ты уедешь завтра.

— Мама…

— Не называй меня так этим жалобным голосом.

— Но куда?

— В Бельфонтен.

— Там никто не живёт.

— Именно.

Арман смеётся.

— Воздух полезен для слабого здоровья.

Клэр почувствовала во рту металлический привкус злости.

— К матери?

Маргарита кивнула.

— Нет.

Одно слово.

Спокойное.

Маргарита смотрела.

— Но…

— Нет.

— Если написать ей…

— Нет.

— Клэр…

— Маргарита.

Она произнесла имя мягко.

— Женевьева де Вильмон отправила меня сюда.

Няня вздрогнула от имени без «мадам» и без «ваша матушка».

— Да.

— Арман помог.

— Я не знаю…

— Вы знаете.

Маргарита опустила глаза.

Клэр наклонилась чуть ближе.

— Я не прошу вас сейчас рассказывать то, что вам страшно говорить. Но я не вернусь просить у людей, которые от меня избавились, разрешения снова стать их проблемой.

Жанна медленно подняла голову.

Пьер тоже.

Клэр увидела это.

И поняла ещё одну вещь.

Здесь все знали больше, чем говорили.

— Бельфонтен мой?

— По документам — да, — тихо сказала Маргарита.

— Вот и прекрасно.

— Но здесь почти ничего нет.

Клэр посмотрела на пустую миску.

На рухнувшую полку.

На холодный камень.

— Это я уже заметила.

— Денег мало.

— Насколько?

Маргарита замялась.

— Очень.

— Сегодня у всех финансовые отчёты составлены в одной системе.

Люси прыснула.

Клэр повернулась к ней.

Та быстро закрыла рот ладонью.

— Не сдерживайтесь. Смех бесплатный. Пока.

Даже Пьер усмехнулся.

Клэр поднялась.

На этот раз ноги держали лучше.

— Где бумаги?

— Какие?

— На поместье. Счета. Письма. Всё, что приехало со мной.

Люси ответила:

— В сундуках наверху. И один дорожный ларец в маленьком кабинете.

— Отлично. После осмотра займёмся.

Маргарита нахмурилась.

— Вам нужно лежать.

— Мне нужно понять, насколько я бедная.

— Завтра.

— Если окажется, что очень, я хочу начать переживать сегодня.

---

Осмотр дома занял почти два часа.

К концу первого Клэр уже ненавидела лестницы.

Бельфонтен был больше, чем казалось сначала.

Центральный двухэтажный корпус.

Два боковых крыла.

Часть комнат закрыта.

Одна крыша протекает.

В восточном крыле потолок в двух помещениях повреждён ещё до землетрясения.

После толчков появилась новая трещина возле лестницы.

Большая гостиная когда-то была великолепна.

Высокие окна выходили в парк. Стены украшали светлые деревянные панели с тонкой резьбой. Над камином сохранился лепной орнамент — листья, цветы, две птицы.

Мебель накрыта серыми полотнами.

Клэр стянула одно.

Облако пыли поднялось в воздух.

Она закашлялась.

Под тканью

— Это можно спасти.

Люси удивилась.

— Это старое.

— Старое не значит мёртвое.

Она провела пальцами по деревянной резьбе.

Хорошая работа.

Трещин почти нет.

Обивку заменить.

Дерево очистить.

Пол отполировать.

Окна вымыть.

Шторы…

Клэр посмотрела на шторы.

— Шторы сжечь.

— Мадемуазель!

— Хорошо. Не сжечь. Использовать там, где никто их не увидит.

Они были тяжёлыми, коричнево-зелёными и делали комнату похожей на семейный склеп.

Клэр подошла к окну.

Отодвинула ткань.

Свет ворвался внутрь.

И впервые увидела землю, которая теперь принадлежала ей.

Она замерла.

За окнами лежала Франция.

Не та, которую она знала.

И всё же Франция.

Низкое серое небо.

Холмы.

Мокрые поля, разделённые живыми изгородями.

Далеко темнел лес — густой, почти чёрный после дождя. Ближе к дому раскинулся огромный запущенный парк. Голые ветви старых деревьев переплетались над заросшими дорожками. Самшит давно потерял форму. Кусты разрослись. Каменная балюстрада покрылась мхом.

Внизу блестели лужи.

На дорожке лежали сорванные ветки.

Ветер гонял по мокрой траве последние листья.

Клэр прижалась пальцами к холодному стеклу.

Никаких машин.

Никаких проводов.

Никакого гула города.

Только ветер.

Где-то крикнула птица.

Она почувствовала, как по спине прошёл холод.

Не от комнаты.

Лион исчез.

Её квартира.

Телефон.

Мать.

Салон.

Новые полотенца.

Белая ваза.

Три ветки эвкалипта.

Завтра, которое не наступило.

Клэр закрыла глаза.

Всего на несколько секунд.

Горло сжалось.

— Мадемуазель?

Люси стояла сзади.

Клэр вдохнула.

Открыла глаза.

— Всё хорошо.

Это была ложь.

Но сейчас она имела право.

Она ещё успеет оплакать свою жизнь.

Возможно, ночью.

Возможно, через неделю.

Возможно, когда впервые поймёт, что больше никогда не выпьет кофе из своей любимой чашки.

Но если она сейчас позволит себе рухнуть, вставать придётся в холодном доме без денег и дров.

Очень неудобное место для нервного срыва.

— Что там дальше?

Люси показала на дальнюю часть парка.

— Старый сад. За ним спуск к ручью.

— Ручью?

— Да.

Клэр прищурилась.

Над дальними кустами словно висела тонкая белёсая дымка.

— Там дым?

— Нет.

Люси ответила слишком быстро.

Клэр повернулась.

— Что?

— Ничего.

— Люси.

Девушка помялась.

— Там вода.

— Я поняла, что в ручье вода. Это обнадёживает.

— Она горячая.

Клэр перестала улыбаться.

— Насколько?

— Горячая.

— И снова выдающийся отчёт.

Люси покраснела.

Маргарита подошла к окну.

— Там несколько ключей. Они всегда были тёплыми. Один особенно. Зимой над ним пар.

Клэр смотрела на белёсую дымку.

Сердце вдруг стукнуло сильнее.

— И что вы с ними делаете?

Маргарита пожала плечами.

— Ничего.

— Совсем?

— Иногда деревенские женщины ходят туда стирать, но возле самого горячего неудобно. Вода пахнет.

— Чем?

— Не знаю. Камнем. Иногда… яйцами.

Сера.

Клэр медленно повернулась к ней.

— Где моя обувь?

Маргарита сразу поняла.

— Нет.

— Маргарита.

— Вы только что согласились не выходить.

— Это было до горячей воды.

— Что изменилось?

Клэр уже шла к двери.

— Всё.

---

Через десять минут она стояла на крыльце.

Маргарита победила только в одном: на Клэр надели тёплый плащ.

Тёмно-синий.

Тяжёлый.

С капюшоном.

Он явно принадлежал предшественнице и был ей немного велик в плечах, отчего молодая Клэр казалась ещё меньше.

Клэр сунула руки в карманы.

Воздух ударил в лицо.

Холодный.

Влажный.

Настоящий.

Она вдохнула глубоко.

Мокрая земля.

Дым из трубы.

Листья.

Лошади.

Где-то совсем рядом — навоз.

— Франция, — пробормотала Клэр. — Романтика.

Люси услышала.

— Что?

— Ничего.

Перед домом раскинулся широкий двор.

Сам Бельфонтен снаружи выглядел одновременно печально и величественно.

Светлый камень потемнел от времени. Центральная часть была двухэтажной, с высокой ломаной крышей. Над входом сохранился небольшой каменный фронтон. По одной стене полз голый плющ. Несколько ставен перекосились. На крыше отсутствовали отдельные черепицы.

Но пропорции были прекрасны.

Дом не был уродливым.

Его просто бросили.

Клэр медленно обернулась.

— Красавец.

Маргарита удивилась.

— Кто?

— Дом.

Няня посмотрела на трещину возле окна.

— Вы уверены?

— Ему просто давно никто не говорил ничего хорошего.

— Вы теперь разговариваете ещё и с домами?

— Пока они отвечают разумнее людей — да.

Дорожка к саду размокла.

Туфли оказались совершенно неподходящими.

После третьей лужи Клэр перестала пытаться сохранить их приличный вид.

Подол Люси подняла чуть выше.

Маргарита шла сзади, ворча.

Тихо.

Клэр услышала.

Остановилась.

— Вы что-то сказали?

— Нет.

— Маргарита.

— Я сказала, что разумные люди после удара головой лежат в постели.

Клэр довольно улыбнулась.

— Вот. Уже лучше.

Они прошли мимо заросшей клумбы.

Даже сейчас Клэр различила розовые кусты.

Старые.

Неухоженные.

Но живые.

Дальше росла лаванда.

Почти одичавшая.

Она присела, растёрла между пальцами влажную веточку.

Запах поднялся сразу.

Горьковатый.

Чистый.

Глубокий.

Клэр закрыла глаза.

Прованс.

Лето.

Поля.

Жара.

Жужжание пчёл.

Маленькая лаборатория, где женщина по имени Софи объясняла ей, почему хорошее масло не должно пахнуть парфюмерным магазином.

Клэр открыла глаза.

— Лаванда.

Люси удивилась.

— Да.

— Много?

— В саду ещё есть.

— Хорошо.

Шагнула дальше.

Розмарин.

Шалфей.

Мята возле влажного участка.

Не плантация.

Но достаточно, чтобы мозг уже начал работать.

Она остановила себя.

Нет.

Сначала вода.

Они спустились по старой каменной дорожке.

Ступени заросли мхом и были скользкими.

Клэр дважды едва не упала.

На второй раз Маргарита схватила её за локоть.

— Медленнее!

— Я иду медленно.

— Вы идёте как человек, которого преследуют.

— Меня преследует бедность.

— Она подождёт.

Клэр посмотрела на няню.

— Вы сегодня в ударе.

Маргарита насупилась, но руку не отпустила.

Чем ниже они спускались, тем отчётливее становился запах.

Минеральный.

Тёплый.

Немного сернистый.

Клэр узнала его раньше, чем увидела воду.

Сердце забилось быстрее.

Дорожка вывела к небольшому каменному бассейну природной формы.

Из расщелины между серыми камнями вытекала прозрачная вода.

Над поверхностью поднимался пар.

Совсем лёгкий в прохладном воздухе.

Вода стекала дальше по узкому руслу, теряясь среди травы.

Камни возле источника были покрыты светлым минеральным налётом.

Клэр остановилась.

Молча.

Люси ждала.

Маргарита тоже.

Клэр присела возле воды.

Протянула руку.

— Осторожно!

Она коснулась поверхности двумя пальцами.

Тёплая.

Не обжигающая.

Очень приятная.

Клэр опустила пальцы глубже.

Температура примерно…

Нет.

Без термометра не фантазировать.

Она растёрла воду между пальцами.

Понюхала.

Слабый сернистый запах.

Посмотрела на отложения.

Потом на русло.

Потом на склон.

— Откуда она идёт?

— Всегда оттуда, — сказала Люси.

— Даже летом?

— Да.

— Зимой?

— После дождя становится холоднее?

Люси задумалась.

— Не знаю.

Маргарита ответила:

— Немного. Но сам ключ остаётся горячим.

Клэр поднялась.

Осмотрелась.

Выше по склону виднелся ещё один участок пара.

— Там тоже?

— Да.

— Сколько источников?

— Три, кажется.

Клэр повернулась так резко, что капюшон слетел.

— Три?

— Может, четыре. Один совсем маленький.

Ветер подхватил её волосы.

Тёмно-русые пряди рассыпались вокруг бледного лица.

Щёки уже порозовели от холода.

Серо-зелёные глаза вдруг стали ярче.

Люси смотрела на неё с недоумением.

Маргарита — с тревогой.

Клэр снова опустилась возле воды.

Провела ладонью по тёплому камню.

Камень.

Вода.

Пар.

Лаванда выше по склону.

Старый дом.

Большие комнаты.

Пять человек.

Почти нет денег.

Долги.

Холод.

Разруха.

И три термальных источника.

В XXI веке она потратила годы, чтобы открыть собственный салон.

А здесь кто-то отдал ей поместье вместе с горячей минеральной водой просто для того, чтобы убрать подальше.

Клэр медленно улыбнулась.

Маргарита заметила.

— Что?

Клэр не ответила.

В голове уже появлялись помещения.

Не современные.

Никаких белых плиток.

Никакой электрической подсветки.

Камень.

Дерево.

Тёплые комнаты.

Большие медные или деревянные ванны, если получится.

Полотна.

Травы.

Масла.

Массаж.

Отдых.

Горячая вода.

Состоятельные женщины, которые готовы ехать куда угодно, если кто-нибудь убедит их, что после этого они будут лучше спать, легче двигаться и прекрасно выглядеть.

Она знала этот вид бизнеса.

Не этот век.

Но людей — знала.

Люди меняли одежду.

Желания значительно реже.

Не болеть.

Хорошо выглядеть.

Спать.

Не чувствовать боли.

Чтобы о тебе заботились.

Чтобы тебя слушали.

Чтобы несколько часов мир вращался вокруг тебя.

За это платили в XXI веке.

Клэр сильно подозревала, что в XVIII платили тоже.

— Мадемуазель?

Она подняла голову.

— Да?

— Почему вы так смотрите?

Клэр встала.

Плащ был испачкан по краю.

Туфли мокрые.

Волосы растрепались.

На виске ссадина.

Бледное молодое лицо совершенно не соответствовало выражению человека, который только что обнаружил месторождение золота.

— Маргарита.

— Да?

— Когда мать отправляла меня сюда, она знала об источниках?

Няня задумалась.

— Конечно. Все знают. Они здесь были всегда.

— И она считала Бельфонтен бесполезным?

— Почти.

Клэр закрыла глаза.

Тихо вдохнула.

Потом выдохнула.

— Какая прекрасная женщина.

Маргарита насторожилась.

— Вы о вашей матушке?

— Да.

— Вы никогда раньше…

— Я просто внезапно прониклась благодарностью.

Люси нахмурилась.

— За что?

Клэр открыла глаза.

Посмотрела на пар над водой.

На старый дом между голыми деревьями.

На запущенный сад.

На мокрую французскую землю.

И улыбнулась.

Медленно.

Очень нехорошо.

— За подарок.

Маргарита и Люси переглянулись.

Клэр снова коснулась тёплой воды.

— Пойдёмте домой.

— Наконец-то, — выдохнула Маргарита.

— Мне нужны бумаги.

Няня закатила глаза.

Клэр увидела.

— Маргарита Бессон, вы только что закатили на меня глаза?

— Нет.

— Великолепно. К вечеру начнёте спорить.

Они поднялись по дорожке.

Клэр шла медленнее.

Не потому что послушалась.

Хотя Маргарите можно было позволить так думать.

Слабость снова напоминала о себе.

Ноги дрожали.

Голова ныла.

Пальцы озябли.

Но внутри впервые после пробуждения появилось нечто гораздо важнее страха.

Интерес.

Клэр посмотрела на Бельфонтен.

Старый дом стоял среди мокрых деревьев, серый, потрескавшийся и никому не нужный.

Почти как молодая женщина, которую сюда отправили.

Она вспомнила заплаканное лицо в зеркале.

«Я проживу».

Клэр сжала губы.

Проживёт.

Ещё как.

---

К вечеру дождь вернулся.

Он барабанил по окнам маленького кабинета, стекал по неровным стёклам и шуршал в голых ветвях возле стены.

В камине наконец разожгли огонь.

Клэр сидела за массивным письменным столом, завернув ноги в шерстяной плед.

Перед ней лежали бумаги.

Много.

Очень много.

Она уже ненавидела французский XVIII век за почерк.

— Почему они все писали так, будто пытались одновременно составить документ и украсить свадебное приглашение?

Люси, раскладывавшая содержимое дорожного ларца, подняла голову.

— Кто?

— Все.

Клэр наклонила лист ближе к свече.

Чернила выцвели.

Почерк был витиеватым.

Часть формулировок она понимала благодаря памяти тела, часть — благодаря собственному французскому, но старые обороты требовали внимания.

На столе уже лежали отдельно:

бумаги на Бельфонтен;

письма;

счета;

личные записи;

какая-то переписка отца.

Этьен.

При имени в груди становилось странно тепло.

Память о нём была другой.

Не страх.

Высокий мужчина с уже седеющими волосами.

Светло-серые глаза.

Широкие плечи.

Запах табака и кожи.

Он смеётся.

Поднимает маленькую Клэр на руки.

— Моя тихоня.

Ещё одно воспоминание.

Этьен кашляет.

Сильно.

Сидит у окна.

Клэр приносит ему чай.

— Не позволяй матери убедить тебя, что мягкость — это слабость.

Тьма.

Клэр положила письмо.

— Папа, — тихо сказала она, — боюсь, с мягкостью у нас теперь проблемы.

— Что?

Люси обернулась.

— Ничего.

Маргарита сидела у камина и штопала чулок.

Точно как в памяти.

Клэр смотрела на неё несколько секунд.

Странное чувство.

Она знала эту женщину несколько часов.

И одновременно — почти всю жизнь.

Чужую жизнь.

Свою новую.

— Маргарита.

— Да?

— Отец занимался делами Бельфонтена?

Спицы… нет, игла в руках няни замерла.

— Иногда.

— Он бывал здесь?

— Несколько раз.

— Почему поместье забросили?

— Оно принадлежало дальней ветви семьи. После смерти последнего владельца перешло вашему отцу. Он хотел привести всё в порядок.

— Не успел?

— Нет.

Маргарита опустила глаза.

— Он умер через год.

Клэр кивнула.

— А мать?

Няня поджала губы.

— Мадам де Вильмон не любила провинцию.

— Провинция переживёт.

Клэр взяла следующий лист.

Счёт.

Ещё счёт.

Письмо.

Какое-то подтверждение поставки вина десятилетней давности.

— Полезнейшая вещь.

Отложила.

Следующий.

И замерла.

Лист был сложен вчетверо.

На обороте — имя.

Не Этьен.

Другое.

Сумма.

Клэр развернула.

Прочитала.

Ещё раз.

Выпрямилась.

— Маргарита.

— Да?

— Отец давал деньги в долг?

Няня подняла голову.

— Иногда.

Клэр посмотрела на бумагу.

— Насколько иногда?

Маргарита отложила шитьё.

— Я не знаю.

Клэр протянула лист.

— Это расписка?

Няня подошла.

Посмотрела.

— Похоже.

— Здесь стоит подпись.

— Да.

— И сумма.

— Да.

Клэр почувствовала, как внутри просыпается очень знакомый азарт.

Тот самый, который появлялся, когда клиент говорил: «Мне уже ничего не поможет», а через десять минут выяснялось, что человек просто пять лет сидит по двенадцать часов в день и считает движение шеи разновидностью экстремального спорта.

Она открыла следующий пакет.

Письма.

Ещё бумаги.

Развязала выцветшую ленту.

Одна расписка.

Вторая.

Третья.

Клэр перестала дышать.

Люси подошла ближе.

—

— Возможно, дрова.

— Что?

— Много дров.

Четвёртая бумага.

Другая фамилия.

Сумма меньше.

Пятая.

Клэр разложила их на столе.

Маргарита смотрела через плечо.

— Я не знала.

— Я тоже.

Клэр усмехнулась.

— У нас сегодня вообще день открытий.

Она внимательно перечитала первую расписку.

Срок.

Подпись.

Свидетель.

Некоторые долги были старыми.

Но не настолько, чтобы автоматически махнуть рукой.

Она не знала местного права достаточно хорошо.

Не знала, живы ли должники.

Не знала, платёжеспособны ли они.

Не знала, имеют ли бумаги силу.

Зато знала человека, которого пока не знала.

Нотариуса.

То есть ей был нужен нотариус.

Клэр сложила расписки отдельно.

Очень аккуратно.

Потом посмотрела на огонь.

В голове соединились две вещи.

Деньги, которые, возможно, можно вернуть.

И горячая вода, которая совершенно точно никуда не делась.

Она медленно откинулась на спинку кресла.

— Ну здравствуй.

Люси посмотрела на неё.

— Кто?

Клэр постучала пальцем по распискам.

— Будущее.

За окном шумел дождь.

Старый Бельфонтен скрипел, будто ворочался во сне.

Где-то внизу хлопнула дверь.

В камине треснуло полено.

А далеко за мокрым садом, невидимые из окна, горячие источники продолжали течь из земли — так же, как текли вчера, десять лет назад и, возможно, столетия до того.

Никому не нужные.

Бесполезные.

Пахнущие серой.

Клэр де Вильмон посмотрела на долговые расписки покойного отца.

Потом на собственные тонкие пальцы.

И впервые за этот невозможный день почувствовала себя почти дома.

Почти.

— Завтра, — сказала она.

Маргарита подозрительно посмотрела поверх шитья.

— Что завтра?

Клэр улыбнулась.

— Будем выяснять, кто должен мне деньги.

Люси широко раскрыла глаза.

Маргарита вздохнула.

— А послезавтра?

Клэр задумалась.

За окном ветер швырнул дождь в стекло.

Она вспомнила пар над водой.

— А послезавтра начнём становиться неприлично богатыми.

Глава 2 Наследство, которое никому не нужно

Клэр проснулась от петуха.

Не от солнечного света.

Не от запаха кофе.

Не от мягкой музыки, которую телефон в прежней жизни начинал играть в семь утра.

От петуха.

Причём петух не просто кукарекал.

Он, судя по звуку, стоял непосредственно возле окна и требовал капитуляции.

Клэр открыла глаза.

— Я тебя съем.

За стеклом наступила тишина.

На несколько секунд.

Потом:

— Ку-ка-ре-ку!

— Это был последний шанс.

Она повернулась на бок и тут же поморщилась.

Затылок напомнил о вчерашнем ударе тупой болью.

Плечо тоже болело.

Зато тошноты не было.

Голова не кружилась.

Память работала.

К сожалению, обе.

Клэр лежала под тяжёлым шерстяным одеялом и смотрела на сероватый потолок спальни.

Вчерашний день не приснился.

Салон.

Землетрясение.

Белое пространство.

Зеркало.

Другая Клэр.

1787 год.

Бельфонтен.

Женевьева.

Арман.

Горячие источники.

Долговые расписки Этьена.

Всё осталось на месте.

Кроме Лиона.

Клэр медленно выдохнула.

Грудь сдавило.

Сегодня боль пришла иначе.

Без шока.

Тихо.

Она вспомнила мать.

Современную.

Сообщение на телефоне.

«И поешь».

Клэр закрыла глаза.

Вот это было нечестно.

Не старый салон.

Не деньги.

Не вещи.

Люди.

Всё остальное можно было заменить.

Людей — нет.

Она позволила себе лежать так несколько минут.

Не убеждала себя быть сильной.

Не шутила.

Не составляла планы.

Просто лежала.

Потом за окном снова заорал петух.

Клэр открыла глаза.

— Спасибо.

Петух продолжал.

— Момент выбран безупречно.

Она села.

Утро было холодным.

В камине осталась только серая зола. Изо рта пар не шёл, но до комфортной температуры комнате было примерно столько же, сколько Бельфонтену до пятизвёздочного курорта.

Клэр сунула ноги под одеяло обратно.

— Нет.

Тело согласилось.

Она посмотрела на окно.

Свет за мутным стеклом был жемчужно-серым. Ночной дождь закончился. На ветвях висели капли.

Клэр заставила себя встать.

Пол оказался ледяным.

— Господи!

Она подпрыгнула и мгновенно вернулась на коврик возле кровати.

В дверь постучали.

— Мадемуазель?

Люси.

— Входи.

Дверь открылась.

Люси вошла с кувшином и стопкой полотна.

Сегодня Клэр увидела её без вчерашней паники.

Девушка оказалась симпатичной.

Не красавица в привычном смысле, а из тех лиц, которые становились интереснее при каждом изменении выражения. Тёплые карие глаза, округлые щёки, маленький подбородок. Каштановые волосы аккуратно спрятаны под свежим белым чепцом. На ней было другое платье — коричневое, с узкими рукавами, поверх белый передник. Талия крепкая, фигура ладная. Двигалась Люси быстро, чуть подпрыгивая на носках, будто всё время куда-то опаздывала.

Клэр заметила ещё одну особенность.

Когда девушка старалась не улыбаться, левая щека всё равно предательски поднималась.

— Доброе утро, мадемуазель.

— Для кого как.

Люси посмотрела на окно.

Петух закричал снова.

Левая щека дёрнулась.

— Это он?

— Кто?

— Демон.

Люси уже не выдержала.

— Его зовут Огюст.

Клэр медленно повернула голову.

— Вы дали имя петуху?

— Жанна дала.

— Огюст.

— Да.

— Значит, съесть его будет неловко.

Люси поставила кувшин.

— Жанна не позволит.

— Почему?

— Она его любит.

За окном снова раздался победный вопль.

Клэр посмотрела в сторону звука.

— Чувства иногда разрушают семьи.

Люси рассмеялась.

Клэр подошла к умывальному столику.

Из кувшина поднимался слабый пар.

Она потрогала воду.

Тёплая.

— Это откуда?

— Нагрела на кухне.

— Понятно.

Клэр умылась.

Вода быстро остыла на коже.

Никакого крана.

Никакого душа.

Никакого термостата.

Она посмотрела на кувшин.

Потом вспомнила источник.

И стало обидно.

Горячая вода буквально вытекала из земли в нескольких сотнях шагов, а она умывалась из кувшина, который кто-то специально грел на огне.

— Люси.

— Да?

— Источники далеко от дома по прямой?

— Не очень.

— А раньше никто не пытался провести воду ближе?

Люси посмотрела на неё как на человека, предложившего запрячь петуха в карету.

— Как?

— Вот именно.

Клэр вытерла лицо.

Не спешить.

В XVIII веке она не инженер.

И водопровод из воздуха не построит.

Сначала понять, что возможно.

Она подошла к зеркалу.

Сегодня новое лицо уже не ударило так сильно.

Но Клэр всё равно задержалась.

При дневном свете предшественница выглядела ещё худее.

Серо-зелёные глаза большие, внимательные. Под ними тени. Кожа бледная, на скулах лёгкий болезненный румянец после умывания. Тёмно-русые волосы Люси распустила и теперь расчёсывала осторожными длинными движениями.

Клэр смотрела на них.

— Концы надо подрезать.

Щётка остановилась.

— Подрезать?

— Немного.

Люси побледнела так, словно услышала «сбрить».

— Зачем?

— Потому что они ломаются.

— Но волосы…

— Отрастут.

— Мадемуазель…

— Не сегодня. Успокойся.

Люси выдохнула.

Клэр поймала её взгляд в зеркале.

Молчание.

— Думала.

Левая щека поднялась.

— Немного.

— Никакого доверия.

Клэр провела пальцами по пряди.

Вчера она нашла в бумагах не только надежду.

Нашла проблему.

Документы требовали человека, который понимает местное право.

Сегодня ей предстояло выяснить, что у неё вообще есть, кроме дома и горячей воды.

По-настоящему.

Не «мало денег».

Не «немного земли».

Цифры.

Люди.

Запасы.

Обязательства.

Вчера она была слишком уставшей.

Сегодня начиналась работа.

— Одеваться.

Люси открыла шкаф.

— Голубое?

Клэр посмотрела на вчерашнее платье, висевшее возле ширмы.

Подол ещё не до конца высох.

— Серое.

Люси достала платье.

Клэр скривилась.

— Нет.

— Но вы сказали…

— Я увидела.

Платье действительно было ужасным.

Не потому что дешёвое.

Потому что цвет превращал бледную Клэр в человека, которого уже отпели.

— Розовое?

Они обе посмотрели на коричневато-розовый кошмар.

— Голубое.

— Оно влажное.

— Тогда серое.

Люси очень серьёзно кивнула.

— Трудное утро.

— Ты ещё не знаешь насколько.

---

Завтрак проходил в маленькой столовой.

Большую Клэр вчера отвергла сразу.

Там было холодно, мрачно и стол рассчитан примерно на двадцать человек, что при нынешнем количестве обитателей превращало каждый приём пищи в поминки по семье.

Маленькая столовая находилась рядом с кухней.

Окно выходило во двор. Стены были обшиты светлым деревом. Возле камина стоял круглый стол на шесть персон.

Уютно.

Если не смотреть на пятно сырости возле потолка.

Жанна принесла яйца, хлеб и маленький кусок масла.

Клэр посмотрела на масло.

Потом на Жанну.

— Это последнее?

Кухарка замерла.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что вы поставили его так, будто прощаетесь.

Жанна фыркнула.

Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье, туго натянутое на широкой груди. Рукава закатаны. Серебряные нити в тёмных волосах блестели возле висков. Щёки красные от кухонного жара. На предплечье небольшой старый ожог.

— Не последнее. Предпоследнее.

— Уже лучше.

Клэр разломила хлеб.

Свежим он не был, но Жанна подогрела его возле огня, и корочка снова стала хрустящей.

Масло таяло.

Яйцо было сварено мягко.

Клэр попробовала.

— Огюст?

Жанна резко подняла голову.

— Нет.

— Я просто спросила.

— Я знаю, как вы спрашиваете.

— Мы знакомы второй день.

— Мне хватило.

Клэр улыбнулась.

Пьер, вошедший с корзиной дров, тихо хмыкнул.

Сегодня его можно было рассмотреть лучше.

Высокий, худощавый, немного сутулый мужчина. Лицо длинное, загорелое и обветренное, нос с небольшой горбинкой. Волосы когда-то были чёрными, теперь густо поседели возле висков. Глаза тёмно-синие. На нём грубая коричневая куртка, жилет и штаны, заправленные в тяжёлые башмаки.

Рука перевязана чистой полосой ткани.

Клэр заметила.

— Покажите.

Пьер посмотрел на Жанну.

— Я же говорил.

— Что?

— Что вы спросите.

— Значит, начинаете меня понимать.

Рана выглядела нормально.

Клэр кивнула.

— Живите.

— Благодарю.

— Пьер, после завтрака вы мне нужны.

— Зачем?

— Будем считать.

Лицо мужчины изменилось.

— Что?

— Всё.

Жанна замерла с кувшином.

— Зачем?

Клэр посмотрела на неё.

— Мне начинает казаться, что в Бельфонтене это запрещённое занятие.

---

Через час на кухонном столе лежал лист бумаги.

Клэр сидела во главе.

Перед ней — чернильница.

Перо.

Она держала его и испытывала острое желание извиниться перед всеми шариковыми ручками, которые когда-либо теряла.

— Начнём с еды.

Жанна сложила руки на груди.

— Я могу просто рассказать.

— А я запишу.

— Зачем?

— Чтобы завтра не спросить снова.

Это объяснение сработало.

Клэр вывела первую строчку.

Почерк тела оказался тонким и красивым.

Слава Богу.

Потому что её собственный современный почерк после университета напоминал кардиограмму человека в панике.

— Мука?

— Почти мешок.

— «Почти» — это сколько?

Жанна задумалась.

— Три четверти.

— Крупа?

— Два небольших мешка.

— Какая?

— Ячменная. Немного гречневой.

Клэр подняла голову.

— Гречка?

— Да.

— Прекрасно.

Жанна явно не поняла энтузиазма.

— Соль?

— Есть.

— Сахар?

Кухарка посмотрела на неё с сожалением.

— Немного.

— Кофе?

Пауза.

Клэр медленно отложила перо.

— Жанна.

— Осталось на несколько раз.

— Это уже чрезвычайная ситуация.

— Вы почти его не пили.

Клэр застыла.

Предшественница.

Конечно.

— Теперь буду.

— Он дорогой.

— Значит, сначала разбогатеем.

Пьер засмеялся.

Клэр продолжила.

Сыр.

Лук.

Морковь.

Сушёные бобы.

Немного ветчины.

Яблоки.

Мёд.

Травы.

Несколько бутылок вина.

Две бутылки крепкого спиртного.

Клэр посмотрела на Пьера.

— Вот оно.

— Что?

— То, чему вы вчера так обрадовались.

Он сделал невинное лицо.

Получилось плохо.

— Я думал, для раны.

— Конечно.

Жанна громко фыркнула.

Дальше — хозяйство.

Семь кур.

Огюст.

Три лошади.

Небольшой запас овса.

Дров — мало.

Свечей — мало.

Мыла — мало.

Льняного полотна — немного.

Угля практически нет.

Клэр записывала.

Постепенно улыбка исчезала.

Вот она.

Настоящая бедность.

Не эффектная.

Не романтическая.

Не та, где героиня открывает сундук, находит фамильное ожерелье и через страницу покупает половину графства.

Бедность пахла холодным домом, считанными свечами и вопросом, хватит ли овса лошадям.

— Деньги.

Все замолчали.

Клэр посмотрела на Маргариту.

Та принесла небольшой кошель.

Положила на стол.

Он издал совершенно неубедительный звон.

— Это всё?

— То, что дала ваша матушка на содержание.

Клэр развязала шнурок.

Пересчитала.

Монеты были непривычными.

Она знала общую систему эпохи, но знание из учебников и реальные деньги в ладони — две разные вещи.

Ливры.

Су.

Денье.

Не евро.

Не банковский счёт.

Не приложение, где цифры менялись после одного движения пальца.

Настоящий металл.

Клэр пересчитала ещё раз.

— Она нас очень любит.

Маргарита опустила глаза.

— Этого хватит…

— Ненадолго.

— Да.

Клэр завязала кошель.

— Доход с земли?

Пьер покачал головой.

— Земли давно почти не дают дохода.

— Почему?

— Часть сдают. Платят плохо. Часть стоит. Виноградник заброшен.

Клэр подняла голову.

— Виноградник?

— Маленький.

— Почему заброшен?

Пьер пожал плечами.

— Болел. Работников не было. Потом никто не занимался.

— Сад?

— Яблони. Груши. Сливы. Несколько ореховых деревьев.

— Урожай?

— Если ухаживать.

Клэр записала.

— Огород?

Жанна ответила:

— Есть участок. Сейчас почти пустой.

— Почему?

— Осень.

Клэр кивнула.

Разумно.

Она не собиралась требовать клубнику в ноябре.

— Когда обычно первый серьёзный холод?

— Может быть скоро, — сказал Пьер. — А может, через месяц.

Клэр посмотрела на дрова возле стены.

— Значит, дрова — первое.

— Они стоят денег.

Она посмотрела на бумаги.

— Поэтому теперь перейдём к тому, что может их дать.

На стол легли расписки Этьена.

Жанна и Пьер переглянулись.

Клэр заметила.

— Вы что-то знаете?

— Нет, — сказал Пьер.

Жанна сказала одновременно:

— Может быть.

Клэр повернулась к ней.

— Обожаю точность.

Кухарка вытерла руки о передник.

— Ваш отец иногда принимал здесь людей.

— Каких?

— Не знаю. Господ.

— Это я поняла.

— Один приезжал дважды. Молодой тогда. Красивый.

Пьер фыркнул.

— Ты всех богатых считаешь красивыми.

Жанна упёрла руки в бока.

— А ты всех богатых считаешь ворами.

— Часто не ошибаюсь.

Клэр подняла ладонь.

— Пожалуйста, не останавливайтесь. Я начинаю понимать местную экономику.

Люси засмеялась.

— Имя?

Жанна задумалась.

— Дюваль. Или Дювалье.

Клэр перебрала бумаги.

— Анри Дюваль?

— Может быть.

Пьер наклонился.

— Дюваль. Точно. У него земли ближе к Мулену.

— Жив?

— Думаю, да.

— Богат?

Пьер скривил рот.

— Не бедствует.

Клэр положила расписку отдельно.

— Уже нравится.

Вторая фамилия никому ничего не сказала.

Третья вызвала реакцию Маргариты.

— Граф де Рошфор.

Клэр подняла глаза.

— Знаете?

— Я видела его в доме вашего отца.

— Платёжеспособен?

— Был.

— Жив?

— Не знаю.

Клэр вздохнула.

Ей действительно нужен специалист.

— Где ближайший нотариус?

Пьер ответил:

— В городке есть мэтр Лакруа.

Маргарита неожиданно покачала головой.

— Старый.

— И?

— Очень старый.

— Возраст не преступление.

— Он почти не слышит.

Клэр задумалась.

— Это осложняет переговоры.

Люси сказала:

— Есть ещё молодой нотариус. Он недавно приехал.

— Имя?

Она наморщила лоб.

— Бомон. Кажется, месье де Бомон.

Клэр подняла голову.

Фамилия ничего не сказала памяти.

— Хороший?

Пьер пожал плечами.

— Говорят, умный.

Жанна добавила:

— И красивый.

Пьер закатил глаза.

— Это важная профессиональная характеристика, — серьёзно сказала Клэр.

Жанна кивнула.

— Я тоже так думаю.

Пьер посмотрел на обеих.

— Господи.

— Не вмешивайте Господа в нотариальные дела, — сказала Клэр. — У него и без нас хлопот хватает.

Она записала имя.

Люсен де Бомон.

Перо на секунду замерло.

— Завтра поедем.

Маргарита сразу возразила:

— Вам рано.

— Сегодня я хожу.

— У вас была травма.

— Поэтому сегодня я никуда не еду.

Няня подозрительно посмотрела.

— А завтра?

— Если голова не решит отделиться от тела — поеду.

— Дорога плохая.

— У нас есть карета.

Пьер кашлянул.

Клэр посмотрела на него.

— Что?

— Есть.

— Пьер.

— Она… требует внимания.

— Какого?

— Колесо.

Клэр закрыла глаза.

— Конечно.

— И рессора.

— Разумеется.

— И дверь плохо закрывается.

Клэр открыла глаза.

— Ещё что-нибудь?

Пьер подумал.

— Лошадь хорошая.

— Слава Богу.

— Одна.

Клэр положила перо.

— Я начинаю понимать, почему мать выбрала именно Бельфонтен.

---

После обеда она добралась до документов на само поместье.

И вот там стало интересно.

Клэр сидела в кабинете Этьена.

Теперь она знала, что это был именно его кабинет.

Небольшой, вытянутый, с двумя окнами в сад. Книжные шкафы занимали целую стену. Книг оказалось не так много, как хотелось бы, зато среди них были полезные: хозяйственные записи, несколько юридических сборников, трактаты о сельском хозяйстве, старые карты.

На письменном столе сохранилась чернильница из тёмного камня.

Клэр провела пальцем по краю.

Чужая память отозвалась сразу.

Отец сидит здесь.

Моложе.

Без парика.

Серебристые нити уже появились у висков. Лицо вытянутое, красивое не идеальной красотой, а умом. Светло-серые глаза улыбаются раньше губ. На подбородке маленький шрам.

Он держит маленькую Клэр на коленях и показывает ей буквы.

— Вот это?

— «Б».

— А это?

— «Д».

— Нет.

— «Д».

— Ты упрямая.

— Я де Вильмон.

Он смеётся.

Клэр моргнула.

Воспоминание исчезло.

— Папа, — тихо сказала она, — если ты оставил здесь инструкцию «как не умереть от семейной глупости», сейчас самое время её найти.

Инструкции не было.

Были счета.

Она читала их долго.

Часть хозяйства когда-то действительно приносила деньги.

Не огромные.

Но стабильные.

Арендные платежи.

Сад.

Небольшой виноградник.

Лес.

Какие-то сборы, права, сделки, которые требовали отдельного юридического понимания.

После смерти Этьена всё начало медленно расползаться.

Женевьева Бельфонтеном почти не занималась.

Управляющий сменился.

Потом исчез.

Деньги поступали нерегулярно.

Ремонт откладывался.

Землю сдавали на невыгодных условиях.

Часть платежей просто перестала приходить.

Клэр сидела, положив подбородок на ладонь.

— Это не поместье бедное.

Люси, разбиравшая ящик возле окна, подняла голову.

— Что?

— Им никто не занимался.

Это было принципиально другое.

Клэр знала подобное по современному бизнесу.

Можно иметь прекрасное помещение, хороший продукт, выгодное место и всё равно разориться, если человек, который принимает решения, считает управление чем-то недостойным его величия.

Женевьева.

Очень похоже.

Клэр продолжила изучать записи.

Земля.

Лес.

Вода.

Дом.

Постройки.

Конюшня.

Сад.

Дорога.

Всё требовало денег.

Но всё существовало.

Это не пустота.

Это запущенный актив.

Она усмехнулась.

— Мама, ты даже не представляешь, насколько начинаешь мне нравиться.

Люси уже привыкла не спрашивать.

---

К середине дня солнце всё-таки появилось.

Ненадолго.

Тонкий золотистый свет прорезал облака и лёг на мокрый парк.

Клэр решила осмотреть хозяйственные постройки.

На этот раз Маргарита не спорила.

Только заставила надеть более тёплые чулки.

Пьер шёл впереди.

Они обошли дом с западной стороны.

Теперь Бельфонтен открывался иначе.

Светлый камень местами был почти золотым. На крыше сидели птицы. Водосточные желоба кое-где проржавели. За главным корпусом располагался внутренний двор, мощённый неровным камнем.

Конюшня.

Каретный сарай.

Амбар.

Небольшая постройка, которую Пьер назвал старой прачечной.

Клэр вошла внутрь.

И замерла.

Помещение было просторным.

Каменный пол.

Большой очаг.

Два старых корыта.

В стене — отверстие для стока.

Окна маленькие, но их можно расширить…

Она остановила мысль.

Нет.

Пока только смотреть.

— Этой прачечной пользуются?

— Иногда, — сказал Пьер.

— Вода откуда?

— Носят.

Клэр повернулась к нему.

— Из колодца?

— Да.

— Источники ближе.

— Горячая вода пахнет.

— Для белья?

— После неё ткань иногда становится жёсткой.

Клэр кивнула.

Минеральный состав.

Надо проверять.

Она присела возле стока.

Сделан неплохо.

Старый.

Но работает.

— Интересно.

Пьер посмотрел на неё.

— Что?

— Пока ничего.

Он явно не поверил.

Правильно.

Следующим был амбар.

Почти пустой.

Запах сухого дерева, зерна и мышей.

Клэр подняла голову.

— У нас есть кошка?

Пьер улыбнулся.

—

— Где?

— Они сами решают.

— Разумные женщины.

Из-за мешков действительно показалась кошачья морда.

Полосатая.

С зелёными глазами.

Посмотрела на Клэр.

Клэр на неё.

— Работаешь?

Кошка исчезла.

— Похоже, да.

За амбаром начинался огород.

Сейчас тёмная земля была почти пустой. Остались несколько рядов капусты, лук-порей и травы.

Дальше — сад.

Вот здесь Клэр задержалась.

Старые яблони стояли мокрые, почти без листьев. На земле лежали мелкие плоды. Несколько грушевых деревьев наклонились под ветром. Орехи росли ближе к каменной стене.

— Весной всё привести в порядок, — сказала она.

Пьер посмотрел на неё.

— Вы правда собираетесь остаться.

Не вопрос.

Клэр повернулась.

— Вы тоже думали, что я уеду?

Мужчина снял шапку.

Провёл ладонью по седым волосам.

— Думал.

— Почему?

Он помолчал.

— Вы приехали больная.

Клэр не перебивала.

— Всё время молчали. В первый день почти не выходили из комнаты. Когда увидели дом… заплакали.

Чужая память не пришла.

И Клэр была этому рада.

— А потом?

— Потом земля задрожала.

— Очень символично.

Пьер не понял.

Клэр посмотрела на дом.

— Та Клэр не знала, что делать.

Мужчина нахмурился.

Она слишком поздно поняла, как прозвучало.

— Я имею в виду — до вчерашнего дня.

— А теперь знаете?

Клэр посмотрела на старые яблони.

— Нет.

Пьер удивился.

— Но собираюсь выяснить.

Он усмехнулся.

— Это уже лучше.

---

В дальнем конце сада обнаружился виноградник.

«Виноградник» было громким словом.

Скорее место преступления.

Ряды старых лоз тянулись по склону. Часть погибла. Часть заросла. Столбы накренились. Земля между рядами покрылась сорняками.

Клэр медленно прошла вдоль первого ряда.

Она не была виноградарем.

И не собиралась внезапно им становиться только потому, что попала во Францию XVIII века.

Это было бы слишком по-французски даже для неё.

— Есть кто-нибудь, кто разбирается?

Пьер кивнул.

— В деревне живёт Бастьен Рено. Его отец работал здесь.

— Позовите.

— Сегодня?

— Завтра утром.

— Вы завтра собирались ехать к нотариусу.

Клэр остановилась.

— Пьер.

— Да?

— Вы прекрасно запоминаете мои планы.

— Работа такая.

— Тогда Бастьен — сегодня вечером, если сможет. Если нет — послезавтра.

— Хорошо.

Клэр посмотрела на склон.

Вдали открывался вид на поля.

Небо стало светлее. Облака разошлись, и солнечный луч скользнул по холмам. Мокрая земля заблестела. Лес на горизонте казался сине-чёрным.

Красиво.

Очень.

Она вдруг поймала себя на том, что впервые смотрит на этот мир не как на ловушку.

Просто смотрит.

Франция.

Её страна.

Только чужая.

И своя.

— Мадемуазель!

Люси бежала к ним от дома.

Юбки подобраны одной рукой.

Чепец съехал набок.

Клэр сразу насторожилась.

— Что случилось?

— Приехал человек.

— Какой?

— Из деревни.

Люси остановилась, тяжело дыша.

— Говорит, по поводу аренды.

Клэр посмотрела на Пьера.

— Как вовремя.

---

Человека звали Жером Лефевр.

Он оказался арендатором небольшого участка земли на восточной границе Бельфонтена.

Лет сорока.

Среднего роста, жилистый, с широкими ладонями и лицом, обожжённым ветром. Светло-каштановые волосы коротко подстрижены, щетина рыжеватая. На нём грубая куртка, тёмный жилет, шерстяные чулки и тяжёлые башмаки, покрытые грязью.

В руках он мял шапку.

Клэр приняла его в маленькой столовой.

Не в холодной гостиной.

И сразу заметила, что мужчина ожидал другого.

Больную молодую аристократку.

Тихую.

Растерянную.

Возможно, плачущую.

Он вошёл осторожно.

Посмотрел на неё.

Задержал взгляд на бледном лице.

Расслабился.

Клэр увидела.

И мысленно улыбнулась.

Прекрасно.

Первый.

— Мадемуазель де Вильмон.

— Месье Лефевр.

Она указала на стул.

— Садитесь.

Он сел на самый край.

— Мне сказали, вы теперь хозяйка.

— Вам сказали правильно.

— Я арендую землю у Бельфонтена.

— Знаю.

Он удивился.

Клэр не знала.

Но утром прочитала.

— Я хотел поговорить о плате.

— Я тоже.

Ему это не понравилось.

Совсем немного.

Правая бровь дёрнулась.

— Урожай был плохой.

— Насколько?

— Очень.

— В цифрах.

Жером замолчал.

— Что?

— Насколько плохой урожай?

— Ну…

Клэр ждала.

Молчание — прекрасный инструмент.

Люди ненавидят пустоту и начинают заполнять её словами.

Жером не выдержал.

— Пшеницы меньше.

— Насколько меньше?

— Может, на треть.

— А плата не поступала сколько?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Несколько месяцев.

Клэр знала ответ.

Год.

Почти.

— Одиннадцать.

Жером перестал мять шапку.

— Мне говорили…

— Кто?

— Управляющий.

— Которого здесь больше нет?

— Да.

— Что говорил?

— Что мадам де Вильмон не интересуется этими землями.

Клэр улыбнулась.

— Теперь интересуется другая де Вильмон.

Жером посмотрел на неё.

Долго.

— Я не могу заплатить всё.

— Я и не требую всё сегодня.

Он явно не ожидал.

— Что?

— Мне нужна не ваша смерть, месье Лефевр. Мне нужен доход с земли.

Клэр сложила руки на столе.

— Расскажите, что выращиваете. Что собрали. Что потеряли. Сколько можете заплатить сейчас. Сколько после следующей продажи.

Мужчина нахмурился.

— Вы хотите посмотреть хозяйство?

— Конечно.

Теперь он откровенно удивился.

— Вы?

Клэр наклонила голову.

— Нет. Пошлю королеву.

Жером моргнул.

Люси у стены резко опустила лицо.

Клэр продолжила совершенно серьёзно:

— Да, я.

— Но…

— Месье Лефевр, я не знаю, хороший вы арендатор или человек, который почти год бесплатно пользуется моей землёй. Вы не знаете, сумасшедшая я или просто неприятная. Предлагаю выяснить.

Мужчина вдруг усмехнулся.

Лицо стало моложе.

— Вы не похожи на свою матушку.

— Сегодня мне уже сделали лучший комплимент.

Улыбка исчезла с лица Жерома.

Он, вероятно, понял, что сказал лишнее.

Клэр не стала давить.

— Завтра я уезжаю в город. Послезавтра утром приду к вам.

— Хорошо.

— А сегодня оставьте часть долга.

Он напрягся.

— Сколько?

Клэр назвала сумму.

Не огромную.

Но достаточную, чтобы купить дрова и продукты.

Жером задумался.

— У меня нет столько с собой.

— Сколько есть?

Он назвал.

Клэр кивнула.

— Оставьте.

— И всё?

— Нет. Остальное обсудим послезавтра.

Жером встал.

Потом вдруг спросил:

— А если урожай действительно плохой?

— Тогда составим реальный график.

— А если хороший?

Клэр улыбнулась.

— Тогда вам не повезло.

Он рассмеялся.

Когда дверь за ним закрылась, Люси выдохнула.

— Вы ему поверили?

— Нет.

— Но…

— Я пока вообще никому не верю.

Клэр взяла монеты.

Пересчитала.

— Но он пришёл сам.

— И?

— Значит, либо порядочный, либо хочет первым понять, насколько новая хозяйка

— А вы?

Клэр посмотрела на неё.

— Постараюсь его разочаровать.

---

Деньги Жерома ушли почти сразу.

Клэр сама распределила их.

Дрова.

Мука.

Масло.

Немного мяса.

Свечи.

Мыло.

Пьер слушал.

— Всё?

— Пока.

— А кофе?

Клэр тяжело вздохнула.

— Не провоцируйте.

Пьер улыбнулся.

— Я думал, это чрезвычайная ситуация.

— Она остаётся чрезвычайной. Но сначала мы не замёрзнем.

— Разумно.

— Ненавижу разумные решения.

— Почему?

— Они редко вкусные.

Пьер ушёл договариваться с человеком из деревни о дровах.

Клэр осталась в кабинете.

Солнце уже клонилось к горизонту.

Комната стала золотистой.

В воздухе плавала пыль.

На столе лежали бумаги.

Она взяла ещё один пакет.

Не финансовый.

Письма.

Лента была синей.

Клэр развернула первое.

Почерк Женевьевы.

Она узнала его прежде, чем память подтвердила.

Ровный.

Красивый.

Холодный.

«Клэр, я ожидаю, что ты наконец поймёшь всю тяжесть своего положения…»

Клэр читала.

Медленно.

Без комментариев.

Письмо было написано за несколько недель до отъезда.

Мать требовала не появляться на одном из придворных вечеров.

Не разговаривать с определённой дамой.

Не «усугублять неприятность».

Другое письмо.

Арман.

Небрежный почерк.

«Ты должна была просто промолчать».

Третье.

Женевьева.

«Твоя склонность к чувствительности снова поставила семью в неловкое положение».

Клэр почувствовала, как пальцы похолодели.

Воспоминание пришло.

Зал.

Свечи.

Шёлк.

Смех.

Молодая Клэр стоит возле стены.

Перед ней женщина в дорогом платье.

Очень красивая.

Очень злая.

— Вы утверждаете, что я лгу?

— Нет, мадам.

— Тогда почему повторили эту мерзость?

— Я ничего не повторяла.

— Вас видели.

Кто-то смеётся.

Другой голос:

— Бедняжка де Вильмон опять всё перепутала.

Молодая Клэр бледнеет.

Она знает.

Знает, кто действительно сказал.

Но этот человек стоит рядом с королевой.

А Клэр — никто.

Воспоминание оборвалось.

Клэр положила письмо.

Сердце билось медленно и тяжело.

Не преступление.

Не заговор.

Не тайна государственного масштаба.

Гораздо банальнее.

Чужая сплетня.

Чужая интрига.

Удобная виноватая.

А семья вместо защиты помогла её убрать.

Потому что больная, тихая дочь не приносила пользы.

Клэр открыла следующий лист.

И нашла подтверждение.

Не прямое.

Женевьева была слишком умна для прямых признаний.

Но фразы складывались.

«Арман уже поговорил с нужными людьми».

«Не заставляй нас предпринимать более решительные меры».

«Бельфонтен позволит тебе переждать, пока история забудется».

Переждать.

В доме без денег.

Без нормального отопления.

С минимальным содержанием.

Клэр откинулась на спинку кресла.

Смотрела на огонь.

Злость была спокойной.

Именно такая нравилась ей меньше всего.

В современной жизни Клэр могла вспылить.

Послать.

Закрыть дверь.

Через час забыть.

Но когда становилось тихо…

Она запоминала.

Очень надолго.

Клэр взяла чистый лист.

Написала:

«Мадам де Вильмон».

Остановилась.

Перо зависло над бумагой.

Что написать?

«Спасибо за ссылку»?

Рано.

«Я жива»?

Она наверняка знает.

«Я не вернусь»?

Зачем предупреждать?

Клэр улыбнулась.

Отложила перо.

Нет.

Самое неприятное, что можно сделать человеку, который отправил тебя исчезнуть, — некоторое время действительно исчезнуть.

А потом появиться там, где тебя совершенно не ждут.

Она сложила письма обратно.

Перевязала лентой.

— Подождёте.

---

Вечером пришёл Бастьен Рено.

Пьер нашёл его в деревне.

Клэр принимала нового человека возле камина в маленькой гостиной.

Бастьен оказался лет пятидесяти пяти.

Низкий, крепкий, с огромными руками и лицом цвета старого дуба. Нос красноватый от холода. Волосы совершенно седые, густые, торчащие из-под шерстяной шапки. Глаза серые, маленькие, внимательные. На подбородке короткая белая щетина.

Пахло от него землёй, дымом и вином.

Не выпитым.

Виноградом.

Подвалом.

Бочками.

Клэр это сразу отметила.

— Месье Рено.

Он поклонился.

Неуклюже.

— Мадемуазель.

— Вы работали на винограднике?

— Мой отец работал. Я помогал.

— Почему бросили?

Бастьен пожал плечами.

— Вашей семье стало не нужно.

— А вам?

Он посмотрел на неё.

— Земле всё равно, кому она нужна.

Хороший ответ.

Клэр указала на кресло.

— Садитесь.

— Я постою.

— Почему?

Он посмотрел на грязные штаны.

Клэр поняла.

— Кресло переживёт.

Бастьен сел осторожно.

— Виноградник можно восстановить?

— Можно.

— Сколько времени?

— Зависит.

— От чего?

— От того, что вы хотите.

— Чтобы он приносил деньги.

Бастьен впервые улыбнулся.

Зубы неровные.

Улыбка хорошая.

— Тогда вы первая де Вильмон за много лет, которая правильно ставит вопрос.

Клэр откинулась назад.

— Мы с вами подружимся.

Он рассмеялся.

Они говорили почти час.

Клэр не делала вид, что разбирается в винограде.

Спрашивала.

Слушала.

Бастьен постепенно оживлялся.

Рассказывал о лозах.

О склоне.

О почве.

О том, какие ряды стоит выкорчевать, а какие ещё можно спасти.

О людях, которых можно нанять весной.

О старом погребе.

— Погреб?

— Под западным крылом.

Клэр повернулась к Пьеру.

— Почему я не знаю о погребе?

Он развёл руками.

— Вы не спрашивали.

— Завтра.

— Вы едете к нотариусу.

— После возвращения.

Пьер кивнул с видом человека, который уже смирился с тем, что покой в Бельфонтене закончился.

Бастьен поднялся.

— Я могу прийти через несколько дней и показать, что надо делать до зимы.

— Приходите.

— За работу…

— Заплачу.

Он замялся.

— Я не об этом.

— А о чём?

— Не тратьте сейчас деньги на виноградник.

Клэр внимательно посмотрела.

— Почему?

— До весны он подождёт. Крыша — нет.

Она медленно улыбнулась.

— Месье Рено.

— Да?

— Теперь мы точно подружимся.

---

Ночью Клэр не спалось.

Не из-за петуха.

Огюст, слава цивилизации, молчал.

Не из-за холода.

В спальне горел небольшой огонь.

Она лежала, смотрела в темноту и думала.

Отец.

Мать.

Брат.

Деньги.

Дом.

Источники.

Нотариус.

Виноградник.

Арендаторы.

Слишком много.

И всё равно мысли возвращались к письмам.

Она повернулась на бок.

В темноте появилась чужая память.

Не вспышкой.

Сном.

Женевьева стояла перед зеркалом.

Высокая.

Даже по современным меркам высокая — около ста семидесяти сантиметров. Стройная, сухая, с идеально прямой спиной. Ей чуть за пятьдесят. Волосы когда-то были почти чёрными, теперь в них заметны серебряные пряди, тщательно спрятанные сложной укладкой. Лицо удлинённое, аристократически красивое, с высоким лбом, тонким носом и тёмными глазами.

Она великолепно одета.

Глубокий сливовый шёлк.

Кружево.

Жемчуг.

Ни одной лишней детали.

Женевьева умеет выглядеть богатой даже тогда, когда денег почти нет.

Рядом Арман.

Тридцать два.

Высокий.

Красивый той ленивой мужской красотой, которая слишком рано убедила владельца, что больше ему ничего не требуется.

Тёмные волосы.

Светло-серые глаза отца, но без отцовской теплоты.

Хороший рот.

Сильный подбородок.

Дорогой голубой камзол.

Белые чулки.

Туфли с пряжками.

Он смотрит на сестру.

—

Молодая Клэр молчит.

— Боже, какая утомительная привычка.

Женевьева поправляет серьгу.

— Арман.

— Что? Я пытаюсь помочь.

Он улыбается.

Ямочка на щеке делает его почти обаятельным.

— В деревне ей будет спокойнее.

— Это не деревня, — тихо говорит Клэр. — Бельфонтен почти разрушен.

— Значит, будет чем заняться.

— Арман.

Женевьева произносит имя уже иначе.

Он замолкает.

Мать поворачивается к дочери.

— Ты должна быть благодарна.

— За что?

Тёмные глаза становятся холодными.

— За то, что у тебя вообще осталось место, куда можно уехать.

Клэр проснулась.

Резко.

Села.

Комната тёмная.

Огонь почти погас.

Она дышала тяжело.

Не от страха.

От ярости.

— Благодарна, — повторила она.

Голос прозвучал хрипло.

Клэр откинула одеяло.

Подошла к окну.

За стеклом лежала ночь.

Облака разошлись.

Над парком светила луна.

Мокрые ветви блестели серебром.

Где-то вдалеке, над источниками, едва различимо поднимался пар.

Клэр смотрела туда.

— Хорошо.

Она говорила не Женевьеве.

Не Арману.

Той девушке в зеркале.

— Будем благодарны.

Уголок рта поднялся.

— Очень.

---

Утром выяснилось, что Бельфонтен умеет преподносить подарки.

Не приятные.

Пьер пришёл к завтраку с выражением лица человека, который предпочёл бы находиться где угодно ещё.

Клэр увидела его и положила хлеб.

— Что сломалось?

— Почему сразу сломалось?

— Ваше лицо.

Пьер вздохнул.

— Крыша над восточным крылом.

— Что с ней?

— Ночью пошла вода.

Клэр закрыла глаза.

— Насколько?

— Сильно.

— Прекрасно.

Она встала.

— Показывайте.

Повреждение оказалось серьёзнее, чем хотелось.

В одной из закрытых комнат вода стекала по стене.

На полу стояли тазы.

Пахло мокрой штукатуркой и старым деревом.

Клэр смотрела на потолок.

— Сколько будет стоить?

Пьер назвал приблизительную сумму.

Она медленно повернулась.

— За эти деньги крыша должна ещё петь.

— Можно дешевле.

— Насколько?

Он назвал вторую.

Тоже неприятно.

— Временно закрыть?

— До весны можно.

— Сделать.

— Нужны материалы.

— Купим.

— Деньги…

— Я помню.

Клэр посмотрела на мокрую стену.

Ещё одна причина ехать к нотариусу.

Не завтра.

Сегодня.

— Карета готова?

Пьер замер.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Колесо сделали.

— Рессора?

— Выдержит.

— Дверь?

— Если не хлопать.

Клэр посмотрела на него.

— Я обожаю вашу уверенность.

— Можно поехать в двуколке.

Она выглянула в окно.

Дорога мокрая.

Небо низкое.

— Нет. Карета.

Маргарита, стоявшая в дверях, открыла рот.

Клэр подняла палец.

— Голова не кружится. Не тошнит. Я поела. Я тепло оденусь.

Маргарита закрыла рот.

Потом сказала:

— Я еду с вами.

Клэр улыбнулась.

— Даже не сомневалась.

---

Собирались почти час.

Не потому что Клэр была медленной.

Потому что XVIII век считал выход женщины из дома сложной военной операцией.

Нижние слои.

Корсет.

Платье.

Чулки.

Туфли.

Плащ.

Перчатки.

Волосы.

Чепец Клэр отвергла.

Люси пережила это тяжело.

— Но в дороге…

— Шляпа.

— Какая?

В сундуке нашлась одна.

Тёмно-синяя, с широкими полями, немного потерявшая форму.

Клэр надела.

Посмотрела в зеркало.

Повернула голову.

— Вот.

Люси посмотрела.

— Красиво.

— Я знаю.

Это прозвучало настолько спокойно, что Люси засмеялась.

Клэр тоже.

Потом остановилась перед зеркалом внимательнее.

За два дня ничего чудесного не произошло.

Лицо оставалось худым.

Кожа бледной.

Но вчерашняя еда, сон и движение уже сделали глаза живее.

Серо-зелёные.

Тёмно-русые волосы собраны низко, несколько мягких прядей обрамляли лицо.

Синяя шляпа подчёркивала цвет глаз.

Голубое платье подсохло и сегодня выглядело гораздо лучше.

Клэр расправила плечи.

Подняла подбородок.

Отражение перестало быть жертвой.

Люси заметила.

— Как вы это делаете?

— Что?

— Вы просто встали иначе.

Клэр посмотрела на неё через зеркало.

— Это бесплатно.

— Что?

— Осанка.

Она улыбнулась.

— И, подозреваю, единственная роскошь, которую мы сейчас можем себе позволить.

---

Карета ждала во дворе.

Слово «ждала» было комплиментом.

Она стояла.

Это уже достижение.

Старая, тёмно-зелёная, с гербом де Вильмонов на дверце. Краска местами облупилась. Одно колесо действительно выглядело свежее остальных после ремонта.

Жак держал лошадей.

Клэр увидела его впервые.

Парню было около двадцати.

Высокий, худой, длиннорукий, с густыми рыжими волосами, которые торчали во все стороны из-под шляпы. Кожа белая, вся в веснушках. Глаза ярко-голубые. Уши немного оттопырены. Когда он улыбнулся, оказалось, что одного переднего зуба не хватает.

— Мадемуазель.

— Жак?

Он просиял.

— Да.

— Лошади вас слушаются?

— Всегда.

Одна из лошадей в этот момент толкнула его мордой в плечо.

Жак пошатнулся.

Клэр подняла бровь.

— Почти всегда.

— Так убедительнее.

Лошади были красивыми.

Не парадными.

Рабочими.

Гнедая кобыла с тёмной гривой и серый мерин. Шерсть чистая. Упряжь старая, но ухоженная.

Клэр погладила кобылу по шее.

Та фыркнула.

Память тела подсказала имя.

— Флёр.

Кобыла повернула голову.

Клэр улыбнулась.

— Хоть кто-то здесь выглядит финансово стабильным.

Маргарита уже сидела внутри.

Клэр поднялась в карету.

Дверь закрылась.

Не сразу.

Жак толкнул её плечом.

— Главное — не хлопать, — напомнил Пьер.

Клэр высунулась в окно.

— Если я вернусь с дверью в руках, это будет считаться улучшением?

— Смотря с какой стороны посмотреть.

Карета тронулась.

Бельфонтен медленно поплыл назад.

Клэр смотрела через окно.

Старый каменный дом.

Голые деревья.

Серое небо.

Тонкий пар над дальним склоном.

Потом поворот.

Дом исчез.

Дорога пошла между полями.

Франция XVIII века раскрывалась перед ней впервые.

Не из окна спальни.

Не как декорация вокруг поместья.

По-настоящему.

Дорога была ужасной.

Но всё остальное…

Клэр забыла пожаловаться.

Мокрые поля уходили к невысоким холмам. Между ними тянулись живые изгороди, каменные ограды, полосы леса. На склонах паслись коровы. Вдалеке виднелись крыши деревни — серые, коричневые, с тонкими струйками дыма.

Они проехали мимо крестьянской повозки.

Мужчина снял шапку.

Женщина рядом посмотрела на карету.

Двое детей уставились открыто.

Клэр смотрела в ответ.

Одежда.

Лица.

Корзины.

Грязь на колёсах.

Всё было живым.

Не музей.

Не реконструкция.

На перекрёстке стоял каменный крест.

Возле него продавали яблоки.

Дальше дорога вошла в лес.

Колёса хрустели по мокрым листьям.

Солнечный свет пробивался между ветвями.

Пахло сырой корой, землёй и грибами.

Клэр приоткрыла окно.

Маргарита сразу сказала:

— Холодно.

— Знаю.

— Закройте.

— Ещё минуту.

Она вдохнула.

Этот воздух был старше всех машин, поездов и фабрик, которые она знала.

И от этой мысли становилось странно.

— Красиво, — тихо сказала Клэр.

Маргарита посмотрела на неё.

— Вы бывали здесь раньше.

— Но не смотрела.

Предшественница ехала по этой дороге в страхе.

Современная Клэр смотрела иначе.

На мельницу возле ручья.

На маленький каменный мост.

На женщин с корзинами.

На стадо овец.

На постоялый двор у дороги, откуда пахнуло дымом и жареным мясом.

Желудок заинтересовался.

— На обратном пути, — сказала Клэр.

— Что?

— Ничего.

Карета подпрыгнула на яме.

Клэр ударилась плечом о стенку.

— Чёрт.

Маргарита вздохнула.

— Дорога плохая.

— Я заметила.

Ещё яма.

— Очень.

Третья.

— Если доедем, нотариусу придётся сначала подтвердить, что у меня остались все органы.

Маргарита засмеялась.

И Клэр подумала, что ей нравится этот звук.

---

Городок появился после полудня.

Сначала церковная колокольня.

Потом крыши.

Потом улица.

Карета въехала через старые ворота.

Клэр придвинулась к окну.

Вот теперь началась Франция, которую она хотела увидеть.

Каменные дома стояли близко друг к другу.

Два-три этажа.

Ставни.

Вывески над лавками.

Булочная.

Мясник.

Торговец тканями.

Аптекарь.

Улица была шумной.

Колёса.

Лошади.

Голоса.

Крики торговцев.

Колокола.

Где-то лаяла собака.

Запахи смешивались совершенно безжалостно.

Свежий хлеб.

Навоз.

Дым.

Жареный лук.

Кожа.

Мокрая шерсть.

Сено.

Кофе.

Клэр резко повернула голову.

— Кофе.

Маргарита вздрогнула.

— Что?

— Я чувствую кофе.

— Наверное, трактир.

Клэр посмотрела на неё с уважением.

— Вы только что назвали место, которое мы посетим.

Маргарита покачала головой.

Карета остановилась возле двухэтажного каменного дома.

Над дверью висела аккуратная табличка.

Клэр прочитала фамилию.

BEAUMONT

Ниже — указание на нотариальную контору.

Она посмотрела на папку с расписками.

Потом на Маргариту.

— Ну что.

— Что?

Клэр поправила перчатки.

— Пойдём выяснять, действительно ли красивые нотариусы работают лучше старых глухих.

Маргарита ахнула.

Клэр открыла дверь.

Та застряла.

Она потянула сильнее.

Ничего.

Снаружи Жак толкнул.

Дверь распахнулась.

Клэр едва не вылетела на улицу.

Жак поймал её за локоть.

Прохожий остановился.

Маргарита закрыла лицо ладонью.

Клэр выпрямилась.

Поправила шляпу.

Посмотрела на нотариальную контору.

— Прекрасно.

Жак виновато моргнул.

— Мадемуазель…

— Всё хорошо.

Она подняла подбородок.

— Главное — войти эффектно.

И направилась к двери человека, который пока ещё не знал, что через несколько минут ему придётся объяснять опальной фрейлине, сколько именно денег ей должны люди, очень рассчитывавшие, что она никогда об этом не спросит.

Глава 3 Долги покойников и живые должники

В нотариальной конторе пахло бумагой, воском, чернилами и деньгами.

Последнее Клэр, разумеется, придумала.

Но очень хотела, чтобы именно сегодня здесь пахло ещё и ими.

Она переступила порог, остановилась на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и сразу поняла: месье де Бомон либо неплохо зарабатывал, либо обладал редким для мужчины даром не превращать рабочее место в склад случайных вещей.

Приёмная была небольшой, но добротно обставленной. Светлые стены, тёмные деревянные панели до середины высоты, отполированный пол. У окна — два кресла с зелёной обивкой. На стене часы в строгом деревянном корпусе. Возле двери — латунная подставка для тростей.

Никакой показной роскоши.

Зато всё качественное.

Клэр одобрила.

За высоким столом сидел молодой человек лет двадцати, худой, с длинным носом и таким серьёзным лицом, будто ему доверили государственную тайну, а не регистрационные книги.

Он поднялся.

Посмотрел на Клэр.

На Маргариту.

Снова на Клэр.

Взгляд задержался на её платье.

Не презрительно.

Оценивающе.

Провинциальная аристократка в небогатом дорожном наряде.

Прекрасно.

Пусть.

— Мадемуазель?

— Клэр де Вильмон. Мне нужен месье де Бомон.

— У вас назначено?

— Нет.

Молодой человек слегка изменился в лице.

— Месье де Бомон занят.

— Надолго?

— Я не могу сказать.

— Тогда скажите ему, что мадемуазель де Вильмон приехала по поводу долговых обязательств покойного Этьена де Вильмона.

Перо в пальцах помощника замерло.

Вот теперь заинтересовался.

— Одну минуту.

Он исчез за дверью.

Маргарита тихо сказала:

— Возможно, придётся ждать.

— Подождём.

— Вы удивительно спокойны.

Клэр посмотрела на неё.

— Я четыре часа ехала по дороге, которую, судя по всему, прокладывал человек, ненавидевший позвоночники. Я никуда не уйду, пока не получу что-нибудь полезное.

Из соседней комнаты раздался мужской смех.

Негромкий.

Клэр повернула голову.

Дверь открылась.

И красивый нотариус действительно существовал.

Жанна не солгала.

Что приятно.

Мужчине было около тридцати пяти или немного больше. Высокий, стройный, но не худой. Тёмно-каштановые волосы аккуратно убраны назад и перехвачены лентой; никаких чрезмерных завитков, никакой пудры, превращавшей живого человека в кондитерское изделие. Лицо открытое, подвижное, с прямым носом, хорошо очерченным ртом и тёплыми карими глазами.

Красивым его делала не правильность черт.

Выражение.

Взгляд человека, которому почти всё интересно и который привык быстро понимать, с кем имеет дело.

На нём был тёмно-зелёный сюртук хорошего сукна, кремовый жилет с очень сдержанной вышивкой, белая рубашка и шейный платок. Серебряные пряжки на туфлях блеснули, когда он сделал шаг.

Клэр отметила руки.

Длинные пальцы.

Чернильное пятно возле ногтя.

Работает сам.

Ещё лучше.

— Мадемуазель де Вильмон?

Голос приятный.

Не слишком низкий.

С лёгкой насмешливой ноткой, которая, вероятно, была естественной.

— Месье де Бомон?

Он поклонился.

— Люсен де Бомон. К вашим услугам.

— Очень надеюсь.

Карие глаза чуть сузились.

Уголок рта поднялся.

— Прошу.

Клэр прошла в кабинет.

Маргарита осталась в приёмной по собственной инициативе, заметив знакомую лавку через улицу и решив узнать кое-что о ценах на ткань.

Клэр не возражала.

Ей было даже удобнее.

Кабинет Люсена оказался светлее приёмной.

Два высоких окна выходили на улицу. На широком подоконнике лежали папки, перевязанные лентами. За массивным столом — шкафы с документами. Возле стены стоял небольшой книжный стеллаж.

На каминной полке тикали часы.

Огонь горел ровно.

Клэр сняла перчатки.

Люсен указал на кресло.

— Садитесь.

Она села.

Положила папку на колени.

Он занял место напротив.

— Итак. Этьен де Вильмон.

— Мой отец.

— Я знаю имя. Лично мы не были знакомы.

— Это плохо?

— Для меня — возможно. Судя по тому, что я слышал, он был интересным человеком.

Клэр посмотрела внимательнее.

— Что вы слышали?

Люсен улыбнулся.

— Мы уже начали допрос?

— Нет. Пока просто проверяю качество нотариуса.

Он рассмеялся.

— Жестоко.

— Я четыре часа ехала.

— Тогда имеете право.

Он протянул руку.

— Документы?

Клэр положила папку на стол.

Люсен развязал ленту.

Увидел первую расписку.

Улыбка исчезла.

Взял вторую.

Третью.

Подвинул свечу ближе.

Клэр молчала.

Нотариус читал.

Очень внимательно.

И это ей понравилось больше любой мгновенной уверенности.

Подписи.

Печати.

Формулировки.

Дважды поднялся, достал из шкафа толстую книгу и что-то сверил.

Клэр ждала.

За окном шумела улица.

Кто-то выкрикивал цену яблок.

Проехала повозка.

Колёса прогрохотали по камню.

В кабинете потрескивали дрова.

Наконец Люсен поднял голову.

— Где вы это нашли?

— В Бельфонтене.

— Все?

— Есть ещё бумаги, но эти показались мне наиболее интересными.

— Правильно показались.

Клэр слегка наклонилась.

— Они действительны?

— Большая часть — да.

Она не улыбнулась.

Пока.

— Большая?

Люсен постучал пальцем по одному листу.

— Вот этот вызывает вопросы. Сроки, обстоятельства, возможные последующие расчёты. Нужно проверить записи.

— Остальные?

— Здесь проще.

Он взял другую расписку.

— Анри Дюваль.

— Жив?

Люсен посмотрел на неё поверх листа.

— Очень.

— Платёжеспособен?

— Более чем.

Клэр улыбнулась.

— Уже люблю месье Дюваля.

Люсен откинулся на спинку кресла.

— Он может не разделить ваши чувства.

— Переживу.

— Здесь довольно значительная сумма.

— Я умею читать.

Карие глаза блеснули.

— Я заметил.

Он взял третью бумагу.

— Граф де Рошфор умер два года назад.

Клэр нахмурилась.

— Наследники?

— Есть.

— Богатые?

Люсен рассмеялся.

— Мадемуазель де Вильмон, вы всегда начинаете с самого важного?

— Я живу в доме с протекающей крышей.

— Тогда вопрос снимается.

Он снова посмотрел на бумаги.

— С наследниками будет сложнее, но требование возможно предъявить к наследственной массе, если обязательство не было погашено и документы подтвердятся.

— Подтвердятся как?

— Архивы. Свидетели. Записи вашего отца. Возможно, корреспонденция должников.

— У меня есть письма.

Люсен поднял голову.

— Много?

— Сундук.

— Вы привезли?

— Нет. Я не настолько люблю дорогу.

— Разумно.

Он провёл пальцем по краю бумаги.

— Мне понадобится их увидеть.

— Приедете в Бельфонтен.

Люсен замер.

— Я?

— Вы.

— Это приглашение?

— Работа.

— Жаль.

Клэр посмотрела на него.

Он улыбался.

Не заигрывал всерьёз.

Проверял.

— Месье де Бомон, если вам настолько не хватает приглашений от женщин, могу попросить Маргариту написать одно красивым почерком.

Люсен расхохотался.

Громко.

Из приёмной кто-то кашлянул.

— Теперь понимаю, почему вас…

Он оборвал себя.

Клэр заметила.

Конечно.

— Почему меня что?

Улыбка Люсена стала осторожнее.

— Почему о вас говорят.

Вот оно.

Клэр спокойно сложила руки.

— И что говорят?

Он смотрел на неё несколько секунд.

— Вы хотите услышать?

— Я почти сорок…

Она вовремя остановилась.

Чёрт.

Люсен приподнял бровь.

— Простите?

Клэр не моргнула.

— Я почти сорок часов провела в Бельфонтене после приезда и уже успела понять, что люди говорят независимо от того, хочу я слышать или нет.

Очень неплохо.

Люсен кивнул.

— Справедливо.

— Так что?

Он помолчал.

— Что вы покинули двор после неприятной истории.

— Это я знаю.

— Что ваше присутствие стало нежелательным.

— Тоже.

— Что ваша семья решила отправить вас в провинцию.

— Как трогательно сформулировано.

— Я нотариус. Мы любим формулировки, после которых никто не может подать в суд.

Клэр усмехнулась.

— А неофициально?

Люсен посмотрел прямо.

— Неофициально — что вас сделали удобной виноватой в истории, которую гораздо влиятельнее было выгодно быстро закончить.

Клэр перестала улыбаться.

— Вы знаете подробности?

— Нет.

— Но?

— У меня есть брат.

— Сочувствую.

Люсен рассмеялся.

— Иногда я тоже.

Он отложил расписку.

— Адриен много бывает в обществе. Париж, Дижон, Лион. У него широкий круг знакомств. Некоторые истории доходят даже до меня.

Имя.

Адриен.

Клэр ничего не сказала.

— Ваш брат любит сплетни?

— Мой брат любит информацию.

— Это хуже.

— Значительно.

Люсен улыбнулся.

— Но вернёмся к вашим деньгам.

— Вот теперь вы снова мне нравитесь.

— А я уже начал переживать.

Он собрал расписки.

— Я могу проверить их юридическую силу, выяснить положение должников и подготовить требования.

— Сколько это займёт?

— Первые ответы — несколько дней.

— Сколько будет стоить?

Люсен назвал сумму.

Клэр посмотрела на него.

Он выдержал взгляд.

— Вы красивый, — сказала она.

Люсен моргнул.

— Благодарю.

— Но не настолько.

Он замер.

А потом медленно рассмеялся.

— Вы торгуетесь с нотариусом?

— Я бедная женщина.

— Вы владеете Бельфонтеном.

— В Бельфонтене течёт крыша.

— Это не отменяет земли.

— Земля пока приносит мне меньше, чем петух.

— Петух приносит доход?

— Нет. Поэтому сравнение особенно точное.

Люсен потёр подбородок.

— Хорошо.

Он назвал другую сумму.

Клэр покачала головой.

— Месье де Бомон.

— Мадемуазель де Вильмон.

— Мне придётся покупать дрова.

— Мне тоже.

— У вас здесь тепло.

— Именно потому, что я беру деньги с клиентов.

Клэр улыбнулась.

Вот теперь интересно.

Через десять минут они сошлись.

Не на сумме Клэр.

Не на сумме Люсена.

Оба остались слегка недовольны.

Именно так обычно выглядела хорошая сделка.

— Первую часть заплачу сейчас, — сказала Клэр. — Остальное после первых взысканных средств.

— Согласен.

— И вы приедете в Бельфонтен посмотреть остальные бумаги.

— Согласен.

— Дорога ужасная.

— Не согласен, но знаю.

Он потянулся за чистым листом.

— Завтра отправлю первое официальное уведомление Дювалю.

Клэр посмотрела на его руку.

— Нет.

Перо остановилось.

— Почему?

— Сначала скажите, где он живёт.

— Недалеко от города. У него городской дом и поместье в нескольких лье отсюда.

— Сегодня он где?

Люсен прищурился.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Лично?

— Да.

— С должником вашего отца?

— Он ведь не заразный?

Люсен медленно положил перо.

— Мадемуазель де Вильмон, обычно люди поручают такие разговоры мне.

— Поэтому люди иногда месяцами ждут деньги.

— Иногда закон требует времени.

— А иногда должнику достаточно увидеть кредитора.

Люсен смотрел на неё с совершенно новым выражением.

Не как на странную молодую аристократку.

Как на задачу.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Неудобная.

Клэр улыбнулась.

— Только после завтрака.

---

Анри Дюваль оказался в городе.

И это было первое настоящее везение Клэр за последние дни.

Вторым оказался кофе.

До встречи оставалось почти два часа, потому что Люсен отправил помощника узнать, примет ли месье Дюваль мадемуазель де Вильмон.

Клэр воспользовалась временем разумно.

Она пошла есть.

Трактир назывался «Золотой олень».

Олень на вывеске был настолько толстым, что Клэр заподозрила его в личном знакомстве с кухней.

Внутри было тепло.

После сырой улицы тепло ударило в лицо

Клэр остановилась.

Закрыла глаза.

— Вот теперь я понимаю, зачем человечество выжило.

Маргарита сняла перчатки.

— Вы опять о кофе?

— Не опять. Всё ещё.

Зал был почти полон.

За длинным столом сидели трое торговцев. Возле окна обедала пожилая пара. Двое мужчин в дорожных плащах спорили над картой.

Клэр выбрала небольшой стол возле камина.

Огонь отражался в медной посуде на стене. Потолочные балки почернели от времени. На окнах висели простые кремовые занавески. На подоконнике стоял горшок с розмарином.

Хозяин подошёл сам.

Круглый мужчина лет пятидесяти с роскошными седыми усами и белым передником поверх коричневого жилета.

— Мадемуазель.

Клэр спросила:

— Что у вас сегодня действительно вкусное?

Он оскорбился.

— Всё.

— Хороший ответ.

Маргарита тихо сказала:

— Клэр.

— Что?

— Вы спрашиваете хозяина трактира, вкусно ли он готовит.

— Я проверяю уверенность.

Хозяин усмехнулся.

— Есть утка.

— Как приготовлена?

— С яблоками. С луком, тимьяном и немного мёда. Есть тушёная чечевица. Свежий хлеб. Козий сыр. А ещё сегодня привезли речную форель.

Клэр уже любила этого человека.

— Утку.

Маргарита посмотрела на неё.

— Нам обеим.

— Я…

— Маргарита.

— Это дорого.

— Я знаю.

— Тогда…

— Сегодня я собираюсь вернуть деньги. Нужно выглядеть человеком, который уверен, что у него будет ужин.

Маргарита вздохнула.

— И кофе, — добавила Клэр.

— Разумеется.

Хозяин ушёл.

Через несколько минут принесли хлеб.

Клэр отломила кусок.

Корочка треснула под пальцами.

Внутри мякиш был тёплым, пористым, чуть влажным. Пахло мукой, печью и чем-то ореховым.

На стол поставили масло.

Настоящее.

Жёлтое.

Мягкое.

Клэр намазала его на хлеб.

Масло начало таять, забилось в поры горячего мякиша.

Она откусила.

Закрыла глаза.

— Не разговаривайте со мной.

Маргарита засмеялась.

— Почему?

— У меня личное.

Потом появилась утка.

Клэр действительно замолчала.

Кожа на мясе была тёмно-золотистой, блестящей от сока и тонкого слоя мёда. По краям — чуть хрустящей. Яблоки разварились до мягкости, но сохранили форму; их кисло-сладкий запах смешивался с тимьяном и жареным луком. На дне блюда собирался густой янтарный сок.

Рядом положили чечевицу, томлённую с морковью и травами.

Клэр отрезала кусочек утки.

Мясо отделилось легко.

Сочное.

Горячее.

Сладость мёда была почти незаметной, только подчёркивала вкус.

Яблоко давало кислоту.

Тимьян — сухой пряный аромат.

— Жанна должна узнать рецепт.

Маргарита попробовала.

Глаза расширились.

— Хорошо.

— Хорошо?

Клэр посмотрела на неё с возмущением.

— Женщина, вас десятилетиями подавляли не только морально, но и гастрономически.

Маргарита чуть не подавилась.

— Клэр!

— Я серьёзно.

Кофе принесли в маленьком фарфоровом кофейнике.

Тёмный.

Горячий.

Ароматный.

Не такой, как современный эспрессо.

Другой.

Грубее.

С дымной горчинкой.

Клэр подняла чашку обеими руками.

Вдохнула.

— Я дома.

Маргарита покачала головой.

Клэр сделала глоток.

Поморщилась.

Потом ещё один.

— Не идеально.

— Но?

— Но мы простим.

Она посмотрела через окно.

Город жил.

Солнце наконец пробилось сквозь облака.

После нескольких серых дней свет казался почти праздничным.

Он ложился на каменные фасады тёплыми пятнами, блестел в лужах, зажигал медные вывески.

По улице прошла женщина в тёмно-красной юбке и короткой накидке, неся корзину с зеленью. За ней мальчик катил деревянный обруч. Возле лавки торговец выставлял на стол круглые сыры с сероватой корочкой.

Клэр смотрела.

Ела.

Запоминала.

Если ей теперь жить здесь — она хотела видеть этот мир.

Не только выживать в нём.

---

После обеда она оставила Маргариту выбирать ткань и мыло, а сама вернулась к нотариальной конторе.

Люсен уже ждал.

— Дюваль согласился вас принять.

— Быстро.

— Он удивился.

— Прекрасно.

— И спросил, по какому поводу.

— Вы сказали?

— Что речь идёт о незавершённых делах вашего отца.

— И?

— Он замолчал.

Клэр улыбнулась.

— Уже неплохо.

Люсен взял шляпу.

— Я еду с вами.

— Зачем?

— Потому что вы мой клиент.

— Уже жалеете?

— Пока наслаждаюсь.

Они вышли.

Городской дом Дюваля находился в десяти минутах езды.

Клэр впервые увидела Люсена на улице и заметила, насколько легко он здесь двигался.

Его знали.

Торговец поклонился.

Какая-то пожилая дама остановила и спросила о документе.

Люсен ответил спокойно, с улыбкой.

Не высокомерный.

Полезное качество.

Дом Дюваля был значительно богаче нотариальной конторы.

Трёхэтажный каменный особняк с высокими окнами, кованым балконом и массивной дверью. Во дворе стояла новая карета.

Клэр посмотрела на неё.

Потом на Люсена.

— Платёжеспособен.

— Я вам говорил.

— Теперь вижу.

Дверь открыл лакей в тёмно-бордовой ливрее.

Внутри пахло воском, полированным деревом и цветами.

Свежими.

В ноябре.

Клэр посмотрела на вазу.

Деньги.

Очень много денег.

И вдруг почувствовала себя значительно увереннее.

Анри Дюваль заставил ждать семь минут.

Клэр засекла по часам в гостиной.

Намеренно.

Хорошо.

Она тоже умела играть.

Гостиная была роскошной.

Голубой шёлк на стенах.

Золочёные панели.

Светлый ковёр.

Мебель с изящно выгнутыми ножками.

На каминной полке фарфоровые фигурки.

Возле окна стояла ваза с поздними тепличными розами.

Клэр подошла к ним.

Понюхала.

Слабый аромат.

Красивые.

Дорогие.

Бесполезные.

Очень подходили должнику.

Дверь открылась.

Анри Дюваль вошёл неторопливо.

Лет пятидесяти.

Невысокий.

Плотный, но не толстый. Волосы седые, уложены тщательно. Лицо круглое, ухоженное, с мягкими щеками и маленькими светлыми глазами. На нём был дорогой коричневый сюртук, золотистый жилет, белоснежные чулки и туфли с крупными серебряными пряжками.

На пальце — тяжёлый перстень.

Клэр посмотрела на него.

На розы.

На ковёр.

На перстень.

На новую карету во дворе.

Дрова у неё будут.

Анри поклонился.

— Мадемуазель де Вильмон. Не ожидал.

— Я тоже многое не ожидала в последнее время.

Его взгляд скользнул к Люсену.

— Месье де Бомон.

— Месье Дюваль.

Анри предложил сесть.

Клэр села.

Люсен устроился немного в стороне.

И замолчал.

Умница.

— Мне сказали, речь о вашем отце, — начал Дюваль.

— Именно.

Клэр достала копию расписки.

Положила на стол.

Анри не коснулся.

Но лицо изменилось.

Совсем немного.

— Это старое дело.

— Я вижу дату.

— Насколько мне известно, всё было урегулировано.

— Прекрасно.

Клэр улыбнулась.

— Покажите подтверждение.

Пауза.

— Что?

— Подтверждение расчёта.

— У меня, разумеется, не хранятся все бумаги за столько лет.

— У моего отца почему-то хранились.

Анри посмотрел на Люсена.

Тот сидел спокойно.

— Месье де Бомон?

— Документ требует проверки, — сказал Люсен. — Но на данный момент я не вижу оснований считать

Анри поджал губы.

— Этьен и я были друзьями.

Клэр слегка наклонила голову.

— Тогда тем более странно, что его дочери приходится напоминать о долге.

Первый удар попал.

Щёки Дюваля чуть покраснели.

— Мадемуазель, вы молоды и, возможно, не понимаете деловых отношений.

Клэр почувствовала почти нежность.

Вот оно.

Как знакомо.

Другая одежда.

Другой век.

Та же фраза.

Молодая женщина не понимает.

— Возможно.

Она сделала лицо чуть растеряннее.

Опустила глаза на бумагу.

— Поэтому я и приехала с нотариусом.

Люсен кашлянул.

Дюваль посмотрел на него.

Клэр продолжила мягко:

— Объясните мне.

— Что именно?

— Если долг погашен, где запись?

— Я уже сказал…

— А если не погашен, когда вы намерены заплатить?

— Всё не так просто.

— Тогда объясните сложное.

Она смотрела на него широко раскрытыми серо-зелёными глазами.

Молодое бледное лицо.

Тонкие руки в перчатках.

Небогатое платье.

Дюваль расслабился.

Ошибка.

— Ваш отец не требовал немедленного возврата.

— Он умер.

— Именно.

— Это затруднило требования.

Люсен опустил взгляд.

Клэр видела, что он прячет улыбку.

Анри нахмурился.

— Я не отказываюсь от разговора.

— Отлично.

— Но сумма значительная.

— Для меня тоже.

— Я не держу такие деньги наличными.

— Я не просила наличными сегодня.

Дюваль остановился.

Он ожидал истерики.

Требования.

Угрозы.

Клэр не дала ни одного.

— Чего вы хотите?

Вот теперь.

— Первую часть — в течение трёх дней.

Она назвала сумму.

Дюваль резко вдохнул.

— Это невозможно.

— Тогда назовите возможную.

Он назвал вдвое меньше.

Клэр покачала головой.

— Нет.

— Мадемуазель…

— Месье Дюваль, я не собираюсь вас разорять.

— Благодарю.

— Пока.

Люсен кашлянул снова.

Анри посмотрел на него раздражённо.

Клэр продолжила:

— Остальное разобьём на платежи. Все условия оформит месье де Бомон. Если вы действительно считаете долг погашенным — предоставьте доказательства, и я извинюсь.

— А если не предоставлю?

Клэр улыбнулась.

— Тогда вы заплатите.

Тишина.

С улицы донёсся стук копыт.

В камине тихо осыпалось полено.

Анри смотрел на неё.

И наконец понял.

Она не уйдёт.

Не потому что громкая.

Именно потому что не громкая.

— Вашей матушке известно, что вы занимаетесь этими делами?

Клэр не моргнула.

— Нет.

— Возможно, стоит…

— Нет.

— Но мадам де Вильмон…

— Не владеет Бельфонтеном.

Люсен чуть повернул голову.

Анри тоже заметил.

— Вы уверены?

— Именно это месье де Бомон сейчас проверяет.

Клэр посмотрела на нотариуса.

— Правда?

Люсен ответил без паузы:

— Правда.

Она снова повернулась к Дювалю.

— Поэтому предлагаю не усложнять.

Анри провёл пальцами по жилету.

— Хорошо.

Клэр ждала.

— Первая часть через пять дней.

— Три.

— Четыре.

— Три.

— Мадемуазель.

— У меня крыша течёт.

Он уставился на неё.

Клэр улыбнулась.

— Видите? Я тоже умею приводить веские аргументы.

Анри неожиданно рассмеялся.

Коротко.

Почти против воли.

— Три.

— Благодарю.

Они поднялись.

У двери Дюваль сказал:

— Вы действительно не похожи на ту девушку, которую я видел несколько лет назад.

Клэр остановилась.

— Вы меня видели?

— У вашего отца.

Память не пришла.

— Я была другой.

— Очень.

Клэр посмотрела ему в глаза.

— Люди иногда меняются.

Анри усмехнулся.

— За несколько лет.

— Иногда достаточно землетрясения.

Он решил, что это шутка.

Клэр не стала объяснять.

---

На улице Люсен молчал почти минуту.

Клэр шла рядом.

Солнце уже клонилось к крышам.

После дождя воздух стал прозрачным, холодным. Каменные стены домов приобрели медовый оттенок. Из булочной тянуло горячим хлебом. На углу торговка жарила каштаны, и сладковатый дым смешивался с запахом древесного угля.

Клэр остановилась.

— Что?

— Каштаны.

Люсен посмотрел на неё.

— И?

— Я хочу.

Он рассмеялся.

— Вы только что выбили деньги из Анри Дюваля и теперь хотите каштаны?

— Именно поэтому.

Она купила маленький бумажный кулёк.

Каштаны были горячими.

Скорлупа обжигала пальцы.

Клэр разломила один.

Внутри — золотистая мягкая мякоть, сладковатая, мучнистая, пахнущая дымом и орехами.

Она протянула Люсену.

— Будете?

Он взял.

— Благодарю.

Они пошли дальше.

— Вы специально сделали вид, что ничего не понимаете?

Клэр очистила следующий каштан.

— Где?

— У Дюваля.

— Я действительно многого не понимаю.

— Не отвечайте вопросом на вопрос.

— Я не отвечала.

— Вы опустили глаза.

— У меня красивые ресницы.

Люсен остановился.

Клэр прошла два шага.

Обернулась.

Он смотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Месье де Бомон.

— Я пытаюсь решить, бояться вас или восхищаться.

Клэр протянула ему ещё один каштан.

— Ешьте. На голодный желудок решения хуже.

Он взял.

— Мой брат должен с вами познакомиться.

— Зачем?

Люсен улыбнулся.

— Не знаю.

— Тогда не надо.

— Теперь точно надо.

Клэр покачала головой.

— У вас странные семейные привычки.

— Вы даже не представляете.

---

До отъезда оставался ещё час.

Клэр использовала его на покупки.

Не роскошь.

Не платья.

Не украшения.

Она пошла на рынок.

Маргарита нашла её возле лавки с тканями и сначала возмутилась.

Потом втянулась.

Рынок занимал небольшую площадь возле церкви.

Под навесами лежали овощи, сыры, яблоки, орехи, сушёные грибы, связки лука и чеснока. На деревянных прилавках — рыба на колотом льду. В корзинах — яйца. Рядом продавали глиняную посуду, свечи, мыло, шерсть, ленты.

Клэр шла медленно.

Смотрела.

Запоминала цены.

Трогала ткань.

Нюхала мыло.

Задавала вопросы.

Маргарита сначала пыталась отвечать за неё.

Потом поняла, что Клэр интересует не просто «сколько стоит».

Качество.

Происхождение.

Сколько скидка за объём.

Можно ли доставить.

Кто делает.

Где мастерская.

У лавки с маслами Клэр задержалась надолго.

Миндальное.

Оливковое.

Ореховое.

Не всё одинакового качества.

Она попросила открыть небольшой сосуд.

Растерла каплю между пальцами.

Понюхала.

Торговец — худой мужчина с острым лицом — смотрел на неё подозрительно.

— Вы разбираетесь?

— Немного.

Она попробовала другое.

Слишком тяжёлый запах.

Третье.

Лучше.

— Сколько за этот сосуд?

Он назвал цену.

Клэр поставила обратно.

— До свидания.

— Мадемуазель!

Она остановилась.

— Что?

Цена снизилась.

Клэр улыбнулась.

— Уже интереснее.

Маргарита смотрела с восхищением.

— Вы всегда так торговались?

— В прошлой жизни…

Клэр замерла.

Маргарита подняла брови.

— Что?

— В прошлой жизни при дворе, — спокойно продолжила она, — мне редко приходилось покупать масло самой.

Почти.

Очень близко.

Надо внимательнее.

Она купила маленький объём.

Для опытов.

Не

Ещё — кусок хорошего мыла.

Недорогую грубую льняную ткань.

Несколько простых глиняных мисок.

Сушёный розмарин не взяла.

Свой есть.

Лаванду тоже.

Мёд решила покупать у местных, если найдёт пасеку.

Клэр уже видела Бельфонтен иначе.

Не готовым салоном.

Цепочкой маленьких задач.

И это было гораздо реальнее.

---

Обратно выехали перед закатом.

Люсен стоял возле кареты.

В руках у него была папка.

— Первые документы подготовлю завтра.

— Хорошо.

— В Бельфонтен приеду через два дня.

— Предупредите.

— Зачем?

— Чтобы Жанна приготовила больше еды.

— Это подкуп?

— Конечно.

Он улыбнулся.

— Тогда обязательно.

Клэр уже поднялась на ступеньку, когда Люсен сказал:

— Мадемуазель де Вильмон.

Она обернулась.

— Да?

Он больше не улыбался.

— Не рассчитывайте, что все должники будут как Дюваль.

— Я и не рассчитываю.

— Кто-то попытается оспорить бумаги.

— Знаю.

— Кто-то обратится к вашей семье.

Клэр замерла.

Вот это было важнее.

— Пусть.

— Это может создать проблемы.

Она посмотрела на него сверху вниз.

— Месье де Бомон.

— Да?

— Проблемы у меня уже есть. Я живу в доме, где дождь иногда заходит внутрь без приглашения.

Уголок его рта поднялся.

— До встречи.

— До встречи.

Дверь закрылась.

С первого раза.

Клэр удивлённо посмотрела на неё.

— День чудес.

Маргарита засмеялась.

Карета тронулась.

---

За городом закат разлился по небу медью и розовым золотом.

Клэр не могла отвести глаз.

Облака лежали длинными полосами над холмами. Их края горели. Мокрые поля отражали свет, будто между бороздами налили расплавленное золото.

Голые деревья стояли чёрными кружевными силуэтами.

Дым из деревенских труб поднимался вертикально.

В одной низине уже собирался туман.

Карета ехала медленно.

Колёса вязли в мягкой дороге.

Но сейчас Клэр не раздражалась.

Она смотрела.

На стаю птиц, взлетевшую над полем.

На женщину, загонявшую гусей во двор.

На маленькую часовню возле дороги.

На мальчика, сидевшего верхом на старой лошади без седла.

На мир, который не знал электрического света.

Закат здесь был темнее.

Глубже.

Потому что после него действительно приходила ночь.

Маргарита задремала.

Клэр откинулась на стенку кареты.

В кармане лежал лист с условиями Дюваля.

Через три дня — первые серьёзные деньги.

Не богатство.

Но крыша.

Дрова.

Еда.

Возможность дышать.

И это были деньги, которые принадлежали Этьену.

Значит, теперь — ей.

Клэр прикрыла глаза.

Отец предшественницы дал ей первый шанс.

Даже после смерти.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Маргарита не проснулась.

---

До Бельфонтена добрались уже в темноте.

Дом встретил их огнями в нескольких окнах.

Клэр неожиданно почувствовала тепло.

Не физическое.

Дом всё ещё был холодным.

Но свет в окнах менял его.

Он уже не выглядел брошенным.

Во дворе появился Пьер.

Жак принял лошадей.

Люси выбежала на крыльцо без плаща.

— Мадемуазель!

— Люси, ты замёрзнешь.

— Я только на минуту.

— Что случилось?

Девушка сияла.

— Дрова привезли.

Клэр улыбнулась.

— Вот это новость.

— И мясник прислал мясо. И муку.

— Пьер?

Тот поднял руку.

— Договорился.

Клэр вошла в дом.

В холле было теплее.

Не сильно.

Но заметно.

Из кухни тянуло таким запахом, что она остановилась посреди коридора.

— Что это?

Люси улыбнулась.

— Жанна.

— Я уже люблю Жанну. Что именно?

Клэр пошла на запах.

На кухне кипела большая кастрюля.

Жанна стояла возле очага.

— Вернулись?

— Если вы готовите то, что я чувствую, то вовремя.

На столе лежал свежий хлеб.

Рядом — круг сыра.

В кастрюле томилось мясо.

Говядина.

Лук.

Морковь.

Травы.

Вино.

Пар был густым, ароматным. В нём смешались мясной сок, сладость моркови, терпкость вина, лавровый лист и тимьян.

Клэр закрыла глаза.

— Жанна.

— Что?

— Никогда не выходите замуж.

Кухарка уставилась.

— Я вдова.

— Прекрасно. Тогда вопрос решён.

Все засмеялись.

Жанна поставила руки в бока.

— Что вы ели в городе?

— Утку.

— Хорошую?

Клэр посмотрела на неё.

— Очень.

Глаза Жанны сузились.

— Как приготовлена?

— С яблоками, тимьяном и мёдом.

— Мёдом?

— Немного.

— Хм.

Вот оно.

Профессиональное оскорбление.

Клэр улыбнулась.

— Но ваша говядина пахнет лучше.

Жанна расправила плечи.

— Разумеется.

---

Ужинали все вместе на кухне.

Это произошло само.

Клэр села.

Маргарита села рядом.

Люси собиралась уйти.

Клэр сказала:

— Куда?

— Я поем потом.

— Почему?

— Мадемуазель…

— Садись.

Жанна замерла.

Пьер тоже.

— Все.

— Но…

— У меня сегодня нет сил изображать аристократию. Садитесь, пока горячее.

Пьер сел первым.

Очень разумный мужчина.

Жанна — последней.

Она поставила на стол тяжёлую керамическую миску с тушёной говядиной.

Мясо было тёмным, мягким, распадающимся под вилкой. Соус густой, винный, блестящий. Морковь пропиталась мясным соком и стала сладкой. Лук почти растворился. На поверхности плавали крошечные листики тимьяна.

Жанна нарезала хлеб.

Корка хрустнула.

Клэр макнула кусок в соус.

Попробовала.

И медленно посмотрела на кухарку.

— Всё.

Жанна насторожилась.

— Что?

— Утку я забыла.

Жанна удовлетворённо кивнула.

За столом стало шумно.

Люси рассказывала, как Огюст утром напал на человека, привёзшего дрова.

Пьер утверждал, что мужчина сам виноват.

Маргарита смеялась.

Жак ел так быстро, будто его завтра снова собирались кормить только воздухом.

Клэр слушала.

И впервые увидела их не как перечень персонала.

Люди.

Маргарита — маленькая, сухонькая, с тёмными глазами и всё более живым лицом.

Люси — круглолицая, быстрая, с непослушной левой щекой.

Жанна — мощная, краснощёкая, хозяйственная, охраняющая кухню и петуха с одинаковой яростью.

Пьер — худой, седой, с сухим юмором.

Жак — рыжий, веснушчатый, вечно улыбающийся.

Пять человек.

Шесть вместе с ней.

Немного.

Но уже не пустой дом.

— Мадемуазель, — сказал Пьер.

— Да?

— Как город?

Клэр отломила хлеб.

— Дорогой.

— Нотариус?

— Тоже.

— Красивый? — спросила Жанна.

Пьер застонал.

Клэр серьёзно кивнула.

— Красивый.

Жанна посмотрела на Пьера с торжеством.

— Я говорила.

— И дорогой, — добавила Клэр.

— Это связано?

— Пока не выяснила.

Люси прыснула.

— А деньги?

Клэр вытерла пальцы салфеткой.

Вот теперь все замолчали.

— Будут.

— Правда?

— Первые через три дня.

Жанна медленно села прямее.

Пьер перестал улыбаться.

Маргарита посмотрела на Клэр.

— Дюваль?

— Он.

— Заплатит?

— Начнёт.

Пьер выдохнул.

— Тогда крышу…

— Чиним.

— Дрова…

— Покупаем.

— А дальше?

Клэр посмотрела на всех.

— Дальше перестаём жить так, будто Бельфонтен уже умер.

Тишина была короткой.

— Ешьте.

Клэр улыбнулась.

— Вот это программа развития, которую я поддерживаю.

---

После ужина она не пошла спать.

Взяла фонарь.

Пьера.

Люси.

И отправилась в западное крыло.

— Погреб, — напомнила она.

Пьер вздохнул.

— Я надеялся, вы забудете.

— У меня хорошая память.

Люси кашлянула.

Клэр посмотрела на неё.

— Теперь хорошая.

Вход в погреб находился за старой кладовой.

Каменная лестница уходила вниз.

Пахло сыростью.

Землёй.

Деревом.

Пьер поднял фонарь.

Открыл тяжёлую дверь.

Клэр вошла.

И остановилась.

Погреб был огромным.

Сводчатый потолок.

Каменные стены.

Ряды старых деревянных стеллажей.

Несколько пустых бочек.

В дальнем углу — ещё одна дверь.

— Что там?

— Второе помещение.

Клэр пошла дальше.

Воздух был прохладным, но температура казалась стабильной.

Она провела рукой по стене.

Сухо.

Не везде.

Но лучше, чем ожидала.

Второе помещение оказалось меньше.

И почти пустым.

Клэр подняла фонарь.

Каменный пол.

Сток.

Свод.

— Здесь когда-то хранили вино?

— Да.

— Температура летом?

— Прохладно.

— Зимой?

— Не замерзает.

Клэр улыбнулась.

Ещё один кусочек.

Пока не бизнес.

Пока возможность.

Но их становилось больше.

— Пьер.

— Да?

— Завтра никого сюда не пускайте.

— Почему?

— Я хочу всё осмотреть днём.

— Хорошо.

Она повернулась к лестнице.

И вдруг остановилась.

— Вы чувствуете?

Люси принюхалась.

— Что?

Клэр снова вдохнула.

В воздухе был запах.

Слабый.

Минеральный.

Очень знакомый.

Она пошла вдоль стены.

К дальнему углу.

Там, возле пола, камень был чуть темнее.

Клэр присела.

Коснулась.

Тёплый.

Не горячий.

Но явно теплее соседнего.

Она подняла голову.

— Пьер.

Он подошёл.

— Что?

— Эта стена всегда тёплая?

Мужчина потрогал.

— Наверное.

— Наверное?

— Я никогда не думал.

Клэр закрыла глаза.

Источник проходил где-то близко.

Возможно, под землёй.

Возможно, русло было связано с теми ключами ниже по склону.

Она не знала.

И не собиралась придумывать геологию.

Но одно было очевидно.

Горячая вода находилась ближе к дому, чем казалось.

Клэр встала.

— Завтра посмотрим.

Люси уже узнала это выражение.

— Вы опять что-то придумали.

— Нет.

— Да.

Клэр посмотрела на неё.

— Люси.

— Да?

— Мне нравится, как быстро ты перестала меня бояться.

Девушка замерла.

Улыбка исчезла.

Клэр сразу пожалела, что сказала слишком прямо.

Но Люси вдруг ответила:

— Вы теперь не страшная.

— Вот спасибо.

— Нет!

Она покраснела.

— Я не так…

Клэр рассмеялась.

— Пойдём.

---

Поздно ночью она снова сидела в кабинете Этьена.

Одна.

Перед ней лежал чистый лист.

Клэр разделила его на две части.

Слева написала:

«Срочно».

Справа:

«Потом».

Под «Срочно»:

крыша;

дрова;

еда;

долги;

аренда;

дорога;

источники — обследовать;

прачечная;

погреб.

Под «Потом»:

виноградник;

сад;

ремонт комнат;

ткань;

ванны;

масла;

люди;

обучение.

Она остановилась.

Написала ещё одно слово.

«Клиенты».

Посмотрела.

Улыбнулась.

Потом зачеркнула.

Рано.

Слишком рано.

Сначала сделать то, за что люди захотят платить.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Маргарита.

На ней была ночная кофта, поверх наброшена шаль. Серые волосы без чепца оказались длиннее, чем Клэр думала, собраны в простую косу.

Она выглядела старше.

И мягче.

— Вы не спите.

— Очевидно.

— Уже поздно.

— Знаю.

Маргарита подошла.

Посмотрела на лист.

— Что это?

— План.

— На что?

Клэр задумалась.

— На жизнь.

Няня села напротив.

— Вы действительно не вернётесь?

Клэр подняла глаза.

— Нет.

— Даже если ваша матушка позовёт?

— Особенно если позовёт.

Маргарита долго молчала.

— Она рассердится.

— Переживёт.

— Арман тоже.

— Это даже приятно.

Няня опустила взгляд.

— Они не оставят вас в покое, если поймут, что Бельфонтен приносит деньги.

Клэр перестала улыбаться.

Вот это было важно.

— Почему?

Маргарита сжала край шали.

— Потому что они всегда считали, что вы не умеете распоряжаться ничем сами.

— И?

— Ваш брат…

Она замолчала.

— Говорите.

— Арман несколько раз говорил, что после смерти вашего отца женщине не следует заниматься имущественными делами без совета семьи.

Клэр медленно положила перо.

— Моими имущественными делами?

— Да.

— Он имеет на них право?

— Я не знаю.

Вот зачем нужен Люсен.

Клэр кивнула.

— Узнаем.

Маргарита посмотрела на неё.

— Вы не боитесь?

Клэр хотела ответить привычной шуткой.

Не стала.

— Боюсь.

Няня удивилась.

— Правда?

— Конечно.

Она посмотрела на лист.

— Я не знаю половины местных законов. Не знаю всех людей. Не понимаю до конца, что случилось при дворе. У меня мало денег. Дом разваливается. Через несколько лет страна…

Она остановилась.

— Что страна?

— Ничего.

Слишком далеко.

Слишком рано.

— Я боюсь, Маргарита. Просто страх — плохой управляющий.

Няня улыбнулась.

— Ваш отец сказал бы так же.

Клэр замерла.

— Правда?

— Почти.

— Что именно?

Маргарита посмотрела в огонь.

— Он говорил: «Страх полезен, пока сидит рядом. Нельзя позволять ему садиться за стол во главе».

Клэр почувствовала, как защипало глаза.

Вот этого она не ожидала.

— Умный был мужчина.

— Очень.

— Почему женился на моей матери?

Маргарита резко подняла голову.

Клэр не выдержала.

Рассмеялась.

Няня сначала ахнула.

Потом тоже засмеялась.

Тихо.

Чтобы не разбудить дом.

Когда смех стих, Клэр посмотрела на список.

— Завтра будем считать, сколько стоит привести в порядок две комнаты возле источников.

— Уже?

— Только считать.

— А потом?

Клэр взяла перо.

Вернула зачёркнутое слово.

«Клиенты».

— А потом посмотрим, насколько сильно местная аристократия любит горячую воду, массаж и когда вокруг неё красиво суетятся.

Маргарита нахмурилась.

— Массаж?

Клэр подняла голову.

— Завтра покажу.

— На ком?

— На тебе.

— Нет.

— Почему?

— Я старая.

— И?

— У меня спина.

Клэр улыбнулась.

— Именно.

Маргарита подозрительно посмотрела.

— Это больно?

— Иногда.

— Нет.

— Трусиха.

— Я пережила вашу мать.

Клэр прижала руку к груди.

— Аргумент.

Маргарита поднялась.

— Спать.

— Ещё десять минут.

— Сейчас.

Клэр посмотрела на неё.

— Вы командуете хозяйкой дома?

— Вы сами разрешили.

Пауза.

— Проклятие.

Маргарита довольно улыбнулась.

Клэр погасила одну свечу.

Потом вторую.

Оставила только фонарь.

На столе лежали бумаги Этьена.

Список расходов.

Список возможностей.

И несколько расписок людей, которые уже очень скоро узнают, что тихая дочь покойного де Вильмона перестала быть удобной.

Клэр закрыла дверь кабинета.

Дом погрузился в темноту.

Но теперь в нескольких комнатах горели камины.

На

Во дворе лежали дрова.

Через три дня должен был прийти первый крупный платёж.

А под старым камнем Бельфонтена текла горячая вода.

Клэр поднялась по лестнице.

Возле спальни остановилась.

Где-то далеко в ночи зашумел ветер.

Она посмотрела в тёмное окно.

— Хорошо, мама, — тихо сказала Клэр. — Ты хотела, чтобы я исчезла.

Улыбнулась.

— Не повезло.

Глава 4 Горячая вода и холодный расчёт

В шесть утра Бельфонтен ограбили.

Преступник проник через окно старой прачечной, съел половину вчерашнего хлеба, кусок сыра, две холодные моркови, обжёг пальцы о горшок с остатками говядины и был задержан при попытке скрыться через дровяной сарай.

Клэр узнала об этом от вопля Люси.

— Вор!

Следом раздался грохот.

Потом мужской голос Пьера:

— Стой, паршивец!

Потом ещё один грохот.

И совершенно незнакомое:

— Да отцепитесь вы!

Клэр открыла глаза.

Несколько секунд лежала неподвижно.

За окном едва серело. Комната была холодной, в камине догорали угли. По стеклу ползли капли — ночью снова прошёл дождь.

Снизу донеслось:

— Жак! К двери!

Клэр закрыла глаза.

— Конечно.

Именно сегодня она собиралась впервые нормально выспаться.

Она откинула одеяло, сунула ноги в туфли, накинула поверх ночной рубашки тёплый халат, найденный вчера в глубине шкафа, и вышла в коридор.

Дом просыпался в беспорядке.

Люси пронеслась по нижнему холлу с подсвечником.

Жак — за ней.

Пьер двигался значительно медленнее, зато стратегически правильно: к боковому выходу.

Из кухни появилась Жанна.

В одной руке половник.

В другой нож.

Клэр остановилась на лестнице.

— Жанна.

Кухарка подняла голову.

— Что?

— Нож зачем?

— Вор.

— А половник?

Жанна посмотрела на него так, будто только сейчас заметила.

— Под руку попался.

— Нож оставьте.

— Почему?

— Потому что я не хочу начинать утро с трупа.

Жанна недовольно положила нож на ближайший столик.

Половник оставила.

Клэр спустилась.

— Кто вор?

— Мальчишка, — бросил Пьер из коридора.

— Поймали?

В ответ раздалось отчаянное:

— Пусти!

Потом:

— Ай!

Клэр пошла на звук.

В дровяном сарае было холодно, пахло сырой корой, землёй и свежей древесиной. Через приоткрытую дверь внутрь проникал серый утренний свет.

Жак держал мальчишку за ворот куртки.

И, судя по выражению лица, не очень понимал, что делать дальше.

Мальчишке было лет двенадцать.

Может, тринадцать.

Возраст угадывался плохо из-за худобы.

Невысокий, жилистый, быстрый. На нём висела слишком большая мужская куртка коричневого цвета, рукава были подвернуты несколько раз. Штаны короткие, открывали худые щиколотки над стоптанными башмаками. На правом колене — заплата совершенно другого цвета.

Волосы тёмные, почти чёрные, густые и давно не знавшие расчёски.

Лицо узкое.

Скулы острые.

Нос прямой, немного великоватый для детского лица.

Глаза — серые.

Очень светлые.

И совершенно не детские в тот момент, когда он увидел Клэр.

Не испуганные.

Настороженные.

Мальчик мгновенно перестал дёргаться.

Оценил её.

Халат.

Распущенные волосы.

Жак.

Пьера.

Дверь.

Окно.

Расстояние.

Клэр заметила всё.

— Отпусти его.

Жак удивился.

— Мадемуазель…

— Отпусти.

Пальцы разжались.

Мальчишка не побежал.

Разумный.

Клэр сложила руки на груди.

— Имя?

Молчание.

— Если не скажешь, Жанна назовёт тебя сама.

Из дверей донеслось:

— Назову.

Мальчик посмотрел на кухарку с половником.

Решение созрело мгновенно.

— Матьё.

— Фамилия?

— Ривьер.

— Сколько лет?

— Тринадцать.

Клэр осмотрела его ещё раз.

— Уверен?

Глаза сузились.

— Да.

— Хорошо. Что ты украл?

— Ничего.

Жанна издала звук, который мог испугать взрослого кабана.

Матьё быстро поправился:

— Почти ничего.

— Хлеб?

— Он был вчерашний.

— Значит, юридически перестал быть нашим?

Мальчик промолчал.

— Сыр?

— Маленький кусок.

— Говядина?

Он посмотрел на Жанну.

— Немного.

— Морковь?

Матьё впервые растерялся.

— А морковь-то вам зачем считать?

Клэр прикусила губу.

Пьер отвернулся.

У Жака задёргались плечи.

Жанна подняла половник.

— Я сейчас…

— Нет.

Клэр посмотрела на мальчика.

— Ты раньше здесь воровал?

— Нет.

Слишком быстро.

— Матьё.

— Не воровал.

— Ел?

Пауза.

— Иногда.

— Где спал?

Теперь он молчал дольше.

Клэр ждала.

Мальчик понял.

— В старой прачечной.

Пьер выругался себе под нос.

— Как давно?

— Иногда.

— Сколько — иногда?

— С прошлого лета.

Клэр повернулась к Пьеру.

Он выглядел оскорблённым профессионально.

— Вы не знали?

— Нет.

— Хорошо прятался, — сказал Матьё.

Пьер посмотрел на него.

— Не хвались.

— Я не хвастаюсь.

— Хвастаешься.

— Немножко.

Клэр почувствовала, что мальчик начинает ей нравиться.

Это было опасно.

— Почему исчез?

— Уходил.

— Куда?

— В город.

— Зачем вернулся?

Матьё пожал плечами.

— Тут раньше пусто было.

— А теперь?

Он посмотрел в сторону кухни.

— Пахнет.

Жанна прижала половник к груди.

— Негодяй.

— Но честный, — заметила Клэр.

— Он съел мой сыр.

— Наш сыр.

— Тем более.

Клэр подошла ближе.

Матьё напрягся.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Вблизи стало видно, что на левой брови у него старый тонкий шрам. Под глазами синеватые тени. Губы обветрены. Руки грязные, пальцы в мелких царапинах.

Голодный.

Но не умирающий.

Выживает.

— Родители?

Лицо закрылось.

— Нет.

Клэр не спросила больше.

— Где живёшь?

— Везде.

— Это неудобный адрес.

Мальчик пожал плечами.

— Письма не получаю.

Клэр медленно улыбнулась.

Вот.

Ещё и язык есть.

— Работать умеешь?

Матьё насторожился сильнее, чем при слове «вор».

— Что делать?

— Для начала вернуть стоимость съеденного.

— Денег нет.

— Я вижу.

— Тогда как?

— Работой.

Он посмотрел на неё подозрительно.

— Какой?

— Пока не знаю.

— А если не хочу?

— Уходи.

Матьё моргнул.

Клэр отступила в сторону, освобождая дверь.

— Никто тебя не держит.

Он посмотрел на выход.

Потом на Жанну.

Потом опять на Клэр.

— А если хочу?

— Тогда сначала моешь руки.

Жанна фыркнула.

— И всё остальное.

Клэр осмотрела волосы.

— В идеале.

Матьё отшатнулся.

— Волосы не трогать.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я знаю женщин.

Жанна засмеялась первой.

Через час Матьё сидел на кухне чистый ровно настолько, насколько удалось добиться без вооружённого столкновения.

Волосы остались на месте.

Клэр решила не испытывать судьбу в первый день.

Лицо после умывания оказалось светлее. На носу обнаружились едва заметные веснушки. Руки он оттирал с таким выражением, будто Клэр покушалась на его

Жанна поставила перед ним миску горячей овсяной каши.

Матьё замер.

Каша была густой, сваренной на молоке, которое утром привезли из деревни. Сверху Жанна положила ложку мёда и несколько ломтиков яблока, быстро обжаренных на маленьком кусочке масла.

Мёд медленно растекался по горячей поверхности золотой лентой.

Пахло печёным яблоком, молоком и тёплым зерном.

Матьё сглотнул.

— Это мне?

Жанна упёрла руки в бока.

— Нет, петуху.

Он взял ложку.

— Огюст такое не ест.

Жанна застыла.

— Откуда ты знаешь, как его зовут?

Матьё опустил глаза в миску.

— Я давно здесь спал.

Пьер закрыл лицо рукой.

Клэр села напротив с чашкой кофе.

Сегодня кофе был слабее городского, зато Жанна добавила в него немного горячего молока. Рядом лежал ломоть хлеба с расплавленным сыром.

Клэр откусила.

Сыр тянулся мягкой солоноватой нитью, хлеб был поджарен на сухой сковороде до хрустящей корочки, а снизу успел впитать каплю масла.

Она посмотрела на Матьё.

Мальчик ел быстро.

Слишком быстро.

— Медленнее.

Ложка остановилась.

— Почему?

— Желудок один. Запасного нет.

Он сбавил скорость.

Ненамного.

— Ты знаешь окрестности?

— Да.

— Деревни?

— Все.

— Город?

— Лучше Жака.

Из дверей:

— Эй!

Матьё даже не повернулся.

— Он по большой дороге ездит.

— А ты?

— Везде.

— Людей знаешь?

Мальчик пожал плечами.

— Смотря каких.

— Тех, кто много говорит.

Он наконец поднял глаза.

— Всех.

Клэр сделала глоток кофе.

— Дети?

— Какие?

— Такие, как ты.

Матьё перестал есть.

— Зачем?

Вот тут осторожно.

Клэр поставила чашку.

— Ничего плохого. Мне иногда будут нужны быстрые ноги. Отнести записку. Узнать, приехал ли кто-то. Передать сообщение. За работу — деньги или еда. По договорённости.

— Вы хотите нанять нищих?

Жанна открыла рот.

Клэр подняла ладонь.

— Я хочу платить тем, кто делает полезную работу.

Матьё смотрел долго.

— Сколько?

Клэр улыбнулась.

— Вот теперь вижу делового человека.

После завтрака Клэр вручила Матьё первую работу.

Не секретную.

Не важную.

И именно поэтому подходящую.

— Найди Бастьена Рено. Скажи, что я хочу видеть его послезавтра утром. Потом зайди к пчеловоду, если знаешь такого.

— Знаю троих.

— Хорошо. Узнай, у кого есть хороший мёд и сколько стоит.

— Какой хороший?

Клэр задумалась.

— Без воды, без мусора, свежий. Разный, если бывает.

Матьё посмотрел на неё так, словно она говорила о драгоценностях.

— Мёд бывает мёд.

— Вот и выясним.

— Ещё?

— Да. Узнай, кто в деревнях шьёт хорошее бельё и полотенца.

— Женское?

— Постельное.

— А.

Клэр прищурилась.

— Что «а»?

— Ничего.

— Матьё.

— Я подумал другое.

— Я поняла.

Он улыбнулся.

Впервые по-настоящему.

Улыбка преобразила лицо.

Тринадцать.

Вот теперь тринадцать.

— Вернёшься к обеду.

— А если раньше?

— Получишь ту же плату.

— А если всё узнаю?

— Получишь обед.

— И плату?

— И плату.

Матьё встал.

— Договорились.

— Матьё.

Он остановился.

— Если не знаешь — говоришь «не знаю». Не придумываешь то, что мне приятно услышать.

Мальчик нахмурился.

— Зачем?

— Потому что за ложь я платить не буду.

Он подумал.

Кивнул.

И исчез.

Не ушёл.

Именно исчез.

Через боковую дверь.

Клэр посмотрела ему вслед.

— Полезный.

Пьер стоял рядом.

— Вор.

— Одно другому не мешает.

— Мадемуазель.

— Что?

— Не давайте ему ключи.

— Пьер, я из будущего…

Она оборвала себя кашлем.

— Из семьи, где прекрасно знают цену ключам.

Пьер ничего не заметил.

А Клэр мысленно выругалась.

Расслабляться нельзя.

Даже за кофе.

Настоящая работа началась у источников.

Ночь была холодной, поэтому над водой поднимался густой белый пар.

Клэр спустилась по влажной дорожке за домом вместе с Пьером, Жаком и Люси.

Утро постепенно прояснялось.

После ночного дождя небо стало высоким, прозрачным. На западе ещё лежали тяжёлые серые облака, но с востока уже пробивался свет.

Он скользил по мокрым ветвям.

На каждой капле вспыхивало крошечное солнце.

Трава серебрилась.

Под ногами хрустели опавшие листья — медные, бордовые, почти чёрные от воды.

Клэр вдохнула.

Холодный воздух пах мокрой землёй, прелой листвой, дымом из труб и травами.

Розмарин возле каменной стены пережил дождь и отдавал запах, стоило задеть ветку.

Чуть ниже росла мята.

Дикая.

Клэр сорвала лист.

Растёрла пальцами.

Свежий прохладный аромат перебил даже минеральный запах воды.

— Люси.

— Да?

— Летом здесь много трав?

— Очень.

— Лаванда?

— На южном склоне.

— Шалфей?

— Есть.

— Ромашка?

— В поле.

Клэр улыбнулась.

Половина будущего склада росла под ногами.

Не бесплатно — сбор тоже работа.

Но своё.

Они вышли к первому источнику.

Вода собиралась в естественном каменном углублении, откуда стекала узким ручьём вниз по склону.

Камни по краям были светлыми, покрытыми минеральным налётом. В нескольких местах земля оставалась ярко-зелёной, несмотря на холод.

Клэр присела.

Поднесла ладонь к пару.

Потом осторожно коснулась воды.

Горячая.

Этот источник был значительно теплее того, который она трогала раньше.

— Жак, принеси три одинаковых сосуда.

— Зачем?

— Будем сравнивать воду.

— На вкус?

— Не советую.

Он посмотрел на источник.

— Мы в детстве пили.

Клэр медленно повернула голову.

— И?

— Ничего.

— Это не научный результат.

Жак улыбнулся.

— Я жив.

— Это тоже пока не окончательный результат.

Люси фыркнула.

Клэр обошла источник.

Никаких фантазий.

Она не знала точный состав.

Не знала температуру.

Не знала медицинские свойства.

Значит, не будет объявлять воду лекарством от всего, включая несчастную любовь и плохой характер.

Но для купания…

Для тепла.

Для расслабления мышц.

Для ухода за телом.

Вот здесь она понимала значительно больше.

— Пьер, сколько будет стоить расчистить дорожку отсюда до старой прачечной?

Он посмотрел наверх.

— Если только расчистить — немного.

— Выровнять?

— Больше.

— Сделать ступени на крутом месте?

Пьер задумался.

— Камень есть свой.

— Где?

Он указал за холм.

— Старый карьер.

Клэр закрыла глаза.

— Разумеется.

— Что?

— Ничего. Я просто постепенно выясняю, что моя мать сослала меня в нищету с лесом, камнем, виноградником и горячими источниками.

Пьер усмехнулся.

— Когда вы так говорите…

— Звучит невежливо по отношению к нищете.

Второй источник был слабее.

Третий — дальше, возле зарослей орешника.

Четвёртый нашли благодаря Жаку.

— Здесь зимой тоже парит.

Вода выходила из-под большого камня.

Клэр опустилась на корточки.

Теплее первого.

Не настолько горячая,

Поток хороший.

— Вот этот мне нравится.

— Почему? — спросила Люси.

— Ближе к дому. Меньше запах. Вода не обжигает.

— И что вы с ней сделаете?

Клэр посмотрела вверх.

За деревьями виднелась крыша Бельфонтена.

Старая прачечная находилась ещё ближе.

— Сначала ничего.

Люси вздохнула.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что между «я придумала» и «мы сделали» обычно лежит огромная куча денег.

Старая прачечная к полудню превратилась в поле боя.

Клэр распорядилась открыть ставни.

Вынести мусор.

Проверить очаг.

Осмотреть сток.

Пьер нашёл в деревне двух работников — братьев Лорана и Мишеля Фурнье.

Оба каменщики.

И оба были настолько похожи, что Клэр сначала решила, будто у неё двоится в глазах.

Лоран оказался старше на четыре года и носил усы.

Мишель усов не носил.

На этом удобные различия заканчивались.

Широкоплечие.

Темноволосые.

Кареглазые.

С одинаковыми носами и одинаковой привычкой чесать затылок, когда слышали необычное предложение.

Сейчас чесали оба.

— Вы хотите поставить здесь ванны? — спросил Лоран.

— Пока одну.

— Большую?

— Чтобы взрослый человек мог нормально лежать.

Мишель посмотрел на старое корыто.

— Это можно.

— Не в этом.

— А в чём?

Клэр показала на угол.

— Камень.

Братья переглянулись.

— Дорого, — сказал Лоран.

— Дерево?

— Дешевле.

— Обработать так, чтобы не текло?

— Можно.

Клэр кивнула.

— Начнём с дерева.

Она не строила Версаль.

Ей нужен первый рабочий кабинет.

Один.

Потом второй.

Потом посмотрим.

Клэр прошлась по помещению.

Солнечный свет падал через маленькие окна косыми полосами, подсвечивая пыль. Каменные стены после уборки выглядели лучше. Очаг был огромным. Возле него можно нагревать обычную воду, если понадобится смешивать.

Слив уже существовал.

Вторая дверь вела в маленькую комнату, где когда-то хранили бельё.

— Здесь раздеваться.

Люси заглянула.

— Темно.

— Сделаем светлее.

— Как?

— Побелить стены. Ткань на окно. Зеркало.

— Зеркало?

— Люди любят смотреть, за что платят.

Мишель усмехнулся.

— Не все.

Клэр посмотрела на него.

— Вы удивитесь.

Он перестал усмехаться.

Лоран толкнул брата локтем.

Клэр отвернулась, скрывая улыбку.

— Пьер, мне нужны цены. Дерево, известь, работа, две простые двери, ремонт окон, лавки, полки.

— Две ванны?

— Пока одна.

— Вы вчера говорили две комнаты.

— Я вчера была богаче.

Пьер кивнул.

Вот за это Клэр его уже ценила.

Не спорит с цифрами.

Маргариту поймали после обеда.

Именно поймали.

Потому что, увидев в спальне Клэр стол, простыни, небольшой сосуд с маслом и выражение лица своей воспитанницы, няня развернулась.

— Нет.

Клэр закрыла дверь.

— Предательница.

— Я старая женщина.

— Ты вчера сама согласилась.

— Я была сонная.

— Это не отменяет договор.

Маргарита прижала руки к груди.

Сегодня на ней было тёмно-коричневое шерстяное платье, белый воротничок и чепец. Маленькое сухое лицо выражало решимость умереть достойно.

Люси стояла у стены и уже улыбалась.

— Раздевайся.

Маргарита ахнула.

— Клэр!

— Не полностью.

— Всё равно.

— Спина.

— Она у меня есть.

— Я заметила.

— И прекрасно живёт.

— Судя по тому, как ты утром поворачиваешь шею всем телом, не прекрасно.

Маргарита замолчала.

Клэр подошла.

Положила ладони ей на плечи.

Осторожно.

— Здесь больно?

— Нет.

Нажала чуть ниже.

— А здесь?

— Нет.

Ещё ниже.

Маргарита вздрогнула.

— Нет.

Клэр посмотрела на Люси.

— Видишь? Человек готов умереть, лишь бы не признать, что ему больно.

— Я не…

— На стол.

Через десять минут Маргарита лежала на животе, укрытая простынёй до талии и возмущалась уже значительно тише.

Клэр разогрела между ладонями немного миндального масла.

Пока без ароматов.

Никаких экспериментов.

Только руки.

Тело предшественницы было слабым, но профессиональные движения жили не в мышцах.

Они жили глубже.

В понимании.

Клэр положила ладони на верхнюю часть спины Маргариты.

Не давила сразу.

Почувствовала напряжение.

Тонкие мышцы.

Жёсткие участки возле лопаток.

Шея.

Плечи.

Годы работы.

Годы привычки сутулиться, становиться меньше, незаметнее.

— Дыши.

— Я дышу.

— Это называется «существовать». Я попросила дышать.

Люси прыснула.

Маргарита хотела ответить.

Клэр мягко провела ладонями вдоль мышц.

Няня замолчала.

Ещё движение.

Медленное.

Тёплое масло уменьшало трение. Пальцы работали осторожно, не пытаясь «сломать» напряжение силой.

Клэр чувствовала каждую реакцию.

Вот здесь Маргарита задержала дыхание.

Здесь плечо чуть отпустило.

Здесь стало больно.

Она уменьшила давление.

— Что вы делаете? — прошептала Люси.

— Слушаю.

— Что?

— Тело.

Люси нахмурилась.

— Оно же молчит.

— Никогда.

Клэр переместила пальцы ближе к шее.

Маргарита выдохнула.

Длинно.

Почти со стоном.

И тут же смутилась.

— Ничего не говори, — предупредила Клэр.

— Я не собиралась.

— Собиралась извиниться.

Молчание.

— Да.

— Вот и не надо.

Через двадцать минут Маргарита перестала спорить.

Через тридцать — почти уснула.

Клэр остановилась раньше, чем хотелось бы.

Собственные руки устали.

Новое тело пока не выдерживало привычной нагрузки.

Это тоже надо учитывать.

Она накрыла Маргариту.

— Всё.

Никакой реакции.

— Маргарита.

— М-м?

Люси закрыла рот ладонью.

Клэр улыбнулась.

— Можешь вставать.

Няня медленно поднялась.

Села.

Повернула голову вправо.

Потом влево.

Ещё раз.

Лицо изменилось.

— О.

— Очень содержательно.

Маргарита подняла плечи.

Опустила.

— Клэр.

— Да?

— Ещё.

— Завтра.

— Сегодня.

Клэр посмотрела на Люси.

— Запиши дату.

— Зачем?

— Сегодня произошло историческое событие. Маргарита добровольно попросила раздеться второй раз.

— Клэр!

Люси согнулась от смеха.

Люси стала второй.

Сама.

Без уговоров.

— У меня ничего не болит.

— Тогда зачем?

— Хочу знать.

— Любопытство погубило много хороших людей.

— Маргарита теперь голову поворачивает.

— Веский аргумент.

С Люси Клэр попробовала другое.

Лицо.

Не полноценную сложную процедуру.

Простой уход.

Тёплая вода.

Мягкое очищение.

Немного мёда на небольшой участок кожи — сначала проверить реакцию.

Никаких чудес.

Люси лежала с закрытыми глазами.

— А богатые дамы будут за это платить?

— Если им понравится.

— За то, что им лицо мажут?

— Люси, богатые дамы платят за значительно более странные вещи.

— Например?

Клэр вспомнила современный салон.

Золотые маски.

«Детокс энергетического поля».

Крем с «лунной памятью воды».

— Поверь мне. Мёд — ещё вершина здравого смысла.

Она нанесла тонкий слой.

Люси принюхалась.

— Есть хочется.

— Не облизывай лицо.

— Я не могу.

— Тем лучше.

В дверь постучали.

Жанна.

— Мадемуазель, там мальчишка вернулся.

— Жив?

— Очень.

—

— Он уже.

Клэр вздохнула.

— Быстро учится.

Матьё принёс новости.

Много.

Слишком много.

Он сидел на кухне с куском яблочного пирога, который Жанна якобы дала ему «случайно».

Пирог был ещё тёплым.

Тонкое тесто по краям подрумянилось до карамельного цвета. Яблоки лежали веером, мягкие, блестящие от мёда. Сверху Жанна бросила щепоть корицы — дорогой, поэтому совсем немного.

Клэр вошла.

Остановилась.

— Жанна.

— Что?

— Откуда пирог?

— Яблоки портятся.

— И поэтому вы спасли их маслом и мёдом?

— Не выбрасывать же.

Клэр отрезала себе кусок.

Тесто хрустнуло под ножом.

Первый укус оказался тёплым, кисло-сладким. Яблоко почти таяло, а корица оставалась на языке тонким пряным теплом.

— Продолжайте спасать урожай.

Жанна довольно отвернулась.

Матьё уже закончил половину.

— Докладывай.

— Бастьен придёт.

— Хорошо.

— Мёд лучше у мадам Бертран. У неё двенадцать ульев. Есть светлый и тёмный.

— Цена?

Назвал.

Клэр записала.

— Полотно?

— Мадам Леклер шьёт. Ещё две сестры в Сен-Марселе. Но они дороже.

— Почему?

— Лучше шьют.

— Откуда знаешь?

— Их бельё покупает мадам Дюпре.

— Кто?

— Жена мельника.

— И?

— Она очень толстая.

Клэр остановила перо.

— Каким образом вес мадам Дюпре подтверждает качество белья?

Матьё посмотрел серьёзно.

— Если швы держат её, значит, хорошие.

Клэр медленно положила перо.

Жанна отвернулась к печи.

Плечи тряслись.

Пьер закашлялся.

— Логика безупречна, — признала Клэр.

Матьё кивнул.

— Я тоже так подумал.

— Ещё?

Он оживился.

— В деревне уже говорят, что вы собираетесь открыть купальню.

Клэр замерла.

— Кто говорит?

— Все.

— Откуда они знают?

Матьё пожал плечами.

— Вы наняли Фурнье. Они каменщики. Они сказали жене. Жена сказала сестре. Сестра торгует яйцами. Потом уже все.

Клэр посмотрела на Пьера.

— Потрясающая скорость.

— Деревня, — сказал он.

Матьё добавил:

— Говорят, вы будете лечить водой.

— Нет.

Мальчик замолчал.

— Запомни. Я пока никого водой не лечу.

— А что делаете?

Клэр задумалась.

Вот оно.

Первое описание бизнеса.

Не современными словами.

Понятно.

Честно.

— Даю людям возможность согреться, отдохнуть, привести тело в порядок. Купание. Уход. Растирания. Массаж.

— Что такое массаж?

Клэр посмотрела на Маргариту, вошедшую в кухню.

Та демонстративно повернула голову вправо.

Потом влево.

Матьё уставился.

— Это вы сделали?

— Частично.

— А она раньше не могла?

— Могла, — возмутилась Маргарита.

Клэр подняла бровь.

— Плохо.

— Плохо, — признала няня.

Матьё задумался.

— За это будут платить.

— Почему решил?

— У мельника спина болит.

Клэр медленно улыбнулась.

— Матьё.

— Что?

— С завтрашнего дня у тебя новая работа.

— Какая?

— Слушать.

— Я и так.

— Теперь официально.

Он просиял.

— И платить будете?

— За полезную информацию.

— А какая полезная?

— Кто приезжает в округу. Кто жалуется на спину, ноги, усталость. Где бывают ярмарки. Кто сдаёт комнаты. Какие семьи принимают гостей. Где продают хорошее масло, мёд, ткань. Кто ищет работу.

— Сплетни?

— Нет.

— А если очень интересные?

Клэр подумала.

— Можешь рассказать за пирог.

Матьё повернулся к Жанне.

— Я согласен.

— Я ещё нет, — сказала Жанна.

Люсен приехал в Бельфонтен через два дня.

Не один.

Клэр узнала об этом, стоя по колено в организационном хаосе старой прачечной.

Фурнье ставили первую деревянную ванну.

Пьер спорил с мастером насчёт сливного желоба.

Люси развешивала выстиранное полотно.

Маргарита считала свечи.

Клэр стояла посреди комнаты в старом голубом платье с закатанными рукавами и пыталась решить, где поставить ширму.

В дверях появился Матьё.

Он запыхался.

— Едут.

— Кто?

— Нотариус.

— Хорошо.

— Не один.

Клэр подняла голову.

— С помощником?

Матьё покачал головой.

Серые глаза блестели.

— С мужчиной.

— Люсен часто ездит с мужчинами. Половина населения — мужчины.

— Этот богатый.

— Почему?

— Лошадь.

— Очень научно.

— И одежда.

Клэр положила кусок ткани.

— Какой?

Матьё задумался.

— Красивый.

— Одежда или мужчина?

— Оба.

Люси прыснула.

Клэр посмотрела на мальчика.

— Возраст?

— Старше нотариуса.

— Намного?

— Нет.

— Волосы?

— Коричневые.

— Каштановые?

— Наверное.

— Глаза?

Матьё пожал плечами.

— Я не настолько близко смотрел.

Клэр вздохнула.

— Разведчик из тебя пока посредственный.

— Зато я знаю, что они спорили у ворот.

— О чём?

— Богатый сказал, что Бельфонтен выглядит хуже, чем он помнил. Нотариус сказал: «Не говори это хозяйке».

Клэр медленно улыбнулась.

— Вот теперь полезно.

Она опустила рукава.

— Где они?

— Уже во дворе.

— Прекрасно.

— Переоденетесь? — спросила Люси.

Клэр посмотрела на своё платье.

На влажный подол.

На рукав с белым пятном извести.

На выбившуюся прядь волос.

— Нет.

— Но…

— Если человек приехал смотреть Бельфонтен, пусть смотрит.

Во двор Клэр вышла как раз в тот момент, когда Люсен спешивался.

Он выглядел великолепно.

И это раздражало.

После дороги.

После грязи.

После холодного ветра.

Тёмно-зелёный сюртук сидел безупречно на стройной фигуре. Светлый жилет подчёркивал талию. Высокие сапоги вместо городских туфель делали его неожиданно менее нотариальным и значительно более мужским.

Каштановые волосы ветер слегка растрепал у висков.

Он снял шляпу.

Улыбнулся.

Карие глаза сразу нашли Клэр.

— Мадемуазель де Вильмон.

— Месье де Бомон.

— Я привёз новости.

— Хорошие?

— Несколько.

— Тогда можете войти.

— А если бы плохие?

— Разговаривали бы во дворе.

Люсен рассмеялся.

Клэр уже собиралась повернуться, когда увидела второго всадника.

И забыла.

На секунду.

Совсем немного.

Но забыла.

Мужчина сидел на большом тёмном жеребце.

Высокий.

Даже верхом это было заметно.

Не юношески стройный, как Люсен.

Взрослый.

Широкие плечи под тёмно-синим дорожным сюртуком. Узкая талия. Длинные сильные ноги в высоких чёрных сапогах.

Он снял перчатку.

Погладил коня по шее.

Пальцы длинные.

Красивые.

Очень ухоженные, но не мягкие.

Клэр посмотрела выше.

Каштановые волосы.

Темнее, чем у Люсена.

Без пудры.

Несколько прядей выбились из причёски и лежали на высоком лбу.

Лицо было красивым.

Не милым.

Не удобным.

Резче.

Сильный подбородок.

Прямой нос.

Чёткий рот.

Скулы.

Над правой бровью — маленькая тёмная родинка.

А глаза…

Ярко-синие.

Не бледные.

Не сероватые.

Синие настолько, что Клэр на мгновение решила, будто дело в холодном свете.

Нет.

Синие.

Он посмотрел прямо на неё.

Брови чуть поднялись.

На лбу появились две короткие горизонтальные линии.

Клэр поняла: он тоже

Хорошо.

Взаимно.

Мужчина легко спешился.

И только тогда Клэр увидела его рост полностью.

Около ста восьмидесяти пяти.

Возможно, немного меньше.

Для этого века — заметно.

Он передал поводья Жаку.

Снял шляпу.

Подошёл.

Двигался спокойно.

Человек, который нигде не чувствует себя лишним.

Люсен смотрел то на брата, то на Клэр.

И уже развлекался.

Гад.

— Мадемуазель де Вильмон, — сказал он, — позвольте представить моего брата.

Мужчина поклонился.

— Адриен де Бомон.

Голос.

Вот голос Клэр не учла.

Низкий.

Тёплый.

С лёгкой хрипотцой.

Она посмотрела на Люсена.

Потом на Адриена.

Снова на Люсена.

Братья были похожи.

Но только если смотреть невнимательно.

У Люсена — тепло, подвижность, лёгкая насмешка.

У Адриена — концентрация.

Взгляд задерживался.

Изучал.

Синие глаза опустились на пятно извести на рукаве Клэр.

Вернулись к лицу.

Уголки губ дрогнули.

И появились ямочки.

Клэр мысленно выругалась.

Ямочки были нечестным приёмом.

Совершенно не подходили остальному лицу.

И именно поэтому работали безупречно.

— Месье де Бомон, — сказала она.

Адриен чуть наклонил голову.

— Мадемуазель.

— Мне сообщили, что вы считаете мой дом хуже, чем помнили.

Люсен закрыл глаза.

Адриен замер.

Всего на долю секунды.

Потом медленно посмотрел на брата.

Люсен поднял обе руки.

— Я ничего не говорил.

Из-за угла сарая показалась чёрная макушка Матьё.

Адриен заметил.

Клэр тоже.

— У меня прекрасная служба информации, — сказала она.

Матьё исчез.

Адриен снова посмотрел на дом.

На трещину над окном.

На старый карниз.

На отсутствующий кусок штукатурки.

Потом на Клэр.

— Я был неправ.

— Вот как?

— Он выглядит значительно хуже.

Люсен закашлялся.

Клэр смотрела на Адриена.

Он смотрел на неё.

Потом она улыбнулась.

— Вы мне уже нравитесь.

Синие глаза чуть сузились.

— Неожиданно.

— Я ценю людей, которые умеют ухудшить первое впечатление добровольно.

Люсен отвернулся.

Плечи дрогнули.

Адриен посмотрел на брата.

— Ты говорил, она тихая.

— Я говорил, что о ней так говорят.

— Большая разница.

Клэр развернулась к дому.

— Входите. Раз уж приехали.

Адриен пошёл рядом.

— Я не помешаю?

— Уже.

Он посмотрел на неё.

Ямочки снова появились.

Проклятие.

За обедом Клэр решила, что природа поступила с братьями де Бомон некрасиво.

Один мужчина в семье вполне мог быть настолько привлекательным.

Два — уже расточительство.

Люсен сидел справа.

Адриен — напротив.

Жанна, узнав, что приехали гости, совершила чудо из того, что было в кладовой.

Сначала появился луковый суп.

Не бедная жидкость с плавающим луком.

Густой, золотисто-коричневый, долго томившийся. Сладость жареного лука смешивалась с мясным бульоном. Сверху лежал ломоть хлеба, запечённый с сыром до румяной корочки.

Сыр пузырился.

По краям стал хрустящим.

Клэр провела ложкой.

Корочка треснула.

Под ней поднялся ароматный пар.

Адриен попробовал.

Остановился.

— Кто готовит?

— Жанна.

— Она замужем?

Клэр подняла глаза.

— Вдова.

— Я готов сделать предложение.

Из кухни донеслось:

— Я слышу!

Адриен замер.

Люсен расхохотался.

Клэр спокойно продолжила есть.

— У вас есть конкурент.

— Кто?

— Огюст.

— Кто такой Огюст?

За окном раздалось:

— Ку-ка-ре-ку!

Клэр указала ложкой.

Адриен медленно повернул голову к окну.

Люсен уже вытирал глаза салфеткой.

— Я отказываюсь участвовать в этой семье, — сказал Адриен.

— Поздно, — ответила Клэр. — Вы уже приехали.

После супа Жанна подала форель.

Рыбу запекли целиком с травами.

Кожица стала тонкой, золотистой. Под ней белое мясо легко отходило от костей крупными сочными пластами. Внутрь Жанна положила лук-порей, петрушку и несколько ломтиков кислого яблока.

Рядом — маленький картофель.

Клэр на секунду остановилась.

Картофель.

В 1787 году во Франции.

Уже вполне возможно.

Но всё ещё не настолько обыденно везде, как в её времени.

Она взяла один клубень.

Разломила.

Изнутри поднялся пар.

Жанна запекла его в золе, потом очистила и подала с маслом и солью.

Масло растаяло на горячей мякоти.

Клэр попробовала.

Просто.

Великолепно.

— Где взяли?

— Месье Арно выращивает, — ответила Жанна из дверей. — Немного.

Адриен посмотрел на Клэр.

— Вы удивлены картофелем?

— Я удивлена всему, что в Бельфонтене не течёт, не ломается и пригодно в пищу.

— Справедливо.

Он ел с хорошим аппетитом.

Клэр наблюдала незаметно.

Адриен не ковырял еду.

Не изображал аристократическую скуку.

Не требовал особой тарелки.

Поблагодарил Жанну.

Попросил ещё рыбы.

Полезная информация.

Люсен поймал её взгляд.

Улыбнулся.

Клэр подняла бровь.

Он сделал невинное лицо.

Она перевела взгляд на его руки.

Тоже красивые.

Тоньше, чем у брата.

Длинные пальцы нотариуса.

Адриен держал бокал иначе.

Спокойно.

Большой палец медленно скользнул по ножке.

Клэр вдруг представила эти руки под собственными ладонями.

На массажном столе.

Профессионально.

Разумеется.

Она сделала глоток воды.

— Что? — спросил Адриен.

— Ничего.

— Вы на меня смотрели.

— У вас лицо напротив.

Люсен подавился вином.

Адриен улыбнулся.

— Убедительно.

Клэр подумала, что читателю на её месте сейчас было бы совершенно непонятно, какого из двух братьев стоит опасаться больше.

Ей самой — тоже.

И это было приятно.

После обеда Люсен достал бумаги.

Новости действительно оказались хорошими.

Дюваль внёс первую часть долга раньше срока.

Деньги лежали в кожаном кошеле.

Клэр открыла.

Металл тяжело звякнул.

Настоящие.

Её.

Она не испытала восторга.

Испытала облегчение.

Крыша.

Дерево.

Работа.

Полотно.

Еда.

— Ещё два должника получили уведомления, — сказал Люсен. — Один просит время. Второй утверждает, что ничего не должен.

— Кто?

— Месье Бержье.

— Платёжеспособен?

Адриен, до этого лениво рассматривавший книжную полку, ответил:

— Да.

Клэр повернула голову.

— Откуда знаете?

— Я знаю Бержье.

— Хорошо?

— Достаточно, чтобы не давать ему денег.

Люсен усмехнулся.

— Поздний совет.

Адриен подошёл ближе.

Слишком близко.

Клэр почувствовала лёгкий запах его одежды.

Чистое сукно.

Холодный воздух.

Кожа перчаток.

И что-то древесное.

Не духи в современном смысле.

Очень слабый аромат.

Кедр?

Возможно.

Она не стала принюхиваться.

Достоинство тоже иногда полезно.

Адриен наклонился над бумагой.

— Он будет тянуть.

Клэр посмотрела на профиль.

Вблизи родинка над бровью была совсем маленькой.

На виске — тонкая светлая линия старого шрама, почти скрытая волосами.

— Тогда перестанет.

Адриен повернул лицо.

Расстояние оказалось неудобно маленьким.

Синие глаза.

Очень.

Клэр не отодвинулась.

Он тоже.

— Вы всегда уверены?

— Нет.

— Не заметно.

— Хорошая подготовка.

Люсен поднял голову от бумаг.

Посмотрел на них.

— Мне выйти?

Клэр и Адриен одновременно повернулись.

— Нет, — сказала Клэр.

— Да, —

Тишина.

Люсен улыбнулся.

— Прекрасно.

Клэр посмотрела на Адриена.

— Вы быстро освоились.

— Я стараюсь.

— Не надо.

Ямочки.

Опять.

— Теперь точно буду.

— А зачем вы вообще приехали?

Вопрос Клэр задала через полчаса.

Люсен работал с документами Этьена.

Адриен стоял возле окна.

— С братом.

— Это не причина.

— Почему?

— Люсен взрослый. Дорогу знает.

— Иногда ему нужна поддержка.

Люсен, не поднимая головы, сказал:

— Никогда.

Клэр улыбнулась.

Адриен медленно повернулся к брату.

— Предатель.

— Нотариус.

— Почти одно и то же.

Клэр ждала.

Адриен понял.

— Я хотел увидеть Бельфонтен.

— Почему?

— Давно не был.

— Почему захотели сейчас?

— Любопытство.

— К чему?

Он посмотрел на неё.

— К вам.

Сказано спокойно.

Без улыбки.

И вот это сработало значительно сильнее ямочек.

Клэр почувствовала, как где-то в животе отозвалось очень взрослое и совершенно не профессиональное тепло.

Она положила ладонь на стол.

— Опальная женщина настолько интересна?

— Не особенно.

— Как приятно.

— А женщина, которая за несколько дней заставила Дюваля вернуть старый долг и наняла каменщиков в разваливающийся дом, — да.

Вот.

Не она.

Бельфонтен.

Работа.

Клэр улыбнулась.

— Тогда хотите экскурсию?

— Очень.

Люсен поднял голову.

— Я тоже.

— Нет.

Он удивился.

— Почему?

— Вы работаете.

Адриен засмеялся.

— Я начинаю понимать, почему она мне нравится.

Клэр посмотрела на него.

— Не спешите.

Экскурсия закончилась в старой прачечной.

Адриен вошёл.

Остановился.

Посмотрел на новую деревянную ванну.

На слив.

На сложенные доски.

На побелённый кусок стены, где Клэр проверяла цвет.

И перестал улыбаться.

Клэр заметила.

Вот теперь перед ней был не просто красивый мужчина.

Другой.

Взгляд стал острым.

Профессиональным.

Он подошёл к ванне.

Провёл рукой по краю.

Проверил соединение.

Посмотрел на сток.

Потом на очаг.

— Откуда вода?

— Пока носим.

— А потом?

— Посмотрим.

Он подошёл к окну.

Оценил расстояние до склона.

— Источник?

Клэр ничего не ответила.

Адриен повернулся.

— Горячий?

— Вы задаёте много вопросов.

— Я любопытный.

— Люсен уже говорил.

— Люсен много говорит.

— Семейное?

Он улыбнулся.

Но глаза остались внимательными.

Клэр почувствовала первое настоящее подозрение.

Не опасность.

Интерес.

Адриен понимал слишком много.

О ваннах.

О стоке.

О расположении.

О воде.

О том, на что обычный любопытный аристократ не посмотрел бы вообще.

Клэр запомнила.

— Что вы собираетесь здесь делать? — спросил он.

Она хлопнула ресницами.

Очень невинно.

— Купаться.

Адриен медленно поднял брови.

На лбу собрались короткие линии.

— Вы лично?

— Иногда.

— Ради этого ремонтируете прачечную?

— Женщина любит удобство.

— И нанимает двух каменщиков?

— Я очень люблю удобство.

Он смотрел.

Клэр смотрела.

Потом Адриен рассмеялся.

Тихо.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего.

Вот теперь они оба лгали.

Совсем чуть-чуть.

И обоим это нравилось.

Люсен закончил работу к вечеру.

К этому времени небо снова затянуло.

Ветер усилился.

По саду летели последние листья.

Братья собирались уезжать, когда Клэр вдруг сказала:

— Подождите.

Адриен надел перчатку.

— Что случилось?

Клэр посмотрела на Люсена.

Потом на Адриена.

На их плечи.

Руки.

Шеи.

Дорожную усталость.

Четыре часа верхом.

Холод.

Мышечное напряжение.

И улыбнулась.

Люсен заметил первым.

— Нет.

Клэр подняла бровь.

— Я ничего не сказала.

— Именно это пугает.

Адриен посмотрел на брата.

— Что происходит?

— Не знаю.

— Тогда почему «нет»?

— Инстинкт.

Клэр сложила руки.

— Мне нужны добровольцы.

Люсен попятился.

— Нет.

Адриен остался на месте.

— Для чего?

— Небольшой опыт.

— Какой?

— Совершенно безопасный.

Люсен посмотрел на брата.

— Она так сказала про Маргариту.

Клэр возмутилась:

— Маргарита жива.

— Пока.

Из коридора появилась Маргарита.

Повернула голову вправо.

Потом влево.

— И чувствую себя прекрасно.

Адриен посмотрел на неё.

Потом на Клэр.

— Что вы сделали?

— Массаж.

— Что?

Клэр улыбнулась.

— Раздевайтесь, месье де Бомон.

Оба брата замерли.

Она посмотрела на одного.

Потом на второго.

— Я сказала недостаточно точно?

Люсен медленно произнёс:

— Вы сейчас обращались к кому?

Клэр выдержала паузу.

— Вот это мы и выясним.

Адриен рассмеялся первым.

Низко.

С удовольствием.

Синие глаза блеснули.

— Я согласен.

Люсен повернулся к нему.

— Ты идиот.

— Возможно.

— Она только что поймала тебя на любопытстве.

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь?

Адриен снял перчатки.

Положил на стол.

— Теперь тем более.

Клэр посмотрела на его руки.

Потом на лицо.

На ямочки.

На взлетевшую бровь.

И мысленно улыбнулась.

Прекрасно.

Пусть пока думает, что это он пришёл посмотреть, чем занимается опальная мадемуазель де Вильмон.

Бельфонтен только начинал работать.

А первый мужчина уже добровольно согласился лечь ей под руки.

Второй, судя по выражению лица, собирался остаться исключительно для того, чтобы потом смеяться над братом.

Клэр знала мужчин.

Это означало, что через полчаса на столе будут оба.

Глава 5 Два де Бомона и одна очень плохая идея

Первым разделся Адриен.

Люсен за это время успел назвать брата идиотом дважды, Клэр — подозрительной женщиной один раз, а происходящее — совершенно недопустимым ни разу, потому что любопытство всё-таки победило воспитание.

Клэр стояла возле небольшого стола в своей спальне и медленно растирала между пальцами каплю миндального масла.

Масло было хорошим.

Не великолепным.

Но чистым, без тяжёлого прогорклого запаха, прозрачным, чуть золотистым. Она поставила сосуд ближе к камину, чтобы согреть содержимое, и теперь проверяла температуру.

За окнами ветер швырял в стёкла мелкий дождь.

Ноябрьский вечер опустился на Бельфонтен рано. Мокрые ветви старой липы скребли по стене, в камине потрескивали поленья, а от пламени по выцветшим обоям двигались золотистые отблески.

Комната всё ещё выглядела бедно.

Старое кресло.

Узкая кровать.

Тяжёлый комод.

Стол, который сегодня временно превратился в массажный.

Зато было тепло.

Пахло огнём, нагретым маслом, чистым льном и дождём, который проникал через щель в оконной раме свежей сыростью.

Клэр подняла голову.

Адриен снял сюртук.

Потом жилет.

И почему-то сделал это значительно медленнее, чем требовалось.

Она прищурилась.

— Вам помочь?

— Я справляюсь.

— Тогда почему так долго?

Люсен, устроившийся в кресле у камина, ответил вместо брата:

— Он ждёт, что вы будете восхищаться.

Адриен повернул голову.

— Я тебя когда-нибудь убью.

— Но не сегодня. Сегодня ты добровольно раздеваешься перед незнакомой женщиной.

— Мы

— Четыре часа.

— Этого достаточно.

Клэр посмотрела на него.

— Для чего?

Адриен расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Пока выясняю.

Вот ведь зараза.

Клэр опустила глаза к маслу.

Она прекрасно понимала, что делает мужчина.

Проверяет.

Провоцирует.

Получает удовольствие от реакции.

Проблема заключалась в том, что реакция была.

Не та, на которую он рассчитывал.

Клэр почти двадцать лет работала с человеческим телом.

Мужские плечи не являлись для неё мистическим объектом.

Спина — спина.

Мышца — мышца.

Кожа — кожа.

Но Адриен де Бомон очень старался усложнить научную классификацию.

Он снял шейный платок.

Расстегнул рубашку.

Стянул её через голову.

И Клэр впервые увидела мужчину без всей архитектуры XVIII века, которая обычно начиналась с шёлка и заканчивалась пуговицами.

Она невольно задержала взгляд.

Чёрт.

Хорош.

Не идеальный.

Именно поэтому хорош.

Широкие плечи.

Сильная грудь.

Плоский живот без современного показного рельефа.

Тело мужчины, который ездил верхом, много двигался и не проводил жизнь исключительно между креслом и обеденным столом.

На правом боку под рёбрами — старый светлый шрам.

Ещё один, совсем маленький, на плече.

Кожа светлая, но не бледная.

На предплечьях — тёмные волосы.

Кисти действительно красивые: крупнее, чем у Люсена, с длинными пальцами и выраженными суставами.

Адриен поймал её взгляд.

Бровь поднялась.

Клэр спокойно спросила:

— Лошадь?

Он посмотрел на шрам.

— Сабля.

— Я спрашивала про плечо.

Адриен замер.

Люсен захохотал.

Клэр указала на правое плечо.

— Оно ниже левого. Совсем немного. Старая травма?

Улыбка исчезла.

Адриен машинально повернул руку.

— Падение. Несколько лет назад.

— С лошади.

— Да.

— Болит?

— Нет.

Клэр посмотрела.

— Конечно.

— Что?

— Мужчины никогда ничего не болит.

Люсен поднял палец.

— Протестую.

— У вас тоже?

— Что?

— Ничего не болит?

— Абсолютно.

— Тогда зачем остались?

Люсен опустил палец.

— Наблюдаю.

— Отлично. Наблюдайте молча.

Адриен усмехнулся.

— Мне нравится эта женщина.

— Ты говорил.

— Повторю.

— Не надо, — сказала Клэр. — Ложитесь.

Адриен посмотрел на стол.

Потом на неё.

— Куда?

— На живот.

— Мадемуазель де Вильмон…

— Месье де Бомон, если вы сейчас начнёте смущаться, я позову Маргариту. Она покажет.

Люсен из кресла:

— Позови.

Адриен лёг.

Первое прикосновение изменило всё.

Клэр знала этот момент.

Человек может смеяться.

Флиртовать.

Говорить.

Пытаться контролировать происходящее.

Но когда профессиональные руки касаются тела, оно начинает отвечать отдельно от хозяина.

Она согрела масло между ладонями.

Положила руки Адриену на плечи.

Он замолчал.

Не вздрогнул.

Но дыхание изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Клэр провела ладонями вниз вдоль мышц спины.

Медленно.

Без давления.

Просто знакомясь.

Под кожей чувствовалось напряжение.

Больше справа.

Поясница тоже жёсткая.

Верх спины — почти каменный.

— Вы много ездите верхом.

— Да.

— Пишете?

— Иногда.

— Фехтуете?

— Да.

— Правая рука ведущая.

— Да.

— Спите плохо.

Пауза.

Адриен повернул голову.

— Откуда?

— Вы напряжены там, где не должны.

— Может, это из-за женщины, которая трогает меня голыми руками.

Люсен хмыкнул.

Клэр не остановилась.

— Тогда после пяти минут должно стать хуже.

— Почему?

— Проверим.

Адриен засмеялся.

Смех отозвался под её ладонью движением мышц.

Клэр начала работать.

Не сильно.

Новое тело всё ещё быстро уставало, поэтому приходилось экономить силу и больше использовать правильное положение кистей, вес корпуса, ритм.

Пальцы прошли вдоль лопатки.

Адриен перестал смеяться.

Вот.

Точка.

Клэр слегка надавила.

Мужчина резко вдохнул.

— Не болит? — невинно спросила она.

— Нет.

Нажала на полпальца глубже.

— А сейчас?

— Нет.

Люсен в кресле откровенно наслаждался.

— Брат.

— Что?

— Ты побелел.

— Заткнись.

Клэр отпустила напряжение.

Медленно растёрла участок.

Мышца под ладонью начала расслабляться.

Адриен выдохнул.

Длинно.

— Вот так, — тихо сказала она.

Он не ответил.

Клэр переместилась к другому плечу.

Работа затянула.

Именно этого ей не хватало.

Не салона.

Не красивых полотенец.

Не современных флаконов.

Этого.

Человеческого тела под руками.

Момента, когда находишь напряжение.

Понимаешь причину.

Медленно убеждаешь мышцу перестать защищаться.

Пальцы вспомнили больше, чем она ожидала.

Адриен тоже это понял.

Через несколько минут он спросил:

— Где вы этому научились?

Клэр не остановилась.

— У одного человека.

— В Париже?

— Нет.

— Италия?

— Нет.

— Германия?

— Нет.

— Англия?

— Месье де Бомон.

— Да?

— Вы всегда разговариваете, когда женщина пытается сделать вам приятно?

Тишина.

Люсен издал странный звук.

Клэр только через секунду поняла, как прозвучало.

Адриен медленно повернул голову.

Ярко-синий глаз смотрел прямо на неё.

Ямочка появилась.

— Не всегда.

Клэр закрыла глаза.

— Лицом вниз.

Он послушался.

Но улыбался ещё долго.

Через двадцать минут Адриен де Бомон перестал быть человеком.

Он стал тёплым, тяжёлым и подозрительно молчаливым объектом.

Люсен подошёл ближе.

— Он жив?

Клэр работала с поясницей.

— К сожалению.

— Адриен.

— М-м.

Люсен замер.

Клэр подняла глаза.

Нотариус смотрел на брата с выражением глубокого потрясения.

— Ты сейчас промычал?

Адриен не ответил.

— Адриен.

— Уйди.

Люсен повернулся к Клэр.

— Я следующий.

Она улыбнулась.

— А как же инстинкт?

— Ошибся.

Адриен не открывая глаз произнёс:

— Предатель.

— Ты лежишь и мурлычешь.

— Я не мурлычу.

— Я свидетель.

— Ты нотариус. Тебе нельзя верить.

— Именно нотариусам и верят.

Клэр закончила.

Положила ладони Адриену на плечи.

— Всё.

Он не двигался.

— Месье де Бомон.

— Я слышал.

— Тогда вставайте.

— Зачем?

Клэр посмотрела на Люсена.

Тот закрыл рот ладонью.

— Потому что у меня второй пациент.

Адриен открыл глаза.

Медленно поднялся.

Сел на край стола.

И Клэр на мгновение забыла о профессионализме.

Волосы растрепались.

Несколько каштановых прядей упали на лоб.

Кожа на плечах чуть порозовела от массажа.

Синие глаза стали темнее в тёплом свете камина.

Он выглядел расслабленным.

Сонным.

И совершенно неприлично привлекательным.

Адриен провёл ладонью по затылку.

Повернул плечо.

Раз.

Другой.

Нахмурился.

— Что?

— Ничего.

— Болит?

— Нет.

— Теперь верю.

Он посмотрел на неё.

Без улыбки.

— Серьёзно.

Клэр кивнула.

— Я тоже.

— Плечо…

Он снова подвигал рукой.

— Давно так свободно не двигалось.

Вот.

Не восторг.

Не чудо.

Просто результат.

Клэр почувствовала тихое профессиональное удовлетворение.

— Завтра может немного ныть.

— Почему?

— Потому что ваше тело несколько лет считало, что ходить с зажатым плечом — прекрасная идея.

— А вы его

— Начала.

Адриен смотрел на неё слишком внимательно.

— Кто вы такая, Клэр де Вильмон?

В комнате стало тихо.

Даже Люсен перестал улыбаться.

Клэр почувствовала опасность.

Не разоблачение.

Пока нет.

Просто несоответствие.

Тихая болезненная придворная девушка не должна была уметь этого.

Она взяла полотенце.

Протянула Адриену.

— Женщина, которая сейчас ждёт, когда вы освободите стол.

Пауза.

Люсен рассмеялся.

Напряжение исчезло.

Адриен взял полотенце.

Но взгляд остался.

Клэр запомнила.

Люсен раздевался быстрее.

И значительно менее театрально.

— Вы разочарованы? — спросил он, снимая жилет.

— Чем?

— Я не растягиваю представление.

— Благодарна.

— Адриен будет оскорблён.

— Переживёт.

Люсен снял рубашку.

Клэр посмотрела.

И мысленно признала, что семейство де Бомон продолжало вести себя неприлично по отношению к остальному мужскому населению Франции.

Люсен был другим.

Уже в плечах.

Более стройный.

Длиннее линии тела.

Меньше тяжёлой силы, больше гибкости.

Грудь не такая широкая, живот плоский. Кожа светлее. На левом предплечье — маленькое чернильное пятно, которое он, видимо, не смог отмыть полностью.

Клэр улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите на мою руку.

— Профессиональная травма.

Он посмотрел на пятно.

— Чернила?

— Они.

— Очень опасно.

— Иногда.

Клэр обошла его.

Оценила осанку.

— Шея.

— Что шея?

— Вперёд.

— Нормальная.

— Нет.

— Я с ней тридцать шесть лет.

Вот и возраст.

Тридцать шесть.

— Поэтому привыкли.

Она положила два пальца между его лопатками.

— Вы много сидите.

— Я нотариус.

— Это не диагноз.

— Иногда кажется, что да.

— Ложитесь.

Люсен лёг.

Адриен уже одевался возле камина.

Клэр начала с плеч.

И через минуту поняла, что Люсен оказался гораздо хуже брата.

— Расслабьтесь.

— Я расслаблен.

— Нет.

— Да.

— Люсен.

Он повернул голову.

— Вы назвали меня по имени.

Клэр остановилась.

— Лицом вниз.

— С удовольствием, Клэр.

Адриен рассмеялся.

— Теперь мучайся.

Клэр нажала на напряжённую мышцу возле шеи.

Люсен дёрнулся.

— А!

— Не болит?

— Болит!

Клэр посмотрела на Адриена.

— Видите? В вашей семье всё-таки есть честный мужчина.

— Я просто лучше воспитан.

— Ты только что застонал, — сказал Люсен в стол.

— Это был выдох.

— Очень чувственный.

Адриен застегнул жилет.

— Я могу уйти.

— Нет! Ты останешься и будешь страдать вместе со мной.

Клэр не выдержала.

Засмеялась.

Через полчаса братья сидели у камина.

Оба.

Размякшие.

Тихие.

Клэр смотрела на них и испытывала глубокое удовлетворение.

Наконец-то.

— Чай? — спросила она.

— Вино, — ответил Люсен.

— Вода, — сказал Адриен.

Люсен повернулся.

— Ты кто?

— Человек, который хочет жить.

Клэр налила им воду.

Себе тоже.

Руки устали.

Серьёзно.

Предплечья ныли.

Плечи налились тяжестью.

Она спрятала это.

Но Адриен заметил.

— Вам тяжело.

— Что?

Он посмотрел на её руки.

— Вы устали.

— Немного.

— Из-за нас?

— Не льстите себе. Из-за отсутствия привычной нагрузки.

— Вы часто делали это раньше?

Опять.

Клэр села.

— Достаточно.

— При дворе?

— Нет.

— Где?

Она посмотрела на него.

— Вы опять допрашиваете.

— Мне интересно.

— А мне интересно, почему вам интересно.

Синие глаза чуть сузились.

Люсен перевёл взгляд с одного на другую.

— Я чувствую себя лишним.

— Впервые? — спросил Адриен.

— Нет. Рядом с тобой регулярно.

Клэр улыбнулась.

Адриен взял стакан.

— Сколько вы собираетесь брать за такую процедуру?

Вот.

Клэр не изменилась в лице.

Но внутри что-то щёлкнуло.

Не обычный вопрос.

Не «будут ли платить».

Сколько.

Он считал.

Она спокойно ответила:

— Пока не решила.

— Нужно учитывать масло.

— Конечно.

— Время.

— Разумеется.

— Работу.

— Какая неожиданная мысль.

Адриен улыбнулся.

— Помещение.

— Продолжайте.

— Топливо. Воду. Полотно. Стирку.

Клэр смотрела.

Очень внимательно.

— Вы часто рассчитываете стоимость чужих купален?

Люсен замер со стаканом у губ.

Адриен сделал глоток.

— Нет.

— У вас талант.

— Благодарю.

— Это не комплимент.

— Всё равно приятно.

Клэр откинулась на спинку стула.

Так.

Очень интересно.

Она вспомнила прачечную.

Как он смотрел на слив.

На источник.

На расстояние.

Как сразу спросил, откуда вода.

Не обычный аристократ.

Совсем.

Она улыбнулась.

— Месье де Бомон.

— Да?

— Хотите завтра увидеть источник?

Люсен посмотрел на неё.

Адриен не отвёл глаз.

— Хочу.

— Тогда оставайтесь ночевать.

Тишина.

Люсен медленно поставил стакан.

Адриен поднял бровь.

Клэр поняла, как прозвучало.

И решила не исправлять.

— У нас холодно, — добавила она. — Крыша течёт. Постели старые. Еда хорошая.

Адриен улыбнулся.

Ямочки.

— Вы умеете приглашать мужчин.

— Я предупреждаю.

— Останемся.

Люсен повернулся.

— Мы?

— Ты тоже.

— Почему?

— Я не собираюсь один ночевать в доме женщины, которая знает, где у меня болит.

Клэр рассмеялась.

Ночью дождь превратился в ливень.

Бельфонтен шумел.

Вода била по крыше.

Ветер гулял в дымоходах.

Старые ставни дрожали.

Но в западном крыле было тепло.

Жанна поставила на ужин тушёного кролика.

Мясо томилось в белом вине с горчицей, луком и травами. Соус получился густым, сливочным, с лёгкой остротой.

Рядом — запечённая тыква.

Клэр не ожидала.

Жанна нарезала её крупными кусками, смазала маслом, посыпала солью и сушёным тимьяном. Края карамелизовались, середина стала мягкой, сладкой.

Ещё был хлеб.

Сыр.

Груши.

И маленькая миска орехов.

Ужинали в малой столовой.

Сегодня уже не на кухне — гости всё-таки.

Свечи горели в старом серебряном подсвечнике, который Люси оттёрла до блеска.

На столе лежала простая льняная скатерть.

За окнами бушевал дождь.

Внутри было удивительно уютно.

Матьё появился в дверях посреди второго блюда.

Клэр увидела его первой.

Мокрый.

Волосы прилипли ко лбу.

Куртка потемнела от воды.

— Ты где был?

— В деревне.

— Зачем?

— Слушал.

Клэр закрыла глаза.

— В такую погоду?

— Вы сказали работа.

— Я не говорила утонуть.

Адриен повернулся.

Матьё увидел его.

Остановился.

Потом посмотрел на Люсена.

Потом на Клэр.

Серые глаза загорелись.

О нет.

— Жанна! — позвала Клэр.

— Что?

— Высушите моего разведчика.

— Я не разведчик, — сказал Матьё.

Адриен медленно повернул голову к Клэр.

— Вашего кого?

— Никого.

— Я посыльный, — гордо объяснил Матьё.

— Вот.

— И слушаю.

Клэр прикрыла глаза.

Адриен улыбнулся.

— Прекрасно.

Жанна появилась с полотенцем.

Схватила мальчика.

— Мокрый весь!

— Я…

— На кухню!

— Но у меня

— Сначала штаны сухие!

Матьё исчез.

Люсен смотрел на Клэр.

— Вы наняли ребёнка?

— Я дала работу беспризорнику.

Улыбка Люсена исчезла.

— Беспризорнику?

— Он жил в моей прачечной.

Адриен перестал улыбаться тоже.

— Один?

— Судя по всему.

— Сколько ему?

— Тринадцать.

Адриен посмотрел на дверь.

Лицо стало другим.

Собранным.

Серьёзным.

Клэр заметила.

— Я плачу ему, — сказала она. — Кормлю. Ночевать теперь будет в доме.

— Где родители?

— Нет.

Адриен ничего не сказал.

Но пальцы на бокале сжались.

Интересно.

Очень.

Через десять минут Матьё вернулся в сухой рубашке Жака, которая доходила ему почти до колен.

— Новости.

— Ешь сначала.

Жанна поставила перед ним кролика.

Матьё сел с краю.

Посмотрел на гостей.

— Это братья?

Люсен улыбнулся.

— Видно?

— Немного.

Матьё посмотрел на Адриена.

— Этот старше.

— Спасибо, — сухо сказал Адриен.

— А этот веселее.

— Я люблю мальчика, — сказал Люсен.

Клэр подняла бокал.

— Он наблюдательный.

Матьё взял хлеб.

— В деревне говорят, что вы трёте людей руками.

Тишина.

Клэр медленно поставила бокал.

Адриен закашлялся.

Люсен согнулся.

— Что?

— Кто говорит?

— Все.

— Уже?

— Мадам Бертран сказала, что Маргарита утром хвалилась.

Клэр повернулась к няне.

Маргарита покраснела.

— Я не хвалилась.

— Что именно вы сказали?

— Что шея больше не болит.

Матьё кивнул.

— Вот.

— И что теперь говорят?

— Что мадемуазель де Вильмон умеет вправлять кости.

— Нет!

Клэр ударила ладонью по столу.

Все замолчали.

— Никому. Ничего. Я. Не. Вправляю.

Матьё кивнул.

— Хорошо.

— Запомнил?

— Да.

— Повтори.

— Вы не вправляете кости.

— Прекрасно.

— Вы трёте людей руками.

Адриен отвернулся к окну.

Плечи тряслись.

Клэр посмотрела на него.

— Смешно?

— Очень.

— Хотите, я расскажу деревне, как вы мычали?

Адриен повернулся.

— Я не мычал.

Матьё заинтересовался.

— А что он делал?

— Ничего! — одновременно сказали оба брата.

Клэр улыбнулась.

Вот теперь вечер стал прекрасным.

Утром дождь ушёл.

Мир за окнами изменился.

Небо очистилось до холодной голубизны.

На траве лежал первый тонкий иней.

Каждая ветка была обведена серебром.

В низинах клубился туман, а дальние холмы казались голубыми.

Клэр вышла на крыльцо.

Остановилась.

Холод коснулся лица.

Она вдохнула.

Пахло дымом.

Мокрой древесиной.

Землёй.

И где-то снизу — горячей минеральной водой.

Солнце только поднималось.

Первые лучи прошли сквозь голые ветви и легли на фасад Бельфонтена.

Старый дом был всё ещё некрасив.

Трещины.

Пятна сырости.

Обвалившаяся штукатурка.

Но в этом свете камень стал тёплым, медовым.

Клэр вдруг увидела, каким он может быть.

Не дворцом.

Не роскошным отелем.

Домом.

С местом, куда люди захотят приезжать.

Она услышала шаги.

Адриен.

Без сюртука.

В жилете и белой рубашке, поверх которой накинул тёмный дорожный плащ.

Волосы не до конца уложены.

Клэр посмотрела.

И решила, что утро ему идёт.

Слишком.

— Рано, — сказал он.

— Я могла бы сказать то же.

Он встал рядом.

Некоторое время молчали.

Смотрели на долину.

Туман медленно полз между деревьями.

Где-то кричали птицы.

Из трубы кухни поднимался дым.

— Красиво, — сказал Адриен.

— Да.

— Вы останетесь?

Клэр повернула голову.

— Где?

— Здесь.

— Собираюсь.

— Несмотря на всё?

Она посмотрела на дом.

— Именно из-за всего.

Адриен изучал её лицо.

— Вы странная женщина.

— Это уже говорили.

— При дворе?

Клэр улыбнулась.

— Там использовали другие слова.

— Жалеете?

— О чём?

— Что уехали.

Она подумала.

О предшественнице.

О белой комнате.

О тихой девушке в зеркале.

О матери.

Армане.

О письмах.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком уверенно.

Адриен заметил.

— Совсем?

— Совсем.

Он кивнул.

Не стал спрашивать.

Это понравилось Клэр.

— Пойдёмте, — сказала она. — Покажу воду.

К источнику они спустились вдвоём.

Люсен ещё спал.

Клэр не стала будить.

Не потому что хотела остаться с Адриеном наедине.

Конечно.

Просто нотариус заслужил отдых.

Именно так.

Дорожка была скользкой.

Клэр придерживала юбку.

Адриен шёл чуть впереди.

В одном месте земля ушла вниз.

Он протянул руку.

Клэр посмотрела на ладонь.

Большая.

Тёплая.

Она вложила свою.

Пальцы сомкнулись.

Всего несколько секунд.

Но тело заметило.

Очень хорошо заметило.

Адриен помог ей спуститься.

Не отпустил сразу.

Клэр подняла глаза.

Синие.

Утром они были светлее.

Почти прозрачные по краям радужки.

— Спасибо.

Он отпустил.

— Всегда пожалуйста.

Они пошли дальше.

Пар над источником был особенно густым из-за холода.

Белые клубы поднимались между камнями, переплетались с солнечными лучами.

Вода блестела.

Вокруг оставалась зелёная трава, хотя выше склон уже серебрился инеем.

Адриен остановился.

И снова изменился.

Клэр увидела.

Не восхищение природой.

Оценка.

Он подошёл ближе.

Присел.

Потрогал воду.

Понюхал пальцы.

Посмотрел вниз по течению.

Потом вверх, на дом.

— Сколько источников?

Клэр улыбнулась.

— Один.

Он повернул голову.

— Вчера вы сказали «источник», а не «источники».

— Очень наблюдательно.

— Значит, больше.

— Возможно.

Адриен встал.

— Температура?

— Не измеряла.

— Расход?

— Не знаю.

— Состав?

— Не знаю.

— Вы удивительно много не знаете о том, на чём собираетесь зарабатывать.

Клэр посмотрела на него.

— Зато я знаю, что не знаю. Это уже больше, чем многие.

Он улыбнулся.

— Справедливо.

Клэр прошла вдоль воды.

— А вы?

— Что я?

— Откуда знаете, что нужно спрашивать температуру, расход и состав?

Адриен замер.

Совсем немного.

Вот.

— Здравый смысл.

— Конечно.

Клэр сделала невинное лицо.

— Я тоже всегда спрашиваю расход горячего источника, когда случайно вижу его в чужом саду.

Адриен рассмеялся.

— Вы подозрительная.

— Я?

— Вы.

— Я просто молодая несчастная женщина, сосланная в деревню.

Он посмотрел на неё.

Медленно.

С головы до ног.

Не нагло.

Но совершенно недвусмысленно.

— Вторая часть утверждения ещё возможна.

Клэр почувствовала тепло.

— А первая?

— Неубедительна.

— Молодая?

— Несчастная.

Она рассмеялась.

Адриен уехал после завтрака.

Люсен остался ещё на два часа работать с бумагами.

Перед отъездом Адриен задержался возле кареты.

— Я вернусь.

Клэр подняла бровь.

— Это угроза?

— Предупреждение.

— Зачем?

— Проверить плечо.

— Конечно.

— И посмотреть, что вы сделаете с источником.

Вот.

— Любопытство?

— Исключительно.

Клэр улыбнулась.

— Тогда приезжайте.

Он надел перчатки.

— Вы слишком легко согласились.

— А вы слишком много думаете.

Адриен посмотрел на неё.

Потом улыбнулся.

— До встречи, Клэр.

— До встречи, месье де Бомон.

Он сел на коня.

Уехал.

Клэр смотрела ему вслед ровно столько, сколько было прилично.

Потом ещё немного.

— Красивый, — сказал Матьё рядом.

Клэр вздрогнула.

— Откуда ты взялся?

— Стоял.

— Не стой так.

— Как?

— Незаметно.

Матьё посмотрел вслед Адриену.

— Второй тоже красивый.

Клэр медленно повернула голову.

Мальчик пожал плечами.

— Я просто говорю.

— Иди работай.

— Уже.

— Тогда работай дальше.

Он ушёл.

Через три шага обернулся.

— Этот вернётся.

— Матьё.

— Ушёл.

Клэр посмотрела на дорогу.

Адриен уже исчез за деревьями.

Вернётся.

Она тоже так думала.

И вовсе не была уверена, что только из-за плеча.

К полудню приехала мадам Элеонора де Шарни.

Без предупреждения.

Клэр увидела карету из окна.

Большую.

Тёмно-бордовую.

С гербом на дверце.

Четыре лошади.

Лакеи.

Кучер в добротной ливрее.

Она замерла.

— Кто это?

Маргарита подошла к окну.

Посмотрела.

И побледнела.

— Боже.

— Что?

— Герцогиня де Шарни.

Клэр повернулась.

— Знаешь?

— Все знают.

— И что ей нужно?

Маргарита посмотрела на неё.

— Откуда мне знать?

Во дворе открылась дверца.

Сначала вышел лакей.

Потом появилась женщина.

Клэр увидела серебристо-серое платье.

Тонкую руку в перчатке.

Тёмный плащ с меховой отделкой.

И лицо женщины, которая всю жизнь привыкла входить туда, где её ждут.

Даже если её не ждали.

Клэр посмотрела на старую прачечную.

На одну готовую ванну.

На два сложенных полотенца.

На маленький сосуд масла.

На Маргариту.

— Мы открылись?

— Нет.

— Жаль.

В дверь постучали.

Клэр выпрямилась.

— Теперь, кажется, да.

Глава 6 Нашествие карет

Элеонора де Шарни вошла в Бельфонтен так, будто опоздала к себе домой.

Не быстро.

Не медленно.

Ровно с той скоростью, с какой входят женщины, которым двери открывают раньше, чем они успевают подумать о ручке.

Клэр встретила её в малом холле.

И сразу поняла две вещи.

Во-первых, Маргарита не преувеличивала.

Во-вторых, если эта женщина выйдет отсюда недовольной, деревня узнает об этом раньше, чем Клэр успеет снять фартук.

Герцогине было около пятидесяти восьми.

Возраст она не прятала.

И это неожиданно делало её красивее.

Высокая.

Стройная не молодостью, а дисциплиной.

Спина прямая.

Подбородок чуть приподнят.

Серебристо-серые волосы уложены высоко, но без чрезмерной театральности. У висков мягкие светлые завитки. Кожа бледная, ухоженная, с тонкими морщинами у глаз и рта.

Глаза тёмные.

Почти чёрные.

Очень спокойные.

Такие люди обычно не повышали голос.

Им не требовалось.

На Элеоноре было дорожное платье сложного серо-голубого оттенка. Тяжёлый шёлк под плащом почти не смялся. Манжеты — тонкое кружево. На шее — одна крупная жемчужина в золотой оправе.

Никакого крика деньгами.

Только уверенное: деньги есть.

Давно.

И будут.

Клэр мгновенно её зауважала.

Элеонора остановилась.

Посмотрела на потрескавшийся потолок.

На старую лестницу.

На ковёр, которому давно следовало получить приличные похороны.

Потом на Клэр.

И задержала взгляд.

Сначала лицо.

Потом платье.

Потом волосы.

Потом снова лицо.

Клэр почувствовала, как Маргарита за спиной становится тише.

— Мадемуазель де Вильмон?

— Да.

— Вы моложе, чем я ожидала.

Клэр улыбнулась.

— Вы первая женщина за последнее время, которая говорит это без намерения мне что-нибудь продать.

Взгляд герцогини стал внимательнее.

Уголок рта дрогнул.

Едва.

— Я слышала, вы делаете странные вещи.

— Всё зависит от источника слухов.

— Мадам Бертран.

Клэр закрыла глаза на секунду.

Пчеловодка.

Конечно.

— Тогда всё хуже, чем я думала.

Элеонора сняла перчатку.

Пальцы длинные, тонкие, суставы чуть увеличены возрастом.

Она протянула руку.

Клэр коснулась её.

— Элеонора де Шарни.

— Клэр де Вильмон.

— Я знаю.

Пауза.

— А я вас нет.

Герцогиня посмотрела ещё внимательнее.

— Смело.

— Бедность сокращает список полезных привычек. Ложная вежливость уходит одной из первых.

И вот теперь Элеонора улыбнулась.

Совсем немного.

Но достаточно.

Маргарита за спиной бесшумно выдохнула.

Клэр услышала.

И мысленно сказала ей не расслабляться.

Рано.

— Мне сказали, — произнесла герцогиня, — что вы умеете снимать боль руками.

— Уже плохо.

— Почему?

— Потому что я не снимаю боль руками.

— А чем?

— Иногда теплом. Иногда движением. Иногда отдыхом. Иногда руками. Иногда ничем, если человеку нужен врач, а не я.

Элеонора подняла бровь.

— Вы отказываетесь от чудес?

— Чудеса плохо оплачиваются повторными визитами.

Теперь улыбка стала шире.

— Хорошо. Я приехала.

— Вижу.

— Хотите спросить зачем?

— Очень.

— Но не спрашиваете.

— Жду, когда вы скажете сами.

— У меня болит спина.

Клэр кивнула.

— Где?

Элеонора замолчала.

Маргарита подняла глаза.

Люси, стоявшая у двери, перестала дышать.

Герцогиня посмотрела на Клэр.

— Мы будем обсуждать это в холле?

Клэр прикрыла глаза.

— Нет. Это я решила проверить, насколько вы действительно хотите лечения.

— И?

— Прошли.

Элеонора неожиданно рассмеялась.

Тихо.

С хорошим низким тембром.

— Ведите.

В старой прачечной было тепло.

Клэр с утра заставила Жака натопить очаг заранее.

Не из предчувствия.

Просто не хотела снова работать в комнате, где пальцы сначала превращались в ледышки, а потом должны были изображать профессионализм.

Теперь каменные стены уже побелили.

Не полностью.

Одна ещё оставалась серой, потому что Мишель Фурнье вчера заявил, что известь закончилась, а Лоран заявил, что Мишель врёт и просто хочет домой.

Они поссорились.

Через десять минут выяснилось, что известь действительно закончилась.

Лоран извинился.

Плохо.

Мишель простил.

Ещё хуже.

Клэр не вмешивалась.

Главное — работа двигалась.

У окна стояла первая деревянная ванна.

Новая.

Светлая.

Гладко обработанная.

Рядом — низкая скамья, кувшин, деревянное ведро и сложенные полотенца.

Ширма из плотной небеленой ткани отделяла место для переодевания.

На полке стояли глиняные сосуды с маслом, мёдом, сушёной мятой, розмарином и лавандой.

Очень мало.

Почти символически.

Но уже похоже не на прачечную.

На начало.

Элеонора вошла.

Остановилась.

Осмотрела всё.

Особенно ванну.

— И это ваша знаменитая купальня?

— Нет.

— А что?

— Ванна.

Герцогиня посмотрела на неё.

— Вы опасная женщина.

— Почему?

— Вы не даёте людям красиво заблуждаться.

— Обычно заблуждения дороже правды.

— Не всегда.

— Тогда я ещё не могу себе позволить дорогие.

Элеонора хмыкнула.

Клэр показала на кресло.

— Садитесь.

Герцогиня села.

Плащ сняла Люси.

Клэр опустилась на низкий стул напротив.

— Теперь серьёзно. Что болит?

— Поясница.

— Давно?

— Несколько лет.

— Постоянно?

—

— После чего хуже?

Элеонора задумалась.

— Карета.

— Долго сидите?

— Приходится.

— Верховая езда?

— Раньше много. Сейчас меньше.

— Ноги тяжёлые к вечеру?

Герцогиня посмотрела на неё.

— Да.

— Отёки?

— Иногда.

— Одна нога или обе?

— Обе.

— Острая боль?

— Нет.

— Онемение?

— Нет.

— Жар?

— Нет.

— Были падения?

— В молодости.

— Очень информативно.

— Мне было двадцать.

— Тогда это оправдание.

Герцогиня прищурилась.

— Вы всегда так разговариваете?

— Когда нервничаю — хуже.

— Вы нервничаете?

— У меня в недостроенную прачечную приехала герцогиня.

Элеонора медленно улыбнулась.

— Убедительно.

Клэр поднялась.

— Я не врач. Если увижу что-то, что мне не нравится, остановимся.

— Хорошо.

— И если боль станет сильнее — говорите.

— Я не привыкла жаловаться.

— Придётся.

— Вы мне приказываете?

— Да.

Пауза.

Маргарита в углу побледнела второй раз за утро.

Элеонора посмотрела на Клэр.

Клэр выдержала взгляд.

Герцогиня сказала:

— Продолжайте.

Маргарита едва заметно прикрыла глаза.

Наверное, молилась.

Сначала была вода.

Клэр не стала делать ничего сложного.

Не надо.

Элеонора приехала из любопытства.

Значит, главное — не удивить.

Главное — не навредить.

Клэр смешала горячую воду с обычной до комфортной температуры.

Проверила ладонью.

Потом предплечьем.

Элеонора наблюдала.

— Почему дважды?

— Кисти привыкают к теплу.

— А предплечье?

— Чувствительнее.

— И вы всегда так проверяете?

— Если не хочу сварить клиента — да.

Герцогиня посмотрела на воду.

— Успокаивает.

— Что именно?

— Ваше отношение к моей жизни.

Клэр улыбнулась.

— Я очень ею дорожу. Вы пока единственная герцогиня в моём списке клиентов.

— Пока?

— Надежда умирает последней.

Элеонора рассмеялась.

Люси за ширмой тихо фыркнула.

Клэр бросила туда взгляд.

Люси немедленно стала идеально серьёзной.

Через несколько минут герцогиня сидела в ванне.

Вода доходила ей чуть выше талии.

На поверхности плавали несколько веточек розмарина.

Не ради магии.

Ради запаха.

Клэр не стала добавлять много трав.

Неизвестно, как кожа отреагирует.

Элеонора откинулась назад.

Закрыла глаза.

Лицо постепенно менялось.

Сначала исчезло выражение вежливого контроля.

Потом разгладился рот.

Потом опустились плечи.

Клэр заметила.

Вот это и было важно.

Не заставить тело.

Дать ему разрешение перестать держаться.

— Теплее? — спросила она.

— Нет.

— Прохладнее?

— Нет.

— Хорошо.

— Вы разочарованы?

— Почему?

— Я не стону от счастья.

Клэр посмотрела на неё.

— Дайте время.

Элеонора открыла один глаз.

— Это угроза?

— Опыт.

После ванны был отдых.

И только потом — короткая работа со спиной.

Элеонора легла на стол значительно спокойнее, чем Маргарита.

Женщина её положения вообще всё делала спокойно.

Даже когда Клэр попросила ослабить корсет, герцогиня только посмотрела.

Долго.

— Насколько?

— Настолько, чтобы вы могли дышать.

— Я дышу.

Клэр остановилась.

— Вы с Маргаритой родственницы?

Из угла донеслось возмущённое:

— Клэр!

Элеонора рассмеялась.

Корсет ослабили.

Клэр увидела, насколько сильно он держал корпус.

Не катастрофа.

Но для напряжённой поясницы — дополнительная нагрузка.

Она начала осторожно.

Сначала плечи.

Потом верх спины.

Потом боковые мышцы.

Элеонора молчала.

Совсем.

Клэр уже почти решила, что женщине не нравится.

Потом под ладонями почувствовала, как она выдохнула.

Очень медленно.

— Больно?

— Нет.

— Хорошо?

Пауза.

— Да.

Вот и всё.

Клэр продолжила.

На пояснице — ещё осторожнее.

Никаких сильных нажатий.

Только тепло ладоней, мягкое растирание, работа вокруг напряжённых участков.

Элеонора была не молода.

Не хрупка.

Но тело уже требовало уважения к возрасту.

Клэр не собиралась превращать один удачный сеанс в демонстрацию силы.

Через пятнадцать минут лицо герцогини стало почти сонным.

Клэр поймала взгляд Люси.

Та стояла возле полки.

Глаза огромные.

Клэр едва заметно показала пальцами: смотри.

Люси кивнула.

Она училась.

Правильно.

Не техника пока.

Логика.

Положение полотенец.

Температура масла.

Как подать воду.

Как спросить.

Где не мешать.

Как не изображать из клиента больного.

Клэр закончила.

Накрыла Элеонору.

— Полежите.

— Сколько?

— Пока я не разрешу встать.

— Опять приказы?

— У меня здесь тирания.

— Вижу.

Через минуту Элеонора уснула.

Люси открыла рот.

Маргарита медленно улыбнулась.

Клэр приложила палец к губам.

Герцогиня проспала сорок минут.

Клэр за это время успела выйти в коридор, встретить Матьё, получить от него два слуха, один кусок верёвки неизвестного происхождения и сообщение, что Мишель Фурнье «ругается тихо, потому что герцогиня».

— А Лоран?

— Ругается на него шёпотом.

— По какому поводу?

— Мишель перепутал доски.

— Он перепутал?

— Нет.

— Тогда почему ругается?

Матьё пожал плечами.

— Братья.

Клэр подумала о де Бомонах.

— Логично.

Мальчик посмотрел на дверь прачечной.

— Она спит?

— Да.

— Герцогини храпят?

Клэр медленно повернула голову.

— Даже не думай.

— Я просто спросил.

— Не просто.

— Я могу не рассказывать.

— Никому.

— Совсем?

— Совсем.

— А если за деньги?

Клэр прищурилась.

Матьё тут же поднял руки.

— Шучу.

— Ещё рано.

— Когда будет можно?

— Никогда.

Он вздохнул.

— Богатые очень скучные.

— Именно поэтому и богатые.

— Не понял.

— Я тоже.

Матьё ушёл.

Через минуту из комнаты донёсся голос Элеоноры:

— Я не храплю.

Клэр застыла.

Люси за дверью прикрыла рот.

Маргарита отвернулась.

Клэр вошла.

Герцогиня уже сидела.

Волосы чуть выбились у висков.

На щеках появился слабый цвет.

Выглядела она лет на пять моложе.

Не потому что Клэр совершила чудо.

Просто человек выспался.

— Давно не спите днём? — спросила Клэр.

— Я вообще редко сплю хорошо.

— Почему?

Элеонора пожала плечами.

— Возраст. Мысли. Дела. Гости. Родственники.

— Последнее лечится хуже всего.

— Вы говорите с опытом?

— Огромным.

Герцогиня встала.

Медленно.

Повернула корпус.

Положила ладонь на поясницу.

Клэр наблюдала.

— Как?

Элеонора сделала несколько шагов.

Остановилась.

Повернулась.

— Легче.

— Насколько?

— Заметно.

— Не болит сильнее?

— Нет.

— Голова не кружится?

— Нет.

— Хорошо.

— И всё?

— На сегодня — да.

Элеонора посмотрела удивлённо.

— Вы не хотите сделать ещё что-нибудь?

— Хочу.

— Что?

— Взять с вас деньги.

Герцогиня замерла.

Потом рассмеялась.

Наконец по-настоящему.

Не аристократически.

Громко.

С открытым ртом.

Так, что в уголках глаз собрались морщины.

— Сколько?

Клэр назвала сумму.

Небольшую.

Элеонора нахмурилась.

— Это мало.

— У нас пока одна ванна.

— И?

— И половина стены не побелена.

— Вы оцениваете

— Пока да.

— Глупо.

— Возможно.

— Возьмите вдвое больше.

Клэр посмотрела.

— Нет.

Элеонора подняла бровь.

— Почему?

— Потому что тогда завтра я не пойму, платят мне за результат или потому что вам захотелось помочь бедной опальной девушке.

В комнате стало тихо.

Герцогиня медленно надела перчатку.

— Гордость?

— Учёт.

— Вы ужасны.

— Мне говорили.

Элеонора протянула деньги.

Ровно столько, сколько назвала Клэр.

Потом добавила ещё монету.

Клэр посмотрела.

— Это что?

— За сон.

— Он входил в стоимость.

— Нет. Такой сон давно не входил ни во что.

Клэр подумала.

Взяла.

— Хорошо.

— Вот и умница.

— Не увлекайтесь.

Перед отъездом Элеонора задержалась на крыльце.

Ветер стих.

Над садом висел холодный прозрачный воздух.

После полудня солнце ненадолго показалось и теперь блестело на мокрых камнях.

Карета ждала во дворе.

Лакей держал дверцу.

Герцогиня посмотрела на дом.

— Когда вы закончите?

— Что?

— Всё.

Клэр проследила за взглядом.

— Никогда.

— Хороший ответ.

— До весны хочу привести в порядок несколько комнат и купальню. Остальное — по деньгам.

— Я приеду через неделю.

Клэр повернулась.

— Зачем?

Элеонора посмотрела на неё так, словно вопрос был глупым.

— Проверить, не было ли это случайностью.

— Справедливо.

— И, возможно, привезу знакомую.

Клэр насторожилась.

— Одну?

— Пока.

— Спасибо.

— Не благодарите заранее.

— Почему?

— Она разговаривает больше меня.

— Тогда берите вдвое больше денег.

Элеонора улыбнулась.

Села в карету.

Уехала.

Клэр стояла на крыльце.

Смотрела вслед.

Маргарита рядом произнесла:

— Она вернётся.

— Знаю.

— И привезёт кого-нибудь.

— Знаю.

Маргарита посмотрела на неё.

— Ты довольна?

Клэр медленно выдохнула.

— Я в ужасе.

— Почему?

— Потому что теперь придётся делать вид, будто я всё это планировала.

Через три дня Бельфонтен перестал быть тихим.

Сначала приехала одна карета.

Клэр увидела её из окна кабинета.

Тёмная.

С гербом.

Она даже не успела спуститься.

Следом появилась вторая.

Потом третья.

Потом экипаж попроще.

Потом ещё один.

Клэр стояла у окна.

Молчала.

Рядом Люси тоже молчала.

Во двор въехала шестая карета.

Клэр повернула голову.

— Кто умер?

Люси побледнела.

— Никто.

— Тогда почему у нас половина провинции?

В дверь влетел Матьё.

— Там дамы!

— Я вижу.

— Много.

— Я тоже умею считать.

— И мужчины.

Клэр повернулась.

— Какие мужчины?

— С ними.

— Мужья?

— Один точно.

— Почему точно?

Матьё сделал лицо.

— Потому что он очень несчастный.

Клэр закрыла глаза.

— Это ничего не доказывает.

— Он сказал кучеру: «Я мог остаться дома».

— Уже больше похоже.

Снизу раздался голос Маргариты:

— Клэр!

Клэр посмотрела на Люси.

— Сколько у нас чистых полотенец?

— Двадцать два больших. Тридцать малых.

— Масло?

— Есть.

— Вода?

— Греется.

— Вторая ванна?

— Фурнье заканчивают.

— Заканчивают или «заканчивают»?

— Лоран сказал к обеду.

Клэр посмотрела на часы.

— Сейчас десять.

— Да.

— Значит, к вечеру.

Люси кивнула.

— Я тоже так подумала.

Клэр быстро собрала волосы.

Сегодня на ней было новое платье.

Не новое в полном смысле.

Переделанное.

Люси и местная швея Мари Леклер два вечера распарывали старое серое платье и собирали заново.

Клэр убрала лишние оборки.

Сделала линию лифа чище.

Рукава — удобнее.

Талию посадили точнее.

Цвет оставался серым, но рядом с белым воротником и тёмно-синим поясом уже не напоминал «похоронную скромность».

Клэр посмотрела в зеркало.

Лицо ещё худое.

Но уже не болезненное.

Под глазами меньше теней.

Щёки получили слабый цвет.

Плечи перестали постоянно уходить вперёд.

Волосы она укладывала проще, чем было принято при дворе.

Низко.

Мягко.

Несколько прядей у лица.

Это делало её моложе.

И живее.

Клэр вздохнула.

— Ну что.

Люси посмотрела.

— Что?

— Пойдём продавать горячую воду богатым женщинам.

Элеонора привезла пятерых.

Четырёх женщин.

Одного мужчину.

Мужчина действительно выглядел несчастным.

Не потому что был женат.

Клэр быстро поняла.

Он просто ненавидел всё, что происходило.

Виконт Жюль де Монтреваль, лет сорока пяти, был высоким, сухощавым, с длинным благородным лицом, тонким носом и очень светлыми волосами, уже начинавшими редеть на висках.

Одет безупречно.

Настроение — траурное.

Он стоял у камина и смотрел на деревянную ванну так, словно ему предложили жениться на ней.

Рядом его жена, мадам Софи де Монтреваль, говорила за двоих.

Ей было около сорока.

Пухлая.

Румяная.

С огромными зелёными глазами.

Рыжеватые волосы.

Три пера на шляпе.

Одно время от времени било мужа по виску.

Он терпел.

С достоинством мученика.

— Элеонора сказала, вы делаете массаж! — сообщила Софи.

— Да.

— И ванны!

— Да.

— И маски!

— Иногда.

— И мёд!

— Иногда.

— И камни!

Клэр замерла.

— Какие камни?

Элеонора отвернулась.

Софи удивилась.

— Горячие.

Клэр медленно посмотрела на герцогиню.

Та невинно сказала:

— Я могла упомянуть.

— Вы были здесь один раз.

— Впечатлений хватило.

Клэр почувствовала, что реклама в XVIII веке не нуждается ни в печати, ни в мальчишках.

Достаточно одной скучающей герцогини.

Третья женщина — мадам Ирен де Бове — оказалась миниатюрной брюнеткой лет пятидесяти, очень худой, острой на язык и, судя по первому взгляду, опасно умной.

Четвёртая — вдова маркиза, Клотильда де Варенн, около шестидесяти пяти, крупная, величественная, с белыми волосами и тяжёлым подбородком.

Пятая — племянница Элеоноры, Шарлотта де Латур, двадцати девяти лет.

Вот она смотрела на всё с открытым скепсисом.

Красивая.

Холодная.

Светловолосая.

В дорогом зелёном платье.

Клэр сразу поняла: приехала не лечиться.

Проверять.

Ещё лучше.

— Итак, — сказала Клэр, когда все расселись. — Сразу предупреждаю: я не буду делать всем одно и то же.

Софи удивилась.

— Почему?

— Потому что вы разные.

— Но у Элеоноры было хорошо.

— У Элеоноры была её спина.

— У меня тоже есть спина.

Жюль де Монтреваль у камина тихо произнёс:

— Я подтверждаю.

Софи повернулась.

— Что?

— Ничего, дорогая.

Клэр прикусила губу.

Вот.

Ещё один.

Полезный.

— И мужчинам можно? — спросила Ирен.

Виконт резко поднял голову.

— Нет.

Клэр посмотрела на него.

— Можно.

Он закрыл глаза.

Софи просияла.

— Жюль!

— Нет.

— Тебе полезно.

— Мне полезно домой.

Элеонора сказала:

— Я обещала Клэр одного мужчину.

Клэр повернулась.

— Вы что сделали?

— Для опыта.

— Я не

— Но теперь есть.

Жюль посмотрел на Клэр.

Взгляд человека, которого продали без нотариуса.

— Мадемуазель.

— Месье.

— Я здоров.

— Прекрасно.

— У меня ничего не болит.

— Ещё лучше.

— Я не нуждаюсь ни в каких процедурах.

— Тогда сидите у камина.

Он замер.

— Всё?

— Всё.

Подозрение.

— Вы не будете меня уговаривать?

— Нет.

Жюль посмотрел на жену.

На Элеонору.

Снова на Клэр.

— Хорошо.

Клэр улыбнулась.

— Чай?

— Да.

— Люси.

Через пять минут виконт сидел у камина с чашкой горячего чая, смотрел на происходящее и постепенно начинал подозревать, что его мужское достоинство обошлось подозрительно дёшево.

Клэр видела.

По лицу.

Сначала облегчение.

Потом интерес.

Потом лёгкое оскорбление.

Потом — особенно когда Софи начала восторгаться тёплой ванной — первая мысль:

«А что там такого?»

Прекрасно.

Она не спешила.

К полудню Бельфонтен превратился в организм.

Люси бегала между комнатами.

Маргарита встречала гостей и каким-то невероятным образом перестала выглядеть женщиной, которую в любой момент может вызвать Женевьева и отчитать за слишком громкое дыхание.

Теперь она командовала лакеями.

Тихо.

Но командовала.

— Этот плащ сюда.

— Нет, не туда.

— Мадам де Варенн нужна высокая скамья.

— Жак, быстрее.

И даже голос стал другим.

Клэр заметила.

Улыбнулась.

Жанна на кухне объявила войну всем, кто пытался войти без причины.

Матьё научился проскальзывать.

Единственный.

Потому что приносил ей новости и крал не еду, а горячие булочки, что, по мнению Жанны, было «совсем другое».

Фурнье закончили вторую ванну ровно в час.

На три часа позже обещанного.

На четыре раньше, чем ожидала Клэр.

Лоран стоял, вытирая руки.

— Готово.

Мишель рядом:

— Я говорил.

Лоран повернулся.

— Ты говорил к полудню.

— Почти.

— Сейчас час.

— Это после полудня.

— Именно.

Клэр заплатила им часть.

— Завтра нужны ещё две лавки.

Оба замерли.

— Завтра?

— Да.

Лоран посмотрел на двор.

На кареты.

Потом на неё.

— Понял.