Окровавленный

ПРОЛОГ

Дженика Сноу

Окровавленный

ТРИГГЕРЫ

Тёмный, готический роман о вампире

Перед прочтением, пожалуйста ознакомьтесь со списком триггеров:

— Укусы

— Игры с кровью

— Оральный секс во время менструации

— Яркие кровавые сцены

— Небольшое упоминание о попытке самоубийства

— Психическое здоровье

— Убийство

— Смерть

— Упоминание о домашнем насилии

— Незащищенный секс

— Грубый секс

— Царапины

— Кинк на похвалу

Клара

Это слово еще долго продолжало звенеть у меня в ушах после того, как сорвалось с губ.

Чудовище.

Наверное, мне стоило бы почувствовать себя в безопасности, произнеся его вслух, будто, назвав то, что преследует меня, я лишу его силы. Но всё, чего добился мой шёпот, это лишь сделал воздух, между нами, гуще.

Слова правды будто просочилось в самые стены, пропиталось ими и вернулись ко мне отягощенной тишиной.

Хотя я уже видела его истинную сущность: его когти и зубы были созданы для того, чтобы разрывать плоть. Но все же я не могу отрицать, что не ощущаю того ужаса, который действительно должна испытывать.

А ещё это необъяснимое влечение. Эта обжигающая пульсация в моем теле. Хоть передо мной и стоял демон из ночных кошмаров, но все же каждое нервное окончание тянулось к нему, будто он был единственным, что мне было нужно на земле.

И именно это пугало меня по-настоящему.

Иван никак не отреагировал на мое обвинение. На самом деле, уголки его губ даже немного изогнулись, создавая легкую тень улыбки. Затем он слегка наклонил голову — это был тот же жест, который я уже видела в отражении зеркала, но сейчас в реальности, это было более медленно, обдуманно и почти заинтересованно.

— Значит, ты все поняла, — пробормотал он. — А я все гадал, сколько же времени это займет.

От звука его слишком ровного, слишком глубокого голоса у меня по спине пробежали мурашки. Но я заставила себя расправить плечи и вздернуть подбородок, хотя мои ноги дрожали.

— Ты… ты чудовище, — повторила я, но уже более твердым голосом.

Его темные глаза сверкнули, едва различимые в бликах огня. — Думаешь, что, так назвав меня, ты обретаешь власть.

— А разве нет? — спросила я, но даже для меня это прозвучало неуверенно.

Его улыбка стала шире, тем самым немного обнажив острые белые зубы, которые принадлежали скорее сущности, чем человеку. — Нет, Клара. Это только делает тебя моей, не иначе.

Я сглотнула и сильнее прижала к себе тонкое одеяло. У меня так сдавило горло, что следующие слова едва ли вырвались наружу. — Что тебе нужно? Точнее, что насамом деле тебеот меня нужно?

В ответ его пристальный взгляд скользил по мне медленно, расчетливо, и, хоть я и ненавидела себя за это, но пламя в моем теле еще больше разгоралось под тяжестью такого внимания. Я поняла, что ему совсем не нужно ко мне прикасаться, чтобы я смогла почувствовать себя обнаженной.

— Ты уже все знаешь. И можешь это почувствовать.

Он хотел меня. Но для чего? Я качаю головой, отчаянно пытаясь это отрицать и найти хоть что-то существенное, за что можно было бы зацепиться.

Он улыбнулся, и даже если сейчас я смотрела на мужчину, стоявшего передо мной, но другой его чудовищный облик не выходил у меня из головы.

Я резко отвернулась от него и пересекла комнату, отчаянно пытаясь увеличить расстояние, между нами. Мои босые ноги скользили по камню, но, как бы далеко я ни отошла, гнетущее ощущение его присутствия заполняло комнату.

— Держись от меня подальше, — прошипела я срывающимся голосом, тем самым выдавая, насколько я была близка к тому, чтобы заплакать.

— От тебя? — он тихо спросил, теперь уже за моей спиной, хотя я вообще не слышала, как он приблизился. — Ты думаешь, что я так просто это сделаю, — прорычал он. — Думаешь, я смогу?

Я развернулась, пытаясь разглядеть его перед собой, когда мое сердце бешено, забилось о ребра. Огонь отбрасывал тени на его лицо, намекая на демоническую сущность, на зло, которое я видела в зеркале. У меня защемило в груди, но я не могла понять от чего.

Я продолжала отступать, пока моя спина не уперлась в холодный камень. Удар от столкновения встряхнул меня, но в то же время удержал на ногах. Я прижала ладони к стене по бокам от себя, от чего одеяло упало на пол. — Ты можешь пугать меня, сколько хочешь, — я прошептала, и мое дыхание было прерывистым, — но я никогда не буду той, кем ты хочешь. Я никогда не буду твоей.

Лицо Ивана выражало абсолютную уверенность. — Малышка, — промурлыкал он, и такой тон его голоса что-то глубоко затронуло внутри меня. — Ты всегда мне принадлежала. Просто этого не знала.

Я прикусила язык, чтобы не сорваться от таких резких слов. Я не хотела его злить. Потому что не знала, на что он способен. Затем он шагнул вперед, медленно, уверенно, пока пространство, между нами, не стало вибрировать от его присутствия. Тело снова меня предало, ведь я дрожала не от страха и не от холодного камня, к которому была прижата, а от возбуждения, которое вызывало у меня абсолютное отвращение.

Он глубоко вдохнул, раздувая ноздри, словно хотел насладиться запахом моего стыда. О, боже… Иван чувствовал запах того, что он со мной сделал.

— Вот она, — прошептал он. — Правда, которую ты так пытаешься отрицать. — Затем он ухмыльнулся. И я ненавидела то, каким он был красивым. — Ты можешь продолжать лгать своими прелестными губками, но твое тело всегда будет предавать тебя.

ГЛАВА 1

Клара

Поезд мягко покачивался, пробираясь сквозь сельскую местность. Я прислонила голову к холодному окну и смотрела вдаль, пока слабый стук колёс служил фоном собственным мыслям.

Я наблюдала, как раскинувшиеся поля и леса проплывают мимо и исчезают за горизонтом. Всё вокруг было таким непохожим на Лондон; ни одного знакомого силуэта, ничего привычного. Но почему-то меня не покидало ощущение, что именно здесь я и должна находиться.

Казалось, что я возвращаюсь в то место, где должна пустить корни. С раннего детства я слышала рассказы о здешних краях от своих родителей и от бабушки с дедушкой по материнской линии. Небольшая деревушка, в которую я сейчас переезжала, затерялась где-то в Восточной Европе — на той самой земле, где когда-то жила моя семья.

Отец тоже родом из этих мест, но о своем прошлом он ничего не

Мои бабушка и дедушка, по материнской и отцовской линии покинули Румынию, задолго до рождения моих родителей. Хоть они почти не говорили об этом, но воспоминания хранили в своем сердце.

И всё же за этими воспоминаниями я всегда ощущала что-то еще — тень, скрытую и невысказанную за словами, как грязный секрет, который они боялись произнести вслух.

И чем старше я становилась, тем сильнее меня интересовала причина их отъезда и тайна, которую они скрывали. Поэтому, когда я выросла и появилась возможность самой найти ответы, это стало моей одержимостью, навязчивой мыслью, от которой я не могла избавиться.

Возможно, я унаследовала их тьму?

Вопросы: «Зачем?», «Почему?», «И что, если бы…» — полностью меня поглотили. В детстве я всегда представляла себе землю предков: как она выглядит? Как там пахнет воздух? Что за люди там живут? Замкнутые или же доброжелательные?

Я так глубоко погрузилась в это изучение, что стала видеть это место во снах: чужие воспоминания, которых у меня просто не могло быть: извилистые леса, полуразрушенные замки. Всё было, похоже на те фотографии, что я находила в интернете с изображением этого неземного места, которое было мистическим и пугающим, но одновременно и самым прекрасный, что я видела в своей жизни.

И под всем этим я ощущала какой-то гул, которому не могла дать названия. Сны не были кошмарами, но даже если начинались они прекрасно, то в конце всё равно становились беспокойными.

Словно сама судьба предупреждала, чтобы я держалась подальше.

Но когда мне выпал шанс пройти стажировку в художественной галерее «Primejdie» в той самой деревне, где когда-то жили мои бабушка и дедушка, то я тут же ухватилась за него без раздумий.

Я даже не обратила особого внимания, что название галереи переводилось, как «бедствие».

И тот факт, что стажировка полностью обеспечивала меня жильём и питанием, я посчитала это знаком свыше. Но моя бабушка по матери, и родители были категорически против отъезда.

Я пыталась им объяснить, что ради такой возможности художники готовы на все и никакие семейные протесты или то, что они так упорно что-то от меня скрывали, не смогли бы заставить меня от этого отказаться.

И вот я здесь. Уже несколько часов наблюдаю, как за окном мелькают пейзажи, пока поезд медленно ползет к маленькой станции, окружённой красными черепичными крышами и извилистыми мощёными улочками.

Почти все мои вещи уже пришли на прошлой неделе в гостевой домик, которым владела вдова по имени Анка. Я взяла свой чемодан, сумку и сошла с поезда, но на мгновение просто застыла на платформе, вбирая в себя всё вокруг.

Городок оказался ещё меньше, чем я ожидала. Было ощущение, что время остановилось, и он остался в таком в виде, в котором был, изначально отвергая любые современные решения. Вдоль улиц стояли узкие домики, их фасады были выкрашены в мягкие пастельные тона, а цветочные горшки пустовали, поскольку в это время года всё новое погибало ещё, не успев расцвести.

Люди передвигались неторопливо: кто-то пересаживался на другой поезд, а кто-то только что вышел из того же состава, что и я.

Жильё мне предоставила галерея, и это был скромный домик с одной спальней. Я взглянула на свой телефон, чтобы узнать время, но почувствовав, что кто-то остановился передо мной, я подняла глаза и увидела пожилого мужчину, который держал картонку с моим именем, написанным кривым размашистым подчерком.

— Клара Попескуа? — спросил он.

— Да, — ответила я, наклоняясь, чтобы взять чемодан.

— Я Георге. Ваш водитель, — сказал он низким, хрипловатым голосом. На его лице остался отпечаток пережитых лет и тяжёлой работы.

Я сразу уловила его румынский акцент; он был такой же, как и у бабушки и дедушки. Хотя я свободно говорила на языке, но их диалект был немного другим, как это обычно бывает в маленьких деревушках и городах. И оттого, как он произносил слова, на меня обрушилась тоска по дому.

Георге пробормотал что-то себе под нос, затем забрал мой чемодан и кивком показал мне следовать за ним. Машина у него была крошечной, дребезжащей, с запахом старости и сигарет, въевшимся в обивку.

Дорога до домика заняла меньше десяти минут через узкие улочки, которые извивались в странном, почти лабиринтном порядке, и от этого меня слегка укачивало.

Гостевой дом Анки стоял на краю деревни, всего в нескольких минутах ходьбы от галереи. Это было невысокое каменное строение, окруженное опавшей листвой и вьющимися по бокам виноградными лозами.

Георге уже тащил мой чемодан к двери, пока я только выходила из машины. Он вытащил из кармана большую связку ключей, затем нашел тот, который ему был нужен, и открыл дверь, прежде чем отступить в сторону, пропуская меня внутрь. Петли пронзительно заскрипели, и я вошла во внутрь.

Помещение было уютным: небольшая кровать, письменный стол у окна, старинный резной шкаф, похожий на тот, что стоял в доме моей бабушки. Коробки с моими вещами стояли в углу все грязные и потрепанные от долгой дороги.

Георге поставил мою сумку у дверей и пробормотал, что Анка скоро зайдёт со мной познакомится, а затем исчез, прежде чем я успела ответить. Я встала в центре комнаты и огляделась. Снаружи дом казался старым, и я ожидала увидеть внутри что-то похожее, но была приятно удивлена.

Стены комнаты были выкрашены в мягкий кремовый оттенок, а на кровати аккуратно лежала стопка тёплых одеял. Я подошла к окну, откуда открывался вид на густой и темный лес, который тянулся вдаль по холмам. И от этого зрелища по моей коже пробежал холодок.

Раздался мягкий стук во входную дверь. Я ее открыла и увидела крошечную старушку, утонувшую в объёмном кардигане и бесформенном платье.

— Доброе утро, — сказала она тихим, ласковым голосом. — Я Анка.

Я улыбнулась и протянула руку, но она отмахнулась и тут же заключила меня в лёгкие, тёплые объятия. При моем росте в 167 см я не считалась высокой, но рядом с ней чувствовала себя просто великаншей.

Когда она выпустила меня из объятий, то показала все в этом домике и предупредила, что закупки она делает раз в неделю, и если мне что-то потребуется помимо необходимого, то нужно ей просто об этом сказать и она привезет. После того, как она провела мне короткую экскурсию, то рассказала о городе и его жителях, а я ей поведала историю о своих бабушке

— Вам тут понравится, — сказала Анка доброжелательным голосом. — Галерея находится в двух шагах, а в деревне есть всё необходимое. — Еще раз помахав рукой и улыбнувшись, она оставила меня в полном одиночестве.

Тем же днём я пешком отправилась изучать окрестности. От самой галереи просто захватывало дух, это было отреставрированное здание XVIII века с высокими потолками и тончайшими резными деталями.

Внутри галереи пахло масляными красками и лаком. Стены украшали работы местных художников, но и в то же время известных художников. Нетрудно было понять, почему «Primejdie» была такая репутация: искусство здесь дышало стариной.

Остальная часть городка также очаровывала не меньше. Я легко могла представить бабушку и дедушку, гуляющих по этим же улочкам.

Крошечные кафе с несколькими столиками на улице, старый книжный магазин, который буквально манил в иной мир. Я провела там почти час, скользя пальцами по корешкам книг, которые были мне знакомы и тех, язык которых мне был неизвестен.

Но даже среди всей этой красоты что-то… не давало покоя. Я не могла понять, что именно изменилось. Это не было ощущение ужаса или угрозы, но в воздухе определенно чувствовалась тяжесть, как будто город хранил то, что было скрыто.

Голос моей бабушки звучал у меня в голове об опасностях, которые таились в тенях и туманных уголках гор, окружающих ее деревню.

И когда солнце коснулось горизонта, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают, хотя я не видела, чтобы здесь вообще обращали на меня внимание.

Этой ночью, в чужом доме, ко мне вернулись странные, неземные сны.

Я стояла посреди темного леса, вокруг моих ног клубился туман, а прямо впереди горел какой-то необычный свет. В неясном сиянии проступал силуэт мужчины, и он был просто огромен. Я не знала, кто он такой и не могла разглядеть его лица, но чувствовала, что это был самый опасный человек, которого я когда-либо видела.

— Иди ко мне, — произнёс глубокий, искажённый, будто не человеческий голос.

Воздух вокруг дрожал от напряжения, наполненный чем-то неестественным.

Я проснулась, вцепившись пальцами в простыни, тяжело дыша, насквозь мокрая от пота. Мое сердце бешено заколотилось, когда темнота комнаты сгустилась вокруг меня.

— Иди ко мне.

Я зажмурилась, но голос продолжал звучать в голове.

Хоть я и не знала, зачем приехала именно сюда. Что меня тянуло в это место. Но была абсолютно уверена, что скоро я это узнаю.

ГЛАВА 2

Клара

Несколько дней спустя

Я прижимала телефон к уху, откинувшись, в потёртом кресле у окна и смотрела на улицу. На калитке сидела маленькая птичка, и я не могла оторвать от нее взгляд.

Угасающий дневной свет мягко золотил дикую природу, окружающую дом, в котором я буду жить в обозримом будущем, окрашивая её в нежно розовые и золотые тона.

Уютный гостевой дом казался оторванным от всего мира, будто маленький островок, не похожий ни на одну часть моей прежней жизни.

— И все-таки я не понимаю, зачем тебе нужно было так далеко уезжать, — раздался в телефоне спокойный голос Ласло, но с легкой ноткой раздражения. Теперь даже голос моего парня начинал вызывать у меня чувство дискомфорта.

— В Америке море возможностей для художников, Клара.

Ему я ответила не сразу, потому что все еще наблюдала за маленькой птичкой, пока она, наконец, не взмыла вверх и не исчезла в кронах деревьев. И когда я наконец заговорила, то сохранила непринужденный тон:

— Такая стажировка бывает раз в жизни, Ласло, и я не могла от нее отказаться. Мы ведь уже это обсуждали. — Он вздохнул, и его раздражение было ощутимым, потому что я с ним не соглашалась. — Primejdie — не просто какая-то там галерея. — Хотя для него, это была просто очередная галерея, ведь ему плевать на историю, стоящую за всем этим.

— Да, ты это уже говорила, — его голос стал немного напряженным. — Но тебе не нужно ничего доказывать. — сказал он уже более нежным тоном. — Ты и так талантлива. Просто лучшая. И тебе не нужно было пересекать половину Европы, чтобы это понять.

Я закрыла глаза и вздохнула. Объяснять ему все снова я не собираюсь.

Открыв глаза, я опустила взгляд на наброски в блокноте, что лежал у меня на коленях.

— Дело не только в таланте, Ласло. И не только в опыте для внесения в резюме. Это… ну я не знаю. Просто мне важно быть здесь. И мне это нужно.

На том конце провода воцарилась долгая пауза, и я почти слышала, как у него в голове крутятся шестеренки, как будто он пытается сдержать свое раздражение и не огрызнуться в ответ. Я понимаю, что он расстроен моим отъездом. И мне было его жаль. Но так ли это? Потому что, если честно, уезжать от него оказалось совсем несложно.

— Я просто скучаю, — наконец он говорит и теперь его голос звучат тише и спокойнее.

Но все равно от меня не ускользнуло легкое раздражение в его тоне, то, как его слова обволакивали меня, притягивали к себе. Ласло всегда был таким милым, спокойным, но есть в нем что-то темное, что трудно объяснить словами.

Контроль в его пассивно-агрессивной версии.

— Я тоже по тебе скучаю, — ответила я, но это была лож, и мой голос предательски сорвался. Слова, слетавшие с губ, звучали слишком глухо. Я была здесь уже несколько дней и вообще не думала о Ласло. Наверное, я должна была чувствовать вину за это. Но не чувствовала ее.

Конечно, я заботилась о нем. Мы были вместе уже больше года, и он был хорош для меня во всём, что действительно имело значение. Ласло поддерживал меня в занятии творчеством, а для меня это был огромный стимул. Но когда пришло время, наконец, следовать своей мечте, развиваться, реализовать свой талант, то его поддержка дала трещину, и ее оказалось недостаточно.

Он стал постоянно ныть, спорить, и балансировал на грани контроля, когда разговаривал со мной.

Но иногда, в спокойные моменты, я не могла избавиться от ощущения, что в моей жизни чего-то не хватает. Чего-то большего. Как будто была во мне какая-то часть, до которой Ласло никогда не мог достучаться, как бы я ни старалась наладить с ним контакт.

— Хорошо, — произнес он слегка теплым голосом, поскольку он явно не заметил, как изменился мой тон, — Я тут подумал...может быть, мне приехать к тебе? Мы могли бы провести несколько дней вместе.

— Ага. Почему бы мне не захотеть увидеть свою девушку? — спросил он, и теперь я слышала улыбку в его голосе, словно он считал эту идею милой. — Я могу купить билет на самолет, а потом на поезд и быть у тебя уже к выходным. Отличная идея, правда? Проведём время вместе. И я напомню тебе, почему не стоит так надолго уезжать.

У меня разболелась голова, и я потерла виски. Я медлила с ответом, прокручивая его слова в голове. На первый взгляд, это звучало мило, даже заботливо. Но в том, как он это сказал, было что-то еще, словно он не мог представить, что со мной все будет хорошо, если его не будет рядом, чтобы контролировать меня.

Это тот самый контроль, который проявился, когда я сказала ему, что уезжаю.

— Если ты этого хочешь, то прекрасно, но в следующий понедельник я уже выхожу на работу, так что у меня не будет времени, чтобы развлекаться, — спокойно произнесла я.

— Решим все на месте, — сказал он, будто решение уже принято. — Я хочу увидеть, где ты живёшь, как выглядит эта деревня. И, конечно, когда ты меня увидишь, то сама поймёшь, как сильно скучала.

Чем больше я думала о его приезде, тем больше мне становилось не по себе. Но я отбросила такие мысли. Может, он успокоится, когда увидит, как я здесь счастлива.

— Будет здорово. «Вот увидишь», — произнес он, и его тон снова стал мягким. — Но вообще я просто хочу тебя увидеть. Мы так давно не виделись.

Прошло меньше двух недель с тех пор, как я уехала, но это я не стала говорить. Я дала ему возможность рассказывать о том, чем он сейчас занимается, в чем заключается его работа, и еще что-то о нем, затем опять о нем и о нем. И ни одного вопроса обо мне. И ощущение того, что он приедет, навалилось на меня, как тяжёлое одеяло, из-под которого никак не выбраться.

Прослушав его монолог ещё минут десять, по сути, разговор самим с собой, и я наконец сказала: — Мне пора. Нужно закончить свой набросок, пока еще не стемнело, и приготовить ужин.

— Конечно, — легко согласился он. — Завтра сообщу тебе детали поездки.

— Отлично, — сказала я безразлично.

Когда линия наконец оборвалась, то я выдохнула и откинула голову на спинку кресла, уставившись в потолок. Мой взгляд снова переместился к окну, где небо теперь было окрашено в глубокие пурпурные и синие тона, а солнце все ниже уходило за горизонт.

Я должна была бы радоваться встрече с Ласло, что в этом странном и новом для меня месте появилась частичка “дома”. Но вместо радости меня охватывало стойкое беспокойство, будто его присутствие способно нарушить что-то, что только начинало расти здесь.

Со мной.

Во мне.

Отмахнувшись от этой мысли, я взяла блокнот и закончила рисунок. Но стоило солнцу окончательно скрыться, как по шее пробежал холодок. Я подняла глаза и уставилась на тёмный густой лес, окружавший гостевой дом.

Я моргнула и увидела большую фигуру у самой линии деревьев. Мое сердце подскочило.

Моргнула снова и тень исчезла.

Мне показалось?

Я покачала головой, чувствуя, что схожу с ума. Взглянула на рисунок и только теперь поняла, что именно рисовала.

Лес.

Заходящее солнце.

И огромную фигуру, скрывающуюся вдали.

Я отбросила блокнот и резко поднялась, задернула шторы и попятилась назад.

Все двери заперты, так что я в безопасности, точнее должна быть в безопасности. Но чем дольше я смотрела на закрытые шторы, тем сильнее чувствовала, чточто-то или кто-тостоит по ту сторону, и смотрит прямо на меня, сквозь плотную ткань.

ГЛАВА 3

Клара

С появлением Ласло деревня стала совсем другой, и мне это не нравилось. Его появление здесь, в этом месте, одновременно удивительном и прекрасном, ощущалось как некий сдвиг в неправильную сторону. С присутствием Ласло казалось, даже воздух стал другим.

Сначала я решила, что слишком нагнетаю, но, когда мы шли по мощёным улочкам, держась за руки, то я никак не могла избавиться от ощущения тяжести, давившей на меня.

И это не просто растущая неловкость, между нами, которую я чувствовала еще задолго до отъезда. Это было что-то другое. Но что, не могла понять.

— Это место …довольно необычное, — сказал Ласло, оглядываясь по сторонам, когда мы проходили мимо ряда увитых цветами балконов. Судя по тону его голоса, ему здесь не особо понравилось. Он был одним из тех людей, которые оживали только в шумном городе, где люди плечами расталкивают друг друга, яростно стремясь добраться туда, куда им, чёрт возьми, так не терпится попасть.

Казалось, он был совершенно не впечатлен, даже не в восторге от невероятной красоты густых лесов и массивных гор, возвышающихся вдалеке. Но я ничего не сказала. «Необычно» — не такое уж плохое определение. Здесь было тихо. Спокойно.

По крайней мере, пока он сюда не приехал.

— В этом и есть его очарование, — мягко ответила я, пытаясь улыбнуться, хотя раздражение уже скребло меня изнутри. — Конечно, это не Лондон, но у этого места своя изюминка.

Он лишь пожал плечами и сжал мою руку сильнее, чем это необходимо, отчего кожа у меня покрылась мурашками. Я отдёрнула ладонь и спрятала её в карман.

— Наверное. Просто тут нечем заняться.

Я сдержалась, чтоб не съязвить в ответ.

— Попробуй жить моментом, — сказала я, надеясь разрядить обстановку. Не хотелось быть раздражённой всё время его визита, это даже звучит, как пытка.

Но даже, говоря это, я знала, что ему в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Он явно не собирался воспринимать мои слова всерьез.

Неожиданно у меня по спине пробежал ледяной холодок, а волосы на затылке встали дыбом, словно кто-то наблюдал за нами. Я слегка повернула голову и оглядела здания поблизости, но на улице никого не было.

Солнце уже село, а фонари освещали только дорогу и проходящих мимо людей. Но впервые я заметила, что здешние жители, будто куда-то торопились. Они так стремительно проносились мимо, будто под ними горела земля.

— Ты в порядке? — спросил Ласло, остановившись, когда заметил мою рассеянность.

— Да, — солгала я быстро. — Всё нормально.

Он нахмурился, но не стал возражать, затем снова взял меня за руку и потянул вперед. — Давай чего-нибудь выпьем. — Я не успела возразить, как он уже вел меня

Внутри было уютно, теплый свет фонарей отражался от обшитых деревянными панелями стен и таких же балок на потолке. Воздух был наполнен запахом жареного мяса и эля в пересмешку с громким смехом посетителей. И лишь на мгновение я позволила себе расслабиться.

Мы сели за небольшой столик для двоих. Ласло заказал нам напитки и, он наклонился ближе, чтобы сказать мне на ухо. — Здесь довольно мило, не так ли? Только ты и я.

Я кивнула, заставив себя улыбнуться, как раз когда принесли напитки. Пришлось снова проглотить свое раздражение, ведь он, как обычно, решил всё за нас обоих, будто я не взрослая женщина, способная заказать себе выпить. Я подняла бокал вина и сделала большой глоток.

Какое-то время мы просто молчали, и с каждой минутой я все больше чувствовала себя неуютно. Каждый раз, когда Ласло меня касался, я ощущала странную тревожность, будто воздух вокруг становился тяжелее и холоднее.

И это уже было не просто беспокойство — это был страх, от которого сдавливало грудь и учащалось сердцебиение. Ощущение было настолько острым, что я осознала: между нами не может быть будущего.

Я больше не могла быть с ним.

Но сейчас не время выяснять отношения. Поэтому я продолжила спокойно потягивать вино, пока Ласло рассказывал о своем путешествии. Он опять ныл о том, как хочет увезти меня в Лондон после стажировки, как «безумно скучал, и не может жить так далеко от меня».

Я делала глоток каждый раз, когда испытывала чувство отвращения ко всему происходящему. И не успела заметить, как бокал опустел, и я заказала ещё вина.

Ласло совсем не замечал моего дискомфорта и продолжал свою одностороннюю беседу. Такое между нами случалось довольно часто.

Но сейчас я его не слушала. Мои мысли были далеко отсюда, и я то и дело поглядывала на дверь, словно ждала кого-то или чего-то.

Посетители таверны становились все громче по мере того, как много выпивали.

— Эй? — сказал Ласло, щёлкнув пальцами перед моим лицом.

Я несколько раз моргнула и посмотрела на него. — Прости, — сказала я, даже не пытаясь казаться искренней.

Он допил свой виски, потом заказал еще и прикончил его в считанные секунды.

— Извините, — пробормотал рядом стоящий мужчина, случайно меня толкнув, когда наклонился к бару за новой порцией выпивки.

Я вежливо улыбнулась.

— Ничего страшного.

Мужчина широко улыбнулся мне в ответ. — Вы не здешняя.

Я покачала головой, чувствуя, как взгляд Ласло обвивает меня, будто петля. Этот безобидный обмен репликами наверняка подольёт масла в огонь, который Ласло разжег в своем воображении.

— Это заметно. Вы похожи на городскую женщину, даже не произнеся ни слова. — затем он задрал вверх голову и начал что-то бормотать по-румынски, наверно решив, что я его не понимаю из-за своего иностранного акцента.

Я улыбалась, потому что он бормотал о том, что недостаточно хорошо говорит по-английски, и что как обычно он все испортит и выставит себя пьяным придурком перед гостьей в их прекрасной деревне. Я хотела ответить ему по-румынски, но он уже схватил свой напиток, пробормотав, что лучше уйдёт, пока окончательно не опозорился, и пожелал мне приятного вечера

Я усмехнулась и покачал головой, потягивая вино, из своего бокала все еще чувствуя на себе пристальный взгляд Ласло.

После недолгого молчания, он взорвался:

— Что за хрень, Клара?

Его щёки раскраснелись, и когда я перевела на него свой взгляд, то он смотрел прямо перед собой, плотно стиснув зубы.

Отлично. Он напился и был зол, как черт.

— И всегда ты вступаешь в диалог с незнакомцами? — процедил он.

Я закатила глаза.

— Я никуда не вступала. Он был просто приветливым.

— Слишком приветливым, — пробурчал Ласло, допивая уже третий бокал.

Заметив, как сильно он сжал стакан, что его костяшки пальцев побелели, я попыталась перевести разговор на другую тему. Но чем больше я говорила, тем сильнее он раздражался.

— Какого черта? Почему ты всегда обесцениваешь мои чувства и мысли! — прошипел он.

— Прекрати, Ласло, — прошептала я, оглядываясь по сторонам, но несколько посетителей уже смотрели в нашу сторону, потому что он повысил голос и устраивал сцену.

Но он не успокоился.

— Ты теперь поклонников коллекционируешь да? Ради этого ты сюда приехала?

Я шумно выдохнула, помассировав виски. Ему пора возвращаться в Лондон. С меня хватит.

— Ласло, достаточно, — прошипела я, метая в него яростный взгляд. Я никогда не повышала голос и никогда не позволяла себе выплеснуть гнев наружу.

К нам подошел бармен с суровым лицом.

— С вами всё в порядке? — обратился он ко мне.

Я кивнула.

— Хорошо. Но вы должны уйти, — сказал он уже в пристально глядя на Ласло. — Скандалы у нас не в почете.

Ласло хотел уже возразить, но я схватила его за руку, при этом улыбнувшись бармену.

— Простите. Мы уже уходим.

Затем повернувшись к Ласло и процедила:

— Закрой на хрен свой рот и спокойно выйди. На улице поговорим.

Я не дала ему возможности возразить и буквально толкала его к выходу.

Но, выйдя из таверны, я сразу его отпустила и направилась к своему домику. Меня просто трясло от злости, и я не могла даже смотреть на него, не говоря уже о том, чтобы сказать ему, хотя бы одно чертово слово. Путь до дома был напряжённым: Ласло что-то бурчал себе под нос, а я молчала, затерявшись в своих мыслях.

Когда мы дошли до моей входной двери, я поняла, что он слишком пьян для нормального разговора. Я вставила ключ в замок, и прежде, чем сказать, что ему стоит найти номер где-нибудь в городе, он протиснулся внутрь и рухнул на маленький диванчик.

Он невнятно пробормотал что-то в духе, что я «не должна быть такой приветливой с незнакомцами и, что я его совсем не уважаю», прежде чем вырубиться.

Тяжело выдохнув, я закрыла дверь и осталась стоять на крыльце, рассматривая ночное небо. Воздух был прохладным, и я плотнее укуталась в свитер. Передо мной раскинулся лес, похожий на море из теней, его вид одновременно пугал и успокаивал.

Я прислонилась к входной двери и наблюдала, как с каждого выдоха в воздухе появляется белое облачко. На мгновение всё стало слишком тихо. Подозрительно тихо. И тут я снова ощутила это тяжелое, непоколебимое чувство, что за мной наблюдают.

Мое сердце от волнения забилось сильнее, но я не зашла в дом. А наоборот я закрыла глаза, позволяя этим ощущениям захлестнуть меня. Поглотить.

Управлять мной.

Но я испытывала не страх. Точнее не реальный страх. Это было похоже на притяжение, на необъяснимый

Легкий стон сорвался с моих губ, и я полностью прижалась к двери, скользнув ладонями по холодной поверхности и снова застонала.

— Что со мной? — прошептала я.

— Ты моя, — раздался знакомый, глубокий, искажённый голос. — Твоё место — здесь.

Он прошептал это так близко, что вибрация его голоса коснулась моего уха, и тёплая волна дыхания окутала меня. Боже, он так сильно прижимался ко мне, что я могла чувствовать…. каким он был большим и твердым.

Его руки скользнули по моим бокам, прижимая меня к двери, а его язык прокладывал горячую, влажную дорожку от моего уха до основания горла. И чем больше стонов я издавала, тем напористей был незнакомец.

Его зубы коснулись нежного места между моей шеей и плечом, и когда я почувствовала режущую боль, то я удивленно ахнула и резко распахнула глаза.

Я ожидала увидеть пустоту. Ведь все это было лишь плодом моего извращенного воображения.

Но я была не одна.

Передо мной стояла огромная фигура, окутанная тенями, поглощенная ночным мраком и плотными облаками, закрывшими луну. Его присутствие было удушающим, а широкие плечи и массивный силуэт загораживали вид на лес.

Я открыла рот, чтобы закричать или, возможно еще раз застонать, но звук так и не сорвался с моих губ. Вместо этого, я вглядываясь в лицо, которое не могла разглядеть из-за темноты, я подняла руку и коснулась шеи в том месте, где почувствовала укол боли. Я раскрыв пальцы, увидев на кончиках кровь. Мою кровь.

Он меня укусил.

— Ты моя, Клара. Скоро ты это поймёшь.

Затем все исчезло.

Я резко села в постели, мое сердце бешено колотилось в груди, а из гостиной раздавался громкий храп Ласло и это последнее, что мне хотелось сейчас слышать. Моя кожа была влажной и липкой от пота, а дыхание сбилось, когда я стала осматривать комнату.

Ласло, как попало валялся на диванчике: одна нога свесала, рука закинута за голову, а рот открыт. Первые лучи солнца уже пробились в окно, ведь занавески были распахнуты, хотя я точно помню, что их закрывала пред тем, как мы вышли из дома.

Я с тяжело сглотнула, мои руки дрожали, когда я коснулась пальцами его болезненного места на шее и закрыла глаза, потому что уже знала, что там.

След от укуса.

Это служило доказательством, что я не схожу с ума. За мной действительно следили, и прошлой ночью он пришел за мной.

Его слова все еще звучали у меня в голове.«Ты моя, Клара. Скоро ты это поймёшь.»

Я знала, что он говорил серьезно. Все, что я чувствовала, тогда было реальным. И конечно это должно было напугать меня, но это меня наоборот…. возбуждало.

ГЛАВА 4

Клара

Я не спала уже несколько часов, когда проснулся Ласло.

Он развалился на моем диване, а запах несвежего алкоголя окутал его, как вторая кожа. Рубашка у него была помята, волосы растрепаны, а на лице мрачная гримаса. И это выражение только усилилось, когда он на меня посмотрел и увидел, насколько я раздражена.

Я стояла у окна, через которое в комнату проникал свет позднего утра. Со скрещенными на груди руками, я была полна решимости покончить с нашими отношениями прямо сейчас.

— Который час? — спросил он сонным голосом.

— Поздний, — отрезала я.

— Что случилось?

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Ласло, — сказала я, голосом, достаточно острым, чтобы пробиться сквозь его сонное состояние. — Нам нужно поговорить.

Он застонал, потирая виски.

— Клара, мы можем потом поговорить? У меня чертовски болит голова...

— Нет. Мы поговорим сейчас, — перебила я и повернулась к нему лицом. — То, как ты вёл себя вчера в таверне, было отвратительно. Ты вогнал кол в сердце наших отношений, а теперь я вынимаю его окончательно. Я больше так не могу.

Он моргнул, его покрасневшие глаза сузились, когда до него дошел смысл моих слов.

— Ладно. О чём ты хочешь поговорить? О вчерашнем? Я был пьян, плюс ко всему по тебе очень соскучился и поэтому повёл себя глупо, хорошо? Мы можем уже забыть об этом? — В его голосе появилась нотка раздражения.

— Дело не только во вчерашнем, — сказала я, стараясь говорить тихо, ровно а, главное, спокойно. Я подошла ближе, руки все также скрещены на груди в защитной позе. — Это уже давно назревало. Но только когда я переехала сюда и смогла, наконец, ясно мыслить, всё сложилось воедино.

Его лицо перекосилось от отвращения, а губы скривились в злобной усмешке, когда он выпрямился. — Ты хочешь остаться одна? — прошипел он, вставая так быстро, что диван протестующе заскрипел, сдвинувшись на дюйм. — После всего, что я для тебя сделал, ты хочешь бросить меня?

Я не дрогнула, встретившись с ним взглядом.

— После всего, что ты для меня сделал? — Я фыркнула. — Что, например? Заставлял меня чувствовать себя ничтожеством? О, Ласло, да ты был просто образцовым партнёром с тех пор, как узнал, что я уезжаю и наконец-то делаю что-то для себя.

Его смех был резким и горьким. — Думаешь, ты теперь лучше меня?

Я покачал головой, он никогда не говорил со мной с такой издевкой.

Он двинулся ко мне, сжав кулаки, а его ноздри раздувались, когда он впился в меня глазами. Я отступила на шаг, мне не нравилась энергия, исходившая от него. Но прежде, чем я смогла отойти, он схватил меня за запястье. Острая боль мгновенно пронзила мою руку, но я не дрогнула. Не отступила.

— Отпусти. Меня. Ласло, — сказала я тихим, но твердым голосом. Я настроена серьезно. — Ты больше не имеешь права прикасаться ко мне. Ни сейчас. Никогда либо.

На мгновение он замер, его хватка усилилась, будто проверяя, уступлю ли я. Но я не отвела взгляд. Я не съёжилась. Наконец, издав яростный звук, Ласло отпустил меня, и я отшатнулась.

— Ты пожалеешь, что всё закончила. Я обещаю тебе, Клара, — процедил он, хватая свои вещи и распахивая входную дверь. — Ты ещё поймёшь, какую ошибку совершила.

Я не стала отвечать — просто смотрела, как он уходит, хлопнув дверью. Звук эхом разнесся по маленькому гостевому домику. Я стояла, замерев еще несколько секунд, чувствуя, как пульсирует запястье и учащенно бьется сердце. Но сомнений в принятом решении больше не было. Я была в ярости. Но, несмотря на этот

Такого я никогда еще не ощущала. И это было восхитительно.

Я посмотрела на свое запястье, красные отметины в форме его пальцев уже начали темнеть. Но то, что только что произошло, не имело значения, по крайней мере, в ближайшее время.

Потому что впервые за... такое долго время я чувствовала себя свободной.

Этот дом вдруг показался мне слишком маленьким, слишком тесным. Я взглянула в окно и посмотрела на лес. Построив план в своей голове, я схватила куртку и рюкзак, в который запихнула кое-какие вещи и вышла на улицу. Я не знала, куда пошёл Ласло, но предполагала, что он мог пойти пешком на железнодорожную станцию, возможно по дороге, выпустит пар. Идти пешком туда было далеко, но, возможно, свежий воздух и солнце помогут ему понять, какой он осел.

Воздух был прохладным и влажным, а лес, окружавший меня, взывал к самой первобытной части моей души.

Я шагнула на ближайшую тропу, под моими ботинками хрустела листва. Чем дальше я уходила, тем легче становилось, будто с каждым шагом я сбрасывала груз прошлого. Пение птиц над головой, крики животных где-то вдалеке, запах сырой земли — всё это меня опьяняло.

Улыбка изогнула мои губы, когда я углубилась в дикий лес и думала о том, что как было бы чудесно полностью в этом раствориться.

ГЛАВА 5

Клара

Меня окружал бесконечный лес, старые высокие деревья переплетались в кронах, пропуская лишь минимум золотистого солнечного света.

Я забрела намного дальше, чем планировала, тропа уже давно осталась позади, но я из-за этого не переживала.

Мне это было нужно.

Раньше я чувствовала себя не на своем месте. Где бы я ни оказалась, всегда чувствовала себя гвоздем, который пытаются вбить в круглое отверстие. Но когда я приехала сюда, точнее, когда я оказалась здесь, то это место поглотило меня целиком. Тишина, тени, которые казались древнее самой земли, окружали меня, и от этого я чувствовала себя… уютно и в безопасности.

Но все же самым странным было не это место. А я. Каждый мой шаг, будто эхом отдавался впереди, словно деревья, растения и горы пытались дальше меня заманить. К чему-то привести. И, наверное, я должна была этого бояться. Но не боялась. Мне нравилось быть одной, и это место мне вовсе не кажется таким уж чужим.

Иногда, когда я ловила своё отражение в ручье, то не узнавала женщину, смотревшую на меня. Да черты лица были моими, но когда я смотрела в собственные глаза, то казалось, что кто-то из другого мира смотрит на меня. Будто я ждала чего-то, чему не могла дать название. Словно я прожила жизнь, которую не помнила, жизнь, стёртую и похороненную временем.

Уединение, тихий гул природы и первозданная, дикая красота этого места заставляли меня чувствовать, что я уже бывала здесь. Это было похоже на воспоминание, которого у меня не было, но которое настолько сильно жило во мне, что отрицать его было невозможно.

И в этот момент казалось, что именно ради этого я и забрела так далеко.

Чем глубже я пробиралась сквозь деревья в лесу, тем легче мне дышалось. Боже, я еще даже не начала полноценно работать в галерее, а вокруг меня уже возникла драма, связанная с новым домом.

Это место: регион, пейзаж, история — манили меня. Теперь, когда я здесь, брожу по лесам, по которым, скорей всего когда-то ходили мои бабушка и дедушка, то чувство, как внутри меня что-то шевелится. Что-то знакомое и чужое одновременно

Прохладный румынский воздух колыхал листву на деревьях, я сильнее запахнула куртку и глубоко вдохнула. Я захватила с собой блокнот для рисования и не могла дождаться, когда сяду и нарисую все, что меня окружает, наконец-то я чувствую, как просыпается моя муза.

Месяцами я не могла создать ничего живого. Всё, что я рисовала, писала или лепила, казалось пустым, будто я потеряла искру, которая раньше приходила сама собой. Но этот лес, с его густыми тенями и золотистым светом, будто шептал о возможности.

Я шла, пока мои ноги не заболели, а желудок не напомнил, что пора бы поесть. Деревья расступились, открывая поляну, и его… поместье, не похожее ни на что, что я когда-либо видела. Оно было таким прекрасным, что у меня перехватило дыхание.

Строение было огромным, хотя от него остались лишь руины. Оно явно было древним: его зубчатые шпили когда-то возвышались к небесам. Должно быть, когда-то осыпающиеся каменные стены возвышались над всем вокруг, такие величественные и будто не из этого мира. Плющ оплетал камень, и я уставилась на то, что когда-то было витражными окнами, а теперь осталась лишь черная пустота, напоминающая безмолвные глаза.

Но сейчас казалось, что ему здесь не место...и все же он был здесь. В этой разрушающейся и дерзкой красоте было что-то живое.

У меня перехватило дыхание, когда я подошла ближе, пробираясь сквозь завалы и заросли, пока деревья не поредели, уступая место поляне, откуда открывался вид на массивный холм. Казалось, сам воздух замер, будто целый мир затаил дыхание. За дикой равниной, среди рваных горных хребтов, стоял он.

Замок.

Он возвышался, словно стражник, высеченный из тьмы и камня, его башни прорезали небо, а стены были испещрены вековыми трещинами. Сооружение было одновременно и разрушенным, и величественным, как будто само время пыталось поглотить его, но потерпело неудачу. Башни торчали, как заостренные клыки, а высокие окна слабо мерцали в бледном свете, отражая его жестокую красоту.

Он должен был внушать ужас, как памятник мраку. Но все же, в своем пугающем величии, он был до боли прекрасен — как сказка, превращенная в нечто порочное. Крепость кошмаров и грез. Место, где не только рождались чудовища... но и где ждали свою жертву.

И это было… так знакомо. Я моргнула, сбитая с толку, глядя на него, словно на картину, которую узнаю. Стая птиц пролетела над головой. Каждый инстинкт кричал мне развернуться, убежать, забыть это место, но я не могла.

Потому что художница во мне не позволяла уйти от подобной красоты.

Я села на ближайшее лежавшее бревно и сразу же достала свой блокнот для рисования. Стала рисовать руины, прорисовывая трещины камня и растительность, укоренившуюся в развалинах. Меня переполняли эмоции. Руки дрожали, когда карандаш скользил по бумаге.

Тени пересекались и цеплялись за стены, напоминая тем самым любовников, которые боялись расстаться. Я кое-что перекусила из того, что принесла с собой, и погрузилась в свой рисунок, пока воздух

И тут я это почувствовала. Чье-то присутствие.

Кто-то наблюдает за мной.

Мой затылок горел, и я вздрогнула, карандаш замер на бумаге, когда я подняла глаза и огляделась по сторонам. И сразу заметила главное.

Лес вокруг стих. Не слышно чирикающих птиц, ни шороха от зверей. Даже ветер, казалось, исчез.

Я закрыл глаза, мышцы в теле напряглись, и я позволила себе просто... почувствовать то, что меня окружает. Через минуту я открыла глаза и подняла голову, мой взгляд еще раз окинул поляну, прежде чем остановился на самом темном строении среди руин.

И когда мое зрение прояснилось, я увидела его.

В развалинах строения стоял человек, частично скрытый осыпающейся аркой и густыми тенями. Это был мужчина, это было ясно по его силуэту и росту.

Он был огромным и пугающим, широкоплечим, с высокой фигурой, отбрасывающей внушительную тень, которая казалась пугающей и нечеловеческой.

Грудь сжалась, и странное чувство овладело мной, пока я смотрела на него. Он не произнёс ни слова, но я чувствовала его взгляд. И хотя я не видела его лица, я знала наверняка: черты у него были резкие, угловатые… и он был немыслимо красив.

Затем он вышел из густых теней, но все еще оставался в полумраке руин. Он был мне незнаком, но я знала, что на самом деле знаю этого человека.

Я затаила дыхание, всматриваясь в его лицо. Но меня поразили не только черты его лица. А то, как он на меня смотрел, как хищник на свою добычу.

Или как будто он знал меня на самом интимном уровне.

Потому что он смотрел на меня с каким-то почти голодным, диким и хищным взглядом.

Я встала, крепко прижав блокнот к груди, и сделала шаг назад, инстинкт говорил мне, что он безобиден… и опасен одновременно.

Мы оба по-прежнему молчали, а затем его губы изогнулись в легчайшей улыбке, но она не коснулась его глаз. — Ты здесь. — Его голос был низким, хриплым, на английском он говорил с сильным акцентом.

Его голос обволакивал меня и заставлял сердце биться чаще. Но это было не из-за страха, и этот факт дико меня пугал.

— Мне жаль, — прошептала я, не совсем понимая, за что извиняюсь.

— Что у тебя там? — спросил он, указывая на мой блокнот.

Я отодвинула блокнот от груди и взглянула на него. — Я просто рисовала. — Он сделал шаг ко мне, движения точные и неторопливые. Мои ноги стали подкашиваться, и я отошла ещё немного назад.

Теперь я могла рассмотреть его получше. Вблизи он был ещё крупнее, чем казался сначала. Наверное, его рост не меньше двух метров. Его присутствие рядом со мной было удушающим.

Я начала дышать быстрее, когда почувствовала, что воздух становится холоднее, а солнце садится все ниже, погружаясь в темноту, пока его свет не скрылся за горизонтом.

— Уже поздно, — сказал он наконец. — Тебе не стоит здесь быть. — его голос стал резким, словно лезвие.

— Вы правы, — прошептала я, прижимая блокнот к груди. — Мне пора идти. — Но я не двинулась с места.

Последний лучик солнечного света исчез, погрузив всю поляну в темноту. Господи, как я могла так задержаться? Время будто ускользало.

Его фигура заслоняла все вокруг, когда он отошел от руин и шагнул ближе. Но мои ноги не слушались и отказывались от него уходить. Возможно, это была игра света, но его глаза слабо мерцали, в их глубине вспыхнул этот неестественный блеск.

— Я, пожалуй, пойду, — повторила я.

— Иди ко мне, Клара. — Его приказ был мягок, но в нём ощущалась древняя сила, требующая повиновения

И я пошла, будто плыла к мужчине, который откуда-то знает моё имя. Его повелительный голос обволакивал моё тело, как соблазнительные путы. Я не знала его, потому — что ни разу до этого не видела, но все же…..он был мне знаком.

Он наклонился, почти касаясь моего лица. Его тёплое дыхание скользнуло по моей коже. Шею покалывало, и я подняла руку, коснувшись того места, где был след от укуса.

Из груди вырвался резкий звук, когда я увидела его светящиеся глаза.

— Ты, — выдохнула я.

— Да. Я, — прошептал он, низким и опасным голосом.

Я попыталась заставить свои ноги двигаться, но было уже слишком поздно. Он мгновенно схватил меня за запястье и одним резким движением притянул к себе так, что мое тело с глухим стуком врезалось в него.

Мир покачнулся, а его объятья, словно тени, окутали меня, удерживая на месте. Его губы едва коснулись моих, когда он прошептал:

— Ты моя, Клара. И я так долго этого ждал.

А потом он схватил меня за волосы и резко запрокинул голову назад. Я почувствовала, как его губы скользнули по моему горлу.

— Я ждал этого целую вечность... ждал тебя, — прорычал он, а затем я почувствовала, как острая боль от укуса пронзила мою шею.

Но я не стала сопротивляться.

ГЛАВА 6

Клара

Я проснулась от звука потрескивающего огня, от тепла, которое касалось моего лица. Немного приоткрыв глаза, я тут же снова их зажмурила. Я не знала, где нахожусь и как сюда попала.

Снова открыв глаза, я часто заморгала, но то, что меня окружало вызвало резкую, острую боль в голове.

Но я не могла притвориться, что всё ещё сплю. Сильный запах горящих дров, тихие скрипы где-то вдали и устойчивый гул моего собственного сердца в ушах делали невозможным игнорировать реальность.

Шея пульсировала, напоминая мне — почему. Я моргнула, оглядывая незнакомую комнату.

Она была древней...как будто этим камням уже сотни лет. Это первое, что я заметила. Свет от огня дрожал на их неровной поверхности. Комната была одновременно просторной и удушающей, и в этом абсолютно не было никакой логики.

Я приподнялась на огромной кровати, стоящей посреди комнаты, и могла поклясться, что тени вокруг меня двигались, словно жидкие чернила.

Комната казалась... живой.

Я не могла распознать эти камни. Неправильные углы, другие гобелены… сам воздух был мне незнаком. Но что-то внутри меня отзывалось странным, мучительным узнаваниям.

Воспоминания приходили не в виде четких образов, а только в виде ощущений. Я закрыла глаза, когда призрачное, словно шелк прикосновение коснулось моего запястья, а в нос ударил слабый аромат лаванды. Я почувствовала, как чья-то рука коснулась изгиба моей талии, и даже губ, касающихся моих в невидимом поцелуе.

Я вспомнила тень... чего-то.

Чего-то, что жило глубоко в моих костях: ужасного и болезненно родного одновременно.

Но это ощущение исходило не только

Я попыталась сосредоточиться на огне в огромном камине. Но не могла, потому что через мгновение такое уже знакомое покалывание на затылке вернулось.

Потому что он был здесь. В этой комнате. Наблюдал за мной.

Он стоял у массивной дубовой двери, не сводя с меня глаз, сцепив руки за спиной. Он казался невероятно крупным, огонь едва освещал его фигуру, но его присутствие было всё таким же властным, как в лесу.

Свет от пламени отбрасывал длинные тени, которые мерцали и танцевали вокруг него, но даже они тускнели в его присутствии.

Потому что этот мужчина был слишком…. во всех отношениях.

Я попыталась пошевелиться, но мои конечности отяжелели, а тело стало вялым. Когда я посмотрела вниз, то поняла, что на мне больше нет моей прежней одежды. Вместо этого на мне была более плотная рубашка, которая выглядела настолько старомодной, что казалось, будто ее сшили вручную много лет назад.

Я потянула за ткань и заметила капельку крови рядом с воротником, зная, что это след от укуса на моем горле, который оставил мне этот мужчина — это чудовище.

Паника поднялась у меня в груди, когда я снова на него посмотрела. Но я ее подавила. Значит он не только раздел меня, чтобы надеть эту рубашку, но и укусил, как чертов... вампир.

— Где я? — Мой голос дрогнул. Я прочистила горло и сильнее подтянула одеяло к груди, словно щит. — Кто вы?

Его глаза блестели, когда он наблюдал за мной с другого конца комнаты. В них все еще был тот же неестественный блеск, который я видела в лесу. — Я Иван Цепеш, и ты дома, Клара. — Мои глаза расширились, и он шагнул ближе. — Ты со мной в безопасности, — произнёс он и протянул ко мне массивные руки. Он, должно быть, увидел моё недоверие, потому что добавил: — Если бы я действительно хотел причинить тебе боль, ты бы уже пострадала, Клара. — Его голос был низким и ровным, когда он подошёл ближе.

— Я не спрашивала, в безопасности ли я, — прошептала я в ответ, но затем снова откашлялась, чтобы мой голос звучал громче и сильнее.

Его губы дрогнули в легком намеке на улыбку.

Я знала, что не могу оставаться в этой кровати. Поэтому, всё ещё крепко удерживая одеяло, я встала. Тяжёлая ткань рубахи коснулась моих ног, и от этого мне захотелось сорвать её с себя.

Я схватила за плотную ткань и дернула за нее, чувствуя, как растет мой гнев. — Где моя одежда.

Он не ответил на вопрос. Вместо этого сказал — Она была мокрой и грязной. Для твоего же удобства я тебя переодел.

Я стиснул зубы, и страх отступил, уступив место гневу. Или это был всё тот же страх, просто в другой форме?

— Где я?

— У меня дома. — Он подошёл к камину, и подбросил дров в огонь, стоя ко мне спиной. Он был слишком высокого роста для человека, с широкими мощными плечами и вылепленными мускулами, перекатывающимися под легкой тканью рубашки.

— У вас дома? — Я покачала головой, хотя он и не смотрел на меня. — Вы не можете просто…

— Могу. — Его голос прервал меня, как нож: быстро и болезненно точно. Он повернулся ко мне лицом и замер всего на секунду, а затем двинулся так стремительно, что я не сразу поняла, что он прямо передо мной, пока не почувствовала жар его тела и исходящий от него темный и опьяняющий аромат.

— Ты была в моём лесу, Клара, — сказал он мягче, но столь же властно, глядя прямо в мои глаза.

В его лесу.

— Судьба привела тебя туда. В самое подходящее время. Судьбоносный момент. И я взял то, что мне было предложено. И вот… ты здесь

Наглость его слов сдавила мою грудь, а гнев и страх боролись внутри меня.

— Это похищение, — сказала я, голос дрожал, хоть я старалась говорить твёрдо.

— Если тебе так проще думать, — невозмутимо ответил он, рассматривая моё лицо, будто запоминая каждую линию.

Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть на него. Свет от камина отбрасывал золотистые тени на резкие черты его лица.

Боже, как я же я ненавидела его за то, что он был так невероятно красив. Может быть, если бы он был уродливым зверем, то я могла бы его еще сильнее ненавидеть.

Но, по правде говоря, в его красоте была жестокость, и я ненавидела то, как мое тело предавало меня, воспламеняясь во всех моих интимных местах и трепеща, жаждало его прикосновений.

— Что вам нужно? — прошептала я, сильнее подтягивая одеяло к подбородку.

Он промолчал, и на мгновение мне показалось, что я увидела, как что-то промелькнуло в темных глубинах его глаз — что-то более нежное, ласковое.

Но это исчезло так же быстро, так что, возможно, мне просто показалось.

— Чего я хочу от тебя? — Он повторил мой вопрос. Затем медленно его губы исказились в зловещей улыбке, от чего мое сердце подпрыгнуло, а тело покрылось мурашками. Пот стекал по моей спине. — Я хочу всего, Клара. Хочу тебя полностью.

Его слова словно лавина обрушились на меня, и я поняла, что бороться, кричать или даже умолять не поможет. Он не уступит не перед каким предлогом. Он меня не отпустит.

Я была его пленницей потому, что он хотел каждую мою частичку.

Слезы, о которых я и не подозревала, что сдерживала, потекли по моим щекам, но я упрямо вздернула подбородок. Он проследил за ними и бросился ко мне словно кобра, а затем обхватил ладонями мое лицо. Его прикосновение согревало, но мне следовало бы это ненавидеть.

Он наклонился вперед, и мои губы приоткрылись. И когда он провел языком по моей щеке, слизывая мои слезы злости, печали и чего-то ещё гораздо более темного, я закрыла глаза и задрожала.

Когда он наконец отстранился, то я заставила себя на него посмотреть. Мое дыхание было тяжелым. Я была... готова.

И когда его взгляд встретился с моим, то та первобытная часть меня — та, что не позволила мне сбежать в лесу — прошептала:

“Твое место здесь”.

Я. Была. Его.

ГЛАВА 7

Иван

Следующий день

Огонь в камине догорал, угли отбрасывали мягкое красное свечение, окрашивая камни. Но его тепло не могло утолить бурлящий во мне голод, не могло растопить ледяной холод,

Голод… по ней.

Я проводил в этой комнате каждую свободную минуту, не желая с ней расставаться, даже когда она отворачивалась от меня. С тех пор как я привел ее сюда, Клара замкнулась в себе и каждое невысказанное слово било мне в грудь, как кинжал. Но я терпел, потому что намного хуже быть, в дали от нее. Я предпочел бы страдать от ее ненависти, чем от пустоты ее отсутствия.

Она отказалась от всего, что я предлагал: от еды, воды и утешения. Ее непокорность была довольно острой, чтобы ранить меня. Но ее упрямство, это старая песня, которую я так хорошо знал, за которую любил ее когда-то в другой жизни. Столетия назад она смотрела на меня точно так же, вызывающе вздернув подбородок, взглядом призывая меня уступить первым. И, как и тогда, я знал, что рано или поздно она сдастся. Она должна была сдаться. Клара не глупая, она не станет губить себя лишь ради того, чтобы ранить меня.

Поэтому я остался, позволяя тянуться минутам длиною в жизнь, наблюдая, как поднимается и опускается ее грудь, за хрупким спокойствием ее спящего лица. Я убеждал себя, что скоро уйду, принесу ей еды и подарю иллюзию уединения. Но правда была гораздо проще и мрачнее.Я не мог уйти. Она былаздесь, и быламоей, и даже мысль о том, что я могу выпустить ее из виду даже на час, разрывала мое сердце на части.

Чем больше времени она проводит со мной здесь, тем ярче в ней пробуждаются давние, затуманенные от возраста и жизни, прожитой в этом новом мире, воспоминания.

С момента, как я привёл её в свой дом, прошли сутки. В наш дом. Она спала уже много часов, а я просто стоял и смотрел на неё из тени, наслаждаясь тем, что милая Клара снова здесь. Прошли сотни лет… и она, наконец, вернулась ко мне.

Она пошевелилась под одеялом, такая хрупкая на этой огромной кровати, на ее шее виднелась отметина в том месте, где я оставил свой след. Даже одетая в сорочку, которую я выбрал, она казалась мне обнаженной, открытой в тех смыслах, которых она ещё не понимала.

Клара была моей. Потому что в тот миг, когда мой взгляд упал на неё, время остановилось.

У нее теперь другое имя. И лицо изменилось. Да время исказило ее судьбу. Линии ее лица стали мягче, а губы, стали более выразительнее. В этой жизни ее волосы были светлее, длиннее и волнистее.

Но кое-что все равно осталось неизменным. Она была похожа на мою Миркаллу. От нее пахло так же. И то, как она улыбалась, заставляя мою кровь кипеть, потому что воспоминания о том, как она смотрела на меня лежа подо мной, приоткрыв рот, после того как я трахал ее до тех пор, пока она не могла ходить, была выжжена в моём сознании.

Это узнавание пронзило меня, избавив от мучений, которые я носил всю свою жизнь.

Мое сердце вернулось ко мне.

Она смотрела на меня так, будто я был незнакомцем, глазами, в которых когда-то была другая жизнь, Она не помнила, как я раньше прикасался к ней — как она прижималась ко мне своими губами, как шептала о маленьких грехах и обещаниях, которые принадлежали только нам. Но прямо сейчас, в этой комнате, я был для нее никем.

Но для меня… она была всем.

Я закрыл глаза и позволил воспоминаниям накрыть меня волной. Я увидел ее такой, какой она была в другой жизни, в другое время. Это была зима, суровая и холодная, которую не смог разогнать даже самый жаркий огонь в очаге. Я вспомнил один из последних моментов, когда я обнимал ее и чувствовал исходящий от нее жар, ее маленькие ноготки, впивающиеся мне в кожу, когда я поглощал её между ног. Я помню звук, который она издавала у моего уха, когда кончала. В те моменты, когда она была такой мокрой и расслабленной, никакое зло не могло до нас добраться.

Но через несколько дней я потерял ее.

Сначала мне сказали, что смерть была естественной. Но правда оказалась страшнее и холоднее, чем любая война, на которой я когда-либо сражался. Ее отравил человек, которого я считал своим другом, человек, тот, что ещё совсем недавно делил со мной хлеб, смеясь, рассказывал истории о наших победах. В течение десяти лет мы сражались, плечом к плечу проливали кровь и строили планы вместе.

Но, деньги и власть было тем, чего он жаждал больше всего. Он раздавил свет моей Миркаллы в своей ладони, потому что хотел получить все, что было у меня — мое место, мое влияние, мир, который я построил.

Я вспомнил ту последнюю ночь, проведенную со своей любимой. Я обнимал ее, когда лицо теряло свой живой оттенок, и холод, которого я никогда не испытывал, охватил ее хрупкое тело. Даже сейчас я помню, как ее пальцы сжимали мои, будто это ее шанс на спасение. Я все еще слышал, как она молила о том, чтобы не покидать этот мир — не покидать меня, все это до сих пор живет у меня в голове.

Когда она испустила свой последний вздох, я проклинал всех богов до тех пор, пока слова не превратились в яд на моем языке. Я одел ее в свадебное платье, которое было на ней, когда мы поженились, и похоронил в поле, где весной цвели ее любимые цветы. Я сам в полном одиночестве рыл ей могилу, пока мои руки не начали кровоточить, и безудержно рыдал, стоя на коленях над разрытой землей.

Горе пронзило меня мечом, разорвало грудь на части, вырвало сердце и подожгло его. Месть была бесчувственным ублюдком, который стирал все наши милые, счастливые воспоминания и превращал их в оружие.

Весь следующий месяц я только убивал. Видел лишь кровь. Я купался в ней, пил ее, наслаждался насилием и бойней, которую нес всем, кто когда-либо оказывался на моем пути.

Я не помню, когда я окончательно изменился. Возможно, в тот момент, когда моя душа почернела, и число тел исчислялось тысячами. Я позволил своему новому образу вырасти из шёпотов в тёмных переулках. Позволил им строить легенды о том, кем я стал. И вместе с ними менялся, становился сильнее, темнее, жестче.

И каждый день проклинал, не только одного Бога. Я проклинал их всех. Я находил утешение в темных искусствах, мистической магии,

Я больше не был Князем Иваном. Я был Князем Тьмы. Я позволил дьяволу завладеть моей душой и с радостью отдал ему все, кем я был когда-то.

В своем разбитом, порочном сердце я хотел только одного. Чтобы моя настоящая любовь вернулась. Но были вещи, которые мной завладели. Жажда. Это было нечто большее, чем жажда крови, а обжигающего ощущение жизни, покидающей чужие вены и переливающейся в меня. Века сузились до одного инстинкта: убивать, чтобы жить. Это было прекрасно и чудовищно одновременно. Потому что моя жажда крови вступала в войну с реальностью.

Обретение бессмертия было даром, обещанием того, чего я ждал. Но со временем я понял, что это был вовсе не дар и не милость. Это было проклятием. Я боялся, что моя жена никогда не вернется ко мне. И все это было напрасно.

Я покачал головой и вернулся в настоящее. Клара все еще лежала на кровати, простыни, натянутые до шеи, прикрывали укус и синяк, которые ей оставил, но я не видел, женщину, которой она сейчас была.

Я видел, ее прежней. Ту, кем она на самом деле в глубине своей души. Я видел то тепло, которое согревало меня зимой. Я видел, что она моя. Ведь я поклялся, что снова ее найду. И нашел. Поэтому она здесь прямо предо мной.

Вечность была одновременно жестока и милосердна. Милосердие было в лице Клары. Но она меня не помнила. Лезвие боли вновь вошло в моё сердце. Когда она медленно очнулась, я затаил дыхание. А когда ее взгляд остановился на мне, она крепче вцепилась в свое одеяло, ее глаза расширились от страха и замешательства.

Я смотрел, как её горло двигается, словно она ищет слова. Я мог бы перевернуть весь мир, чтобы получить то, что хотел. Как делал это сотни лет. Хотел заставить её вспомнить всё, что было, между нами. Но не хотел, чтобы моя единственная и неповторимая любовь меня боялась. Я не хотел ни к чему ее принуждать.

Хотя я уже это сделал, ведь удерживал её здесь против воли.

Я стиснул зубы от этой мысли.

Воспоминания, это как хрупкое стекло. Слишком сильное давление разрушило бы все, что я смог построить с Кларой. Поэтому, я сократил дистанцию, между нами, с осторожностью, хотя в душе бушевала буря.

— Клара, — тихо произнёс я ее имя, позволяя ему звучать мягко, как шёлк, которым я ласкал её обнажённое тело. Я хотел, чтобы сначала её коснулась нежность моего голоса, а позже мои губы и руки. — Ты в безопасности.

Она не отшатнулась от меня. Только моргнула, поудобнее устроилась в постели, отодвинувшись немного подальше. Я хотел использовать свои руки, чтобы успокоить и обнять ее, чтобы в конечном итоге заявить на нее права. Но каждое мгновение, проведенное с Кларой, требовало терпения.

В воздухе витал запах ее гнева, похожий на запах свежей краски. От этого кровь во мне закипела, и я впервые за долгие годы ощутил, как моё тело откликается. Её губы дрогнули.

— Это не судьба, — тихо сказала она. — Похитить и удерживать меня здесь не может быть судьбой.

Я промолчал. Ведь мой ответ ничего бы не изменил.

— Ты сумасшедший ублюдок, — прошептала она, будто сама не хотела, чтобы я услышал.

Я усмехнулся, и она сузила глаза, глядя на меня.

— Ты называла меня и похуже, — сказал я, и воспоминание о жарких спорах, о смехе за вином, о коже, сливающейся с моей, пронеслось, как тень. Бывший любовник. На миг это смягчило меня и тут же ранило. — Со временем ты узнаешь меня снова. Вспомнишь. Я в этом уверен.

Она прижала кончики пальцев к своему горлу, места, где недавно касались мои зубы, ее изящные пальчики очертили отметину, словно напоминая себе, что это было на самом деле.

Она съёжилась и казалась меньше, чем любое воспоминание, которое я хранил. Во мне проснулась древняя нежность, которую я проявлял только к ней. Я почти наклонился к кровати и убрал прядь волос с ее лица. Я делал это тысячу раз, когда она была жива и была моей женой.

Я почувствовал момент, когда она закрылась. Борьба в ней постепенно утихала, но не из-за капитуляции, а из-за того что, усталость поглощает утопающего. Я не хотел, чтобы она молчала. Не хотел, чтобы она от меня закрылась. Но это требует времени. А этого момента я ждал веками. Поэтому она может взять времени столько, сколько ей необходимо.

— Я оставлю тебя, но знай, что ты можешь свободно везде ходить и осматриваться. — сказал я. Она даже не взглянула на меня. Но я и не ожидал, что она обратит на меня внимания, хотя знал, что сейчас ей важно побыть одной, поэтому я дал ей такую возможность.

Я вышел из комнаты, остановился у ее двери и закрыл глаза, напрягая все свои чувства. Снаружи мир давил на ставни. Где-то за лесной опушкой пробежало животное. Замок дышал своим древним, медленным ритмом. Он хранил мои тайны крепче, чем могила.

Мне ещё предстоит многое рассказать — о том, как жадная рука друга подсыпала яд в чашку. Я бы рассказал ей все это, но никогда не показал бы, где я разбросал кости человека, который нас предал. Я бы никогда не признался в том зле, которое совершил после ее смерти. Ее страх передо мной был тем, чего я бы некогда не смог вынести.

Но прежде я хочу, чтобы воспоминания о нас, о времени, проведенном вместе, были счастливыми, любящими и страстными. Я хочу, чтобы она вспомнила вино, которое мы пили, тесно прижавшись под мехами, пока огонь шумел в камине. Я бы показывал ей портреты, которые я создавал для нее в каждом столетии, как менялось её лицо, словно вехи моей вечности. Я сидел перед ними и представлял, что она рядом.

Пусть тихий шёпот прошлого подталкивает края её памяти, пока она не сложит все воедино.

Мой голод, словно змей, находился внутри, поднимаясь лишь тогда, когда мне действительно нужно было питаться.

Завтра я начну долгий процесс — разрушать столетия, что стояли между мной и Кларой.

ГЛАВА 8

Клара

Я не знаю, сколько времени простояла так, глядя в окно, в сотый раз, спрашивая себя, как я сюда попала. Но я понимала: от этого не спрятаться. Всё равно не уйти.

Дни, казалось, перетекали один в другой, но я уже не была уверена, сколько времени провела здесь. Я молчала, отказываясь признавать Ивана. Ела и пила только затем, чтобы сохранить силы для побега. А я сбегу.

Даже несколько дней спустя я все еще слышала слова Ивана, которые эхом звучали у меня голове.

— Я хочу всё, Клара. Я хочу тебя всю.

Я закрыла глаза и медленно вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, понять, каков будет мой следующий шаг. Раздался стук в дверь, и выпрямив спину, я выдохнула и никак не отреагировала на стук. Мгновение спустя он распахнул дверь и вошел внутрь.

Я ненавидела то, как хорошо он выглядит.

Ком в горле стал таким плотным, что я с трудом смогла сглотнуть, когда наши взгляды встретились. Всё, что я чувствовала, это медленное, отрезвляющее осознание своего положения, и того, что этот мужчина… не человек. И я ничего не могу с этим сделать.

Тишина между нами затянулась, плотная, как эти каменные стены, заточившие меня в клетку. И единственными звуками, которые были слышны далёкий шум ветра, ударяющего в стены, вой волка, находящегося слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя комфортно.

Нужно быть сильной. Я отвернулась от него и снова уставилась в окно. Затем воздух чуть дрогнул и на долю секунды по моей щеке пробежал холодок. Я дёрнулась, повернувшись туда, где Иван только что стоял у двери и тихо ахнула. Он уже был прямо передо мной.

Широкая, невероятно мощная фигура Ивана заслоняла камин и пляшущие языки пламени. И по тому, как он смотрел на меня, как пожирал взглядом, я поняла, что этот самец смертельно изголодался. И изголодался… по мне.

Я сделала шаг в сторону, и его губы изогнулись в медленной, хищной улыбке, от чего по мне пробежала дрожь. Но, если быть честной, эта дрожь не имела ничего общего со страхом. Я отошла от Ивана, чтобы не потерять голову, потому что меня возбуждало чувствовать его тело, вдыхать этот сильный мужской аромат.

— И куда же ты собралась? — Его голос был низким, смертельно ласковым, обманчиво мягким тоном существа, у которого под кожей скрывался демон.

Я не ответила. Не могла. Я и сама не знала, куда иду.

Он слегка наклонил голову, его сияющие, неземные глаза все еще смотрели на меня, заставляя мое сердце биться чаще. А затем он вздохнул. Глубоко. Медленно. От чего его ноздри слегка раздулись.

— Ты злишься. Немного напугана. — Он сделал шаг ко мне, а я на шаг отступила. — Но знаешь, какой запах сильнее всего?

Я сделала ещё шаг назад… и упёрлась в стену рядом с дверью. Отступать больше некуда.

— Твое возбуждение, — произнёс он уже не человеческим голосом: мощная вибрация прокатилась по комнате и по моему телу.

Мое дыхание стало неровным, прерывистым, и я ненавидела то, что он это слышит, ненавидела, что он чувствует всё, что происходит с моим телом. Мне было стыдно. Просто унизительно, что он улавливает запах моего возбуждения.

— Ты дрожишь, — тихо отметил он, вновь оказываясь прямо передо мной. — Давай солги мне. Скажи, что если я положу руку между твоих бёдер, то не почувствую, насколько ты мокрая.

Я должна была бороться с ним, драться, царапаться и причинять ему боль. Но я застыла на месте, у меня так сдавило горло, что я не могла вымолвить ни слова.

Я провела языком по пересохшим губам, и его взгляд тут же скользнул вниз, отслеживая это движение.

— Ты мне отвратителен, — сказала я приглушенным голосом, и это были первые слова, которые я сказала ему за несколько дней.

Он ухмыльнулся.

— Ты — прекрасная лгунья. — Его пальцы коснулись моей руки, и я невольно ахнула от ощущения, когда глубоко внутри меня вспыхнул жар.

— Ты дрожишь, — продолжил он шёпотом, потягиваясь ко мне ближе, и одним движением сорвал с меня одеяло, швырнув его в другой конец комнаты. — Но дрожишь ведь не только от страха, не так ли?

Мои ногти впились в ладони. Мне нужно было вырваться из этого момента, освободиться от него.

— Ты сумасшедший, если думаешь, что я когда-нибудь захочу этого... тебя. — Мой голос дрожал. Я ненавидела себя за то, что не могла заставить себя молчать.

Хотя выражение его лица было суровым, но я заметила, как на его нечеловеческих чертах промелькнуло веселье. — Но ты этого хочешь, Клара. Я чувствую, как ты сейчас возбуждена. — Он наклонился ближе, так что я ощущала его дыхание на своей щеке, прохладное и странно сладкое. — В конце концов, важно только одно, что ты примешь свою судьбу.

Я резко выдохнула, пульс гулко отдавался в ушах. Тело предавало меня, реагируя на него так, как не должно было и от я должна быть в ужасе. Верно? Меня ведь должно пугать то, что он меня возбуждал?

И когда волна злости и силы прокатилась по мне, я резко вытянула руки и толкнула его в грудь, уверенная, что он не сдвинется. Но он плавно, размеренно отступил на шаг. Иван позволил мне это.

Он долго изучал меня, тяжесть его взгляда была невыносимой. И наконец, он произнёс:

— Я хочу тебя, Клара. Во всех смыслах, какими мужчина может обладать женщиной.

От этих слов у меня перехватило дыхание, и мое тело охватил неистовый жар. Мои пальцы вцепились в ткань сорочки, сердце бешено колотилось о ребра. — Ты не мужчина, — прошептала я.

Он ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— Я тебе не принадлежу, — сказала я, ненавидя то, как неуверенно это прозвучало.

Его ухмылка превратилась в мрачную широкую улыбку. Он все понял.

Мой желудок болезненно скрутило, и я отвернулась, не в силах больше выдерживать его пристальный взгляд. В горле у меня пересохло, в голове проносились тысячи мыслей, и все они приводили к одному и тому же неизбежному выводу.

Прежняя жизнь, которая у меня была, закончилась, но что это на самом деле меня ждет дальше? Страшнее всего было осознавать, что Иван никуда не торопится. Он будет ждать. Он будет ломать меня медленно. И в конце концов получит своё.

Я повернула голову и увидела сбоку от себя зеркало. У меня перехватило дыхание.

Я уставилась на внушительную фигуру Ивана. О... Боже... его отражение заставило меня прикрыть рот рукой, пока чистый, животный ужас накатывал волной. В зеркале его фигура была иной: проступающие острые кости, обтянутые кожей, которая в тусклом свете камина казалась почти прозрачной. Он склонил голову набок и встретился со мной взглядом в зеркале, у него были впалые черные

А его рот... он не мог полностью сомкнуться, потому что у него были неровные, чудовищно большие зубы, словно созданные только для того, чтобы пожирать. Он ухмыльнулся, показав мне эти ужасные клыки, и я почувствовала, как по моей щеке скатилась одинокая слеза.

Я перевела взгляд на его руки, которые были когтистыми, неестественными и похожие на звериные. И хотя он еще не пошевелился в зеркале, но мне показалось, что он стал ближе, что его тело прижималось к моему, словно кокой-то мираж.

Я повернулась к нему лицом, но он все еще был в нескольких шагах от меня, несмотря на то, что отражалось в зеркале.

— Что ты видишь, Puiul meu? — пробормотал он. (прим. Puiul meu с румынского в данном контексте переводится как: «моя малышка»)

— Чудовище, — прошептала я.

Я не хотела признавать — ни себе, ни вслух, — что самая большая часть меня… всё равно хочет его.

ГЛАВА 9

Клара

Это слово еще долго продолжало звенеть у меня в ушах после того, как сорвалось с губ.

Чудовище.

Наверное, мне стоило бы почувствовать себя в безопасности, произнеся его вслух, будто, назвав то, что преследует меня, я лишу его силы. Но всё, чего добился мой шёпот, это лишь сделал воздух, между нами, гуще.

Слова правды будто просочилось в самые стены, пропиталось ими и вернулись ко мне отягощенной тишиной.

Хотя я уже видела его истинную сущность: его когти и зубы были созданы для того, чтобы разрывать плоть. Но все же я не могу отрицать, что не ощущаю того ужаса, который действительно должна испытывать.

А ещё это необъяснимое влечение. Эта обжигающая пульсация в моем теле. Хоть передо мной и стоял демон из ночных кошмаров, но все же каждое нервное окончание тянулось к нему, будто он был единственным, что мне было нужно на земле.

И именно это пугало меня по-настоящему.

Иван никак не отреагировал на мое обвинение. На самом деле, уголки его губ даже немного изогнулись, создавая легкую тень улыбки. Затем он слегка наклонил голову — это был тот же жест, который я уже видела в отражении зеркала, но сейчас в реальности, это было более медленно, обдуманно и почти заинтересованно.

— Значит, ты все поняла, — пробормотал он. — А я все гадал, сколько же времени это займет.

От звука его слишком ровного, слишком глубокого голоса у меня по спине пробежали мурашки. Но я заставила себя расправить плечи и вздернуть подбородок, хотя мои ноги дрожали.

— Ты… ты чудовище, — повторила я, но уже более твердым голосом.

Его темные глаза сверкнули, едва различимые в бликах огня. — Думаешь, что, так назвав меня, ты обретаешь власть.

— А разве нет? — спросила я, но даже для меня это прозвучало неуверенно.

Его улыбка стала шире, тем самым немного обнажив острые белые зубы, которые принадлежали скорее сущности, чем человеку. — Нет, Клара. Это только делает тебя моей, не иначе.

Я сглотнула и сильнее прижала к себе тонкое одеяло. У меня так сдавило горло, что следующие слова едва ли вырвались наружу. — Что тебе нужно? Точнее, что на самом деле тебе от меня нужно?

В ответ его пристальный взгляд скользил по мне медленно, расчетливо, и, хоть я и ненавидела себя за это, но пламя в моем теле еще больше разгоралось под тяжестью такого внимания. Я поняла, что ему совсем не нужно ко мне прикасаться, чтобы я смогла почувствовать себя обнаженной.

— Ты уже все знаешь. И можешь это почувствовать.

Он хотел меня. Но для чего? Я качаю головой, отчаянно пытаясь это отрицать и найти хоть что-то существенное, за что можно было бы зацепиться.

Он улыбнулся, и даже если сейчас я смотрела на мужчину, стоявшего передо мной, но другой его чудовищный облик не выходил у меня из головы.

Я резко отвернулась от него и пересекла комнату, отчаянно пытаясь увеличить расстояние, между нами. Мои босые ноги скользили по камню, но, как бы далеко я ни отошла, гнетущее ощущение его присутствия заполняло комнату.

— Держись от меня подальше, — прошипела я срывающимся голосом, тем самым выдавая, насколько я была близка к тому, чтобы заплакать.

— От тебя? — он тихо спросил, теперь уже за моей спиной, хотя я вообще не слышала, как он приблизился. — Ты думаешь, что я так просто это сделаю, — прорычал он. — Думаешь, я смогу?

Я развернулась, пытаясь разглядеть его перед собой, когда мое сердце бешено, забилось о ребра. Огонь отбрасывал тени на его лицо, намекая на демоническую сущность, на зло, которое я видела в зеркале. У меня защемило в груди, но я не могла понять от чего.

Я продолжала отступать, пока моя спина не уперлась в холодный камень. Удар от столкновения встряхнул меня, но в то же время удержал на ногах. Я прижала ладони к стене по бокам от себя, от чего одеяло упало на пол. — Ты можешь пугать меня, сколько хочешь, — я прошептала, и мое дыхание было прерывистым, — но я никогда не буду той, кем ты хочешь. Я никогда не буду твоей.

Лицо Ивана выражало абсолютную уверенность. — Малышка, — промурлыкал он, и такой тон его голоса что-то глубоко затронуло внутри меня. — Ты всегда мне принадлежала. Просто этого не знала.

Я прикусила язык, чтобы не сорваться от таких резких слов. Я не хотела его злить. Потому что не знала, на что он способен. Затем он шагнул вперед, медленно, уверенно, пока пространство, между нами, не стало вибрировать от его присутствия. Тело снова меня предало, ведь я дрожала не от страха и не от холодного камня, к которому была прижата, а от возбуждения, которое вызывало у меня абсолютное отвращение.

Он глубоко вдохнул, раздувая ноздри, словно хотел насладиться запахом моего стыда. О, боже… Иван чувствовал запах того, что он со мной сделал.

— Вот она, — прошептал он. — Правда, которую ты так пытаешься отрицать. — Затем он ухмыльнулся. И я ненавидела то, каким он был красивым. — Ты можешь продолжать лгать своими прелестными губками, но твое тело всегда будет предавать тебя.

Мое лицо запылало, и я отвернулась, не желая ловить его слишком властный взгляд. Но он поймал мой подбородок большим и указательным пальцами, его прикосновение было одновременно нежным и настойчивым. Иван повернул мое лицо к себе, и я снова увидела за его плечом отражение — чудовище, наложенное поверх мужчины. Оба смотрели и жаждали меня.

Слеза скатилась по моей щеке прежде, чем я осознала, что произошло. Он наклонился ближе, касаясь губами моего

Слова врезались в меня, словно бетонная плита. И все же, когда он отпустил мой подбородок, меня внезапно стало холодно, и мои колени почти подогнулись от того, что его не стало. Он отступил, создавая, между нами, дистанцию, в которой я так отчаянно нуждалась.

Он отошёл к камину, выпрямившись во весь рост. На миг он выглядел обычным мужчиной. Широкие плечи, очерченные отблесками огня, мощная спина, переходящая в узкую талию. Его ладонь лежат на каменной полке, будто он глубоко погружён в свои мысли.

Но я знала правду. Зеркало показало мне, что скрыто под кожей.

Я хотела сказать, что это сон. Что монстры, демоны и сам дьявол — вымысел. Но я видела отражение. Виделаего. И отрицать было бессмысленно.

Конечно, я слышала суеверные истории от своей бабушки. Вампиры. Злые духи. Она верила в невозможное.

Я видела бесчисленное количество фильмов о Дракуле, но никогда не принимала это за реальность.

До этого момента.

— Отдыхай, — сказал он, наконец, его голос больше не был резким, а стал низким и проникновенным. — Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили еды. Моего ответа он ждать не стал. Иван двинулся к двери, тени изгибались, расступались и перемещались вместе с ним, как будто боялись силы, которой он обладал.

Прежде чем я смогла собраться с духом и заговорить, он уже ушел, большая дубовая дверь захлопнулась с тихим, окончательным стуком. Тишина, воцарившаяся после этого, начала меня душить.

Я едва добрела до кровати и упала на нее, закрыв лицо руками. Мой пульс все еще бешено колотился, кожа была влажной от пота. Я хотела кричать, но какой в этом был смысл? Никто бы не услышал. А даже если бы и услышал, никто бы не пришел мне на помощь.

Я позволила себе откинуться на спинку кровати, уставившись на толстый и затейливо расшитый балдахин над головой. Каждая клеточка моего тела болела от правдивости его слов. От его заявления.

Он был чудовищем, объявившим меня своей. Но… это пробудило во мне интерес, которому не должно было быть места. От этого признания меня затошнило.

Некоторое время спустя он принес мне домашний суп, хлеб и воду. Но у меня не было аппетита, поэтому я не притронулась к еде.

В какой-то момент усталость взяла надо мною вверх и, свернувшись калачиком, я уснула. Мне приснился, приснилось, как острые зубы впиваются мне в горло, как кровь стекает кожа и заливает его рот, а следом волна возбуждения, пропитывающая меня до дрожи.

Я проснулась с криком, задыхаясь, с крепко сжатыми бедрами, мое тело горело от стыда. Я хотела содрать кожу, смыть с себя всё, что чувствовала. Но я лишь сидела в полной тишине и смотрела на закрытую дверь, ожидая, когда он вернется.

Потому что я знала, что он вернется.

ГЛАВА 10

Клара

Дни сменялись. К этому времени моя семья уже наверняка забила тревогу. В галерее заметили бы моё отсутствие. Люди точно искали бы меня.

Сквозь ставни и плотные шторы просачивался свет слабый, бледный, будто солнце тщетно пыталось выжать из себя подобие света.

Он проникал в комнату, делая ее гнетущей и тяжелой. Даже при дневном свете замок казался неживым.

Я чувствовала себя не в своей тарелке. Все это казалось неправильным. В комнате слегка пахло дымом и стариной, но не той, что обжигает нос, а глубокой, благородной, будто хранящей века знаний.

Я медленно села, сорочка прилипла к коже. Мне было неприятно осознавать, что он переодел меня в нее, пока я спала, но другая часть меня, темная и несколько извращенная, чувствовала иначе. Но думать об этом я вовсе не хотела.

Горло болезненно пульсировало в том месте, где был его рот. Каждый раз, когда моя рука поднималась, чтобы дотронуться до места укуса, я отдергивала ее, отказ от признания мог стереть следы доказательства. Вместо этого я дотронулась до своих щек, моя кожа была теплой и, несомненно, покраснела.

Потому что я знала, что там. След.Его. Рана уже давно должна была начать заживать, но все ещё оставалась свежей.

Огонь в камине догорал, остались лишь тусклые угли, и холод пробрал меня до костей. Тени сбились в углах, словно насмешливо заявляя, что принадлежат этому месту больше, чем я. Стены будто нависали надо мной, напоминая, насколько я мала в сердце этого замка.

Я хотела выбраться отсюда.

Я встала, нашла свою свежевыстиранную, аккуратно сложенную одежду на стуле у камина и оделась. Подойдя к двери, сказала себе, что она наверняка заперта. Но вдруг…

Пол под моими босыми ногами был ледяным. Этот ублюдок мог бы, хотя бы оставить, чертовы носки. Мои пальцы замерли, прежде чем я коснулся железной ручки. Холодная, скользкая, тяжелая. Я опустила её вниз, затаив дыхание, и с едва слышным скрипом дверь поддалась.

И от факта, что она открылась, мой пульс стал биться в бешеном ритме. Но не надо быть глупой наивной девочкой. Он хотел, чтобы я это увидела. Чтобы я проверила границы дозволенного, тем самым напоминая мне, что это все еще его мир, к чему бы я ни прикасалась.

Коридор тянулся в двух направлениях, он был длинным и тихим, увешанный выцветшими гобеленами и перекошенными картинами. Я выскользнула наружу и закрыла за собой дверь, прислонившись к ней всего на секунду. Моя грудь тяжело вздымалась. Я все еще не была свободна — я просто знала это, — но едва я открыла дверь, как у меня возникло ощущение, что я украла у него частичку его контроля.

Я двигалась осторожно. Воздух здесь был более прохладным, влажным, пропитанным ярким ароматом свечного воска и покрытым лаком деревом. На стенах висели гобелены с замысловатой вышивкой, цвета которых уже выцвели от времени. На них были изображены сцены охоты и сражений, которые расплывались в неясные мазки.

Картины тоже были ничуть не лучше — портреты мужчин и женщин, чьи глаза помутнели, превратившись в лишь тени. Они смотрели на меня, словно напоминая: я здесь чужая. И уйти я не смогу.

Каждый мой шаг казался слишком громким.

Коридор резко изгибался и переходил в длинную галерею. Высокие окна впускали бледный свет, разбивающийся о витражи с изображениями зверей и битв. В тех

Он подступал почти вплотную. На горизонте виднелись бесконечные зеленые деревья, полные жизни. Я выросла в городе, где звуки никогда не стихали. Здесь же тишина давила на меня, как тяжелый груз.

Смогу ли я убежать? Выбраться из этой крепости? Смогу ли я пробраться сквозь эти бесконечные деревья и добраться до деревни? До телефона? До людей? Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Одна мысль об этом наполняла меня одновременно надеждой и удушающим страхом?

— Ты думаешь, как далеко сможешь убежать, прежде чем я поймаю тебя? — сказал он голос. Низкий. Бархатистый. Прямо за моей спиной.

Я вздрогнула, тяжелое дыхание вырвалось из легких, когда я обернулась. Он был там, в дальнем конце коридора, его рост заполнял огромное пространство, отчего оно почему-то казалось совсем крошечным. Иван двигался не как человек, а как тот, кто привык, что мир перед ним отступает.

— Ты оставил дверь открытой, — слова у меня вырывались резко и неуверенно.

— Я хотел, чтобы ты поняла. — Он подошел ближе тихо, расчетливо. — Что хоть я и не могу тебя отпустить… ты не пленница.

— Разве? — Я фыркнула и скрестила руки на груди. — Если я не могу уйти, то это означает, что я пленница, — огрызнулась я, отступая на шаг.

Его губы изогнулись в улыбке, но это не было проявлением доброты или мягкости. То, как он держался, так спокойно, собранно и воинственно, — действовало сильнее любой угрозы.

Я возненавидела себя за то, что мой взгляд скользнул по его телу. Невероятная ширина плеч, рельефные мышцы под его рубашкой. Он заполнял собой коридор, будто он был построенным вокруг него… только из-за него.

Его присутствие душило меня сильнее, чем нехватка воздуха.

— Я не хочу быть здесь, — Мой голос дрогнул, но я выдавила из себя эти слова.

— Знаю. — Его взгляд пригвоздил меня к месту. — Но со временем ты поймешь, что действительно хочешь быть здесь — Он жестом велел мне идти вперед. И я пошла.

Я ненавидела себя за это, но ноги двигались сами по себе. Он повел меня по коридору и повернул за угол. Я хранила молчание, пока мы не вошли в библиотеку, где пахло дымом, кожей и пергаментом. Воздух был густым от времени. Каждую стену заполняли книги, высокие стеллажи уходили ввысь, и все на них было аккуратно расставлено.

Многие корешки были потрескавшимися, окрашенными во все мыслимые и немыслимые цвета, которые казались выцветшими от солнечного света и времени.

— Ты проголодалась, — Его голос скользнул по воздуху, касаясь моей кожи. А взгляд на мгновение остановился на моем горле.

Инстинктивно я дотронулась до шеи, прежде чем обхватила себя руками. — Я в порядке.

В животе у меня заурчало, доказывая ему, что я лгунья, мою кожу покалывало, а внизу живота разливался жар.

То, как Иван смотрел на меня — будто я была кем-то особенным и одновременно его добычей — заставляло меня трепетать. Я хотела ненавидеть это. Я, правда, хотела его ненавидеть. Но пульсирующая боль у меня между бёдер становилась только сильнее.

— Почему я? — прошептала я.

Его губы слегка изогнулись, и, Боже, даже от этого намека на улыбку у меня подогнулись колени. — Потому что я ждал тебя, Клара. Задолго до того, как ты вошла, в мои владения … я ждал тебя.

Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. Но я не отступила. Не в этот раз.

Он наклонил голову, прожигая меня взглядом. — Я так долго был один, что забыл, какой ужасающей может быть, правда. Я ждал тебя веками, Клара. Мысль о тебе, то, что ты заставляешь меня чувствовать, то, как ты смотришь на меня. Все это. Это было моим так долго, что я не знаю ничего другого.

Искренность в его тоне ранила сильнее, чем любое лезвие.

Я должна была бежать. Кричать. Швырнуть в него что-нибудь. Вместо этого я стояла — разрываясь между ужасом и необъяснимым притяжением.

Наконец, он отступил, давая мне пространство, о котором я не просила, но в котором отчаянно нуждалась. — Ешь, отдыхай, изучай. — Его голос стал тише, глубже. — Но запомни, Клара. Если ты убежишь, я последую за тобой. И я тебя найду.

Его слова прозвучали как клятва. Когда он ушел, я, наконец, выдохнула.

Колени ослабли, и я сползла по стеллажу на пол, закрыв лицо руками. Я не должна была хотеть ничего так сильно, как сбежать.

Тогда почему я сижу здесь и гадаю, что именно Иван хотел со мной сделать, и почему мое тело горит от тех самых образов, которые возникают в моей голове?

ГЛАВА 11

Клара

Я должна его ненавидеть.

Все во мне кричало о том, что я должна презирать это место. Презирать его. Я должна была хотеть выцарапать клеймо на своём горле, которое жгло, словно знак его собственности.

Но когда дверь библиотеки за ним закрылась, и я осталась совсем одна, то гнетущая тишина не показалась мне победой. Это похоже на пустоту, как будто тяжесть его присутствия отпечаталась в этих стенах — и во мне.

Я не могла избавиться от тревоги, которая накатывала вместе с его отсутствием, сколько бы воздуха я ни втягивала в лёгкие. Я прижала ладонь к книжному шкафу, касаясь стоящих на полке книг в потрескавшейся кожаной обложке.

Меня все еще пробирала дрожь, но не только от страха. Тело ныло от потребности. Я понимала, что это постыдно и неправильно, но я не могла перестать прокручивать в голове то, как его глаза прожигали меня насквозь, когда он сказал, что я именно та, кого он так ждал.

Столетия. Иван сказал, что ждал меня сотни лет. Так долго, что одиночество почти свело его с ума.

Я хотела сбежать. Действительно хотела. Я думала о своей семье. Как слушала мягкий голос матери по телефону и тихо смеялась, вспоминая ужасные шутки отца. Я даже скучала по рассказам бабушки и дедушки о далёких временах и жизни в такой далекой стране.

Боже, ведь когда я с ними разговаривала, то могла чувствовать запах свежего лимона и чеснока на кухне и ощущать тепло домашнего очага.

А здесь? Каменные стены и тени. Темнота и одиночество. Я оказалась в ловушке с мужчиной, который вовсе не был мужчиной. Больше нет.

Он чудовище, вымышленный персонаж, который считает, что я его судьба.

И когда я закрывала глаза, то ненавидела себя за то, что какая-то часть меня ему поверила.

Замок будто дышал вокруг меня, как живое существо,

Свет проникал в солярий, и витражное стекло поднималось высоко, пропуская внутрь цветные лучи, которые окрашивали пол в радужные тона. Я выглянула в окно, всматриваясь в лес за ними.

Свобода была прямо предо мной. Если бы я только могла выскользнуть, исчезнуть за этими бесконечными деревьями, может быть — всего лишь может быть — я смогла бы вернуться в деревню. К людям. В безопасное место.

Моя грудь вздымалась в панике при одной мысли об этом. Надежда была дикой и опасной, но она была моей.

— Ты снова думаешь о побеге.

От звука его голоса я застыла.

Я обернулась, пульс грохотал в ушах, он вышел из тени, как будто все это время был ее частью. Рубашка облегала точеные линии его тела; темные глаза слабо светились, отражая бледный свет. Он был чудовищно красив.

Иван во всем напоминал опасного хищника, но все же его шаги были терпеливыми, размеренными. Осторожными.

— Я скучаю по своей семье, — выпалила я, но предательская дрожь в голосе разрушила остроту слов. — Мне здесь не место.

Он сократил расстояние, между нами, с медленной, уверенной неторопливостью, пока его присутствие в итоге не нависло надо мной, как ещё одна стена.

— Ты принадлежишь этому месту больше, чем любому другому.

Его рука поднялась, костяшки пальцев коснулись линии моего подбородка с такой невыносимой нежностью, но я все равно вздрогнула.

— А твоя семья… — Его взгляд скользнул к моим губам. — Они никогда не дадут тебе то, что дам тебе я. Я твоя семья.

Его прикосновение обжигало, и мое тело предало меня, выгибаясь, склоняясь к тому, чего, как я клялась, что не хотела.

— Я не хочу тебя. — Слова вырвались сами собой, горькие, отчаянные, но лишенные настоящей злости.

Он издал жесткий смешок, который говорил о том, что он все знает. Иван наклонился, приблизил губы к моему уху и прошептал: — Тогда почему твоё сердце бьётся так быстро для меня, сладкая?

Жар словно волна хлынул по моему телу, который я не могла скрыть. Бёдра сжались, дыхание сбилось.

Иван вдохнул, низко, удовлетворённо зарычав, будто он впитывал запах моего возбуждения.

— Твой разум меня не помнит, но твоё тело да. — Его рука скользнула ниже, зависнув опасно близко над моей киской, но не касаясь. — Я бы боготворил тебя так, как ни один смертный мужчина не смог бы. Ты чувствуешь это, не так ли? Эту связь, которую мы оба не можем отрицать.

Я прикусила губу, пока не почувствовала вкус крови, этот медный привкус неприятно поразил мои вкусовые рецепторы. Я ухватилась за эту острую боль, как за что-то то реальное.

Иван был так близко, что, когда он наклонился ко мне, я почувствовала благоговейный трепет, зажатая между его твердым телом и окном позади меня.

Я застыла, все мои мышцы напряглись, когда я почувствовала, как его губы едва прошлись по моему горлу, касаясь отметины, где он укусил меня несколько дней назад. Но затем реальность обрушилась на меня, и я ахнула, прижимая ладони к его груди. Я не оттолкнула его, хотя должна была.

Воздух между нами сгустился, словно пропитанный электричеством. Мне хотелось кричать. Я хотела оттолкнуть его. Я хотела утонуть в нем, пока не забуду все причины, по которым мне следовало бежать.

Его губы остановились в миллиметре от моей кожи, но голод, исходящий от него, был почти осязаемым. — Еще раз скажи, что не хочешь меня, — прошептал он. — Солги себе. Солги мне.

Я слегка опустила взгляд и увидела, как его руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели, предплечья напряглись так сильно, что сквозь рубашку проступили мускулы.

Мне следовало бы проклинать его, послать его к черту. Боже, я должна была это сделать. Но слова застряли у меня в горле, растаяли от жара, разлившемся у меня между бедер.

Иван отстранился ровно настолько, чтобы я смогла увидеть темный голод, вырезанный в каждой линии его лица. Его зрачки светились жутким белым светом, пульсируя искрами одержимости. Одержимости мной.

— Я был один так долго, что забыл, насколько пугающей может быть, правда, — сказал он твердым, как камень, голосом. — Я забыл, как быть джентльменом и не торопиться. Но я так долго ждал тебя, Клара. Мечтал о тебе. И теперь, когда ты здесь, мне трудно контролировать даже свои низменные желания.

Его исповедь осела во мне, как тяжелый груз. Я задрожала от того, чему не хотела давать названия. Когда Иван отступил, я не почувствовала облегчения и, черт возьми, не стала копать глубже, чтобы понять, что же именно я чувствовала.

Его взгляд задержался сначала на моих губах, затем на горле и, наконец, на дрожащих руках.

— Такая сладкая, — пробормотал он. — Такая красивая.

С этими словами он исчез, его тень растворилась в темноте коридора, пока меня снова не поглотила тишина.

Но почему мое тело все еще пылает, а разум все еще воспроизводит ощущение его губ на моей коже и грубый шепот его голоса, обещающий вечность?

И почему, черт возьми, я дрожу от желания, а не от страха?

ГЛАВА 12

Клара

Я не могла заснуть после того, как он оставил меня в солярий (Комната на верхнем этаже замка, либо вся верхняя часть замка, часто используемая в качестве личных покоев). В коридоре было так холодно, что мое тело покрылось мурашками. Я обхватила себя руками и двинулась вперед, не торопливо переступая с ноги на ногу.

Я не знала планировки замка, кроме нескольких парадных залов, которые успела увидеть во время своих скитаний, но теперь я просто куда-то шла, потому что сейчас это было единственное, что мне оставалось делать.

Я оказалась в коридоре, которого раньше не видела. И сразу уловила запах, от которого в носу защипало. Железо. Металлическая нотка, которая оседает в горле, будто я держала во рту монету. Я почувствовала его еще до того, как осознала, что это.

Каждый вдох раздирал мне горло. Пульс слишком громко отдавался в ушах. Я снова и снова слышала голос Ивана, его исповедь, похожую на лезвие, которое скользит по горлу: «Я ждал тебя веками».

Замок словно сдвинулся вокруг меня. Свет померк, и ночь затопила каждый дюйм древнего замка. Я приказала себе стоять на месте. Но знала, что не смогу спрятаться; я могу запереться где-нибудь и надеяться,

Мне следовало уйти. Мне следовало бы бежать обратно в свою комнату, запереться там и кричать, пока не задрожали стены. Но вместо этого я пошла на запах, пока он не стал таким сильным, и я не оказалась перед дверью. Я дотронулась до ручки; латунь была холодной и жесткой.

Тихий голосок в моей голове велел вернуться назад. Но вместо этого я толкнула дверь внутрь и увидела неглубокий каменный лестничный пролёт, ступени которого были вытерты веками до формы полумесяцев. И прежде, чем я успела передумать, я уже спускалась вниз. С каждым шагом воздух наполнялся медным запахом, пока у меня не защипало в носу.

Лестница вела в низкий, сводчатый подвал. Холодный, влажный камень поднимался колоннами к ребристому потолку, а по полу тянулся узкий желоб, унося ленточку тёмной воды к решётчатому стоку. Металлический запах снова накрыл меня.

Живот скрутило. Я могла бы продолжать обманывать себя, но чем глубже я погружалась, тем невозможнее было это отрицать.

Кровь.

Туннель расширился, превратившись в комнату, и я резко остановилась, испытав шок.

Моему мозгу понадобилась секунда, чтобы осознать, что предо мной— олень, кажется, самец — его рога ловили колеблющийся свет свечей, танцующих в тёмном склепе. Он лежал на боку, ноги раскинуты неестественно, грудь не двигалась. Я поняла, что это было...ужасающая выставка художника-убийцы, выставленная на всеобщее обозрение.

Рваная рана на боку, глубокий, неаккуратный укус на горле. Глаза расширились сами собой, прежде чем я смогла отвести их от туши. И мой взгляд упал прямо на него.

Иван стоял в углу, наполовину поглощенный тенью, с опущенной головой и бледно светящимися глазами. Он выглядел… неправильно. Сработал инстинкт, и я отступила, понимая, что смотрю на то, что скрывалось под обликом человека — на чудовище, чьё дыхание я ощущала за зеркалом его человечности.

Нижняя часть его лица, грудь и руки — те самые руки, которые так нежно держали мое лицо, — были до запястий покрыты чем-то темным и блестящим. И мне ненужно видеть цвет, чтобы понять, что это. Он стоял пугающе неподвижно. И целиком сосредоточен на мне.

Звук, который он издал, едва ли можно было назвать звуком. Он был низким, звериным, который пробуждает кошмары в глубинах сознания. Он пробежал по моей коже и заставил каждую мышцу в моем теле напрячься, либо чтобы я смогла с ним бороться, либо, чтобы убежать. Я прижалась к каменной стене, сердце бешено грохотало, крик застрял в горле. Но под слоем ужаса, шевельнулось что-то еще… необъяснимая уверенность в том, что я не его добыча.

Он не причинит мне вред. Но реальность говорила громче.

Паника захлестнула меня. Он закрыл глаза и отступил глубже в угол, пока темнота не поглотила его целиком. Затем, спустя долгие, мучительные секунды, он шагнул вперед, в свет свечи, и воздух вырвался из моих лёгких.

Он сбросил чудовищный облик, обнажив жестокую красоту мужчины. И все же… вся эта кровь. Жар вспыхнул во мне, как молния. Рот у него был весь красный, два острых клыка не оставляли сомнений в том, кто он такой и для чего был создан. Кровь стекала по его горлу, оставляя дорожку на мощных мышцах его груди, все ниже стекая по рельефному прессу, прежде чем пропитать ткань его брюк.

Эти зубы были созданы для того, чтобы рвать, вгрызаться и высасывать жизнь до полного опустошения тела.

Какое-то время мы не двигались, оба попав в одну и ту же темную ловушку. Подземелье, казалось, дышало тяжестью крови пропитавший каменный пол, холодный воздух клубился вокруг меня, будто побуждая повернуться и бежать.

Не отрывая от меня взгляда, он подошел к оленю и присел рядом с ним на корточки. Он положил широкую ладонь ему на грудь, поглаживая пальцами спутанный мех с нежностью, которая так шла в разрез с происходящим, от чего у меня внутри что-то сжалось. Его губы двигались, и тихий шёпот рвался наружу — слова, которых я не понимала, но они показались мне странно знакомыми.

И мне не нужно было знать язык, чтобы понять. Какая-то маленькая часть меня, уже все поняла и прошептала правду, прежде чем мой разум успел ее осознать… он благодарил это существо за его жизнь.

Интонация его голоса затронула что-то глубоко внутри меня. Я не должна была узнавать этот звук, но он струился сквозь меня, как эхо, которое я когда-то слышала. Мурашки пробежали по рукам, но не от страха, а от узнавания. Как будто когда-то, в другой жизни, он шептал мне те же слова, которые предназначались только мне.

Иван не скрывал, кто он такой. Не притворялся. Он просто вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая кровь, превращая ее в темную маску. Когда он заговорил, его голос был ровным и низким, более глубоким, чем я когда-либо слышала.

— Сначала я питался только людьми, — сказал он. — Десятилетиями. А точнее, несколько веков. Моими врагами. Худшими представителями человечества. И единственное милосердие, которое я себе позволил — не убивать невинных. Я даже не помню, когда начал питаться животными. Но этот... — Он указал на оленя. — Он умирал на границе моих владений. Он бы не увидел рассвет. Поэтому я проявил над ним милосердие.

Я сглотнула. Привкус во рту стал кислым. — Ты не питаешься людьми? — Эти слова показались мне абсурдными, даже когда я их произнесла. — Ты их больше не убиваешь...?

— Я питаюсь лишь по необходимости. И не убиваю уже сотню лет. — Он больше ничего не стал объяснять, а я спрашивать. Потому что не уверена, что хочу услышать ответ.

Тишина окутала каменную комнату, от которой меня пробрало холодом изнутри. Олень лежал неподвижно, его черные глаза остекленели, печаль не покидала его даже после смерти. Мои руки безвольно повисли по бокам, и я впилась ногтями в ладони, пока полумесяцы не отпечатались на коже.

— Я не хотела сюда спускаться, — прошептала я. — Не хотела... увидеть это.

— Я тоже не хотел, чтобы ты это видела, — ровным голосом произнес он. — Но это было неизбежно. Тебе нужно было увидеть… по-настоящему увидеть, кто я такой, Клара.

Мое горло сжалось. — Зачем? Зачем ты хотел, чтобы я это увидела?

Какое-то мгновение он просто молчал. Затем Иван тихо пробормотал:

— Потому что ты моя. И дьявол уже завладел тобой, Клара. Да я хищник, но я бы никогда не причинил бы тебе вреда. И никому не позволю приблизиться достаточно близко, чтобы попытаться.

Он отошёл от туши к каменному умывальнику в стене, который я раньше

Это выглядело как ритуал — порочный и осознанный одновременно. Когда Иван обернулся, чудовище никуда не исчезло. Он просто спрятался, будто специально надел маску только для меня.

— Ты боишься, — тихо сказал он. — Злишься. — Это были не вопросы. Его голос смягчился ровно настолько, чтобы ослабить остроту моего страха.

— Я... — Слово застряло в горле. Я смотрела вниз, пытаясь ухватиться за что-нибудь, повторяя себе снова и снова, что я не стану его пленницей, я не стану жертвой. Я была отвратительно напугана. И всё же, глубоко внутри, я чувствовала кое-что ещё.

Я была загипнотизирована его видом. Но и в ужасе от огня, разливающегося по моим венам.

И вдруг это накрыло меня так резко, что я едва не потеряла равновесие. Воспоминание. Не цельное. Не ясное. Лишь фрагмент. Как удар холодного воздуха. Запах железа и древесного дыма. Рука — рука Ивана — ласкающая мои волосы, его шёпот у моего уха. Тон был низкий и отчаянный. Но я знала, что это были слова любви.

Воспоминание исчезло так же быстро, как пришло.

— Я не знаю почему, — сказала я, наконец, слабым голосом, — Но часть меня чувствует, что я уже это видела. Будто уже была здесь. Я не понимаю. Просто… знаю, что что-то должно случиться.

— Мне стоит быть благодарным, — наконец произнес он, и его голос эхом ударился о камень. — Что часть тебя кое-что еще помнит.

— Не переворачивай мои слова, — огрызнулась я, прерывисто дыша. — Я не...

— Не принимаешь это, — тихо закончил он. — Нет. Не принимаешь. Но ты все равно пришла сюда. А ведь эта дверь находится не в главном коридоре. Твои ноги — твоя память — привели сюда. — Он слегка наклонил голову, изучая меня своим тревожным взглядом, как будто мог слышать мои мысли до того, как я их сформирую.

Дрожь пробежала по моему телу, когда перед глазами возник образ. Фонарь свисал с крюка, на котором теперь была раковина, и подвал был освещен не лунным светом, а мерцающим золотом. Мои пальцы сжались в кулаки, когда еще одно воспоминание — нет, чувство. Смех эхом отражался от этих же камней. На ступеньках мы кушали теплый хлеб. Он поддерживал меня за руку, пока мы водили по резьбе на колонне, читая вслух их значение, как будто рассказывали сказки на ночь.

Воспоминание об этом пронзило меня так же остро, как первые лучи солнца, впервые коснувшиеся земли. У меня закружилась голова. Это был не просто склеп или тайное место, где он кормился. Когда-то это было убежищем. Место, куда мы приходили, чтобы спрятаться от мира, где только мы вдвоем могли свободно общаться, и никто нас не слышал.

У меня мурашки побежали по коже от этих воспоминаний. Я ничего не понимаю. Все это смущает и пугает меня.

— Я знаю, кто ты. — Мое горло горело. — Я ясно вижу. Я вижу все.

— Да, — сказал он. — И ты все еще здесь.

Эти слова больно ранили. Я была здесь не потому, что хотела этого. А, потому что это он держал меня, потому что каменные стены и запертые двери делали своё дело. И всё же, что-то предательское внутри шептало, что это нечто большее, чем цепи или коридоры.

Я поняла, что чувствовала себя почти в безопасности: в спальне, библиотеке, в стеклянном солярии. Но здесь, внизу… мне было некомфортно. Подземелье было сырым, запятнанным многолетней кровью, и так сильно пахло смертью, что этот запах невозможно игнорировать.

— Не буду притворяться, — сказал он почти беспечно, — Что мне это не понравилось. Питаться. В выживании есть удовольствие. Но это необходимость. Я не стану облекать её в красивую обертку, чтобы тебе стало спокойнее. Это то, кто я есть.

Я покачала головой просто, чтобы отвлечься. Ладони уже болели от вдавленных ногтей. Я заставила их разжаться, затем попыталась обхватить себя руками. — Ты хотел, чтобы я это увидела. — сказала я, и мой голос надломился.

— В конце концов, да, тебе нужно было увидеть, кто я такой. «Но не я привел тебя сюда», — сказал он. — Ты сама пришла сюда.

Жар хлестнул меня так резко, что стало тошнить. Стыд обжёг меня, и я зацепилась за него, потому что это был проще, чем то другое, что рвалось наружу. Он заметил. Конечно заметил.

Мы достаточно долго стояли в тишине, пока укус на моей шее не начал пульсировать, напоминая о том, что он тоже от меня питался. Мои пальцы сами потянулись туда. Тепло, которое отозвалось на мое прикосновение, привело меня в ярость.

Я зла на него, и особенно на свое тело за то, что оно предавало меня. — Я должна вернуться, — прошептала я. — Мне нужно…

— Да тебе нужно. — Он отступил на дюйм, и этого было достаточно, чтобы между нами образовалась пустота. — Отдохни немного. Завтра, — это слово прозвучало, как обещание, и как угроза, — Мы поговорим завтра.

Я с трудом сглотнула, желая поспорить, требовать ответов. Мой взгляд остановился на четкой линии его подбородка, на слабом пятнышке крови в уголке рта.

Женщина, которой я была раньше, отпрянула бы.

Женщина, которой я была сейчас, хотелось протянуть руку и стереть кровь большим пальцем.

ГЛАВА 13

Клара

Замок дышал, будто живое существо. Если бы я закрыла глаза и сосредоточилась, то почти услышала бы, как он говорит со мной. Вокруг царила бесконечная тишина и воспоминания... такие знакомые, но в то же время чужие.

Даже в тишине это давило так сильно, что мурашки побежали по коже.

Я провела день, спрятавшись в своей комнате, отказываясь выходить после того, что увидела в подвале. Животное. Кровь. Руки Ивана, измазанные до запястий, его лицо, наконец-то без маски. Ужас и любопытство все еще боролись во мне.

Я должна была чувствовать себя измотанной. Но сон не приходил. Я ворочалась на кровати под гнетущей атмосферой замка, уставившись на огонь, пока его треск не превратился в помехи в моей голове. Когда я больше не могла этого выносить, я поднялась.

В этот раз я не стала далеко уходить, а просто села в тяжелое кресло у окна и плотнее закуталась в одеяло. Мои босые ноги поджаты под себя, потому что каменный пол, был просто ледяным.

Лунный свет, проходивший сквозь окно, был бледным и размытым. Одеяло совсем не спасало. Холод замка пробирал до костей. Я поднесла тяжелое одеяло к

Мои пальцы скользили по подлокотнику кресла. Беспокойные. Раздражённые. Прошло несколько дней, но я не знала, сколько именно. Время здесь расплывалось, час переходил в другой, даже свет и тьма уже казались одинаковыми.

Я не общалась со своей семьей. Никто не знал, жива ли я. Я представила лица своих бабушки и дедушки, мамины тревожные сообщения, как паника выжгла бы их изнутри. Они наверняка уже позвонили в полицию. Я думаю, они в отчаянии.

Но я знала, что они никогда меня не найдут. Не здесь. Это место было не просто домом, это была крепость, построенная, чтобы отгородиться от мира.

Чтобы удержать меня.

Мне хотелось кричать, швырнуть что-нибудь, пока стекло не разлетится, а камень не треснет. Я скучала по ним. Боже, я так скучала по своей семье. Тихий звук резко разорвал тишину, от чего я напряглась. А сердце неистово забилось в груди.

— Думаешь о своей семье.

Его голос донесся из дверного проема, низкий и уверенный, как будто он стоял там часами в ожидании. Я обернулась, затаив дыхание. Иван стоял наполовину скрытый тенью, наполовину в свете огня, из-за чего казался нереальным.

Мужчина, да, но не совсем...… в нем есть большее. Его волосы свободно спадали на лоб, а рубашка расстегнута у горла, открывая полоску бледной кожи, на которую мне не стоило смотреть, но отвести взгляд я не смогла.

— Ты хочешь к своей семье, — прошептал он и это был не вопрос.

— Хватит лезть мне в голову, — огрызнулась я, хотя слова дрожали.

— Мне не нужно читать мысли. — Он оттолкнулся от дверного косяка и шагнул в комнату, абсолютно без усилий заполняя ее своим присутствием. — Все написано у тебя на лице. Ты как книга.

Он сцепил руки за спиной и подошел ближе, размеренно и терпеливо. Но я не сдвинулась, хотя, мой пульс сходил с ума.

— То, как пульс бьется у тебя под горлом, — продолжил он. — Твой взгляд. То, как твое тело несёт эту тяжесть… горе, от которого невозможно спрятаться.

Я обхватила себя руками, прикрываясь одеялом, как щитом. — Я просто хочу, чтобы они знали, что я жива. Что я не пропала. — Мой голос дрогнул. — Ты хоть представляешь, что неизвестность делает с ними? С моей мамой?

Что-то промелькнуло в выражении его лица. Может быть, жалость, но выглядело это не искренне. Даже больше, у него было гневное выражение. Но гнев направленный не на меня, а из-за меня. Словно мысль о том, что я страдаю, тревожила его сильнее, чем он готов признать.

— Я знаю, — сказал он, наконец, и легкость его слов меня поразила. — Я знаю, каково это — потерять все и остаться наедине с тишиной. Я не хочу, чтобы ты страдала от такой же раны. Не тогда, когда я могу помочь этого избежать.

У меня перехватило дыхание. — О чем ты говоришь?

Он полез в свой задний карман и вытащил телефон. Не тонкий и современный, как тот, что исчез из моей сумки, а старый и массивный. Раскладной телефон без Интернета и GPS.

Я взяла его, прежде чем поняла, что делаю. Телефон был ощутимо тяжелым, и от этого в животе неприятно скрутило. Мои пальцы дрожали.

— Я позволю тебе поговорить с ними, — сказал он наконец, его голос был настолько тихим и низким, что он отдавался вибрацией через каменный пол. — Короткий звонок. Скажи им, что ты в безопасности. Что ты в отъезде. Больше ничего.

Я уставилась на телефон так, словно это был артефакт, извлеченный из-под земли. — Ты доверишь мне это?

Слабая, невеселая улыбка искривила его губы. — Ты можешь умолять о спасении через этот аппарат, пока не сорвёшь голос, Клара, но никто не услышит тебя отсюда. Я даю тебе его не потому, что ты можешь меня предать. А потому что хочу, чтобы ты знала: ты здесь не пленница.

От этих слов меня должен был охватить озноб. Но вместо этого по телу разлилось тепло. Гнев и облегчение смешались во что-то совершенно иное. Телефон в моей ладони был теплым и казался невероятно тяжелым для своего размера. Мой большой палец беспомощно завис над кнопками. Что мне им сказать? Что я в безопасности? Что жива? Что я пленницей, и рассказать историю, в которую никто не поверит?

Мои руки дрожали. Наконец, я набрала номер своей матери. Когда на линии раздался гудок, ее голос прорвался сквозь помехи, отчаянный и задыхающийся. — Мама.

— Клара? — Голос моей матери резал, словно нож. Грубый, хриплый, надломленный. — Боже мой, Клара, где ты? Ты ранена? Мы думали... — У нее перехватило дыхание. — Мы думали, что случилось что-то ужасное.

Слезы мгновенно затуманили мое зрение. — Нет, Мама. Я в порядке.

— Ты в порядке? — Ее голос дрогнул на этом слове. — Ты исчезла, ничего не сказав, твой телефон выключен, а полиция нашла твою машину брошенной у начала лесной тропы. Клара, где ты? Пожалуйста, просто скажи мне хоть что-то.

— Не волнуйся, мам. — Мое горло сжалось так, что стало больно дышать. — Пожалуйста, просто послушай меня, хорошо? Я в безопасности. Обещаю. Я.… сейчас с тем, кому доверяю.

В другом конце комнаты, у камина, стоял Иван, языки пламени окрашивали его лицо в золотистый цвет и отбрасывали легкие тени. Выражение его лица не изменилось, но тяжесть его взгляда удерживала меня, как якорь.

— С кем-то? — повторила она тихо и смущенно. — С кем? Клара, о ком ты говоришь? Ты с Ласло? Он позвонил нам и сказал, что поехал встретится с тобой, и вы провели немного времени вместе, но он уже несколько дней не может до тебя дозвониться.

Мой пульс участился.

— Нет, я не с Ласло, — выпалила я. — Я.… встретила кое-кого другого. Это немного сложно объяснить. Думаю, что я забыла о времени. Потому что была ошеломлена всем происходящим. Мне нужно было ненадолго побыть одной.

Воцарилась тишина, словно я стою на краю обрыва и жду, когда земля уйдет из-под ног. Затем моя мама прошептала дрожащим голосом: — Доченька… если рядом кто-то есть, и ты не можешь говорить свободно, просто скажи имя своей бабушки. Я пойму. Я придумаю, как тебе помочь.

У меня перехватило горло, слова с трудом вырывались наружу. — Всё хорошо. Я обещаю. Я люблю тебя, мам. — но правда жгла меня изнутри. — Я клянусь, что со мной всё нормально. Скажи всем, чтобы не переживали.

— Но я не могу не переживать, — выдохнула она, всхлипнув. — У тебя такой голос… другой, милая. Напуганный. Просто приезжай домой, Клара. Что бы

— Я приеду, — солгала я шёпотом. — Скоро. Но, мам, слушай внимательно.

Она мгновение колебалась, затем произнесла: — Что, милая?

— Ласло не тот, за кого ты его принимаешь. Между нами, все кончено, и я не хочу больше с ним разговаривать. Поэтому если он попытается с тобой связаться, не верь ни единому его слову. Пожалуйста. Пообещай мне.

Пауза была такой долгой, что я подумала, что связь прервалась. Затем она тихо сказала: — Хорошо. Обещаю. Но, Клара… что бы ни происходило, во что бы ты ни вляпалась, ты все еще можешь вернуться домой. Никогда не бывает слишком поздно.

Ком подступил к горлу.

— Я знаю, — прошептала я. — Знаю, мам. — Мне больше нечего было сказать. Я отключила звонок до того, как её плач сломал меня окончательно.

Телефон показался мне еще тяжелее, когда я положила его на стол. Иван все еще не двигался. Его глаза были темными, непроницаемыми, но воздух вокруг изменился. Он стал удушающим и куда более опасным.

— Спасибо, — прошептала я срывающимся голосом. Я все еще стояла, дрожа, а сердце разрывалось на части между яростью, облегчением и чем-то еще.

— Пожалуйста, Клара.

Я отвернулась к окну, но он схватил меня за запястье. От резкого прикосновения у меня перехватило дыхание. Он не сжимал, а просто держал, касаясь большим пальцем моего пульса, неистового бившегося под кожей. Его глаза встретились с моими, и в первый раз я увидела в них не скрытый голод. Но жаждал он вовсе не кровь, а жаждал меня.

— Ты видишь меня во снах, — сказал он. Это был не вопрос. Это была правда. — Всегда видела. Просто не знала, кто я, до этого момента.

Я открыла рот, но не смогла возразить. Он был прав. Я видела его. Всю жизнь. Иногда это были туманные образы. Иногда слышала голос. А с тех пор, как я приехала в Румынию, сны стали ещё глубже.

А здесь, в этом замке, они стали еще темнее и интимнее. Я чувствовала прикосновение его губ на своей шее, тяжесть его рук на обнаженной коже и я ощущала, как эти острые зубы прокусывают кожу и глубоко вонзаются в мое горло.

— Я не...

Он оказался передо мной прежде, чем я успела договорить, его тело словно вспышка промелькнуло в воздухе. Инстинктивно я задержала дыхание, и я вздернула подбородок, встретившись с ним взглядом. На мгновение все это показалось мне до боли знакомым, как будто мы уже так стояли в другое время, в другом столетии.

Глубоко во мне поднялось страстное желание, древнее и необузданное. Казалось, это всегда было во мне и ждало, чтобы о нем вспомнили.

— Иван, — Его имя сорвалось с моих губ тихим отчаянным шепотом, в котором было больше мольбы, чем чего-либо еще.

Его взгляд опустился на мои губы, веки отяжелели, выражение лица изменилось от голода и чего-то опасно близкого к одержимости. Воздух между нами сгустился и завибрировал. И в тот момент я осознала, что какая бы грань, между нами, ни существовала, она вот-вот исчезнет.

И она исчезла, когда Иван накрыл мои губы своими. От этого поцелуя у меня перехватило дыхание и закружилась голова.

На мгновение он был мягким, неуверенным, как будто он ожидал, что я его оттолкну. И я должна была это сделать. Но мои губы раскрылись для него, сдаваясь, приглашая. Иван потерял самообладание. Его язык настойчиво и требовательно коснулся моего, от чего мои колени подогнулись.

Поцелуй не был мягким. Это было обладание. Грубое притязание проникало сквозь мою кожу и разум, в ту часть меня, которую я боялась.

Я ненавидела себя за то, как мои кулаки вцепились в его рубашку, притягивая его как можно ближе, вместо того чтобы оттолкнуть. Внизу живота разливался жар, такой острый и опасный, словно я добровольно шагнула в огонь.

Он медленно оттеснял меня назад, пока спина не коснулась холодного стекла. Но его тело, прижатое ко мне, было полной противоположностью. Одна из его рук медленно и осторожно скользнула вверх по моей спине, пока его ладонь не обхватила мой затылок. Затем он переместился, обхватив пальцами мое горло, но не для того, чтобы сжать, а чтобы удержать, словно якорь, пока его рот пожирал мой.

От его напора меня слегка затрясло. Я прижалась к нему, позволяя его силе удерживать меня, потому что моя иссякла.

Когда он наконец оторвался от моих губ, казалось, спустя целую вечность, я задыхалась от недостатка кислорода. Тихие, беспомощные звуки вырвались из меня прежде, чем я смогла их остановить. Но Иван еще не закончил. Даже близко нет.

Его губы скользнули вниз по моему подбородку, чувственно, нетерпеливо, пока не нашли впадинку под ухом, где мой пульс бился так, словно хотел вырваться наружу. Его язык прошелся по этому месту, пробуя на вкус, дразня, и я, абсолютно не задумываясь, откинула голову назад, открывая ему больше доступа.

— Ты когда-то была моей, — прошептал он, касаясь моей кожи, его голос был бархатно низким и грубым, словно гравий. — И ты все еще моя. Хоть у тебя и новое имя и была другая жизнь, но ты все та же женщина, которая владела моим сердцем на протяжении веков. И всегда будешь.

Эти слова снова задели что-то глубоко внутри меня, место, которое не должно было существовать. Перед моими глазами вспыхнули образы, яркие и неправильные, но все же... знакомые. Я увидела, как отблески пламени огня отражаются от каменных стен, почувствовав, как его рука накрыла мою, как его большой палец лениво чертит круги по моей ладони. Я услышала его голос. Он звучал глубже, старше и с акцентом, который я так мечтала услышать. Я закрыла глаза и услышала, как он шепчет мое имя, словно молитву.

Моя возлюбленная.

Он произнес это с таким благоговением, что у меня сжалось сердце.

Хрип сорвался с моих губ. Я вцепилась в его руки, пытаясь удержаться на плаву, пока видения прожигали меня. — Иван… — Его имя вырвалось у меня на выдохе, грубое и умоляющее. Я даже не знала, о чем именно прошу. Только то, что он мне нужен.

Он задел зубами отметину, которую оставил на моей шее несколько дней назад, и мое тело выгнулось навстречу, словно он нажал на какую-то кнопку. Из меня вырвался тихий, отчаянный стон. Наверное, мне должно быть сейчас стыдно, но все, что я почувствовала, — это жар.

Рука Ивана скользнула вниз, легла на мое бедро, его пальцы впились в тонкую ткань моего халата, когда он притянул меня ближе.

Я была насквозь мокрой. Внутри все безжалостно пульсировало. Я сжала бедра, но это никак не помогло унять эту боль. Я должна сопротивляться. Мне нужно его оттолкнуть, накричать на него, расцарапать лицо... сделать хоть что-нибудь. Ведь он меня похитил.

Но когда я встретила его взгляд... эти темные, бездонные глаза, наполненные вековым голодом и чем-то опасно близким к нежности, я не двинулась с места. Вместо этого я приподняла подбородок, обнажая перед ним шею в молчаливой капитуляции.

Его губы снова коснулись ее, теперь уже более мягко, благоговейно. И это сломило меня. Я снова прошептала его имя, впиваясь ногтями в широкие плечи. Иван поцеловал меня еще раз, на этот раз медленнее, глубже и дольше, словно хотел выжечь клеймо изнутри меня.

И когда он, наконец, отстранился, мои губы были припухшими, а дыхание прерывистым.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он низким и мягким голосом, полным темного желания.

— Я должна, — слишком тихо прошептала я.

Его взгляд упал на мои губы, и уголки его губ слегка изогнулись.

— Но не ненавидишь. — Это был не вопрос. Он провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе, успокаивая кожу легчайшим прикосновением. — Не по-настоящему, не так-ли, красавица?

Я закрыла глаза, потому что правда была слишком опасна и очевидна.

Когда он, наконец, отстранился, то отсутствие его тепла ударило больнее, чем близость с ним. Я обхватила себя руками, стараясь не дрожать... не тянуться к нему и не умолять его дать мне больше. Его взгляд задержался на мне, твердый и уверенный, тяжесть давила, словно плита и, как огонь поглощала.

— Завтра, — произнёс он, проводя большим пальцем по моей щеке, и в его голосе послышались все те же нотки обещания и угрозы, — Ты вспомнишь больше. И отдашь мне больше, Клара.

И он исчез, оставив меня одну с горящими губами и изнывающим телом.

Но какая-то предательская часть меня страстно желала, чтобы он вернулся и завершил начатое.

ГЛАВА 14

Клара

На следующий день я ощущала странное предвкушение. Голос Ивана эхом звучал у меня в голове… о том, что завтра я вспомню большее.

Я снова и снова представляла, как Иван прикасается ко мне. Даже тень его прикосновения оставалась на моей коже, словно призрак. Я не могу дать этому объяснение, но мое тело вспомнило то, что было похоронено слишком долго и так глубоко.

И каждый раз, когда я думала о нем, пульс предавал меня. Когда я закрывала глаза, то видела его, дразнящего тысячью словами меня и обещаниями о том, что это повторится снова. В замке было тихо, но не безжизненно. Он дышал. Слушал. Он что-то шептал, но я не могла ничего разобрать, но эти звуки, заставили вспомнить меня то, что было раньше.

Я присела на край кровати, и отблески огня отражались на резных столбиках. Я поймала себя на том, что постоянно чувствую его запах. Слабые нотки железа, кедра и чего-то более пьянящего, от чего у меня приятно сводило между ног.

Я ненавидела то, как у меня дрожали руки. Ненавидела желание, рождённое одним лишь воспоминанием о том, как он смотрел на меня.

И ненавидела то, что хотела, чтобы он вернулся. Я обошла весь замок вдоль и поперёк, и в какой-то момент он перестал мне казаться таким бескрайним, а просто стал позолоченной клеткой.

Дверь резко распахнулась, прежде чем я успела выкинуть из головы эту мысль и выпрямившись я почувствовала, как мой пульс участился от... волнения.

Он вошел в комнату и свет из коридора окутал его, словно нимб, тем самым подчёркивая резкую и абсолютную тьму, следовавшую за ним. Его белая рубашка расстегнута у ворота, а волосы влажные и немного растрепанные, как будто он только что вышел из душа.

— Я не смог уснуть, — сказал он, и его голос тянулся медленно, как грех. — Я думаю только о тебе. О том, что ты здесь. О том, как твои воспоминания по кусочкам просыпаются.

Я ответила ему не сразу. Не смогла. Он неторопливо подошел ближе, пока не оказался прямо передо мной. Мне следовало испугаться хищника живущего в нем... Существа, купавшегося в крови в подвале всего несколько дней назад. Но меня охватил совсем не страх.

Мы словно магниты тянулись друг к другу. И противостоять этому было невозможно.

— Я думала, вампиры не спят? — спросила я резче, чем хотела, пытаясь разрушить чары, которые, как мне казалось, были на меня наложены.

Мои слова вызвали у него лёгкую улыбку.

— Я сплю. И даже ем. А чеснок вообще одно из моих любимых блюд. Конечно, обычная пища не поддерживает во мне жизнь, как кровь, но я могу наслаждаться вкусом. — Он окинул меня пристальным взглядом. Очень медленно и тщательно. — Солнце обжигает кожу при долгом воздействии, но я никогда не проверял, воспламеняюсь ли, как это показывают в фильмах. А кол в сердце… — его ладонь легла на грудь. — Это больно. Но не смертельно.

Я с трудом сглотнула и не стала спрашивать, откуда он знает, что это его не убьет. Конечно, можно было бы предположить, что жизнь в течение столетий может сказаться на каждом и заставить его попытаться покончить с собой. — Значит, ты бессмертен?

— Я не старею, — ответил он. — Никогда не болел. Ни разу за все века с тех пор, как позволил тьме забрать меня. Это всё, что я знаю наверняка.

Я посмотрела на свои руки, сцепив их на коленях.

— Ты спишь в гробу? — Спросила я, прежде чем смогла себя остановить и мгновенно пожалев, осознавая, как же это абсурдно это прозвучало.

Его голос стал тише и грубее.

— Нет, Клара. Я сплю в кровати. В той самой, которую ты когда-то делила со мной будучи моей женой. В той, где ты стонала моё имя, пока я тебя трахал.

Мое сердце стало бешено биться о ребра. Его слова словно шелк скользнули по мне, разжигая за собой огонь. Дрожь пробежала по моей спине, дыхание перехватило, когда до меня дошел смысл его слов. Когда я осмелилась поднять взгляд, он наблюдал за мной из-под полуопущенных ресниц, слегка склонив голову набок, но его глаза … эти пылающие и нечестивые были устремлены только на меня.

— Я не хотел, чтобы ты увидела меня таким, — сказал он наконец, нарушая тишину, теперь его голос звучал тише, более

— Рад? — прошептала я.

Он медленно кивнул.

— Потому что теперь ты все понимаешь. Ведь ты не смогла бы по-настоящемуувидетьменя, не познав эту часть меня. Ты не смогла бы понять, кто я на самом деле, не узнав, кем я стал.

Я покачала головой, гнев и неверие переплелись во мне воедино. — И это ты называешь понять тебя? Узнав, что ты кого-то убил? Ты вообще помнишь, каково это — быть человеком?

Выражение его лица не изменилось, но взгляд стал другим. Это был взгляд человека, пережившего и помнящего все. — Я помню фрагменты, — прошипел он, его голос огрубел за столетия одиночества. — Тепло солнечного света на коже. Смех, который, как мне казалось, я никогда не забуду. Но время разрушает даже самое ценное. — Он не сводит с меня своего пристального, благоговейного взгляда. — И все же, мысли о тебе, и твой образ остаются со мной навсегда. И сколько бы времени не прошло, Клара... именно благодаря тебе я всегда чувствую себя живым.

Его слова выбили воздух из моих лёгких. Такие мрачные, нежные и невыносимые.

— Перестань говорить такие вещи, — прошептала я, ненавидя то, как ничтожно это прозвучало. — Ты говоришь так, словно я была создана для этого... для тебя.

Иван шагнул вперед. — Да была, — сказал он. — Так и есть.

Я с силой тряхнула головой, поднимаясь на ноги. — Нет, — Я пятилась назад, пока холодный камень не коснулся моих плеч, удерживая, как в ловушке.

Его челюсть напряглась, а тон голоса стал едва ли не хриплым. — Да, Клара. Все, что я могу тебе предложить, это я сам… и правду.

— Правду? — Слово застряло у меня в горле. — Ты думаешь, это правда? Питаться кровью? Удерживать меня?

Он приближался, шаг за шагом, стирая расстояние, между нами.

— Ты думаешь, что мир, который ты оставила позади, был настоящим? Этот ублюдок, который не любил тебя? Постоянно заставлял чувствовать себя никчемной? — Его голос стал хриплым и грубым, как гравий, когда он заговорил о Ласло. — Ты не жила Клара, а существовала.

Мой пульс участился, к горлу подкатил ком. — А может мне нравилось просто существовать? — огрызнулась я. — По крайней мере, это был мой... Мой выбор. И мой путь!

В следующее мгновение он был уже передо мной, слишком близко, все было слишком. Его тело заслоняло собой свет огня из камина и запах горящих дров. Мне следовало бы испугаться. Но все, что я чувствовала, это дрожь под кожей, жар между бедер и притяжение к нему, которое казалось старше самого мира.

— Тогда скажи мне, — выдохнул он, наклоняясь все ниже, пока его дыхание не коснулось моей щеки, — Почему ты дрожишь каждый раз, когда я рядом?

Мои губы приоткрылись. — Потому что ты пугаешь меня.

— Лгунья. — Это слово прозвучало как рычание. Оно было низким и первобытным.

Я распахнула глаза и увидела, что он пристально смотрит на меня. Сияющим, обжигающим и полный обладания взглядом. Он протянул руку и его пальцы нежно прошлись по линии моего подбородка. Я должна была вздрогнуть. Должна была дать ему пощечину. Но вместо этого я подалась навстречу прикосновению, полностью себя этим выдав. Его большой палец погладил мою бледную кожу. Так медленно, и так требовательно.

Я перестала дышать. Это было похоже на… возвращение домой.

— Я вижу это, — прошептал он. — То, как учащается твой пульс, когда я произношу твое имя. Ты смотришь на меня так, словно уже смотрела раньше в эти глаза. Ты сопротивляешься, потому что думаешь, что это делает тебя слабой.

— Ненавидь меня за это, — сказал он, и его голос сорвался, несмотря на всю его сдержанность. — Ненавидь меня за то, что ты нужна мне, чтобы дышать. За то, что я помню, каково это обнимать тебя в прошлой жизни и в итоге потерять из-за предательства. Ненавидь меня за те столетия, что я потратил на твои поиски.

Моя грудь горела, каждое слово ранило сильнее и глубже.

— Но не лги, — продолжил он, его тон стал грубее и мрачнее. — Потому что сегодня ночью я возьму тебя, Клара. И я заставлю вспомнить, кто я и что… для тебя.

— Любовь, не может быть оправданием тому, что ты сделал, — прошептала я.

— Нет, — ответил он, прожигая меня взглядом. — Но это всё, что у меня осталось. Ты это всё, что сохранило во мне человечность. — Его рука скользнула от моего подбородка к затылку, пальцы зарылись в мои волосы, удерживая меня. Он был нежен, но властен. Иван наклонился, его теплое дыхание коснулось моих губ, так близко, что я могла, ощущала его вкус без поцелуя. — Так что да, я использую это как причину, — пробормотал он. — Скажи мне остановиться,.. и я остановлюсь.

Я открыла рот, но не смогла сказать ни слова. Потому что я не хотела, чтобы он останавливался. Я хотела заглушить все чувства в себе. Страх. Горе. Ощущение того, что я потерялась в мире, который больше не казался моим.

Поэтому я сделала единственное, что могла. Я потянулась к нему навстречу.

Наш поцелуй был диким, грубым, всепоглощающим, и мне казалось, что я ждала его всю свою жизнь. Он не был мягким. Не был нежным. В нем столкнулись жажда и потеря. Руки Ивана схватили меня за бедра и притянули к себе, прижимая спиной к камню, твердая стена впивалась мне в позвоночник, его массивный твердый член упирался мне в живот в то время, как его рот пожирал мой.

Я застонала, и он проглотил этот звук, его язык врезался в мой, с такой жадностью и беспощадностью. Он целовал меня так, словно умрёт, если не продолжит. И да помогут мне Боги, я отвечала ему тем же.

Мои руки нашли расстегнутый ворот его рубашки, а пальцы коснулись горячей груди. Его сердце неистово забилось под моим прикосновением. — Я думала, вампиры холодные, — прошептала я ему в губы. — А ты такой тёплый.

Его губы слегка изогнулись. — Ты заставляешь мою кровь гореть, — быстро пробормотал он, прежде чем снова завладеть моими губами.

Он схватил мои запястья, подняв их над моей головой и прижимая к холодному камню.

— Скажи это, — мягко потребовал он, его горячее дыхание коснулось моих губ. — Скажи, что ты этого хочешь. Я должен услышать.

Его лоб прижался к моему, пространство между нами сгустилось от желания. Мое дыхание стало прерывистым, его запах заполнил мои легкие, надеюсь, что я смогу ощутить его на вкус.

— Ты и так знаешь, — прошептала я дрожащим голосом. — Ты можешь это почувствовать.

Из него вырвался стон. Он был низким, первобытным и полным удовольствия. Его губы снова напали на мои. На этот раз поцелуй был более медленным и глубоким. Он лишил меня воздуха, оставив лишь жажду и голод.

Я выгнулась ему навстречу, теряясь в ощущении его тела, прижимающего меня к стене. Мои мысли исчезли под напором желания.

Когда его губы прошлись по моему горлу прямо к тому месту, где все еще оставался след от его укуса, я ощущала, как под его ртом вспыхнул жар. И застонала прежде, чем успела, остановиться и этот звук был для него, как признание.

Иван поднял голову, его глаза слабо светились в полумраке. Его губы были приоткрыты, дыхание прерывистое, два острых кончика клыков блестели, как бы напоминая мне о том, кем он был на самом деле.

И всё равно моё тело жаждало его.

— Видишь? Твоё тело помнит, даже если разум все еще нет. Но скоро и он вспомнит меня. — Его рот снова накрыл мой, на этот раз грубее и глубже, будто изголодавшийся зверь пожирал свою добычу.

Наши тела прижимались друг к другу, неистовый жар боролся с холодным камнем стен этого замка. Звук нашего дыхания заполнил комнату. Оно было неровным, отчаянным… живым. Я хотела ненавидеть его. И хотела ненавидеть себя за то, что так отчаянно его хотела. Но когда руки Ивана заскользили вниз по моему телу, а его рот снова нашел впадинку на моем горле, я перестала сопротивляться.

Я просто хотела почувствовать его. И он был более чем готов дать мне это.

ГЛАВА 15

Миркалла

Прошлое

Утренний воздух был морозным и пронизывающим до костей. Я проснулась от адского холода и звука шагов в коридоре. На лестнице послышались низкие и отрывистые голоса.

Какое-то мгновение я все еще лежала в постели, ощущая, как простыни холодят кожу, а поверх меня давит странная тяжесть. Что-то было не так. Я не могла определить, что конкретно, но странное беспокойство ледяным доджем разлилось по моим венам.

Везде шептались о напряженной ситуации на севере в пограничье, где какой-то лорд начал продавливать границы владений Ивана, объявляя часть этих земель своими. Это было уже не в первый раз, но теперь напряжение в воздухе ощущалось по-другому, более зловеще. Словно даже стены приготовились к тому, что надвигается.

Я встала, быстро приняла ванну и оделась в шерстяное с хлопковой подкладкой платье, зашнуровав корсаж, лишь бы занять руки, и накинула плащ, чтобы защититься от холода. Внизу Иван стоял над столом с картой, справа от него Радуцель, а слева остальные люди из его окружения. Радуцель и Иван знали друг друга с детства. Но он был не просто другом, а еще и советником Ивана, самым доверенным лицом.

Но этим утром что-то в Радуцеле меня встревожило. Выражение его лица было достаточно приветливым, но, когда наши взгляды встретились. То в его глазах промелькнуло что-то странное. И я не могла понять, что именно.

Иван поднял голову, и его напряженные плечи расслабились, когда он меня увидел. Он в три шага пересек комнату, забыв обо всем остальном, и обхватил мое лицо теплыми ладонями, запечатлев поцелуй у меня на лбу. Это простое прикосновение успокоило странное биение моего сердца.

— Любовь моя, — прошептал он. — Ты рано встала.

— Холод и шум разбудили меня, — выдохнула я. — Дом будто… встревожен.

Его большие пальцы мягко прошлись по моим скулам, а пристальный взгляд пронзал, так что я всегда чувствовала себя особенной и беззащитной одновременно. Потом он убрал локон волос мне за ухо и ещё раз поцеловал, прежде чем взглянуть обратно на карту.

— Терпеть не могу, что суматоха в замке тебя тревожит.

— Я в порядке, милый муж. Просто… я ненавижу, когда ты уезжаешь. — Он наклонился и нежно поцеловал меня в губы.

Радуцель смотрел на него. Смотрел нанас.

Еще раз, улыбнувшись мне, Иван повернулся к своим людям.

— Мы обсудим остальное, когда отправимся в путь, — сказал Иван командным тоном. — Возьмем с собой войско поменьше, так как это привлечет меньше внимания. А после того, как проведем разведку, пошлем за подкреплением.

Радуцель склонил голову. — Я все устрою.

Когда он и другие мужчины ушли, в комнате как будто стало легче дышать. Иван задержался у стола, не отрываясь, смотрел на карту, крепко сжав челюсть. Я заметила, как на его горле дернулся кадык, когда он сглотнул, и сказала себе, что тревога, не дающая покоя, всего лишь страх перед его отъездом.

Так было всегда и каждый раз, когда он уезжал, мир, будто замирал. Иван был сильным, могущественным правителем, его многие боялись, но даже самые сильные мужчины не бессмертны.

Я оставила Ивана наедине с его планами и занялась своими делами в замке. К полудню дом вошёл в напряжённый ритм. Все почувствовали, что в воздухе повисла угроза войны.

Я хлопотала на кухне, успокаивала служанку, чей любовник вскоре мог отправиться в бой, и делала вид, что совсем не считаю часы. Люди Ивана работали с напряженной молчаливостью — смазывали кожаные доспехи, ухаживали за лошадьми, точили оружие. И всё это время Радуцель оставался рядом с Иваном, как его верная тень.

Я была в саду, ожидая мужа, разбрасывая зерна по снегу для птиц и улыбалась, когда они торопливо слетались их клевать.

Радуцель сам мне принес поднос с обедом. Там были вино, хлеб, сыр и ваза с фруктами. — Иван велел принести это вам. Чтобы еда придала вам сил, миледи, — сказал он.

— Спасибо, — тихо ответила я, хотя беспокойство снова шевельнулось внутри, когда он подошёл ближе и поставил поднос на каменную скамью рядом со мной.

Мы несколько мгновений молчали, наблюдая за птицами. Их крошечные тела двигались быстро и суетливо на фоне ослепительной белизны снега.

— С ним всё будет в порядке, — произнес, наконец, Радуцель. — Я позабочусь об этом.

Я бросила на него неуверенный взгляд— Спасибо. Он самое важное, что есть в моей жизни.

Губы Радуцеля изогнулись, хотя это не имело ничего общего с улыбкой — Разумеется, — ответил он. Его голос был ровным и вежливым, но за ним скрывалось что-то ещё, то, что цепляло, как острый край клинка. Он слишком долго держал свой взгляд, но не на снегу или на птицах, а на мне.

Холод пробрал меня до костей. Я сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.

— Иван доверяет тебе больше, чем кому бы то ни было

— Так и должно быть, — сказал Радуцель. Его глаза

От того, как он это сказал, у меня сжалось горло. Но я заставила себя улыбнуться.

— Тогда я рада, что ты у него есть.

Он склонил голову, демонстрируя отточенное годами почтение, но его взгляд не смягчился.

— Как и я, миледи.

Когда он ушёл, тишина, которую он оставил, показалась мне тяжелее, чем раньше. Птицы улетели, а зерна остались нетронутыми.

Дневной свет потускнел, и небо окрасилось в фиолетовые и розовые тона. Я покинула сад, чувствуя, как зимний холод пробирает до самых костей. К тому времени, как слуги зажгли канделябры, замок уже гудел от напряжения, вызванного надвигающейся войной.

Ужин прошел сдержанно. Командиры Ивана заняли свои места, мрачные и решительные. Я сидела рядом с мужем во главе стола, изо всех сил стараясь казаться спокойной. Сейчас был важен каждый жест, чтобы поддержать людей, удержать иллюзию, будто всё под контролем.

Радуцель прибыл поздно, его плащ был припорошен снегом, выражение лица было настороженным. — Прошу прощения, милорд, миледи, — сказал он, низко кланяясь. — Я задержался из-за всадников с северной дороги. Они принесли вести о том, что правитель Тырговиште собрал союзников из-за границы.

Челюсть Ивана сжалась. — Тогда после трапезы мы отправимся в путь.

Я потянулась к его руке под столом. Его пальцы сомкнулись на моих, успокаивая, и на краткий миг я позволила себе поверить, что всё ещё может быть хорошо.

Радуцель сам налил вино. Это уже меня шокировало. Он был достаточно высокомерен, и считал, что только слуги должны его обслуживать, и никогда не наливал ничего себе, ни тем более нам. И всё же он подал мне первый кубок, затем поднял свой.

— За победу, — сказал он. Его пристальный взгляд всего на секунду задержался на мне, прежде чем он перевел его на Ивана.

Моя кожа покрылась мурашками от беспокойства, но все же я подняла свой кубок вместе с остальными.

—Pentru țară și pentru Domnul nostru!(срумынского. —За нашу землю и за нашего господина!) — прокричали грозно мужчины прежде, чем осушить свои кубки.

Первый глоток коснулся моего языка. Напиток был слишком сладким с привкусом горечи. Вкус был тяжелым и металлическим.

Радуцель слишком пристально наблюдал, как я глотаю, прежде чем улыбнуться и занять свое место.

Иван все еще не пил. Он встал, не сводя с меня глаз, и поднял свой кубок.

—Sângele lor pentru sângele nostru!(срумынского. —Их кровь за нашу кровь!) — произнёс он, он мрачным и решительным голосом.

Тепло разлилось по моей груди, сначала тупое, затем настолько острое, что у меня перехватило дыхание. Я прижала ладонь к рёбрам.

— Иван… мне кажется… — голос дрогнул. — Мне кажется, мне нужно на воздух.

Внимание Ивана метнулось ко мне, лицо исказилось от беспокойства.

—Dragostea mea. Ce te frământă?(срумынского. —Любовь моя. Тебя что-то беспокоит?)

Я попыталась ответить, но не могла связать и слова. Привкус во рту стал еще более металлическим, кислым. Я услышала скрежет стула, потом ещё одного и поняла: дело не только во мне. Один из командиров схватился за горло. Другой рухнул вперёд, и его кубок вдребезги разлетелся по полу.

В зале воцарился хаос. Послышались сдавленные звуки, опрокинутые стулья, люди, яростно изрыгающие кровь изо рта, и тошнотворный треск тел, ударяющихся о камень. Я сильно заморгала, борясь с головокружением, и в этом смазанном движении увидела его.

Радуцель.

Он уже направлялся к двери, такой спокойный, несмотря на охватившую зал хаос, с абсолютно непроницаемым выражением лица. Он не звал на помощь. Не оглянулся. Свет факела упал на его лицо, когда он остановился в арочном проходе, и тогда я увидел слабую, зловещую улыбку, которая говорила, что он этого ждал.

Иван был рядом и подхватил меня, прежде чем я упала на каменный пол. Его голос был хриплым, срывающимся, когда он звал на помощь. — Жизнь моя, посмотри на меня. Останься со мной.

Но мое тело больше не слушалось. Язык отяжелел. В горле застряло его имя. — Иван… — я подняла руку и слабо указала на дверной проём. — Радуцель… — выдавила я хрипло.

Он заключил меня в крепкие объятия, его тепло было единственным, что сдерживало темноту. Его запах такой до боли знакомый — смесь пряностей и дикой природы окутал меня словно облако. Я попыталась поднять руку, прикоснуться к нему, дать ему понять, что я все еще здесь,.. что я люблю его больше всего на свете.

Но вместо этого из моего рта вытекло что-то теплое. Иван поймал это дрожащими пальцами, его глаза были красными и влажными от ярости и горя. Когда он убрал руку, она была вся измазана моей кровью.

Я попыталась заговорить, сказать ему, что люблю его, но мой голос сорвался. Рот беззвучно открылся, когда мир померк, и темнота окончательно поглотила мой разум.

Последнее, что я увидела, было его искаженное болью, залитое кровью и слезами лицо.

А последнее, что я услышала, нечеловеческий рев, разорвавший ночь, клятва, вырванная из его души, что сама смерть не разлучит нас.

А потом все окончательно затихло. Свет костра померк, тело тонуло в адском холоде, и все, что было мной, дыхание, сердцебиение и мое имя растворились во тьме.

Но где-то в этой бесконечной тишине я все еще чувствовала его. Горе Ивана горело так ярко, что прожигало саму смерть. Его боль стала моей нитью, которая тянула меня к чему-то, чего я ещё не понимала.

Пройдёт больше пяти веков, прежде чем я снова открою глаза… возрождённая в другой жизни, под другим именем. Но времени всегда было недостаточно, чтобы разорвать то, что нас связывало.

Я всегда буду принадлежать ему.

И даже сейчас сквозь жизни и руины миров, мы оставались тем, чем были всегда друг для друга.

Родственными душами.

ГЛАВА 16

Иван

Прошлое. Последствия.

Мой мир рухнул, когда она умерла у меня на руках, когда я услышал, как моя любимая сделала последний вздох.

Я не помнил ничего, кроме того, как я кричал — так громко, так мучительно, что от моего голоса раскололись стропила и погасли свечи, а дым от них удушающе заполнил воздух. Всё, что я знал наверняка, так это тяжесть её тела в моих руках и тишина, что последовала потом.

Все мои люди

Я отнёс жену в наши покои, хотя мои руки больше не казались моими. Кровать приняла ее вес так же бережно, как и я. Мой разум раскололся надвое. Я был одновременно внутри своего тела и наблюдал за происходящим со стороны, как беспомощный человек, ставший свидетелем гибели собственной души.

Я провёл большим пальцем по её губам, пытаясь вернуть в них тепло, размазывая её кровь по коже.

— Моя прекрасная девочка, — прохрипел я. — Открой глаза, дорогая моя... любимая.

— Я прижался губами к ее лбу, шепча все обещания, которые когда-либо ей давал. Что я найду ее снова. Что разрушу ради этого и рай, и ад.

Тишина, которая последовала за этим, была совсем не тишиной. Она пронзала меня, разбивая на осколки все, чем я был раньше.

Я лежал рядом с ней до рассвета, уткнувшись лицом в впадину её горла, крепко прижимаясь к остывающему телу, когда первые лучи солнца коснулись окон. Мир равнодушно продолжал существовать. Но не я.

Я похоронил ее сам. Без священника. Без обрядов. Без свидетелей. Она была моей, и я не позволил бы ни одной живой душе разделить ужас от ее потери.

Что-то внутри меня раскололось.

Я оставался у её могилы днями, спал на промёрзшей земле, не чувствуя ни голода, ни жажды. Я не мог оставить её в холоде. Не мог позволить ей быть одной.

Время после её смерти не шло. Оно истекало. Медленно и бесконечно, словно сама вечность остановилась, чтобы смотреть, как я ломаюсь.

Когда я восстал из могилы, я был уже не человеком, а пустой оболочкой, вырезанной из скорби и ярости. Ночь была суровой, приближалась буря. Каждый мой вздох обжигал, каждый удар сердца напоминал о том, что у меня забрали. Ее запах все еще оставался на моей коже, и мысль о том, что однажды он исчезнет, разрывало меня на кусочки.

У меня была одна цель: найти предателя, который вырвал мое сердце и раздавил его.

Радуцель не мог далеко убежать. Трусы так не делают. Он прятался, где то в канализационных стоках замка, как крыса среди дерьма и гнили. Я не помню охоту на него, только то, как насилие захлестнуло меня целиком: горячее, слепое, подчиняющееся лишь горю.

Он сражался как опытный воин, но мастерство не могло устоять против того, чем я стал. Его меч рассёк мне бок — но рана ничего не значила. Я сомкнул руку на его горле, дёрнул вверх и бил о сырые камни, пока мир не сузился до его сиплых вдохов и капающей красной жидкости.

— Молись, — выдохнул я, и слова эти были холодны, как склеп. — Если твой Бог ещё слушает, пусть поможет тебе. Спасёт тебя.

Он попытался, но звук получился невнятным. Я вонзил его же собственный меч ему в грудь. Его крик, как и он замер на камне.

Я наклонился ближе, вдыхая его запах. Под моими пальцами все еще билось его сердце, и в этот момент я сделал выбор. Я откинул голову назад, закрыл глаза и прошептал в темноту:

— Возьми меня. Надели меня грехом, который обладает достаточной силой, чтобы отменить смерть. Возьми мою душу и сделай меня тем, кого этот мир будет бояться. Я отдам тебе все, лишь бы уничтожить своих врагов и воссоединиться со своей возлюбленной.

Радуцель захрипел, его горячая кровь потекла по моему запястью. Я позволил ей пролиться на мерзлую землю, затем наклонился и прижался ртом к ране. Его жизнь потоком хлынула мне в горло, горячая с привкусом железа.

И тогда что-то ответило.

Воздух сгустился, когда тени ожили, сдавливая меня ледяными пальцами и погружаясь мне в плоть. Тьма пустила корни, бесконечная и беспощадная, пока боль не стала всем, что я знал. Мое тело свело судорогой, сердце затихло, легкие застыли на вдохе.

Но потом — возрождение. Бешеный ритм там, где раньше была тишина. Первый удар проклятого сердца.

Я лежал на холодном камне, дрожа, когда неизведанное меня поглощало. И впервые в жизни я сдался.

Когда я открыл глаза, то мир в них обрел нереальную четкость. Я видел каждую каплю крови на груди Радуцеля, слышал, как его сердце цепляется за жизнь. Зубы болели и удлинялись, а голод терзал меня, как живое существо.

Я разорвал ему горло и пил, пока не ничего не осталось. Превращение прожигало меня насквозь. Оно опустошило меня и выковало мою душу заново. Когда всё закончилось, я снова стал цельным… но уже не тем человеком, каким был прежде. В жилах гудела новая, ужасная жизнь.

Я вышел из канализационных стоков прямо в бурю. Молния озарила руины безумным светом. Гром отозвался, как бой военного барабана. В ту ночь я стал злодеем.

Я убил всех мужчин, которые были в сговоре, чтобы забрать у меня любимую. Я выпил всю их кровь до последней капли, пока снег не окрасился в цвет ржавчины.

Столетия сменяли друг друга в том же кровавом ритме.

Охотясь и питаясь. И сквозь всё это я искал её, позволял годам проходить и растворяться, надеясь, что эта новая вечность вернёт её мне.

Но народы разных стран то восставали, то падали, а я оставался все тем же существом, связанным с тьмой, о которой так отчаянно молил. Я понимал, какую сделку заключил, и тьма услышала меня.

Я буду её слугой столько, сколько ей будет угодно.

ГЛАВА 17

Клара

Я проснулась с криком, застрявшим, как ком в горле, и с металлическим привкусом во рту. Мой лоб покрывала испарина, сердце бешено колотилось.

Я снова была в своём теле, в своём времени, в замке Ивана, но я чувствовала себя совершенно другой абсолютно во всем.

Хоть я и была одна в постели, но знала, что Иван где-то рядом. Я чувствовала его присутствие. Огонь в камине почти догорел, но я видела, что в него подбрасывали свежие дрова, чтобы вернуть жизнь огню.

Простыни прилипли к моей влажной коже, а пульс бился так сильно, что я почти ожидала увидеть, как от него дрожит одеяло.

Это было похоже на сон, но не совсем он. Мне оставалось лишь предположить, что наш обмен кровью с Иваном каким-то образом открыл во мне нечто сверхъестественное, позволив заглянуть в далёкое прошлое.

Воспоминания, которые не были моими в этой жизни, обрушились на меня огромной холодной волной. Не обрывки. Не вспышки. А целая жизнь.

Я закрыла глаза и увидела замок более чем пятьсот лет назад. Снег на карнизах. Сад такой красивый, цветущий под солнцем. И тот последний вечер: я кормила птиц в этом саду.

Запах кожи и стали стал настолько сильным, что я готова была поклясться, что стояла как раз в том месте, где мой муж тренировался.

Я вспомнила всё. Не только последнюю ночь с Иваном, но и многие годы, что мы прожили до неё.

Занятия любовью, грязные слова, которыми Иван так искусно владел, и долгие разговоры о том, чтобы завести детей.

Но на передний план выходила моя смерть. Жар в груди. То, как мир перевернулся. Его руки были такими осторожными, когда он обнимал меня и плакал. Это был первый раз, когда я увидела, как мой воин проливает слёзы.

А потом мне достался дар или, возможно, проклятие — видеть и чувствовать его боль уже после того, как я стала холодной и безжизненной.

То, как он выкопал мне могилу и лежал в ней несколько дней. То, что произошло с Радуцелем, и его превращение. И всех остальных, кого он убил после

Я увидела ту часть Ивана, которая сломалась. Его горе разрывало меня, будто оно было моим. Он отдал все, отдал свою душу, цепляясь за надежду, что смерть можно отменить. Но то, что ответило ему — тьма, сущность, зло — не было милосердным. Оно хотело всего, чем он был, и забрало это. Навсегда.

Его сердце остановилось, затем забилось снова, но не для него самого. А ради клятвы, которая отказывалась умирать. Века поглотили его целиком, сотни лет кровопролития и разрушений, и каждая жизнь была отнята ради обещания, что однажды проклятие бессмертия вернет меня ему.

Я была его спасением, и погибелью, якорем, удерживающим его, когда больше не осталось ничего. От этого осознания из моей груди вырвалось рыдание, отчаянное и горькое.

Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать всё в целости. Стул у камина сдвинулся с места. Он был там, на половину скрытый тенью и освященный колеблющимся огнем камина, и наблюдал за мной своими ужасными, но в то же время прекрасными глазами.

Иван наклонился вперед, упиравшись предплечьями в мощные бедра, его рубашка распахнута у ворота, отблеск тлеющих углей рисует его сразу, как благословенного и, как проклятого. И все, что я могла сейчас видеть, это тот миг, когда он умолял тьму вернуть меня обратно, тот крик, от которого раскололись небеса и открылся ад.

— Ты увидела, — сказал он так тихо, что слова едва коснулись воздуха.

Я вспомнила его обещание,.. что сегодня ночью я вспомню. Я заставила себя дышать и протолкнула слова сквозь сжатое горло.

— Да. Всё.

Он не пошевелился, не стал спорить. Просто позволил правде повиснуть, между нами, как петле на шее. Женщина, которую он любил, то есть я, пять столетий назад умерла у него на руках. И вот я снова здесь.

— Ты — это она, — наконец сказал он, хриплым от голода и боли голосом. — Теперь ты это понимаешь?

Понимаю. Не полностью, пока нет, но этого достаточно, чтобы знать, кем я была и что значила для него.

Он наклонил голову, его взгляд был тверд, как приговор.

— И ты та же Клара. И то, и другое — правда.

Из меня вырвался дрожащий смешок, наполовину всхлип, наполовину облегчение. Я провела рукой по мокрым щекам, не сразу осознав, что плачу. Между нами воцарилась тишина, древний замок, будто тоже затаил дыхание. Это место было моим домом и местом, где я умерла.

Огонь резко затрещал, и я вздрогнула, натянутая как струна.

— Я видела, как ты хоронил меня, — прошептала я, и слова вскрыли давно зажившую рану. — Без священника. Без обрядов. Только ты. Ты единственный, кто присутствовал… — еле слышно пробормотала последнюю часть.

Кулаки Ивана сжались на коленях. Он опустил взгляд на каменный пол — Я не собирался оставлять тебя. Я не мог позволить тебе быть одной. — он с трудом сглотнул, от чего кадык сильно дрогнул. — Я ни о чём не жалею, — прохрипел он. — Кроме одного… все, что я сделал, оказалось недостаточно, чтобы удержать тебя рядом.

Этого для меня было слишком много. Но что-то внутри меня расслабилось, узел развязался. Я была двумя женщинами с двумя именами, но с одним лицом, одной душой.

— Иди сюда, — сказала я, удивив саму себя.

Он поднял глаза, на его лице отразилась глубокая боль, прежде чем она сменилась чем-то более мягким. Он медленно поднялся и подошел ко мне, делая свой каждый неуверенный шаг, словно боялся, что я могу передумать. Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Он не прикасался ко мне, поэтому я потянулась первой, проведя пальцами по его запястью.

Его ровный пульс выбил из меня дыхание. Грудь Ивана вздымалась, а глаза были прикованы к нашей маленькой связи, как будто это было для него всем. Я вспоминала каждый раз, когда делала это раньше, каждый раз, когда щупала пульс на его запястье после того, как занимались любовью. Он вздохнул, как изголодавшийся мужчина.

— Я помню наш дом, — сказала я, и голос мой потеплел. — Летний сад, полный красивых цветов. А зимой, такой морозный и оживленный, с птицами, слетающимися за зернышками, которые я разбрасывала. Я помню тот звук, который ты издавал, когда почти смеялся.

Он издал звук, который был чем-то между смехом и болью. — Расскажи мне ещё.

— Наша брачная ночь. — Мои щеки вспыхнули. — Ты был очень ласков со мной, твои прикосновения были такими легкими, что казались почти нерешительными. Я сказала, что боюсь, что будет больно, а ты пообещал, что позаботишься обо мне. Что хочешь любить меня во всех смыслах. — Мои губы едва изогнулись, воспоминание было слишком ясным. — Ты боготворил меня в ту ночь… и каждую ночь после.

Его зрачки расширились, а из груди вырвался едва ли слышный звук, слишком глубокий, чтобы быть человеческим, и слишком вибрирующий, чтобы его не почувствовать. Он наклонился и прижался лбом к моему.

—Draga mea. (срумынского. —Моя дорогая)

Ласковое слово проникло в меня, как ключ, поворачивающийся в давно запертой двери. Я знала этот язык, как родной. Я знала его. Каждый слог был таким же знакомым, как мое имя. Я закрыла глаза, позволяя его теплу поглотить меня целиком. Это похоже на солнечный свет, как будто я вернулась в наш сад и позволила ему поглотить меня.

— Ты никогда не переставал верить, — прошептала я. — Каждый год, каждое десятилетие

— Ты всё, что имеет значение. Ты всё, что когда-либо имело значение. Без тебя я ничто. Есть века, которые я даже не могу вспомнить. Просто размытое пятно из смеси крови и боли. Но я помню каждую секунду ложной надежды.

— А теперь, когда ты нашёл меня? — Голос треснул, стал дыханием. Я наклонилась ближе, не в силах остановиться.

Его ответ прозвучал мгновенно, и я знала, что это потому он пронес его через всю жизнь. — Наверстать каждый потерянный год. Сделать так, чтобы ни один день не прошел без твоего счастья. Хранить тебя вечно.

Он притянул меня к себе на колени, пока я не оседлала его, и наше дыхание не смешалось. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. — Слова вырвались из меня без малейших колебаний, и они были правдивы.

Ивана вздрогнул. — Скажи это еще раз.

— Я твоя, — прошептала я. — В любой жизни.

Его рот нашел мой, и сначала в этом не было ни капли спешки, ни требования. Это было медленное, мучительное прикосновение губ, которое ощущалось, как возвращение домой. У него был вкус всего нами утраченного, вкус веков, которые разлучили нас. Его язык, его запах, сама сущность Ивана была успокаивающая, несмотря на дикий голод.

Когда мы оторвались друг от друга, тишина между нами стала священной, как обет без слов.

— Тебе нужно отдохнуть, — пробормотал он, хотя не отодвинулся. Его большой палец провел по линии моего подбородка с нежностью, которая выдавала хищника, затаившегося под его кожей. Он смотрел на меня, будто запоминал, как будто боялся, что я снова исчезну. — Мы будем двигаться медленно.

— Иван. — Я обхватила его за воротник рубашки, сильнее к нему прижимаясь. Его глаза встретились с моими, теперь они светились мягким блеском. — Я люблю тебя так сильно, что не могу объяснить насколько.

Тень улыбки тронула его губы.

— И не нужно. Наша любовь — за пределами всего, что можно объяснить. За пределами самого времени. У нас есть вечность, чтобы вернуть то, что у нас отняли. — Его взгляд потяжелел, когда он это произнес.

— Отнеси меня в нашу постель, — Слова вырвались у меня прежде, чем я успела их остановить.

Он понял. Эта комната не была нашей. Но теперь, когда я знала, кто я и кем была, мне хотелось лишь одного — того, что у нас украли.

Что-то первобытное и глубокое отразилось на его лице, а затем он поднял меня и понес в комнату, которую мы когда-то вместе делили. Воздух изменился, когда он усадил меня рядом с собой. Я закрыла глаза, позволяя тяжести всей — нашей истории и нашего воссоединения осесть во мне.

Его рука нашла мою под одеялом: ладонь к ладони, пальцы крепко переплелись.

— Скажи мне, что ты ещё помнишь, — прошептала я.

— Я любил смотреть, как ты заплетаешь волосы после ванны, — сказал он низким, нежным голосом. — Ты самое прекрасное создание на свете. Я не мог оторвать от тебя глаз. А когда твои волосы высыхали… Я расплетал все твои косы, только чтобы смотреть, как они распускаются и спадают.

Воспоминание было таким ярким, как будто это было вчера. Я слегка улыбнулась.

— Я помню, как ты пытался заплести их обратно. У тебя так плохо получалось. Но от этого я любила тебя ещё сильнее.

Его смех был хриплым и тихим. — Это была лучшая борьба в моей жизни.

— Что теперь с нами будет? — Спросила я после секундной паузы, между нами, тихим голосом, полным горькой правды.

Его клыки блеснули в свете огня, его голод ничем не скрытый, но я все равно не могла отвести взгляд. Мой пульс участился, когда он придвинулся ближе, и его рука скользнула по моему бедру, прижимая меня ближе к себе. Жар его тела, вес векового ожидания в его глазах.… все это нахлынуло на меня одновременно.

Дыхание сбилось, когда его рот собственнически коснулся моей шеи, и я, не задумываясь, откинула голову назад.

Последняя ниточка моего сопротивления лопнула. Ночь, замок, да и сам мир исчезли, пока не остались только Иван и обещание — снова быть его.

ГЛАВА 18

Иван

Даже сейчас это казалось нереальным. Клара — моя Клара — вернулась ко мне во плоти и крови, такая покорная, любящая. Моя.

Она лежала в постели, которая когда-то была нашей, бледная кожа и стройные длиннФые ноги резко выделялись на фоне тёмных простыней. Она была такой влажной и готовой между бедер, этот вид возбуждал хищника во мне, пока он не взревел.

Моя жена. Мое спасение. Моя жертва для поглощения.

Я хотел любить ее медленно, но все, о чем я мог сейчас думать — это как сильно я хочу её жестко трахнуть.

— Ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью или чтобы я тебя трахнул? — Ее стон был таким же, как и пять столетий назад. — Скажи мне,fată frumoasă a mea.Моя прекрасная девочка.

Она поерзала на кровати, и ее идеальные груди слегка дрогнули. —Voiesc să mi-l dai tare și iute, cum mi-l dădeai altădată.Я хочу, чтобы ты сделал это жестко и быстро, как делал когда-то.

Мой член дернулся, когда моя жена заговорила на нашем родном языке. Это было так естественно, так мелодично. Я закрыл глаза, а каждая мышца моего тела напряглась в ответ.

Её щёки вспыхнули сильнее. Если она хотела вспомнить и почувствовать, как было, между нами, раньше, то я дам ей это. Грубо. Горячо. По-настоящему.

— Ты заставляешь мой член пульсировать, когда я слышу, как ты просишь об этом на родном языке. А из-за запаха твоей сладкой киски, такой возбужденной и мокрой, я долго не продержусь, как только окажусь глубоко внутри тебя.

Она тихо застонала. — Иван… Я хочу, чтобы ты трахнул меня.

Я зарычал от того, как чертовски приятно было слышать то, как она произносит эти грязные слова.

— Ты видишь, каким чертовски твердым становится мой член? — Мое сердце бешено заколотилось в груди при мысли о том, что она полностью моя. Я слегка отодвинулся, чтобы встать на колени рядом с ней, и обхватил рукой свой член, страстно желая оказаться внутри нее. Клара издала нежный, прерывистый звук, который чуть ли не лишил меня сдержанности.

— Видишь, что ты со мной делаешь? Ты так чертовски меня заводишь, что я могу кончить еще до того, как окажусь в твоем идеальном упругом теле.

Она вцепилась в простыни, мышцы на ее руках напряглись,

— Ты хочешь, чтобы мой рот снова оказался у тебя между бедер? Чтобы я лизал твою тугую маленькую киску, пока ты не начнешь умолять? Или может быть, ты хочешь, чтобы мои клыки вонзились в твою кожу? А мой язык слизывал каждую каплю твоей горячей крови?

Ее сдавленный крик разорвал воздух, когда она раздвинулась еще шире, полностью обнажая передо мной свою киску. Пьянящая сладость ее возбуждения подействовала на меня, как наркотик.

— Иван... да. Я хочу тебя. — Ее голос был низким, полным страсти, и в следующее мгновение я уже был на кровати.

Клара так же отчаянно нуждалась во мне, как и я в ней. Я притянул ее тело вплотную к своему, одной рукой схватив за горло, и прижался к ее губам в страстном поцелуе. Она тянулась ко мне так же отчаянно, как и я к ней, глубоко впиваясь ногтями мне в кожу. И я молился, чтобы она проткнула ее, пустив мне кровь и таким образом оставив на мне свой след.

Я жадно пожирал ее рот: облизывал, посасывал, позволяя своим клыкам скользнуть по ее губе, прежде чем отстраниться, не отрывая от неё жадных глаз. Моя рука прошлась вверх от ее горла к подбородку, большим пальцем я провел по ее нижней губе, оттягивая ее вниз. Я вдавил свой палец внутрь, погружаясь глубоко в ее рот, огонь и покорность Клары пробуждали во мне хищника.

— Ты такая чертовски красивая, моя милая, — прохрипел я, наклоняясь, чтобы лизнуть её приоткрытый рот, провести языком по губам и снова ворваться внутрь. Я пожирал ее, наслаждаясь каждым миллиметром её влажного, горячего рта, в то время как ее стоны разжигали во мне огонь.

Пока я медленно и глубоко трахал ее рот своим языком, моя свободная рука скользнула вниз, проникая между ее бедер. Мои пальцы мгновенно покрылись влагой, ее тело стало таким податливым и нетерпеливым. Мой член пульсировал, а желание кончить именно сейчас адски меня терзало.

— Такая влажная для меня. Полностью готова для своего мужа.

Ее крик разорвал воздух, ноги раздвинулись еще шире, открывая мне каждый дюйм прекрасного тела. Я придвинулся ближе, прижимаясь к ее жару. Клара застонала, провела языком по острому краю моего клыка и надавила, пока не пошла кровь. Сладкая жидкость с медным оттенком наполнила мой рот, и я почти растворился в ее вкусе.

Я дразнил ее клитор, перекатывая его между пальцами, прежде чем снова прижаться губами к ее жаждущему рту. Я целовал ее глубоко и тщательно, держа руку на ее подбородке, заставляя тем самым раскрыться рот сильнее, ей нравилось, как я трахал ее губами и языком. Она не сопротивлялась. Она сдалась. Моя идеальная женщина полностью мне подчинилась.

Из меня вырвалось рычание, когда я засунул палец в ее тугую киску, ее стенки жадно сжались вокруг меня. Я входил и выходил, наслаждаясь ее вздохами, затем оторвался от ее рта и высвободил руку.

Ее ошеломленные глаза раскрылись и встретились с моими, когда я поднес свои влажные пальцы к губам. Я медленно провел по ним языком, слизывая каждую каплю ее возбуждения, смакуя его, как деликатес.

Я просунул свой палец между ее губ, жестко трахая им ее рот.

— Попробуй себя, Клара. Ты на вкус как совершенство, правда?

Ее стон отдался вибрацией в моем теле, когда она так жадно сосала мой палец, а мой твердый, как камень, член дернулся, между нами. Я высвободил палец, скользкий от ее слюны, а затем вылизал все до капли.

— Я скучал поэтому, моя сладкая девочка.

Я протянул руку, обхватив ее за предплечье, и поднес ее изящное запястье к своим губам. На мгновение я просто прижал ее к себе, ощущая тепло на своих губах, вдыхая ее запах, как будто она была единственным, что удерживало меня в этом мире.

Я высунул язык, пробуя на вкус ее нежную кожу, и мои клыки удлинились. Я приоткрыл губы, позволяя ей увидеть, что она со мной делает. Ее зрачки расширились, дыхание участилось, а воздух наполнился тяжелым ароматом ее желания.

Затем я вонзил свои клыки в ее нежную плоть. Ее крик разорвал воздух, когда я глубоко вонзился в нее, но не отвел от нее взгляда. Ее горячая, густая кровь брызнула мне на язык, затем медленно стекая по горлу, как сладчайший грех. Я застонал, жадно поглощая ее, каждый глоток был знаком обладания.

Я оторвал рот от ее запястья, рана все еще кровоточила, и я прижал ее руку к своему сердцу. Алые капли скатились вниз, разбиваясь об ее идеальную грудь. Я поднес тонкое запястье к своему рту, провел языком по двум проколам, запечатывая их, прежде чем размазать пальцами ее кровь по соскам, окрашивая ее тем, что принадлежит мне.

Она издала потрясённый, прерывистый звук, который только усилил больное желание в моём члене. Я скользнул рукой ей за голову, пальцы собственнически сомкнулись на её затылке

— Дай мне этот красивый ротик снова. — Она всхлипнула и слегка приподнялась, делая именно то, о чем я просил. Я целовал ее грубо и дерзко. Мой член пульсировал, между нами, её влажность была так сильна, что я уже был весь в ней, даже не оказавшись внутри.

Я хотел, чтобы она пила из меня, чтобы приняла часть меня в себя, как я и буду делать с ней всю нашу жизнь. Ее румянец стал ярче, как будто она могла читать мои мысли. Я застонал, услышав, как ее сердце забилось быстрее, увидев, как затвердели ее соски. Я чувствовал запах её текущей киски, знал, что влага стекает по ложбинке её ягодиц, пропитывая простыни.

Она впилась ногтями в мои бедра, притягивая ближе, и я зашипел от удовольствия.

— Я теряю контроль, — простонал я.

Я протянул руки и положил их ей между ног. Она замерла, ее дыхание сбилось, когда она посмотрела вниз, туда, где были мои руки.

Я не был нежным или дразнящим, ни к чему ее не подготавливал. Я раскрыл большими пальцами ее половые губы, обнажая всю эту розовую, набухшую и влажную плоть. Ее дырочка была крошечной, и я вспомнил, какой тугой она была раньше, как сильно сжимала мой член.

Еще один первобытный стон вырвался из меня, и я снова оказался у нее между ног, проводя клыками вверх и вниз по нежной, чувствительной коже внутренней стороны бедра. Я поднял глаза, чтобы посмотреть

Чтобы оторваться от нее, мне потребовалась огромная сила воли. Я мог бы продолжить пить из своей жены, но я должен был трахнуть ее так же сильно, как и она нуждалась во мне. Я посмотрел на то место, где укусил ее, красновато-фиолетовая метку, которую она будет носить вечно. Кровь в моих венах побежала ещё быстрее от того, как сильно мне нравилось видеть её на ней.

Положив ладони на внутреннюю поверхность ее бедер, я медленно поднял взгляд к ее лицу. Клара уже смотрела на меня, ее зрачки расширились, а затуманенное, возбужденное выражение лица было таким прекрасным. Она чертовски удивила меня, приподнявшись всем телом, дотянувшись до моего члена и обхватив его пальцами по всей длине. Я зашипел от того, как хорошо ощущалась её маленькая рука на моём члене.

— Клара, — простонал я. — Ты нужна мне, моя королева.

Она облизнула свои маленькие розовые губки, затем наклонилась вперед и лизнула головку моего члена. Я напряг каждую мышцу своего тела. И когда она оттянула крайнюю плоть и провела языком по дырочке, я застонал и слегка запрокинул голову, когда экстаз пронзил меня.

Я задрожал и протянул руки, обхватывая её голову с обеих сторон, когда её горячий и влажный рот принял меня. Я чувствовал каждое движение ее языка, как она втягивала щеки, и как мой член упирался в заднюю стенку горла. Она сосала меня до тех пор, пока мои яйца не напряглись, и я понял, что вот-вот кончу. К моему глубокому разочарованию, мне пришлось ее прервать, потому что, я кончу только будучи погребённым в её киске по самые яйца.

Я посмотрел на неё, когда она взглянула на меня снизу вверх: губы красные, припухшие и блестящие от слюны. На её щеке всё ещё был след крови, и этот вид заставил моё чёрное, тёмное сердце яростно колотиться в груди.

— Трахни меня… муж.

Я зашипел, чувствуя, как пульсируют клыки. Я расположил нас так, чтобы я лежал на спине, а Клара сидела на мне. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не прижать головку к ее крошечному отверстию и не толкнуться в него. Но я хотел, чтобы это сделала Клара, чтобы она знала, что у неё есть власть надо мной.

Я мог бы кончить уже от одного ощущения, как она сжимает мой член и направляет кончик к своему входу. Она начала медленно опускаться, ее глаза расширились, рот приоткрылся, а тело раскрывалось, пока принимало меня. Когда половина моего члена оказалась внутри нее, я крепко сжал ее бедро в одобряющем жесте. И когда она продвинулась еще на дюйм, я грубо толкнулся вверх, вгоняя себя до конца.

Она откинула голову назад, обнажая горло, и было видно, как у нее бешено бьется пульс. Прекрасно.

— Иван, — прошептала она, простонав моё имя. Она замотала головой, словно пытаясь прийти в себя, глаза были закрыты, на лице все еще читалась боль. Когда она снова открыла их, я схватил её за бёдра, дёрнув вниз, насаживая на свой член, пока она вновь не вскрикнула.

— Это больно… но, о, Боже так приятно. — Ее стон оборвался на последнем слове, когда она слегка приподнялась, а затем опустилась обратно.

В течение долгих мгновений она двигалась медленными, размеренными толчками, в поисках своего ритма.

— Трахни себя на мне, Клара, — прорычал я., и она сделала это, найдя свой идеальный темп, вознося меня выше, чем я думал, что это возможно.

Шлёпающие звуки её киски, сжимающей мой член, наполняли мои мысли.

— Вот так, — прохрипел я, борясь с разрядкой, и из моего горла вырвался стон.

Она снова застонала, приподнимаясь и принимая меня глубже, ее скользкое возбуждение смягчало каждый толчок, пока она не смогла принять меня целиком.

Настоящая пытка. Но самая сладкая.

— Возьми ещё. Прими всего меня. Не останавливайся.

Мои зубы обнажились, голос стал хриплым.

— Используй меня. Возьми то, что тебе нужно.

И она это сделала. Ее ритм стабилизировался, бедра двигались чаще, удовольствие нарастало, ее тело подчинялось, как того требовало мое. Ее груди подпрыгивали при каждом толчке, ее гладкая киска втягивала меня глубже, доила и манила, как зов сирены.

— Вот так, — прохрипел я, борясь со своим освобождением, из моей груди вырвался совсем нечеловеческий звук.

Я притянул её руку ко рту, кусая достаточно сильно, от чего она задохнулась. Из двух проколов на ее предплечье мгновенно хлынула кровь, горячая и густая, разливаясь по моему языку. Я пил, пока она скакала на мне, мой член был погребен в ней, в то время как ее пульс проходил через меня, соединяя нас плотью и кровью.

Я оторвался от нее лишь для того, чтобы окрасить ее грудь в алый цвет, украшая твердые соски ее же собственной кровью.

— Посмотри на себя, — прорычал я, прижимая большой палец к скользкой вершине. — Моя жертва.

Её стон разлетелся эхом, когда она выгнулась, двигаясь жёстче, её влагалище становилось всё влажнее с каждым толчком.

Я наклонился и впился в ее губы жестоким поцелуем, размазывая кровь по нашим губам. Она пробовала себя и меня на вкус. Медь, жизнь, голод.

— Возьми ещё, — потребовал я, мой голос был клятвой, а тело оружием. — Возьми всего меня, Клара. Не останавливайся, пока не выдоишь мои яйца досуха, и пока я не похороню в тебе каждую каплю себя.

Отблески огня в камине окрашивали ее в золотистые и темные тона, они играли на изгибах ее груди и изящных линиях шеи. Кожа Клары светилась, словно принадлежала какому-то другому высшему миру.

Я наблюдал за ней с плотским голодом мужчины, изголодавшегося на протяжении веков. Моими физическими желанияими всегда были кровь и смерть, но тем, чего мне по-настоящему не хватало, всегда была она

С ней это было больше. Это было всем.

Я протянул руки, обхватывая её груди, ощущая мягкий вес, тепло, пульс жизни под кожей. Я скрутил соски достаточно сильно, чтобы её глаза распахнулись, и крик сорвался с губ.

— Кончи для меня, — прорычал я низким, хриплым голосом. — Дай мне то, что я хочу, потому что ты создана, чтобы доставлять мне удовольствие.

Ее губы приоткрылись, дыхание стало прерывистым, но она выгнулась навстречу моим прикосновениям, а не уклонилась от них. Я ущипнул ее сильнее, прежде чем резко выпрямиться, одной

Она застонала, ее тело содрогнулось, когда она проглотила, она пила меня так, словно всегда знала, что ей суждено это делать. Мой рык отозвался у неё во рту, когда она стала сосать сильнее, принимая мою сущность в себя.

— Вот так, — прошептал я у её губ. — Ты никогда не будешь жаждать никого, кроме меня.

Ее тело прижалось к моему, ее влагалище обхватило мой член, как будто ее кровь и ее киска сговорились удержать меня внутри навсегда. Я шлёпнул ладонью по её ягодице, резкий звук наполнил покои. Ее крик был прерывистым, бедра двигались вниз, выжимая все из меня с отчаянной потребностью.

Мир замерцал вокруг нас, и я увидел ее такой, какой она была пять столетий назад, в том же положении, в котором она была сейчас. Затем мир вернулся в настоящее, как раз в тот момент, когда она сжалась вокруг меня, ее оргазм разрывал на части, ее тело так сильно сжималось вокруг меня, что у меня перехватило дыхание. Я взревел, резко толкаясь, изливаясь в нее с силой мужчины, потерявшего все, чем он когда-либо был.

Но я не закончил. Даже близко.

Одним резким движением я перевернул ее на спину, мой член все еще был погружен глубоко и все еще был твердым, как камень. Ее бедра раскрылись под моим весом. — Посмотри на себя, — прорычал я, глядя на её блестящую киску, на полосы крови, расцветающие на коже. — Ты все для меня. Ты примешь то, что я тебе даю. Всё.

Я вбивался в нее жестко и с обожанием одновременно, мой член заполнял ее, пропитываясь ее соками, при каждом толчке. Влажные шлепки наших тел наполнили комнату, непристойные и святые одновременно. С каждым толчком ее крики становились все громче.

Я потянулся вниз, пальцы блестели от ее крови и наших смешанных жидкостей, и я потер ее клитор, пока она не забилась в конвульсиях, извиваясь подо мной. — Кончай, — приказал я. — Заяви на меня права, как я уже сделал это с тобой, моя сладкая Клара.

Ее оргазм был сильным и быстрым, ее киска сжималась и содрогалась вокруг моего члена, увлекая меня за собой. Я взревел, изливаясь в нее, неистово двигая бедрами, пока мое тело не забилось в конвульсиях, изливая бесконечные потоки семени в ее жаждущее тело.

После долгих мгновений, когда экстаз медленно отпускал, я рухнул на неё, упираясь руками по обе стороны её головы, чтобы не раздавить, и мой рот тут же нашёл её. Я осыпал её мягкими поцелуями, говоря ей, как много она для меня значит, как я умру без неё.

— Ты моя, — прошептал я, и мой голос сорвался с губ. — Сквозь века, сквозь жизнь и смерть, Клара. Всегда.

Ее взгляд не отрывался от моего, всё ещё затуманенный после разрядки, но сияющий уверенностью Ее голос дрожал. — Всегда.

Я поцеловал её с необузданной страстью и прижался лбом к её лбу.

— Никогда больше я тебя не отпущу.

Ее губы изогнулись в усталой, мимолетной улыбке, когда я заключил ее в свои объятия. Она цеплялась за меня, как будто я был единственным, что удерживало ее от того, чтобы не утонуть в темных водах этого мира.

И, возможно, так оно и было. Не только сегодня вечером. Не только в этой жизни. Навсегда.

ГЛАВА 19

Иван

Огонь почти догорел, тени вытянулись вдоль каменных стен, а я вот уже несколько часов держал свою прекрасную девочку в объятиях. Я не мог сомкнуть глаза. Боялся, что, проснувшись, обнаружу, что ее больше нет, что она вновь будет потерянной для меня, унесённой веками одиночества и тьмы.

Клара пошевелилась, ресницы затрепетали, волосы рассыпались по щеке, когда она подняла лицо. Молчание между нами затянулось, пока ее пальцы лениво чертили узоры на моей груди.

— Я никогда не захочу уходить, — прошептала она. — Ни сегодня ночью. Ни завтра. Никогда.

Низкий звук вырвался из моей груди, наполовину рычание, наполовину обещание. Я прижал губы к её виску, не желая говорить ей то, что уже знал… что она больше никогда от меня не уйдёт. Вместо этого я сказал:

— Хорошо. Потому что здесь твоё место. Со мной. Навечно.

Ее рука неуверенно легла мне на грудь. — Это кажется нереальным. Я всё время думаю, что проснусь дома, далеко от этой жизни и от тебя. Но когда я прикасаюсь к тебе, это словно… — её голос надломился. — Словно у меня наконец-то есть вечность.

— Она у тебя есть. — Я поймал её подбородок, заставляя её взгляд не отрываться от моего. — Нас уже разлучили однажды. Больше никогда. Ты всегда была моей и в жизни, и в смерти.

Я нежно поцеловал ее, затем выдвинул ящик прикроватной тумбочки и протянул ей телефон.

— Ты свободна, Клара. Звони, кому хочешь, иди куда хочешь, когда захочешь. Ты остаешься со мной не потому, что, что вынуждена, а потому, что сама так решила. Потому что ты моя жена. Равная мне.

Ее глаза радостно заблестели.

— Спасибо. — Повисла тяжёлая, неуверенная пауза, прежде чем она прошептала:

— А я? Я… стану такой, как ты?

Этот вопрос пронзил меня глубже, любого клинка. Я обхватил ладонями ее лицо, нежно проведя большим пальцем по щеке.

— Нет. Время заберёт тебя так же, как забирает всех смертных. Твоё тело устанет, дыхание ослабнет, и смерть придёт. Таков естественный порядок.

Её губа задрожала.

— А ты?

— Я последую за тобой. — сказал я стальным голосом. — Когда остановится твоё сердце, остановится и моё. Я достаточно силен, чтобы разорвать камень на части голыми руками, услышать биение сердца за милю леса, учуять запах крови под землей. Но даже у моей силы есть пределы. Когда ты уйдешь, я последую за тобой. Я буду гореть, пока не останется ничего, кроме пепла, или приставлю лезвие к своему горлу и перережу его до позвонка. Но не из слабости, а из преданности. Я ждал тебя всю жизнь, Клара. И я больше не вынесу этого без тебя.

Я размышлял о тех столетиях, когда мог бы предаться отчаянию. Но я этого не сделал. Я терпел, потому что знал, что эта тьма не была случайностью. Это было не просто проклятие. Это был замысел судьбы. Завет, вырезанный в моей душе. Зачем ещё мне было даровано это нечестивое

Слёзы выступили у неё на глазах, когда она уткнулась лицом мне в шею.

— Я не хочу думать об этом.

Я поцеловал ее в волосы, крепче прижимая к себе.

— Тогда не думай. До того дня ещё далеко. Сейчас важно только одно — настоящее.

Она содрогнулась в моих объятиях, прижимаясь сильнее, и я держал её, пока сон не утянул её за собой. Я остался бодрствовать, наблюдая, как огонь превращается в пепел и все мои обостренные чувства были настроены на нее — на ритм ее дыхания, на биение ее пульса, тепло её кожи рядом с моей холодной. Мое зрение пронзало темноту так же легко, как дневной свет. Мой слух уловил слабое движение камней далеко внизу. Все инстинкты, все обостренные чувства существовали для одной цели: защитить ее.

На рассвете я почувствовал, как сквозь закрытые ставнями окна пробиваются солнечные лучи. Клара зашевелилась, сладкая улыбка тронула её губы, когда она приподнялась. Даже это едва заметное движение разожгло во мне желание, пока оно не взревело, как животное.

Позже уже одевшись, я услышал за дверью ее тихий голос. Я последовал за ним и нашёл её в саду во внутреннем дворе, сидящей на знакомой каменной скамье, где когда-то она кормила птиц, только теперь в её руке был телефон, а не зёрна.

— Да,Buni(бабушка).Я в безопасности, — мягко сказала Клара, и тепло в её голосе заставило меня улыбнуться.

— Я не могу сейчас всё объяснить, но скоро смогу. Иван хорошо ко мне относится. Тебе не о чем волноваться.

Мои чувства обострились, заострились, как лезвия. Даже на расстоянии я слышал слабый, но уверенный голос её бабушки

— Будь осторожна, Клара. Тени могут защитить, но могут и поглотить.

Ответ Клары был резким.

— Сейчас все по-другому. Не так, как с Ласло.

Это имя пронзило меня, как оголенная сталь. Я услышал, как у неё перехватило дыхание, почувствовал её страх, когда она призналась бабушке. Ласло приходил сюда, разыскивая её. Она порвала с ним, он жестоко обращался с ней.

Мир померк, сузился до одного лишь имени, эхом отдающегося в моём черепе.

Ласло.

Угроза, которую оставляют в живых, остаётся угрозой. Он все еще дышал. А это означало, что он мог её найти. Все еще мог пробраться в ее кошмары. Всё ещё мог претендовать на её страхи.

Я этого не допущу. Однажды ей уже причинили боль и отняли у меня.

Но больше никогда.

Во мне проснулся зверь, голодный и безжалостный. Ласло все еще дышал.

Пришло время поохотиться.

ГЛАВА 20

Иван

В баре пахло Палинкой(Pălincă в Румынии — это крепкий фруктовый бренди двойной дистилляции (особенно из слив, но также из яблок, абрикосов, персиков, груш и других фруктов). Производится в Трансильвании),мужским отчаянием и потом. В воздухе стоял туман из сигаретного дыма, а рассохшиеся половицы скрипели при каждом шаге.

Возраст этого места въелся в стены, как плесень. Мужчины склонились над своими стаканами, глаза остекленевшие, их громкий смех резал слух, но, если вслушаться, в нём не было ничего, хоть сколько-нибудь похожего на жизнь.

Мне здесь не место, и они это знали. Они слышали слухи, разные истории о моём виде, они знали, что я сама смерть.

В тот миг, когда я переступил порог, разговоры оборвались. Дым повис тяжёлой пеленой, все взгляды обратились ко мне, плечи напряглись. Инстинктивно они узнали хищника, поняв, что для меня они лишь добыча.

Бармен застыл с наполовину наполненным стаканом, и по залу пробежала рябь, будто сам воздух дрогнул. Но тот, ради кого я пришел, этого не заметил.

Ласло.

Я дождался наступления ночи, чтобы оставить Клару спокойную и беспробудно спящей в замке. Сначала я направился к ее дому, где запах этого мужчины все еще витал у порога, словно знак незаконного проникновения. Дым, пот и горький привкус страха. Этого было достаточно, чтобы пробудить во мне жажду крови.

И вот, я пошел по следу через спящий город так же легко, как волк шел по следу за раненой добычей. Клара спала, ничего не подозревая, пока я охотился ради нее.

И вот я стоял здесь, уставившись на мужчину, от которого, даже спустя столько времени, пахло моей женой.

Ласло развалился за дальним столом в конце бара, что-то громко и злобно крича. Его рубашка была в каких-то пятнах, ворот расстегнут, от него несло спиртным. Его смех, такой мерзкий и глухой, разнесся по залу. Когда официантка поставила перед ним еще один бокал с ликером, он слишком быстро протянул руку и сжал пальцами ее запястье.

Она застыла, а ее улыбка стала натянутой.

— Давай, милая, — пробормотал он, притягивая её ближе. — Улыбнись мне, также как и она, мне улыбалась когда-то.

Из меня вырвался низкий рык, потому что я поняла, кого он имеет в виду.

Она выругалась и отдернула руку.

— Да на большее ты всё равно не годишься.

Её губы сжались в тонкую линию, а он ухмыльнулся шире, наслаждаясь своей жестокостью. Дешёвая бравада для того, кого он считал более слабой добычей.

Я двинулся к нему. Толпа расступалась, как масло перед водой. С каждым моим шагом тишина сгущалась, пока в зале не остался лишь его голос слишком громкий и едкий.

Он не заметил меня, пока я не отодвинул стул напротив него и не сел, не произнеся ни единого слова.

Он посмотрел на меня затуманенным взглядом и моргнул.

— Ты, блядь, кто такой?

Что-то знакомое в чертах его лица заставило меня похолодеть. Расположение бровей, линия рта… будто я заглянул сквозь века в воспоминание, которое пытался похоронить.

Свет факелов. Каменные стены. Насмешливая улыбка, которая когда-то принадлежала Радуцелю, моему брату по оружию, тому, кто предал меня. Ласло не был воином, лишь пьяной тенью человека. Но отголосок остался: предательство, кровь и родство, ставшие смертельными врагами

Моя рука, лежащая на столе, сжалась в кулак, узнавание пронзило меня насквозь. Судьба вернула мне это сходство, одетое в более дешевую кожу, и мой голод взревел в знак согласия. Это была не только месть за Клару. Это была история, замыкающая круг и умоляющая быть завершённой.

Бар, казалось, затаил дыхание. Послышался скрип стульев, шарканье чьих-то ботинок по деревянному полу, когда мужчины проскользнули к двери. Никто не хотел присутствовать при том, что должно было произойти.

Я наклонился вперед, опершись локтями о липкую стойку, и мой голос прозвучал тихо и угрожающе.

— Однажды ты решил, что имеешь право

Его брови сошлись на переносице, на пьяном лице отразилось замешательство.

— Ей? О ком, ты блядь говоришь…

Я наклонился ближе, позволяя ему увидеть правду в моих горящих глазах. Голод. Тьму. Мои клыки прижались к нижней губе, разрезая плоть.

— Это уже не имеет значения. Потому что ты больше никогда не причинишь боль ни ей, ни кому-либо ещё.

Я оставил его сидящем на стуле с выпивкой в руке, по его губам стекали остатки алкоголя, а руки уже начинали дрожать. Но я не бросил охоту. Снаружи ночь все вокруг поглотила. Я растворился в тени переулка напротив и стал ждать.

Мысль о том, что он был в её доме, сгущает мою кровь. Он оставался там, наблюдая, вдыхая ее аромат, как будто она принадлежала ему, и он мог снова овладеть ею.

Минуты тянулись, приглушенный шум из бара доносился на улицу, пока, наконец, он, спотыкаясь, не вывалился наружу. Пьяный. Беспечный и что-то бормочущий себе под нос.

Он так и не заметил меня. Не почувствовал опасности.

Я последовал за ним, держась в тени, пока, не слившись с тенями, не опередил его. Я ждал. И в тот момент, когда он зашел в переулок, я сделал свой ход. Моя рука метнулась вперед, крепко сжимая его горло и утаскивая в темноту. Его каблуки беспомощно скребли по камню, пока я тащил его все глубже в переулок между зданиями.

Он захрипел, паника вспыхнула, когда тьма сомкнулась вокруг нас.

— Ч-что происходит?

Я зашипел, впечатав его в стену так, что голова с треском ударилась о камень.

—Ai vătămat-o. Dragostea vieţii mele. Şi nu e prima dată. Acum cinci veacuri mi-ai trădat sângele şi mi-ai răpit-o. Faţă de ce ţi-am făcut atunci, moartea ta de acum va fi milostivă. Numai pentru că voiesc să mă întorc la muierea mea. Să-ţi putrezească oasele sub soare, blestemat fii, şi sângele tău să fie băut de corbi.

—Ты причинил ей боль. Любви всей моей жизни. И это не в первый раз. Пять веков назад ты предал мою кровь и отнял её у меня. По сравнению с тем, что я сделал с тобой тогда, твоя нынешняя смерть будет милосердной. Лишь потому, что я хочу вернуться к своей жене. Пусть твои кости сгниют под солнцем, будь ты проклят, и пусть твоя кровь будет выпита воронами.

— Ч-что ты такое? — прохрипел он, когда я сжал горло сильнее.

— Я — Смерть.

Его руки вцепились в мое запястье, ногти царапали мою кожу. Глаза вылезли из орбит от ужаса и непонимания — и это лишь разжигало зверя внутри меня. Я вдавил пальцы ему в горло, позволив когтям разорвать кожу. Я с упоением слушал бешеный стук его сердца.

Я дёрнул его голову в сторону, а затем набросился на него.

Мои клыки с дикой яростью рванулись к его горлу, разрывая плоть и вену в одном жестоком движении. Кровь хлынула мне в лицо горячим металлическим потоком, заливая подбородок и грудь, наполняя рот, прежде чем скользнуть вниз по горлу. Его крик утонул в влажном бульканье собственной крови.

Он судорожно бился, пока я пил, его ботинки скребли по камню, когда я вонзался глубже. Ласло слабо царапал меня, ногти рвали всё, до чего могли дотянуться, но я пил глубже, глотая его жизнь.

И тут воспоминания обрушились на меня. Его кровь вернула меня в прошлое. Я увидел свет факелов, большой зал, наполненный голосами. Радуцель протягивает кубок моей жене в то время, как улыбка пропитана насилием и предательством. Через мгновения мужчины вокруг нас падают, изо ртов идёт пена. Моя жена пошатнулась, кубок выпал из рук, красное вино растеклось по платью, как кровь. А Радуцель исчез в тенях, когда она упала на холодный пол.

Картина сменилась сырыми, зловонными подземельями замка. Его жизнь — в моих руках. Я забираю у него то, что он отнял у меня. Я вспомнил звук его последнего вздоха и то, как ярость истребила во мне всё милосердие. Его предательство было вырезано в моей душе. И вот теперь он снова здесь, да это другой человек, с другой жизнью, но с тем же лицом и жестокостью в крови.

На вкус он был отвратительным, пропитанный страхом, и горечью от алкоголя. И всё же я выпил всё. Я полностью осушил его, потому что кровь есть кровь, а она предает мне сил. Его бешеное сердцебиение замедлилось, стало прерывистым, а затем и вовсе остановилось.

Жизнь Ласло трепыхалась под моими клыками, его кровь лилась в меня, как отравленное вино. Вместе с ней хлынули его воспоминания — обрывки, бьющиеся о мой разум. Лица бесчисленных женщин, сломленных его жестокостью. Их крики сплетались с его голодом и жаждой власти. Они смешались с образом Радуцеля. Один в другом.

Моя ярость, копившаяся веками, пылала, пока я пил, стирая его, с этого мира и прикончил его во второй раз.

Каждый образ врезался в меня, словно бетонная стена, пока я не ощутил, что несу на себе вес каждой раны, которую он когда-либо нанёс. Вся мерзость его жизни хлынула по моим венам. Ничто из того, что он сделал, больше не коснётся этого мира.

Его легкие бесполезно хрипели, а руки безвольно повисли по бокам. Когда я, наконец, отпрянул от него, то уставился на зияющую рану. С моего подбородка и горла капало красное месиво, дыхание было прерывистым, и на какое-то долгое мгновение темное существо во мне насытилось, но не смягчилось.

Он уставился на меня безжизненными глазами. Я отпустил его и сделал шаг назад, его тело обмякло, глухо рухнув на булыжную мостовую. Я постоял над ним еще мгновение, прислушиваясь к тишине, которую оставила после себя его смерть. Затем я вытер рот тыльной стороной ладони и оставил его там, на съедение крысам и гнили.

Вернувшись в замок, я сразу же принял ванну. Я не хотел, чтобы она увидела на мне высохшую кровь. Клара все еще спала, свернувшись калачиком в постели, одеяла спутались вокруг неё. Ее темные волосы рассыпались по подушке, губы немного приоткрылись. Она была воплощением невинности… всем тем, чем я не был.

Я скользнул рядом с ней по одеялу, и она пошевелилась, ее ресницы затрепетали, когда она прошептала:

— Иван.

— Я здесь, малышка.

Она уткнулась лицом мне в грудь. Сонным, приглушённым голосом она спросила.

— Где ты был?

Я обхватил её лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Я позаботился об этом. Позаботился о нём.

Недоумение и зарождающийся

— Я подслушал, что ты сказала бабушке, — продолжил я тихо. — И когда он приблизился, я учуял исходящую от него гниль. В нём была тьма, да, но не такая, как во мне. Я использую свою тьму против тех, кто этого заслуживает, против злых, порочных и предавших меня людей. Его тьма была же чистой грязью. — Я медленно вдохнул.

— Когда я питался, то увидел правду. Женщин, которым он причинил боль. И за этим горькая тень предательства, уходящая в века. Он был лишь болезнью… тогда и сейчас. — Мой большой палец коснулся её щеки.

— Ласло больше никогда не причинит вред ни тебе, ни кому-либо ещё.

Ее дыхание сбилось.

— Боже мой… — прошептала она с ужасом в голосе, когда окончательно проснулась и заставила себя подняться. — Я понятия не имела. Слезы навернулись на ее глаза, и ее сочувствие к тем, кто пострадал, наполнило комнату запахом надвигающегося дождя.

— Я уничтожу любого, кто посмеет поднять на тебя руку, — сказал я низким голосом, в котором слышалось что-то дикое и звериной. — И сделаю это снова без колебаний.

Ее губы приоткрылись, но не произнесла ни слова. Она лишь снова легла и прижалась ко мне ближе, словно уже всё понимала. Я чувствовал её тревогу, сочувствие к другим женщинам, всё ещё не прошедший шок и вместе с тем тихое принятие. Она знала, как и я, что Ласло был чистым злом, лишённым всего человеческого.

Я сжал её крепче.

Это была не просто любовь. Она владела каждой частью меня — и я сжёг бы весь мир, прежде чем когда-либо позволил бы ей уйти.

ГЛАВА 21

Иван

Дни сливались в одно целое, образуя кокон из украденных ночей, полных острого наслаждения, в котором не существовало ничего, кроме нас двоих.

Но я знал: у Клары были и другие, о ком она заботилась. Семья из этой жизни. И я не хотел, чтобы она отказывалась от чего-либо только потому, что я был эгоистом и желал удержать её исключительно для себя.

Дни превращались в недели, и Клара ежедневно общалась со своей семьей. И вот пришло время, им приехать сюда, чтобы её навестить. Родные Клары должны были прибыть с минуты на минуту, а вместе с ними напоминания о жизни, которую она временно отложила. Она уже связалась с галереей и взяла небольшой перерыв, но собиралась вернуться на следующей неделе. К её облегчению, там отнеслись с пониманием.

Она почти сразу упомянула, с какой легкостью расторгла договор аренды своего маленького коттеджа, как будто даже его стены знали, что она туда не вернется. Я заверил её, что, если она по-настоящему захочет остаться в том уютном однокомнатном коттедже, мы найдём способ. Но в ней всё ещё жила та самая угрюмость, которую я так хорошо помнил.

Я услышал приближение машины задолго до неё. Когда солнце уже спряталось за горизонт то, я стоял с ней на крыльце нашего замка, и ее рука крепко сжимала мою. Черный внедорожник, который я отправил за ними из аэропорта, замедлил ход и остановился. Свет фарам ненадолго освещал каменный фасад, прежде чем погаснуть.

Двери распахнулись и послышались голоса. Первой появилась ее мать, в темных волосах серебрились пряди, она плотнее запахнула пальто, защищаясь от холода. Отец последовал за ней, поправляя куртку и настороженно оглядывая дом. Последней вошла ее бабушка, сутулая, но уверенная в себе, она опиралась на трость, когда ей помогали идти. Даже на расстоянии ее взгляд, острый и непреклонный, мгновенно нашел меня.

Клара сжала мою руку.

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Я мог бы посмеяться над тем, как взволнованно это прозвучало в ее голосе. Я не знал, беспокоилась ли она за меня или же за них.

Она отпустила мою руку и подбежала к своей матери, которая сразу заключила ее в крепкие объятия, словно в одно мгновение они избавили ее от многих тревог. Когда же она отстранилась, чтобы посмотреть на Клару, на ее лице появилась широкая улыбка. Объятия ее отца были сдержаннее, его взгляд метнулся в мою сторону, прежде чем снова посмотреть на дочь, словно защищая ее.

Я остался стоять на месте, с тяжестью веков на плечах, ожидая их приговора, как человек на суде. Даже ощущая, как всё ещё покалывает ладонь, где недавно была рука Клары, я не мог избавиться от чувства, что земля подо мной уходит из-под ног.

Они приблизились вчетвером, ее бабушка, естественно, шла впереди. Каждый ее шаг был размеренным, как будто она шла к этому моменту долгие годы.

Клара встала рядом со мной, её пальцы крепче сомкнулись вокруг моей руки, прежде чем она заговорила первой, тихо и осторожно:

— Buni, acesta este Ivan. (Бабушка, это Иван).

Пристальный взгляд пожилой женщины задержался на мне. Наконец она заговорила по-румынски, и голос её был сильным, несмотря на хрупкость тела:

— Ştiu cine eşti. Am crescut cu poveştile din sate. Întunericul din jurul tău… iubirea care te-a pierdut. Ţara asta nu uită. (Я знаю, кто ты. Я выросла на деревенских историях. Тьма вокруг тебя… любовь, которая тебя погубила. Эта земля все помнит.)

Родители Клары обменялись растерянными взглядами, явно не понимая, что происходит.

Я слегка склонил голову и ответил ей на том же языке:

— Şi dumneata crezi?(И вы в это верите?)

Её глаза смягчились, но голос остался все таким же твёрдым.

— Верю.

Она перешла на английский, словно желая избавиться от сомнений.

Ее рука, тонкая и морщинистая от возраста, потянулась и коснулась щеки Клары, ее слова были тихими, но весомыми.

— Fii lumina lui. (Будь его светом)

— Всегда, — прошептала Клара, прерывистым голосом.

Молчание, которое за этим последовало, стало почти осязаемым: густым и липким, не позволяющим пошевелиться. Даже родители Клары притихли, хотя для них слова бабушки явно не казались чем-то особенным. Для меня же было наоборот. Это было признание. Принятие истинны.

Внутри замка пространство наполнилось шумом чемоданов по каменному полу, смехом и оживлёнными голосами. Я отошёл в сторону и улыбнулся. Я так давно не слышал и не чувствовал замок таким живым.

И всё же, пока они осматривались, а их голоса эхом разносились по большому залу, мои мысли оставались во дворе. Слова бабушки Клары тяжёлым грузом лежали на мне.

В течение нескольких часов мы ели, пили и смеялись. Я слушал истории о детстве Клары, а её мать показывала мне фотографии. Снимки переходили из рук в руки, смех переплетался с ностальгией, но я

После того, как их провели по комнатам, в коридорах воцарилась тишина, Клара повела меня в сад. Лунный свет серебряными бликами ложился на замерзшую землю.

Она прижалась ко мне, а я обвил её талию руками и крепко прижал к себе.

— Они никогда по-настоящему не поймут, — тихо сказала она.

Нет, родители не поймут.

— Твоя бабушка знает. Конечно, она пока это полностью не принимает, но она все знает и видит, как ты счастлива. Она весь вечер следила за мной, как ястреб, готовая броситься, если я хоть на шаг выйду за рамки.

Клара усмехнулась.

— Да, она крепкий орешек.

— Твоим родителям и не нужно понимать, — сказал я, касаясь губами её виска. — Им не обязательно знать правду. Им достаточно видеть, что ты счастлива.

Она прижала голову к моей груди, и я крепче ее обнял. Я бы бросился за ней в огонь. Во тьму. Но до тех пор каждый удар ее сердца был моим, и я должен его беречь.

Она тихо, но довольно вздохнула.

Над нами луна бросала свои серебряные линии на темную крышу. Замок так долго был моей гробницей, но теперь он снова ожил, потому что она была здесь, потому что её смех наполнял пустые коридоры, потому что она вернулась ко мне.

Веками я цеплялся за тщетную надежду, которой не мог дать названия, за веру в то, что сама тьма была дана мне не в наказание, а как обещание.

Ни смерть, ни даже бессмертие не смогут разрушить нашу судьбу — быть вместе.

ГЛАВА 22

Иван

Целую неделю Клара и ее семья проводили вместе каждую свободную минуту. Днём они ездили в город, ходили по магазинам, ели вне дома, даже возвращались в деревню её бабушки и дедушки. Для меня эти часы были адом. Солнце приковывало меня к замку, а тревога грызла, что она может не вернуться. Но она всегда возвращалась. Родители без труда приняли объяснение, что днём я работаю, хотя взгляд её бабушки всякий раз задерживался на мне, такой острый, понимающий с долей подозрения.

Ночь после их отъезда была тихой, опустевшей, лишённой голосов и смеха. Их тепло растворилось в коридорах, оставив после себя тишину. Клара улыбалась им, успокаивая, что все будет хорошо, но я видел беспокойство в её глазах.

Я сказал ей, что у них будет столько встреч, сколько она пожелает, что эти стены принадлежат ей и им в той же степени, как и мне. И если она когда-нибудь захочет, чтобы они жили под этой крышей, то я уступлю без вопросов.

Потому что я был связан с её желаниями телом и душой.

А завтра она вернётся обратно в галерею, обратно в мир света, незнакомцев и смертных обязательств. Но эта ночь была моей. Этой ночью я собирался смаковать её так, словно мог удержать время в своих руках.

Поэтому я отвел ее обратно в сад, который когда-то принадлежал только ей, а теперь стал нашим. Где птицы с хрупкими крыльями когда-то кормились с ее рук. Там, где днем он был семейным гнездышком, а ночью он принадлежал только нам двоим.

Сад во дворе был погружен во тьму и увит плющом, нас окружали старые каменные стены. Я расстелил одеяло на замерзшей траве, и когда Клара вытянулась, ее волосы рассыпались вокруг нее, как пролитые чернила.

Я мог думать только о том, как чертовски хорошо она выглядела здесь.

— Иван… — её голос был хриплым от возбуждения.

Я подвинулся и склонился над ней, мой рот коснулся ее подбородка, скользнув ниже, к бешеному ритму пульса под ухом. Я задержался там, зубы едва задели кожу ровно настолько, чтобы её дыхание сбилось. Её пальцы крепче сжали плед, но она меня не оттолкнула.

— Ты чувствуешь меня, да? — прошептал я, проводя ладонью по её животу, пока не накрыл её между ног. Даже сквозь одежду я ощущал жар ее возбуждения.

— Чувствуешь, как я изголодался по тебе… как ты пробуждаешь мою темную сущность.

Ее ноги мгновенно раздвинулись, бедра приподнялись навстречу моей руке. Я переместился между ее бедер, расположившись так, чтобы по-настоящему прижаться ртом к впадинке на ее горле и обхватить рукой ее идеальную киску.

Я улыбнулся, касаясь губами ее кожи, поцеловав ее шею и ложбинку между грудями. На вкус она была как карамель. С каждым поцелуем она дрожала все сильнее, ее тело сдавалось дюйм за дюймом, пока она полностью не растянулась на одеяле, а я не навис над ней.

К тому времени, как я добрался до ее живота, я был уже наполовину в отчаянье. Я задрал ее свитер, касаясь губами ее пупка. На улице было холодно, но мы создавали собственное тепло.

— Я чувствую этот запах, малышка. — Я уткнулся лицом в ее прикрытую хлопком киску. Даже сквозь препятствия я чувствовал, что у нее сейчас шли месячные.

Ее бедра снова приподнялись, давая молчаливое разрешение. Я стянул с нее брюки и трусики и откинулся на корточки, любуясь открывшимся видом. Во мне росло желание не только трахнуть ее, но и испить ее кровь... любым доступным мне способом.

Мои клыки заныли. Член болезненно пульсировал, а голод так неистово бушевал во мне, что заглушал все остальное.

Ее рука вцепилась в мои волосы, сильнее прижимая меня к себе.

— Ты уверен? — я знал, о чём она спрашивает.

Мы никогда не делали этого так… я никогда не питался от нее таким образом.

— О, да, я блядь, абсолютно уверен. — Мои зубы скользнули по внутренней стороне её бедра, заставив её ахнуть. — Ты делаешь меня таким диким, малышка. Каждая часть меня отчаянно в тебе нуждается.

Я положил руки на внутреннюю поверхность ее бедер и раздвинул их еще шире. Затем, удерживая ее взгляд на себе, я опустил рот к ее сладкой плачущей киске.

Я провел языком по ее клитору, достаточно нежно, чтобы заставить ее тело задрожать. Затем так медленно, так тщательно я лизнул снизу в вверх ее вход, после чего вкус сладкой меди взорвался у меня на языке и из глубины моей груди сорвался глухой, первобытный рык.

Я сжал руками её бёдра и крепко удерживал, пока пировал. Длинными, медленными движениями языка, обводил ее клитор, пока она не начала извиваться и стонать, а затем снова опустился

Она застонала, выгибая спину, и голос эхом разнесся в ночи.

— Да… — прошипела она. — О боже, да…

Я вошел в нее двумя пальцами, загибая их и глубже погружая, нащупывая точку, от стимуляции которой она сходила с ума. Она вскрикнула, уже распадаясь на части, выкрикивая мое имя, когда стенки ее влагалища сжались вокруг меня. Непристойный, хлюпающий звук её крови и желания, стекавших по моей руке, заводил меня ещё сильнее.

— Не останавливайся… — громко стонала она.

И я не остановился. Мой язык ласкал ее клитор, пока пальцы трахали её глубоко и безжалостно, непристойные влажные звуки наполняли сад. Она дрожала, бёдра тряслись, ее голос становился всё громче, почти до крика.

— Дай мне это, — прохрипел я, вынув пальцы из нее и вдавливая рот в её отверстие, долго и глубоко всасывая, пока она не взорвалась.

Дикий, необузданный крик ее удовольствия эхом отразился от окружавшего нас плюща и камня. Оргазм взорвался внутри неё, узкие стенки сжимали мой язык, утягивая все глубже. Волна крови хлынула мне в рот. Я жадно пил, глотая всё до последней капли.

Ее ногти глубоко впились мне в кожу головы, когда она прижимала мое лицо к своей влаге, ее тело содрогнулось, бедра приподнялись навстречу моему рту. А я продолжал жадно пить, её вкус был не похож ни на что, и я пьянел от него, требуя ещё.

С трудом я заставил себя отстраниться от нее и посмотрел ей в лицо, чувствуя, как ее кровь горячим потоком стекает по моим губам и подбородку. Я размазал ее соки по нижней губе, прежде чем облизать пальцы.

Не в силах сдержаться, я снова запустил скользкие от слюны пальцы в ее окровавленное лоно, размазывая багровую жидкость по ее грудям, тщательно обводя каждый сосок, пока они не затвердели.

Я зарычал, обнажая клыки.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул или чтобы занялся с тобой любовью? Это не одно и то же.

— Трахни меня, — умоляла она.

Я почувствовал, как во мне просыпается зверь, эта темная и необузданная сущность, когда я приставил головку члена к её входу и полностью вошел в нее одним мощным толчком. Она вскрикнула, прижимаясь ко мне, и так сильно сжала мой член своими стенками, что я застонал ей в рот. Кровь и возбуждение струились по моему члену, когда я входил и выходил из нее, влажные шлепки эхом отражались от каменных стен.

— Ты моя, — прорычал я, одна моя рука свободно сомкнулась на её горле, заставляя встретиться со мной взглядом, а другая сжала её бедро, пока мои ногти удлинились до когтей.

Оргазм снова пронзил ее, стенки то сжимались, то расслаблялись вокруг моего члена. Она доила меня, пока я окончательно не потерял самообладание. Я зарычал ей в рот, вгоняя себя глубоко и одновременно изливаясь в неё, сперма и кровь смешались, стекая в том месте, где мы были соединены.

После того, как наше наслаждение стихло, Клара позволила себе откинуться на одеяло, а я так и продолжал лежать на ней, прижимаясь, словно не мог заставить себя разорвать этот контакт. Её пальцы с силой сжали мои бицепсы, притягивая еще ближе.

Я прижался лбом к ее лбу, тяжело дыша вместе с ней, наши тела все еще дрожали после оргазма.

— Ты для меня все, — прохрипел я.

Её губы едва изогнулись в улыбке, а голос был мягким, но твёрдым:

— А ты всё для меня.

Я поцеловал ее со всей страстью и любовью, которые была во мне, и наши языки все еще ощущали вкус меди, затем я крепко прижать ее к себе. Когда ночной воздух стал слишком холодным, я отнес ее в замок, наполнил для нее горячую ванну и лег рядом с ней. Крепко прижимая ее к груди, я вымыл ее дочиста и обнимал так, словно мир за пределами нас не существовал.

Я не мог заглянуть в будущее. Но одно я знал с абсолютной уверенностью, что наши жизни были необратимо связаны до самого конца.

ГЛАВА 23

Клара

Прошёл месяц с тех пор, как уехала моя семья, и замок снова погрузился в тишину, но уже не в одиночество. Мы с Иваном нашли свой ритм, и иногда он удивлял меня тем, насколько по-домашнему всё ощущалось.

Мне было так уютно, будто я завернулась в теплое одеяло.

Наши ночи были безумно жаркими. Иван всегда не мог мной насытиться, а я им. А потом на нас наваливалось ощущение вечности, так тяжело, что перехватывало дыхание, потому что я не хотела думать о том, как выглядит жизнь, когда возраст и время разлучают нас.

В галерее меня приняли без колебаний. Они любезно отнеслись к моему короткому перерыву, а я объяснила его, как кратковременный отпуск по болезни. Это была именно та причина, которую люди уважали на естественном уровне, не испытывая любопытства, и приняли ее без вопросов. Я почти почувствовала себя виноватой из-за того, как легко они поверили в эту ложь, но облегчение перевесило чувство вины. Это дало мне возможность освоиться в новой жизни с Иваном, не вызывая подозрений.

Теперь, каждое утро, заходя в галерею, я чувствовала себя более живой, чем когда-либо за последние годы.

Дни текли незаметно, утопая в бесконечных делах. Я настраивала прожекторы, чтобы картины светились как надо. Отвечала на звонки художников, мечтающих попасть на выставку. Разбирала посылки со скульптурами и гравюрами, прибывшие со всего мира.

Иногда я терялась в тишине служебных помещений, протирая рамы или отмечая инвентарные номера. А в другое время была в зале и помогала посетителям выбрать произведения искусства, которые они могли унести с собой домой.

Эта работа успокаивала меня. Это место напоминало, что я не просто сумма своих двадцати с небольшим лет на этой земле. Моя жизнь выходила за рамки времени и истории. То, что я была с Иваном, это не вычеркнуло меня… как Клару. У меня есть свобода быть самой собой и с головой уходить в любимое дело, потому что я знала, что он будет меня ждать.

Конечно, теперь в моей жизни произошли перемены. Иван присоединялся ко мне по утрам, но оставаясь в тени, пока мы разговаривали перед моим уходом на работу. Хотя я и видела собственнические чувства на его лице, его потребность оберегать меня, но он никогда не останавливал меня, никогда не заставлял оставаться с ним.

Мы старались как можно чаще бывать на людях, и в

Но Иван всегда ждал меня после смены — когда солнце уже клонилось к закату, а затемнённые окна внедорожника не пропускали солнечных лучей.

К этому мне пришлось привыкнуть. Но это больше не казалось мне странным. У нашей совместной жизни были острые углы. Такова истина любви к существу, рождённому из разбитого сердца и предательства.

И я не просто их приняла. Я ими дорожила. Это была жизнь, которую нам суждено было разделить.

Солнце начало садиться, заливая галерею золотым светом. Я знала, что меня ждет, и это мгновенно вызвало улыбку на моем лице. Я вышла на улицу, и прямо перед входом меня ждал элегантный внедорожник. Дверца машины открылась еще до того, как я дошла до нее, это был один из многих умений, или, как он их называл, «даров», которыми Иван стал обладать после того, как стал тем, кем он был сейчас.

Внутри было тепло, и меня окружал его запах.

— Привет, — прошептала я.

— Привет, красавица, — его голос хриплый и одновременно мягкий, как бархат.

— Как прошёл день?

— Теперь гораздо лучше, — улыбнулась я. — На следующей неделе у нас будет проходить новая выставка. Она более тёмная, более мрачная. Так что, тебе нужно прийти на вечерний показ. Думаю, тебе понравится.

Его губы слегка изогнулись в улыбке.

— Тогда я посмотрю её с тобой.

Иногда мы сразу возвращались в замок, где устраивали интимный ужин или покупали пиццу в городе и смотрели фильм. В других случаях мы торопливо ели, и Иван вел меня наверх, как будто весь остальной мир перестал иметь значение. Однако сегодня вечером внедорожник повернул в сторону города.

— Я подумал, что мы могли бы сходить кое-куда поужинать. В городе открылся новый ресторан, — тихо сказал Иван, когда его прохладная ладонь коснулась моей.

— Звучит просто идеально.

Заведение находилось на тихой улочке, в нем было больше света от свечей, чем от электричества, а по углам собирались тени. Я заказала лосося, а Иван стейк с кровью. Конечно, он его съел, но я знала, что это было в основном для вида. Этот спектакль предназначался для других… а правда о нём принадлежала только мне.

За ужином мы вели непринужденную беседу, которая казалась обманчиво обыденной. Тем не менее, я заметила, как люди на него смотрели. Официанты запинались на каждом слове, а другие посетители опускали глаза, сами не понимая почему. Они инстинктивно чувствовали, что в нем есть что-то особенное, даже если не могли определить, что именно.

Иван не сводил с меня пристального взгляда. Он умел задавать вопросы, о которых я сама никогда бы не задумалась. Сегодняшний вечер не стал исключением.

— Если бы ты могла уехать уже завтра, — спросил он мягко и намеренно, — куда бы ты отправилась?

Я улыбнулась, взбалтывая вино в бокале.

— На Азорские острова. Говорят, там невероятно красиво: чёрные вулканические скалы и изумрудные поля. Я видела фотографии гортензий, которые растут вдоль дорог. — Мой голос стал тише. — Это место кажется нетронутым. Как другой мир.

Его губы слегка изогнулись, но глаза оставались тёмными и сосредоточенными.

— Значит, туда мы и поедем. И ты увидишь каждую волну, которая будет разбиваться о камень, когда я буду рядом с тобой.

— Ты так легко об это говоришь.

— С тобой все легко. Мы сделаем это.

Я тихо рассмеялась, покачав головой, хотя по телу разлилось тепло. Он не шутил. Несмотря на всю свою мрачность, Иван хотел, чтобы у меня был свет. Он мечтал, чтобы у меня была нормальная жизнь, с её простыми радостями и хотел проживать их вместе со мной.

Когда официанты убрали тарелки, мы посидели еще немного, просто разговаривая обо всем. Я рассказала ему о своих любимых выставках, которые я уже видела, и, которые все еще мечтала увидеть. Его внимание было безмятежным и полным. Он слушал с тихой сосредоточенностью. А потом рассказывал мне о местах, которые видел в юности, от которых теперь остались лишь руины.

По дороге домой, петляя по темным улицам и проезжая мимо высоких лесов, я наконец позволила себе расслабиться. Меня убаюкивал шум мотора, согревала его ладонь, а осознание, что рядом — любовь всей моей жизни, дарило совершенно новое, незнакомое прежде чувство защищенности.

Были вещи, к которым мне еще приходилось привыкать. Он всегда испытывал голод, который никогда не угасал. Днем солнце разделяло нас, а тени всегда обволакивали его, как вторая кожа. Но, в конце концов, все это не имело значения.

Такова была наша жизнь.

Я не была между двумя мирами.

Я жила в единственном мире, который был предназначен мне с самого начала.

ЭПИЛОГ

Иван

Годы ускользали один за другим, но неизменным оставалось лишь одно то, как я безумно любил Клару.

Её смех наполнял замок, смягчая углы, веками не знавшие тепла. Она разбрасывала свою жизнь повсюду: художественные альбомы на столах, обувь у очага или небрежно брошенную у двери. И я дорожил каждым следом, который она оставляла после себя.

Иногда я закрывал глаза лишь затем, чтобы вдохнуть её запах, желая, чтобы он пропитал собой весь воздух.

Наша жизнь не была обычной и никогда не была простой, но она была нашей. И это прекрасно.

Её родители приезжали, когда могли, задерживаясь с каждым визитом всё дольше, даже поговаривали о том, чтобы переехать поближе. Когда умерла её бабушка, горе разорвало Клару. Она проводила своюbuni (бабушку)в последний путь в деревне своего детства, и мы возвращались туда каждый месяц, чтобы почтить её память, вплетая истории о жизни, которую строили вместе.

Клара отдала нашему замку себя целиком. Под её руками вновь расцветали сады, забытые комнаты наполнялись светом и искусством, и дом становился не просто крепостью, а настоящим очагом.

Окружающий мир продолжал меняться. Тьма, как и всегда, оставалась внутри меня, и дикий голод, жажда крови и бессмертие текли по моим венам.

Но рядом с Кларой даже эта тьма казалась более мягкой.

О детях мы говорили лишь иногда, с задумчивыми улыбками рассуждая «А, что если…» Но мы не знали, возможно ли это.

Но если Клара мечтала о малышах, то я бы сдвинул небеса, чтобы подарить их ей. Я сделал бы всё для того, чтобы она всегда имела то, чего желает.

Тёплыми ночами мы

В холодные месяцы мы сидели, свернувшись калачиком, у камина, иногда с ее новыми книгами, иногда с моими старыми, мрачными историями о войне. Она слушала их так, словно они по-настоящему ее интересовали.

Бывали ночи, когда мы говорили о прошлом, о жизни, которую однажды уже прожили вместе. А были и другие, когда слова были не нужны, когда я боготворил ее своим ртом, клыками и телом, а потом лежал без сна, запоминая каждую черточку ее лица, пока она спала.

И всё же время шло. Сезоны сменяли друг друга. Мир старел. Но внутри Клара заставляла меня привязываться к чему-то, что казалось, было неподвластно времени.

И всё-таки в самые тихие ночи, мысли о неизбежном подкрадывались ко мне. Видение её последнего вздоха, согревающего мои губы, её руки, выскальзывающее из моей… это было мучение, от которого невозможно было скрыться.

Но я больше не боялся конца. Мне был дарован самый редкий из даров — любить её до последнего её дыхания, а затем последовать за ней. Не во тьму. Не покоряясь проклятию. А наконец позволив себе покой.

Так что я жил с ней настоящим моментом. Я мечтал снова жениться на ней перед друзьями и семьей, чтобы произнести клятвы, которые я нес на протяжении веков.

Однажды ночью, после того как я поклонялся ей, как богине, которой она и была, мы лежали перед камином, и огонь окрашивал ее кожу в цвет жидкого золото. Я провел пальцем по ее переносице, по изгибу губ и понял, что это самое близкое, к чему я когда-либо подойду к небесам и спасению.

Клара наполняла смыслом всё.

Нашей истории не суждено было длиться вечно. Я всегда это знал. Но, пока она жива, я хочу сделать ее годы самыми счастливыми. Потому что она была моей. И когда это закончится, то я последую за ней.

Это не была романтическая трагедия.

Это не было проклятием.

Это был роман, следующий естественному течению жизни.

Это была наша история любви.

КОНЕЦ