Обреченные души

Пролог

Автор: Жаклин Уайт

Название: «Обреченные Души»

Серия: Связанные Душой (№ 1)

Перевод: Юлия

Обложка: Юлия

Редакция и вычитка: Наташа

Файл: Лиса

Тропы

От врагов к возлюбленным… и снова к врагам (и обратно?)

Морально серые герои

Героиня, которую невозможно сломать

Брак по (не)расчёту

Жажда прикосновений

Вынужденная близость

Тронешь её — умрёшь

Тёмная готика

Цепи (и реальные, и метафорические)

Встроенная поэзия

Пленница × бог × узник

Тем, кто знает, что выживание не бывает мягким — Оно острое, окровавленное, священное. Это оскаленные сквозь слёзы зубы. Это клятва, произнесённая дрожащим голосом. Это стойкость, облачённая в руины. Вы — живое доказательство того, что даже сломанное может быть прекрасным.

Я была рождена, чтобы умереть.

Не в том драматичном смысле некой трагической судьбы, предсказанной старыми пророчицами, а в том простом факте, что меня вообще не должно было существовать. Союз короля и его чувства вины, скрепленный в минуту слабости или безумия, который уж точно не должен был сделать ни единого вдоха.

Залы дворца были уставлены реликвиями, олицетворяющими историю и власть, а я была реликвией мимолетного порыва, завернутой в пеленки вместо пергамента и преданной забвению.

Во многих смыслах мое зачатие было чудом. Не божественным благословением, которое так часто восхваляют любящие родители, а шокирующим итогом романа, обреченного на увядание.

Король Варета и странная женщина, пленившая его мимолетное воображение — шепотки об их связи разносились громче самых оглушительных боевых кличей, но никто не был посвящен в то, как именно она завладела вниманием монарха. Поговаривали о колдовстве и чарах, утверждая, что ни одна простая женщина не смогла бы так его очаровать.

Они говорили, что это было временное помешательство, лихорадка, которая спала, как только я сделала первый вдох.

И все же в те лихорадочные месяцы была создана я — запретное слияние его крови и ее тайны. По причинам, известным, возможно, лишь ему одному, мой отец решил не избавляться от меня вместе с моей матерью. Так я и пришла в этот мир, незапланированная и нежеланная, памятник тому, чего никогда не должно было быть. Одни говорили, что я — испытание, другие — что наказание. Даже тогда, спеленутая в своей колыбели, я чувствовала тяжесть того, кем я была — нежеланным бременем, которое легло на меня с первым вдохом, чтобы больше никогда не исчезнуть.

Если верить слухам, моя мать однажды появилась при дворе — загадочная фигура поразительной красоты, чье присутствие невозможно было игнорировать. Одни утверждали, что она колдунья, другие — что беглянка из Затерянных Королевств.

Все сходились в одном: она была опасна, соблазн, перед которым королю стоило бы устоять. Но он не устоял. Их связь была короткой, скандальной и достаточно пылкой, чтобы бросить вызов жестким рамкам королевских приличий. Она закончилась так же внезапно, как и началась, а я стала тем самым непрошеным напоминанием, оставшимся после нее.

Некоторые говорили, что она любила его. Другие — что она любила лишь власть, которую он олицетворял. Но правда, как и мимолетная привязанность моего отца, остается неуловимой.

Более фантастические слухи гласили, что в ее жилах текла кровь богов, и что ее стремительное исчезновение было отчаянной попыткой спрятаться от тех, кто боялся того, что может принести ребенок, рожденный от такой родословной. Было ли мое рождение плодом любви, амбиций или жестокой шуткой судьбы — на самом деле не имело значения, ведь мне остался лишь слабый отголосок хоть какой-то родительской любви.

Мой первый крик, должно быть, разрушил все планы моей матери, ибо ее исчезновение было столь же стремительным, сколь нежеланным было мое присутствие. Подобно слишком крепко сжатой розе, она исчезла так же быстро, как появилась я — ее существование было вытеснено моим злополучным появлением на свет.

В последующие дни я осталась без матери, окруженная неисчислимым количеством слухов. Теории о судьбе моей матери стали излюбленным придворным развлечением, каждая следующая — мрачнее и театральнее предыдущей. По умыслу или по недосмотру, я выросла без малейшего призрака ее присутствия, который мог бы меня утешить. Я была бременем, которое нужно было терпеть, а не ребенком, которого нужно было любить. Воспитанная с образованием аристократки, но с теплотой камня, я была скорее живым напоминанием о непростительном грехе моей матери, нежели дочерью.

Король Эльдрин, при всем своем мнимом безразличии, не позволил мне кануть в полную безвестность. Нет, он позаботился о том, чтобы меня сохранили в живых и держали подальше от чужих глаз — странный компромисс, который позволял ему исполнить свой долг, не навлекая на себя еще больший позор.

Была ли это вина, заставившая его хотя бы в такой мере признать меня? Или какой-то более темный замысел, призванный задобрить силы, которым, как он считал, угрожало мое рождение? Я выросла в уверенности, что его заботит лишь корона, и в его жизни нет места такой ошибке, как я.

Возможно, мои глаза, так похожие на материнские, напоминали ему о том, что могло бы быть — те самые глаза, которые шокировали двор и с самого рождения отмечали мою инаковость. Но скорее всего, я была просто последствием, которое он не мог заставить себя убить. И потому я осталась — уродливым синяком, с которым он научился жить, а мое существование терпели до тех пор, пока оно оставалось скрытым за закрытыми дверьми.

Бывали моменты, столь же краткие, сколь и болезненные, когда я представляла, что он может посмотреть на меня с чем-то иным, нежели сожаление. Но это были лишь фантазии, порожденные отчаянной надеждой ребенка и быстро задушенные реальностью.

Каков вес жизни, которой никогда не должно было быть?

Достаточно тяжелый, чтобы сокрушить мечты тех, кто оказался настолько глуп, чтобы надеяться, но никогда не бывающий настолько тяжелым, чтобы положить ей конец.

Мой вес — это бремя тайны, изоляции, девочки, превратившейся в призрака и обратно.

Это жизнь, измеряемая украденными мгновениями, шепотом шелка в пустом коридоре, бледным следом материнских глаз на лице ее дочери.

Это жизнь, от которой не так-то легко избавиться, ведь я пыталась.

И вот я остаюсь здесь, последствие безрассудной любви, такая же непреклонная, как гранитные шпили самого дворца.

Нет, я не была рождена для жизни.

По правде говоря, мне вообще не следовало рождаться на свет.

Часть первая. Нежеланная.

Серебряные глаза

Я научилась измерять свою ценность в замке по звуку собственных шагов на каменном полу. Чем тише я ступала, тем меньше была вероятность привлечь к себе внимание.

Сегодня я отбросила подобную осторожность. Мои каблуки с нарочитой силой стучали по полированному мрамору, пока я шагала по тусклым, гулким коридорам дворца Варета, скользя пальцами по холодным каменным стенам, бывшим свидетелями жизни поколений королевской крови и их предательств.

Я могла признаться себе: я была в особом настроении.

Дворец затаил дыхание вокруг меня, древние камни выдыхали спертый воздух, несший в себе затхлый запах забытых историй и погребенных тайн. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь узкие окна, отбрасывая вытянутые тени, которые, казалось, тянулись ко мне призрачными пальцами. Холод, вечно обитавший в этих залах, пробирался сквозь мое платье — знакомый дискомфорт, который я давно приняла как часть своего наследия.

Проходя мимо стайки придворных, я уловила шепот. Три женщины со сложными прическами и набеленными лицами умолкли при моем приближении, но возобновили свое бормотание, как только я прошла мимо.

— …позор короля…

— …эти неестественные глаза…

— …ее мать, должно быть, была…

Я не обернулась. Я слышала вещи и похуже. Слухи о моей матери ходили еще до того, как я научилась понимать их смысл. Колдунья. Ведьма. Чародейка. Двор так и не простил ей того, что она завладела сердцем короля, а ему — того, что он поддался. И уж точно они никогда не прощали мне того, что я существовала как постоянное доказательство этой оплошности.

Портреты моих предков, а точнее, предков моего отца, смотрели на меня сверху вниз из богато украшенных рам, и их нарисованные глаза, казалось, с молчаливым осуждением следили за каждым моим шагом. К этому времени я знала каждое лицо. Суровый король Эдрик, мой дед, от которого я унаследовала нахмуренные брови; королева Мэйв, чье блестящее дипломатическое наследие до сих пор изучали в классах; и десятки других, уходящих в глубь кровавой истории Варета.

Никто из них не был достаточно на меня похож, что, по мнению двора, и являлось проблемой.

Я остановилась под портретом отца в молодости. Король Эльдрин был написан вскоре после своей коронации, еще до моего рождения, до того, как тяжесть короны ссутулила его плечи и прорезала глубокие морщины вокруг рта. Его глаза были темными и ясными, лишенными тех серебряных крапинок, которые делали мои глаза иными, чужими. Выдавали во мне дочь своей матери.

— Леди Мирей.

Я обернулась, придавая лицу выражение той осторожной маски, которую носила в этих стенах. Молодой паж стоял, почтительно опустив взгляд, хотя я успела заметить, как его глаза быстро и с любопытством метнулись к моим, прежде чем он снова отвернулся.

— Королева желает видеть вас в восточной гостиной, — произнес он слегка срывающимся голосом. Значит, новенький. Опытные слуги королевы в совершенстве овладели искусством говорить со мной, ни разу не встречаясь со мной взглядом.

— Вот как? — ответила я, позволив легкому веселью окрасить мой голос. — Как беспрецедентно.

Мальчик неловко переступил с ноги на ногу.

— Она велела передать, что это дело некоторой важности.

— Уверена, что так и есть. — Я улыбнулась без капли тепла. — Можешь передать Ее Величеству, что я скоро буду.

Он поклонился, явно обрадованный тем, что его отпустили, и поспешил прочь характерной походкой человека, который изо всех сил старается не перейти на бег.

То, что королева Ира «желала» моего присутствия, приравнивалось к королевскому приказу, и хотя я могла помедлить, чтобы отстоять те крохи независимости, которыми обладала, я бы не стала отказываться наотрез. Хрупкий мир между нами держался на таких мелких уступках.

Краем глаза я уловила какое-то движение — это было мое собственное отражение в большом зеркале в позолоченной раме на повороте коридора. Я остановилась, влекомая болезненным любопытством изучить то, что остальные находили столь тревожным.

На меня смотрела молодая женщина с тронутой солнцем кожей, чьи черты были обескураживающей смесью королевского наследия и чего-то неуловимо чужеродного. Высокие скулы и прямой нос моего отца — да, но на лице, очерченном слишком тонко, слишком резко, чтобы гармонично вписаться в стандарты пышущей здоровьем красоты, почитаемой в Варете. Мои волосы падали волнами цвета полуночи, лишенные золотистых или каштановых оттенков, присущих королевской родословной.

И затем, конечно же, глаза.

Я наклонилась ближе, наблюдая, как сужаются мои зрачки в меняющемся свете. Вокруг них — радужки цвета зимних бурь, серо-голубые, как сумерки на снегу, усыпанные серебряными крапинками, которые ловили свет, словно крошечные звезды. Глаза, которые клеймили меня так же верно, как раскаленное железо.

В детстве я считала их красивыми. Помню, как кружилась в своих покоях, глядя, как размывается мое отражение, а серебряные крапинки, казалось, сливаются в созвездия. «Звездные глаза», — называла их моя няня, прежде чем ее заменили на ту, что не потакала подобным капризам.

Теперь я знала правду. Мои глаза были проклятием, постоянным напоминанием каждому, кто на меня смотрел, о том, что в моей крови было что-то иное. Неправильное. Придворный лекарь осматривал их, когда я была ребенком, и объявил простой причудой природы. И все же шепотки не прекращались. Неестественные. Заколдованные. Доказательство таинственного происхождения моей матери и ее сомнительной человечности.

— Любуешься собой, сестра? Как это совершенно… заурядно.

Голос разрезал мои мысли, острый, как завернутый в шелк клинок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит позади, но я все равно обернулась, сохраняя тщательно нейтральное выражение лица.

— Корделия, — произнесла я, склонив голову. Ровно настолько, чтобы признать ее статус наследной принцессы, но не настолько, чтобы показать, что я считаю себя поистине ниже ее.

Губа моей сводной сестры слегка скривилась, ее янтарные глаза, так похожие на глаза нашего отца, скользнули по мне с заученным презрением.

— Матушка ждет. Хотя, полагаю, пунктуальность не в чести у того отребья, что породило твою материнскую линию.

Я улыбнулась, медленно и нарочито, зная, что это разозлит ее больше любой колкости.

— Какая удача, в таком случае, что наша общая отцовская линия достаточно ценила образование, чтобы я могла понимать стратегическую ценность модного опоздания.

Румянец гнева залил ее щеки, но она сохранила самообладание, разглаживая невидимые морщинки на своем безупречном платье.

— Поторапливайся. Чем скорее закончится твое обязательное присутствие, тем скорее все мы сможем приятно провести время.

Она прошелестела мимо меня, оставив в воздухе шлейф своих духов. Розы и мускус — аромат, созданный королевским парфюмером на заказ, чтобы подчеркнуть естественный запах ее кожи. Еще одна маленькая роскошь, в которой мне было отказано, еще одно напоминание о тщательном разграничении, поддерживаемом между законнорожденными и незаконнорожденными дочерьми.

Я смотрела на ее удаляющуюся спину, отмечая жесткую посадку плеч под слоями шелка и кружев. При всей своей уверенности, Корделия боялась меня. А точнее, она боялась того, что я собой олицетворяла. Оплошность короля во плоти, живое напоминание о том, что ее мать не всегда безраздельно владела его сердцем.

Сделав последний, успокаивающий вдох, я повернулась к восточному крылу, к гостиной, где королева Ира ждала меня с очередной новой пыткой, которую она изобрела для меня сегодня. Мои каблуки с новой решимостью ударили по полу, эхом разносясь по коридору, словно объявление войны.

В восточной гостиной разило фальшивым благонравием — приторные духи и лавандовая мастика для полов едва маскировали зловоние амбиций и обид. Я остановилась на пороге, каталогизируя своих врагов. Королева Ира в центре, как паучиха в своей паутине, в окружении своих льстивых фрейлин, каждая из которых из кожи вон лезла, чтобы выслужиться.

Высокие окна пропускали послеполуденный свет, который, казалось, неохотно касался темных, тяжелых тканей, драпирующих все поверхности, и вместо этого создавал островки света, превращающие комнату в пейзаж резких контрастов.

Подходяще для сборища, где каждая улыбка скрывала острые зубы.

При моем появлении разговоры запнулись и стихли, сменившись шуршанием шелков и мягким звоном фарфора — это чашки опускались на блюдца. Двадцать пар глаз устремились на меня с выражениями от открытой враждебности до притворного безразличия. Я расправила плечи и шагнула вперед; деревянный пол скрипнул под моим весом, словно сам дворец сговорился объявить о моем нежеланном присутствии.

Я прошла дальше в комнату, чувствуя на себе каждый взгляд, следивший за моим продвижением, пока их обладательницы притворялись, что не смотрят. Леди Лоррейн зашепталась за своим веером с графиней Элспет, их глаза метнулись ко мне и тут же отвернулись. Жена лорда Хэтли заерзала на своем сиденье, как будто одна лишь моя близость могла ее заразить. Я узнала дочерей нескольких благородных домов, сгрудившихся вокруг Корделии, которая сидела по правую руку от матери, идеально повторяя царственную осанку Иры.

Сама Ира осталась сидеть, вынуждая меня подойти и поклониться. Очередная из ее мелких игр за власть. Я пересекла комнату размеренными шагами, держа спину прямо, а лицо — бесстрастным. Толстые ковры приглушали мои шаги, создавая иллюзию, будто я скользила, а не шла, что лишь добавляло поводов для шепотков, которые преследовали меня повсюду в этих стенах.

Подойдя к ней, я опустилась в реверанс — ровно на ту глубину, которой требовал протокол, и ни на волос глубже.

— Ваше Величество, — пробормотала я, понизив голос так, чтобы он не разносился дальше, чем требовалось. — Благодарю вас за любезное приглашение.

Губы Иры изогнулись в чем-то, что другим могло бы показаться улыбкой. Для меня же, годами изучавшей ее мимику, это было просто оскалом.

— Мирей, — громко произнесла она, и мое имя в ее устах прозвучало как нечто мерзкое. — Какая удача, что ты смогла присоединиться к нам сегодня. Я уж начала опасаться, что ты предпочитаешь общество теней двору.

Она не протянула руку для поцелуя и не предложила мне подняться. Я так и осталась в реверансе, чувствуя напряжение в бедрах по мере того, как секунды тянулись до некомфортного долго. Наконец, легким жестом, который, несмотря на свою едва заметность, умудрился быть пренебрежительным, она позволила мне выпрямиться.

— Твое присутствие здесь невыносимо, — произнесла она достаточно тихо, чтобы услышали только те, кто стоял ближе всего, хотя я ничуть не сомневалась, что она предпочла бы объявить об этом всему собранию. Ее рука в перчатке разрезала воздух между нами, указывая мне на маленький стул, задвинутый в самый дальний от камина угол. — Присаживайся. Я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя… обделенной вниманием.

Стул располагался ровно в том месте, где сквозняк от плохо подогнанной оконной рамы должен был обеспечивать постоянный дискомфорт. Он также был изолирован от основной рассадки — остров, отделенный от архипелага светской власти просторами пустого пола.

Я встретилась с ней взглядом, отказываясь опускать глаза, несмотря на годы воспитания, требовавшего покорности. Мои челюсти сжались — единственный внешний признак гнева, кипевшего под моим тщательно выстроенным фасадом. Я ничего не сказала. А что тут было скажешь? Она была королевой, я — живым напоминанием о неверности ее мужа, и мы обе понимали границы нашей молчаливой войны.

Я направилась к назначенному стулу, краем глаза заметив довольную ухмылку Корделии, когда проходила мимо. Моей сводной сестре было двадцать пять, она была на семь месяцев младше меня, но бесконечно более уверена в своем положении. Ее светлые волосы были уложены в сложную прическу, подчеркивавшую нежные черты лица, а платье было именно того оттенка синего, который лучше всего оттенял ее светлую внешность.

Все в ней было взращено так, чтобы подчеркнуть ее статус законной наследницы, истинной дочери Варета.

— Сестра, — прошептала она, когда я проходила мимо, и это слово почему-то превратилось в оскорбление благодаря ее тону.

Ее компаньонки хихикнули — звук, похожий на скрежет мелких ядовитых тварей, снующих по камню. Я не ответила, лишь слегка склонила голову, прежде чем проследовать к отведенному мне месту изгнания. Позади себя я услышала ее театральный шепот:

— Эти глаза так раздражают, прямо как у животного. Может, нам стоит проверить, нет ли у нее хвоста.

Снова смех, чуть громче, теперь, когда я уже прошла мимо. И все же я промолчала. Ее колкости больше не причиняли боли.

Я опустилась на неудобный стул, нарочито тщательно расправляя юбки и используя этот момент, чтобы взять себя в руки.

Сквозняк от окна и вправду оказался холодным, он забирался под воротник моего платья, словно призрачные пальцы. Я подавила дрожь, не желая доставлять Ире удовольствие видеть мой дискомфорт.

С этой выгодной позиции я могла наблюдать за всем собранием, оставаясь легко забытой большинством присутствующих. По иронии судьбы, это было идеальное место для того, чтобы слушать, а умение слушать уже давно стало моим самым ценным навыком в навигации по коварным водам придворной жизни.

Теперь говорила леди Лоррейн, и ее голос отчетливо разносился по комнате: — …и говорят, что он взял восточный порт Каллаис почти без боя. Местный лорд просто открыл ворота, не желая сталкиваться с осадой.

— Кровавый Король становится все смелее, — ответила графиня Элспет, искренне нахмурившись от беспокойства. — Всего пять лет назад Ноктар был лишь незначительным королевством. А теперь половина прибрежных городов поднимает его знамена.

Я почувствовала холод, который не имел ничего общего со сквозняком.

Кровавый Король. Король Вален из Ноктара. Мясник.

Одного его имени было достаточно, чтобы заставить комнату замолчать, чтобы заставить матерей прижать к себе детей.

Истории, доходившие до Варета, рассказывали о публичных казнях, о восставших против него дворянах, посаженных на колья за стенами его замка, о ритуалах, совершаемых странным богам в новолуние. Большинство отмахивалось от них как от преувеличений, тех самых прикрас, которые всегда приписывают любому внушающему страх правителю. Но в этих сообщениях было достаточно последовательности, чтобы предположить, что в этих ужасах есть хотя бы доля правды.

— Говорят, он купается в крови девственниц, чтобы сохранить молодость, — прошептала одна из компаньонок Корделии, явно взволнованная собственной смелостью заговорить о таких вещах.

Корделия усмехнулась.

— Не будь смешной, Эмелин. Никто на самом деле не верит в эти крестьянские сказки. — Она бросила взгляд на мать. — Хотя ситуация с Каллаисом вызывает беспокойство. Отец должен был послать помощь лорду Феррину, а не оставлять его один на один с Ноктаром.

— Твой отец делает то, что должен, ради безопасности Варета, — ответила Ира, дав своим тоном понять, что тема закрыта. — Государственные дела не обсуждают за послеобеденным чаем.

Краем глаза я уловила мельтешение. Маленькая фигурка прошмыгнула между сбившимися в кучку дамами, яркая, как певчая птичка среди ворон.

Лайса, трех лет от роду, не скованная рамками придворного этикета, заметила меня в моем углу. Ее личико озарилось искренним восторгом.

— Мири! — крикнула она, используя ласковое прозвище, которое дала мне, когда только научилась говорить. Она побежала ко мне с раскинутыми руками, не обращая внимания на резкий вздох матери.

Я не смогла сдержать улыбку, когда она подбежала ко мне; ее маленькое тельце врезалось в мои колени, а затем она подняла ручки в универсальном требовании взять ее на руки.

Я подчинилась без колебаний, усадив ее к себе на колени, где она тут же принялась теребить серебряный кулон у меня на шее.

— Ты пропустила время сказок, — торжественно сообщила она; ее карие глаза — так похожие по форме на глаза матери, но согретые невинностью, которой Ира давно пожертвовала, — были устремлены на мое лицо.

— Няня читала про принцессу и дракона, но она не делает голоса так правильно, как ты.

— Ужасное упущение, — согласилась я, подстраиваясь под ее серьезность. — Возможно, я смогу почитать ее тебе как следует чуть позже.

Лайса кивнула, удовлетворенная этим обещанием, затем потянулась, чтобы коснуться моей щеки пальцами, слабо пахнущими засахаренными фиалками, которые она явно только что ела.

— У тебя сегодня красивые глаза, — заявила она. — Как будто в них упали звезды.

В другом конце комнаты я увидела, как Ира напряглась, ее неодобрение стало осязаемой силой. Выражение лица Корделии тоже скисло, губы сжались в тонкую линию при виде очевидной привязанности ее младшей сестры ко мне. Но ни одна из них не попыталась нас разлучить, осознавая, что это только расстроит Лайсу и потенциально спровоцирует скандал.

Это была одна из немногих радостей, которыми я обладала — простая любовь Лайсы. Она знала меня только как свою сводную сестру, которая рассказывала лучшие сказки и тайком совала ей сладости, когда няньки не смотрели.

Ее привязанность была чиста, не испорчена придворной политикой или горечью взрослых обид.

— Расскажи мне о своем дне, сестренка, — попросила я, устраивая ее поудобнее на коленях.

Пока она пускалась в подробный пересказ своих утренних приключений, я одним ухом слушала ее болтовню, а другим — разговоры, текущие по комнате.

— …экспансия на запад означает, что он поглядывает в сторону Варета, — тихо говорила фрейлина своей компаньонке. — Этот торговый порт имеет стратегическое значение. Он контролирует доступ к реке Маллен.

— Река Маллен впадает прямиком в наши восточные территории, — последовал обеспокоенный ответ. — Если он захватит и порт, и реку…

— Он этого не сделает, — твердо перебила первая женщина. — Король Эльдрин и соседние короли никогда не позволят Ноктару получить такое преимущество. Договор между королевствами держался двести лет.

— Договоры крепки лишь настолько, насколько крепки люди, которые их поддерживают, — пробормотала ее спутница. — А Кровавый Король проявил мало уважения к подобным тонкостям.

Я подавила дрожь, слегка сжав объятия вокруг Лайсы, словно могла защитить ее от одного лишь упоминания о таком человеке. Репутация Кровавого Короля, славящегося своей жестокостью, распространялась даже на его обращение с благородными детьми, которых он использовал как заложников и рычаг давления на их родителей.

От мысли о том, что кто-то вроде него может оказаться рядом с Лайсой, у меня в жилах стыла кровь.

— А потом няня сказала, что мне нельзя еще одну конфету, потому что это перебьет аппетит перед ужином, но я думаю, что это глупо, потому что до него еще часы и часы, — щебетала Лайса, в блаженном неведении о моем разделенном внимании. — Тебе не кажется, что это глупо, Мири?

— Ужасно глупо, — на автомате согласилась я, убирая с ее лба выбившуюся кудряшку. — Хотя няня должна учитывать пожелания твоей матери.

Лайса сморщила носик от этого неприятного напоминания о власти.

— Матушка говорит, что сладости портят цвет ли-ца, но ты идеальная, а я знаю, что ты ешь медовые пирожные, когда никто не видит.

Я улыбнулась ее медленному выговариванию слова «лица», а затем прижала палец к губам, изображая тревогу по поводу того, что она раскрыла мой тайный порок.

— Тс-с, никому не говори. Это особая магия, которая работает только для старших сестер.

Я огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, прежде чем прошептать:

— Но поскольку ты моя любимая сестра, я позабочусь о том, чтобы магия сработала и для тебя тоже.

Она хихикнула, обрадованная тем, что ее втянули в заговор, пусть и такой пустяковый.

Когда она устроила голову на моем плече, довольная на мгновение тем, что ее просто держат на руках, я почувствовала чье-то приближение и, подняв глаза, обнаружила Изольду, пробирающуюся к нам.

Изольда была, пожалуй, единственным человеком при дворе, которого я могла назвать другом. Дочь мелкопоместного дворянского рода, издревле связанного с Варетом, она была назначена моей компаньонкой много лет назад и каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, прониклась ко мне искренней привязанностью.

В отличие от большинства придворных, она никогда не вздрагивала под моим взглядом и не обращалась со мной так, словно я переносила какую-то заразную болезнь.

— Принцесса Мирей, — официально поприветствовала она, хотя в ее глазах светилось тепло настоящей дружбы. — Принцесса Лайса. Какую очаровательную картину вы собой являете.

Лайса просияла от комплимента, а я слегка подвинулась, чтобы освободить для Изольды место на небольшой скамеечке рядом с моим стулом.

Она опустилась на нее с изяществом, приобретенным за годы навигации по придворным пространствам, с безупречно уложенными пепельно-русыми волосами и серо-зелеными глазами, от которых ничто не ускользало.

— Я уж начала думать, что ты не придешь, — тихо произнесла она, понизив голос так, чтобы он не долетал ни до чьих ушей, кроме моих. — На этот раз приглашение королевы показалось особенно… настойчивым, а я знаю, как сильно ты любишь, когда тобой командуют.

— Это и вправду больше походило на королевский указ, — пробормотала я в ответ. — Как бы я могла отказаться?

Губы Изольды дрогнули в признании того, как часто я пыталась бросить вызов королеве.

— Что ж, я рада, что ты здесь. Эти сборища невыносимы без возможности поговорить хоть с кем-то вменяемым.

Лайса, начиная ерзать, заметила другого ребенка в противоположном конце комнаты и заерзала, чтобы ее опустили на пол.

— Мири, пожалуйста, отпусти меня. Я хочу поиграть с дочкой леди Келлет.

Я отпустила ее, глядя, как она убегает с непосредственной энергией детства.

— Не помни платье, — тихо крикнула я ей вслед — напоминание, которое почти наверняка будет проигнорировано.

Повернувшись к Изольде, я обнаружила, что она наблюдает за мной с легкой улыбкой.

— Лайса тебя обожает, — пробормотала она. — Это сводит королеву с ума.

— Одно из маленьких жизненных удовольствий, — призналась я, позволив себе легкую улыбку в ответ. — Как твои дела? Я тебя почти не видела последние несколько дней.

Изольда огляделась по сторонам, убедившись, что никто не обращает на нас внимания, затем наклонилась ближе.

— Я была… занята, — сказала она, и на ее щеках проступил румянец.

Я изогнула бровь.

— Занята? Звучит интригующе. Рассказывай.

— Помнишь сына конюшего, о котором я упоминала? — прошептала она, и в ее глазах заискрился тайный восторг. — Того, у которого…

— Плечи молодого бога и руки, способные укротить дикого коня? — закончила я за нее, позабавленная ее внезапной стыдливостью. — Припоминаю, ты довольно поэтично отзывалась о его различных достоинствах, да.

Ее румянец стал ярче.

— Ну, у нас тут появились кое-какие… продвижения.

— Продвижения? — переспросила я, понижая голос, чтобы соответствовать ее заговорщицкому тону. — Должна ли я понимать, что эти продвижения произошли где-то в уединенном месте, и, возможно, в них было задействовано меньше одежды, чем предписывают приличия?

Глаза Изольды расширились от скандального восторга.

— Мирей! Обязательно быть такой прямолинейной?

— Предпочитаешь, чтобы я говорила загадками и метафорами, как придворные поэты? — поддразнила я, чувствуя, как часть напряжения уходит из моих плеч.

Вот почему я ценила Изольду. Она относилась ко мне как к другу, а не как к диковинке или угрозе. С ней я могла забыть о тяжести положения постыдной тайны короля Эльдрина, живого оскорбления королевы Иры, вечного изгоя двора.

По крайней мере, хотя бы на мгновение.

— Возможно, мне стоит сочинить оду о союзе благородной леди и простого конюха, об их страстных объятиях под урожайной луной…

— Прекрати, — прошипела она, хотя под ее возмущенным тоном булькал смех. — Это было не под луной. Это было на сеновале, и это было… познавательно.

Я в притворном ужасе прижала руку к сердцу.

— На сеновале? Как скандально по-деревенски с вашей стороны, леди Изольда. Что бы сказала ваша матушка?

— Ее бы наверняка хватил удар, а затем она немедленно устроила бы мой брак с каким-нибудь дряхлым бароном, страдающим подагрой, — сухо ответила Изольда. — И именно поэтому она никогда не узнает, как и кто-либо другой. — Она наградила меня многозначительным взглядом. — Кто-либо.

Я смягчила свою насмешливую улыбку.

— Твой секрет со мной в безопасности, как и всегда. Хотя, надеюсь, этот конюх ведет себя осмотрительно. У двора везде есть глаза, а королева была бы только рада скандалу, чтобы отвлечь внимание от слухов о Кровавом Короле.

При упоминании короля Валена выражение лица Изольды посерьезнело.

— Я тоже слышала эти шепотки. Думаешь, в них есть доля правды?

Я помедлила, взвешивая слова. Изольда была, пожалуй, моим единственным истинным союзником при дворе, но даже от нее я утаивала некоторые свои мысли.

— Я думаю, дыма без огня почти не бывает, — наконец произнесла я. — И я думаю, мой отец не стал бы созывать военный совет трижды за последнюю неделю, если бы на то не было причин для беспокойства.

— Военный совет созывали трижды? — переспросила она, понизив голос еще больше.

Я одарила ее кривой улыбкой. Изольда знала о небольшой сети слуг, которую я взрастила и которые по разным причинам были готовы делиться подслушанной информацией. Доброе слово здесь, небольшое одолжение там, а иногда и просто труд узнать их имя.

Поразительно, как подобные мелочи могли купить ту преданность, что не купишь за золото.

— Тебе стоит быть осторожнее, — предупредила Изольда, и в ее глазах читалось искреннее беспокойство. — Если королева хоть заподозрит, что ты собираешь сведения…

— Она и так думает обо мне самое худшее, — мягко перебила я. — Знания — моя единственная защита здесь. Мне нужно увидеть клинок до того, как он опустится, если я хочу иметь хоть какую-то надежду увернуться от него.

Прежде чем она успела ответить, мое внимание привлекло движение на краю поля зрения. Паж в королевской ливрее лавировал сквозь толпу, его лицо было напряжено от спешки. Когда он приблизился, я узнала в нем одного из личных гонцов моего отца, и в животе у меня зашевелилось чувство тревоги.

Он остановился передо мной и натянуто поклонился.

— Принцесса Мирей, — сказал он слегка сорвавшимся голосом. Ему на вид было не больше четырнадцати. — Его Величество король Эльдрин требует вашего немедленного присутствия в своем личном кабинете.

Он протянул запечатанную записку, которую я приняла пальцами, оставшимися твердыми, несмотря на участившийся пульс.

Мой отец редко призывал меня к себе, предпочитая держаться на расстоянии от живого доказательства своей неосмотрительности. То, что он послал за мной сейчас, посреди собрания королевы, указывало на дело необычайной важности.

Я сломала печать и пробежала глазами короткое послание, написанное четким почерком моего отца:

Мирей, Явись в мой кабинет немедленно по получении этого послания. Нам нужно обсудить дела большой важности. — Э.

Никаких ласковых слов. Никаких объяснений. Типично для наших отношений — формальных, отстраненных, вынужденных.

В другом конце комнаты я почувствовала на себе пристальный взгляд Иры, чье внимание привлекло появление пажа. Я читала в ее глазах догадки, расчет. Что бы ни захотел обсудить мой отец, у нее, несомненно, появятся мысли на счет того факта, что она не узнала об этом первой. Мысли, которые она озвучит при первой же возможности.

Когда гонец поклонился и удалился, я поднялась со своего места, нарочито тщательно расправляя складки платья.

— Кажется, я нужна в другом месте, — сообщила я Изольде достаточно громко, чтобы услышали стоящие поблизости. — Отец зовет.

Она кивнула, понимая без слов, что большего я рассказать не могу.

— Мне зайти к тебе попозже?

— Пожалуйста. — Я коротко сжала ее руку, благодарная за ее неизменную поддержку.

Я направилась через гостиную, осознавая, как по собранию проносится волна пересудов. Вызов от короля, доставленный прямо в гостиную, а не по обычным каналам, был отличной пищей для мельницы слухов, которая заставит языки чесаться до самого ужина.

Я остановилась, чтобы поцеловать в макушку Лайсу, игравшую со своей маленькой компаньонкой.

— Я найду тебя попозже, чтобы почитать сказку, — мягко сказала я, получив в ответ лучезарную улыбку.

— Обещаешь? — спросила она, поднимая свой маленький пальчик.

— Обещаю, — ответила я, сцепив свой палец с ее в торжественном договоре, который значил все для ее трехлетнего восприятия мира.

Проходя мимо королевы Иры, я опустилась в безупречный реверанс — само воплощение дочерней почтительности.

— Ваше Величество, я должна просить вашего дозволения покинуть ваше восхитительное собрание. Мой отец требует моего присутствия.

Ее губы сжались в бескровную линию при публичном напоминании о моей связи с ее мужем.

— Разумеется, — ответила она голосом хрупким, как зимний лед. — Нельзя заставлять Его Величество ждать. Мы постараемся перенести твое отсутствие со… стойкостью.

Я выпрямилась, встретив ее взгляд со спокойной уверенностью.

— Да, постарайтесь.

Затем, в порыве чистой, мелочной дерзости, о которой, как я знала, позже пожалею, я подмигнула ей — быстрый, безошибочный жест, заметный только ей, — прежде чем отвернуться.

Ее полный ярости вздох, донесшийся мне вслед, почти стоил того возмездия, которое неизбежно последует за этим.

Почти.

Но потом я вышла за дверь, оказавшись в коридоре, и мои мысли уже переключились на то, что же могло понадобиться от меня отцу после столь долгого и тщательного избегания.

Соглашение

Дверь в кабинет отца под моей ладонью казалась тяжелее обычного, словно само дерево чувствовало всю серьезность того, что ждало меня по ту сторону.

Тени жались к углам тускло освещенной комнаты, плясали по потертым деревянным панелям, пока пламя свечей подрагивало над истертыми картами и древними фолиантами, хранящими долгую историю нашего королевства. Я шагнула внутрь, вдыхая запах старого пергамента и плавящегося воска, и мой взгляд сразу же устремился туда, где над массивным дубовым столом сгорбился король Эльдрин — без короны, но ее бремя все еще читалось в напряженном развороте его плеч.

Рядом с ним стоял Дариус — капитан королевской гвардии, — его поза была жесткой и настороженной. Наши взгляды на мгновение встретились, между нами проскользнуло что-то нечитаемое, прежде чем он снова переключил внимание на раскидистую карту, которую мой отец методично разворачивал на испещренной шрамами поверхности стола.

— Вы звали меня, Ваше Величество? — Я намеренно сделала свой голос нейтральным, а официальное обращение стало щитом, которым я научилась орудовать много лет назад.

Отец поднял глаза не сразу. Его пальцы, украшенные лишь простым золотым перстнем-печаткой, указывающим на его происхождение, с несвойственной ему осторожностью разгладили потрепанные края карты. Когда он наконец поднял на меня глаза, я увидела тонкие морщинки, паутинкой расходящиеся от уголков, — они становились все глубже с каждым прожитым сезоном.

— Мирей. — Мое имя в его устах не прозвучало ни тепло, ни холодно, это была лишь констатация факта. — Подойди, взгляни на это.

Я приблизилась к столу размеренными шагами, бросив настороженный взгляд на Дариуса. Его челюсти были сжаты именно так, как я научилась распознавать за эти годы, — напряжение, говорившее о неприятных вестях, тщательно скрываемых за сомкнутыми губами.

На карте под руками моего отца был изображен Ноктар — королевство, которое когда-то было немногим больше, чем скоплением мелких владений, приютившихся у нашей восточной границы. Теперь же территории, павшие под знаменами Кровавого Короля, были отмечены алыми чернилами, расползающимися по прибрежным районам, словно пятно.

— На этой неделе военный совет собирался трижды, — произнес отец, ведя пальцем от недавно завоеванного порта Каллаис вглубь наших собственных границ. — И каждое собрание было дольше и ожесточеннее предыдущего.

— Я слышала об этом, — ответила я, подкрепляя сведения из гостиной тем, что успела собрать из перешептываний слуг, которые эхом отдавались в моей голове. — Лорд Феррин сдал Каллаис без боя.

Взгляд отца стал острее, но он никак не прокомментировал то, откуда я добыла эту информацию.

— Чего ты, возможно, не знаешь, — продолжил он уже более жестким тоном, — так это того, что капитуляция лорда Феррина не была простой трусостью. У короля Валена оказался его младший сын — заложник, чья жизнь зависела от решения отца. Совсем еще ребенок, трех лет от роду.

Воздух в кабинете внезапно показался более разреженным. Он знал, как сильно я люблю Лайсу, и упомянул ребенка из Каллаиса намеренно. Манипулятор. Ему что-то было от меня нужно.

Я следила за тем, как его рука снова двинулась, на этот раз обводя наше собственное королевство Варет, — он надавил кончиком пальца достаточно сильно, чтобы оставить на пергаменте вмятину.

— Многие прибрежные города теперь подняли его знамена, — произнес Дариус низким, серьезным голосом. — Наши разведчики докладывают, что его армии растут с каждым днем, пополняясь рекрутами с завоеванных территорий и наемниками, которым платят награбленным золотом.

Изучая карту, я почувствовала странную отстраненность. Распространяющийся алый цвет должен был бы вызвать страх, полагаю, но страх требует беспокойства о том, что может быть потеряно. Мой мир давно сузился всего до двух людей: Лайсы и Изольды. Остальное — королевство, его политика, даже мой отец — существовало на размытой периферии.

— Зачем вы рассказываете мне это? — наконец спросила я. — Я не занимаю никакой должности при вашем дворе и не командую вашими армиями.

Отец выпрямился, заставив меня приподнять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. В свете свечей тени под его глазами казались глубже, выдавая усталость, которую он так тщательно скрывал на публике.

— Потому что, Мирей, король Ноктара Вален предложил союз, и судьба нашего королевства не оставляет нам иного выбора. — Что-то в его тоне заставило мой пульс участиться.

— Союз? — Слово показалось мне горьким на вкус. — На каких же условиях он мог…

— Брак. — Одно-единственное слово упало между нами, как клинок. — Он предложил взять твою руку в обмен на мир.

На мгновение я была уверена, что ослышалась. Кабинет словно сжался вокруг меня, стены придвинулись ближе, воздух стал гуще. Я посмотрела на Дариуса, чье лицо застыло бесстрастной маской, затем снова на отца, ища хоть какой-то знак, что это жестокая шутка.

Я ничего не нашла.

— Нет. — Отказ вырвался прежде, чем я успела подумать.

Выражение лица отца не изменилось.

— Это не просьба, Мирей. Это необходимость.

— Необходимость? — У меня вырвался смех, истеричный и недоверчивый. — Выдать меня за человека, которого называют Мясником? Тирана, который охотится на своих врагов ради забавы? Который завоевывает без милосердия и правит с помощью страха? И это ваше решение?

— Это крестьянские слухи, — сказал отец, хотя и не отверг их полностью. — Король Вален…

— Монстр, — закончила я за него. Мои руки начали дрожать, и я прижала их к столу, чтобы унять дрожь. — Как вы вообще можете рассматривать…

— Ты смеешь сомневаться во мне? — Впервые гнев прорвался сквозь тщательно поддерживаемое самообладание отца. — Посмотри на эту карту, Мирей. Посмотри, что стоит между нашим народом и уничтожением.

Мои глаза снова опустились на пергамент, на узкую полоску непокоренной земли, отделявшую войска Ноктара от наших границ. В последовавшей тишине я услышала, как по свинцовым окнам кабинета начал стучать мелкий дождь.

— Должен быть другой выход, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Союзы с другими королевствами, возможно, или…

— Времени нет, — вмешался Дариус, чей голос был мягче, чем у моего отца. — Армии Ноктара достигнут наших восточных деревень в течение недели. Даже если бы мы призвали наших союзников, их войска не смогли бы мобилизоваться достаточно быстро.

Я отвернулась от них обоих и подошла к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Снаружи дождь уже вовсю хлестал по стеклам, искажая сады в размытое пятно теней и приглушенных красок. Мое дыхание затуманивало стекло, создавая небольшой непрозрачный круг, который расширялся и сжимался с каждым выдохом.

— Как вы могли согласиться на такой союз с человеком, известным лишь своей жестокостью? — Этот вопрос прозвучал почти шепотом, адресованным в равной степени и мне самой, и моему отцу.

Я услышала его вздох — звук, отягощенный тяжестью короны, которая, казалось, становилась все тяжелее с каждой секундой.

— Иногда нам, правителям, приходится идти на жертвы ради общего блага. Твой брак выиграет нам время. Время, чтобы укрепить нашу оборону, заключить новые союзы, подготовиться к тому, что еще может произойти.

Я изучала его, ища ложь, которую ожидала найти. Вместо этого я видела лишь усталость и покорность судьбе. Мой взгляд переместился на Дариуса, в чьих глазах читалась тщательно скрываемая ярость, которая, как я подозревала, имела мало отношения к политической стратегии и куда больше — к нашей общей истории.

— А если я откажусь? — Вопрос повис между нами как последний, отчаянный гамбит.

Лицо отца снова посуровело, и минутный проблеск усталости исчез под маской королевского величия.

— Тогда ты обречешь тысячи невинных жизней на смерть от меча. Включая, смею добавить, жизни Лайсы и Изольды, которыми, как я знаю, ты дорожишь.

У меня перехватило дыхание в груди: вся тяжесть отцовской манипуляции ударила меня туда, где, как он знал, будет больнее всего. Он никогда не признавал моей связи с подругой или младшей сестрой, возможно, возмущаясь последней не меньше, чем его жена. Но он замечал это, брал на заметку и теперь использовал с безжалостной точностью.

— Это нечестно, — выдавила я, и слова скрежетнули в горле, которое внезапно пересохло.

— Война нечестна, — просто ответил отец. — Этот брак, по крайней мере, дает надежду.

Я снова посмотрела на карту, на алое пятно влияния Ноктара, подползающее все ближе к месту, которое я называла домом.

Тогда я поняла: я соглашусь. Не ради королевства и не ради отца, а ради милой невинности Лайсы и тихой преданности Изольды. Ради единственных двух душ в этом мире, которые мне были по-настоящему небезразличны.

Мое сопротивление рухнуло.

— Когда? — Одно-единственное слово далось мне дорогой ценой.

Прежде чем ответить, отец обменялся взглядом с Дариусом.

— Король Вален прибудет завтра, обогнав свои армии. Свадьба состоится на следующий день.

— Завтра? — Комната накренилась вокруг меня. — Так скоро?

— Кровавый Король не славится своим терпением, — ответил Дариус, чей голос был напряжен от сдерживаемых эмоций.

Я закрыла глаза, пытаясь унять головокружение, грозившее накрыть меня с головой. Один день. У меня оставался один день свободы, прежде чем я буду связана с человеком, чья репутация заставляла бледнеть от страха даже закаленных солдат.

Дождь застучал сильнее, яростное стаккато по окнам, казалось, насмехалось над бешеным биением моего сердца. Я переводила взгляд с отца на Дариуса, ища союзника, отсрочку — и находила лишь мрачную решимость, отражавшуюся на их лицах.

Снова повернувшись к окну, я проследила за каплей дождя, ползущей по стеклу. Внутренний двор внизу был скользким от дождя, булыжники превратились в темное зеркало, отражавшее холодный свет факелов в разбитых, дрожащих лужах. Стражники стояли на своих постах, плотно закутавшись в плащи от непрекращающейся мороси, и казались такими же неподвижными, как каменные статуи по бокам дворцовых ворот.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу. Холод просочился в кожу, пополз вверх по руке, словно предчувствие той холодной жизни, которая меня ожидала. Кровавый Король. Мясник. Даже его имя вызывало в воображении образы залитых кровью полей сражений и металлический привкус страха.

Позади меня скрипнул стул — отец перенес вес тела, возможно, готовясь снова заговорить, чтобы еще больше оправдать жертву, которой он требовал. Но воцарилось молчание, пролегшее между нами как пропасть, которую никто из нас не знал, как преодолеть. Мы всегда были такими… двумя существами, связанными кровью, но разделенными чем-то существенным, каким-то пониманием, которое так и не сформировалось до конца.

Я отвернулась от окна и вернулась к столу, проведя пальцами по резному краю старинного дуба. Дерево было отполировано до гладкости поколениями королевских рук — моего деда, его отца до него, а теперь и моего отца. Если я откажусь от этого союза, к ним добавятся руки Кровавого Короля, если его амбиции осуществятся. Я задалась вопросом, оставит ли его прикосновение пятно.

— Я знаю, ты считаешь меня жестоким, — произнес наконец отец, и его голос прозвучал мягче, чем раньше. — Возможно, так и есть. Но король не может позволить себе роскошь быть добрым, когда на кону стоит его королевство.

— А как же отец? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем вмешался разум.

Его глаза встретились с моими, и на мимолетное мгновение я уловила в их глубине тень чего-то, похожего на сожаление.

— Иногда отцу приходится быть еще более жестоким, когда жертва его дочери может спасти тысячи.

Я кивнула, но не в знак согласия, а в знак признания тупика, который невозможно было преодолеть. Мои пальцы продолжали беспокойно исследовать поверхность стола, ища утешения в его непреклонной твердости.

На меня начало опускаться странное чувство покорности — не покой, а его пустая имитация. Та тишина, которая наступает, когда человек принимает тщетность борьбы.

— Я выполню ваш приказ, — сказала я наконец, и мой голос дрогнул между решимостью и печалью. — Я выйду замуж за Кровавого Короля.

Слова повисли между нами, одновременно связывая и разрушая. Моя спина напряглась, когда я их произнесла — физическое проявление воли, необходимой для того, чтобы покориться такой судьбе. Мне было интересно, мог ли отец увидеть бурю в моих глазах, неохотное принятие долга, омраченное слабой, отчаянной надеждой на то, что, возможно, эта жертва сможет перекинуть мост через эмоциональную пропасть между нами.

Плечи отца слегка расслабились — единственное видимое проявление его облегчения.

— Ты сослужила своему королевству великую службу, Мирей.

— Я делаю это ради Лайсы и Изольды, — поправила я, не желая доставлять ему утешение мыслью, будто я действовала из преданности короне, которая не дала мне ничего, кроме одиночества. — Давайте проясним этот момент.

Он склонил голову, принимая эту правду без споров.

— Какими бы ни были твои причины, результат один. Ты даешь Варету шанс.

Отец помедлил, затем шагнул ко мне с несвойственной ему неуверенностью в движениях. На одно безумное, дезориентирующее мгновение мне показалось, что он может обнять меня. Жест настолько чуждый, что показался бы нападением. Но вместо этого он просто положил руку мне на плечо, и это прикосновение было неловким и официальным.

— У тебя сила твоей матери, — тихо сказал он.

Упоминание о матери поразило меня с неожиданной силой. Было ли это чувство вины или очередная манипуляция, оно походило на соль, втертую в свежую рану.

— Мне-то откуда знать, — ответила я, не в силах скрыть резкость в голосе.

Его рука опустилась, короткая связь оборвалась.

— Да, полагаю, тебе неоткуда.

Я вглядывалась в его лицо, гадая, не последует ли за этим что-то еще. Какое-то объяснение, какое-то понимание женщины, чья кровь текла в моих жилах. Но его лицо уже закрылось, уязвимость снова оказалась запечатана за королевской маской.

— Капитан проводит тебя в твои покои, — сказал он, отстраняясь как физически, так и эмоционально. — Постарайся отдохнуть. Завтрашний день потребует от тебя многого.

Я сделала дежурный реверанс — жест столь же пустой, как и пространство между нами.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Мы покинули кабинет отца в молчании; мое предстоящее замужество вклинилось между нами, словно нежеланный третий спутник.

Дариус двигался рядом со мной с заученной дисциплиной, его лицо было осторожной маской, не выдававшей ни одной его мысли. Я чувствовала, как он готовится проводить меня в мои покои, где от меня ожидалось, что я буду тихо готовиться к своей жертве. Но вместо этого я резко свернула в западный коридор, ведущий к садам, где все еще стеной лил дождь.

Дариус помедлил лишь секунду, прежде чем последовать за мной; он был достаточно знаком с моим неповиновением, чтобы понимать: силой тащить меня в покои бесполезно.

Мне было что-то нужно от него. Что-то, что напомнило бы мне: я все еще состою из плоти и крови, все еще способна брать то, что хочу, прежде чем превращусь не более чем в договор, скрепленный узами брака.

— Принцесса, — пробормотал Дариус, когда мы подошли к стеклянным дверям, ведущим на западную террасу. — Ваши покои находятся…

— Я знаю, где находятся мои покои, капитан. — В моем голосе прозвучала резкость, которая тут же заставила его замолчать. — И я знаю, куда иду.

Его шаги запнулись, почти незаметно. Он знал эти сады так же хорошо, как и я. Знал точно, что происходило между нами среди укрывающих живых изгородей и скрывающих теней. До того, как он все разрушил разговорами о любви и будущем, эти сады были нашим убежищем. Местом, где титулы и протокол растворялись под напором нетерпеливых рук и жаждущих губ.

Я распахнула двери без колебаний, и прохладная морось дождя встретила мое лицо, словно ласка любовника. Дариус последовал за мной на террасу; его долг явно боролся со здравым смыслом.

— Мирей. — Мое имя на его губах звучало иначе — мягче, отягощенное воспоминаниями о шепоте нежных слов и сдавленных стонах. — Нам не следует здесь быть. Дождь…

— Скроет нас, — закончила я за него, уже спускаясь по каменным ступеням в сам сад. Дождь усилился, капли ударяли по каменной дорожке со звуком, похожим на отдаленные аплодисменты. — Как и всегда.

Дорожки сада были безлюдны, как я и предполагала. В такую погоду слуги не ухаживали за клумбами. Дворяне не прогуливались по гравийным дорожкам в поисках сплетен. Дождь обеспечивал идеальную завесу уединения, размывая края мира.

Я целеустремленно пошла в восточный угол, где каменная стена сходилась с высокой изгородью из тиса, образуя укрытую нишу, невидимую ни из окон дворца, ни с главных садовых дорожек. Мои юбки отяжелели от дождевой воды, липнув к ногам при ходьбе, но я приветствовала этот дискомфорт. Любое ощущение было предпочтительнее той пустой немоты, что поселилась в моей груди после слов отца.

Когда мы приблизились к нашему месту назначения, рука Дариуса перехватила мою, его хватка была твердой, но не болезненной.

— Мирей, остановись. Мы не можем идти дальше. Нам нужно об этом поговорить.

— Я не хочу разговаривать. — Я повернулась к нему; дождь прилепил волосы к моим щекам и шее. Его собственные медные кудри потемнели до бронзы, капли цеплялись за ресницы, прокладывая дорожки по сильным чертам его лица. Даже в тусклом свете я видела борьбу в его глазах. Желание воевало с долгом, тоска — с приличиями.

— Нам стоит, — сказал он, хотя его голос смягчился, а решимость пошатнулась. — Завтра ты…

— Завтра я начну готовиться к свадьбе с монстром, — перебила я, делая шаг ближе, пока не почувствовала жар его тела даже сквозь холод промокшей одежды. — Завтра я начну паковать все, что когда-либо знала, чтобы меня отправили в Ноктар, как ящик хорошего вина. — Я подняла руку к его груди, чувствуя, как под моей ладонью учащается сердцебиение. — Но сегодня я все еще здесь. Все еще я. И ты мне нужен, Дариус.

У него перехватило дыхание, звук почти потерялся за ровным стуком дождя по листьям.

— Твой отец…

— Уже продал меня, — с горечью закончила я. — Что еще он может отнять?

Я знала, что мои слова ранили его. Дариус всегда верил, что отец заботился обо мне больше, чем показывал, всегда защищал отстраненность короля, называя ее необходимой. Но мне было все равно. Сегодня мне не нужны были утешение или справедливость. Мне нужны были ощущения. Контроль хоть над чем-то.

Не дожидаясь ответа, я сделала шаг назад в нишу, потянув его за собой за ворот мундира. Живая изгородь блокировала большую часть дождя, создавая пространство, отрезанное от остального мира. Карман времени, принадлежавший только нам.

Я опустилась на колени на влажный мох; мои дорогие юбки лужей растеклись вокруг, испорченные дождем и землей. Дариус наблюдал за мной с интенсивностью, от которой по моему телу разлился жар, рассеивая холод раннего вечера. Его грудь быстро вздымалась и опускалась, и было видно, как рушится его контроль, когда я потянулась к завязкам его брюк.

— Мирей, — прошипел он, хотя в напряжении его голоса пульсировало желание, — нам не следует…

— Позволь мне получить это, — сказала я, ловко справляясь со шнуровкой. — Я знаю, чего хочу.

И я знала. Всегда знала. Даже когда год назад он опустился на колено, предлагая мне свое сердце и имя, я точно знала, чего хочу… а чего нет.

К тому же, даже если бы и хотела, я не смогла бы дать ему ту любовь, которой он жаждал, или то будущее, которое он себе представлял. Все, что я когда-либо могла предложить — это только это. Моменты физической близости без эмоциональных привязанностей, удовольствие без обещаний.

Бриджи поддались под моими пальцами, и я освободила его от стесняющей ткани с удовлетворением, граничащим с триумфом. Его член выскользнул наружу, уже твердый и жаждущий, несмотря на его протесты.

Это было приятное зрелище. Не настолько великолепное, чтобы строить вокруг него жизнь, но вполне достаточное для текущей цели.

Я обхватила его длину пальцами, чувствуя, как он пульсирует под моими прикосновениями. Мое первое движение вызвало шипение сквозь сжатые зубы, второе — сдавленный стон. Его руки потянулись к моим волосам в поисках опоры, в поисках контроля.

Я сбросила их быстрым, отработанным движением, не терпящим возражений.

— Нет, — напомнила я ему. Наши договоренности всегда были ясны: я контролирую ситуацию, а он подчиняется. В тот момент, когда он захотел большего, все между нами дало трещину.

Его руки послушно опустились по бокам, пальцы сжались в кулаки в попытке сохранить самообладание. Удовлетворенная, я подалась вперед, медленно и нарочито принимая его в рот.

Его вкус был мне знаком. Соль, кожа и слабый металлический привкус, который всегда напоминал мне о его перевязи для меча. Я работала глубоко, забирая всю его длину, пока мой нос не уткнулся в жесткие волосы у основания. Его дыхание надо мной прерывалось, его дисциплина все больше давала трещину с каждым движением моего рта.

За пределами нашего укрытия дождь падал в ровном ритме, под который я подстраивала свои движения. Вода капала с краев живой изгороди, изредка попадая мне на плечи или спину — холодные уколы, обостряющие каждое ощущение. Вдалеке по небу прокатился гром, заглушая звуки, вырывавшиеся из горла Дариуса, когда я втягивала щеки вокруг него.

В такие моменты я всегда чувствовала себя могущественной. Способной почти без усилий довести до исступления одного из самых сильных людей в моем королевстве. Было упоительно смотреть, как он дрожит передо мной.

Он приблизился к разрядке — характерное напряжение мышц, несомненная срочность в дыхании. Прежде чем он успел кончить, я отстранилась, отпустив его медленным, нарочитым движением, которое исторгло с его губ звук разочарованной нужды.

Я улыбнулась и поднялась; мои промокшие юбки облепили ноги. Понимание окрасило его глаза в цвет лесных теней. Не говоря ни слова, он схватил меня за талию и развернул лицом к стене дворца. Камень был прохладным под моими ладонями, когда я оперлась о него; предвкушение тугим узлом свернулось в животе, когда он приподнял мои юбки сзади.

Дождь промочил каждый слой моей одежды, не оставив ничего сухого, ничего святого. Руки Дариуса были горячими на фоне холода моей обнаженной кожи, когда он пристроился сзади. Я закрыла глаза, сосредоточившись исключительно на ощущениях. На звуке его прерывистого дыхания. На его пальцах, впившихся в мои бедра. На тупом давлении, когда он искал вход.

Я не была создана для мягкости.

Он вошел в меня одним мощным толчком, выбив воздух из моих легких вздохом, который был не совсем криком. Знакомое растяжение и наполненность привязали меня к настоящему, прогоняя мысли о Мяснике, Ноктаре и обо всем, что ожидало меня за пределами сегодняшней ночи. Здесь, зажатая между камнем и плотью, я существовала лишь как нервные окончания, несущаяся по венам кровь и нарастающее удовольствие.

Дариус задал безжалостный ритм, каждым толчком вбивая меня в стену, так что шершавый камень царапал мне ладони. Я подалась назад, требуя большего — сильнее, быстрее. Требуя всего, что он мог мне дать.

Я знала, что не достигну разрядки таким способом. Я редко достигала ее только от этого, но я не к этому стремилась. Я хотела чувствовать, что меня используют и что я использую в равной степени, хотела в последний раз заявить свои права на собственное тело, прежде чем оно станет разменной монетой в игре королевств.

Я хотела, чтобы Дариус потерял контроль, хотела знать, что даже когда меня продают, словно вещь, я все еще властна над своим собственным удовольствием.

Его движения стали более неровными, дыхание — более рваным. Я чувствовала, как он набухает внутри меня, балансируя на грани разрядки.

— Мирей, — выдохнул он; это слово было наполовину мольбой, наполовину поклонением.

Я нарочито сжалась вокруг него, исторгнув из его горла сломленный стон.

— Кончай, — взмолилась я; мой голос был твердым, несмотря на колотящееся сердце. — В меня.

Он подчинился со сдавленным криком, его бедра дернулись навстречу моим, когда он излился глубоко внутри. Его лоб упал мне на плечо, дыхание обжигало мою остывшую от дождя кожу, пока он содрогался в послевкусии. Несколько ударов сердца мы оставались неподвижными; единственными звуками были наше замедляющееся дыхание и ровный стук дождя.

Затем я пошевелилась, разрывая контакт. Я разгладила юбки на ногах, не заботясь о влаге между бедер или о том, как я выгляжу. Повернувшись к нему, я одарила его не нежной улыбкой возлюбленной, а практичной — улыбкой сделки, завершенной к обоюдному удовлетворению.

— Спасибо, — просто сказала я, наблюдая, как он поправляет одежду все еще дрожащими руками.

Его глаза встретились с моими, ища то, чего я не могла — и не собиралась — ему давать.

— Всего этого можно было бы избежать, — тихо сказал он. — Если бы ты сказала «да», когда я просил твоей руки.

Я чуть не усмехнулась. Дариус любил плести эту фантазию, как будто он когда-либо по-настоящему просил меня выйти за него замуж. Как будто он просил разрешения у моего отца.

Даже если бы и просил, ему бы ни за что не позволили. Ему была предназначена знатная невеста. А мне — какой-нибудь дряхлый граф, если бы не эта сделка с Кровавым Королем.

— А теперь я обещана другому, — ответила я, и ирония изогнула мои губы. — Возможно, так будет лучше. Я бы никогда не смогла стать той, кто тебе нужен, Дариус.

— Ты никогда не давала себе шанса попробовать, — возразил он, протянув руку, чтобы убрать мокрую прядь с моего лица. Я позволила это прикосновение, каким бы кратким оно ни было. — Мы могли бы быть счастливы.

Я отстранилась. От его руки. От опасной территории того, что-могло-бы-быть.

— Я не создана для счастья, — сказала я ему, и это было самым близким к правде, что я могла предложить. — Только для выживания.

Дождь смягчился до легкой измороси, буря уходила на восток. Скоро дорожки снова откроют. Слуги выйдут наружу, чтобы оценить состояние садов. Наш момент уединения подходил к концу, как и все на свете.

— Мне следует вернуться в свои покои, — сказала я, приглаживая волосы, насколько это было возможно. — Нужно многое подготовить до прибытия моего суженого.

Дариус поморщился, затем кивнул. Его капитанская маска снова встала на место, хотя в глазах все еще горел жар нашей встречи.

— Я провожу вас.

Мы вышли из ниши в открытый сад; дворец возвышался над нами, как безмолвный судья. Вода капала с листьев и лепестков, и эта нежная музыка противоречила тяжести в моей груди. Завтрашний день принесет Кровавого Короля, а вместе с ним — конец всему, что я знала.

Но сегодняшняя ночь принадлежала мне. Одно последнее проявление воли перед тем, как долг поглотит то, что осталось от моей свободы. Пока мы молча шли к дверям дворца, а дождевая вода хлюпала в моих туфлях, я несла эту маленькую победу близко к сердцу, как спрятанный клинок.

Последнее оружие осужденной женщины.

Встреча королевств

Едва начало смеркаться, когда я уже стояла рядом с отцом на возвышении Большого зала; черный шелк моего платья поглощал тот скудный свет, что проникал сквозь высокие арочные окна.

— Ты не можешь надеть черное на встречу с женихом, — настаивала Изольда сегодня утром, пока ее пальцы порхали над разложенными на моей кровати платьями, одобренными двором. Одно роскошнее другого. Бархат и шелк всех цветов радуги, отделанные кружевом и расшитые золотой нитью. — Это оскорбление. Вызов.

— Отлично, — ответила я, накидывая на плечи полуночный шелк; платье больше подходило для похорон, чем для помолвки. — Пусть это будет оскорблением. И вызовом.

Теперь же, стоя на этом помосте, я чувствовала, что моя непокорность была пустой. Детская истерика против неизбежной волны.

Большой зал простирался перед нами; его парящие арки исчезали в тенях наверху. Столетиями мои предки принимали иностранных сановников под этими сводчатыми потолками, но никогда прежде двор Варета не дрожал от столь осязаемого предвкушения. Страх пропитал воздух, словно запах дождя перед бурей.

Ира неподвижно стояла по другую сторону от моего отца; ее волосы с серебряными прядями были безупречно уложены вокруг короны. Ее радость от того, что она от меня избавится, выдавал лишь легкий изгиб губ, пока мы ждали прибытия делегации из Ноктара. Корделия расположилась прямо за матерью, и ее янтарные глаза расчетливо скользили по собравшимся придворным. Четверо принцев, моих сводных братьев, были расставлены в порядке убывания возраста и значимости — скорее как элементы декора, нежели как люди.

Я была благодарна хотя бы за то, что Лайсу сочли слишком маленькой для этого зрелища. При мысли о том, что она увидит, как ее сестру продают, словно скот, у меня сводило живот. Уж она-то заслуживала того, чтобы сохранить свою невинность еще немного.

Позади нас, почти невидимый в своей парадной гвардейской форме, стоял Дариус. Я отказывалась смотреть в его сторону, хотя чувствовала жар его взгляда, обжигающий мои обнаженные плечи. Его внимание было осязаемым, но неуместным. Ему следовало бы сосредоточиться на своих обязанностях. Теперь я была обещана другому, и вчерашняя ночь должна была остаться нашим последним моментом наедине.

На зал опустилась тишина; эта внезапная безмолвность пугала больше любого объявления. Массивные дубовые двери распахнулись без звука — слишком плавно, слишком бесшумно — и он вошел.

Король Ноктара Вален. Мясник Королевств. Кровавый Король.

Двор опустился в поклоны и реверансы — настолько глубокие, что они могли бы коснуться пола. Я склонилась вместе с ними, но лишь настолько, чтобы соблюсти приличия. Мой взгляд остался поднятым, ибо любопытство жгло сильнее, чем правила этикета.

В конце концов, он должен был стать моим мужем. Я хотела увидеть монстра, которого вскоре назову своим королем.

И боги, от одного взгляда на него у меня перехватило дыхание.

Он не вышагивал с важным видом, как я себе представляла. Нет, он двигался, словно нечто полудикое и полубожественное; каждый шаг — угроза, обернутая в шелк. Контролируемый. Сжатый, как пружина. Как будто он мог разорвать мир одним взмахом запястья.

Его темный наряд, скроенный в строгих линиях полуночи и неистового багрянца, резко контрастировал с суровым серым камнем вокруг него. На его голове не было короны, и все же ни одна душа в этом похожем на пещеру зале не смогла бы принять его за кого-то иного, кроме короля.

Я ненавидела то, как я его замечала. Ненавидела ширину его плеч, резкий контур челюсти, то, как он приветствовал двор едва заметным наклоном головы. Он был неоспоримо красив — не той золотой, героической красотой, которую воспевали в балладах Варета, а той красотой, что вырезается временем и жестокостью, формируется богами.

Вдоль изгиба одного уха блестело серебро — россыпь колец и гвоздиков, которые ловили свет факелов, словно крошечное, изысканное оружие. Больше, чем я ожидала бы от короля.

Только ли это у него проколото?

Я тряхнула головой, отгоняя порочную мысль и пряча ее под тяжелой вуалью презрения.

Когда Вален поднялся на помост, его глаза встретились с моими — темные и бездонные, достаточно огромные, чтобы в них утонуть. В них скрывалось нечто древнее. Нечто, что видело, как рушатся целые родословные и горят королевства, и наблюдало за всем этим с холодным равнодушием камня, смотрящего на прилив.

Мои пальцы вцепились в ткань платья; черный шелк казался слишком тонким, слишком ненадежным щитом против его пристального взгляда. Ощущение было сродни стоянию на зимнем ветру — беззащитная и хрупкая, словно один лишь его взгляд мог сорвать с меня броню и обнажить те уязвимые места, которые я отчаянно хотела скрыть.

На мгновение мне показалось, что в этом непроницаемом взгляде мелькнул багровый отблеск — но он исчез так же быстро, как и появился.

Затем его губы изогнулись: это была не совсем улыбка, а едва уловимое выражение удовлетворения, когда его глаза остановились на моем траурном наряде. Похоже, мой акт неповиновения пришелся ему по вкусу.

От этого осознания по спине пробежал холодный озноб.

— Король Вален, — поприветствовал отец иностранного правителя, когда мы с придворными снова выпрямились; в его голосе не было и намека на тревогу, которая, как я знала, глодала его изнутри. — Варет с распростертыми объятиями и открытыми сердцами приветствует вас и вашу делегацию.

Ложь настолько наглая, что должна была бы обжечь ему язык.

Вален никак не отреагировал на приветствие отца. Его взгляд оставался прикованным ко мне, как будто король Варета был не более чем слугой, объявляющим о его прибытии. Это нарушение этикета вызвало волну беспокойства среди собравшихся придворных.

— Принцесса Мирей, — произнес он, и мое имя соскользнуло с его губ, словно шелк по стали. Его голос был культурным, утонченным — голос благородного и образованного человека, а не гортанный рык военачальника. Почему-то это делало его еще более пугающим. — Я вижу, вы оделись для нашей встречи с… подобающим настроением.

Рядом с отцом напряглась Ира, ее губы сжались в тонкую линию от такого прямого обращения.

Позади себя я услышала, как Дариус переступил с ноги на ногу — ровно настолько, чтобы выдать свой дискомфорт. Неужели он воображал, что сможет защитить меня от человека, стоящего перед нами? Теперь, когда мы встретились, эта мысль казалась почти забавной.

— Мы подготовили торжественный банкет в честь вашего прибытия, — продолжил отец, словно Вален и не говорил, возвращая разговор к себе. — Двор Варета жаждет продемонстрировать наше гостеприимство и…

— Я требую аудиенции с моей невестой наедине, — перебил Вален, и его тон ясно дал понять, что это не просьба, а приказ. — Немедленно.

В зале стало так тихо, что я могла расслышать отдаленный шелест знамен, свисающих со стропил. Ни один приезжий сановник, каким бы могущественным он ни был, обычно не осмелился бы выдвигать подобные требования через несколько мгновений после прибытия. То, что Вален счел себя вправе пренебречь столетиями дипломатического протокола, говорило о многом в дисбалансе сил между нашими королевствами.

— Разумеется, — тут же уступил отец, подтверждая мои худшие опасения относительно положения Варета. — Восточная солнечная комната была подготовлена для приватных бесед. Капитан Дариус проводит…

— В этом нет необходимости, — снова оборвал его Вален, не сводя с меня глаз. — Полагаю, принцесса знает дорогу в своем собственном дворце?

В животе завязался тугой узел. Он намеревался изолировать меня — не только от отцовской стражи, но и от любой видимости защиты. Однако отказ продемонстрировал бы слабость. Страх.

Я бы скорее умерла, чем позволила ему увидеть хоть что-то из этого.

Я вздернула подбородок, выдерживая его взгляд с нарочитой холодностью.

— Как пожелаете.

Не дожидаясь дальнейших указаний, я повернулась и зашагала к боковому выходу, который вел в Восточную солнечную комнату. Мои шаги были неторопливыми, размеренными — тонкий вызов, выражающийся в отказе суетиться по его команде. Я чувствовала на спине тяжесть сотен глаз, ощущала коллективное дыхание двора, затаенное в предвкушении.

Дойдя до арочного дверного проема, я осознала, что характерный звук шагов, который я ожидала услышать, отсутствовал.

Я обернулась. Вален все еще стоял перед помостом, наблюдая за мной с той же тревожной полуулыбкой.

— Вы присоединитесь ко мне, король Вален? — спросила я, добавив в голос ровно столько резкости, чтобы дать понять: я не позволю заставлять себя ждать, словно просительница. — Или вы предпочитаете проводить приватные аудиенции через весь переполненный зал?

По залу прокатился ропот шока. Лицо Иры побледнело. Желваки на скулах отца напряглись.

Но выражение лица Валена не изменилось. Если уж на то пошло, изгиб его губ стал еще глубже, словно я подтвердила какие-то его подозрения.

— После вас, принцесса, — ответил он, наконец двинувшись ко мне с той же хищной грацией.

По мере его приближения я почувствовала необъяснимый холод. Не совсем страх, а скорее узнавание. Что-то во мне откликнулось на что-то в нем — как инстинктивное понимание между охотником и добычей. В тот момент я с леденящей душу уверенностью поняла, что в какую бы игру мы ни собирались сыграть, ее правила были написаны задолго до того, как мы оба вошли в этот зал.

Я повернулась и прошла через дверной проем, не оглядываясь, прислушиваясь к звуку его шагов, которые наконец последовали за мной. Каждый шаг уводил меня все дальше от малейшего подобия безопасности — и все же, по мере того как мы углублялись в затененный коридор, я почувствовала, как узел в животе распускается, сменяясь холодной, ясной целью.

Если уж мне суждено быть принесенной в жертву Мяснику, я не пойду на заклание кротко.

Я посмотрю ему в глаза и заставлю увидеть, что я не пешка, а противник, достойный уважения.

Если не страха.

Восточная солнечная комната еще никогда не казалась такой маленькой.

Хотя она и была спроектирована как убежище для приватных королевских бесед, сейчас комната словно сжалась вокруг меня в кулак. На столе горела единственная свеча; ее пламя беспокойно заплясало от нашего появления, отбрасывая извивающиеся тени на старинные гобелены, украшающие стены.

Я выбрала кресло с высокой спинкой, застолбив его как свою территорию — еще один маленький акт неповиновения в игре, где у меня было мало ходов. Бархатная обивка показалась прохладной под моими пальцами, пока я наблюдала, как Вален закрывает за нами дверь с нарочитой мягкостью; тихий щелчок защелки прозвучал более зловеще, чем любой хлопок.

Он не сел. Вместо этого он расположился напротив меня; свет свечи освещал половину его лица, оставляя другую в тени. Эффект был тревожным, словно я разговаривала с двумя версиями одного и того же человека — одной видимой и одной скрытой.

— Ваш выбор наряда весьма интересен, — заметил он; его взгляд скользнул по черному шелку с оценкой, которая не казалась ни сексуальной, ни романтической, а скорее напоминала купца, оценивающего товар. — Большинство будущих невест пытаются снискать расположение с помощью лести и фальшивого веселья.

— Я не принадлежу к большинству будущих невест, — ответила я, сохраняя нейтральный тон. — А это не похоже на большинство браков.

По его губам скользнула тень улыбки.

— Нет, не похоже.

Он начал мерить комнату шагами — неторопливыми, но выверенными. Каждый шаг был размеренным, каждый поворот — преднамеренным. Ничто в короле Валене не выдавало импульсивности. Казалось, каждый жест был выбран для достижения максимального эффекта.

— Скажите мне, принцесса Мирей, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как нечто чужеродное, — что вам известно о Ноктаре?

Я обдумала свой ответ. Продемонстрировать невежество означало бы проявить слабость. Но слишком глубокие знания могли быть восприняты как угроза.

— Я знаю то, что знает большинство в Варете, — ответила я. — Что когда-то это было незначительное королевство, которое под вашим правлением превратилось в значительную силу.

— И что обо мне шепчут при вашем дворе? — спросил он, хотя его тон предполагал, что он уже точно знал, какие именно сказки о нем ходят.

Я вспомнила приглушенные разговоры слуг, слухи. Мне стало интересно: если я признаю эти истории, это позабавит его или оскорбит?

— Говорят, вы безжалостны в достижении своих целей. И что вы не терпите возражений.

— Дипломатичный ответ. — Его темные глаза блеснули в свете свечи. — Вас хорошо обучили искусству светской беседы.

— Напомню вам, что я обучалась как принцесса Варета, — возразила я, не оценив его выбор слов. — Я не дипломат, король Вален.

— И тем не менее, вы сидите здесь и отвечаете как один из них. — Он остановился прямо передо мной, достаточно близко, чтобы я уловила запах гвоздики и чего-то слабо металлического, исходящий от его одежды. — Что вы цените больше всего, принцесса Варета?

Вопрос был настолько резким, настолько неожиданным, что я едва не ответила правду. Едва не заговорила о безопасности Лайсы или Изольды. Осознание того, что я чуть не раскрыла свои единственные уязвимые места, прошило меня холодным током.

— Я ценю честность, — сказала я вместо этого, встретившись с ним взглядом. — То, что редко встречается в королевских браках.

Он тихо рассмеялся. Контролируемый звук, резкий и лишенный веселья.

— В самом деле. Тогда давайте будем честны друг с другом. Ваш отец предложил вас в качестве дани, чтобы обеспечить выживание Варета. Он верит, что этот союз защитит его королевство от моих амбиций.

— Разве нет? — спросила я, не в силах скрыть резкость в голосе.

— Это зависит от обстоятельств.

Он подошел к маленькому столику, на котором стояла свеча, и провел пальцами по полированному дереву с такой замысловатой медлительностью, что я поймала себя на мысли, что заворожена этим движением. Его руки были прекрасны в своей пугающей эстетике — изящные, с длинными пальцами, без единого шрама от битв, несмотря на слухи о его кровожадности. Это были руки не того человека, который убивал сам, а того, кто дирижировал смертью на расстоянии.

— Вы не спросили, зачем я потребовал эту приватную аудиенцию, — сказал он, бросив на меня взгляд через плечо.

— Я предположила, что вы хотите осмотреть свою покупку перед тем, как завершить сделку, — ответила я, и горечь, которую я подавляла весь день, наконец-то просочилась в мои слова.

Что-то мелькнуло на его лице. Не гнев, а интерес.

— Вы считаете себя товаром.

— А разве это не так?

— Вы недооцениваете свою ценность, принцесса. — Он снова повернулся ко мне. — Расскажите мне о вашем детстве.

Внезапная смена темы заставила меня моргнуть. Уже дважды он заставал меня врасплох, а я была не из тех, кого легко удивить.

— Моем детстве? Какое это может иметь значение?

— Сделайте мне одолжение. — Его тон не оставлял места для отказа.

Я помедлила, не зная, какая ловушка может скрываться в таких, казалось бы, безобидных воспоминаниях.

— Оно было… уединенным. Королева Ира не проявляла особого интереса к воспитанию ребенка другой женщины. Большую часть времени я проводила с наставниками и слугами.

— А ваш отец? Был ли он внимателен к своей незаконнорожденной дочери?

Его грубая формулировка меня не оскорбила. По правде говоря, я восхищалась его прямолинейностью. Она освежала, как холодный ветер, обжигающий кожу.

Я вспомнила своего отца — отстраненного и вечно занятого. Фигуру, которая появлялась на официальных мероприятиях и периодически устраивала проверки, чтобы убедиться, что меня должным образом обучают моим обязанностям. Человека, который без колебаний смог продать меня внушающему страх завоевателю.

— Сначала он был королем, а потом уже отцом, — осторожно сказала я. — Как, я полагаю, и должно быть с большинством королей.

Вален прищурился.

— И теперь он отдает вас мне. Вы обижаетесь на него за это?

Вопрос повис между нами, опасный в своей прямоте. Он проверял мою преданность, искал слабые места в моих отношениях с отцом, которые мог бы использовать.

— Я понимаю свой долг перед Варетом, — ответила я, и заученная фраза слетела с губ автоматически. — Как и король Эльдрин.

— Долг, — повторил Вален, и это слово прозвучало на его губах почти как проклятие. — Такое удобное понятие для тех, кто хочет снять с себя ответственность за свой выбор.

Свеча неистово замерцала, словно реагируя на его слова, и отбросила на гобеленовые стены гротескные тени. На мгновение вытканные сцены древних битв словно ожили — закованные в броню фигуры, бросающиеся вперед с копьями, вздыбленные в панике кони, кровь, переданная богатой малиновой нитью, разливающаяся по полям цвета слоновой кости.

— Вы не верите в долг, король Вален? — поинтересовалась я; мой тон был тщательно выверенным балансом между почтительностью и вызовом.

— Я верю во власть, — с обезоруживающей откровенностью ответил он. — И в готовность ею пользоваться. Ваш отец пожертвовал вами, потому что у него не хватает сил защитить свое королевство силой. Он маскирует эту слабость языком дипломатии и тем «долгом», которым вы так дорожите.

Хотя его оценка и уколола своей точностью, я отказалась доставить ему удовольствие и согласиться.

— А чего вы ищете в этом браке, король Вален? Уж конечно, Кровавому Королю не нужен дипломатический союз для продолжения своих завоеваний.

При упоминании этого титула его глаза сузились. Он долго смотрел на меня, не читаемый. Затем шагнул ближе; каждый его шаг был выверенным, пока он не остановился прямо перед моим креслом. Медленно, с целенаправленной грацией, он опустился на одно колено, оказавшись лицом на одном уровне со мной. Эта поза должна была бы свидетельствовать о мольбе, но ничто в его осанке не намекало на подчинение. Это была стойка гадюки, готовящейся к броску.

— Я ищу то, что искал всегда, — произнес он, понизив голос почти до шепота, из-за чего мне пришлось слегка наклониться вперед, чтобы расслышать. — То, что принадлежит мне по праву.

Я не могла отвести от него взгляд, когда он был так близко. В свете свечи блестели острые плоскости его скул, жестокое совершенство его губ, бездонная тьма его глаз. В тот момент я могла поверить слухам — что он был чем-то большим, чем просто человек. Чем-то древним и ужасным, носящим обличье мужчины.

— И что заставляет вас верить, будто королевства нашего мира принадлежат вам по праву? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Его улыбка была медленной и пугающей в своей красоте.

— История. Кровь. Судьба. Выбирайте, принцесса. Истина остается неизменной, независимо от того, какую историю вы предпочитаете.

Его взгляд стал более пристальным, когда улыбка внезапно исчезла, и я почувствовала себя пригвожденной к месту — бабочкой под стеклом. Он наклонился еще ближе; его глаза сузились, когда он принялся изучать мое лицо с пугающей тщательностью, переводя взгляд с моих глаз на губы и обратно. Он склонил голову набок, а я боролась с желанием вжаться в спинку кресла.

— Ваши глаза, — пробормотал он; его голос звучал мягче, чем когда-либо до этого. — Они весьма необычны.

Я напряглась, готовясь к знакомому отвращению или подозрительности, которые обычно следовали за подобными замечаниями.

— Прекрасны, — добавил он, не отводя взгляда. — Как лунный свет, пойманный в бурю.

Я моргнула, совершенно сбитая с толку неожиданным комплиментом. Мои губы приоткрылись от удивления, и я почувствовала, как непрошеный жар приливает к щекам. Как меня только не называли в моей жизни — ублюдком, мерзостью, живым позором, — но слово «прекрасная» звучало редко, и уж тем более в отношении той самой черты, которая делала меня другой.

— Вы издеваетесь надо мной, — произнесла я; слова сорвались почти беззвучным шепотом.

Выражение его лица не изменилось, если не считать едва заметно изогнутой брови.

— Я не трачу время на насмешки, принцесса. Когда я хочу ранить, я действую куда более прямолинейно.

Он протянул руку, не касаясь меня, но позволив ей зависнуть возле моего лица, словно очерчивая мои контуры в воздухе. Этот жест был странно интимным — более тревожным, чем если бы он действительно коснулся меня.

Я резко встала; мне нужно было спастись от удушающей близости его присутствия. Он тоже поднялся, плавно и с достоинством, наблюдая, как я отступаю назад.

— Наше время наедине было… чудесным, — сказала я, изо всех сил стараясь вернуть себе хоть каплю самообладания. — Но я полагаю, двор ждет нашего возвращения.

— Двор может и подождать, — пренебрежительно ответил он. — Я еще не закончил с вами.

— И тем не менее, — возразила я, двигаясь к двери с таким изяществом, на какое только была способна, — приличия требуют, чтобы мы не уединялись надолго, дабы не спровоцировать нежелательные слухи.

Он тихо рассмеялся, словно моя забота о репутации его сильно позабавила.

— Вскоре вы поймете, принцесса Мирей, что мне нет никакого дела до шепотков придворных. Но хорошо — мы вернемся к подхалимам вашего отца.

Он отступил в сторону, позволяя мне подойти к двери. Но как только мои пальцы коснулись ручки, он снова заговорил; его голос стал ниже, чем прежде.

— Подумайте вот о чем, моя суженая. Когда мы поженимся, ваша жизнь не будет идти так, как раньше. Все и все, кого вы знали, будут для вас потеряны. Все связи с Варетом будут разорваны.

Я выпрямила спину. Его слова были словно лезвие, приставленное к горлу. Я повернулась к нему, не отнимая руки от двери.

— Это угроза, король Вален?

В его глазах промелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Всего лишь констатация факта.

— А если я откажусь разрывать эти связи?

— В нашем соглашении нет слова «если», принцесса. — Он сократил расстояние между нами — не касаясь меня, но находясь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела. — Но я не лишен благоразумия. Докажите мне свою преданность, и, возможно, я рассмотрю некоторые… уступки.

Ловушка, совершенно очевидно. Предложение, рассчитанное на то, чтобы заставить меня раскрыть, кого и что я ценю больше всего. Я не дам ему в руки оружие, которое он сможет использовать против меня.

— Как щедро, — сказала я, не в силах скрыть яд в голосе. — Я буду иметь это в виду.

Я почувствовала, как его улыбка стала шире.

— Уж постарайтесь.

Я отвернулась, дернув на себя дверь в отчаянном желании сбежать, но его голос снова остановил меня.

— И последнее, принцесса.

Я замерла, не поворачиваясь к нему спиной.

— Капитан вашей стражи — Дариус, кажется? Я заметил, что его внимание к вам было… куда более личным, чем подобает его положению.

Лед сковал мои вены. Как он за считанные мгновения распознал то, что годами оставалось скрытым от двора?

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха; напряжение исходило от него, как жар от штормового прилива.

— Если я еще раз учую на вас его запах, принцесса, — прошептал он голосом, в котором яд был обернут в бархат, — я вырву из его тела каждую вену и сплету для вас ожерелье. В качестве свадебного подарка, так сказать.

Я с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, почувствовав вкус крови, но я отказалась показать ему свой страх. Вместо этого я слегка повернула голову, встретившись с ним холодным взглядом, который скрывал бурлящую во мне панику.

— Как успокаивает мысль о том, что мой будущий муж обладает таким острым обонянием, — ответила я едва слышным голосом. — Я непременно тщательно вымоюсь перед нашей брачной ночью.

Что-то опасное мелькнуло в глубине его глаз — не недовольство, а своего рода мрачная признательность, которая была почему-то еще более пугающей. Он сделал шаг назад, давая мне место для выхода.

— Вы можете обнаружить, принцесса, что непокорность сослужит вам плохую службу со мной.

— А вы можете обнаружить, король Вален, что меня не так-то легко сломать.

Слова вырвались из моих уст прежде, чем я успела обдумать их мудрость. Вызов, брошенный человеку, известному тем, что он уничтожает тех, кто выступает против него. Однако вместо ярости ответом была улыбка, от которой кровь застыла в жилах.

— Посмотрим.

Я вылетела из комнаты, не сказав больше ни слова; когда мы снова оказались в коридоре, мои ноги грозили подогнуться. Я согласилась на этот брак, чтобы защитить единственных двух людей в этом мире, которые что-то для меня значили. Но, стоя рядом с Кровавым Королем, чувствуя темную энергию, исходившую от него, словно жар от огня, я с пугающей ясностью поняла, что наш союз потребует жертв, о которых я даже не начала догадываться.

Танец с дьяволом

Вино, темное и пьянящее, кружилось в моем кубке, предлагая больше утешения, чем любое из изысканных блюд, расставленных передо мной.

Я непрерывно пила с самого начала пира, стремясь притупить остроту своих мыслей, наблюдая за королем Валеном из-под опущенных ресниц.

Грандиозный обеденный зал дворца Варета возвышался, словно собор, возведенный во славу излишеств. Готические шпили карабкались по стенам, их тени плясали при каждом мерцании пламени. Старинные витражи ловили свет, отбрасывая лужицы цвета на каменные полы и белые скатерти. Зал дышал историей Варета; каждая резная колонна и сводчатый потолок были свидетельством поколений, пировавших здесь до меня. Сегодня те же самые стены стали свидетелями очередной нечестивой сделки.

Мой отец продавал меня Кровавому Королю.

Я опрокинула кубок, допивая остатки сладкого варетского красного. У моего локтя материализовалась служанка и с отработанной расторопностью наполнила его снова. Я ответила легким кивком, благодарная за добавку — и за информацию, которую, как я знала, она мне принесла. Эта конкретная осведомительница уже доказывала свою полезность в прошлом. Ее невзрачное лицо и тихий нрав делали ее невидимой для большинства дворян. Они не знали, что когда-то она служила служанкой у ноктарской аристократки, прежде чем бежать в Варет.

Она была именно той, кого я хотела видеть.

Кивнув в сторону дальней стены, я выскользнула со своего места за главным столом с бокалом в руке, плывя сквозь толпу с неприметной грацией. Платье, которое я надела сегодня, было сизого цвета — не того вызывающего черного, что раньше, но все же достаточно мрачным, чтобы ясно дать понять мои чувства любому, кто потрудится обратить внимание. Тяжелый шелк шуршал по каменному полу при ходьбе, моя осанка оставалась безупречной, несмотря на то, что вино уже согрело кровь. Годы жесткой муштры, по крайней мере, наделили меня способностью выглядеть невозмутимой, даже когда внутри меня бушевали гнев и страх.

Я лавировала между группками придворных; их смех был слишком звонким, их голоса — слишком громкими, пока они разыгрывали свое отрепетированное веселье. Они расступались передо мной, как вода перед камнем. Никто не встречался со мной взглядом, но все смотрели голодными глазами. Сегодня я была зрелищем, жертвенной невестой, и они пожирали каждый нюанс моей выправки с тем же аппетитом, с каким набросились на угощения.

Служанка — Элара, вспомнила я — стояла возле одной из маленьких дверей, прижавшись спиной к холодному камню, словно надеясь в него врасти. Даже в ливрее Варета она держалась иначе. В ней чувствовалась определенная жесткость, говорившая о ноктарском воспитании. Та специфическая смесь покорности и постоянной бдительности, что отличала тех, кто вырос в Кровавом Королевстве.

— Моя принцесса, — пробормотала она при моем приближении, едва подняв глаза. Ее руки, сжимавшие серебряный кувшин, дрожали, костяшки побелели от напряжения.

— Пройдись со мной немного, — сказала я, сохраняя голос достаточно непринужденным, чтобы любые зрители увидели лишь аристократку, отдающую указания служанке. Я указала на затененную нишу, где мы могли бы поговорить более приватно, но все еще оставаясь на виду. Исчезнуть полностью значило бы спровоцировать пересуды, которые я сегодня не могла себе позволить.

— Расскажи мне о ваших свадебных обычаях, — попросила я, незаметно вкладывая ей в ладонь небольшой мешочек с серебром. — Расскажи, чего мне ожидать.

Она моргнула, глядя на мешочек, затем сомкнула на нем пальцы. Ее голос звучал прерывисто, осторожно.

— Да, принцесса. Ноктарские свадьбы — они… отличаются от ваших. Они призваны длиться. Даже после… — она запнулась, — после смерти.

— После смерти? — переспросила я, стараясь скрыть тревогу в голосе.

Она кивнула — быстро и дергано, — прежде чем отвести взгляд.

— Вы произносите клятвы и обмениваетесь кровью. Из ладони или пальца, обычно. Немного. Ровно столько, чтобы… чтобы связать. — Ее голос стал тише, потяжелев от предупреждения. — Это не просто для вида, принцесса. Кровь имеет… вес. Силу. Стоит ей поделиться, и назад ее уже не вернуть.

Я подавила дрожь; вино внезапно показалось горьким на языке.

— А если я откажусь от этого… обмена кровью?

Глаза Элары метнулись к моим, расширенные от страха.

— Вы не можете, принцесса. Никто не отказывает королю. Не в том случае, если хочет продолжать дышать. — Она рискнула бросить взгляд через мое плечо, и ее лицо потеряло те крохи цвета, что еще на нем оставались. — Он смотрит на вас прямо сейчас.

Мне не нужно было оборачиваться. Я чувствовала, как взгляд Валена прожигает мне спину, ощущала его физическую тяжесть между лопаток. Волоски на затылке встали дыбом: мое тело распознало хищника, даже пока разум изо всех сил пытался сохранить самообладание.

— Спасибо, Элара, — тихо сказала я, поглаживая ножку кубка. — Ты была очень полезна.

Сделав реверанс, Элара растворилась в толпе, оставив меня наедине со знанием, от которого я промерзла гораздо сильнее, чем от ночного воздуха, сочащегося сквозь каменные стены.

Обмен кровью. Связь, призванная длиться за пределами смерти.

Я никогда не верила в жизнь после смерти. На самом деле. Жрецы говорили о вечном свете Пустоты, о мирных воссоединениях и золотых полях, но их слова всегда звучали фальшиво. Слишком прилизано, чтобы быть правдой. Красивые мифы для утешения умирающих. А я никогда не находила утешения во лжи.

Люди этого королевства казались погрязшими в суевериях, цепляющимися за старую магию и еще более древние страхи. Но у страха есть корни. Он не живет так долго без причины.

Я отпила вина, чтобы скрыть дрожь в руке.

На другом конце зала я снова почувствовала на себе глаза Валена. Он сидел по правую руку от моего отца — на самом почетном месте. Два короля не могли являть собой более разительный контраст. Мой отец — стареющий и суровый в традиционном варетском белом с золотом, и Вален — полный жизненной силы и смертоносный в глубоком багровом цвете Ноктара. Мясник подался вперед, говоря что-то, от чего мой отец серьезно кивнул.

Какую бы сделку они ни заключили, она явно устраивала их обоих. Моя судьба была решена рукопожатиями и договорами, пока я стояла в стороне, совершенно бессильная.

Мой взгляд зацепился за блеск церемониального золота — Дариус продвигался сквозь толпу с военной выправкой. Его мундир поблескивал в свете свечей, тщательно отутюженный и украшенный капитанскими знаками отличия, которые он заслужил годами преданной службы. Службы, которая закончится его смертью, если Вален того пожелает. Мне было интересно, сможет ли Кровавый Король распознать простое прикосновение… или Дариусу придется совершить нечто по-настоящему скандальное, чтобы расстаться с жизнью.

Я смотрела, как он приближается, его шаги замедлялись по мере того, как он подходил ближе. Его лицо ничего не выражало — годы придворной выучки читались в нейтральном выражении, — но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить беспокойство в легкой морщинке между бровями, напряжение в плечах.

— Принцесса, — произнес он, поклонившись с формальной точностью. — Надеюсь, вы наслаждаетесь празднеством?

Я ответила лишь быстрым кивком, нарочито опустив взгляд.

— Капитан, — ответила я достаточно громко, чтобы услышали стоящие рядом. — Этим вечером дворцовая стража превзошла саму себя в обеспечении безопасности.

Его глаза почти незаметно метнулись к главному столу, где сидел Вален, наблюдая за нами.

— Наш долг — обеспечивать безопасность королевской семьи и наших… многоуважаемых гостей.

Затем, так тонко, что это могло сойти за потерю равновесия, он шагнул ближе — ровно настолько, чтобы я уловила слабый запах стали и дыма от его воротника. Его голос упал до минимума, предназначенный только для меня.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — пробормотал он.

Я не ответила. Я не могла. Что бы я сказала? «Держись подальше, потому что мой будущий муж тебя убьет»?

— Встретьтесь со мной, — мягко продолжил он. — После пира. В нашем обычном месте.

В груди расцвела боль. Не из жалости к нему, хотя мне и вправду было грустно от того, что наше последнее общение требовало такой дистанции.

Нет, боль была оттого, что у меня больше не было свободы сказать «да». После стольких лет мимолетной — но свободно выбранной — близости я больше не могла позволить ему прикасаться ко мне.

Потому что я точно знала: Вален выполнит свою угрозу, если я это сделаю.

Я отступила на шаг, восстанавливая надлежащую дистанцию между нами. Выпрямив спину, я вскинула подбородок и сосредоточилась на своей новой роли — будущей невесты Кровавого Короля.

— Ваше усердие замечено, капитан, — произнесла я. Слова были холоднее, чем он заслуживал, но они были необходимы. — Я уверена, что мой будущий муж ценит вашу приверженность протоколу.

Болезненный блеск вспыхнул в глазах Дариуса, появившись и исчезнув в одно мгновение. Он услышал мой подтекст, предупреждение, скрытое за отказом, но я знала, что он не хочет прислушиваться.

— Разумеется, принцесса, — сказал он, снова кланяясь. — Я продолжу обход. Доброго вечера.

Я заставила себя не смотреть ему вслед. Я больше не могла зацикливаться на нем. Я не принадлежала ему и никогда не буду. Мне нужно было сосредоточить внимание на самом опасном хищнике в комнате.

Я нарочито перевела взгляд на своего жениха, изучая его с тем отстраненным любопытством, с каким могла бы разглядывать ядовитую змею за стеклом.

Он был, должна была я признать, невыносимо красив. Истории о Мяснике рисовали в воображении монстра в человеческом обличье, но внешность Валена не выдавала ни намека на скрывающуюся внутри жестокость. Высокие скулы, сильная челюсть, губы, вечно застывшие на грани холодной улыбки. В нем была первобытная красота, которая ошеломляла даже меня.

Но его выдавали глаза. Черные, как безлунная ночь, и такие же бездонные. Они ничего не выражали, но казалось, что видят все.

Я ненавидела его. Ненавидела его идеальное лицо и ту власть, которой он так небрежно пользовался. Ненавидела то, как он низвел меня до уровня разменной монеты в политической игре.

А больше всего я ненавидела тот жар, что вспыхивал в животе, когда он смотрел на меня. То предательское чувство, с которым мое тело отзывалось на его присутствие.

— Любуешься своим будущим мужем?

Голос Иры разрезал мои мысли. Я повернулась и обнаружила, что мачеха наблюдает за мной; ее лицо было маской сдержанного неодобрения. Ее волосы были уложены в сложный узел, подчеркивавший царственный наклон головы, а платье из глубокого изумрудного шелка искрилось ровно тем количеством драгоценностей, чтобы напомнить всем о ее статусе, не выглядя при этом безвкусно.

Боги, я ненавидела ее больше, чем человека, за которого мне вскоре предстояло выйти замуж.

— Размышляю о своем будущем, — поправила я, не делая попыток скрыть свое отвращение. — В этом есть разница.

Ее губы сжались в бескровную линию.

— Тебе бы следовало проявить больше энтузиазма, Мирей. Король Вален удостоил наш дом чести этим союзом.

— Правда? — Я изогнула бровь, осмелевшая от вина и смирения со своей судьбой. — Какая удача для нашего дома. Постараюсь вспоминать об этом, когда меня поволокут в его королевство вечных сумерек и кровопролития.

— Следи за языком, — прошипела она, сохраняя приклеенную улыбку для наблюдающих придворных. — Этот брак обезопасит границы Варета и принесет процветание обоим королевствам. Мой муж неустанно трудился, чтобы его устроить.

— Как это предусмотрительно с его стороны, поистине. Жаль только, что счастье его дочери никогда не входило в эти расчеты.

Она шагнула ближе, и ее духи — слишком сладкие, слишком тяжелые — окутали меня, словно удушающее облако.

— О, но он как раз думал о счастье своей дочери. — Холодная, знакомая улыбка расползлась по ее лицу. — Разве ты не знала? Изначально король Вален просил Корделию, истинную принцессу Варета. Твой отец уговорил его взять вместо нее тебя. Как, должно быть, это было обидно.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица, а кубок едва не выскользнул из внезапно онемевших пальцев.

— Советую тебе вести себя наилучшим образом перед своим будущим мужем, — продолжила она тихим голосом. — Мы же не хотим, чтобы король Ноктара был еще больше недоволен этим соглашением, чем сейчас.

Правда о том, что я была лишь заменой Корделии, что я всегда оставалась нежеланной невестой, оборвала что-то внутри меня, какую-то последнюю нить сдержанности.

Я встретилась с ней взглядом и улыбнулась — мелкой и жестокой улыбкой.

— Я знаю, как удовлетворить мужчину, Ира, — сказала я приторно-сладким голосом. — В отличие от тебя.

Краски сошли с ее лица, прежде чем оно залилось гневным румянцем. Ее рука дернулась — та самая рука, которая бесчисленное количество раз била меня за куда меньшую дерзость. Но мы обе знали, что она не посмеет испортить мне лицо в ночь перед церемонией помолвки. Вален мог закрыть глаза на многое, но «испорченный товар» в этот список не входил.

— Наслаждайся своими последними ночами в Варете, дочь, — сказала она, и слово «дочь» исказилось на ее языке во что-то уродливое. — Я долго ждала возможности избавиться от тебя.

Бросив эту последнюю реплику, она отплыла прочь, всем своим видом изображая оскорбленную королеву.

Я допила вино и поставила пустой кубок на поднос проходившей мимо служанки; мои мысли путались. Вален хотел Корделию — золотую, законнорожденную Корделию — и довольствовался мной.

Это должно было бы освободить меня. Стать доказательством того, что этот союз всегда будет оставаться лишь политическим. Но вместо этого… это опустошило меня.

Потому что, будучи вечно отвергнутой дочерью, я всегда останусь той, кого ведут на заклание.

Музыканты сменили мелодию, и живая застольная музыка перетекла во что-то более медленное, более размеренное. Словно вздох, пронесшийся сквозь древний камень, эти ноты, казалось, преобразили сам воздух банкетного зала.

Придворные двигались с отработанной синхронностью, освобождая пространство между резными колоннами, где в глубоких тенях вдоль стен скапливался мрак. Танцпол — негласная традиция на подобных собраниях — больше напоминал площадку для казни. Возможно, моей.

Я наблюдала за этой трансформацией со своего места. Вино оставило после себя приятное онемение, притупив страх, но обострив чувства. Странное противоречие, из-за которого разворачивающаяся передо мной сцена казалась одновременно далекой и пугающе близкой.

Дамы в шелках драгоценных оттенков и лорды в строгом черном отступили назад, образовав кольцо вокруг импровизированного танцпола; их лица светились предвкушением. Мало какое развлечение могло сравниться с возможностью наблюдать, как незаконнорожденная дочь их короля танцует с печально известным Мясником.

Я почувствовала его приближение еще до того, как увидела. Что-то в воздухе изменилось, стало тяжелее, словно его присутствие меняло саму структуру пространства вокруг. Ближайшие ко мне придворные слегка напряглись, их разговоры оборвались на полуслове.

Я не обернулась. Не сразу. Я позволила себе эти последние моменты сопротивления, какими бы мелочными они ни были.

— Принцесса.

Его голос разнесся эхом точно так же, как и во время нашей приватной аудиенции — глубокий, с едва уловимым акцентом, который округлял гласные, звуча далекими берегами и чужими языками. Голос, привыкший приказывать, привыкший к повиновению.

Я повернулась, мое лицо было тщательно составленной маской. Король Вален стоял передо мной, протянув руку в безошибочно понятном приглашении.

— Король Вален, — поприветствовала я; мой голос был твердым, несмотря на внезапную сухость в горле. — Вы оказываете мне честь своим вниманием.

Его губы изогнулись в чем-то, что могло сойти за улыбку, хотя она и не коснулась глаз.

— Это вы оказываете мне честь. Полагаю, обычай предписывает нам станцевать вместе хотя бы раз, прежде чем мы будем связаны перед богами.

Этот человек вообще когда-нибудь просил о чем-либо, или все его слова были лишь приказами, обернутыми в бархат?

Прежде чем я успела закатить глаза, я вложила свою руку в его.

Его прикосновение стало шоком для моего тела; его кожа оказалась неожиданно горячей. Учитывая его холодную репутацию, я наполовину ожидала прикосновения льда. Вместо этого тепло поползло вверх по моей руке от точки соприкосновения — пугающее своей интенсивностью.

Он вывел меня в центр зала с такой плавной грацией, что у меня не оставалось иного выбора, кроме как последовать за ним, и мои ноги двигались автоматически. Зазвучала новая песня — какая-то древняя варетская мелодия, повествующая о войнах и свадьбах, о крови и красоте. Обо всем том, что связывало и разрушало мою родину на протяжении веков.

Возможно, наш союз станет следующим дополнением к их репертуару.

Вален привлек меня в первую позицию: его левая рука легла мне на талию, правая все еще держала мою на весу. Моя собственная левая рука легко легла ему на плечо, и тонкая ткань его камзола скользнула под моими пальцами, когда мы начали танец.

Мы находились ближе, чем строго требовали приличия, его лицо было всего в нескольких дюймах от моего — достаточно близко, чтобы я могла разглядеть янтарные крапинки в его иначе черных глазах. Тлеющие угли, плавающие в полуночном омуте.

— Вы хорошо танцуете, — заметил он, пока наши тела в унисон двигались в трехдольном ритме. — Ваши наставники не зря тратили усилия.

— Членов королевской семьи Варета обучают многим навыкам, — ответила я, подстраиваясь под его движения с точностью, вбитой в меня с детства. — Танцы — лишь самый публичный из них.

Мы повернулись вместе, наши шаги эхом отдавались от камня. Вокруг нас двор наблюдал с нескрываемым восхищением, их лица то появлялись из тени, то снова в ней скрывались. Я устремила взгляд в точку чуть выше плеча Валена, не желая встречаться с ним глазами из страха, что он может прочесть в моих.

— А какими навыками вы обладаете из тех, что не предназначены для публики? — спросил он, понизив голос так, чтобы слышала только я. — Ловлю себя на том, что мне любопытно узнать, каково истинное лицо моей будущей королевы.

Танец пронес нас широкой дугой по всему залу; мы двигались как единое целое, несмотря на мое внутреннее сопротивление. Его рука на моей талии была твердой, уверенно и точно ведя меня сквозь хореографию.

Каждый шаг был негласным согласованием контроля — он вел, я следовала, — но только потому, что я это позволяла, и потому, что того требовал танец.

— Возможно, мои частные навыки должны оставаться в тайне, — парировала я таким же тихим, но куда более твердым голосом. — В конце концов, в загадочности есть своя ценность.

Его губы дрогнули.

— Между нами не будет никаких тайн, принцесса. Я намерен узнать каждую грань вашей личности. Раскрыть каждый секрет.

Угроза, скрытая за его словами, вызвала знакомую волну презрения, даже при том, что жар его прикосновений оставался тревожно приятным.

Он не хотел меня, принцессу-бастарда, а теперь желает узнать каждую мою грань?

Его рука слегка сместилась на моей талии, пальцы расставились шире, словно заявляя права на еще большую часть меня. Неожиданная интимность этого незначительного жеста, его собственническая природа пробудили во мне нечто бунтарское.

Я вырвала руку из его хватки на долю секунды дольше, чем того требовал танец, создав мимолетный, но заметный сбой в нашем ритме, прежде чем вернуть ее с напускным самообладанием. Крошечный акт неповиновения, свидетелями которого стали десятки придворных, чьи шепотки тут же усилились.

Глаза Валена сузились, хотя улыбка осталась приклеена к лицу.

— Осторожнее, маленькая птичка, — пробормотал он, притягивая меня ближе, так что теперь наши тела почти соприкасались. — Твои крылья скоро будут связаны. Не заставляй меня подрезать их подчистую.

Его дыхание согревало мое ухо, принося с собой аромат специй и вина. Музыка нарастала вокруг нас, увлекая в более быстрый круговорот. Мои юбки закружились вокруг его ног, тяжелый шелк запутался между нами, словно секрет.

— О, но в клетке птички поют так громко, — ответила я, и мой голос был шелковой нитью сладости. — Возможно, вам стоит подумать, какие именно мелодии вы желаете услышать, прежде чем затягивать эти путы слишком туго.

Его рука на моей талии дернулась, пальцы впились в плоть под платьем. Почти до боли. Напоминание о той силе, что таилась в нем, о власти, которой он обладал.

— На своем веку я слышал много песен, — сказал он, ведя меня через сложную серию шагов, которая прижала меня спиной к его груди; его дыхание призраком скользнуло по моей шее. — От сладкоголосых соловьев до гордых павлинов — и все они, в конце концов, пели для меня.

Мы снова закружились, музыка вздымалась вокруг нас. Мое сердцебиение участилось, хотя от напряжения ли, страха или чего-то совершенно иного — я не могла сказать наверняка.

Из-за вина в моей крови комната слегка накренилась, а может быть, это был головокружительный эффект тепла его тела. Я не была уверена.

Я не хотела думать о клетке, о потере тех крох свободы, что у меня остались. Это было несправедливо: моя жизнь могла быть разорвана в клочья одной-единственной клятвой, произнесенной у алтаря.

Я устала от этого фарса. Устала играть роль благовоспитанной жертвы для человека, который даже не желал меня.

Почерпнув храбрость в вине и растущем возмущении, я слегка подалась к нему; мои губы почти коснулись краешка его уха.

— Скажи мне, Мясник, — прошептала я, — уязвляет ли это твою гордость — довольствоваться бастардом, когда ты искал законную принцессу? Тебя раздражает необходимость танцевать с нежеланной дочерью Варета?

Опасная неподвижность овладела им, хотя наши тела продолжали выписывать па без единой запинки. Я подняла голову, впервые с начала танца встретившись с ним прямым взглядом.

Его глаза неуловимо потемнели. Что-то в них мелькнуло — нечто такое, что заставило бы меня отступить, если бы он не держал меня так крепко.

— Тебя это беспокоит? — спросил он голосом, гладким, словно ласка. — Считаешь себя жалкой заменой своей законной сестре?

— Мне просто интересно, чувствуешь ли ты себя обманутым в вашей сделке, — продолжала я давить, ободренная собственной горечью. — Не хотелось бы тебе пересмотреть условия с моим отцом, чтобы получить золотую принцессу, вместо того чтобы довольствоваться его постыдным секретом.

Его хватка на моей талии стала еще крепче, а в глазах появился холод, от которого кожа покрылась мурашками, предупреждая об опасности.

— Не заблуждайтесь, принцесса Мирей, — сказал он, чеканя каждое слово. — После встречи с вами ваша сестра не представляет для меня никакого интереса.

Я слегка отстранилась, выискивая на его лице обман, малейший намек на то, что он просто успокаивает невесту, которую его заставили принять. Но выражение его лица оставалось неизменным, эти черные глаза по-прежнему ничего не выражали.

— Хотя вы действительно удивляете меня, принцесса, — продолжил он, и его губы изогнулись в выводящей из себя ухмылке.

Я дерзко вскинула подбородок.

— И чем же?

Его улыбка была как клинок — острая и блестящая.

— Я ожидал, что вы будете куда более… покладистой. Отчаянно стремящейся угодить. Никак не ожидал укусов от кого-то столь нежеланного.

— А я ожидала, что Мясник будет выглядеть куда более звероподобно, — ответила я, и каждое мое слово было отточено, чтобы ранить. — Но, полагаю, даже монстры могут носить корону.

Он рассмеялся — глубоким звуком, который отдался дрожью в моей груди. Музыка начала стихать, ее ритм стал почти томным, наши шаги замедлились в такт темпу.

— Какая же вы очаровательная маленькая птичка. С нетерпением жду возможности услышать, какую мелодию вы споете для меня, — пробормотал он; слова были едва слышны, но пронзили меня ледяным ударом сердца. Затем добавил громче, уже для нашей публики: — Вы оказываете мне честь своей грацией, принцесса. Предвкушаю еще множество подобных танцев в нашем будущем.

Он отступил, отпуская меня с нарочитой нежностью, чтобы сделать формальный поклон. Уверена, что наблюдающие придворные воспримут этот жест как знак уважения, но я видела голод, таящийся в его взгляде, расчетливую оценку, от которой я почувствовала себя шахматной фигурой, которую оценивают на предмет стратегической ценности.

В ответ я сделала реверанс — глубокий и сдержанный, задерживаясь в этом положении дольше, чем было необходимо. Когда он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, я приняла ее с такой же невеселой улыбкой, как и у него.

— Вы слишком добры, Ваше Величество.

По залу прокатились вежливые аплодисменты; лица собравшихся выдавали смесь страха, жалости и болезненного восхищения.

Выпрямившись, я поймала взгляд Изольды на другом конце зала. Моя верная компаньонка стояла возле бокового входа, ее пепельно-русые волосы ловили свет факелов. Легкое напряжение в ее позе, угол наклона подбородка — тонкие знаки, которые могла заметить только я.

Послание. Возможность.

Побег, каким бы коротким он ни был.

Я снова повернулась к Валену, одарив его улыбкой, которая не коснулась моих глаз.

— Прошу меня извинить, король Вален. Волнения этого вечера несколько утомили меня. Боюсь, если я не отправлюсь отдыхать, — я сделала паузу, позволив своему взгляду потеплеть так, как это ставило на колени мужчин попроще, — то завтра не смогу предстать перед вами во всей красе.

Ответная искра вспыхнула в его глазах, явно уловив мой подтекст, прежде чем потемнеть во что-то более холодное. Я бы отступила, если бы его рука не сжала мою крепче.

Должно быть, он заметил перемену в моем поведении, намек на неуверенность от его очевидного недовольства, потому что выражение его лица быстро закрылось, черты снова приняли ту самую безупречную маску самообладания.

— Разумеется, — мягко произнес он. — В конце концов, впереди у нас еще много дней.

Он наклонился и прижался губами к кончикам моих пальцев.

Это было целомудренно. Ожидаемо.

И все же от этого прикосновения сквозь меня прошел разряд чего-то острого и электрического, осев глубоко в позвоночнике.

— Сладких снов, птичка, — пробормотал он, и его губы изогнулись в понимающей ухмылке. — Ибо в это же время завтра твои крылья больше не унесут тебя за пределы моей досягаемости.

Последняя колыбельная

Толпа расступалась передо мной, разговоры на мгновение смолкали, когда я проходила мимо.

Я чувствовала на спине взгляд Валена, следящего за моим продвижением по залу, но не оборачивалась. Вместо этого я сосредоточила взгляд на знакомой фигуре Изольды и целенаправленно направилась к ней.

Позади я услышала, как к Валену подошел кто-то из его свиты; их голоса звучали слишком тихо, чтобы разобрать слова. Отлично. Это займет его, пока я ускользну в относительную безопасность дворцовых коридоров.

Когда я подошла к Изольде, она без слов повернулась и повела меня через боковой проход, прочь от пира, музыки и человека, который вскоре будет владеть мной — если не душой, то по закону. Тяжелая дубовая дверь закрылась за нами с приятным глухим стуком, приглушив звуки веселья и оставив нас в благословенной тишине.

Только тогда я глубоко выдохнула, мои плечи слегка опустились — роль принцессы была сброшена. Глаза Изольды встретились с моими, словно безмолвно спрашивая:«Ты в порядке?»Я коротко кивнула ей. Вполне в порядке, учитывая обстоятельства.

— Ты выглядела так, будто тебе нужен воздух, — прошептала Изольда, когда мы оказались в безопасности вдали от пиршественного зала, и звуки веселья стихли позади нас. — Никогда не видела, чтобы кто-то сохранял такое самообладание, когда его пожирают заживо.

У меня вырвался невеселый смешок, пока мы шли по тускло освещенному коридору, а наши шаги эхом отдавались от древнего камня. На стенах висели гобелены, изображающие кровавую историю Варета, и казалось, что вышитые на них фигуры провожают нас пустыми глазами.

— Так это выглядело со стороны? Я же чувствовала себя скорее мышью, которую кошка перебрасывает из лапы в лапу перед тем, как откусить голову.

Серо-зеленые глаза Изольды тревожно блеснули в свете факелов.

— Он почти не сводил с тебя глаз весь вечер.

— Я заметила, — пробормотала я, подавляя очередную дрожь при воспоминании о тяжести взгляда Валена. — Ты видела, как он прикасался ко мне во время танца? Как будто я уже была его собственностью.

— Все видели, — ответила Изольда, понизив голос еще больше, когда мы проходили мимо пары стражников. Мы обе вежливо кивнули и подождали, пока они не скроются из виду, прежде чем продолжить. — Двор несколько дней ни о чем другом говорить не будет. Некоторые уже шепчутся, что он тебя околдовал.

— Околдовал? — фыркнула я, хотя воспоминание о его прикосновении, горячем и собственническом, все еще неприятно покалывало кожу. — Полагаю, жалкий ужас легко можно спутать с колдовством.

Мы остановились у высокого окна, выходящего в дворцовые сады. Лунный свет заливал идеально подстриженные живые изгороди и деревья с серебристыми листьями, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись к стенам дворца цепкими пальцами. Вдалеке мерцали огни Анората, не подозревающего о политических махинациях, которые вскоре свяжут его принцессу с монстром.

— Мне нужно проветрить голову, — сказала я, прижав пальцы к вискам. Приятное онемение от вина проходило, оставляя после себя тупую боль. — Думаю, сегодня я навещу Лайсу.

Изольда бросила на меня косой взгляд, морщинка тревоги пролегла на ее лбу.

— Уже довольно поздно. Ты уверена, что это разумно, учитывая все то, что принесет завтрашний день?

Я тонко улыбнулась.

— Я не уверена, сколько еще ночей у меня с ней осталось.

Молчание Изольды подтвердило правдивость моих слов. Спустя мгновение она вздохнула, потянулась к моей руке и нежно ее сжала.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила она, хотя я видела в ее глазах нежелание.

— Нет, — ответила я, одарив ее легкой, искренней улыбкой. — Я думаю, у тебя могут быть другие планы… — Мой голос нарочито затих, а пальцы потянулись, чтобы дразняще ущипнуть ее за руку.

Румянец залил щеки Изольды; она воровато оглядела коридор, прежде чем отмахнуться от моей руки.

— Обязательно быть такой прозрачной? — прошептала она, хотя я видела улыбку, которую она изо всех сил пыталась подавить, утягивая меня подальше от главного коридора в затененную нишу, где за нами слепыми глазами наблюдали древние каменные святые.

— О, ты же знаешь, что от меня такое не скроешь, — ответила я, и мои губы впервые за этот вечер расплылись в настоящей улыбке. — Твои волосы уложены слишком идеально, и ты весь вечер теребишь рукава. В последний раз я видела тебя такой нервной, когда тебя поймали на краже пирожных с королевской кухни.

Изольда смущенно пригладила волосы, хотя ни один волосок не выбился из прически.

— Мы с Томасом… мы просто встречаемся, чтобы поговорить, — настаивала она, хотя яркий румянец на щеках говорил об обратном.

— Поговорить? — Я изогнула бровь, на мгновение отвлекшись от собственных бед ее очевидным смущением. — Так это сейчас называется? Полагаю, его руки будут весьма красноречивы в этом… разговоре?

— Мирей! — прошипела она, возмущенная, но не в силах скрыть улыбку. — Все совсем не так. Мы просто…

— Просто что? Обсуждаете правильные способы ухода за лошадьми в полночь? Сравниваете заметки о качестве варетского сена? — дразнила я ее, наслаждаясь отвлечением, которое давало ее смущение. — Ты же знаешь, я бы никогда не осудила тебя, Изольда. Я очень рада, что ты нашла кого-то, кто заставляет тебя так улыбаться.

Выражение ее лица смягчилось, пальцы рассеянно обвели вышитый узор на рукаве.

— Он действительно заставляет меня улыбаться, — тихо призналась она. — И он слушает, по-настоящему слушает, когда я говорю. Знаешь, насколько это редкость?

Я снова сжала ее руку, прежде чем отпустить.

— Иди к нему. Я вполне способна сама найти дорогу в детскую.

Изольда колебалась, разрываясь между желанием и долгом.

— Ты уверена? Я не хочу оставлять тебя одну именно сегодня.

— Я не буду одна. Со мной будет Лайса. И обещаю, что буду в своих покоях до твоего возвращения. Иди.

Поколебавшись еще мгновение, она кивнула.

— Увидимся утром. Как только рассветет.

— Наслаждайся своим конюхом, — мягко крикнула я ей вслед, когда она повернулась, чтобы уйти.

Она оглянулась через плечо, и в ее лице смешались привязанность и раздражение.

— Доброй ночи, Мирей, — ответила она и исчезла в боковом коридоре, который в конце концов приведет ее к конюшням и ожидающему любовнику.

Со вздохом я повернулась и продолжила путь к крылу детской. По мере того как я удалялась от общественных зон, во дворце становилось все тише; звуки пира затихали, пока я не стала слышать только собственные шаги да редкий скрип оседающих старых камней. Мои мысли непрестанно кружились вокруг того, что ждало меня завтра. Не только церемония, которая свяжет меня с Валеном, но и последующее путешествие в королевство, которого я никогда не видела, под властью человека, чья жестокость была легендарной.

В детской было тихо, когда я до нее добралась; коридоры тускло освещала единственная лампа, отбрасывающая длинные тени на каменные полы. Я двигалась бесшумно, зная, что няня Лайсы, скорее всего, спит в своей смежной комнате. Эта женщина славилась крепким сном — факт, которым я много раз пользовалась, навещая сводную сестру в неурочный час. Тем не менее, осторожность была не лишней. Я остановилась у двери Лайсы, внимательно прислушиваясь к любым звукам, которые могли бы выдать присутствие няни.

Не услышав ничего, кроме тишины, я осторожно повернула ручку, скользнула внутрь и бесшумно закрыла за собой дверь. Комната Лайсы была выкрашена в мягкие синие и серебряные тона, а на стенах и потолке было воссоздано ночное небо. На столике у кровати слабо горела небольшая лампа, давая ровно столько света, чтобы я могла разглядеть ее крошечную фигурку, свернувшуюся под одеялом. На ее кровати все еще были боковые бортики, хотя недавно она начала настаивать, что уже «слишком большая» для такой защиты. При виде нее, такой маленькой и уязвимой, моя грудь заныла от неистовой, защитной любви.

Я подошла к ее кровати, изучая спящее личико. Во сне она была так похожа на нашего отца. Тот же прямой нос, тот же решительный подбородок. Но ее кротость, ее простая радость — они принадлежали только ей. В отличие от меня, Лайса была рождена в любви и безопасности. Королева Ира могла быть холодна ко мне, нежеланному напоминанию о прошлой привязанности мужа, но своих детей она обожала.

Осторожно я подняла Лайсу с кровати вместе с одеялом, прижимая к груди, и отнесла к мягкому креслу в углу. Она слегка пошевелилась, ее маленькое тельце было теплым и доверчиво прижималось к моему. Я устроилась в кресле, посадив ее к себе на колени так, чтобы ее голова покоилась у меня на плече, и вдохнула сладкий аромат ее волос. Мыло, мед и что-то неуловимо «лайсовское».

Постепенно она распахнула глаза, и растерянность сменилась узнаванием и восторгом.

— Мири? — пробормотала она сонным голосом. — Ты пришла!

— Конечно, пришла, — прошептала я, целуя ее в лоб. — Думала, я забуду?

Она покачала головой, ее маленькие ручки поднялись и обвили мою шею в крепком объятии.

— Ни-ког-да, — заявила она с абсолютной детской уверенностью. Затем, отстранившись, чтобы посмотреть на меня, спросила: — Это правда? — Ее маленький лоб сморщился от беспокойства. — Няня шепталась о том, что ты уезжаешь. Они замолчали, когда увидели, что я слышала.

От ее невинного вопроса у меня сжалось сердце. Как объяснить дипломатические махинации, которые оторвут меня от нее? Как сказать ребенку, что ее сестру приносят в жертву ради блага королевства?

— Я отправляюсь в путешествие, — осторожно сказала я, убирая с ее щеки выбившуюся кудряшку. — В место, которое называется Ноктар.

— Но ты ведь вернешься? — Ее глаза, так похожие на глаза матери, искали мои с отчаянной надеждой.

Ложь застряла у меня в горле. Я хотела пообещать ей звезды и луну, поклясться, что вернусь прежде, чем она успеет соскучиться. Вместо этого я прижала ее ближе, еще раз вдыхая запах ее волос.

— Я всегда буду твоей сестрой, — прошептала я, и это было самым близким к правде, что я могла предложить. — Как бы далеко я ни уехала.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказала она, ее нижняя губа задрожала. — Кто будет рассказывать мне сказки? Кто будет делать правильные голоса?

Простота ее тревоги, ее страх потерять свою сказочницу заставили слезы защипать в уголках моих глаз. Я сморгнула их, не желая, чтобы Лайса видела, как я плачу.

— Когда мы снова будем вместе, — пообещала я, легонько щелкнув ее по кончику носа, — у меня будет для тебя еще больше сказок. Приключения из далеких краев с драконами, рыцарями и принцессами, которые спасают себя сами.

Ее глаза расширились, на мгновение она отвлеклась от своей печали обещанием новых историй.

— Правда? С настоящими драконами?

— С самыми настоящими, — заверила я ее, благодарная за детскую устойчивость — за то, как быстро их можно отвлечь от горя обещанием чего-то волшебного. — С такими, у которых чешуя блестит в лунном свете, как драгоценные камни.

Лайса обдумала это, склонив голову набок именно так, как это означало, что она взвешивает мои слова со всей серьезностью, на какую способен ее трехлетний разум. Затем она кивнула, по-видимому, удовлетворенная моим обещанием.

— Полагаю, тогда все в порядке, — наконец признала она, прижимаясь ко мне крепче. — Но ты споешь мне сегодня? Песенку про серебряных лис?

Облегчение окатило меня от ее согласия, каким бы временным оно ни было. Скоро будут и слезы, и истерики, когда реальность моего отъезда действительно дойдет до нее, но сегодня у нас был этот момент покоя.

— Ты уверена, что хочешь именно ее? Ты слышала ее так много раз.

Она решительно кивнула, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

— Она моя самая-самая любимая.

— Очень хорошо, — согласилась я, поправляя одеяло вокруг ее маленьких плечиков. — Значит, серебряная лиса.

Я начала петь, сохраняя голос тихим, чтобы он не разносился за пределы ее комнаты. Мелодия была простой, меланхоличной, но нежной — колыбельная, передающаяся из поколения в поколение варетских детей.

«Серебряный лис, серебряный лис, бегущий сквозь ночь, Лунный свет на твоем меху такой яркий. От чего ты бежишь, серебряный лис, такой быстрый? Что заставляет твое сердце вечно скитаться?»

Глаза Лайсы начали тяжелеть, пока я продолжала петь; ее маленькое тельце расслаблялось в моих объятиях с каждым куплетом. Песня рассказывала о серебряном лисе, вечно убегающем от безымянных опасностей, ищущем безопасности и принадлежности. Куплет за куплетом она описывала путешествие лиса через леса и горы, всегда преследуемого, всегда одинокого, пока наконец…

«Серебряный лис, серебряный лис, твои дни бегов сочтены,

Ведь посмотри — пришел другой лис.

Серебряный мех, как твой, такой яркий,

Две лисы бегут сквозь ночь.

Всегда вместе,

Никогда врозь.

В безопасности наконец,

Сердце к сердцу».

На этом я, как всегда, остановилась, оставив не спетыми последние куплеты, где охотники находили лис, убивали их ради драгоценных шкурок и носили их мех в качестве трофеев. Колыбельная должна была научить варетских детей тому, что сила важнее любви, но Лайсе не нужно было знать эту концовку.

В ее мире лисы всегда находили друг друга, всегда были в безопасности вместе, всегда хранили свою любовь. Я хотела сохранить эту веру в счастливые финалы как можно дольше.

В моих объятиях Лайса снова уснула; ее дыхание было глубоким и ровным, маленькое личико умиротворенным. Я продолжала держать ее, запоминая ее вес на своих руках, точный оттенок ее медово-светлых кудряшек, то, как ее ресницы отбрасывали крошечные тени на щеки. Завтра я выйду замуж, и я не знала, когда увижу ее снова — и увижу ли вообще.

В отличие от лиса из песни, я не найду безопасности в конце своего пути. Меня не будет ждать никто с похожими шрамами и понимающими глазами. Я бежала навстречу опасности, а не от нее, к человеку, который заявлял на меня права с той же небрежной надменностью, с какой заявлял права на свое королевство. И в отличие от версии песни Лайсы, я знала истинный финал, который меня ожидал. Охотники приближались, они всегда шли по следу, и спасения не будет.

Я снова поцеловала Лайсу в лоб, позволив себе момент слабости, когда слезы обожгли глаза. Я знала, что она меня не запомнит. Три года — слишком мало, чтобы сформировать долговременные воспоминания. Со временем я стану для нее не более чем именем, дальней родственницей, которая уехала и никогда не возвращалась. Возможно, Ира даже запретит произносить мое имя, полностью стерев меня из мира Лайсы.

— Я люблю тебя, Лайса, — прошептала я ей в волосы. — Больше, чем ты когда-либо узнаешь.

Слова казались недостаточными, неспособными выразить всю глубину того, что я чувствовала к этой маленькой жизни в моих руках. Из всего, что я оставлю позади, эта потеря ранила глубже всего — этот невинный ребенок, который любил без вопросов и условий, которому не было дела до политики, союзов или древних обид. Который видел во мне просто Мири — сказочницу, певицу.

Завтра я выйду замуж за Кровавого Короля и оставлю Варет позади. Завтра я стану следующей королевой Ноктара, женой человека, чья жестокость была легендарной. Завтра я начну новую жизнь, окруженная врагами и опасностями, которые едва могла себе представить.

Но сегодня я могла держать Лайсу на руках и позволить себе поверить — пусть даже на мгновение, — что, возможно, где-то в тенях грядущего и я смогу найти неожиданного союзника. Того, кто побежит рядом со мной сквозь наступающую ночь.

Это была детская надежда, такая же хрупкая и маловероятная, как счастливый конец, который я придумала для серебряных лис Лайсы. И все же, баюкая ее спящее тело, я цеплялась за нее — за единственную светлую нить в темном гобелене моего будущего.

Начало конца

Руки служанок сновали вокруг меня с отработанной расторопностью — настоящий ураган из шелка и булавок, за которым я наблюдала с отстраненным восхищением.

Вечерний свет слабо пробивался сквозь витражные окна моих покоев, отбрасывая призматические тени на богато украшенную мебель, которую принесли специально для этого случая.

День моей свадьбы.

В мыслях эти слова казались чужими, словно принадлежали кому-то другому. Какой-то другой аристократке, которая, возможно, всю жизнь мечтала об этом моменте. И все же я стояла здесь, готовясь в скором времени связать себя узами брака с Мясником Королевств — человеком, от одного титула которого дрожали руки служанок, пока они готовили меня к моей участи.

Я изучала свое отражение в отполированном серебряном зеркале, отмечая пустой взгляд своих глаз с серебряными крапинками. Платье, в которое меня облачили, было шедевром ноктарского мастерства — глубокого багрового цвета, цвета свежепролитой крови. Никаких традиционных золотых оттенков варетских невест. Я провела пальцами по замысловатой вышивке на лифе, где крошечные гранаты ловили свет, словно капли кристаллизовавшейся запекшейся крови.

Я обожала его.

— Оно вам идет, — произнес голос у меня из-за плеча. Одна из отцовских швей, чьи глаза тут же опустились, когда я встретилась с ней взглядом в зеркале. — Прошу прощения, принцесса.

Я слегка повернулась, тяжелая ткань закружилась вокруг щиколоток.

— Не нужно извиняться за правду, Матильда. — Красота платья была неоспорима, как и то, как оно подчеркивало мою бледную кожу и темные волосы. — Хотя, у ноктарцев, похоже, весьма своеобразный вкус.

На другом конце комнаты, сидя на коленях у Изольды, Лайса хлопнула в ладоши с невинным восторгом.

— Мири похожа на ягодку! А потом будут танцы? Можно я приду?

Руки Изольды защитным жестом крепче обняли мою сестру, хотя ее улыбка оставалась нежной.

— Твоя сестра выглядит как королева, — поправила она, и ее глаза встретились с моими с теплотой, которая противоречила напряжению в ее плечах.

Я пересекла комнату; тяжесть платья уже стала привычной, и опустилась на колени перед сестрой, взяв ее крошечные ручки в свои.

— Праздник будет слишком поздно для маленьких принцесс, — сказала я ей, стараясь говорить легко. — Но я обещаю пересказать каждую деталь. Музыкантов, еду, танцы. Ты услышишь обо всем.

— Даже про торт? — спросила она, широко распахнув глаза с полной серьезностью.

— Особенно про торт, — пообещала я, хотя и задалась вопросом, когда я выполню эту клятву, и выполню ли вообще. От этой мысли под грудиной заныла тупая боль.

— Торт будет на твоем собственном дне рождения, — напомнила ей Изольда, убирая непослушный золотистый локон со лба Лайсы. — Всего через две недели. И в этот день ты будешь в центре всеобщего внимания.

Казалось, это удовлетворило Лайсу, которая тут же пустилась в подробнейшее описание того самого цвета кондитерского изделия, которое она ожидала увидеть.

Я слушала ее лепет, запоминая каждый оживленный жест, каждую взволнованную интонацию. Это то, что я заберу с собой в Ноктар. Не шелк и драгоценности, которые паковали в богато украшенные сундуки, а эти украденные моменты обычного счастья, сохраненные, как засушенные цветы, между страницами моей памяти.

— Принцесса, — мягко перебила одна из служанок, — мы должны закончить с вашей прической до начала церемонии.

Я быстро поцеловала Лайсу в лоб и поднялась, багровая ткань зашуршала вокруг меня, словно перешептывающиеся секреты. Вернувшись к зеркалу, я поймала взгляд Изольды. В нем я видела тревогу, которую она не могла до конца скрыть, вопросы, которые не осмеливалась задать вслух при таком количестве ушей.

Служанка начала заплетать мои темные волосы в сложную прическу, вплетая в косы мелкие гранаты в тон платью. Каждый рывок за волосы был острым напоминанием о моем бессилии, каждый камень — каплей крови, которая больше не прольется.

— Тебе не обязательно это делать, — пробормотала Изольда, присоединяясь ко мне и оставив Лайсу на попечение служанки, которая принялась вплетать ленты в ее золотистые кудри. — Должен быть другой выход.

— Разве? — спросила я, не оборачиваясь. — Мой отец все устроил. Король Вален согласился. Договоры подписаны. Ты хочешь, чтобы я сбежала в ночь, как какая-нибудь испуганная дева из сказок бардов?

— Если потребуется. — Сталь в голосе Изольды заставила меня наконец обернуться.

Я медленно выдохнула.

— И куда бы я пошла? Кто приютит незаконнорожденную дочь Варета, когда Ноктар явится искать свою обещанную невесту? — Я покачала головой. — Кроме того, в этом союзе есть свои преимущества.

— Преимущества, — эхом отозвалась она, и слово прозвучало плоско от недоверия. — Мирей, слухи…

— Скорее всего, преувеличены. — Я перебила ее, хотя и сама не была в этом до конца уверена. — А если нет, то, возможно, монстр — это именно то, что нужно Варету в качестве союзника.

Губы Изольды сжались в тонкую линию.

— А как же ты? Что нужно Мирей?

— Мне нужно… — Слова застряли в горле. Контроль. Выбор. Власть над собственной судьбой. То, что всегда ускользало от меня при дворе моего отца. — Мне нужно иметь значение, Изольда. Быть кем-то большим, чем позор короля, спрятанный в тени.

Его глаза смягчились от понимания.

— Ты всегда имела значение. Для меня. Для Лайсы.

— Я знаю. — Я потянулась и сжала ее руку — чувство, по которому я буду скучать больше, чем смела признаться. — Но став королевой Ноктара, возможно, я наконец-то обрету голос, который нельзя будет игнорировать.

Подошла служанка с серебряным подносом, на котором стояли кубки с пряным вином. Я взяла один; в этот момент губы Изольды приоткрылись, словно она собиралась возразить еще что-то — но она прикусила язык. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я уже приняла решение.

Служанка поклонилась и отошла, оставив поднос в пределах досягаемости. Я сделала еще глоток, наслаждаясь пряностью вина на языке.

Изольда осторожно коснулась моей руки.

— Если что-то пойдет не так…

— Я справлюсь, — заверила я ее.

Ее улыбка была мимолетной, но искренней — выражение настолько полное заботы, что согрело меня больше, чем любое вино. Она с неохотой отошла от меня, возвращаясь к Лайсе, которая теперь сидела, украшенная лентами больше, чем волосами.

Я справлюсь. Я всегда справлялась.

Солнце опустилось еще ниже к горизонту, слуги сновали по комнате, зажигая свечи в серебряных бра. Я рассматривала свое отражение: в свете свечей багровый цвет платья местами казался почти черным, как запекшаяся кровь. Лайса, похоже, уже засыпала в своем мягком кресле, ее маленькое личико было умиротворенным. Я завидовала ее покою, этой способности так полностью отдаваться снам.

Мой собственный сон был разорванным с тех пор, как я согласилась на этот брак; меня преследовали видения трона, построенного из человеческих костей, и короны, плачущей кровавыми слезами. И все же под страхом скрывалось предвкушение, жажда встретиться лицом к лицу с архитектором этих ужасных слухов и помериться с ним силами. Я знала, что он еще не показал свое истинное лицо, и когда это время придет, я буду не съежившейся от страха жертвой, а достойным противником.

Я пила вино и смотрела, как слуги наносят последние штрихи на мой свадебный наряд. Вуаль — почти полупрозрачная, но окрашенная в тот же глубокий красный цвет, что и платье, — ждала на подушечке из черного бархата. Рядом с ней лежали усыпанные драгоценными камнями гребни, чтобы ее закрепить, их металл был выкован в форме роз с шипами.

Как символично.

Мой взгляд скользнул к двери моих покоев как раз в тот момент, когда она распахнулась с силой, заставившей смолкнуть все разговоры.

Внезапно образовавшийся вакуум звука сделал слышным каждый удар сердца, когда мой отец, король Варета Эльдрин, вошел в комнату с той властной уверенностью, которая десятилетиями держала королевство в узде.

Его темно-янтарные глаза окинули сцену с той же отстраненной внимательностью, с какой он мог бы изучать отчет о ходе битвы. Слуги замерли на полудвижении, прежде чем опуститься в синхронные реверансы — такие глубокие, что их лбы почти касались пола. Я одна осталась стоять, хотя годы условных рефлексов заставили мою спину выпрямиться, когда его взгляд остановился на мне, оценивая багровое подношение Кровавому Королю с нечитаемым выражением лица. В руках он нес небольшую, богато украшенную резьбой деревянную шкатулку — вещь, которую я никогда прежде не видела среди королевских сокровищ.

— Оставьте нас, — приказал он. Никто не посмел задавать вопросов. Слуги собрали свои принадлежности торопливыми, бесшумными движениями, не сводя глаз с пола, пока отступали к выходу.

Изольда помедлила, ее рука защитным жестом лежала на плече Лайсы. Ребенок проснулся от суматохи, ее сонные глаза расширились при виде отца.

— Папа! — воскликнула она с нескрываемым восторгом.

Что-то в суровом выражении лица моего отца смягчилось, пусть и слегка, когда он посмотрел на своего младшего ребенка.

— Леди Изольда отведет тебя подготовиться к церемонии, — сказал он голосом более мягким, чем я когда-либо слышала в свой адрес. — У твоих служанок есть для тебя особенная лента в волосы.

Это простое заявление, произнесенное со всей серьезностью королевского указа, казалось, удовлетворило Лайсу. Она вложила свою маленькую ручку в ладонь Изольды и позволила увести себя к двери, остановившись лишь для того, чтобы оглянуться на меня серьезными глазами.

— Помни про торт, — серьезно напомнила она.

— Помню, — ответила я, заставляя свой голос звучать тепло, несмотря на напряжение, сворачивающееся внутри от того, что я остаюсь наедине с отцом.

Изольда встретилась со мной взглядом, прежде чем переступить порог.

— Я скоро вернусь, чтобы помочь с последними приготовлениями, — сказала она, и эти слова несли в себе смысл, выходящий за рамки их прямого значения. Обещание, что она не бросит меня на произвол того, что должно было произойти.

Дверь за ними закрылась с окончательностью, эхом отдавшейся во внезапной тишине. Мы с отцом стояли как чужие люди в противоположных концах комнаты, багровая ткань моего платья растеклась между нами лужей крови. Корона Варета казалась тяжелее на его челе — или, возможно, это было бремя того, что привело его сюда, именно в этот день.

— Выбор свадебных цветов Ноктара… нетрадиционен, — произнес он наконец, делая шаг вглубь комнаты. Его шаги были размеренными, осторожными, словно он приближался к чему-то взрывоопасному.

— Кажется, король Вален находит удовольствие в нетрадиционном, — ответила я; мой голос был тверже, чем я себя чувствовала. — Или, возможно, он просто хочет скрыть любые сегодняшние пятна крови.

Самообладание отца ничуть не пошатнулось от моей грубости.

— Тебя беспокоит его репутация? — Его вопрос прозвучал почти академически, как будто он интересовался малоизвестным аспектом управления государством, а не человеком, за которого мне предстояло выйти замуж.

Я рассмеялась, звук получился хрупким в просторной комнате.

— Разве это имело бы значение, если бы беспокоило? Договоры подписаны. Союз заключен. Мои тревоги так же не важны сейчас, как и всегда.

Он изучал меня, слабая хмурость углубила морщины вокруг его глаз.

— Ты считаешь, что я продал тебя.

— А разве не именно это вы и сделали? — спросила я, став безрассудной в эти последние часы в качестве подданной моего отца. Скоро я буду принадлежать другому королевству, другому королю. Какое наказание он мог мне нанести, чтобы это теперь имело значение?

— Нет, — просто ответил он, и что-то в его тоне заставило меня замереть. — Я обеспечил тебе корону и королевство. Собственную власть, а не просто отражение славы в качестве жены какого-нибудь мелкого лорда.

Его слова лишили меня дара речи. Во всех своих представлениях об этой сделке я никогда не задумывалась о том, что он мог заключить ее с учетом моих интересов. Как бы мне ни хотелось верить, что это правда, и, возможно, он сам в это верил, я знала, что это ложь.

Он хотел от меня избавиться. Так же сильно, если не сильнее, чем остальная часть его семьи.

Затем, словно принимая какое-то важное решение, он подошел и поставил шкатулку на стол рядом со мной, его пальцы задержались на резной крышке, как будто он не хотел ее отпускать.

Она была размером примерно с большую книгу, вырезанная из темного дерева, которое я не могла распознать. Замысловатые узоры вились по ее поверхности — не та геометрическая точность, которую предпочитали в Варете, а дикие, органичные формы, которые, казалось, почти двигались в свете свечей.

— Кое-что я сохранил, — сказал он, тише, чем раньше, словно слова могли разбиться, если произнести их слишком громко. — Это должно было принадлежать тебе. Давно.

Я наклонилась ближе, разглядывая переплетающиеся лозы и цветы, не похожие ни на какие из тех, что росли в садах Варета. Между ними были вкраплены символы — древние письмена на языке, который я не могла расшифровать.

— Открой, — велел он, отступая на шаг.

Я помедлила, затем осторожно подняла крышку. На ложе из полуночно-синего бархата покоилась корона, непохожая ни на одну из тех, что я видела в сокровищнице Варета. Изящное серебро сплеталось в замысловатый обруч, усыпанный лунными камнями, которые, казалось, светились изнутри. Она была ошеломляющей. Нездешней.

— Она прекрасна, — прошептала я, не решаясь к ней прикоснуться.

— Она принадлежала твоей матери, — сказал отец, и эти слова ударили меня в грудь. — Она бы надела ее в день, когда стала бы моей королевой.

Мир накренился.

— Вашей королевой? — ошеломленно повторила я. — Но она никогда не была… Вы уже были женаты на Ире, когда…

— Да, — перебил он, и его голос внезапно стал хриплым от эмоций, которых я никогда от него не слышала. — Твоя мать появилась в Варете после Иры. Брак с Ирой был политическим союзом, и я бы расторг его, если бы твоя мать согласилась стать моей женой.

Я смотрела на него, кровь ревела в ушах. Всю свою жизнь я считала себя плодом мимолетной королевской неосмотрительности. Страсти, которая вспыхнула и угасла. И хотя, судя по всему, со стороны отца она не была мимолетной, придворные шепотки оказались отчасти правдивы.

Моя мать — искусительница. Иностранная соблазнительница, которая завладела воображением новоиспеченного короля, прежде чем исчезнуть так же таинственно, как и появилась.

Некоторые слухи, более мрачные, чем другие, предполагали, что она никуда не исчезала. Что она представляла слишком большую угрозу положению новой королевы и была тихо устранена по королевскому приказу.

Я выросла с уверенностью, что отец, по меньшей мере, изгнал ее. В худшем — приказал убить.

— Вы хотите сказать, что хотели видеть ее своей женой? — выдавила я, и мой голос был не громче шепота. — Что произошло?

Лицо отца, казалось, постарело на моих глазах, десятилетия наложили отпечаток на его черты. Он отвернулся, шагнув к окну, где последний свет дня резко очертил его профиль.

— Она ушла, — тихо сказал он. Слова повисли между нами, хрупкие, как дыхание. — Я умолял ее остаться. Предлагал ей все, что было в моей власти — корону, королевство, свое сердце. Но она отказалась.

Я стояла как вкопанная, не в силах осмыслить это откровение.

— Почему? — спросила я; мои пальцы замерли над серебряным обручем, словно он мог обжечь меня. — Почему она ушла?

— Она сказала, что не может остаться, — продолжил он, и его голос звучал отстраненно от нахлынувших воспоминаний. — Что силы за пределами нашего понимания разорвут нас на части, если она останется. Я считал это безумием. Бреднями напуганной женщины. Я был королем. Какая сила вообще могла нам угрожать?

Затем он рассмеялся — глухим, лишенным веселья звуком.

— А потом я узнал, что она носит нашего ребенка.

Его взгляд снова обратился ко мне, каменея прямо на моих глазах.

И тут я увидела это. Обвинение. Он винил меня в том, что я отняла ее у него. Заставила ее уйти.

— Тебя оставили на ступенях дворца, — сказал он, и его голос заледенел. — Младенца, завернутого в серебряную ткань.

Воздух застыл в моих легких.

— Там была записка, — сказал отец, повернувшись ко мне всем телом. — Написанная ее рукой. Она дала тебе имя. Велела защитить тебя. И я сделал все, что мог.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, уверенность, на которой я строила все свое существование, рассыпалась в прах.

— Значит, вы… забрали меня из чувства долга?

— Я забрал тебя, потому что ты была ее. И я был ей этим обязан.

Ее.Моей матери. Не его.

Мои руки дрожали, пока я пыталась осознать все, что он только что мне сказал.

— Но почему… — Мой голос сорвался. — Почему вы относились ко мне так, как относились? Как будто моя мать ничего для вас не значила? — Я сделала паузу, дыша все быстрее. — Вы даже не удостоили меня чести носить ваше родовое имя.

Я всегда была просто Мирей. Двор был вынужден называть меня принцессой, но королевское имя мне так и не было даровано.

Он вздохнул, словно этот вопрос был особенно утомительным. — Пойми, Мирей, я был молодоженом. У меня должен был родиться наследник. Я не мог дать тебе никаких прав на мое королевство, как бы много ни значила для меня твоя мать. — Он покачал головой, снова подходя ко мне. — И я не мог смотреть на тебя и не видеть ее.

С нарочитой осторожностью он достал корону из бархатного гнезда и поднял ее передо мной. Лунные камни поймали свет свечей, пустив по стенам призматические отражения, пляшущие словно пойманные звезды.

— Это всегда должно было принадлежать тебе. Это станет твоим наследием, когда ты уедешь в Ноктар. — Его голос чуть-чуть смягчился. — Я сделал все возможное, чтобы выполнить просьбу твоей матери и защитить тебя. Но королевство, сам Варет, стоит на первом месте.

Я не сводила глаз с короны, не в силах пошевелиться.

— Значит, вы приносите меня в жертву Кровавому Королю, а в качестве утешения предлагаете корону моей матери?

Что-то мелькнуло в его глазах — возможно, сожаление, а может, просто раздражение от моей настойчивости.

— Возьми ее, — сказал он, протягивая корону. — Пусть хотя бы это напоминает тебе о ней.

Я медленно протянула руку, наполовину ожидая, что она растворится от моего прикосновения. Но металл был твердым. Почему-то теплым, словно он хранил память о теле, которому когда-то принадлежал. Ее вес удивил меня — не только физическая тяжесть, но и тот смысл, который она несла. История. Утраченные возможности, которые она олицетворяла.

— Вы любили ее? — спросила я, и мой голос был не громче шепота, а глаза не отрывались от обруча в моих руках.

Отец молчал так долго, что я подумала, он не ответит. Когда он наконец заговорил, его голос был осторожным. Размеренным. Как будто он сам еще только искал истину.

— Я искал ее. Я использовал каждую унцию своей власти и власти других, чтобы найти ее. — Он замолчал. — Но я не уверен, что способен любить, Мирей. Я правлю этим королевством больше трех десятилетий. Я стал отцом семерых детей. Я заключал союзы и разрывал их, выигрывал войны и предотвращал другие. Но любовь? — Он выдохнул, и в этом звуке таилась целая бездна сожалений. — Если то, что я чувствовал к твоей матери, было любовью, то я больше никогда ее не испытывал.

Это признание повисло между нами — более интимное, чем любой разговор, который мы когда-либо разделяли. Я прижала корону к груди, чувствуя себя так, словно мне только что вверили нечто драгоценное и острое. Правду, которая ранила, даже когда проливала свет.

— Я надену ее, — сказала я наконец, подняв глаза.

Что-то похожее на одобрение мелькнуло в его взгляде.

— Хорошо. Во всяком случае, она идет тебе больше, чем это багровое чудовище.

Мимолетная теплота в его голосе исчезла, когда он отступил на шаг, снова надевая на себя мантию королевской власти.

— Церемония начнется через час. Не опаздывай.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и зашагал к двери, полностью восстановив свою царственную выправку. На пороге он остановился.

— Твоя мать гордилась бы тем, какой женщиной ты стала, Мирей.

Прежде чем я успела придумать ответ, он ушел, оставив меня наедине с короной и жизнью, состоящей из переосмысленных истин.

Я опустилась на ближайший стул, багровые юбки растеклись вокруг меня лужей крови, серебряная корона холодила и тяжело лежала на коленях. Мои пальцы скользили по замысловатым узорам, следуя линиям, которые казались почти словами на языке, который я должна была знать, но не могла вспомнить.

Нерешительный стук вывел меня из задумчивости. Дверь открылась, явив Изольду и свиту служанок, вернувшихся, чтобы завершить мои приготовления к церемонии. Они просачивались внутрь с осторожностью, словно ожидая увидеть последствия какого-то ужасного скандала.

— Ты в порядке? — мягко спросила Изольда, подходя ко мне, пока остальные возобновили свои обязанности на почтительном расстоянии.

Я посмотрела на корону, затем осторожно положила ее обратно в резную шкатулку.

— Не уверена, — честно ответила я. — Но я буду в порядке.

Ее глаза расширились при виде короны, на лице читались вопросы, но она не задала ни одного из них. Вместо этого она сжала мою руку и повернулась к насущным делам.

— Вуаль, будьте любезны, — велела она кружащейся рядом служанке. — И Ее Высочеству нужно как следует закрепить украшенные камнями гребни. Для церемонии все должно быть безупречно.

Я встала, позволив им набросить кроваво-красную вуаль на мои темные волосы, чувствуя тяжесть маминой короны, когда они закрепили ее на месте. В зеркале я выглядела как существо, наполовину рожденное из мифов. Создание из тени и пламени. Бледная кожа под багровым шелком. Глаза с серебряными крапинками, поблескивающие сквозь полупрозрачную вуаль, словно глаза какого-то неземного существа.

Королева Ноктара.

Вопросы к отцу подождут. Истины — и ложь — моего происхождения еще предстоит распутать. А пока мне нужно было выйти замуж за короля и заявить права на новое королевство.

Какая бы тьма ни поджидала меня в Ноктаре, я встречу ее с маминой короной на голове — броней, выкованной из силы и наследия.

Вокруг меня продолжались последние приготовления, но я их почти не замечала. Мои мысли уже унеслись вперед, к тому моменту, когда я предстану перед Кровавым Королем и свяжу свою судьбу с его.

Не как жертва.

А как королева, у которой есть свои тайны и своя собственная власть.

Кровавая свадьба

Моя свадьба была зрелищем в красном и золотом.

Большой зал дворца Варета преобразился по случаю торжества: привычные знамена королевства моего отца теперь переплетались с темно-багровыми штандартами Ноктара. Свет свечей мерцал на стенах, увешанных гобеленами с изображением великих побед, хотя сегодня они, казалось, рассказывали совсем другую историю — безмолвную прелюдию к чему-то куда более зловещему. В воздухе витал аромат благовоний и раздавленных лепестков роз, но под ним скрывалось нечто иное, что-то металлическое и резкое.

Я знала, что это лишь игры моего собственного разума, но на мимолетное мгновение я могла бы поклясться, что это был запах крови.

Мое отражение мелькнуло в одном из позолоченных зеркал, выстроившихся вдоль пути процессии. Невеста в кроваво-красном, мое платье тяжелыми складками спадало на мраморный пол, гранаты капали с лифа, словно свежие капли. Тонкая ткань вуали набрасывала на мир багровую дымку, превращая собравшуюся знать в размытых призраков. А венцом всему этому служила корона моей матери.

Я не плакала после ухода отца — слезы были роскошью, в которой я давно научилась себе отказывать. Но внезапное осознание того, что моя мать была достаточно реальной, чтобы оставить это после себя — что она носила эту корону, что ее пальцы скользили по этим самым замысловатым узорам, — открыло что-то внутри меня. Двадцать шесть лет я жила лишь слухами и перешептываниями о женщине, которая меня родила, а теперь эта осязаемая частица ее истории покоилась на моей голове в день, когда меня должны были отдать.

Отдать. Какая изящная фраза для того, что происходило. Как будто я была посылкой, которую передавали от одного владельца другому.

Полагаю, именно этим я и была. Разменной монетой, купившей мир для Варета. Позор короля наконец-то послужил какой-то цели.

Я сосредоточила внимание на собравшихся гостях, отмечая, как они разделились, несмотря на видимость единства.

Знать Варета сбилась в кучу, их наряды представляли собой буйство драгоценных оттенков и летних цветов, хотя их лица были бледными и осунувшимися.

Напротив них стояла делегация Ноктара — небольшой отряд воинов, сопровождавших своего короля. Их было немного, но их присутствие давило, словно грозовые тучи, собирающиеся на горизонте. Они одевались не так, как двор моего отца: все в оттенках черного и глубокого красного, с серебряными украшениями, которые ловили свет, словно лезвия клинков. Их глаза — оценивающие, расчетливые — следили за тем, как я иду по проходу. Это были не те люди, которым сказали, что они присутствуют на радостном союзе. Это были завоеватели, наблюдающие за капитуляцией и получением добычи.

А там, у алтаря, ждал сам получатель добычи.

Король Ноктара Вален стоял совершенно неподвижно — статуя, высеченная из теней. Он был одет в черное, расшитое серебром настолько тонким, что оно могло бы быть соткано из света умирающей звезды. На его голове покоилась корона из темного железа, зловещая по своему замыслу, ее зубчатые края напоминали клыки. Тусклый свет свечей отбрасывал тени на его резкие черты лица, делая его и без того пронзительный взгляд еще более неестественным.

Я ожидала увидеть в этих глазах жестокость. Я мысленно готовилась к высокомерию, к голоду. Но то, что я увидела, встревожило меня куда больше.

Веселье, как будто все это — церемония, королевство, даже я сама — было не более чем сложной игрой, правила которой понимал лишь он один.

Бесчисленные истории, которые я слышала о Кровавом Короле, — рассказы о залитых кровью полях сражений, о заживо содранной с врагов коже, о темных ритуалах, совершаемых под безлунным небом, — казались одновременно слишком фантастическими и недостаточно ужасными, чтобы охватить всю суть человека, который наблюдал за моим приближением с этой спокойной, понимающей улыбкой.

Мой отец стоял в стороне; выражение его лица было тщательно нейтральным. Рядом с ним лицо королевы Иры не выражало ничего, хотя я знала, что она, должно быть, ликует при мысли о том, что наконец-то избавится от меня. Мои сводные братья и сестры были расставлены вокруг них в порядке возраста и важности — живая картина идеальной королевской семьи, частью которой я никогда по-настоящему не была. Только маленькая Лайса выглядела откровенно счастливой, увидев меня, и при виде нее у меня защемило сердце от грусти.

Музыка стихла, когда я подошла к алтарю. В зале воцарилась абсолютная тишина, пока я стояла перед королем Валеном, опустив глаза и рассматривая мелкие детали его наряда. Серебряную нить, образующую узоры слишком сложные, чтобы быть просто декоративными, то, как его корона казалась достаточно острой, чтобы порезать. Я стояла достаточно близко, чтобы заметить: его запах изменился по сравнению со вчерашним вечером. Никаких духов или масел, а что-то более землистое, стихийное. Как почва после дождя, как ржавеющий металл, как нечто древнее, извлеченное на свет после столетий погребения.

Верховный жрец Варета переступил с ноги на ногу, его руки дрожали, когда он прочистил горло. Старый жрец Эйдир, последователь Богинь-Близнецов, служил королевской семье еще до моего рождения. Он благословил меня во младенчестве, несмотря на скандальность моего появления на свет, и учил меня молитвам, когда никто другой не желал замечать моего существования.

Но сегодня привычного утешения от его присутствия не было. Его глаза нервно бегали между Валеном и собравшимися ноктарскими воинами, а в его обычно уверенной позе сквозила нерешительность.

Я выросла на клятвах, которые он должен был произнести, видела бесчисленные союзы, скрепленные этими словами. И все же, стоя у этого алтаря, я чувствовала: что-то было не так.

— Мы собрались перед очами богов и людей, — нараспев произнес отец Эйдир, — чтобы связать эти две души, эти две родословные, эти два королевства.

Души? Родословные? Странный выбор слов для варетской церемонии, которая обычно подчеркивала союз сердец и умов. Я взглянула на Валена, но выражение его лица оставалось выражением вежливого внимания к жрецу, никак не выдавая того, что он заметил отклонение.

Я хотела сделать шаг назад, потребовать объяснений, но рука Валена внезапно сжала мою с удивительной нежностью. Его кожа была горячей, слишком горячей, как будто под ней горела лихорадка. Этот контраст с его холодным поведением пустил странную дрожь вверх по моей руке.

— Кровь взывает к крови, — продолжил отец Эйдир, и его голос слегка дрогнул, — как сила взывает к силе.

И тут я это почувствовала. Едва уловимую перемену в воздухе, похожую на перепад давления перед грозой. Пламя свечей по всему залу дрогнуло в унисон, хотя никакой сквозняк не тревожил тяжелые гобелены. Я посмотрела на гостей, но никто, казалось, не заметил ничего необычного. Но я знала… с этой церемонией что-то было не так.

Глаза Валена встретились с моими, и я увидела в них знание. Он, по крайней мере, ожидал этого, возможно, даже сам это подстроил. Уголок его рта приподнялся в едва заметном намеке на улыбку, когда отец Эйдир достал церемониальный шнур — отрезок переплетенных красных и золотых нитей, символизирующий союз наших домов.

— Как было заведено с первого союза, предписанного первозданными богами, — продолжил жрец, и его голос теперь звучал тверже, словно он читал слова, которые ему велели выучить наизусть, — так будет и с этим союзом. Через добровольно отданную кровь, через добровольно разделенную силу.

Его руки тряслись, когда он начал обматывать шнур вокруг наших соединенных запястий, связывая нас вместе по древней традиции Варета.

— В присутствии этих свидетелей, — сказал отец Эйдир, — я прошу обе стороны произнести свои клятвы. Будучи произнесенными, они никогда не будут нарушены.

— Я, Вален из Ноктара, беру Мирей из Варета в свои королевы и супруги. Кровью я заявляю на нее права. Волей я связываю ее. Клятвой я удерживаю ее.

Среди варетской знати прокатился ропот. Это не были традиционные слова о любви и безопасности. Они были изменены совсем немного, и я почувствовала, как у меня участился пульс, пока я пыталась сохранить лицо бесстрастным. Я знала об обмене кровью, но это заявление прав кровью, это связывание волей… это было нечто совершенно иное.

Отец Эйдир повернулся ко мне, и в его глазах читалась мольба. О чем, я не могла сказать. Отказаться? Сбежать? Для того и другого было слишком поздно.

Я повторила слова, как и требовалось, изменив их так, чтобы они соответствовали клятвам Валена; мой голос звучал ровно.

— Я, Мирей из Варета, беру Валена из Ноктара в свои короли и мужья. Кровью мы связаны. Волей мы едины. Клятвой мы вечны.

В тот момент, когда я произнесла последнюю клятву, что-то в воздухе изменилось. Свечи неистово замерцали, пламя ближайшей к Валену свечи на мгновение потемнело, прежде чем разгореться снова, приобретя более яркий оранжевый оттенок. По моему позвоночнику пробежал холодок, но когда я повернулась и посмотрела на него, он лишь ухмыльнулся.

Отец Эйдир достал церемониальный нож. Не серебряный клинок, традиционно используемый на варетских свадьбах для символического разрезания связующих шнуров, а нечто более древнее, более темное. Его рукоять была из черного железа, скрученная в формы, от которых болели глаза, если пытаться за ними проследить, его лезвие было изогнутым и блестело кромкой, которая казалась невероятно острой.

— Обмен кровью, — объявил отец Эйдир голосом чуть громче шепота, — чтобы скрепить союз по традиции Ноктара.

Вален взял нож, обращаясь с ним с небрежной фамильярностью человека, привыкшего к клинкам. Без колебаний он провел им по своей ладони — точный, контролируемый порез, который почти мгновенно наполнился темной кровью. Затем он протянул нож мне, рукоятью вперед.

Я взяла его, стараясь не показать, как сильно хочет дрожать моя рука. Рукоять была холодной на ощупь, неестественно холодной, как будто она лежала в сугробе, а не в теплом зале. Лезвие, казалось, гудело от предвкушения, когда я поднесла его к своей ладони.

Я готовила себя к этому моменту, убеждала себя, что это не более чем варварский символизм, пережиток кровавой истории Ноктара. И все же, когда я провела лезвием по коже, наблюдая, как моя собственная кровь поднимается ему навстречу, я не могла подавить чувство, что отдаю нечто гораздо более ценное, чем несколько капель крови.

Вален взял мою кровоточащую руку в свою и прижал наши раны друг к другу.

В то мгновение, когда наша кровь смешалась, по моей руке и через грудь прошел разряд, ощущение, похожее на молнию, ищущую землю. Края моего зрения размылись, и на один удар сердца огромный зал, казалось, исчез, оставив только Валена и меня стоять на краю обрыва. Его зрачки были расширены, эти полные губы слегка приоткрылись — единственное свидетельство того, что он тоже чувствовал это странное причастие. На долю секунды мне показалось, что я увидела, как в глубине его радужек расплывается багрянец, но видение исчезло прежде, чем я успела в этом убедиться.

Я почувствовала… что-то. Формирующуюся связь, щупальца ощущений, тянущиеся от точки, где соприкасались наши руки, проникающие глубже, обвивающиеся вокруг чего-то стержневого и существенного внутри меня. Это было не больно, не совсем больно, но глубоко тревожно, как будто пальцы ощупывали края раны.

А затем, так же внезапно, как и появилось, оно изменилось. Внутри меня вспыхнул пульс жара, побежав по венам, как расплавленный огонь. Это было не похоже ни на что, из того что я когда-либо испытывала. Мощная смесь силы и желания, которая обернулась вокруг моих чувств с настойчивой срочностью.

Вален подался вперед, выражение его лица сменилось с удивления на темный голод, который отражал лесной пожар, разгорающийся в моей груди. Запах благовоний сошел на нет, сменившись его пьянящим ароматом.

Мое тело слегка качнулось к нему, я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и само время остановилось.

Отец Эйдир прочистил горло; резкий звук прорезал окутывающую нас пелену. Мир ворвался обратно с удивительной ясностью — мерцание свечей, тихий гул собравшегося двора. Хватка Валена на моей руке рефлекторно сжалась, якорем удерживая меня от волны ощущений, которая грозила захлестнуть мои чувства.

На губах Валена расцвела ухмылка, когда он встретился со мной взглядом — понимающий взгляд, несущий в себе тяжесть будущих обещаний и грязных намерений. В это мимолетное мгновение я увидела не просто завоевателя, а человека, который упивался хаосом, который он посеял. Это возбуждало меня, даже несмотря на то, что пугало.

Отец Эйдир начал завершать церемонию, бормоча благословения, которые звучали скорее как предупреждения. Когда он произнес последние слова, объявляя нас мужем и женой в глазах богов и людей, зал разразился официальными аплодисментами, в которых не было радости, лишь облегчение от того, что зрелище окончено.

Глаза Валена не отрывались от моих, когда он поднял наши связанные руки — жест триумфа, от которого у меня по коже побежали мурашки.

— Теперь ты моя, — сказал он, и эти слова были едва слышны за шумом собравшейся толпы.

Что-то внутри меня шепнуло, что этой ночью я стала не просто женой. На меня заявила права сила, которую я не понимала, меня связали словами, значение которых я только начала постигать. Корона на моей голове внезапно показалась тяжелее, гранаты на платье походили на капли моей собственной крови, принесенной в жертву, чтобы скрепить договор, истинные условия которого оставались скрытыми.

А Вален — Кровавый Король, мой муж — улыбался так, словно мог прочесть каждую мысль, проносящуюся в моей голове.

Словно он срежиссировал не только эту церемонию, но и каждый шаг, который привел меня к этому моменту, к этой привязке, к этой капитуляции.

Пир, последовавший за этим, был праздником лишь на словах.

Золотые кубки переполнялись вином, смех и музыка наполняли великий пиршественный зал, но веселье звучало пусто, как заученная улыбка пленника, ожидающего казни.

Я сидела рядом с Валеном за главным столом, наблюдая, как знать двух королевств кружит друг вокруг друга с настороженной грацией хищников, делящих добычу. Тени, казалось, сгущались в углах зала, несмотря на сотню свечей, полыхавших в бра, и я не могла избавиться от ощущения, что нечто невидимое наблюдает за всеми нами с голодным предвкушением.

Слуги скользили сквозь толпу, как безмолвные призраки, разнося блюда с сочным мясом и изысканными сладостями. Дворцовые кухни превзошли самих себя — жареный фазан в медовой глазури, оленина, плавающая в винных соусах, выпечка в форме роз, присыпанная сахаром, сверкающим, как иней. Пир, достойный королевской свадьбы, сказали бы они. Достойные проводы для принцессы-бастарда.

И все же я обнаружила, что у меня нет аппетита. Каждый кусок имел вкус пыли и железа, каждый глоток вина лишь усиливал тяжесть в желудке. Мне было не по себе от моей недавней реакции на Валена, и теперь, сидя рядом с ним, я не знала, как продолжать вести себя так, словно ничего не произошло.

— Ты не ешь, жена. — Голос Валена был достаточно тихим, чтобы услышала только я, и слово «жена» несло в себе тяжесть, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Повара были бы разочарованы.

— Боюсь, аппетит меня покинул, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Полагаю, из-за волнений сегодняшнего дня.

Его губы изогнулись в той же понимающей улыбке, которую я видела у алтаря.

— В самом деле. Столь знаменательные события часто перегружают чувства. — Он поднял свой кубок; темное вино в нем казалось почти черным в свете свечей. — Хотя я очень надеюсь, что со временем твой аппетит вернется. Ко всевозможным вещам.

Я не упустила ни подтекста в его словах, ни того, как его взгляд на мгновение скользнул по моей фигуре, прежде чем вернуться к лицу. Жар его взгляда воспламенил во мне нечто, что я не могла до конца усмирить, нечто опасно близкое к влечению. Как же бесило чувствовать этот прилив желания, когда все, чего я на самом деле хотела, — это стереть эту ухмылку с его лица.

Вместо этого я подняла свой кубок; золотой сосуд холодил губы. Вино было крепким и сладким, я не узнала сорт. Возможно, ноктарское. Я сделала глубокий глоток, приветствуя легкое жжение, когда оно скользнуло в горло. Быть может, если я выпью достаточно, тепло распространится, растопив холод, поселившийся внутри меня.

Кубок опустел быстрее, чем я успела это осознать, и у моего локтя материализовался слуга, чтобы с отработанной расторопностью наполнить его снова. Я снова выпила, желая, чтобы вино смыло вкус страха и неуверенности. Чтобы оно размыло острые углы этого дня, этой ночи, этой новой жизни, связанной кровью и железом.

Вален наблюдал за мной с весельем, граничащим со снисходительностью. Он сделал знак, чтобы мой кубок наполнили еще раз, и я не отказалась. По мере того как текло вино, в моих членах появлялась расслабленность, в голове — легкость, которая ощущалась почти как облегчение. Впервые за этот вечер я обнаружила, что могу дышать, не чувствуя всепоглощающей хватки сотен глаз, давящих на меня.

— Ты молчалива, — заметил Вален, его взгляд был пристальным из-под темных ресниц. — Неужели семейная жизнь уже лишила тебя дара речи?

— Лишь на мгновение, — ответила я с большей дерзостью, чем намеревалась. — Уверяю вас, это не продлится долго.

Тогда он рассмеялся. Низким звуком, который, казалось, вибрировал во мне — тревожным и в то же время ужасно притягательным. Я не могла отвести от него взгляд, от этих темных глаз, которые поглощали весь свет и ничего не отдавали взамен.

— А я-то думал насладиться несколькими минутами покоя, — сказал он, и в его голосе прозвучало притворное отчаяние. Я надежно сидела в своем кресле, хотя комната слегка вращалась вокруг меня, сливаясь в водоворот цветов и звуков.

Вино хорошо делало свое дело.

— Вам следует наслаждаться им, пока можете, — мягко сказала я, но острый взгляд Валена подсказал мне, что он не пропустил ни одного моего слова, — потому что покой — это не то, что вы получите со мной, муж.

Я перевела внимание на гостей внизу, не желая видеть его реакцию на мои слова, и вместо этого наблюдала за тем, как хитросплетения союзов и соперничества разворачиваются, словно сложный танец.

Двор моего отца держался на расстоянии от ноктарского контингента, хотя их взгляды часто блуждали по закованным в черную броню фигурам, выделявшимся, как тени на свежевыпавшем снегу. Я представила, как король Эльдрин наблюдает со своего места на другом конце зала, притворяясь безразличным, как и всегда.

Вален же, со своей стороны, играл роль победителя-жениха с пугающей легкостью. Он смеялся, пил, разговаривал низким, шелковым тоном с теми дворянами, которые осмеливались к нему подойти. И все же под всем этим я чувствовала нечто иное. Пульс, ровный и темный, словно биение огромного невидимого сердца.

Это было в том, как свет свечей, казалось, огибал его, в том, как тени цеплялись за его фигуру на долю секунды дольше, прежде чем рассеяться. Это было в том, как его пальцы лениво барабанили по столу, словно отсчитывая что-то невидимое.

И его глаза. Боги, его глаза. Каждый раз, когда я смотрела на него, я чувствовала себя так, словно стою на краю пропасти. В них было что-то, что выходило за рамки жестокости, за рамки высокомерия. Глубина чего-то древнего, терпеливого и пугающего.

Музыка набрала силу — темная и западающая в память мелодия, которая змеилась по залу, как дым. Я не узнала этого мотива из Варета: слишком минорный, слишком скорбный, но он идеально подходил под настроение этого вечера.

Вален взял меня за руку, его хватка была твердой, непреклонной.

— Потанцуй со мной.

Этот приказ должен был бы разжечь искру неповиновения, но я обнаружила, что у меня нет желания сопротивляться. Возможно, дело было в вине — теплом и густом в моей крови, — или в странной перемене, которая пришла с этой почти-капитуляцией. А может быть, в том, как он смотрел на меня, даже не пытаясь скрыть желание в своем взгляде. Как бы то ни было, я встала без колебаний, позволив ему увлечь меня на свободное пространство зала, осознавая, что каждый взгляд следит за нашим продвижением. Шепот прекратился, сменившись выжидательной тишиной, когда мы заняли свое место — одни, под сводчатым потолком.

Его рука легла мне на поясницу, притянув к себе с интимностью, которая казалась почти непристойной в своей публичной дерзости. Музыка замедлилась в такт нашим движениям, струнные и флейты соткали вокруг нас скорбный гобелен. Хватка Валена была собственнической, когда он вел меня в танце, но там было и что-то еще… жар, от которого я дрожала, несмотря на все мои попытки его подавить.

Я встретилась с ним взглядом, даже когда мой пульс участился. Он был красив так, как я никогда не позволю себе признать. Темный бог, павший из какого-то жестокого мира, чтобы забрать то, что считал своим. Пока мы кружились в повисшей тишине, я задалась вопросом, смогу ли сыграть в свою собственную игру… Позволить себе хотеть его. Позволить себе желать его ровно настолько, чтобы он оставался доволен, пока я буду расставлять фигуры к своей собственной выгоде.

Возможно, в этом и кроется истинная опасность этой капитуляции. Не в том, что я проиграю, а в том, что мне может начать нравиться играть.

Эта мысль должна была встревожить меня сильнее, чем это произошло на самом деле. Так ли это начиналось? Медленное разрушение собственного «я», откалываемое по кусочкам азартом состязания умов и воль с человеком, который расцветает от завоеваний?

— Я говорил тебе, как сногсшибательно ты сегодня выглядишь? — Голос Валена был гладким как шелк, скользящим по напряжению, повисшему между нами. Он наклонился ближе, тепло его дыхания призраком коснулось моей щеки, вызвав непрошеный трепет в груди. — Твое платье идет тебе просто невероятно.

Я выдавила из себя надменную улыбку, не желая показывать, как его комплимент пробудил во мне что-то опасное.

— Лесть не принесет тебе здесь никаких одолжений, Вален. Я вряд ли буду впечатлена какими-либо попытками очаровать меня.

— О, но это ведь очаровательно, не так ли? — Его губы изогнулись в ухмылке, от которой мое сердце забилось быстрее. — И если моей королеве пристало слышать похвалы в день ее свадьбы, то кто я такой, чтобы лишать ее такого удовольствия?

Я изогнула бровь, отказываясь позволить его игривому тону обезоружить меня.

— Удовольствие — это вряд ли то, что чувствует человек, когда его связывают с кровожадным королем.

Вален тихо усмехнулся, пока мы кружились, его движения были уверенными и плавными.

— О, вот тут ты ошибаешься, жена. — Он понизил голос еще больше, почти заговорщически. — Есть бесчисленное множество способов, которыми я могу заставить тебя почувствовать удовольствие, пока ты связана.

Я попыталась выдавить из себя пренебрежительный смешок, но он застрял в горле, сменившись жаром, который растекся по коже, как лесной пожар. Я не была готова к тому, как его слова разожгли неожиданную спираль жара, и к тому, насколько соблазнительной могла быть его игривая уверенность.

— Я вижу, вы высокомерны так же, как и кровожадны, — парировала я, хотя легкая дрожь в голосе выдала мою попытку бравады.

Губы Валена изогнулись еще сильнее, ухмылка превратилась в полноценную улыбку, которая осветила его черты обезоруживающим обаянием.

— Чтобы править так, как я, нужно обладать определенными качествами. Высокомерие — это всего лишь уверенность, облаченная в свой лучший наряд, — плавно ответил он. — И кто, как не моя жена, сможет оценить это по достоинству? Скоро ты привыкнешь к моим многочисленным талантам.

Я театрально закатила глаза, хотя под маской презрения я чувствовала, как жар ползет вверх по шее и оседает на щеках.

— У вас определенно есть талант к самовозвеличиванию.

— Разве это не признак истинного короля? — Он притянул меня ближе, ткань моего платья скользнула между его ног, создавая ощущение, от которого я остро осознала все. Каждое дуновение его дыхания на моей коже, каждый проблеск озорства в его темных глазах. — Кроме того, если мои чары кажутся тебе ошеломляющими сейчас, просто подожди, пока мы не останемся одни. — Его голос упал до гнусного шепота, от которого по моему позвоночнику пробежали мурашки.

— Вы всегда заявляете о своих намерениях так дерзко? — огрызнулась я, изо всех сил стараясь, чтобы мой дразнящий тон не дал трещину под напором его взгляда. — Или быть невыносимым — это часть вашего обаяния?

Вален рассмеялся — звук был низким и знойным, послав по моему телу дрожь, которую я отчаянно пыталась подавить.

— Ты обнаружишь, дорогая жена, что я в высшей степени прямолинеен. — В его темных глазах вспыхнула интенсивность, которая зажгла искру чего-то в самой моей сути. Был ли это страх, желание или и то и другое — я не могла сказать. — А что до невыносимости… что ж, возможно, я приберегаю ее только для особых случаев.

— Таких как день вашей свадьбы? — спросила я, больше не в силах сдерживать улыбку.

Он наклонился ближе, пока мы снова кружились.

— Именно. Ты видишь, с какой заботой я все подготовил сегодня? Пышная свадьба требует столь же грандиозного представления от обеих сторон.

— Могу напомнить вам, что это не совсем тот праздник, который представляет себе большинство невест.

— Но в этом и заключается прелесть… неожиданное всегда рождает куда более интересную историю, — сказал он, изогнув бровь. — Какую сказку можно рассказать лучше, чем ту, в которой принцесса-бастард из Варета оказывается в паутине интриг, сплетенной ее темным и таинственным мужем?

Я ничего не могла с собой поделать. Я поймала себя на том, что смеюсь — искренним звуком, который плясал поверх шума приглушенных разговоров вокруг нас.

— Вы считаете себя темным и таинственным?

— Разве нет? — невинно спросил он, притворяясь, будто искренне не осознает, каким его видят другие.

— Вы определенно тот еще фрукт. — Вызов на моих губах был дерзким — манящим и кусачим, — и я наслаждалась им, видя, как едва уловимо изменилось выражение его лица от моих слов.

— Ты льстишь мне, жена, — ответил он, и его ухмылка стала ленивой. — Но скажи мне, что добрые люди Варета на самом деле говорят обо мне? Уверен, ты слышала шепотки.

Я изогнула бровь на внезапную смену тона, отмечая, как легкомысленная пикировка сменилась более серьезным подтекстом. Как будто он пытался содрать слои с моих мыслей, жаждая препарировать мнения, которые вились вокруг него, как тени.

— Шепотки, — повторила я, слегка откинувшись назад, пока мы снова кружились, полная решимости не дать ему увидеть, насколько сильно его вопрос всколыхнул что-то во мне. — Разве вам не следует спросить своих собственных придворных, тех, кто, кажется, очарован вашей репутацией?

— Но они не смеют говорить так же свободно, как ты, — задумчиво произнес он; игривые нотки вернулись в его голос, когда он крепче сжал мою талию. — Не тогда, когда мое присутствие ощущается так остро. Нет, только твои нежные губы обладают свободой делиться жестокой правдой.

Мои глаза расширились. Это был комплимент моим губам от Мясника?

Я поняла, что он все еще ждет ответа, и попыталась сосредоточиться на политическом ответе. Мы вступали на опасную территорию, но я вряд ли могла отказаться от этого конкретного танца.

— Говорят многое, — медленно начала я, исследуя его взгляд в поисках малейшей реакции. — Что вы оставляете после себя разрушения. Что вы… — Я заколебалась, затем решила, что голая правда послужит мне лучше, чем полуложь. — Что вы купаетесь в крови девственниц, чтобы сохранить молодость.

Брови Валена слегка приподнялись, веселье закипало прямо под поверхностью.

— И ты веришь этим сказкам, жена?

— Я верю, что в основе даже самых нелепых слухов часто лежит доля правды, — осторожно ответила я. — Хотя детали могут быть искажены при пересказе.

— Мудро, — признал он, выполняя поворот, в результате которого его губы оказались близко к моему уху. — И в данном случае — совершенно точно. Я предпочитаю кровь своих врагов крови девственниц. В ней больше силы, понимаешь ли.

Я не смогла подавить дрожь, которая прошла по мне от его слов, произнесенных с такой будничной уверенностью, что я без сомнений поняла: он говорит правду. Этот человек передо мной — король, завоеватель, а теперь и мой муж — был существом, чья буквальная жажда крови посылала трещины по моей решимости.

— Это тебя пугает? — спросил он, прочитав мою реакцию с тревожной точностью.

— А должно? — пробормотала я, встретившись с ним взглядом, отказываясь позволить ему увидеть, как сильно он на меня влияет.

Что-то мелькнуло в этих черных глубинах… одобрение, а может быть, предвкушение.

— Да, птичка. Ты должна очень сильно меня бояться.

Музыка начала стихать, сигнализируя об окончании нашего танца, но ни один из нас не отстранился.

— И все же, — мягко ответила я, — я обнаруживаю, что это не так.

Конечно, это была ложь. Страх теперь струился по мне, как ледяная вода, острый и проясняющий разум. Но в тот момент, когда его тело прижималось к моему, а его глаза искали на моем лице слабость, я понимала, что проявление страха будет равносильно капитуляции. А я никогда полностью не сдамся.

Не этому человеку.

Не этой судьбе.

Опасный блеск вспыхнул в его глазах — хищник распознал неожиданное сопротивление. Его пальцы на долю дюйма сильнее сжали мою талию, когда последние ноты музыки растаяли в воздухе между нами, растянув этот момент за пределы комфорта.

Хватка Валена ослабла, его взгляд исследовал мой с интенсивностью, которая, казалось, пронзала плоть и кости.

— Эти смертные обычаи начали меня утомлять. Пожалуй, удалимся? — спросил он; его голос прозвучал бархатным шепотом во внезапно наступившей тишине.

Я слегка отстранилась, сбитая с толку его странной терминологией и отсутствием такта. Это едва не вызвало еще один смешок с моих губ.

— Разве вы не считаете, что самое время для речи? — потянула я время, позволив глазам метнуться туда, где публика ожидала нашего следующего шага. И знать Варета, и ноктарцы наблюдали затаив дыхание, жаждая увидеть, как разворачивается драма этого союза.

Тень веселья скользнула по его лицу.

— Да, полагаю, этого от меня ждут, — произнес он с притворным вздохом. Его рука сжала мою крепче, увлекая меня к помосту.

Он завладел вниманием всего двора, как только начал говорить; его голос прорезал шум с небрежной уверенностью бога, обращающегося к своим поклонникам.

— Милорды и леди, — протянул он почти лениво, обводя собравшихся придворных широким взглядом. — Сегодняшняя ночь знаменует собой начало монументального союза, которого так долго ждали оба наших королевства.

При его словах в толпе возникло шевеление, ропот, разошедшийся кругами, словно по воде. Лица поворачивались друг к другу: союзы молчаливо пересчитывались, будущее взвешивалось и оценивалось.

Вален продолжил; его тон приковывал внимание с каждым словом.

— Некоторые, возможно, сомневались, что этот день настанет, — сказал он, выдержав паузу для эффекта. — Но сомнения — удел тех, кому не хватает видения. — Его взгляд скользнул по ним, и я видела, как среди варетцев закрадывается беспокойство. — Сегодня мы доказываем, что власть нужно брать, а не получать по наследству. Мы закладываем основы нового порядка, эхо которого будет звучать в истории.

Ропот стал громче, превратившись в бурлящее подводное течение догадок и удивления. Теперь я чувствовала на себе взгляд отца — тяжесть, к которой я давно привыкла. Вален продолжал держать меня за руку, словно бросая вызов любому, кто осмелится усомниться в его правах.

— Мы стоим на пороге новой эры, — заявил Вален, и в зале снова воцарилась тишина. — Эры, когда Варет и Ноктар связаны не войной, а браком. Кровью. Узами более крепкими, чем любой клинок или договор.

Затем он повернулся ко мне, притянув ближе с собственнической уверенностью, которая не оставляла места для сомнений.

— И этот союз был бы невозможен без моей невесты, — мягко сказал он, хотя его слова легко долетели до каждого угла зала. У меня перехватило дыхание, когда его взгляд так пристально встретился с моим. — Женщины, которая очаровала меня так полно.

Он замолчал, изучая мою реакцию, видя, как участилось мое дыхание, как я поняла, что мои зрачки расширились.

Затем он поднял свой бокал к толпе.

— За будущую королеву Ноктара, — его голос стал громче. — И за то, чего мы достигнем вместе.

Знать разразилась аплодисментами — какофония одобрения и покорности заглушила любые несогласные голоса. Никто и никогда не произносил в мою честь тостов, и я была совершенно, абсолютно выбита из колеи, даже зная, что так и должно быть.

Губы Валена коснулись моих костяшек в пародии на галантность, прежде чем он увел меня с помоста. Мое сердце грохотало в груди. Не от страха или нежелания, а от чего-то куда более опасного.

От желания.

Смертоносное проклятие желания

Тяжелая дубовая дверь закрылась за нами с окончательностью, от которой по спине пробежал холодок.

Мы стояли на пороге брачных покоев — мой новый муж и я — окруженные ароматом белых роз и свечей из пчелиного воска. Золотистый свет играл по богато обставленной комнате, цепляясь за вышитые гобелены и отбрасывая длинные тени на стены.

Вален отпустил мою руку; его темные глаза оглядели наше убежище с той же расчетливой точностью, какую он демонстрировал на протяжении всего свадебного пира. И все же теперь в них появилось что-то еще, что-то голодное и целеустремленное, от чего мой пульс участился помимо моей воли.

Я сделала нерешительный шаг вперед; гранаты на моем багровом платье поймали свет свечей, словно капли свежей крови. Покои были подготовлены с мучительным вниманием к деталям. Белые розы свешивались из серебряных урн, их аромат смешивался с пряностью благовоний. Огромная кровать, доминирующая в центре комнаты, была задрапирована шелками глубочайшего багрового и золотого цветов — цветов наших недавно объединившихся королевств.

Корона моей матери все еще тяжело покоилась на моей голове — напоминание обо всем, что я принесла в этот союз.

— Одобряете? — спросил Вален голосом более мягким, чем я когда-либо от него слышала. Он прошел мимо меня, его пальцы с удивительной деликатностью скользнули по вазе с розами.

Я изогнула бровь, не готовая к этому почти нежному вопросу.

— Здесь… красиво, — признала я, не желая доставлять ему удовольствие своим полным восхищением. — Хотя мне интересно, кто выбрал белые розы. Весьма недвусмысленный намек в брачную ночь, не находите?

Медленная улыбка расплылась по его лицу, превращая суровые черты во что-то опасно прекрасное.

— Не каждый символ несет в себе тот смысл, которому вас учили, принцесса. — Он вытащил из букета один белый цветок, крутя его в пальцах. — В Ноктаре белый цвет означает не чистоту, а капитуляцию.

— Тогда они выбрали неудачно, — ответила я, вызывающе вскинув подбородок. — Ибо я ни в чем не капитулировала.

Вален медленно подошел ко мне, все еще держа розу в пальцах.

— Разве? — Он протянул руку, с щемящей нежностью проведя мягкими лепестками по моей щеке. — Вы стоите в наших брачных покоях, носите мои цвета, связаны со мной кровью и клятвой.

Бархатное прикосновение цветка разожгло что-то внизу живота — теплую спираль предвкушения, которую я не смогла подавить. Я ненавидела то, как легко он на меня влиял, как мое тело отзывалось на его близость с постыдным рвением. Вино с пира все еще гудело в венах, притупляя острые углы моего сопротивления.

— Формальности, — прошептала я, и мой голос предал меня своей прерывистостью.

Он усмехнулся, звук провибрировал в крошечном пространстве между нами.

— Какая непокорность, даже сейчас. — Его свободная рука поднялась к моему лицу, кончики пальцев призраком скользнули по линии челюсти. — Вам это идет.

Я не ожидала нежности от Кровавого Короля. Я мысленно готовилась к жестокости, к доминированию, к боли, а не к этому осторожному прикосновению, которое грозило разрушить меня более основательно, чем могло бы любое насилие. В груди сжалось от смятения, от желания, от ужасного подозрения, что это тоже была форма завоевания, к которой я не подготовилась.

— Повернитесь, — мягко скомандовал он, и его пальцы опустились мне на плечо.

Я повиновалась, скорее из любопытства, чем из покорности, повернувшись к нему спиной. Свечи замерцали, словно реагируя на мое участившееся дыхание, отбрасывая наши тени в гротескных пропорциях на дальнюю стену. Я чувствовала его тепло позади себя, его дыхание шевелило пряди волос, выбившиеся из сложной прически во время ночных празднеств.

Я вздрогнула, когда его пальцы нащупали застежки моего платья, работая с нарочитой, неторопливой точностью.

— Мне казалось, я вас не пугаю, принцесса, — заметил он, его голос был низким и интимным.

— Ваша репутация бежит впереди вас, — выдохнула я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным, чувствуя, как расстегиваются первые крючки, как тяжелая ткань ослабевает на плечах. — Вы так и не подтвердили, правдивы ли остальные истории, окружающие печально известного Мясника.

— Они все правдивы, — ответил Вален, и его костяшки скользнули по моей обнаженной коже, пока он продолжал свою работу. — И ни одна из них. Легенды растут как сорняки, заглушая правду.

Платье ослабло еще больше, соскользнув и обнажив ключицы. Я чувствовала, как его глаза следят за обнажающейся кожей с голодом, который должен был бы меня напугать. Вместо этого ответный жар вспыхнул внизу живота.

Я знала мужчин и раньше. Все это были быстрые, вороватые встречи, украденные в тенях, моменты физической разрядки, которые оставляли меня в конечном итоге неудовлетворенной, но временно отвлеченной. Никто не раздевал меня с таким терпением, с таким сосредоточенным вниманием. Никто не превращал снятие одежды в таинство.

— И какова же тогда правда? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала, пока его пальцы продолжали свой размеренный спуск, расстегивая пуговицу за пуговицей.

— Правда, — сказал он, понизив голос, — не так уж сложна. — Последняя пуговица поддалась, и мое платье распахнулось, удерживаясь только на плечах. — Я правитель, завоеватель, и я всегда беру то, что принадлежит мне.

Когда поддалась последняя застежка, Вален стянул платье с моих плеч. Багровый шелк соскользнул по моему телу, как кровь, текущая из раны, собравшись у моих ног богатой лужей ткани. Я стояла перед ним только в тонкой сорочке, серебряной короне и остывающем воздухе комнаты.

— Вы дрожите, — заметил он, и его руки легли на мои обнаженные плечи. Его прикосновение было горячим — неестественно горячим, — словно под его кожей горела лихорадка.

— Здесь холодно, — прошептала я, не желая признавать, что именно его прикосновение, а не температура, вызвало дрожь, бегущую по моей коже.

Его большие пальцы очертили маленькие круги на моих лопатках.

— Тогда, возможно, нам стоит вас согреть. — Со щемящей нежностью его пальцы скользнули под бретельки сорочки, спуская их вниз по моим рукам. Тонкая ткань присоединилась к платью на полу, оставив меня перед ним обнаженной, уязвимой так, как я никогда себе не позволяла.

И все же он не сделал попытки прикоснуться ко мне дальше. Я чувствовала его взгляд как физическую ласку, вбирающую в себя каждый изгиб, каждую тень, каждое несовершенство моей обнаженной формы. Тишина растянулась между нами, натянутая невысказанным намерением.

— Повернитесь, — снова скомандовал он; его голос теперь звучал грубее, выдавая трещину в его идеальном контроле.

Я повернулась к нему лицом, отказываясь прикрываться или показывать стыд. Кровавый Король стоял передо мной полностью одетый в свой свадебный наряд, и контраст наших состояний заставил мои щеки гореть от чего-то иного, нежели смущение.

Динамика власти всегда очаровывала меня, и эта — покоренная невеста, обнаженная перед своим королем-завоевателем, — должна была бы наполнить меня яростью. Вместо этого я обнаружила, что опьянена голодом в его глазах, тем, как его взгляд пожирал меня с нескрываемым восхищением.

С почтением, которое меня удивило, Вален потянулся к короне, все еще украшавшей мою голову. Его пальцы работали осторожно, вынимая украшенные драгоценностями шпильки, крепившие ее к моей сложной прическе. Одна за другой шпильки освобождались, позволяя темным прядям упасть на мои плечи.

— Это, — сказал он, с неожиданной осторожностью снимая серебряный обруч с моей головы, — поистине сокровище. — Он подошел к небольшому столику на другой стороне комнаты, положив на него корону с деликатностью, какую можно было бы проявить к святой реликвии. — Не варетская работа. Гораздо древнее.

— Она принадлежала моей матери, — сказала я не подумав, вино развязало мне язык. — Подарок от моего отца.

Глаза Валена слегка сузились.

— Интересно, — пробормотал он, хотя и не стал расспрашивать дальше.

Когда он снова повернулся ко мне, в выражении его лица что-то изменилось. Он изучал меня с новой интенсивностью, как будто по-настоящему видел впервые.

— Я не питаю ложных иллюзий, будто до этого момента вы были нетронуты, — сказал он; его голос был небрежным, несмотря на тяжесть слов.

Внезапная смена темы застала меня врасплох. Я подумала о Дариусе, о его теле, прижатом к моему в промокшем от дождя саду. Об угрозе Валена. При этом воспоминании страх свернулся узлом в животе, но я отказалась это показать.

— К счастью для вас, — просто ответила я, встретившись с ним взглядом с холодным равнодушием. — Я бы не хотела вас разочаровать.

Улыбка изогнула его губы, превратив суровые черты во что-то почти располагающее.

— О, напротив, жена, — пробормотал он, и его голос прозвучал почти как мурлыканье удовлетворения. — Я весьма доволен.

Затем он подошел ко мне; его движения были такими же плавными и целеустремленными, как у хищника. Я мысленно приготовилась к грубости, к заявлению прав, которого я ожидала от этого человека, этого короля. Вместо этого его рука обхватила мою челюсть с удивительной нежностью, большой палец очертил контур нижней губы.

— Вы были с мужчинами, которые брали свое удовольствие, не заботясь о вашем, — констатировал он; это был не вопрос, а уверенность. — С мужчинами, которые видели в вас средство для достижения цели, а не партнера в наслаждении.

В ответ я ничего не сказала. Мой опыт был в основном транзакционным. Моменты связи, которые служили моим потребностям в отвлечении и контроле в той же мере, в какой они служили желанию моих партнеров разрядиться. Дариус был внимателен, по-своему, но даже он никогда по-настоящему не ставил мое удовлетворение выше своего собственного.

— Ваше молчание подтверждает мои подозрения, — сказал Вален, его большой палец все еще очерчивал чувствительный изгиб моей губы. — Как неудачно для них — иметь в своих руках такое сокровище и не суметь оценить его по достоинству.

От его слов в груди расцвело тепло — чувство, которое я тут же попыталась подавить. Это была тактика, не более того. Красивые слова, призванные усыпить мою бдительность. Мной не так-то легко манипулировать.

— И вы считаете себя более умелым? — бросила я вызов, мой тон был нарочито презрительным.

Улыбка Валена стала шире, его глаза блеснули чем-то средним между весельем и обещанием.

— Я считаю, Мирей, что вы заслуживаете того, чтобы вам поклонялись так же тщательно, как вами пренебрегали.

Прежде чем я успела придумать ответ, он наклонился и прижался своими губами к моим. Поцелуй был поразительным в своей нежности — осторожное исследование, а не завоевание. Его губы двигались по моим с заученной медлительностью, скорее уговаривая, чем требуя ответа. Я оставалась неподвижной, застряв между побуждением сопротивляться из принципа и желанием поддаться неожиданной нежности его подхода.

Когда его язык очертил линию моих губ, прося входа, а не форсируя его, что-то внутри меня сдалось. Я открылась ему с тихим звуком, который мог быть капитуляцией, а мог быть и облегчением. Его руки обвили меня, прижимая к твердому теплу его все еще одетого тела. Контраст текстур — мягкий бархат его камзола против моей обнаженной кожи, прохладный металл его пуговиц, вдавливающийся в мою плоть, — послал по мне дрожь осознания.

Его поцелуй постепенно углублялся — медленное нарастание интенсивности, от которого у меня перехватило дыхание. Его руки почтительно оставались на моих ребрах, не блуждая и не хватая, хотя я чувствовала сдержанность в его прикосновении, тщательно сдерживаемую энергию. Я ожидала, что меня пожрут, возьмут. Я не ожидала, что мной будут наслаждаться.

Когда он наконец разорвал поцелуй, я дрожала. Не от страха или холода, а от потребности, в которой никогда себе не позволяла признаться. Взгляд, которым он смотрел на меня сверху вниз, был не триумфом, которого я ожидала, а чем-то более темным, более сложным.

— На вкус ты слаще, чем я заслуживаю, — пробормотал он, казалось, не задумываясь, пропуская мои распущенные волосы сквозь пальцы. — Почти слаще мести.

У меня должна была найтись умная реплика, какое-нибудь колкое замечание, чтобы сохранить броню вокруг своего сердца. Вместо этого я поймала себя на том, что притягиваю его обратно к себе, сломленная почтительностью, которой никак не ожидала от Кровавого Короля.

Поцелуй преобразился, словно набирающая силу буря. То, что начиналось как нежное исследование, стремительно переросло во что-то более голодное, более отчаянное. Осторожная сдержанность, которую он демонстрировал мгновением ранее, истрепалась по краям, обнажая проблески чего-то более дикого под его контролируемым фасадом. Я поймала себя на том, что подаюсь навстречу, мое тело отзывалось на его растущую настойчивость жаром, который скапливался внизу живота и распространялся наружу, как лесной пожар.

Его язык прошелся по моему со все возрастающим требованием, больше не прося, а заявляя права. Я ответила ему с неменьшим пылом, мои руки скользнули вверх, чтобы сжать его плечи, чувствуя сжатую, как пружина, силу под тонкой тканью его свадебного наряда. Он был на вкус как вино и что-то более темное, что-то, от чего по моим венам пробежала запретная дрожь возбуждения.

Рука Валена покинула свою почтительную позицию на моих ребрах, опускаясь к изгибу позвоночника и прижимая меня к себе с безошибочно понятным намерением. Его жар обжигал сквозь слои ткани; твердые плоскости его груди и жесткое доказательство его возбуждения настойчиво давили мне в живот.

— Ты так прекрасна, — пробормотал он в мои губы, и его голос был низким рыком, который провибрировал сквозь меня. — Изысканна.

Я хотела сохранить хоть видимость сопротивления, должна была, но мое предательское тело само по себе выгнулось навстречу ему, ища большего контакта, большего давления, большего от всего, что он предлагал. У меня вырвался тихий звук — наполовину вздох, наполовину стон, — когда его рука скользнула ниже, чтобы обхватить мою обнаженную ягодицу, пальцы впились в плоть с собственническим голодом.

Одним плавным движением Вален приподнял меня и прижал к себе. Инстинктивно мои ноги обвили его талию, лодыжки сомкнулись за его спиной. Новая позиция прижала меня к нему еще плотнее; почувствовав его возбуждение против своего, я исторгла из горла еще один бесстыдный звук.

— Держись крепче, — скомандовал он; его глаза теперь превратились в темные омуты желания, всякое притворство равнодушия было давно отброшено.

Я цеплялась за него, пока он нес меня к огромной кровати, доминирующей в комнате; мои руки обвили его шею, лицо уткнулось ему в горло. Я чувствовала, как его пульс колотится под моими губами, и этот быстрый ритм выдавал, что его спокойный фасад был именно этим — фасадом. Осознание того, что он хочет меня с таким же отчаянием, опьяняло, эта пьянящая власть сделала меня достаточно смелой, чтобы прижаться открытым поцелуем к стыку его шеи и плеча.

В ответ его хватка стала крепче, сквозь стиснутые зубы вырвалось едва слышное шипение.

— Опасная игра, жена, — предупредил он, хотя в его голосе слышались нотки признательности.

Перед нами выросла кровать, ее шелка цвета слоновой кости поблескивали в свете свечей. С удивительной нежностью Вален уложил меня в самый центр; мои темные волосы рассыпались по богатой ткани, как чернила. Он отступил на шаг, и его глаза прошлись по моей обнаженной фигуре с нескрываемым голодом.

Я должна была бы чувствовать себя уязвимой, беззащитной под его хищным взглядом. Вместо этого я чувствовала себя могущественной. Желанной. Я нарочито потянулась, слегка выгнув спину, наблюдая, как его глаза следят за движением с неотрывным вниманием.

— Вы собираетесь только смотреть на меня? — бросила я вызов, и мой голос прозвучал более хрипло, чем я планировала. — Или вы планируете что-то со мной сделать, теперь, когда я в вашей власти?

В его глазах вспыхнул опасный блеск.

— Нетерпеливы, не так ли? — Он поставил одно колено на кровать, матрас прогнулся под его весом. — Хорошее приходит к тем, кто ждет, Мирей.

Помоги мне боги, звук моего имени на его губах пробудил во мне потребность, которая затмила все мысли. Я хотела его. Хотела этого короля, этого завоевателя, этого человека, который забрал меня как политический трофей. Это осознание должно было бы привести меня в ужас, должно было бы напомнить мне обо всем, что я рисковала потерять, сдавшись ему. Вместо этого оно высвободило дикость внутри меня. Освободило голод, который соответствовал его собственному — желание, не запятнанное политикой или гордостью.

Вален забрался на кровать, расположившись надо мной, но не касаясь меня. Его колени устроились по обе стороны от моих бедер, руки уперлись в матрас рядом с моими плечами. С нарочитой медлительностью он опустился, пока наши лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга; его дыхание согревало мои губы.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — мягко потребовал он.

— Тебя, — прошептала я, и это признание вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать его последствия. — Я хочу тебя.

Медленная улыбка расплылась по его лицу — торжествующая и в то же время признательная.

— И ты получишь меня. — Он шевельнулся, раздвинув мои бедра своими коленями; внезапная властность этого жеста исторгла из моих губ рваный вздох.

Казалось, этот звук доставил ему удовольствие: темный смешок вырвался из его груди, когда он устроился между моих раздвинутых ног. Ткань его брюк терлась о чувствительную плоть моих внутренних поверхностей бедер, и это трение было одновременно сводящим с ума и недостаточным. Я потянулась к шнуровке его парадного наряда, пальцы возились с несвойственной им неуклюжестью.

— Вы все еще одеты, — пожаловалась я, дергая за сложные застежки.

Вален перехватил мои запястья одной большой рукой, мягко, но твердо пригвоздив их к кровати над моей головой.

— Терпение, — пожурил он, и это слово прозвучало как шелковый приказ. — Спешить некуда, Мирей.

— Я нетерпеливая женщина, — парировала я, извиваясь под ним в тщетной попытке создать трение, которого жаждало мое тело.

Его улыбка стала глубже, превратившись в нечто волчье.

— Нет, я так и думал. — Он опустил голову, его губы коснулись чувствительной раковины моего уха. — Но сегодня ночью ты научишься терпению. Сегодня ночью ты узнаешь, что значит, когда тебе поклоняются должным образом.

Прежде чем я успела придумать ответ, его рот переместился на мое горло; зубы царапнули нежную кожу там, где бешено бился пульс. Я инстинктивно запрокинула голову, предлагая лучший доступ, и это вызвало еще один одобрительный смешок с его стороны. Его свободная рука выписывала ленивые узоры по центру моего тела, кончики пальцев призраком скользили по изгибу груди, впадине талии, выпуклости бедра.

— Ты захватываешь дух, — пробормотал он мне в ключицу; его дыхание обжигало кожу. — Каждый дюйм твоего тела заслуживает внимания.

Верный своему слову, Вален начал медленное исследование моего тела; его рот следовал по пути, проложенному пальцами. Он отпустил мои запястья, но невысказанный приказ держать их над головой остался. Я подчинилась, не из покорности, а из любопытства — что сделает этот человек, этот король, которого боятся во всем королевстве, получив свободный доступ к моему телу?

Его губы сомкнулись вокруг моего соска, исторгнув у меня резкий вздох, когда удовольствие прострелило прямо в центр моей сущности. Его язык обвел чувствительную вершину, чередуя нежные касания с более сильным давлением, пока я не начала выгибаться под ним, ища большего контакта. Когда в дело пошли зубы — он прикусил затвердевший бутон с давлением, достаточным лишь для того, чтобы пройти по грани боли, — я почти сломалась, и с моих губ сорвался сдавленный стон.

— Такая отзывчивая, — похвалил он, переместившись, чтобы уделить столько же внимания моей второй груди. — Так идеально создана для удовольствия.

Я извивалась под ним, зажатая между смущением от пылкого отклика моего тела и отчаянной потребностью в большем. Ни один любовник никогда не уделял мне столько времени, никто не получал такого удовлетворения от моего удовольствия, а не от своего собственного. Это обезоруживало — такая исключительная сосредоточенность на моем наслаждении.

Вален продолжил свой путь вниз; его губы, язык, а иногда и зубы прокладывали дорожку по моим ребрам, мягкой плоскости живота, выступающим косточкам бедер. Каждое прикосновение было выверенным, каждый поцелуй — с тщательным вниманием к моим реакциям. Достигнув вершины моих бедер, он остановился; его дыхание обжигало мою самую интимную плоть.

Я приподнялась на локтях, глядя на него со смесью предвкушения и неуверенности. Его глаза встретились с моими — потемневшие от желания, но в то же время вопрошающие; он искал разрешения, несмотря на свое прежнее доминирование.

Это противоречие сбило меня с толку. Этот человек заявил на меня права как на собственность, угрожал смертью любому, кто ко мне прикоснется, говорил о владении с небрежной уверенностью. И все же вот он, остановился на этом пороге, ожидая моего согласия.

— Пожалуйста, — прошептала я, и это слово было непривычным на моем языке. Я никогда ни о чем в жизни не умоляла, гордилась тем, что сохраняю контроль даже в самые интимные моменты. И вот теперь, с этим человеком, которого у меня были все основания ненавидеть, я поймала себя на том, что умоляю.

Выражение первобытного удовлетворения скользнуло по его лицу. Он опустил голову, поддерживая зрительный контакт до последнего возможного момента, прежде чем его рот коснулся моего центра. Первое движение его языка исторгло из моих губ сдавленный крик, удовольствие было настолько острым, что граничило с болью. Моя голова откинулась назад, глаза зажмурились, когда ощущения захлестнули меня.

Вален исследовал меня с тем же тщательным вниманием, какое он проявлял к остальному телу, чередуя широкие мазки с сосредоточенным вниманием на пучке нервов, от которого по моим конечностям разбегались искры. Его руки сжимали мои бедра, удерживая меня открытой для его ласк; большие пальцы время от времени поглаживали чувствительную внутреннюю плоть в такт движениям его языка.

Я потеряла себя в удовольствии, которое он создавал; все мысли о сопротивлении, о гордости, о политических маневрах были смыты волнами нарастающего экстаза. Мои руки сжали атласные простыни в кулаки, спина оторвалась от кровати, когда он подводил меня все ближе и ближе к краю разрядки.

Когда он скользнул пальцем внутрь меня, согнув его, чтобы погладить точку, от которой у меня перед глазами поплыли звезды, я рассыпалась на осколки. Мой оргазм пронесся по мне с неожиданной силой; крик, вырвавшийся из моего горла, мог быть его именем, мог быть молитвой, а мог быть просто чистым звуком. Мое тело конвульсивно сжалось вокруг его пальца, внутренние стенки пульсировали в ритмичных спазмах, пока удовольствие расходилось волнами от моего центра.

Но даже когда первые волны разрядки начали спадать, Вален не отступил. Его язык продолжил свои ласки, поднимая меня еще выше, когда я думала, что дальше уже некуда. К первому пальцу присоединился второй, восхитительно растягивая меня, пока он устанавливал ритм, совпадающий с движениями его языка.

— Вален, — выдохнула я; мой голос был неузнаваем для моих собственных ушей, сорванный от удовольствия и чего-то похожего на панику. — Это слишком много — я не могу…

Он промычал в меня, и эта вибрация послала свежий разряд ощущений по моей сверхчувствительной плоти. Я застряла где-то между экстазом и безумием, удовольствие было настолько интенсивным, что граничило с болью, и все же я не могла заставить себя попросить его остановиться. Мое тело дрожало, балансируя на краю чего-то большего, чего-то более разрушительного, чем та разрядка, которую я только что испытала.

Когда накатил второй оргазм, это была приливная волна. Я вскрикнула, все мое тело напряглось, а затем задрожало, когда удовольствие прошило меня с жестокой интенсивностью. Слезы просочились из уголков глаз — ощущения были слишком ошеломляющими, чтобы их сдерживать.

Но Вален все продолжал, растягивая мое удовольствие до тех пор, пока я не превратилась в дрожащую, бессвязную массу под ним. Только когда мои руки слабо толкнули его в плечи, а тело стало слишком чувствительным, чтобы вынести больше, он наконец отступил.

Он приподнялся на коленях, вытирая рот большим пальцем — жест, который должен был бы быть грубым, но почему-то умудрялся быть невыносимо эротичным. Его глаза блестели от удовлетворения, когда он окинул взглядом мое разрушенное состояние — волосы, разметавшиеся по подушкам, разрумянившуюся и влажную от пота кожу, грудь, вздымающуюся от прерывистого дыхания.

— Вален, — выдохнула я, мне было уже все равно, насколько отчаянно я звучу. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был во мне.

Его улыбка была выражением чистого хищного удовлетворения; завоеватель, осматривающий уже захваченную территорию.

— Как красиво ты умоляешь, — сказал он, и в его тоне явно слышался триумф, но было там и что-то еще — искренняя признательность, возможно, даже намек на благоговение.

Мои щеки жарко вспыхнули от его слов, но я не отвела взгляд. Вместо этого я тут же потянулась к нему с новой настойчивостью, мои руки хватались за его плечи, его грудь — везде, до чего я могла дотянуться. Потребность, пульсирующая во мне, была не похожа ни на что из испытанного ранее — сырая и требовательная, уничтожающая как мысли, так и сомнения.

Я хотела его с отчаянием, позволяя желанию смыть дипломатию, осторожность и тщательно выстроенные стены, которые я воздвигла вокруг своего сердца.

— Слишком много одежды, — пробормотала я, дергая его изысканную тунику с нетерпением, граничащим с безумием. Эта вещь была шедевром, сплошь сложные застежки и тонкая вышивка. Теперь же она была лишь препятствием, барьером между кожей, к которой мне нужно было прикоснуться, прижаться, заявить на нее права.

Тихий смешок Валена провибрировал по моим пальцам, пока я возилась со сложными застежками.

— Позволь мне, — сказал он; его голос был хриплым от смеси веселья и желания. Он сел на пятки; мои бедра обхватили его, пока его пальцы быстро расправлялись с застежками, с которыми я боролась.

Я смотрела, как завороженная, как он сбрасывает свой наряд. Сначала туника — стянутая через голову одним плавным движением и небрежно отброшенная в сторону. Под ней его торс был эталоном совершенства. Широкие плечи, сужающиеся к узкой талии, рельефные, но не чрезмерно мышцы, кожа цвета нагретого солнцем янтаря.

Мои пальцы чесались прикоснуться к его коже, изучить топографию, сформировавшую этого человека. Вместо этого я сосредоточилась на оставшемся между нами барьере — его брюках, все еще раздражающе целых. Словно прочитав мои мысли, Вален встал на краю кровати, его руки ловко расправлялись со шнуровкой на бедрах.

— Такая нетерпеливая, — снова заметил он, хотя его собственные движения выдавали не меньшую спешку.

Брюки присоединились к сброшенной тунике на полу, и Вален предстал передо мной в великолепной наготе. У меня перехватило дыхание, когда увидела его полностью обнаженным. Он был красив той красотой, которой часто обладают пугающие вещи — воплощение сжатой силы и смертоносной грации. Его возбуждение гордо возвышалось на фоне плоского живота, впечатляя как длиной, так и толщиной.

Я села, не в силах сопротивляться желанию прикоснуться, попробовать. Моя рука потянулась к нему, пальцы обхватили его ствол с исследовательской нежностью. Шипение вырвалось сквозь его стиснутые зубы, мышцы напряглись от моего прикосновения.

Осмелев, я провела рукой вверх по его длине; мои глаза расширились от удивления, когда я нащупала три маленьких металлических гвоздика, вживленных вдоль нижней стороны его ствола. Я замерла, на мгновение ошеломленная. Когда я провела по ним кончиками пальцев, пришло понимание — пирсинг, каждый чуть больше предыдущего, расположенный с нарочитой точностью.

— Уже страшно, птичка? — спросил Вален; его голос был рокотом темного веселья.

Дикая, безрассудная улыбка изогнула мои губы, когда я встретилась с ним взглядом, — во мне всколыхнулось нечто дерзкое. Не разрывая зрительного контакта, я наклонилась вперед, медленно проводя языком вверх по его длине, чувствуя каждый прокол по очереди — прохладный металл касался плоскости моего языка. На последнем проколе я остановилась, нарочито обведя гвоздик, прежде чем щелкнуть по нему кончиком языка.

Все тело Валена стало жестким, сдавленный звук вырвался у него, когда его рука метнулась к затылку моей головы, пальцы запутались в моих волосах. Не дергая, не отталкивая, просто якоря себя, как будто мое прикосновение грозило сорвать его с петель.

— Опасная игра, — прорычал он; слова, повторенные с того раза, теперь звучали напряженно, словно продавленные сквозь стиснутые зубы. Его вторая рука сжала член, прижимая к моему подбородку в немой мольбе о большем.

Моя улыбка стала шире; я выдержала паузу, прежде чем подчиниться, взяв его головку в рот, мой язык очертил гребень, где пирсинг встречался с плотью.

Его рука отпустила мои волосы, поймав меня за подбородок и остановив прежде, чем я смогла зайти слишком далеко.

— Достаточно, — сказал он; его голос был напряженным, когда он отстранился от меня. — У нас будет время для всевозможных игр, но прямо сейчас мне нужно быть внутри тебя.

Обнаженная честность в его голосе послала свежую волну тепла по моему телу.

— Да, — прошептала я, и это слово было одновременно и согласием, и мольбой.

Глаза Валена горели чем-то большим, нежели просто похоть, когда он снова присоединился ко мне на кровати, расположившись между моих ног с явным намерением. Его руки скользнули под мои бедра, слегка корректируя мое положение. Его головка прижалась к моему входу, горячая и настойчивая, и все же он помедлил, его взгляд встретился с моим.

В это мгновение паузы я увидела в выражении его лица нечто неожиданное — не просто голод или триумф, а более глубокую эмоцию, которую я не могла точно назвать. Что-то почти благоговейное, как будто этот акт был чем-то большим, чем просто консумация, больше, чем скрепление политического союза.

— Мирей, — выдохнул он, и мое имя прозвучало молитвой на его губах, когда он начал продвигаться вперед.

Он входил в меня с мучительной медлительностью; его глаза ни на секунду не отрывались от моих, пока он наблюдал за каждой тенью выражения на моем лице. Растяжение и жжение от того, как я принимала его в себя, быстро растворились в удовольствии, когда я почувствовала, как каждый прокол входит вместе с ним.

Я ахнула, моя спина выгнулась, когда он заполнил меня так полно, как ни один мужчина до него; мое тело уступало его так, словно это было неизбежно, словно мы были созданы для этого самого момента.

Погрузившись в меня полностью, Вален остановился, давая мне время привыкнуть к его внушительным размерам. Его дыхание было тяжелым, мышцы дрожали от усилий сдержанности. На лбу выступили бисеринки пота — свидетельство того контроля, который он прилагал, чтобы удержаться от толчков.

— Идеально, — пробормотал он, и одна его рука поднялась, чтобы с удивительной нежностью обхватить мою щеку. — Ты ощущаешься идеальной вокруг меня, как будто ты была создана для этого — для меня.

Собственническая нотка в его голосе должна была бы вызвать сопротивление, должна была бы напомнить мне обо всех причинах защищаться от этого человека. Вместо этого она послала по мне трепет удовольствия, темное удовлетворение от того, что на меня так основательно заявляют права, что меня так сильно желают.

Затем он начал двигаться, выходя почти полностью, прежде чем скользнуть обратно с нарочитой медлительностью. Каждый толчок был размеренным, контролируемым. Это было занятие любовью в его чистейшей форме — внимательное, чуткое, сосредоточенное на обоюдном удовольствии, а не на эгоистичной разрядке.

И все же этого было недостаточно. Осторожное внимание, нежный темп — они лишь раздували огонь внутри меня, а не удовлетворяли его. Я не хотела заниматься любовью. Я хотела большего, мне нужна была та дикость, которую я мельком увидела под его контролируемым фасадом.

— Жестче, — потребовала я; мои ногти впились ему в спину, подгоняя его ближе, глубже. — Я не сломаюсь, Вален.

Удивление, а возможно, и признательность за мою дерзость промелькнули в его глазах.

— Ты в этом уверена? — спросил он; его голос был хриплым от сдерживаемого желания.

— Мне не нужна твоя нежность, — ответила я, приподнимая бедра, чтобы принять его глубже, что исторгло стон из его горла. — Трахни меня, муж.

Грубые слова, так не вяжущиеся с моим королевским воспитанием, казалось, оборвали последнюю нить его контроля. Звук, наполовину рык, наполовину стон, вырвался из его груди, когда его движения внезапно изменились, став более сильными, более первобытными. Его руки впились в мои бедра с интенсивностью, оставляющей синяки, удерживая меня на месте, пока он вбивался в меня с новообретенной настойчивостью.

— Это то, чего ты хочешь? — потребовал он, сопроводив вопрос особенно глубоким толчком, от которого я ахнула. — Чтобы я заявил на тебя права? Полностью?

— Да, — простонала я; моя голова откинулась на подушки, пока удовольствие нарастало внутри меня, скручиваясь туже с каждым мощным толчком. — Боги, да.

Вален внезапно замер внутри меня, остановившись на полудвижении, словно его поразила неземная сила. Внезапность этого действия вырвала из моих губ сломленный крик — протест против этой неожиданной потери ощущений. Казалось, мир перестал вращаться, зависнув в хрупком равновесии.

Он наклонился ближе; его дыхание призраком коснулось моей шеи, когда он прижал свою свободную руку к моему горлу с давлением, достаточным для того, чтобы воздух застрял в моих легких. В его хватке был неоспоримый трепет. Темное напоминание о том, кто в этот момент обладает властью.

— Не призывай других богов, пока я внутри тебя, — пробормотал он; его голос был низким и властным, послав дрожь вниз по моему позвоночнику. — Ты поняла?

Я инстинктивно кивнула, осознавая, что это была не пустая просьба, а требование, призванное связать нас еще сильнее. И все же в этот момент я бы сделала все, что он пожелает, и сказать ему, что я не буду взывать к богам, пока он внутри меня, было легко.

Его большой палец провел по линии моего горла, прежде чем слегка сжать его — ровно настолько, чтобы напомнить мне о власти, которой он обладал над нашей связью.

— Скажи мне, кого ты хочешь, чтобы он тебя трахал, — настоял он; его взгляд впился в мой с интенсивностью, пославшей очередную волну жара через мой центр.

— Тебя, — выдохнула я; мой голос дрожал от смеси неуверенности и желания.

Он выдержал мой взгляд; интенсивность его темных глаз углубилась, когда он наклонился ближе, его дыхание обдувало мою кожу.

— Хорошо. Помни об этом. — С рычанием он возобновил свой темп, глубоко вбиваясь в меня с яростью, которая украла мое дыхание и послала ударные волны удовольствия, спиралью расходящиеся по моему телу.

— Теперь ты моя, — прорычал Вален; его голос был темнее, грубее, чем я когда-либо слышала. — Скажи это, Мирей. Скажи мне, кому ты принадлежишь.

В любых других обстоятельствах подобное требование вызвало бы яростное сопротивление. Но здесь, охваченная приступом удовольствия настолько сильного, что оно граничило с трансцендентностью, я поймала себя на том, что отвечаю без колебаний.

— Тебе, — выдохнула я; это признание было вырвано из меня, когда его толчки задели что-то глубоко внутри, от чего за закрытыми веками взорвались шары света. — Я твоя, Вален.

Его реакция была немедленной и нутряной — звук чистого удовлетворения, когда его движения стали еще более интенсивными, более требовательными. Одна рука соскользнула с моего бедра к стыку моих ног, пальцы нашли те чувствительные нервы, которые сегодня уже дважды доводили меня до оргазма.

Все это — неустанная стимуляция его пальцев и глубокий, идеальный угол его толчков — снова столкнуло меня за край. Моя разрядка ударила с сокрушительной силой, внутренние стенки сжались вокруг него, пока удовольствие расходилось волнами от моего центра.

— Вот так, — подбадривал он; его голос был хриплым от одобрения, пока он продолжал двигаться во мне, продлевая мою разрядку. — Отпусти себя, Мирей.

Сквозь пелену собственного удовольствия я почувствовала, как он набухает еще больше внутри меня; его ритм сбился по мере приближения собственной разрядки. Его руки снова сжали мои бедра, крепко удерживая меня, пока его толчки становились беспорядочными, мощными.

— Посмотри на меня, — скомандовал он; его голос был напряженным от надвигающейся разрядки. — Я хочу видеть твои глаза, когда кончу в тебя.

Я заставила себя открыть тяжелые веки, встретившись с ним взглядом сквозь мерцающее послевкусие собственного оргазма. То, что я там увидела, послало лед по моим венам. Его глаза потемнели еще больше, радужки теперь были окаймлены безошибочным багровым свечением. Вместо того чтобы напугать меня, это показалось почти… правильным. Естественным для этого существа завоеваний, которое заявило на меня права так абсолютно.

С последним, мощным толчком Вален достиг разрядки, изливаясь горячо и глубоко внутри меня, пока стон вырывался из его горла. Звук был почти сердитым, почти полным боли, как будто удовольствие было слишком сильным, чтобы его вынести. Его лицо в этот момент абсолютной капитуляции было незабываемым — все острые углы и обнаженные эмоции, лишенное тщательных масок, которые он обычно носил, хотя его глаза вернулись к своим нормальным полуночным омутам — багрянец был лишь игрой света свечей.

Несколько ударов сердца мы оставались сцепленными вместе, тела соединены, дыхание смешивалось в скудном пространстве между нашими лицами. Затем выражение его лица изменилось, триумф уступил место чему-то более уязвимому, на что, как я думала, он был не способен.

Его большие пальцы нежно прошлись по моим скулам.

— Ты необыкновенна, — пробормотал он; слова были простыми, но отягощенными искренностью, которая застала меня врасплох.

Я не знала, как реагировать, не знала, что и думать об этом человеке, который мог с такой поразительной легкостью превращаться из безжалостного завоевателя в нежного любовника. Политический расчет, который управлял моим общением с ним, теперь казался далеким, не имеющим значения перед лицом этой сырой связи, которую мы выковали.

Вместо слов я слегка приподняла голову, прижавшись губами к его в поцелуе, в котором не было ни покорности, ни вызова — лишь признание чего-то глубокого, что произошло между нами. Он ответил на поцелуй с такой же простотой; его руки обхватили мое лицо так, словно я была чем-то драгоценным, чем-то, что нужно лелеять, а не чем-то, чем нужно владеть.

Когда он наконец вышел из меня, это ощущение оставило меня странно опустошенной, как будто какая-то жизненно важная связь была разорвана. Он перекатился, чтобы лечь рядом со мной; одна рука небрежно, но собственнически легла мне на талию. Никто из нас не говорил; тишину заполняли звуки нашего постепенно замедляющегося дыхания и редкий треск свечей, которые все еще горели вокруг нас.

Мы лежали, сплетясь вместе в послевкусии близости; вес Валена был странным утешением, вдавливающим меня в простыни. Мое тело гудело от удовлетворения, которого я никогда раньше не знала, от полноты, которую я никогда не испытывала в пылких, но неумелых объятиях других. Вместо того чтобы выпутаться и надеть свою обычную маску отстраненной принцессы, я погрузилась в странный покой этого момента; мой разум был блаженно пуст от расчетов и защитных механизмов, которые управляли каждым моим взаимодействием столько, сколько я себя помнила.

Его рука все еще обвивала мою талию, удерживая меня близко, как будто он боялся, что я попытаюсь сбежать. Эта мысль чуть не заставила меня рассмеяться. Куда бы я пошла, обнаженная и основательно присвоенная, во дворце, полном свидетелей нашего союза? Еще более удивительным было осознание того, что побег был последним, о чем я думала.

Его пальцы лениво выписывали узоры на моей коже, следуя изгибу бедра, впадине талии, контуру лопатки. Прикосновение было собственническим, но в то же время странно нежным, как будто он заучивал мою форму наизусть только через осязание. Мне было интересно, всегда ли он был таким внимательным после, или во мне было что-то особенное, что внушало такую сосредоточенность.

— Ты думаешь слишком громко, — пробормотал он; его голос был низким рокотом возле моего уха. — Я практически слышу, как крутятся шестеренки в этом твоем очаровательном уме.

Я слегка пошевелилась, приподнимаясь на одном локте, чтобы посмотреть на него. В послевкусии страсти его черты казались почему-то мягче, острые углы устрашающего Мясника притупились удовлетворением. Тонкая пелена пота все еще цеплялась за его кожу, заставляя ее светиться в свете свечей, как полированная медь.

— Возможно, я сочиняю стихи о вашей доблести, — предположила я; мой тон был нарочито легким. — Оды легендарному мастерству короля Ноктара.

Улыбка изогнула его губы, превращая лицо во что-то душераздирающе красивое.

— И что же, интересно, провозглашала бы такая ода?

— Что слухи о ваших… способностях… сильно преуменьшены.

Его смех был неожиданным — звук искреннего веселья, а не тот расчетливый смешок, который я слышала раньше. Этот смех изменил его, заставил казаться моложе, человечнее. На мимолетное мгновение я мельком увидела человека, скрывающегося за слухами, человека под короной.

— Отдыхай теперь, — сказал он, хотя это слово было явно приказом, а не предложением. Его рука погладила меня по боку жестом, который был одновременно успокаивающим и тонко контролирующим. — Наш брак еще молод, и я далеко не закончил с тобой.

Напоминание о нашем скором отъезде в Ноктар пустило мимолетный холодок по теплому кокону послевкусия. Завтра я оставлю Варет позади. Оставлю Лайсу, оставлю Изольду, оставлю все знакомое, чтобы вступить в королевство, известное своим кровопролитием и тьмой. Эта мысль должна была бы наполнить меня ужасом, и все же почему-то, лежа рядом с этим человеком, который показал мне как безжалостное доминирование, так и неожиданную нежность, перспектива казалась менее пугающей, чем раньше.

Я снова устроилась рядом с ним, положив голову ему на грудь, где я могла слышать ровный ритм его сердцебиения. Звук был гипнотическим, убаюкивая меня и погружая в дремоту, которая казалась чужой после последних нескольких ночей беспокойной тревоги. Какое бы заклинание он на меня ни наложил, оно было достаточно мощным, чтобы успокоить даже бурю неуверенности в моем будущем.

Однако, даже когда мои веки отяжелели, я осознала нечто иное — безошибочно узнаваемое чувство того, как он снова твердеет у моего бедра. Доказательство его возобновившегося желания пустило по мне свежую волну тепла, развеивая наступающие щупальца сна.

Без сознательного решения моя рука скользнула вниз по плоскости его живота, пальцы призраком прошлись по рельефу мышц, пока не наткнулись на растущее доказательство его возбуждения. Я обхватила его длину рукой, чувствуя, как он дергается в ответ на мое прикосновение.

— Мне казалось, ты устала, — заметил Вален, хотя в его тоне не было и тени возражения, только подогретый интерес.

— Я обнаружила, что странным образом полна сил, — ответила я, и мои пальцы начали медленное, целенаправленное исследование. Я провела по всей его длине, изучая текстуру бархата поверх стальной твердости, легкий гребень вокруг головки, три гвоздика, пронзающие его кожу, пульсацию крови под кончиками моих пальцев.

У него перехватило дыхание, когда мой большой палец обвел чувствительный кончик, собирая там влагу, чтобы облегчить мои движения, пока я начала ласкать его более целенаправленно. От его реакции по мне прошла волна силы. Я всегда получала определенное удовлетворение от того, что доводила мужчин до разрядки своими прикосновениями, но это было другое. Глубже. Почему-то более значимо.

Я смотрела на его лицо, продолжая свои действия; моя хватка была мягкой и ленивой. Его глаза потемнели до цвета обсидиана, зрачки расширились от желания. Его губы слегка приоткрылись, быстрые вдохи вырывались в такт движениям моей руки. Мышцы его челюсти напряглись, пока он боролся за сохранение хотя бы подобия контроля; эта битва была очевидна в напряжении его желваков.

— Жадная женщина, — прорычал он, хотя ухмылка, сопровождавшая эти слова, говорила мне о том, что он не был недоволен моей инициативой.

Улыбка появилась на моих губах, когда я толкнула его на спину, оседлав его бедра во внезапной смене наших прежних позиций. Он позволил это; его руки легли мне на бедра, но не сделали попытки восстановить контроль. Этот жест говорил о многом. Он позволял мое доминирование, а не подчинялся ему. Это различие было ключевым — напоминание о том, что любая власть, которой я обладала, была дарована, а не взята.

Но даже этот ограниченный контроль опьянял. Я зависла над ним; мои волосы рассыпались вокруг нас, как занавес тьмы, создавая отдельный мир внутри и без того интимного пространства нашей комнаты. Моя рука все еще работала между нами, направляя его к моему входу, располагая его на пороге моего тела.

— Бери, что хочешь, — проинструктировал он; его голос был хриплым от желания, но глаза оставались острыми и осознанными. Даже сейчас, уступая физический контроль, он сохранял власть над ситуацией с помощью своего командирского тона.

Я опустилась на него с той же нарочитой медлительностью, какую он демонстрировал мне, наслаждаясь растяжением принятия, тем, как мое тело уступало его вторжению. Вздох сорвался с моих губ, когда он заполнил меня полностью; этот угол позволял ему достигать глубин, которые посылали искры удовольствия вверх по моему позвоночнику.

Руки Валена сжались на моих бедрах, подгоняя меня двигаться, но я сопротивлялась немому приказу. Это был мой момент контроля, и я намеревалась насладиться им. Я томно крутанула бедрами, чувствуя каждый прокол внутри себя; его глаза грозили закатиться от этих ощущений. Я чувствовала себя опьяненной этой властью, зная, что могу довести этого пугающего человека до бессловесного удовольствия только лишь движениями своего тела.

Я установила ритм, который был целенаправленно, мучительно медленным — поднимаясь до тех пор, пока внутри меня не оставался только самый кончик, прежде чем опуститься обратно с изнуряющим терпением. Его пальцы впились в мою плоть — не так чтобы больно, но определенно настойчиво, безмолвно требуя больше скорости, больше трения, больше всего.

— Терпение, — я повторила его более раннее наставление, и легкая улыбка заиграла на моих губах, пока я продолжала свой неторопливый темп. — Спешить некуда, помнишь?

Рычание вырвалось из его груди, его бедра толкнулись вверх в попытке увеличить темп. Я уперлась ладонями ему в грудь, используя этот рычаг, чтобы сохранить выбранный мной ритм. Его глаза сузились от этого вызова, в их глубине вспыхнула опасная искра, пославшая по мне дрожь одновременно страха и возбуждения. Я играла с огнем, дразня хищника, и этот риск только усиливал мое возбуждение.

Я наклонилась вперед, моя грудь коснулась его груди, когда я приблизила свои губы к его уху.

— Неужели ты думал, что меня будет так легко приручить, Мясник? — прошептала я, прикусив его серьгу с давлением, которое, как я знала, проходило по грани боли.

Его реакция была немедленной: его руки обвили меня, удерживая на месте, пока его бедра рванулись вверх с новообретенной силой. Внезапное изменение силы исторгло из моего горла вздох — острое и неожиданное удовольствие.

Мы сошлись в молчаливой битве за доминирование, каждый пытался вырвать контроль у другого через язык наших тел. Я отвечала на его возросший темп своими собственными движениями, отказываясь полностью подчиниться его инициативе. Наше дыхание смешалось, рваное и тяжелое в раскаленном воздухе между нами. Пот сделал нашу кожу скользкой, облегчая трение, пока мы двигались вместе со все возрастающей настойчивостью.

Комнату наполнили звуки нашего совокупления — плоть встречается с плотью, шелест атласных простыней под нами, редкий скрип каркаса кровати, протестующего против нашей энергии. Внешний мир отошел на задний план, все заботы о королевстве и дворе затмила немедленная, всепоглощающая реальность наших соединенных тел.

Я снова приближалась к краю; удовольствие нарастало все более тугими спиралями в моем центре, когда сквозь ночь пронесся звук — крик, высокий и полный ужаса, прорезавший разгоряченную пелену нашей страсти, как ледяной клинок.

Я напряглась, мои движения замедлились, когда крик эхом отразился от каменных стен дворца. Он донесся откуда-то неподалеку. Возможно, из коридора снаружи или из соседней комнаты. Этот звук безошибочно свидетельствовал об ужасе, а не об удовольствии; такой крик вырывается только от истинного страха.

— Что эт… — начала я, мое тело замерло над ним.

— Тс-с, — пробормотал он мне в горло; его зубы царапнули мою кожу. — Не обращай внимания.

Еще один крик разнесся эхом, на этот раз ближе, за ним последовал безошибочно узнаваемый звук бегущих ног в коридоре за нашими покоями. Мои руки, которые мгновением ранее страстно впивались в плечи Валена, теперь уперлись ему в грудь в настойчивом протесте.

— Подожди, — потребовала я, повернув голову к двери. — Что-то не так.

Его ответом было поймать мое лицо ладонями, заставляя мой взгляд вернуться к его. В мерцающем свете свечей его глаза блестели нечестивым удовольствием, которое должно было бы заставить меня остановиться. Вместо этого я почувствовала ответный жар, вспыхнувший в моем центре — предательство моих лучших инстинктов.

— Твое внимание принадлежит мне, — сказал он низким, властным голосом. — Пусть мир вокруг нас горит. Это не имеет значения.

Прежде чем я успела возразить, он запечатал мои губы своими в поцелуе, в котором чувствовалось собственничество и что-то более темное — что-то похожее на триумф. Его бедра рванулись вперед с новой целеустремленностью; каждый толчок был выверенным и точным, попадая в те места внутри меня, которые заставляли рациональные мысли растворяться, как соль в воде.

Я ненавидела себя за то, что отвечаю ему, даже когда мое тело выгибалось ему навстречу. Крики продолжались за пределами нашего убежища — ужасный контрапункт нарастающему внутри меня удовольствию. Было непристойно чувствовать такой экстаз, но я не могла остановить нарастающую волну, не могла отрицать скручивающееся напряжение, требовавшее разрядки.

— Смотри на меня, — скомандовал Вален, когда мои глаза снова начали блуждать в сторону двери. — Чувствуй, что я с тобой делаю. Больше ничего не имеет значения.

Мой взгляд встретился с его, когда он вошел глубже, жестче. Его рука скользнула между нами, пальцы снова нашли ту самую идеальную точку, обводя ее, слегка пощипывая. Прикосновение было одновременно и наградой, и наказанием, заставляя меня признать предательство моего тела по отношению к моей совести.

— Вот так, — похвалил он, когда мое дыхание стало прерывистым. — Кончай для своего короля, жена. Кончай, пока твое королевство рушится вокруг тебя.

Его слова должны были бы потушить мое желание. Вместо этого они разожгли во мне нечто первобытное, какую-то темную, скрытую часть, которая упивалась запретной природой моего возбуждения посреди хаоса. Когда пришла моя разрядка, она пронеслась по мне с грохотом; мое дыхание вырвалось стоном чистого удовольствия. Вален последовал за мной мгновением позже; его собственный оргазм был отмечен собственническим рычанием в мое ухо.

На удар сердца, возможно на два, мы оставались соединенными; мой пульс колотился в ушах достаточно громко, чтобы на мгновение заглушить непрекращающиеся звуки бедствия за пределами нашего частного убежища. Наше общее дыхание висело между нами — интимное и ядовитое.

Затем еще один крик, на этот раз достаточно близкий, чтобы доноситься из-за нашей двери, прорвал пелену чувственного тумана, окружавшего меня. Последующая ясность была быстрой и безжалостной. Что происходит? Как я могла оставаться здесь, потерявшись в удовольствии, пока мои люди кричали в ужасе?

Я отпрянула от Валена, или попыталась это сделать, но его хватка все еще прижимала меня к нему. На его лице читалась смесь удовлетворения и жестокого веселья, от которого моя разгоряченная кожа покрылась мурашками.

— Отпусти меня, — потребовала я, с новой силой упираясь ему в грудь. — Мне нужно посмотреть, что происходит.

— Правда? — спросил он, слегка склонив голову, как будто мое беспокойство было диковинкой, которую он находил забавной. — И что же ты сделаешь, жена? Бросишься голой на помощь? Сыграешь роль спасительницы в свою брачную ночь?

Еще один крик эхом донесся из-за двери, за ним последовал грохот падения чего-то тяжелого. Мое сердце болезненно колотилось о ребра, когда я оттолкнула его изо всех сил, наконец-то вырвавшись из его хватки.

Вален рассмеялся. Холодным, насмешливым звуком, от которого мелкие волоски на моем затылке встали дыбом. Он не сделал попытки остановить меня, когда я схватила шелковый халат, лежавший возле кровати; мои пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла завязать пояс.

Еще крики, отдаленный лязг металла — и тошнотворное осознание начало расползаться внутри меня… Это не было случайностью, не было случайным бедствием.

Это было нападение.

— Что ты наделал? — прошептала я, и вопрос вырвался у меня, пока я смотрела на Валена, который оставался расслабленным и безмятежным среди смятых простыней.

Его улыбка была как лезвие ножа — острой и опасной.

— Поторопись, если надеешься хоть кого-нибудь спасти, жена, — сказал он, и эти слова прозвучали как издевательская ласка. — Хотя я подозреваю, что ты найдешь свои усилия… тщетными.

Понимание расцвело в моей груди, как ядовитый цветок. Небольшой отряд ноктарских воинов, прибывший вчера с Валеном, казался слишком малочисленным. Были ли другие, пробравшиеся в замок под прикрытием празднества? Была ли наша стража скомпрометирована, одурманена или просто подавлена числом?

Я не стала ждать подтверждения. Бросив последний взгляд на Валена, запечатлев в памяти его образ, небрежно развалившегося среди обломков моей прошлой жизни, я развернулась и бросилась к двери.

Тяжелая деревянная панель распахнулась под моим отчаянным толчком, обнажив коридор, который из знакомого прохода превратился в нечто из ночного кошмара. Факелы мерцали в бра, отбрасывая дикие тени, пляшущие, как демоны, по каменным стенам. В воздухе пахло дымом и железом… кровью, поняла я с тошнотворным спазмом в животе.

Я полностью вышла в коридор; прохладный камень под босыми ногами стал шоком после тепла брачных покоев. Шелковый халат лип к моей все еще влажной коже, пока я осторожно двигалась вперед; уши напряглись, пытаясь определить источник звуков борьбы.

В дальнем конце коридора появилась служанка; ее лицо было маской ужаса, когда она побежала ко мне. Одна из моих. Ее белый фартук был забрызган чем-то темным, чепец сбился набок.

— Принцесса! — ахнула она, увидев меня. — Бегите! Они всех убивают!

— Кто? — потребовала я, схватив ее за руку, когда она попыталась пробежать мимо. — Кто это делает?

Его глаза, расширенные от паники, метнулись к открытой двери брачных покоев за моей спиной, туда, где Вален, без сомнения, все еще возлежал в обнаженном великолепии. Ужас отразился на ее лице.

— Ноктарцы, — прошептала она. — Они прятались по всему замку. Они восстали во время пира, после того как вы с Кровавым Королем ушли. Они… — Ее голос сорвался на рыдание. — Короля — вашего отца — они схватили его.

Мир накренился у меня под ногами. Мой отец. Захвачен или убит теми самыми людьми, за которых я вышла замуж. А я была в постели с их королем, крича от удовольствия, пока мои люди гибли.

— Иди, — велела я ей, отпуская ее руку. — Спрячься, если сможешь.

Ей не нужно было повторять дважды; она исчезла в проходе для слуг со скоростью истинного ужаса. Я осталась одна в коридоре; отдаленные звуки боя эхом отражались от каменных стен, простоявших столетия, стен, которые никогда прежде не были свидетелями такого предательства.

Я оглянулась на дверь брачных покоев. Через проем я видела, что Вален поднялся с кровати; его великолепная фигура вырисовывалась силуэтом на фоне света свечей, пока он неторопливо собирал свою одежду. Он поймал мой взгляд и улыбнулся той ужасной, понимающей улыбкой, которая подтверждала каждое подозрение, расцветающее в моем уме.

Таков был его план с самого начала. Брак, мирный договор — все это ложь. Пока я извивалась под ним в постыдном удовольствии, его люди убивали мой народ, захватывая мое королевство силой.

Я должна была бы чувствовать ярость, ненависть или хотя бы отвращение. Вместо этого по мне растеклось ужасное онемение, за которым последовала холодная, расчетливая ясность. Мне нужно было пережить эту ночь. А потом, каким-то образом, я заставлю Валена заплатить.

Разрушенная храбрость

Я бежала босиком по каменным коридорам; мой шелковый халат развевался позади, словно отчаянный флаг капитуляции.

Слова Валена преследовали меня — злобные и насмешливые. Моя брачная ночь — ловушка. Мое брачное ложе — сцена для предательства. А теперь крики, поднимающиеся сквозь крепость моего отца, говорили мне, что смерть уже забрала слишком многих. Но только не Лайсу. Пожалуйста, только не мою младшую сестру.

Холодный камень впивался в босые ступни, пока я пролетала мимо гобеленов и бра; их знакомые узоры теперь были свидетелями ночи крови. Мое дыхание вырывалось рваными хрипами, каждый из которых обжигал горло. В любой другой момент я была бы потрясена неприличием своего наряда, но скромность казалась абсурдной, когда воины Варета вырезали мой народ. Шелк лип к тем местам, где всего несколько минут назад были его руки, где я сдалась желанию лишь для того, чтобы быть вознагражденной этим кошмаром.

Коридоры не были пусты. Мимо меня пробегали слуги, их лица были масками ужаса. Поваренок, несший окровавленное белье, выронил его при виде меня. Принцесса-бастард в своем свадебном халате, с растрепанными волосами и еще более дикими глазами. Никто не остановился, чтобы помочь мне. Никто не осмелился. В их глазах я была невестой монстра, который убивал их всех.

— Детская, — выдохнула я, схватив за руку пробегавшую мимо горничную. — Ты видела принцессу Лайсу?

Она вырвалась, ее лицо исказилось от ненависти.

— Это твоих рук дело, — прошипела она, а затем скрылась за углом.

Возможно, она была права. Я согласилась на этот брак, поверив обещаниям мира от Валена и моего отца. Теперь же казалось, что я просто открыла ворота нашим разрушителям.

Отдаленный лязг мечей эхом доносился из Большого зала. Крики мужчин, глухие удары падающих тел. Сколько же ноктарских воинов на самом деле привел Вален? Казалось, на нашу свадьбу его сопровождал лишь небольшой отряд. Теперь же звучало так, словно из теней материализовалась целая армия.

Я срезала путь через часовню; ее витражные окна отбрасывали узоры на пол в свете факелов. Отец Эйдир лежал лицом вниз в луже собственной крови; при виде этого из моей груди вырвался потрясенный вздох. У меня не было времени останавливаться, поэтому я пробежала мимо, не оглядываясь.

Контроль над собственной жизнью… это то, чего я всегда жаждала. Какая горькая ирония — завладев им, я потеряла все.

Детская находилась в северном крыле, далеко от королевских покоев, куда отвел меня Вален. По мере приближения звуки борьбы становились все тише, но передо мной раскинулась тишина иного рода. Глухое безмолвие последствий, а не мира.

Я замедлила шаг, подойдя к двери детской, которая была приоткрыта. По порогу расползалось темное пятно — черное в тусклом свете, но тем не менее безошибочно узнаваемое. Мое сердце замерло в груди. Я прижала руку к двери, толкнув ее со скрипом, который, казалось, эхом разнесся по всему дворцу.

— Лайса? — Мой голос прозвучал чуждо для моих собственных ушей, тихий и надломленный.

Комната ответила лишь тишиной. Я заставила себя переступить порог и войти в детскую, где я провела бесчисленные часы, читая Лайсе, заплетая ей волосы, поя ей колыбельные.

Няня лежала на полу, раскинув руки, как выброшенная кукла; ее горло представляло собой зияющую красную улыбку. Ее незрячие глаза смотрели в потолок, не отражая ничего, кроме холодного лунного света. Под ней натекла лужа крови — темное пятно, расползающееся по бледному каменному полу. Я обошла ее тело; к горлу подступила желчь.

— Лайса? — позвала я снова, чуть громче, хотя и знала, что если бы она могла ответить, то уже сделала бы это.

Детская была разгромлена. Игрушки Лайсы разбросаны, ее маленький столик перевернут. Книжный шкаф, который я заполнила историями о храбрых принцессах и умных королевах, лежал на боку, его содержимое вывалилось на пол, как внутренности какого-то выпотрошенного зверя. Но именно кровать приковала мой взгляд и заморозила дыхание в легких.

Кровать Лайсы с балдахином из нежно-голубого шелка была пуста. Но по простыням кремового цвета расплылось темное пятно — мазок багрянца, который, казалось, насмехался над самой идеей надежды. Я пошатнулась к ней, вытянув пальцы, но не касаясь ткани. Слишком много крови для такого маленького ребенка. Слишком много крови.

— Нет, — прошептала я, — нет, нет, нет.

Я перерыла всю комнату, отбрасывая упавшую мебель, проверяя за шторами, под кроватью, в шкафу — везде, где мог бы спрятаться испуганный ребенок. Ничего. Никого. Каменные стены, казалось, смыкались вокруг меня, воздух внезапно стал слишком густым, чтобы им дышать.

Отдаленные крики снова стали громче; бой распространялся, возможно, достигая королевских апартаментов, где пряталась остальная часть моей семьи. Я должна была бы чувствовать беспокойство за них, но в моем сердце было место только для отсутствия Лайсы.

Я заставила себя встать на ноги, которые дрожали подо мной. Кровь на простынях все еще была слегка влажной на ощупь.

Но тела не было. Никакой маленькой, сломанной фигурки. Только кровь и отсутствие.

За пределами детской по камню застучали шаги. Бегущие ноги — слишком тяжелые для слуг. Ноктарские воины, обыскивающие комнату за комнатой. У меня не оставалось времени задерживаться.

Я бросила последний взгляд на разрушенную детскую, на няню, которая умерла, пытаясь защитить мою сестру. Затем я снова пришла в движение: за дверь и по коридору, прочь от приближающихся шагов. Если Лайса жива, было мало мест, куда она могла бы пойти. У королевской семьи были планы на случай нападения. Тайные комнаты, пути отхода.

Я знала об одном таком, спрятанном за старым тронным залом, доступном через проход для слуг в северном коридоре. Последнее прибежище для королевской семьи во время осады. Если Ире удалось собрать своих детей, они будут именно там.

Я повернула к северному крылу; мои босые ступни теперь онемели от холодного камня. Снаружи ночное небо начало окрашиваться красным заревом — пожары в городе за дворцовыми стенами. Предательство Валена, похоже, не ограничивалось королевской семьей.

Весь Варет истекал кровью этой ночью.

Звук стали, лязгающей о сталь, становился все громче по мере моего приближения к главным коридорам. Дважды мне пришлось нырнуть в ниши, когда мимо проходили ноктарские воины, их доспехи были забрызганы кровью моих соотечественников. Один нес отрубленную голову за волосы. Служанка, которую я узнала… Элара, та самая, что сбежала из Ноктара и рассказала мне об их свадебных обычаях. Я прижала кулак ко рту, чтобы не закричать.

Это было моих рук дело. Мой брак, моя капитуляция, моя неспособность разглядеть монстра за красивым лицом Валена. Я раздвинула ноги и открыла свое королевство для резни, и все это время верила, что наконец-то обрела хоть какое-то подобие контроля.

Если Лайса жива, я найду ее. Если ее уже нет, я позабочусь о том, чтобы Вален заплатил за каждую каплю ее крови океанами своей собственной. Эти мысли гнали меня вперед, по коридорам, которые все больше заволакивало дымом и металлическим привкусом смерти.

Я скользнула в проход для слуг, избегая главного зала, где, казалось, сосредоточились звуки боя. Здесь коридоры были уже, камень — темнее от времени. Проходя мимо, я считала ниши, пытаясь вспомнить подслушанный много лет назад разговор. Что-то о статуе, механизме, спрятанном на виду…

Вот — истертая каменная скульптура основателя Варета; его суровое лицо властно взирало на коридор. Я провела пальцами по ее основанию, нащупывая что-нибудь необычное. Мой большой палец зацепился за небольшое углубление, и я с силой нажала. Тихий щелчок, а затем часть стены рядом со статуей подалась внутрь, открывая узкий проход.

Я скользнула внутрь, закрыв за собой потайную дверь. Крутая винтовая лестница вела вниз, слабо освещаемая узкими бойницами во внешней стене, пропускавшими тонкие лучи лунного света. Я осторожно спускалась, придерживаясь одной рукой за влажную каменную стену для равновесия.

Внизу путь преграждала тяжелая, обитая железом дверь. Я слышала голоса за ней. Отрывистый, контролируемый женский тон, в котором я тут же узнала Иру, и более резкие, пронзительные ответы Корделии. Значит, моя мачеха и сводная сестра были живы. Но что с Лайсой? Что с моим отцом и его сыновьями?

Я забарабанила в дверь кулаком.

— Откройте! Это Мирей!

По ту сторону внезапно повисла тишина, сменившаяся торопливым шепотом. Затем позвал знакомый мужской голос:

— Принцесса? Это вы?

— Дариус, — выдохнула я; меня окатило волной облегчения. По крайней мере один человек, которому я доверяла, выжил. — Да, это я. Открой дверь!

Раздался звук поднимаемого тяжелого засова, и дверь распахнулась внутрь. В проеме стоял Дариус; его гвардейская форма была забрызгана кровью, глубокий порез уродовал левую щеку. Его глаза расширились при виде меня — босой, одетой только в свадебный халат, с безумным взглядом и в отчаянии.

— Принцесса, — сказал он, потянувшись ко мне. — Слава богам, вы живы.

Я оттолкнула его и прошла в комнату за ним. Она оказалась меньше, чем я ожидала: с грубыми каменными стенами и низким потолком, поддерживаемым толстыми деревянными балками. Несколько факелов отбрасывали неверный свет на обитателей комнаты. Королева Ира, бледная и напряженная, стояла у дальней стены; рядом с ней — Корделия, чьи идеальные черты лица сложились в выражение надменного презрения, несмотря на дорожки слез на щеках; и горстка стражников, люди Дариуса, с обнаженным и готовым к бою оружием.

Ни короля. Ни юных принцев. Ни Лайсы.

— Где она? — потребовала я, мой голос сорвался. — Где Лайса?

Губы королевы Иры сжались в бескровную линию.

— Ты смеешь показывать здесь свое лицо? После того, что ты на нас навлекла?

Я вздрогнула, словно она меня ударила. Как она смеет обвинять меня в подобном? Особенно после того, как велела мне вести себя хорошо перед будущим мужем, угождать ему.

— Тебе здесь не рады, — завизжала Корделия, делая шаг ко мне. Ее золотистые волосы выбились из сложной свадебной прически, повиснув спутанными прядями вокруг лица. — Не тогда, когда твой монстр-муж вырезает наш народ. Не тогда, когда его семя все еще остывает в твоем предательском чреве.

Я отшатнулась от слов Корделии — каждый слог как нож между ребер. К горлу подступила желчь, но я заставила себя проглотить ее. У меня не было времени на их обвинения.

— Где Лайса? — снова потребовала я; теперь мой голос звучал тверже, несмотря на дрожь в конечностях. — Я нашла кровь в ее детской. Ее няня мертва.

— И чья это вина? — Голос королевы Иры был как лед, глаза сузились в щелочки. — Моя дочь, скорее всего, мертва из-за тебя. Из-за того, что ты раздвинула ноги перед этим монстром и пригласила его в наш дом.

Мои ногти впились в ладони.

— Я сделала то, что вы от меня требовали. То, что требовал отец. Этот брак должен был принести мир…

— Мир? — Смех Корделии был хрупким, граничащим с истерикой. — Где же этот мир, ублюдок? Нам следовало знать, что Кровавому Королю Ноктара ничего от тебя не нужно, кроме доступа к нашему королевству.

Моя грудь вздымалась и опускалась в такт ее словам, и я почувствовала, как растворяется любая надежда на более-менее сердечный брак, которую я питала. Ибо она была права: нам следовало знать. Мне следовало знать, что король никогда не пожелает меня ни для чего большего, кроме как средства для достижения цели.

Улыбка Корделии стала шире, ее глаза стали по-настоящему злыми, когда она заметила мою реакцию.

— О, бедный маленький ублюдок. Ты и вправду думала, что он может тебя захотеть, — прошептала она, приближаясь к моему лицу. Я почувствовала, как капли ее слюны попали мне на подбородок, когда она выплюнула следующие слова: — Ты никогда никому не будешь нужна.

Прежде чем я успела ее ударить, между нами встал Дариус; его рука лежала на эфесе меча.

— Принцессы, эти препирательства ни к чему не приведут. Дворец захвачен. Мы должны сосредоточиться на побеге.

Мне хотелось кричать, бушевать. Вместо этого со следующим вдохом у меня вырвался горький смех.

— Побеге куда? — спросила я, снова оглядывая комнату в поисках хоть каких-то следов отца или братьев. — Где король? Где принцы?

Тогда по лицу Иры промелькнуло горе — спазм такой сырой боли, что он превратил ее холодную красоту во что-то почти человеческое.

— Когда они пришли, король был в зале совета. Мальчики были в своих комнатах. Мы не знаем, спаслись ли они.

— А Лайса? — настаивала я; страх подкатывал к горлу.

— Мы не знаем, — ответил Дариус, когда ни Ира, ни Корделия не стали отвечать. — Нападение было таким внезапным. Мы едва успели увести королеву и принцессу в безопасное место.

Я недоверчиво уставилась на них.

— Вы оставили ее? Оставили трехлетнего ребенка одного?

— Мы сделали все, что могли, — сказал Дариус, но стыд в его глазах говорил о том, что он знает: этого было недостаточно.

— Все, что могли? — эхом отозвалась я; мой голос повысился.

— Не смей нас судить, — прошипела Корделия. — А где была ты, когда они пришли? О, точно, в своей брачной постели с мясником, который убивает нашу семью!

Обвинение приземлилось как физический удар. Я почувствовала тепло в груди, дискомфортный жар, который я распознала как вину, смешанную с яростью. Да, я была с Валеном. Да, я сдалась ему, даже начала думать, что, возможно, наш брак будет чем-то бОльшим, нежели просто политическое соглашение. Какой же дурой я была.

— Тогда оставайтесь здесь, — сказала я, поворачиваясь к двери. — Я иду искать ее.

— Вы не можете уйти, — сказал один из стражников, преграждая мне путь. — У нас приказ защищать королевскую семью.

— Я не из королевской семьи, — огрызнулась я. — Я — незаконнорожденная дочь короля Эльдрина и жена короля Валена. Так что отойди.

Стражник неуверенно посмотрел на Дариуса; тот все еще стоял с рукой на эфесе меча, и на его лице ясно читался внутренний конфликт.

— Мирей, — мягко, умоляюще произнес он. — Останься. Пожалуйста. Там небезопасно.

— Нигде не безопасно, — ответила я. — А я нужна Лайсе.

— Она, наверное, уже мертва, — сказала Ира плоским, лишенным эмоций голосом. — Как мои сыновья. Как мой муж.

Я резко повернулась к ней.

— И вы будете прятаться здесь, как крыса, пока тело вашей дочери остывает? Что вы за мать такая?

Ира выпрямилась, ее царственная выправка осталась нетронутой даже в этой подземной дыре.

— Такая, которая выживает. Такая, которая проследит, чтобы эти язычники заплатили за то, что они сделали.

Я перевела взгляд с нее на Корделию; та стояла со вздернутым подбородком, несмотря на страх, заставлявший дрожать ее плечи. Они, вероятно, действительно выживут. Тараканы, обе.

Но Лайсе — маленькой и доверчивой Лайсе — нужен был кто-то, кто сделает больше, чем просто выживет. Ей нужен был кто-то, кто будет сражаться.

— Защищайте королеву и принцессу, — сказала я Дариусу; слова сочились горькой иронией. — А мне нужно найти сестру.

— Мирей, не надо, — Дариус схватил меня за руку, его хватка была мягкой, но настойчивой. — Пожалуйста.

На мгновение мне показалось, что я сейчас закричу — и не из-за нежности в его глазах или нашей общей истории. А из-за того, как он мог ожидать от меня, что я оставлю Лайсу умирать. Этот человек, с которым я разделила бесчисленное множество украденных моментов, наконец-то доказал, что совершенно меня не знает.

— Я должна ее найти, — сказала я; мой голос был надломленным, но непреклонным. — Ей всего три года, Дариус. Она одна и напугана, если она вообще еще… — Я осеклась. Я не могла закончить эту мысль. — Мне нужно идти.

Я вырвалась и оттолкнула стражника, который не предпринял реальных попыток меня остановить. Когда я вернулась на лестничную клетку, Дариус снова окликнул меня:

— Мирей!

Я остановилась, не оглядываясь.

— Будь осторожна, — сказал он. — И… если ты ее найдешь… приведи ее сюда. Я позабочусь о ее защите.

Я коротко кивнула, но знала, что не приведу ее ни к Дариусу, ни к ее матери. Я прослежу, чтобы она выбралась из этого дворца, даже если это убьет меня в процессе.

Я помчалась обратно к детской; отчаянная идея пустила корни там, где раньше росло только отчаяние. В момент шока и паники я не могла думать. Теперь же мой разум был острее. Во всех дворцах были свои секреты, потайные пространства, забытые ходы, и никто не знал покои Лайсы лучше меня. Если она избежала первого нападения, если она вспомнила наши игры в прятки, я знала, где она будет прятаться. Надежда была опасной роскошью в эту ночь кровопролития, но я все равно за нее цеплялась.

Во дворце стало тише — тишина, которая пугала больше криков. Она означала, что убийства почти закончились, что выживших осталось немного. Я прижималась к стенам, ныряла за гобелены и задерживала дыхание, когда закованные в броню сапоги маршировали мимо пересекающихся коридоров. Один раз я замерла, когда двое ноктарских солдат тащили сопротивляющуюся служанку в сторону главного зала. Я могла бы окликнуть их, отвлечь, возможно, спасти ее. Вместо этого я оставалась в укрытии — моя миссия была слишком важна, чтобы ею рисковать. Ее глаза встретились с моими всего на мгновение, когда ее протащили мимо моего укрытия. Этот обвиняющий взгляд я унесу с собой в могилу.

Когда я снова добралась до детской, тело няни оставалось там же, где я его оставила, хотя теперь ее кожа приобрела восковую бледность, которая следует за смертью. Я обошла ее, стараясь не тревожить ее последнее достоинство. Окровавленная кровать все так же доминировала в комнате, и ее багровое послание не стало менее ужасающим от того, что я видела его во второй раз.

— Лайса, — прошептала я так тихо, что услышать мог только тот, кто прислушивался. — Лайса, это Мирей.

Ответа не было. По правде говоря, я его и не ожидала. Если она здесь, то слишком напугана, чтобы откликнуться просто на голос.

Я методично двигалась по комнате; мои глаза сканировали стены в поисках той неуловимой неправильности, которую даже я иногда пропускала.

Вот, в углу, наиболее удаленном от двери, участок деревянной обшивки, который не совсем совпадал с остальными. Это был наш секрет, Лайсы и мой. Тайное убежище, которое я обнаружила несколько месяцев назад — возможно, забытый проход для слуг или недосмотр строителей. Я показала его Лайсе во время одного из наших дневных визитов, сделав его нашим особенным укрытием: выложила подушками и запаслась сладостями и мелкими сокровищами. Я показала ей, как туда попасть, заставляя тренироваться, пока ее крошечные пальчики не научились безошибочно находить потайную защелку.

— Принцессе нужны свои секреты, — говорила я ей, даже не представляя, что однажды эти слова могут спасти ей жизнь.

Я опустилась на колени возле стеновой панели и прижала пальцы к декоративному молдингу, нащупывая небольшое углубление, которое должно было освободить защелку. Мои руки дрожали так сильно, что я дважды промахнулась, прежде чем механизм наконец щелкнул, и панель подалась внутрь с тихим шорохом дерева о дерево.

Меня встретила темнота. Я наклонилась вперед, вглядываясь в черную пустоту крошечной каморки.

— Лайса? — прошептала я, и мое сердце колотилось так громко, что я боялась, оно заглушит любой ответ.

— Лайса? — позвала я снова, уже громче. — Это Мири. Ты там?

Слабый шорох из темноты. Затем, так тихо, что я почти не расслышала:

— Мири?

Мое сердце едва не разорвалось.

— Да, это я. Теперь можно выходить, здесь безопасно.

Снова шорох, а затем в щели показалась крошечная ручка, за ней — маленькое личико, перепачканное пылью и слезами. Лайса моргнула, глядя на меня; ее медово-золотистые кудряшки примялись с одной стороны, подол ночной рубашки был порван. Она выглядела невероятно маленькой и хрупкой, но живой. Восхитительно, чудесно живой.

— Мири, — повторила она; ее голос теперь звучал ровнее. — Пришли плохие люди.

Я сгребла ее в охапку, прижимая к груди, где бешено колотилось сердце от облегчения и остаточного страха.

— Я знаю, милая. Я знаю.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на меня снизу вверх; ее маленькое личико было серьезным в лунном свете, когда она положила обе ручки мне на щеки.

— Я спряталась, — сказала она. — Как в нашей игре. Я старалась быть смелой, как ты.

Рыдание застряло у меня в горле.

— Ты была очень-очень смелой, — выдавила я, приглаживая ее спутанные кудри. — Самой смелой во всем Варете.

— Няня велела мне бежать, — продолжила она, ее глаза были широко открыты и серьезны. — А потом пришел тот человек, и… — Ее голос дрогнул, маленькие ручки вцепились в мой халат. — Я побежала, как она сказала. Я вспомнила про наше тайное место.

— Ты все сделала абсолютно правильно, — сказала я, целуя ее в лоб. — Абсолютно правильно.

Я стояла с Лайсой на руках, ее легкий вес был драгоценной ношей. Она обхватила меня ручками за шею, а ножками за талию, цепляясь, как маленькая обезьянка. Ее тело дрожало, прижавшись к моему — начинал сказываться запоздалый шок от того, чему она стала свидетельницей.

— А где папа? — спросила она. — И мама? И Делия?

Я замялась. Как я могла объяснить, что ее мать спасала себя и бросила своего младшего ребенка на произвол судьбы? Что Корделия заботилась только о себе?

— Они тоже прячутся, — сказала я наконец. — Но нам нужно найти для тебя место побезопаснее.

Лайса кивнула мне в плечо, полностью доверяя мне. Я не могла, не имела права снова ее подвести.

Я выглянула в детскую, затем в коридор за ней. Во дворце по-прежнему стояла нервирующая тишина, но я знала: это была тишина оккупации, а не запустения. Люди Варета будут закреплять свой успех: захватывать ценности, подсчитывать пленников. Времени у нас было в обрез.

— Теперь нам нужно быть очень тихими, — прошептала я Лайсе. — Как тени. Ты сможешь быть со мной тенью?

Она кивнула с серьезным личиком.

— Я могу быть самой лучшей тенью.

— Вот моя храбрая девочка.

Я двинулась в путь с Лайсой на руках; мои босые ступни бесшумно ступали по камню, который казался льдом для кожи. Сейчас, когда на кону стояла безопасность Лайсы, подобные неудобства казались до смешного ничтожными.

Мы двигались по темному дворцу, как призраки, останавливаясь на каждом углу, чтобы прислушаться, не приближаются ли шаги. Дважды мы ныряли в ниши, чтобы избежать ноктарских патрулей. Один раз мы спрятались за огромным деревянным сундуком, когда мимо провели группу слуг со связанными руками и опущенными глазами. Я узнала кухонную девчонку, камергера и прачку, которая иногда тайком давала Лайсе сладости. Их лица были пустыми от шока, их будущее — неопределенным.

Лайса уткнулась личиком мне в шею, ее дыхание было теплым и частым на моей коже. Я гладила ее по спине — немое утешение, которое казалось фальшивым даже мне самой. Какое утешение я могла по-настоящему дать, если это разрушение принес мой собственный муж?

Нам нужно было добраться до конюшен. Если какое-то место и могло предложить путь к спасению, то только там. И если удача будет на нашей стороне, возможно, Изольда тоже будет там.

— Мы идем искать леди Изольду, — пробормотала я, когда мы спускались по узкой лестнице для слуг, которая должна была вывести нас ближе к внешним дворам. — Она отвезет тебя в безопасное место.

Ручки Лайсы крепче сжались на моей шее.

— Ты тоже поедешь?

Я помедлила.

— Я постараюсь, малышка.

Это не было ложью, не совсем. Я присоединюсь к ним, если смогу. Но даже когда эта мысль сформировалась, я знала правду. Вален будет охотиться за мной до края света. Теперь я была его женой, его собственностью, его завоеванием во плоти. Если я сбегу, он пустится в погоню, и любой, кто будет со мной, познает его гнев.

Но Лайса могла бы спастись, если бы я не обременяла ее побег своим присутствием. Валену нужно было королевство, и если бы я была у него, возможно, он закрыл бы глаза на сбежавшего трехлетнего ребенка. С одной только Изольдой она могла бы добраться до безопасного места, даже найти убежище у одного из союзников Варета, если таковые еще остались.

Но если к ним присоединюсь я, никто их не примет. Укрывать сбежавшую жену короля Ноктара было бы смертным приговором.

Мы дошли до небольшой дверцы, которая вела в кухонные сады, а за ними — к конюшням. Я осторожно приоткрыла ее, с облегчением обнаружив, что засов не сломан. Снаружи ночной воздух нес запах дыма и чего-то худшего — смрад смерти, как на бойне. Языки пламени лизали участки дворцовой крыши, посылая в небо клубы черного дыма, застилавшие звезды. Но сами сады были тихими — по-видимому, их обошли стороной во время первой волны насилия.

Я поспешила через них, держась в тени фруктовых деревьев и высоких живых изгородей. Лайса в моих объятиях молчала, ее маленькое тельце напряглось от страха, или холода, или от того и другого. Впереди вырисовывались конюшни — их громада казалась еще более темной тенью на фоне ночного неба. Изнутри не пробивалось ни лучика света. Возможно, ноктарцы сюда еще не добрались.

Мы были на полпути через открытое пространство между последними садовыми изгородями и дверьми конюшни, когда из темноты впереди появилась фигура. Я замерла; сердце колотилось в груди. Прятаться было негде, укрытия не найти. Я крепче прижала к себе Лайсу, готовясь бежать, драться — сделать все необходимое, чтобы уберечь ее.

Фигура приближалась — быстро и целеустремленно. Женщина, поняла я; ее плащ развевался позади, как темные крылья. Из тени капюшона показалось знакомое лицо — осунувшееся от тревоги, но до боли желанное.

— Изольда, — выдохнула я, и от облегчения у меня подогнулись колени.

Она резко остановилась, ее рука метнулась ко рту.

— Мирей? О, слава богам.

Мы столкнулись на полпути, руки Изольды обвили и меня, и Лайсу в крепком объятии, которое говорило о страхе и облегчении, слившихся в одну всепоглощающую эмоцию. Она отстранилась, ее серо-зеленые глаза пробежались по моему лицу, отмечая мой растрепанный вид и неприкрытый ужас, который я не могла скрыть.

— Я была с Томасом, когда услышала шум, — сказала она низким, паническим голосом. — Я везде тебя искала. Дворец кишит ноктарскими солдатами. Говорят, король схвачен, что…

— Я знаю, — перебила я ее, помня о внимательных ушах Лайсы. — Изольда, ты должна увести ее отсюда. Сейчас же. Увези ее далеко от Варета.

Взгляд Изольды упал на Лайсу, которая лишь крепче в меня вцепилась.

— Конечно, — ответила она без колебаний. — Томас подготовил лошадей. Мы молились, чтобы найти тебя.

— Только Лайсу, — настояла я. — Я не могу поехать с вами.

Она резко повернула ко мне голову.

— Нет. Мирей, не говори глупостей. Ты не можешь здесь остаться…

— Я должна. — Я сильно сжала ее запястье. — Вален будет меня искать. Он никогда не остановится. Но Лайса… — Я посмотрела на сестру, свернувшуюся у меня на груди. — Она всего лишь ребенок. С тобой она может ускользнуть от его внимания. Вы можете сойти за мать с дочерью. Найдите убежище в Истмарке или за горами.

Губы Изольды приоткрылись, лицо исказилось от понимания.

— Ты возвращаешься к нему. После того, что он сделал.

— У меня нет выбора, — сказала я, и эти слова были горькими на вкус. — Он мой муж. И пока я у него, он, возможно, не станет слишком усердно искать вас.

— Он убьет тебя, — прошептала она.

Я покачала головой.

— Нет. Он мог бы сделать это уже давно. Я нужна ему живой. — По причинам, которых я все еще до конца не понимала. Причинам, от которых у меня по коже бежали мурашки, когда я вспоминала голод в его глазах, собственническую хватку его рук.

Лайса зашевелилась у меня на руках, ее маленькое личико повернулось ко мне.

— Мири? Ты не поедешь?

Я опустилась на колени, осторожно поставив ее на землю, но не размыкая объятий. Ее тепло, ее запах, мягкость ее волос — я вдавила все это глубоко в память, отчаянно желая закрепить этот момент там, где его не тронет время.

— Прости, малышка, — сказала я, заставляя себя улыбнуться. — Но леди Изольда отвезет тебя в приключение. Вы будете кататься на лошадях, увидите горы и будете есть ягоды, пока у вас пальцы не станут красными.

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она, и ее нижняя губа задрожала.

— Я знаю, — сдавленно произнесла я. — И я больше всего на свете хочу остаться с тобой. Но иногда… — Я с трудом сглотнула, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. — Иногда нам нужно быть храбрыми и делать трудные вещи.

— Как прятаться от плохих людей?

— Да, — сказала я, заправляя ей за ухо выбившуюся прядь. — Именно так. Ты была такой храброй, а теперь мне нужно, чтобы ты была храброй еще немного. Пока я не смогу за тобой приехать. Ты сможешь сделать это для меня?

Она помедлила; новые слезы побежали по ее щекам.

— Ты обещаешь? Обещаешь, что приедешь?

Мое сердце разбилось вдребезги, но я натянула улыбку поверх острых осколков, вытирая слезы с ее лица.

— Обещаю.

Она смотрела на меня глазами, слишком мудрыми для трех лет. Слишком проницательными, словно знала, о чем я недоговариваю. Медленно она подняла руку, выставив мизинец в мою сторону.

— Обещаешь на мизинчиках?

Улыбка сползла с моего лица, и я почувствовала, как внутри меня что-то надломилось. Что-то, что, как я точно знала, уже никогда не починить. И все же я сцепила свой мизинец с ее, скрепляя клятву, которую, как я знала, не смогу сдержать. Не в этой жизни.

Она торжественно кивнула и прошептала так тихо, что я почти не расслышала:

— Обещания на мизинчиках всегда сбываются.

Притянув ее к себе, чтобы она не видела моих слез, я поцеловала ее в лоб, задерживаясь ровно настолько, чтобы запомнить ощущение от нее. Затем я передала ее Изольде, которая прижала ее к себе с нежной твердостью, которая успокоила меня, даже когда сломала еще больше. Наши глаза встретились — ее были полны скорби, мои полны капитуляции.

— Бегите из Варета немедленно, — сказала я ей. — Не оглядывайтесь.

Изольда кивнула, слезы свободно текли по ее лицу. — Я буду защищать ее ценой своей жизни.

— Я знаю, что будешь. — Я сжала ее руку.

Приглушенный крик со стороны дворца напомнил нам о шаткости нашего положения. Изольда взглянула в сторону звука, затем снова на меня.

— Еще есть время, — сказала она. — Поехали с нами. Пожалуйста.

На мгновение я заколебалась. Мысль о свободе, о побеге от Валена, от ужаса, который он выпустил на свободу, была такой, такой соблазнительной. Но затем я представила, как он охотится за нами, его ярость, когда он нас найдет, то, что он может сделать с Лайсой и Изольдой, чтобы наказать меня.

— Уходите, — сказала я, вставая и делая шаг назад. — Сейчас.

Изольда задержала на мне взгляд еще на один удар сердца, затем кивнула.

— Да хранят тебя боги, Мирей.

— И тебя, — прошептала я в ответ.

Я смотрела, как она подняла Лайсу на руки и побежала к конюшням, где ее любовник ждал с лошадьми, которые могли бы увезти их в безопасность. В дверях Изольда остановилась и оглянулась. Я подняла руку в знак прощания, заставляя себя оставаться на ногах, казаться сильнее, чем я была на самом деле.

Маленькое личико Лайсы выглядывало из-за плеча Изольды; ее полные слез глаза не отрывались от моих, пока они не исчезли в темноте конюшни. Мгновением позже я услышала тихий стук копыт по утрамбованной земле, приглушенный тканью, которой были обмотаны копыта лошадей — трюк, которому любовник Изольды, должно быть, научился в молодости.

Только когда я убедилась, что они в безопасности, я позволила себе опуститься на колени; влажная земля просочилась сквозь тонкий шелк моего халата. Слезы, которые я сдерживала ради Лайсы, теперь реками потекли по моим щекам.

Я сделала для них все, что могла. Теперь мне предстояло взглянуть в лицо тому, что осталось от моей жизни, мужу, который разрушил все в одну ночь предательства.

Я поднялась на дрожащих ногах, мои слезы высохли так же быстро, как и появились, и повернулась обратно ко дворцу, к Валену. Каждый шаг казался движением в глубокой воде, мое тело бунтовало против направления, которое выбрал мой разум. Но я заставляла себя идти вперед, обратно к монстру, за которого я вышла замуж, к человеку, который теперь держал судьбу того, что осталось от Варета, в своих окровавленных руках.

Я предстану перед ним не как дрожащая невеста, поддавшаяся его прикосновениям, а как дочь Варета. С ледяными венами и жаждой мести в сердце.

Если я не смогу сбежать от него, я найду другой способ выжить. Я стану той, кем должна быть, и однажды заставлю его заплатить за то, что он сделал.

Цена мести

Мраморные ступени под моими босыми ногами были холодными и скользкими от крови — моей или чужой, я уже не могла разобрать.

Каждый шаг оставлял за мной багровые отпечатки, словно жуткие хлебные крошки, отмечающие мой путь к замку, который я когда-то неохотно называла домом. Ступни пронзала боль там, где в них впились осколки стекла и обломки, но я приветствовала ее. Физическая агония была тупым контрапунктом бушующей внутри меня буре, напоминанием о том, что я все еще жива, когда так много других — нет.

Я подошла к парадным дверям замка; мой шелковый халат развевался вокруг меня на ночном ветру. Ткань местами прилипла к коже, все еще влажной от пота и страха — этот деликатный материал никогда не предназначался для бега по темным коридорам. Луна висела у меня за спиной — раздутая и желтая, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись ко мне цепкими пальцами.

Ноктарские стражники, дежурившие у входа, напряглись при моем приближении; их темные доспехи тускло поблескивали в свете факелов. Их руки легли на оружие, лица были наполовину скрыты под шлемами, но их глаза следили за мной, как волки за раненой добычей. Я не сбавила шаг.

— Отойдите, — скомандовала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я себя чувствовала. Когда один из них потянулся ко мне, я прошипела: — Не прикасайтесь ко мне. Я в состоянии дойти до своего мужа без посторонней помощи.

Слова на вкус были как пепел. Муж. Титул, дарованный всего несколько часов назад на церемонии, которая теперь казалась ночным кошмаром.

К моему удивлению, они повиновались, расступившись передо мной. Я знала: не из уважения, а из страха перед ним. Вместо этого они пошли по бокам, образовав мрачную процессию, пока мы двигались по знакомым коридорам, теперь запятнанным смертью. В замке стояла жуткая тишина: привычная суета слуг и придворных сменилась удушающим безмолвием, прерываемым лишь тяжелой поступью закованных в броню сапог и шлепаньем моих босых ног по камню.

Тела лежали там, где упали. Слуги, стражники, дворяне — люди Валена не делали различий. Я заставляла себя смотреть в каждое лицо, мимо которого мы проходили, чтобы запечатлеть их в памяти. По крайней мере, я была им это должна.

Они привели меня в большой тронный зал; путь тянулся, как лихорадочный сон, время изгибалось и искажалось вокруг меня, пока я вдруг не оказалась перед массивными дубовыми дверьми. Стражники распахнули их без всяких церемоний, и я шагнула в комнату, которая поколениями была сердцем власти Варета.

Зал был залит тенями, освещаемый лишь редкими факелами, которые отбрасывали больше тьмы, чем света. В дальнем конце, восседая на богато украшенном троне моего отца так, словно был для этого рожден, находился Вален. При виде него меня прошило током. Не от страха, хотя, возможно, так и должно было быть, а от чего-то более сложного — запутанного узла ярости и отчаяния, который я даже не знала, как начать распутывать.

В руках он лениво вертел корону моей матери. Его пальцы скользили по замысловатым узорам почти с любовью, в то время как его собственная железная корона — суровая и жестокая — покоилась на его челе, как физическое воплощение его жестокости.

Когда я вошла, он поднял на меня глаза, и его губы изогнулись в медленной, восхищенной улыбке. Это была улыбка хищника, загнавшего добычу в угол после долгой охоты — удовлетворенного, но все еще жаждущего убийства. Он не сделал попытки подняться с трона, просто наблюдая за моим приближением тем тревожным взглядом, который, казалось, видел сквозь плоть до самых костей.

А потом я увидела их.

На коленях перед помостом, связанные и с кляпами во рту, стояли мой отец, королева Ира, принцесса Корделия и четверо моих сводных братьев. Их дорогие одежды были порваны и перепачканы, лица отмечены кровью и ужасом. Короны отца не было, его волосы с сединой слиплись. Ира все еще была в своих драгоценностях, хотя теперь они, казалось, насмехались над ней, сверкая в свете огня, пока она дрожала. Идеальное самообладание Корделии было разбито вдребезги: по лицу текли слезы, размазывая косметику, которую она так тщательно наносила для свадебного пира. Мои сводные братья, в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет, жались друг к другу, младший беззвучно рыдал.

От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Я никогда их особо не любила — презрение Иры и зависть Корделии позаботились об этом, — но я никогда не желала им такого. Они все еще были моей кровью, все еще частью гобелена моей жизни, какими бы истрепанными ни были эти нити.

Ужас свернулся узлом в животе, когда я заставила себя продолжать идти; каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Реальность момента сомкнулась вокруг меня, словно ножны, лезвие понимания прижалось к горлу. Это не было импульсивным насилием, хаотичными последствиями завоевания. Это было расчетливо, лично — живая картина, устроенная специально к моему возвращению.

Я обвела комнату взглядом в поисках хоть каких-то следов Дариуса, но его нигде не было видно. Он сбежал? Или уже пал от ноктарских клинков? А может, его держали где-то в другом месте, в ожидании отдельного наказания? Неопределенность глодала меня, хотя я не могла позволить себе зацикливаться на этом. Мое внимание должно было оставаться на непосредственной угрозе.

Когда я наконец дошла до конца помоста, Вален встал, с плавной грацией разворачивая свою высокую фигуру с трона. Он спустился по ступеням, пока мы не оказались лицом к лицу — достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела, и ощутить металлический запах крови, который теперь цеплялся к нему.

— Моя королева возвращается, — сказал он голосом мягким, но легко разносящимся по безмолвному залу. — Я уж начал думать, что ты сбежала.

Его рука поднялась — нежно убрала волосы с моих плеч; пальцы задержались на шее, где пульс выдавал мой страх. Затем с пугающей осторожностью он водрузил корону моей матери мне на голову, поправляя ее, пока она не села идеально, словно это была не более чем обычная коронация.

— Вот так, — пробормотал он, не сводя с меня глаз. — Так, как и должно быть.

Его прикосновение переместилось на мой халат — он разгладил смятый шелк, затянул пояс на талии почти заботливым жестом, словно недовольный холодом, коснувшимся моей обнаженной кожи. В этой нежности, в этой пародии на заботу посреди устроенной им бойни, было что-то глубоко неправильное.

Корделия издала приглушенный звук отвращения сквозь кляп, и взгляд Валена метнулся через мое плечо; выражение его лица на мгновение ожесточилось, прежде чем снова стать непроницаемым.

— Я тут думал, что делать с твоей семьей, — сказал он светским тоном, словно обсуждая планы на ужин, а не убийство. — Изначально я думал, что публичная казнь будет вполне уместна — послание всем, кто может задумать выступить против Ноктара. Но потом я понял, насколько это… банально. Мы заслуживаем чего-то особенного в день нашей свадьбы, не так ли?

Я промолчала, чувствуя в его словах ловушку. Мое молчание его не остановило.

— Раньше, — сказал Вален, шагнув ближе, так что его губы почти коснулись моего уха, — я бы, возможно, позволил тебе пощадить одного в качестве свадебного подарка. В знак моей щедрости. Но поскольку ты сочла нужным обеспечить побег маленькой принцессе… — Он отстранился, изучая мое лицо. — Ты сама распорядилась моим милосердием.

Лед сковал мои вены. Он знал. Конечно, он знал. Знал ли он об этом с самого начала? Позволил ли он мне думать, что я действую хитро, позволил ли поверить, что я спасаю Лайсу и Изольду, только для того, чтобы выследить их, как только я вернусь?

Он наклонился вперед, так что наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга; его дыхание согревало мою кожу.

— Должен ли я послать своих людей за ними? За маленькой принцессой и твоей верной подругой? Полагаю, они не ушли далеко. Леса коварны ночью, особенно для женщины, обремененной ребенком.

Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Я не могла позволить ему увидеть мой страх за них, не могла дать ему такую власть надо мной. Вместо этого я заставила свои черты лица принять маску осторожного безразличия, опустив ресницы — в надежде, что это сойдет за покорность, а не за расчетливость.

— Я была бы очень рада, если бы вы позволили им уйти, — сказала я, настроив голос так, чтобы звучать кротко, скромно — так, как я никогда не звучала. — Они не представляют угрозы ни для вас, ни для вашего правления.

Вален долго изучал меня, его темные глаза искали в моих ложь. Затем его улыбка смягчилась, став почти ласковой в своей кажущейся искренности.

— Я сделаю все, чтобы угодить тебе, — сказал он, и его большой палец погладил мою нижнюю губу — ласка, которая была одновременно и угрозой, и обещанием. — Считай, что дело сделано. Они могут жить… пока что. В конце концов, что бы я был за муж, если бы отказал своей невесте в ее первой просьбе за пределами спальни?

Смесь стыда и облегчения захлестнула меня — коктейль настолько мощный, что я едва не покачнулась на ногах. Я знала, что не могу доверять его слову, не могу быть уверена, что это не очередная жестокая игра. И все же это было все, что у меня оставалось. Эта хрупкая надежда, что Лайса и Изольда смогут спастись от кровопролития, поглотившего Варет, смогут унести с собой ту малую частицу того, что когда-то было.

Вален отступил на шаг; в его глазах блестело жестокое веселье, пока он изучал меня.

— Хочешь умолять о жизнях остальных членов своей семьи?

Этот вопрос повис в воздухе между нами — ловушка, наживкой в которой служила ложная надежда. Я изо всех сил старалась сохранить голос ровным, ответить на его небрежную жестокость собственным безразличием.

— А это что-то изменит? — спросила я, выдерживая его взгляд, не вздрагивая. Мраморный пол был скользким под моими кровоточащими ногами, но я отказывалась переносить вес или подавать какие-либо признаки дискомфорта.

Его улыбка стала шире, обнажив слишком белые, слишком идеальные зубы, как у зверя, никогда не знавшего голода.

— Нет, — признал он, казалось, довольный моей проницательностью. — Но я бы с удовольствием посмотрел, как ты попытаешься.

За его глазами скрывалось что-то древнее и ужасное, что-то, что я мельком увидела во время нашей консумации, но отмахнулась от этого. Теперь же, окруженная смертью и обещанием еще больших смертей впереди, я больше не могла отрицать, что в человеке, называвшем себя моим мужем, было нечто нечеловеческое.

Я медленно выдохнула, отмеряя каждый вдох, чтобы не закричать. Моя семья стояла на коленях позади меня, их страх был осязаемым присутствием, давящим мне в спину. Я не смотрела на них. Не позволяла себе представлять их последние мгновения. Вместо этого я выдерживала взгляд Валена, как будто силой одной лишь воли могла разгадать его истинные намерения.

— Зачем вы это делаете? — Вопрос вырвался сырым и полным ужаса, мое самообладание дало трещину всего на одно мгновение.

Его смех разнесся по залу, отражаясь от каменных стен и ползя по моему позвоночнику ледяной стужей. Это был не тот сдержанный, элегантный смешок, который он использовал на свадебном пиру, а что-то более древнее, более дикое — звук, которому не место в человеческом горле.

— А вот это, — сказал Вален, медленно обходя меня по кругу, — вопрос к твоему отцу. — Он остановился позади меня; его дыхание согревало мою шею, когда он медленно развернул меня лицом к моей семье. — Хотя я не думаю, что ты получишь от него вразумительный ответ.

Что-то в его тоне заставило меня повернуться к нему, и то, что я увидела, заморозило кровь в моих жилах.

Вален… менялся.

Воздух вокруг него пошел рябью, как марево над летними камнями, его очертания размывались и смещались. Казалось, кожа, которую он носил, была лишь сбрасываемым костюмом, а реальность отслаивалась, обнажая нечто более необъятное, нечто неземное. Он стал выше, кожа потемнела до насыщенного цвета полированной меди, пронизанной тем, что казалось расплавленным золотом под поверхностью. Черты его лица заострились: скулы стали как лезвия бритвы, линия челюсти — жестокой. Но сильнее всего преобразились его глаза. Белки исчезли, радужки расширились, пока весь его взгляд не превратился в бесконечную черную пустоту, словно смотришь в пространство между звездами; мои губы приоткрылись в недоверии.

Я не верила в богов. Никогда не верила. Даже когда жрецы говорили о них приглушенными, благоговейными тонами, даже когда мои наставники пересказывали легенды об их жестоких играх и переменчивой благосклонности, я отвергала их как истории, придуманные для объяснения того, что люди не могли понять, и для контроля над теми, кто был слишком напуган, чтобы задавать вопросы. Старые религии, забытые верования — они были лишь пережитками более суеверного времени, не более того.

И вот передо мной стояло доказательство моего высокомерия — ужасное и величественное в своей истинности, которую я узнавала по древним текстам.

Бог Крови и Завоеваний, Вхарок, стоял на месте моего мужа.

Мои колени грозили подогнуться, но я зафиксировала их, отказываясь проявлять слабость. Мой разум лихорадочно метался, пытаясь примирить то, что я знала, с тем, что я видела. Если Вален был Вхароком, если Бог Крови маскировался под короля Ноктара, то все, что я думала, что понимаю об этом мире, о нашем браке, о политике между нашими королевствами, было ложью, вплетенной в куда более масштабный гобелен обмана.

Сдавленный крик прорезал зал, отвлекая мое внимание от Бога-Короля передо мной. Мой отец весь подобрался, его попытки вырваться внезапно стали безумными, отчаянными. В его глазах, обычно таких холодных и расчетливых, читались узнавание и неприкрытый ужас. Не страх короля перед поражением, а первобытный ужас человека, столкнувшегося с ночным кошмаром, который он считал давно похороненным.

Он знал.

Мой отец знал его.

Бог спустился с помоста нарочитыми шагами, каждый был достаточно тяжелым, чтобы послать легкую дрожь по каменному полу. Он прошел мимо меня; его внимание было полностью приковано к связанному королю у его ног. Температура в комнате, казалось, повысилась, бисеринки пота на моем лбу резко контрастировали с холодом, который я испытывала ранее.

Вхарок присел на корточки перед моим отцом, склонив голову в жесте настолько неземном, что я едва могла поверить, что когда-либо считала его человеком.

— Рад видеть, что ты помнишь меня. Семь лет — это слишком долго, чтобы проводить их порознь. — Его голос был мурлыканьем, почти насмешливым, хотя под поверхностью скрывалось что-то древнее.

Мой отец стал вырываться еще сильнее, его запястья кровоточили там, где веревки врезались в плоть. Он попытался что-то сказать сквозь кляп, издавая лишь приглушенные звуки отчаяния. Рядом с ним Ира и Корделия обменялись сбитыми с толку взглядами сквозь слезы, а мои сводные братья сбились еще плотнее, как будто их близость могла хоть как-то защитить их от разворачивающегося ужаса.

— Я говорил тебе, что вернусь, — продолжил Вхарок, протянув руку, чтобы коснуться лица моего отца с нежностью, которая была страшнее насилия. — Я говорил тебе, что придет час расплаты за то, что ты сделал. За цепи, за алтари, за кровь, которая никогда не прекращалась. — Он провел пальцем по щеке моего отца, вскрывая плоть, казалось, даже не разрезая кожу. — Ты думал, я забыл? Или что боги не сдерживают своих обещаний?

Эти слова не имели для меня никакого смысла. Цепи? Алтари? Какая связь могла быть у моего прагматичного, скептичного отца с этим существом древней силы?

— Но я должен поблагодарить тебя, — прошептал Вхарок, склонившись ближе к уху моего отца. — Если бы ты не был так одержим властью, ты бы никогда не стал искать меня. Ты бы никогда не вытащил меня в свое царство смертных, не привязал к своей воле, думая, что я смогу помочь тебе завоевать этот мир. — Улыбка разрезала его лицо. — И я бы никогда не нашел твою дочь.

Взгляд Вхарока на мгновение метнулся ко мне, и в этих бездонных глазах промелькнул расчет.

— Она понятия не имеет, не так ли? Ты скрыл это от нее.

Он снова повернулся к моему отцу, наклонившись еще ближе, так что его губы почти касались отцовского уха, и прошептал что-то, чего я не смогла разобрать — что-то, предназначенное только для него. Что бы это ни было, от этого глаза моего отца расширились еще больше, а из-за кляпа вырвался звук, похожий на крик раненого животного.

Вхарок продолжил, уже громче, чтобы все могли слышать:

— Я сделаю ей все то же самое, что ты сделал со мной. — Он слегка отстранился; его жестокая улыбка стала шире, когда он оглянулся через плечо, чтобы встретиться со мной взглядом. — К счастью для нас, ты будешь свидетелем каждого момента моей мести, поскольку я не думаю, что твою душу заберут в ближайшее время.

Приглушенные крики моего отца прорезали комнату — звук по ту сторону страха, по ту сторону отчаяния. Звук человека, который вдруг понял, что смерть не станет его спасением, а лишь началом его страданий.

Как такое происходило? Что происходило?

Вхарок выпрямился, его форма снова пошла рябью, пока он вновь не предстал в облике Валена — маске, которую он выбрал для ношения в этом мире смертных. Переход был настолько плавным, настолько полным, что, если бы я не видела его истинную форму своими собственными глазами, я могла бы усомниться в том, что это вообще произошло.

Без предупреждения, без всяких церемоний Вален обнажил меч — клинок из странного темного металла, который, казалось, поглощал свет. Звук, с которым он покинул ножны, был похож на вздох, почти чувственный в своем предвкушении.

И одним плавным движением лезвие опустилось по идеальной дуге.

Удар был таким быстрым, таким точным, что на мгновение ничего не произошло. Затем, словно время догнало действие, из отрубленной шеи моего отца фонтаном хлынула кровь, а его голова покатилась по каменному полу с влажным стуком, который, как я знала, будет преследовать меня в кошмарах вечно. Глаза моего отца были все еще открыты, он все еще был в сознании, его губы все еще двигались, произнося, возможно, мое имя, или проклятие, или мольбу о прощении. Я никогда этого не узнаю.

Тронный зал взорвался криками.

Самообладание Иры полностью рухнуло; ее визг пронзил воздух, когда она бросилась к телу моего отца, не обращая внимания на путы. Корделия рухнула вперед, давясь рвотой из-за кляпа во рту, в то время как мои сводные братья вопили и бились, пытаясь отползти от расползающейся лужи крови, которая тянулась к ним цепкими пальцами.

Я стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Это был мой отец — отстраненный король, который никогда не проявлял ко мне любви, даже не позволил мне носить свою фамилию. Который водрузил корону моей матери мне на голову, прежде чем отдать меня монстру, который, как оказалось, все это время был его врагом. Он не был хорошим отцом или даже просто хорошим человеком, но его кровь теперь пачкала пол тронного зала, и скоро, я знала, к нему присоединится остальная часть моей семьи.

Словно повинуясь невидимому приказу, ноктарские стражники начали действовать с ужасающей эффективностью. Сталь блеснула в свете факелов, и один за другим члены моей семьи оседали на камень безжизненными кучами. Сначала Ира, затем Корделия, потом мои братья по старшинству — младший последним, его маленькое тельце упало поверх братьев и сестер в гротескной куче конечностей и крови.

Все было кончено в считанные мгновения. Шесть жизней оборвались в промежутке между одним вздохом и следующим.

Я не закричала. Не упала в обморок. Не рухнула на колени в отчаянии. Я стояла, пригвожденная к месту, пока запах крови наполнял воздух, густой и медный на моем языке. Что-то внутри меня стало очень тихим, очень неподвижным. Пространство за пределами шока или горя, где пустила корни холодная, ясная уверенность. Я запомню это. Я пронесу этот момент с собой, как клинок у сердца, и однажды, каким-то образом, я заставлю Валена — Вхарока — заплатить за каждую каплю крови, пролитую этой ночью.

Посреди этой бойни Вален повернулся ко мне; его лицо никак не выдавало того, что только что произошло. С таким же успехом он мог бы осматривать в меру интересную картину или размышлять о том, какое вино подать к ужину, а не стоять в озере крови моей семьи.

— Воссоединения бывают такими утомительными, — заметил он, вытирая клинок о то, что когда-то было самым изысканным нарядом Корделии. — Но необходимыми, я полагаю. Закрытие гештальтов перед тем, как мы начнем нашу совместную жизнь. — Он вложил меч в ножны и подошел ко мне, остановившись в шаге от меня. — Похоже, нас ждет неприятный медовый месяц, моя королева. Мне нужно так много тебе рассказать, так многое показать. — Он протянул руку, очертив изгиб моей щеки пальцем, который оставил после себя мокрый след. — Но сначала я должен выполнить свои обещания, данные твоему отцу.

По какому-то невидимому сигналу стражники схватили меня сзади, грубые руки впились в мои предплечья с силой, оставляющей синяки. Я не сопротивлялась, когда они потащили меня назад к дверям, прочь от тронного зала, превратившегося в склеп. Какой в этом был смысл? Я была в меньшинстве, я уступала в силе — смертная в лапах сил, которые я только начинала постигать.

Но я не опустила взгляд. Не склонила голову. Пока они тащили меня во тьму коридора, мои глаза оставались прикованными к глазам Валена, и между нами состоялся безмолвный обмен обещаниями.

Это еще не конец.

Двери тронного зала захлопнулись за мной, и стражники продолжили свою мрачную процессию по коридорам, которые когда-то были моим домом. Куда они меня вели, я могла только гадать. В подземелья, возможно, или в какую-нибудь специально подготовленную камеру, где Вален мог продолжить ту извращенную игру, которую он начал.

Затем что-то ударило меня по затылку, достаточно сильно, чтобы перед глазами взорвались звезды. Я споткнулась, мои колени наконец-то подогнулись. Когда сознание начало ускользать от меня, моей последней мыслью была корона моей матери, все еще покоящаяся на моей голове.

А потом все померкло.

Часть вторая. Отчаявшиеся.

Каменные объятия

Я очнулась в темноте, настолько абсолютной, что казалось, будто я тону.

Легкие сжались, борясь с давлением бесконечного мрака, а в голове все кружилось — я не могла понять, где нахожусь и как сюда попала. Камень подо мной со злобной эффективностью вытягивал тепло из тела, а спертый воздух, густой от запаха гнили, въедался в нос. На одно милосердное мгновение я ничего не помнила.

Затем расцвела боль — симфония телесных мук, просыпающихся одна за другой. Мои стертые в кровь, израненные ступни. Синяки, расцветающие на ребрах и руках. Жгучая жажда, превратившая язык в наждачную бумагу. Я пошевелилась, и тонкий шелк халата царапнул кожу, как мешковина. Движение вызвало приступ тошноты, и я свернулась калачиком на боку, прижавшись щекой к влажному камню, словно его холод мог стать якорем, удерживающим меня в сознании.

Подобно приливу, хлынули воспоминания, одно ужаснее другого. Мои свадебные клятвы, произнесенные с пустой убежденностью. Кровь, смешивающаяся с кровью, когда Вален привязывал меня к себе. Внезапные, жуткие крики, разорвавшие тишину замка. Мой отчаянный бег по коридорам; я куталась в шелковый халат, оставляя кровавые следы на мраморных полах в поисках Лайсы.

Я вспомнила, как нашла свою младшую сестру в укрытии, ее маленькое тельце дрожало от страха. Я вспомнила залитое слезами лицо Изольды, когда она забрала Лайсу из моих рук. Я вспомнила жестокую окончательность в глазах Валена, когда он казнил мою семью одного за другим, их тела оседали на пол тронного зала, как брошенные куклы.

Звук, средний между криком и рыданием, вырвался из моего горла, и я ударила ладонью по каменному полу, приветствуя острую боль, прострелившую руку. Боль означала, что я жива. Боль означала, что все это реально.

— Нет, — прошептала я, и это слово царапнуло пересохшее горло. — Нет, нет, нет.

Я заставила себя сесть, игнорируя протест измученных мышц. Вытянула руки, слепо шаря в удушающей темноте. Каменная стена справа. Камень подо мной. Я поползла вперед на коленях, ощупывая землю перед собой, пока руки не наткнулись на холодный металл. Прутья. Железные прутья толщиной с мое запястье, глубоко вмурованные в камень с обеих сторон.

Камера. Я была в камере в подземельях дворца Варета. Подземельях, о которых я слышала только шепотом; туда бросали гнить и быть забытыми предателей и врагов короны.

Но я и была короной. Или была ею, в течение одного пропитанного кровью дня.

Я обхватила прутья пальцами и потрясла их со всей силой, какую только давало отчаяние. Они даже не дрогнули. Я протиснула лицо между ними, вглядываясь в темноту, которая не предлагала никакого облегчения.

— Стража! — Мой голос сорвался, превратившись в жалкое карканье, которое не разнесется за пределы камеры. Я с трудом сглотнула и попыталась снова: — Вален! Трус! Выпусти меня!

Ответом мне была лишь тишина, нарушаемая лишь отдаленным капаньем воды да копошением невидимых паразитов в стенах. Я колотила кулаками по прутьям, пока боль не начала отдаваться в руках, но холодное железо не поддавалось. Колени ныли от каменного пола, но я не могла заставить себя отступить обратно в угол, где очнулась.

Я продвинулась влево, следуя вдоль решетки, нанося на карту размеры своей тюрьмы. Камера была маленькой — я бы оценила ее всего в шесть шагов в любом направлении. Три стены из сплошного камня, одна стена из прутьев, выходящая на то, что я предполагала коридором. Ни одного окна. Ни кронштейна для факела. Ничего, кроме темноты и обещания медленной, истощающей смерти.

Мое дыхание стало более частым, поверхностным. Стены, казалось, давили внутрь. Я представила тяжесть дворца над собой, тонны камня, отделяющие меня от неба. Увижу ли я когда-нибудь снова солнечный свет? Почувствую ли ветерок на своем лице? Или я умру здесь, одна в темноте, мое тело будет забыто, пока от него не останутся только кости?

Нет. Я не умру. Не так. Не тогда, когда Лайса где-то там и нуждается во мне.

Лайса. Мысль о ней была уколом света в удушающем мраке. Я держала ее, чувствовала ее маленькое, теплое тельце, прижатое к моему, когда несла ее сквозь хаос той ночи. Я передала ее в надежные руки Изольды. Я смотрела, как они исчезают в ночи.

Они спаслись. Они должны были спастись. Альтернатива была немыслимой.

Я опустилась на пол, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и подтянула колени к груди. Тонкий шелковый халат не давал тепла, но я все равно обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую тело.

— Они в безопасности, — пробормотала я, словно произнесение этих слов вслух могло сделать их правдой. — Лайса в безопасности. Изольда защитит ее.

А как же остальные? Мой отец, чья голова была отсечена одним ударом меча Валена. Королева Ира, ее элегантные черты лица исказились от ужаса в последние минуты жизни. Корделия, моя сводная сестра, которая никогда не любила меня, но не заслуживала такого конца. Мои сводные братья, слишком маленькие, чтобы понимать силы, принесшие смерть на их порог. Все мертвы, их кровь впитывается в пол тронного зала, пока я смотрела на это, абсолютно беспомощная.

И Вален. Король Ноктара Вален. Мой муж. Бог в смертной плоти.

Истерический смешок вырвался из груди. Бог. Я вышла замуж за бога. Того, кто вырезал мою семью до того, как высохла кровь нашего ритуала связывания. Того, кто бросил меня в мои же собственные подземелья. В какой кошмар я вляпалась? Что это за адская сказка?

Я знала о Боге Крови и Завоеваний только по изображению, которое нашла в кабинете отца. Варет был королевством, поклонявшимся Богиням-Близнецам, и любое изучение других богов было практически запрещено. По сути, я ничего не знала о том, за кого вышла замуж, и чувствовала себя в крайне невыгодном положении.

Я вздохнула, устраиваясь поудобнее в ожидании мужа.

Я не знала, сколько времени прошло, пока я сидела там, потерянная во тьме. Возможно, часы. Может быть, дни. Голод грыз желудок, а жажда царапала горло, как когтями. Я то проваливалась в легкий, беспокойный сон, то выныривала из него, вздрагивая от малейших звуков — писка крысы, отдаленного эха закрывающейся двери, скрипа оседающего древнего дворца.

В какой-то момент я уползла обратно в угол, где очнулась впервые, свернувшись калачиком на влажном камне, сохраняя то немногое тепло, которое могло выработать мое тело. Я пыталась думать о побеге, о мести, о чем угодно, кроме сокрушительной тяжести горя и страха, но мои мысли разлетались, как листья в бурю, отказываясь собираться воедино.

Возможно, я спала, когда услышала это — отдаленный звук открывающейся двери, протестующий ржавый визг петель. Затем шаги. Медленные, размеренные, уверенные. Цоканье сапог по камню, приближающееся. Подходящее все ближе к моей камере.

Я заставила себя сесть, сердце колотилось о ребра. Свет пролился в коридор за моей камерой — не дневной, а теплое оранжевое свечение факела. Он резанул по глазам после столь долгого пребывания в темноте, и я подняла руку, чтобы прикрыться, щурясь от внезапной яркости.

Темная фигура шагнула в свет, и я узнала его мгновенно. Даже если бы я не видела его лица, я бы узнала разворот этих плеч, то, как именно он двигался. Воздух вокруг него, казалось, сгустился, заряженный силой, от которой волоски на моих руках встали дыбом.

Вален.

В одной руке он нес поднос, а в другой факел. Он вставил факел в кронштейн, который я не могла разглядеть в темноте, затем подошел к моей камере. Теперь я видела его ясно — резкие углы лица, полуночно-черные волосы, нечеловеческую неподвижность, с которой он наблюдал за мной. На нем была простая одежда: темные брюки и свободная рубашка, но держался он с высокомерием короля. Бога.

— Выглядишь ужасно, — сказал он, его голос был гладким и пропитанным весельем.

Я не ответила. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой страх или мою ярость.

Он вздохнул с преувеличенным терпением и поставил поднос. Небрежным движением он протолкнул его через небольшое отверстие у основания решетки — еда, вода и что-то сложенное сверху, похожее на одежду. Пародия на цивилизованность после того, что он сделал.

Я не пошевелилась, чтобы взять его, хотя пересохшее горло кричало о воде, а пустой желудок скрутило от запаха хлеба.

— Тебе нужно поесть, — сказал он, прислонившись к стене напротив моей камеры. — Морить себя голодом — бессмысленный жест.

Я подняла голову, встретившись с ним взглядом, несмотря на дрожь в конечностях. В свете факела его глаза блестели нечеловеческим блеском, как полированный оникс. Тяжесть его взгляда ползла по моей коже, как нечто живое, оценивающее, расчетливое.

— Скажи что-нибудь, — пробормотал он почти нежным тоном. — Я так ждал твоего острого язычка, моя королева.

Я заставила себя улыбнуться горькой, холодной улыбкой.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила я наконец; мой голос был лишь хрипом от того, каким он был раньше. — Что я благодарна за твое гостеприимство? Что мне нравится мое пребывание в твоей темнице?

Его смех был тихим и искренним, что почему-то делало его более пугающим, чем могла бы быть любая вспышка гнева.

— А вот и она. Я уж начал беспокоиться, что твой дух уже сломлен. Это было бы разочарованием.

Он подошел ближе к решетке, его пальцы скользнули над железом, словно приветствуя старого друга. Свет факела отбрасывал тень на половину его лица, превращая его черты во что-то древнее и злобное. Его глаза — эти нечеловечески темные глаза — изучали меня так, как можно изучать насекомое, приколотое к бархату, с отстраненным любопытством и спокойной уверенностью в том, что мне не сбежать.

Наконец он вздохнул.

— Ешь, жена. Голодовка ничего не изменит, и меньше всего — мои планы на тебя.

— Жена, — я выплюнула это слово, как яд. — Так вот кто я? Кровь на твоих руках еще не высохла, когда ты бросил меня сюда.

— Кровь — это основа всех значимых связей, — ответил он так, словно объяснял ребенку очевидные вещи. — Наша — пожалуй, самая значимая из всех.

Я смотрела на него, и отвращение расползалось по мне, словно лед по венам.

— Какая связь? Ты убил мою семью. Ты вырезал всех, кого я когда-либо знала.

— Не всех, — голос Валена был тихим, но с намеком. — Иногда я могу быть милосердным.

Мое сердце споткнулось в груди, но я сохранила лицо тщательно непроницаемым. Лайса. Изольда. Если он говорит мне это, значит, он их еще не поймал. Они все еще на свободе. Но как долго?

— Что тебе от меня нужно? — спросила я, ненавидя дрожь в своем голосе.

Вален присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с моим по ту сторону решетки.

— Многое, Мирей. Но сейчас я просто хочу, чтобы ты поняла свое положение.

От его близости у меня по коже побежали мурашки, но я отказалась отступать. Проявить слабость сейчас означало бы лишь подпитать ту больную игру, которую он затеял.

— Мое положение достаточно ясно, — сказала я. — Пленница. Вдова. Сирота. И все это благодаря тебе.

— Вдова? — Его улыбка была медленной и ужасной. — Я очень даже жив, моя королева.

— Мой муж умер в тот момент, когда показал себя монстром.

Что-то мелькнуло на его лице — не то чтобы гнев, а скорее рябь на той идеальной маске, которую он носил.

— Ты ничего не знаешь о монстрах. Но узнаешь.

— Я знаю все, что мне нужно. Я знаю тебя.

Он просунул руку сквозь прутья; его движение было слишком быстрым, чтобы я успела уклониться. Его пальцы схватили меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Его прикосновение обжигало, как металл, оставленный слишком долго на солнце, и я не смогла подавить гримасу боли. Его большой палец очертил линию моей челюсти с собственнической фамильярностью, от которой к горлу подступила желчь.

— Ты говоришь о монстрах так, словно это простые создания, — пробормотал он; его дыхание призраком коснулось моего лица. — Но монстрами становятся, Мирей. Они выковываются в огне предательства и закаляются во льдах одиночества. — Его хватка стала крепче — не настолько, чтобы оставить синяк, но достаточно, чтобы напомнить мне о его силе. — Спроси своего отца о монстрах. О, подожди — ты же не можешь.

Я отдернулась от его прикосновения, ненависть жгла мои вены, как яд.

— Не смей говорить о моем отце.

— Твой отец, — оборвал Вален, его голос внезапно стал острым как бритва, — прекрасно знал, что его ждет после того, как он продержал меня здесь так долго.

Я сглотнула, чувствуя вкус крови и страха. Сотня вопросов жгла мой разум, сотня проклятий ждала, чтобы быть брошенными ему в лицо. Но когда я наконец заговорила — голос мой был хриплым и срывался, — я спросила единственное, что имело значение.

— Что он с тобой сделал?

Он склонил голову, разглядывая меня.

— Твой отец, — сказал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, — был тем еще коллекционером. Ты знала об этом?

Я ничего не ответила. Я так мало знала о своем отце. Человек, который держал меня на расстоянии вытянутой руки всю мою жизнь, который выдал меня замуж за монстра ради политической выгоды, который умер, глядя на меня с чем-то похожим на страх и сожаление в глазах.

Он встал и начал расхаживать перед моей камерой; его движения были плавными и хищными. Каждый шаг — выверенный, размеренный, как будто в его распоряжении была вся вечность, что, как я полагаю, было правдой.

— Твой драгоценный король Эльдрин держал меня закованным в этих самых подземельях десятилетиями. — Его глаза блестели в свете факела, древние и ужасные. — Он связал меня железом и магией крови, и все ради жалких крох власти.

Я нахмурилась, плотнее запахивая халат, хотя и знала, что это бесполезный жест против холода и его пронзительного взгляда.

— Как такое возможно?

Внимание Валена вернулось ко мне, острое как лезвие.

— Твой отец был не единственным королем, одержимым божественным, богами. Есть много документов, описывающих, как нас поймать, но большинство терпит неудачу на практике. — Он хмыкнул, низким звуком, который, казалось, вибрировал в камне подо мной. — Эльдрин был просто… более амбициозен, чем большинство.

Я пошевелилась, поморщившись, когда стертые ступни царапнули по полу.

— Но ты же бог, разве нет? — спросила я, и эти слова все еще казались странными на языке. — Зачем ты позволил себя посадить в тюрьму? Почему ты просто не… — Я неопределенно махнула рукой, не в силах сформулировать, на что должен быть способен бог.

— Посадить в тюрьму. — Вален смаковал это слово, как хорошее вино. — Какой деликатный термин для того, что произошло на самом деле. Твой отец вырвал меня из моего покоя. Призвал меня, как какого-то низшего божка, а затем привязал к своей воле методами, которые… — Он сделал паузу, выражение его лица ожесточилось. — Скажем так, он был дотошен в своих допросах.

Смысл сказанного повис в воздухе между нами. Пытки. Мой отец пытал Валена в этих подземельях.

— Я не понимаю, — сказала я, мой голос напрягся от разочарования. — Если ты так могущественен, почему ты просто не сбежал?

Вален вздохнул, казалось, заскучав от моего вопроса.

— Некоторые клетки устроены сложнее, чем просто железные прутья, принцесса.

Этот Бог-Король так выводил из себя.

— Ты всегда говоришь загадками, Мясник?

Он усмехнулся, возобновив свое расхаживание.

— Отвечая на твой вопрос, птичка, эти подземелья были построены задолго до времени твоего отца — еще до того, как Варет стал королевством. В царствах смертных осталось только две камеры, способные удержать существ вроде меня. Мы с моими сородичами уничтожили все остальные, но эта все еще стоит. — Его взгляд скользнул к стене, отделявшей мою камеру от соседней.

— Но как? — продолжала давить я, нуждаясь в понимании. — Как можно посадить бога в клетку?

— Сама камера — это просто камень и железо, — объяснил Вален, и в его тоне появилась мягкая напевность. — Особенной ее делают руны, вырезанные в ее фундаменте, жертвы, похороненные под ее полом. Древняя сила, принцесса. Та, которую твои люди забыли — или предпочли забыть.

Я пыталась переварить эту информацию, примирить ее со всем, что я думала, что знаю о своем отце, о Варете, о мире.

— Почему твои… сородичи не пришли спасти тебя?

Улыбка Валена стала злобной, оскал зубов напомнил мне о его истинной природе.

— Не мне рассказывать эту историю, — сказал он, его голос внезапно похолодел.

Между нами повисла тишина, заполняемая лишь отдаленным капаньем воды. Я поймала себя на том, что смотрю на нетронутую одежду, которую он принес — простое платье из темной ткани, далекое от тех изысканных нарядов, которые я знала всю свою жизнь. Таким теперь будет мое существование? Пленница в подземелье своего бывшего дома, одетая в лохмотья, во власти мстительного бога?

— Значит, что потом? Ты ждал все это время, чтобы отомстить? — спросила я, пытаясь разобраться в этой запутанной истории. — Ты женился на мне только для того, чтобы… что? Заставить моего отца смотреть, как ты забираешь его королевство, прежде чем убить его?

Вален долго смотрел на меня; выражение его лица было непроницаемым.

— Месть — слишком простое слово для сложного желания, принцесса. — Он подошел ближе к решетке, обхватив железо пальцами. — Я хотел, чтобы твой отец узнал, каково это — потерять все. Почувствовать себя бессильным. Смотреть, как все, что он построил с помощью моей силы, рушится у него на глазах.

Я смотрела на него, на это существо, заявлявшее о своей божественности, но питавшее такую смертную ненависть. В мерцающем свете факела тени плясали на его лице, подчеркивая резкие углы скул, жестокий изгиб рта. Он выглядел совершенно человеком, даже красивым — холодной, опасной красотой.

— Мы действительно женаты? — спросила я наконец; вопрос был едва слышен. — В глазах богов и людей?

Вален встретил мой взгляд легкой, загадочной улыбкой.

— Мы женаты, — подтвердил он, — и останемся таковыми в вечности. Клятвы, которыми мы обменялись, связали нас так, как ты даже не можешь себе представить. Это были не просто красивые слова, принцесса.

Свинцовая тяжесть осела в груди. В вечности. Это слово эхом отдалось в моем сознании, как погребальный звон.

— Я уеду на какое-то время, — резко сменил тему Вален. — Государственные дела требуют моего внимания. Твое бывшее королевство само собой не управляется, в конце концов.

— Надолго? — спросила я, ненавидя отчаяние, закрадывающееся в мой голос.

Он пожал плечами — жест, странно человеческий для существа такой древней силы.

— На пару недель, возможно, дольше. Завоевание королевства требует внимания к деталям, а дворян Варета нужно… убедить, что их новый король здесь всерьез и надолго.

Мое сердце сжалось от мысли о том, что это может означать для моего народа, для граждан Варета, которые не имели никакого отношения ни к грехам моего отца, ни к мести Валена.

— Прежде чем я уйду, ты должна знать, — добавил он, — твоя сестра и ее спутники благополучно добрались до Дотры. — Тон его был небрежным, но глаза внимательно наблюдали за мной, оценивая реакцию. — Не благодари.

Я замерла; дыхание перехватило. Моя сестра была жива. В безопасности. Дотра была городом совсем рядом с Аноратом. Облегчение, нахлынувшее на меня, было таким сильным, что у меня закружилась голова, и мне пришлось прижаться ладонью к холодным железным прутьям, чтобы устоять на ногах.

— Ты говоришь мне это из доброты? — спросила я с подозрением к этой неожиданной милости. — Или это угроза?

Смех Валена был тихим и искренне удивленным.

— Вечно такая недоверчивая, моя королева. Считай это… бесплатно предоставленной информацией.

Я изучала его лицо, ища обман.

— Зачем тебе говорить мне это? Зачем вообще позволять им сбежать?

— Возможно, я не такой монстр, как ты думаешь, — сказал он, хотя его тон предполагал, что ему в общем-то плевать, что я о нем думаю. — А может, мне просто нравится давать тебе надежду. Охота всегда приносит больше удовлетворения, когда добыча верит, что у нее есть шанс.

Холодок пробежал по позвоночнику.

— Если ты причинишь им вред…

— То что? — перебил Вален; его голос по-прежнему звучал любезно, но с ноткой предупреждения. — Помни о своем положении, жена. У тебя нет ничего, чем ты могла бы торговаться, ничего, чем ты могла бы угрожать.

Он был прав, и мы оба это знали. Я была бессильна, заперта в клетке, в его власти.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался возле соседней камеры. Наклонившись близко к решетке, он улыбнулся — слабая, жестокая кривизна губ, от которой кровь стыла в жилах.

— Все еще отказываешься есть, как я погляжу, — пробормотал он тому, кто был внутри. — Такая гордость еще никому не сослужила хорошую службу, в том числе и тебе.

Затем он выпрямился, бросив на меня взгляд через плечо.

— В твоих же интересах держаться подальше от этой стены, принцесса. Некоторые вещи лучше не тревожить.

Мой пульс забился о ребра. Значит, я была не одна в этой тьме? Неужели в камере рядом с моей томился кто-то еще, кто-то, кто привлек особое внимание Валена? Кто-то еще, захваченный моим отцом?

С этими последними словами он ушел; тяжелая внешняя дверь закрылась за ним с окончательностью, которая, казалось, украла дыхание из моих легких. Темнота снова сомкнулась, но теперь она ощущалась иначе, заряженная осознанием чужого присутствия поблизости.

Тишина растянулась, заполняемая лишь сводящим с ума капаньем воды да беготней невидимых крыс. Я облизала губы, собираясь с духом, прежде чем подойти к стене, разделяющей наши камеры.

— Здесь кто-нибудь есть? — тихо позвала я, прижимаясь к камню.

Ответа не последовало, даже шороха движения. Неужели Вален просто затеял жестокую игру, пытаясь заставить меня поверить, что у меня есть союзник, друг в этой изоляции, только чтобы потом раскрыть очередной обман?

И тут раздался звук. Не голос, а медленный, размеренный скрежет. Металл о камень, ритмично и целенаправленно. Затем снова тишина.

Я затаила дыхание, ожидая, все чувства были обострены.

— Маленький олененок, — раздался наконец голос, такой тихий, что я едва его расслышала. Мужской голос, хриплый от долгого молчания, но под этой хрипотой скрывалась культура. — Заблудились в лесу, не так ли?

От этого насмешливого обращения по коже побежали мурашки. Он меня тревожил; мое тело немедленно распознало хищника в непосредственной близости. Но я не могла его видеть, не могла оценить, друг он или враг, смертный ли он или еще один плененный бог в смертной плоти.

— Кто вы? — спросила я, прижимаясь ближе к углу стены, где камень встречался с железом, силясь хоть мельком увидеть соседа.

Тихий, лишенный веселья смешок проплыл сквозь темноту.

— Никто, не имеющий значения. Просто еще один трофей в коллекции. Еще один пленник амбиций твоего отца.

Мое сердце упало. Еще одно обвинение в адрес отца, еще один слой к тайне явных грехов короля Эльдрина.

— Вы знали моего отца? — спросила я, отчаянно цепляясь за любую крупицу информации, которая могла бы пролить свет на этот кошмар.

Снова раздался скрежещущий звук, за которым последовал звон металла — цепи, поняла я, трущиеся о камень.

— О да, — ответил голос, и в его интонациях явно слышалась улыбка, несмотря на хрипоту. — Я знал твоего отца весьма близко. Как и он меня. — Пауза, тяжелая от чего-то, чему я не могла подобрать названия. — А теперь, похоже, я узнаю его дочь. Какая восхитительная симметрия.

Мой позвоночник напрягся от его слов. Кто бы — или что бы — ни ждало во тьме за моей камерой, я чувствовала, что моя встреча с ним будет не менее опасной, чем противостояние с Валеном.

А возможно, даже более опасной.

Я отстранилась от решетки, отступая в дальний угол своей камеры, где тени были гуще всего. Там, сжавшись в комок у холодного камня, я обхватила руками колени и попыталась осмыслить мир, внезапно населенный богами и пленниками, говорящими загадками.

Я прижала ладони к глазам, пока за закрытыми веками не заплясали огни — единственные звезды, которые мне, судя по всему, суждено было увидеть в течение очень долгого времени.

Завтра, решила я, я попытаюсь поесть и попить, сохраняя силы для того, что ждет впереди. Завтра я начну планировать свой побег, свою месть, свое выживание.

Но сегодня ночью, одна в темноте, все еще преследуемая призраком улыбки Валена, я позволила себе один момент чистого, первобытного страха. Один момент, чтобы осознать всю чудовищность того, с чем я столкнулась… плененная богом, привязанная к нему магией крови, которой я не понимала, разлученная со всеми, кого когда-либо любила или кому доверяла.

Я прижала кулак ко рту, чтобы подавить рыдание. Я не буду плакать. Я не сломаюсь. Я — Мирей из Варета, незаконнорожденная дочь короля, жена монстра. И каким-то образом я найду способ обернуть этот кошмар себе на пользу.

Даже если на это уйдет вечность.

Дни во тьме

Мое тело изучило контуры камней подо мной — карту дискомфорта, которую я выучила наизусть за три бесконечных дня изоляции.

Холод уже давно просочился сквозь плоть и поселился в костях, став постоянным спутником, более верным, чем любой придворный, которого я когда-либо знала. Я пошевелилась, поморщившись, когда движение пробудило тупую пульсирующую боль в ступнях — воспоминания о моем отчаянном бегстве по коридорам замка, въевшиеся в плоть, словно осколки нарушенных обещаний.

Где-то вдалеке капала вода — постоянный, аритмичный спутник моих мыслей.Кап. Пауза.Кап. Кап.Пауза. Словно последние вздохи умирающего существа. Я измеряла время этими каплями — упражнение в тщетной точности, которое помогало держать сокрушительную тяжесть реальности на небольшом расстоянии.

Тишину разорвал внезапный скрежет металла: дверь в дальнем конце коридора распахнулась с протестующим визгом заброшенных петель. Приблизились тяжелые шаги, каждый из которых был выверенным, неторопливым. Стражники Варета, когда-то мои стражники, а теперь — Валена, придерживались расписания, надежного, как восход луны. Они приходили дважды в день, отмечая завтрак и ужин с одинаковой безэмоциональной эффективностью.

Я выпрямила спину, отказываясь быть застигнутой свернувшейся в комок, словно раненое животное. Темная ткань платья, которое принес мне Вален — простая вещь, без украшений и практичная, — свободно висела на моей фигуре после этих трех дней на водянистом бульоне и черством хлебе. Я разгладила ее ладонями, которые когда-то знали только шелк и бархат, а теперь огрубели от ощупывания каждого дюйма стен моей тюрьмы в поисках слабых мест.

Появился стражник — широкоплечий силуэт, загородивший тот скудный свет, что лился из коридора. Его лицо, наполовину скрытое в тени, носило бесстрастную маску человека, усвоившего, что если видеть в пленниках людей, работа станет невыносимой. В одной массивной руке он нес деревянный поднос, а другая покоилась на эфесе меча — предосторожность, которая могла бы показаться смешной, не будь она столь оскорбительной. Какую угрозу я могла представлять: босая, безоружная, чьи силы были выпиты горем и голодом?

— Добрый вечер, — сказала я, хотя знала, что он не ответит. Три дня попыток завести разговор не принесли ничего, кроме каменного молчания. В тот первый день отчаяния я пробовала задавать вопросы, отдавать приказы и даже умолять. Теперь же я говорила просто для того, чтобы услышать человеческий голос, пусть даже свой собственный. — Должно быть, наверху приятная погода. Я не чувствую запаха дождя в воздухе, который вы приносите с собой.

Его глаза метнулись ко мне на кратчайшее мгновение, когда он просунул поднос через небольшое отверстие у основания решетки. Он не встретился со мной взглядом, но признал мое существование, что уже было хоть чем-то. Возможно, Вален не до конца вытравил человечность из стражников Варета. А может быть, это была просто жалость — самое бесполезное из чувств.

На подносе лежало то, что сошло бы за еду в этой новой реальности: деревянная миска с бульоном, настолько жидким, что сквозь него можно было смотреть, кусок хлеба, давно утративший всякие претензии на свежесть, и чашка воды, которая, по крайней мере, казалась чистой. Пир для проклятых.

Я чопорно кивнула — герцогиня, принимающая подношение при дворе. Губы стражника дрогнули, а затем это выражение исчезло, как и он сам; дверь темницы закрылась с окончательностью, эхом отозвавшейся в моих костях.

Я потянулась за подносом, и мой желудок предал мое достоинство громким урчанием. Голод стал странным спутником — иногда острым и требовательным, иногда отдаленной, тупой болью, о которой я почти могла забыть. Я опустила палец в бульон, обнаружив, что он в лучшем случае чуть теплый. Лучше, чем холодный, полагаю, хотя память жестоко вызывала образы дымящихся мисок с ароматным рагу, свежеиспеченного хлеба, поблескивающего от масла, вина со вкусом летнего солнца.

Я ела медленно, методично, растягивая каждый кусочек. Хлеб царапал горло, когда я его глотала, и я запивала его глотками воды, отмеряя свое потребление с тщательной точностью человека, который понимает, что эти скудные запасы должны поддерживать тело и дух до следующей доставки.

Закончив трапезу, я отодвинула поднос и встала на ноги, игнорируя протест затекших мышц и возобновившуюся боль от порезов, которые еще не до конца зажили. В положении стоя голова пульсировала сильнее — ритмичный стук, вторивший биению моего сердца. И все же я заставила себя выпрямиться, не желая отказываться даже от этого крошечного акта неповиновения.

Теперь я знала, что моя камера была размером восемь шагов на шесть — я пересчитала их сотню раз, обходя периметр, как животное в клетке, ищущее выход. Стены были из старого камня, прочные и равнодушные, несущие на себе следы бесчисленных лет безмолвного свидетельства. Я снова провела по ним пальцами, нащупывая трещины, осыпающийся раствор, любые признаки слабости, которые могли упустить предыдущие исследования.

Там ничего не было. Мастерство, с которым были построены подземелья Варета, по иронии судьбы, было тем, чем мог бы гордиться мой отец. Поколения искусных каменщиков позаботились о том, чтобы эти стены стояли еще долго после того, как те, кто их построил, превратятся в прах. Я прижалась лбом к прохладному камню, позволив себе момент поражения.

— Вы здесь? — прошептала я стене, отделявшей мою камеру от соседней, хотя вряд ли верила, что мой сосед-собеседник вообще существовал.

Тишина всегда отвечала мне, когда я пыталась заговорить со своим соседом. Иногда мне казалось, всего на мгновение, что я слышу чужое дыхание, но он никогда не отвечал на мои попытки завести беседу.

Я подняла взгляд к решетке наверху, где последние угли дневного света угасали, сменяясь иссиня-черной ночью. Сквозь эти прутья я иногда могла разглядеть проплывающее облако, кусочек неба — дразнящее напоминание о мире за пределами камня и теней. Это зрелище было одновременно и утешением, и пыткой. Доказательством того, что жизнь продолжается, не обращая внимания на мои страдания, но в то же время свидетельством того, что за этими стенами что-то существует.

Когда тьма поглотила решетку, я снова опустилась на пол, подтянув колени к груди, чтобы согреться. Корона моей матери — мысль, пришедшая непрошеной, нежеланной. Где она теперь? Забрал ли ее Вален как трофей вместе с моим королевством и моей свободой? Эта мысль послала вспышку ярости по моим венам, горячую и проясняющую разум.

Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились полумесяцами в ладони. Боль была желанной, реальной, настоящей. Привязь к миру ощущений, когда все остальное грозило раствориться в кошмаре. Я выдержу это. Я выживу. Не ради себя — что от меня осталось, чтобы спасать? Но ради тех, кто, возможно, все еще дышит в мире, контролируемом монстром, носящим корону.

К якорю

У меня появилась новая рутина.

Она была порождена моей собственной жаждой сохранить то, что осталось от моего рассудка. Каждую ночь, после ухода стражника, я произносила их — имена тех, кто все еще имел значение, чье существование привязывало меня к миру за этими стенами. Имен было немного. Я никогда не коллекционировала друзей, как драгоценности, выставляя их напоказ ради восхищения окружающих. Но тех немногих, кем я дорожила, я не отдам забвению.

Все начиналось, как всегда, с глубокого вдоха, наполнявшего легкие сырым, затхлым воздухом моей тюрьмы. Затем я начинала шептать, мой голос едва нарушал тишину: «Лайса… Изольда… Дариус…» Имена срывались с губ, как молитвы, каждый слог тщательно выговаривался, словно правильное их произнесение могло каким-то образом сохранить людей, которым они принадлежали, могло уберечь их — нас — в безопасности.

— Лайса, — прошептала я снова, позволяя ее образу сформироваться за закрытыми веками. Моя младшая сводная сестра, почти четырех лет от роду, с золотистыми кудрями нашего отца и тонкими чертами лица своей матери. То, как она дергала меня за юбки, когда хотела внимания, как настаивала, чтобы я рассказывала ей одни и те же сказки снова и снова. Сказки о храбрых принцессах, которые сами спасались из башен и от драконов.

У нее сегодня день рождения? Я надеялась, что она все еще жива, чтобы отпраздновать его. О, как она любила свой торт.

Я неуверенно поднялась на ноги, игнорируя протест мышц, затекших от бездействия, и возобновившуюся пульсирующую боль в израненных ступнях. Движение было необходимо. Я знала это, хотя никогда раньше не находилась в таком маленьком пространстве так долго.

Три шага вперед, поворот, три шага назад. Жалкий маршрут.

— Изольда. — Моя подруга, моя наперсница. Изольда с ее тихой компетентностью и понимающими глазами, на которую я поначалу злилась — еще одна пара глаз, наблюдающая за мной по поручению отца. И все же с годами между нами выросло нечто настоящее, доверие, построенное на общих секретах и невысказанном понимании.

Я помнила точный оттенок ее пепельно-русых волос, то, как она укладывала их в простые прически, которые тем не менее идеально соответствовали придворной моде. Легкий изгиб ее левой брови, когда она находила что-то забавным, но приличия не позволяли ей рассмеяться. Нежное пожатие ее руки на моем предплечье — немое общение, говорившее о многом в мире, где каждое слово могло стать оружием.

Имена были якорями. Они хранили смысл и память, не давая прошлому ускользнуть окончательно. Я была Мирей из Варета, незаконнорожденной дочерью короля, сестрой истинной принцессы, подругой женщины, которая видела за моим титулом человека. Эти связи определяли меня так же верно, как кровь, текущая в моих жилах.

Пять шагов вперед, поворот, пять шагов назад. Мои босые ноги почти не издавали звука на камне. Я стала призраком в собственной жизни, бестелесной тенью, бродящей по краям истории, написанной другими.

— Изольда, — прошептала я в последний раз, затем помедлила, прежде чем сформировалось следующее имя.

— Дариус.

Его имя ощущалось на языке иначе — не лелеемое, как имя Лайсы, не утешительное, как Изольды. В нем был привкус сожаления и мимолетного удовольствия, полуночных встреч в забытых коридорах и того специфического одиночества, которое следует за физической близостью без эмоциональной связи. Но его имя тоже нужно было произнести.

Капитан королевской гвардии с медными волосами и карими глазами, в которых, казалось, таился смех даже в серьезные моменты. Дариус был развлечением, способом почувствовать что-то кроме постоянной, тупой боли от того, что ты никому не нужна. Его руки были нежными, слова — сладкими. Я никогда не любила его, как он меня умолял. Я не думала, что вообще способна испытывать это чувство к мужчине.

Интересно, пережил ли он резню? Интересно, сражался ли он храбро или быстро сдался, защищая королеву и Корделию? Эгоистично я задавалась вопросом, думал ли он обо мне вообще в свои последние минуты, если они наступили. Это не должно было иметь значения. Это не имело значения. И все же мысль о том, что его смех смолк навсегда, оставляла неожиданную пустоту в груди.

— Дариус, — повторила я, признавая то, кем он был для меня, не романтизируя этого. Теплое тело холодными ночами. Временное успокоение для раны, глубокой до костей. Не более того.

Семь шагов вперед, поворот, семь шагов назад. Я пыталась вызвать в памяти другие имена, лица придворных, наставников, слуг, которых видела ежедневно на протяжении многих лет, но они ускользали, как рыба в мутной воде, оставаясь вне моей досягаемости.

Это пугало меня больше, чем я хотела бы признать. Пять дней в изоляции, и мой разум уже предавал меня, отпуская то, что должно было прочно закрепиться в памяти.

По крайней мере, я говорила себе, что прошло всего пять дней. Но во тьме не было календаря. Еду приносили, но иногда я не могла вспомнить, ела ли я на самом деле или мне это только приснилось.

— Я Мирей, — сказала я вслух, мой голос зазвучал сильнее, бунтуя против тишины. — Дочь короля Варета Эльдрина и… — Я запнулась; имя моей матери было тайной, которую я так и не разгадала.

Неважно. Все, кто ее знал, теперь мертвы. Ее существование угаснет вместе со мной.

Мое хождение становилось все более неистовым, словно физическое движение могло предотвратить медленное разрушение личности. Голова пульсировала при каждом шаге, рана была постоянным напоминанием о том, как быстро может смениться власть, как легко можно стать узником. Порезы на ступнях снова открылись, оставляя на камне слабые кровавые отпечатки. Доказательство моего существования, которое будет смыто, когда я превращусь в пыль, а мои страдания станут такими же непостоянными, как и все остальное.

Воспоминания мерцали, как пламя свечи на ветру, грозя погаснуть окончательно. Звук голоса моего отца — был ли он глубоким или просто холодным? Цвет платья, которое я надела на встречу с Валеном по случаю помолвки — черное в знак траура, но как эта ткань ощущалась на коже? Главное блюдо, поданное на моем свадебном пиру — съела ли я хоть кусочек, или предвкушение нашей консумации лишило меня аппетита?

— Вспоминай, — скомандовала я себе сорвавшимся голосом. — Вспоминай все.

Но память избирательна, она сохраняет то, что служит ее целям, и отбрасывает остальное. Края моего прошлого уже становились нечеткими, детали размывались в общие черты. Только моменты сильных эмоций оставались в резком фокусе… Выражение лица Дариуса, когда я сказала ему, что не останусь в башне. Решительный взгляд Изольды, когда она мчалась к конюшням с Лайсой на руках. Слезы Лайсы, когда наши мизинцы сплелись в обещании, которое, как я была уверена, не смогу сдержать.

— Лайса, — начала я снова, возвращаясь к началу своего списка. Но что-то застопорилось в голове. Деталь о ней, которую я никак не могла уловить. Как звали ту деревянную куклу, которую она всегда носила с собой? Ту, с облупившейся краской и отсутствующей рукой, которую она отказывалась заменить? Я перестала шагать, дыхание перехватило.

Я не могла вспомнить.

Эта маленькая неудача пронзила меня паникой. Что еще я забыла? Какая часть меня уже стерлась в этом месте, из-за изоляции и горя?

— Ее куклу звали сэр Усатик, — произнесла я вслух; имя внезапно всплыло из глубин памяти. — Потому что у него были нарисованы усы, как у кота, хотя он должен был быть рыцарем. — На меня накатило облегчение, несоразмерное этому маленькому триумфу.

Я возобновила хождение с новой решимостью; мои босые ноги шлепали по каменному полу. Звук эхом отдавался в маленьком пространстве — перкуссия, сопровождающая мои прошептанные декламации.

— Изольда собирала засушенные цветы, — продолжила я. — Она хранила их между страницами сборников стихов. Она говорила, что это для того, чтобы помнить: красота сохраняется, даже когда отрезана от своего источника. — Я не думала об этом много лет, но теперь образ был ярким — тонкие пальцы Изольды, бережно расправляющие фиалку между страницами тома в кожаном переплете.

— У Дариуса была привычка дотрагиваться до шрама на виске, когда он глубоко задумывался. — Я неосознанно повторила этот жест, коснувшись пальцами собственного виска. — Он получил его, защищая торговца от бандитов на северном тракте. — Воспоминание о том, как он рассказывал мне эту историю, было ясным. Мы стояли на одном из редко используемых балконов замка, вечерний воздух приятно холодил кожу, его голос был тихим, чтобы не долететь до нежелательных ушей.

С каждой добавленной деталью я чувствовала, что становлюсь более плотной, меньше похожей на призрака и больше на женщину, которой была раньше. Вот почему я совершала этот ритуал каждый день: не просто чтобы вспомнить имена, но чтобы удержаться за специфические, уникальные детали, делавшие каждого человека реальным. Чтобы сохранить мир, который, как думал Вален, он уничтожил.

Ноги дрожали от истощения, наконец восстав против непрерывного движения. Я пошатнулась, оперлась о стену и медленно сползла на пол. Дыхание было поверхностным, сердце колотилось так, словно я пробежала много миль, а не мерила шагами пределы камеры, которая вдруг показалась еще меньше, чем раньше.

— Лайса, — начала я снова, полная решимости поддерживать ритуал, несмотря на физическую усталость. — Изольда. Дариус. — Имена вырывались едва слышными выдохами, каждое несло в себе тяжесть того, что я боялась потерять.

Я прижала ладони к закрытым глазам, видя, как искры света пляшут во тьме — ложные созвездия, вселенная, заключенная в моем черепе. Неужели так начинается безумие? С медленного растворения памяти, стирания границ между тем, что было, и тем, что могло бы быть?

Нет. Я не допущу этого. Не тогда, когда Лайса все еще может быть в опасности. Не тогда, когда планы Валена остаются неясными. Не тогда, когда какая-то крошечная часть меня все еще горит желанием вернуть то, что было отнято.

Я открыла глаза, и темнота моей камеры была не менее абсолютной, чем когда я их закрывала. Но что-то во мне изменилось — тонкая перестройка, словно сломанная кость встала на место. Я была больше, чем эти имена, которые я произносила. Больше, чем дочь, сестра, подруга, любовница. Больше, чем пленница. Я была суммой сделанных и несделанных выборов, нереализованного, но не угасшего потенциала.

— Я Мирей, — прошептала я еще раз, и на этот раз имя резонировало с чем-то более глубоким, чем память. Это была личность, очищенная до своей сути, истина, существовавшая независимо от обстоятельств или положения. Даже если все остальное будет отнято, эта сердцевина останется, упрямая и неизменная.

Я не позволю нам исчезнуть. Я буду держать наши имена близко к сердцу, повторять их, пока они не отпечатаются не просто в памяти, а в самом костном мозге. По крайней мере, это было в моей власти.

В темноте камеры, в компании лишь отдаленного капанья воды и звука собственного дыхания, я продолжала свою вахту против забвения. Имена стали мантрой, молитвой, вызовом.

Лайса. Изольда. Дариус.

Снова, и снова, и снова, пока слова не потеряли свой индивидуальный смысл и не стали просто звуком — барьером против пустоты, грозящей поглотить меня. Пока истощение наконец не взяло свое, и я не провалилась в беспокойный сон с их именами на губах, привязывающими меня к миру, который, как я боялась, я больше никогда не увижу.

Радость

Воспоминание раскрылось, как цветок, распускающийся весной — взрывоопасно в своей внезапной красоте, цвета насытили мой мысленный взор так, что я почти почувствовала тепло того давнего солнца на своей коже.

Я была уже не в камере, а стояла на гравийной дорожке, петляющей по королевским садам Варета; мои восьмилетние ноги нервно переступали в туфельках, которые жали пальцы. Воздух пах розами и свежескошенной травой — так непохоже на сырость моей тюрьмы, что на мгновение у меня закружилась голова от этого сенсорного изобилия, хотя я знала, что оно нереально. Драгоценное воспоминание, которое я сохранила, как насекомое в янтаре, — идеальное и неизменное.

Сады всегда были моим убежищем, единственным местом во дворце, где я могла спрятаться от косых взглядов и приглушенного шепота, преследовавших меня по коридорам. Здесь цветам было все равно, кем была моя мать или почему мои глаза отливали серебром при определенном освещении. Здесь я могла притвориться, что нахожусь на своем месте.

Я погрузилась глубже в воспоминание, отдаваясь его притяжению. Гравий хрустел под ногами — звук настолько отчетливый и осязаемый, что он заякорил меня в этом моменте из прошлого.

Тот конкретный день выдался ясным и светлым, небо было невозможного синего цвета, которое, казалось, насмехалось над серыми каменными стенами дворца. Я сбежала от своих наставников, ускользнув во время смены уроков, когда никто толком не помнил, чьей обязанностью я являюсь. Это случалось часто — эти небольшие пробелы в надзоре, — словно сам дворец вступал в сговор, чтобы забыть обо мне. Обычно я приветствовала эти моменты свободы, но они приходили со своей собственной специфической болью, напоминанием о том, что мое отсутствие оставалось незамеченным, не оплакиваемым.

Королевские сады были разделены на секции, каждая из которых была замысловатее предыдущей. Ближе всего ко дворцу располагались регулярные сады с их геометрическими узорами и тщательно подстриженными живыми изгородями — физическое воплощение придворной жизни с ее жесткими структурами и границами. Дальше лежал розарий, где в летнем воздухе кивали бутоны всех оттенков — от бледно-розового до глубокого багрового. И еще дальше — мое любимое место… дикий сад, где местные растения росли в тщательно культивируемом хаосе, контролируемая дикая природа, которая напоминала мне сказки, рассказанные няней о моей матери и лесе, где отец ее нашел.

Теперь я, в детстве, брела к этой более дикой части сада с нарочитой осторожностью человека, пытающегося остаться незамеченным. В тот день на мне было простое синее платье, чья скромность резко контрастировала со сложными нарядами придворных дам, которые иногда прогуливались по садам под руку с дворянином. Мои темные волосы были туго заплетены в строгую прическу, на которой настаивали служанки отца. «Дочь короля не должна выглядеть дикаркой», — говорили они, дергая меня за волосы так, что наворачивались слезы. Но в тот день одна темная прядь выбилась, танцуя на моем лице под легким ветерком, и на этот раз я не стала ее убирать.

Я любила свой сад. Высокие наперстянки, кивающие своими пятнистыми колокольчиками, ленивый дрейф шмелей, пьяных от нектара, тайные пространства между кустами, где шуршали мелкие существа. Это было место жизни, яркое и настойчивое. Я чувствовала запах богатой земли и растущих растений — запах, который мое тело помнило даже тогда, когда мой разум затуманивался отчаянием.

Обогнув изгиб дорожки, я вышла на небольшую поляну, где под плакучей ивой стояла каменная скамья. Ее ветви создавали зеленый занавес, скрытую комнату, которая всегда казалась моим личным святилищем. Я скользнула между свисающими ветвями, готовая занять свое обычное место… и обнаружила, что оно уже занято.

На моей скамье сидел ребенок, болтая маленькими ножками, которые не доставали до земли. Солнце путалось в волосах цвета меда, уложенных в сложные локоны и украшенных венцом из плетеного серебра. Ребенок был одет в тунику из бледно-зеленого шелка, расшитую серебряной нитью узорами, напоминающими лозы и листья. Отпрыск заезжего вельможи, не иначе. Дети варетского двора никогда не играли в садах в одиночестве.

Я заколебалась, готовясь отступить, пока меня не заметили. Вторжения приводили к вопросам, вопросы вели к разоблачениям, а разоблачения неизбежно приводили к тому моменту осознания, когда дружелюбие сменялось отстраненностью, когда легкие улыбки стягивались в вежливость, слишком заученную для детского лица. Я испытывала это достаточно часто, чтобы предвидеть шаблон.

Но прежде чем я успела сделать шаг назад, ребенок повернулся и увидел меня. Глаза цвета осенних листьев расширились скорее от интереса, чем от тревоги.

— Привет! — Приветствие прозвучало легко, сопровождаясь улыбкой, обнажившей отсутствие переднего зуба. — Ты тоже прячешься?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я не прячусь, — сказала я машинально, хотя, конечно, по-своему пряталась. — Я иногда сюда прихожу. Это мое… — Я одернула себя, не смея заявить права на это место. Даже в восемь лет я знала, что не стоит заявлять права собственности на что-либо во дворце.

— Твое тайное место? — Голова ребенка склонилась набок, скорее с любопытством, чем с осуждением. — Извини. Я могу найти другое, если ты предпочитаешь побыть одна.

Предложение, такое простое и искреннее, застало меня врасплох. Я не привыкла к чуткости, особенно со стороны тех, кто явно превосходил меня по социальному положению. Одна только одежда этого ребенка стоила больше, чем все, что было в моих покоях вместе взятое.

— Можешь остаться, — сказала я, запинаясь. — Здесь хватит места для нас двоих.

Улыбка, которая ответила мне, была лучезарной, безудержной — так, что я остро осознала свою собственную тщательно выверенную мимику. Ребенок отодвинулся на один край скамьи, освобождая место широким жестом, который умудрился показаться одновременно и царственным, и совершенно непосредственным.

— Я здесь в гостях с мамой, — объяснил ребенок, когда я нерешительно присела на противоположный край скамьи. — Она встречается с королем по скучным делам, а у моей няни болит голова, так что я улизнула. — За этим признанием последовала заговорщицкая ухмылка. — Меня никогда не ищут в садах. Они всегда сначала проверяют библиотеки, потому что я люблю книги. Но сегодня на улице слишком красиво, чтобы сидеть взаперти, как думаешь?

Я кивнула, не зная, как справиться с этим потоком дружелюбной болтовни. Придворные дети редко вообще заговаривали со мной, а если и говорили, то с напыщенной вежливостью, которой их научили родители для обращения к тем, чье положение было неопределенным. Этот непринужденный разговор был похож на то, как если бы мне предложили конфету, когда я ожидала лекарства.

— Ты живешь во дворце? — спросил ребенок, болтая ногами в мягких кожаных сапожках.

— Да. — Я помедлила, затем добавила: — Всегда. — Это казалось безопаснее, чем объяснять свое положение.

— Всегда? Должно быть, это замечательно. Мы живем в трех разных местах, в зависимости от сезона. Я больше всего люблю наше летнее поместье, потому что там есть озеро, и папа разрешает мне плавать, когда мама не видит. — Ребенок наклонился ближе, перейдя на шепот. — Она думает, что я утону, но на самом деле я очень хорошо плаваю. Папа говорит, что я как выдра.

Сравнение заставило меня улыбнуться помимо моей воли.

— Я никогда не видела выдру, — призналась я.

— Никогда? — Выражение лица ребенка сменилось изумлением. — Но они изумительные! Они держатся за лапки, когда спят в воде, чтобы не отплыть друг от друга. И у них в коже есть специальные кармашки, где они хранят свои любимые камешки. — Пауза. — По крайней мере, так мне сказал мой наставник. А ты когда-нибудь была на озере?

Я покачала головой. Мой мир состоял из дворца и его территории, иногда расширяясь до храма в священные дни, когда мне разрешалось посещать службы, если я тихо сидела сзади и не привлекала к себе внимания.

Вместо жалости лицо ребенка озарилось восторгом.

— Тогда мне придется тебе его описать! Издалека вода кажется твердой, как стекло, но когда ты ее трогаешь, она расступается вокруг пальцев. А когда солнце светит на нее под правильным углом, кажется, что весь мир соткан из света…

И так начался самый странный час в моей юной жизни. Благородный ребенок описывал озера и леса, горы и приморские скалы, и каждая деталь преподносилась как подарок, а не как хвастовство. За этим последовали вопросы: что я люблю делать, какие у меня любимые сказки, предпочитаю ли я утро или вечер? Мои ответы поначалу были неуверенными, затем звучали со все большей уверенностью, когда я поняла, что ребенок действительно хочет знать, что за этим любопытством не скрывается никакой тайной цели.

Мы перебрались со скамейки на траву под ивой, где моя спутница показала мне, как плести из свисающих ветвей простые венки. Мои пальцы были неуклюжими по сравнению с ее маленькими, натренированными ручками, но в мягких поправках, которые я получала, не было и тени насмешки.

— Вот, — сказал ребенок наконец, водружая готовый венец на мои темные волосы. — Теперь ты похожа на принцессу-дриаду из сказок.

Я осторожно коснулась сплетенных ветвей; что-то теплое и незнакомое расширилось в моей груди.

— А кто такие дриады?

— Древесные духи. Красивые, дикие и сильные. — Ребенок поправил мою корону нежными пальчиками. — Моя няня говорит, что их нельзя приручить, даже королям.

Я задумалась об этом, о том, чтобы быть чем-то, что даже мой отец не мог бы контролировать. Идея была пугающей и чудесной одновременно.

— А ты? — спросила я, начиная плести собственный венок; от усердия я прикусила язык. — Кем ты хочешь быть?

Ребенок обдумал это с удивительной серьезностью.

— Счастливой, я думаю. И храброй. — Пауза. — И повыше ростом.

Неожиданный ответ вызвал у меня смех — настоящий смех, а не ту вежливую улыбку, которая, как меня учили, подобала королевской дочери, даже рожденной по ту сторону брачного ложа. Звук эхом отдался в нашем зеленом святилище, непривычный для моих собственных ушей.

Мы продолжали болтать — обо всем и ни о чем. О любимых цветах: фиолетовый для меня, зеленый для моей спутницы. О лучшей еде: медовые пирожные для нас обеих. О том, есть ли у облаков чувства: ребенок считал, что да, я оставалась настроенной скептически. Обо всех тех несущественных темах, которые обсуждают дети, предоставленные сами себе, не связанные социальными иерархиями и семейными историями.

На этот один идеальный час я не была принцессой Мирей, королевским бастардом со странными глазами. Я была просто еще одной девочкой в саду.

А затем вмешалась реальность, как это всегда и бывало.

— Вот ты где! — Женский голос разрезал наше святилище, как клинок; украшенные драгоценностями руки раздвинули ветви ивы. — Я везде тебя искала!

Она была красива той красотой, что присуща придворным дамам: золотые волосы уложены в сложные спирали, платье того же оттенка зеленого, что и туника ребенка. Ее глаза — того же осенне-карего цвета, что и у ребенка — расширились, когда упали на меня.

На ее лице отразилось узнавание. Не меня лично, а того, чем я была. Позор короля, живое напоминание о его неосмотрительности. Девочка с жуткими глазами своей матери.

— Немедленно отойди от нее, — сказала она напряженным голосом. Она схватила ребенка за руку, дернув с такой силой, что ивовый венок упал на траву. — Тебе не следовало здесь находиться.

— Но мы играли, — запротестовал ребенок, сопротивляясь. — Это моя новая подруга. Мы делали короны и…

У меня перехватило дыхание.Подруга.Меня еще никто никогда так не называл.

— Достаточно. — Тон женщины не оставлял места для споров. Она взглянула на меня; выражение ее лица было сложной смесью отвращения и чего-то, что могло быть жалостью. — Мы уезжаем завтра, с первыми лучами солнца. Время игр окончено.

Моя подруга оглянулась на меня, на ее открытом лице боролись растерянность и разочарование.

— Но я даже не спросила, как ее зовут…

— Это не имеет значения, — сказала женщина, уже уводя мою подругу. — Пошли.

Я осталась сидеть на траве, забыв о недоплетенном венке на коленях. Я сохранила выражение лица тщательно пустым, маска встала на место с заученной легкостью. Я не окликнула их. Не позволила глазам наполниться слезами. Не отреагировала вообще никак, даже когда мою подругу увели; она оглядывалась назад, пока ветви ивы не сомкнулись, снова запечатывая меня в одиночестве.

Только когда я убедилась, что осталась одна, я подняла упавший венок, чьи сплетенные ветви уже начинали увядать. Я осторожно положила его рядом с собой на скамейку перед уходом — не в силах ни забрать его с собой, ни выбросить.

В следующий раз, когда я увидела свою подругу, она не посмотрела в мою сторону. Ее взгляд скользнул по мне так, словно меня вообще не существовало, словно мы не смеялись под ивой и не делились своими надеждами и мечтами. Словно мы больше не были подругами.

Нет, она проигнорировала меня, как и все остальные, и я узнала, как быстро радость может обернуться печалью.

Отсутствие радости

Суть радости — настоящей радости, той, что озаряет тебя изнутри, — в том, что стоит лишь раз ее испытать, как ее отсутствие само по себе становится осязаемым.

Тенью, которая следует за тобой по пятам, напоминая о том, что ты потеряла.

О том, чего у тебя, возможно, больше никогда не будет.

Как же это жестоко — провести всю свою жизнь, изнывая от голода по ней.

Сожаление

Стражники никогда меня не любили.

Для них я была напоминанием о позоре их короля, живым воплощением королевской неосмотрительности. Некоторые боялись меня из-за слухов о моей матери, шепотков о том, что она была кем-то большим, чем просто человеком. Другие просто презирали то, что я собой представляла… Саму мысль о том, что кровь может быть запятнана, что линия престолонаследия может быть поставлена под сомнение.

С годами их неприязнь проявлялась бесчисленным множеством способов. Пропавшие из моих покоев вещи. «Случайные» толчки, когда я проходила мимо. Эль, пролитый на мои платья на пирах. Мелкие жестокости, сопровождаемые ухмыляющимися лицами и неискренними извинениями.

Однажды, когда мне было восемнадцать, я подслушала, как двое из них обсуждали, какие части моего тела они хотели бы попробовать; их слова становились все более омерзительными по мере того, как они описывали, что бы они сделали с «дочерью ведьмы».

Они знали, что я их слышу.

В этом и был весь смысл.

Именно после той ночи я впервые завела любовника. Заезжий рыцарь из мелкого рода, который смотрел на меня с чем-то иным, нежели презрением или страхом. Он был по-простому красив, с мозолистыми руками, которые скользили по моему телу с удивительной нежностью. Я отдалась ему не из страсти, а из отчаянной потребности почувствовать хоть что-то, что угодно, напоминающее близость.

На следующее утро он ушел, даже не оглянувшись. Ничего другого я и не ожидала.

После него были другие. Сын дворянина, который относился к нашим встречам как к захватывающей тайне. Музыкант, чьи пальцы играли на моем теле с тем же мастерством, с каким извлекали мелодии из его лютни. Иностранный сановник, находивший мои «экзотические» глаза завораживающими. Ну и Дариус, конечно.

Никто из них меня не любил. Никто не оставался даже достаточно долго, чтобы сделать вид, будто мог бы. Я знала, чем была для них: диковинкой, запретной интрижкой, байкой, которую можно рассказать друзьям, изрядно набравшись. Странная дочь короля с глазами, сверкающими серебром при определенном освещении. Девушка, чья мать исчезла. Принцесса лишь на словах, которую можно затащить в постель без последствий, потому что никому из важных людей нет до этого дела.

Даже Дариус, хоть я и знала, что он неравнодушен, заботился недостаточно. Он не стал за меня бороться.

Я говорила себе, что мне все равно. Что я использую их так же, как они используют меня. Что краткие моменты тепла перевешивают пустоту, которая следовала за ними.

Но теперь, одна в своей камере, я больше не могла поддерживать эту ложь.

Я продавала частицы себя за крохи привязанности, и даже тогда меня обманывали в этой сделке. Пустота после каждой такой встречи становилась лишь глубже — пропасть внутри меня, которую ничто не могло заполнить. Ни их руки на моей коже, ни их прошептанные слова минутного желания, ни мимолетное удовольствие, которое угасало слишком быстро.

Каждый раз после этого я принимала ванну, терла кожу до красноты, словно могла смыть с себя осознание того, что в очередной раз приняла физическое прикосновение за истинную близость. Словно могла очиститься от отчаяния, которое и привело меня в их постели с самого начала.

Хуже всего было не то, что они мной пользовались. А то, что я знала, что они будут это делать, и все равно позволяла. Потому что быть желанной, пусть даже фальшиво и всего на одну ночь, было лучше альтернативы — вообще не быть никем ни для кого.

О воспоминаниях

Наступает момент — тихий, почти ничем не примечательный, — когда ты пытаешься вспомнить что-то хорошее и понимаешь, что не можешь.

Не потому, что оно погребено, а потому, что оно исчезло.

Ты тянешься назад за теплом, за смехом, за светом, и твои руки возвращаются пустыми. Ни нежных голосов, ни залитых солнцем комнат. Ни запаха хлеба в детское утро, ни эха твоего имени, произнесенного с любовью.

Лишь отсутствие.

Лишь ужасающая, гулкая тишина там, где когда-то жило счастье.

Ты думаешь: должно же было быть хоть что-то.

Наверняка было время, когда твое сердце билось не только ради выживания, когда твою улыбку не нужно было изобретать. Но образы в твоей памяти теперь тусклые, размытые серым, как картины маслом, забытые под дождем.

Ты пытаешься усерднее.

Ты умоляешь тьму дать тебе хоть один клочок — смех, лицо, хотя бы просто чувство. Но прошлое повернулось спиной. И на его месте — пустота, такая широкая, такая глубокая, что это похоже на падение.

Ты начинаешь задаваться вопросом, а были ли у тебя вообще когда-нибудь счастливые воспоминания. Или же они тебе лишь приснились однажды, в той версии тебя, которая умерла тихо и незаметно.

В конце концов, ты прекращаешь поиски. Не из смирения, а от истощения.

Искать больше нечего.

Все хорошее было поглощено целиком, и даже боль от его нехватки начала угасать. Все, что осталось — это тьма и медленное, холодное осознание того, что ты больше не тот человек, который помнит счастье.

Лишь тот, кто помнит, как пытался вспомнить.

И это, почему-то, еще хуже.

Пожалуйста

Я снова стала ребенком, сжимающимся от страха при звуке шагов мачехи, эхом разносящихся по коридору.

Цок-цок. Цок-цок.

Четкий ритм ее начищенных сапог по мрамору был предупреждающим колоколом, обратным отсчетом до боли. Мое тело вспоминало раньше, чем разум. Мышцы напрягались, дыхание учащалось, пальцы сворачивались в защитные кулаки. Теперь я чувствовала ее запах — приторно-сладкие розы и мускус, парфюм, который она носила как броню, аромат, просочившийся в мои кошмары.

— Стой прямо, — прошипел ее голос. — Дочь короля, даже незаконнорожденная, не сутулится.

Моя спина ныла от боли этих нравоучений. Сколько раз меня били за преступление плохой осанки? За слишком долгий взгляд? За сходство с матерью в тот момент, когда свет падал на мое лицо определенным образом?

В первый раз, когда королева приказала меня выпороть, мне было девять. Стражники отвели меня в небольшую каморку в восточном крыле — комнату без окон с единственным железным кольцом, вмурованным в стену. Они привязали к нему мои руки; грубая веревка впивалась в запястья, пока я изо всех сил старалась удержаться на ногах, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.

— Десять плетей, — приказала она голосом, холодным, как зимний камень. — Она должна научиться уважению.

Я помнила свистящий звук плети, рассекающей воздух, прежде чем она настигла мою спину. Первый удар украл мое дыхание, шок от него был сильнее боли. Второй заставил меня упасть на колени. К пятому я уже рыдала, умоляла, обещая стать лучше, стать невидимой, лишь бы она это прекратила.

Но она не прекратила. Десять плетей, как и было обещано. Каждая — точная, каждая должна была оставить шрам.

— Возможно, теперь ты запомнишь свое место, — сказала она после, ее голос был хрустящим, как осенние листья. — Ты здесь из милости моего мужа, а не по праву. Никогда не забывай об этом.

Я не забыла. Как я могла? Она напоминала мне об этом ежедневно, тысячами мелких способов, которые ранили глубже любого кнута.

Но именно публичные унижения по-настоящему обнажали и опустошали меня.

Стоя в переполненном дворе, пока мачеха осматривала меня, как бракованный товар. «Посмотрите на нее, — говорила она своим фрейлинам, приезжим сановникам, любому, кто готов был слушать. — Ни грации, ни породы. Величайшая ошибка короля».

Я научилась фиксировать взгляд на далеких точках. Край облака, верхушка башни, полет птицы — на чем угодно, лишь бы сбежать от реальности тех моментов. Мое тело присутствовало, терпело, в то время как разум убегал в более безопасные гавани.

И так шло из года в год: танец жестокости и выносливости, разыгрываемый в стенах этого великолепного дворца. Отец оставался таким же отстраненным, как и всегда. Если он и знал, что происходит в его собственном доме, то предпочитал этого не замечать.

А если он этого не видел, значит, этого не могло быть на самом деле. Его молчание было своеобразной формой насилия, молчаливым одобрением, из-за которого я чувствовала себя более одинокой, чем в любой камере.

Я свернулась еще плотнее, подтянув колени к груди. Холод просачивался сквозь мою сорочку, пробирал до костей, но он не мог сравниться с тем холодом, который укоренился в самом моем нутре много лет назад.

Моя камера была лишь еще одной версией той жизни, которую я знала всегда.

Другие стены, та же изоляция.

Другие цепи, та же неволя.

Единственная разница заключалась в том, что теперь решетка была видимой.

Любая моя ценность существовала только по отношению к другим — как позор короля Эльдрина, как бремя королевы Иры, как трофей Валена, как ступенька для амбициозных придворных или минутное развлечение для скучающих дворян.

Никогда как Мирей. Никогда ради самой себя.

Почему мать оставила меня здесь? Почему она бросила меня на эту полужизнь, где меня ни до конца не принимали, ни до конца не отвергали? Было бы милосерднее задушить меня при рождении, чем оставить лицом к лицу с ежедневными напоминаниями о моей врожденной никчемности.

Эта камера станет моим последним домом, теперь я была в этом уверена. Вален не собирался когда-либо меня освобождать.

Да и зачем ему это? Я была ненужной вещью. Созданной только для того, чтобы быть выброшенной.

Насколько же иронична была моя жизнь.

Я родилась нежеланной, жила нежеланной и умру нежеланной.

Мой взгляд блуждал по темному углу камеры, где тени, казалось, сгущались сильнее всего. Как легко было бы просто остановиться. Отказываться от еды и воды, когда их приносят. Закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Смерть была бы милосердием по сравнению с этим бесконечным ничто.

Возможно, именно поэтому Вален оставлял меня в живых — он знал, что смерть будет добротой, которой я не заслуживаю.

— Надеюсь, я умру, — прошептала я в пустоту, мой голос звучал странно и непривычно после столь долгого безмолвия. — Пожалуйста, позвольте мне умереть.

Тьма не дала ответа, но, казалось, она сгустилась вокруг меня, словно в знак согласия. Словно она тоже ждала, когда я наконец сдамся, когда признаю то, что всегда знала, но никогда до конца не принимала — что мне вообще не следовало рождаться на свет.

Зубы

У времени есть зубы.

Не те острые, что пронзают насквозь, а медленные, перемалывающие — терпеливые, методичные.

Они не рвут. Они не разрывают. Они жуют.

Они грызут края твоего разума, словно зверь, слишком древний, чтобы торопиться с пиршеством, истощая мысли, соскребая кость с души долгими, смакующими укусами. Они всегда начинают нежно, почти по-доброму — вздохом в тишине, шепотом в безмолвии.

Ты почти приветствуешь это.

Ты почти желаешь этого.

Но оно было создано для этого.

Время было рождено, чтобы выдолбить тебя изнутри, выскребая по одному вдоху за раз.

Сначала оно питается воспоминаниями — теплыми, светлыми.

Колыбельной сестры, вкусом лета, очертаниями чьей-то улыбки.

Оно поедает их медленно, с любовью.

Не из жестокости, а от голода.

И оно ох как голодно.

Затем приходит очередь надежды, и это горькое мясо.

Время жует ее с неким благоговением, словно надежда священна, а ее поглощение — темный ритуал.

Ты чувствуешь, как она покидает тебя — не вся сразу, а осколками.

Мысль здесь. Удар сердца там.

Пока даже сама мысль о выживании не начинает казаться кощунственной.

Затем время начинает распутывать само себя.

То, что когда-то было часами, сливается в бесконечные сумерки, которые не заканчиваются звездами, а лишь еще большей тьмой.

Ты забываешь, как долго здесь находишься.

День? Год? Целую жизнь?

Часы перетекают друг в друга, как чернила в воде, бесформенные и медленные. Ты спишь, просыпаешься и снова спишь, но сны неправильные — слишком резкие, слишком холодные, словно чужое горе, надевшее твое лицо.

Лица размываются. Имена слезают, как омертвевшая кожа. Ты тянешься к ним — к тем, кого любила, к тем, кого потеряла, — но твои руки проходят сквозь туман. Они становятся призраками, которых ты почти помнишь, как когда-то рассказанные и давно забытые истории. Они не говорят с тобой. Они только смотрят.

И все же, оно ест.

Оно поедает твои мысли, твой голос, саму твою волю.

Ты забываешь, как хотеть.

Как бороться.

Как вообще хоть что-то чувствовать.

Даже боль становится далекой, просто еще одним эхом во тьме.

В конце концов, ты больше не человек.

Ты — очертание. Тень. Вздох, застрявший между мгновениями.

Шепот в собственном черепе, плывущий во тьме, слишком густой, чтобы сквозь нее докричаться.

И все же —

все же оно не сыто.

Все же, оно ест.

Голос смерти

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне было тепло.

Холод темницы стал живым существом, обвивающимся вокруг моих костей, как объятия любовника — если бы этим любовником оказалась сама смерть. Моя кожа была липкой, влажной от пота, который противоречил внутреннему огню, бушевавшему во мне.

Лихорадка, скорее всего.

Подарок от каменных стен, сочащихся влагой, и полов, которые не мыли еще до моего рождения. Я свернулась в комок, прижавшись спиной к углу, где сходились две стены, наблюдая, как тени пляшут на грубом камне, сплетаясь в фигуры, которые казались почти осмысленными. Почти такими, словно они пытались мне что-то сказать. А может быть, это просто начиналось безумие.

В конце концов, что еще оставалось делать в этой богом забытой дыре, кроме как сойти с ума?

Недели. Должно быть, прошли недели с тех пор, как Вален приказал бросить меня сюда, с тех пор, как я смотрела, как он убивает мою семью с небрежной легкостью человека, прихлопывающего мух. Боль в ступнях от бега босиком по замку в ту ночь все еще не отступала: порезы отказывались нормально заживать в этой грязи. Голова пульсировала там, где меня ударил стражник — тупое, постоянное напоминание о том, что я больше не принцесса Мирей из Варета, а просто пленница Мирей, жена монстра.

Особенно смелая тень растянулась по стене, удлиняясь во что-то напоминающее корону. Я фыркнула.

— О, посмотри на себя, — прошептала я, мой голос скрипел от долгого молчания. — Как тонко. Это должно быть иронично? — Я слабо махнула рукой в сторону тени в форме короны. — У меня была такая, знаешь ли. Около часа. Корона матери. — Я замолчала, нахмурившись. — Не то чтобы я ее вообще знала. Удобно, не правда ли? Быть дочерью призрака.

Тень, казалось, поклонилась, словно извиняясь, и я рассмеялась — сухим, ломким звуком, от которого заболело горло.

— В этом нет нужды. Мы не можем выбирать родственников, не так ли? Мой отец дал это понять предельно ясно. — Я пошевелилась, поморщившись, когда боль прострелила ребра. — Король Эльдрин, мастер холодного игнорирования и неодобрительных взглядов. Он бы тебе понравился. Он и сам был практически тенью.

Зрение затуманилось, и я быстро заморгала, пытаясь прояснить его. Лихорадка усиливалась. Я чувствовала, как она жжет за глазами, заставляя тени плясать еще более неистово. Одна из них, казалось, приняла форму маленькой девочки.

— Лайса, — выдохнула я, и искренняя улыбка впервые за несколько дней тронула мои губы. — Здравствуй, малышка. Добралась ли ты до безопасного места? Он сказал, что добралась, но… — Я осеклась, вспомнив слова Валена из того первого дня. Но могла ли я верить хоть чему-то из сказанного им? Кровавому Королю, богу, носящему человеческую кожу, как плохо сидящий костюм. Вхароку.

— Он бог, — сообщила я Лайсе светским тоном. — И не просто какой-то бог. Бог Крови. Вхарок. — Я неопределенно махнула рукой. — А теперь он мой муж. Навсегда, как он говорит. — Я откинула голову на стену. — Вечность с Богом Крови. Как тебе такая сказочка на ночь, Лайса?

Тень-Лайса закружилась, и я поймала себя на том, что вспоминаю ее второй день рождения. Как она кружилась в танце до головокружения, как со смехом падала мне в объятия. Я тайком давала ей лишний кусок торта, когда Ира не смотрела. Королева Ира, которая теперь была мертва. Принцесса Корделия, мертва. Мои сводные братья, все мертвы. И отец…

Тень-Лайса поблекла, сменившись более высокой, угловатой фигурой. Изольда. Моя единственная подруга.

— Ты бы видела его, Изольда, — сказала я тени. — Отец действительно кричал в конце. Великий король Эльдрин, доведенный до крика, как ребенок. — Я снова рассмеялась, но звук больше походил на рыдание. — И знаешь, что сказал Вален? Что отец сам его разыскал. Что отец привязал его к нашему миру, пытаясь обрести власть. — Я покачала головой. — Разве это не забавно?

Случайная капля воды сорвалась с потолка, приземлившись мне на лоб. Я не стала ее стирать. Она скатилась по виску, как слеза, которую я была слишком обезвожена, чтобы проронить.

— Надеюсь, ты заботишься о ней, — пробормотала я. — Надеюсь, вы обе где-то в теплом, сухом и безопасном месте.

На последнем слове мой голос сорвался. Безопасность казалась концепцией из другой жизни.

— Знаешь, что самое абсурдное? — спросила я тени, которые теперь кружились по стене в абстрактных узорах. — Я всю жизнь верила, что любовь — для слабых. Что власть — это единственное, что имеет значение. — Я закашлялась влажным, болезненным звуком. — А потом все, что я когда-либо любила, было потеряно. Лайса. Изольда. — Я ненадолго закрыла глаза. — И теперь у меня нет ничего. Ни власти, ни любви. И кем же это меня делает?

Тени не предложили ответов, лишь свое безмолвное, изменчивое присутствие.

— Никем, полагаю. У меня ничего нет, я — никто, — прошептала я во тьму, отвечая на свой собственный вопрос.

Тени продолжали свой безмолвный танец, пока свет тускнел еще больше. Скоро наступит полная ночь, и тьма поглотит даже этих призрачных компаньонов. Эта мысль сжала мою грудь внезапным, детским страхом. Раньше я никогда не боялась темноты, но здесь, в этом месте камня и забытых вещей, тьма казалась голодной. Словно она поглотит меня, пока я сплю.

— Не уходите, — прошептала я теням.

От лихорадки мысли путались, воспоминания и раздумья сливались воедино. Настало время сказки на ночь, подумала я, а может, и песни. Иногда она просила спеть ей перед сном.

Без сознательного намерения мелодия сорвалась с моих губ.

— Спи, любовь моя, под покровом сумерек, луна будет охранять твои сны.

Тени замерли, словно прислушиваясь.

— Звезды станцуют свой древний вальс, пока тьма мягко мерцает.

Горло болело от усилий, но я продолжала.

— Приклони голову на ночь, позволь сумеркам унять твою боль. Ведь когда ты проснешься в утреннем свете, мы снова встретимся во снах.

Каждая нота повисала в сыром воздухе, резонируя о каменные стены.

— И хотя мы можем казаться далекими друг от друга, вместе наши души остаются.

Я попыталась закончить песню, но слова ускользали от меня, оставляя лишь мелодию плыть во тьму, как молитву, у которой нет адресата.

Тени наблюдали — безмолвные свидетели моего распада, пока последние ноты таяли в сыром воздухе моей тюремной камеры. Я ждала эха, но тишина, бросившаяся заполнять его место, была абсолютной. Живое существо, которое давило на уши и скользило в горло. Словно сама тьма прислушивалась и теперь обдумывала услышанное.

Я затаила дыхание, внезапно осознав, что тени больше не танцуют, а стоят совершенно неподвижно, сгустившись плотнее всего в дальнем углу, куда никогда не доставал свет из решетки.

Время растянулось, как остывающее стекло, тонкое и хрупкое. Я осознала свое сердцебиение — слишком быстрое и поверхностное под ребрами. Звук моего собственного дыхания казался абсурдно громким, каждый выдох был признанием слабости перед наблюдающей тьмой.

Затем отовсюду вокруг меня возник голос — низкий и резонирующий, древний так, что от него заныли кости.

— Ты умрешь.

Два простых слова, произнесенные не как угроза, а как констатация факта, так же нейтрально, как замечание о погоде. Голос, казалось, вообще миновал уши, отражаясь прямо от черепа — физическое ощущение в той же мере, что и звук.

Я не закричала. Не отползла назад и не вжалась сильнее в стену. На мгновение я лишь смотрела, дыхание застряло на полпути к легким, зависнув во внезапном осознании того, что я не одна. Что, возможно, я никогда и не была одна.

А затем, совершенно абсурдно, я начала смеяться.

Все началось с хихиканья, резкого и неожиданного, прежде чем перерасти в смех во все горло, эхом отражающийся от стен. С каждой конвульсией боль пронзала ребра, но я не могла остановиться.

В конце концов, смех затих во вздохе, полностью опустошившем мои легкие. Я обмякла у стены, внезапно лишившись сил от эмоции, которую не смогла сразу определить. Мне потребовалось мгновение, чтобы распознать ее как облегчение — чистое и всепоглощающее.

— Это обещание? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем имел на то право. — Или просто наблюдение?

Тени в углу, казалось, сдвинулись, уплотняясь во что-то более густое, хотя никакой четкой формы не появилось. Темнота там была просто… более темной. Темнее, чем темнота имеет право быть.

— Ни то, ни другое, — ответил голос; слоги звучали как камень, трущийся о камень. — И то, и другое.

Я кивнула, словно это был самый разумный разговор из всех, что у меня были за последние недели. Возможно, так оно и было. Стражники никогда со мной не разговаривали, а Вален не возвращался с того первого дня. Этот голос, возникший из ниоткуда, обещающий мой конец — по крайней мере, он предлагал определенность.

— Что ж, очень предусмотрительно с вашей стороны сообщить мне об этом, — сказала я, разглаживая свое грязное платье абсурдным жестом приличия. — Большинство из нас проходит через жизнь, так и не узнав, когда наступит конец. Это дар, в самом деле, — получить предварительное уведомление.

Мой взгляд скользнул по камере, зацепившись за тонкий луч лунного света, пробивающийся сквозь решетку наверху. В его бледном освещении я видела танцующие пылинки, не обращающие внимания на тьму, сгущающуюся сразу за пределами их краткого момента видимости. Как похоже на саму жизнь — краткий танец в свете перед возвращением в тени.

— Вы пришли, чтобы забрать меня сейчас, мой предвестник? — спросила я, удивляясь собственному ласковому обращению. — Или вы пришли просто заявить о себе?

Тень пульсировала, почти как сердцебиение.

— Я был здесь, — ответила она, что вообще не было ответом.

Я пошевелилась, поморщившись, когда движение послало свежую боль в ступни. — Значит, нас двое, хотя, признаюсь, я здесь против своей воли. С другой стороны, скоро меня здесь не будет, если ваше пророчество сбудется. Нет худа без добра, как говорится.

Неужели я действительно разговаривала с тенью? Возможно, это был последний дар лихорадки — компаньон в мои последние часы, даже если мой разум и создал его из бреда и тьмы. Или, возможно, я уже умерла, и это было частью того, что происходит потом, этот голос во тьме, это обещание конца концам.

— Ты не боишься смерти, — заметил голос. Это не был вопрос.

Я все равно задумалась над этим. Боялась ли я смерти? Последние недели я провела в окружении ее обещаний: в гноящихся ранах, пульсирующих с каждым ударом сердца, в лихорадке, бушующей в венах, в медленном ослаблении тела, пожирающего само себя в отсутствие нормальной еды. Нет, смерть была желанной спутницей, куда более надежной, чем любые человеческие связи.

— Я ожидала вас, — честно ответила я. — Хотя и представляла иначе.

— Как ты представляешь себе смерть? — спросил голос, и мне показалось, что я уловила нотку веселья в его древних тонах.

Я закрыла глаза, вызывая в памяти образ, который носила в себе с детства.

— Я думала, вы будете прекрасны, — призналась я. — Ужасны, да, но прекрасны — как последний свет заката перед тем, как ночь поглотит небо. Я думала, у вас будут глаза, в которых отразятся все жизни, которые вы забрали, и руки, способные как ранить, так и утешать.

Моя рука скользнула к голове, вспомнив тяжесть короны моей матери.

— Я думала, вы могли бы носить корону из звезд.

Тень пошла рябью, растягиваясь вдоль стены, пока почти не достигла меня.

— Возможно, так и есть, — сказал он. — Возможно, ты просто не можешь ее увидеть.

Это показалось мне забавным, хотя я и не могла сказать почему. Из меня вырвался еще один смешок, на этот раз более тихий, почти нежный.

— Возможно, — согласилась я. — Полагаю, увидимся в загробной жизни. Тогда я дам вам знать, оправдали ли вы мои ожидания.

Я задалась вопросом, не стоит ли мне больше беспокоиться о потере рассудка, чем испытывать это чувство усталого принятия. Я не стала на этом зацикливаться. Какой в этом был смысл?

Смерть заберет меня независимо от моего здравомыслия.

— Будет больно? — спросила я; вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать.

Мой предвестник молчал так долго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, потеряв часть своего неземного резонанса.

— Да, — просто сказал он. — Но не вечно.

По какой-то причине честность этого ответа тронула меня глубже, чем могло бы любое утешение. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Спасибо, — прошептала я.

Какое-то время мы сидели в тишине, Смерть и я, не посягая на пространство друг друга. Снаружи облака, должно быть, набежали на луну, потому что луч света, падающий сквозь решетку, потускнел, а затем снова стал ярким. Я поймала себя на том, что думаю о мире наверху: видны ли сегодня звезды, шевелит ли ветерок деревья в садах, где я когда-то плела венки фей.

— Вы настоящий? — прошептала я, нарушая тишину, желая знать, сошла ли я с ума. — Или я наконец-то окончательно потеряла рассудок?

Смерть, казалось, обдумал это.

— А это имеет значение?

Я на мгновение задумалась об этом, а затем снова рассмеялась — на этот раз искренним звуком, без ломких ноток истерики.

— Нет, — признала я. — Полагаю, не имеет. Настоящий вы или выдуманный, вы здесь, и я за это благодарна.

— Ты не боишься смерти, — сказал мой предвестник, — но ты боишься умереть в одиночестве.

Это наблюдение попало в цель с пугающей точностью. Я никогда не признавалась в этом страхе даже самой себе, но тень назвала его так же легко, как дышала.

— Да, — прошептала я.

— Ты не одна, — сказал Смерть.

Странное утешение от странного присутствия, но я обнаружила, что верю ему. Чем бы ни была эта сущность — галлюцинацией, призраком или чем-то совершенно иным, — она пробила брешь в изоляции, которая была моей самой истинной мукой.

— Вы останетесь? — спросила я.

Тень снова пульсировала.

— Я здесь, — повторил она, и на этот раз я восприняла это как обещание.

Я закрыла глаза, внезапно почувствовав безмерную усталость. Лихорадка все еще горела под кожей, но теперь она казалась более далекой, словно прохладная рука легла мне на лоб. Я подумала, не так ли начинается смерть: не со страха или боли, а с постепенного облегчения бремени, мягкой капитуляции.

— Мой предвестник, — пробормотала я, слова слегка сливались, когда усталость начала брать свое.

Мои мысли становились нечеткими, бессвязными, уплывая от меня, как листья по течению ручья.

— Спи, — сказала тень, и, возможно, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что я почувствовала прохладное прикосновение к пылающей щеке.

Я поддалась притяжению истощения, позволив голове откинуться на каменную стену. Тишина вернулась, но теперь она была другой: не тем давящим бременем, что прежде, а чем-то похожим на одеяло, обернутое вокруг меня с неожиданной нежностью.

Когда сознание ускользало, мне показалось, что я снова слышу голос тени — слова на языке, которого я не понимала. Благословение. Надгробная речь.

Я закрыла глаза, позволяя тьме нахлынуть, как последний поцелуй любовника. Холодный и интимный, последняя ласка перед долгим прощанием.

Прерванная

Голоса просачивались сквозь мою смерть — сердитые, резкие звуки.

Я застонала от этого вторжения.

Разве женщина не может умереть в покое?

— Что значит — она умирает? — голос прорезался сквозь мой бред — знакомый, холодный и неожиданно яростный. — Почему мне не доложили немедленно?

— Она ничего не ела, Ваше Величество, — ответил робкий голос. — У нее начался жар около трех дней назад. Мы думали…

— Вы думали? — голос теперь звучал тихо, отчего почему-то казался еще более пугающим. — Вы не должны думать. Вы должны докладывать о состоянии моей жены.

Жена.Какое странное слово. Мне казалось, что меня это должно было бы злить больше. Вместо этого я была просто раздражена тем, что мой покой прервали.

— Откройте ее камеру. Сейчас же.

Приблизились тяжелые шаги, и я вздрогнула, когда дверь камеры со скрежетом распахнулась. Звук отдался эхом в моем черепе, исторгнув стон с моих потрескавшихся губ.

Прохладные пальцы коснулись моего лба, и я инстинктивно отдернулась: мое тело помнило то, что мой одурманенный лихорадкой разум не мог до конца осознать.

— Мирей. Посмотри на меня.

Я попыталась, правда попыталась, но веки казались налитыми свинцом. Когда мне наконец удалось их разлепить, лицо Валена поплыло передо мной, его черты смещались и возвращались на место, как потревоженная вода. Было ли это наяву или очередной горячечный бред?

В последнее время их было так много.

— Ты горишь заживо, — пробормотал он, и что-то в его тоне удивило меня. Беспокойство? От Кровавого Короля? Наверняка очередная галлюцинация.

Я хотела рассмеяться, но вместо этого вырвался влажный, хрипящий кашель.

— Разве не… этого ты хотел? — мой голос был едва слышным шепотом, царапающим пересохшее горло. — Смотреть, как я… страдаю?

Его челюсти сжались.

— Не так, — его руки скользнули под меня: одна поддерживала за плечи, другая — под коленями.

Мир накренился, когда он поднял меня с грязного пола темницы, который был моей постелью последние несколько недель. Болело все. Легкая тряска от его шагов отдавалась в голове новой агонией, и каждый вдох казался глотком огня. Я не смогла сдержать вырвавшийся скулеж.

— Тс-с, — пробормотал Вален; нежность в его голосе настолько не вязалась со всем, что я о нем знала, что теперь я была уверена — у меня галлюцинации. — Я держу тебя.

Моя голова безвольно упала ему на грудь, и, несмотря ни на что, я поймала себя на том, что нахожу утешение в его прикосновении. Какой жалкой я стала, ища утешения у своего тюремщика. Но одиночество и боль делают из всех нас попрошаек, полагаю.

Он вынес меня из камеры; каждый шаг посылал по телу новые волны боли. Коридор подземелья простирался перед нами; свет факелов отбрасывал длинные тени, которые плясали, как призраки, по каменным стенам. В воздухе пахло сыростью, гнилью и древними страданиями.

— Вы должны были сказать мне, что ей так плохо, — прорычал Вален кому-то, кого я не видела. — Мертвая она мне ни к чему.

Ни к чему. Ну, конечно. Какими бы ни были его причины оставлять меня в живых, они родились не из сострадания. Мимолетное утешение, которое я почувствовала в его руках, скисло, сменившись пустым смирением.

— Пожалуйста, — пробормотала я в ткань его рубашки. — Просто позволь мне умереть.

Его руки крепче сжали меня.

— Нет, — снова сказал он, но на этот раз в его голосе было что-то еще — нотка, почти похожая на отчаяние. — Тебе не удастся сбежать так легко, принцесса.

Мы резко остановились, и сквозь пелену лихорадки я поняла, что мы стоим перед другой камерой. Она выглядела почти так же, как моя. Старая, но с цепями, тускло поблескивающими в свете факела.

— Ей нужна помощь, — сказал Вален, обращаясь к тому, кто находился внутри.

Последовала долгая тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды где-то в темноте и хрипом моего тяжелого дыхания.

— И почему, — раздался наконец голос, низкий и грубый от явного долгого молчания, — меня это должно волновать?

Что-то шевельнулось в моей памяти при звуке этого голоса. Разговор. Неужели мне это приснилось? Я не могла быть уверена.

— Потому что это единственный способ сохранить ей жизнь, — ответил Вален; напряжение сквозило в каждом слоге. — И потому что я прошу тебя об этом.

Тихий, опасный смешок эхом донесся из камеры.

— Ты давно потерял право просить меня о чем-либо, брат.

Грудь Валена поднялась и опустилась в контролируемом вдохе.

— Ты знаешь, я бы сам вылечил ее, если бы мог.

— Но ты не можешь, — ответил голос, теперь уже ближе. Я заставила себя открыть глаза, пытаясь заглянуть за плечо Валена в камеру. Я не видела ничего, кроме клубящейся тьмы. — А я не стану.

Мой предвестник. Моя смерть. Осознание пришло само собой, но оно казалось правильным. Этот узник, это существо в цепях… он был моим предвестником. Он пришел возвестить о моем конце, проводить меня в то, что ждало за пределами этой жизни. Мои руки приподнялись, чтобы потянуться к нему.

— Она умирает, — настаивал Вален. — Она умрет, если ты ей не поможешь.

— Да, — согласился мой предвестник, звуча почти задумчиво. — Она говорила мне, что хочет умереть. Несколько раз, вообще-то. В последний раз — всего пару часов назад.

Я говорила ему это? В своем бреду шептала ли я о своем желании смерти сквозь стены? Я не могла вспомнить, но это была правда. Я хотела, чтобы это, моя жизнь, закончилось.

— Ты с ней разговаривал? — Вален перехватил меня поудобнее, и я подавила крик, когда боль пронзила голову. — Я просидел рядом с тобой два десятилетия, а ты едва ли сказал мне хоть слово — мне, своему собственному сородичу.

— Она говорит, — ответил мой предвестник. — Иногда я слушаю.

Капанье воды эхом отдалось в последовавшей тишине — мерный обратный отсчет до чего-то неизбежного.

Кап.Пауза.Кап. Кап.Пауза.

— Я сниму одну из твоих цепей, — наконец сказал Вален, и теперь в его голосе явственно слышалось отчаяние. — Если ты поможешь ей.

Цепи снова звякнули — насмешливый звук.

— Одну цепь? — переспросил мой предвестник. Затем он рассмеялся — звук, похожий на скрежет трущихся друг о друга камней. — Две цепи, или она умрет.

Я почувствовала, как Вален напрягся.

— Одна цепь — это уже щедро.

— Две, — повторил мой предвестник. — Или смотри, как твоя невеста превращается в прах.

Слово «невеста» послало по мне дрожь. Я наконец вспомнила, почему чувствовала себя так некомфортно в присутствии Валена. Это он сделал со мной.

— Хорошо, — выплюнул Вален после долгой паузы. — Две цепи. Но она должна быть полностью исцелена и неизменна.

— Она будет исцелена, — сказал мой предвестник, и я услышала улыбку в его голосе. — Принеси ее ко мне, Бог Крови, и я спасу то, что ты почти уничтожил.

— Откройте камеру пленника, — скомандовал Вален тоном, не терпящим возражений.

Повисла пауза, затем раздался нервный кашель.

— Ваше Величество, — произнес нерешительный голос, — эту камеру не открывали десятилетиями. Приказ короля Эльдрина был…

— Король Эльдрин мертв, — оборвал Вален, его голос сочился шелковистой угрозой. — От моей руки, если вы помните. Теперь его приказы ничего не значат.

Я почувствовала призрак удовлетворения от дискомфорта стражника. Пусть им всем будет некомфортно. Пусть они все боятся за свои жизни, как я смотрела, как моя семья боялась за свои.

— Да, сир, но пленник… он не…

— Ты думаешь, я не знаю, кто он? — в груди Валена заклокотала едва сдерживаемая ярость. — Открой. Камеру.

Стражник пробормотал что-то неразборчивое, за чем последовало позвякивание ключей и стон древнего металла. Этот звук скребанул по моим барабанным перепонкам, как гвоздем по стеклу, вызывая новые волны боли. Я застонала, утыкаясь лицом в грудь Валена в тщетной попытке спрятаться от шума. Его рука обхватила мою голову и прижалась к уху, словно желая приглушить звук. Странный жест для того, кто собирался меня мучить.

— Уходите, — сказал Вален, крепче прижимая меня к себе. — Если я сниму эти цепи, а вы все еще будете здесь, вы все умрете.

Дыхание стражника участилось.

— Возможно, нам стоит подождать придворного целителя, чтобы…

— Здесь от него не будет никакого толку, — перебил Вален. — Здесь требуется… другой вид исцеления.

Лихорадка сплетала его слова в бессмысленные узоры, которые порхали вокруг моей головы, как мотыльки. Другой вид исцеления? Отличающийся даже от силы бога?

Визг петель эхом разнесся по темнице, усиленный моей лихорадкой до такого пронзительного звука, что мне показалось, мой череп сейчас треснет. Затем раздался лязг — ритмичный и тяжелый. Цепи падали и волочились по камню.

— Дай ее мне, — сказал мой предвестник. Вблизи его голос звучал еще более древним, чем я себе представляла — словно говорили горы, словно сама земля обрела дар речи.

Вален помедлил. Я почувствовала легкое напряжение его мышц, секундное усиление его хватки на мне. Неужели он не хотел отдавать меня, или просто просчитывал свой следующий ход? С Валеном, как я усвоила, все было игрой власти.

— Ты можешь доверить мне свою драгоценную невесту, — сказал мой предвестник, и в его тоне проскользнуло веселье. — Я не могу помочь ей, не прикоснувшись к ней, и я дал тебе слово.

— Твое слово в прошлом доказывало свою гибкость, — ответил Вален, но он уже передавал меня, перенося мой вес на другие руки.

Этот переход сбил меня с толку. В одно мгновение я была прижата к горячей твердости груди Валена, а в следующее меня окутало тепло, которое, казалось, полностью меня успокоило.

Эти новые руки были сильными, невероятно сильными, и все же они баюкали меня с нежностью, от которой что-то глубоко внутри меня заныло от узнавания.

Не раздумывая, я прижалась ближе, зарываясь в объятия, как мышка, ищущая укрытия от бури. Мой нос коснулся шеи, которая пахла древним камнем, землей после дождя и чем-то неопределимо иным. Я глубоко вдохнула; этот запах прорезал мою лихорадку так, как ничто другое, на одно драгоценное мгновение прояснив мой разум.

Мой предвестник хмыкнул — звук скорее удивления, чем недовольства, — и перехватил меня поудобнее. Одна большая ладонь легла мне на поясницу, другая поддерживала голову, пальцы запутались в моих влажных от пота волосах.

— Спасибо, — выдохнула я, с каждым слогом задевая губами его шею, — что наконец-то пришел убить меня.

Тишина, последовавшая за моими словами, нарушалась лишь отдаленным капаньем воды. Я почувствовала, как его тело совершенно замерло, даже дыхание остановилось на одно долгое мгновение.

Затем его рука переместилась: пальцы соскользнули с моих волос, чтобы коснуться моей пылающей щеки. Прикосновение было прохладным, почти успокаивающим.

— Так вот кем ты меня считаешь? — спросил он; его голос стал мягче, почти интимным. — Своим палачом?

Я попыталась кивнуть, но движение отозвалось новой вспышкой боли в черепе.

— Вы обещали, — прошептала я вместо этого. — Вы сказали, что я умру.

— Так и будет, как и суждено всем смертным, — ответил он, переходя на успокаивающий, тягучий тон. — Но не сегодня.

— Тогда какой от вас толк? — пробормотала я; капризность просачивалась сквозь мой бред.

Он промычал что-то, и я почувствовала, как эта вибрация передалась моим губам.

— Вопрос, который задавали многие, — признал он, крепче прижимая мое тело к своему. Я уткнулась носом в его шею, стараясь подобраться как можно ближе к этому существу, которое держало меня с такой осторожностью.

Он опустил лицо к моему плечу и вдохнул мой запах — медленно, целенаправленно, почти с голодом, словно один лишь мой аромат мог его поддержать. Я почувствовала, как его нос очертил линию, где пылающая кожа встречалась с пульсом на моем горле. Мое тело, лишенное последних защитных барьеров, содрогнулось от чего-то, что не было ни страхом в чистом виде, ни полностью желанием — это было нечто третье, безымянное и изголодавшееся, и я знала, что оно принадлежало не только мне.

Его хватка стала мягче; большая ладонь на моей спине задвигалась невесомыми кругами. Другая рука вернулась к моим волосам; пальцы расчесывали узлы, распутывая колтуны с невозможной нежностью для существа такой очевидной силы.

Я пошевелилась в его руках, собирая те жалкие крохи решимости, что у меня остались, чтобы поднять голову. Ресницы казались налитыми свинцом, но мне удалось приоткрыть их ровно настолько, чтобы мельком увидеть затененные плоскости его лица. Свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть детали, но я видела сильную линию его челюсти, впадину на шее, бледный блеск глаз, наблюдающих за мной с интенсивностью, которая должна была бы меня напугать.

Вместо этого я почувствовала удовлетворение от того немногого, что увидела. По крайней мере, я могла убедиться, что смерть не была чудовищной.

Мир то расплывался, то снова обретал четкость, и я не могла найти в себе сил держать глаза открытыми дольше. Вместо этого я прижалась лбом к прохладной твердости его скулы, находя утешение в этой маленькой точке контакта.

— Я так устала, — прошептала я; слова с трудом срывались с пересохших губ. — Так сильно устала.

Рука на моей спине продолжала выписывать медленные, неторопливые круги, якоря меня в настоящем моменте, в то время как другая теперь парила у моей щеки. Казалось, он боится навредить мне, словно он не прикасался к другому существу много лет.

Может быть, так оно и было.

Медленно кончики его пальцев коснулись моего лица. Пальцы призраком скользили по скулам, вискам, впадинам под глазами. Достигнув моих губ, они остановились — невесомое прикосновение, пославшее неожиданную дрожь по моему пылающему телу.

— Я знаю,ишера, — пробормотал он; его дыхание ласкало мою кожу. — Я знаю.

Я хотела спросить, что это значит —ишера— это чужое слово, произнесенное на языке, который я не могла распознать, но речь ускользала, поглощенная истощением и мерным биением его сердца о мои ребра. Вместо этого я прижалась еще плотнее, ища утешения в этом ритме.

— Достаточно, — голос Валена прорезал момент, напугав меня. Он звучал издалека, словно говорил из-за решетки, но властность в его тоне была безошибочной. — Ты должен помогать ей, а не… чем бы это ни было.

Мой предвестник ответил не сразу; его пальцы продолжали выписывать нежные узоры на моем позвоночнике. Я почувствовала его прохладный выдох на своей коже.

— Исцеление принимает разные формы, — ответил он наконец; его голос был низким рокотом, который я скорее почувствовала, чем услышала. — Или ты забыл об этом за то время, пока играл в смертную месть?

Вален издал звук — нечто среднее между фырканьем и рычанием, звук, который можно было бы принять за ревность, если бы я не знала лучше.

— Я не забыл, как ты действуешь. Приступай.

Рука на моей спине замерла, и я поймала себя на том, что оплакиваю потерю этого успокаивающего движения.

Внезапно воздух в камере наэлектризовался, словно вот-вот должна была ударить молния, а затем громкий металлический лязг разрушил напряжение — звук захлопывающейся решетки камеры. Это Вален сделал? Или силы моего предвестника каким-то образом стали тому причиной?

— Что ты делаешь? — прорычал Вален.

— Обеспечиваю уединение, — спокойно ответил мой предвестник. — Ты хочешь, чтобы я исцелил ее? Мне требуется концентрация. Твое присутствие сильно отвлекает.

— Я сниму вторую цепь только в том случае, если она вернется ко мне живой и невредимой, — сказал Вален низким, опасным голосом. — Помни об этом.

— Я помню, — ответил мой предвестник, и в его словах была тяжесть, предполагающая скорее столетия, чем десятилетия, а возможно, и тысячелетия. — А теперь замолчи или уходи. Твой выбор.

Я услышала разочарованный выдох Валена, за которым последовал звук удаляющихся шагов. Он предпочел уйти, а не смотреть на то, что сейчас произойдет. В своем одурманенном лихорадкой состоянии я почувствовала лишь облегчение.

Мой предвестник пересадил меня на коленях, устраивая нас так, чтобы моя голова покоилась в изгибе его плеча. Удушающий жар, пожиравший меня несколько дней, начал отступать, сменяясь прохладой, которая началась с макушки и потекла вниз, как чистая вода. Ощущение было настолько блаженным, что я не смогла сдержать стон.

— Лучше? — спросил он; его голос прозвучал ближе к моему уху, чем я ожидала.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, пока прохлада продолжала распространяться по моему телу, прогоняя лихорадку, которая съедала меня заживо. Это было похоже на ныряние в горный ручей после месяцев, проведенных в пустыне — шокирующе, болезненно в своей интенсивности, но отчаянно необходимо.

— Инфекция глубоко, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Она пустила корни в твоей крови.

Его рука переместилась к моим ступням, где были самые глубокие порезы. Я вздрогнула, когда он коснулся гноящихся ран, но его хватка стала крепче, предотвращая любую попытку вырваться.

— Замри, — скомандовал он. — Дискомфорт будет меньше, если ты не будешь с ним бороться.

Я заставила себя расслабиться, отдаваясь его прикосновениям. Его пальцы очертили края каждого пореза, и я почувствовала нечто странное. Ощущение вытягивания, словно он вытягивал боль через кончики своих пальцев. Ноющая боль утихала с каждым движением его руки, сменяясь покалывающим онемением, которое было почти приятным.

— Следующая часть будет болезненной, — предупредил он затем; его голос смягчился. — Такова цена подобного исцеления. Частица тебя, отданная добровольно.

Я не была уверена, что он имеет в виду, но все равно кивнула. Что значила еще одна частица меня? Я уже потеряла все остальное.

— Умница, — тихо сказал он; слова, казалось, вырвались у него без раздумий. Но по какой-то причине эта простая похвала вызвала слезы на моих глазах. Как давно со мной кто-то разговаривал с чем-то похожим на доброту?

Его рука переместилась на мою грудь, покоясь над сердцем. Сначала не было ничего — просто его ладонь на моей грудине. Затем, без предупреждения, сквозь меня взорвалась боль, такая сильная, что моя спина выгнулась, а зубы сжались в безмолвном крике. Я едва осознала, что он прижал мое лицо обратно к своей шее, а его сильные руки крепко обхватили меня.

Казалось, он проник внутрь меня, сквозь кожу и кости, чтобы ухватиться за что-то жизненно важное в самом моем центре.

Я заскулила ему в шею, отчаянно вцепившись пальцами в его плечи по мере того, как боль усиливалась. Это не было физической раной. Это было что-то более глубокое, более внутреннее. Я чувствовала, как он отрывает часть самой моей сущности, извлекая что-то, о чем я даже не подозревала, что это можно извлечь.

— Еще немного, — прошептал он; его губы коснулись моего виска, голос звучал сильнее, чем раньше. — Ты так хорошо справляешься. Такая храбрая.

Похвала не должна была иметь значения, не тогда, когда меня разбирали на части изнутри, но почему-то она имела. Я сосредоточилась на его голосе, на ровном ритме его дыхания, используя его как якорь на пике боли.

Затем, так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Ощущение разрыва прекратилось, оставив после себя странную пустоту — полое пространство там, где когда-то жило что-то жизненно важное. Я обмякла в его руках, безмерно истощенная; мое тело вдруг стало слишком тяжелым, чтобы держаться прямо.

— Вот и все, — сказал он, и в его тоне явно слышалось удовлетворение. — Все закончено.

Я хотела спросить, что он забрал, какую часть себя я только что отдала, но сознание уже ускользало. Мир начал меркнуть, края реальности размывались в утешительной тьме. Последнее, что я почувствовала, это как его руки крепче обняли меня, прижимая к груди так, словно я была чем-то драгоценным, а не сломленным. Это были не холодные объятия смерти, по которым я тосковала, а нечто более теплое, более сложное, возможно, нечто, о чем я мечтала еще до этих подземелий.

Пока тьма утягивала меня на дно, я почувствовала, как губы моего предвестника коснулись моего лба — так легко, что мне могло это только показаться.

— Спи,ишера, — прошептал он. — Для смерти еще будет время.

Часть третья. Пытки.

Пробуждение лихорадки

Я очнулась от непривычного ощущения чистоты: моя кожа больше не была покрыта слоем многонедельной грязи и пота.

Осознание приходило медленно, просачиваясь сквозь туман угасающих лихорадочных снов. Мои глаза оставались закрытыми, пока я каталогизировала каждое новое открытие: грубая ткань чистой сорочки на коже, что-то податливое под спиной вместо голого камня, отсутствие того обжигающего жара, который пожирал меня изнутри. Но за этими внешними изменениями скрывалось нечто более глубокое. Пустота за ребрами, словно что-то жизненно важное было вырезано, оставив лишь эхо там, где когда-то была субстанция.

Мои пальцы скользнули к груди, нажимая на кость, словно желая подтвердить, что физическая структура осталась нетронутой, несмотря на странную пустоту. Движение отозвалось тупой болью, разлившейся по мышцам — остаток лихорадки, задержавшийся в суставах.

Я наконец открыла глаза и увидела знакомую темноту своей камеры, которая теперь стала чуть более сносной благодаря тонкому матрасу подо мной и скудному одеялу, скомканному на талии. Такие простые удобства, но они казались почти роскошью после недель на голом камне в грязи. Мои волосы тоже казались чистыми — все еще влажными на кончиках, как будто кто-то вымыл их, пока я спала. От мысли о том, что невидимые руки прикасались ко мне, пока я была без сознания, по коже побежали мурашки.

Фрагменты памяти всплывали на поверхность — бессвязные образы и ощущения с пика моей лихорадки. Голос Валена, настойчивый и напряженный. Сильные руки, поднимающие меня. Другая камера. Звон цепей и сделка, заключенная во тьме. Затем боль, не похожая ни на одну из тех, что я когда-либо знала. Разрыв не плоти, а чего-то более глубокого, более фундаментального. Разрыв самой себя.

Мой предвестник. Смерть. Другой пленник. Воспоминания сгустились вокруг него: его голос, его прикосновение, ощущение того, как меня баюкают, прижимая к нему, пока что-то вырывают изнутри меня. Казалось, он исцелил меня, но какой ценой? Какую часть себя я отдала в обмен на это нежеланное продолжение моих страданий?

Когда я заставила себя сесть, пустота в груди сместилась, как жидкая тень, послав по телу волну головокружения. Я оперлась одной рукой о пол, и когда зрение прояснилось, я обнаружила, что не одна.

Вален сидел на деревянном табурете прямо за решеткой моей камеры, наблюдая за мной с терпеливой интенсивностью. Его неподвижность была неестественной, напоминая о том, что это бессмертное существо носит кожу короля. Он моргал недостаточно часто, не переносил вес с ноги на ногу, как это сделал бы смертный. Только его глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок и дрожь с расчетливым интересом.

Я встретила его взгляд, отказываясь отводить глаза, несмотря на усталость, все еще сковывавшую мои конечности. Тишина между нами растянулась, вибрируя невысказанными угрозами и обещаниями. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала, что за этой тщательной маской что-то скрывается — возможно, удовлетворение от того, что я продолжаю существовать, или предвкушение грядущих страданий.

— Почему ты не дал мне умереть? — Мой голос, когда я нарушила тишину, прозвучал хрипло, царапая горло, как песок.

Уголки губ Валена дрогнули — не совсем улыбка, но признание нанесенного удара.

— А ты бы этого предпочла? — спросил он легким тоном, словно обсуждая погоду, а не мое горячее желание небытия.

— Ты знаешь, что предпочла бы. — Я пошевелилась на матрасе, проверяя свои все еще слабые конечности.

Вален склонил голову, по-птичьи любопытный.

— Именно поэтому я и сохранил тебе жизнь. — Он слегка подался вперед, уперев локти в колени; его черные глаза впились в меня.

Я почти рассмеялась над этой мелочной жестокостью. Ну конечно. Чего я ожидала от этого Бога? Милосердие никогда не было частью его владений. Но что-то казалось неправильным в его тоне, его ответ прозвучал пусто, как фальшивая нота в знакомой мелодии.

Тогда воспоминание прояснилось: голос Валена, прорезающийся сквозь мой бред, едва сдерживаемая ярость в нем, когда он говорил с пленником. Я вспомнила отчаяние, так не вязавшееся с контролируемой жестокостью, которую он обычно демонстрировал. В его требовании, чтобы пленник исцелил меня, был неподдельный страх, словно моя смерть лишила бы его какой-то жизненно важной цели.

— Ты боялся, — сказала я; осознание этого приподняло уголок моих губ в невеселой ухмылке. — Ты боялся, что я умру до того, как ты сможешь осуществить свою месть, что бы ты там ни задумал.

Выражение его лица не изменилось, но что-то мелькнуло в глубине этих древних глаз.

— Я беспокоился, — признал он, — что наше время вместе оборвется. Это было бы… неудовлетворительно.

Я рассмеялась — хрупкий звук, грозивший разбить меня вдребезги, как стекло.

— Так вот почему ты умолял его спасти меня? Почему ты предложил снять с него цепи? Для бога ты выглядел довольно отчаянно.

Едва уловимое изменение в его позе было единственным предупреждением перед тем, как его сила хлынула в камеру. Она не коснулась меня напрямую, но я почувствовала ее как изменение давления воздуха — тяжесть, которая затрудняла дыхание, которая напомнила мне о том, что именно за существо сидит и наблюдает за мной.

— Я не умоляю, принцесса, — сказал он; его голос был тихим, но нес в себе тяжесть гор. — Я веду переговоры. Я предлагаю условия. И я сделал выгодное предложение, чтобы гарантировать твое дальнейшее выживание.

— С какой целью? — настаивала я, зная, что ступаю на опасную территорию, но не в силах остановиться. В смерти мне, возможно, и отказано, но я все еще могла провоцировать его, все еще могла использовать ту крохотную долю свободы воли, что у меня оставалась. — Какая великая месть требует, чтобы я жила, а не присоединилась к своей семье за гранью пустоты?

Улыбка Валена была медленной и ужасной, как открывающаяся на его лице рана.

— Смерть — это дар, — просто сказал он. — Который я пока не желаю тебе преподносить.

От его слов, от их небрежной жестокости, по мне пробежал холодок.

— Значит, я все еще должна быть твоим развлечением? — спросила я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным. — Твоя месть мертвому человеку, разыгрываемая на теле его незаконнорожденной дочери?

— Да, — Вален улыбнулся, поднимаясь на ноги одним плавным движением. Он подошел к решетке, но не коснулся ее, соблюдая осторожную дистанцию, которой я раньше не замечала. — Интересно, тебя беспокоит то, что ты страдаешь за человека, который никогда не страдал за тебя?

Вопрос ударил глубже, чем он думал, пробив броню ненависти, которую я возвела вокруг своего сердца. Я знала, что отец никогда меня не любил — использовал меня как инструмент, не более того. И вот я здесь, расплачиваюсь за его грехи, неся его наследие в виде этого божественного наказания.

— Неважно, что я чувствую, мой отец мертв, — сказала я ровным голосом. — Что бы ты со мной ни сделал, он этого не увидит.

— Не увидит? — Улыбка Валена стала шире, обнажив слишком много зубов. — Твое смертное понимание смерти такое… ограниченное. Поверь мне, когда я говорю, что твой отец прекрасно осведомлен о твоих страданиях. На самом деле, я об этом позаботился.

Я резко вдохнула. Что он имел в виду под «позаботился»? Как он мог заставить моего мертвого отца наблюдать за моими мучениями?

Вален усмехнулся, звук эхом отразился от каменных стен, как отдаленный гром.

— Неужели твои королевские наставники не рассказывали тебе о том, что происходит после смерти? Твоя сущность не просто исчезает, когда тело отказывает. — Он подошел ближе к решетке; его пальцы замерли в миллиметре от прутьев. — Тебя должны провести за грань пустоты, направить к тому, что ждет впереди.

Холодное понимание начало расползаться во мне, такое же коварное, как мороз, захватывающий оконное стекло.

— А я, — продолжил Вален; удовлетворение сочилось из каждого слога, — позаботился о том, чтобы ни одна душа — ни твоего отца, ни твоих братьев и сестер, ни единая душа из этого царства — не смогла пройти по этому пути.

Во рту пересохло.

— Что ты сделал?

— Я всего лишь позволил нарушить естественный порядок. — Он пожал плечами, словно обсуждая нечто не более значительное, чем изменение планов на ужин. — Твой отец жаждал контроля над Богами. Я просто… расширил его амбиции.

— Ты посадил их души в клетку, — прошептала я; ужас сдавил горло. — Так же, как мой отец посадил в клетку тебя.

— Поэтично, не правда ли? — В глазах Валена блеснул злобный восторг. — Эльдрин смотрит, как ты страдаешь, не в силах вмешаться, не в силах сбежать. Идеальное наказание для человека, который превыше всего ценил контроль.

Я прижала руку ко рту, борясь с тошнотой. Жестокость этого захватывала дух — не только мои мучения, но и пытка бесчисленных душ, которым отказали в последнем покое.

Я с трудом дышала под невыносимой тяжестью этого откровения, впиваясь свободной рукой в тонкий матрас подо мной.

— Так вот почему ты на мне женился? Чтобы использовать меня как орудие пыток для призрака моего отца?

— Среди прочих причин, — сказал Вален, пренебрежительно махнув рукой. — Ты как-то слишком драматизируешь, тебе не кажется?

— Драматизирую? — недоверчиво повторила я. — Ты пленил души всей моей семьи, заставляешь моего отца смотреть на мучения, которые ты для меня приготовил, и я драматизирую?

Вален рассмеялся; звук был как осколки стекла в моих ушах.

— Да, весьма драматично. Хотя, полагаю, это у вас семейное. Твой отец был так же театрален, когда я рассказал ему, что именно собираюсь с тобой сделать, прямо перед тем, как отделить его голову от плеч.

Я поморщилась, вспомнив крики отца перед стуком его падающей на пол головы. Но Вален продолжал; его тон внезапно стал пугающе серьезным, перейдя в низкий рык.

— Все, что он сделал со мной, я сделаю с тобой. Каждую. Мелочь.

Я онемела от шока. Мое сердце забилось быстрее, дыхание участилось, когда я начала вспоминать обрывки более ранних комментариев Валена. Десятилетия тюремного заключения. Допросы. Методы, которые были «дотошными». Пустота в груди, казалось, расширялась, грозя поглотить меня изнутри.

— И мы начнем завтра, — сказал он, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по мне, отмечая чистую сорочку, матрас, одеяло — эти маленькие милости, которые теперь казались скорее жестокими насмешками, чем утешением.

Его глаза снова встретились с моими, и на этот раз в них невозможно было не заметить предвкушения.

Он отошел дальше от решетки, его движения были нарочито медленными, словно он смаковал мой нарастающий ужас.

— Сегодня ночью я оставлю тебя наедине с мыслями о твоем будущем. Предвкушение может быть таким сладким, не согласишься? — Он повернулся, чтобы уйти, затем остановился, оглянувшись через плечо. — О, и Мирей? Постарайся поспать. Тебе понадобятся все твои силы.

Тишина после ухода Валена была своего рода пыткой — густая и тяжелая, как погребальный саван. Я сидела неподвижно на своем тонком матрасе, слушая, как его шаги затихают в никуда, оставляя мне в компанию лишь отдаленное капанье воды и тихое шуршание невидимых существ. Я подтянула колени к груди, обхватив их руками, словно могла хоть как-то удержать себя от распадания на части перед надвигающейся бурей. Но под страхом скрывалось нечто иное — отчаянная потребность в связи, в любом другом голосе, кроме того, что был в моей голове и вел обратный отсчет часов до возвращения Валена.

Смерть — это дар, сказал Вален.Который я пока не желаю тебе преподносить.

Они пронзили меня насквозь, обнажив ужасную правду о моем положении. Меня оставляли в живых не из милосердия или какой-то извращенной привязанности. Мое продолжающееся существование было лишь средством для мести Валена — холстом, на котором он будет рисовать свое возмездие оттенками боли и унижения. И каким-то невероятным образом мой отец будет всему этому свидетелем.

Я прижала ладони к глазам так, что под веками вспыхнули звезды, пытаясь прогнать образ улыбки Валена, когда он говорил о завтрашнем дне. Какие пытки он придумал за время моего заключения? Какие новые круги ада ждут меня, когда ночь сменится утром?

Пустота в груди пульсировала, напоминая о том, что я продолжаю жить. Возможно, мой предвестник расскажет мне, какую часть себя я потеряла в обмен на это нежеланное исцеление. Возможно, он сможет сказать мне, почему Вален так заинтересован в моих пытках.

Страх кристаллизовал решение, и я заставила себя встать. Ноги дрожали, все еще слабые после лихорадки, но они выдержали мой вес, когда я пересекла тесное пространство своей камеры. Каменный пол холодил босые ступни, каждый шаг посылал покалывание вверх по икрам, но, по крайней мере, они больше не болели. Я целенаправленно двинулась к стене, отделявшей мою камеру от соседней — от него.

Стена между нами была из грубого тесаного камня, холодная и влажная под моими ладонями, когда я прижалась к ней. Я закрыла глаза, пытаясь ощутить хоть какое-то присутствие по ту сторону, хоть какой-то признак того, что я не одна в этой темноте. Мое ухо нашло место, где раствор между двумя камнями слегка осыпался, образовав небольшую щель, через которую звук мог бы проходить легче.

— Вы здесь? — Мой голос был едва громче шепота, но казалось, что он эхом разнесся в тишине моей камеры. Я ждала, затаив дыхание, хоть какого-то ответа с той стороны.

Ничего.

Я прикусила губу, меня захлестнула неуверенность. Возможно, он спал, а может, у него просто не было желания со мной разговаривать. И все же я не могла отделаться от ощущения, что он там, слушает, взвешивает, стоит ли отвечать.

— Смерть? — попробовала я снова, используя имя, которое дала ему в своем бреду. Но меня по-прежнему встречала лишь тишина.

В моем голосе зазвучало отчаяние, когда я предприняла последнюю попытку:

— Пожалуйста. — Слово вырвалось как тихая мольба, обнаженная и уязвимая в воздухе темницы.

Долгий вздох просочился сквозь узкую щель в камнях, за которым последовал едва уловимый звук сдвинувшихся цепей.

— Я здесь. — Его голос был глубоким, резонирующим силой, которую я даже не могла начать постигать. — Хотя я не уверен, какое утешение может принести тебе мое присутствие.

Облегчение захлестнуло меня при звуке его голоса — доказательство того, что я не совсем одна в этой яме отчаяния.

— Вы не убили меня, — тихо сказала я, прижимаясь ближе к стене, словно могла каким-то образом проскользнуть сквозь камни, чтобы увидеть его. — Почему?

Последовал низкий звук — не совсем смешок, скорее усталый выдох, приправленный иронией.

— С какой стати мне даровать тебе милосердие смерти? — Его цепи снова звякнули. — К тому же, моя свобода стоит гораздо больше, чем прекращение твоего существования.

Его слова ранили, но я все равно прижалась лбом к прохладному камню, отчаянно нуждаясь в разговоре с ним.

— Вы обещали, — прошептала я.

— Я ничего не обещал. — В его голосе появились грубые нотки, которых не было раньше. — Я лишь заметил, что ты умираешь. Наблюдение, а не клятва.

Эта отстраненность причиняла боль. Болело все. Не тело, нет — тело казалось полностью исцеленным. Но грудь, то место за ребрами, которое теперь ощущалось пустым.

Болело все.

Я хотела умереть.

Я так отчаянно хотела умереть, что потянулась к нему, ожидая, что этот конец будет принесен его руками.

Насколько же я ничтожна, что даже смерть отвергла меня?

Я крепко зажмурилась, чувствуя, как слезы колют глаза.

— Что вы забрали у меня? — спросила я; мой голос был едва слышен даже мне самой. — Когда исцелили меня. Там… пустота. Как будто чего-то не хватает.

Тишина затянулась так надолго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, хотя легкая резкость осталась.

— Фрагмент твоей души, — тихо сказал он. — Цена исцеления. В этом мире, как и в любом другом, ничто не дается даром.

Мои пальцы прижались к груди, очерчивая линию ключицы, словно я могла найти физические доказательства этой кражи. — Вы забрали часть моей души? — Слова казались странными на языке, слишком мистическими для практичной принцессы, которой я когда-то была. И все же, после того как я видела, как мой муж превращается в бога крови, что значила еще одна невозможность?

— Лишь крошечную частицу, — ответил он, и мне показалось, что я уловила в его тоне сожаление. — Ты вряд ли будешь по ней скучать.

Но я скучала. Пустота ныла, как фантомная конечность, постоянной пульсацией того, чего больше не было.

— Она… отрастет? — спросила я, чувствуя себя глупо даже в тот момент, когда вопрос сорвался с губ.

Он выпустил воздух, почти усмехнувшись.

— Души не регенерируют, маленький олененок. То, что забрали, остается забранным.

— Значит, вместо того чтобы умереть, мое тело было исцелено, только для того, чтобы вы оторвали кусок моей души, — сказала я, сильнее прижимая ладонь к грубому камню, желая сосредоточиться на чем угодно, кроме ноющей пустоты. — По крайней мере, в смерти я была бы целой.

Тихое шуршание цепей, затем тишина на несколько ударов сердца.

— Целостность переоценена, — сказал он наконец; его тон был выверен так, чтобы почти предложить утешение. — Большинство душ и так представляют собой раздробленные вещицы — маленькие кусочки, отданные через любовь, через ненависть, через обещания и предательства. Ты лишь сделала осознанно то, что другие делают, не понимая этого.

— Это не утешает.

— Я и не пытался тебя утешить.

Тогда мы замолчали; темнота между нашими камерами была густой от множества моих невысказанных мыслей. Я чувствовала, как его манера держаться смягчается с каждым моим вопросом, но у меня был еще один, и я не была уверена, что он на него ответит.

— Вы знаете, почему Вален не мог исцелить меня сам? Он же бог, не так ли? Бог Крови. Наверняка он мог бы…

Цепи пленника яростно зазвенели о камень при упоминании Валена, заставив меня отшатнуться от стены.

— Спроси его, когда он придет в следующий раз, — сказал Смерть; его голос стал холоднее, чем прежде. — Мое терпение не безгранично, особенно когда дело касается твоего мужа.

— Я просто хочу понять…

— Зачем? — перебил он. — Изменит ли понимание твою судьбу? Облегчит ли твои страдания знание точных механизмов его божественной силы?

Я прикусила губу, ошеломленная этой внезапной враждебностью. Пустое пространство в груди запульсировало в ответ на его гнев, словно украденный кусок моей души распознал недовольство своего похитителя.

Мой взгляд сфокусировался на каменном полу; я чувствовала себя неуютно в этой тишине. Я взглянула на свой матрас, гадая, не стоит ли мне вернуться на него. Я давила слишком сильно, слишком настойчиво. Как я умудрилась так быстро оттолкнуть от себя своего единственного собеседника?

Внезапно он вздохнул. Звук неохотной капитуляции. Я услышала, как тихо звякнули его цепи, словно он потер лицо.

— Наши способности не одинаковы, — сказал он наконец отрывистым тоном. — Богу Крови нужна именно она — кровь. Она питает его силу, придает форму его воле. Без нее он… ограничен.

Я прижалась ближе к стене, жадная до этих знаний, несмотря на его очевидное раздражение. Я ничего не сказала, надеясь, что он продолжит говорить.

— Кровь могущественна, — продолжил он, — но она зависит от… совместимости. Когда инфекция опустошает смертное тело, сама кровь становится зараженной, отвергая даже влияние Бога. Вхарок не может исцелить то, что сама кровь отказывается принимать.

— Но вы смогли, — прошептала я, сохраняя голос тихим, чтобы не разрушить это неохотно предложенное общение. — Ваша сила сработала там, где его не смогла. У вас нет таких ограничений.

Его голос смягчился — на самую малость.

— Верно, — сказал он, и от этого слова в животе свернулась странная гордость. — Хотя мне требуется физический контакт, чтобы направлять свою силу, будучи в таких цепях. Кровь — это грязно. И не нужно для моей силы. Но без прикосновения я так же ограничен.

Я вспомнила ощущение того, как меня баюкали на его груди, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, интимность этого исцеляющего прикосновения. Воспоминание послало по телу неожиданное тепло, которое на мгновение заполнило пустое пространство за ребрами.

— Так вот почему вы в цепях? — спросила я. — Чтобы не дать вам ни к кому прикоснуться?

Низкий, горький смешок эхом разнесся сквозь камень.

— Частично. Да, цепи ограничивают мою досягаемость, хотя они служат и другим целям. — Я услышала, как он протяжно выдохнул, словно контролируя свои следующие слова. — Без этих цепей у меня нет никаких ограничений. Ни в исцелении, ни в причинении вреда.

Мои глаза расширились, и я медленно отстранилась от стены, внезапно занервничав из-за этого пленника в соседней камере.

— Кто вы? — Вопрос вырвался прежде, чем я успела обдумать его разумность.

Долгое время он ничего не говорил. И тогда я поняла: он закончил со мной разговаривать. Я наконец-то задала на один вопрос больше, чем следовало.

Я отвернулась, собираясь вернуться к своему матрасу, когда услышала безошибочно узнаваемый шорох ткани о камень — едва уловимое движение его тела, меняющего позу.

— Ты, должно быть, устала. Больше обычного. — Его голос был утомленным, с оттенком чего-то, что могло быть заботой или простым раздражением. — Извлечение души обычно изнурительно для тела.

Шок прошел по мне волной. Он… интересовался моим самочувствием? Пленник, который забрал часть моей души, который еще несколько минут назад огрызался на мои вопросы, теперь спрашивал, не устала ли я? Эта внезапная перемена на мгновение лишила меня дара речи.

— Я… — Я замялась, прислушиваясь к сигналам своего тела. Усталость была, да, но было и кое-что еще — беспокойство, потребность в связи, которая перевешивала физическое истощение. — Я чувствую, что должна бы. Но сейчас я не вынесу остаться наедине со своими мыслями.

Его цепи тихо звякнули. Я представила его по ту сторону стены, прислонившимся спиной к камню, с вытянутыми ногами. Эта мысль была на удивление утешительной.

— Из-за его обещаний на завтра, — сказал Смерть. Это не был вопрос.

Я вернулась к стене, сползла вниз, пока не села, прижавшись плечом к грубому камню.

— Да.

Еще одно тихое движение цепей, и я представила, как он отзеркаливает мою позу на другой стороне.

— Тогда говори, если это помогает. Мне некуда спешить.

Сухой юмор в его голосе вырвал у меня вздох — хрупкий, надломленный звук, почти смех.

— Как щедро с вашей стороны предложить свое время. Было ли место, где вы предпочли бы оказаться? Чаепитие в камере номер восемь, возможно?

— К сожалению, нет, — ответил он; его голос стал глубже, насыщенный мрачным весельем. — Я обнаружил, что светский календарь в подземельях разочаровывающе пуст.

Я улыбнулась; это чувство было странным для моих губ после стольких недель изоляции. Это казалось почти кощунственным, учитывая нависшие надо мной завтрашние мучения, но, возможно, именно поэтому это было так необходимо.

— Как ваше имя? — спросила я, прежде чем успела передумать. — Я не могу продолжать называть вас «Смертью» или «Пленником» в своей голове.

Повисла пауза. Тихий лязг металла.

— Почему нет? И то, и другое вполне подходит.

— Потому что даже у Смерти должно быть имя.

Последовала долгая пауза, заполненная лишь мерным капаньем отдаленной воды. Я подумала, что, возможно, обидела его, зашла слишком далеко в своей фамильярности.

— Можешь продолжать называть меня Смертью, — ответил он наконец; его голос был тихим, почти задумчивым. — Прошло… очень много времени с тех пор, как кто-либо произносил мое настоящее имя.

Это признание показалось странно интимным, словно он поделился секретом, а не утаил его. Я провела кончиком пальца по трещине в стене между нами, гадая, какое имя могло бы принадлежать человеку такой силы. Я решила не настаивать.

— Хорошо, Смерть. О чем мы поговорим? — спросила я, подтянув колени к груди и положив на них подбородок. — О погоде? О придворных сплетнях? О последних тенденциях в моде для заключенных?

Его смешок провибрировал сквозь камень между нами.

— Боюсь, я прискорбно не осведомлен по всем пунктам. Возможно, ты могла бы просветить меня о текущих трендах. Железные кандалы все еще в моде, или их заменили на что-то более… авангардное?

— О, железо — это просто архаика, — ответила я, втягиваясь в эту абсурдную игру. — Все самые модные узники нынче носят зачарованное серебро. Гораздо лучше смотрится на коже.

— Ах, какое разочарование. Кажется, последние несколько десятилетий я был ужасно не в стиле.

Десятилетия. Небрежное упоминание о времени послало по мне холодок. Как долго он был здесь, прикованный в темноте? Похоже, дольше, чем я живу на свете. Эта мысль ошеломляла.

— Как вы это выносите? — прошептала я, и игривость испарилась из моего голоса. — Время, я имею в виду. Бесконечные дни и ночи, все одинаковые. Как вы не сходите с ума?

Я почувствовала его нерешительность, и когда он наконец заговорил, его голос был мягче, интимнее, словно он делился чем-то глубоко сомнительным.

— А кто сказал, что я не сошел?

Я прижалась щекой к прохладному камню, странно успокоенная его честностью. — Справедливое замечание. Возможно, мы оба сумасшедшие, ведущие совершенно рациональный разговор о нашем общем безумии.

Его дыхание было низким рокотом.

— У безумия есть свои преимущества. Реальность… подлежит обсуждению.

— Мне бы сейчас не помешало кое-что обсудить с реальностью, — призналась я, проводя пальцем по трещине в каменном полу. — Заключить другую сделку, не ту, которой я сейчас связана.

— И какую сделку ты бы заключила, если бы могла? — В его голосе снова появилась та странная, интимная нотка, словно он шептал мне прямо на ухо, а не сквозь футы монолитного камня.

Я закрыла глаза, позволяя себе опасную роскошь воображения.

— Свободу, — тихо сказала я. — Не только из этой камеры, но и от него. От Валена. От этого… брака. — Слово было горьким на вкус.

— Ничего более амбициозного? — спросил он; в голосе вернулась легкая насмешка. Но она оставалась мягкой, ненавязчивой, без осуждения. — Никаких мыслей о мести? Никакого желания увидеть, как твой мучитель страдает так же, как он заставил страдать тебя?

— Месть? — Я попробовала это слово на вкус, перекатывая его на языке, как кислое вино. — А какой в этом смысл? Он бог. Бессмертный. Неприкасаемый. — Я прижала кончики пальцев к пустому пространству за ребрами, чувствуя, как его пустота пульсирует в такт моему сердцебиению. — К тому же, для мести нужна сила, а у меня ее нет.

Тихий, задумчивый звук просочился сквозь камни.

— Сила принимает разные формы, маленький олененок. Не все из них очевидны.

Я фыркнула; звук получился резким в сыром воздухе.

— Это должно обнадеживать? Какая-то загадочная мудрость, чтобы облегчить мое погружение в тот ад, который приготовил Вален?

— Нет, — просто ответил он. — Лишь утверждение для размышления.

Я откинула голову на стену, глядя вверх в темноту, где, как я знала, был потолок, хотя и не могла его видеть.

— Месть, — повторила я это слово; мой голос был едва слышен, когда я обдумывала то, чего хочу. Я действительно хотела мести, и я получу ее, но сначала мне нужно было желание выжить. — Я просто хочу, чтобы перестало болеть.

Тишина растянулась между нами, заполняемая лишь мерным капаньем воды и отдаленными звуками дворца наверху. Когда он заговорил снова, его голос изменился — стал глубже, почти нежным.

— Я могу исцелить твое тело, — сказал он, каждое слово было выверено и наполнено смыслом. — Я могу срастить разорванную плоть, очистить от инфекции, срастить кости. Но другая боль — раны, которые живут в памяти и духе, — они остаются вне моей досягаемости.

Это признание повисло в пространстве между нами, суровое и непреклонное. Я очертила контур маленького камушка, вмурованного в пол, следуя за его зазубренными краями кончиком пальца. Пустое пространство за ребрами, казалось, расширилось при его словах, словно признавая их истинность до того, как мой разум смог полностью ее осознать.

Но он еще не закончил.

— Только время лечит эти раны. — Он сделал паузу, словно обдумывая собственные слова. — И сон, иногда. Сон может исцелять по-своему.

— Я в порядке, — настояла я, слыша то, о чем он недоговаривал. — Мне не нужно спать.

— Отдыхай, — сказал он, теперь еще мягче. — Побереги силы для того, что будет дальше. Вхарок не славится своим милосердием, и он очень долго ждал этой мести.

Напоминание об обещанном возвращении Валена на рассвете послало по мне новый приступ страха. Какие новые пытки он придумал за время моей болезни? Какие страдания ждут меня, когда ночь сменится утром?

— Что он со мной сделает? — прошептала я; вопрос вырвался без сознательного намерения.

Последовала долгая пауза, затем:

— Ничего такого, что убьет тебя, — сказал Смерть наконец. — А кроме этого… я не могу сказать.

Я кивнула, прислонившись к камню, хотя он и не мог видеть этого жеста.

— Спасибо, — тихо сказала я, — за то, что поговорили со мной.

— Иди, отдыхай теперь, — ответил он; его цепи тихо звякнули, когда он отодвинулся от стены. — Сегодня ночью мне больше нечего тебе предложить.

Намек был ясен, и я понимала, что не стоит испытывать удачу. Какая бы хрупкая связь ни возникла между нами, она все еще была неуверенной, легко разрушаемой нежеланной настойчивостью. Я отстранилась от стены; конечности внезапно отяжелели от усталости, которая, казалось, просачивалась из самых костей.

Я свернулась калачиком на тонком матрасе, натянув одеяло на плечи, обдумывая странный союз, формирующийся в темноте этих подземелий. Смерть, возможно, и не был моим другом — возможно, даже не был способен на дружбу после стольких лет в этих темницах, — но он разговаривал со мной, разделил беседу, которой Вален наверняка предпочел бы избежать.

Завтра Вален вернется со своими обещанными мучениями. Сегодня ночью я обрела по крайней мере шепот союзника, хотя его истинная природа и мотивы оставались окутанными тайной.

Но этого должно быть достаточно.

О крови и неповиновении

Я услышала их раньше, чем увидела — шарканье сапог по камню, звон ключей, тихое бормотание людей, которым приказали подготовить женщину к пыткам.

Я сидела, прислонившись спиной к холодной стене, подтянув колени к груди под тонкой тканью сорочки, и смотрела, как тени вытягиваются по полу, когда свет факелов залил коридор. Сон избегал меня с тех пор, как я поговорила со своим предвестником. Вместо этого я провела ночь, изучая каждую трещину в полу, каждый скол на каменных стенах — все, что угодно, лишь бы отвлечься от понимания того, что сегодня Бог Крови начнет свою месть всерьез.

Я не сдамся.

Трое стражников появились у дверей моей камеры; их лица скрывали пляшущие тени от факелов. Один возился с замком, в то время как другие стояли, положив руки на оружие, словно я — одинокая женщина в каменной камере — могла каким-то образом одолеть их всех.

— На ноги, — рявкнул тот, что отпер дверь. Двое других вошли, направляясь ко мне с заученной эффективностью.

Я не пошевелилась.

— Мне вполне удобно там, где я есть, спасибо.

Один из стражников рванулся вперед, схватив меня за руку.

— Король не любит, когда его заставляют ждать.

— Какая для него неприятность, — сказала я, вырываясь из его хватки. Мое сопротивление было вознаграждено ударом тыльной стороной ладони по лицу, от которого моя голова дернулась в сторону, а во рту расцвел вкус железа.

— Отпустите меня, — прошипела я, сплевывая кровь на пол к их ногам. — Я уже в камере. Чего еще хочет ваш хозяин?

Они не ответили. Вместо этого они подняли меня за руки; мои босые ноги заскребли по неровному каменному полу. Я вырывалась из их хватки, нанеся одному из стражников удар ногой в голень, который исторг у него приятное моему уху кряхтение от боли.

— Ебаная сука, — прорычал он, выкручивая мне руку так, что я почувствовала, как что-то в плече натянулось, опасно приблизившись к разрыву. — Стой смирно, или я ее сломаю.

Третий стражник подошел с железными кандалами, прикрепленными к цепям, свисающим с потолка — цепям, которых я не замечала во время своих предыдущих осмотров камеры. Когда их успели установить? Мысль о том, что Вален планировал это, подготавливая мою клетку специально для мучений, послала по спине холодок, который я отказалась выдать на своем лице.

— Подвесьте ее, — приказал стражник, который, казалось, был за главного.

Их руки были грубыми, когда они установили меня в центре камеры, заставив встать на цыпочки и вздернув мои руки вверх. Холодный металл впился в запястья, когда они закрепили кандалы, натянув цепи так, что я оказалась неудобно вытянутой, едва касаясь пола кончиками пальцев ног. Каждая мышца в плечах и руках немедленно запротестовала против этого неестественного положения.

Я отказалась доставить им удовольствие услышать мои мольбы, поэтому превратила свое презрение в улыбку.

— Это лучшее, на что способен ваш король? Подвесить меня, как кусок говядины?

Один стражник фыркнул.

— Ты не будешь такой острой на язычок, когда он с тобой закончит.

— Посмотрим. — Я вздернула подбородок; этот жест неповиновения дорого мне обошелся, так как движение сместило мой вес и послало толчок боли через напряженные плечи.

Они отступили, чтобы полюбоваться своей работой, и я поймала взгляд одного из них, скользящий по тонкой сорочке, которая была моей единственной одеждой. Я холодно смотрела на него в ответ, пока он не отвел взгляд. Какие бы унижения ни спланировал Вален, я не стану съеживаться перед его лакеями.

Звук приближающихся шагов заставил их замолчать. Эти шаги были другими — размеренными, преднамеренными, походка человека, которому никогда не нужно было спешить, потому что мир будет ждать его. Стражники выпрямились, их прежняя бравада сменилась чем-то, что неприятно напоминало страх.

Король Вален появился в дверях, его высокая фигура почти заполняла проем. На нем не было короны, но она ему и не требовалась — власть исходила от него, как жар от кузни. В отличие от грубых солдат, он был безукоризненно одет в темные одежды, поглощающие свет факелов. Его лицо с резкими аристократическими чертами никак не выдавало его мыслей, когда его глаза скользнули по представшей перед ним сцене.

— Оставьте нас, — сказал он; его голос был тихим, но в нем звучала сталь, заставившая стражников едва ли не спотыкаться друг о друга в спешке повиноваться.

Он вошел не сразу. Вместо этого он стоял на пороге, наблюдая за мной, пока шаги стражников затихали в коридоре. Тишина между нами ширилась, достаточно густая, чтобы ею можно было подавиться.

— Ваше гостеприимство продолжает оставаться образцовым, — сказала я в эту тишину; мой голос звучал тверже, чем я имела право ожидать.

Губы Валена изогнулись в чем-то, напоминающем улыбку. Он шагнул в камеру, но оставил дверь за собой широко открытой — насмешка, как я догадалась. Намек на то, что, будучи связанной, у меня не будет возможности сбежать.

— Хорошо спалось, принцесса? — спросил он, медленно обходя меня кругом; его шаги были почти бесшумными на камне.

— Великолепно, — солгала я; сарказм сочился из моего тона. — Апартаменты такие теплые и спокойные.

Он завершил свой круг, снова встав передо мной. Его глаза скользнули по моей подвешенной фигуре с клинической отстраненностью, словно оценивая особенно интересный образец. Я заставила себя встретить его взгляд, отказываясь показать страх, скручивающий мой желудок в узлы.

— Рад это слышать, — сказал он мягким и опасным голосом. — Отдых важен перед тем, как браться за… утомительные занятия.

Мои мышцы уже кричали от неестественной позы, но я сохраняла лицо бесстрастным.

— Это тот момент, когда ты расскажешь мне, какие ужасы ты спланировал? Продолжение твоей грандиозной речи о мести и справедливости?

Вален склонил голову, изучая меня.

— Тебе бы этого хотелось? Подробный отчет о том, что тебя ждет? — Он шагнул ближе, достаточно близко, чтобы я почувствовала неестественный жар, исходящий от его кожи. Достаточно близко, чтобы я увидела, как зрачки в его темных глазах начинают расширяться. — Хочешь, чтобы я рассказал тебе о каждой мелочи, которую собираюсь проделать с твоим телом?

— Некоторые могли бы принять это за милосердие, — сказала я, стараясь не отшатнуться от его близости. — Дать мне время подготовиться.

Тогда он рассмеялся; звук был резким и кусачим.

— К тому, что я для тебя запланировал, подготовиться невозможно, принцесса. — Его темные, насмешливые глаза изучали мое лицо, затем сузились, а пальцы поднялись, словно желая коснуться моих губ. Они зависли в миллиметре от моего рта, и я поняла, что он смотрит не на мои губы, а на синяк, расцветающий на моей щеке.

— Кто? — Слово было жестким, оно прорезало тишину с жестокостью, заставившей меня вздрогнуть.

Перемена в нем была мгновенной и пугающей — его холодное веселье исчезло, сменившись яростью, которая омрачила его черты и, казалось, раздулась в тесной камере. Его рука упала вдоль тела, сжавшись в кулак, словно сокрушая что-то хрупкое и незначительное.

— Кто посмел поднять на тебя руку? — потребовал он ответа; каждый слог хлестал, как плеть.

Я смотрела на него, сбитая с толку его гневом. Это было… неожиданно.

— Разве не ты должен ломать меня? — выплюнула я в ответ. — Я полагала, что боль — это часть процесса.

Его глаза теперь были совершенно черными, и они пригвоздили меня к месту с удушающей силой. Он прорычал низким и опасным голосом:

— Я не делюсь своими игрушками.

Не говоря больше ни слова, Вален развернулся и вышел из камеры; его шаги эхом отдавали жестокой целеустремленностью в коридоре. Дверь осталась открытой — насмешка над свободой, которая лишь подчеркивала мою беспомощность, пока я висела подвешенной к потолку, с открытым от удивления ртом.

Время растянулось, как слишком туго натянутая нить. Минуты или часы — я не могла сказать, сколько прошло, пока мои мышцы кричали в знак протеста. Напряжение в плечах превратилось в постоянную, пульсирующую агонию, которая отдавала вниз по позвоночнику. Пальцы немели, затем начинали болеть, затем снова немели, поскольку кровь с трудом доходила до них. Я пыталась перенести вес, поднимаясь на носки, чтобы ослабить давление, но каждое крошечное движение посылало новые волны боли через мои перенапряженные конечности.

Полая пустота в груди, казалось, пульсировала в такт боли, словно недостающий кусок моей души мог бы помочь мне перенести эти мучения. Я закрыла глаза, сосредоточившись на дыхании. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Каждый вдох тщательно отмерялся, тщательно контролировался.

Когда я снова услышала шаги, я заставила себя открыть глаза, придала лицу маску безразличия, несмотря на боль, пронизывающую суставы.

Вален снова заполнил дверной проем, но он изменился. Его безупречный вид был нарушен: волосы растрепаны, словно он не раз проводил по ним руками, одежда измята. Но именно его глаза пустили лед по моим венам. Они блестели лихорадочным светом, зрачки расширились так, что оставалось видно лишь тонкое кольцо радужки. Его дыхание было быстрым, поверхностным, а по рукам пробегала легкая дрожь, когда он рассеянно вытирал их о бедра.

Кровь. Темная и вязкая, она пачкала его ладони, была размазана по богатой ткани его одежды. Капли забрызгали его лицо, как жуткие веснушки.

— Твои стражники больше тебя не побеспокоят, — сказал он низким, глубоким голосом, прежде чем улыбка расплылась по его лицу, когда он шагнул дальше в мою камеру.

Его улыбка была ужасной — оскал, который слишком широко растянул губы, обнажив зубы, казавшиеся острее, чем раньше.

— Справедливость, — прошипел он, подойдя достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящий от него металлический привкус крови. — Божественное возмездие. Это единственный путь, который действительно имеет значение. Оно приходит за всеми, и оно не делает различий.

Я отказалась вздрагивать, хотя каждый инстинкт кричал мне отшатнуться от пропитанного кровью бога передо мной. То, как он смотрел на меня — смесь ярости и удовлетворения, — сказало мне все, что нужно было знать о том, что случилось со стражниками, посмевшими оставить след на моем лице.

— Это должно произвести на меня впечатление? — спросила я; мой голос был хриплым от жажды, но твердым от неповиновения. — То, что ты убил людей за то, что они делали ровно то, ради чего ты привел меня сюда?

Вален сузил глаза, снова обходя меня кругом, стараясь сохранять дистанцию. Воздух между нами, казалось, вибрировал от его силы, но он не нарушил его, чтобы прикоснуться ко мне.

— Они не были достойны причинять тебе страдания, — сказал он голосом, который, казалось, исходил откуда-то глубже, чем его грудь.

Я следила за ним глазами, отказываясь напрягать шею, чтобы следить за его движениями.

— Как предусмотрительно с твоей стороны оставить право на мою боль за собой.

Вален прекратил ходить по кругу, встав прямо передо мной. Его глаза скользнули от моего лица вниз к пальцам ног, которые все еще едва царапали пол, затем снова вверх. Желвак на его челюсти дернулся, но он держал руки сцепленными за спиной.

— Ты моя жена, — просто сказал он. — Моя пленница. Мое орудие справедливости против человека, который брал в плен богов. Ты, твоя боль, все в тебе — мое.

— Я тебе не принадлежу, — прошипела я, вскинув подбородок, несмотря на огонь, пронзивший плечи.

— Нет? — Голос Валена упал до шелковистого шепота. Он шагнул ближе — не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела. — Тогда кому же ты принадлежишь, принцесса? Твоему отцу? Он мертв. Твоему королевству? Оно горит. Твоему народу? Они уже забыли тебя.

Он наклонился ближе; его дыхание коснулось моего уха.

— Ты плывешь по течению в этом мире, Мирей. Королева без трона, дочь без отца, жена, привязанная к мужу, которого она презирает. К твоему сожалению, — его взгляд метнулся к моим глазам, — мы связаны, хочешь ты это принять или нет.

Я отказалась показать ему, как ранят его слова. Вместо этого я твердо встретила его взгляд.

— Я принадлежу самой себе. И это то, что ты никогда не сможешь у меня отнять.

— Неужели? — Эта ужасная улыбка снова расплылась по его забрызганному кровью лицу. — Позволь мне показать тебе, что значит принадлежать Богу Крови и Завоеваний.

Я ожидала, что он прикоснется ко мне. Ему это не понадобилось.

Он просто поднял руку ладонью ко мне и небрежно щелкнул пальцами.

Боль пронзила мою кожу — острые, точные линии огня расцвели на руках, плечах, вниз по ребрам и поперек бедер. Я в шоке посмотрела вниз и увидела, как моя кожа расходится, появляются тонкие красные отметины, словно нарисованные невидимым лезвием.

Порезы не были глубокими — по сути, просто царапины, — но они жгли так, словно были прочерчены кислотой, а не сталью. Я прикусила щеку изнутри до вкуса крови, полная решимости не издать ни звука.

Вален наблюдал за моим лицом, его собственное выражение было поглощено концентрацией, пока он одобрительно мычал.

— Большинство кричат при моем первом прикосновении.

— Разочарован? — выдавила я; слова звучали натянуто, но ровно.

— Нет. — Он снова обошел меня, осматривая свою работу со всех сторон. — Боль — это форма искусства, знаешь ли. Применение страданий требует точности, понимания порогов и пределов. — Он остановился позади меня, где я не могла видеть его лица, его дыхание призраком коснулось затылка. — Ты можешь кричать, если хочешь, Мирей. Никто тебя не осудит.

— Я бы не посмела доставить тебе такое удовольствие, — сказала я, сфокусировавшись на трещине в стене напротив, чтобы заякорить себя против жгучей боли, расходящейся по коже.

— Дело не в удовольствии. — Его голос теперь был ближе, возле самого уха, хотя я понимала, что он все еще не прикоснулся ко мне. — Дело в честности. Мы ведь можем быть честными друг с другом, не так ли, принцесса?

Я стиснула зубы в ответ на этот вопрос.

— О чем бы ты хотел, чтобы я была честна, Мясник?

— Обо всем, — прошипел он, возвращаясь в поле моего зрения; его глаза изучали мое лицо, а злая улыбка все еще была на месте. — Я хочу слышать твои крики. Я хочу чувствовать вкус твоих слез. Я хочу знать, что твой отец страдает за гранью пустоты, наблюдая, как его драгоценная дочь покоряется мне.

Горький смех вырвался у меня, достаточно острый, чтобы порезать.

— Тогда ты тратишь свое и мое время впустую. Я тебе не покорюсь. А мой отец не ценил во мне ничего, кроме моего молчания и послушания — и то, и другое я не могла обеспечить с какой-либо стабильностью.

Что-то похожее на интерес мелькнуло в глазах Валена, когда он обдумывал мои слова.

— Ты говоришь об отце с такой ненавистью теперь, когда его больше нет. Можно подумать, ты поблагодаришь меня за то, что я убрал его из этого мира.

— Поблагодарить тебя? — Я недоверчиво уставилась на него, несмотря на боль, все еще горящую на коже. — Ты вырезал мою семью у меня на глазах. Ты перебил прислугу дворца, людей, которые никогда не причиняли тебе вреда. Ты убил моего отца не ради справедливости, ты сделал это ради власти и мести. Ты ничем не лучше его.

Выражение его лица ожесточилось, и с еще одним небрежным щелчком пальцев неглубокие порезы на моем теле стали глубже. Я не смогла подавить вздох, когда потекла кровь, прочерчивая теплые дорожки по моим ногам и капая на каменный пол внизу.

— Я ничем не похож на твоего отца, — сказал Вален убийственно тихим голосом. — Эльдрин был смертным человеком, играющим в божественность, крадущим силу, которую он не мог постичь. Я настоящий, воплощенная власть, кровь и месть, обретшие форму.

Мои челюсти сжались, когда я боролась за то, чтобы сохранить дыхание ровным. Порезы не угрожали жизни, но они горели с интенсивностью, которая предполагала нечто большее, чем просто физическое повреждение — словно его сила заражала раны, заставляя их гореть изнутри.

— Ты называешь себя богом, — сказала я, проталкивая слова сквозь пелену боли, — и все же вот ты здесь, пытаешь беспомощную женщину ради мести мертвому человеку. Как это по-божески с твоей стороны.

Он сузил глаза.

— Тебя вряд ли можно назвать беспомощной, Мирей. Даже подвешенная и истекающая кровью, ты орудуешь своим языком, как клинком.

— Это единственное оружие, которое ты мне оставил. — Я твердо встретила его взгляд, отказываясь отворачиваться, несмотря на дрожь, пробегающую теперь по моим напряженным мышцам. — Хотя, если это предел твоего божественного возмездия, я не слишком впечатлена. Незначительные порезы — это предел силы Бога Крови?

Что-то опасное вспыхнуло в его глазах — проблеск существа, скрывающегося под человеческой маской. Его пальцы слегка согнулись, и порезы на моем теле запульсировали в ответ, посылая новые волны боли наружу.

— Я мог бы высушить каждую каплю крови из твоего тела одной мыслью, — сказал он, понизив голос. — Я мог бы вскипятить ее в твоих венах или заморозить до твердого состояния. Я мог бы вытягивать ее через твои поры, пока ты не заплачешь кровавыми слезами. И все это — не прикасаясь к тебе. — Его глаза впились в мои, ища страх. — Но это закончило бы нашу игру слишком быстро. А мы бы этого не хотели, не так ли?

Кровь стекала с моих запястий, капая с локтей в ровном, гипнотическом ритме. Каждая капля, падающая на каменный пол, эхом отдавалась в тишине между нами. Мои плечи кричали от неестественного положения, а порезы жгли огнем, но я отказывалась ломаться. Вместо этого я собрала все свои силы и одарила его улыбкой, которая ощущалась как оскал.

— Ты меня не пугаешь.

Слова вырвались сырыми и рваными, покрытыми медным привкусом моей собственной крови, но они несли в себе ту правду, которую он так хотел. Жизнь ужасала меня. Потеря преследовала меня. Но сам Вален — бог, носящий лицо короля, — нет. Возможно, это было потому, что я уже потеряла все, что имело значение, или, возможно, смерть просто стала мне большим другом, чем врагом, в темноте моего плена.

Какой бы ни была причина, я видела, как удар моего неповиновения сломал что-то внутри него — микроскопическая трещина в контроле, который он едва удерживал до этого момента. Ярость, пронесшаяся по его лицу, не была расчетливым гневом короля, это было нечто более древнее и дикое — ярость бога, которому отказали в должном поклонении. В этот момент, когда его ноздри раздулись, а глаза потемнели до черноты, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Не потому, что я боялась смерти — смерть была бы милосердием, — а потому, что я пробудила в нем что-то, что не удовлетворится простой болью.

— Тогда, возможно, — сказал он; его голос упал до шепота, который, казалось, скреб по моим костям, — я недостаточно стараюсь.

Он двинулся ко мне своей хищной грацией, сократив расстояние между нами в два размеренных шага. Я не могла отступить — цепи крепко держали меня. Все, что я могла сделать, это встретить его взгляд и отказаться вздрагивать, когда он поднял руку к моему лицу, все еще не касаясь, но достаточно близко, чтобы я могла почувствовать неестественный жар, исходящий от его кожи.

— Ты стоишь передо мной, истекающая кровью и связанная, — сказал он, — и все же говоришь так, будто обладаешь властью. — Его взгляд скользнул вниз по моему телу, отмечая окровавленную сорочку, которая прилипла к коже там, где порезы пропитали тонкую ткань. — Давай сорвем этот последний остаток гордости, а?

Прежде чем я успела ответить, он потянулся ко мне, его пальцы впились в ткань моей сорочки. Одним жестоким движением он разорвал ее пополам, так что она повисла на мне лохмотьями. Сила рывка бросила мое тело на цепи, и я подавила крик, когда боль вспыхнула ярко и горячо.

Холодный воздух ударил по обнаженной коже, и я боролась с инстинктом свернуться в клубок. Я не могла пошевелить руками, чтобы прикрыться. Я могла только висеть там, обнаженная и уязвимая, пока кровь струилась из десятков неглубоких порезов на моем теле. Унижение жгло сильнее, чем боль от ран, но я отказалась показать это на своем лице. Вместо этого я выдержала его взгляд, стиснув челюсти, молча бросая ему вызов думать, что это сломает меня.

— Так-то лучше, — сказал Вален, его глаза с клинической отстраненностью осматривали каждый дюйм обнаженной плоти. — Теперь между нами нет никаких преград.

— Если ты думаешь, что нагота — моя слабость, ты ничего обо мне не понимаешь, — сказала я напряженным, но твердым голосом. — Я выросла при дворе Эльдрина, где унижение было завтраком, а стыд — ночным вином. В этом нет ничего нового.

Что-то мелькнуло в его глазах — возможно, момент искреннего любопытства, быстро скрытый.

— Еще одна жестокость, которую можно бросить к ногам твоего отца, — пробормотал он. — Хотя это послужило тому, чтобы сделать тебя сильной, я признаю это.

— Твое одобрение значит меньше, чем ничто.

Его смех был тихим и холодным.

— Это не одобрение, принцесса. Всего лишь наблюдение. — Я чувствовала, как его взгляд касается моей кожи, каталогизируя каждый шрам, каждую уязвимость. — Тебя уже били раньше, — отметил он, остановившись позади меня, где, как я знала, старые шрамы от кнута Иры крест-накрест пересекали мою спину. — Твой отец позволял это?

— Мой отец не желал об этом знать, — сказала я ровным голосом. — Еще один факт, который должен заставить тебя усомниться в эффективности твоей мести. Ты пытаешь ту, кого он уже пытал.

— Ах, но есть решающая разница. — Теперь его голос доносился прямо из-за моей спины, близко к уху. — Я не пытаю, чтобы наказать тебя.

С этим заявлением его сила снова ударила — не неглубокими порезами, как раньше, а более глубокими надрезами, которые открывались на моей коже с выверенной точностью. Теперь они образовывали узоры, поняла я сквозь пелену боли — контролируемые линии, которые изгибались и пересекались, словно он писал на моей плоти.

Крик зародился в горле, но я проглотила его, до крови прикусив нижнюю губу. Боль была другой — острее, интенсивнее, каждый порез наносился там, где он вызывал бы максимальные ощущения без риска фатальной потери крови, хотя она и так свободно стекала по ногам, собираясь в лужу на камне под моими ногами.

— У тебя поистине поразительный самоконтроль, — прокомментировал Вален, словно обсуждая особенно сложную вышивку.

Я не могла ответить. Требовалась каждая унция концентрации, чтобы оставаться безмолвной, когда очередная волна порезов открылась на животе и бедрах. Мое тело непроизвольно дернулось в цепях, металл врезался в запястья, пока я боролась за сохранение хоть какого-то подобия самообладания.

Мои мышцы дрожали от усилий оставаться неподвижной. Холодный пот смешался с кровью, заставляя порезы щипать еще сильнее. Мое зрение сузилось до туннеля, в конце которого было лицо Валена — бледное, идеальное и абсолютно безжалостное.

Он ударил снова, и каждый порез на моем теле одновременно углубился, и я больше не могла молчать — крик вырвался из моего горла, высокий, надломленный и безошибочно искренний.

В тот момент, когда он сорвался с моих губ, Вален замер. Его глаза впились в мои, зрачки расширились так, что осталось лишь тонкое кольцо тьмы. И тогда я увидела это, ясно как день… удовлетворение от того, что он сломил мое молчание, да, но под этим было кое-что еще. Что-то голодное и горячее, чему не было дела до мести.

Он наклонился ближе, его дыхание было теплым на моей окровавленной щеке.

— Вот оно, — пробормотал он; его голос изменился — стал ниже, почти благоговейным. — Та честность, которой я ждал.

Я попыталась отстраниться, напрягая шею, чтобы сохранить дистанцию между нами, но цепи держали меня, удерживая на месте.

— Пошел к черту, — выдавила я, но неповиновение в моем голосе было слабым, истонченным болью и истощением.

Его улыбка была медленной, почти интимной.

— Я там был. Весьма разочаровывающе. — Его свободная рука поднялась, большой палец поймал каплю крови, стекающую из пореза под глазом. Он изучал ее мгновение, а затем, пока я наблюдала с полным ужаса восхищением, поднес к губам.

Что-то промелькнуло между нами в этот момент. Ток ощущений, которому не место в тюремной камере, не место между мучителем и жертвой. Мой желудок скрутило от отвращения, конечно, но под ним скрывалось нечто более темное, более тревожное. Жар. Голод. Словно какая-то часть меня, какая-то предательская, сломленная часть, откликнулась на монстра передо мной.

Воспоминание о нашей брачной ночи пронеслось в моей голове. О том, как его руки были на удивление нежными, несмотря на все то, что последовало за этим. О том, как мое тело предало меня, откликнувшись на его прикосновения.

Это было по-другому, и в то же время так же.

Еще одна форма капитуляции, которую я не хотела давать, но, казалось, не могла полностью удержать.

Должно быть, он увидел это на моем лице — этот момент сбивающего с толку жара. Его глаза потемнели еще больше, скользнув к моим губам, и на удар сердца мне показалось, что он собирается меня поцеловать. Вместо этого он отступил, сохраняя ту осторожную дистанцию, которую держал все это время, и жестокая ухмылка расползлась по его лицу.

— Принцесса, если тебе нравится представлять, как я слизываю твою кровь со своего пальца, — сказал он, его язык скользнул по пальцу с сводящей с ума медлительностью, — просто представь, как это будет выглядеть, когда я буду слизывать ее с твоей хорошенькой маленькой киски.

Я ахнула, надеясь, что он услышал отвращение, а не жар, вспыхнувший в каждой конечности.

— Ты отвратителен, — выплюнула я; гнев вернулся, чтобы подавить мои запутанные эмоции.

Он рассмеялся, запрокинув голову и обнажив сильную, мускулистую шею. О, как же мне хотелось вырвать ему глотку зубами.

— Думаю, на сегодня достаточно. Мы установили базовый уровень.

Я почувствовала, как мое тело с облегчением обмякло на цепях; последние резервы сил истощились. Как бы мне ни хотелось продолжать сопротивляться, потеря крови и боль вызвали головокружение, края моего зрения становились нечеткими. Я знала, что не смогу долго оставаться в сознании.

Он снова поднял руку, и я напряглась, ожидая новой боли. Вместо этого я почувствовала странное покалывание на коже: кровотечение из порезов замедлилось, а затем остановилось. Раны не закрылись полностью — они оставались открытыми и болезненными, — но они больше не угрожали выпить из меня жизнь.

— Я не могу позволить тебе умереть после того, как только что велел тебя исцелить, — объяснил Вален, заметив мое замешательство. — Это было бы… неэлегантно. А мы ведь только начали.

Я хотела ответить с вызовом, сказать ему, что никогда не сломаюсь, но слова не шли. Мое тело достигло предела, и сознание становилось хрупким, мерцающим явлением.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел к двери камеры. На пороге он остановился, оглянувшись через плечо.

— До завтра, принцесса.

А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть в тишине, обнаженную и дрожащую.

Я то проваливалась в забытье, то приходила в себя, не в силах найти спасение в настоящем сне из-за своего болезненного положения. Плечи горели от того, что приходилось выдерживать вес тела, запястья были стерты до крови там, где в них впивались кандалы. Порезы, которые Вален вырезал на моей коже, пульсировали, хотя больше не кровоточили благодаря его исцелению в последнюю минуту.

В один из более ясных моментов я осознала присутствие, исходящее из темноты соседней камеры. Я не могла видеть его, моего предвестника, но я чувствовала его так же отчетливо, как чувствовала силу Валена, хлещущую по моей коже.

— Это твоя вина, — пробормотала я; мой голос был хрипом в темноте. Слова, казалось, эхом отдавались в пустоте моей камеры, отскакивая от каменных стен, прежде чем раствориться в ничто. — Тебе следовало дать мне умереть.

Мои пальцы поддались онемению много часов назад. Даже плечи перешли за грань боли в какую-то странную, отстраненную агонию, которая, казалось, принадлежала чужому телу. Я висела, как сломанная марионетка, удерживаемая лишь цепями, привязывавшими меня к потолку.

— Ему это нравится, — продолжила я, обращаясь к безмолвному присутствию, которого не могла видеть. — Он находит удовольствие в моей боли.

Я не ожидала ответа. И все же я поймала себя на том, что жажду услышать его голос, отчаянно нуждаясь в любой связи, которая не была бы пропитана моей собственной кровью.

— Это то, что ты представлял себе, мой предвестник? — спросила я, становясь громче, отчаяннее. — Когда сохранил мне жизнь?

Мне ответила лишь тишина. Ни шороха движения, ни насмешливого ответа. Только привычное капанье воды и беготня крыс.

— Ответь мне, — потребовала я, но мой голос сорвался на этих словах, выдавая нужду, которую я пыталась скрыть.

Ничего. Пленник, моя обещанная смерть, оставался таким же безмолвным, как и могила, которую он не смог мне предоставить.

Я закрыла глаза, позволив голове упасть вперед настолько, насколько позволяло мое положение. Движение послало новые волны боли в плечи, но я едва это заметила. Единственная слеза вырвалась на свободу, прочертив дорожку по засохшей крови на щеке, прежде чем упасть и присоединиться к темным пятнам на полу подо мной.

— Трус, — прошептала я, хотя, кого я имела в виду, его или себя, я не могла сказать.

Утро наступило как вор, украв то немногое утешение, что давала темнота. Бледный свет пробивался сквозь высокую, узкую решетку над моей камерой, освещая засохшую кровь, которая расписала каменный пол подо мной ржавыми узорами. Я висела в полубессознательном оцепенении, мое тело уже давно перешло грань боли в онемевшую отстраненность, которая ощущалась опасно близкой к капитуляции. Когда я услышала звук сапог в коридоре, я не смогла вызвать в себе даже искры неповиновения. Все, что имело значение — это обещание освобождения от цепей, которые за ночь стали всем моим миром.

Дверь камеры со скрипом открылась, впуская трех стражников — кажется, не тех, что были вчера, хотя в моем изнеможении их лица сливались воедино. Они резко остановились при виде меня, и я задумалась, как я, должно быть, выгляжу — обнаженная, окровавленная, подвешенная, как сломанная марионетка, с замысловатыми узорами, вырезанными на моей плоти.

— Боги всемогущие, — пробормотал один из них, и в его голосе прозвучала нотка чего-то похожего на сочувствие. — Он действительно над ней поработал.

— Глаза в пол, — рявкнул другой. — Снимайте ее. Король хочет, чтобы ее сохранили живой и невредимой.

Упоминание о Валене вызвало во мне дрожь, не имеющую ничего общего с холодом или болью. Воспоминания о его лице, когда я наконец закричала, об этом взгляде, в котором смешались голод и удовлетворение, грозили вырваться наружу. Я подавила их, сосредоточившись вместо этого на немедленном обещании освобождения от цепей.

Двое стражников подошли ближе, их движения вокруг меня едва регистрировались сознанием, пока первая кандала не открылась с металлическим щелчком. Внезапное смещение веса послало пронзительную боль в плечо — превью того, что должно было произойти.

Когда расстегнулась вторая кандала, мои колени подогнулись. Я рухнула, как и подобает марионетке, которой обрезали нити, не в силах удержать себя без чужеродных придатков, прикрепленных к моему телу. Удар о каменный пол выбил те жалкие остатки дыхания, что были в моих легких, и несколько секунд я не могла делать ничего, кроме как лежать, прижавшись лицом к холодному камню.

А затем началась настоящая агония.

Кровь хлынула обратно в руки, неся с собой боль настолько сильную, что мир сузился до точек света за крепко зажмуренными глазами. Звук вырвался из меня — не совсем крик, а высокий, тонкий стон, который, казалось, исходил откуда-то извне. Мои пальцы неконтролируемо дергались по мере возвращения кровообращения, каждый удар сердца посылал новые волны огня через нервные окончания, пробуждающиеся от своего онемевшего сна.

— Прикройте ее, — приказал новый старший стражник; его голос, казалось, доносился издалека.

Что-то мягкое упало рядом с моим лицом — ткань, смутно осознала я. Чистая сорочка взамен той, что уничтожил Вален. Мысль о том, чтобы пошевелиться и взять ее, казалась невозможной, не говоря уже о монументальной задаче одеться.

— Ей нужна вода, — сказал третий стражник. Он казался самым молодым из них; его голос был низким, словно он не хотел, чтобы я услышала в нем беспокойство.

— Тогда оставь ей немного, — нетерпеливо ответил старший. — Нам приказано не трогать игрушку короля.

Шаги удалились, затем вернулись. Лязг кубка, поставленного на камень, более мягкий звук миски рядом с ним. До меня донесся запах бульона — жидкого, но теплого, несущего обещание пропитания.

— Ей понадобится помощь, — настаивал молодой стражник.

— Но не от нас, — последовал резкий ответ. — Приказ был: спустить ее, оставить припасы и уйти. Я не собираюсь повторить судьбу Бровара.

Пауза, затем неохотное шарканье ног, отступающих к двери. Я не открывала глаз, не желая видеть ту жалость или отвращение, которые могли быть написаны на их лицах.

— Она не выдержит и недели такого, — пробормотал один из них, их голоса разносились по каменной камере, несмотря на попытку говорить тихо.

— Не наша проблема, — ответил другой. — У короля есть свои причины.

Дверь камеры закрылась с глухим стуком, и замок щелкнул с металлическим лязгом, эхом разнесшимся во внезапной тишине. Я снова была одна, но свободна от цепей — свобода, которая ощущалась как еще одна форма пытки, пока мое тело кричало от возвращающейся чувствительности.

Я оставалась неподвижной на полу, ожидая, пока спадет самая сильная боль. Постепенно огонь в руках утих до постоянной пульсирующей боли, и я обнаружила, что могу шевелить пальцами прикладывая осознанные усилия. Плечи казались вырванными из суставов, хотя я знала, что они не вывихнуты — просто перенапряжены сверх того, что должен выдерживать любой сустав. Порезы, которые Вален вырезал на моей коже, загорелись с новой силой, по мере того как осознание моего тела возвращалось по одному мучительному кусочку.

Когда я наконец открыла глаза, первое, что я увидела, была чистая сорочка, которую они мне оставили — белый лен, простой, но неповрежденный. Вид этой простой любезности посреди жестокости едва не сломил меня. Слезы горячо сдавили веки, грозя пролиться. Я до боли прикусила нижнюю губу, используя острую боль, чтобы сфокусироваться.

Я не буду плакать.

Не тогда, когда Вален мог каким-то образом наблюдать за мной, упиваясь моими страданиями так же, как он смаковал мою кровь со своих пальцев.

С мучительной медлительностью я подтянула к себе сорочку, а затем начала мучительный процесс усаживания. Каждое движение посылало новые уколы боли сквозь мои измученные мышцы. К тому времени, как мне удалось натянуть одежду через голову, на лбу выступил пот от усилий, а дыхание вырывалось короткими, резкими вздохами.

Сорочка упала мне на колени, закрывая самые страшные порезы на теле, хотя некоторые все еще виднелись на руках и голенях. Вален исцелил их ровно настолько, чтобы предотвратить инфекцию, как и обещал, но они оставались красными и воспаленными на моей бледной коже — карта его собственности, нарисованная на моей плоти.

Я откинулась на стену, проводя инвентаризацию своих травм. Помимо видимых порезов и глубокой боли в плечах и руках, запястья были стерты до крови от кандалов: кожа была содрана и сочилась прозрачной жидкостью. Во рту пересохло, губы потрескались от обезвоживания. Бульон и вода, оставленные стражниками, манили меня, но они стояли на другом конце камеры, и мысль о том, чтобы пересечь это расстояние, казалась непреодолимой.

И все же, я не умру от жажды из чистого упрямства. После нескольких успокаивающих вдохов я начала медленное путешествие по каменному полу, передвигаясь на четвереньках, когда стоять оказалось невозможным. Каждое движение было переговорами с болью, каждый дюйм вперед — маленькой победой над желанием моего тела сдаться.

Когда я наконец добралась до чашки с водой, я пила медленно, зная, что если выпью все залпом, меня только стошнит. Жидкость успокоила пересохшее горло, принеся с собой ясность, которой не было в пелене боли. Затем последовал бульон — жидкий и теперь едва теплый, но содержащий достаточно питательных веществ, чтобы успокоить грызущую пустоту в желудке.

Силы по капле возвращались в конечности — недостаточно, чтобы встать или двигаться с какой-либо грацией, но достаточно, чтобы оставаться в сознании и думать. А вместе с мыслями пришел гнев — горячий и проясняющий, выжигающий часть тумана страданий.

Я подползла к стене, отделявшей мою камеру от камеры Пленника, прислонившись спиной к холодному камню в том месте, где, как я полагала, он мог бы лучше всего меня слышать.

— Я знаю, что вы там, — сказала я; мой голос был хриплым от того, что я сдерживала крики. — Я знаю, что вы все слышали. Каждый порез, каждую каплю крови, каждый момент его… удовольствия от моей боли.

Ответа не последовало, но я почувствовала его внимание с другой стороны стены — покалывающее осознание того, что я не говорю в пустоту.

— Надеюсь, вы счастливы, — продолжила я; горечь покрывала каждое слово. — В конце концов, это ваших рук дело. Вы могли бы подарить мне смерть, когда я просила об этом, но вместо этого вы оставили меня ему — оставили меня, чтобы он мог резать меня ради своего удовольствия.

Тишина растянулась, нарушаемая лишь звуком моего собственного тяжелого дыхания. Я закрыла глаза; истощение грозило утащить меня на дно. Он не ответит. Должно быть, решил, что я не стою его времени. Что меня нужно оставить одну в этом аду, где мне компанию составит лишь воспоминание о голодных глазах Валена.

Затем, так внезапно, что я вздрогнула, сквозь стену пробился его голос — низкий и ясный, несущий в себе напряжение, которого я не ожидала бы от того, кто находил трепет в моей боли.

— Твои страдания не приносят мне радости, маленький олененок.

Этот ответ пронзил меня током, заставив глаза широко распахнуться.

— Лжец, — прошептала я, но мой голос дрожал, выдавая, как отчаянно я нуждалась в этой лжи. Даже его голос, холодный и равнодушный, казался самым близким к милосердию из того, что мне было даровано. — Вы отказались помочь, когда могли. А теперь заявляете, что моя боль вас не радует?

— Я заявляю лишь правду, — ответил он; в его голосе звучала нежность, которая лишь еще больше разозлила меня. — То, что Вхарок делает с тобой, служит его целям, а не моим.

Я рассмеялась; звук был хрупким даже для моих собственных ушей.

— Как удобно. Тем временем я истекаю кровью ради его развлечения.

— Да, — согласился он, и это простое признание было более сокрушительным, чем мог бы быть любой спор. — Так и есть. И это… — Еще одна пауза. — Вызывает сожаление.

Мой вздох был слышен в последовавшей тишине.

— Вызывает сожаление, — повторила я; недоверие окрасило мой тон. — Он вырезал узоры на моей коже, пока я висела, как кусок мяса в мясной лавке, а вы находите это вызывающим сожаление? Как великодушно с вашей стороны.

— Ты бы предпочла, чтобы я лгал? — В его голосе появились едва уловимые изменения — намек на что-то похожее на разочарование, пронизывающее его слова. — Облегчило бы это твои страдания, если бы я заявил, что меня пытают твоей болью? Если бы я колотил в эти стены в беспомощном сочувствии?

— Я бы предпочла, чтобы вы позволили мне умереть, когда я просила, — прошипела я в ответ. — Я бы предпочла, чтобы вы не давали мне ложной надежды разговорами о свободе от этой жизни, а затем оставили бы меня один на один с пытками Валена. Вы ничем не лучше его.

Его смех был резким, холодным и древним, словно его сожаление внезапно угасло.

— Не сравнивай нас, Мирей, ибо ты обнаружишь, что я бесконечно хуже. Вхарок играет в жестокость, а я ее изобрел, — сказал он, и тьма клубилась сквозь его слова. — Я не твое спасение. Я не твой герой. Не принимай мое сожаление за милосердие.

От его слов кровь застыла в жилах, и ко мне пришла запоздалая мысль, что, возможно, мне не стоило провоцировать этого странного пленника рядом со мной.

— Тебе следует кое-что понять, мой маленький олененок, — продолжил он, каждое слово было выверено и обдуманно. — Я не хороший. Я не добрый. Тот маленький, незначительный кусочек твоей души, который я забрал? Я бы забрал еще тысячу. Смотрел бы, как Вхарок почти убивает тебя тысячу раз. До тех пор, пока это означало бы снятие еще одной цепи с моего тела.

Его слова ударили меня как пощечина; это небрежное признание украло у меня дыхание эффективнее любого физического удара. Я прижала ладонь к каменной стене, словно могла каким-то образом дотянуться сквозь нее, чтобы ударить его.

— Вы бы по-прежнему отказывали мне в смерти? — прошептала я, ужас подкатывал к горлу. — После того, что он со мной сделал? После того, что он обещал сделать?

— Ради свободы? — Голос моего предвестника стал ниже, интимным в своей честности. — Да. Без колебаний.

Пустота в груди запульсировала, словно недостающий кусок души распознал правду в его словах. Мне следовало этого ожидать — какую преданность я вообразила существующей между нами?

— Не путай мой разговор с заботой, — продолжил он; его голос остыл до того древнего, равнодушного тона, который я впервые услышала во тьме. — Я говорю с тобой не из-за беспокойства о твоей судьбе, а лишь потому, что оказался прикован в непосредственной близости от твоих страданий. Ты — шум в остальном бесконечной монотонности тьмы. Не более того.

Эти слова ранили глубже порезов Валена, пронзая ту крошечную надежду, которую я так глупо лелеяла.

Какой же жалкой я была, ища связи с этим мужчиной, словно нас объединяли какие-то узы, выкованные во взаимном плену. Словно он когда-либо видел во мне что-то большее, чем минутное отвлечение от своего заточения. Я, должно быть, бредила, раз думала, что он увидит во мне нечто большее, чем нечто незначительное.

— Я понимаю. — Слова прозвучали тихо и хрупко, не в силах скрыть стоящую за ними обиду. Я отодвинулась от стены, поморщившись, когда мои измученные мышцы запротестовали. — Тогда я больше не буду утруждать вас своей компанией.

Он ничего не ответил. Ни извинений, ни опровержений. Только тишина, такая же холодная и непреклонная, как камень между нами.

Я отвернулась от стены, тащась к тонкому матрасу, который теперь казался роскошью после ночи, проведенной в подвешенном состоянии. Мое тело протестовало против каждого движения, порезы снова открывались, когда я растягивала измученные мышцы. К тому времени, как я добралась до матраса, свежая кровь испачкала мою новую сорочку, но я не могла заставить себя заботиться об этом.

Осторожно ложась, я устроилась так, чтобы причинить наименьшую боль своим истерзанным плечам. Потолок надо мной расплылся, когда истощение потянуло мое сознание за собой.

Если я была не более чем шумом, пусть мое молчание станет своей собственной формой насилия.

Игра в неповиновение

Мое тело было картой боли: порезы и синяки расцветали под тонкой тканью сорочки.

Тусклый свет, пробивавшийся сквозь решетку над моей камерой, выхватывал пылинки и воспоминания — блеск в глазах Валена, тепло моей собственной крови, стекающей по холодной коже. Я знала, что должно было произойти, еще до того, как дверь камеры со скрежетом открылась.

Он шел.

Сон сморил меня после того, как стражники спустили меня с цепей, после того, как жестокие слова моего предвестника растворились в затхлом воздухе подземелья. Я проспала весь день; мое тело отчаянно нуждалось во временном побеге, который давало бессознательное состояние. Теперь же, когда осознание вернулось в полной мере, вернулась и боль — постоянная, пульсирующая спутница, которая уже стала привычной.

В камере было темнее, чем я помнила: тени сгущались в углах, где шуршали крысы, осмелевшие от запаха крови. Стены казались почему-то ближе, потолок — ниже, словно сам камень начал давить внутрь во время моей передышки. Где-то вне поля моего зрения капала вода — настойчивый ритм, отмеряющий время в месте, где дни и ночи сливались воедино.

Три фигуры заполнили дверной проем; их ноктарские доспехи тускло поблескивали в полумраке. Я прищурилась, заставляя зрение проясниться. Это были не те стражники, что вчера — я должна была предположить, что они мертвы. Но это также были не те, кто помогал мне спуститься с цепей. Эти люди были другими: в их позах было меньше жажды насилия, их глаза не выискивали мою обнаженную плоть под тонкой сорочкой.

Это не имело значения. Разные лица, одна цель.

Мой взгляд метнулся к открытой двери позади них, затем к железным кольцам, свисающим с потолка. Кожаные манжеты слегка покачивались на сквозняке, которого я не чувствовала кожей. Скоро придет Вален. Это была лишь подготовка к главному событию — рабочие сцены расставляли реквизит перед выходом исполнителя.

Я вжалась спиной в стену, игнорируя протест порванных мышц и рассеченной кожи. Мои босые ноги царапали грубый каменный пол по мере отступления, хотя я знала, что идти некуда. И все же животный инстинкт взял верх, требуя бороться, несмотря на тщетность.

— Принцесса, — сказал самый молодой стражник голосом более мягким, чем я ожидала. Ему вряд ли было больше девятнадцати, его борода росла редкими клочками вдоль линии челюсти, все еще сохранившей следы мальчишества. — У нас приказ. Мы должны подготовить вас для короля Валена.

Я заскулила; звук получился сырым и надломленным в замкнутом пространстве. — Пожалуйста, не надо.

Молодой стражник сделал шаг вперед, подняв руки, словно приближаясь к загнанному в угол животному.

— Мы будем действовать аккуратно. Не нужно бояться.

— Не нужно? — повторила я, чувствуя привкус меди на корне языка; неповиновение вспыхнуло поверх страха боли. — Скажи мне, хотел бы ты быть подвешенным вместо меня? Помогает ли тебе спать по ночам знание того, что ты просто выполняешь приказы?

Что-то похожее на стыд или сомнение мелькнуло на его лице, когда он наклонился ближе. Его чувства не имели значения. Он все равно собирался подготовить меня к пыткам Валена.

Я увидела возможность и воспользовалась ею, бросившись вперед с теми жалкими остатками сил, что еще были в ногах. Моя нога встретилась с его лицом; приятный хруст хряща подтвердил сломанный нос. Кровь брызнула дугой, поймавшей свет, на мгновение показавшись прекрасной в своей багровой траектории.

Стражник отшатнулся назад, схватившись за лицо; кровь сочилась между пальцами. Я ожидала, что двое других нанесут ответный удар — ударят меня, грубо схватят, накажут за дерзость. Но они лишь двинулись вперед с заученной эффективностью, не меняясь в лице, когда потянулись к моим рукам.

— Не надо, — предупредила я, снова пятясь, хотя отступать было некуда. Мой позвоночник прижался к холодному камню. — Не прикасайтесь ко мне.

Старший из двух стражников — с проседью в бороде и глубокими морщинами вокруг глаз — вздохнул.

— Король уже в пути, принцесса. Если мы не сделаем свою работу к его приходу, хуже будет всем нам. И особенно вам.

Я знала, что он прав. Не было сценария, при котором я выиграла бы это противостояние. Борьба лишь истощила бы те крохи сил, что у меня остались — силы, которые понадобятся мне для того, что грядет. И все же капитуляция была горькой на вкус.

— Хорошо, — выплюнула я, вскинув подбородок. — Делайте то, что должны.

Они приближались осторожно, словно ожидая очередного нападения, несмотря на мое согласие. Когда их руки сомкнулись на моих предплечьях, я невольно вздрогнула — не от их хватки, твердой, но не жестокой, а от воспоминания о глубоких порезах, впивающихся в ту же плоть всего несколько часов назад.

Они легко подняли меня; мой вес был незначительным для них двоих. Мои ноги болтались над каменным полом, и на какое-то странное мгновение я снова почувствовала себя ребенком, подвешенным между взрослыми, бессильным и маленьким. От этой мысли я снова забилась — рефлекторный бунт против уязвимости.

— Стой смирно, — пробормотал старший стражник. — Ты сделаешь себе только хуже.

Они закрепили первую манжету на моем правом запястье, затем на левом, расположив меня так, чтобы я могла приподняться на носки, если напрягусь. Это было маленьким милосердием по сравнению со вчерашним днем, когда я висела с оторванными от земли ногами, а плечи несли на себе весь мой вес. Тем не менее, эта поза тянула мышцы, уже перенапряженные от ночных мучений. Боль расцвела с новой силой по спине и плечам, расползаясь, как чернила в воде.

Я подавила крик, не желая доставлять даже этим людям удовольствие слышать мой дискомфорт. Молодой стражник со сломанным носом достаточно оправился, чтобы присоединиться к товарищам, хотя теперь держался подальше, настороженно поглядывая на меня, пока кровь продолжала капать из его ноздрей на доспехи.

Белая льняная сорочка, которую они мне предоставили утром — жалкий жест приличия после того, как Вален разорвал мою предыдущую одежду, — теперь была испачкана пылью с пола и забрызгана кровью стражника. Багровые капли резко выделялись на бледной ткани, как цветы, распускающиеся на снегу. Я поймала себя на том, что смотрю на этот узор, сосредотачиваясь на его абстрактной красоте, а не на реальности своего положения.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал молодой стражник, указывая на свой нос. Его голос изменился: гнусавость звучала почти комично, несмотря на обстоятельства.

Я твердо встретила его взгляд.

— Добавь это в мой список. Он довольно обширный.

Старший стражник положил руку на плечо своего товарища.

— Довольно. Наша работа сделана. — Он повернулся ко мне, и на мгновение что-то похожее на жалость пересекло его обветренные черты. — Король скоро будет здесь.

Они вышли гуськом; их закованные в броню фигуры на мгновение обрисовались силуэтами на фоне тусклого света в коридоре. Дверь камеры осталась открытой — иллюзия побега, которая была более жестокой, чем милосердие.

Снова оставшись одна, я проверила манжеты, вращая запястьями в их пределах. Там не было ни слабины, ни уязвимости, которую можно было бы использовать. Я позволила голове упасть вперед, экономя те крохи энергии, что оставались в моем избитом теле. Мне понадобится она вся для того, что грядет.

До меня снова донесся отдаленный звук сапог по камню — на этот раз другой ритм, размеренный и обдуманный. Шаг Валена. Теперь я узнавала его: этот ритм выжегся в моей памяти вместе с узором его силы на моей коже.

Я глубоко вздохнула и подняла голову, выпрямляясь настолько, насколько позволяли цепи. Мой взгляд остановился на открытом дверном проеме в ожидании. Я не отведу глаз. Я не буду съеживаться. Если он хочет сломать меня, ему придется потрудиться больше, чем вчера.

Шаги приближались, отдаваясь эхом в каменном коридоре, как барабанный бой, отсчитывающий время до казни.

Вален вошел в мою камеру с небрежной уверенностью человека, возвращающегося в свое любимое кресло после долгого дня. Его глаза, темные и древние, окинули мою подвешенную фигуру с клинической отстраненностью, словно я была холстом, ожидающим его особого вида искусства. Казалось, он был доволен тем, что просто ходит вокруг меня, ожидая, когда я первой нарушу молчание. Я отказалась доставить ему это удовольствие, не сводя глаз с открытой двери позади него, с этого прямоугольника фальшивого обещания.

— Хорошо спалось, принцесса? — Его голос скользнул по воздуху, как шелк по камню. — Я приказал, чтобы тебя не беспокоили. Целый день отдыха — весьма щедро с моей стороны, не находишь?

Я ничего не сказала. Мое тело тянуло скованные запястья, крошечные кинжалы боли простреливали плечи. Я сосредоточилась на дыхании — медленных, размеренных вдохах, которые не выдавали слабости и не приглашали к разговору.

— Никаких остроумных ответов сегодня? — Вален шагнул ближе; его дыхание согревало мой висок. — Никаких колкостей о моей божественности или глупости твоего отца? Я разочарован. Я начинал получать удовольствие от наших бесед.

Я проследила за каплей воды, стекавшей по стене коридора за дверью, следуя за ее путешествием, пока она не исчезла в трещине камня. Что угодно, лишь бы не обращать на него внимания, отказать ему во взаимодействии, которого он явно жаждал.

Он зашел мне за спину, туда, где я не могла его видеть, не повернув головы. Мой позвоночник непроизвольно напрягся — инстинктивная подготовка к атаке вне поля моего зрения. Я ненавидела свое тело за то, что оно так предавало меня, за то, что показывало ему мой страх, несмотря на мою решимость.

— Возможно, тебе нужна мотивация, — пробормотал он; слова призраком коснулись моего затылка. — Или, возможно, вчерашнего урока было недостаточно? Ты была такой громкой тогда — такой непокорной. Интересно, что изменилось?

Изменилось то, что у меня ничего не осталось. Ни умных слов, ни бунтарского духа, который можно было бы призвать. Никакого союзника, с которым можно было бы поговорить. Из меня выкачали все, кроме воли терпеть, да и та казалась зыбкой — мерцающим пламенем на сильном ветру. Но я не скажу ему этого. Я ничего ему не дам.

Тихий звук в дверях привлек мое внимание. Появился стражник с деревянной коробкой в руках. Мой желудок сжался, но я заставила выражение лица оставаться нейтральным; мои глаза по-прежнему были прикованы к открытой двери, как к талисману.

— Ах, как вовремя, — сказал Вален; его голос зазвучал светлее. Он подошел к стражнику, забрал коробку и небрежным взмахом руки отпустил его. Взгляд стражника на мгновение метнулся ко мне — не со злым умыслом или похотью, а с чем-то худшим: с жалостью. Затем он исчез, а Вален поставил коробку на единственный стул в моей камере, открывая ее с осторожностью мастера, расчехляющего свои ценные инструменты.

— Я подумал, может быть, сегодня мы попробуем что-то другое. Знакомое, — светским тоном произнес он, стоя ко мне спиной, пока раскладывал то, что лежало в коробке. — Вчерашний день был… познавательным. Но я чувствую, что мы лишь царапнули поверхность нашего совместного потенциала.

От слова «совместного» меня чуть не стошнило. Словно мы были соавторами этой гротескной живой картины, а не мучителем и жертвой. Я сглотнула желчь, чувствуя едкий привкус остатков вчерашней крови на задней стенке горла.

Вален повернулся; кинжал изящно балансировал между его пальцами. Лезвие поймало тусклый свет, превратив его в осколок холодного огня.

— Тебе по-прежнему нечего сказать? Очень хорошо. Давай посмотрим, сможем ли мы развязать твой язык.

Он приблизился неторопливыми шагами; кинжал был продолжением его руки. Слишком быстрым движением, чтобы за ним уследить, он разрезал переднюю часть моей сорочки; ткань разошлась, как вода под лезвием. Одежда повисла на мне лохмотьями, обнажив торс перед холодным воздухом. Вчерашние порезы покрылись хрупкими корочками — созвездие боли на моей коже. Сегодня он пополнит эту галактику.

— Гораздо лучше, — пробормотал он, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Он вернулся к коробке, променяв кинжал на кнут — тонкий и гибкий, созданный не для того, чтобы сразу рвать кожу, а чтобы наращивать боль постепенно, методично. Цель, которую я знала не понаслышке.

— Ах, — мягко сказал Вален, прочитав что-то в моем выражении лица. — Это тебе знакомо.

Я заставила свой взгляд вернуться к дверному проему, отказываясь отвечать, но мое тело уже предало меня. Мелкая дрожь пробежала по конечностям — не страх перед самой болью, а перед воспоминаниями, которые она воскресит.

— Я вижу это в твоих глазах, в том, как напрягаются твои мышцы, — продолжил Вален, пропуская кнут сквозь пальцы с пугающей интимностью. — Как… удачно. Мы наткнулись на точку соприкосновения.

Он снова зашел мне за спину, и я услышала шепот кнута, рассекающего воздух перед ударом. Первый удар был почти нежным — предупреждение, обещание того, что будет дальше. Второй был сильнее; кожа запела по моей обнаженной спине. К третьему удару я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть.

— Все еще молчишь? — Голос Валена был теперь ближе, его дыхание согревало мое ухо. — Признаюсь, я ожидал от тебя большего. — Его губы почти коснулись моего уха. — После всех тех историй, что я слышал о незаконнорожденной принцессе, чей язык острее любого клинка в Варете.

Кнут снова опустился, на этот раз сильнее, и вздох вырвался у меня прежде, чем я успела его проглотить. Звук, казалось, порадовал его, и я скорее почувствовала, чем увидела его улыбку — удовлетворение хищника при первых признаках слабости.

— Вот так, — пробормотал он, отступая, чтобы нанести еще один удар. — Музыка для моих ушей.

Каждый удар кнута пробуждал воспоминания, которые я похоронила глубоко: холодный голос Иры, приказывающий мне считать; слуги, отводящие глаза, когда я потом брела по коридорам дворца; мази, которые Изольда тайком проносила в мои покои. Боль была знакомой — старый враг, пришедший в гости еще раз.

Но Вален не был Ирой. Там, где ее жестокость была холодной и выверенной, в его жестокости сквозило нечто более пугающее — интимность, из-за которой каждый удар казался неправильной лаской. Словно боль и удовольствие были лишь разными нотами в одной песне.

Еще один удар, на этот раз по животу. От его силы я слегка качнулась на цепях, потянув и без того перенапряженные плечи. Потолок закружился надо мной, пока я боролась за сохранение сознания.

— Интересно, — размышлял вслух Вален, разглядывая кнут с преувеличенным интересом, — что бы подумал твой отец, увидев тебя такой. Как ты думаешь, он теперь жалеет о своем выборе, наблюдая из-за грани пустоты? Или он все еще верит, что цена стоила того, чтобы ее заплатить?

Я молчала, крепко зажмурившись, чтобы попытаться заблокировать все мысли об отце, Ире, Изольде, обо всех.

Я услышала вздох Валена, в котором сквозило почти разочарование.

— Очень хорошо, принцесса. Мы сделаем это в тишине.

Следующий удар кнута обрушился без предупреждения — линия огня поперек моего живота, укравшая дыхание. Я не издала ни звука.

Следующий упал чуть ниже первого — параллельная дорожка агонии, которая, казалось, погрузилась глубже кожи, достигая костей.

Третий перечеркнул их оба, создав точку изысканного страдания там, где линии пересекались.

Вален работал с точностью писца; каждый взмах был преднамеренным и наносился с осторожностью. Он поддерживал ровный ритм — не настолько быстрый, чтобы одна боль сливалась с другой, но и не настолько медленный, чтобы позволить восстановиться между ударами. Это был темп человека, который понимал страдание как форму искусства, который точно знал, как наращивать его для максимального эффекта, не позволяя потере сознания обеспечить спасение.

Где-то в районе двенадцатого удара я почувствовала, что начинаю отдаляться от своего тела. Это было не осознанное решение, а милосердие, которое даровал мне мой разум — отделение от сосуда, вмещавшего мою боль. Я наблюдала откуда-то из-под потолка, как Вален методично уничтожал остатки моей сорочки, обнажая больше холста для своей работы. Я бесстрастно наблюдала, как он сменил кнут на кинжал, начиная деликатный процесс вскрытия моей кожи неглубокими, точными порезами.

Кровь выступала и стекала тонкими струйками по моему торсу, ногам, капая с пальцев ног и образуя небольшую лужицу на камне подо мной. С моей высоты это выглядело почти красиво — темное зеркало, отражающее единственный луч света из решетки наверху. Я задалась вопросом, может ли мой предвестник в соседней камере слышать ритмичное рассекание плоти металлом, шепот кнута, целующего мою кожу.

Время стало текучим, растягиваясь и сжимаясь не по тем законам, которые я знала. Движения Валена замедлились до сказочного темпа, затем ускорились до размытого пятна, а затем снова замедлились. Лужа крови подо мной расширялась, сжималась, шла рябью от ударов и замирала в промежутках. Мое тело — это далекое, страдающее нечто — дрожало и дергалось с каждой новой раной, но я чувствовала себя оторванной от его реакций, кукловодом, чьи нити отрезали от марионетки.

Я не была уверена, когда вернулась в себя, когда эта роскошная дистанция рухнула, и я снова оказалась в ловушке своей истерзанной болью плоти. Возможно, это была пауза в работе Валена, внезапное отсутствие новой агонии, которая потянула меня назад, как рыболовный крючок, застрявший в моем сознании.

Он стоял передо мной со слегка учащенным дыханием, изучая узор, который он создал на моей коже, с отстраненным интересом художника, оценивающего свою композицию. Пот увлажнил его лоб, а единственная капля моей крови испортила безупречность его рукава — свидетельство того, что даже боги могут быть запятнаны своими деяниями.

Мое тело неудержимо тряслось, мышцы спазмировались от напряжения и травмы. Кровь и пот смешались на коже, создавая дорожки жгучей соли сквозь открытые раны. Зрение по краям затуманилось, тьма грозила поглотить меня, но я отталкивала ее одним лишь чистым упрямством. Я не упаду перед ним в обморок. Я не подарю ему эту победу.

— Прекрасно, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Даже в страданиях ты пленяешь меня.

Комплимент, если это был он, вызвал у меня большее отвращение, чем пытки. Он подразумевал интимность, оценку, выходящую за рамки простой динамики мести. Я не хотела быть для него прекрасной. Я не хотела быть для него ничем.

Возможно, именно это отвращение подпитало то, что последовало за этим — всплеск неповиновения, который обошел стороной логику и самосохранение. Я заставила свои губы сложиться в то, что, как я надеялась, было сардонической улыбкой, почувствовав вкус крови, когда это выражение лица сломало засохшие корочки в уголках рта.

— Это лучшее, на что ты способен, мой король? — Слова вырвались сырыми и рваными, едва громче шепота, но достаточно ясно в тишине камеры.

Его голова слегка наклонилась, как у хищника, услышавшего неожиданный звук.

— Что ты сказала?

Я сделала болезненный вдох; ребра запротестовали против расширения.

— Я сказала, это лучшее, на что ты способен? Для бога крови и завоеваний твои методы на удивление… скучны.

Я ожидала ярости — всплеска божественного гнева, который, скорее всего, закончился бы моей смертью. Я почти надеялась на это, на окончательное освобождение от этого бесконечного цикла мучений. Чего я не ожидала, так это неуверенности, мелькнувшей на его лице, минутного нарушения его самообладания.

Тогда в его глазах что-то изменилось — вспышка эмоции, вышедшей за рамки его расчетливой жестокости. Это была не ярость, хотя она и таилась под поверхностью. Это было нечто более сложное, более человечное, чем все, что я когда-либо в нем видела. Его контроль дал трещину, всего на мгновение, и я скорее почувствовала, чем увидела, выброс силы, который пошел рябью по воздуху, как жар от кузницы.

Он шагнул вперед, преодолев расстояние между нами одним большим шагом. Я приготовилась к удару, к взмаху его кинжала по горлу, к какому-то финальному, катастрофическому насилию. Вместо этого его рука медленно, почти нерешительно поднялась к моему лицу.

Его пальцы коснулись моей щеки с невозможной нежностью, едва контактируя с кожей. Прикосновение было настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что предшествовало ему, что я не смогла подавить дрожь. Это не страх вызвал такую реакцию, а глубокий диссонанс — словно мир внезапно перевернулся с ног на голову, и я падала вверх в незнакомое небо.

На один удар сердца, два, три, его пальцы оставались на моей щеке, его глаза встретились с моими в безмолвном обмене, который я даже не знала, как начать расшифровывать. В его взгляде было что-то… что-то сломленное, древнее и ненасытное, не имеющее ничего общего с кровью или местью.

Затем, так же внезапно, как и появился, этот момент разбился вдребезги. Он отдернул руку, словно обжегшись, и сделал шаг назад; выражение его лица закрылось, как дверь, захлопнутая перед приближающимся штормовым ветром. Что бы я ни увидела в этот момент неосторожности — оно исчезло, запечатанное за маской Бога Крови, неумолимого короля.

— Мы продолжим завтра, — сказал он; его голос снова был под контролем, хотя, возможно, на оттенок менее ровным, чем раньше. Не говоря больше ни слова, не оглядываясь, он развернулся и вышел из камеры, оставив меня висеть в цепях, кровь мягко капала на камень, а смятение смешивалось с агонией в токсичное варево, которое грозило захлестнуть мое расколотое сознание.

Я смотрела ему вслед; мое тело кричало от боли, но разум зациклился на призраке его прикосновения к моей щеке — на этой неуместной нежности, на неявном противоречии. В этом не было никакого смысла.

Ни в чем больше не было смысла.

Открытая дверь никуда не вела, и я не могла за ним последовать. Но я все равно смотрела, пытаясь понять, почему монстр прикоснулся ко мне так, словно я имела значение.

Стражники вернулись еще до того, как шаги Валена затихли в коридоре. Три тени заполнили дверной проем, затем окружили меня; их движения были быстрыми, но не злыми, когда они возились с механизмами, которые опустят меня с моей подвешенной муки. Я едва чувствовала их руки на своем теле, пока они спускали меня; мое сознание мерцало, как свеча на сквозняке: то присутствовало, то исчезало в следующее мгновение. Боль стала моей вселенной — не просто ощущением, а местом, в котором я обитала, его ландшафт был одновременно знакомым и странным.

Мои колени подогнулись, как только вес вернулся к ногам. Старший стражник поймал меня прежде, чем я успела полностью упасть; его обветренные руки были на удивление нежными к моей истерзанной коже. Я хотела отшатнуться от его прикосновения — от любого прикосновения, — но мое тело уступило свою автономию боли и истощению. Я была куклой с обрезанными нитями, беспомощной на их попечении.

— Осторожнее, — пробормотал он; его голос звучал отдаленно сквозь шум в ушах. — Давайте приведем вас в порядок.

Они опустили меня на тонкий матрас в углу. Кто-то прижал к моему лицу влажную ткань, методичными движениями стирая кровь и пот. Другая пара рук возилась с остатками моей сорочки, отдирая пропитанную кровью ткань от ран, к которым она начала присыхать. Каждое отделение посылало новые волны боли по нервной системе, но у меня не осталось энергии на крики или протесты. Мои страдания обратились внутрь — безмолвный взрыв, не оставивший места для внешнего выражения.

На краю моего зрения появился молодой стражник со сломанным носом; его лицо все еще было опухшим и обесцвеченным от моей атаки. В руках он нес неглубокую миску с водой и что-то похожее на стопку чистых тряпок. Его глаза на мгновение встретились с моими, и я ожидала увидеть там ненависть или, по крайней мере, обиду. Вместо этого в них было лишь пустое смирение, отражавшее то, что я чувствовала в собственной груди.

— Подержите ее, — сказал он остальным. — Нам нужно вымыть ей спину.

Руки переместились, поднимая меня в сидячее положение. Моя голова безвольно упала вперед, подбородок почти касался груди. Сквозь завесу спутанных волос я смотрела, как капли водянистой крови падают с моего тела на каменный пол, создавая узоры, похожие на случайные созвездия. Они напомнили мне о летнем ночном небе, когда звезды горели так ярко, что казались почти досягаемыми. Это воспоминание казалось принадлежащим кому-то другому, историей, которую мне рассказали, а не тем, что я пережила сама.

Тряпка двигалась по моей спине твердыми, эффективными движениями, стирая кровь, чтобы обнажить сеть порезов и рубцов под ней. Я знала и без взгляда, что Вален был осмотрителен в своей работе — раны заживут, оставят шрамы, но не поставят под угрозу мою жизнь. Он хотел, чтобы я была отмечена, а не мертва. Это осознание не несло в себе никаких эмоций, лишь клиническое понимание моей цели в его грандиозном замысле.

— Почти закончили, — сказал старший стражник, хотя, кому он это говорил — мне или своим товарищам — я не могла сказать. — Потом ты сможешь отдохнуть.

Отдых казался чуждой концепцией, чем-то, что принадлежало другому миру, а не тому, в котором я теперь обитала. Даже когда меня забирало беспамятство, не было истинного покоя — лишь временное отсутствие активных страданий перед началом нового цикла.

Они осторожно уложили меня обратно на матрас, как только раны были очищены и покрыты какой-то мазью, которая притупила самое сильное жжение. Старший стражник достал откуда-то из-за пределов моего поля зрения бурдюк с водой и небольшую миску жидкого бульона.

— Вам стоит попытаться что-нибудь съесть, — сказал он, поднеся миску близко к моему лицу. — Вам понадобятся силы.

Силы понадобятся мне на завтра, и на послезавтра, и на столько дней, сколько Вален решит продолжать это представление. Я отвернула лицо от предложенной еды, не в силах призвать даже самый базовый инстинкт выживания.

Стражник вздохнул, поставив миску в пределах досягаемости.

— Как пожелаете. Но вода, по крайней мере — вы должны пить.

Он прижал бурдюк к моим губам, и инстинкт взял верх там, где отказала воля. Я жадно пила; мое тело заявляло о своих потребностях, несмотря на безразличие разума. Вода была прохладной и чистой, она смывала вкус крови и страха, покрывавший язык.

Когда они сделали все, что могли, стражники удалились, не говоря больше ни слова. Дверь камеры захлопнулась за ними с окончательностью, которая должна была меня напугать, но вместо этого принесла странное облегчение. Оставшись одна в своих страданиях, я могла, по крайней мере, отбросить притворство достоинства или смелости.

Я то проваливалась в забытье, то приходила в себя. Иногда я была остро в настоящем, каждое нервное окончание кричало об облегчении. В другое время я парила в серой дымке, где боль существовала, но казалась принадлежащей кому-то другому. За закрытыми веками я видела лицо Валена таким, каким оно было в тот странный, неосторожный момент — что-то почти человеческое, проглядывающее сквозь маску божественности. Еще более тревожным было фантомное ощущение его пальцев на моей щеке — эта мимолетная нежность, которая выбивала из колеи больше, чем вся его расчетливая жестокость.

В темнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным, ритмичным капаньем воды. Оно создавало контрапункт моему поверхностному дыханию — дуэт страданий и упорства. Я сосредоточилась на этом звуке, используя его как якорь, когда боль грозила унести меня за пределы рассудка. Одна капля. Один вдох. Один удар сердца. Как прекрасна стала простота моего существования.

В тишине

В решении не ломаться есть своего рода покой.

Семь ночей я носила молчание, как кольчугу, позволяя клинкам Валена, его словам, его силе омывать меня, не пробивая крепость моей немоты. Каждый порез встречал лишь хриплый звук моего дыхания. Каждая насмешка — пустые глаза, не предлагающие ничего взамен.

Мои губы были сомкнуты не из-за храбрости.

Это была злоба, холодная и проясняющая разум злоба.

И Вален, и мой предвестник предельно ясно обозначили свои позиции. Я была ничтожна, лишь средством для достижения цели, не более того. Развлечением в их существовании. Поэтому я ушла в себя, возвела стены молчания, которые не могли пробить ни бог, ни пленник.

Если уж мне суждено быть зрелищем, то я буду зрелищем безмолвным.

Где-то за пределами моей камеры капала вода — постоянный, ритмичный контрапункт моим мыслям. У подземелий Варета была своя музыка, которую я научилась ценить: вода по камню, отдаленное царапанье крысиных когтей, случайный стон древних балок, оседающих глубже в землю. Я научилась отличать звуки, которые имели значение, от тех, что не имели. Скрежет сапог по камню имел значение. Шорох ткани, когда Вален расхаживал по моей камере, имел значение. Тишина от стены, отделявшей меня от моего предвестника, имела наибольшее значение, хотя я бы никогда не призналась в этом вслух.

Рутина стала почти успокаивающей в своей предсказуемости. Стражники приходили в сумерках — три фигуры, теперь достаточно знакомые, чтобы я могла различать их, не поднимая глаз. Самый старший с обветренными руками и легкой хромотой от старой боевой раны. Средний, который никогда не мог посмотреть мне прямо в глаза, но всегда дважды проверял кандалы, чтобы убедиться, что они не врезаются в запястья больше необходимого. Самый младший с его теперь уже кривым носом и осторожными движениями, который перестал вздрагивать при виде моего окровавленного тела.

Им я тоже не проронила ни слова.

Ночные визиты Валена также обрели свою извращенную хореографию. После того как стражники закрепляли меня, он входил с обманчивой небрежностью, обходя меня кругом, как хищник, оценивающий добычу. Его сила касалась моей кожи: проверяя, пробуя на вкус, ища слабость. Затем в ход шло лезвие — иногда кинжал, иногда маленький изогнутый нож, который неприятно напоминал мне инструменты, используемые для вырезания тонких узоров на ценных породах дерева.

Кнут он больше не использовал. Та первая ночь была экспериментом, поняла я, — проверкой того, как я отреагирую на знакомые мучения из детства. Когда я ушла в себя, отказав ему в удовольствии видеть мой страх, он отказался от этого подхода ради более интимных методов. Теперь его предпочтительным средством выражения были порезы; каждый наносился с точностью художника, ни слишком глубоко, чтобы вызвать опасную потерю крови, ни слишком поверхностно, чтобы зажить без шрамов.

Что изменилось за прошедшую неделю, так это его поведение. Если раньше он заполнял наши сеансы насмешками и вопросами, то теперь работал почти в тишине; его разочарование проявлялось в случайном сжатии челюстей или резком выдохе, когда я не реагировала на какую-нибудь особенно изобретательную пытку. Иногда я ловила его изучающий взгляд с интенсивностью, выходящей за рамки простой жестокости — это был ищущий взгляд, словно он пытался решить какую-то головоломку, которую я собой представляла.

Больше всего тревожили моменты нежности — мимолетные прикосновения, которые казались неправильными на фоне расчетливой боли. Большой палец, скользнувший по щеке; пальцы, заправляющие прядь волос за ухо; мягкое давление его руки на мою грудину, когда он проверял сердцебиение после сеанса, от которого у меня кружилась голова из-за потери крови. Эти маленькие милости выбивали из колеи больше, чем сами порезы, предполагая в его ненависти сложности, о которых я не хотела размышлять.

В конце каждого сеанса он исцелял меня ровно настолько, насколько было нужно — его сила запечатывала раны, чтобы предотвратить нагноение, одновременно гарантируя, что они оставят свои следы на моей коже. Сам процесс был еще одной формой пытки — жгучее ощущение, которое ползало под кожей, как огненные муравьи. Казалось, он получал особое удовольствие, наблюдая за моим лицом во время этих «милостей», возможно, надеясь, что иное качество боли наконец сломает мое молчание.

Не сломало.

После этого возвращались стражники; они осторожно и эффективно снимали меня с цепей, затем смывали кровь с кожи и одевали в чистую сорочку. Одежда никогда не переживала больше одного сеанса — Вален разрывал ее в начале каждой ночи, обнажая мою плоть перед холодным воздухом и своим голодным взглядом. Разрушение, казалось, доставляло ему удовольствие — маленький ритуал доминирования перед началом главного представления.

Сегодня ночью, решила я, все будет иначе.

Я поднялась с матраса, игнорируя протест мышц, которые привыкли к боли, но так с ней и не смирились. Ноги слегка дрожали, ослабленные скудным питанием и ночными травмами, наносимыми моему телу. И все же они держали меня, когда я вышла на середину камеры, прямо под железные кольца, на которых мне вскоре предстояло висеть.

С нарочитой медлительностью я потянулась к подолу сорочки. Ткань была грубой под пальцами, уже покрытая пятнами крови от ран, которые открылись во время моего беспокойного сна. Я стянула ее через голову одним плавным движением; воздух холодил только что обнаженную кожу.

Мурашки пробежали по телу, но я проигнорировала их, сосредоточившись на том, чтобы сложить одежду с педантичной тщательностью. Каждая складка была выверена, каждый загиб — точен. Этот маленький акт порядка в мире хаоса успокоил меня, напомнив, что выбор, как бы он ни был ограничен, все еще остается. Когда сорочка превратилась в идеальный квадрат, я положила ее в угол камеры, подальше от того места, где кровь будет капать на камень.

Я стояла обнаженная в центре своей камеры; руки опущены по швам, спина прямая, несмотря на раны, которые тянуло при каждом движении. Мое тело теперь было картой одержимости Валена: тонкие белые линии от более старых сеансов перекрывались более розовыми, свежими шрамами — сетью преднамеренно нанесенных страданий. Некоторые узоры скользили по ребрам, как изогнутый шрифт, другие образовывали геометрические фигуры на животе и бедрах. Моей спине досталось больше всего — перекрещивающиеся рубцы от первого знакомства с кнутом, перекрытые более точными порезами, появившимися позже.

Я ждала, наблюдая, как свет угасает в камере по мере того, как сумерки сгущаются в настоящую темноту. Факелы в коридоре отбрасывали длинные, мерцающие тени сквозь решетку, превращая каменные стены в холст для беспокойных, меняющихся фигур. Время, казалось, замедлилось; каждый миг был натянут от предвкушения.

Когда я услышала их шаги, я не пошевелилась. Три пары сапог, три знакомые походки, приближающиеся к моей камере. Звякнули ключи, металл скрежетнул о металл, и вот они здесь — три силуэта в обрамлении света факелов.

Самый старший вошел первым; его хромота сегодня была заметнее, чем вчера. Он резко остановился, увидев меня; удивление прорвалось сквозь его профессиональную отстраненность. Средний стражник врезался в него сзади, издав тихое кряхтение, когда оперся о дверной косяк, чтобы не упасть. Младший вошел последним; его глаза расширились, прежде чем он быстро отвел взгляд в пол.

— Принцесса, — неуверенно, почти вопросительно произнес старший.

Я не ответила; мой взгляд был устремлен в какую-то точку за их плечами.

Младший стражник шагнул вперед, забирая мою сложенную сорочку из угла. Он приближался осторожно, словно я была диким животным, которое могло испугаться.

— Вам стоит это надеть, — тихо сказал он, протягивая мне одежду. — Мы заменим ее потом.

Я лишь раз покачала головой — простой, непреклонный отказ.

Их дискомфорт был ощутим; материальная сущность, заполнившая маленькую камеру, как дым. Они переглянулись; между ними прошел безмолвный разговор. Старший коротко кивнул; в опущенных плечах читалась покорность судьбе.

— Король скоро будет, — сказал он тщательно нейтральным голосом. — У нас приказ.

Они двигались с неохотой, вставая по обе стороны от меня. Средний стражник достал кандалы, в то время как старший придержал мою правую руку. Младший остался позади, все еще держа мою сложенную сорочку; на его лице была написана нерешительность.

— Вы в этом уверены? — спросил он; из-за его все еще не зажившего носа слова звучали глухо и странно.

Впервые за несколько дней я посмотрела ему прямо в глаза. Непоколебимая твердость моего взгляда была достаточным ответом.

Они работали эффективно, несмотря на свой дискомфорт, закрепляя кандалы на моих запястьях с осторожностью, чтобы не раздражать воспаленную кожу под ними. Цепи загремели, когда их натянули, приподнимая меня так, что я встала на цыпочки, а руки вытянулись над головой в этой теперь уже знакомой позе уязвимости.

Они завершили свою задачу без дальнейших комментариев, проверив, надежно ли закреплены путы, но не настолько туго, чтобы перекрыть кровообращение. Младший бросил на меня последний, встревоженный взгляд, прежде чем последовать за своими товарищами в коридор, оставив дверь камеры открытой, как и всегда.

Снова оставшись одна, я висела в воздухе между полом и потолком, открытая дыханию подземелья. Боль разливалась по плечам — знакомый огонь, ставший фоном моего существования. Грудь казалась тяжелой, стянутой вверх из-за положения рук, соски затвердели от холода. Старые шрамы на торсе отливали серебром в свете факелов, в то время как новые сохраняли свой злой красный оттенок — свидетельство недавнего внимания Валена.

Я сосредоточилась на дыхании: медленные, обдуманные вдохи, за которыми следовали размеренные выдохи. Каждый вдох расширял ребра, натягивая порезы, украшавшие их — минорная симфония боли, помогавшая мне зацепиться за настоящий момент. Эта сосредоточенность понадобится мне, когда придет Вален, когда он обнаружит, что я лишила его ритуала моего обнажения. Этот маленький бунт был опасен, я знала. Он мог подтолкнуть его к большей жестокости, мог заставить его выйти за те осторожные рамки, которые он сам установил.

И все же этот бунт был моим. Мой выбор, мое неповиновение, мое безмолвное заявление о том, что что-то внутри меня осталось несломленным, несмотря на все его усилия.

Время тянулось мучительно медленно. Кровь постепенно отхлынула от поднятых рук, оставив в них покалывание и онемение. Икры дрожали от усилий удержать шаткое равновесие на подушечках пальцев. Тем не менее, я держала голову высоко поднятой; глаза были прикованы к открытому дверному проему в ожидании.

Когда я наконец услышала его приближение, сердце предало меня учащенным биением. Его шаги были безошибочно узнаваемы: преднамеренные, размеренные, походка того, кто никогда не ставил под сомнение свое право занимать любое пространство, в которое входил. Звук становился громче, эхом отражаясь от каменных стен, пока не показалось, что он исходит отовсюду сразу, окружая меня, как давление перед грозой.

А затем он появился: его высокая фигура заполнила дверной проем, сама тьма во плоти. На один удар сердца, два, три он оставался совершенно неподвижным; выражение его лица скрывалось в тени, пока он осмысливал представшее перед ним зрелище: мое обнаженное тело, подвешенное на цепях, и никакой сорочки, которую можно было бы разорвать в клочья, знаменуя начало нашего ночного ритуала.

Его силуэт пришел в движение: один медленный шаг в мою камеру. Свет факела выхватил его лицо, когда он вошел, осветив черты, которые оставались пугающе прекрасными, несмотря на жестокость, которую, как я знала, они могли скрывать. Его глаза были самыми темными из всех, что я когда-либо видела: зрачки расширились так, что оставалось видно лишь тонкое кольцо радужки.

— Что ж, — произнес Вален; его голос был мягким, как падающий пепел, — это неожиданно.

Расцветающая агония

Вален шагнул дальше в мою камеру; свет факела отбрасывал тень на половину его лица, пока он оценивал мою обнаженную фигуру размеренным взглядом.

В отличие от предыдущих ночей, удивление прорвалось сквозь его тщательно выстроенную маску — легкое расширение глаз, минутная заминка в дыхании. Я нарушила наш ритуал, украла его первый акт доминирования, и на одно короткое, приносящее удовлетворение мгновение преимущество было на моей стороне.

Но любая власть, которую я у него крала, всегда казалась мимолетной — дрожащим пламенем, которое никогда не оставалось со мной надолго.

— Это… интересный выбор, — сказал он, обходя меня с нарочитой медлительностью. Каждый шаг казался выверенным — ровный ритм хищника, готовящегося к прыжку. — Должен признаться, мне стало весьма нравиться разворачивать тебя самому.

Он остановился позади меня, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать неестественный жар, исходящий от его тела. В отличие от сырого холода подземелья, Вален горел, словно под его кожей текла не кровь, а расплавленная порода.

Может быть, так оно и было.

— Ты сочла разумным отказать мне в этом удовольствии? — спросил он; его голос упал до того интимного регистра, который он использовал, когда хотел выбить меня из колеи.

Его рука появилась сбоку, зависнув прямо над моей кожей, не касаясь ее. Я приготовилась к боли, к острому жалу пореза или более глубокому ожогу от его силы, текущей сквозь меня. Вместо этого его пальцы коснулись меня с такой неожиданной нежностью, что у меня почти вырвался вздох. Он очертил изгиб моей талии; прикосновение было невесомым, почти благоговейным.

— Нечего сказать? — продолжил Вален; его рука скользнула вверх по моей грудной клетке. — Даже сейчас, когда ты попыталась изменить правила нашей маленькой игры?

Я не сводила глаз с двери камеры, отказываясь признавать его прикосновения, даже когда моя кожа покрылась мурашками под его пальцами. Это была новая территория — ни клинка, ни крови, только эта тревожащая нежность, которая казалась более агрессивной, чем любой порез.

Он встал передо мной; его высокая фигура загородила мне вид на дверь. Его пальцы скользнули по моей ключице, все так же пугающе нежно, затем вниз между грудей, следуя по бледной линии старого шрама. Мое сердце колотилось под его прикосновением — напуганная птица в слишком маленькой клетке.

— Я устал от твоего молчания, принцесса, — сказал он, и выражение его лица ожесточилось. — Семь ночей порезов и боли, и ни единого всхлипа. — Его пальцы внезапно сжались на моем бедре; хватка была твердой, но не оставляющей синяков. — А теперь этот маленький акт неповиновения. Снимаешь одежду до того, как я смогу сорвать ее с тебя.

Его другая рука поднялась к моему лицу; костяшки пальцев задели щеку с невозможной мягкостью.

— Думаешь, это что-то меняет? Молчание, сброшенная одежда… это очаровательно, правда. Как малыш, бросающий камешки в гору. — Его хватка на моем бедре стала крепче, и я прикусила щеку изнутри, чтобы не ахнуть. — Мило, но в конечном счете тщетно.

Я сохраняла лицо бесстрастным. Он считал меня такой расчетливой. Правда была проще, чем он представлял — мне нужно было держаться за то, что принадлежало мне, за право выбора в мире, где этот выбор был отнят у меня вместе со всем остальным.

— Если ты отказываешься кричать от боли, — размышлял вслух Вален, снова заходя мне за спину; его рука не отрывалась от моей кожи во время движения. — Возможно, мне стоит попробовать другой подход.

Его ладонь легла мне на живот — теплая и твердая, затем скользнула вверх по ребрам. Его хватка ненадолго сжалась; пальцы вдавились в плоть, но не настолько сильно, чтобы оставить синяки.

— Интересно, что бы ты сделала, если бы вместо боли я предложил тебе удовольствие?

Мои мышцы непроизвольно напряглись от этого предложения — реакция, которую я не могла скрыть, вися подвешенной к потолку. Вален заметил — ну конечно, он заметил, — и я почувствовала, как улыбка изогнула его губы, а от него самого повеяло мрачным удовлетворением.

— Помнишь, принцесса? — Его большой палец выписывал маленькие круги на моих выступающих ребрах; каждое движение было точным и преднамеренным. — Нашу брачную ночь? До того, как начались крики. До того, как ты узнала, кто я такой на самом деле.

Воспоминание всплыло само собой: его руки на моей коже, его рот на моем горле, постыдный жар, который нарастал между нами до того, как мир рухнул в кровь и смерть. Я подавила его, похоронив под слоями ненависти и отвращения.

— Мне это снится, — продолжил Вален, понизив голос. — Как ты была отзывчива. Как идеально ты двигалась подо мной. — Его губы коснулись моего плеча; контакт был таким легким, что мог бы показаться воображаемым. — Интересно, смог бы я снова вырвать из тебя эти звуки, даже сейчас. Даже несмотря на боль, которую я тебе причинил.

Мое тело предало меня дрожью, пробежавшей от плеч до колен. Это не было желанием — по крайней мере, не полностью. Это было смятение, отвращение, а под всем этим — ужасающее осознание того, что мое тело помнило удовольствие от его рук. Самое сильное удовольствие, которое я когда-либо испытывала от мужчины.

Его пальцы переместились, очерчивая линию моей челюсти, затем вниз по горлу.

— Не поговоришь со мной? Я скучал по твоему острому язычку.

Я хранила молчание, хотя это стоило мне большего, чем в предыдущие ночи. Изменившийся характер его пыток — эта странная, выбивающая из колеи нежность — вынести было сложнее, чем чистую, честную боль. У боли были границы, знакомые территории. А эта… эта путаница сигналов лишала меня опоры, я не знала, куда ступить.

— Какая упрямая, — пробормотал он; в его тоне слышалось что-то похожее на восхищение. Его рука потянула меня назад, сближая наши тела, но не доводя до полного соприкосновения. Его жар просачивался в мою кожу, как обвинение. — Я мог бы силой вырвать из тебя слова, знаешь ли. Есть методы, которые я еще не применял. Способы сделать молчание более болезненным, чем любой крик.

Его губы коснулись моего уха, дыхание было теплым на шее.

— Но я думаю, что предпочел бы услышать, как ты заговоришь по собственной воле. Знать, что я заслужил эти слова, какими бы они ни были.

Вален снова встал передо мной; его рука скользнула мне на поясницу. Его глаза скользили по моему лицу с интенсивностью, которая ощущалась почти физически.

Цепи надо мной тихо звякнули, когда мой вес сместился: я инстинктивно потянулась к его теплу, несмотря на отчаянные приказы разума оставаться неподвижной. Это было крошечное движение, почти незаметное, но он снова его заметил. Его улыбка стала шире, удовлетворение явно читалось в изгибе губ.

Его рука на моей спине надавила сильнее, притягивая меня еще на дюйм ближе. Ткань его туники коснулась моей груди; контакт послал нежеланный разряд по моим нервным окончаниям. Мое дыхание сбилось — громкий звук в тишине камеры.

— Мне нужно услышать твой голос, — сказал он, и на удар сердца мне показалось, что я уловила в его приказе нечто почти похожее на мольбу. Его пальцы очертили изгиб моей щеки, затем скользнули по нижней губе. — Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что желаешь мне смерти. Скажи что-нибудь.

Слова вырвались прежде, чем я успела их поймать, нарушив семь ночей тщательно культивируемого молчания.

— Я не ненавижу тебя.

Вален замер; его рука застыла на моем лице, словно я ударила его. Удивление промелькнуло на его лице, быстро сменившись настороженностью. Он не ожидал этих слов. Возможно, не ожидал вообще никаких слов после стольких ночей молчания.

— Нет? — спросил он тщательно контролируемым голосом.

Теперь, когда я начала, слова текли легче, хотя и хрипло от долгого молчания.

— Ненависть потребовала бы от меня испытывать к тебе какие-то чувства. — Я посмотрела ему прямо в глаза; слабая улыбка скривила мои губы.

Его глаза потемнели, зрачки расширились так, что оставалось видно лишь тонкое кольцо радужки.

— Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя, потому что ненависть означала бы, что мне не все равно, — сказала я; плотина была прорвана. — Это означало бы, что я вложила в тебя часть себя — свои эмоции, свою энергию. Что я думаю о тебе вне этих сеансов. — Я холодно улыбнулась. — Но это не так. В тот момент, когда ты покидаешь мою камеру, ты перестаешь для меня существовать.

Желвак на его челюсти дернулся — трещина в его самообладании. Его рука на моей спине судорожно сжалась, хватка стала карающей, словно он мог заякорить себя в моей коже.

Я слегка наклонила голову; движение натянуло цепи, когда я понизила голос до шепота:

— Ты для меня ничто.

Тогда в его глазах что-то вспыхнуло — не тот холодный гнев, которого я ожидала, а что-то более горячее, более взрывоопасное. Его рука переместилась, чтобы схватить меня за лицо; прикосновение больше не было нежным.

— Давай проверим эту теорию, а?

Рука Валена соскользнула с моего лица на горло; его большой палец с нарочитой точностью очертил впадинку между ключицами. Каждое движение было упражнением в контроле — размеренным, неторопливым, словно у него была в запасе целая вечность, чтобы изучить контуры моего тела.

— Безразличие, — задумчиво произнес он; его пальцы скользнули вниз, к изгибу, где плечо переходит в шею. — Такая хрупкая ложь для поддержания. Скажи мне, принцесса, если ты действительно ничего не чувствуешь, тогда не имеет значения, что я с тобой делаю, не так ли?

Я крепко зажмурилась, пытаясь найти то место пустоты, которое я открыла во время предыдущих пыток — ту бездну, куда не могла проникнуть боль. Но сейчас она ускользала от меня, словно новый подход Валена каким-то образом заблокировал мои пути к отступлению, заставляя меня оставаться в своем теле.

Он снова зашел мне за спину; его шаги были беззвучны на каменном полу. Я чувствовала его присутствие, как тень — более темную и плотную, чем те, что отбрасывал свет факелов. Его руки нашли мои плечи; большие пальцы вдавились в напряженные мышцы у основания шеи. Прикосновение было твердым, но нежным, почти как ласка, призванная снять боль.

— Твое тело так… красноречиво, — сказал он; его голос звучал низко и интимно прямо мне в ухо. — Почувствуй, как оно откликается на меня. — Его пальцы проследили путь шрама, изгибающегося от лопатки к середине спины. — Мурашки, бегущие под моим прикосновением. Мышцы, которые напрягаются, а затем подаются. Твой пульс… — Его большой палец слегка надавил на боковую поверхность шеи, находя там неистовый бой, — …учащенный. Как у испуганной маленькой птички.

Я пыталась сосредоточиться на дыхании, на поддержании видимости безразличия, но мое тело стало предателем. Каждая точка соприкосновения посылала нежеланные искры, разбегающиеся по нервным окончаниям — тонкий ток, который я не могла ни перенаправить, ни сдержать.

Его рука скользнула на мой живот; ладонь плоско легла на кожу. Так близко я могла чувствовать его запах — чистый лен и что-то более темное под ним, похожее на дым и металл.

Я чувствовала твердое тепло его груди на своей спине, контролируемую силу в руке, которая меня держала. Его губы коснулись моего затылка, и я вздрогнула, не в силах сдержать реакцию.

Было бы так легко податься навстречу его прикосновению. Так легко сдаться.

Его свободная рука переместилась, чтобы обхватить мой подбородок; большой палец скользнул по нижней губе — мимолетное прикосновение, которое тем не менее послало сквозь меня разряд. Мои губы покалывало после него — ощущение, которое я отказывалась признавать чем-либо иным, кроме отвращения.

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? — спросил Вален; его дыхание призраком коснулось моей обнаженной кожи, когда он повернул мою голову так, чтобы я посмотрела на него. — Не твоя красота, хотя она и значительна. Не твое неповиновение, каким бы забавным оно ни было. Это противоречие, которое ты собой воплощаешь: сила и уязвимость, гордость и стыд, ненависть и… — Он сделал паузу; его глаза встретились с моими. — …то, что ты называешь безразличием.

Большой палец, очерчивавший мои ребра, сдвинулся выше, чтобы провести по нижней части груди. Мое дыхание участилось, когда сосок затвердел в ответ; тихий скулеж нужды едва не сорвался с моих плотно сжатых губ при угрозе более полного прикосновения.

— Такая реактивная, — пробормотал он, отмечая мою реакцию с явным удовлетворением. — И все же ты утверждаешь, что ничего ко мне не чувствуешь. Любопытно, не правда ли, как тело выдает то, что разум так старается скрыть?

Его рука соскользнула с груди, прочертив путь от грудины к пупку. Мышцы живота непроизвольно сократились — реакция, которую я ненавидела даже в тот момент, когда она происходила.

— Я мог бы прикоснуться к тебе, — сказал он задумчивым голосом. — В смысле, по-настоящему. Так, как мужчина прикасается к желанной женщине. Я мог бы заставить тебя забыть, хотя бы на несколько минут, обо всем, что стоит между нами. — Его пальцы зависли над тем местом, где сходились мои бедра; достаточно близко, чтобы я могла почувствовать их жар. — Я мог бы напомнить твоему телу об удовольствии, которое оно когда-то находило в моих руках.

Это предложение послало сквозь меня запутанный клубок отвращения и нежеланного жара. Я хотела отшатнуться от самой этой идеи, но обнаружила, что не могу отстраниться: цепи надо мной ограничивали движения так же эффективно, как и ограничивали выбор.

Его глаза встретились с моими, ища то, что я отказывалась открыть. — Но это вряд ли послужило бы моей цели здесь, не так ли? В конце концов, я должен тебя пытать. Ломать тебя кусок за куском, пока не останется ничего, кроме сырого материала, из которого я смогу выковать нечто новое.

Затем он улыбнулся; выражение его лица не несло в себе никакого тепла.

— Хотя, — добавил он, склонив голову ко мне в раздумье, — возможно, нет причин, по которым эти цели не могут совпасть. Удовольствие и боль — это просто разные аспекты одного и того же импульса, не так ли? Разные пути к одному и тому же месту назначения.

Медленно, словно давая мне время отстраниться, он наклонился вперед и прижался губами к изгибу моего плеча. Контакт был настолько неожиданным, настолько пугающе интимным, что на мгновение я не могла сформулировать ни одной мысли, кроме недоумения.

А затем пришла боль.

Она началась как тепло, расцветающее наружу от точки соприкосновения, но быстро трансформировалась в глубокую, пульсирующую боль, которая, казалось, проникала до самых костей. Я ахнула прежде, чем успела себя остановить; звук получился резким в тихой камере.

Я с ужасом посмотрела вниз и увидела темный синяк, расползающийся от того места, которого коснулись его губы; кожа покрывалась багровыми и черными пятнами, словно меня ударили с огромной силой.

Вален отстранился, с явным восхищением наблюдая за своей работой.

— Кровь, — пробормотал он, потянувшись, чтобы осторожно очертить края синяка пальцами. — Обычно ей нравится, когда ее выпускают наружу, — он провел пальцем вдоль одного из старых порезов на моем животе, — но ею можно манипулировать, чтобы она оставалась внутри. Изгонять из капилляров, разрывая сосуды под кожей.

Его рука переместилась к моей ключице; пальцы легко надавили на кожу. Я с тошнотворным восхищением наблюдала, как под его прикосновением расцветает еще один синяк, расползаясь, как пролитые чернила по бледному пергаменту.

— Прелестно, — прошептал он; его глаза потемнели, когда он наблюдал за формированием отметины. — Мое прикосновение тебе так к лицу.

Прежде чем я успела прийти в себя, его губы нашли место под моим ухом, твердо прижавшись к чувствительной коже. Снова тот же первоначальный момент тепла, за которым последовала глубокая, проникающая боль. На этот раз я была готова, сильно прикусив щеку изнутри, чтобы не издать ни звука.

Вален все равно заметил. Его рука поднялась, чтобы обхватить мой затылок; пальцы запутались в волосах с обманчивой нежностью, словно желая одновременно и утешить, и удержать меня на месте.

Он спустился ниже; его рот нашел изгиб моей груди. Этот поцелуй был другим — более медленным, почти благоговейным; его губы слегка приоткрылись на моей коже. Боль, когда она пришла, расцветала более постепенно, нарастая волнами, от которых грудь сжалась, а дыхание перехватило в горле. Тогда из меня вырвался звук — не совсем стон, не совсем скулеж, а что-то среднее.

— Да, — выдохнул Вален; его глаза поднялись, чтобы встретиться с моими; зрачки были расширены то ли от жажды крови, то ли от чего-то значительно более опасного. — Дай мне услышать тебя, принцесса.

Я хотела отвести взгляд, спрятать смятение и нежеланный жар, разливающийся по мне, но его хватка на моих волосах стала крепче, заставляя поддерживать зрительный контакт, пока его рот опускался к нижней части моей груди, оставляя после себя еще одну отметину.

Его рот переместился к моим ребрам; зубы слегка царапнули чувствительную кожу, прежде чем губы твердо прижались к ней. Синяк, образовавшийся там, был темнее остальных, почти черным в центре. Я с восхищением наблюдала, как он расползается: щупальца обесцвечивания следовали по путям кровеносных сосудов под моей кожей.

Его пальцы очертили узор из синяков, который он создал; каждое прикосновение было нежным, но собственническим. Контраст был разительным — нежность, наложенная на насилие, забота, смешанная с жестокостью. Словно он хотел поклоняться холсту даже в тот момент, когда повреждал его; чтить то, что он разрушал.

— Ты так прекрасно носишь мою силу, — пробормотал он; его голос был достаточно тихим, чтобы его можно было принять за привязанность в любом другом контексте. — Как будто ты была создана для этого — для меня.

Прежде чем я смогла сформулировать ответ, он отпустил мои волосы и опустился передо мной на колени; его руки обхватили мои бедра, чтобы стабилизировать мою подвешенную фигуру. В таком положении его лицо оказалось на уровне моего живота; его дыхание согревало пупок. В этой позе было что-то уникально унизительное — Кровавый Король на коленях, но при этом по-прежнему полностью контролирующий ситуацию, в то время как я висела беспомощная над ним.

— Так много возможностей, — пробормотал он; его большие пальцы выписывали круги на внутренней стороне моих бедер, каждая точка соприкосновения посылала противоречивые сигналы удовольствия и предупреждения моим перенапряженным нервам. — Куда дальше, принцесса? Где мне оставить свой след?

Мой желудок сжался от предвкушения и ужаса, когда его рот прижался к моему животу, прямо под ребрами. На этот раз я не смогла подавить дрожь, пробежавшую по всему телу.

Образовавшийся синяк был больше остальных, расползаясь по животу, как пролитое вино. В его границах я чувствовала, как моя кровь откликается на его зов — течет неестественными путями, нервные окончания поют от ощущения, не поддающегося описанию. Не совсем боль, не совсем удовольствие, а нечто, содержащее элементы и того, и другого.

Я ничего не говорила, сфокусировавшись на каменной стене, пытаясь отделить свое сознание от реакций тела. Но когда его губы прижались к мягкой плоти на внутренней стороне моего бедра, опасно высоко, глубокий стон, вырвавшийся у меня, уже было не сдержать.

Глаза Валена потемнели от этого звука — радужку почти полностью поглотил зрачок, а во тьме мерцал медный отблеск, выдавая бога под человеческой маской.

— Что это было, принцесса? Уж точно не безразличие. — Его большой палец выписывал маленькие круги на синяке, который он только что создал, посылая искры ощущений прямо в мой центр. — Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас.

Я плотно сжала губы, отказываясь отвечать. Этот вопрос был ловушкой, и мы оба это знали. Любой ответ — ненависть, отвращение, боль — противоречил бы моему предыдущему заявлению о безразличии. Но Вален больше не довольствовался моим молчанием.

Его рука скользнула по внутренней стороне моего бедра, зависнув всего в нескольких дюймах от того места, где сходились ноги.

— Коснуться тебя здесь? — спросил он, понизив голос до шепота. — Оставить на тебе метку там, где ее увижу только я? Где ты будешь чувствовать напоминание обо мне при каждом шаге, при каждом движении своего тела?

Рациональность покинула меня в этот момент; мое тело откликнулось на его близость, на извращенную интимность его прикосновений приливом жара, который не имел ничего общего с отвращением. Я почувствовала, как подаюсь ближе к нему — физическая реакция, которую я не могла контролировать, как бы мой разум ни кричал против этого.

Он заметил — ну конечно, он заметил. Ничто не ускользало от этих древних, хищных глаз.

— Интересно, — пробормотал он; его свободная рука переместилась на другое бедро, теперь выше, достаточно близко, чтобы его большой палец мог задеть именно то место, где он был мне нужен. Он изучал мое лицо, пока под его прикосновением расцветал еще один синяк, наблюдая за противоречивыми сигналами боли и нежеланного возбуждения. — Весьма интересно.

Стыд прожигал меня насквозь — горячее, чем любая физическая боль, которую он причинил. Я хотела сжать ноги, чтобы скрыть это самое интимное предательство, но тело меня не слушалось. Вместо этого мои колени раздвинулись шире, словно приветствуя его прикосновение.

— Ах, принцесса, — сказал Вален; в его голосе звучало глубокое удовлетворение. — Мы оба знаем, что ты чувствуешь что угодно, только не безразличие. — Его большой палец скользнул выше, находя там влагу — неоспоримое доказательство реакции моего тела на него.

Я отвернулась, не в силах вынести триумф в его глазах. Он резко встал, схватив меня за подбородок и заставляя встретиться с ним взглядом, пока под его пальцами формировался еще один синяк.

— Смотри на меня, — скомандовал он; из его голоса исчезла всякая видимость нежности. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты лжешь самой себе.

Его рука между моими бедрами слегка сдвинулась; большой палец задел мою самую чувствительную плоть, не проникая внутрь. Прикосновение послало сквозь меня разряд нежеланного удовольствия, смешиваясь с болью от синяков, которые теперь украшали внутреннюю поверхность моих бедер, как непристойные отпечатки пальцев.

Мое тело выгнулось к нему; цепи надо мной загремели от внезапного движения. Звук эхом разнесся по камере — металлическое обвинение, от которого мои щеки загорелись еще жарче от стыда. Я предавала саму себя, предавала все, что клялась отстаивать — свое достоинство, свою ненависть, само свое чувство идентичности.

— Это ничего не значит, — заставила я себя сказать, хотя слова прозвучали натянуто и неровно. — Я все еще ничего не чувствую.

Вален тихо рассмеялся; звук был похож на шелк, который волочат по гравию.

— Это то, что ты говоришь сама себе? Что твоя мокрая пизда ничего не значит? Что твое колотящееся сердце, твое учащенное дыхание — это просто инстинктивные реакции? — Его большой палец сильнее надавил на меня, заставляя мои бедра непроизвольно дернуться. — Бедная ненужная принцесса, все еще лжет самой себе.

Стон вырвался у меня прежде, чем я успела его проглотить; звук повис между нами, как признание. Глаза Валена загорелись победой; его свободная рука переместилась, чтобы обхватить мою грудь, большой палец мазнул по соску, пока тот не затвердел под его прикосновением.

— Безразличие, — сказал он, наклоняясь ближе, пока его дыхание не коснулось моего уха, — не ощущается вот так.

Я помотала головой — резкое, отчаянное движение. Я не могла этого хотеть. Я бы не хотела этого.

Боги, я хотела этого.

— Хочешь, чтобы я остановился? — Его пальцы скользнули ниже, собирая доказательства моего возбуждения, размазывая их с мучительной медлительностью. — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. Но скажи это искренне, принцесса. Убеди меня.

Я открыла рот: приказ формировался на языке, но вместо этого вырвался надломленный стон, когда его палец скользнул внутрь меня. Мое тело сжалось вокруг вторжения, приветствуя его, а не отвергая.

Улыбка Валена была хищной, торжествующей.

— Я так и думал.

Медленно он двигал пальцем внутри меня туда-сюда; мои мышцы напрягались, когда он сгибал его, находя ту самую точку, от которой у меня темнело в глазах. Я до крови прикусила губу, отчаянно пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля, даже когда мое тело сдавалось его ласкам.

— Такая мокрая, — пробормотал он, добавляя второй палец, растягивая меня так, что у меня онемели колени. Только цепи удерживали меня в вертикальном положении, пока удовольствие все туже скручивалось в моем центре, нарастая с интенсивностью, которая меня пугала. — Такая отзывчивая. Скажи мне еще раз, что ты ничего не чувствуешь.

Я крепко зажмурилась, отказываясь смотреть на него, отказываясь признавать происходящее. Но мое тело предавало меня с каждым судорожным вдохом, с каждым непроизвольным выгибанием навстречу его прикосновениям. Цепи надо мной гремели при каждом движении — металлический контрапункт влажным звукам его пальцев, работающих между моими бедрами.

— Открой глаза, — приказал Вален; его рука переместилась с моей груди, чтобы схватить меня за челюсть. — Я хочу, чтобы ты видела, кто делает это с тобой. Я хочу, чтобы ты запомнила.

Когда я отказалась, его большой палец сильнее надавил на мой клитор, выписывая круги с безжалостной точностью. Сдавленный звук вырвался из моего горла — что-то среднее между рыданием и стоном.

— Открой. Глаза. — Каждое слово пунктиром отмечалось толчком его пальцев: глубже, требовательнее.

Мои глаза распахнулись, встретившись с его взглядом как раз в тот момент, когда он добавил третий палец, растянув меня так, что искры посыпались по позвоночнику. Его зрачки были широко расширены; радужки казались багровыми вокруг бездонной черноты.

Его движения ускорились: пальцы проникали глубже, основание ладони терлось о мой клитор при каждом движении. Мое тело сжалось вокруг него; спираль удовольствия натянулась до невозможности. Я пыталась сдержаться, отказать ему в этой окончательной победе, но мои бедра предали меня, прижимаясь к его руке с бесстыдной нуждой.

— Хватит сопротивляться, — прошептал он; его голос был хриплым от чего-то пугающе близкого к желанию. — Сдайся. Покажи мне, кому ты принадлежишь.

Я пыталась сопротивляться, остановить прилив, поднимающийся внутри меня, но мое тело больше мне не принадлежало. Когда его большой палец сменил ладонь, кружа по этому чувствительному пучку нервов, пока его пальцы сгибались внутри меня, я разлетелась на осколки. Удовольствие обрушилось на меня безжалостными волнами; мое тело содрогалось вокруг его пальцев, когда я вскрикнула — звук вырвался откуда-то из глубокой, первобытной части меня.

Улыбка Валена была победоносной, пока он проводил меня через афтершоки, продлевая мое унижение каждым выверенным движением. Когда я наконец затихла, дрожащая и опустошенная, он медленно вытащил пальцы, убедившись, что я почувствовала каждый дюйм их отступления.

Он поднял руку между нами; пальцы блестели доказательством моего позора.

— Безразличие не кончает мне на пальцы, принцесса, — пробормотал он; его голос был шелковым от удовлетворения, а его собственное возбуждение было очевидным по бугру на штанах. — Вспомни об этом в следующий раз, когда заявишь, что ничего ко мне не чувствуешь.

Тогда что-то сломалось внутри меня — от моей разрядки, от моего молчания, от моего унижения. Единственная слеза выскользнула из уголка глаза, прочертив теплую дорожку по щеке, прежде чем упасть на окровавленную землю.

Вален замер: все его тело застыло, словно застряв в янтаре. Его глаза впились в эту слезу с интенсивностью, граничащей с благоговением; его дыхание остановилось, пока он смотрел, как она падает.

— Вот, — прошептал он; в его голосе звучало нечто похожее на удивление. — Вот и ты.

Слеза не была преднамеренной. Это не было расчетливой капитуляцией или стратегическим отступлением. Этого просто было слишком много — слишком много противоречивых ощущений, слишком много противоречий, чтобы удержать их внутри себя, чтобы что-то не поддалось.

Вален, казалось, понял это; выражение его лица сменилось глубоким удовлетворением. Он наконец прорвал мою оборону, нашел трещину в моей броне и воспользовался ею с разрушительной точностью.

Еще одна слеза вырвалась на свободу, падая быстрее, словно притянутая гравитацией первой. Вален наблюдал за ее падением с тем же восхищением, с тем же голодным удовольствием.

Его большой палец стер влажную дорожку на моей щеке — нежно, как ласка любовника.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Идеально.

Прежде чем я смогла ответить, он наклонился вперед и прижался губами к моим. Поцелуй был нежным, почти целомудренным; его рот мягко коснулся моей разорванной губы. А затем последовало знакомое расцветание боли, расходящееся от точки соприкосновения.

Я почувствовала, как начинает образовываться синяк, но вместо того чтобы отстраниться, он углубил контакт; его язык очертил линию моего рта.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Жар взорвался за глазами, пробежав по венам, как жидкий огонь. Губы покалывало, затем они загорелись; ощущение расползлось по лицу и вниз по горлу. Я издала звук ему в рот — наполовину протест, наполовину капитуляцию — и он проглотил его; одна рука скользнула в мои волосы, чтобы удержать меня на месте для его ужасного, прекрасного нападения.

Когда он наконец отстранился, я жадно глотала воздух, чувствуя себя так, словно я одновременно и тонула, и была спасена. Мои губы пульсировали от того, что, как я знала, должно было стать синяком, таким же темным, как и остальные отметины на моем теле.

— Вот так, — сказал он; его большой палец провел по моим свежепокрытым синяками губам. — Теперь ты будешь вспоминать меня с каждым произнесенным словом. С каждым вздохом. С каждым кусочком еды, который пройдет через эти губы. — Его глаза встретились с моими — пронзительные и немигающие. — Ты будешь думать обо мне, даже когда меня здесь не будет. Попробуй еще раз сказать мне, что ты ко мне безразлична.

Он был прав: простое втягивание воздуха через чувствительные губы посылало дрожь боли по всему телу. Я буду помнить о нем еще долго после того, как он покинет эту камеру, вопреки тому, что я сказала ему до начала этой пытки. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, найти хоть какое-то ядро сопротивления, которое еще не было скомпрометировано.

Вален отступил на шаг, обозревая дело своих рук с явным удовлетворением. Мое тело было холстом из темных ушибов, распускающихся, как фиалки в форме полумесяца на залитом лунным светом поле. От впадинки на горле до нежных внутренних сторон бедер — его прикосновение оставило свой неизгладимый след. Мое дыхание все еще было тяжелым, поверхностным и рваным от удовольствия, которое он вырвал из меня.

— Прекрасно, — снова сказал он; в этом слове звучала тяжесть обладания, от которой по коже побежали мурашки, в то время как жар продолжал скапливаться внизу живота. — Думаю, мы делаем успехи, принцесса. Настоящие успехи.

Он повернулся к двери; его движения были непринужденными, словно мы только что приятно побеседовали, а не пережили эскалацию его мучений.

— В какой-то момент придут стражники, чтобы спустить тебя, — бросил он через плечо. — Отдыхай. Наша следующая встреча обещает быть… захватывающей.

А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть на цепях — в синяках, с ноющим телом и, к моему стыду, все еще возбужденную.

Я закрыла глаза, прячась от свежих слез, готовых пролиться, не желая отдавать ему больше своей эмоциональной разрядки, даже в его отсутствие. Цепи надо мной тихо звякнули, когда я пошевелилась, ища положение, которое могло бы ослабить напряжение в плечах, боль в запястьях. Но утешения не предвиделось — лишь обещание еще большей тьмы, еще большей боли, еще большей путаницы с наступлением завтрашнего дня.

Настоящей раной были не синяки, какими бы болезненными они ни были. Это было осознание того, что мое тело предало меня, отреагировало на прикосновения Валена желанием, а не просто болью. И кем же это меня делало? Во что извращенное, сломленное я превращалась во тьме этого подземелья?

А под этим зарождался еще один ужас: понимание того, что стена, отделяющая мою камеру от камеры моего предвестника, была достаточно тонкой, чтобы он слышал всё. Каждый вздох, каждый обмен репликами, каждый момент слабости, который я проявила. Как я распалась на части от рук моего мучителя. Мысль о нем — этом древнем, загадочном присутствии, — ставшем свидетелем моего унижения, добавляла новый слой стыда к и без того невыносимой ситуации.

А под всем этим лежало ужасающее, нежеланное осознание того, что какая-то крошечная, извращенная часть меня уже предвкушала возвращение Бога Крови.

Последствия

Я пыталась выровнять дыхание, но каждый вдох царапал воспаленные ребра, а каждый выдох нес в себе остатки звуков, которые я хотела бы забрать назад.

Тишина камеры не была мирной — она была обвиняющей. Она усиливала все… Тихое позвякивание цепей, когда мое тело дрожало, рваный всхлип в горле, воспоминание о том, как мой собственный голос сорвался, когда я распалась на части в его руках.

Темнота, казалось, придвинулась ближе, окутывая меня. Или, возможно, это мой стыд принял физическую форму, запечатывая меня в кокон осознания того, что я позволила. Нет — в чем я участвовала. Мое тело все еще гудело от афтершоков нежеланного экстаза; призрак удовольствия преследовал меня еще долго после того, как Вален скрылся в коридоре.

Я закрыла глаза, но от этого стало только хуже. За веками таилось воспоминание о его лице — триумф в его глазах, когда я разбилась вдребезги вокруг его пальцев, удовлетворение, когда слезы наконец вырвались на свободу. Я дала ему именно то, чего он хотел. Мое молчание было моей последней защитой, и теперь даже оно исчезло.

Синяки, которые он нарисовал на моей коже губами и кончиками пальцев, пульсировали в такт сердцебиению. Каждый из них — подпись, заявка на владение. Мои бедра. Моя грудь. Мой живот. Моя шея. Мои губы. Особенно мои губы. Синяк там казался более интимным, чем остальные, каким-то более оскорбительным. Он заставлял меня думать о нем при каждом подергивании мышц, при каждом вдохе, при каждом глотке.

Хуже всего была не боль. Даже не унижение. Это было ужасающее подозрение, что какая-то темная, сломленная часть меня — какой-то фрагмент, который я отказывалась признавать, — отреагировала на опасность, на силу, на ужасающую красоту этого бога. Что в том извращенном, перевернутом мире, в котором я теперь обитала, мое тело нашло извращенное удовольствие в его опасном внимании.

— Ты в порядке, — прошептала я себе; слова едва смогли сорваться с моих губ. — Ты все еще жива. Ты выносила и худшее.

Но это было не так. Не совсем. Физические пытки — кнуты, лезвия, ожоги — это были простые уравнения боли. Они были почти чисты в своей жестокости. То, что Вален сделал сегодня ночью, было другим. Он использовал мое тело против меня, превратил его в своего сообщника в моем собственном падении.

А еще был мой предвестник. Он все слышал. Каждый вздох. Каждый стон. Влажные звуки пальцев, работающих между моими бедрами. Мой последний, надломленный крик, когда удовольствие накрыло меня. От этой мысли щеки снова вспыхнули жаром; унижение было настолько глубоким, что граничило с физической болью.

Что он думает обо мне теперь? Пленник, который исцелил меня против моего желания, который отмахнулся от меня как от пустого места, который был так холоден, когда я искала связи, — он стал свидетелем моего окончательного падения. Я зажмурилась еще сильнее, словно могла каким-то образом спрятаться от осознания его присутствия прямо за этой ужасной, слишком тонкой стеной.

Но я знала: от смерти не спрятаться.

Время шло. А может, и нет. Такие различия вряд ли имели значение. Единственным мерилом была боль — ее крещендо и диминуэндо, меняющиеся ландшафты страданий. И теперь к этой ужасной симфонии добавилось удовольствие — еще один инструмент в оркестре моих мучений.

Отдаленные шаги прорвались сквозь спираль моих мыслей. Три пары, двигающиеся со знакомым ритмом, который я уже начала узнавать: стражники возвращались, чтобы спустить меня с цепей, обмыть меня, сделать вид, что они не слышали, что произошло между их королем и его пленницей. Я не знала, что будет хуже — их отвращение или их жалость.

Я не открывала глаз по мере их приближения, не готовая встретиться с ними лицом к лицу, не готовая увидеть свой стыд отраженным в их глазах. Дверь камеры со скрипом открылась, и шаги запнулись. Я чувствовала их взгляды на своем обнаженном, покрытом синяками теле, нерешительность в их движениях.

— Боги всемогущие, — прошептал один из них — кажется, средний стражник, хотя сквозь туман истощения и унижения было трудно сказать наверняка.

Я заставила себя открыть глаза, хотя и не могла заставить себя посмотреть прямо на них. Вместо этого я уставилась на трещину в потолке — неровную линию, которая, казалось, отражала трещины, проходящие через мою душу.

Старший кивнул остальным, и они нерешительно приблизились. Я чувствовала их дискомфорт, их неловкость — особенно после того, что они, должно быть, услышали.

— Держи ее, — скомандовал старший, и средний стражник шагнул вперед, неловко положив руки мне на талию, чтобы поддержать мой вес, когда цепи будут отпущены.

Младший потянулся вверх, чтобы расстегнуть первую кандалу. Механизм щелкнул, и моя правая рука упала, как неживая, послав пронзительную боль в плечо. Я прикусила ушибленную губу, чтобы не издать ни звука; новая волна боли стала долгожданным отвлечением от воспоминаний об удовольствии.

Открылась вторая кандала, и мое тело обмякло, колени подогнулись, освободившись от необходимости нести мой вес. Средний стражник поймал меня до того, как я ударилась о пол; его хватка стала крепче, когда я попыталась выскользнуть из его рук. Я наконец вскрикнула, когда его руки надавили на свежие синяки Валена.

Было больно. Больно. Больно.

Я хотела сказать ему, чтобы он не трогал меня, что его руки только напоминают мне о его руках, что я не могу вынести этого прикосновения. Что мое тело — предатель, который не реагирует на мои команды. Но голос остался запертым за ушибленными губами.

Они опустили меня на пол; ноги подогнулись подо мной. Старший опустился рядом со мной на колени; его лицо было непроницаемой маской, когда он осматривал мои запястья, где кандалы врезались в кожу.

Мои руки начали просыпаться: иголки и булавки пронзали мышцы и кости по мере возвращения кровообращения. Я свернулась калачиком, обхватив себя руками, пытаясь скрыть свою наготу, хотя для скромности было уже слишком поздно. Синяки, оставленные Валеном, резко выделялись на моей бледной коже — темные цветы обладания, рассказывающие историю, которую я не могла позволить прочитать.

— Где новая сорочка? — спросил старший, и младший покопался у себя на поясе, достав сверток ткани, который он передал, не глядя на меня.

Меня трясло от сильных спазмов, которые, казалось, начинались в самой моей сути и расходились волнами. Дело было не только в боли или холоде — дело было во всем. Бремя моего унижения. Воспоминание о руках Валена. Осознание того, что я сломалась, что я дала ему именно то, чего он хотел.

Но я не буду плакать.

Я. Не. Буду. Плакать.

— Принцесса, — сказал средний стражник, опускаясь на колени на почтительном расстоянии. — Нам нужно обмыть и одеть вас. Вы можете поднять руки?

Я кивнула, размыкая руки, обхватывавшие тело, и поднимая их так высоко, как только смогла.

После этого мои стражники работали молча, смывая с моей кожи доказательства визита Валена. Каждый синяк проступал отчетливее по мере их работы — темно-фиолетовые и черные пятна на бледной плоти, отпечатки его рта и рук, картографирующие территорию, которую я больше не признавала своей.

Когда они закончили, старший достал из поясной сумки маленькую баночку.

— Мазь, — объяснил он, снимая крышку, чтобы показать бледно-зеленую мазь, пахнущую мятой и чем-то более резким под ней. — От порезов и синяков.

Он протянул ее мне, и я поняла этот жест — маленькая доброта, позволяющая мне самой позаботиться о себе, а не терпеть их прикосновения дальше. Мои руки дрожали, когда я брала ее; пальцы едва могли удержать гладкую керамику. Младший шагнул вперед, предлагая чистую сорочку, которую они принесли.

— Вам нужно что-нибудь съесть, — сказал средний стражник, доставая небольшой сверток, завернутый в ткань. — Хлеб. Сыр. Немного, но это поможет.

Я посмотрела на скромное подношение; желудок скрутило при мысли о еде. Как я могла есть, когда все мое существо казалось выпотрошенным, содранным до мяса стыдом и насилием? Но потребности моего тела не подчинялись моим эмоциям. Мне понадобятся силы на завтра.

— Спасибо, — прошептала я, беря сверток и кладя его рядом с матрасом.

Слова казались странными на моих ушибленных губах, неуместными для этого контекста. За что я их благодарила? За их жалость? За их осмотрительность? За их маленькие подношения надежды в этом месте, где надежда не имела смысла?

Старший кивнул; в его глазах читалось понимание.

— Мы оставим вас отдыхать, — сказал он, поворачиваясь к двери и жестом приказывая остальным следовать за ним.

А затем они ушли; дверь камеры закрылась с тихой окончательностью, которая показалась громче любого хлопка. Я просидела неподвижно несколько минут, не в силах собрать волю в кулак, чтобы пошевелиться. Тишина давила со всех сторон, уже не обвиняющая, а удушающая — присутствие, обладающее весом и субстанцией, которое грозило раздавить меня под собой.

Наконец, необходимость победила инерцию. Мои пальцы неуклюже повозились с крышкой баночки, зачерпывая немного мази. Она покалывала кожу, когда я наносила ее на самые страшные порезы, притупляя поверхностную боль, но ничего не делая с более глубокой болью, поселившейся в моем костном мозге.

Синяк на губах я оставила напоследок, колеблясь, прежде чем нанести мазь туда. Малейшее давление посылало новую боль по всему лицу — напоминание, которое будет давать о себе знать с каждым словом, с каждым выражением лица, с каждым кусочком еды или глотком воды. Но обезболивающий эффект был почти мгновенным: мята в мази охлаждала жар синяка.

Дрожащими руками я потянулась за сорочкой, натягивая чистую ткань через голову. Лен лег на кожу, цепляясь за места, где мазь еще не до конца высохла, но создавая барьер между моей наготой и миром. Она казалась броней, тонкой и неадекватной, но это было лучше, чем ничего.

Я свернулась на боку, лицом к стене, отделявшей мою камеру от камеры моего предвестника, и подтянула колени к груди в детской позе самозащиты.

Кто я?

Этот вопрос эхом отдавался в пустоте моего разума — настойчивый стук, на который не было ответа.Принцессаказалось пустым титулом, остатком другой жизни, которая становилась все более далекой с каждым днем.Мирейказалось столь же чуждым — это имя принадлежало кому-то, у кого была свобода воли, выбор, достоинство. Ничего из этого у меня не осталось.

Синяки со временем сойдут. Дни, возможно, недели, но они исчезнут, и моя кожа снова станет чистой. Но синяки внутри — те, что на моей душе, на моем чувстве себя, — они могут никогда не зажить. Они останутся фантомными болями, напоминающими мне об этой ночи, об этой капитуляции, об этом переломном моменте, который открыл мне нечто ужасное о самой себе… что удовольствие может существовать бок о бок с ненавистью, что мое тело может предать меня так абсолютно.

Я закрыла глаза; истощение тянуло меня к себе жадными руками. Сон не принесет настоящего отдыха, я знала это. Лишь кошмары, сотканные из воспоминаний, которые были еще слишком свежи, чтобы померкнуть. Но беспамятство все равно манило, обещая временный побег от реальности моего существования.

Тишина камеры окутала меня, больше не обвиняющая и не удушающая, а просто… пустая. Вакуум, где должен существовать звук, где должна процветать жизнь. В этой пустоте мои мысли становились громче, настойчивее — хор самообвинений, который грозил заглушить даже тупую пульсацию физической боли.

— Мирей…

Шепот прозвучал так тихо, что я подумала, будто мне показалось — плод моего истощенного разума, вызывающий утешение там, где его не было. Но затем он прозвучал снова, едва слышный сквозь разделявший нас камень.

— Мирей.

Голос моего предвестника. Глубокий и резонирующий даже в своей нежности, не несущий в себе ни насмешки, ни равнодушия. Исчезла та сардоническая нотка, что сопровождала последние сказанные мне слова, сменившись чем-то почти… ласковым.

Это резануло по моим обнаженным эмоциям, как стекло.

Потому что нежность была опаснее жестокости. Жестокость я понимала. У жестокости были правила.

И все же звук его голоса после столь долгого перерыва вызвал во мне дрожь: нечто пугающе близкое к облегчению прорезало туман стыда и истощения.

Но он ведь сказал, что моя боль ничего не значит. Что он будет смотреть, как я ломаюсь, лишь бы получить свободу. Какой смысл ему отвечать, кроме моего собственного разочарования?

Поэтому я хранила молчание, пока его внимание не стало невыносимым.

— Уходи, — прошептала я; слова царапали горло.

Пауза, затем:

— Не могу.

Что-то в его голосе, едва уловимая, напряженная нотка, заставило меня поднять голову. Неужели это… вина? Нет, невозможно. Смерть не чувствует вины. Он дал это понять предельно ясно.

— Тогда продолжай молчать, — сказала я, крепче обхватив себя руками. — Поскольку я не при смерти, твоя помощь не требуется. И я не вижу причин, по которым тебе стоит со мной разговаривать.

Я не жалела об этих словах, какими бы резкими они ни были, так как на мгновение получила то, чего хотела. Тишину. Благословенную, ноющую тишину.

Но, конечно, это не продлилось долго.

Вздох просочился сквозь камень — долгий, рваный, усталый так, словно ему были века.

— Звезды всемогущие, — пробормотал он; слова прозвучали скорее как проклятие, чем как молитва. — Мне… не следовало говорить того, что я сказал. Я не считаю тебя просто шумом.

У меня перехватило дыхание. Неужели мой предвестник… извинялся? Сама эта концепция казалась настолько чуждой, настолько невероятной, что на мгновение я задумалась, не сошла ли я окончательно с ума.

— Что? — выдохнула я, едва способная сформулировать слово.

— Я… я пытаюсь извиниться, — сказал он низким, напряженным голосом. Мои глаза расширились от этого признания — от невозможности услышать от него такие слова. — Я… ни с кем не разговаривал очень долго. Дольше, чем ты можешь себе представить. А ты…

Он замолчал, и я услышала тихий звон цепей: он пошевелился, словно ему было некомфортно.

— Иногда я забываю, что слова могут ранить так же глубоко, как клинки. И мне нужно было, чтобы ты поняла…

Еще одна пауза, на этот раз прерванная тихим, горьким вздохом.

— Я не ожидал даже возможности свободы. Не при твоей жизни. И если ценой снятия одной цепи было смотреть, как единственная душа, с которой я хотел поговорить за последние десятилетия, почти умирает, только чтобы снова ее исцелить…

Его голос оборвался, но не от боли, а от чего-то почти похожего на презрение к самому себе.

— Я бы все равно сделал этот выбор. Если бы предложение поступило снова, я бы не отказался. — Он резко выдохнул, словно это признание обожгло его. — Поэтому я сказал себе, что лучше подвести тебя сейчас. Лучше, если ты возненавидишь меня пораньше, до того, как начнешь слишком многого ожидать.

Пауза. Затем тихо:

— Потому что я подведу тебя, Мирей. В конце концов.

Тишина, последовавшая за его признанием, за его почти-извинением, сочилась своей тяжестью. Я едва ли знала, как ответить.

Единственная душа, с которой он хотел поговорить. За десятилетия.

Значит, не незначительная. Нечто большее, хотя я не могла постичь, что это могло означать для пленника.

— Подведешь меня как? — Вопрос вырвался прежде, чем я смогла его остановить; мой голос был едва громче вздоха.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала тяжесть столетий.

— Будучи тем, что я есть. Будучи не в силах спасти тебя от этого. Наблюдая, как твой свет тускнеет ночь за ночью, пока я остаюсь в кандалах.

У меня перехватило горло.Свет.Он думал, что во мне все еще есть свет, который стоит сохранить. После того, что только что произошло, после предательства моего тела, после звуков, которые я издавала, — он видел во мне что-то, что стоило защищать.

— Света не осталось, — прошептала я; признание скребнуло по моим ушибленным губам. — Он забрал его весь. Кусок за куском, ночь за ночью. А сегодня… — Остаток фразы умер в горле.

Я не могла произнести это. Не сейчас.

Только не правду о предательстве моего тела. Не то, как желание сплелось с болью так, что я уже не знала, чего жажду больше.

И каким-то образом — каким-то образом — он понял. Он не давил. Не требовал тех кусков, которые я еще не могла отдать. Вместо этого его голос прозвучал мягко. Неуверенно.

— Иди сюда.

Два слова, но они потрясли меня больше, чем все предшествовавшее им молчание. Голос Смерти, лишенный всякого холода, был… нежным. Почти нерешительным.

— К передней части своей камеры, — сказал он. — Туда, где стена встречается с решеткой.

Я смотрела в темноту; мое тело все еще было свернуто в тугой клубок. Пошевелиться означало развернуться из защитной позы. Пошевелиться означало признать боль в каждом дюйме моего тела. Пошевелиться означало встретиться с ним лицом к лицу — или хотя бы со звуком его голоса — после того, что он услышал.

— Я не могу, — выдохнула я. Полуправда. Физически я могла двигаться, несмотря на боль. Именно другие барьеры казались непреодолимыми.

— Ты можешь, — возразил он, но без жара. — Иди ко мне. — Его голос был таким нежным, но все же содержал в себе толику приказа, который почему-то нес в себе больше авторитета, чем самые жестокие угрозы Валена.

Моя нерешительность, должно быть, была ощутима в тишине, потому что он заговорил снова; его слова несли в себе тяжесть, которую я не могла проигнорировать.

— Я не могу прийти к тебе, маленький олененок. Пожалуйста, позволь мне утешить тебя единственным доступным мне способом.

Едва уловимое напряжение в его голосе приняло решение за меня. Я помедлила еще мгновение, затем медленно начала разворачивать конечности. Боль разлилась по мышцам, слишком долго находившимся в напряжении, суставы окоченели от часов, проведенных в подвешенном состоянии. Я осторожно двинулась к стене, разделявшей наши камеры, ползя по холодному камню. К тому времени, как я добралась до решетки, мое дыхание стало поверхностным и частым.

— Я здесь, — выдавила я, прислонившись лбом к прохладному металлу. Контакт успокоил мою разгоряченную кожу, заякорив меня в физической реальности.

Затем мое внимание привлекло движение. Что-то появилось из соседней камеры, просунулось сквозь решетку и остановилось перед моей.

Рука.

Не призрачная конечность или чудовищный коготь, как я могла бы представить себе того, кого называла Смертью, а человеческая рука — большая и мужская, с длинными пальцами и широкой ладонью. Сильная, но не грубая. Его кожа была бледной, слишком бледной, испещренной сетью тонких серебристых шрамов, ловящих тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Эта рука была безошибочно сильной — рука, которая могла сломать кость так же легко, как и предложить обещанное утешение.

Я в шоке смотрела на предложенную руку. Я мало что видела от своего предвестника, когда он исцелял меня — мои веки не сотрудничали достаточно долго, чтобы сфокусироваться. Даже понимая, что это нелепо, я представляла его себе в виде скелета, закутанного в тени, или иногда спектрального существа, проходящего сквозь стены. Реальность, эта очень человеческая рука, странным образом успокаивала.

— Возьми ее, — сказал он; его пальцы вытянулись ко мне в приглашении. — Если хочешь.

Если хочешь. Такое простое заявление, но выбор, который оно предлагало, едва не сломил меня. Когда в последний раз мне предлагали выбор относительно прикосновений, относительно контакта с другим существом? Вален брал то, что хотел. Стражники делали то, что было необходимо. Но это… это прикосновение преподносилось как решение, которое должна принять я.

Я настороженно изучала его руку. Ногти были чистыми, но неровными, словно их обломали, а не обрезали. Тонкая серебряная цепь была несколько раз обернута вокруг его запястья, исчезая вверх по невидимой руке. Несмотря на очевидную силу этой руки, не было ничего угрожающего в том, как она ждала моего решения ладонью вверх.

Моя рука задрожала; неуверенность боролась с внезапной, необъяснимой жаждой контакта, не отравленного жестокостью или жалостью. Я поймала себя на том, что так сильно хочу прикоснуться к своему предвестнику, что это пугало меня — эта тяга к существу, которое я едва знала, которое призналось, что пожертвовало бы мной без колебаний ради собственной свободы.

— Я не причиню тебе вреда, — сказала Смерть, хотя я и знала, что это ложь. Боль была валютой во всех моих отношениях.

— Все причиняют мне боль, — прошептала я. И все же, даже когда эти слова слетали с моих губ, моя рука двинулась сама по себе, потянувшись сквозь темноту к его руке. Мои пальцы зависли над его ладонью на удар сердца, два, три — прежде чем наконец опуститься и коснуться его кожи.

Контакт пронзил меня током. Его рука была теплой, почти обжигающей по сравнению с моими вечно холодными пальцами. Этот жар влился в меня, распространяясь вверх по руке, проникая в грудь — инстинктивное напоминание о том, что я не одна в этой бесконечной тьме.

Наши пальцы выровнялись, затем сплелись, пока его хватка не сомкнулась на моей. Он держал меня с уверенностью, которой я не ожидала, его прикосновение было одновременно сильным и невыносимо нежным, обхватывая мою маленькую руку, как якорь. Как клятва, говорящая:Я держу тебя.

Я задрожала, и он чуть-чуть крепче сжал руку. Слезы, подступившие к глазам, не были похожи ни на одни из тех, что я проливала в этом подземелье — не от стыда или насилия, а от облегчения настолько глубокого, что оно грозило распороть меня изнутри.

— Вот так, — мягко сказал он; нежность сквозила в каждом слоге. — Разве это было так сложно?

Было. И все еще было. Но я не могла заставить себя сказать об этом.

Мы оставались так несколько минут, связанные этой единственной точкой соприкосновения. Мои скачущие мысли начали замедляться, хаос в голове стихал под ровным давлением его хватки. Я поменяла позу, поморщившись, когда мое покрытое синяками тело запротестовало, пока не села, прислонившись спиной к стене, разделявшей наши камеры. Судя по звуку звякнувших цепей, я догадалась, что он отзеркалил мою позу на другой стороне — спина к спине, только камень между нами.

— Твои пальцы холодные, — пробормотал он; его большой палец выписывал медленные круги на костяшках моих пальцев. Непринужденная интимность этого жеста застала меня врасплох.

— Они всегда такие, — призналась я, удивленная тем, что вступаю в такой банальный разговор. — Даже до… этого. — Я неопределенно махнула свободной рукой на наше окружение, хотя и знала, что он этого не увидит.

Из его груди вырвалось тихое мычание — скорее задумчивое, чем пренебрежительное. Его большой палец продолжал нежное движение, словно пытаясь согреть меня одним лишь трением.

— Теперь лучше?

Было лучше. Моя рука чувствовала себя почти нормально; холод, поселившийся в костях с момента моего заключения, был временно изгнан его прикосновением. Но вопрос, казалось, охватывал больше, чем просто мои холодные пальцы.

— Я не знаю, — призналась я; правда выскреблась откуда-то из глубины меня. — Я больше не знаю, что значит «лучше».

Он ничего не сказал, лишь чуть-чуть усилил хватку — не ограничивая, а ободряя. Мы снова погрузились в молчание: наши руки все еще были соединены, а спины разделены камнем. Даже сквозь него я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, слегка не в такт с моей. Постепенно, без сознательных усилий, мое дыхание замедлилось, чтобы идти в ногу с его дыханием.

Простой акт держания кого-то за руку казался бесценной роскошью. Как странно, что такое маленькое милосердие могло значить так много в этом месте жестокости и изоляции.

Я задалась вопросом, знал ли он. Понимал ли он, что значил этот момент добровольного контакта после столь долгого времени принудительных прикосновений.

— Лучше, — прошептала я наконец, отвечая спустя долгое время после того, как был задан вопрос. Слово повисло хрупким в темноте, но оно казалось правдивым.

Его пальцы нежно сжали мои в ответ — признание без слов.

Мы оставались так, связанные сквозь железо и камень. Стена по-прежнему твердо стояла между нами, но она уже не казалась такой непроницаемой. Я позволила голове откинуться на холодную поверхность, глаза закрылись, и я сосредоточилась на точке, где кожа соприкасалась с кожей. Его прикосновение было совсем не похоже на прикосновения Валена. Оно не требовало, не забирало, не стремилось владеть.

Когда я наконец заговорила снова, мой голос был едва громче шепота.

— Ты все слышал?

— Да.

Никаких отрицаний. Никаких банальностей. Простое признание, но во мне вспыхнул тот знакомый стыд. Я хотела отдернуть руку, отступить в темноту своей камеры, но его хватка стала крепче, словно он почувствовал мое намерение.

— Эта ночь не принесла мне радости, — сказал он; его голос был настолько низким, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь стену. — Ничто из этого не было незначительным. Не твоя боль. Не твоя… капитуляция. Ничто из этого.

Что-то в его тоне — некая шероховатость, грань — заставило меня захотеть поверить ему. Остаться в этом моменте контакта. И все же я отвернулась, щеки пылали от смущения.

— Тебе нечего стыдиться, — добавил он; его голос был по-прежнему тихим, предназначенным только для меня, несмотря на пустоту подземелья вокруг нас.

Горький смех вырвался у меня — резкий и пустой.

— Думаю, мы оба знаем, что это неправда.

Его большой палец продолжал выписывать нежные круги по моим костяшкам; движение было гипнотическим в своем ритме.

— Тело — это сосуд, — сказал он через мгновение. — Его можно сломать, опозорить, принудить — но это не ты, Мирей. Это просто контейнер, который вмещает то, что действительно имеет значение.

— И что же это? — спросила я, не в силах скрыть тоску в голосе. — Если это сломанное тело, эта коллекция синяков и предательств не имеет значения… что от меня остается такого, что имеет?

— Твоя душа. — Эти слова резонировали со странным авторитетом, словно он говорил не теорию, а наблюдаемый факт. — Сущность, которая сохраняется за пределами плоти, за пределами боли, за пределами удовольствия. Та часть тебя, которая наблюдает, которая сопротивляется, даже когда тело сдается. — Он слегка пошевелился у стены. — Она все еще твоя. Несломленная.

Я хотела поверить ему. Отчаянно хотела думать, что какая-то сущностная часть меня осталась нетронутой предательскими реакциями моего собственного тела. И все же доказательства моей слабости отмечали меня повсюду — в ярких синих и фиолетовых пятнах, в боли между лопатками, в тех саднящих местах, где стыд выскоблил меня до пустоты.

— Откуда ты можешь это знать? — прошептала я.

Его пальцы согнулись между моими, скользнув глубже, словно он мог привязать себя к сомнениям в моем разуме.

— Я видел много душ, маленький олененок. Больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю разницу между повреждением сосуда и повреждением сущности. — Его голос стал еще ниже, почти благоговейным. — Твое тело может носить его отметины, но твоя душа все еще горит неповиновением. Жизнью. Он не тронул эту часть тебя.

Я закрыла глаза, позволяя его словам осесть на мне, чувствуя, как они зарываются под кожу. Я все еще не верила ему — не до конца, — но я хотела верить. И, возможно, этого желания было достаточно. Семя сопротивления, которое я могла бы взрастить во тьме своего плена.

— Ты был каким-нибудь воином-жрецом до того, как тебя посадили в тюрьму? — спросила я, пытаясь снять тяжесть, повисшую между нами, хотя его слова уже предложили мне больше утешения, чем я знала, как удержать. И все же было что-то странное в том, как он говорил о душах. Наши жрецы никогда не говорили о сущности так, как он — словно это было что-то священное.

Тихий смешок напугал меня.

— Почему воином-жрецом? — В его тоне сквозило веселье. — Почему не более обычным рабом Богов?

В этом вопросе была улыбка. Я слышала ее. Теплую и настоящую, и такую неуместную в этой сырой, проклятой каменной гробнице.

— Не знаю, — тихо сказала я; губы дрогнули в улыбке, несмотря на боль. — Твоя рука похожа на руку воина. Сильная. Твердая. Достаточно широкая, чтобы свернуть кому-нибудь шею.

— Проницательно, — пробормотал он; тихий смешок провибрировал через его ладонь в мою. — Но нет. Не жрец, маленький олененок.

Я закрыла глаза, пытаясь расшифровать, кем — чем — он был на самом деле. У него была сила, это было очевидно, и я читала о магах, которые жили в других частях королевства, но он был первым, кого я встретила. У него было достаточно силы, чтобы исцелять прикосновением. Забирать частицы души, словно подношения. И часть про воина он тоже не отрицал. Может, какой-то боевой маг? Какой-нибудь тайный палач?

Но имело ли это значение?

Его большой палец продолжал вычерчивать медленные, терпеливые круги на моей коже, каждый из которых зажигал мягкое тепло, разворачивающееся вверх по моей руке, заземляя меня. Впервые за несколько дней я не плавала в последствиях боли. Я была здесь.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я прежде, чем успела отговорить себя от этого. Вопрос прозвучал более уязвимо, чем я хотела. Обнаженно. Беззащитно. — Зачем вообще пытаться меня утешить?

Он замолчал, и я слышала только звук его дыхания — ровный, тихий.

— Я не уверен, — сказал он наконец, и его честность ударила сильнее, чем любая ложь. — Возможно, потому что я могу. Потому что в этом месте до обидного мало доброты.

— Ты говорил, что ты не добрый, — напомнила я ему, снова услышав тот холодный, отрывистый голос недельной давности.

— И я не добрый, — согласился он, но в очертаниях его слов было что-то похожее на улыбку. — И все же… мы здесь.

Мы действительно были здесь. Я, сломленная и покрытая синяками на полу подземелья. Он, закованный в цепи во тьме за стеной.

Какая же из нас получилась парочка.

Простота прикосновения

Вален не пришел.

Мое тело знало этот час, первобытное осознание, не зависящее от часов или солнечного света. Это было время, когда должны были появиться стражники — когда самый старший мрачно кивнул бы при входе, когда средний избегал бы моего взгляда, когда младший с его кривым носом готовил бы цепи. Это было время, когда мое сердце должно было колотиться о ребра, как загнанный зверь, чувствующий приближение огня. Но в коридоре за моей камерой было тихо, и эта тишина была почему-то хуже уверенности в боли.

Я прижалась ухом к щели между двумя прутьями решетки. Ничего. Ни шепота, ни вздоха. Синяки от губ и пальцев Валена все еще пульсировали с каждым ударом сердца, а самые темные — на внутренней стороне бедер, на губах — тяжело стучали под кожей. Я ждала новой боли сегодня ночью, приготовилась к ней, свыклась с неизбежным. Ее отсутствие лишало меня равновесия.

Где он?

Я не хотела его прихода. Не хотела. Но рутина, даже рутина моего собственного разрушения, стала извращенной формой безопасности. По крайней мере, когда Вален стоял передо мной с лезвием, или силой, или карающим прикосновением, я знала, что несет в себе ночь. Я знала очертания своих страданий. Я знала их границы.

Теперь, когда его здесь не было, я не знала ничего.

Я свернулась плотнее у решетки, забившись в угол, где держала за руку своего предвестника. Мои пальцы подрагивали от воспоминания о его коже на моей — теплой и грубой от мозолей, но неожиданно нежной. Мне было интересно, ждет ли он сейчас так же, как я, прислушиваясь к шагам, которых все нет, ощущая неправильность в воздухе.

Мои мышцы отказывались расслабляться, принимать дар этой неожиданной передышки. Вместо этого они скручивались еще туже, предвкушение сворачивалось во что-то более темное, более коварное. Мое сердце выстукивало напряженный ритм о покрытые синяками ребра, каждый пульс посылал тупую боль, расходящуюся по созвездию меток, оставленных Валеном на моей коже.

Темнота, казалось, придвинулась ближе, тишина обрела вес и плотность. Я поймала себя на том, что напрягаю слух, чтобы услышать хоть что-то — беготню крыс, капанье воды, дыхание моего предвестника в соседней камере. Но даже эти знакомые звуки, казалось, покинули меня, словно само подземелье затаило дыхание в ожидании.

— Он не придет.

Слова вырвались сами собой — шепот, прозвучавший слишком громко в давящей тишине. Я не была уверена, говорю ли я сама с собой или с пленником за стеной, но, произнеся это вслух, я сделала это более реальным, более окончательным. Облегчение, которое я должна была почувствовать, так и не наступило. Вместо этого страх скрутил мой желудок в узлы. Вален никогда не нарушал свой распорядок. Почему сейчас? Что это значит?

Прошли часы, отмеченные лишь сгущением теней по мере того, как единственный факел в коридоре догорал. Мой предвестник хранил молчание, хотя я чувствовала его присутствие так же отчетливо, как камень подо мной — бдительная, выжидающая энергия, которая, казалось, пульсировала сквозь стену у меня за спиной.

Я не могла заставить себя снова заговорить с ним. Только не после того утешения, что он предложил. Только не после того, как он держал меня за руку и предположил, что моя душа осталась несломленной, несмотря на все, что сделал Вален. Воспоминание об этой неожиданной нежности казалось слишком свежим, слишком опасным, чтобы его признавать. Поэтому я сидела в тишине, и он делал то же самое, и тишина между нами натянулась, как тетива.

Когда наконец послышался звук приближающихся шагов, все мое тело напряглось. Но это были не размеренные, неторопливые шаги Валена. Они были быстрее, легче — знакомый ритм стражников, совершающих вечерний обход.

У дверей моей камеры появился средний стражник с деревянным подносом в руках. Никаких цепей. Никаких орудий пыток. Только скудная вечерняя еда, которую они всегда приносили после сеансов Валена. Казалось, он был удивлен, обнаружив меня скорчившейся у решетки, а не лежащей сломленной на матрасе.

— Принцесса, — сказал он; в его слове прозвучала нотка неуверенности. — Ваша еда.

Он просунул поднос через небольшое отверстие внизу двери камеры. Жидкое рагу, горбушка хлеба, кружка воды. Все как всегда, но время было неправильным. Обычно они кормили меня после того, как Вален заканчивал со мной, после того, как они промывали мои раны и одевали в чистую сорочку. Нарушение этого порядка, каким бы незначительным оно ни было, выбило меня из колеи еще больше.

— Где он? — спросила я; вопрос вырвался хриплым и надломленным.

Глаза стражника расширились от того, что я заговорила, а затем скользнули в сторону, не встречаясь с моими.

— У короля сегодня вечером другие дела.

— Какие дела? — настаивала я, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то информации, хоть в какой-то определенности.

— Не мое дело об этом говорить. — Его тон закрыл тему; он уже развернулся от моей камеры, стремясь поскорее уйти.

— Он придет завтра? — Мне следовало бы стыдиться того, как дрогнул мой голос на этом вопросе, того, как он выдал мою потребность в предсказуемости боли вместо муки неизвестности.

Стражник помедлил, его лицо ничего не выражало.

— Ешьте вашу еду, принцесса. — А затем он исчез; его шаги удалились по коридору, оставив меня с большим количеством вопросов, чем ответов.

Я уставилась на поднос; желудок сжался от тревоги, несмотря на голод. Внезапное отклонение от рутины украло даже эту простую уверенность — знание того, когда я буду есть, когда я буду спать, когда мне будет больно.

Размеренными движениями я отползла от решетки, чтобы забрать поднос. Рагу пахло переваренными овощами и слишком малым количеством мяса, но я заставила себя съесть его, зная, что мне нужны те крохи сил, которые оно давало. Каждый глоток причинял боль, синяк на губе пульсировал при движении.

Вален был прав, я больше не могла есть, говорить, глотать, не думая о нем.

Я поймала себя на том, что снова бросаю взгляды на стену, отделяющую меня от моего предвестника. Смерть была там, я знала это. Забрал ли он свое предложение утешения теперь, когда дневной свет изгнал уязвимость ночи? Или ему просто нечего было мне сказать, его минутный интерес к моим страданиям прошел, как короткая лихорадка?

Внезапно я задалась вопросом, почему никто никогда не приходил пытать его. В то время как Вален подвергал меня все более изощренным формам страданий, Смерть сидел в своей камере нетронутым. Я вспомнила его слова о прикосновении — о том, как он мог причинить вред одним лишь касанием кожи к коже. Но Вален ведь мог бы пытать его и без прикосновений, как он иногда делал это со мной, используя свою силу для причинения боли на расстоянии.

Разве что он его боялся. Возможно, Вален, при всей своей богоподобной силе, боялся спровоцировать то, что сидело на цепи в камере по соседству с моей.

Кем он был на самом деле? Не обычным пленником, это точно. В его голосе звучала боль столетий, его руки покрывали шрамы, говорившие о битвах, проигранных в незапамятные времена. Когда он говорил о душах, это было с авторитетом того, кто близко знаком с тем, как они устроены.

— Смерть?

Его имя сорвалось с губ прежде, чем я успела себя остановить — хрупкое в тишине между нашими камерами. Я не собиралась говорить первой, какая-то кроха гордости велела мне подождать, но отсутствие Валена оставило после себя тишину, которую я не могла вынести в одиночку.

Я прижала ладонь к холодному камню, разделявшему нас, словно могла почувствовать его присутствие сквозь монолитную скалу, прислушиваясь к ритмичному звуку капающей во тьме воды. Я считала каждую каплю, как удар сердца.

Раз. Два. Три. Четыре.

И затем…

— Ты звала меня, маленький олененок? — ответил он наконец; его голос был низким и хриплым, пронизанным призраком улыбки. — Должен сказать, прошло… довольно много времени с тех пор, как у меня была гостья. Я уже почти забыл надлежащий этикет.

Из меня вырвался тихий смешок — наполовину от шока, наполовину от облегчения. Это не было смешно, не на самом деле. Но в его голосе было что-то — грубоватое веселье, тихое и осторожное, — что ослабило узел в моей груди.

— Я и не знала, что существует надлежащий этикет для разговоров сквозь стены подземелья, — ответила я; ушибленные губы саднило от движения. Боль была желанной, напоминая о том, что я все еще здесь, все еще в своем уме.

— О да, — сказал он; цепи заскрежетали, когда он сменил позу. — Очень формальный. Обычно включает в себя вино, свечи и значительно меньшее количество крыс.

У меня вырвался еще один тихий смешок, на этот раз отозвавшийся острой болью в ребрах. Я прижала к ним руку, задаваясь вопросом, имеет ли этот странный мужчина хоть малейшее представление о том, насколько драгоценны были эти моменты нормальности. Как они ощущались, словно найти любимую заколку на страницах забытой книги.

— Он не пришел, — сказала я через мгновение, возвращаясь к тому, что меня по-настоящему беспокоило. — Он всегда приходит.

Повисла пауза, задумчивое молчание.

— Да, — наконец согласилась Смерть. — Твоего бога сегодня нет.

— Он не мой бог. — Отрицание было быстрым, инстинктивным.

— Нет? — Что-то в его тоне изменилось, стало плоским, словно из него намеренно убрали все эмоции. — И все же он помечает тебя как свою. Заявляет на тебя права своим прикосновением.

Я прижалась лбом к коленям, крепко зажмурившись, чтобы спрятаться от воспоминаний о пальцах Валена, его губах и ужасном удовольствии, которое я получала от каждого его прикосновения.

— Владение не заслуживает поклонения, — сказала я наконец. — И ему не принадлежит ни одна из значимых частей меня.

Мой предвестник долго молчал, словно обдумывая мои слова. Я задавалась вопросом, думает ли он о той части меня, которой владел он, о том, как он сказал мне, что это единственная часть меня, которая имеет хоть какое-то значение.

Когда он заговорил снова, его голос смягчился. Не стал совсем теплым. Но и не был холодным. Глухота сменилась чем-то более тихим.

— Тогда расскажи мне о жизни, которая у тебя была до этой камеры. Кем ты была, когда полностью принадлежала самой себе?

Этот вопрос застал меня врасплох настолько, что я даже не знала, что сказать. Прошлое, казалось, принадлежало совершенно другому человеку — призраку, который бродил по залам дворца Варета с моим лицом.

— Я была… — начала я, затем запнулась. Кем я была? Незаконнорожденным ребенком короля, который публично выказывал неприязнь к тому, как его кровь текла в моих венах. Неудобным напоминанием о королевской неосмотрительности. Никем. — Я никогда не была той, кем меня хотели видеть.

— Это не ответ, — сказала Смерть, но без враждебности.

Я вывела узор в пыли на полу рядом с матрасом, раздумывая, сколько стоит раскрыть.

— Я была тенью в доме моего отца. Меня ни признавали должным образом, ни полностью изгоняли. У меня были определенные… свободы, которые сопутствовали моему двусмысленному статусу. — Я вспомнила мужчин, которых брала в свою постель, когда одиночество становилось слишком тяжелым, мимолетные моменты, когда я чувствовала себя желанной, пусть даже только ради моего тела. — И определенные ограничения.

— Ты была счастлива? — Простота вопроса была почти жестокой в своей прямоте.

Из меня вырвался горький смешок.

— Счастлива? Нет. Но я была… — Я подыскивала правильное слово. — В каком-то смысле я была свободна. Свободна перемещаться по дворцу, дышать воздухом, в котором не было привкуса плесени и крови. Свободна чувствовать солнце на своем лице. — Я закрыла глаза, вспоминая дворцовые сады, где проводила столько часов — единственное место, где я чувствовала нечто близкое к покою. — Жизнь не была ко мне благосклонна, но, по крайней мере, я не была…

— Пленницей, — закончила за меня Смерть.

— Да. — Этого слова казалось недостаточно, чтобы вместить все, что я потеряла. Моя рука скользнула к синяку на губах — нежная плоть все еще была опухшей от жестокого поцелуя Валена. — Хотя иногда мне кажется, что я всегда была в своего рода клетке. Просто в более просторной и красивой.

Тишина снова повисла между нами, но она ощущалась… иначе. Менее напряженно. Я поймала себя на мыслях о его жизни до этой камеры. Знал ли он свободу? Радость? Или его существование всегда определялось темнотой и заточением?

— Кто ты? — Вопрос сорвался с губ; мой голос был едва громче шепота.

Смерть ответил не сразу. Цепи тихо звякнули, словно он провел рукой по волосам. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучала та же осторожная нейтральность.

— А кем, по-твоему, я являюсь?

Я медленно покачала головой, хотя он и не мог этого видеть.

— Не знаю.

— Да брось, маленький олененок. Ты называла меня своим «предвестником», «Смертью», «пленником», но по-настоящему так и не спросила до этого момента. — Это легкое веселье вернулось, но омраченное чем-то более старым, более глубоким. — Так что я спрашиваю тебя: кто я, по-твоему?

Я прижала ладонь к камню, растопырив пальцы, словно могла почувствовать правду, пульсирующую под ним.

— Однажды ты сказал мне, что ты — никто.

Он издал тихий звук. Задумчивый. Выжидающий.

— Почему ты не можешь мне сказать? — спросила я; мой голос теперь звучал резче, разрезая тишину моим разочарованием. — Если ты намекаешь, что ты не такой пленник, как я, тогда кто?

— Ты уже знаешь, Мирей, — сказал он тихим, уверенным голосом.

Я покачала головой.

— Нет.

— Знаешь, — возразил он, твердый, как камень. — Ты знаешь это уже некоторое время. Хотя и пытаешься это отрицать.

Во рту пересохло, сердцебиение ускорилось до болезненного ритма.

— Ты… колдун. Практикующий запретную магию.

Он издал тихий смешок — пустой, усталый.

— Попробуй еще раз.

У меня перехватило горло.

— Демон, — сказала я, с трудом выдавливая это слово. — Что-то не от мира сего.

— Ближе, — пробормотал он. — Но не совсем.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к стене и позволила правде, которую я прятала, вырваться на свободу. Правде, которую я чувствовала с тех пор, как услышала его голос сквозь лихорадку, кровь и безумие.

— Бог, — прошептала я.

Последовавшей тишины было достаточно для подтверждения.

Я скрючила пальцы на камне; ногти бесполезно заскребли по его холодной, непреклонной поверхности.

Я знала богов. Не одного, а двух. Того, кто пытал меня во плоти. И другого — моего предвестника, — который слушал, как я страдаю. Который владел куском моей души.

— Нет, — прошептала я, отрицание прорвалось в моем голосе. — Ты не можешь им быть. Я не… Я не поверю в это.

— Вера не меняет истину, — просто сказал он. Почти с грустью.

Я еще крепче прижала колени к груди, словно могла удержать себя от распадания на части одним лишь усилием воли. В памяти всплыли слова Валена — его случайное упоминание о двух оставшихся в мире смертных камерах, спроектированных для удержания богов. Одна была его. Теперь моя. А другая… другая принадлежала Смерти.

Бог. Я была в плену по соседству с богом.

Я уткнулась головой в колени, словно этот жест мог укрыть меня от божественного внимания. Если он действительно был богом… то каким? Я покопалась в памяти, но почти все мое образование строилось вокруг Богинь-Близнецов — единственной веры, которую допускал мой отец.

Теперь я знала почему.

Он пленил двоих в своих подземельях.

— Как мой отец взял тебя в плен? — спросила я наконец; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Из соседней камеры донесся мрачный смешок.

— Поразительно, — сказал он, и я почти видела, как он задумчиво склоняет голову. — Большинство смертных, узнав, что говорят с богом, первым делом просят благословения. Или спасения. Или, по крайней мере, интересуются загробной жизнью, которая их ждет. — Цепи звякнули, когда он поменял позу. — Но не ты. Ты спрашиваешь, как меня пленили.

Разочарование наполнило меня от его откровенной насмешки от ситуации. Я выпрямилась, сарказм сорвался с моих губ.

— Мне так жаль разочаровывать, — сказала я. — Предпочел бы ты, чтобы я пала ниц? Должна ли я встать на колени у решетки и молить о твоем божественном милосердии? Я могла бы рыдать и рвать на себе одежды, если бы тебе это больше понравилось, хотя, боюсь, мои ресурсы в данный момент несколько ограничены.

Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, с ноткой, которая, казалось, вибрировала сквозь камень между нами.

— Я был бы признателен, — ответила Смерть, и я закатила глаза к потолку от нескрываемого юмора в его голосе. — Но это излишне. Я бы не смог даровать тебе благословение, даже если бы ты… разорвала свои одежды и пала ниц передо мной.

Я откинула голову на холодный камень; истощение и боль делали мои конечности тяжелыми.

— Я встречала лишь одного другого бога, — сказала я через мгновение. — И он вырезает узоры на моей коже ради своего удовольствия. Прости, если я не горю желанием искать благословения у божественного.

— Разумная позиция, — ответил Смерть; веселье все еще окрашивало его тон. — Божественные благословения редко оказываются тем, чего ожидают смертные.

Я почувствовала, как мой гнев на его божественность утихает. Появился проблеск понимания, наши общие страдания тяжело повисли в воздухе. Вот Смерть — мой предвестник, мой якорь — беседующий со мной не как бог, требующий благоговения, а как товарищ, скованный цепями.

— Расскажи мне, как тебя поймали, — подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. — Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?

У него вырвался смешок — звук, отдавшийся гулким эхом в тускло освещенной камере, богатый и глубокий, но хранящий в себе след печали. Был мимолетный момент, когда мне показалось, что я уловила, как он пробормотал слово «если», словно сама мысль о том, что его божественность привязана к сковывающим его цепям, была нелепой.

— Подойди к решетке, — сказал он; его голос смягчился — эхо его просьбы прошлой ночью. — И я отвечу на твой вопрос.

Я помедлила, мое тело протестовало при мысли о том, чтобы снова пошевелиться. Синяки, оставленные Валеном, болели, но любопытство потянуло меня обратно в угол, где прошлой ночью я сжимала руку Смерти.

Дотронувшись до места соединения наших камер, я осторожно опустилась на пол. Сквозь решетку я могла разглядеть теневые очертания руки Смерти, протянутой из его камеры ладонью вверх в пригласительном жесте.

— Ты видишь мою руку? — тихо спросил он.

Я кивнула, прежде чем вспомнить, что он не может меня видеть.

— Да.

— Плоть и кровь, — сказал Смерть, слегка согнув пальцы. — Как и у тебя. Эта форма — это тело — это сосуд, тоже как у тебя. До того, как меня заковали в цепи, я мог перемещаться между этим обличьем и чем-то… менее осязаемым. — Он медленно повернул руку, рассматривая ее так, словно это была диковинка, а не часть его самого. — В этой смертной форме мы можем… чувствовать так же, как смертные. Касаться кожи без страха случайно уничтожить тех, кто менее существенен. Но мы более уязвимы.

Я изучала выступы его руки, замысловатые узоры шрамов, которые картографировали историю, написанную кровью. Серебряные линии пересекали его ладонь: одни тонкие, как паутина, другие глубже, более выраженные. Я хотела узнать историю каждого из них, каждого клинка, оставившего на нем след.

— Ты все еще не ответил на мой вопрос, — тихо сказала я.

Он согнул пальцы, серебряные шрамы поймали тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Когда он заговорил, его голос нес в себе тяжесть, которая, казалось, давила на сам воздух между нами.

— Я был… отвлечен. Мне нужно было кое-что защитить. Нечто безмерно ценное. — На этих словах его голос смягчился, и на мгновение мне показалось, что я уловила в нем нотку сожаления. — Мне нужна была эта форма — этот физический сосуд, — чтобы доставить это в целости и сохранности.

— Что ты защищал? — спросила я, вовлеченная вопреки самой себе.

Его рука замерла, и я почувствовала прикосновение его внимания сквозь темноту.

— Нечто незаменимое. Свет в этом мире теней.

Туманность его ответа расстраивала меня, но я чувствовала, что он не станет вдаваться в подробности.

— И мой отец поймал тебя, пока ты был уязвим.

— Да. — Слово несло в себе вес, выходящий за рамки его единственного слога. — Эльдрин ждал. Как будто он точно знал, когда и где я появлюсь. Как будто кто-то сообщил ему о моей цели в этом мире смертных. — Пальцы Смерти слегка сжались, затем снова расслабились. — Мало что может удивить меня после целых эпох существования, маленький олененок. Но это… это застало меня врасплох.

Я придвинулась ближе к решетке, пытаясь разглядеть его получше в тенях за пределами его вытянутой руки. Хотел ли он сказать, что его предали?

— Мой отец был кем угодно, но он никогда не был импульсивен. Должно быть, он тщательно спланировал твое пленение.

— Тщательнейшим образом, — согласился Смерть; в его тоне прозвучало нечто похожее на неохотное уважение. — Руны, цепи, связывающие слова — все было подготовлено заранее. Как будто он годами изучал, как поймать бога. — Тихий смешок без тени юмора пронесся в темноте. — Что он, конечно же, и делал.

Его рука слегка повернулась, шрамы поймали свет под другим углом.

— Эльдрин быстро обнаружил, что даже с моей подавленной силой мое прикосновение сохранило определенные… качества. — Это слово повисло между нами, беременное смыслом. — Первый стражник, который дотронулся до меня, иссох на месте; его жизненная сила влилась в меня прежде, чем он успел сделать следующий вдох. Даже после этого десятки людей расстались с жизнью от моего прикосновения, выполняя приказы твоего отца скрутить меня.

Холодок пробежал у меня по спине от небрежного упоминания о столь разрушительной силе.

— Но мой отец…

— Благоразумно избегал прикасаться к моей коже напрямую, — закончил Смерть. — Отсюда и цепи. Много, много цепей, обернутых вокруг каждого дюйма моего тела, до которого они могли добраться. Потребовалась дюжина человек, чтобы сковать меня, и большинство из них не пережило этот процесс. — В его голосе не было раскаяния, лишь отстраненное изложение фактов.

Я уставилась на руку, просунутую сквозь решетку — руку, которая держала мою прошлой ночью, которая предложила утешение, когда я нуждалась в нем больше всего. Эта самая рука убивала прикосновением, вытягивала жизнь из плоти так же легко, как черпают воду из колодца.

— Мы прикасались друг к другу, — прошептала я. — Не один раз.

— Да.

— Почему ты не причинил мне вреда? — Вопрос дрожал на моих губах, полный страха и любопытства.

Смерть долго молчал.

— Я не хотел.

Мне следовало бы отступить после этого. Следовало забиться в дальний угол камеры, держаться на расстоянии от этого существа непостижимой силы и неизвестных намерений. Вместо этого я поймала себя на том, что наклоняюсь ближе, влекомая нуждой, которую не могла сформулировать.

Бог, способный убить прикосновением, предпочел не причинять мне вреда. Предпочел, вместо этого, предложить утешение, когда я была на самом дне. Мне, дочери того, кто его пленил, его мучителя.

И я все еще хотела к нему прикоснуться.

Медленно, обдуманно я протянула обе руки к его руке. Мои движения были осторожными, давая ему любую возможность отстраниться, но он оставался неподвижным, наблюдая, как мои пальцы зависли над его ладонью.

Мое сердце бешено колотилось в груди, его дикий ритм, казалось, отскакивал от каменных стен. Страх смешивался с чем-то еще — тягой к этому могущественному существу, бросающей вызов всякому разуму. Он был опасен. Смертоносен. Божественен. И все же…

С мужеством, рожденным, возможно, из глупости или отчаяния, я положила руки по обе стороны от его руки, баюкая ее между своими.

Смерть совершенно замер, словно мое прикосновение обратило его в камень, прежде чем по нему пробежала дрожь, такая слабая, что мне могло это только показаться. Но его рука оставалась теплой и твердой между моими: не иссушая мою плоть и не вытягивая мою жизненную силу.

Ободренная его неподвижностью, я позволила своим пальцам исследовать рельеф его кожи, очерчивая выпуклые линии шрамов, мозоли, говорившие о том, что он держал оружие и сражался в битвах. Его рука была намного больше моей, достаточно сильной, чтобы сокрушить кость, и все же она оставалась нежной в моей хватке.

— Большинство смертных были бы в ужасе от прикосновения ко мне, — сказал Смерть; его голос стал более хриплым, чем раньше. — Как и многие боги.

Мой палец обвел особенно глубокий шрам, шедший от запястья к основанию среднего пальца.

— А мне следует? — спросила я, подняв взгляд, словно могла увидеть его лицо сквозь темноту и камень между нами. — Быть в ужасе, я имею в виду.

Тишина растянулась между нами; его рука лежала неподвижно, пока я ее изучала. Наконец он заговорил; его голос был таким тихим, что мне пришлось напрячь слух.

— Нет, — сказал он. — Не тебе.

Я возобновила свое осторожное исследование, пальцы переместились к его мозолям — огрубевшей коже у основания каждого пальца, вдоль края ладони, между большим и указательным пальцами. Это были мозоли не чернорабочего или ремесленника, а воина. Кого-то, кто держал в руках оружие, кто владел им со смертоносной точностью на протяжении веков.

Его пальцы слегка согнулись, приспосабливаясь к давлению моего прикосновения. Цепи на его запястье тихо звякнули от этого движения.

Я хотела запомнить текстуру его кожи, расположение каждого шрама, легкую шероховатость костяшек его пальцев. Это простое прикосновение казалось более интимным, чем все, что я когда-либо испытывала, даже больше, чем удовольствие, которое Вален силой вырвал из меня.

— Есть ли у богов души? — прошептала я, проводя кончиками пальцев по изгибу его большого пальца.

Его рука оставалась твердой в моей, но я почувствовала, как по нему пробежало легкое напряжение от моего вопроса. Несколько ударов сердца он ничего не говорил, и я задалась вопросом, не перешла ли я какую-то невидимую границу.

— Нет, — просто сказал он. Затем, после еще одной паузы: — Боги — это сила, воля и вечность, рожденные из первозданного творения. Внутри нас нет души.

Я ждала, чувствуя, что он хочет сказать что-то еще. Его ладонь вдавилась в мои поглаживания — жест, который казался почти бессознательным.

— Эмоции смертных привязаны к вашим душам, — продолжил он. — Они поднимаются и опускаются, как приливы, омывая вас, изменяя вас, прежде чем снова отступить. Они формируют вас, оставляют отпечатки, как следы на мокром песке. — Его пальцы слегка сжались вокруг моих; мягкое давление, похожее на выделение главного. — Божественность лишена такого якоря без души.

Я нахмурилась, пытаясь понять.

— Ты хочешь сказать, что боги чувствуют меньше, чем смертные?

— Не меньше, — поправил он. — И не больше тоже. Просто… по-другому. — Его большой палец задел мой указательный; жест был настолько легким, что мог быть случайным. — Божественная эмоция… глубже. Более сущностна. Как течения в самой глубокой океанской впадине, куда даже свет никогда не смеет проникать.

— Звучит… одиноко, — прошептала я, удивленная собственной оценкой.

— Так и есть, — согласился Смерть; его голос был низким рокотом, который, казалось, вибрировал через его руку в мою. — Когда бог чувствует гнев, это не горячая вспышка ярости, которую испытывает смертный. Это бесконечный, совершенный гнев, который может гореть тысячелетиями, не угасая. — Его голос стал тише. — Когда мы любим… это всепоглощающе. Это становится фундаментом самого нашего существования. Не чувство, которое приходит и уходит, а скала, на которой строится все остальное.

Сила его слов опустилась на меня, тяжелая от скрытого смысла. Я обвела еще один шрам, изогнутый, как полумесяц, на его ладони, одновременно осмысливая то, что он открыл.

— Ты когда-нибудь любил? — Вопрос вырвался прежде, чем я успела обдумать его разумность.

Его рука совершенно замерла под моей. Тишина растянулась так надолго, что я начала сомневаться, ответит ли он вообще. Когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучала нотка, которой я никогда раньше не слышала — нечто обнаженное и беззащитное.

— Нет.

Это единственное слово таило в себе такую глубокую утрату, что я почувствовала ее как физическую боль в груди. Я хотела спросить больше, но что-то в качестве его молчания предостерегло меня от дальнейших расспросов.

Вместо этого я поделилась собственной уязвимостью.

— Не думаю, что я способна любить, — прошептала я; признание поднялось из какого-то глубокого, израненного места внутри меня. — Не так, как это делают другие. — Мои пальцы продолжали нежно очерчивать его кожу, следуя за другим шрамом, который шел от его запястья к предплечью. — Я люблю свою сестру, Лайсу. И свою подругу, Изольду. Но это другое.

Смерть оставался неподвижным, принимая мои прикосновения, мои слова без перерыва.

— Я никогда не чувствовала той любви — до глубины души, сокрушающей мир, — о которой пишут поэты. — Мой голос стал еще тише, почти затерявшись под отдаленным капаньем воды. — Даже когда я брала мужчин в свою постель, это был просто… способ что-то почувствовать. Быть желанной, пусть даже на мгновение.

— Ты недооцениваешь возможности своей смертной души, — сказала Смерть; его голос был таким же тихим, но нес в себе уверенность, заставившую мои пальцы на мгновение замереть.

— Может быть, — прошептала я в ответ. — А может быть, внутри меня что-то сломано. Что-то, что недостаточно мягкое, чтобы любить.

Я почувствовала внезапную усталость, жжение в глазах; дневное напряжение и неопределенность наконец взяли свое. Не желая беспокоить его дольше, чем это было уместно, мои руки начали отстраняться, оттягиваясь обратно в мою собственную камеру, в мою собственную изоляцию.

Но прежде чем я успела полностью отстраниться, его пальцы сомкнулись вокруг моих — не хватая и не удерживая силой, а сжимая с нежностью, которая противоречила силе, скрывавшейся, как я знала, в этой хватке.

Не говоря больше ни слова, его пальцы изменили положение, скользнув между моими так, что наши руки правильно переплелись. Ладонь к ладони, палец к пальцу — идеальное соединение через границу, разделявшую бога и смертную, камеру и камеру.

Интимность этого жеста поразила меня с неожиданной силой. Это не было отчаянное цепляние прошлой ночи, поиск утешения среди насилия и боли. Это было преднамеренно, выверенно — связь выбранная, а не вынужденная.

Больше он не говорил. Не объяснялся и не оправдывал продолжающийся контакт. Не просил меня остаться, хотя его прикосновение сделало это без слов. Вместо этого он просто держал мою руку в своей; его большой палец время от времени проводил по костяшкам моих пальцев жестом, казавшимся почти рассеянным, словно для Смерти поглаживать руку смертной женщины в подземелье под ее завоеванным дворцом было самым естественным делом в мире.

О хаосе

Сон сморил меня в какой-то момент ночью; мои пальцы все еще были слабо сплетены с пальцами Смерти сквозь решетку.

Я проснулась одна; моя рука остыла там, где раньше было его тепло. Хотя, кто отстранился первым — он или мое собственное бессознательное отступление разорвало нашу связь, — я сказать не могла.

— Предвестник? — прошептала я; слово было едва ли достаточно громким, чтобы потревожить пылинки, кружащиеся в слабом луче света из высокой решетки.

Ответом мне была тишина, но я не удивилась. Я заснула, вцепившись в его руку, как ребенок, цепляющийся за любимое одеяло. Какому богу это нужно?

И все же, несколько часов спустя я сидела, прижавшись к нашей общей стене, наблюдая, как тонкий луч дневного света скользит по полу моей камеры с приближением позднего полудня; мои пальцы очерчивали опухшие губы.

Тишина была благословением. Ни стражников, ни Валена, ни требований. Я закрыла глаза, сосредоточившись на простом акте существования. Дыхание. Вдох. Выдох. Мимолетный покой…

Свист.

Мелодия была бойкой, почти нарочито веселой. Она отскакивала от стен подземелья, становясь громче по мере приближения. За ней послышались шаги, но они были неправильными. Слишком легкими, слишком быстрыми, в них не было ни размеренной поступи стражников, ни обдуманного шага Валена.

Я выпрямилась, игнорируя жалобы своего покрытого синяками тела. Кто бы ни шел, я не встречу его распластанной на полу. По крайней мере, столько гордости у меня еще осталось.

Свист прекратился, когда шаги остановились у моей камеры. Я не сводила глаз со стены напротив, отказываясь признавать посетителя. Но любопытство, эта проклятая слабость, наконец заставило меня перевести взгляд на решетку.

Перед моей камерой стоял мужчина, хотя слово «мужчина» казалось неподходящим для этого существа. Он был красив так, что больно было смотреть: с золотистой кожей и резкими чертами лица, с глазами, которые блестели, как полированный янтарь в полумраке. Его темные волосы были замысловато заплетены и скреплены бусинами, которые сверкали при каждом легком движении головы. На нем была изысканная одежда, казавшаяся непристойно неуместной в этой сырости: шелковая рубашка цвета выдержанного вина, бриджи из мягкой кожи, сапоги, на которых не было ни единой царапины, несмотря на грязь на полу подземелья.

В нем все было неправильным для этой обстановки — слишком яркий, слишком чистый, слишком живой. Он выглядел как придворный, который свернул не туда после дворцового пира и каким-то образом оказался в аду, но его улыбка… его улыбка принадлежала этим теням. Она изгибала его полные губы во что-то хищное, во что-то, что обещало боль, причиненную со смехом.

Он прислонился к прутьям моей камеры; его поза была настолько небрежно неуважительной к границам, что я мгновенно поняла: он не был обычным посетителем. Его глаза скользнули по мне, оценивая мой растрепанный вид с видом знатока, рассматривающего диковинку.

— Что ж, — протянул он голосом, гладким, как мед, текущий по битому стеклу, — а ты симпатичная развалина.

Что-то в его тоне — небрежная жестокость, завернутая в бархат — заставило мою кожу покрыться мурашками предупреждения. Я ничего не сказала, наблюдая, как он покачивается на каблуках, заложив руки за спину, словно школьник, любующийся животным в клетке в зверинце.

— Синяки тебе идут, — продолжил он, склонив голову, чтобы лучше рассмотреть мое лицо. — У Вхарока всегда был артистический подход. Хотя, должен сказать, принцесса, твои глаза выглядят так, словно ты плакала кровью. — Он поцокал языком с притворным сочувствием. — Какой позор — испортить такое прекрасное личико.

Прежде чем я успела ответить или решить, стоит ли ответ затраченных усилий, заговорил другой голос.

Голос, похожий на клинок, медленно извлекаемый из ножен. Тихий, размеренный, но обещающий насилие в каждом слоге.

— Кассимир.

Никакого тепла от моего предвестника. Никаких вопросов. Только узнавание.

Золотой незнакомец замер.

Затем медленно его улыбка стала шире; во тьме блеснуло слишком много зубов. Он повернулся к стене, разделявшей наши камеры, склонив голову, словно услышал шепот призрака.

— Здравствуй, старый друг, — радостно сказал он; его голос сочился фальшивой привязанностью. — Как приятно слышать твой голос после стольких лет. Хотя… должен признать, плен не пошел на пользу твоему обаянию.

Пауза. А затем:

— Так беспокоишься о моем обаянии, Кас? — Голос Смерти теперь был тише, холоднее. Каждое слово падало, как капля крови в стоячую воду. — Почему бы тебе не подойти поближе? Мы возобновим знакомство… должным образом.

Кассимир рассмеялся; звук был ярким и ужасным во мраке.

— О, я так не думаю. Мне вполне нравится моя кожа там, где она есть — прикрепленная к остальной части меня. — Он снова повернулся ко мне; в его глазах плясали искорки. — Он всегда был таким драматичным, твой сосед. Полным страшных угроз и мрачных заявлений. Ты знала об этом? Или он поддерживал свой имидж сильного и молчаливого типа последние двадцать с лишним лет?

Я не ответила. Я была слишком усталой для игр, слишком настороженно относилась к этому новому игроку, который вошел в мой кошмар с насвистывающими губами и лживыми глазами. Вместо этого я изучала его, отмечая свернутую пружиной энергию под его небрежной позой, то, как его пальцы выстукивали нетерпеливый ритм по прутьям решетки. Все в нем кричало об опасности, но это была другая опасность, не та, к которой я привыкла.

Жестокость Валена была расчетливой, выверенной. Опасность, исходящая от этого человека, казалась… хаотичной. Непредсказуемой. В его глазах читалась радостная злоба ребенка, отрывающего крылья насекомым, в его улыбке — предвкушение того, как что-то прекрасное сломается неожиданным образом.

— Не очень-то разговорчива, да? — заметил Кассимир; его тон предполагал, что он находит это одновременно разочаровывающим и интригующим. — После всех тех историй, что я слышал об острой на язык принцессе, я ожидал большего.

Я хранила молчание, не желая плясать под его дудку просто потому, что он этого ожидал. Что-то подсказывало мне, что отказ в реакции, которую он искал, расстроит его больше, чем любое резкое замечание.

Его глаза слегка сузились — единственное указание на то, что мое молчание действительно его разозлило. Затем его улыбка вернулась, став ярче и опаснее, чем прежде.

— Как ужасно грубо с моей стороны, — сказал он, прижав руку к груди в притворном раскаянии. — Кассимир, Бог Хаоса, к вашим услугам. Хотя вы можете называть меня Кас, как делают все мои друзья. — Его улыбка стала острее, когда он отвесил издевательский поклон. — Включая моего бывшего компаньона, вашего угрюмого соседа. У нас с ним такая история.

По камню за моей спиной пробежала дрожь — не отчаянная борьба пленника с цепями, а нечто более глубокое, более контролируемое. Сила, поняла я. Смерть не пошевелился, не загремел цепями и не бросился на решетку. Он просто… сдвинул что-то внутри себя, и мир откликнулся.

— Бывший компаньон, — эхом отозвалась Смерть; каждое слово было точным и режущим. — Какой нежный способ описать предательство.

— О, да брось, — сказал Кассимир, пренебрежительно махнув рукой. — Предательство — это так грубо. Ты всегда знал мою природу. Кто я. Что я делаю. — Он взглянул на меня, подмигнув, словно мы делили какую-то личную шутку. — Хаос не выбирает чью-либо сторону, принцесса.

Затем его взгляд скользнул по мне с нарочитой медлительностью — хищник, оценивающий не то, стоит ли пожирать добычу, а то, как лучше всего насладиться процессом. В его взгляде было нечто худшее, чем простой интерес — небрежная жестокость, скука, ищущая развлечений любой ценой.

— Наш Вхарок был весьма… внимателен к тебе, не так ли? — заметил Кассимир. — Эти прекрасные синяки.

Его рука просунулась сквозь мою решетку, словно желая прикоснуться ко мне. Я инстинктивно отступила, сильнее прижавшись спиной к стене, отделявшей меня от Смерти. Сквозь камень я скорее почувствовала, чем услышала низкую вибрацию, похожую на рык какого-то огромного зверя, готовящегося к прыжку.

— Ты не тронешь ее, Кассимир. — Голос Смерти прорезался сквозь камень, точный, как скальпель хирурга, и вдвое холоднее. — Если только не хочешь узнать, какова вечность на вкус, когда я вырву ее из твоей глотки.

Улыбка Кассимира стала шире; искренний восторг плясал в его янтарных глазах.

— О, послушайте его. — Он обратился ко мне напрямую, словно приглашая разделить его веселье. — Такой защитник. — Он склонил голову, изучая меня с новым интересом. — Ты хоть представляешь, кто он такой?

Я молчала, но мои пальцы сжались в кулаки по бокам. Ногти впились полумесяцами в ладони; эта крошечная боль якорила меня, не давая показать страх, который грозил подняться желчью в горле.

— Полагаю, мне не стоит удивляться, — продолжил Кассимир, убирая руку. — У него всегда была слабость к красивым вещам. Смертным или иным. — Он взглянул на стену, разделявшую наши камеры. — Помнишь Алин? Маленькую весеннюю полубогиню с западных островов? У тебя были на нее такие планы. Давай постараемся не повторять этих ошибок с нашей хорошенькой маленькой развалиной, м?

Вибрация за моей спиной усилилась; сила просачивалась сквозь камень. Я чувствовала ярость Смерти как физическое присутствие, давящее на удерживавшие его барьеры, ищущее любую трещину, любую слабость, через которую она могла бы вырваться.

— Как благородно с твоей стороны, — наконец сказала я; мой голос прозвучал грубее, чем я намеревалась. — Беспокоиться о моем будущем благополучии. Я просто потрясена твоим состраданием.

Голова Кассимира резко повернулась ко мне; удивление промелькнуло на его идеальных чертах, прежде чем медленная, искренняя улыбка расползлась по его лицу. Эта улыбка достигла его глаз, зажигая в них что-то похожее на настоящее удовольствие.

— О, она говорит! И с таким прекрасным ядом. — Его руки полностью обхватили мою решетку. — Я понимаю, почему он заинтригован. Почему они оба заинтригованы, на самом деле. Вхарок упоминал, что под всем этим королевским лоском в тебе есть огонь, но я думал, что к этому времени он его уже потушил.

Он снова протянул руку, словно желая коснуться моего лица; его пальцы зависли в миллиметре от моей кожи. Я чувствовала его жар — не божественную печь прикосновений Валена, а нечто более изменчивое, непредсказуемое. Как будто стоишь слишком близко к молнии, зная, что она может ударить где угодно, когда угодно, подчиняясь законам, слишком хаотичным, чтобы их можно было предсказать.

— Не надо. — Слово прозвучало как приказ.

Я не буду умолять. Ни его. Никого.

Его рука замерла, затем отстранилась, но улыбка осталась.

— Как пожелаете. — Он отступил на шаг, указывая на дверь. — К сожалению, я пришел сюда не только ради любезностей. Нам с тобой, симпатичная развалина, нужно кое-где быть.

— Где? — спросила я, в то время как стражники — не мои стражники, как я заметила — подошли со связкой железных ключей.

— У Вхарока на тебя сегодня планы, — ответил Кассимир. — Особенные планы. Но не волнуйся. Я уверен, ты выживешь… Почти уверен.

Дверь камеры со стоном открылась, и Кассимир шагнул внутрь, протягивая руку так, словно он был джентльменом, пришедшим с визитом, а не моим новым тюремщиком.

— Пойдем? — спросил Кассимир, с преувеличенной вежливостью указывая на открытую дверь.

Проигнорировав его руку, я встала.

— Если ей причинят вред, — донесся из его камеры голос Смерти, мягкий, как падающий снег, но каким-то образом заполняющий все подземелье, — я найду трещину в каждом царстве и протащу тебя сквозь нее, Кассимир. Я разорву твою сущность так тщательно, что от тебя не останется даже воспоминания.

Угроза повисла между нами тремя, ужасающая в своей спокойной уверенности. Это было обещание, произнесенное со спокойной уверенностью того, кто имел власть исполнить его, невзирая на цепи, стены или божественные ограничения.

Впервые с момента его появления фасад Кассимира дрогнул. Желвак на его челюсти дернулся, поза почти незаметно напряглась. Янтарь его глаз, казалось, замерцал, как пламя, потревоженное неощутимым ветром. Затем, так же быстро, как и появилось, мгновение уязвимости прошло, запечатанное под слоями отрепетированной небрежности.

— Смелые угрозы от скованного бога. — Он взял меня за руку; его хватка была удивительно нежной, но непреодолимой. — К тому же, с чего бы кому-то портить любимую игрушку короля?

Переступая порог, я оглянулась — не на Кассимира, не на стражников, а на стену, отделявшую меня от Смерти, отчаянно желая хотя бы мельком увидеть своего предвестника.

Кассимир заметил направление моего взгляда и намеренно встал между нами; его высокая фигура заслонила мне вид на камеру Смерти.

— Боюсь, никаких нежных прощаний, — сказал он; в его голосе сквозило притворное сожаление. — У нас довольно плотный график.

Тогда Смерть ударил по решетке; от этого звука я подпрыгнула после того тихого рокота, что был раньше.

— Пойдем, принцесса, — сказал Кассимир нарочито легким тоном. — Оставим его наедине с его истерикой.

Я сделала один шаг, затем другой; каждый из них уносил меня все дальше от камеры, которая была моим миром на протяжении недель, не поддающихся счету. Пальцы Кассимира обхватили мое запястье, как кандалы из теплой плоти; его хватка была обманчиво нежной, пока он вел меня по извилистым коридорам моей тюрьмы.

И с каждым шагом присутствие Смерти отступало. Эта странная, успокаивающая тяжесть становилась все слабее, связь между нами истончалась, пока я почти не перестала ее чувствовать. Его последняя угроза Кассимиру эхом отдавалась в моем сознании — обещание насилия настолько абсолютного, что оно выходило за рамки как смертности, так и божественности.

Если ей причинят вред, я найду трещину в каждом царстве и протащу тебя сквозь нее.

Мы поднимались по каменным ступеням, которые вились спиралью вверх; каждая из них уносила меня все дальше от сырой тьмы, которую я стала называть домом. Мои ноги дрожали от усилий — заточение ослабило мышцы, когда-то привыкшие к ежедневным поездкам верхом и долгим прогулкам по дворцовым садам. Кассимир без комментариев замедлил шаг; его большой палец рассеянно поглаживал пульс на моем запястье — подозреваю, не из доброты, а чтобы почувствовать трепетание моего сердца, чтобы измерить мою слабость.

— Почти пришли, принцесса, — сказал он; в его голосе звучало веселье. — Неужели прошло так много времени, что ты забыла дорогу?

Я не забыла. Но теперь этот путь казался чужим, словно я шла сквозь воспоминание о месте, а не по самому месту. Камень под моими босыми ногами постепенно сменился мрамором, холодным и гладким. Воздух тоже изменился. Больше не густой от плесени и отчаяния, а более легкий, пахнущий пчелиным воском и лавандой, которую всегда жгли во дворцовых коридорах.

Свет ударил по глазам, когда мы вышли из лестницы для слуг в залитый солнцем коридор. Я вздрогнула, подняв свободную руку, чтобы защитить лицо от яркости, льющейся сквозь высокие окна. После вечных сумерек подземелья дневной свет казался насилием.

— Ах, да, — сказал Кассимир, наблюдая за моей реакцией с клиническим интересом. — Солнце. Представляю, как это шокирует после твоего небольшого пребывания внизу. Не волнуйся, твои глаза привыкнут. Смертное тело удивительно легко адаптируется, не так ли? Даже к самым экстремальным обстоятельствам.

Я не снизошла до ответа, постепенно опуская руку и щурясь от света, пока мы шли дальше по коридору. Стражники, стоявшие на постах, едва удостаивали нас взглядом; их лица были тщательно лишены выражения. Я узнала некоторых из них. Это были люди Варета, теперь носившие цвета Валена. Мне было интересно, сколько из них были свидетелями казни моего отца, сколько смотрели, как Вален вырезает моих сводных братьев и сестер.

Коридор сузился, затем открылся в восточное крыло дворца — мое крыло, где с самого детства находились мои покои. Что-то сжалось у меня в груди, когда Кассимир остановился перед знакомой резной дверью. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я была здесь; в последний раз через этот вход проходил другой человек.

Кассимир без церемоний толкнул дверь, жестом приглашая меня войти первой. — После вас.

Я шагнула внутрь и замерла, сбитая с толку сохранившимся передо мной совершенством. Ничего не изменилось. Тот же бледный шелк драпировал окна, те же книги стояли на полках, та же серебряная щетка лежала на туалетном столике, где я оставила ее в утро своей свадьбы. Как будто комната застыла во времени, ожидая хозяйку, которой больше не существовало.

— Жутковато, не правда ли? — Кассимир закрыл за нами дверь, прислонившись к ней и наблюдая за моей реакцией. — Вхарок приказал оставить все в точности так, как ты оставила. Лично я нахожу это довольно сентиментальным, но у нашего короля есть свои… странности.

Я подошла к туалетному столику, влекомая знакомыми предметами. Мои кончики пальцев, грязные и со сломанными ногтями, зависли над серебряной щеткой. Я не могла заставить себя прикоснуться к ней, осквернить эту нетронутую реликвию моей прежней жизни.

— Почему я здесь? — Мой голос прозвучал странно в этой комнате. Слишком грубо, слишком пусто для этой изящной обстановки.

Кассимир оттолкнулся от двери, продвигаясь глубже в комнату с небрежной легкостью человека, чувствующего себя абсолютно комфортно при вторжении. — Сегодня вечером будет пир. Довольно грандиозное мероприятие. Вхарок официально представляет себя знати Варета. По крайней мере, тем, кто пережил его первоначальную… реструктуризацию.

Едва удержавшись, чтобы не поморщиться от его слов, я наблюдала, как он проводит пальцем по корешкам моих книг, казалось бы, очарованный мирскими деталями моей прошлой жизни.

— Ты, конечно же, должна присутствовать. Следовательно… — Он указал на дверной проем, откуда в комнату маняще вился пар. — Ванна готова. Советую ею воспользоваться. От тебя воняет как от куска дерьма.

Прямолинейность его оценки меня не задела. На самом деле, это почти заставило меня рассмеяться, но я сдержалась, направляясь к купальне, влекомая обещанием теплой воды на коже. После недели, когда меня обтирали влажными тряпками стражники, слишком смущенные, чтобы встретиться со мной взглядом, мысль о настоящей чистоте была опьяняющей.

Большая медная ванна доминировала в маленькой комнате, наполненная дымящейся водой. Рядом с ней на столике стояли мыло, масла и ткани — знакомые инструменты ритуала, который когда-то отмечал начало и конец моих дней. Теперь они казались артефактами из другой жизни, принадлежащими женщине, которая умерла в ту ночь, когда Вален раскрыл свою истинную сущность.

Без колебаний я потянулась к подолу своей грязной сорочки и стянула ее через голову. Нагота потеряла всякий смысл в подземелье. Мое тело больше не было личным святилищем, а стало холстом для жестокости Валена, выставляемым напоказ и используемым по его прихоти. Какое мне дело до того, что Кассимир увидит его сейчас?

Я бросила испачканную одежду на пол и шагнула в ванну, ахнув, когда горячая вода окутала мои ноги. Температура граничила с болезненной, но я приветствовала ее, опускаясь, пока вода не достигла моих плеч. Жар проникал в мою кожу, просачиваясь в мышцы, которые были холодными, казалось, целую вечность.

Запах жасмина поднимался вместе с паром — видимо, любимый аромат моей матери, по словам моей няни. Аромат, который переняла и я. Его знакомость задела во мне что-то обнаженное, рану, которую, как я думала, прижгли страданиями. Я закрыла глаза, глубоко вдыхая, пытаясь вернуть хоть какой-то осколок той женщины, которой я была.

— Я бы не советовал делать глупости. — Голос Кассимира заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза и увидела, что он прислонился к дверному косяку, наблюдая за мной с тем же отстраненным любопытством. — Бог Крови был весьма конкретен в своем желании, чтобы тебя доставили целой и невредимой к сегодняшнему торжеству.

Я твердо встретила его взгляд.

— Мне некуда идти.

Что-то похожее на разочарование мелькнуло на его лице.

— Как удручающе прагматично с твоей стороны. Я надеялся на какой-нибудь тщетный акт побега. Это всегда так занимательно.

Проигнорировав его, я потянулась за мылом — бледным овалом с ароматом жасмина и меда — и начала методично мыться. Сначала руки, затем грудь, живот — каждое движение было механическим и выверенным. Вода помутнела от грязи и засохшей крови, остатки моего плена смывались с моей кожи.

Над ванной висело небольшое зеркало, расположенное так, чтобы купающиеся могли видеть себя. Я поймала свое отражение и замерла, мыло зависло над водой. Женщина, смотревшая на меня в ответ, была незнакомкой. С впалыми щеками, с тенями под глазами с серебристыми крапинками, которые казались слишком большими для ее лица. Пурпурно-синие синяки окружали ее рот там, где жестокий поцелуй Валена оставил свое клеймо. Другие отметины — более темные, более уродливые — покрывали ее шею и ключицу.

Я осторожно дотронулась до своих губ, наблюдая, как мое отражение повторяет этот жест. Плоть была болезненной, распухшей в местах, где она потрескалась. Это были не следы страсти, а следы обладания… Видимые напоминания о том, что мое тело принадлежит ему.

— Он определенно оставил свой след, не так ли? — прокомментировал Кассимир, все еще наблюдая из дверного проема. — Хотя, должен сказать, этому не хватает его обычного… безжалостного шарма. Возможно, он к тебе привязался.

Я проигнорировала его, сосредоточившись на своих руках, пока скребла их под водой. Грязь въелась под ногти, очертив их черным. Я терла сильнее, используя ноготь большого пальца, чтобы вычистить из-под каждого ногтя, ожидая, что темные полумесяцы уступят место чистым ногтевым ложам.

Но этого не произошло. Как бы сильно я ни терла, чернота оставалась — упрямая и обвиняющая.

Я начала тереть более отчаянно, мои движения потеряли свою методичность, когда паника подступила к горлу. Мои ногти должны быть чистыми. Я не могла присутствовать на пиру — не могла сидеть рядом с Валеном — с грязью под ногтями, как с уликами.

— Они не отмываются, — пробормотала я скорее себе, чем Кассимиру. Мое дыхание участилось, когда я начала скрести сильнее, до крови расцарапывая кутикулу.

— Что не отмывается? — спросил Кассимир; его тон слегка изменился. Впервые он прозвучал искренне заинтересованно, а не насмешливо.

— Грязь. — Я поднесла руки к свету, изучая каждый ноготь с растущим отчаянием. — Кровь. Она под моими ногтями. На моих руках. Я не могу… — Я оборвала фразу, снова погрузив руки в воду и потянувшись за маленькой щеточкой, предназначенной для чистки кончиков пальцев.

Кассимир отстранился от стены; на его лице мелькнуло беспокойство.

— На твоих руках нет крови, — сказал он удивительно мягким тоном. — Ты чистая. Остановись, пока не причинила себе боль.

Но я не могла остановиться. Какая-то часть меня знала, что он прав, что пятна, которые я видела, были воображаемыми, но непреодолимое желание тереть было всепоглощающим. Мои ногти скребли по рукам, оставляя за собой саднящие красные отметины. Боль была далекой, вторичной по отношению к непреодолимой потребности быть чистой.

Я не могла дышать. Стены купальни, казалось, давили внутрь, воздух был густым и удушающим. Запах жасмина, который когда-то был утешительным, теперь душил меня, приторный и давящий. Вода, которая еще несколько минут назад казалась такой роскошной, теперь словно тянула меня вниз, словно ловушка.

Не осознавая своих действий, я соскользнула под поверхность воды, позволив ей сомкнуться над моей головой. Мир стал приглушенным, далеким. Мои волосы плавали вокруг лица, как водоросли, заслоняя обзор. Я держала глаза открытыми, глядя сквозь колышущуюся поверхность на потолок.

Я задерживала дыхание, пока легкие не начало жечь, пока на краю зрения не заплясали пятна. В этом был странный покой — в этом контролируемом утоплении, в этом маленьком бунте против инстинкта самосохранения моего тела. Я могла выбрать это. Я могла решать, когда дышать, когда выныривать. А когда — нет. Это был единственный выбор, который у меня остался.

Желание дышать становилось все сильнее, давление в груди нарастало, но я сопротивлялась. Еще немного. Еще несколько секунд покоя.

Мои легкие начали спазмироваться; тело боролось с моим желанием оставаться под водой. Черные точки заплясали на краю зрения. Но я все равно оставалась там, проверяя пределы выносливости, заигрывая с гранью сознания.

Затем, как раз когда тьма начала подкрадываться с периферии моего зрения, сильные руки погрузились в воду, схватили меня за плечи и потянули вверх. Я прорвала поверхность с громким вздохом; вода струилась с моих волос и лица, пока я жадно глотала воздух в изголодавшиеся легкие.

Лицо Кассимира зависло в дюймах от моего; его золотые глаза больше не были веселыми, они стали острыми от раздражения.

— Я сказал, никаких глупостей, — прошипел он; его пальцы впились в мои плечи достаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Думаешь, смерть освободила бы тебя от него? Вхарок — Бог. Один из первых. Спасения нет — ни через смерть, ни через безумие.

Я сморгнула воду с глаз, странно спокойная теперь, когда минутное наваждение прошло.

— Я просто мыла волосы.

Его хватка усилилась, и на мгновение его кожа приобрела золотистый отблеск; жар исходил от его рук.

— Не играй со мной в игры, принцесса. Я не так терпелив, как Вхарок, и не так заинтересован в твоем дальнейшем существовании.

— Тогда почему ты меня остановил? — спросила я, искренне недоумевая.

Выражение лица Кассимира изменилось, гнев отступил за его обычную маску отстраненного веселья. Он отпустил меня, отступив от ванны.

— Потому что Вхарок был бы недоволен. И вопреки тому, что ты можешь думать, у меня нет никакого желания навлекать на себя гнев Бога Крови. А теперь заканчивай мыться. Нас скоро ждут.

Он повернулся и вышел из купальни, хотя я знала, что он остался в спальне за дверью — все еще охраняя, все еще наблюдая. К его словам о том, что Вхарок — Вален — один из первых богов, мне еще придется вернуться, но сейчас я снова погрузилась в остывающую воду, методично заканчивая то, что начала. Мыло. Ополаскивание. Масло для волос. Каждое действие выполнялось с механической точностью — подготовительные ритуалы для того представления, которое спланировал Вален.

Кровь под моими ногтями осталась.

Призрак

Я вынырнула из остывающей воды, как существо, сбрасывающее кожу.

Я потянулась за полотенцем, оставленным у ванны, и завернулась в него, чтобы обсохнуть. Как же это было неловко — чистая кожа, с которой капает вода на полированный мрамор, в окружении атрибутов моей прошлой жизни. Нарушительница в покоях мертвой женщины.

Воздух покрыл мои руки мурашками, когда я вернулась в спальню. Кассимир отошел к окну и стоял ко мне спиной, глядя на дворцовую территорию. Позднее послеобеденное солнце золотило его профиль, подчеркивая нечеловеческое совершенство его черт. Он не обернулся, когда я вошла, создавая иллюзию уединения, которая, как я знала, была ложной.

На кровати лежало платье, черное как полночь, с блеском, который ловил и искажал свет, как поверхность темной воды. Я осторожно приблизилась к нему, словно оно могло встать на дыбы и напасть. Эта ткань не была похожа ни на что из того, что я носила раньше. Ни тяжелая парча и бархат Варета, ни жесткие церемониальные шелка для придворных приемов. Этот материал струился, как жидкость, такой тонкий, что казался почти живым.

Я нерешительно прикоснулась к нему. Текстура была странной, гладкой, но с почти незаметной зацепкой на кончиках пальцев, словно невидимые шипы паутины. От этой мысли по телу пробежала дрожь. Это не было творением Варета. Это была одежда Ноктара, созданная для пропитанных кровью празднеств.

— Подарок от твоего мужа, — прокомментировал Кассимир, все так же глядя в окно. — Пряденый шелк, окрашенный кое-чем весьма особенным. Не кровью, если тебе интересно. Хотя, как мне говорили, этот процесс все же включает в себя пару жертвоприношений.

Я не ответила, лишь подняла платье с кровати. Оно почти ничего не весило, скользя сквозь пальцы, как вода. Никакого нижнего белья к нему не прилагалось, как я заметила. Ну конечно же. Это должно быть зрелище, а не просто появление.

Я сбросила полотенце и одним плавным движением натянула платье через голову. Ткань легла на кожу с пугающей интимностью, повторяя каждый изгиб и впадинку моего тела, словно она была нарисована, а не задрапирована. Вырез глубоко спускался между грудей, а на спине доходил почти до основания позвоночника. Юбка облегала бедра, прежде чем упасть на пол обманчиво скромным шлейфом; материал был настолько тонким, что пропускал свет, когда натягивался на моей коже, становясь местами почти прозрачным.

Это должно было казаться унизительным. Возможно, то, что я вообще ничего не почувствовала, было мерилом того, насколько низко я пала.

Я подошла к туалетному столику и села перед зеркалом, встретившись со своим отражением с клинической отстраненностью. Женщина, смотревшая на меня в ответ, была одновременно знакомой и чужой — призрак с моим лицом. Я провела часы за этим самым столиком, наблюдая, как служанки укладывают мои волосы в замысловатые придворные прически, нанося легкий цвет на губы и щеки, чтобы подчеркнуть черты лица, считавшиеся достаточно привлекательными, слушая рассказы Изольды о ее диких вылазках в Анорат.

Теперь, с впалыми щеками и затравленными серебристыми глазами, я впервые нашла себя по-настоящему красивой. Синяки вокруг моего рта резко выделялись на фоне бледной кожи; черный шелк подчеркивал мою худобу, мое истощение превращалось в эфирность. Я выглядела как существо, застывшее между жизнью и смертью, носящее смертность как временную маскировку.

Моя красота заключалась в том, что я все еще была здесь. Я все еще была жива.

Я подняла дрожащие руки к влажным волосам, расчесывая колтуны пальцами. Знакомое движение успокаивало — ритуал, принадлежавший Мирей-которая-была. Разделяя темные пряди на три части и начиная заплетать косу, я задавалась вопросом, осталось ли что-то от той женщины под этой пустой оболочкой, или она умерла в ту ночь, когда Вален бросил ее в камеру.

— Позволь мне, — внезапно сказал Кассимир, появившись у меня за спиной в зеркале. Прежде чем я успела возразить, его пальцы заменили мои, сплетая мои волосы с удивительной ловкостью. — У меня есть сестры, — объяснил он, поймав мой вопросительный взгляд в зеркале. — Много-много сестер. Ты бы удивилась, насколько полезными могут быть навыки укладки волос при ведении божественной семейной политики.

Его прикосновение было безличным, почти нежным, когда он начал заплетать мои волосы в замысловатые косы.

— На прошлой неделе я провел некоторое время в северных лесах Варета, — как бы невзначай сказал Кассимир, не отрывая взгляда от своей работы. — Очаровательная маленькая деревушка под названием Гринбрайар. Очень причудливая. Местные жители были весьма гостеприимны к утомленному путнику. — Его глаза встретились с моими в зеркале, наблюдая за моей реакцией с внезапной хищной сосредоточенностью. — Особенно бойкая молодая женщина по имени Изольда. И ее маленькая спутница — Лайса, кажется? Довольно очаровательный ребенок.

Все мое тело напряглось, мое отражение в зеркале внезапно стало бледным как смерть. Мир сузился до булавочной головки, все звуки заглушало бешеное биение моего сердца. Только не они. Не Изольда. Не Лайса. Вален сказал мне, что они в безопасности. Что он позволил им сбежать. Как глупо с моей стороны было ему верить.

— Что ты с ними сделал? — прошептала я; мой голос был хрупким, надломленным.

— Сделал с ними? — Пальцы Кассимира замерли в моих волосах. Его глаза удерживали мой взгляд в зеркале, что-то нечитаемое мерцало в их золотых глубинах. — Ничего. У них все довольно хорошо, учитывая обстоятельства.

В моей голове проносились ужасающие возможности — непокорный дух Изольды сломлен, маленькая Лайса плачет по бросившей ее сестре.

Руки Кассимира сомкнулись на моих плечах, когда я попыталась встать, твердо удерживая меня на месте. Его хватка была нежной, но непреодолимой, словно меня сковала теплая сталь.

— Успокойся, — пробормотал он; его голос был удивительно мягким. — Они не пострадали. И так и останется.

Я вырывалась из его хватки; паника взяла верх над разумом.

— Если ты прикоснулся к ним…

— Спокойно, принцесса. — Его пальцы сжались на долю дюйма. — Да, меня послали найти их. Вален хотел, чтобы за ними следили на случай, если их нужно будет вернуть ко двору. — Он слегка прищурился, объясняя то, чего не сказали его слова. За ними должны были следить как за залогом моего дальнейшего послушания. — Но этого не произойдет.

Я замерла, не веря.

— Что?

— Твоя подруга и сестра остаются в безопасности, спрятанные в Гринбрайаре. — Его руки ослабили хватку на моих плечах, одна из них поднялась, чтобы продолжить заплетать мои волосы с непринужденной точностью. — Я сказал Валену, что не смог их найти. Что они, должно быть, сбежали дальше на север, возможно, в горы.

Я вглядывалась в его лицо в зеркале, ища обман.

— Зачем тебе бросать ему вызов? Он твой король.

— Мой союз с Валеном… сложен. — Кассимир продолжил заплетать мои волосы, его движения теперь стали нежнее. — Я служу ему сейчас, потому что альтернатива была бы неприятной. Но я провожу определенные границы. — Его пальцы остановились, глаза встретились с моими в отражении. — Я не стану помогать ему причинять им вред. Они остаются спрятанными, и я прослежу, чтобы так оно и было.

К глазам подступили слезы.

— Я не понимаю.

— Тебе и не нужно понимать. — Теперь его голос был едва слышен. — Просто знай, что, хотя я могу быть множеством ужасных вещей, я не монстр, охотящийся на детей. Твоя Изольда и маленькая Лайса останутся в безопасности, вне досягаемости твоего мужа. Даю тебе слово.

Его слово. Слово бога, предавшего другого бога. Близкого друга, как Кассимир сам сказал. И все же в его глазах было что-то, что заставило меня захотеть ему поверить. Проблеск человечности под божественным высокомерием, возможно, или просто моя отчаянная потребность цепляться за любую надежду относительно безопасности моей сестры.

Он закончил косы отработанным движением, закрепив их короной вокруг моей головы. Его пальцы задержались на моем затылке; прикосновение было почти задумчивым.

— Они говорили о тебе, — сказал он, понизив голос. — Твоя Изольда довольно свирепая. Она угрожала выпотрошить меня на месте, если я попытаюсь тронуть хоть волосок на голове маленькой Лайсы. — Его губы изогнулись в чем-то похожем на искреннее веселье. — Она мне даже понравилась.

У меня перехватило горло, когда я представила Изольду, стоящую перед этим богом, бесстрашную, как всегда.

— А Лайса?

— Ребенок… — Что-то изменилось в выражении его лица, тень пробежала по этим золотых глазах. — С ней все хорошо. Сказала, что ее сны полны серебряных слез.

Я закрыла глаза, не в силах вынести всю тяжесть этого образа. Но моя милая сестра, моя дорогая подруга — они были живы. Они были в безопасности.

Кассимир отступил на шаг; я открыла глаза и увидела, что он с удовлетворенным кивком любуется своей работой.

— Вот так, — сказал он. — Королева в трауре. Как уместно.

Я коснулась готовой прически, отмечая, как она подчеркивает углы моего лица, синяки у рта, впадины под скулами.

— Я не королева, — тихо сказала я. — У королев есть власть.

Отражение Кассимира улыбнулось; выражение не коснулось его глаз.

— И что заставляет тебя думать, что у тебя ее нет? Ты выжила там, где другие бы сломались. Ты бросила вызов нашему королю, когда более мудрые души подчинились бы. — Он наклонился ближе; его дыхание согрело мое ухо. — Ты привлекла внимание не одного, а двух богов, симпатичная развалина. Это власть, пусть и опасная.

Я встретилась с ним взглядом в зеркале.

— Почему я здесь? Потому что Валену наскучило мучить меня наедине?

— О нет, не наскучило, — Кассимир выпрямился, положив руки мне на плечи. Его прикосновение было теплым — слишком теплым, напоминая мне о нечеловеческом жаре, который исходил от него, когда он вытащил меня из ванны. — Валену совсем не скучно.

Он отвернулся, подойдя к небольшому столику, на котором стоял графин с вином. Наливая бокал, он продолжил говорить светским тоном.

— Но сегодняшний вечер действительно знаменует собой начало твоего… скажем так, формального обучения? Вален до сих пор потворствовал твоему неповиновению наедине, находя это забавным, возможно, даже возбуждающим, я бы предположил. Но время уединения подходит к концу.

Он протянул мне бокал. Я не пошевелилась, чтобы взять его. Через мгновение он пожал плечами и отпил сам.

— Не играй со мной в игры, Бог Хаоса. Что это значит? — спросила я, хотя подозревала, что уже знаю ответ.

— Это значит, моя дорогая, что твой муж намерен сделать из тебя пример. Знати Варета нужно понять последствия неповиновения. Ты станешь их наглядным пособием. — Улыбка Кассимира была почти сочувствующей. — Если это поможет, я полагаю, он намерен сохранить более… интимные аспекты твоего наказания в тайне. Сегодняшний вечер — это просто установление доминирования.

— Просто, — эхом отозвалась я; это слово горчило на языке.

— Ну же, — Кассимир отставил вино и вернулся ко мне, протянув руку с театральным жестом. — Все не так уж ужасно. Хорошо сыграй свою роль, и, возможно, он тебя вознаградит. Вален может быть щедрым, когда доволен.

Я встала, не принимая протянутую им руку, и посмотрела ему прямо в глаза.

— И в чем именно будет заключаться моя роль?

Выражение лица Кассимира стало серьезным; постоянное веселье на мгновение исчезло.

— Подчинение, принцесса. Полное и публичное. Ты должна стоять на коленях у его ног, говорить только тогда, когда к тебе обращаются, и принимать любые унижения, которые он сочтет нужным причинить, с благодарным послушанием. — Он сделал паузу, словно взвешивая следующие слова. — Советую тебе дать ему то, что он хочет. В тронном зале будут и другие, кем он пожертвует не задумываясь.

Этот намек повис в воздухе между нами. Слуги. Дворяне. Другие, чье выживание полностью зависело от извращенного милосердия Валена.

Смертей за последние несколько недель было достаточно, чтобы хватило мне на всю оставшуюся жизнь.

— Я понимаю, — сказала я; желание бороться покинуло меня так же быстро, как и вспыхнуло.

— Правда? — Кассимир изучал меня; его золотые глаза были пугающе проницательными. — Потому что есть разница между послушанием и капитуляцией, принцесса. Вален знает это лучше многих. Он примет первое, но будет жаждать второго. — Он потянулся и поправил прядь волос, выбившуюся из косы. — Вопрос в том, сможешь ли ты дать ему достаточно одного, чтобы избежать необходимости отдавать все остальное.

Я стояла неподвижно под его прикосновением; холодок пробежал по спине, когда я обдумала его слова. Неужели Бог Хаоса… помогает мне?

— Готова к своему грандиозному выступлению? — спросил Кассимир, предложив руку с преувеличенной вежливостью.

Я легко положила руку на его предплечье, чувствуя неестественное тепло его кожи сквозь ткань рукава.

— У меня есть выбор?

Его смех был тихим, почти искренним.

— У нас всегда есть выбор, принцесса. Просто некоторые ведут к худшим результатам, чем другие. — Он похлопал меня по руке; жест был одновременно снисходительным и странно утешительным. — Пойдем. Твоя аудитория ждет.

Направляясь к двери, я бросила последний взгляд на себя в зеркало — бледная и призрачная в черном шелке, мои глаза огромны на худом лице, рот затемнен синяками, а не краской. Невеста-призрак. Жертва. Какое бы представление ни спланировал Вален, я была идеально одета для этой роли.

Поводок и укус

Рука Кассимира легла мне на поясницу, когда мы приблизились к огромным дверям пиршественного зала.

Оттуда лилась музыка; арфы и флейты играли мелодию, которую я помнила из относительно более счастливых времен, но теперь ее звучание было извращено контекстом до непристойности. Под музыку слышался гул голосов, смех, звон бокалов и столовых приборов. Знакомые звуки придворной жизни продолжались так, словно ничего не изменилось, словно голова моего отца не катилась по этим самым полам, словно кровь моих братьев и сестер не впиталась в камни под нашими ногами. Я глубоко вдохнула, собирая остатки своего достоинства, как броню.

— Помни, — пробормотал Кассимир; его губы были близко к моему уху, — это представление. Сыграй свою роль, и ночь закончится. Сопротивляйся, и все превратится во что-то совершенно иное.

Прежде чем я успела ответить, он кивнул стражникам. Они распахнули массивные двери с синхронностью, говорившей о репетициях. Шум внутри стих, а затем и вовсе смолк, когда свет и тепло выплеснулись на нас. Пальцы Кассимира сильнее надавили мне на спину, подталкивая вперед, во внезапную, ужасающую тишину.

Великий пиршественный зал Варета простирался перед нами; его сводчатый потолок терялся в тени над теплым светом сотен свечей. Длинные столы были расставлены буквой «П» вокруг центрального пространства для артистов, уставленные блестящими блюдами с едой и графинами с вином. За главным столом, возвышающимся на помосте, в похожем на трон кресле моего отца сидел Вален; его худощавая фигура была задрапирована в привычные черные и багровые цвета — резкий контраст с полированным деревом и золотой посудой перед ним.

А вокруг него, глядя на меня с выражениями от шока до жалости и едва скрываемого удовольствия, сидела знать Варета — те, кто пережил резню, те, кто преклонил колено перед завоевателем, а не присоединился к своему королю в смерти.

Вален медленно поднялся со своего места; это движение привлекло все взгляды в зале. Его лицо являло собой идеальную маску — красивое сверх всякой меры, с той сверхъестественной неподвижностью, которая выдавала его истинную природу. Лишь его глаза хоть что-то выражали, и то, что горело в них, заставило мой желудок сжаться.

Голод. Предвкушение. Терпеливая жестокость хищника, которому нравится играть со своей едой.

Эти глаза, эти бездонные черные глаза, впились в меня с интенсивностью, от которой кожа покрылась мурашками. Пока Кассимир вел меня к нему, я наблюдала, как медленная улыбка расползается по лицу Валена. Не та быстрая, пугающая ухмылка обещанного насилия, а нечто более глубокое. Более горячее.

— Моя королева возвращается ко двору, — сказал он; его голос разнесся по притихшему залу. Титул был насмешкой — мы оба это знали. — Как любезно с твоей стороны присоединиться к нам.

Я ничего не сказала, выдерживая его взгляд настолько твердо, насколько могла. Подземелье не сломило меня, и какое бы представление он ни задумал, я его выдержу.

Точно так же, как я выдержала все остальное.

Вален спустился на две ступеньки с помоста с нарочитой медлительностью, не сводя с меня глаз. По мере его приближения я заметила, что он несет что-то в руках — полоску черной кожи, богато украшенную серебряными узорами, которые ловили свет свечей. С нее свисала серебряная цепь; звенья блестели, как вода в лунном свете.

Ошейник. Поводок.

Мой шаг сбился, но хватка Кассимира не оставила мне иного выбора, кроме как идти вперед.

Вален остановился в центре открытого пространства, ожидая, когда меня подведут к нему, как подарок. Его глаза не отрывались от моих, пока я приближалась; его улыбка становилась шире с каждым моим шагом.

Мы остановились перед ним; рука Кассимира наконец соскользнула с моей спины. Бог Хаоса отступил в сторону с почтительным кивком, оставив меня одну перед Валеном, перед всем двором, который когда-то принадлежал мне.

Он стоял прямо передо мной, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его знакомый запах — горный воздух и металл, с примесью чего-то более темного. Чего-то, что заставило меня вспомнить о подземелье.

— Ты будешь хорошей девочкой сегодня вечером, моя королева? — спросил он; его голос был бархатным шепотом, предназначенным только для меня.

Я уставилась на него в ответ, позволяя презрению ясно отразиться на моем лице. Моя челюсть сжалась так сильно, что я чувствовала, как скрежещут зубы. Дворяне наблюдали, затаив дыхание, ожидая моего неповиновения, моей вспышки, моих слез.

Я не дам им ничего из этого.

Моя голова еле заметно качнулась в кивке — жест настолько легкий, что его можно было бы пропустить, если бы не абсолютная тишина в зале. Не капитуляция, а минутная уступка в войне, которую я еще не закончила вести.

— Вот так, — выдохнул Вален; удовлетворение просочилось в его голос, как яд. — Разве это было так сложно? — его пальцы коснулись моей щеки. — Такая умная девочка. Ты быстро учишься.

Внутри свернулась ярость.

Затем он понизил голос: так низко и тихо, что его едва можно было расслышать.

— Встань на колени перед своим королем, Мирей.

Слова скользнули сквозь меня, как лед. Моя гордость, ее последние изодранные остатки, кричала в бунте. На мгновение я подумала о том, чтобы отказаться… заставить его физически принудить меня, отняв у меня выбор сдаться. Но предупреждение Кассимира эхом отдалось в моем сознании.Сыграй свою роль, и ночь закончится.

Медленно, чувствуя на себе все взгляды в зале, я опустилась перед ним на колени. Мраморный пол был холодным сквозь тонкий шелк моего платья. Я держала спину прямо, подбородок приподнятым, отказываясь склонить голову даже в этой позе подчинения.

Улыбка Валена стала глубже, удовлетворение было очевидным в легком расслаблении его плеч. Он держал ошейник перед собой, позволяя мне теперь ясно его разглядеть. Черная кожа, подбитая багровым шелком; серебряная фурнитура с выгравированными странными символами. Поводок крепился к кольцу спереди, кожа была сплетена в сложный узор.

— Красиво, не правда ли? — спросил он; теперь его голос был достаточно громким. — Создан лучшим кожевником в моих владениях специально для тебя. Серебро смешано со сплавом из гор моей родины. Неразрушимо после запечатывания, — его пальцы почти любовно погладили кожу. — Я заказал его еще до нашей свадьбы.

Специально для меня. Неразрушимо после запечатывания.

Волна шепотков пробежала по наблюдающей толпе — кто-то был удивлен, кому-то было не по себе. Я хранила молчание; мои глаза не отрывались от его лица.

— Видите ли, — продолжил он, теперь уже обращаясь к залу, — мой народ и я, мы верим в необходимость помечать то, что принадлежит нам. И не заблуждайтесь… — его взгляд обвел зал, прежде чем вернуться ко мне. — Бывшая принцесса Варета принадлежит мне. По праву завоевания, по праву брака и по праву крови, пролитой, чтобы заявить на нее права.

Затем он зашел мне за спину; его движения были неторопливыми. Я почувствовала его пальцы на своем затылке, отодвигающие замысловатую косу, которую соорудил Кассимир. Кожа холодило горло, когда он надевал ошейник, сдвигая его на место с медленной точностью. Шелковая подкладка шуршала по коже — извращенная роскошь, которая лишь подчеркивала истинное назначение ошейника.

Раздался тихий щелчок, когда он застегнул его: металл каким-то образом сам собой сомкнулся без видимого шва или замка, подобно кандалам в моей камере. Он слегка потянул, проверяя надежность, и это действие слегка вывело меня из равновесия. Не настолько туго, чтобы задушить, но достаточно плотно, чтобы я никогда не забывала о его присутствии.

— Встань, — скомандовал он достаточно громко, чтобы все услышали. Пока я с трудом поднималась на ноги, скованная цепляющимся шелком и его хваткой на поводке, несколько ноктарских и варетских дворян одобрительно рассмеялись. Этот звук обжег мне уши, раздувая угли ярости, которые, как я думала, погасли после моего пребывания под землей.

Рука Валена легла мне на поясницу, на то же место, которого ранее касался Кассимир, но с чувством собственника, которое клеймило меня сквозь тонкую ткань. Он повел меня вверх по ступенькам к главному столу, поводок небрежно свисал с его запястья; каждый шаг был выверен, чтобы продемонстрировать его полный контроль.

Вместо того чтобы подвести меня к стулу, он легким жестом указал на подушку рядом со своим местом.

— Твое место, — просто сказал он.

Моя голова резко повернулась к нему; глаза сузились в серебряные кинжалы, когда я встретилась с ним взглядом. Цепь тихо звякнула от этого движения, вызвав еще один взрыв смеха у наблюдающих дворян. Мои ноздри слегка раздулись, когда я сделала контролируемый вдох.

— Подушка? — прошептала я; голос был достаточно тихим, чтобы его услышал только он. — Ты действительно хочешь доказать свою правоту столь… предсказуемой театральщиной?

В его глазах мелькнуло что-то опасное — вспышка искреннего гнева сквозь идеальную маску. На удар сердца мне показалось, что я зашла слишком далеко.

Затем его губы изогнулись вверх в улыбке, в которой не было юмора, лишь обещание боли. Неуловимым движением запястья он дернул поводок — не так сильно, чтобы причинить боль, но с достаточной силой, чтобы я качнулась вперед; ошейник вдавился в горло.

— Сидеть, — скомандовал он; одно слово несло в себе всю силу его власти надо мной.

На удар сердца, который растянулся как вечность, я смотрела в эти черные глубины, позволяя вспышке моих истинных чувств отразиться во взгляде.

Я не сломаюсь.

Я оставалась стоять еще один удар сердца, позволяя тишине натянуться, как тонкому лезвию. Каждый человек в этом зале наблюдал, затаив дыхание, ожидая увидеть, как последняя дочь Варета рухнет у них на глазах.

Вместо этого я опустилась на подушку с таким изяществом, какое только смогла призвать, расположив шелк своего платья вокруг себя, как жидкую тьму. Эта позиция помещала меня у ног Валена, ниже стола, ниже всех — живое украшение его завоевания.

Удовлетворение Валена излучалось, как жар от кузницы, согревая пространство между нами его победой. Он откинулся на спинку кресла моего отца, небрежно перекинув одну руку через подлокотник; пальцы все еще сжимали конец поводка. Другой рукой он поднял кубок с вином — жидкость была темной, как кровь, в свете свечей.

— Давайте праздновать, — объявил он залу; его голос легко перекрыл возобновившийся шепот. — Завоевание и… одомашнивание.

Смех прокатился по толпе, и пир возобновился, словно короткая пауза в знакомом танце подошла к концу. Появились слуги с вином и блюдами с едой, разговоры постепенно возобновились, хотя многие взгляды по-прежнему с болезненным любопытством обращались ко мне.

Рука Валена по-хозяйски легла мне на голову, пальцы зарылись в замысловатую прическу, незаметно разрушая тщательную работу Каса. Прикосновение было одновременно и наградой, и напоминанием… Я подчинилась, но оставалась под его контролем.

Мне не предложили ни еды. Ни вина. Я сидела в тишине, пока началась трапеза, остро осознавая каждый взгляд, каждый шепоток. Вален ел и пил с явным удовольствием, вступая в разговоры с ближайшими к нему людьми, как будто ничего не произошло. Время от времени его рука опускалась, чтобы рассеянно погладить меня по волосам: этот жест был одновременно собственническим и отстраненным, как если бы кто-то гладил собаку, сосредоточившись на других делах.

С моего места на полу открывался уникальный ракурс. Я могла видеть, что происходит под столами, замечать нервное переминание ног, наблюдать, какие дворяне наклоняются друг к другу, чтобы шептать комментарии, прикрываясь ладонями. Я позволила своему взгляду скользить по собравшемуся двору, каталогизируя выживших, отмечая отсутствующие лица.

Почти половину присутствующих составляли ноктаре: их темные одежды и бледные лица выдавали в них граждан Кровавого Королевства. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, некоторые — с откровенным весельем, несколько человек — с чем-то, что могло бы быть жалостью, если бы я верила, что они способны на такие эмоции.

Но среди них были разбросаны и лица, которые я узнавала — варетские дворяне, каким-то образом пережившие ночь резни. Их взгляды ускользали от моего, когда я смотрела на них прямо: стыд или страх не позволяли им встретиться глазами с дочерью своего бывшего короля.

Вон там, у центрального стола, сидела леди Элинор, когда-то сплетничавшая с Корделией. Рядом с ней лорд Талбетт, чьи политические амбиции всегда прочно удерживали его в лагере Иры. Дальше сидела графиня Весмарк, чьи дочери были самыми близкими подругами Корделии.

Все они выжили, в то время как моя семья была вырезана. Все они теперь носили цвета Ноктара; их варетские знаки отличия бросались в глаза своим отсутствием, а лица были тщательно нейтральны, пока они участвовали в этом непристойном праздновании падения их королевства.

Предатели… Я не могла решить, ненавижу я их или завидую им.

Я сузила глаза, глядя на них всех, но внезапно меня отвлек мягкий, знойный голос, обращавшийся к богу, который держал в руках мой поводок.

— Твой питомец выглядит голодным, мой король, — сказала ноктарская дворянка, сидевшая неподалеку от нас. Она была красива той красотой, что присуща ее роду: бледна, как лунный свет, с волосами цвета пряденой меди и глазами такого темно-синего цвета, что они казались почти черными. Ее платье было глубокого багрового цвета артериальной крови, скроенное так, чтобы подчеркнуть каждый изгиб ее тела. — Может быть, маленький кусочек? Мы же не хотим, чтобы она совсем исхудала.

Она наклонилась ближе к Валену; ее духи — резкие и цветочные, как запах жженых лилий — донеслись до меня. Ее накрашенные губы изогнулись в улыбке, в которой не было доброты, только расчетливый флирт, который я узнавала по придворным дамам из своего прошлого.

Рука Валена сжалась в моих волосах, используя хватку, чтобы повернуть мое лицо вверх, к своему. Его глаза изучали мои с клиническим интересом, словно оценивая, сколько именно голода горит за моим тщательно нейтральным выражением лица.

— Ее тренируют, — ответил он, обращаясь к дворянке, но продолжая удерживать мой взгляд. — Нельзя вознаграждать лакомствами необъезженного скакуна. Это только поощряет… неповиновение, — его большой палец скользнул по моей ушибленной нижней губе; прикосновение было достаточно легким, чтобы показаться наблюдателям почти нежным. Только я чувствовала легкое давление на трещину в уголке рта, преднамеренное раздражение раны, которую он там оставил.

— Кроме того, — продолжил он, отпуская мое лицо и возвращая внимание к еде, — я объезжаю ее медленно. Слишком много и слишком рано могло бы… сокрушить ее хрупкую конституцию.

Его смысл не ускользнул ни от кого из слушателей. Несколько дворян хихикнули, их взгляды заскользили по мне с новым интересом, оценивая синяки, видимые по краям платья, между грудей, с новым пониманием. Улыбка дворянки стала острее; ее взгляд скользнул по мне с отстраненным любопытством человека, изучающего необычный образец.

— Полагаю, там не так уж много осталось, чтобы сокрушать, — сказала она; в ее голосе звучала ровно та нотка сочувствия, которая делала скрытую за ней жестокость еще более острой. — Я слышала, она была уже изрядно… потасканной.

Несколько дворян открыто рассмеялись над этим, их взгляды поползли по мне, как насекомые. Я твердо смотрела в глаза Валену, отказываясь признавать их веселье за мой счет. Уголек ненависти в моей груди разгорался все жарче, подпитываемый каждым унижением.

— Внешность может быть обманчивой, Эрисет, — ответил Вален; его тон был легким, но с чем-то более темным внутри. — Принцесса оказалась на удивление… жизнестойкой. Не так ли, питомец? — его пальцы погладили меня по щеке в пародии на привязанность.

Я ничего не сказала; тишина неловко затягивалась. Пальцы Валена замерли на моей коже, в одно мгновение его прикосновение превратилось из ласки в хватку. Его ногти впились в мою челюсть, когда он силой заставил меня поднять к нему лицо.

— Я задал тебе вопрос, — сказал он тихо, опасно. — Невежливо не отвечать, когда к тебе обращается твой король.

В зале стало тише; разговоры вокруг стихли до приглушенного шепота, так как все внимание сосредоточилось на нашей перепалке. Я знала, что это часть представления, что мое унижение служит развлечением для его пира. Вален выступал перед своим новым двором, демонстрируя свой абсолютный контроль.

Я твердо выдерживала его взгляд, взвешивая свои варианты. Ответить — значило бы признать свой статус его питомца, принять участие в собственном унижении. Промолчать — значило бы навлечь на себя наказание… большее, чем то, что я уже испытала.

Мой взгляд на секунду метнулся за плечо Валена, остановившись на Кассимире, стоявшем у дальней стены. Его глаза сузились, глядя на меня, и я поняла, что он хочет, чтобы я вспомнила его слова.

Разница между послушанием и капитуляцией. Это представление. Сыграй свою роль.

— Да, — сказала я наконец; слово было едва слышным, когда мой взгляд вернулся к Валену. — Я оказалась жизнестойкой.

Хватка Валена ослабла; его большой палец почти нежно провел по следу, который ноготь оставил на моей коже.

— Громче, — приказал он. — Чтобы они тебя услышали.

Я с трудом сглотнула; ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения.

— Да, — повторила я; мой голос отчетливо разнесся по притихшему залу. — Я оказалась жизнестойкой.

Довольный шепоток пробежал по наблюдающим дворянам; Кассимир едва заметно кивнул мне в знак одобрения. Вален отпустил мою челюсть, его пальцы вернулись к собственническому поглаживанию моих волос. Мягкость его прикосновения заставляла меня желать съежиться больше, чем его жестокость.

— Хороший питомец, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышали те, кто был ближе всего. — Возможно, ты все-таки заслуживаешь награды.

Он подцепил пальцами маленький кусочек жареного мяса со своей тарелки и поднес его к моему лицу, опустив на мой уровень. Аромат ударил меня как физическая сила — насыщенный, приправленный специями, блестящий от соков. Мой желудок сильно свело; слюна наполнила рот прежде, чем я смогла проконтролировать реакцию.

— Открой, — сказал Вален бархатно-мягким голосом.

Я смотрела на подношение, на пальцы, которые его держали. Те самые пальцы, что хлестали меня кнутом по спине, что раскрашивали мою кожу синяками в темноте подземелья. Голод в моем животе боролся с отвращением в разуме. Принять еду из его рук, как дрессированное животное… это было, пожалуй, самой полной капитуляцией, которую он когда-либо требовал.

Но мое тело, будучи предателем, ничего не знало о гордости или достоинстве. Недели полуголодного существования низвели меня до базовых инстинктов. С ненавистью к себе, жгущей грудь, я приоткрыла губы.

Вален положил кусочек мне на язык; его пальцы задержались на моих губах на мгновение дольше, чем нужно: вторжение было преднамеренным и собственническим. Вкус взорвался во рту — богатый и сложный после столь долгого времени без нормальной еды. Мои глаза грозили закрыться от непроизвольного удовольствия, но я заставила их оставаться открытыми, прикованными к лицу Валена. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как отчаянно я жаждала этой маленькой подачки.

— Жуй медленно, — проинструктировал он, словно я была ребенком, которого учат манерам за столом. — Наслаждайся.

Я повиновалась; каждое движение моей челюсти было размеренным и обдуманным. Мясо буквально таяло на языке; жир и специи сливались в симфонию вкуса, которая была почти болезненной в своей интенсивности.

Дворянка — Эрисет — наблюдала за этой сценой с плохо скрываемым восхищением; ее темно-синие глаза блестели злобой.

— Как очаровательно, — пробормотала она, поднимая кубок с вином. — Как будто кормишь бродячую собаку, которая все еще может укусить.

Улыбка Валена была полна зубов.

— О, она все еще кусается. Не так ли, питомец? — его пальцы очертили линию моей челюсти. — Но она учится, когда нужно скалить зубы, а когда… подчиняться.

Подчиняться. Какое слово. Я никогда ему не подчинюсь.

Я проглотила остатки мяса; богатый вкус превратился в пепел во рту.

— Может, хочешь еще попробовать? — предложил Вален, выбирая кусочек засахаренных фруктов с ближайшего блюда. Сахарная корочка ловила свет, сверкая, как бриллианты, когда он держал его передо мной. — На этот раз сладенькое. Для разнообразия.

Я уставилась на засахаренный фрукт, на идеально спелую клубнику; слюнки потекли помимо моей воли. Вален держал ее в пальцах, как хозяин, дразнящий собаку лакомством. Я не буду умолять. Я не…

Эрисет издала придыхательный смешок — звук, похожий на звон битого стекла для моих ушей. Она слегка приподнялась со своего места, перегнувшись через плечо Валена; ее яркие медные волосы упали занавесом, коснувшись его шеи, а кроваво-красные губы почти коснулись его уха. Что бы она ни прошептала, уголки его губ изогнулись; и я наблюдала, как ее пальцы скользят вверх по его руке в медленной, преднамеренной ласке, а ухоженные ногти оставляют слабые красные линии на его коже.

Глаза Валена — те самые глаза, что были прикованы ко мне с такой интенсивностью, — метнулись в ее сторону, чтобы посмотреть на нее; засахаренный фрукт был забыт между его пальцами. А я была забыта на полу перед ним.

Что-то внутри меня оборвалось.

В одно мгновение я смотрела на них двоих; мой желудок сжимался от голода, разум оцепенел от унижения. В следующее мгновение сквозь меня прорвалась раскаленная добела ярость, уничтожая мысли, разум, последствия.

Я бросилась вперед, но не к предложенной сладости, а к руке, которая ее держала. Мои зубы вонзились в плоть между большим пальцем и запястьем Валена, прорывая кожу, вонзаясь глубоко, пока я не почувствовала вкус меди. Я сжала зубы сильнее, чувствуя, как что-то рвется под моим натиском, первобытное удовлетворение хлынуло сквозь меня, когда его кровь залила мне рот.

Реакция Валена была мгновенной — его глаза снова впились в мои, губы приоткрылись в резком вдохе. Его свободная рука, все еще вплетенная в мои волосы, резко дернула назад с жестокой силой, но я отказывалась отпускать. Я вгрызлась глубже, держась как дикий зверь, глотая его кровь, когда она лилась по моему языку.

Коллективный вздох ужаса пронесся по залу. Лицо Эрисет исказилось от шока и чего-то, что могло быть чистым страхом. Ближайшие к нам дворяне слегка отодвинули стулья назад, словно ожидая взрыва божественного гнева.

Наши взгляды встретились над его захваченной рукой, и то, что я увидела в его глазах, должно было меня напугать — бездонная тьма, древняя и холодная, обещающая возмездие.

Вместо этого я почувствовала дикий триумф. Я пометила его. Я пустила кровь богу.

Я отпустила его руку и села на пятки, не делая попыток вытереть кровь, размазанную по губам и подбородку. Вместо этого я нарочито облизала губы, пробуя его на вкус, глотая с улыбкой, в которой было все то неповиновение, что я подавляла с тех пор, как мне на шею надели ошейник.

Вален не пошевелился. Не бушевал. Не поразил меня на месте, где я стояла на коленях. Он просто смотрел на меня; выражение его лица было нечитаемым, если не считать слабой, ужасающей улыбки.

— Ты пожалеешь об этом, — тихо сказал он; слова предназначались только для моих ушей. Это не было угрозой — это было простой констатацией факта, произнесенной с той же уверенностью, с какой можно было бы обсуждать восход солнца или смену времен года.

Пока я смотрела, как его кровь капает с его руки на нетронутую скатерть, внутри меня начало распускаться нечто странное. Металлический привкус, оставшийся на языке, казалось, распространился, согревая мое горло, грудь, конечности незнакомым жаром. Триумф, который я чувствовала мгновение назад, изменился, превратившись во что-то совершенно иное — в странное головокружение, в покалывание, которое пробежало по нервам.

Но я отказывалась показывать какие-либо внешние признаки того, что его кровь как-то на меня влияет. Вместо этого я позволила своей ухмылке стать шире.

— Оно того стоило, — прошептала я в ответ; мой голос был твердым, несмотря на дрожь, начавшуюся в конечностях.

Он отпустил мои волосы небрежным движением запястья, словно выбрасывая что-то незначительное. Кровь капала из укуса на его руке, но он не пытался ее остановить. Вместо этого он поднял пальцы, чтобы с небрежным интересом осмотреть рану, наблюдая, как его кровь — более темная, чем человеческая, почти черная в свете свечей — капает с идеального полумесяца следов от зубов.

— Видишь? — сказал он Эрисет; его голос был теплым от чего-то похожего на гордость. — Все еще кусается.

Затем, повернувшись к молчаливому, напуганному двору, он одновременно поднял кровоточащую руку и свой кубок.

— С характером, — объявил он; его голос разнесся по всем углам зала. Напряжение спало, когда он хихикнул; звук был богатым и почему-то более ужасающим, чем любая демонстрация ярости. — В конце концов они все ломаются.

Дворяне нервно рассмеялись, возвращаясь на свои места; разговоры медленно возобновились, когда они поняли, что представление окончено — по крайней мере, на данный момент. Эрисет молчала; ее темные глаза скользили между Валеном и мной с расчетливой точностью, переоценивая ту игру, в которую, как она думала, она играла.

Вален наклонился, приблизив губы к моему уху, его пальцы снова вплелись в мою косу; кровь покрывала пряди.

— Когда я вернусь в твою камеру, — пробормотал он, — ты, моя маленькая бунтарка, узнаешь разницу между моим милосердием… — его хватка болезненно сжалась. — …и моим гневом.

Я повернула голову, заставляя наши взгляды встретиться; губы были в дюймах друг от друга.

— Как я уже сказала, — прошептала я; мой голос был острым, как незакаленная сталь. — Оно. Того. Стоило.

Мы смотрели друг другу в глаза, ни один из нас не желал уступать. Я попробовала его кровь. Я пометила его идеальную плоть.

Какую бы месть он ни планировал, я встречу ее с этим мгновением, выжженным внутри меня.

Он резко отдернул мою голову, заставив меня откинуться на подушку, как выброшенную вещь.

Но в пространстве между нами я почувствовала это. Сдвиг. Трещину в его наслаждении.

Я знала, что наша война не окончена, но сегодня я хотя бы пустила первую кровь.

До конца пира внимание Валена больше ко мне не возвращалось. Попытки Эрисет завязать разговор встречали вежливое безразличие, ее прикосновения тонко, но безошибочно отвергались.

Если это и была моя победа, то пустая — купленная ценой грядущей боли, возмездием, которое я могла только вообразить.

И весь вечер я чувствовала его вкус. Его кровь вилась в моих венах, как дым, как огонь, как воспоминание. Что-то первобытное шевелилось внутри меня — тяга, тоска, проклятие, которому я не знала названия.

И все же поводок оставался, крепко намотанный на его кулак.

Заявление прав

Стражники швырнули меня обратно в камеру с небрежной жестокостью людей, избавляющихся от мусора.

Их руки грубо схватили меня за предплечья, пальцы впились в плоть, и без того болезненную от раннего внимания Валена, толкая вперед с такой силой, что я споткнулась о порог. Я едва удержалась на ногах, когда железная дверь захлопнулась за мной; звук эхом разнесся по сырым коридорам, как последняя нота погребального песнопения.

Замок повернулся с механической точностью, каждый щелчок был маленькой смертью, отгораживающей меня от верхнего мира. Это были не мои стражники — люди, привыкшие к моему присутствию, как и я к их. Это были существа Валена, безразличные к моим страданиям, видевшие во мне не более чем предмет собственности, который нужно переместить из одного места в другое.

Черное платье все еще облегало мою фигуру, его шелковая поверхность осталась неповрежденной, несмотря на унижение, свидетельницей которого оно стало. Каждая складка лежала идеально, каждый шов был цел. Жестокая насмешка над элегантностью, превратившая мое унижение в высокий театр.

Ошейник оставался запертым на моем горле, хотя Вален и отцепил поводок, прежде чем отпустить меня с холодной улыбкой и прошептанным обещанием. «Завтра». Только это; одно-единственное слово, содержавшее в себе больше угрозы, чем целый словарь откровенных описаний.

Мои ноги начали дрожать; адреналин, поддерживавший меня во время пира, наконец покинул меня. Часами я держалась жестко и непреклонно, встречая свое унижение с выдержкой.

Но теперь, в уединении моей камеры, без зрителей, которые могли бы засвидетельствовать мое падение, силы, которые я призвала, покинули меня, как вода, утекающая сквозь треснувшие ладони.

Я рухнула.

Не изящно, не с остатками того достоинства, которое я так старалась сохранить. Сначала подогнулись колени, бросив меня на каменный пол с резким ударом, а затем я полностью завалилась на бок, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, делая себя как можно меньше в этом тесном пространстве, которое стало всем моим миром.

Слезы, когда они пришли, не были сотрясающими тело рыданиями. Нет, они были беззвучными, выскальзывая из уголков глаз, прокладывая теплые дорожки по вискам и вплетаясь в прическу. Как будто я забыла, как издавать звуки. Горе было слишком огромным, слишком фундаментальным для шума, вытекая из меня так, словно мое тело потеряло способность удерживать печаль.

Я плакала по Лайсе, оказавшейся в мире без моей любви и защиты, и по Изольде, которая доверяла мне достаточно, чтобы сбежать, когда я ее об этом попросила. Я даже плакала по своему отцу, каким бы тираном он ни был, и по своим сводным братьям и сестрам, которые не заслужили такой участи.

Но больше всего я плакала по самой себе, по той пустой оболочке, в которую превращалась, по кусочкам моей души, которые откалывались день за днем, по осознанию того, что то, что останется от меня к тому времени, когда Валену наскучит его игра, будет мало похоже на человека, которым я когда-то была.

В конце концов слезы замедлились, оставив лицо липким и саднящим, а глаза опухшими и болящими. Но чувство пустоты осталось, вырезанное теперь еще глубже тишиной, давившей на барабанные перепонки. Сегодня вечером она ощущалась иначе — не просто пустой или полной, а активно враждебной, словно сам воздух знал о спектакле наверху и осуждал меня за мою роль в нем.

Я оставалась лежать, свернувшись на боку; мои пальцы теребили край ошейника, очерчивая серебряные гравюры. Каждая вытравленная отметина напоминала мне о руках Валена, застегивавших его там, о смехе толпы, о ее накрашенной улыбке, когда она шептала на ухо Богу Крови.

И все же я чувствовала его вкус. Металлическое тепло его крови оставалось на языке, хотя я давно ее проглотила. Оно преследовало меня — не только во вкусе, но и в ощущениях. Что-то в нем поселилось под моей кожей. Что-то беспокойное. Что-то громкое.

— Мирей.

Голос Смерти был низким, шероховатым от беспокойства. Голос моего предвестника, зовущий меня обратно из пустоты, в которую я отступила. Я не ответила. Чтобы говорить, нужна была энергия, которой у меня не было.

— Я знаю, что ты там, — его тон изменился, слегка смягчился, словно он обращался к чему-то раненому. — Я слышал, как тебя привели обратно.

И все же я хранила молчание. Что тут можно было сказать? Любые слова отказывались повиноваться мне.

— Иди ко мне, маленький олененок.

Это не было вопросом или просьбой. Это был приказ, простой и прямой, прорезавший туман моего истощения.

Мне следовало бы возмутиться — еще одно существо, еще один голос, указывающий мне, что делать. Но я не стала.

Потому что это не ощущалось как доминирование. Было похоже, что он знает. Знает, что нежная просьба не удержит меня от того, чтобы рассыпаться на куски.

Мое тело двигалось без сознательной мысли, движимое потребностью настолько фундаментальной, что она полностью обходила разум. Я развернулась на каменном полу; мои конечности дрожали от истощения и чего-то более глубокого — пробирающего до костей голода по связи, которая стала моим спасательным кругом в этом месте теней и боли. Черный шелк моего платья шуршал по полу, пока я ползла к углу, где сходились наши камеры; каждое движение посылало сквозь меня новые волны унижения.

Мои колени скребли по грубому камню, когда я добралась до угла; дыхание было поверхностным и рваным. Сквозь узкую щель между прутьями я протянула руку в темноту, пальцы дрожали, ища его тепло.

На ужасное мгновение я ничего не почувствовала — только пустой воздух, мои пальцы хватались за темноту. Он отстранился? Был ли его приказ просто еще одной жестокостью, еще одним существом, находящим развлечение в моем унижении?

Затем теплые пальцы сомкнулись вокруг моих: сильные, уверенные и неоспоримо реальные. Рука Смерти, больше моей, с мозолями в местах, говоривших о древних битвах и тяжело доставшихся навыках. Его большой палец нежно нажал на тыльную сторону моей ладони — точка соприкосновения, которая казалась единственной твердой вещью в мире, ставшем жидким от неопределенности.

— Что он с тобой сделал?

Его голос стал ниже, грубее, пронизанный чем-то темным. Еще не яростью. Но ее обещанием.

Я не ответила. Не могла.

Как я могла объяснить спектакль моего унижения? Ошейник, теперь запертый на моем горле? Часы, проведенные на коленях, не в церемонии, а в подчинении, пока придворные смеялись и шептались, словно я даже не была человеком? Слова застряли в горле — слишком болезненные, слишком постыдные, чтобы называть их.

Вместо этого я крепче сжала его руку, цепляясь за эту точку соприкосновения, словно за спасательный круг, брошенный утопающей. Его пальцы поправили хватку на моих, более полно обхватывая мою маленькую руку, предлагая тепло и силу, когда у меня не осталось собственных.

— Я чувствую его силу в тебе, — сказал он; его голос стал глубже, когда он надавил, чтобы получить от меня слова. — Она несется по твоим венам.

Он сделал паузу.

— От тебя несет им.

Слова извивались в воздухе, заставляя меня вздрогнуть. Не от их резкости, а от стыда, который они раскопали.

Потому что он был прав. Я чувствовала на себе запах Валена, его вкус на своем языке — стойкое присутствие горного воздуха, металла и чего-то более темного, что, казалось, просочилось в самые мои поры.

Я крепко зажмурилась; у меня перехватило дыхание.Не плачь. Не плачь.Но слезы все равно хлынули снова, обжигая и без того саднящую кожу.

— Тебя там не было, — прошептала я; мой голос дрожал от смеси боли и неповиновения. — Ты не видел, что он со мной сделал. Что он заставил меня вытерпеть.

Он замер так абсолютно, что, если бы его рука все еще не сжимала мою, я могла бы поверить, что он вообще исчез. Но теперь тишина между нами имела вес. Форму. Как будто сами тени готовились к тому, что произойдет дальше.

Его голос, когда он вернулся, прозвучал как гром, раскатывающийся в трескучем воздухе.

— Тогда расскажи мне, — прорычал он. — Что он с тобой сделал?

Камень дрогнул под этими словами.

Это был не вопрос. Это была божественная ярость, сдерживаемая тончайшей гранью контроля.

Я попыталась отдернуть руку, но его хватка удерживала меня на месте с непринужденной силой. Мои пальцы казались маленькими и хрупкими в его руке — смертная плоть, захваченная чем-то бесконечно более могущественным.

Я не могла ему сказать.

Не могла, не могла, не могла.

— Мирей, — мое имя на его губах было одновременно приказом и мольбой. — Скажи мне.

Я помедлила, мое дыхание еще больше участилось. И тут я почувствовала легкое движение. Его большой палец провел по моим костяшкам так медленно, что я едва не рассыпалась на части прямо там и тогда.

Как могло такое простое прикосновение угрожать так полностью разрушить меня?

— Он… — начала я, затем остановилась, с трудом сглотнув, собираясь с мужеством. Ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения. Меня едва не стошнило. — Он надел на меня ошейник. На глазах у всех, — моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться полосы на шее, пальцы очертили серебряную фурнитуру, кольцо, за которое цеплялся поводок. — Прицепил меня на поводок.

Воздух стал заряженным, электрическим, беременным насилием, которое едва сдерживалось, но теперь слова давались легче, пока его большой палец продолжал выписывать нежные круги.

— Он заставил меня встать на колени у его ног. Кормил меня объедками со своих пальцев. Дворяне из обоих королевств смотрели, как он говорил о том, чтобы сломать меня. Они смеялись, — мой голос сорвался на последнем слове; воспоминание об их веселье прорезало новые раны в гордости, которую я считала уже уничтоженной.

— Я пыталась быть хорошей, — всхлипнула я; слезы не унимались. — Кас сказал мне… — я судорожно выдохнула. — Он сказал мне, что, если я просто сыграю свою роль, со мной все будет в порядке, но Смерть, — мое дыхание стало тяжелее, — я не смогла.

На мгновение не было ничего. Никакого движения, даже вздоха, только звук того, как я пытаюсь сдержать слезы.

А когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучало качество, которого я раньше от него не слышала: гнев, завернутый в идеальный контроль.

— Что ты сделала?

Я не ответила. Не смогла. Я чувствовала глубоко внутри, что сделала что-то неправильное, укусив Бога Крови. Не было другого объяснения тому, почему я все еще чувствовала его под своей кожей, почему я начинала жаждать его.

— Что, Мирей? — на этот раз мое имя прозвучало как приказ, резкий и неумолимый.

— Я укусила его, — признание вырвалось едва слышным шепотом, но с таким же успехом это мог быть и крик, судя по реакции, которую оно спровоцировало.

Смерть совершенно замер; все его существо сосредоточилось на мне с интенсивностью, от которой воздух между нами затрещал от невидимой энергии.

— Ты укусила его, — повторил он; каждое слово было размеренным и точным. — Куда?

— За руку. Между большим пальцем и запястьем. Я… там была одна женщина, Эрисет, и она прикасалась к нему, шептала ему, и я просто… — я осеклась, не в силах объяснить ярость, поглотившую меня в тот момент, собственнический гнев, заставивший меня вонзить зубы в божественную плоть.

— И?

— Я пустила кровь. Попробовала ее. Проглотила, — с каждым признанием я чувствовала, как что-то сдвигается в темноте за нашей общей стеной. Не движение, а изменение — словно сам воздух реагировал на нарастающую ярость Смерти.

— Ты выпила его кровь, — он сделал паузу. — Звезды, Мирей… ты хоть понимаешь, что ты наделала?

Я помотала головой — резкими рывками, которые он наверняка почувствовал. Я не понимала, да и не была уверена, что действительно хочу понимать. Я знала, что будут последствия, и, поскольку вкус его крови все еще оставался на моем языке, а сила и желание большего все еще бежали по моим венам, я не была уверена, что готова с ними столкнуться.

Когда Смерть заговорил снова, его голос был спокоен — слишком спокоен, с тем видом контроля, который говорил о силе, сдерживаемой тончайшей нитью.

— Его кровь никогда не должна была касаться твоих губ, — сказал он тихо и надломленно, словно слова вырывали из него силой. — Только не его. Никогда не его.

Эти слова ударили меня сильнее физического удара, неся в себе вес, далеко выходящий за рамки их простого значения. В них была история, знания, которыми я не обладала, смыслы, которые я не могла постичь. Но под всем этим было что-то еще, что-то, от чего у меня в груди сжалось узнавание, хотя мой разум изо всех сил пытался понять.

Ревность. Не мелкая, смертная, а что-то огромное, древнее и абсолютное. Ревность существа, которое наблюдало из тени, как другой заявляет права на то, что, по его мнению, принадлежало ему.

— Ты жаждешь его теперь, маленький олененок? — голос Смерти упал до шепота, низкого и смертоносного — угроза, замаскированная под вопрос. — Его поводок казался безопасностью? Твой ошейник поет его имя, когда ты дышишь?

— Нет, — прошептала я, но даже когда это слово слетело с моих губ, я знала, что оно не было полностью правдивым. Было что-то — жар, который оставался там, где его пальцы прикасались ко мне, воспоминание, которое больше походило на тоску, чем на отвращение. — Нет. Я… Я ненавижу его. Я ненавижу все, что он со мной сделал.

— Лгунья, — это слово было мягким, как шелк, и вдвое более режущим. — Божественная кровь не похожа на кровь, которая течет в венах смертных. Она побуждает к поклонению, требует подчинения, создает связи, которые смертным никогда не суждено было вынести.

Я хотела успокоить его, настоять на том, что я не чувствую ничего, кроме отвращения к Валену, но слова умерли в горле. Потому что в тот момент было что-то — когда его кровь залила мне рот, когда я проглотила ее с диким удовлетворением.

— Эффекты разнятся, — продолжил Смерть; его тон становился холоднее с каждым словом. — Некоторые смертные становятся зависимыми, жаждая больше божественной сущности, пока не иссыхают от нужды. Другие обнаруживают, что их воля медленно разрушается, их желания изменяются, пока они не начинают верить, что их преданность проистекает из их собственного сердца, а не из божественных манипуляций.

Холодок пробежал у меня по спине, и он не имел ничего общего с вечным холодом подземелья.

— Как долго? — прошептала я. — Как долго длятся эффекты?

— Это зависит, — ответил он, и что-то в его голосе заставило мой желудок сжаться от страха. — От того, сколько было выпито. От силы бога, чья это была кровь. От собственной силы воли смертного, — пауза, которая ощущалась как лезвие, скользящее между ребрами. — А Вхарок — один из первых. Его кровь несет в себе тяжесть эпох.

Правда этих слов осела в моей груди, как камень. Я чувствовала это сейчас — это чуждое тепло, эту беспокойную энергию, которая заставляла меня хотеть двигаться, искать, чтобы… что? Вернуться к нему? От этой мысли у меня мурашки побежали по коже, даже когда какая-то предательская часть меня шептала, что это было бы не так уж и ужасно, что его прикосновение приносило удовольствие так же, как и боль.

— Какое тебе вообще до этого дело? — прошептала я; мой голос ломался под тяжестью эмоций. — Какое тебе дело, поддамся ли я желаниям Валена или буду сопротивляться ему?

Его хватка на моей руке усилилась, пальцы с собственнической интенсивностью вдавились в точку пульса. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала удушающая хватка абсолютной уверенности, истины, вынесенной как приговор свыше.

— Ты не должна принадлежать ему.

Сила его заявления обрушилась на меня, как волна, оставив меня задыхаться в ее кильватере. Если мне не суждено было принадлежать Валену, если эта фундаментальная истина звучала с божественным законом…

Вопрос, который последовал за этим, вырвался из моего горла.

— Тогда кому? — слова прозвучали с придыханием, отчаянно, обнаженно от потребности знать. — Кому я должна принадлежать?

Я почувствовала внимание Смерти, могла ощутить осторожную неподвижность за его паузой, то, как он отмерял каждую секунду, прежде чем ответить.

Но он не ответил. По крайней мере, не словами.

Вместо этого его большой палец медленно провел круг по тыльной стороне моей ладони: жест был почему-то более интимным, чем любая ласка, которую я когда-либо получала. В этом прикосновении было знание, уверенность и что-то еще — что-то, от чего у меня сжалось в груди от смыслов, к которым я не была готова.

Я закрыла глаза и сделала дрожащий вдох. Я чувствовала себя обнаженной, беззащитной, зажатой в тиски силами, превосходящими меня саму. Богами, которых я даже не понимала.

Его прикосновение успокаивало меня. Умиротворяло. Но оно также помечало меня так, как я не могла назвать — чем-то большим, чем утешение, чем-то, что проникало глубже костей.

И это меня пугало.

Потому что если я кому-то принадлежу…

Если моя история уже написана божественным пером…

Нет.

Искорка бунта вспыхнула в глубине моей груди — горячая и непокорная. Я не буду принадлежать Валену, несмотря на его ошейник, его притязания и божественную сущность, что пела в моих венах.

И не Смерти, несмотря на его готовность защищать, его ярость, тихий круг, который его большой палец вычерчивал на моей коже, как клеймо.

Я принадлежала самой себе.

Эта истина была моей броней, моим бунтом, той единственной частью меня, до которой они никогда не смогут дотянуться. Я похоронила ее под горем и виной, позволяя ей задыхаться под их волей.

Но больше этого не будет.

Я верну то, что у меня отняли — не только свое достоинство, но и свое имя, свое будущее, свою душу.

Это была моя жизнь. Моя история. И только я напишу ее конец.

Развязка

Тишина в моей камере теперь обрела структуру, давя на барабанные перепонки, как вода на дне глубокого колодца.

Я не сдвинулась от решетки с тех пор, как Смерть отпустил мою руку, хотя мои пальцы больше не тянулись сквозь щель между нашими камерами. Вместо этого они покоились на коленях: один большой палец очерчивал то самое место, где его палец рисовал тот медленный, собственнический круг на моей коже. Воспоминание о его прикосновении горело ярче, чем чужеродный жар, струившийся по моим венам — кровь Валена, все еще поющая о своем развращающем присутствии в моем теле, как расплавленное серебро.

Я должна была бы быть истощена. Пир, унижение, конфронтация со Смертью — все это должно было опустошить меня, подготовить к тому, чтобы рухнуть в сон без сновидений. Вместо этого я бодрствовала. Ярко, неестественно бодрствовала, словно каждый нерв был обнажен и подожжен. Мое сердце билось слишком быстро, слишком громко — ритм, который, казалось, отскакивал от каменных стен. Кожа казалась слишком тесной, слишком горячей, словно под ней поселилось нечто чужеродное и медленно растягивало меня за мои естественные пределы.

Должно быть, именно это и делает божественная кровь. У нее нет простой цели — быть пищей или ядом. Она трансформирует. Меняет саму суть того, что значит существовать в смертной плоти.

Моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться ошейника на горле; пальцы нащупали гладкую кожу, холодное серебро, согревшееся от моей кожи. В момент соприкосновения сквозь меня снова пронеслась волна неповиновения — не отчаянный бунт загнанного в угол животного, а нечто более чистое. Более острое. Ярость существа, вспомнившего, что у него есть когти.

Я не какая-то безделушка, которую можно передавать между существами.

Но даже когда я признала эту истину, воспоминание о пире всплыло само собой, оставшись кислым привкусом затянувшегося унижения на языке.

Смех. Боги, смех все еще эхом отдавался в моих ушах, как крики стервятников. Не жестокое веселье врагов, а нечто худшее — небрежное развлечение тех, кто рассматривал мое падение как простое зрелище. Они смотрели, как я стою на коленях у ног Валена, видели, как я ем с его пальцев, как дрессированный питомец, и они смеялись, словно были свидетелями особенно ловкого трюка, исполненного хорошо выдрессированной гончей.

Хихиканье леди Элинор, когда Вален застегивал ошейник на моем горле. Одобрительный кивок лорда Талбетта, когда я опустилась на подушку. Графиня Весмарк, отводящая взгляд — не от стыда или сочувствия, а от скуки, — словно мое унижение было слишком обыденным, чтобы удержать ее интерес.

Эти люди знали меня всю мою жизнь. Кланялись, когда я входила в комнату, хотя и неохотно. А теперь они наблюдали за моим порабощением с тем же бесстрастным интересом, с каким могли бы смотреть пьесу лицедеев или выставку экзотических животных.

Я сглотнула желчь, вспомнив их лица, то небрежное отношение, с которым они возобновили свои разговоры после представления Валена. Как будто мое превращение из принцессы в домашнего питомца было просто еще одним блюдом в вечерних развлечениях, чем-то, что нужно потребить и забыть.

Но не их реакция преследовала меня больше всего. И даже не расчетливая жестокость Валена, его преднамеренная оркестровка моего унижения для развлечения двора.

Нет. Что преследовало меня, так это тот момент, когда все изменилось. Когда Эрисет склонилась над плечом Валена, ее волосы струились как шелк, ее кроваво-красные губы почти касались его уха. То, как она шептала ему, интимно и со знанием дела, как ее пальцы скользили вверх по его руке с собственнической фамильярностью. То, как его внимание — его полное, всепоглощающее внимание — переключилось с меня.

И раскаленная добела ярость, вспыхнувшая в моей груди.

Это было неповиновение. Бунт против его небрежного пренебрежения, его отношения ко мне как к собственности, которую можно игнорировать, пока он развлекает более интересную компанию.

Это была естественная реакция пленницы, которую заставили зайти слишком далеко, дух, который отказывался быть полностью сломленным.

Ведь так?

Но ложь горчит на языке, а я слишком устала для самообмана.

Это была ревность.

Чистая, первобытная, собственническая ревность, которая заставила меня вонзить зубы в божественную плоть. Вид другой женщины, завладевшей его вниманием, прикасающейся к нему с небрежной интимностью, в то время как я стояла на коленях, забытая у его ног, — это зажгло нечто первобытное, нечто, что требовало признания, требовало, чтобы его внимание вернулось ко мне, туда, где ему и место.

Туда, где ему и место.

Эта мысль пугала меня больше, чем любая пытка, которую мог бы придумать Вален. Потому что она подразумевала право собственности, которое текло в обоих направлениях — не только его притязания на меня, но и мои на него. Связь, выкованная в крови и боли, и в чем-то более темном, в чем-то, что я еще не была готова назвать.

Я прижала ладонь ко рту, словно могла протолкнуть правду обратно в горло, проглотить ее, как его кровь, и позволить ей гореть в желудке, где она не сможет причинить мне вреда. Но правду, однажды признанную, невозможно развидеть. Я укусила его не из неповиновения, а из ревности. Не как бунт, а как заявление прав.

И что было самым убийственным? Я не могла винить его кровь в этом моменте безумия. Божественная сущность еще не коснулась моих губ, когда я бросилась вперед, когда я пометила его своими зубами. Эта ревность, эта собственническая ярость — она была моей. Чистой и неоспоримой.

Чужеродное тепло в моих венах запульсировало сильнее, словно отвечая на мое признание. Кровь Валена распознавала правду, когда сталкивалась с ней, и вознаграждала честность жаром, который разливался по моей груди, по моим конечностям, по самой моей сути. Ощущение не было неприятным. Во всяком случае, оно было похоже на пробуждение к жизни после долгого, холодного сна.

Я хотела снова попробовать его кровь.

Не из-за божественного принуждения или сверхъестественного влияния, а потому, что я помнила этот медно-сладкий вкус, то, как он залил мне рот, словно жидкий огонь. То, как он посмотрел на меня после — не с яростью или отвращением, а с чем-то приближающимся к одобрению, словно я наконец показала ему правду о том, что скрывалось под моими тщательно выстроенными масками.

Это желание пугало меня. Не потому, что оно было неправильным — кто остался судить о правильном и неправильном в моем мире богов и подземелий? — а потому, что оно было моим. Впервые в жизни я хотела чего-то, что не имело ничего общего с долгом, выживанием или отчаянной потребностью быть любимой.

Я хотела его. Его крови, его внимания, его тьмы. Я хотела снова пометить его, увидеть этот проблеск удивленного удовольствия в его древних глазах. Я хотела быть той, кто сломает его осторожный контроль, кто разрушит его божественное самообладание, пока не останется ничего, кроме чистого, обоюдного желания.

Меня никогда не учили хотеть. Только быть желанной, принимать любую форму, которая могла бы заслужить любовь, одобрение, признание. Улыбаться пустыми глазами, истекать кровью в тишине и верить, что тоска принадлежит другим людям — прекрасным, избранным, благословенным. Никогда мне. Никогда для меня.

Но теперь все исчезли. Двор, который сформировал меня, семья, которая едва терпела меня, королевство, которое никогда по-настоящему не было моим… все это превратилось в пепел и воспоминания. Не осталось никого, кто мог бы осудить меня за темноту моих желаний, никого, кто мог бы осудить меня за желание чего-то, чего порядочная женщина желать не должна.

Изольда могла бы понять. Милая, бунтарская Изольда с ее тайными романами и шепотом исповедями об удовольствиях, украденных на сеновалах и в пустых коридорах. Она всегда настаивала на том, что желания женщины принадлежат только ей, что правила общества — это цепи, которые нужно разорвать. Но Изольда ушла, сбежала в безопасное место, как я умоляла ее сделать, и я, скорее всего, никогда ее больше не увижу.

А Лайса — моя драгоценная Лайса — росла без меня, возможно, забывая сестру, которая любила ее больше жизни. Кассимир обещал, что они будут в безопасности, но обещания богов — вероломная вещь, и у меня не было возможности проверить его слово. Я могла только надеяться, что она жива, что она любима, что она будет вспоминать наши истории по ночам, когда темнота будет казаться слишком тяжелой, чтобы ее вынести.

Они ушли. Моя семья, мой двор, мое прошлое — все это было отсечено, как и говорил мне Вален. Я была одна в этом новом мире, подотчетная только самой себе.

Так почему же мне не хотеть? Почему мне не принять тот голод, который становился сильнее с каждым мгновением, питаемый божественной кровью и воспоминанием о том, как я заявила права на то, чего желала, с помощью зубов и ярости? Почему мне не исследовать эту новую территорию желания, этот ландшафт потребности, который открывается передо мной, как неизведанное царство?

Тепло в моих венах, казалось, одобряло этот новый ход мыслей, пульсируя аплодисментами, когда я признавала истины, с которыми слишком боялась столкнуться. Кровь Валена узнавала родственную душу в моей пробивающейся наружу тьме, приветствовала признание того, что я не невинная жертва, которой притворялась.

Я снова коснулась ошейника, и на этот раз неповиновение, которое он вызвал, было иным. Не отчаянный бунт загнанного в ловушку, а тихая уверенность того, кто решил перестать бегать от самого себя.

Если я должна носить его метку, возможно, я смогу заставить его носить и мою. Если я должна быть его собственностью, возможно, я смогу владеть им в ответ.

Я откинулась назад, чувствуя холодный камень спиной. Черная ткань платья, которое все еще было на мне, стелилась вокруг меня, как тень, как та тьма, которую я наконец училась принимать. Мой большой палец продолжал свой рассеянный узор на руке, очерчивая место, где до меня дотронулся Смерть, но мои мысли больше не были сосредоточены на божественном владении или невозможном утешении.

Вместо этого я думала о меди и жаре, и о том, как полыхнули глаза Валена, когда я пометила его. Я думала о наказании, которое он обещал, и о том, как я могла бы превратить его возмездие в откровение. Я думала о голоде — его и моем — и об опасной алхимии, которая происходила, когда два хищника узнавали друг друга в переполненной комнате.

Тишина в моей камере больше не казалась гнетущей. Она была выжидающей, живой от возможностей, которые я только начинала понимать. Да, я была одна, но я также была свободна так, как никогда не могла себе представить. Свободна хотеть без стыда, голодать без извинений, принимать тьму, которая звала меня изнутри.

Когда-то я была принцессой. Дочерью Варета. Я несла себя с гордостью, даже когда они смотрели сквозь меня, даже когда холодные глаза Иры судили меня за грех, который не был моим. Даже когда взгляд отца скользил мимо меня, словно я была тенью на стене.

Я сохранила свое достоинство. Свое чувство себя. Я выжила.

Но теперь мне было нужно не только выживание. Что-то во мне изменилось — или, возможно, оно всегда было там, ожидая правильного ключа, чтобы открыться. Голод, выходящий за рамки простой физической потребности. Часть меня, которая откликалась на силу, на тьму, на контроль.

На мое собственное желание.

Я больше не была Мирей из Варета. Та девушка умерла в тронном зале, когда кровь ее семьи обагрила мраморный пол. Теперь я была чем-то новым, чем-то безымянным и не связанным правилами, которые когда-то меня ограничивали.

И я наконец была готова узнать, чем может стать эточто-то.

Часть четвертая. Пробужденные.

Кайф безумия

Он шел.

Это знание осело в моих костях как уверенность, как пророчество, написанное божественной кровью и скрепленное моим собственным новообретенным голодом. Я чувствовала это в том, как изменился воздух, сгустившийся от приближающейся бури, в беспокойной энергии, которая накапливалась под моей кожей.

Звук шагов эхом разнесся по коридору, медленный и размеренный, сопровождаемый знакомым звоном ключей и оружия. В ритме шагов не было ничего необычного, но тем не менее они ощущались иначе. Разница, которая заставляла мой пульс учащаться скорее от предвкушения, чем от страха.

Я выпрямилась, прижавшись спиной к холодному камню, бессознательно гордо вздернув подбородок. Что бы Вален ни запланировал на сегодняшний вечер, какое бы наказание он ни намеревался обрушить на меня за мое неповиновение на пиру, я встречу его с широко открытыми глазами. Больше никакого съеживания. Больше никаких беззвучных слез. Я укусила его, попробовала его кровь. Я была способна на большее, чем когда-либо могла себе представить.

Шаги приближались, теперь сопровождаемые тихим гулом голосов. Я узнала ритм еще до того, как они появились в поле зрения — трое моих стражников, тех самых, что ухаживали за мной после каждого сеанса, которые стали нежными в обращении, несмотря на насилие, которому они обязаны были способствовать. Самый старший с легкой хромотой, самый младший, чей нос нес кривое напоминание о нашей первой встрече, и средний, который говорил меньше всех, но чьи руки всегда были осторожны, когда они промывали мои раны.

А позади них, заполняя коридор своим присутствием, как сгущающаяся тьма, шел Вален.

Мне не нужно было видеть его, чтобы знать, что он там. Его сила опережала его, катясь по воздуху, как волны жара. Кровь в моих венах отреагировала немедленно, согреваясь, поднимаясь навстречу своему источнику, как железные опилки, притягиваемые к магниту. У меня перехватило дыхание, но не от страха, а от интенсивности узнавания, от того, как две опасные силы признают друг друга на расстоянии.

Я больше не была уверена, кто из нас хищник, а кто — добыча.

Ключ повернулся в замке со знакомым скрежещущим протестом, но когда дверь распахнулась, мои стражники не вошли сразу. Вместо этого они подождали, отступив в сторону с идеальной синхронностью, чтобы позволить своему хозяину занять центральное место.

Вален шагнул в поле зрения, и его вид украл те крохи дыхания, что у меня оставались.

Он был великолепен в своей тьме, высокий и внушительный в своей черной коже. Волосы небрежно падали на лоб, обрамляя лицо, которое в равной мере принадлежало кошмарам и фантазиям. Но эти бездонные черные глаза захватили меня, уставившись на меня так решительно, что моя кожа казалась слишком тесной, слишком горячей, слишком живой.

Сначала он ничего не сказал, просто изучал меня с тем же клиническим интересом, с каким ученый мог бы рассматривать особенно увлекательный образец. Его взгляд медленно скользнул по мне, отмечая мою позу у стены, то, как шелк облегал фигуру, непокорный наклон подбородка. Когда его глаза наконец встретились с моими, я увидела, как в их глубине вспыхнуло предвкушение.

— Войдите в ее камеру, — приказал он стражникам; его голос нес в себе абсолютный авторитет божественности, облеченной в смертную плоть. — Свяжите ей руки спереди.

Стражники двигались с отработанной эффективностью, но в их движениях было что-то почти извиняющееся, когда они приблизились ко мне. Младший избегал моего взгляда, опускаясь рядом со мной на колени и доставая веревки со своего пояса. Его руки были нежными, когда он сводил мои запястья вместе: веревка была мягкой на ощупь, но достаточно крепкой, чтобы удержать.

Я не оказала сопротивления. Зачем? Это был лишь первый ход в игре, в которую я наконец-то была готова сыграть. Я наблюдала за Валеном, пока стражники работали, отмечая, как он следит за каждой деталью их действий, как его руки остаются совершенно неподвижными по бокам, несмотря на напряжение, которое исходило от него, как жар от кузницы.

— На колени, — сказал он, как только стражники закончили свою работу.

Приказ повис в воздухе между нами, отягощенный всей властью, которую он имел надо мной, воспоминанием о каждом разе, когда меня заставляли подчиняться его воле. Но сегодня вечером я не подчинюсь. Сегодня вечером я посмотрела на него снизу вверх со своего места у стены и улыбнулась — не сломленной улыбкой побежденной, а чем-то острым, понимающим и совершенно нераскаявшимся.

Я не сдвинулась с места.

Последовавшая за этим тишина была наэлектризована, заряжена напряжением. Стражники нервно переминались с ноги на ногу, не зная, как реагировать на мое неповиновение. Но Вален… Вален совершенно замер, его голова слегка склонилась, пока он изучал меня с новым интересом.

— Я сказал: на колени, — повторил он; его голос был тише, но почему-то опаснее.

И все же я оставалась там, где была: спина прямая, прижата к камню, серебристые глаза смотрят в его черные. Пусть он заставит меня опуститься на колени силой.

Стражникам не потребовалось дальнейших указаний: они двинулись вперед, их руки были твердыми, но не жестокими, когда они схватили меня за предплечья, подняли и потянули вперед. Мои колени ударились о каменный пол с резким звуком, но я держала голову высоко поднятой, не сводя глаз с лица Валена, пока они ставили меня в центре камеры, как подношение на алтарь.

— Оставьте нас, — сказал Вален, не отрывая от меня взгляда.

Стражники удалились с явным облегчением, их шаги эхом разносились по коридору, пока тишина снова не завладела нами.

Вален начал кружить вокруг меня; его движения были хищными и обдуманными, каждый шаг был рассчитан на то, чтобы напомнить мне о моем положении. Но я поймала себя на том, что слежу за его продвижением не с настороженным вниманием добычи, а с сосредоточенным интересом равного противника.

— Сегодня вечером, — сказал он; его голос прокатился по камере, как отдаленный гром, — ты усвоишь принципиальную разницу между неповиновением и глупостью.

Я не сводила с него глаз, пока он двигался, отказываясь опускать взгляд, несмотря на уязвимое положение, в котором оказалась.

— И в чем же разница, мой король? — спросила я; мой голос был твердым, несмотря на божественную силу, которая давила на меня со всех сторон.

Он хмыкнул, словно не был вполне готов ответить мне.

— Какая нетерпеливая. Скажи мне, моя королева, — сказал он, и это ласковое обращение было извращено во что-то насмешливое, — как ты думаешь, почему ты стоишь передо мной на коленях?

— Потому что ты бог-садист, который заводится от чужой боли?

Улыбка Валена была медленной и ужасающей, как полумесяц, восходящий во тьме его лица.

— Нет, — сказал он, возобновляя свое хищное кружение. — Ты стоишь на коленях, потому что прошлой ночью ты вела себя как бешеное животное, — он сделал паузу. — А бешеных животных, моя дорогая, усыпляют.

Угроза должна была меня напугать. Должна была пустить лед по моим венам, должна была превратить меня в дрожащее, умоляющее существо.

Вместо этого я не почувствовала… ничего.

Нет, не ничего. Я чувствовала себя живой. Ярко, опасно живой, словно кровь Валена пробудила во мне что-то, что расцветало в конфронтации, что питалось электрическим напряжением, потрескивающим между нами.

Я склонила голову, изучая его, пока он завершал еще один круг вокруг меня, его черные глаза ни на мгновение не отрывались от моего лица. Сегодня в его выражении было что-то другое — интенсивность, которая выходила за рамки его обычной расчетливой жестокости, жар, который говорил об искренней вовлеченности, а не просто о развлечении. Словно он тоже понял, что правила нашей игры в корне изменились.

— Ты укусила меня, — продолжил он; каждое слово было размеренным и точным. — На глазах у моего двора. На глазах у того, что осталось от твоего. Я предупреждал тебя вести себя хорошо, а потом ты меня укусила.

— Да, я там была, — сказала я; в моем голосе прозвучала нотка притворного раздумья. — Хотя я не припомню, чтобы ты уточнял, какого именно поведения ты ожидал.

Кружение Валена замедлилось, его внимание заострилось, как клинок, находящий свою заточку.

— Я ожидал послушания. Подчинения.

Я фыркнула.

— Твое внимание не должно было отвлекаться, если ты хотел моего полного послушания.

Вален полностью прекратил кружить, и я мысленно выругалась. Его улыбка была медленной и понимающей, когда я сердито посмотрела на него снизу вверх.

— Ах, — сказал он; его голос был полон веселья. — Я и не знал.

Я сохраняла бесстрастное выражение лица, но что-то в моем молчании, должно быть, говорило о многом, потому что его улыбка стала шире, превратившись в нечто искренне радостное.

— Неужели моя королева ревновала? — спросил он, приседая на корточки, пока мы не оказались на одном уровне; его лицо было в нескольких дюймах от моего. — Было больно видеть, как другая женщина прикасается к тому, что ты решила считать своим?

Я позволила собственной улыбке изогнуть мои губы.

— Ревновала? — повторила я. — Не льсти себе. Я была просто… раздражена нехваткой твоего внимания.

— Раздражена, — эхом отозвался Вален, его черные глаза плясали от чего-то, что могло быть искренней радостью. — Как восхитительно ты прозрачна. Скажи мне, была ли это ревность, которая заставила тебя вонзить зубы в мою плоть? Или простой животный инстинкт?

Жар залил мои щеки, но я отказалась отводить взгляд.

— Ты планируешь пытать меня, — спросила я, намеренно меняя тему с провокацией, — или пыткой является само твое присутствие?

Вален рассмеялся — богатый, искренний звук, который заполнил мою камеру, как темная музыка. Это выражение полностью преобразило его лицо, смягчив резкие углы, сделав его менее похожим на древнего бога и более похожим на человека, который нашел что-то неожиданно занимательное. Но под весельем я чувствовала нарастающее напряжение, скручивающееся, как слишком туго заведенная пружина.

Ему это нравилось. Словесная перепалка, напряженная атмосфера, то, как я отвечала на его провокации своими собственными. Впервые с момента моего пленения мы взаимодействовали как равные — хищник с хищником, тьма с тьмой. И это осознание вызвало во мне трепет.

— О, моя дорогая Мирей, — сказал он, поднимаясь с корточек, чтобы снова возвышаться надо мной. — Думаю, ты обнаружишь, что мое присутствие — наименее мучительная часть сегодняшней программы.

В его голосе звучало обещание, отягощенное смыслом, от которого мой пульс участился. Но не от страха. От предвкушения. С тем самым темным возбуждением, которое возникает, когда стоишь на краю пропасти и думаешь о падении.

— Как загадочно, — ответила я, откинув голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я буквально дрожу от нетерпения.

Глаза Валена вспыхнули от моего сарказма, но вместо гнева я увидела нечто подозрительно похожее на одобрение. Словно мое неповиновение было именно тем, на что он надеялся, именно тем, чего он от меня ждал.

— Тебе стоит дрожать, — сказал он; его голос упал до того бархатного шепота, который, казалось, резонировал в моих костях. — Потому что сегодня я дам тебе то, что ты пыталась взять без разрешения.

Он подошел ближе, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела, могла вдохнуть эту опьяняющую смесь горного воздуха, металла и чего-то более темного, что принадлежало только ему. Мои связанные руки лежали на коленях, пальцы непроизвольно сжались, когда он наклонился, снова поравнявшись со мной лицом.

— Я дам тебе свою кровь.

У меня мгновенно потекли слюнки. Воспоминание о меди и огне затопило мои чувства; божественная сущность, которую я попробовала, пропела о своем узнавании по моим венам. Мои губы слегка приоткрылись, дыхание стало поверхностным, когда тело вспомнило удовольствие от поглощения божественной силы.

И тут я услышала его — звук, который, казалось, упал прямо в мое сознание. Рык, низкий, яростный и совершенно нечеловеческий, отдающийся в моем черепе, как отдаленный гром. Звук моего бога в цепях, наблюдающего, неодобряющего и совершенно бессильного вмешаться.

Смерть. Его ярость ударила меня, как удар в грудь. Он знал, что происходит, чувствовал изменения во мне. Но его предупреждения меня больше не беспокоили, не тогда, когда обещание Валена поджигало меня.

Хотя это было любопытно. Вален не подал ни малейшего знака, что слышит гнев Смерти. Его внимание оставалось прикованным ко мне, к тому, как, должно быть, расширились мои зрачки, к быстрому подъему и опусканию моей груди. Как будто он вообще не слышал Смерть.

Рык снова эхом отозвался во мне, на этот раз более настойчиво, сопровождаемый звоном цепей о камень. Ярость Смерти давила на края моего сознания — холодная тяжесть, которая резко контрастировала с жаром, нарастающим между Валеном и мной. На какое-то мгновение мое внимание дрогнуло, потянувшись к этой знакомой темноте, к богу, который держал меня, когда никто другой этого не делал.

Этого момента отвлечения было достаточно Валену.

Его руки выстрелили, как атакующие змеи, впившись в мои плечи с силой, оставляющей синяки. Прежде чем я успела среагировать, прежде чем я даже успела осознать, что происходит, он дернул меня вперед и нанес удар.

Его зубы вонзились в изгиб моей шеи с хищной точностью, находя то самое место, где мой пульс бился сильнее всего под нежной кожей. Боль была мгновенной — острое, рвущее ощущение, которое вырвало вздох из моего горла и пустило молнии, потрескивающие вниз по моему позвоночнику.

Агония трансформировалась с захватывающей дух скоростью, боль превращалась во что-то совершенно иное. Удовольствие — чистое, расплавленное, всепоглощающее удовольствие — хлынуло сквозь меня от того места, где его зубы пронзили мою плоть. Это было похоже на то, как если бы мне в кровь ввели огонь, как если бы в меня ударила молния и я обнаружила, что электричество — это воплощенный экстаз.

Моя спина непроизвольно выгнулась, прижимая меня ближе к нему, мои связанные руки поднялись, чтобы вцепиться в кожу его рубашки. Звук сорвался с моих губ — наполовину вздох, наполовину стон, — когда волны ощущений обрушились на меня. Это было за пределами всего, что я когда-либо испытывала, за пределами любого удовольствия, которое я считала возможным. Как будто каждое нервное окончание в моем теле внезапно проснулось, как будто я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему живой.

Смутно, сквозь пелену всепоглощающих ощущений, я услышала, как Вален издал собственный звук — глубокий, первобытный стон, который провибрировал у моего горла. Этот звук послал по мне новую дрожь, и я поймала себя на том, что прижимаюсь к нему, предлагая ему больше своей шеи, отчаянно желая, чтобы он продолжал творить свою темную силу над моей податливой плотью.

Его руки обвили меня, прижимая к груди с отчаянной силой, и я чувствовала напряжение в его теле, то, как его мышцы дрожали от сдерживания. Или, возможно, от его собственного ошеломляющего ощущения. Потому что это влияло не только на меня. Я могла чувствовать его реакцию в том, как его дыхание стало рваным, в жаре, который исходил от его кожи, в собственнической хватке его рук.

Затем, с видимым огромным усилием, Вален оторвался от меня.

Я вскрикнула от внезапной потери: отсутствие его рта на моей коже заставило меня почувствовать себя неполноценной, обездоленной. Моя голова откинулась назад, шея была обнажена и, скорее всего, отмечена отпечатком его зубов, кровь стекала тонкими ручейками, сливаясь с черным шелком моего платья.

Вален сел на пятки; его грудь быстро поднималась и опускалась, пока он боролся, чтобы восстановить контроль. Его губы были испачканы моей кровью, темно-красной на бледной плоти, и, пока я смотрела, он поднял большой палец, чтобы вытереть излишки. Этот жест был почти клиническим, но затем он медленно прижал этот окровавленный большой палец к губам; его черные глаза не отрывались от моих.

От этого зрелища во мне закружился новый жар; мое тело отреагировало на интимный акт с интенсивностью, которая должна была меня пристыдить. Вместо этого я поймала себя на том, что наблюдаю с голодным восхищением, запоминая каждую деталь того, как он наслаждается моей сутью.

— Ты знаешь, — сказал он; его голос был хриплым от чего-то, что могло быть благоговением, — что происходит, когда бог и смертный обмениваются кровью?

Я попыталась заговорить, попыталась сформировать слова сквозь дымку ощущений, которая все еще затуманивала мои мысли, но смогла лишь покачать головой. Мой голос, казалось, полностью покинул меня, украденный ошеломляющим опытом поглощения божественным существом.

Вален наклонился ближе, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах своей собственной крови в его дыхании, могла видеть, как расширены его зрачки. Когда он заговорил, его слова были едва ли громче шепота, интимными, как признание любовника.

— Безумие.

Слово повисло между нами как обещание и угроза одновременно. Безумие. Цена божественной крови, цена пересечения границ между смертным и богом. Я должна была быть в ужасе. Должна была отшатнуться от последствий, от осознания того, что то, что мы только что сделали, может уничтожить остатки моего рассудка.

Вместо этого я чувствовала только потребность.

Вален, должно быть, увидел это в моем выражении лица, потому что его улыбка вернулась — острая, опасная и прекрасная. Не разрывая зрительного контакта, он поднес собственное запястье ко рту.

Его зубы были острее, чем они имели право быть, сверкая белизной, когда они впились в его собственную плоть. Темная кровь немедленно хлынула, почти черная в тусклом свете моей камеры, и металлический запах божественности наполнил воздух.

— Твоя очередь, — сказал он, протягивая мне свое кровоточащее запястье.

Я смотрела на подношение, на божественную сущность, которая свободно текла из нанесенной самому себе раны. Каждый инстинкт, которым я обладала, кричал мне отказаться, отстраниться. Что это отвратительно — хотеть попробовать его на вкус. И все же более сильный инстинкт, пробужденный его кровью, уже текущей в моей системе, толкал меня вперед.

Но прежде чем я успела сдвинуться с места, свободная рука Валена поднялась, чтобы схватить меня за челюсть с неумолимой силой. Его пальцы надавили мне на щеки, заставив мои губы разомкнуться, а затем его кровоточащее запястье прижалось к моему рту, и отступать было некуда.

Первая капля ударила мне на язык, как жидкий огонь.

Вкус был неописуемым, совсем не похожим на человеческую кровь. Сладкий, дымный и какой-то неопределимо древний, говоривший о власти, завоеваниях и прохождении эпох. Это была концентрированная божественность, чистая эссенция, дистиллированная в жидкую форму.

И это было великолепно.

Любые притворства сопротивления рухнули, когда божественная кровь залила мне рот. Я обнаружила, что жадно подаюсь вперед, мои губы смыкаются вокруг ран на его запястье, пью с отчаянным голодом. Каждый глоток посылал сквозь меня новые волны ощущений, отличные от того удовольствия, которое он мне дал, но не менее ошеломляющие. Это была трансформация, изменение на самом фундаментальном уровне, и я чувствовала, как оно воздействует на каждую клетку моего тела.

Я была потеряна. Потеряна в изысканном вкусе божественности, в том, как его кровь, казалось, пела, стекая по моему горлу. Смутно я осознавала, что другая рука Валена гладит меня по волосам, слышала одобряющие звуки, которые он издавал, пока я кормилась от него, как какой-то человеческий паразит. Но большая часть моего сознания была сосредоточена на самой крови, на том, как она заполняла пустые пространства внутри меня, о существовании которых я даже не подозревала.

Именно этого мне так не хватало. Именно этого я жаждала. И я выпью каждую каплю, которую он мне предложит, к черту последствия.

Воплощенное безумие

Вален резко отдернул запястье, вырывая свою плоть из моего отчаянного рта прежде, чем я была готова его отпустить.

Потеря была опустошительной — словно из моих легких украли воздух, словно меня вытащили из солнечного света в тень. У меня вырвался звук, в котором я едва узнала собственный голос — тихий скулеж протеста, в котором не было ни следа той достойной принцессы, которой я когда-то была.

Я инстинктивно бросилась вперед, преследуя источник этого божественного нектара, мои связанные руки потянулись к его отстраняющейся руке. Но он был уже вне моей досягаемости, уже отстранялся, чтобы наблюдать за трансформацией, которую его кровь произведет с моим хрупким смертным разумом. Раны на его запястье закрылись на моих глазах; божественная плоть срослась с нечеловеческой скоростью, оставив лишь самый слабый след того, что произошло.

— Еще, — прошептала я, мой голос был хриплым от отчаянного желания. — Пожалуйста, мне нужно…

Но тут меня ударил жар.

Он начался как тепло в груди, распространяясь наружу, словно масло, налитое на воду, текущее по моим венам с целью и силой. Это был не тот чужеродный жар, который я почувствовала, впервые попробовав его кровь на пиру — тот был легким, почти как румянец. Этот был другим. Это был огонь.

Должно быть, это и есть безумие. Вален обещал безумие.

Но это… это не было похоже на безумие. Это ощущалось как здравомыслие впервые в моей жизни. Как пробуждение от сна, в котором ты был маленьким и бессильным, чтобы обнаружить, что ты всегда был чем-то большим.

Звук вырвался из моей груди — не совсем смех, не совсем мурлыканье, но звук, который принадлежал дикому и все понимающему существу. Я почувствовала, как моя голова склонилась набок, когда я изучала Валена новыми глазами, видя его сквозь призму той трансформации, которая происходила в моих клетках.

Он был прекрасен, да. Могущественен за пределами смертного понимания. Но он также был… моим. Эта мысль осела в моем разуме с абсолютной уверенностью, словно она была вплетена в саму ткань реальности.

Мой, чтобы бросать вызов, мой, чтобы заявлять права, мой, чтобы помечать, как я сочту нужным.

Улыбка расползлась по моим губам — медленная, опасная, абсолютно уверенная. Это выражение казалось чуждым на моем лице, но в то же время абсолютно правильным, словно я всю жизнь носила маски и наконец-то показывала миру свое истинное «я».

На какое-то мгновение идеальное самообладание Валена треснуло, обнажив под собой нечто подозрительно похожее на шок. Его черные глаза слегка расширились, губы приоткрылись, словно чтобы произнести слова, которые не шли. Впервые я видела его по-настоящему удивленным, впервые его древняя уверенность пошатнулась в моем присутствии.

Это зрелище послало сквозь меня трепет триумфа, который был даже более опьяняющим, чем его кровь.

— Как… — начал он, затем остановился; его взгляд изучал мое лицо, словно ища признаки обещанного им безумия. — Как ты себя чувствуешь?

Вопрос был достаточно простым, но то, как он его задал — с искренним любопытством, а не с клиническим наблюдением, — сказало мне, что происходящее со мной не было тем, чего он ожидал. Я не торопилась с ответом, наслаждаясь тем, как его внимание с лазерной интенсивностью сосредоточилось на мне, как он слегка подался вперед, словно мой ответ мог содержать тайны вселенной.

Я посмотрела на него снизу вверх сквозь ресницы, позволяя моей новой уверенности окрашивать каждое движение, каждый вдох.

— Я чувствую, — сказала я; мой голос стал глубже, чем раньше, более хриплым от желания, — что я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне.

Слова плясали между нами — смелые, бесстыдные и абсолютно правдивые. Всю свою жизнь я прятала свои желания, извинялась за то, что чего-то хочу, притворялась, что голод — это то, что принадлежит другим людям. Больше нет. У этого нового существа, носящего мою кожу, не было терпения для такого обмана.

Улыбка Валена вернулась, но теперь она была другой — более острой, более заинтересованной, словно мои слова были ближе к его ожиданиям.

— Правда? — пробормотал он, его голос упал до того бархатного шепота, от которого мои кости гудели резонансом. — И ты считаешь, что заслуживаешь того, чтобы к тебе прикасались?

Я нарочито облизала губы, пробуя на вкус остатки его крови, наслаждаясь тем, как его глаза следили за этим движением с хищной сосредоточенностью.

— Да, — сказала я без тени стыда. Просто уверенная определенность, словно сам вопрос был абсурдным.

Жар вспыхнул в глазах Валена, когда он поднялся на ноги, снова возвышаясь надо мной.

— Насколько сильно ты этого хочешь? — спросил он, делая обдуманный шаг назад, затем еще один, увеличивая расстояние между нами. — Достаточно сильно, чтобы ползти ко мне? Умолять о том, что, по-твоему, ты заслуживаешь?

Прежняя Мирей ощетинилась бы от такого предложения, встретила бы его либо полным слез отказом, либо отчаянной покорностью. Но эта версия меня — это существо желания, силы и божественной крови — чувствовала лишь возбуждение.

Вызов в его голосе не был оскорблением, это было приглашение поиграть.

Моя улыбка стала шире, обнажив зубы, которые казались острее. Где-то вдалеке я смутно осознавала звон цепей, ярость Смерти, давящую на меня. Но теперь это казалось далеким, неважным по сравнению с огнем, горящим в глазах Валена.

Эти глаза — черные, как пустота между звездами, — казалось, светились медным светом; божественная сила проявлялась в ответ на то, что он видел в моем выражении лица.

Это было самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Я поползла к нему.

Не тем отчаянным, унизительным способом, который он предложил, а двигаясь вперед на коленях, хищно покачивая бедрами, мои связанные руки подавали грудь вперед. Я не сводила глаз с его лица, наблюдая, как меняется его дыхание, как его руки сжимаются и разжимаются по бокам, словно он боролся с желанием потянуться ко мне.

Его реакция заставила меня улыбнуться еще шире.

Когда я добралась до него, мои пальцы коснулись кожи его сапог; Вален посмотрел на меня сверху вниз с чем-то, что могло бы быть гордостью, если бы не было так насквозь пропитано злобой.

— Твой отец был бы так горд, — пробормотал он; его голос был бархатной лаской, обернутой вокруг клинка. — Его незаконнорожденная дочь ползет к самому богу, который вырезал ее семью. Скажи мне, как ты думаешь, Эльдрин сейчас смотрит из-за пределов пустоты? Как ты думаешь, он видит, во что превратилась его драгоценная родословная?

Эти слова должны были ранить меня. Должны были пустить стыд по спирали в моей груди, должны были заставить меня отшатнуться от того, что я делала, от того, чем я стала. Когда-то они могли бы довести меня до слез, могли бы заставить меня в ужасе отпрянуть от собственных действий.

Вместо этого я почувствовала, как моя улыбка становится злой.

Выражение лица казалось диким, неукротимым и совершенно нераскаявшимся. Пусть мой отец смотрит из того ада, в котором находится его душа. Пусть он станет свидетелем того, как его незаконнорожденная дочь принимает собственную тьму. Пусть он увидит, что я больше не тень, которую он прятал по углам дворца, а нечто великолепное и ужасное само по себе.

— Надеюсь, он смотрит, — сказала я; мой голос прозвучал как мурлыканье удовлетворения. — Надеюсь, он видит, к чему именно привел его выбор.

Глаза Валена вспыхнули багровым — смесь удивления и восторга, словно мой бесстыдный ответ был не тем, что он хотел спровоцировать, а чем-то лучшим. Божественная кровь в моих венах пела свое одобрение, нагревая мою кожу, пока я не почувствовала лихорадку от желания, от силы, от опьяняющей уверенности в том, что я нахожусь именно там, где мне место.

Мои связанные руки двинулись вверх, скользя по ткани его бриджей с нарочитой медлительностью. Материал был мягким под моими ладонями, согреваясь от моего прикосновения, и я чувствовала его жар сквозь преграду одежды. Мои пальцы нащупали шнуровку, которая скрепляла одежду, и я начала развязывать ее с целеустремленной решимостью.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — спросил Вален, хотя в его тоне не было настоящего удивления. Во всяком случае, он казался забавленным моей смелостью, словно ему было любопытно посмотреть, как далеко зайдет эта новая версия меня.

— А на что это похоже? — ответила я, не отрываясь от своего занятия. Шнуровка была сложной, предназначенной скорее для надежности, чем для легкого снятия, но я была терпелива. У меня было все время мира, чтобы распутать его, кусок за куском. — Я беру то, что хочу.

Мои пальцы только начали ослаблять первый узел, когда руки Валена метнулись вниз; его хватка сомкнулась на моих связанных запястьях с силой, оставляющей синяки. Внезапное ограничение послало сквозь меня разряд разочарованной потребности; мое тело протестовало против прерывания с интенсивностью, которая меня удивила.

— Нет, — сказал он; его голос был хриплым от чего-то, что могло быть его собственным едва сдерживаемым желанием. — Ты еще не заслужила привилегию получать то, что хочешь.

Я посмотрела на него снизу вверх, позволяя разочарованию ясно отразиться на моем лице. Моя нижняя губа выпятилась в преувеличенном надутом выражении, и я перенесла вес, сжимая бедра в отчаянной попытке унять боль, нарастающую между ними. Движение было инстинктивным; мое тело искало облегчения от огня, который кровь Валена зажгла в моих венах.

Это ощущение не было похоже ни на что из того, что я когда-либо испытывала — не просто физическое возбуждение, хотя оно, безусловно, было его частью, а нечто более глубокое. Нечто, что ощущалось как голод, сила и отчаянная нужда, сплетенные воедино в одну всепоглощающую мощь. Как будто каждое нервное окончание в моем теле подожгли, как будто я горела изнутри от желания.

— Пожалуйста, — прошептала я; слово сорвалось с губ прежде, чем я смогла его остановить. Не сломленная мольба жертвы, а требование того, кто точно знает, чего хочет, и теряет терпение от отказов. — Ты мне нужен. Мне нужен твой член на моем языке, я хочу чувствовать, как твои кольца впиваются мне в горло, — я выдохнула, придвигаясь ближе к нему. — Пожалуйста.

Хватка Валена на моих запястьях стала крепче, и когда я посмотрела на его лицо, то увидела, что его зрачки расширились так, что по краям оставались видны лишь тонкие кольца черной радужки. Его дыхание стало поверхностным, контролируемым, словно он боролся с собственными силами, действовавшими между нами.

— С чего бы, — спросил он; его голос упал до того опасного шепота, который, казалось, резонировал в самых моих костях, — мне доставлять тебе такое удовольствие? Ты изысканна в своем отчаянии, моя королева. Абсолютно великолепна.

Похвала пустила сквозь меня новую волну жара, и я поймала себя на том, что еще сильнее подаюсь навстречу его хватке. Мое тело, казалось, обрело собственную волю, с готовностью откликаясь на его слова, его прикосновения, его присутствие.

— Я сделаю что угодно, — выдохнула я; слова прозвучали одновременно как обещание и угроза. — Что угодно, что ты захочешь. Только пожалуйста…

Я осеклась, не в силах точно сформулировать, о чем именно я умоляла. О прикосновении? О разрядке? О большем количестве его божественной крови? Все это казалось одинаково необходимым, одинаково срочным. Огонь в моих венах становился сильнее с каждым мгновением, требуя удовлетворения в любой форме, которую он был готов предоставить.

Вален склонил голову набок, изучая меня с сосредоточенным вниманием ученого, рассматривающего особенно увлекательный образец, прежде чем его рука легла на мою щеку: прикосновение было электрическим для моей сверхчувствительной кожи.

— Посмотри на себя, — пробормотал он почти про себя. — Посмотри, во что ты превратилась.

Я повернулась лицом к его ладони; губы скользнули по его коже без моего сознательного намерения. У него был вкус соли, зимы и чего-то металлического, что вновь разожгло огонь в моих венах. У меня вырвался стон, звук был неузнаваем как мой собственный.

— Ненасытная, — заметил Вален, очерчивая большим пальцем мою нижнюю губу. — Испорченная, — его голос стал ниже, грубее. — Как мило ты смотришься на коленях ради меня. Прекрасная, с моей кровью на твоих губах.

Он наклонился, не сводя с меня глаз, пока его язык медленно, нарочито скользил по моему окровавленному рту. Контакт был электрическим, посылая ударные волны удовольствия, расходящиеся по всему моему телу. Я не смогла сдержать вырвавшийся у меня вздох; мои связанные руки отчаянно цеплялись за воздух между нами, когда мое тело само по себе выгнулось ему навстречу.

Его вкус задержался — медь, божественность и нечто более темное, что говорило о древней силе. Мои губы приоткрылись еще шире, ища большего, изголодавшись по всему, что он мне даст. Но Вален удерживал мое лицо неподвижным, его улыбка ширилась от моего разочарования.

— Какая жадная, — пробормотал он в мои губы, его дыхание смешалось с моим. — В отчаянии даже из-за крошечного глотка.

Его слова должны были стать последним унижением, но они послали сквозь меня еще одну волну расплавленного желания. Я отчаянно терлась бедрами друг о друга, ища облегчения от нарастающего давления.

— Ты бы позволила мне взять тебя прямо здесь? — продолжил Вален, его голос становился все более хриплым с каждым словом. — В этом грязном подземелье, на этих холодных камнях, где бы я ни захотел?

Пока он говорил, что-то изменилось в его глазах. Они начали трансформироваться, цвета просачивались, как масло сквозь воду. Чернота отступала от белых краев, а красный — глубокий и насыщенный, как артериальная кровь, — заполнял его радужки. Это Вхарок смотрел на меня — не смертный король, которым он притворялся, а бог крови и доминирования во всем своем ужасающем великолепии.

Это пустило сквозь меня трепет чистого желания, настолько сильный, что я громко ахнула.

— Да, — прошептала я; мой голос был немногим больше, чем выдох. — Где угодно. Как угодно.

На задворках моего сознания загремели цепи — далеко, но яростно. Голос Смерти поднялся, как ветер в моих костях: безмолвный гром протеста, прорвавший божественную пелену на один удар сердца… а затем исчез, поглощенный голодом внутри меня.

Хватка Валена болезненно сжалась, его пальцы впились в мою челюсть с силой, оставляющей синяки, заставляя все мое внимание вернуться к нему.

— Я мог бы взять тебя прямо сейчас, — сказал он, понизив голос до грубого шепота. — И ты бы еще поблагодарила меня за это.

Я отчаянно закивала, желая дать ему понять всю глубину моей нужды. Он был нужен мне. Мне нужна была разрядка. Мои связанные руки поднялись, ища контакта с любой частью его тела, до которой я могла дотянуться.

Его большой палец прижался к моим губам, и без всяких сознательных мыслей я приоткрыла их, беря его палец в рот.

Его вкус взорвался на моем языке — соль, сила и нечто неопределимо божественное, от чего все мое тело загудело узнаванием. Сначала я нежно посасывала, затем, ухмыльнувшись, распластала язык и медленно лизнула от основания его большого пальца к кончику, щелкнув по подушечке пальца так же, как я сделала с его пирсингом в ночь нашей свадьбы.

Дрожь пробежала по всему его телу, его осторожный контроль треснул ровно настолько, чтобы позволить мне увидеть скрытое под ним желание. Его дыхание сбилось, свободная рука сжалась в кулак, и на мгновение его божественное самообладание полностью исчезло.

Он хотел этого. Хотел меня. Несмотря на все его игры, жестокость и расчетливую дистанцию, он был так же невосприимчив к тому, что нарастало между нами, как и я.

Мне нужна была разрядка, и нужна была прямо сейчас.

Внезапно всплеск божественного огня пронесся по моим венам, более интенсивный, чем все, что было раньше. Это не был теплый, разливающийся жар трансформации. Это было всепоглощающее, ошеломляющее лесное пламя, которое угрожало выжечь все, чем я была, и оставить после себя только первобытную потребность. Я узнала его немедленно.

Это было безумие, цена за общую кровь, которую обещал Вален.

Но узнавание никак не притупило его силу, никак не помогло мне сопротивляться тому, как оно срывало последние остатки контроля, за которые я цеплялась.

Все мое тело дрожало от его силы, мышцы скручивались от напряжения, требовавшего разрядки. Боль между бедрами стала невыносимой, грызущий голод, который затмил все остальные ощущения. Кожа казалась слишком тесной, гиперчувствительной к каждому дуновению воздуха, к каждому шороху шелка по плоти. Даже ошейник на моем горле стал источником сводящего с ума трения: с каждым вдохом он сдвигался по коже, пылавшей неестественным жаром.

Я пыталась сохранить хоть какое-то подобие контролируемого соблазнения, которое я плела вокруг него, пыталась удержаться за ту хищную уверенность, которая казалась такой правильной всего пару минут назад. Но божественная сущность, курсирующая в моем организме, имела другие планы. Она хотела движения, действий, немедленного удовлетворения каждого темного импульса, который накапливался со времени нашей первой встречи.

Мой рот отпустил его большой палец с влажным звуком, и прежде, чем он успел среагировать, я бросилась вперед.

Движение было чистым инстинктом, движимым потребностью настолько фундаментальной, что она полностью обходила сознание. Мои связанные руки отчаянно потянулись к нему. Мне нужны были его прикосновения, его кожа на моей, его сила, вливающаяся в меня, пока эта ужасная боль наконец не найдет свою разрядку.

Но Вален был быстрее.

Его руки метнулись, чтобы схватить меня за шею, сдерживая меня с силой, которая напомнила мне о том, кто он есть на самом деле — не смертный король, которым он притворялся, а бог, чья сила затмевала все, на что я могла бы надеяться. Разочарование от того, что меня остановили, что мне с такой отчаянной срочностью отказали в том, что мне было нужно, вырвало из моего горла звук: наполовину рык, наполовину всхлип.

— Ты забываешься, — прошипел Вален, притягивая меня к себе; его лицо было в дюймах от моего. Достаточно близко, чтобы я могла почти попробовать на вкус его дыхание. — Это я решаю, когда к тебе прикасаются. Я решаю, когда тебя трахают. Я решаю, когда тебе разрешено дышать.

— Пожалуйста, — выдохнула я, напрягаясь в его хватке. Если бы только я могла подобраться немного ближе. — Я не могу… Мне нужно…

Слова растворились в бессвязном крике, когда еще одна волна ощущений обрушилась на меня, и мои колени подогнулись от ее силы. Зрение по краям затуманилось, мир сузился до тех пор, пока не осталось ничего, кроме лица Валена и ужасающей, грызущей пустоты, которую могло бы заполнить его прикосновение. Я тонула в желании, задыхалась от собственной страсти, и он был единственным источником воздуха.

Его хватка немного сжалась, и на краю моего зрения заплясали звезды. Нехватка воздуха в сочетании с ядом внутри меня послала волны головокружительных ощущений прямо в мой центр. Каждый удар сердца пульсировал между моими бедрами, неумолимой, пульсирующей болью, требовавшей удовлетворения.

— Пожалуйста, — прошептала я одними губами: слово было беззвучным из-за пережатых дыхательных путей.

Прежде чем в глазах успело потемнеть, его хватка ослабла ровно настолько, чтобы позволить мне сделать неглубокий вдох, и я втянула воздух в горящие легкие. Но мне было нужно, чтобы он был внутри меня, больше, чем мне был нужен воздух. Мне нужны были его губы, его член, его кровь.

— Мне нужно…

— Что тебе нужно, — перебил Вален, снова усиливая хватку, — так это идти к ноге, как зверь, которым ты стала, — его другая рука поднялась, чтобы убрать прядь волос с моего лица: мимолетное прикосновение послало искры по моей коже.

На один вдох, может, на два, я замерла. Какой-то глубоко запрятанный инстинкт отреагировал на власть в его голосе, на давление его руки, на скрытую угрозу. Моя грудь вздымалась от быстрого, поверхностного дыхания, но я не двигалась. Не сопротивлялась. Просто смотрела на него глазами, которые, я знала, должны были быть дикими, расширенными, отчаянными.

Это была его минутная победа — секунда покорности, которая, казалось, безмерно его обрадовала. Его хватка на моем горле слегка ослабла, его большой палец продолжил сводящую с ума ласку по моей челюсти.

— Хороший маленький зверь, — пробормотал он, и эти слова должны были привести меня в ярость, должны были вернуть меня к самой себе.

Вместо этого они сломали тот хрупкий контроль, что еще оставался.

Я снова бросилась вперед, используя слабину, которую он мне дал, и на этот раз мои зубы нашли свою цель — то же самое место на его шее, куда он укусил меня, уязвимое соединение горла и плеча. Я сильно прикусила, почувствовав вкус соли и чистого пота, а затем горячий медный всплеск крови, когда мои зубы прорвали кожу.

Звук вырвался из него — наполовину рык, наполовину стон — когда его руки поднялись, чтобы схватить меня за плечи с сокрушительной силой. Он с силой оторвал меня от своей шеи; мои зубы протащились по его коже, не желая отпускать свою добычу. Кровь испачкала его воротник, его шею, мои губы. Вид этого, вкус, все еще покрывающий мой язык, еще больше свел меня с ума.

Одним плавным движением Вален развернул меня и впечатал в холодную каменную стену камеры. Мои связанные руки оказались зажаты между моей грудью и стеной, посылая осколки боли к плечам, но в моем невменяемом состоянии даже это воспринималось как удовольствие. Его тело прижалось к моему сзади: одна рука впуталась в мои волосы, другая вцепилась в мое бедро, удерживая меня на месте.

Я чувствовала твердую длину его возбуждения, прижимающуюся ко мне сквозь одежду, свидетельство того, что его контроль был не таким полным, как он притворялся. Осознание этого пустило по мне еще одну волну расплавленного жара, и я прижалась к нему в ответ, бесстыдная в своей нужде.

— Хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь? — прошипел Вален мне в ухо, его горячее дыхание обжигало мою кожу. — Трахнул тебя у стены подземелья?

— Да, — выдохнула я, находясь по ту сторону стыда, по ту сторону всего, кроме отчаянной потребности освободиться от пожирающего меня огня. — Пожалуйста, Вален.

Его хватка на моих волосах усилилась, оттягивая мою голову назад, чтобы обнажить мое горло. Я почувствовала, как его зубы царапнули нежную плоть прямо над ошейником — не укус, просто угроза: обещание и предупреждение. Мое тело содрогнулось в предвкушении, каждое нервное окончание ожило от отчаянного желания.

Затем он резко отступил. Внезапное отсутствие его тела рядом с моим ощущалось так, словно он вырывал вены из моей кожи. Я повернулась к нему, с дикими глазами и приоткрытыми губами.

— Стража! — голос Валена прорезал мое отчаяние, резкий и властный. — Сейчас!

Слово «стража» проникло сквозь пелену безумия ровно настолько, чтобы вызвать вспышку ярости наряду со всепоглощающей нуждой. Он звал на помощь. Звал других, чтобы они усмирили меня, не дали мне того, что я хотела, в чем нуждалась. Это предательство заставило ярость смешаться с божественным огнем в моих венах, создав нечто еще более опасное, чем чистая похоть.

И когда я услышала звук бегущих шагов, понимая, что мое окно возможностей закрывается, я снова качнулась к Валену, отчаянно пытаясь сократить расстояние между нами. Он легко поймал меня, твердо уперев одну руку в центр моей груди, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. Это прикосновение было одновременно мукой и облегчением: его ладонь жгла сквозь тонкий шелк, ставя клеймо на моей коже.

— Будешь вести себя хорошо, — спросил он низким и опасным голосом, — или мне нужно приказать полностью тебя связать?

Прежде чем я успела ответить — прежде чем я успела решить, какой из вариантов может приблизить меня к тому, чего я жаждала, — дверь камеры распахнулась. Вбежали трое моих стражников, их глаза расширились от увиденной сцены.

Вален сделал большой шаг назад; его руки оторвались от моей груди, словно я его обожгла. Внезапная потеря контакта заставила меня пошатнуться вперед, но стражники были уже там — их руки схватили меня за предплечья, удерживая вдали от объекта моей одержимости.

— Нет! — слово вырвалось из моего горла криком чистого разочарования. Они не могли забрать его у меня, только не сейчас, не тогда, когда я была так близка к тому, чтобы получить необходимое. Я бросила свой вес против их хватки, выкручиваясь и сопротивляясь с отчаянием, которое удивило даже меня.

Лицо старшего стражника было мрачным, но не недобрым, когда он усилил хватку на моей левой руке.

— Тише, Ваше Высочество, — пробормотал он: старый титул сорвался с языка по привычке. — Тише.

Но не было ничего тихого в огне, пылающем в моих венах, ничего спокойного в том, как божественное безумие сорвало с меня все цивилизованные порывы, которыми я обладала. Мне были нужны прикосновения Валена, как нужен был воздух, а они мне в этом отказывали.

Я откинула голову назад со всей силой, какую только смогла собрать. Удар принес немедленное удовлетворение — череп встретился с хрящом с влажным хрустом, который послал вибрации по всей моей голове.

Самый молодой стражник — мой милый, юный стражник, чье лицо я уже успела перекроить, — издал вопль боли. Свежая кровь брызнула на каменный пол, когда его нос сломался во второй раз, а его хватка на моей правой руке ослабла ровно настолько, чтобы я смогла частично вырваться.

— Блядь! — выругался он; одна рука взлетела к его разбитому лицу, в то время как другая изо всех сил пыталась удержать меня. — Она сломала его!

На мгновение — сладкая победа. На мгновение я подумала, что действительно смогу вырваться из их рук, смогу добраться до Валена прежде, чем они меня остановят. Но средний стражник уже двигался на помощь своему раненому коллеге, а хватка старшего на моей левой руке была подобна железу.

Они потащили меня назад, прочь от Валена, прочь от облегчения, которого я жаждала каждой фиброй своего существа.

— Вален! — закричала я; его имя было на моих губах одновременно и проклятием, и молитвой. Я вырывалась в их руках, умоляя дикими, отчаянными глазами. — Не оставляй меня так. Пожалуйста.

Вален стоял вне досягаемости, наблюдая за хаосом с выражением лица, застрявшим между весельем и чем-то более темным, более голодным.

— Мой король, — сказал старший стражник Валену, — что вы прикажете нам с ней делать?

Вален ответил не сразу. Он стоял, глядя на мою борьбу, рассеянно касаясь раны от укуса на шее; его глаза ни на секунду не отрывались от моих.

— Мой король? — снова окликнул его стражник; в его тоне явно слышалась неуверенность.

— Держите ее, — наконец сказал Вален странно отстраненным голосом. — Просто… держите ее.

Тогда я это увидела — истончение его контроля, видимое в легкой дрожи его рук, в напряжении вокруг глаз, в том, как он, казалось, боролся за то, чтобы сохранить дистанцию между нами. Легкое мерцание оттенка его кожи. Бог был теперь ближе к поверхности: Вхарок рвался против оков человеческой формы Валена.

Вален подошел ближе. Я потянулась к нему, каждая фибра моего существа тянулась к тому, что мог дать только он.

Его рука метнулась вперед, пальцы впутались в мои волосы, откинув мою голову назад, чтобы обнажить горло над ошейником. Острая боль пустила по моему телу разряд извращенного удовольствия, исторгнув стон с моих губ.

— Хочешь меня, принцесса? — голос Валена был немногим больше хрипа, его дыхание обжигало мое обнаженное горло. — Будешь ползать передо мной, умолять меня, отдашь все, чем ты являешься, ради минутного облегчения?

— Да, — выдохнула я; признание было вырвано из какого-то первобытного места по ту сторону стыда. — Пожалуйста.

— Видишь, кто ты? — спросил Вален; его голос был опасным мурлыканьем в мое ухо. — Во что ты превратилась? — его хватка на моих волосах стала крепче, посылая новые искры боли-удовольствия вниз по позвоночнику.

Мне было все равно. Мне было все равно, как я выгляжу. Мне было плевать на стражников, на мое достоинство и вообще на все, кроме сжигающей меня потребности. Я повернула свое лицо к его, ища его рот своим ртом: по ту сторону стыда, по ту сторону здравого смысла.

Вален отшатнулся прямо перед тем, как наши губы могли встретиться; в его глазах вспыхнуло что-то похожее на триумф, смешанный с неохотой.

— Наслаждайся ночью, моя королева, — промурлыкал он; в его голосе слышался грубый смех. — Надеюсь, я буду преследовать тебя во снах так же часто, как ты — меня.

С последним, пренебрежительным жестом он отпустил мои волосы и отступил. Потеря контакта была похожа на то, как если бы меня окатили ледяной водой; из моего горла вырвался крик протеста.

— Разрежьте ее путы, — приказал он старшему стражнику. — Затем оставьте ее. К утру это пройдет.

Стражник замешкался.

— Сир, в таком состоянии…

— Она не причинит себе вреда, — перебил Вален, по-прежнему не сводя с меня темного, интенсивного взгляда. — Прямо сейчас она хочет только одного, и ей нужно, чтобы я это облегчил.

Жестокая правда его слов пустила сквозь меня еще одну волну отчаянной нужды. Я снова рванулась к нему, но хватка стражника была твердой.

Вален повернулся, чтобы уйти; его движения были плавными и контролируемыми, несмотря на видимые свидетельства его возбуждения и кровь, все еще пачкавшую его воротник.

— Вален! — закричала я ему вслед, мой голос сорвался на его имени. — Не оставляй меня так! ВАЛЕН!

Он остановился в дверях, оглянувшись через плечо с улыбкой, которую я не могла прочесть: отчасти жестокой, отчасти напоминающей сожаление. — Это был твой урок о разнице между неповиновением и глупостью, принцесса. В следующий раз, когда вонзишь зубы в мою плоть, помни о последствиях.

Его смех эхом отозвался в коридоре — звук, который в нормальных обстоятельствах привел бы меня в ярость, но сейчас лишь усилил отчаянную нужду, царапающую мои внутренности.

— Трус! — закричала я вслед его удаляющейся фигуре. Когда он не вернулся, я снова опустилась до мольбы. — Нет, Вален, пожалуйста. Пожалуйста, вернись, мой король. Пожалуйста!

Но он не обернулся, не обратил внимания на мои слова. Его шаги удалялись в том же размеренном темпе, что и при его появлении, словно ничего не изменилось, словно он только что не зажег в моих венах огонь, который грозил поглотить все, чем я когда-то была.

— Проклятье, девчонка, замри, — прорычал средний стражник, изо всех сил стараясь удержать меня. — Он ушел. Все кончено.

Я сдулась; мое рваное дыхание пронизывало наступившую тишину. Я едва заметила, как старший буркнул приказ своему младшему товарищу, который все еще сжимал кровоточащий нос. Быстрыми, эффективными движениями стражник достал нож и перерезал веревку, связывавшую мои запястья, а затем попятился к двери, таща за собой раненого товарища.

Дверь камеры захлопнулась; замок повернулся с последним, убийственным щелчком. Я осталась одна: с огнем в венах, отчаянной потребностью, не находившей выхода, и с сохраняющимся на языке привкусом крови бога.

О божественном вмешательстве

Мое тело не понимало, что оно не получит того, чего так жаждет, что Вален ушел, что облегчение не наступит.

Огонь, который он зажег своей кровью, бушевал во мне — расплавленная река, которая обжигала каждое нервное окончание, скапливалась в моем центре и оставляла меня опустошенной и изнывающей от боли. Я побрела к углу, ближайшему к моему предвестнику; ноги подогнулись подо мной, и я сползла по холодному камню, приземлившись неизящной грудой разорванного шелка и дрожащих конечностей.

Мне было некомфортно. Так некомфортно.

Мое горло саднило от того, что я кричала имя Валена, запястья были в синяках от пут и последующей борьбы. Я прижалась щекой к холодной каменной стене, ища облегчения от жара, который пожирал меня изнутри. Это не помогло. Ничего не помогало. Голод, охвативший меня, когда зубы Валена прорвали мою кожу, продолжался — грызущая пустота, требовавшая заполнения.

Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди, крепко обхватив их руками, словно могла физически сдержать бушующий внутри меня водоворот. Платье прилипло к покрытой потом коже, каждое прикосновение ткани к сверхчувствительным нервам посылало сквозь меня новые волны нежеланного возбуждения. Я горела, пожираемая изнутри потребностью настолько первобытной, что она выходила за пределы мысли.

— Остановись, — прошептала я собственному телу; слово упало в темноту, как камень. — Пожалуйста, остановись.

Но безумие не слушало. Ему было плевать на мои мольбы, мой стыд, мое быстро возвращающееся осознание того, что я наделала — как я вела себя перед Валеном и стражниками.

Звук вырвался из моего горла — не совсем крик, не совсем всхлип, что-то дикое и разочарованное, что эхом отразилось от каменных стен моей тюрьмы. Я подалась вперед, прижавшись лбом к холодному полу, руки царапали камень, словно я могла прокопать себе путь наружу, прокопать путь к нему.

Голод не утихал. Если уж на то пошло, он становился только хуже. Превращался в грызущую пустоту, которая пожирала меня изнутри, зуд под кожей, который невозможно было почесать. Мои бедра дрожали от его силы, мой центр ныл от потребности, у которой не было выхода, не было разрешения.

Кровь Валена высыхала на моем подбородке, отслаивалась, но ее вкус оставался во рту, на языке — постоянное напоминание о том, что произошло между нами. О том, что было пробуждено. О том, что осталось неисполненным.

Я хотела его ненавидеть. Мне нужно было его ненавидеть. Он низвел меня до этого дрожащего, нуждающегося существа, управляемого импульсами, которых я не понимала. Он отнял у меня все — мою семью, мою свободу, мое достоинство, а теперь, казалось, и само мое чувство собственного достоинства.

И все же, даже когда эти мысли формировались, я тосковала по нему. Воспоминание о его зубах в моей плоти, о его руке на моем горле, о его теле, прижатом к моему, пускало сквозь меня новые волны жара, и я не могла найти в себе волю отрицать это.

Я думала, что знала желание раньше. Думала, что понимала нужду, потребность, тоску. Но это… это было нечто совершенно иное. Это было поглощение, одержимость, безумие. Оно жгло мои нервы, как лесной пожар, скапливалось расплавленным металлом между бедер, пульсировало в венах с каждым ударом сердца. Укус на моей шее ощущался как клеймо, связь, которая не была разорвана уходом Валена, канал, через который продолжал литься этот ужасный голод.

Так вот в чем заключалась истинная месть Валена? Не физическая боль или одиночное заключение, которые он причинял мне последний месяц, а то, что он низвел меня до существа чистой нужды, сорвав все остатки достоинства и контроля, оставив меня корчиться в одиночестве в темноте с голодом, который невозможно было утолить?

Особенно злобная волна желания обрушилась на меня, вырвав надломленный крик с моих губ, когда мои пальцы скользнули между бедер. Но как только я достигла своего центра, все словно онемело, не позволяя мне найти собственную разрядку, в то время как отчаяние все еще пульсировало во мне. Это он имел в виду? Что мне нужен он, чтобы принести облегчение?

Я с криком ударила кулаком по каменному полу, приветствуя острую боль, пронзившую мою руку, нуждаясь в любом ощущении, которое могло бы перекрыть сводящую с ума боль между бедрами.

Это не сработало. Ничего не работало.

Если крови, поющей в моих венах, нельзя было отказать, и если Вален не даст мне то, что мне нужно, я найду другой способ получить свое облегчение.

— Смерть.

Это был едва слышный шепот, надломленный и отчаянный, даже недостаточно громкий, чтобы выйти за пределы моей собственной сжавшейся фигуры. Но это было все, что у меня осталось — эта хрупкая связь с кем-то, с кем угодно, кто не был Валеном.

Я прижалась лбом к земле, закрыв глаза, когда при одной только мысли о его имени по мне прокатилась еще одна волна жара.

— Предвестник, — снова прошептала я, на этот раз громче, имя прозвучало как мольба. — Пожалуйста.

Я не знала, о чем просила. О компании в моем стыде? Об избавлении от этой муки? О милосердии забвения? Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме отчаянной необходимости не оставаться наедине с огнем, пожирающим меня изнутри.

— Смерть, — позвала я еще раз; голос сорвался на единственном слоге. — Пожалуйста… помоги мне.

— Значит, она все-таки зовет меня, — голос Смерти прогремел сквозь темноту: сдержанный, разочарованный и ужасающе интимный. Казалось, он доносится отовсюду сразу — от стены позади меня, из теней моей камеры, изнутри моего собственного разгоряченного разума. — Какие милые звуки ты издавала для него. Мне особенно понравилось, как ты умоляла. Так откровенно. Так отчаянно. Почти занимательно в своей деградации.

Я прикусила губу, чтобы сдержать стон от интимности в его голосе, еще сильнее прижимаясь лбом к камню. Боги, неужели он всегда так звучал? Его голос был таким глубоким, таким чувственным, даже с пронизывающим его гневом. Мне пришлось впиться пальцами в ладонь, чтобы не потянуться между ног.

— Ну, ну, маленький олененок. Не стесняйся. Ты звала меня, помнишь? Три раза. Весьма настойчиво, — он хмыкнул; звук ударил прямо туда, где мне требовалась разрядка. — Ты что-то хотела?

Мое тело отреагировало на его слова: новая волна жара пульсировала во мне, оседая низко в животе. Я сдержала скулеж, сжимая бедра в тщетной попытке унять боль.

— Нет? — спросил Смерть; в его тоне звучала притворная забота. — Жаль. Я надеялся посмотреть, не будешь ли ты умолять меня об этом.

Я прижала кулаки к глазам, словно могла физически заблокировать желание, которое грызло мой рассудок, как изголодавшийся зверь. Его голос — голос Смерти — прорезал мою защиту: каждый слог был острым, как клинок, и сладким, как грех. Я хотела ударить его за этот тон, за веселье, которое капало ядом с его слов, в то время как я заживо сгорала в собственной коже.

Но я не могла. Только не тогда, когда он мог предложить хотя бы малейший шанс на облегчение.

— Заставь это прекратиться, — прошептала я; слова вырывались сломленными и обнаженными. Моя гордость лежала вокруг меня в клочьях, такими же изодранными, как шелковое платье, прилипшее к моей покрытой потом коже. — Пожалуйста, мой предвестник. Заставь это прекратиться.

Тишина, последовавшая за моей мольбой, затянулась. Я чувствовала, как его внимание заостряется, фокусируясь на мне сквозь разделявший нас камень. Когда он наконец заговорил, его голос изменился — по-прежнему насмешливый, да, но с подтекстом чего-то напряженного, чего-то более голодного.

— И как же, — спросил Смерть, — ты бы хотела, чтобы я заставил это прекратиться, маленький олененок? — от этого вопроса у меня перехватило горло в предвкушении. — Я прикован в этой камере, как ты заперта в своей. Я не могу прикоснуться к тебе.

Очередная волна жара обрушилась на меня, более интенсивная, чем предыдущая. Моя спина непроизвольно выгнулась, гортанный крик сорвался с губ прежде, чем я смогла его проглотить. Звук эхом разнесся в темноте: сырой, животный и глубоко, глубоко постыдный.

— Мне все равно как, — выдохнула я, впиваясь ногтями-полумесяцами в ладони. — Просто… что угодно. Поговори со мной. Отвлеки меня. Избавь меня от страданий. Мне все равно.

Низкий, разочарованный звук прокатился по камню.

— И что же ты хочешь, чтобы я сделал? — пауза, отягощенная сдержанностью. — Я предупреждал тебя о безумии, которое постигает смертных, когда божественность касается их губ. А кровь Вхарока? Выпитая прямо из вены? — он цокнул языком.

Упоминание о Валене — о Вхароке — пустило сквозь меня еще один импульс отчаянной нужды. Я прикусила губу так сильно, что прокусила кожу, пытаясь сосредоточиться на этой маленькой боли, а не на огромной, всепоглощающей боли между бедрами.

— Не надо, — прошипела я. — Не произноси его имя. Не… — мой голос сорвался на волне потребности настолько сильной, что мое дыхание вырывалось глубокими толчками. — Если ты действительно тот, кем себя называешь, если ты действительно бог, то ты легко можешь положить конец этой пытке. Ты можешь помочь мне.

—Еслия действительно тот, кем себя называю? — повторил он; его голос стал опасно тихим. — Ты все еще сомневаешься во мне? Ставишь под сомнение мою божественность?

Разочарование захлестнуло меня: горячее, острое и внезапное. Я ударила ладонью по каменной стене: жжение от удара ничуть не отвлекло от более глубокой, более настойчивой боли.

— Тогда докажи это! — прорычала я; мне уже было все равно, как я звучу, все равно на все, кроме неумолимой, сводящей с ума нужды. — Если ты бог, тогда сделай что-нибудь божественное и закончи эти мучения. Или эти цепи сделали тебя абсолютно бесполезным?

Температура в моей камере, казалось, мгновенно упала на десять градусов. Воздух сгустился, давление на барабанные перепонки нарастало, пока они не заболели от него. Когда Смерть снова заговорил, его голос больше не был просто голосом — это был грохот земли, сдвигающейся под горами, тишина между ударами сердца, пустота, которая ждет в конце всего сущего.

— Будь очень осторожна в своих желаниях, Мирей, — мое имя в его устах было чем-то запретным, заклинанием, проклятием. — Есть цены, которые ты не готова заплатить.

Я вздрогнула; какая-то далекая, рациональная часть меня осознавала опасность в его словах. Но эта часть тонула в море отчаяния, которое стало всем моим существованием.

— Я не верю, что ты можешь сделать что-то, чтобы помочь мне, с цепями или без, — сказала я; слова выходили горькими, как желчь. — Если бы мог, ты бы уже это сделал. А вместо этого ты сидишь там и насмехаешься над моими страданиями.

Цепи зазвенели о камень; этот звук был оглушительным в тишине, последовавшей за моим обвинением. На мгновение я подумала, что он может вообще не ответить. Затем из-за стены донесся звук — рык настолько низкий, настолько стихийный, что, казалось, он вибрировал в самом фундаменте подземелья.

— Ты понятия не имеешь, что яхотел быс тобой сделать.

Слова скользнули в мое сознание, как змеи, обвиваясь вокруг моих мыслей, вонзая ядовитые клыки в то, что осталось от моего рассудка. Его голос снова изменился, опустившись до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, резонируя вместо этого прямо в моих костях.

— Как бы я «заставил это прекратиться», как ты выразилась, — каждое слово произносилось с осторожной, размеренной точностью, словно он давал мне мельком взглянуть на что-то опасное, что-то священное. — Если бы эти цепи были разорваны, если бы эта стена между нами обратилась в пыль… я бы показал тебе истинное значение божественного вмешательства.

Я еще сильнее прижалась лбом к камню, словно могла каким-то образом расплавить его, словно достаточное давление могло приблизить меня к существу по ту сторону.

— Расскажи мне, — прошептала я едва слышными словами. — Расскажи мне, что бы ты сделал.

Пауза. Воздух в моих легких, казалось, кристаллизовался; время остановилось, пока я ждала его ответа. Когда он прозвучал, к его голосу вернулась часть контроля, хотя опасная грань осталась.

— Я бы забрал порчу Вхарока из твоих вен и заменил ее своей, — признание выплыло наружу, как тайна, вытащенная из глубин древнего моря. — Я бы стер его прикосновения из твоей памяти, пока ты не помнила бы ничего, кроме моих рук на твоей коже. Я бы заставил тебя забыть его имя, маленький олененок. Я бы заставил тебя кричать мое.

Свежий жар хлынул сквозь меня от его слов, но теперь он был другим: не только кровь Валена пела в моих венах, но и что-то новое. Что-то, что откликалось на голос Смерти, на его обещания, на темный голод, окрашивавший каждое его слово.

— Сделай это, — прошептала я, отбрасывая последние крохи своей гордости. — Пожалуйста, мой предвестник, я больше не могу этого выносить.

Стон — не от раздражения, а от принятия решения — прошелестел сквозь камень.

— Да будут прокляты души, хорошо.

Волна триумфа пронзила меня. Он сдавался.

— Но знай вот что, — продолжил он, — если я помогу тебе, пути назад не будет. То, что начнется здесь, нельзя будет отменить.

Я почти рассмеялась над этим. Как будто был какой-то путь назад от того, что уже со мной сделали, как будто я уже не была трансформирована до неузнаваемости.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он; его голос внезапно стал резким. — Не понимаешь. Но поймешь, — еще одна пауза, наполненная эхом древней сдержанности. — Ты не должна думать о нем, жаждать его, пока я облегчаю твои страдания.

Мое сердце колотилось в груди; предвкушение, страх и отчаянная потребность сплелись воедино так, что я не могла отделить одно от другого.

— И что я должна делать?

— Если ты хочешь, чтобы безумие прекратилось, — пробормотал Смерть, — оно должно быть поглощено более сильным безумием. — Шуршание цепей, едва уловимое смещение тела, придвигающегося ближе к стене, разделявшей нас. — Поднеси палец ко рту. Укуси, пока не пойдет кровь.

Я не колебалась. Без малейшей паузы на раздумья или мысли о последствиях я поднесла указательный палец к губам и сильно прикусила. Медный вкус собственной крови залил рот: странно утешающий в своей знакомости. Маленькая точка боли посреди огромного моря потребности.

— А теперь, — продолжил Смерть; его голос упал до того шелкового шепота, который, казалось, касался моей кожи напрямую, — дай его мне.

Я просунула руку сквозь прутья решетки, пододвигая ее как можно ближе к его камере. Вытянувшись так далеко, я больше не могла видеть кровь, бисеринками выступающую на кончике пальца — мое крошечное багровое подношение во тьме.

На мгновение ничего не происходило. Затем я почувствовала это — прикосновение его кожи к моей: едва уловимое, и тут же исчезнувшее. Я подумала, что это его палец, скользящий по всей длине, собирающий пролитую мной кровь.

Из его камеры донесся звук — стон настолько глубокий, что по моей спине побежали новые мурашки. Звук существа, пробующего на вкус что-то запретное, что-то опасное, что-то изысканное.

— Твой вкус, — пробормотал он; его голос был хриплым от чего-то, что я не могла назвать. — Будь проклята судьба.

— Все в порядке? — спросила я, внезапно почувствовав неуверенность, внезапно испугавшись так, что это не имело ничего общего с порчей Валена, а было связано только с тем, как изменился голос Смерти.

Низкий смех, богатый недоверием.

— О, маленький олененок. Ты действительно понятия не имеешь.

Прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, появился его палец, прижавшись к моим прутьям.

— Вот, — сказал он, и даже сквозь тени я могла разглядеть блеск чего-то темного и светящегося на кончике его пальца. Его кровь, сияющая, как жидкий звездный свет во тьме. — Возьми ее.

У меня пересохло в горле от этого зрелища. Если кровь Валена звала меня, то кровь Смерти пела мелодию настолько древнюю, настолько совершенную, что она, казалось, резонировала с чем-то, зарытым глубоко в моей душе.

Я резко подалась вперед; прутья холодили щеку, когда я отчаянными пальцами схватила его запястье и втянула его кровоточащий палец в рот. У меня вырвался звук, наполовину вздох, наполовину стон, когда его вкус взорвался на моем языке: древний, сладкий и обжигающий, как сердце звезды.

Ничто не могло подготовить меня к этому. Если кровь Валена была огнем, металлом и завоеванием, то кровь Смерти была самим космосом — огромным, древним и невероятно сложным. На вкус она была как мед и молния, как забытые звезды и обещанное забвение. На вкус как первый вдох после утопления, как спасение, предложенное в форме сладкого разрушения.

Я сильно сосала, отчаянно нуждаясь в большем количестве этой золотой эссенции; мой язык кружился вокруг его пальца, чтобы собрать каждую драгоценную каплю. Каменная стена между нами до крови расцарапала мне щеку, прутья оставили синяки на лице, но мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы получить больше его внутрь себя, позволить его божественности смыть порчу, оставленную Валеном.

Из его камеры донесся звук, которого я от него раньше не слышала — рык настолько первобытный, что, казалось, он исходил из самих основ земли. Звук провибрировал сквозь камень, сквозь мои кости, оседая в моем центре с тяжестью, заставившей меня сжать бедра.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя вырвалось грубо и надломленно.

Его палец протолкнулся глубже в мой рот — настолько далеко, насколько позволял неудобный угол вокруг стены и сквозь прутья. В этом жесте не было ничего нежного, ничего осторожного или сдержанного. Это было для его собственного удовольствия: он использовал мой рот так же, как я использовала его кровь, мы оба брали то, что предлагал другой, с равным отчаянием.

В ответ я стала сосать сильнее, втягивая его длинный палец в себя с жадной решимостью. Мои зубы царапнули его костяшку, и я услышала его резкий вдох. Мысль о том, что я могу воздействовать на него, что я могу заставить бога ахнуть, используя лишь свой рот, пустила сквозь меня новую волну жара.

На мгновение — одно благословенное, золотое мгновение — я почувствовала, как безумие Валена начинает отступать. Огонь в моих венах остыл, отчаянная потребность потускнела, как пламя свечи, лишенное кислорода. Я снова могла дышать, могла думать о чем-то другом, кроме всепоглощающего голода, который заставил меня умолять, ползать, отказаться от каждой крохи достоинства, которой я обладала.

Я чуть не заплакала от облегчения. Почти поблагодарила его, почти отстранилась, чтобы насладиться этим моментом ясности.

Но затем оно вернулось — не медленно, не постепенно, а приливной волной ощущений, которая утопила мою минутную ясность. Безумие снова обрушилось на меня с удвоенной силой, уничтожая мысли, разум, сдержанность. Но это было другим. Это не было безумием Валена, не было той потребностью, которую он посеял в моих венах.

Это было новым. Это был дар Смерти, проклятие Смерти.

Если кровь Валена заставила меня хотеть, кровь Смерти заставила меня поклоняться. Если сущность Валена создавала голод, сущность Смерти создавала преданность. Потребность, которая сейчас струилась по мне, была более глубокой, более фундаментальной — не просто физическая жажда разрядки, а нечто, что коснулось самой моей души, что шептало о принадлежности, о завершении, о нахождении недостающего кусочка, который я, сама того не зная, искала.

Я хотела его — не просто его прикосновений, не просто его тела, а всего его. Я хотела забраться ему в грудь и свить гнездо рядом с его божественным сердцем. Я хотела утонуть в его сущности, пока от меня ничего не останется, пока я не стану просто продолжением его воли, его желания, его существования.

И помоги мне боги, я хотела, чтобы он тоже хотел меня. Не как питомца, не как отвлечение, не как минутную забаву, чтобы скоротать вечную скуку своего заключения. Я хотела, чтобы он нуждался во мне так же, как я нуждалась в нем, жаждал меня так же, как я жаждала его, чтобы он не мог представить себе существование без вкуса моей кожи на своем языке.

Я знала с пробирающей до костей уверенностью, что если я не получу разрядку — не только физическую, но и более глубокую разрядку от того, что на меня заявят права, что я буду желанной, что я буду его, — я разобьюсь на осколки, слишком мелкие, чтобы их когда-либо можно было собрать воедино.

— Пожалуйста, — умоляла я, не выпуская его пальца; слово прозвучало невнятно и отчаянно. — Пожалуйста, мне нужно…

Он вытащил палец резким, решительным движением, оставив меня задыхаться от потери. Звук вырвался из меня — скулеж протеста, настолько жалкий, настолько нуждающийся, что я бы сгорела от стыда, если бы обладала достаточным самосознанием для этого.

Он сказал что-то на языке, которого я не узнала, приправленное тем, что звучало подозрительно похоже на ругательства. Иностранные слоги, казалось, резонировали в моих костях, добавляя еще один слой к симфонии потребности, которая пожирала меня изнутри.

Я потянулась к нему обеими руками сквозь свои прутья; отчаянные пальцы искали любую часть его тела, к которой он позволил бы мне прикоснуться.

— Не останавливайся, — взмолилась я; мой голос ломался на словах. — Пожалуйста, мне нужно больше. Ты мне нужен.

— Я не могу… — звук кулаков, бьющих по железу, прокатился по подземельям: Смерть рычал от разочарования. — Я не могу дать тебе то, что тебе нужно, — его голос был сырым, напряженным от того, что звучало как физическая боль. — Не так. Не сквозь эти прутья.

Я прижалась к стене между нами; мое тело искало его тепло сквозь твердый камень.

— Тогда скажи мне, что делать, — выдохнула я, прижимаясь как можно ближе к прутьям; мое лицо было повернуто к его камере, хотя я ничего не могла разглядеть в темноте. — Скажи мне, как это облегчить. Я не могу думать, я не могу дышать, я не могу…

— Прикоснись к себе.

Приказ прорезал мой лепет, как клинок: простой и абсолютный. Все мое тело сжалось от этих слов; жар скопился между бедрами с такой внезапной интенсивностью, что я почти разрыдалась.

— Но я пробовала, — прошептала я, вспомнив онемение, которое встретило мою предыдущую попытку. — Не сработало. Я не смогла…

— Ты не смогла, потому что ты все еще была его, — перебил Смерть; его голос был хриплым от чего-то среднего между гневом и желанием. — Но теперь ты попробовала меня. Теперь ты моя, — собственническая уверенность в его голосе пустила сквозь меня новую волну расплавленной потребности. — Прикоснись к себе, маленький олененок. Дай мне услышать то, что принадлежит мне.

Я не колебалась. Мои руки взлетели к разорванному шелку, который все еще цеплялся за мою покрытую потом кожу; пальцы возились с остатками шнуровок и крючков. Я стянула платье через голову одним плавным движением, отбросив его в груду черной ткани. Холодный воздух поцеловал мою обнаженную плоть, подняв мурашки на плечах, груди, животе — но мне не было холодно. Я горела, плавилась изнутри: золотой огонь сменил багровый жар, который мучил меня пару минут назад.

Остался только ошейник Валена: кожа была теплой на моем горле — напоминание о боге, который начал это безумие. Но даже это теперь казалось далеким, не имеющим значения по сравнению с голосом, который доносился из-за каменной стены, присутствием, которое заявило права на нечто более глубокое, чем моя плоть.

Стоя на коленях у угла, где сходились наши камеры, так близко к нему, как только позволяли прутья, я дрожащими руками скользнула вниз по своему телу: одна ладонь обхватила грудь, в то время как другая опустилась ниже, по изгибу бедра, между ног. В тот момент, когда мои пальцы нашли мою набухшую, ноющую плоть, я ахнула. На этот раз не от онемения, а от ошеломляющего ощущения. Как будто кровь Смерти пробудила каждое нервное окончание, сделала их гиперчувствительными к прикосновениям, к давлению, к малейшему трению.

— Вот так, — голос Смерти прокатился по камню: густой от одобрения и чего-то более темного. — Расскажи мне, что ты чувствуешь.

Я обвела свой клитор дрожащими пальцами, моя спина выгнулась, отрываясь от холодной каменной стены, когда удовольствие пронзило меня, как молния.

— Я чувствую… — слова растворились в стоне, когда я нажала сильнее: ощущение было почти невыносимым. — Я чувствую всё. Этого так много, я не могу…

— Можешь, — скомандовал он; его голос был как бархат, обернутый вокруг стали. — Ты сможешь. Для меня.

Собственническая уверенность в его словах заставила мои бедра сжаться; мое тело отреагировало на его притязания с отчаянным голодом. Я скользнула одним пальцем внутрь себя, вскрикнув от облегчения, что наконец-то заполнена, даже если это было только мое собственное прикосновение. Но этого было недостаточно — и никогда не будет достаточно, — не тогда, когда я по-настоящему жаждала его.

— Еще, — приказал Смерть, и я слышала напряжение в его голосе, то, как его дыхание стало рваным. — Я хочу слышать, как ты распадаешься на части. Прикасайся к себе так, как я бы прикасался к тебе.

— Как? — выдохнула я; мои пальцы замерли, когда я прижалась лбом к железным прутьям. — Как бы ты ко мне прикоснулся? Если бы между нами не было этих преград, если бы ты мог до меня дотянуться… Пожалуйста, мне нужно знать.

Низкий, одобрительный стон прокатился по камню.

— Так вот что тебе нужно, маленький олененок? Услышать о том, как я бы поклонялся тебе?

— Да, — прошептала я; отчаяние сделало меня бесстыдной. — Пожалуйста.

Дыхание Смерти стало глубже, и я почти чувствовала, как его присутствие прижимается ближе к стене, разделявшей нас. Когда он снова заговорил, его голос опустился до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, вибрируя прямо в моем разуме.

— Если бы я мог дотянуться до тебя сейчас, — начал он: каждое слово было размеренным и обдуманным, — я бы начал с того, что запустил руки в твои волосы, откинув твою голову назад, чтобы обнажить твою нежную шею, — пауза, наполненная звуком звенящих цепей. — Я бы сорвал его ошейник. Зашвырнул бы его во тьму, где ему и место. Заменил бы его меткой моих зубов.

Я содрогнулась от этого образа, от контраста между нежностью и насилием; мои пальцы возобновили круговые движения, медленнее, чтобы соответствовать ритму его голоса.

— А потом?

— Я бы попробовал тебя на вкус, — продолжил он; его голос стал грубее. — Не только твои губы, хотя я бы полностью заявил на них права. Я бы попробовал каждый дюйм твоей кожи, начиная с той точки пульса под челюстью. Почувствовал бы, как он бьется быстрее ради меня.

Моя свободная рука бессознательно поднялась, чтобы коснуться описанного им места, представляя там давление его губ.

— Я бы разложил тебя перед собой, как то сладкое подношение, которым ты и являешься. И я бы не торопился — часами, днями, если бы потребовалось, — исследуя каждый дюйм твоей кожи, изучая ландшафт твоего тела, пока не смог бы ориентироваться на нем вслепую.

У меня перехватило дыхание при мысли о том, как эти сильные кончики пальцев скользят по каждому обнаженному кусочку меня.

— Я бы обнаружил каждое место, которое заставляет тебя ахать, каждую точку, которая заставляет тебя дрожать.

Мои пальцы быстрее закружили по клитору, когда его слова омыли меня: мое тело реагировало так, словно это было его прикосновение, а не мое собственное.

— И когда бы я добрался до твоих бедер, — сказал он, — я бы не спешил. Нет, я бы дразнил тебя, целуя внутреннюю сторону твоего колена, продвигаясь вверх так медленно, что ты бы начала умолять еще до того, как я бы добрался туда, где я нужен тебе больше всего.

Я застонала, представляя это: его рот на внутренней стороне моего бедра, царапанье его зубов по чувствительной коже.

— И когда ты бы больше не могла этого выносить, когда ты была бы мокрой, отчаянной и умоляющей, — прорычал Смерть, — только тогда я бы попробовал тебя как следует. Я бы раздвинул эти красивые коленки пошире, чтобы видеть каждый твой блестящий дюйм. Я бы лизал тебя так глубоко, что ты бы почувствовала меня в своей гребаной душе.

Моя спина выгнулась; пальцы заработали быстрее между бедер.

— Пожалуйста, — прошептала я, даже не зная, о чем умоляю.

— Я бы сожрал тебя, маленький олененок, — сказал он; его голос становился глубже с каждым словом. — Я бы заставил тебя кончать на моем языке снова и снова, пока твой голос не охрип бы от того, что ты кричишь мое имя. Я бы сосал этот сладкий маленький клитор, пока ты не начала бы умолять меня остановиться. Пока твои бедра не задрожали бы вокруг моей головы. Пока ты не решила бы, что просто не можешь вынести больше удовольствия.

Мое тело дернулось от его грязных слов; сдавленный скулеж вырвался из моего горла. Никто никогда не говорил со мной так — грубо и не фильтруя желание.

— Конечно, я бы доказал, что ты ошибаешься, — продолжил он, и я услышала в его тоне то, что прозвучало как злая ухмылка. — Я бы скользнул пальцами внутрь тебя, чувствуя, какая ты горячая, какая мокрая для меня. Я бы нашел то место глубоко внутри, которое заставляет тебя видеть звезды, и ласкал бы его, пока ты не начала бы рыдать.

Высокий скулеж вырвался из моего горла; пальцы двигались быстрее, скользя по влаге, пока я представляла его руки на себе, внутри себя. Я добавила еще один палец, растягивая себя, отчаянно желая почувствовать хоть малую долю того, что он описывал.

— Присоединяйся ко мне, — взмолилась я; мой голос разбился на отчаянные осколки. — Пожалуйста, мой предвестник. Мне нужно знать, что я не одна в этом безумии.

Тишина затянулась на удар сердца, затем на два, прежде чем его голос вернулся — более глубокий, чем раньше.

— Ты хочешь, чтобы я присоединился к тебе? Чтобы я ласкал себя, пока ты трогаешь эту сладкую киску для меня?

— Да, — выдохнула я, сильнее прижимаясь лбом к холодным прутьям. — Пожалуйста. Мне нужно тебя слышать. Мне нужно знать, что это влияет и на тебя тоже.

Низкий, рокочущий стон провибрировал сквозь камень между нами, за которым последовал безошибочно узнаваемый звук звенящих цепей, скользящих звеньев, когда он поменял положение.

— Тогда для тебя, — прошептал Смерть: его голос был глубоким и хриплым. — Потому что звуки, которые ты издаешь, сводят меня с ума. Потому что слушать, как ты доставляешь себе удовольствие ради меня, — это самая сладкая мука, которую я терпел за столетия.

Цепи снова зазвенели, на этот раз более обдуманно, и я услышала шорох ткани, едва уловимое смещение веса на камне. У меня перехватило дыхание, улыбка расплылась по лицу от осознания того, что за этой стеной этот бог прикасается к себе, потому что я его об этом попросила.

— Пожалуйста, — выдохнула я; моя спина выгнулась по мере того, как нарастало удовольствие. — Говори со мной. Расскажи мне, о чем ты думаешь.

Низкий стон провибрировал сквозь стену, и когда он заговорил снова, его голос был густым от желания.

— Я думаю о том, как бы ты выглядела, распластанная подо мной. Как твои серебряные глаза расширились бы, когда я впервые толкнулся бы в тебя. Как туго ты бы обхватила мой член.

Мое дыхание сбилось; пальцы нажали глубже, ища то самое место, которое он обещал найти.

— Тебе бы это понравилось? — спросил Смерть хриплым голосом. — Тебе бы понравилось, если бы я наполнил тебя, растянул тебя, заставил тебя забыть собственное имя?

— Да, — выдохнула я; моя голова откинулась назад, когда удовольствие туже свернулось в моем центре. — Боги, да.

— Я бы взял тебя прямо у этой стены, — прорычал он. — Я бы поднял тебя, обернул бы твои ноги вокруг своей талии и вошел бы в тебя так глубоко, что ты почувствовала бы меня в своем горле.

Мои пальцы согнулись внутри меня, ладонь прижалась к клитору, пока я гналась за разрядкой, которая парила совсем рядом. Каждое произнесенное им слово закручивало напряжение внутри меня туже, выше.

— Я бы трахал тебя, пока эти камни не запомнили бы форму твоей спины, — продолжил он; его голос опустился ниже, стал более грубым. — Пока стражники наверху не услышали бы твои крики удовольствия. Пока каждая капля его крови не выгорела бы из твоих вен огнем, который я разжег бы внутри тебя.

Образ, который он нарисовал — как на меня заявляют права так полно, так основательно, — отправил меня по спирали к краю. Мои пальцы отчаянно работали между бедер, преследуя разрядку, которую слова Смерти довели до лихорадочного пика.

— Я бы сделал тебя своей, — прорычал Смерть; его голос был густым от чувства собственничества. — Полностью, абсолютно своей. Ты бы носила мои метки, хранила бы мой запах, несла бы свидетельства моего поклонения в каждом синяке, каждом укусе, каждом месте, на которое заявил бы права мой рот.

Я вскрикнула от его слов: мое тело мчалось к своему пику. Фантазия поглотила меня: его язык заменяет мои отчаянные пальцы, его руки раздвигают мои бедра, он с божественным голодом вбивается в меня.

— Судьбы, — простонал он. — Трахай себя своими пальцами так, как ты бы трахалась на моем языке. Я хочу, чтобы эти бедра обхватили мою голову так крепко, чтобы я не мог дышать.

— Пожалуйста, — всхлипнула я; мои движения стали беспорядочными, когда отчаяние взяло верх над техникой. — Мне нужно… Я не могу…

— Пожалуйста, что? — спросил Смерть; его голос был резким от его собственного отчаяния. — Скажи мне, что тебе нужно.

— Мне нужно… — слова застряли в горле, сплетаясь со стонами и вздохами, когда удовольствие достигло почти невыносимого пика. — Мне нужно кончить. Пожалуйста, позволь мне кончить.

Темный смешок, лишенный какого-либо реального веселья, резонировал сквозь камень.

— Тогда кончай для меня, Мирей. Кончай с моим именем на губах.

Разрешение было всем, что мне было нужно. Разрядка обрушилась на меня, уничтожая мысли, разум, личность. Моя спина оторвалась от каменного пола, крик вырвался из моего горла, когда удовольствие более интенсивное, чем все, что я когда-либо испытывала, поглотило меня изнутри.

— Смерть! — закричала я; его имя сорвалось с моих губ как молитва, как преданность, как поклонение. — О боги, Смерть!

Волны удовольствия накатывали на меня одна за другой, каждая угрожала утопить меня полностью. Зрение по краям затуманилось; тьма наступала по мере того, как мое сознание колебалось под натиском ощущений.

Я услышала, как он зарычал; звук провибрировал сквозь камень, когда его цепи яростно зазвенели.

—Zai esharael, Мирей, — прошипел он; его голос был напряженным от того, что могло быть только его собственной разрядкой. —Utteri kael’sor.

По мере того, как волны ощущений постепенно спадали, я безвольно рухнула на каменный пол; моя грудь тяжело вздымалась от напряжения, кожа была скользкой от пота. Безумие выгорело. Наконец, наконец-то я почувствовала умиротворение.

Долгое мгновение только наше рваное дыхание наполняло пространство. Затем появился его голос — низкий и расплавленный, обвивающийся вокруг моей обнаженной кожи.

— Взывай к богам, если должна, — пробормотал он. — Кричи им. Шепчи им во сне. Но пойми вот что, Мирей… — он сделал паузу; тишина была богатой от напряжения. От голода.

— Когда ты это сделаешь, я буду Богом, который тебя услышит.

Его слова скользнули в пустые места, все еще дрожащие от афтершоков. Пульс грохотал в ушах. Мои конечности дрожали и были расслаблены, но именно его голос оставил меня по-настоящему разбитой.

— И в конце концов, — прошептал он; каждое слово было пропитано тихой уверенностью, — ты… твоя душа… будет принадлежать мне. Я сделаю тебя своей.

В этом обещании не было высокомерия. Только убежденность. Абсолютная, непоколебимая убежденность.

Истощение тянуло за края моего сознания: последствия божественного безумия и сокрушительной разрядки объединились, чтобы утащить меня в сон. Веки отяжелели, тело перестало слушаться. Золотой огонь в моих венах утих до управляемого уровня, оставив меня выжатой, но странно умиротворенной.

Но прежде чем сон смог полностью завладеть мной, я прошептала одну последнюю истину.

— Нет. Я всегда буду принадлежать себе.

А затем тьма проглотила меня целиком.

Отказ от принадлежности

Я проснулась в ранней утренней темноте; вкус божественности все еще оставался на языке.

Золотые и медные ароматы смешивались во рту, как враждующие армии: каждая сражалась за господство над территорией, которая ни одной из них по-настоящему не принадлежала. Тело ныло в местах, о способности которых чувствовать я уже и забыла: мышцы были напряжены от отчаянных извиваний на каменном полу, горло саднило от криков. Безумие отступило, как прилив, оставив после себя лишь обломки того, во что я позволила себе превратиться в его хватке.

Я смотрела в потолок, позволяя ясности омывать меня безжалостными волнами. Все, что произошло — каждое слово, каждое прикосновение, каждая отчаянная мольба, сорвавшаяся с моих губ, — отчетливо и безошибочно стояло в моей памяти.

Жар залил щеки: стыд грозил утопить меня. Я умоляла. Я ползала. Я предлагала себя двум богам так, словно была не более чем сосудом для их удовольствия, их власти, их божественных игр.

Нет.

Я сжала кулаки на каменном полу, впиваясь ногтями в ладони, пока укус боли не оттеснил наступающий стыд. Я не склонюсь под тяжестью этих чувств. Я не буду извиняться за то, что пережила безумие, которое они на меня навлекли.

Потому что именно этим оно и было — наваждением. Наказанием. Игрой, в которую бессмертные существа играли своей смертной пешкой.

Я села; движение было плавным, несмотря на протесты ноющего тела. Они использовали меня. Оба. Вален с его кровью, его укусом и расчетливым оставлением. Смерть с его приказами, его голосом и его самонадеянными заявлениями прав.

Твоя душа будет принадлежать мне.

Воспоминание о его словах зажгло во мне ярость, настолько чистую и идеальную, что она выжгла последние остатки стыда. Как он смеет? Как они оба смеют думать, что могут владеть мной, могут заявлять на меня права, словно я — территория, которую нужно завоевать?

Мои пальцы нащупали ошейник Валена, все еще застегнутый на горле, и я бесполезно дернула за него, зная, что он не поддастся моей смертной силе.

Мне хотелось кричать.

По крайней мере, жестокость Валена была грубой и честной, не оставляющей иллюзий относительно его намерений. Он ломал меня снова и снова, но не притворялся, что это нечто большее, чем власть надо мной. Он упивался моим унижением, так как оно питало некий чудовищный голод глубоко внутри него. В его действиях не было утешения, только холодная уверенность в том, что я существую для него.

Но Смерть… о, Смерть был куда более коварным. Его голос сочился интимностью, иллюзией утешения, переплетенной с обещанием доминирования. Он заворачивал свои истины в мягкие слова, которые успокаивали, но в то же время обвивались вокруг моего сердца, как змеи, вводя в искушение под видом понимания. Он предлагал утешение, утаивая при этом истинную глубину того, что он от меня потребует — моей готовности отдать не только плоть, но и душу.

Да, он говорил мне, что я для него не пустой звук. Да, он говорил, что хочет со мной поговорить. Но поступки через каменную стену говорили громче слов.

Он показал свое истинное лицо, когда я попросила его о помощи. После того как кровь Валена свела меня с ума, после того как меня бросили страдать в этом безумии в одиночестве, у Смерти хватило наглости насмехаться над моим отчаянием. Сказать мне, что мои мольбы были забавными. Заставить меня умолять его о помощи. Заявить на меня права так, словно я принадлежала ему.

Я ничья собственность. Я ничье развлечение.

Я подошла к углу, где мы со Смертью обменивались словами, где его рука держала мою. К тому месту, где всего несколько часов назад я с отчаянным голодом взяла его кровоточащий палец в рот.

— Наслаждаешься тишиной? — спросила я; мой голос был хриплым после сна и криков. — Или это тоже часть развлечения? Ждешь, пока я проснусь и позову тебя?

Слова повисли в воздухе между нами, хрупкие от обвинений. На мгновение я подумала, что он может сохранить свое божественное молчание, может счесть меня недостойной ответа теперь, когда моя полезность в качестве развлечения закончилась.

Затем цепи зазвенели о камень — звук, который стал для меня таким же привычным, как собственное дыхание.

— Ты думаешь, я находил развлечение в твоих страданиях? — голос Смерти выплыл из темноты, как клинок, завернутый в шелк: мягкий, но не менее опасный от своей нежности. — Что я получал удовольствие, наблюдая, как яд Вхарока действует в твоих венах?

— А разве нет? — мое разорванное платье лежало грудой черного шелка неподалеку, но я не сделала ни попытки подобрать его. Пусть он услышит мою наготу в моем голосе, если не может увидеть ее сквозь камень. Пусть знает, что мне больше нечего скрывать. — Ты ждал, пока я не буду в достаточном отчаянии, чтобы начать умолять. Пока у меня не останется ничего, кроме капитуляции.

Из его камеры донесся звук — не совсем смех, не совсем рык: что-то, обитавшее в пространстве между весельем и яростью.

— Так вот во что ты веришь? Что я слушал твои мучения с холодной отстраненностью, ожидая идеального момента, чтобы налететь и сыграть роль спасителя?

— А разве нет? — повторила я; теперь вопрос был острее, приправленный болью, которую я пыталась превратить в гнев. — Ты все слышал.

— Да, — слово упало, как камень в тихую воду. — Да, я все слышал. Я слышал, как ты кричала его имя. Я слышал, как ты умоляла его вернуться. Я слышал, как ты предлагала себя ему так, как никогда бы не предложила себя мне.

Что-то изменилось в его голосе на этих последних словах: трещина в мраморном фасаде, проблеск чего-то обнаженного и кровоточащего под ним. Это заставило меня затаить дыхание, заставило сердце забиться о ребра в ритме, который казался опасным.

— Я не… — начала я, но он оборвал меня звуком, который мог бы быть рычанием.

— Не лги мне, маленький олененок. Не сейчас. Не после того, что между нами произошло, — цепи звякнули, когда он пошевелился, и я представила, как он мерит шагами свою камеру, словно хищник в клетке. — Ты умоляла его. Ты ползала ради него. Ты бы полностью отдалась ему, если бы он не ушел.

— А ты? — огрызнулась я, игнорируя правду в его обвинении, потому что так было проще, чем столкнуться с ней лицом к лицу. — Что делал ты, пока я страдала?

— Я слушал, — его голос стал ниже, грубее. — Я чувствовал, как безумие его крови действует через тебя. Я чувствовал голод, который оно создало. Голод не по разрядке, а по нему. По его прикосновениям. По его одобрению, — еще один звук, на этот раз — чистое разочарование. — И когда ты наконец позвала меня, это было не потому, что ты хотела меня. А потому, что ты хотела забыть его.

Эти слова пришлись как удар под дых, выбив из меня дух. Потому что они были правдой. Потому что, находясь во власти кровавого безумия Валена, я потянулась к Смерти не из желания к нему, а из отчаянного стремления сбежать от потребности, которую Вален во мне создал.

— Так вот в чем дело? — спросила я, понизив голос до шепота. — Твоя божественная гордость? То, что я не поклонялась у твоих ног с достаточной преданностью?

— Дело не в гордости, — голос Смерти снова изменился, став чем-то древним и ужасающим, что, казалось, резонировало прямо под моей кожей. — Дело в выборе. В том, что ты использовала меня, чтобы стереть со своего языка вкус другого бога.

Я вздрогнула, благодарная стене между нами, скрывшей мою реакцию. Потому что он снова был прав. Потому что я использовала его, взяла то, что он предложил, не думая о том, чего это могло ему стоить. Потому что даже сейчас какая-то часть меня все еще трепетала от воспоминаний о зубах Валена на моем горле, все еще задавалась вопросом, что могло бы произойти, если бы он остался.

И потому что за праведным гневом в голосе Смерти я услышала кое-что еще. То, что подозрительно походило на боль.

Мысль о том, что я могу ранить бога, была пугающей. То, что я могла иметь достаточное значение, чтобы причинить ему боль, означало, что я значила достаточно, чтобы быть чем-то большим, чем развлечение во время его вечного заточения. Это означало, что то, что существовало между нами, было реальным, было значимым, было опасным.

Страх захлестнул меня: холодный и проясняющий. Страх перед тем, что может значить быть важной для бога. Страх перед тем, чего он может ожидать, что он может потребовать, что он может забрать. Я провела свою жизнь, будучи используемой теми, кто имел власть надо мной. Я не собиралась добровольно отдавать себя под власть другого, даже того, кто показал мне моменты нежности.

Поэтому я сделала то, что делала всегда, когда меня загоняли в угол. Я нанесла удар: преднамеренный и расчетливый, целясь в то место, которое, как я знала, будет болеть больше всего.

— Не притворяйся, что сделал мне одолжение, — огрызнулась я. — Ты ждал, пока я не буду сломлена. Ты слушал, как я корчусь в агонии, и ничего не делал, пока я полностью не унизила себя, умоляя тебя о помощи. Что ты там сказал? Что хотел услышать, как я буду умолять тебя?

Его молчание длилось достаточно долго, чтобы я задалась вопросом, достигли ли мои слова цели. Когда он снова заговорил, его голос был холоднее, чем я когда-либо слышала: с каким-то хрупким и ядовитым оттенком.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделал, Мирей? — использование моего имени вместо привычного ласкового обращения ощущалось как пощечина. — Снес стену одним лишь усилием воли? Разорвал сковывающие меня цепи, только чтобы успокоить твою уязвленную гордость? — последовал низкий, опасный смех. — Ты думаешь, ты единственное страдающее существо в этих подземельях?

Я прижалась лбом к холодному камню, позволяя его холоду проникнуть в кожу, уравновешивая жар моего гнева, притупляя осознание того, как мои слова могут разрушить любые шансы на то, что между нами снова что-то произойдет.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы я хотела тебя, — прошептала я; каждое слово было тщательно подобрано, чтобы ранить. — Я думаю, ты находил забавным слушать, как я низведена до ничтожества, и действительно нуждаться во мне для чего-то.

Температура в моей камере резко упала: на прутьях образовался иней от вечной сырости подземелья. Когда Смерть снова заговорил, в его голосе звучала тяжесть эпох, воплощенный авторитет концов света.

— Позволь мне сказать тебе, что я нашел забавным, Мирей, — каждое слово падало, как камни в бездонный колодец. — Я нашел забавным наблюдать за тем, как ты обнаруживаешь, насколько ты на самом деле слаба. Как легко поддаешься порче. Как быстро ты отказалась от каждого принципа, который называла священным.

Слова ударили глубоко, находя уязвимые места, где гноились мои собственные сомнения. Но я не доставлю ему удовольствия видеть, как они на меня повлияли.

— Я предупреждал тебя, Мирей. Предупреждал, что произойдет, — его голос стал надломленным. — И все же ты хотела его крови. Безумие показывает то, что уже живет внутри. Оно не создает желание из ничего. Оно лишь срывает ложь, которую мы говорим себе, маски, которые мы носим, — пауза, его следующие слова вырвались с низким рокотом. — А ты, мой маленький олененок, лгала себе очень, очень долго.

Мое сердце колотилось о ребра: каждый удар был протестом против правды, которую он обнажил. В глубине души я знала, что кровь Валена не создала желание из ничего. Она усилила то, что уже существовало, разрушила те тщательно выстроенные стены, которые я воздвигла вокруг собственной тьмы, собственного голода. Это осознание послало сквозь меня новую волну стыда: горячую и густую, как кровь.

— Забавным, — слово скатилось с его языка, как яд. — Да, полагаю, это было… забавно наблюдать, как ты обнаруживаешь, кем ты являешься на самом деле под всем этим королевским воспитанием и уязвленной гордостью.

Я отшатнулась от стены, словно от физического удара: его слова врезались в меня с хирургической точностью. Мои руки сжались в кулаки на каменном полу, ногти впились в ладони.

Но он еще не закончил.

— И если ты хотела быть развлечением, игрушкой для богов, ты отлично с этим справилась, — он фыркнул, звук был почти нарочито насмешливым. — Возможно, именно поэтому мы находим смертных такими забавными, с ними так весело играть — ваша способность к самообману поистине не имеет себе равных.

Эти слова ударили глубже, чем я ожидала, найдя то самое уязвимое место в центре меня, которое никогда до конца не заживало. Ту часть, которая всегда была чужой, всегда была тайной, за которой всегда наблюдали, которую осуждали и находили недостаточно хорошей. Ту часть, которой никогда не было достаточно для моего отца, для мачехи, ни для кого.

Ярость захлестнула меня: внезапная и злобная, уничтожая любую оставшуюся уязвимость. Если Смерть хотел видеть во мне развлечение, забаву, не более чем смертную игрушку, с которой можно поиграть и выбросить, тогда я покажу ему, насколько острыми могут быть мои края.

— Ты так уверен, что понимаешь меня, не так ли? — прошептала я: звук был низким и яростным. — Всезнающий бог, заглядывающий в душу простой смертной игрушки. Как легко, должно быть, судить с твоей возвышенной позиции.

Температура упала еще ниже, иней пополз по каменному полу тонкими узорами. Молчание Смерти казалось тяжелым, опасным.

— Сказать тебе, что я нашла забавным, мой предвестник? — я вышла на середину камеры, где тусклый свет, просачивающийся сквозь решетку наверху, падал на мою кожу, освещая карту синяков и укусов, покрывавших мое тело. — Я нашла забавным то, что боги могут быть такими же мелочными, как и смертные. Такими же ревнивыми. Так же отчаянно нуждающимися в подтверждении своей значимости.

Звук, похожий на отдаленный гром, прокатился по камню, но я продолжала, безрассудная в своей ярости.

— Ты говоришь о его порче, но что есть твои притязания на меня, как не другая форма того же самого яда? Ты предлагаешь утешение одной рукой, а другой опутываешь мою душу цепями, — я начала мерить шагами камеру: энергия потрескивала во мне, как молния, ищущая заземления. — По крайней мере, Вален честен в том, чего хочет. Он не рядит свою жестокость в красивые слова и не называет это спасением.

Последовавшая за этим тишина была абсолютной — ни звона цепей, ни дыхания, ничего. Иней на полу начал распространяться быстрее, поднимаясь по стенам кристаллическими узорами, которые ловили тот скудный свет, что просачивался сверху.

Но теперь я не закончила, и этот невыносимый бог меня выслушает.

— Если я должна быть простым развлечением во время этого бесконечного заточения, — сказала я; мой голос был холодным и точным, каждое слово было рассчитано на максимальное воздействие, — не притворяйся, что тебе не все равно, когда я предпочитаю внимание Валена твоему. По крайней мере, он не прячется за фальшивой добротой и не изображает сострадание.

Наступившая тишина была сродни тишине гробниц. Глубокая. Неподвижная. Вечная.

Затем раздался звук, словно земля раскололась, словно горы сдвинулись в своем древнем сне. На этот раз не цепи, а сам камень, стонущий под давлением едва сдерживаемой божественной ярости.

— Так вот во что ты предпочитаешь верить? — голос Смерти снова изменился, стал чем-то, что я едва узнавала. Не та сладкая тьма, что утешала меня бессчетное количество ночей, не тот чувственный приказ, что вел меня к удовольствию, даже не праведный гнев, звучавший пару минут назад. — После всего, это то, чего ты хочешь?

Нет, это было нечто более древнее, нечто, что существовало еще до того, как у самого времени появилось имя. Это была пустота между звездами, тишина после последнего удара сердца, вечность, ожидающая все живое.

— Тогда во что бы то ни стало, смертная, — продолжил он, и я слышала вечность в каждом слоге, чувствовала давление древней силы на своей коже. — Ползи обратно к нему на коленях. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, в объятиях Бога Крови.

Пауза, чреватая невысказанными мыслями, невысказанными истинами, словами, которые повисли в воздухе между нами, слишком опасными, чтобы их произнести.

— Когда ты ему наскучишь — когда он сломает каждую часть тебя, что еще остается целой, когда он выпьет из тебя всю кровь, слезы и надежду, — не зови меня снова. Я не отвечу.

— Хорошо, — прошипела я. — Я все равно не хочу с тобой разговаривать.

Я отвернулась от стены, дрожа от собственной ярости.

Я покончила с просьбами. Покончила с мольбами. Покончила с тем, чтобы вверять свою судьбу в руки богов, которые использовали меня как пешку в своих древних играх.

С этого момента я буду брать то, что хочу. Если Вален попытается меня сломать, я сломаю его первой. Если Смерть надумал бросить меня, я покажу ему, от чего именно он отказывается. Если они верят, что могут играть со мной, передавать меня между собой, как игрушку, которую можно использовать и выбросить, они узнают, насколько ошибочно их предположение.

Я не буду принадлежать никому, кроме самой себя.

Ни Богу Крови, который отнял у меня все и оставил за решеткой.

Ни Богу в цепях, который предлагал утешение одной рукой, дергая за ниточки, как марионетку, другой.

И когда они наконец осознают свою ошибку, когда поймут, что создали не жертву, а противника, они узнают то, что я всегда знала.

Есть судьбы хуже смерти, голод глубже крови, и никакие цепи — смертные или божественные — не удержат добычу, решившую стать монстром.

Во власти и игре

Кандалы впились в мои запястья: сладко и привычно, как старые любовники.

Сегодня стражники были грубее обычного, вздернув мои руки так высоко, что пальцы ног едва касались земли. Я подумывала извиниться перед моим молодым стражником за сломанный нос, но передумала. Ему следовало бы знать, чем чревато сдерживание дикого существа.

Я закрыла глаза, наслаждаясь предвкушением, скручивающимся в груди. Хотя этот вечер начался так же, как и многие до него, закончится он иначе. Я знала, что Вален хочет меня, и не могла отрицать, что какая-то часть меня тоже хочет его.

Кроме того, я в любой день предпочту удовольствие боли.

И это не потому, что я злилась на Смерть. Вовсе нет. Правда. Честно говоря, мне следовало бы поблагодарить его — за то, что помог мне увидеть то, в чем я отказывалась признаться. Я не буду пешкой в этом божественном треугольнике. Я буду силой, переворачивающей доску.

И все же я была так зла на Смерть.

Я чувствовала его внимание, чувствовала, как его сознание давит на границы его тюрьмы. Наблюдает. Ждет. Слушает.

Я не открывала глаз, мягкая улыбка расползлась по моему лицу. Я покажу ему, какой хаос может развязать игрушка, когда перестает играть по правилам, написанным для нее судьбой.

Звук приближающихся шагов вырвал меня из раздумий — размеренных, обдуманных: каждый шаг был рассчитан на то, чтобы внушить ужас тому, кто ожидал его внимания. Шаги Валена, знакомые мне теперь так же, как биение собственного сердца. Но сегодня, вместо привычного всплеска страха и неохотного предвкушения, я чувствовала лишь темное, нетерпеливое удовольствие.

Я услышала, как он остановился на пороге моей камеры: железные петли со скрежетом запротестовали, распахиваясь, чтобы впустить Бога Крови в мои владения. Я не стала сразу поднимать веки, не спешила признавать его присутствие. Вместо этого я позволила ему насладиться моим видом — подвешенной, ожидающей, кажущейся покорной в своих путах.

Когда я наконец открыла глаза и встретилась с ним взглядом, я позволила медленной, порочной улыбке изогнуть мои губы.

— Муж мой, — промурлыкала я, смакуя это слово, как испорченное вино, позволяя ему скатиться с языка. — Ты заставил меня ждать.

Вален стоял прямо в дверях камеры, подсвеченный факелами из коридора. Половина его лица была в тени, половина — в свете огня; плоскости его черт были достаточно острыми, чтобы ими можно было порезаться. На нем была простая черная туника и брюки, которые он предпочитал для наших сеансов: ткань почти не скрывала мощного телосложения под ней. Его темные глаза впились в меня с интенсивностью, которая когда-то заставила бы меня отшатнуться.

Но отшатываться было ниже моего достоинства.

Вален полностью вошел в камеру, и я с удовлетворением наблюдала, как что-то меняется в выражении его лица. Его черные глаза, обычно такие контролируемые и расчетливые, блеснули удивлением от моего тона, моей позы, от того, как я, казалось, приветствовала его присутствие, а не пряталась от него. Там было и подозрение — настороженность, которая говорила о том, что он заметил перемену во мне, даже если еще не мог определить ее источник.

— Нетерпеливо, не так ли? — спросил Вален; в его голосе звучало привычное контролируемое веселье, но я уловила легкую шероховатость под этим шелком. — Как не похоже на тебя, жаждать моего внимания.

Я перенесла вес, позволяя телу мягко покачиваться в цепях. От этого движения разорванный подол моего платья задрался выше по бедрам. Его взгляд опустился, почти непроизвольно, прежде чем резко вернуться к моему лицу.

— Я скучала по тебе, — сказала я, понизив голос до хриплого шепота. — Я не могу перестать думать о прошлой ночи.

Вален сделал шаг ближе; его движения внезапно стали менее плавными, словно он заставлял себя сохранять контроль.

— О том, как я укусил тебя? Как ты сошла с ума с моей кровью в венах? — его губы изогнулись в жестокой улыбке. — Или о том, как ты умоляла об облегчении, как моя маленькая шлюха?

Слова были призваны пристыдить меня, напомнить мне о моем месте. Когда-то они бы достигли своей цели. Теперь же я рассмеялась — тихим, гортанным звуком, который, казалось, застал его врасплох.

— Обо всем, — призналась я, внимательно наблюдая за его лицом. — Я думала о том, какими ощущались твои зубы на моей коже. Какова была на вкус твоя кровь, — я сделала паузу, нарочито облизав губы. — И о том, как я прикасалась к себе после этого.

Реакция Смерти последовала незамедлительно. Однако вместо ожидаемого мной гнева по камню прокатилось темное веселье, сопровождаемое таким ощутимым удовлетворением, что я почти могла попробовать его на вкус.

Он должен был злиться. С чего бы ему чувствовать хоть какую-то радость?

Выражение лица Валена внезапно преобразилось: хищный блеск заменил мимолетное удивление в его глазах. Он подошел ближе: пространство между нами зарядилось опасным намерением.

— Вот как? — его улыбка стала понимающей, волчьей. — И нашла ли моя королева свою разрядку?

Я прикусила нижнюю губу — расчетливый жест притворной застенчивости, контрастировавший с моими смелыми словами. Я медленно кивнула, наблюдая за его реакцией сквозь полуприкрытые веки.

Его улыбка стала шире, обнажив зубы, слишком острые для смертного человека. Тремя плавными шагами он сократил расстояние между нами. Его рука выстрелила вперед, пальцы обхватили мой затылок с собственнической силой, большой палец прижался к точке пульса.

— А знаешь ли ты, — прошептал он: его дыхание было горячим у моего уха, — что ты могла кончить, только если думала обо мне? Могла достичь этой пропасти, только если была настолько поглощена похотью ко мне?

Уверенность в его голосе послала непроизвольную дрожь вниз по моему позвоночнику. Я не знала этой конкретной детали — что жажда крови требует такой концентрации. Смерть никогда об этом не упоминал.

Но это означало…

Смерть знал.

Он знал, что когда я пыталась прикоснуться к себе в безумии кровавой жажды, я могла найти разрядку, только думая о Валене. И когда я пыталась, и не смогла…

Он знал. С самого начала знал, что в тот момент отчаяния Вален был не один в моих мыслях.

Я заставила свое выражение лица оставаться неизменным, хотя чувствовала, как краска приливает к щекам. Безмолвный смех Смерти, казалось, заполнял пространство между ударами моего сердца: личная насмешка, которую могла слышать только я.

Этот самодовольный ублюдок наслаждался ситуацией.

Но в эту игру могли играть двое. Я подалась навстречу прикосновению Валена, позволяя губам слегка приоткрыться, когда я встретила его взгляд из-под полуопущенных век.

— Конечно, я думала о тебе, — пробормотала я, понизив голос до придыхательного шепота. — О каждом прикосновении. О каждом вдохе. Я была поглощена мыслями о том, как ты прижимаешься ко мне, как твои руки ощущаются на моей коже.

Ложь слетала с моих губ, как шелк: гладко и отработанно. Я прижалась к нему ближе, позволяя своему телу передать то, что обещали мои слова.

Хватка Валена усилилась, его большой палец очертил быстро бьющийся пульс на моем горле.

— Какой у тебя сладкий рот, — сказал он, но теперь в его голосе был жар: желание просачивалось сквозь насмешку. — Расскажи мне больше об этих фантазиях, моя королева.

Я позволила голове слегка откинуться назад, открывая больше своего горла для его прикосновений.

— Я представляла, как ты берешь меня прямо у стены, — сказала я; мой голос дрогнул, и этот звук не был притворным. — Твои руки в моих волосах, твой рот на моей шее. Я представляла, как умоляю тебя не останавливаться.

Слова были расчетливыми, призванными разжечь его и одновременно напомнить богу рядом со мной, что на меня нельзя заявить права. За каменной стеной я почувствовала, как веселье Смерти изменилось, стало чем-то более острым, более опасным; температура в моей камере упала на несколько градусов.

Они думали, что я существую для того, чтобы играть в их игры? Что ж, пришло время им сыграть в мою.

Выражение лица Валена потемнело еще больше, желвак дернулся на его челюсти.

— Ты все еще чувствуешь эффект моей крови, принцесса? — спросил он; нить неуверенности окрасила его тон.

— А тебя бы это порадовало? — парировала я. — Узнать, что ты так основательно испортил меня?

Свободной рукой он очертил изгиб кожаного ошейника на моем горле; его прикосновение было легким, как перышко.

— Испортил? — он сделал паузу; у меня перехватило дыхание, когда его палец нежно скользнул по моей коже. — Порча подразумевает, что для начала было что-то чистое.

Я не вздрогнула от его слов. Вместо этого я еще больше подалась навстречу его прикосновению, позволив векам закрыться лишь на мгновение; тихий вздох сорвался с моих полуоткрытых губ.

— Ты прав, — прошептала я, открывая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Твоя кровь лишь пробудила то, что уже было там.

Его зрачки расширились от моих слов — слов, которые были почти повторением того, что сказал Смерть, но все еще содержали правду. Его палец продолжил лениво кружить по моему ошейнику, иногда ныряя под кожу, чтобы задеть чувствительную кожу моего горла.

— В какую игру ты пытаешься со мной играть, принцесса? — спросил Вален, понизив голос, который стал грубее.

Я подалась вперед настолько, насколько позволяли цепи, пока мои губы почти не коснулись его.

— Никакой игры, — выдохнула я, чувствуя, как он замирает. — Я просто подумала… если ты собираешься продолжать пытать меня, я с таким же успехом могу получить от этого удовольствие.

Он схватил меня за челюсть своей большой рукой, пальцы впились в мои щеки. Жар его кожи обжигал мою, его хватка была почти болезненной.

— Ты ожидаешь, что я поверю, будто этот внезапный… энтузиазм… не какая-то жалкая попытка манипулировать мной? — его большой палец скользнул по моей нижней губе: прикосновение было несообразно нежным по сравнению с его резкими словами. — Думаешь, я раньше не видел этой стратегии? Пленница, соблазняющая своего похитителя в надежде смягчить его сердце?

Я улыбнулась в его большой палец.

— Так вот что, по-твоему, я делаю? Пытаюсь смягчить твое сердце? — я рассмеялась, звук провибрировал о его руку. — Мы оба знаем, что у тебя нет того, что можно было бы смягчить.

Его хватка на мгновение усилилась, разочарование мелькнуло в его глазах.

— Тогда что — это — такое?

— Это, — сказала я, понизив голос до шепота, — мое признание того, что мы оба знаем как правду… Я хочу тебя.

Ярость Смерти обрушилась на мое сознание: цепи зазвенели с такой силой, что я почувствовала вибрацию сквозь каменный пол. Хорошо. Пусть поймет, что его пренебрежение имеет последствия, что называние меня развлечением не останется без ответа.

Я удерживала взгляд Валена, отказываясь отводить глаза, пока он искал в моих обман, не показывая никаких признаков того, что слышит Бога в соседней камере. Его большой палец сильнее надавил на мою нижнюю губу: проверяя, прощупывая на предмет слабости.

— Ты все еще ненавидишь меня, — сказал Вален: не вопрос, а констатация факта.

— Да, — призналась я, слово вырвалось с придыханием. — Каждой фиброй своего существа.

— Я убил твою семью.

— Убил.

— Я уничтожил твое королевство.

— Да.

— Я пытал тебя. Унижал. Ломал.

Я улыбнулась: я знала, что это выражение было достаточно острым, чтобы порезаться.

— Ты никогда меня не сломаешь.

Вален хмыкнул, отпуская меня: я покачнулась в своих путах, плечи взвыли от этого движения. Но я сохраняла бесстрастное выражение лица, удерживая его взгляд, пока он обходил меня сзади.

Его дыхание шевельнуло волосы на моем затылке, послав по спине дрожь, не имеющую ничего общего со страхом.

— Я не был бы так уверен в этом, воробушек, — пробормотал он; его губы почти касались моего уха. — Твоя песня, кажется, стала слаще, чтобы звучать только для меня.

Я едва не ахнула от этого ласкового обращения, вспомнив наш танец на приветственном пиру. Казалось, это было в прошлой жизни: другие Мирей и Вален. Просто принцесса и король, прежде чем мы стали пленницей и богом.

И все же, возможно, мы всегда были такими. Возможно, нам всегда суждено было стать такими.

Его рука легла мне на бедро, пальцы широко растопырились на тонкой ткани моего платья. Прикосновение обожгло меня, воспламенив нервы, которые, как я и не подозревала, ждали его контакта. Я прикусила губу, чтобы не издать ни звука, но не смогла помешать своему телу слегка выгнуться навстречу его руке.

Он долго не шевелился, и я не могла не повернуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Глаза Валена были бурями — темными, яростными, бурлящими эмоциями, слишком сложными, чтобы я могла их назвать. На мгновение я подумала, что зашла слишком далеко, что он вернется к простому насилию, к плети или клинку.

Вместо этого его рука переместилась с моего бедра на талию, затем выше, скользнув по изгибу моей груди сквозь разорванный шелк. У меня перехватило дыхание, тихий звук сорвался с губ прежде, чем я смогла его остановить.

Вален одобрительно застонал, его дыхание было горячим и опасным, когда оно призрачно скользнуло по моим губам. Его большой палец провел по моему соску сквозь шелк, и я не смогла подавить прошедшую по мне дрожь.

— Скажи мне, принцесса, чего именно ты от меня хочешь?

Я откинулась на него, чувствуя, как жар его тела излучается сквозь тонкую ткань, разделяющую нас.

— Я хочу… — я запнулась, позволяя словам сорваться с губ на выдохе; мои серебряные глаза метались между его багровыми. — Я хочу тебя. Всего тебя.

— Ты играешь с силами, которых не понимаешь, — пробормотал он; его губы почти касались моих. — Божественный голод не похож на человеческое желание. Он поглощает. Он пожирает. Он ничего не оставляет после себя.

— Разве ты не видишь? Именно этого я и хочу, — прошептала я в ответ, и мой взгляд скользнул к его губам. — Быть поглощенной. Быть сожранной. Тобой.

Напряжение между нами лопнуло. Контроль Валена — эта идеальная, богоподобная сдержанность — сломался у меня на глазах. Его рука обхватила мой затылок, пальцы запутались в волосах, когда он сократил последнее, шириной со вздох, расстояние между нами. Его рот завладел моим с дикой интенсивностью; этот поцелуй не был похож на предыдущий, на поцелуй в ночь нашей свадьбы. Это было чем-то сырым, первобытным, слишком долго сдерживаемым голодом. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, не прокусив кожу, но достаточно сильно, чтобы стереть грань между удовольствием и болью.

Я застонала в его губы; этот звук не был ни притворным, ни сдержанным. Мое тело выгнулось к нему, цепи зазвенели надо мной, когда я натянулась в своих путах. Это… это было то, чего я ждала, что я провоцировала. Не просто его желание, а потерю его идеального контроля. Бог Крови и Завоеваний, поверженный простой смертной.

Поверженныймной.

Руки Валена блуждали по моему телу, больше не робкие или вопрошающие. Они заявляли права, владели, требовали. Он разорвал и без того испорченное платье; звук рвущегося шелка был резким в тесном пространстве камеры. Прохладный воздух хлынул на мою обнаженную кожу, вызвав мурашки, которые его обжигающее прикосновение немедленно успокоило.

— Моя ненасытная маленькая жена хочет, чтобы ее трахнули в ее камере? — прорычал он мне в горло: его зубы задели след от укуса, который он оставил прошлой ночью.

— Да, — выдохнула я.

Затем его рот снова оказался на моем, его язык очертил линию моих губ, требуя входа, который я охотно предоставила. Поцелуй стал глубже, превратившись в нечто расплавленное, всепоглощающее. Я попробовала на вкус древнюю силу, текшую по его венам, почувствовала, как она разжигает ответный жар в моем центре.

Мои запястья натянулись в кожаных манжетах: неспособность ответить на его прикосновения была своей собственной формой мучения.

Руки Валена полностью обхватили мою грудь, большие пальцы скользнули по соскам, уже затвердевшим от холода и моего возбуждения. Грубые подушечки его пальцев на моей чувствительной коже посылали сквозь меня спирали искр удовольствия.

— Какая отзывчивая, — он отстранился, чтобы посмотреть на меня: его голос был хриплым от желания. — Так жаждешь прикосновений человека, уничтожившего твою семью, твое королевство.

Это была преднамеренная попытка разрушить момент, напомнить мне о том, кем он был, о том, что стояло между нами. Когда-то это могло бы сработать. Теперь же я позволила своим губам изогнуться в улыбке, которая отразила его собственную хищную ухмылку.

— Тебя это беспокоит, муж мой? Что я могу желать монстра так же сильно, как и ненавидеть его?

Его глаза потемнели, зрачки расширились.

— Ты должна бояться меня, — прорычал он; одна рука скользнула по моему животу к соединению бедер. — Ты должна дрожать от моего прикосновения.

Я ахнула, когда его пальцы нашли влажный жар между моих ног, но не отвела взгляд.

— Так и есть, — прошептала я. — Но не от страха.

Его прикосновение стало более настойчивым, более собственническим. Один палец скользнул внутрь меня, затем другой; его большой палец обвел мой клитор с безошибочной точностью. Мои бедра подались навстречу его руке, цепи зазвенели, когда мое тело начало искать большего, более глубокого, более жесткого.

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал, — потребовал Вален; его пальцы скрутились внутри меня так, что у меня по краям помутилось зрение. — Скажи это.

Я прикусила губу, не из скромности, а чтобы насладиться моментом, когда я заставляю его ждать, отказываю ему в немедленном удовлетворении от моего ответа. Его пальцы замерли, глаза сузились.

— Скажи это, — повторил он, понизив голос до того опасного регистра, от которого по спине побежали мурашки.

Я удерживала его взгляд; мои собственные глаза наполовину закрылись от желания.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — сказала я; каждое слово было обдуманным, бесстыдным. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Жестко. Как будто ты действительно этого хочешь.

Я почувствовала, как ярость Смерти окружила меня, подталкивая мое удовольствие выше. Я проигнорировала его: все мое внимание теперь было сосредоточено на Боге в моей камере.

Взгляд Валена потемнел еще больше; в этих бездонных глубинах назревала буря. Он наклонился ближе: его губы скользнули по моему уху, когда он прошептал:

— Бойся своих желаний, принцесса.

Его пальцы выскользнули из моего центра, и я заскулила от внезапной потери, пустоты там, где цвело удовольствие. Звук, казалось, порадовал его: его губы изогнулись в довольной улыбке.

Он повернулся ко мне лицом; его руки принялись распутывать шнуровку на брюках: движения были быстрыми и слегка нескоординированными. Какое зрелище: Бог Крови и Завоеваний возится с застежками, как нетерпеливый юнец.

Когда он освободился, я не смогла сдержать одобрительный звук, вырвавшийся из моего горла. Даже в тусклом свете камеры я могла видеть его внушительную длину: твердую и готовую. Мое тело сжалось в предвкушении, вспомнив, каким он был на ощупь.

Вален приподнял меня за талию: цепи надо мной зазвенели, когда он расположился между моих раздвинутых бедер. Головка его члена прижалась к моему входу: горячая и настойчивая, но еще не проникающая в меня, словно ожидая, что я отстранюсь. Ожидая, что я передумаю.

Вместо этого я обхватила ногами его талию, используя рычаг, чтобы прижаться ближе.

— Трахни меня, муж мой, — выдохнула я.

Со стоном, который, казалось, был вырван откуда-то из глубины его существа, Вален рванулся вперед, заполняя меня одним мощным толчком. Ощущение было ошеломляющим — растяжение, жжение, удовольствие настолько интенсивное, что оно смешивалось с болью. Я вскрикнула, откинув голову назад и закрыв глаза, пока мое тело приспосабливалось к его вторжению.

— Смотри на меня, — скомандовал он; одна рука вцепилась в мои волосы, чтобы заставить меня поднять голову. — Я хочу видеть эти серебряные глаза, когда беру тебя.

Я повиновалась, открыв глаза, и обнаружила, что его лицо находится в дюймах от моего: его взгляд был пристальным и ищущим. В этом требовании было что-то уязвимое, что-то почти человеческое в его потребности быть свидетелем моей реакции.

Затем он начал двигаться: медленные, мощные толчки, которые отбросили бы меня назад, если бы не цепи, удерживавшие меня на месте. Каждое движение посылало сквозь меня волны удовольствия; они накатывали друг на друга, пока я едва могла думать о чем-либо, кроме ощущения того, что он внутри меня, заполняет меня, заявляет на меня права.

— Еще, — потребовала я; голос ломался от желания. — Жестче.

Вален застонал, прижавшись лицом к моему горлу: его зубы оцарапали там нежную кожу. Его темп увеличился, каждый толчок был более карающим, чем предыдущий. Я чувствовала каждый его дюйм — ребристый пирсинг по всей его длине создавал изысканное трение, заставлявшее меня ахать при каждом движении. Мое тело с готовностью откликалось, выгибаясь ему навстречу, чтобы вместить его немалые размеры.

Мои глаза скользнули к камере Смерти, пока Вален продолжал свое нападение на мою шею. Я чувствовала его ярость как физическое присутствие: холодная фурия давила на мое сознание. Осознание того, что он был там, слушал, наблюдал — каким бы способом боги ни могли видеть сквозь камень и тьму, — вызывало во мне извращенный трепет. Пусть слышит мое удовольствие. Пусть знает, от чего он отказался.

— Ты это себе представляла? — прорычал Вален мне в плечо, не сбиваясь с ритма. — Когда прикасалась к себе?

Его слова немедленно вырвали из меня высокий звук — воспоминание о голосе моего предвестника в темноте, приказывающего мне доставить себе удовольствие, пока его кровь сводила меня с ума, внезапно ярко вспыхнуло в моей голове.

Думала обо мне, маленький олененок?

У меня вырвался вздох. Глубокий мужской голос донесся не из его камеры, а прозвучал прямо в моем разуме.

— Отвечай мне, — потребовал Вален; его толчки становились жестче, карающее, когда он отстранился, чтобы встретиться со мной взглядом.

Ответь ему, — сказал насмешливый голос Смерти.Расскажи ему, как ты кончила на свои пальцы под мой голос, как грязная маленькая пленница, которой ты и являешься.

Я заскулила, зажатая между двумя силами — физическим присутствием Валена и бесплотным вторжением Смерти. Мое тело сжалось вокруг длины Валена, вырвав с его губ шипение удовольствия.

Он принял мою реакцию за «да»; его улыбка была дикой и торжествующей. Одна рука схватила меня за затылок, удерживая на месте, в то время как другая скользнула между нашими телами, найдя мой клитор и кружа по нему со сводящей с ума точностью. Двойное нападение было слишком сильным — удовольствие закручивалось все туже, все выше, мое тело дрожало на грани разрядки.

Непослушная девочка, — упрекнул Смерть.Знаешь, я могу смириться с одной ложью. Может быть, с двумя. Но сколько их уже было — три? Четыре? Разве тебя не учили, что маленьких лгуний наказывают?

Я сильно прикусила губу: боль служила мне якорем, пока я пыталась игнорировать насмешки Смерти. Напряжение в моем теле только усиливало удовольствие, заставляя мои бедра притягивать Валена еще ближе.

— Какая жадная, — прошипел Вален, ошибочно приняв мою реакцию за энтузиазм исключительно к нему. Его пальцы настойчивее заработали по этому пучку нервов, его ритм становился все более прерывистым по мере того, как нарастало его собственное удовольствие.

Ты думаешь, ты заслуживаешь того, чтобы кончить, маленький олененок? Мы оба знаем, как красиво ты звучишь, когда делаешь это. Но скажи мне, ты этого заслуживаешь?

Я крепко зажмурилась; сила присутствия Смерти тяжело давила в уголках моего разума, смешиваясь с изысканным удовольствием, которое извлекал из меня Вален.

— Глаза. На. Меня. Принцесса, — потребовал Вален, подчеркивая каждое слово более глубоким и жестким толчком. Я пыталась найти опору посреди этого хаоса, но это было тщетно: мир растворялся в электрических ощущениях.

— Да, — выдохнула я, мой взгляд скрестился со взглядом Валена, когда я ответила Смерти вслух, игнорируя конфликт, бушующий во мне.

Смерть цокнул языком: звук был таким реальным, словно он прижался к моему уху.Я не думаю, что ты уже заслужила разрядку, маленький олененок. Скажи мне, чего именно ты хочешь.

Я ахнула, когда Вален пошевелился, подняв мои бедра выше, меняя угол своих толчков. Новая позиция послала сквозь меня ударные волны: его толстая длина попадала в то самое идеальное место глубоко внутри с разрушительной точностью. За закрытыми веками взорвались звезды.

Слова, Мирей, — поддразнил Смерть; его голос был как мед, льющийся на битое стекло.Я хочу услышать, как ты это скажешь.

— Я хочу… — мой голос сорвался, когда пальцы Валена снова нашли мой клитор, кружа со сводящим с ума мастерством, пока он продолжал вбиваться в меня. — Я хочу кончить, — выдохнула я, уже не заботясь о том, кто услышит отчаяние в моем голосе. — Пожалуйста, мне нужно кончить.

Губы Валена изогнулись в ухмылке, которую можно было описать только как порочную.

Хорошая девочка, — промурлыкал Смерть.А теперь кончи для меня.

Разрешение — приказ — сокрушило меня. Разрядка обрушилась на меня с яростной интенсивностью; волны удовольствия одна за другой расходились от моего центра. Я закричала, звук эхом отразился от каменных стен моей камеры, когда разрядка полностью захватила меня.

— Вален! — выкрикнула я; его имя сорвалось с моих губ даже тогда, когда присутствие Смерти обвилось вокруг моего сознания, заявляя права на мое удовольствие как на свое собственное.

Вален зарычал в ответ; его собственные движения стали неистовыми, когда он погнался за своим удовольствием. С последним, жестоким толчком он погрузился в меня по самую рукоять; его тело содрогнулось, когда он нашел свою разрядку. Я почувствовала, как его жар заполняет меня, помечая меня изнутри еще одним заявлением о собственности.

Несколько долгих мгновений мы оставались сцепленными вместе; наше рваное дыхание было единственным звуком в камере. Лоб Валена прижался к моему — неожиданная интимность, которая казалась более значимой, чем акт, который мы только что разделили.

Затем реальность вновь заявила о себе. Вален вышел из меня, оставив меня с чувством странной пустоты. Он поправил одежду быстрыми, эффективными движениями: его лицо уже закрывалось, маска контроля скользнула на место.

Я смотрела на него, не утруждая себя тем, чтобы прикрыть свое тело, пока мои плечи возвращались в свое натянутое положение.

— Это было все, на что ты надеялась, принцесса? — спросил он; теперь его голос был тщательно нейтральным, хотя я уловила нить неуверенности под этим уверенным тоном.

Я улыбнулась: медленно и обдуманно, несмотря на тяжелое дыхание.

— Это было начало, — ответила я, наслаждаясь проблеском удивления, промелькнувшим на его лице.

Желваки Валена сжались, его глаза искали мои.

— Этого больше не повторится, это ничего не меняет, — сказал он наконец.

— Это меняет всё, — возразила я.

Он резко отвернулся, направляясь к двери моей камеры. Прежде чем переступить порог, он поймал мой взгляд через плечо: выражение его лица снова стало той холодной, расчетливой маской, которую я успела узнать.

— Я пришлю стражников, чтобы они тебя освободили, — сказал он. — Приведи себя в порядок. Завтра мы продолжим, как и прежде.

— Продолжим ли? — спросила я, склонив голову набок. — Сможешь ли ты теперь действительно вернуться к простым пыткам, Вален? Теперь, когда ты знаешь, что еще ждет нас?

Его рука сжалась в кулак, костяшки побелели. На мгновение я подумала, что он все-таки ударит меня — одна последняя попытка восстановить старую динамику, доказать, что он все еще контролирует ситуацию.

Вместо этого он повернулся и вышел из камеры без единого слова; его шаг был менее размеренным, чем обычно, почти торопливым. Как будто он не мог вынести моего присутствия ни мгновением дольше.

Я улыбнулась в пустое пространство, которое он оставил после себя, чувствуя внимание Смерти, его гнев на мои действия, на игру, в которую я играла. На то, что я не позвала его.

Это была моя власть. Это был мой выбор. И да помогут им обоим боги, я только начинала.

Затишье после бури

Звук приближающихся шагов вырвал меня из задумчивости.

Мои стражники появились в дверях камеры, тщательно отводя взгляды от моего обнаженного тела. Младший не отрывал глаз от пола, краска заливала его шею. Старший подошел ко мне с тканью, перекинутой через руку.

— Для вас, — хрипло сказал он, протягивая ее так, словно это было подношение какому-то опасному божеству. — Прежде чем мы вас опустим.

Я кивнула, позволяя ему накинуть грубую ткань мне на плечи, прикрывая мою наготу. Их осторожное обращение было еще одной победой, маленькой, но значимой. Они больше не видели во мне просто очередную пленницу, с которой можно обращаться с безразличной жестокостью. В том, как они избегали моего взгляда, в том, как осторожно они отпустили механизм, управляющий моими цепями, было что-то похожее на уважение.

Мои ноги полностью коснулись земли, и я слегка пошатнулась, когда кровь хлынула к конечностям, слишком долго находившимся в одном положении. Младший стражник сделал прерывистое движение, словно хотел подхватить меня, но затем передумал и неловко опустил руки по швам.

— Воды? — спросил старший нарочито нейтральным тоном. — Еды?

— Воды, — согласилась я сорванным голосом. — Спасибо.

Он кивнул, жестом велев младшему принести ее. Когда тот вернулся, он прижал бурдюк к моим губам, пока я не напилась вдоволь.

Я посмотрела на молодого стражника, разглядывая его нос, который теперь был совершенно кривым после моего нападения.

— Тебе идет, — сказала я нарочито небрежным тоном. — Делает тебя интереснее.

Он моргнул, явно застигнутый врасплох моим комментарием. Румянец расползся по его щекам, и он быстро отвернулся. Старший стражник фыркнул — звук, который мог означать веселье.

— Король велел позволить вам искупаться, — сказал старший стражник, меняя тему. — И выдать чистую одежду.

Я подняла обе брови, плотнее запахивая ткань на плечах.

— Как щедро с его стороны.

— Сейчас, — ответил старший. — Если можете идти.

— Я могу идти, — я выпрямила спину, игнорируя разнообразную боль, протестующую против этого движения. Я приказала ногам двигаться, но, к моему разочарованию, они отказались.

Сделав глубокий вдох, я посмотрела на свои ноги и повторила:

— Я могу идти, — я сделала неуверенный шаг вперед, отказываясь показывать слабость. Ноги слегка дрожали, но я заставила их выдержать мой вес.

Стражники переглянулись; между ними проскользнуло что-то невысказанное. Затем старший кивнул в сторону двери.

— Тогда сюда.

Я последовала за ними по извилистым коридорам подземелья; камень холодил мои босые ноги. Младший стражник то и дело оглядывался на меня, словно боясь, что я могу упасть — или, возможно, напасть. От этой мысли я едва не улыбнулась.

Мы вышли в новую часть подземелий — небольшую комнату с углубленной в камень купальней в центре; над поверхностью воды поднимался пар. В настенных бра мерцали свечи, отбрасывая танцующие тени на грубые каменные стены. Зачем в этом аду нужна была ванна, я даже не могла предположить.

Она выглядела как рай.

— У вас один час, — сказал старший стражник, указывая на купальню. — Чистая одежда там, — он кивнул на сложенный сверток на деревянной скамье. — Мы подождем снаружи.

Я подождала, пока тяжелая деревянная дверь закроется за ними, прежде чем позволить ткани упасть с плеч. Воздух здесь был теплее, пар от воды создавал влажный кокон, который унял часть боли в мышцах. Я осторожно подошла к купальне, попробовав воду пальцами ног, прежде чем погрузиться в ее гостеприимные объятия со вздохом, который, казалось, вырвался из самой глубины моего существа.

Жар окутал меня, проникая в скрученные напряжением и болью мышцы. Я погрузилась полностью, позволив воде сомкнуться над головой, смывая пот, грязь и следы того, что произошло между мной и Валеном. Когда я вынырнула, хватая ртом воздух, мне показалось, что я попала в другой мир — туда, где я снова могла ясно мыслить, где туман боли и желания временно рассеялся.

Долгое мгновение я просто сидела там, позволяя теплу пропитать кости, расслабляя мышцы, сведенные от дней заточения. Затем я снова нырнула с головой, чувствуя тяжесть волос, когда они впитали воду. Когда я вынырнула, то почувствовала себя как-то по-новому рожденной — не просто отмытой от того, что случилось после моего последнего купания, но преображенной этим.

Я потянулась к маленькому глиняному горшочку с мягким мылом и принялась оттирать следы последних двух дней.

Вода остыла к тому времени, когда я наконец выбралась, потянувшись за тканью, которую предоставили стражники, чтобы вытереться. Моя кожа порозовела от жары и трения, и я чувствовала себя более живой, чем за последние недели — та боль между бедрами была удовлетворена, а тело чисто.

Предоставленная одежда была проще всего, что я носила бы при дворе — но это быланастоящаяодежда. Мягкое тканевое платье-халат глубокого полуночно-синего цвета, подпоясанное на талии, и свободное льняное нижнее белье. Нижнее белье. Никакой обуви, отметила я. Я еще недостаточно хорошо оттрахала Валена для такой милости.

Я одевалась медленно, наслаждаясь ощущением чистой ткани на чистой коже. Волосы свисали влажными прядями по спине, уже начиная завиваться по мере высыхания во влажном воздухе. Я расчесала их пальцами, распутывая колтуны как могла.

Стук в дверь вырвал меня из раздумий.

— Время вышло, — крикнул старший стражник.

Я глубоко вздохнула, расправляя плечи, и открыла дверь. Стражники ждали; выражения их лиц были тщательно нейтральными. Глаза старшего скользнули по мне, оценивая.

— Выглядите лучше, — хрипло сказал он.

Я изогнула бровь.

— Это был комплимент, стражник?

Он фыркнул, но в этом звуке не было настоящей насмешки.

— Наблюдение. Пойдемте.

Младший стражник, казалось, не мог перестать пялиться на мое лицо, словно впервые увидел его как следует.

По мере приближения к моей камере я твердо смотрела в пол, не желая мельком увидеть даже тень моего предвестника, чье присутствие нависало над моими мыслями.

— Король примет вас завтра, — сказал старший стражник, отступая от двери. — В то же время, как и всегда, — он помолчал, а затем добавил почти неохотно: — Постарайтесь отдохнуть.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Не потому, что боялась, а потому, что не хотела, чтобы он увидел предвкушение, трепещущее в моей груди при мысли о новой встрече с Валеном. Как быстро все изменилось — от страха перед его визитами до… чем бы ни было это новое чувство.

Когда дверь камеры закрылась за мной, я сразу заметила отличия. Циновку в углу заменили на настоящий матрас — тонкий и жесткий, но тем не менее это было огромное улучшение. В изножье лежало сложенное шерстяное одеяло. Ведро, бывшее моим единственным удобством, исчезло, сменившись настоящим ночным горшком с крышкой. Маленькие милости, но значимые.

Я устроилась в центре матраса, подтянув колени к груди; на меня накатила усталость — тяжелая, непреодолимая усталость, которая, казалось, просачивалась в самые кости. Веки налились свинцом, и каждая мышца тела ныла от истощения.

Я так устала, так сильно устала. Так устала, что когда услышала его голос, то даже не вздрогнула.

— Мирей.

Слово было произнесено вслух, а не вдавлено в мой разум. Этот глубокий, бесконечный голос, мягкий там, где раньше он гремел.

В нем не было приказа. Лишь тихое притяжение. И все же этот звук заставил что-то замереть в моей груди; мои губы дрогнули в улыбке, в которой не было веселья.

Он первым нарушил наше молчание.

Конечно, он.

После всей своей праведной ярости. После всех своих громких заявлений. Это он не смог держаться в стороне.

Я осталась сидеть спиной к стене.

— Не надо, — сказала я, позволяя слову кусаться моим остаточным гневом.

— Нам нужно поговорить о сегодняшней ночи, — прорычал он; эта непреодолимая тягучесть просочилась сквозь камень. — Ты не можешь игнорировать то, что произошло.

— Еще как могу, — прошептала я, осознавая, что его уши уловят каждое слово. Натянув одеяло на плечи, я свернулась калачиком на матрасе, закрыла глаза и приказала темноте забрать меня.

Распутывание божественности и смертности

Кожаные манжеты впились в кожу моих запястий.Снова.

Я перенесла вес, напрягая мышцы в поисках более удобного положения. Кандалы звякнули о цепи, звук прокатился по каменной камере. Тусклый свет, просачивающийся сквозь решетку наверху, отбрасывал удлиненные тени на мою обнаженную кожу, подчеркивая синяки, которые Вален оставил прошлой ночью. Пурпурно-синие отметины опоясывали мои бедра там, где впивались его пальцы, ставя на мне клеймо. Я не пыталась их скрыть. Это были знаки отличия в битве, которую я начинала выигрывать.

Как бы Вален ни хотел это отрицать, прошлая ночь изменила все между нами. Я видела, как его глаза потемнели от замешательства, затем от голода, когда я насмехалась над ним, приглашала его, требовала, чтобы он взял меня. И он взял — о, еще как. Его руки были грубыми, отчаянными. Его тело напротив моего, внутри моего, было жестоким и всепоглощающим. Воспоминание об этом заставило меня сжать бедра в предвкушении.

Но больше всего я наслаждалась его капитуляцией — моментом, когда его осторожный контроль дал трещину. Тем мигом, когда мучитель стал рабом собственного желания. Как далеко я смогу зайти сегодня вечером? Смогу ли я выманить бога из-под смертной кожи?

То, что это также приводило в ярость Смерть, было лишь незначительным бонусом.

Я отказывалась думать о том, как Смерть проник в мой разум прошлой ночью, как его голос — низкий, грубый, ноющий от ревности, которая была бы комичной, если бы не была столь разрушительно эффективной, — заполнял темные углы моего черепа даже тогда, когда Вален трахал меня в моих кандалах. Как он нарушил свое обещание больше не говорить со мной так скоро после своего громкого заявления. Было легче сосредоточиться на победе, на том, как на одно захватывающее дух мгновение я превратила своего пленителя в просителя, чем зацикливаться на больном трепете, пронзившем меня, когда мой предвестник командовал моим удовольствием посреди моего гнева на него.

Стражники ушли недавно, а значит, Вален скоро придет. Будет ли он ожидать, что я вернусь к своему обычному неповиновению? Что пожалею об уязвимости, которую проявила прошлой ночью? Возможно, он думал, что я была одержима, движима лихорадкой от его укуса и магией его крови.

Его ждет разочарование.

До меня донеслось слабое эхо приближающихся шагов, и я выпрямилась настолько, насколько позволяли путы. Я облизнула губы, почувствовав вкус соли и слабейший металлический привкус крови там, где прикусила их в задумчивости.

Я снова встречу его с желанием, буду смотреть, как его контроль ломается под силой моей капитуляции. Я заставлю его увидеть во мне не вещь, которую нужно сломать или пытать, а женщину, которую нужно желать.

Я жадно смотрела, как распахнулась дверь и вошел Вален. Он двигался с той небрежной высокомерностью, которая когда-то заставляла меня дрожать от ярости и страха; его темные глаза скользнули по моей обнаженной фигуре с выражением, которое я не могла до конца прочесть. Удивление. Подозрение. Слабый намек на голод, который он пытался подавить. Он был одет в свой обычный черный цвет, ткань выглядела богатой и строгой на фоне бледного совершенства его кожи. Резкий контраст с моей наготой, с уязвимым положением, в котором я висела. Но уязвимость больше не была моей слабостью — она была моим оружием.

— Жена. — Его голос был обманчиво мягким, опасным. — Я вижу, ты снова обошлась без одежды.

— Так показалось проще, — ответила я; мой голос был нарочитым мурлыканьем. Я слегка пошевелилась, цепи надо мной звякнули от этого движения. — Ты и так уже испортил слишком много моих нарядов.

Его глаза сузились, темные ресницы отбрасывали тени на щеки в тусклом свете. Он сделал шаг ближе, стараясь сохранить дистанцию между нами. Он боялся меня? Боялся того, что я могу сделать? Эта мысль заставила меня улыбнуться.

— Тебе не обязательно это делать, — сказал он; его тон внезапно стал практичным, почти раздраженным. — Если твоя одежда испорчена, я предоставлю новую. Я не лишен милосердия.

Я рассмеялась над этим — искренним звуком веселья, который эхом отразился от каменных стен.

— Да, потому что в прошлом ты был таким милосердным, — я напрягла запястья в кандалах, чувствуя, как они впиваются в и без того нежную кожу. — Поскольку это первое нижнее белье, которое я получила, я больше склонна его сохранить. Я не хотела, чтобы оно порвалось, когда ты будешь его снимать.

Гнев на мою насмешку вспыхнул в его глазах, за которым последовал тот самый намек на замешательство. Да, похоже, он ожидал, что я вернусь к своему молчаливому неповиновению.

— Ты ошибаешься, жена, — сказал он, понизив голос, в котором зазвучала скрытая угроза. — Прошлая ночь была… отклонением. Минутной слабостью с моей стороны. Этого больше не повторится.

Я склонила голову, изучая идеальные плоскости его лица.

— Нет? Тогда скажи мне, муж, ты пришел сюда, чтобы вернуться к нашей обычной рутине? Пытки, слезы и мольбы о пощаде, которая никогда не наступит? — я подалась вперед, понизив голос до хриплого шепота. — Или ты лежал без сна прошлой ночью, думая о том, каково это было, когда я добровольно уступила тебе? Когда я стонала твое имя не от боли, а от удовольствия?

Его рука выстрелила вперед, быстро, как бросок гадюки, впуталась в мои волосы и откинула мою голову назад. Внезапная боль заставила меня ахнуть, но не так, как он ожидал. Звук был с придыханием, пронизанный желанием.

— Ты забыла, кто я? Какова моя цель для тебя? — прошипел он; его лицо было в дюймах от моего, дыхание обжигало мои губы. — Я — Бог, маленькая смертная. Один из первых. Я разрушал города, ставил королей на колени. Мною не будут помыкать уловки простой девчонки. Ничтожества.

Но даже пока он говорил, я видела, как бьется пульс на его горле, чувствовала легкую дрожь в руке, сжимавшей мои волосы. Он был задет, хотел он того или нет.

Я не сопротивлялась его хватке. Вместо этого я выгнула спину, прижимаясь обнаженным телом к его одетому.

— Я не забыла, кто ты, Вхарок, — пробормотала я, наблюдая, как расширяются его зрачки при звуке его божественного имени. — Знаешь… это твоя вина.

Он наклонил голову так, что я поняла — он слушает, хотя и ничего не сказал; его взгляд скользнул к моим губам. Облизнув их, я продолжила: мой голос был таким тихим, что я сама едва его слышала:

— Ты говорил мне, что монстрами становятся. Разве ты не должен взять на себя ответственность за то, что создал?

Он зарычал — низкий, опасный звук, который провибрировал сквозь его грудь в мою. Его хватка на моих волосах усилилась, он потянул сильнее, и я не стала прятать сорвавшийся стон. Боль слилась с чем-то другим, с чем-то, от чего моя кожа покрылась румянцем, а дыхание участилось.

Глаза Валена слегка расширились, губы приоткрылись от удивления или гнева — я не могла разобрать. Его вторая рука метнулась к моему бедру, пальцы впились в синяки, которые он оставил прошлой ночью. Давление должно было заставить меня вскрикнуть от боли. Вместо этого я вздохнула, подавшись навстречу его прикосновению.

— Прекрати это, — приказал он, но его голос стал грубее, потеряв часть своего холодного контроля. — Я пришел сюда, чтобы причинить тебе боль, чтобы напомнить тебе о твоем месте. А не для того, чтобы… — он осекся, его хватка на моем бедре бессознательно сжалась.

— Не для чего? — спросила я, намеренно провоцируя. — Не для того, чтобы снова трахнуть меня? Не для того, чтобы заставить меня кричать твое имя, пока я распадаюсь на части вокруг тебя? — я облизнула губы, наблюдая, как его взгляд следит за этим движением. — Почему бы не совместить, Вален? Почему бы не сделать мне больно и не взять меня тоже? Кажется, тебе нравится, когда я страдаю. А я… — я сделала паузу, медленно моргнув, — кажется, мне нравится страдать для тебя.

Что-то сдвинулось — трещина в маске контроля. Его рука отпустила мои волосы только для того, чтобы сомкнуться на моем горле, сжимая ровно настолько, чтобы затруднить дыхание, но не сделать его невозможным. Я не сопротивлялась давлению. Вместо этого я расслабилась, позволила голове откинуться назад, открывая больше своей шеи для его хватки.

— Думаешь искушать меня, — сказал он: голос был натянут от сдерживаемой ярости. — Сделать меня слабым от желания. Это не сработает, принцесса.

— Я думала, ты бог. Один из первых, — я бросила его собственные слова обратно в него: мой голос был слегка сдавленным из-за давления на горло. — Разве желание — не высшая форма завоевания? Заставить кого-то желать тебя так отчаянно, что он пойдет на все, лишь бы заполучить тебя? Я думала, мы уже договорились, что именно этого ты от меня хотел. Моей капитуляции.

Его пальцы сжались, обрывая мои слова. На мгновение по краям моего зрения расцвела тьма, и сквозь меня пронеслась странная эйфория — специфическое, парящее ощущение кислородного голодания. Как раз в тот момент, когда я подумала, что могу потерять сознание, он отпустил меня, и я отчаянно вдохнула воздух.

— Я хочу твоих страданий, — сказал он, но в его голосе не было убежденности. — Я хочу, чтобы ты заплатила за то, что твой отец сделал со мной. За годы, которые я провел прикованным цепями в этом самом подземелье, подвергаясь пыткам и допросам, будучи смертным.

Я стойко встретила его взгляд, все еще тяжело дыша.

— Тогда заставь меня страдать, мой король. Но не притворяйся, что тебе не нравится, когда я нахожу удовольствие в боли, которую ты причиняешь.

Его хватка болезненно сжалась, и я не пыталась скрыть короткий, придыхательный скулеж, который вырвался у меня. Я с восхищением наблюдала, как что-то меняется в его глазах — чернота кровоточила туда, где должен был быть белый цвет, медленно поглощая человеческий вид его взгляда. Его кожа покраснела, приобретая медный оттенок, который не был полностью естественным.

— Ты играешь с огнем, маленькая королева, — прошептал он; его голос стал глубже, приобретя эхо, которого раньше не было. — Ты провоцируешь бога.

— Хорошо, — выдохнула я. — Сожги меня.

Что-то раскололось в его выражении лица — последний налет человечности уступил место чему-то более древнему, более дикому. Чернота в его глазах поглотила последние остатки белого, его радужки были проглочены целиком, пока не осталось ничего, кроме бесконечной пустоты. Черты его лица остались прежними, но что-то в них неуловимо изменилось — углы стали острее, линии более выраженными, словно кости под ними перестраивались.

Медный тон его кожи углубился до багрового, как кровь под бледной луной. Его пальцы на моей челюсти стали горячими, почти обжигая кожу.

Я должна была быть в ужасе. Вместо этого я почувствовала извращенный трепет от того, что спровоцировала эту трансформацию, что сорвала его тщательно поддерживаемый контроль.

— Это то, что ты хотела увидеть? — его голос теперь был едва узнаваем: многослойный, полный силы и ярости. — Монстра под маской? Существо, которое вырезало твою семью, которое уничтожило все, что ты когда-либо любила?

Осторожно, маленький олененок,— эхом отдался в моей голове голос Смерти.Я уже говорил тебе, что божественная форма имеет свойство ломать тех, кто ниже их.

Вместо того чтобы прислушаться к предупреждению Смерти, я наклонилась ближе, насколько позволяли цепи, и прошептала в горящую кожу Бога Крови:

— Да. Покажи мне правду о том, что ты такое. Больше никаких масок. Никакого притворства. Только ты и я, — я сделала паузу, позволив своим губам коснуться его челюсти. — Я не боюсь тебя, Вхарок.

Он отшатнулся, словно ошпаренный, глядя на меня этими бездонными черными глазами. На мгновение он, казалось, растерялся — застряв между яростью и желанием, между потребностью наказать и потребностью владеть.

— Тебе следует бояться, — сказал он наконец: его голос был рыком, который, казалось, исходил от самих камней вокруг нас.

Я бесстрашно встретила его взгляд, чувствуя, как на меня опускается странное спокойствие, несмотря на опасность, в которой я оказалась.

— Я не боюсь, — я пошевелилась в цепях, намеренно подчеркивая свою наготу, свою уязвимость. — Что ты заберешь у меня сегодня? Мою боль? Мое удовольствие? И то, и другое?

Его массивная фигура дрожала от едва сдерживаемой выдержки. Багровый цвет его кожи, казалось, мерцал, чернота его глаз заглушала любые следы человечности. Он был прекрасен и ужасен: существо из чистой силы и голода.

— Хочешь поиграть, принцесса? — голос Вхарока опустился еще на октаву, резонируя с чем-то древним и ужасающим. Он провел пальцем по моей щеке, а затем внезапно впился ногтями в мягкую плоть под челюстью.

Боль расцвела — острая и сладкая. Я ахнула, не в знак протеста, а от чистого удовольствия.

— Разве мы не играли с самого начала?

Его черты потемнели еще больше, когда он распознал вызов в моих словах. Его рука переместилась с моего лица на волосы, дернув голову назад, чтобы снова обнажить горло. Ошейник впился в кожу, положение было шатким и уязвимым.

— Хочешь боли? — его дыхание обжигало мое ухо. — Я могу дать тебе больше, чем ты сможешь вынести.

Его другая рука сомкнулась на моих ребрах: ногти с расчетливой жестокостью впивались в промежутки между костями. В прошлом подобное обращение заставило бы меня начать искать то место небытия, отступить внутрь себя. Спрятаться.

Теперь же я выгнулась навстречу его прикосновению.

— Обещаешь? — прошептала я, наблюдая, как в его глазах отражается шок.

Затем, что было поразительно, он начал смеяться — низко и медленно, словно внезапно пришел к какому-то осознанию.

Он схватил меня за подбородок, надавив большим пальцем на уголок моего рта. Прикосновение было почти нежным, насмешкой над утешением, но его черные глаза горели лихорадочной интенсивностью, которая была какой угодно, но только не нежной.

— Так вот в чем дело, да? — спросил он; его голос был скрежетом меди и дыма. — Ты хочешь узнать, каково это — быть выебанной Богом?

Я едва могла дышать; цепи предвкушения сжимались туже, чем манжеты на моих запястьях.

— Думаю, в этом все дело, — продолжил он, вдавливая большой палец в трещину на моей губе. — Это ужасно по-смертному с твоей стороны, жена. Хотеть, чтобы монстр трахнул тебя в твоей камере в подземелье. Жаждать того, чего ты должна бояться больше всего.

Моя кровь взревела в ответ на его слова: темный огонь вспыхнул внутри меня, когда я выгнула спину настолько, насколько позволяли кандалы: мое обнаженное тело прижалось к тонкой ткани его одежды. Манжеты глубже впились в запястья, пустив тонкие струйки крови, которые потекли по предплечьям. Острое жжение лишь обострило мое осознание каждой точки, где его тело касалось моего.

Его рука нашла голую кожу моего бедра, пальцы впились в мягкую плоть. Я ахнула, когда его пальцы скользнули выше, оставляя за собой дорожки жара.

Дыхание Валена стало тяжелее, каждый выдох обжигал мои губы, так как его находились в дюймах от моих. Наши глаза оставались сцепленными, пока его рука продолжала свое путешествие вверх: грубые мозоли цеплялись за чувствительную кожу, пока его пальцы не нашли точку между моих бедер.

— Такая мокрая, — простонал он, почти про себя. — Насквозь, — его большой палец кружил, дразня, но не проникая внутрь, исторгая из моего горла скулеж, который я не смогла бы подавить, даже если бы захотела. — Ты знаешь, как получить желаемое. Скажи мне.

Я натянулась еще ближе: это движение послало свежую боль, пронзающую мои плечи, но она была далекой, вторичной по отношению к ощущению его рук на моем теле, его дыхания на моей коже.

— Я хочу сломать тебя, — выдохнула я: правда сорвалась с меня непрошенной. — Так же, как ты пытался сломать меня.

Его глаза слегка расширились, затем сузились в опасные щелочки. Без предупреждения он прижался ближе: его тело пригвоздило мое к нему, рука переместилась с моего подбородка, чтобы обхватить горло. Его пальцы заработали между моих бедер — больше не дразняще, а собственнически, требовательно.

— Я не могу сломаться, — прорычал он, но его голос дрогнул на последнем слове, предавая его.

Я тихо рассмеялась: звук оборвался, когда его пальцы нашли мой клитор, ущипнув с расчетливой жестокостью. Удовольствие пронзило меня: достаточно острое, чтобы украсть дыхание. Моя спина непроизвольно выгнулась, запястья натянулись в кандалах, так что кровь свободнее потекла по рукам.

Запах моей крови, казалось, усилил его трансформацию. Его ноздри раздулись, а медный оттенок, ползущий по коже, внезапно стал интенсивнее. Его глаза, и без того темные, залились сплошным черным.

Его движения стали грубее, рука на моей шее сжалась так, что по краям зрения заплясали пятна, в то время как другая рука продолжала свое безжалостное наступление. Я должна была быть в ужасе — ябылав ужасе, где-то глубоко под тем голодом, который поглотил меня. Но у ужаса тоже было свое острое удовольствие, свой темный трепет.

Я прикусила язык так сильно, что пошла кровь, когда пятна стали темнее. Металлический привкус заполнил рот, и глаза Валена остановились на багровом пятне, расползающемся по моей нижней губе. Что-то изменилось в его выражении — голод стал чем-то более глубоким, более первобытным.

Я хотела попросить его ослабить хватку, позволить воздуху достичь легких. Вместо этого я подалась вперед настолько, насколько позволяли путы, и прижала свои окровавленные губы к его.

Моя кровь смешалась между нами: медь и соль. На один удар сердца он замер, ослабив хватку, потрясенный моей дерзостью. Затем он ответил с жестокостью, сокрушая мой рот своим: зубы лязгали, языки сражались за господство. Этот поцелуй был войной — продолжением битвы, которую мы вели с того момента, как он заявил права на мое королевство.

Вкус моей крови, казалось, воспламенил в нем что-то. Его кожа обжигала меня еще сильнее, его фигура становилась крупнее, превращаясь во что-то еще менее человеческое, чем раньше.

По его телу пробежала дрожь; рука на моей шее сжалась до боли, другая скользнула вверх, чтобы обхватить ребра, вырвав из моего горла скулеж недовольства. Я чувствовала жар, исходящий от его ладоней: неестественный и нарастающий с каждой секундой.

— Посмотри, во что ты превратилась, — прорычал он в мои губы. — Моя идеальная маленькая обреченная душа.

Жар от его рук внезапно стал обжигающим. Мое тело дернулось, когда его пальцы впились в мою плоть. Что-то было не так — что-то выходящее за рамки обычной жестокости, за рамки тщательного расчета его пыток. Это было неконтролируемым, неожиданным.

— Вален… — начала я: тревога прокралась в мой голос.

Казалось, он меня не слышит. Его глаза приобрели странное свечение, черты лица исказились, когда бог внутри него вырвался наружу. Медный блеск его кожи приобрел металлический отлив в свете факелов, его тело вибрировало от едва сдерживаемой силы. Там, где его руки касались меня, я почувствовала, как что-то чужеродное проникает в мой кровоток — горячее и едкое, как жидкий огонь. Сила, которую я узнала, но никогда не чувствовала вот так.

Его сила. Магия крови.

Боль превзошла все, что я когда-либо испытывала от него раньше. Это было стихийным, первобытным. Сырая сила бога, беспрепятственно вливающаяся в смертную плоть. Тогда я закричала, забыв обо всяком притворстве удовольствия, когда агония поглотила меня. Зрение затуманилось, по краям начала сгущаться тьма.

Кровь — моя кровь — текла свободно: не только из растертых запястий, но и из-под его пальцев, из тех мест, где его магия вырезала невидимые раны на моей плоти. Багровые ручейки рисовали узоры на моем обнаженном теле, стекая к ногам на каменный пол.

Сквозь пелену боли я увидела, как изменилось его выражение лица, как голод в его глазах сменился чем-то другим — замешательством, затем проступающим ужасом. Он посмотрел на свои руки, на кровь, покрывающую их, словно видел их впервые. Свечение в его глазах мигнуло: человечность на мгновение взяла верх над божественностью.

— Что… — начал он; его голос сорвался.

Мой рот наполнился медью: теплой и густой, заглушающей любые слова, которые я могла бы произнести. Вместо этого она с кашлем вылилась через губы, стекая по подбородку, чтобы слиться с кровью, струящейся из ран на боках. Ран, которые он нанес нечаянно — не принимая сознательного решения уничтожить игрушку, с которой играл.

Где-то далеко, но настойчиво, я услышала другой голос — Смерть звал меня по имени с растущей тревогой.

Но я не могла ответить и ему. Все, на чем я могла сосредоточиться, была боль.

Руки Валена все еще сжимали мою талию, удерживая меня, но они больше не горели магией. Теперь они дрожали: пальцы, которые только что рвали плоть и вены, внезапно стали неуверенными. Я с отстраненным восхищением наблюдала, как он осторожно поддерживает меня, принимая мой вес, чтобы кандалы больше не впивались в запястья.

— Держись, — пробормотал он, но кому — мне или себе, — я не могла сказать. — Просто держись.

Одна рука покинула мою талию, чтобы повозиться с замками на кандалах: движения были нетипично неуклюжими. Его руки тряслись, пока он работал с механизмами: пальцы скользили в крови, покрывавшей оба наших тела.

Первый кандал поддался, и моя правая рука безвольно упала вдоль тела, послав по мне новую волну агонии. Возможно, я закричала. Я не могла быть уверена. Сам звук, казалось, доносился издалека, приглушенный ревом в ушах, который совпадал с ритмом моего слабеющего сердца.

Лицо Валена теперь было близко к моему, когда он потянулся ко второму кандалу: его черты исказились от концентрации. Моя кровь была размазана по его медной коже, пачкая его идеальное лицо, спутывая темные волосы, упавшие на лоб. Его челюсти сжались так сильно, что я видела, как под кожей дергается мышца, а на виске пульсирует вена.

Второй кандал расстегнулся, и я полностью рухнула, не в силах выдержать собственный вес. Вален поймал меня: его руки обвили мое сломанное тело с неожиданной нежностью. Он опустил меня на пол, опустившись рядом на колени: его руки зависли над ранами на моих боках, словно он не решался к ним прикоснуться.

— Я могу это исправить, — пробормотал он, но в его голосе не было убежденности. — Я могу…

Его руки опустились, прижимаясь к самым страшным ранам, и новая агония взорвалась в моем теле. Я снова закричала; звук вырвался из горла, как нечто живое. Вален отшатнулся, словно обожженный, его глаза расширились еще больше.

— Становится хуже, — сказал он; в его повышающемся голосе звучало нечто, очень похожее на панику. — Оно отторгает меня, оно все еще питается…

Он осекся, глядя на свои руки с нарастающим ужасом. Они были покрыты моей кровью, но под алой коркой его кожа все еще пульсировала силой — под поверхностью были видны светящиеся вены, словно его божественная сущность вырвалась из смертного сосуда и не могла быть загнана обратно.

Несмотря на боль, несмотря на темноту, подкрадывающуюся все ближе к краям зрения, я почувствовала прилив чего-то похожего на триумф. Я сделала это. Я пробилась сквозь его осторожный контроль, заставила его забыться настолько полно, что его сила обернулась против него так же верно, как она обернулась против меня.

Я выдавила улыбку, чувствуя, как кровь пузырится на губах.

— Ты… проиграл, — прошептала я едва слышно.

Он резко вскинул голову; его глаза встретились с моими со вспышкой знакомого гнева, который так долго определял наши отношения. Но теперь под ним было что-то новое — что-то почти похожее на страх.

— Это не игра, Мирей, — прорычал он, но эффект был несколько смазан дрожью в его голосе. — Ты умираешь.

— Оно того… стоило, — выдавила я, все еще улыбаясь сквозь кровь. — Чтобы увидеть… твое лицо… таким.

Его выражение лица посуровело: минутная уязвимость уступила место более знакомой маске холодной ярости. Но его руки все еще дрожали, когда он снова попытался остановить кровотечение, прижимая их к моим ранам с новой решимостью.

Боль, когда он прикасался ко мне, была невыносимой — раскаленная добела агония, стирающая мысли. Кажется, я потеряла сознание на мгновение, потому что, когда я в следующий раз осознала происходящее, Вален больше не прикасался ко мне. Он отступил, поднялся на ноги и смотрел на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица.

— Я могу позволить тебе умереть, — тихо сказал он. — Это было бы милосердием. Ты умоляла об этом с самого начала.

Прежде чем я успела ответить, новый голос прорезал тяжелый воздух моей камеры — на этот раз не в моей голове, а слышимый, доносящийся из соседней камеры. Голос Смерти, но отличающийся от того, как он говорил со мной: более холодный, более формальный, с оттенком презрения, которого я никогда не слышала в свой адрес.

— Ты снова сломал свою игрушку, брат?

Вален резко вскинул голову, его внимание переключилось на стену, отделявшую мою камеру от камеры Смерти. Его выражение лица полностью ожесточилось: любая уязвимость захлопнулась за маской холодного презрения.

— Тебя это не касается, брат, — ответил он; к его голосу вернулась часть обычного контроля.

Смерть рассмеялся; звук странным эхом отразился от камня.

— Разве? Я уже спасал ее однажды, могу сделать это снова.

Я уплывала слишком далеко от самой себя: боль создавала странную дистанцию между моим разумом и слабеющим телом. Боги играют в свои божественные игры. В этом был какой-то ужасный смысл.

— Что ты дашь мне на этот раз, Вхарок? — использование Смертью имени бога казалось преднамеренно провокационным. — Ты уже снял две мои цепи. Сколько еще ты снимешь, чтобы спасти свою маленькую игрушку? Сколько еще моей силы ты вернешь?

Вален зарычал, делая еще один шаг от меня.

— Не играй со мной в игры. Назови свою цену.

— Полная свобода, — голос Смерти был плоским, непреклонным. — Снять все цепи.

— Невозможно, — ответ Валена был мгновенным, почти инстинктивным. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать.

Я снова закашлялась: звук был влажным и пугающе слабым. Оба бога замолчали, их внимание вернулось к моему слабеющему телу. Боль теперь отступала, сменяясь ползущим онемением, которое, как я знала, было гораздо опаснее. Я ускользала, моя хватка за сознание становилась все более слабой.

— Она умрет, — сказал Вален наконец; его голос звучал странно пусто. — Если никто из нас не исцелит ее, она умрет.

— Да, — согласился Смерть: в его тоне появилось что-то мягкое и почти грустное.

Вален долго молчал, глядя на меня сверху вниз. Я смотрела на него в ответ сквозь полуприкрытые веки, уже не в силах сфокусироваться как следует: зрение по краям расплывалось.

— Если она умрет, она окажется в ловушке, как и все остальные, — сказал Вален наконец, словно самому себе. — Пойманная перед пустотой без права перехода. Я все равно смогу дотянуться до нее.

Он снова опустился рядом со мной на колени, стараясь не прикасаться, его глаза изучали мое лицо с интенсивностью, которая могла бы быть неприятной, если бы у меня были силы беспокоиться об этом.

— Я не сниму больше ни одной твоей цепи, — сказал он, обращаясь к Смерти, но глядя на меня. — Я еще не завершил свою месть.

— Тогда она умрет, — просто сказал Смерть.

Желваки Валена сжались, мышца дернулась под кожей. Он наклонился ближе ко мне; его голос упал, предназначенный только для моих ушей.

— Между нами еще ничего не кончено, принцесса, — пробормотал он; в его тоне звучало что-то похожее на неохотное смирение. — Ты все еще моя. Я все еще могу до тебя дотянуться. Твоя смерть — это просто… неудобство.

Не сказав больше ни слова, Вален повернулся и вышел из камеры; его шаги были жесткими и контролируемыми, словно он держал себя в руках исключительно усилием воли. Дверь захлопнулась за ним с металлическим лязгом, прокатившимся по подземелью; звук его удаляющихся шагов затихал, пока не осталась только тишина.

Спуск в смерть и воскрешение

Я лежала на холодном камне, моя кровь расползалась расширяющейся лужей подо мной.

Я знала, что мое тело прошло ту черту, за которой могло исцелиться естественным путем — раны были слишком глубокими, кровопотеря слишком серьезной, а остаточные следы магии Валена все еще продолжали свое разрушительное действие изнутри.

Я собиралась умереть здесь, одна на полу своей тюрьмы, и компанию мне составляло лишь воспоминание об ужаснувшемся лице Валена. Эта мысль должна была наполнить меня отчаянием, но вместо этого я поймала себя на том, что почти довольна. Я победила, по-своему. Доказала, что могучий Вхарок не так неуязвим, как притворялся. Что я могу влиять на него, могу заставить его потерять контроль, который он так высоко ценил.

Возможно, это была пустая победа, но она была моей. И в жизни, где я владела столь малым, даже этот крошечный триумф казался значимым.

Мирей, — голос Смерти снова зазвучал в моей голове, настойчивый и властный.Иди ко мне. Сейчас же. Пока еще можешь.

— Нет, — прошептала я; слово было едва слышно даже в тишине моей камеры. Кровь пузырилась на губах от усилия говорить.

Нет?— Голос Смерти стал резким, в нем сквозило недоверие и гнев.Ты умираешь, глупая девчонка. Сейчас не время для гордости.

— Не… волнует, — выдавила я хрипло. — Я не… твоя кукла… которую можно починить, когда она… сломана.

Звук гремящих цепей эхом разнесся по нашим камерам.Речь не о том, чтобы быть куклой, развлечением или любой другой чепухой из прошлого. Ты. Умираешь.

Я снова закрыла глаза: усилие держать их открытыми внезапно стало слишком большим. Какой смысл выживать? Чтобы терпеть новые пытки? Новые манипуляции? Лучше ускользнуть, принять тьму, которая так маняще звала на краях моего сознания.

Только посмей, — прорычал Смерть; его голос приобрел тот божественный резонанс, который, казалось, вибрировал в самых моих костях.Посмотри, чего ты добилась. Ты сломала контроль Вхарока. Ты заставила бога отступить. И теперь ты выбросишь эту победу?

Его слова пробились сквозь комфортный туман, опускавшийся на меня. Он был прав, будь он проклят. Я победила. Я доказала, что сильнее, чем ожидал Вален, опаснее, чем он рассчитывал. Заставить его сломаться было почти легко. Умереть сейчас означало бы отказаться от этой победы.

А этого я допустить не могла.

Но мысль о том, чтобы пошевелиться, чтобы протащить свое сломанное тело по полу камеры в угол, где Смерть мог бы до меня дотянуться, — это казалось невозможным. Божественная сила опустошила меня изнутри. С каждым ударом сердца из ран, которые не закрывались, выталкивалось все больше крови, каждый вдох булькал в легких, наполняющихся жидкостью.

На этот раз твое упрямство тебя убьет, — сказал Смерть; его голос стал мягче, но не менее настойчивым.Это действительно то, чего ты хочешь? Умереть в этой камере, в одиночестве?

— Не… в одиночестве, — прошептала я; слова едва формировались. — Ты… здесь.

Я услышала, как он вздохнул — странно раздраженный звук для такого древнего и могущественного существа.Да, я здесь. И я могу спасти тебя, если ты просто, — он сделал паузу с рычанием, —подойдешь ко мне.

— Зачем… утруждаться? — какое ему дело, буду я жить или умру? Как он меня назвал… легко поддающейся порче? Слабой?

Последовала долгая пауза, достаточно долгая, чтобы я задалась вопросом, не сдался ли он. Затем его голос вернулся, тише, чем раньше.Потому что ты… сильнее этого. Потому что ты заслуживаешь лучшего, чем умереть здесь.— Еще одна пауза, нагруженная неуверенностью. —Потому что я не могу позволить тебе умереть с мыслью, что ты для меня лишь развлечение.

Не то признание в заботе, на которое я могла бы надеяться, но по крайней мере честное. А разве не этого я хотела? Честности вместо манипуляций, правды вместо удобной лжи?

Пожалуйста, йшера, — добавил он.Попробуй.

Это слово…йшера. Я слышала его раньше. Называл ли он меня так в прошлом? Я не могла вспомнить, но знала, что если хочу спросить его, услышать это снова, мне придется пошевелиться.

Я сделала судорожный вдох: боль пронзила грудь. С мучительной медлительностью я повернула голову к углу, где сходились наши камеры, туда, где мне нужно было просунуть руку сквозь прутья и за угол стены, чтобы дотянуться до него. Это казалось за много миль отсюда, непреодолимым расстоянием сквозь ландшафт агонии.

Я смогу это сделать. Одно движение за раз. Маленькими шажками.

Мои руки дрожали от усилия, но я начала изнурительный процесс перемещения своего веса по грубому каменному полу: каждый отвоеванный дюйм был победой вопреки невозможным шансам. Кровь тянулась за мной, отмечая мой путь, как какая-то жуткая дорожка из хлебных крошек. Зрение то прояснялось, то меркло, сознание становилось чем-то хрупким, что грозило ускользнуть с каждой новой вспышкой боли.

Но я продолжала двигаться. Один рывок. Затем еще один. Затем еще. Каждое движение приносило новую агонию, но также и мрачное удовлетворение. Я не умру кротко на этом матрасе. Если уж умирать, то сражаясь, борясь, тянясь к единственному существу, которое могло бы меня спасти — не из доверия или привязанности, а из чистой, упрямой решимости продолжить собственную историю на своих собственных условиях.

Вот так, — пробормотал Смерть; его голос был таким нежным.Ты такая сильная. Еще совсем немного.

Я снова подтянулась вперед, игнорируя свежую порцию крови, вылившуюся из губ, влажный звук разорванной плоти, волочащейся по камню. Угол становился ближе, прутья моей камеры тускло поблескивали в слабом свете.

Так близко. Так, так близко.

С одним последним, колоссальным усилием я добралась до угла, моя правая рука вытянулась сквозь прутья; пальцы вслепую искали контакт, который был мне необходим для выживания.

— Смерть, — выдохнула я; слово было едва слышным. — Предвестник.

И затем, словно ответ на молитву, которую я не формировала сознательно, я почувствовала это — теплое, твердое давление его руки, сомкнувшейся вокруг моей.

— Ах ты упрямая девчонка, — пробормотал он: его голос больше не звучал в моей голове, а был реальным, слышимым, вибрирующим сквозь камень между нами. Его хватка на моей руке усилилась — не болезненно, а обнадеживающе, как физический якорь в мире, растворившемся в агонии и дезориентации. — Какая порочная вещь.

Несмотря на резкие слова, в его тоне слышалось что-то более мягкое — беспокойство, облегчение. Его большой палец нарисовал маленький круг на тыльной стороне моей ладони.

Улыбка появилась сама собой, грудь наполнилась от его прикосновения.

Боги, как же я скучала по нему.

Как это было возможно — быть такой злой, но все равно чувствовать такую безопасность, такое облегчение от простого прикосновения. Если бы я уже не истекала кровью, моя грудь могла бы разорваться надвое от того утешения, которое я почувствовала, когда его пальцы обвили мои.

Я могла отложить свой гнев на завтра.

— Ты что… ругаешь меня… пока я умираю? — выдавила я хрипло: мой голос был надломленным шепотом.

— Ты не умрешь сегодня,йшера, — ответил Смерть: низко и опасно. — Мир не готов к тому, что бы я сделал, если бы это, — его большой палец нажал на точку моего пульса, — остановилось.

У меня перехватило дыхание, но прежде чем я смогла даже попытаться ответить, я почувствовала изменение в воздухе, сдвиг давления, словно сама атмосфера внезапно стала тяжелее, более заряженной.

— Будет больно, — предупредил он сдавленным голосом. — Ты знаешь цену.

А затем я почувствовала ее — силу, древнюю и ужасную, перетекающую из его руки в мою. В отличие от божественной энергии Валена, которая рвала меня на части, как огонь, сила Смерти была холодной, неумолимой, как прилив, накатывающий на камень. Она не обжигала.

Она поглощала.

Ощущение быстро распространялось, перетекая от точки контакта на пальцах по руке, через грудь, скапливаясь в ранах, которые сила Валена проделала в моих боках. На мгновение этот холод стал почти облегчением, притупив боль, бывшую моей спутницей.

А затем пришло жжение.

Сила Смерти хлынула: больше не мягкий поток, а бурный поток, который затопил каждую вену, каждый капилляр, каждую клетку ледяным огнем. Я выгнулась, оторвавшись от каменного пола: крик вырвался из моего горла прежде, чем я успела подумать о том, чтобы его подавить. Рука, сжимавшая мою, напряглась, удерживая меня, пока мое тело билось в конвульсиях от силы божественной энергии, курсирующей по нему.

— Дыши, Мирей, — велел Смерть: его голос был властным, хотя и оставался нежным. — Продыши это. Впусти меня.

Я изо всех сил пыталась повиноваться, вталкивая воздух в легкие, которые хотели сжаться, борясь с инстинктом сопротивляться чужеродной силе, вторгшейся в мое тело. Постепенно, по крупицам, я сдалась этому процессу, позволяя энергии Смерти проникать глубже, распространяться дальше.

Раны на боках начали срастаться первыми: разорванная плоть и разорванные сосуды восстанавливались под руководством силы Смерти. Я чувствовала, как закрывается каждый слой — кожа к коже, мышца к мышце, сосуд к сосуду — странное, ползающее ощущение, словно насекомые копошатся под плотью. Оно жалило: миллион крошечных уколов боли, которые сливались в постоянное жжение, но это было терпимо по сравнению с тем, что было до этого.

— Хорошо, — пробормотал Смерть, его большой палец поглаживал мою руку в успокаивающем ритме. — Ты так хорошо справляешься,йшера. Худшее еще впереди, но ты так хорошо справляешься.

Предупреждение дало мне ровно столько времени, чтобы подготовиться, прежде чем ударила следующая волна — более сильная, более глубокая, более агрессивная, чем первая. Эта сила не просто текла по существующим каналам, она прокладывала новые, пробивая себе путь в те пространства, куда смертной энергии никогда не было суждено попасть. Она выжигала остатки магии крови Валена, ведя безмолвную войну за господство над моей плотью.

Я сильно прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать снова, почувствовав вкус свежей крови, когда зубы прокусили кожу. Большой палец Смерти остановился в своих поглаживаниях, словно почувствовав дополнительную рану, которую ему придется исцелить.

— В этом нет нужды, — мягко упрекнул он. — Боль предназначена для того, чтобы ее выражать, а не сдерживать. Выпусти ее, Мирей. Я слышал вещи и похуже твоих криков.

Словно получив разрешение, мое тело издало звук, который, казалось, исходил откуда-то глубже, чем из горла — протяжный вой, эхом отразившийся от каменных стен подземелья. Боль теперь вышла за рамки физической, проникая во что-то более фундаментальное. Я чувствовала, как сила Смерти обволакивает не только мое тело, но и нечто другое — нечто неосязаемое, но существенное.

Мою душу.

— Время расплаты, — прошептал Смерть: его губы были близко к прутьям, достаточно близко, чтобы я могла представить ощущение его дыхания у своего уха. — Постарайся расслабиться. Сопротивление делает только хуже.

Я знала, что сейчас произойдет, но знание никак не подготовило меня к ощущению того, как отрывают кусок моей души. Раньше я была практически без сознания. Теперь же я чувствовала все.

Это не было похоже на физическую боль, которую можно было отделить, изолировать от себя. Это было насилие самого интимного свойства, разрыв самой ткани моего существа.

Моя спина оторвалась от пола, позвоночник выгнулся дугой от силы моей реакции. Мои пальцы сомкнулись вокруг пальцев Смерти с силой, оставляющей синяки: ногти впились в тыльную сторону его ладони достаточно глубоко, чтобы пустить кровь — если боги могли истекать кровью от таких банальных травм. Из моего горла вырвался звук, которого я не узнала: что-то среднее между криком и рыданием, первобытный и обнаженный.

— Я знаю, — успокаивал Смерть: его голос был бальзамом против агонии расчленения. — Я знаю,йшера. Уже почти все. Еще совсем немного.

С последним, выкручивающим ощущением он забрал свою цену — осколок моей души, вырезанный с хирургической точностью и втянутый в него. Разорванная связь заставила меня задыхаться; фантомная боль осталась там, где всего пару мгновений назад было прикреплено что-то жизненно важное.

Постепенно худшая часть агонии отступила, оставив после себя истощение настолько глубокое, что оно, казалось, проникло до самого мозга костей. Рука Смерти оставалась сплетенной с моей: его сила все еще текла сквозь меня, но теперь мягче, как вода, а не как огонь, смывая последние следы разрушительной магии Валена.

Последним, что я почувствовала перед тем, как тьма забрала меня, было то, как хватка Смерти ненадолго сжалась на моей руке — не болезненно, а собственнически, защищающе.

— Спи, — прошептал он; его голос последовал за мной вниз, в сгущающуюся темноту. — Теперь ты у меня.

Шелковые нити

Со мной происходило что-то странное.

Сначала я подумала, что умерла, что исцеление не подействовало. Но по мере того как ощущения обострялись, я поняла, что это не смерть, а нечто совершенно иное.

Нити серебряного света сплетались в поле моего зрения, выписывая узоры, которые, казалось, существовали как перед моими глазами, так и где-то за ними, внутри самого моего разума. Это не были галлюцинации, рожденные болью или угасанием. Это были… проблески. Осколки чего-то огромного и непостижимого, пытающегося заявить о себе через ограниченный сосуд моего смертного восприятия.

— Что… — начала я, но слово замерло в горле, когда одна из серебряных нитей расширилась, охватив все мое зрение вспышкой ослепительного света.

И внезапно я оказалась в другом месте. Я стояла на усеянном телами поле боя, сжимая в руке меч, с которого капала чужая кровь. Небо над головой было цвета ушибленной плоти, облака клубились неестественными узорами, словно их размешала рука гиганта. Передо мной на коленях стояла фигура — меднокожий, черноглазый, его лицо было маской ярости и чего-то еще. Чего-то похожего на благоговение.

Вхарок. Бог Крови и Завоеваний, мой муж, на коленях передо мной.

Мои губы шевельнулись, произнося слова голосом, который был моим и в то же время не моим — более сильным, резонирующим с могуществом, которым я никогда не обладала.

— Ты думал, я не вспомню? — услышала я собственные слова. — Ты думал, я не приду за тем, что принадлежит мне?

Видение разлетелось, как стекло, осколки закружились во тьме, чтобы уступить место другой сцене, столь же яркой, столь же невозможной.

Тронный зал, темный и пещеристый, колонны из черного камня тянутся к потолку, теряющемуся в тени. На возвышении стоял не один трон, а два, вырезанные из материалов, которые я не могла назвать. Один излучал тьму, настолько абсолютную, что казалось, она пожирает свет; другой сиял внутренним сиянием, на которое было больно смотреть прямо.

Сцена снова сменилась. Женщина, стоящая на коленях перед алтарем, кровь капает из нанесенных самой себе ран на ладонях, пока она шепчет молитвы божеству, чье имя я не могла до конца уловить. Ее отчаяние достигало меня сквозь пустоту, ее мольбы о вмешательстве сплетались с серебряными нитями моего видения.

И это тоже растворилось, сменившись головокружительным каскадом образов, слишком стремительных, чтобы осознать их полностью: нож, вонзающийся в плоть, кровь, текущая в серебряную чашу; ребенок с лавандовыми глазами; пустая камера, цепи, свисающие с камня; Бог Хаоса, стоящий передо мной на коленях, в его глазах светится смесь страха и облегчения; мои собственные руки, светящиеся серебром, пока я смотрю, как горит мир.

А под этими образами, за ними, пронизывая их, как течение воду, слышался шепот. Бесчисленные голоса произносили молитвы на языках, которых я никогда не слышала. Молитвы, обращенные не к Вхароку, не к Богиням-Близнецам и даже не к Смерти, а к чему-то другому.

Голоса накладывались друг на друга, создавая симфонию преданности и отчаяния, которая резонировала в тех пустотах, откуда были изъяты осколки моей души. Как будто эти пустоты были вовсе не пустотой, а только что открытыми дверями во что-то огромное, ужасное и прекрасное.

Это были не воспоминания. Они не могли ими быть. Они даже не были снами или галлюцинациями, рожденными болью и травмой. Они ощущались как… возможности. Варианты будущего, которое еще не воплотилось. Молитвы, на которые еще не ответили.

Я не могла истолковать все, что видела, не могла даже удержать в памяти каждый образ, когда они мелькали со все возрастающей скоростью. Но некоторые элементы повторялись — кровь, цепи, короны, троны. Символы власти и неволи, переплетенные, неразделимые.

Сквозь калейдоскопический хаос обрывающихся видений один образ оставался четким: я сама, стоящая между двумя тронами, с короной из витого серебра на челе. Мои глаза в этом видении не были теми, которые я знала — не просто с серебряными крапинками, а сплошь серебряные, от края до края, мерцающие внутренним светом, который сиял ярче всего, что я когда-либо видела. Божественные глаза. Глаза Богини.

А затем все исчезло, вместе со всеми остальными осколками: серебряные нити растворились. За моими закрытыми веками снова воцарилась лишь тьма сна.

Часть пятая: Расплата

Зеркало в страдании

Я проснулась с резким вздохом; сознание вернулось, как удар ножа между ребер.

Мое тело помнило боль, которой больше не было — фантомную агонию от ныне исцеленных ран. Мои пальцы все еще переплетались с пальцами Смерти в пространстве между нашими камерами, цепляясь с отчаянной силой, словно только его рука удерживала меня в мире живых.

Я тут же разжала пальцы, в ужасе от того, как крепко, должно быть, я за него держалась.

— Прости, — прошептала я; мой голос царапнул тишину.

Смерть не отстранился. Вместо этого его пальцы сжались вокруг моих ровно настолько, чтобы удержать меня от отступления. Его кожа была теплой, утешающей, как камень, вобравший в себя последний шепот солнечного света перед наступлением сумерек.

— Останься, — приказал он: его голос был низким и ровным в темноте. — Как ты себя чувствуешь?

Вопрос казался абсурдным. Как я себя чувствовала? Меня разорвал на части Бог. Я помнила лицо Валена, искаженное желанием, помнила момент, когда он потерял контроль, помнила кровь, боль и тот странный, ужасающий триумф от осознания того, что я пробилась сквозь его тщательно выстроенный фасад.

Я помнила, как умирала. Я была уверена, что умирала.

Я посмотрела на свое тело, все еще обнаженное в тусклом свете. Там, где должны были быть глубокие раны и синяки, разорванная плоть и содранная кожа, виднелось лишь бледное пространство моей нетронутой фигуры. Мои пальцы ощупали места, где должны были быть раны, не найдя ничего, кроме гладкой кожи. Единственная боль, которую я чувствовала, была глубже, более абстрактной — пустота, свернувшаяся под грудиной, там, откуда, как я знала, был изъят осколок моей души.

— Я чувствую себя… целой, — сказала я наконец. — По крайней мере, мое тело.

Смерть издал звук, который мог означать веселье.

— Твое тело было легко починить. Оно хотело исцелиться.

— Но я также чувствую… пустоту. Там, где была моя душа, — я потерла грудину; эта зияющая пустота вызывала тревогу. — Зачем тебе нужно было ее забирать? Почему именно это должно быть платой?

Его рука оставалась твердой в моей, но я почувствовала, как что-то неуловимо изменилось в его прикосновении. Едва заметное напряжение, словно мой вопрос был не из тех, на которые он хотел отвечать.

— Мое исцеление не похоже на медицину смертных, — сказал он после паузы. — Должен быть баланс, отдача и получение за каждую травму, которую я исцеляю. Я нахожу твои сломанные части, и они становятся моими, чтобы их починить. Боль, которую я забираю, становится моей ношей. А твоя душа… часть ее взамен дает мне силы.

Я попыталась представить, что это значит — забирать части чужой боли и чувствовать ее как свою собственную, сшивать плоть и кости одним лишь усилием воли. От осознания масштабов этого у меня закружилась голова.

А затем я поняла: я не чувствовала никакой боли. Совершенно. Он без колебаний взял все это на себя. Я умирала, и он забрал всю — мою — боль.

— Ты все это чувствовал, — выдохнула я. — Все, что чувствовала я. Я была в агонии.

Смерть молчал, пока я смотрела на наши соединенные руки; мой взгляд скользнул к тому месту, где его предплечье исчезало в тенях за пределами его камеры. Я представила, как он взвешивает правду и милосердие, решая, сколько именно мне открыть.

Наконец он вздохнул: звук был низким, усталым и полным смирения.

— Да, — просто сказал он. — Я все это чувствовал.

Мои губы приоткрылись со следующим вдохом. Я думала, что его исцеление было лишь сделкой — безличной, механической. Кусочек души за восстановленную плоть. Знание того, что он взвалил на свои плечи мои мучения, почувствовал каждый удар, нанесенный Валеном, заставило мое горло сжаться от эмоции, которую я не могла назвать.

— Зачем? — прошептала я; мой голос дрогнул на этом слове.

—Йшера, — сказал он, и в его голосе прозвучали такая обнаженность, такая честность, которых я раньше не слышала. — Взять на себя твою боль — ничто по сравнению с той болью, которую я испытываю, когда ее чувствуешь ты.

Я замерла.

В камере вокруг меня было так тихо, темнота была такой густой, что я наполовину задалась вопросом, не почудилось ли мне то, что он сказал — эта нежность в его словах. Эта правда. Но его рука все еще была там: теплая и твердая в моей. По-прежнему служа мне якорем.

Я почувствовала, как мое сердце начало биться быстрее, когда тяжесть его признания опустилась на меня.

— Но ты… — я прижала свободную руку к груди, приказывая сердцу замедлиться. — Но ты почти не знаешь меня. Ты меня едва терпишь.

Резкий, удивленный смешок вырвался у него, странным эхом отразившись от каменной преграды между нами.

— Терплю тебя? — его голос опустился до того опасного регистра, от которого по коже побежали мурашки осознания. — Так вот что ты думаешь? Что я просто выношу твое присутствие?

Его пальцы сжались вокруг моих: не болезненно, но с такой интенсивностью, что было невозможно отвести взгляд от наших соединенных рук.

— Мирей, — произнес он; мое имя прозвучало в его устах с благоговением. Он сделал паузу, словно взвешивая что-то опасное. — Я не терплю тебя. Ты мне… очень нравишься. Больше, чем следовало бы.

Это признание выбило воздух из моих легких. Я смотрела на наши соединенные руки, не в силах сформулировать ответ.

— Твое упрямое неповиновение. Твой острый язычок. То, как ты отказываешься сломаться, даже тогда, когда другие были бы разбиты без надежды на восстановление, — его большой палец вычерчивал маленькие круги на моем запястье, каждое прикосновение посылало дрожь по коже. — Даже твой раздражающий дар провоцировать каждую эмоцию, которую, как я думал, я похоронил давным-давно.

Я с трудом сглотнула, пытаясь осмыслить его слова. После всего — наших споров, моих провокаций, того, как я намеренно пыталась сделать ему больно, обратившись к Валену, — это было то, что он предлагал? Не гнев или обиду, а… привязанность?

— Но ты сказал…

— Я знаю, что я сказал, — голос Смерти стал ниже, в нем послышалось сожаление. — Слова, сказанные в гневе. Ты… выбиваешь меня из равновесия, Мирей. Я провел тысячелетия, совершенствуя молчание, контроль, отстраненность. А потом появилась ты, это истекающее кровью, сломленное, сияющее создание, и я обнаруживаю, что… снова чувствую. Это сводит с ума.

Я закрыла глаза.

— Но ты почти меня не знаешь.

Эта правда прилипла ко мне, как рана. Я хотела оттолкнуть его. Сказать ему, что он не должен хотеть кого-то вроде меня.

Я была ничем.

Разбитой вещью.

Призраком в чужой коже.

Как он мог что-то чувствовать к чему-то настолько сломанному?

Смерть замер, его пальцы прекратили нежные движения по моей коже. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалась древняя тяжесть, которая, казалось, давила мне на грудь.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — мягко сказал он. Он помедлил, словно взвешивая следующие слова. — Я знаю звук твоего дыхания, когда ты едва держишься. Я знаю ритм твоего сердцебиения, когда ты лжешь себе, притворяясь, что тебе не страшно. Я знаю, как твоя душа сжимается и искрит в зависимости от того, кто или что живет в твоих мыслях, и я знаю, каких сил тебе стоит выживать — ночь за ночью.

У меня перехватило дыхание, но он еще не закончил.

— Я знаю имена тех, кто тебе дорог. Я знаю, что ты читала Лизе каждый вечер, а если ей не спалось, ты ей пела. Я знаю, что Изольда научила тебя сушить цветы и танцевать не только придворные танцы. Я знаю, что ты никогда не любила своего капитана, Дариуса, но он все равно что-то для тебя значил.

Я не могла говорить, я не могла…

— И я знаю, что твоя жизнь была одинокой, — его голос упал до шепота, словно выражая какую-то неуместную форму сожаления. — Я знаю, что тебя не любили так, как должны любить человека: безусловно, без страха быть покинутой. И… я знаю, что ты хотела, чтобы эта любовь нашла тебя, и мне жаль, что у тебя этого не было, Мирей. Мне так бесконечно жаль.

У меня перехватило горло при следующем вдохе.

Я едва могла осмыслить то, что он говорил: каждое откровение ощущалось как мягкий удар по хрупким стенам, которые я воздвигла вокруг своего сердца, уже дававшим трещину от всепоглощающей силы его слов. Откуда он мог столько знать?

Разве что…

— Ты… ты слушал? — удалось мне прошептать: каждое слово было пропитано недоверием и проблеском чего-то более глубокого — надежды? Страха? Возможно, и того, и другого. Я закусила губу, чтобы сдержать скулеж. — С самого начала… ты слушал.

— Да.

Те ночи, когда я шептала в темноту по прибытии сюда, думая, что никто не слышит. Те молитвы, которые я не вкладывала как молитвы. Те надломленные колыбельные, которые я напевала, чтобы не сойти с ума.

— Даже зная, что ты дочь моего пленителя, я не мог остановиться, — добавил он: его голос был густым от напряжения признания. — Ты звала меня, Мирей. Возможно, не словами, но каждым рваным вдохом, который ты делала в этом месте. Каждой слезой, которую ты проливала, думая, что никому нет дела. В каждый момент неповиновения, когда ты думала, что одна, я хотел быть рядом с тобой.

Мое сердце заикалось в груди.

— А потом, когда ты была в лихорадке и умирала, когда он принес тебя в мою камеру, — я услышала его медленный выдох, — после того, как я держал тебя… я хотел каждую частичку тебя, — он замялся, и я затаила дыхание. — Но я знал, что не могу заполучить тебя, Мирей. Я в цепях. Я не могу быть с тобой.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Так долго доброта была оружием, которое использовали против меня. Это не было похоже на оружие. Это ощущалось как рука, протянутая в бездну и не отдернутая назад.

Я сильно прикусила губу, не уверенная, делаю ли я это, чтобы остановить дрожь или рыдания. Иметь значение для бога — даже закованного в цепи — казалось чем-то опасным.

И все же я хотела зарыться в его слова, распутывать их смысл, пока не пойму, что он имел в виду. Я также хотела бежать от них, спрятаться в знакомом комфорте подозрительности и дистанции.

Но я не могла бежать. Я не могла никуда уйти. И даже если бы могла, действительно ли я бы этого захотела? Он был первым мужчиной, богом или нет, который слушал. Как могло случиться, что этот закованный в цепи бог, который забирал части моей души, мог заставить мое сердце чувствовать себя таким наполненным.

Таким наполненным, что это причиняло боль.

Я слегка повернула голову, сильно моргая, словно это могло замедлить наплыв чувств. Я не могла поблагодарить его. Я не могла сказать, что полностью ему верю. Но я также не могла солгать и сказать, что не чувствую того же самого.

Поэтому я дала ему то, что могла. Сжала его пальцы. Крошечный жест. Но он был моим.

Он ничего не сказал, но я почувствовала эхо этого в том, как его большой палец погладил мой: благоговейно и твердо.

И тут я их увидела — серебряные нити, тонкие, как паутина, мерцающие в темноте, куда не должен был проникать свет. Они ткались в воздухе, как прошептанное будущее, возможности, ставшие осязаемыми. Некоторые были тусклыми, едва видимыми, даже когда я напрягала зрение. Другие пульсировали такой яркостью, что у меня слезились глаза.

Они были повсюду, эти невозможные нити. Исходили от меня. Струились вокруг меня. Некоторые тянулись к потолку и исчезали сквозь камень, словно стены подземелья вообще не были преградой. Другие скапливались у моих ног, как жидкий лунный свет. И, что самое тревожное, несколько нитей обвивались вокруг наших соединенных рук — связывая моего предвестника и меня в узор, который я не могла расшифровать.

Пальцы Смерти почти незаметно сжались вокруг моих, словно он почувствовал мое отстранение.

— Ты ушла куда-то в другое место, — сказал он наконец; его голос звучал смиренно. Не вопрос, но и не совсем обвинение.

Я сосредоточилась на наших руках, чтобы не смотреть на серебряные нити, которые теперь, казалось, пульсировали в такт моему сердцебиению.

— Просто устала, — солгала я. — Быть разрушенной и созданной заново — это утомительно.

Он тихо хмыкнул, почти с весельем.

— В самом деле, — пауза. — Тебе нужно отдохнуть.

Затем, с нарочитой медлительностью, от которой у меня перехватило дыхание, он изменил хватку на моей руке. Его большой палец помассировал внутреннюю сторону моей ладони; это давление было твердой лаской, от которой по моей руке побежала дрожь.

— Не думаю, что смогу, — призналась я: мой голос стал придыхательным, когда его большой палец глубже вдавился в мою ладонь. Я знала, что мы ступаем на опасную территорию, особенно когда мои мысли начали возвращаться к тому, как он направлял ту самую руку, которую сейчас массировал, чтобы довести меня до разрядки. Как он приказывал мне кончить для него, пока Вален вбивался в меня. Как Вален потерял контроль прежде, чем я нашла какое-либо облегчение только что, этим вечером. Я внезапно отчаянно захотела чего-то — чего угодно — другого, чтобы заполнить пространство между нами.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказала я наконец; мой голос был тихим и надломленным в темноте. — Отвлеки меня. Расскажи мне… — я искала тему, что угодно, что могло бы оттащить нас от края пропасти того, что разворачивалось между нами. — Расскажи мне о звездах.

Просьба прозвучала по-детски даже для моих собственных ушей. О чем-то таком попросила бы Лиза. Звезды — как будто я не могла вспомнить, как они выглядят после недель в этом подземелье, как будто они имели значение, пока мы сидели в нашей общей темноте. Но мне нужно было что-то прекрасное, что-то за пределами каменных стен, боли, похоти и древних душ.

— Звезды, — повторил Смерть, и в его голосе прозвучала странная нотка, почти настороженная. — Почему?

Я пожала плечами, нарочито небрежно.

— Я хочу подумать о чем-то счастливом, хотя бы на мгновение, — мои пальцы рефлекторно сжались вокруг его пальцев. — Пожалуйста.

Смерть промычал что-то; звук был подобен ветру, гуляющему по древним руинам: тихий, но тяжелый от времени.

— Много ли ты знаешь о богах,йшера? Скажи мне, чему тебя учили о нас?

Вопрос удивил меня. Я ожидала, что он выполнит мою просьбу, а не ответит своей.

— Могу признаться, что мне следовало бы больше слушать своих наставников, — сказала я; нотка застарелого стыда окрасила мой голос. — Хотя они всегда говорили только о богинях-близнецах. И даже тогда я не верила по-настоящему, что они существуют.

Низкий смешок донесся из темноты.

— Нет, я так и думал, — звук его веселья сделал что-то странное с моей грудью, ослабив то, что было затянуто слишком туго. — Очень хорошо. Тогда позволь мне рассказать тебе о звездах, но сначала о том, кто их создал.

Он пошевелился: цепи тихо звякнули, когда он устроился у разделяющей нас стены. Наши руки оставались сцепленными; его большой палец иногда касался моей кожи жестом, который казался почти рассеянным.

— В бесформенной пустоте до начала времен, — начал он; его голос приобрел ритмичность, напомнившую мне старых жрецов, певших в храме моего отца, — был только один, Творец, Зорихаэль, обладавший силой чистой сущности.

Я закрыла глаза, позволяя его словам омывать меня. Серебряные нити, казалось, реагировали на его голос, светясь ярче за моими веками.

— Из своей первозданной силы он сформировал основы существования, создав трех божественных братьев и сестер для поддержания космического равновесия. Чтобы управлять циклом смертности, он создал Вхарока, Бога Плоти и Крови, чьи владения охватывали продолжение жизни и силу самопожертвования.

Мой муж, бог, который разорвал меня на части всего несколько часов назад.Который управляет циклом смертности.Я поежилась.

Пальцы Смерти крепче сжались вокруг моих, словно он мог почувствовать направление моих мыслей.

— Чтобы наблюдать за потоком самого времени, — продолжил он, возвращая меня к истории, — он создал близнецов. Люмару Рассвета, хранительницу начал, и Никсис Заката, стражницу концов.

Эти имена я знала, ради них я посещала храм. Им меня заставляли поклоняться. Серебряные нити, казалось, пульсировали в такт каждому слогу, сплетая в темноте более сложные узоры.

— Задолго до того, как пало первое королевство, до того, как были созданы новые боги, до того, как они обратились друг против друга и пролились кровью в мир смертных, были только они, — голос Смерти смягчился, став почти благоговейным. — Люмара создала многое. Из ее дыхания родились облака. Из ее слез — океан. Из ее плоти появилась земля. Никсис, с другой стороны, могла приносить только концы. За исключением… за исключением ее горя… — он сделал паузу. — Из ее горя появились звезды.

Я открыла глаза, привлеченная обнаженными эмоциями в его тоне. Серебряных нитей стало больше, они заполняли пространство между нашими камерами своим неземным светом. Смерть не мог их видеть — или, по крайней мере, не подавал виду, что может, — но они, казалось, реагировали на его слова, сливаясь в формы, которые намекали на историю, которую он рассказывал.

— Первородная Богиня Заката однажды полюбила существо из чистого света, — продолжил Смерть, — небесного духа, который никогда не мог обрести форму. Существо, отколовшееся от той же сущности, что создала первородных. Она звала его Эйрос, что на нашем древнем языке означает «надежда».

Я попыталась представить себе это — богиню концов, влюбившуюся в существо, сотканное из света и надежды. В этом противоречии была красота его невозможности.

— Но когда Никсис попыталась придать ему земную форму, он увял, — сказал Смерть: его голос был полон древней скорби. — Она умоляла свою сестру, умоляла Вхарока, умоляла даже… Творца, использовать их способности. Но они не могли ей помочь, ибо смертная форма не могла вместить его.

Одна из серебряных нитей возле моего лица скрутилась в спираль, а затем растворилась в пылинках света, которые разлетелись, как пыль.

— В отчаянии она разбила то, что осталось от его сущности, на тысячу осколков, разбросав их по почерневшему небу, чтобы никогда не забывать его сияние, — большой палец Смерти медленно очертил круг на моей ладони. — Эти фрагменты стали звездами — каждый из них был умирающим угольком того, что могло бы быть.

У меня защемило в груди от красоты и трагизма этой истории. Я никогда не слышала, чтобы звезды описывали так — как осколки потерянной любви, разбросанные по тьме как памятник горю.

Сказка о Никсис и ее разбитой любви задела во мне что-то живое — возможно, потому, что я тоже знала, что значит держать боль внутри, пока она не превратится во что-то совершенно иное. У меня было свое собственное созвездие горя: каждая звезда — это потерянный человек, отнятое достоинство, отвергнутый выбор. Но в моих страданиях не было ничего прекрасного, не было никакой космической поэзии в том, что со мной сделали.

— Это не очень счастливая история, — сказала я; мой голос был хриплым от эмоций, которые я не хотела называть.

Пальцы Смерти сжали мои: нежное давление, которое странным образом воспринималось как утешение.

— Я еще не закончил, — упрекнул он, и что-то в его тоне заставило меня подумать, что он улыбается в темноте. — Какая нетерпеливая.

Обвинение вызвало у меня смешок, звук был странным и ржавым в сырости подземелья.

— Я предпочитаю думать об этом как об энтузиазме, — мягко возразила я, удивив саму себя почти игривым ответом.

Из него вырвался вздох, слишком тихий, чтобы быть смехом, но, тем не менее, искренний звук.

— Значит, энтузиазм, — уступил он. — Продолжать?

Я кивнула, а затем вспомнила, что он меня не видит.

— Пожалуйста, — сказала я, откидываясь на холодную каменную стену, устраиваясь так, чтобы наши руки могли оставаться сцепленными.

Серебряные нити, казалось, пульсировали сейчас ярче, сплетая в темноте замысловатые узоры. Одна из них обвилась вокруг наших соединенных рук, как нечто живое; ее свет отбрасывал тени на мою кожу. Я заставила себя отвести от нее взгляд, сосредоточившись вместо этого на утешительной тяжести пальцев Смерти на моих.

— Никсис никогда не прекращала искать любовь, подобную своей первой, — продолжил Смерть; его голос приобрел тот же ритм рассказчика, который делал невозможным не втянуться. — Она искала века, возможно, тысячелетия. Другие боги насмехались над ее одержимостью, называя ее слабостью. Но Никсис, будучи стражницей концов, понимала лучше большинства, что некоторых вещей стоит ждать.

— В конце концов, она спустилась в мир смертных, облаченная в тени, в поисках того, чему не могла дать имени, — сказал Смерть, понизив голос, словно делясь тайной. — И она нашла это. Не в боге. Не на троне. А в смертном человеке — том, кто смеялся, как ее Эйрос, чья душа мерцала знакомым светом.

Серебряные нити за моими закрытыми веками складывались в фигуры, которые имитировали рассказ Смерти: силуэт, окутанный тьмой, склоняющийся к меньшей фигуре, которая светилась изнутри.

— Он не был Эйросом, каким тот был раньше, а лишь осколком ее потерянной любви, — уточнил Смерть: его голос был мягким, но твердым. — Тем, который она пропустила.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, открывая глаза.

Серебряные нити разлетелись от моего движения, перестраиваясь в другие узоры, менее четкие, но не менее прекрасные.

— Когда Никсис разбила его сущность, разбросав его частицы по небу в виде звезд, она ничего не оставила себе, — объяснил Смерть. — Но один кусочек — один крошечный осколок — вместо этого упал на землю. Он вырос там, поселившись в смертном теле.

Эта мысль была одновременно прекрасной и тревожной. Частица божественности, затерянная среди смертных. Растущая, меняющаяся, становящаяся чем-то новым.

— Она сказала ему, кем он для нее был? — спросила я.

Большой палец Смерти медленно, задумчиво очертил круг на моей ладони.

— Нет, — сказал он наконец. — Она не хотела обременять его идентичностью, о которой он никогда не просил. Она любила его таким, каким он был — смертным, мимолетным, драгоценным в своей непостоянности.

Я обдумала это: идею о том, что богиня любит кого-то невопрекиего смертности, аиз-занее. Это была странная мысль, противоречащая всему, что я узнала из опыта общения с божественным.

— На этот раз Никсис не впала в отчаяние, — продолжил Смерть. — Она не пыталась вылепить из него то, чем он не был. Она просто любила его — тихо, яростно, полностью. И он любил ее.

Эти слова отозвались во мне, пробудив то, что, как я думала, давно похоронено. Быть любимой вот так — не за то, кем ты могла бы стать, не за то, что ты представляла собой, а просто за то, кем ты была. Это казалось фантазией, более невозможной, чем сами боги.

— Так что теперь ты знаешь историю звезд, — голос Смерти закончился на ритме, который был похож на волны, бьющиеся о далекий берег.

— Это все еще не очень счастливая история, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она любила его, но он должен был умереть, не так ли? Будучи смертным.

Смерть долго молчал.

— Да, — сказал он наконец. — Он умер, как и все смертные. Но смерть не всегда является концом,йшера.

Эти слова послали дрожь вниз по моему позвоночнику. Исходя от кого-либо другого, они могли бы быть пустым утешением. От него — воплощения самой смерти — они несли в себе тяжесть, которая заставила мое сердце заикаться в груди.

— Иногда, — продолжил он; его голос был таким тихим, что мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать, — это начало.

Серебряные нити запульсировали ярче от его слов: некоторые из них потянулись к высокому окну моей камеры, устремляясь к ночному небу за ним. Другие плотнее обвились вокруг наших соединенных рук, связывая нас способами, которые я не могла понять, но чувствовала с каждым вдохом.

Потом мы сидели в тишине: никто из нас не хотел нарушать тот странный покой, что воцарился между нами. Почему-то в этот момент мне показалось, что что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Нить чего-то нового, тихого и невысказанного, начала натягиваться между нами.

— Спасибо, — сказала я наконец. — За историю.

Пальцы Смерти поправили хватку на моих; его прикосновение было нежным, несмотря на силу, которой, как я знала, он обладал.

— Это старая сказка, — сказал он, и в его тоне прозвучало нечто почти тоскливое. — Мало кто сейчас ее помнит.

— Откуда ты ее помнишь? — спросила я. — Ты был там?

Еще одна пауза, на этот раз более долгая. Когда он заговорил, в его голосе появилась отстраненность, которой раньше не было.

— Я помню многое. Больше, чем мне иногда хотелось бы.

В этих словах была тяжесть, которая заставила меня заколебаться, прежде чем настаивать дальше. Вместо этого я поймала себя на том, что задаю совершенно другой вопрос.

— Это правда? Насчет того, что звезды — это фрагменты чего-то божественного?

Большой палец Смерти скользнул по моим костяшкам: этот жест был таким милым, таким утешающим.

— Что такое звезда, как не далекий свет, тянущийся через пустоту? — тихо спросил он. — Что такое божественность, как не энергия, которая отказывается угасать? Что такое душа, как не искра, которая горит дольше отпущенного ей времени? Верь во что хочешь, ибо это не меняет реальность.

Серебряные нити, казалось, реагировали на его загадки или, возможно, на эмоции, скрывающиеся за ними, — формируя связи между нами, между каменными стенами наших камер, между звездами вверху и землей внизу.

— Я больше не знаю, во что верить, — призналась я, наблюдая, как одна особенно яркая нить обвивается вокруг наших сцепленных пальцев.

— Тогда верь в то, что приносит тебе утешение, — сказал Смерть: его голос был более нежным, чем я когда-либо слышала. — В конце концов, это единственная истина, которая имеет значение.

Я позволила голове откинуться на каменную стену, внезапно почувствовав изнеможение, несмотря на исцеленное тело. Пустота там, откуда были изъяты кусочки моей души, тупо ныла, но теперь это была чистая боль, а не зияющая рана, как раньше.

— Думаю, — медленно произнесла я, наблюдая, как серебряные нити мерцают и танцуют, — я хотела бы верить, что даже сломанные вещи могут стать чем-то прекрасным. Что даже боль может превратиться в свет.

Рука Смерти сжалась вокруг моей — давление, которое ощущалось как понимание.

— Да, — просто сказал он. — Я тоже.

И все вокруг нас серебряные нити засияли ярче — как звезды, которые я наконец научилась видеть. Не далекие, холодные точки света, а осколки чего-то когда-то целого, разбросанные по тьме, но все еще связанные, все еще тянущиеся друг к другу через расстояния, которые, возможно, никогда не будут преодолены.

О войне и надежде

Сон ускользал от меня.

Видения приходили снова и снова, проскальзывая под мои веки, как воры, стоило мне попытаться отключить сознание. Еще не состоявшиеся войны, еще не выкованные короны, еще не пролитая кровь. Тысячи лиц, обращенных к небесам, которых я никогда не видела, их губы шевелятся в молитвах богам, которые больше не слушают. Что это были за нити, эти мерцающие пряди вероятностей, которые шептали о вещах за пределами стен моей тюрьмы? Вещах, которые я не должна была видеть, но почему-то видела?

Я наблюдала, как нити тянутся от моей груди, закручиваясь туда, куда бы они ни направлялись, подобно дыму от тлеющих углей. Они обвивались вокруг моих пальцев, когда я тянулась к ним, реагируя на мое прикосновение так, словно были живыми. Словно они были частью меня.

Возможно, так оно и было.

У каждой нити была своя история, и, набравшись изрядной доли уверенности — или глупости, — я обнаружила, что могу переживать их через прикосновение. Я бродила по полям сражений, где армии сходились под незнакомыми мне знаменами. Я видела королей и королев, преклоняющих колени перед тронами из костей и теней; их короны были тяжелы от груза еще не сделанных выборов. Я видела женщину с волосами цвета огня и руками, с которых капало нечто более темное, чем кровь; она стояла перед толпой, которая выкрикивала ее имя — не в страхе, а в поклонении. Эти видения мелькали в моем сознании — хаотичные и обрывочные, но каким-то образом связанные этими нитями.

Видения не были похожи на сны. Они ощущались плотными, реальными. Я могла чувствовать запах обугленной плоти на полях сражений, пробовать на вкус соль слез на лицах скорбящих, чувствовать холодное давление металла на своем лбу. И всегда, всегда были мольбы — отчаянные просьбы, которые шептали те, кому суждено было умереть, умоляя судьбу, или удачу, или богов о милосердии, которое не наступит. Иногда мне казалось, что они говорят со мной, хотя я знала, что это невозможно. Я не была богиней, чтобы даровать помилование или сеять смерть. Я была просто Мирей.

И все же.

Серебряные нити были странными. Они пульсировали жизнью, потенциалом, силой, которую я не понимала, но узнавала глубоко в костном мозге. Они скользили из моего сердца и расходились наружу, наполняя мою камеру своим мерцающим светом, видимым только моим глазам. Они извивались и поворачивались, образуя узоры, слишком сложные для расшифровки, но до боли знакомые. Казалось, они чего-то ждали. Ждали, когда я что-то сделаю.

Мне было интересно, знал ли Смерть, что он во мне пробудил. Почувствовал ли он изменения, когда исцелял меня, когда забрал часть моей сущности в себя. Было ли это причиной того, что он произнес такие слова заботы.

Хотя он не подал и виду. Я была уверена, что он бы спросил, если бы заподозрил что-то неладное. Он просто держал меня за руку долгие часы ночи; его большой палец медленно вырисовывал узоры на моей коже, пока я притворялась спящей. Я чувствовала его взгляд на наших соединенных руках: тяжелый и ищущий, но мое дыхание оставалось ровным, а глаза закрытыми.

Именно в темноте за сомкнутыми веками я впервые заметила две нити, которые отличались от остальных.

Они были толще других: скорее канаты, чем нити. Обе состояли из десятков, может быть, сотен тончайших паутинок, закручивающихся друг вокруг друга, как любовники в вечном танце, но между ними были явные различия.

Первая была витым шнуром из серебра и багрянца: два цвета сплетались в спираль, которая, казалось, мерцала от жара даже в темноте. Она тянулась вверх из моей камеры, исчезая сквозь твердый камень, словно потолок вообще не был преградой. Эта нить приводила меня в ужас. Я знала, не понимая как, что она соединяется с Валеном — поводок к богу крови, свидетельство его власти надо мной.

Вторая была серебристо-белым канатом, светящимся, как лунный свет на свежем снегу. Ее нити сплелись так туго, что, казалось, слились воедино, пульсируя мягким светом как одно целое. Этот канат изгибался к стене, отделявшей мою камеру от камеры Смерти, исчезая в камне, как и другой, но с иным качеством — с тоской, от которой у меня щемило в груди каждый раз, когда я смотрела на него.

Теперь я сидела, скрестив ноги, на своем тонком матрасе, наблюдая, как два каната мягко покачиваются передо мной, словно их колышет ветер, которого я не чувствовала. Что будет, если я прикоснусь к одному из них? Если полностью сожму его в руке? Что-то подсказывало мне, что такое действие нельзя будет отменить — что оно изменит меня так, к чему я могу быть не готова.

И все же желание попробовать становилось сильнее с каждым мгновением.

Я подняла руку: пальцы слегка дрожали, когда я протянула их к серебристо-белому шнуру. Его свет заиграл на моей коже, отбрасывая тени, которые, казалось, двигались сами по себе. Я помедлила; кончики пальцев замерли прямо над его поверхностью.

Звук приближающихся шагов заставил меня отдернуть руку; мой взгляд метнулся к решетке. Мои нити потускнели, словно признавая, что мое внимание требуется в другом месте.

Появилось знакомое лицо моего старшего стражника в сопровождении его товарищей. Хотя младший, казалось, проявлял осторожную настороженность. Я смотрела на него в замешательстве.

— Принцесса, — хрипло поприветствовал стражник, привлекая мое внимание.

Я уставилась на него, ожидая привычного приказа встать и подставить запястья для кандалов, для ритуала боли, ставшего такой рутиной. Когда этого не последовало, я почувствовала укол беспокойства. Изменения в привычном ходе вещей редко сулили что-то хорошее.

Ключи среднего стражника зазвенели; звук эхом отразился от каменных стен, скользких от конденсата. Замок щелкнул, и железная дверь распахнулась со стоном, ставшим для меня таким же привычным, как собственное сердцебиение.

— Сегодня вы снова будете купаться, — сказал старший, придерживая дверь открытой, словно приглашая меня выйти.

Я осталась сидеть; мои губы изогнулись в улыбке, которая, должно быть, выглядела безумной, судя по тому, как поморщился младший стражник.

— Значит, наш король знает, что я жива? — спросила я; слова были резкими на языке, когда я подмигнула молодому.

Старший вздохнул, одарив младшего раздраженным взглядом.

— Да, принцесса. Пойдемте. Ванна приготовлена в той же комнате, что и раньше.

Я торжественно кивнула, чувствуя, как расслабляется спина, когда я встала. Потянувшись, я почувствовала натяжение мышц, которые должны были быть разорваны, но были сшиты обратно прикосновением Смерти. Мои суставы хрустнули, напоминая о том, что хотя мои раны и зажили, мое тело все еще помнило каждый момент мучений.

Стражники отступили, пропуская меня. Я вышла из камеры; мои босые ноги бесшумно ступали по холодному камню. Средний стражник встал рядом со мной, намеренно загораживая мне обзор камеры Смерти. Я подумывала о том, чтобы попытаться заглянуть туда — но что-то в позе стражника подсказало мне, что попытка того не стоит.

Мы шли по коридору подземелья; свет факелов отбрасывал наши вытянутые тени на стены. Я все еще чувствовала настороженность младшего стражника, и она стала настолько невыносимой, что я больше не могла молчать.

Я остановилась; младший чуть не врезался в меня, прежде чем успел затормозить. Я повернулась и прищурилась, глядя на него, наблюдая, как он ерзает.

— Почему тебе так некомфортно рядом со мной? — спросила я.

Младший стражник засуетился; его глаза метнулись к товарищам, словно ища спасения. Я просто ждала, слегка склонив голову; серебряные нити вокруг меня потускнели еще больше, когда я полностью сосредоточила свое внимание на нем.

Старший стражник тяжело вздохнул, проведя обветренной рукой по лицу.

— Нам действительно следует поторопиться в купальню, принцесса. Вода остынет.

Но молодой стражник, казалось, обрел смелость: он расправил плечи, впервые прямо встретившись со мной взглядом.

— Это я нашел вас прошлой ночью, — признался он; голос был едва громче шепота. — Когда меня послали проверить вашу камеру после… после того, как король ушел. Я думал… — Он сглотнул; кадык дернулся от этого движения. — Я ожидал найти вас мертвой, но вместо этого вы были… исцелены. И держали за руку другого пленника.

Я медленно кивнула, переваривая это откровение. Мои пальцы дернулись от воспоминания о теплой хватке Смерти, о якоре, который удержал меня в мире живых.

— И ты рассказал королю? — спросила я, стараясь говорить нарочито нейтрально, хотя сердце колотилось о ребра. — О том, что нашел?

Он покачал головой; свет факела отразился на искривленной переносице.

— Нет. Он знает только, что вы живы и исцелены. И больше ничего.

— Спасибо, — прошептала я; слова сорвались с языка прежде, чем я смогла их остановить.

Его глаза слегка расширились, удивленные моей благодарностью. Он коротко кивнул — быстрое, дерганое движение — и отвернулся.

Старший стражник откашлялся.

— Пойдемте. Мы слишком задержались.

Пока мы шли по коридору, я размышляла о том, что это значит. Молодой стражник не рассказал Валену о том, что я была связана с пленником по соседству. Почему? Что он выигрывал от такой осмотрительности? Вален должен знать, что меня исцелил Смерть, учитывая, что сама я исцелиться не могла.

Дверь купальни была приоткрыта; золотистый свет лился в мрачный коридор. Контраст был разительным — тепло и уют, спрятанные в самом сердце моей тюрьмы. Пар клубился в дверном проеме, неся с собой запах чистой воды и мыла.

— Не торопитесь, — сказал старший стражник, отступая в сторону, чтобы пропустить меня.

Я остановилась на пороге, повернувшись лицом ко всем троим. Комната позади меня была мимолетным убежищем, но эти люди были неожиданными константами — свидетелями моих страданий, которые, как могли, пытались их смягчить. Младший снова отвел глаза, средний сохранял свой обычный хмурый вид, но старший прямо смотрел мне в глаза.

— Спасибо вам. Всем вам, — сказала я, одарив их улыбкой, которая казалась странной на моем лице — искренняя благодарность, эмоция, о существовании которой я почти забыла. И не только за ванну. За те маленькие милости, которые они проявляли на протяжении всего моего плена. За дополнительную воду, когда я изнывала от жажды. За осторожность при промывании моих ран. За отсутствие удовольствия, которое они могли бы получать от моей боли.

Что-то мелькнуло на обветренном лице старшего стражника — возможно, удивление этому моменту человечности между нами. Он коротко кивнул, резко дернув подбородком, прежде чем жестом предложить мне войти.

Я шагнула в тепло купальни; тяжелая деревянная дверь закрылась за мной с глухим стуком. Медовые восковые свечи стояли вдоль стен; их пламя танцевало и множилось в поднимающемся паре. Углубленная каменная ванна в центре комнаты была наполнена водой настолько прозрачной, что я могла видеть дно, и настолько горячей, что над поверхностью поднимались струйки пара.

На мгновение я просто стояла там, вдыхая влажный воздух, позволяя ему наполнить легкие и смягчить кожу. Эта маленькая роскошь — горячая вода, уединение, время, не измеряемое болью, — казалась почти невозможной после того, что я пережила. Я прижала ладони к глазам, отгоняя внезапно подступившие слезы. Слабости здесь не место, даже в одиночестве.

Я развязала пояс халата; мягкая ткань соскользнула с плеч, как вода. Я аккуратно положила его на деревянную скамью, затем сняла нижнее белье; пар от воды осел на моей обнаженной коже. И только когда я опустила взгляд на себя, я замерла; вздох застрял в горле.

Мое тело — идеально исцеленное силой Смерти — было покрыто коркой засохшей крови, настолько толстой, что местами она почернела, отслаиваясь от кожи, как ржавчина от старого железа.

Мои пальцы дрожали, когда они обводили темные узоры на животе, на бедрах, на изгибах груди. Не осталось ни единой раны — Смерть позаботился об этом, — но свидетельства моих страданий были нарисованы на каждом дюйме моего тела. Теперь я вспомнила, как хлестала из меня кровь, когда контроль Валена сломался, как я чувствовала, что моя жизнь утекает в камни моей камеры. Я умирала. Не просто была ранена, не просто испытывала боль, а действительно стояла на пороге смерти, прежде чем мой предвестник вытащил меня обратно.

Смех поднялся откуда-то из глубины моего существа: непрошенный и дикий, эхом отразившийся от каменных стен купальни. Звук потрескивал гранью безумия, застряв в горле, прежде чем вырваться наружу, и я закружилась на босых ногах; руки широко раскинулись, словно я собиралась взлететь.

Я кружилась, чувствуя, как теплый воздух окутывает меня, словно пытаясь заключить в объятия хаос внутри. Мои ноги скользили по прохладному камню, и в этот момент кровь на моей коже превратилась из знака позора в гобелен — каждая капля была историей выживания, вплетенной в саму мою сущность.

Я, спотыкаясь, подошла к ванне, безудержно хихикая, пока пар клубился вокруг моих ног, поднимаясь, чтобы окутать меня облаком тепла. Я протянула руку, твердыми пальцами проводя по поверхности воды.

Какой абсурдной стала моя жизнь. Я была целой, но в то же время разбитой на куски, которые мерцали, как осколки стекла в свете свечей. Возможно, я наконец-то потеряла последнюю нить рассудка, которая привязывала меня к тяжести моих страданий.

Тихий стук прервал мои мысли. Я замерла, вслушиваясь в последовавшую тишину. Еще один стук: едва слышный, словно человек по ту сторону сомневался. Стражники сказали, что я могу купаться столько, сколько захочу. Зачем им прерывать меня так рано?

Я подошла к двери, обнаженная и окровавленная: какой-то первобытный инстинкт призывал к осторожности. Я приоткрыла ее ровно настолько, чтобы заглянуть в щель… и обнаружила, что смотрю в черные глаза моего мужа, моего мучителя, моего короля.

Вален стоял в тусклом коридоре: не в внушительных регалиях, которые он носил при дворе, и не в повседневной одежде, которую предпочитал для наших сеансов пыток. На нем была простая черная туника со шнуровкой у ворота, открывающая золотистую кожу под ней. Его брюки были свободными и помятыми, словно он пришел ко мне прямо из своей спальни. Но именно выражение его лица заставило мое сердце заикаться в груди. Исчезла хищная ухмылка, жестокое веселье, божественное высокомерие. На их месте было то, чего я никогда раньше не видела — неуверенность.

— Могу я войти? — прошептал он, а затем, потрясши меня до глубины души, добавил: — Пожалуйста. — Слово слегка надломилось, когда сорвалось с его губ, словно это был чужой для него язык.

Я изучала его сквозь узкую щель, пытаясь разгадать эту новую игру. Это была еще одна форма пытки? Доброта, за которой последует жестокость — новый способ сломить меня?

— Зачем? — парировала я; мой голос был твердым, несмотря на грохот пульса.

Он ответил не сразу. Его глаза опустились, затем снова поднялись, встретившись с моими с интенсивностью, которая почти заставила меня отступить.

— Пожалуйста, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было надлома, лишь тихий приказ, завернутый в оболочку просьбы.

Я приняла решение в одно мгновение. Пусть посмотрит, что он наделал. Пусть столкнется с этим лицом к лицу.

Я распахнула дверь настежь, подставив его взгляду свое обнаженное, покрытое коркой крови тело. Вызов. Обвинение. Правда, которую он не мог отрицать. Пар из купальни клубился вокруг меня, но я не чувствовала ни стыда, ни желания прикрыться.

Его челюсти сжались — единственная внешняя реакция на мое состояние. Никакого ужаса, никакого раскаяния, лишь едва заметное напряжение мышц под кожей. Но его глаза задержались на засохшей крови, покрывавшей мои бедра, живот, нижнюю часть груди. Что-то мелькнуло в их глубине, прежде чем он отвел взгляд.

Он шагнул во влажную купальню, принеся с собой запах ночного воздуха и чего-то металлического, что всегда цеплялось за него — запах Бога Крови под смертным фасадом.

Я закрыла за ним дверь, заперев нас вместе в этом странном моменте перемирия между битвами.

— Можешь остаться, — сказала я твердым голосом, несмотря на неестественную интимность ситуации, — но я буду купаться.

Вален коротко кивнул: его движения были скованными, почти неловкими. Тот, кто командовал армиями, кто без колебаний вырезал мою семью, кто без сожаления пытал меня неделями, внезапно казался неуверенным в том, где ему стоять и что делать со своими руками.

Я повернулась к нему спиной: расчетливый риск. Это делало меня уязвимой, но в то же время демонстрировало отсутствие страха. Засохшая кровь потрескалась на моих лопатках, когда я двигалась — жуткая броня, которая напоминала нам обоим о том, что произошло между нами. Я слышала его размеренное дыхание позади себя, чувствовала тяжесть его взгляда на своей коже.

В этой комнате, написанный на неуверенных гранях лица Валена, баланс сместился. Это была не моя камера, где единственной валютой была боль. Это место стало нейтральной территорией, задрапированной паром и освещенной свечами, где я могла хотя бы раз диктовать условия нашей встречи.

— Выглядишь лучше, чем когда я видел тебя в последний раз, — наконец сказал он низким, контролируемым голосом.

Я оглянулась через плечо, встретившись с ним взглядом с нарочитой твердостью.

— Мой сосед весьма искусен в устранении твоей работы, — ответила я: колкость была произнесена с идеальным спокойствием.

В этот момент по его лицу пробежала тень — предупреждение, напоминание о том, кто он такой. Но он не сделал ни шагу в мою сторону, не высказал никаких угроз. Он просто стоял там, глядя на меня этими непостижимыми глазами, словно я была загадкой, которую он не мог разгадать.

Я повернулась обратно к ванне. Зачем бы он ни пришел, ему придется вести себя как взрослому мужчине и потрудиться ради этого. Мне нужно было смыть кровь.

Я шагнула в жару, опускаясь с преувеличенной осторожностью; каждое движение было медленным и обдуманным с осознанием неотрывного взгляда Валена. Вода приняла меня в объятия: она была достаточно горячей, чтобы обжигать, и вокруг моих плеч поднимались струйки пара. Я смотрела, как она становится бледно-розовой там, где касается моей испачканной кровью кожи, как багровые струйки завиваются в прозрачной воде, словно облака. Моя собственная кровь, возвращающаяся в мир вот таким незначительным образом. Я погрузилась глубже, пока вода не плеснула мне в подбородок, на кожаный ошейник, который я все еще не могла снять, и закрыла глаза от пронзительного облегчения, которое дарило тепло.

Вырвавшийся у меня вздох был непроизвольным — звук такого чистого удовлетворения, что я могла бы смутиться, если бы уже не сдала так много своего достоинства в этом месте. Вода баюкала меня, смывая не только кровь, но и воспоминания о том, как она пролилась. На одно милосердное мгновение я позволила себе забыть, где я нахожусь, с кем я, что ждет меня за пределами этой комнаты.

Затем я полностью скользнула под поверхность, затаив дыхание, когда вода сомкнулась над головой. Мир снаружи стал приглушенным, далеким. Я открыла глаза под водой, наблюдая, как кровь отделяется от кожи. Когда легкие начало жечь, я вынырнула, повернувшись к мужу.

Только мои глаза оставались над поверхностью воды, когда я рассматривала Валена, который так и не сдвинулся со своего места у двери. Он смотрел на меня с интенсивностью, которая должна была казаться вторжением, но вместо этого зажгла что-то опасное в моей груди — не страх, а любопытство. Кого он видел, когда смотрел на меня сейчас? Принцессу, на которой он женился, пленницу, которую пытал, или то дикое существо, в которое я превращалась?

Мы не сводили друг с друга глаз через заполненную паром комнату — безмолвная битва воль, ставшая такой же привычной, как дыхание. Затем со вздохом, который, казалось, нес в себе тяжесть столетий, Вален двинулся ко мне. Мои мышцы напряглись под водой, готовые к… чему? Нападению? Жестокости? Даже сейчас я не могла предугадать его действия.

Но он снова удивил меня. Вместо того чтобы нависнуть надо мной, как он часто делал, используя свой рост для устрашения, он опустился на каменный пол рядом с ванной. Он сел там, подтянув одно колено, прислонившись спиной к краю углубленной ванны, выглядя странно смертным, несмотря на силу, которая, как я знала, скрывалась под его кожей.

— И что, по-твоему, ты делаешь? — спросила я, не в силах скрыть подозрительность и лед в голосе.

Он искоса взглянул на меня; что-то мелькнуло в глубине его глаз.

— Почему каждый раз, когда ты открываешь свой красивый ротик, это нужно для того, чтобы сказать какую-нибудь колкость?

Я фыркнула; в моем тоне явно слышалась горечь.

— Теперь ты хочешь, чтобы я молчала? После того как днями умолял меня говорить, пока резал меня на куски? — Воспоминания возникли сами собой: его голос — уговаривающий, угрожающий, умоляющий о моих криках, моих словах, любом звуке, доказывающем, что он ломает меня.

Ухмылка расползлась по его лицу — хищная, знакомая: вспышка того Валена, которого я знала.

— Я действительно наслаждаюсь звуками, которые ты издаешь, — сказал он: его тон упал до чего-то более темного, — даже когда ты бросаешь мне вызов.

Я отказалась отводить взгляд, хотя каждый инстинкт кричал о необходимости отступить от этого голодного взгляда.

— Я уверена, что да.

Внезапно он потянулся к маленькому глиняному горшочку с мылом, стоявшему на краю ванны. Я инстинктивно бросилась к нему: вода плеснула через край, но он отодвинул его от меня; на его губах играла та самая порочная улыбка. Я свирепо посмотрела на него, ненавидя то, как легко он мог меня спровоцировать, насколько прозрачными были для него мои реакции.

— Верни это, — потребовала я, слишком хорошо понимая, какими детскими были мои слова.

— Попроси вежливо, — парировал он, держа мыло в воздухе, словно приз.

Я прищурилась.

— Я не буду умолять тебя о мыле, — сказала я ровным голосом.

Что-то изменилось в его лице: резкость смягчилась во что-то, что я не могла назвать. Его глаза, обычно твердые, как обсидиан, казалось, потеплели.

— Я не просил умолять, — сказал он более тихим голосом. — Могу я тебе помочь?

Резкий переход от поддразнивания к теплоте напугал меня так сильно, что я отшатнулась: мои расширенные глаза метались, изучая его необычно мягкий взгляд. Никаких требований. Никакой жестокости, замаскированной под доброту. Просто предложение, которое казалось невероятным образом искренним.

Я снова прищурилась, подозревая неладное в этой неожиданной нежности.

— Ты собираешься вырвать мне волосы или сделать что-то столь же жестокое? — Вопрос был лишь наполовину шуткой. Я бы не удивилась, если бы он использовал даже этот момент перемирия как еще одну форму пытки.

К моему продолжающемуся удивлению, он усмехнулся. Не своим обычным диким смехом, а чем-то почти настоящим.

— Нет. — Только это. Никаких объяснений, никаких оправданий.

Я изучала его долгое время, пытаясь разгадать эту новую версию Валена, этого бога, играющего в смирение. Наконец я кивнула один раз — быстрый кивок подбородка, который едва ли можно было назвать согласием.

Он опустил пальцы в мыло: кремообразная субстанция пахла лавандой и ванилью. Затем, с нерешительностью, которой я никогда в нем не видела, он потянулся к моим волосам.

Его прикосновение было почти благоговейным, когда он втирал мыло в спутанные пряди; его пальцы иногда касались моей кожи головы, шеи, чувствительной кожи за ушами. Я боролась с желанием податься навстречу его прикосновениям, закрыть глаза и отдаться простому удовольствию от того, что обо мне заботятся.

Это была опасная интимность, более пугающая в своей нежности, чем когда-либо была его жестокость. Это был не Кровавый Король, который вырезал мою семью, не жестокий бог, который неделями пытал меня, даже не разочарованный тюремщик, поддающийся моим провокациям. Это было что-то другое, кто-то другой — мужчина, осторожными, уверенными руками смывающий кровь с волос женщины.

Я не сводила глаз с поверхности воды, наблюдая, как маленькие островки мыльных пузырей дрейфуют по ее розоватой глади. У меня внезапно возникло желание снова рассмеяться, но я проглотила язык, не желая показывать ему эту новую версию себя.

Его руки продолжали свою нежную работу, и несмотря на всю мою решимость, я поймала себя на том, что мои глаза закрываются, плечи расслабляются, а бдительность ослабевает. Только на мгновение. Только в этот раз.

С закрытыми глазами я потянулась внутрь себя, ища серебряные нити, которые стали моими спутницами с тех пор, как Смерть забрал второй кусочек моей души. Они появились по моему зову, мерцая на фоне черноты за веками — паутина возможностей и связей, расходящаяся от моего центра, как нити неземной паутины. Каждая нить пульсировала жизнью и потенциалом, маня меня следовать по своему пути в будущее, которое я едва могла осознать.

Мой взгляд зацепился за нашу серебристо-багровую связь; я наблюдала, как она тянется от центра моей груди прямо туда, где стоял на коленях Вален. Что означало то, что я была привязана к нему таким образом? Была ли это просто связь похитителя и пленницы, мужа и жены, или что-то более глубокое, более фундаментальное?

Голос Валена прорезал мои размышления; он пробормотал так тихо, что я почти не расслышала из-за нежного плеска воды.

— Я прошу прощения за то, что чуть не убил тебя. Снова.

Слова были настолько неожиданными, настолько чуждыми для его уст, что я потеряла контроль над своими нитями. Они потускнели, соскользнув обратно в то царство, которое занимали, когда я за ними не наблюдала. Я не открывала глаз, не доверяя себе скрыть шок, если посмотрю на него.

— Что ты сказал? — спросила я; мой голос был нарочито растерянным, я не могла удержаться от этого крошечного акта неповиновения. — Я не совсем расслышала.

Рычание вырвалось из его груди, провибрировав через пальцы там, где они все еще втирали мыло в мои волосы.

— Я сказал, — повторил он, неохотно выплевывая каждое слово, — я прошу прощения за то, что чуть не убил тебя снова.

Тогда я открыла глаза, слегка повернув голову, чтобы мельком взглянуть на его лицо. Его челюсти были сжаты, глаза отведены в сторону, словно признание причиняло ему физическую боль. Бог Крови и Завоеваний извиняется передо мной, смертной, которую он пытал неделями. Это было почти смешно.

Но я не смеялась. Вместо этого я подарила ему легкую, порочную улыбку.

— Мой предвестник снова исцелил меня, — сладко сказала я. — Даже без снятия очередной цепи. Только представь.

Его пальцы ненадолго замерли в моих волосах, и хотя выражение его лица оставалось контролируемым, я чувствовала напряжение, исходящее от его прикосновений. Казалось, ему не понравилось напоминание о моем соседе, о сделке, которую он был вынужден заключить, о власти, которой обладал другой бог, даже будучи закованным в цепи.

— Тебе не следует ему доверять. — Пальцы Валена возобновили работу, но теперь более целеустремленно, их движения стали почти собственническими. — Своему «предвестнику», как ты его называешь. Тебе определенно не стоит с ним разговаривать. Или позволять ему прикасаться к тебе. Ты не понимаешь, кто он на самом деле.

Я полностью повернулась в ванне, чтобы посмотреть на него; вода выплеснулась через край, когда я пошевелилась.

— А ты понимаешь?

— Больше, чем ты можешь себе представить. — Его пальцы очертили линию моей челюсти, оставляя мыльные следы на коже. — У нас общая… история.

— История, — ровно повторила я, не впечатленная его туманным предупреждением. — Вроде как провести пару десятилетий в камерах по соседству?

Рука Валена замерла на моей челюсти, его большой палец смахнул каплю воды, скопившуюся в уголке моего рта. Что-то темное и древнее мелькнуло в его глазах — не гнев, а боль, настолько глубокая, что казалось, она уходит корнями на тысячелетия назад.

— Эоны, — поправил он; его голос был чуть громче шепота. — Мы знаем друг друга целые эоны, Мирей. Задолго до того, как твой отец захватил нас. Задолго до того, как смертные ступили на эту землю, и я могу сказать тебе с абсолютной уверенностью, — он сделал паузу, ища что-то в моих глазах, — он бесконечно хуже меня.

Я смотрела на него; вода капала с моих волос на плечи, пока я переваривала его слова. Бесконечно хуже? Бог, который держал меня за руку в самые темные часы, который взял мою боль на себя, который говорил со мной с такой неожиданной нежностью, хуже того, кто вырезал мою семью и пытал меня неделями?

— Это невозможно, — сказала я; в моем ровном голосе сквозило неверие.

Смех Валена был тихим и горьким; его большой палец все еще очерчивал изгиб моей щеки.

— Разве? Скажи мне, принцесса, когда он исцеляет тебя, что он забирает взамен?

Я помедлила; эта глухая боль под грудиной все еще была свежа.

— Кусочки моей души, — неохотно призналась я.

— И ты думаешь, что это просто плата? — Его рука переместилась, чтобы обхватить мой затылок; пальцы запутались в моих мокрых волосах. — Ты знаешь, что происходит со смертными, которые теряют слишком много от своей души, Мирей?

Я смотрела на него; вода начала остывать на моей коже.

— Нет, — прошептала я.

— Они исчезают, — сказал Вален: его голос смягчился. — Не просто умирают, Мирей. Стираются. Душа раскалывается на фрагменты и рассеивается, как туман под утренним солнцем. Они не могут перейти в пустоту. Они не могут переродиться. Они просто… перестают существовать.

Я почувствовала, как кровь в жилах превращается в лед. Моя рука инстинктивно прижалась к груди, нащупывая пустые места, где не хватало кусочков меня. Я покачала головой, не желая в это верить.

— Но он спас меня дважды, когда ты меня чуть не убил.

— Да. — Что-то мелькнуло на его лице — возможно, сожаление, или что-то более глубокое. — По крайней мере, если бы ты умерла от потери… моего контроля, ты бы отправилась в пустоту. Твоя душа осталась бы нетронутой. Почти целой. — Он сделал паузу; его большой палец мазнул по точке пульса на моем горле. — Я бы никогда не рискнул твоей душой, Мирей. Ни в своем гневе. Ни в своей жажде мести. Я бы никогда не рискнул тем, что ты полностью исчезнешь.

Искренность в его голосе напугала меня больше, чем его слова. В нем не было насмешки, не было скрытой жестокости — только обнаженная честность, от которой в груди защемило от смятения.

Губы Валена изогнулись в улыбке, в которой не было веселья.

— Хотя смерть не освободила бы тебя от меня. — Он наклонился ближе; его дыхание согревало мою щеку. — Даже если бы ты умерла в той камере, ты бы не сбежала. Твоя душа оказалась бы в ловушке в пустоте, не в силах перейти к тому, что будет после. И я бы последовал за тобой туда, заявил бы на тебя права там, сделал бы тебя своей в этой бесконечной тьме точно так же, как сделал тебя своей здесь.

Я не могла отвести от него взгляд, глядя на абсолютную убежденность в его глазах, на небрежную уверенность, с которой он говорил о том, чтобы заявить на меня права даже после смерти. Противоречивость этого: он не хотел рисковать моей душой, но готов был последовать за мной в пустоту, чтобы убедиться, что я останусь его собственностью… Это была не страсть или желание — это было чувство собственности, доведенное до самой фундаментальной крайности.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, но даже говоря это, я знала, что это неправда. Он был богом. То, что казалось мне безумием, было для него просто естественным порядком вещей — захваченная власть, присвоенные души, вечность, подчиненная его воле.

— Возможно, — согласился он; его большой палец провел по моей нижней губе с разрушительной нежностью. — Но я — твое безумие. Точно так же, как ты стала моим. А теперь ныряй.

— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его непостижимого взора.

Его губы дрогнули.

— Нырни под воду. Тебе нужно смыть мыло.

Ах.

Я повиновалась, скользнув под поверхность, чувствуя, как мыло мутными струйками смывается с моих волос. Вода вокруг меня стала ржаво-коричневой от всей этой крови, но я не возражала. Было что-то приносящее удовлетворение в том, чтобы наблюдать, как свидетельства насилия Валена растворяются, словно это можно было так легко стереть.

Когда я вынырнула, откидывая волосы с лица, Вален смотрел на меня с интенсивностью, от которой по коже пробежала дрожь, несмотря на жар ванны. Вода капала с ресниц, на мгновение затуманив зрение. Когда оно прояснилось, я обнаружила, что его рука протянута ко мне, предлагая мыло.

— Хочешь, я помогу тебе и с остальным? — спросил он; его голос был низким и осторожным, словно он ступал по земле, которая могла обрушиться под ним.

Какой странный вопрос для него. Он прикасался к каждому дюйму моего тела — клинками, кнутами, с расчетливой жестокостью и, да, с желанием. Но это было другим. Эта просьба о разрешении, это предложение заботы, а не боли.

Я медленно покачала головой.

— Нет, — просто сказала я. Это был не отказ, рожденный страхом, а выбор. Я не была готова доверить ему свое тело: не так, не с нежностью. Еще нет. Возможно, никогда.

Я ожидала гнева, даже возвращения к тому Валену, которого я знала — требующему, берущему то, что он хочет, независимо от моих желаний. Но он лишь кивнул; выражение его лица было нечитаемым, и без единого слова протянул мне мыло.

Это принятие моего отказа тревожило больше, чем любая ярость. Это говорило об изменениях, о чем-то сдвигающемся между нами, что я пока не могла определить. Я взяла мыло из его руки; наши пальцы коротко соприкоснулись, контакт заставил еще одну серебряную нить закружиться и появиться на свет, прежде чем она так же быстро исчезла.

Он остался сидеть у ванны, теперь уже спиной ко мне, предоставляя мне некоторую степень уединения, пока я начала смывать остатки крови с кожи. Она отслаивалась кусочками цвета ржавчины, плавая на поверхности воды, прежде чем медленно опуститься на дно ванны. С каждым открывшимся участком чистой кожи я чувствовала себя легче, словно сбрасывала не просто физические остатки насилия.

Тишина между нами растянулась во что-то почти мирное — странная передышка в нашей буре боли и власти. Когда он наконец заговорил, его голос был другим — мягче, как-то старше, словно он обращался сквозь столетия, чтобы найти нужные слова.

— Когда я был создан, я был всего лишь Богом Плоти, — сказал он, устремив взгляд в какую-то далекую точку за каменными стенами. — Не крови, не завоеваний. Просто плоти и ее создания.

Я замерла в воде; мои руки остановились в своей работе по смыванию крови.

— Я думал о существах, — продолжил он, — и они появлялись на свет, просто от моей мысли. Птицы с их полыми костями и хрупкими крыльями. Звери, которые ползали, плавали и рыли норы. — Его руки двигались в воздухе, словно лепя этих существ из ничего: бессознательное эхо его древней силы. — Тогда созидание не требовало усилий. Чистое. Я наполнял мир живыми существами, потому что мог, потому что пустоту нужно было заполнить.

Я смотрела на профиль его лица, на сильную линию челюсти, на опущенные уголки губ. Было странно представлять его творцом, а не разрушителем. Вода вокруг меня немного остыла, но я не делала попыток выйти из ванны, боясь, что любое резкое движение может разрушить этот неожиданный момент истины.

— Но бессмертие — это ужасно скучно, — сказал он; горькая улыбка искривила его губы. — Бесконечные годы наблюдения за тем, как существа живут и умирают, следуя одним и тем же шаблонам, поколение за поколением. — Затем он взглянул на меня: в его взгляде было что-то почти уязвимое. — Поэтому я создал смертных — людей с умами, которые могли мечтать и задавать вопросы, телами, которые могли чувствовать удовольствие и боль с такой мимолетной интенсивностью, которую богам никогда не познать.

Я с внезапной ясностью поняла, о чем он не говорил — что этот бог, должно быть, был невероятно одинок, раз создал существ по своему образу и подобию, компаньонов, чтобы заполнить пустоту своего вечного существования. Эта мысль вызывала тревогу. Я никогда не думала о богах как об одиноких, никогда не думала, что Вален способен на такую мирскую эмоцию, как одиночество.

Я погрузилась глубже в воду, позволяя ей плескаться у подбородка; мои глаза ни на секунду не отрывались от его лица.

— Я наблюдал за вами — смертными, — сказал он, снова отворачиваясь, чтобы посмотреть на стену. — Никогда не понимая, как вы можете перескакивать от эмоции к эмоции в одно мгновение. Любовь, ненависть, гнев, счастье… для вас это были просто эмоции. Эмоции, которые двигали горы, начинали войны, строили империи, и все это для того, чтобы со временем увянуть. — В его голосе звучала нотка удивления, словно даже спустя столько времени человеческая страсть все еще ставила его в тупик.

Я вспомнила слова Смерти о том, что боги чувствуют иначе, глубже. Невосприимчивы к переменам. Я подумала, не поэтому ли Вален почувствовал эту тоску по созиданию, по тому, чтобы испытать мимолетность жизни, как мы.

— Какое-то время я любил смертных, — продолжил он: слово «любил» звучало странно в его устах, чуждо и непривычно. — Наблюдал, как вы строите свои цивилизации, свои королевства. Как вы высекаете смысл из хаоса, находите цель в своих коротких жизнях. — Он слегка повернулся, чтобы снова посмотреть на меня; в его глазах отражался золотой свет свечей. — Но смертные жадны.

Я ничего не сказала, позволяя ему говорить.

— Они молились, снова и снова прося помощи в своих начинаниях, и я начал заботиться о том, чтобы мои фавориты добивались успеха, — сказал он; тень скользнула по его лицу. — Я давал им силу в битве, стратегию в войне, власть брать то, что они желали. Я выбирал чемпионов, вел их к правлению, наблюдал, как они строят свои династии. Я принял новый титул Бога Завоеваний.

Смена его тона отражала трансформацию, которую он описал — от творца к завоевателю, от дающего жизнь к несущему войну. Я видела, как одно привело к другому, как его увлечение человечеством извратилось во что-то более темное.

— К сожалению, жадность смертных не имеет границ. Они никогда не были удовлетворены тем, что я им давал. Они всегда хотели большего — больше земли, больше власти, больше крови, — он сделал паузу, повернув голову назад, чтобы полностью встретиться со мной взглядом. — В конце концов, они обратились против меня. Они брали меня в плен снова, и снова, и снова. Смертные всегда думают, что могут контролировать то, чего не понимают, связывать то, чего боятся. — Его кулак сжался; жест настолько человечный, что он поражал. — Я всегда мстил. Всегда. Королевства горели, родословные прерывались, земли засыпались солью и проклинались. Это была цена их гордыни.

Вот оно, значит, объяснение того, как мой отец заслужил эту особую жестокость мести Валена. Мести, которая поглотила его семью, его королевство, а теперь и меня.

— И ни одно существо никогда не заставляло меня бояться собственной силы, — сказал Вален: его голос стал ниже, почти перешел на шепот. — До сих пор.

Его глаза искали мои: черные и бездонные, ищущие то, что я не могла назвать. В них я видела не только жестокость, которую успела узнать, но и древнее одиночество, усталость эонов и что-то похожее на… надежду. Хрупкую и неуверенную надежду.

— Не было ни одного существа, которое бы напоминало мне о времени до, — медленно произнес он; каждое слово было обдуманным, — до жадности смертных. Того, кто бы напомнил мне, почему я вообще полюбил смертных.

Намек был ясен, он повис в воздухе между нами, как пар от ванны. Он говорил обо мне. Я не знала, как на это реагировать — это не было угрозой, насмешкой или наказанием. Мы вступали на путь, который был значительно опаснее.

Странная, глухая боль разлилась по моей груди, когда я посмотрела на него — на этого древнего, ужасного бога, который сам создал жизнь, который наблюдал за взлетом и падением цивилизаций, который провел вечность в поисках того, чего так и не нашел. Одиночество этого захлестнуло меня, как физическая волна. Сколько тысячелетий он просуществовал, создавая и разрушая, каждый раз надеясь найти кого-то, кто мог бы его понять? Сколько разочарований он пережил, сколько предательств вынес, прежде чем его сердце обызвествилось и превратилось в ту жестокую сущность, с которой я впервые столкнулась?

Я знала, что такое одиночество. Я была нежеланной, разменной монетой. Я усвоила, что долг заменяет любовь, а моя ценность заключается лишь в том, чтобы молчать. Но моя изоляция была лишь мгновением по сравнению с его вечным одиночеством.

— Я не знаю, смогу ли я быть этим для тебя, — прошептала я; мой голос дрогнул на словах. Я почувствовала, как сформировалась и покатилась по щеке одинокая слеза, медленная и горячая на коже. Это была слеза, полная сложности — узнавания в том ужасном одиночестве, которое может довести даже бога до таких крайностей созидания и разрушения. Слеза по одинокому богу, который создал человечество из пустоты только для того, чтобы быть преданным собственным творением.

Вален протянул руку — его движение было осторожным и размеренным — и смахнул слезу большим пальцем. Прикосновение было таким нежным, его кожа была теплой на моей.

— Я не прошу тебя об этом, — пробормотал он, и на один удар сердца ни один из нас не пошевелился, застыв в этом странном, хрупком моменте связи.

Затем он встал одним плавным движением; к нему вернулась его обычная грация.

— Увидимся завтра, — сказал он; его голос вернулся к своему нормальному тембру, хотя что-то в его глазах осталось другим — открылась дверь, которую больше нельзя было полностью закрыть.

Он повернулся и вышел из купальни без единого слова; тяжелая дверь закрылась за ним с глухим стуком, эхом отразившимся во внезапно образовавшейся пустоте.

Я погрузилась глубже в теперь уже теплую воду; в голове кружилось от того, что он открыл. Бог Плоти, достаточно одинокий, чтобы создать человечество. Бог Крови, преданный своими собственными творениями. Бог Завоеваний, ищущий то, что он потерял много веков назад.

Это не оправдывало того, что он сделал со мной, с моей семьей, с моим королевством. Ничто не могло оправдать. Но это усложняло все так, к чему я не была готова.

Я подняла руку, касаясь места, где он коснулся меня, где он стер мою слезу той же рукой, что орудовала клинками на моей коже, что чуть не оборвала мою жизнь в яростной страсти.

Серебряные нити мерцали на краях моего зрения; та, что связывала меня с Валеном, пульсировала сильнее, чем раньше. Что бы нас ни связывало — ненависть, месть, судьба или нечто безымянное, — оно только что натянулось туже. И пока я сидела одна в остывающей ванне, я задавалась вопросом, какую цену я заплачу за то, что увидела человека внутри монстра.

В дыму и руинах

После ванны стражники без церемоний вернули меня в камеру; их глаза тщательно избегали моих, словно они были свидетелями того, как Вален мыл мне волосы.

Я знала, что они этого не видели, но это не мешало моему разуму шептать обратное.

Я устроилась на соломенном матрасе — грубые волокна кололись сквозь тонкое одеяло подо мной — и откинула голову на прохладную каменную стену. Мои волосы были все еще влажными, свободно свисая по плечам там, где пальцы Валена с неожиданной нежностью распутывали колтуны.

Я закрыла глаза, но темнота за веками не могла спрятать меня от моих мыслей. Вален в купальне, его голос, лишенный привычной резкости, когда он говорил о своем творении, о своем одиночестве. Я продолжала представлять его таким, каким он, должно быть, был — недавно созданным, полным удивления, творящим жизнь потому, что пустота вокруг него была слишком огромной, чтобы ее вынести.

Я содрогнулась, встревоженная параллелью между собой и этим богом. Что говорило обо мне то, что я могла смотреть на монстра, совершившего такие ужасные вещи, и чувствовать хотя бы проблеск понимания?

Мой взгляд зацепился за нашу общую нить. Словно откликаясь на мои мысли, она стала ярче: багрянец и серебро сплетались в спираль, пульсирующую неоспоримой силой. Я больше не задавалась вопросом, куда она ведет. Я чувствовала, как она тянет, практически дергает меня в ту сторону, где находился Вален, где бы он ни был в огромных пространствах дворца наверху.

Я рассмотрела ее. Багровые пряди в ней блестели, как свежепролитая кровь в свете лампы. Но серебро — серебро сияло тем же лунным светом, что и другие мои нити, чистым и незапятнанным. Как странно, что то, что связывало меня с Валеном, могло таить в себе что-то кроме разрушения.

Я потянулась к ней; пальцы дрожали от желания, которое я не могла назвать. Что будет, если я прикоснусь к ней? Увижу ли я его мысли, почувствую ли его эмоции, узнаю ли правду о том, что связывало нас вместе? Канат закрутился в ответ на мою близость: багрянец потемнел, серебро стало ярче, словно предвкушая мое прикосновение.

Я помедлила; каждый инстинкт кричал мне отступить, оставить все как есть.

Но порыв был слишком силен. Потребность знать, понимать пересилила все остальное. Я прижала палец к канату.

На мгновение ничего не произошло. Канат был холодным под моей кожей, более гладким, чем шелк, более твердым, чем сталь. Затем, с толчком, от которого все мое тело выгнулось над матрасом, меня затянуло под воду.

Переход был жестоким. В одно мгновение я стояла на коленях на холодном камне своей камеры с протянутой рукой. В следующее — я падала в бесконечную пустоту. Воздух вырвался из легких, словно меня сбросили со скалы; живот скрутило в тошнотворном свободном падении. Тьма давила на глаза, уши, рот — живое существо, которое стремилось меня поглотить. Я попыталась закричать, но звук был проглочен пустотой.

На один удар сердца мне показалось, что я ослепла, что нить каким-то образом украла мое зрение. Но затем из темноты начали проступать очертания: сначала смутные, затем обретающие ужасающую ясность.

Каменные стены. Железная решетка. Высокая решетка, пропускавшая полоску бледного света.

Моя камера. Но не такая, какой она была сейчас.

Солома, устилавшая пол, сгнила, почернела от плесени и того, что ужасно напоминало пятна забытой крови. В воздухе висел густой смрад отходов, гниения и отчаяния. Стены были испещрены сотнями, возможно, тысячами зарубок — грубых царапин, которые, как я знала, отмечали течение времени. Годы времени.

А там, свисая с кандалов, в которых меня так часто держали для удовольствия Валена, была женщина.

Нет. Не просто какая-то женщина.

Я.

Фигура, подвешенная на цепях, изменилась так сильно, что я почти не узнала себя. Ее волосы — мои волосы — отросли ниже бедер: некогда блестящие черные, теперь тусклые и спутанные, с прядями седины. Ее тело было изможденным: сплошные острые углы и выступающие кости; кожа была натянута на ее каркас, как пергамент на барабан.

Она безвольно висела в цепях, ее руки были вытянуты высоко над головой, плечи вывихнуты от напряжения. Ее кожа была покрыта сетью шрамов, как старых, так и новых, наложенных один на другой, как гротескный палимпсест пыток. Их было так много. Слишком много, чтобы сосчитать. Слишком много, чтобы осмыслить.

Тонкая сорочка на ней была серой от грязи и местами порвана, обнажая новые шрамы, новые раны, новое унижение. Ее ноги едва касались земли, заставляя ее стоять на цыпочках или висеть на запястьях — положение, которое, как я знала по опыту, становилось мучительным в течение нескольких минут, не говоря уже о часах, днях, возможно, годах, которые она — я — должна была вынести.

Но больше всего меня ужаснули ее глаза. Глубоко запавшие в пустые глазницы, они были тусклыми, отсутствующими — глазами человека, который давным-давно отгородился от мира, который существовал лишь в самом техническом смысле этого слова. Искра неповиновения, жизни, которую я все еще несла в себе, несмотря ни на что, — она покинула ее. Погасла, как свеча, затушенная жестокими пальцами.

Те глаза, которые раньше были полны серебра, которые всегда вызывали столько недоверия, столько изоляции, теперь не излучали ничего, кроме отчаяния.

Я хотела отвести взгляд. И не могла отвести. Эта сломанная вещь, эта пустая оболочка женщины — это было мое будущее. Это то, что ждало меня, если я останусь в когтях Валена. Не смерть, не освобождение, а это медленное, бесконечное разрушение личности, пока не останется ничего, кроме пустой скорлупы, живого трупа, который дышит и кровоточит, но не живет.

Я непроизвольно сделала шаг вперед: желчь подступила к горлу. Это не могла быть я. Я умру прежде, чем позволю себе стать такой.

Словно наконец почувствовав мое присутствие, голова женщины медленно наклонилась; движение потребовало видимых усилий. Ее взгляд, поначалу расфокусированный, обрел резкость, встретившись с моим. Узнавание мелькнуло в этих мертвых глазах, за которым последовало нечто худшее — проблеск жалости.

Ее потрескавшиеся губы зашевелились. Раздался звук, едва слышный — дребезжащий шепот, который, казалось, миновал мои уши и застрял прямо в моем разуме.

— Ты, — прохрипела она; ее голос был похож на скрежет камней друг о друга. — Ты все еще целая.

Я не могла говорить. Мой язык распух во рту, бесполезный, как мертвая вещь.

— У тебя еще есть время, — ее голова безвольно свесилась вперед: усилие от речи явно истощило те крохи сил, которыми она обладала. — Не доверяй ему. Он не меняется, — она сделала вдох, который, казалось, задребезжал в ее легких. — Ты должна сбежать.

— Как? — выдавила я; слово было сдавленным вздохом.

Звук из-за пределов камеры привлек ее внимание — тяжелые шаги, приближающиеся размеренным темпом. Шаги, которые я знала. Паника вспыхнула на ее изможденном лице, и пока мы смотрели друг на друга, она, должно быть, увидела такой же взгляд, отразившийся на моем лице.

— Он идет, — прошептала она: неподдельный ужас оживил ее лицо. — Беги. Дерись. Умри. Что угодно, только не это.

Шаги становились громче. Низкий, голодный смешок эхом разнесся по коридору.

— Пожалуйста, — взмолилась она; слезы прочертили чистые дорожки на ее грязных щеках. — Не становись мной. Пообещай мне.

Тогда она полностью подняла голову, и я увидела то, что упустила раньше — тяжелый железный ошейник на ее шее, покрытый коркой старой крови.

— Обещаю, — прошептала я, потянувшись к ней.

Когда кончики моих пальцев коснулись ее щеки, она рассыпалась не в пыль или пепел, а на нити. Тысячи нитей, серебряных и багровых, скручивающихся и распутывающихся у меня на глазах, пока не осталась лишь одна серебряная прядь, которая обвилась вокруг моего запястья, как световой кандал.

Темнота хлынула обратно, и я снова падала, кувыркаясь в бесконечной пустоте. Серебряная нить натянулась, впиваясь в мою плоть, пока я не закричала…

Я вернулась в реальность с такой силой, что ударилась головой о каменную стену позади себя. Ни звука не вырвалось из моего рта, хотя я чувствовала, как крик застрял в горле, словно живое существо, царапающееся, чтобы выбраться наружу. Моя грудь тяжело вздымалась, когда я хватала ртом воздух, сердце колотилось о ребра с такой силой, что я думала, оно их сломает.

Камера вокруг меня выглядела точно так же, как и всегда: чистая солома, массивные стены, никаких испачканных кровью царапин, отмечающих бесконечные дни мучений. Но видение прилипло ко мне, как вторая кожа; воспоминание о пустых глазах этой сломленной женщины выжглось в моем разуме.

Я опустила взгляд на свое запястье, где в видении вокруг меня обвилась серебряная нить. Ничего. Только бледная кожа, омраченная слабыми синяками, которые Вален оставил во время нашей последней встречи. Но я все еще чувствовала ее — фантомную тяжесть, напоминание о том, что я видела.

Не становись мной.

Мольба женщины — моя мольба — эхом отдавалась в моем черепе, отскакивая от стен моего разума, пока мне не захотелось впиться ногтями в виски, чтобы это прекратилось. Было ли это действительно моим будущим? Годы медленной деградации, когда мой дух будут отрезать по кусочку, пока не останется ничего, кроме пустой оболочки, висящей в цепях?

Я обхватила колени руками и покачнулась вперед, пытаясь сделать себя как можно меньше. Это движение нисколько не утихомирило хаос в моем разуме. Наоборот, оно сделало видение более ярким: я все еще чувствовала запах гнили и разложения, все еще слышала звон цепей, все еще видела те мертвые глаза, которые когда-то были моими.

Я попыталась переключить внимание на что-нибудь другое, попыталась думать о чем-то, кроме только что открывшегося мне ужаса, и мой взгляд зацепился за серебристо-белую нить. Казалось, она соперничала за мое внимание: ее серебряные и белые пряди переплетались и закручивались вместе в узор, который, казалось, скорее шептал, чем кричал, мягко тянул, а не требовал.

Белый цвет смягчился: больше не резкая яркость солнечного света на снегу, а люминесценция луны сквозь облака, блеск кости, отполированной временем до гладкости. В ней была тишина, которой не хватало багрово-серебряному канату, уверенность, которая ощущалась скорее древней, чем жестокой.

И все же под этой тишиной скрывалось нечто огромное и непознаваемое, как глубины океана, видимые сквозь прозрачную воду.

Я подалась вперед на своем соломенном матрасе; мое тело двигалось прежде, чем разум решил последовать за ним. Мое дыхание все еще тяжело вздымало грудь, но нить, связывающая меня со Смертью, казалось, хотела предложить утешение. Как будто она хотела, чтобы я потянулась к ней.

Мои пальцы дернулись от необходимости сделать именно это. Возможно, она покажет мне, как сбежать, или, возможно, подтвердит мою судьбу, если я останусь в этой камере. Или, смела ли я надеяться, она покажет мне лучшее будущее, чем предлагала багрово-серебряная нить.

И, прежде чем я смогла дальше обдумать свои действия, я провела пальцем по шнуру, снова погружаясь во тьму.

Тьма, окутавшая меня, была не похожа на ту, что была раньше. Она была не жестокой, а бархатной пеленой, которая касалась моей кожи с намеренной, разумной лаской. Я чувствовала, как она дышит вокруг меня, сквозь меня, словно меня проглотило какое-то огромное существо, чье тело было самой тенью. А затем мое зрение приспособилось не к свету — его было катастрофически мало, — а к различным качествам темноты, к тонким вариациям черного, окружавшего меня.

Я стояла на коленях на полу из полированного обсидиана, настолько гладкого, что он отражал сводчатый потолок наверху, как неподвижная вода. Подняв глаза, я увидела собор, созданный не из камня, а из костей и тени. Массивные ребра изгибались вверх, сходясь к позвоночнику, тянувшемуся вдоль всего потолка; каждый позвонок был больше всего моего тела. Между этими бледными арками была соткана тень, подобно гобелену, иногда раздвигаясь, чтобы открыть проблески усыпанной звездами пустоты за ними.

Колонны возвышались по периметру: не вырезанные, а выросшие — бедренные и большеберцовые кости существ, слишком огромных, чтобы когда-либо ходить по миру смертных, сложенные и сплавленные в столпы, которые, казалось, слегка покачивались, хотя никакой ветер не тревожил тяжелый воздух. Черепа покоились у их оснований и капителей, их глазницы были наполнены фосфоресцирующим белым свечением, которое обеспечивало единственное освещение в зале.

Пространство невероятным образом простиралось во всех направлениях; его пропорции бросали вызов тому, что я знала об архитектуре. Расстояния казались текучими: дальние углы внезапно оказывались ближе, когда я на них фокусировалась, только для того, чтобы снова отдалиться, когда мое внимание ослабевало. В дальнем конце зала — или, возможно, это был центр, так как пространство здесь было таким ненадежным, — возвышался трон, который, казалось, кровоточил тенью: густые ручейки тьмы постоянно капали с его подлокотников и спинки, скапливаясь у основания.

Опустив взгляд на себя, я увидела, что простой халат, который был на мне в камере, исчез. Вместо этого мое тело было облачено в платье из живой тени; ткань — если ее можно было так назвать — двигалась по моей коже с тем же разумным качеством, что и темнота вокруг меня. Она облегала мою фигуру, но расширялась на бедрах в юбку, которая сливалась с тенями у моих колен, словно я появлялась из самой темноты, а не просто стояла в ней на коленях.

Тишина была абсолютной, но не пустой. Она давила на мои уши с такой тяжестью, что мое сердцебиение казалось оглушительным по сравнению с ней. Я чувствовала тишину как физическое присутствие: древнее, бдительное, ожидающее.

А затем я почувствовала его — присутствие передо мной, огромное и ужасное. Мои глаза медленно, неохотно поднялись к фигуре, вырисовывающейся рядом с затененным троном.

Он был высоким, невероятно высоким; его пропорции были такими же текучими и бросающими вызов законам природы, как и сам собор. Плащ из дыма и руин струился с его широких плеч, иногда открывая проблески брони, сделанной из какого-то металла. Его лицо было скрыто за маской из обсидиана и кости, вырезанной в чертах, которые предполагали перманентный хмурый взгляд, с отверстиями для глаз, не открывающими ничего из того, что находилось внутри.

Я слегка отшатнулась, когда он шагнул ко мне: каждый инстинкт умолял меня бежать. Его фигура излучала силу, удерживаемую под контролем, на привязи, но не умаленную. Сила в его движениях была жидкой грацией, обдуманной и размеренной, словно каждый маленький жест требовал сознательной сдержанности, чтобы не расколоть само пространство вокруг него. В его форме и осанке не было ничего человеческого, несмотря на смутно гуманоидные очертания. Это была божественность, не отфильтрованная смертными ограничениями: сырая и ужасная.

Я узнала его сразу: до мозга костей, до глубины души. Мой предвестник. Смерть.

Он ничего не сказал, медленно продвигаясь вперед; его внимание было обращено на меня, как физический вес, придавливающий меня, затрудняющий дыхание. Мне пришло в голову — как-то отстраненно, — что это не было видением будущего, как показывали мне прикосновения ко всем остальным нитям. Что это могло быть чем-то другим… чем-то происходящим сейчас.

Я тут же опустила взгляд, не в силах встретиться с его глазами — этими бездонными дырами в его маске. Вместо этого я позволила себе впитать каждую его деталь, от периферии до земли.

Под его маской была видна его шея, переплетенная мышцами, — колонна из бледного алебастра, отмеченная бледными шрамами, которые совпадали с теми, что были на руке, которую я держала сквозь прутья моей камеры. Они пульсировали с каждым его вдохом, на короткое время загораясь, прежде чем снова поблекнуть до серебристых линий, вытравленных на его коже.

Мой взгляд скользнул к его плечам… Плечам, которые простирались шире, чем казалось возможным — их ширина почти вдвое превышала ширину крупного мужчины, — и сужались к торсу, вырезанному из непреклонного мрамора. Плащ распахнулся, когда он пошевелился, открывая грудь, покрытую замысловатой броней, которая, как я теперь видела, была не металлической, а из чего-то более темного — пластин тени, затвердевших в материал; каждая деталь идеально прилегала к соседней, плавно двигаясь в такт его дыханию. На броне были выгравированы узоры, которые смещались и менялись на моих глазах: иногда они напоминали созвездия, в другое время казались древними письменами на давно забытых языках.

Его руки были массивными, перекатывающимися мышцами даже в состоянии покоя; его кисти были достаточно большими, чтобы обхватить мою талию с запасом, больше, чем та рука, которая так нежно ласкала мою. Каждый палец на его левой руке был украшен металлическим когтем, изогнутым и острым, как у хищника, однако он двигался с таким точным контролем, что я знала: он мог бы коснуться крыла бабочки, не повредив его, если бы захотел.

Это не был мой предвестник в той форме, в которой я его знала, но тем не менее это был он.

И тут я увидела цепи.

Даже здесь, в том, что должно быть его владениями или репрезентацией его истинного «я», он оставался связанным. Кандалы из тусклого, матового металла, поглощавшего любой свет, опоясывали его запястья, руки, лодыжки; каждый из них был соединен с кусками цепей, которые исчезали в тени прежде, чем я могла увидеть, куда они ведут. Они были единственными твердыми, неизменными элементами в его во всем остальном текучей форме, словно они были более реальными, чем он сам.

Вид этих цепей пробудил что-то защитное и яростное в моей груди. Что бы ни сделал этот бог, какова бы ни была его сила, требовавшая такого связывания, вид доказательств его плена в этом месте его собственного создания заставил мое сердце защемить так, как я не могла объяснить. Я знала, что его боятся и он могущественен, ужасен в своих владениях, несмотря на свое физическое заключение. Но эти цепи наводили на мысль о более полном подчинении, чем я представляла, — таком, которое следовало за ним даже в царство его собственного разума.

Смерть остановился передо мной, возвышаясь над моей стоящей на коленях фигурой. Я чувствовала, как его взгляд сверлит меня, как тяжесть его внимания давит мне на плечи, вызывая желание сжаться в комок. Тишина растянулась между нами, и хотя я не чувствовала от него никакого злого умысла, чистая сила, излучаемая его присутствием, делала невозможным поднять на него глаза.

Пальцы Смерти потянулись ко мне с намеренной медлительностью: каждый дюйм движения был скорее решением, чем порывом. Я смотрела, как они приближаются, словно время сгустилось: не в силах пошевелиться, сбежать или даже отвести взгляд. Когда они наконец коснулись моей кожи, скользнув под подбородок с его обычной нежностью, сквозь меня прошел шок, как молния, ищущая землю. Его прикосновение было холодным — не холод плоти, лишенной тепла, а абсолютный холод глубокого космоса, мест, где никогда не существовало тепла. Оно должно было обжечь своей интенсивностью, должно было разбить меня, как стекло зимой, но вместо этого оно послало по моему телу волну неподвижности, прекращение движения настолько полное, что я забыла даже дышать.

Он приподнял мое лицо вверх, заставляя мой взгляд скользить по его невозможной высоте, мимо изменчивых теней его плаща, сияющей костяной белизны его маски, пока наконец я не встретилась с ним глазами.

За обсидиановыми отверстиями они горели, как звезды-близнецы, застывшие во льду, — синий цвет был таким бледным, что граничил с белым, но таил в себе глубины, которые говорили о веках, проведенных в бдительном молчании. Эти глаза были непостижимо древними, окнами в существование, которое было свидетелем рождения и смерти миров. И все же, когда они сфокусировались на мне, я увидела, как в их замерзших глубинах вспыхивает нечто — голод, интерес, фокус, который, казалось, сузил все это огромное внимание до одной-единственной точки.

Меня.

Осознание этого бросило мне в лицо краску: живой румянец, противостоящий холоду его прикосновения. Мои легкие начало жечь от потребности в воздухе, но мое тело оставалось запертым в этой идеальной неподвижности, пойманным между его волей и моей. Когда мне наконец удалось сделать вдох, воздух был на вкус как ночь и сосна, как покрытые инеем леса и залитые звездным светом поляны — места идеальной тишины, куда смерть приходит так же мягко, как сон. Запах был пьянящим, он наполнил мою голову легкостью, которая делала мысли трудными, а желание легким.

Несмотря на ужас, бегущий по моим нервам, несмотря на знание того, что я стою на коленях перед существом, чья сила и природа находятся за пределами моего смертного понимания, я поймала себя на том, что хочу сократить расстояние между нами. Броситься ему на грудь, почувствовать, как эти нечеловеческие руки смыкаются вокруг меня, отдаться любой судьбе, которую может принести такой поступок. Это желание не имело смысла — это не было то горячее притяжение, которое я чувствовала к Валену, и не комфорт человеческой связи, которого я иногда жаждала в своей изоляции. Это было нечто более глубокое, более первобытное — признание чего-то существенного для моей природы, чему я не могла дать имя.

— Снова заблудилась в лесу, маленький олененок? — слова окутали меня, как знакомое одеяло: почти та же самая фраза, которую он произнес, когда я впервые проснулась в своей камере. Но здесь, в этом царстве, его голос был другим — не ограниченным каменными стенами или рамками физической формы. Это был шепот, который исходил отовсюду сразу: из самого воздуха, изнутри моего собственного разума. Каждый слог содержал обертоны, которые я не могла полностью уловить, подтексты, предполагающие значения за пределами простых слов. Это было прекрасно и ужасно — звук, который мог изменить реальность или полностью разрушить ее.

Нежность в этом голосе, та самая нежность, которую он проявил ко мне сквозь стену камеры, когда я была на самом дне, сломала что-то внутри меня. Мой подбородок начал дрожать под его прикосновением; в горле застряли эмоции, слишком сложные, чтобы их назвать. Это был бог, который исцелил меня ценой того, что взял на себя мою боль, который провел меня через самые темные моменты. По-своему он был моей единственной константой, моим единственным союзником в мире, который стал лишь болью и путаницей.

Смерть согнул колени; его возвышающаяся фигура сложилась с той же обдуманной грацией, пока его лицо в маске не оказалось на одном уровне с моим. Его руки, эти невозможные руки с их слишком длинными пальцами, переместились, чтобы обрамить мои щеки, баюкая мое лицо с деликатностью, которая противоречила их очевидной силе. Холод его прикосновения проник в мою кожу: он не притуплял чувствительность, а прояснял, обострял каждое ощущение до такой степени, что я могла чувствовать отдельные завитки на подушечках его пальцев, касающихся моей плоти.

— Не плачь,йшера, — пробормотал Смерть; его большие пальцы скользнули по моим скулам, словно стирая слезы, которые еще не пролились. — Здесь ты в безопасности.

Я с трудом сглотнула, изо всех сил пытаясь сохранить в целости стены, которые я возвела вокруг своего сердца, когда почувствовала его холодные пальцы на своей коже. Нежность в его прикосновении вызвала лавину эмоций: внутри меня бушевал водоворот, который грозил вырваться на свободу.

Я хотела верить ему, хотела цепляться за иллюзию убежища, которое он предлагал — но тьма все еще таилась на задворках моего разума, то эхо отчаяния задерживалось, как призрак моего собственного создания. Я видела, что станет со мной, если я останусь в своей камере. Я знала с уверенностью, что та, кем я была сейчас, будет потеряна из-за пыток Валена, и я не хотела этого. Я не хотела сломаться.

Я больше не могла это сдерживать. Мои губы задрожали, предавая мою решимость. Я инстинктивно подалась навстречу его рукам: боль скопилась в центре груди, словно все, что я потеряла, и все, что потеряю, давило на меня со всех сторон.

— Я больше не хочу быть потерянной, — прошептала я; слова вырвались как мольба, пронизанная отчаянием.

Единственная слеза столкнулась с моей щекой, скатываясь вниз, как комета, проносящаяся по темным небесам. Она зацепилась за его пальцы, которыми он баюкал мое лицо; ее жар смешался с холодом его кожи, создавая тревожное тепло на фоне прохладного воздуха, окружавшего нас.

Его взгляд смягчился — проблеск чего-то, что напомнило мне о полоске света перед рассветом, пробивающейся сквозь гнетущую тяжесть ночи.

— Скажи мне, как ты нашла сюда дорогу? — в его тоне не было обвинения, только мягкость, любопытство к тому, как я оказалась на коленях в его соборе. Его руки оставались по обеим сторонам моего лица: его прикосновение было и якорем, и клеймом, удерживая меня в настоящем моменте в этом невозможном царстве. Я была благодарна, что он не упомянул о моей слезе, позволив мне минуту легкомыслия там, где его не было.

Я внезапно почувствовала, что мое присутствие здесь было неожиданным — возможно, даже беспрецедентным, — чем-то, что застало это древнее существо врасплох. Это осознание было одновременно ужасающим и опьяняющим, как стоять на краю пропасти и чувствовать, как ветер приглашает меня шагнуть вперед в ничто.

Я изо всех сил пыталась обрести голос, борясь с интенсивностью его взгляда.

— Я… — слова застряли в горле: я все еще не была уверена, могу ли я говорить о своих нитях. Я чувствовала пульс нашей серебристо-белой связи, призывающей меня говорить, раскрыть то, что я узнала, однако страх сжимал меня, как железные обручи.

Его черты оставались терпеливыми за маской, но я чувствовала скрытое течение чего-то — предвкушения? Тревоги? От этого мое сердце забилось быстрее: дико и необузданно. Что в нем привлекало меня так сильно? Казалось, словно мы были двумя половинами какого-то большего целого — эхом связи, выкованной через кровь и жертву.

— Я видела… другую версию себя, — наконец призналась я: каждое слово дрожало, словно могло разрушить тишину между нами. — В кошмаре. Она была… сломлена.

Его хватка на моем лице почти незаметно усилилась; проблеск беспокойства мелькнул в этих бледных глазах.

— Я хотела утешения, — сказала я: слова выливались потоком, я отчаянно хотела отвлечь его от видения, которое все еще преследовало мой разум, не желая, чтобы оно разрушило текущий момент. — А потом я оказалась здесь, с тобой.

На мгновение его глаза впились в мои, ища правду, которую я не собиралась раскрывать. Но затем, так же быстро, он снова смягчился. Свирепая интенсивность в этих бледных глубинах дрогнула, сменившись чем-то более нежным, но все же наполненным древней тяжестью.

— Ты не станешь той сломленной женщиной, — сказал он: его голос был спокойным шепотом среди эха теней. — Ты не сломаешься.

Волна эмоций поднялась во мне от его слов — надежда смешалась с неверием. Как он мог уверять меня в чем-то столь монументальном? В своем сердце я чувствовала, как щупальца отчаяния подбираются ближе, подбираясь к самой моей сущности. Но здесь был этот бог — воплощение самой смерти, — предлагающий мне утешение, когда все улики указывали на мой неизбежный распад.

— А что, если да? — вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела передумать: обнаженная уязвимость просочилась сквозь трещины моей защищенной души. — Что, если это все, что для меня есть? Ты не видел ее, — я на мгновение зажмурилась; дрожь прошла по мне прежде, чем я смогла продолжить. Подняв на него взгляд, я прошептала: — Она… исчезла. Призрак, одетый в кожу. Я бы предпочла умереть, чем стать ею.

Взгляд Смерти слегка ожесточился, и на мгновение я подумала, что он может отвернуться — разочарованный недостатком моей веры. Но вместо этого он наклонился ближе: прохлада его дыхания призрачно коснулась моей кожи.

—Йшера, ты нечто большее, чем то, чего ты боишься. Ты сильнее, чем думаешь, и ты не сломаешься.

Я кивнула головой, мои глаза метались между его глаз, пока я пыталась удержать новые слезы от падения. Слов казалось недостаточно, чтобы выразить все, что я чувствовала. Уверенность в его голосе, то, как он верил своим словам как истине, ошеломило меня. Это заставляло меня хотеть ему верить.

Я подалась вперед, влекомая импульсом, который не могла назвать. Движение было незначительным — всего лишь на дюйм ближе к этому ужасающему богу, — но в этом царстве, где намерение, казалось, формировало саму реальность, этот крошечный сдвиг казался судьбоносным, бесповоротным. Холод, исходящий от него, усилился, окутывая меня, как дым, и я приветствовала его.

В этот момент блеск серебра на фоне темноты его фигуры привлек мое внимание. Я посмотрела вниз: мимо острого угла его челюсти под маской, вдоль элегантной колонны его горла туда, где цепи сковывали его запястья. И там, обвиваясь вокруг тяжелых звеньев, были нити — мои нити. Тонкие, как паутина, но безошибочно узнаваемые, они оплетали металл в сложные узоры, заканчиваясь у кандала, опоясывавшего его запястье.

Моя рука поднялась сама по себе: пальцы потянулись к этой неожиданной связи. Смерть не сделал попытки остановить меня, хотя я почувствовала, как напряжение сковало его фигуру: бдительная неподвижность, которая говорила о том, что он ждет, чтобы посмотреть, что я сделаю.

Медленно, обдуманно я протянула пальцы, чтобы коснуться того места, где серебряная нить встречалась с древним металлом. Нити, казалось, потянулись ко мне в ответ, обвиваясь вокруг кончиков моих пальцев в знак приветствия. Здесь было тепло, несмотря на всепроникающий холод владений Смерти. Это было тепло узнавания, принадлежности. Я осторожно дернула нить, как кто-то мог бы проверить струну инструмента.

Звук, который она издала, был не слышимым, а ощущаемым — идеальная нота, которая резонировала в моих костях, в моей крови, в моей душе. И пока она пела, произошло невозможное. Цепь, тот тусклый металл, который казался более реальным, чем что-либо еще в этом изменчивом царстве, начала растворяться. Не рваться, не расстегиваться, а просто переставать быть. Превращаясь из твердой материи в пылинки света, которые разлетались в окружающей темноте, как пыль в солнечном луче.

Я ахнула; мои глаза расширились от шока, когда я подняла взгляд, чтобы встретиться с глазами Смерти. Его глаза сузились: холодный свет внутри них вспыхнул эмоцией, которую я не могла прочесть — удивление, гнев, надежда? В этот момент неконтролируемой реакции я мельком увидела что-то под маской: мимолетное впечатление от черт, одновременно прекрасных и ужасных в своем совершенстве.

Затем мир вывернулся наизнанку.

Собор из костей и теней рухнул вокруг меня: реальность сложилась сама в себя с головокружительной скоростью. Я почувствовала, что падаю — или, возможно, лечу, — оторванная от присутствия Смерти и брошенная обратно через ту границу, которую я пересекла, чтобы добраться до него. Путешествие было одновременно мгновенным и вечным: сжатие пространства и времени, оставившее меня дезориентированной и задыхающейся.

Я врезалась обратно в свое тело с такой силой, что меня отбросило назад на мой соломенный матрас: каждая мышца сжалась, словно меня ударило молнией. Мои легкие тяжело вздымались, отчаянно нуждаясь в воздухе, который внезапно показался слишком разреженным, слишком смертным после богатства царства Смерти. Мои конечности дрожали от истощения: пробирающая до костей усталость говорила о том, что то, что я сделала, дорого мне обошлось, хотя в тот момент я не чувствовала никаких усилий.

Затем темнота поглотила меня.

Легкомыслие за решеткой

— Что ты наделала?

Я застонала: сознание возвращалось медленно. Мой разум казался обнаженным, уязвимым — словно кто-то вскрыл мой череп и перебирал мои мысли холодными, обдуманными пальцами.

Тяжелые шаги мерили камеру по соседству с моей. Каждый глухой стук эхом отдавался в каменной стене, вибрируя в моей ладони, которой я опиралась для равновесия. Семь шагов в одну сторону. Звон цепей. Семь шагов обратно. Шаги были размеренными, но торопливыми, выдавая волнение, которого я никогда раньше не слышала от Смерти.

— Мирей, — голос Смерти был резким, настойчивым. — Что ты наделала? — каждый слог был подчеркнут, его тон был гневным… яростным.

Я заставила себя сесть прямо: руки дрожали под моим весом. Камера плыла перед глазами, тусклый утренний свет, просачивающийся сквозь высокую решетку, казался слишком резким, слишком навязчивым.

— Я не понимаю, о чем ты, — солгала я, сдвигаясь так, чтобы прижаться спиной к каменной стене, облегчая часть боли.

Шаги прекратились. Последовавшая тишина была хуже его гнева.

— Не лги мне,йшера, — его голос упал до шепота, но угроза в нем заставила мою кожу покрыться мурашками. — Ты была там. В моем разуме. В моих владениях. Ни одно существо никогда не прорывало эти стены.

Значит, я была права. Это было не видение, как остальные. Это было по-настоящему.

— Я не хотела, — сказала я; полуправда горчила на языке. — Я же сказала тебе, я хотела утешения, а потом… я оказалась там.

— Это так не работает, — цепи зазвенели, когда он приблизился к стене между нами. Я представила, как он прижимается к ней: его лицо искажено подозрением и яростью. — Я был готов закрыть глаза на твою ложь до того, как ты… — он замолчал, затем звук, похожий на удар кулака о камень, сотряс стены. Я вздрогнула, удивленная его реакцией. — Есть границы, которые невозможно пересечь без намерения. Без силы. А то, что сделала ты, потребовало бы колоссальной силы.

Силы. Я не хотела признавать то, на что он намекал, но серебряные нити пульсировали на краях моего зрения, не позволяя отрицать это. Я сморгнула их, напуганная тем, насколько ясно я могла видеть их теперь, тем, как желание снова потянуться и коснуться их билось под моей кожей.

— У меня нет никакой силы, — солгала я: слова были как пепел во рту. — Я просто смертная. Пленница. И ничего больше.

Звук, вырвавшийся у него, мог бы быть смехом, если бы смех мог резать, как нож.

— Ты не можешь в это верить. Ты вошла в мои владения без приглашения. Ты видела мою истинную форму. Ты растворила одну из моих цепей, — его голос стал грубее. — Ты не «ничто», Мирей.

Я зажмурилась, прячась от его гнева. Я не знала, что сказать. Я и сама почти не понимала, что сделала.

— Почему ты так злишься на меня? — вопрос сорвался с моих губ шепотом, и я знала, что он услышит боль в моем голосе.

Звук донесся из его камеры — не совсем рык, не совсем вздох.

— Я не злюсь на тебя, — тихо сказал он. — Я был в ужасе. И сейчас в ужасе, — еще одна пауза. — Ты хрупкая, Мирей. Деликатная в тех смыслах, которых ты не можешь постичь. Будь я другим богом… не узнай я твое присутствие сразу и отреагируй так, как поступило бы большинство на моем месте… Мирей, я бы не просто отправил твою душу в пустоту. Я бы стер твое существование полностью. Никакой загробной жизни. Никаких воспоминаний. Просто… ничего.

Мои губы приоткрылись от его признания. Тот факт, что он не злился на меня, что он был в ужасе за меня… Это вырвало сдавленный звук из моего горла.

— Тебя было бы так легко задуть, — продолжил он, и теперь в его голосе слышалась почти дрожь. — Как пламя свечи на ветру. И… я не всегда могу контролировать то, что происходит, когда мои путы разорваны, Мирей. Сила, которая хлынула обратно… — он запнулся. — Одно неверное движение, капля потерянного контроля, и тебя бы не стало. Не мертвой — тебя бы просто не стало. Даже я не могу восстановить то, что было полностью стерто из существования.

Я с трудом сглотнула, пытаясь осознать масштаб того, что он говорил. Он, сам того не зная, подтверждал все, что сказал мне Вален во время моего купания, и хотя я знала, что Вален говорил правду, и я чувствовала этот потенциал уничтожения в его присутствии, до сих пор я не понимала истинной степени угрозы, исходящей от этого бога.

— Я не знала, — тихо призналась я.

— Нет, — согласился он. — И именно поэтому это было так опасно.

Я прислонилась спиной к стене, ошеломленная.

— Я в порядке, — сказала я мягким голосом, надеясь его успокоить. — Ты не причинил мне вреда.

— В этот раз, — возразил он. — Тебе повезло. В следующий раз может и не повезти.

— Следующего раза не будет, — ответила я машинально. — Я даже не знаю, как это произошло.

Молчание из его камеры сказало мне, что он мне не верит. Я не могла его винить, я бы и сама себе не поверила. Но я не могла рисковать, рассказывая ему о нитях, о силе, растущей внутри меня, которую я сама едва понимала.

— Храни свои секреты, — сказал он наконец, но в его тоне не было обвинения. Только усталое смирение. — Что бы ты ни обнаружила вчера, к какой бы силе ни прикоснулась, просто… пообещай мне, что будешь осторожнее. Со мной. С другими.

Я кивнула, хотя чувствовала себя опустошенной: тяжесть его беспокойства давила на стены моего разума, как тиски. Нити слабо пульсировали в знак подтверждения, словно призывая меня к осторожности, прислушаться к предупреждению Смерти. И все же невысказанная правда оставалась — как я могла быть осторожной, когда все в этой ситуации было таким опасным, таким нестабильным? Каждое мгновение балансировало на краю пропасти, и я была совершенно не готова к падению.

И я не могла оставаться здесь. Мне нужно было сбежать. Я видела свою судьбу, я знала, кем стану.

Я закрыла глаза, тут же увидев ее — эту оболочку моего будущего, это сломленное, высохшее существо, которым я стану, если останусь. Нет. Я не стану ею. Я не позволю Валену превратить меня в призрака, пока я еще дышу.

Мне нужно было сбежать. Как можно скорее.

Я подтянула колени к груди: края нового халата собрались вокруг бедер, пока я прослеживала взглядом свои нити — эти тонкие, мерцающие линии, разворачивающиеся от моего тела, как паутина, сплетенная каким-то божественным пауком. Моя сила. Мой секрет.

Ее голос эхом отозвался в моем разуме. Воспоминание о ней, обо мне, прикованной цепями, как забытая кукла; кожа — карта шрамов и крови, глаза — пустые. От этого у меня сжался желудок. Я все еще чувствовала, как ее плоть крошилась под моим прикосновением, растворяясь в серебряных нитях.

Я смогу это сделать. Я должна была это сделать.

Я изучила его распорядок, изучила его привычки. И я заметила, не раз, что он никогда не закрывал дверь моей камеры во время наших сеансов. Зачем ему это? Я была связана, беспомощна. Стражники заковывали меня до его прихода и забирали, когда он заканчивал. Дверь не имела значения. Отперта.

Но что, если я не буду связана?

Я глубоко вздохнула, формируя план. Одержимость Валена только усилилась с тех пор, как я перестала сжиматься от него, с тех пор, как начала отвечать желанием вместо страха. Его контроль давал сбои, когда я отвечала на его тьму своей собственной. Если бы я могла соблазнить его снять кандалы, заставить его поверить, что я хочу прикасаться к нему так же сильно, как он хочет прикасаться ко мне…

Нахлынувшее воспоминание о том, как мои вены горели изнутри от его прикосновений, заставило меня содрогнуться от запутанного узла желания и страха, но я отогнала его. Его реакция на меня была оружием, которое я использую против него, слабостью, которую я должна использовать.

Мой план стал ясен, хотя его исполнение потребует всей моей выдержки, до последней капли. Когда Вален придет — а он придет, он сказал, что навестит меня сегодня, — я не стану с ним бороться. Я не отступлю в молчаливое неповиновение и не попытаюсь сломать его желанием. Я буду податливой. Послушной. Я позволю ему думать, что он достучался до меня, что он побеждает.

А когда он ослабит бдительность, когда он отцепит меня от этих кандалов, я сделаю свой ход. Если я смогу защелкнуть один манжет вокруг его запястья, хотя бы на мгновение… От этой мысли мое сердце забилось быстрее, и от надежды, и от страха.

Я понимала риск. Если я потерплю неудачу, его возмездие будет быстрым и безжалостным. Мое будущее «я» показало мне в точности, что меня ждет, если я провалюсь. Но если мне удастся… свобода.

—Йшера, — прорычал Смерть, и я подпрыгнула, поняв, что полностью ушла в свои мысли. — Пообещай мне, что будешь осторожна.

— Я буду осторожна, — ответила я без колебаний; ложь легко сорвалась с языка. У меня не было никаких намерений быть осторожной. Я намеревалась быть безжалостной, решительной, неудержимой. К какой бы силе я ни прикоснулась в тот момент со Смертью, что бы ни позволило мне растворить его цепь и увидеть нити, соединяющие все сущее, я буду использовать ее без колебаний, если это будет означать побег из этого ада.

— Почему ты называешь меняйшера? — спросила я, намеренно меняя тему, нуждаясь в том, чтобы поговорить о чем-то другом.

С другой стороны стены донесся тихий звон цепей, за которым последовал слабый шорох движения, словно он провел рукой по волосам или усталой ладонью по лицу.

— Хм, это, — его голос изменился, стал светлее, но я слышала за ним усилие, словно он почувствовал, что мне нужна передышка от божественных предупреждений. — Боюсь, тебе не понравится мой ответ.

Мои брови поползли вверх от столь резкой перемены. Что-то в его уклонении от ответа вызвало у меня похожую реакцию: долгожданное облегчение после стольких дней боли и страха.

— Вот как? — спросила я; мой собственный тон смягчился. — Теперь мне еще больше любопытно.

— Я совершенно уверен, что тебе не понравится мой ответ, — сказал Смерть, и я уловила проблеск веселья в его голосе: сухого и дразнящего, отблеск того человека, с которым я разговаривала в наши первые дни. — Некоторые вещи лучше оставить в тайне. Особенно те, которые могут уязвить твою хрупкую смертную гордость.

Мои губы изогнулись в улыбке, несмотря ни на что; пальцы лениво вырисовывали узоры на холодном камне между нами.

— Это ужасно оскорбительно? Какой-нибудь древний термин для «смертной занозы, которая задает слишком много вопросов»?

Из его камеры донесся низкий смешок, богатый и теплый. Странно, как один звук мог растопить лед между нами.

— Ничего такого банального, — сказал он, и я услышала улыбку в его голосе. — Хотя это описание не было бы совершенно неточным.

Моя улыбка стала шире: странная и непривычная на моем лице после столь сильной боли.

— Ну же, милорд, — пробормотала я, понизив голос до знойного шепота. — Разве вы не знаете, что невежливо называть даму другим именем, а потом отказываться объяснять почему?

— Милорд? — его смех был удивленным, искренним. — Ты никогда раньше не обращалась ко мне так формально.

— Я никогда раньше не пыталась выведать у тебя секреты, — парировала я, прижав ладонь к холодному камню, разделявшему нас. — Теперь, когда я думаю об этом… Может, мне называть тебя «мой бог»?

Сдавленный звук вырвался у него — наполовину смех, наполовину застрявшее в горле дыхание.

— Осторожнее с таким тоном,йшера. Ты можешь обнаружить, что я менее невосприимчив к твоим чарам, чем тебе хотелось бы.

Я рассмеялась: тихий, искренний звук, который казался чужим в моем горле. На мгновение я почти могла забыть, где мы находимся. Почти могла представить, что мы — просто знакомые, флиртующие на каком-нибудь шикарном дворянском собрании.

На мгновение, на одно мгновение, мне захотелось притвориться. Погрузиться в видение, где мы встречаемся на пиру, или, может быть, столкнулись в пабе, куда Изольда всегда хотела меня сводить. Притвориться, что мы два нормальных человека, которые, возможно, встретились взглядами через толпу и решили, что им нужно поговорить.

— Ты предполагаешь, что я пытаюсь тебя очаровать, — выдохнула я, позволив своему голосу прозвучать с легкой издевкой. — Возможно, мне просто любопытно.

— Любопытство, — ответил Смерть: его голос был низким мурлыканьем, — это то, что приводит смертных к самым опасным краям пропасти.

Я прислонилась головой к стене; странное тепло расцвело в моей груди, несмотря на холод камня.

— Мой предвестник, — притворно ахнула я; в моем голосе зазвучала игривость, которой я не чувствовала уже несколько недель, — ты что, флиртуешь со мной?

Тихий смешок провибрировал сквозь камень.

— Должно быть, я сильно растерял сноровку, раз ты только сейчас это заметила. Я пытался флиртовать с тобой уже довольно давно.

Его признание заставило тепло разлиться по моей груди. Я провела пальцами по стене между нами, представляя, что могу почувствовать жар его кожи сквозь камень.

— Я бы подумала, что ты выше таких смертных забав, — сказала я, сохраняя легкий тон, хотя пульс участился. — Боги с их вечной перспективой и все такое.

— Вечность, — ответил он, понизив голос до того опасного регистра, от которого у меня по коже побежали мурашки, — может быть ужасно одинокой без случайного потворства удовольствию любопытного смертного.

Я сглотнула: внезапно осознав, насколько интимным стал наш разговор. Нити вокруг меня пульсировали ярче, реагируя на мое участившееся сердцебиение; серебристо-белый канат, связывающий меня со Смертью, светился с почти болезненной интенсивностью.

— Так вот кто я для тебя? Любопытная смертная?

— Ты для меня многое значишь, Мирей, — сказал Смерть: его голос внезапно лишился своей дразнящей окраски. — Любопытная смертная — это только начало.

Жар расцвел под моей кожей — тепло, которое казалось абсурдно девчоночьим, словно какая-то укрытая от мира благородная дочь упала в обморок от своей первой тайной влюбленности. Необъяснимая тоска нахлынула на меня. Я хотела, мне было нужно преодолеть физический разрыв между нами.

— Мирей, — просто мое имя, но произнесенное с такой нежностью, что я замерла на месте. — Иди сюда.

Мое сердце заикалось в груди. В прошлом он предлагал свою руку, когда я была сломлена, когда он, должно быть, сжалился надо мной. Но теперь не нужно было никого исцелять, не нужно было давать настоящего утешения. Это предложение… это было нечто иное, нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Прикосновение просто ради прикосновения.

Мое сердце колотилось о ребра, его ритм внезапно стал прерывистым. В этом жесте был смысл, значение, которое я не могла полностью уловить. Нить, соединяющая нас, казалось, тянула, подталкивая меня вперед.

Медленно я придвинулась ближе к углу, разделяющему нас. Я видела его руку сквозь мои прутья: твердую и терпеливую, эти длинные пальцы были слегка согнуты, словно уже чувствовали форму моих между ними.

— Зачем? — прошептала я; мой голос едва был слышен.

Он ответил не сразу, но я почувствовала сдвиг в его внимании: он стал более… уязвимым.

— Потому что мне нужно убедиться, что ты в порядке, — его слова были тихими, почти потерявшимися в камне. — Что я не повредил тебя, когда вытолкнул из своего разума.

Боль в груди обострилась. Я смотрела на его протянутую руку, на мозоли и вены, на шрамы, которые были картой тысячи жизней. Рука бога. Рука убийцы. Но когда она касалась меня, она ни разу не обращалась со мной как с чем-то, что нужно сломать. Только как с чем-то, что стоит держать.

Мои пальцы сдвинулись, чтобы зависнуть над его: слегка дрожа от тяжести этого выбора. Принять его прикосновение означало признать то, с чем я не была уверена, что готова столкнуться. Связь, более глубокая, чем простые обстоятельства, притяжение, которое я не могла объяснить простым инстинктом выживания.

Его пальцы согнулись один раз — жест человека, сдерживающего себя, чтобы не поддаться более глубокой потребности. Заставляя себя ждать, просто ждать, пока я преодолею расстояние между нами.

— Мирей, — сказал он снова, на этот раз мягче. Мое имя застряло на его языке, как молитва.

И что-то внутри меня сломалось. Не болезненно, а как лед, трескающийся под первым теплым дыханием весны, освобождая то, что было заморожено под ним.

Я отбросила свои колебания. Я позволила себе желать.

Я скользнула своими пальцами в его.

Контакт был подобен молнии — сырое, заряженное ощущение, которое пронеслось по всему моему телу. Его хватка сжалась вокруг моей: твердая и отчаянная, словно он боялся, что я могу исчезнуть, если он не будет держать крепко. Его большой палец медленно скользнул по моим костяшкам: благоговейно и знакомо, словно он знал меня так, как никто другой никогда не осмеливался.

— Ты целая, — пробормотал он; его голос был хриплым от чего-то более грубого, чем облегчение.

Я чувствовала легкую дрожь в его пальцах, то, как они очерчивали мои костяшки с тщательной точностью, каталогизируя каждый гребень и впадину кости, словно запоминая их. Это не было прикосновением простого знакомого. Это было прикосновение того, кто боялся потери и нашел спасение в самом простом из контактов.

— Ты думал, что я не буду целой? — спросила я; мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

Его большой палец медленно очертил круг на тыльной стороне моей ладони.

— Я просто хотел убедиться.

Мы сидели так: рука в руке сквозь каменную стену, разделявшую нас, — казалось, прошли часы, хотя, возможно, это были минуты. Наша нить гудела между нас, ее свет отбрасывал тени по моей камере.

В этой тишине что-то улеглось внутри меня. Решение, которое я сознательно не принимала до этого момента.

— Я сбегу отсюда, — тихо сказала я: слова были едва слышны.

Его рука оставалась твердой в моей, не сжимаясь и не отстраняясь.

— Я знаю.

Я повернула лицо к стене, прижимаясь лбом к прохладному камню, словно могла видеть его сквозь него.

— Я не оставлю тебя.

Теперь его пальцы сжались: почти до боли, вокруг моих.

— Мирей…

— Нет, — перебила я, удивив саму себя силой в своем голосе. — Я все решила. Я не оставлю тебя прикованным здесь цепями.

У него вырвался вздох. Не совсем смех. Не совсем вздох.

— Ты не понимаешь, что обещаешь.

Я усилила хватку: почувствовала сдерживаемую силу в его руке, древнюю мощь, гудящую прямо под его кожей.

— Может быть, и нет, — уступила я. — Но я все равно обещаю.

Тишина.

Когда он наконец заговорил, тепло ушло из его голоса, оставив на своем месте нечто более жесткое — нечто, звенящее тяжестью столетий.

— Ты забываешь, кто я, маленький олененок, — сказал он: его голос был низким и смертельно тихим. — Я же говорил тебе, я не добрый. Я не хороший. И если ты освободишь меня, я отомщу тем, кто обидел меня. Без колебаний. Без сдержанности.

Я не вздрогнула, не пошевелилась. Мне не было страшно.

— Не путай то, как я обращаюсь с тобой, с тем, как я буду обращаться с остальным миром.

Он сделал паузу.

— Не принимай меня за кого-то милосердного.

Его большой палец снова скользнул по моим костяшкам — мягко, благоговейно. Воплощенное противоречие.

И я сжала его руку крепче, зная, что буду сражаться. За себя, за Смерть, за будущее, где мы оба будем свободны.

В ожидании его

Пальцы Смерти выскользнули из моих за несколько мгновений до того, как я наконец услышала знакомый ритм шагов, эхом отдающийся в каменном коридоре.

Мои трое стражников прибыли на вечернюю работу. Я сглотнула; в горле пересохло, когда я вытерла ладонь о мягкую ткань своего халата. Эта ночь не будет похожа на другие. Сегодня все изменится. Я закрыла глаза, собирая растрепанные края своей решимости, как броню. Я планировала свой побег весь день; мое решение было окончательным — больше никаких пыток, никакого плена. Сегодня я сбегу вместе со Смертью или умру, пытаясь это сделать.

Я вышла на середину камеры, принимая позу, которую они ожидали. Руки вытянуты вперед, плечи расправлены, подбородок приподнят. Поза пленницы, усвоившей свою роль. Но под этой маской покорности мой разум лихорадочно работал: я перепроверяла углы, расстояния, моменты. Кандалы. Открытая дверь. Приближение Валена. Время должно было быть рассчитано идеально.

Решетчатая дверь отъехала в сторону со знакомым скрежетом ржавого металла. Трое стражников вошли гуськом: хорошо отрепетированный танец неволи. Старший вошел первым; ключи звенели на его поясе, его обветренное лицо было таким же бесстрастным, как и всегда. За ним последовал средний стражник — сильный и молчаливый; его глаза были твердыми и непреклонными. Младший вошел последним; его сломанный нос был знаком моего неповиновения, его взгляд был осторожным, словно он ожидал, что я снова на него брошусь.

— Добрый вечер, принцесса, — хрипло поприветствовал меня старший стражник, и я внезапно поняла, что не знаю ни одного из их имен.

— Как вас зовут? — выдохнула я: мне нужно было знать. Порыв был настолько сильным, что я прижала руку к груди. Казалось, я не смогу продолжать, пока не узнаю, кто они такие. — Как ваши имена?

Старший стражник моргнул, на мгновение опешив от моего неожиданного вопроса. Он взглянул на остальных; замешательство мелькнуло на его лице, прежде чем он снова повернулся ко мне: под его суровой внешностью проступил намек на что-то более мягкое.

— Я Эрис, — сказал он наконец: в его голосе слышалась нотка гордости.

Младший стражник переступил с ноги на ногу, поглядывая на меня со смесью опасения и любопытства.

— Финн, — пробормотал он, почти слишком тихо, чтобы расслышать.

— А я Тэвин, — голос среднего стражника был низким, твердым как камень. Его взгляд встретился с моим, открывая нечто большее, чем просто осторожность — проблеск понимания, от которого по моей спине пробежала дрожь.

Я кивнула в ответ, протягивая пустые руки в привычном жесте покорности.

Тэвин подошел к центру камеры, потянувшись к цепям, свисавшим с потолка — инструментам моих ночных мучений. Металл заскрежетал по камню, когда он опустил их на мой уровень; от этого звука у меня свело зубы. Манжеты на концах этих цепей были темными от старой крови — моей крови.

— Руки вверх, — велел Эрис, хотя я и так знала порядок.

Я подняла руки, чувствуя знакомую боль в плечах. Сколько раз меня вот так подвешивали? Сколько часов я висела: вес моего тела держался на запястьях, пока Вален исследовал пределы моей выносливости? Слишком много, чтобы сосчитать. Но больше этого не повторится.

— Не слишком туго? — тихо спросил Эрис, защелкивая кандал на моем правом запястье.

Я покачала головой, на мгновение встретившись с ним взглядом. В нем не было жестокости, только долг. Этот человек всегда делал то, что ему приказывали — не больше, не меньше. В другой жизни, при других обстоятельствах он мог бы быть добрым. Возможно, они все могли бы быть такими. Единственные добрые стражники, которые мне когда-либо встречались.

Когда Финн потянулся к моему левому запястью, я почувствовала укол чего-то похожего на сожаление. Эти люди не были моими врагами: на самом деле нет. Они были просто пешками в игре Валена, как и я. Когда я сбегу, что с ними станет? Ярости Валена потребуется выход, и они будут самыми близкими мишенями.

Последний кандал защелкнулся: знакомая тяжесть легла на мою кожу. Финн проверил его дважды: он всегда следил за тем, чтобы он был надежно закреплен, но не причинял боли. Еще одна маленькая любезность, которую я запомню.

— Все готово, — сказал он, отступая, пока Тэвин начал тянуть за цепь, натягивая мои руки туго над головой. Я поднялась на цыпочки, распределяя свой вес, чтобы облегчить нагрузку на плечи.

Эрис коротко кивнул: окончательная оценка их работы.

— Он скоро будет, — сказал он: те же слова, что он произносил каждый вечер. Предупреждение. Обратный отсчет.

Я смотрела, как они выходят: сначала Финн, затем Тэвин и, наконец, Эрис. В дверях Эрис задержался: его рука легла на железные прутья. На мгновение я подумала, что он может что-то сказать — предупреждение, возможно, или какое-то последнее напутствие. Но он лишь кивнул; его глаза удерживали мой взгляд на один удар сердца, прежде чем он оставил дверь приоткрытой, как делал это всегда.

Это самое сожаление расцвело в моей груди еще сильнее. Было так странно испытывать это чувство, но я ловила себя на том, что все равно его испытываю. Эти стражники, которые смотрели, как я прохожу через боль ночь за ночью, которые были моими спутниками в моем кошмаре, а не жизни… По крайней мере, теперь я знала их имена. Имена, которые я возьму с собой в пустоту и за ее пределы.

Звук их удаляющихся шагов эхом отдавался в коридоре, становясь все тише, пока тишина вновь не завладела подземельем. Я снова была одна, подвешенная за запястья, в ожидании прихода Валена.

Я всегда ждала прихода Валена.

Я закрыла глаза, сосредотачиваясь на своем дыхании, глубоко втягивая его в легкие. Спокойно. Мне нужно было быть спокойной. Мыслить ясно. Двигаться в точно нужный момент. У меня будет только один шанс. Один идеальный момент, чтобы перевернуть игру против Бога Крови и Завоеваний.

Серебряные нити затанцевали теперь более настойчиво, словно предчувствуя приближающееся столкновение. Багрово-серебряный канат, связывавший меня с Валеном, пульсировал лихорадочным светом, почти ослепляющим в своей интенсивности. Предупреждал ли он меня? Подгонял ли вперед? Я не могла сказать, и сейчас не было времени разгадывать его смысл.

Я почувствовала его прежде, чем услышала.

Мое сердцебиение участилось, колотясь о ребра так громко, что я боялась, как бы он не услышал его даже из коридора. Я заставила свое дыхание оставаться ровным, а выражение лица — нейтральным, когда открыла глаза.

Я выдержу. Я сбегу. Я не сломаюсь.

Эти слова стали мантрой в моем разуме по мере того, как шаги приближались.

А затем он появился: стоял снаружи моей камеры, его высокая фигура заслоняла скудный свет из коридора. Вален. Мой пленитель. Мой мучитель. Мой муж.

На нем была простая черная туника, облегавшая его широкую грудь, брюки того же оттенка и сапоги, которые почти не издавали звука, когда он шагнул ближе к решетке. Его черные волосы свободно падали на лоб, обрамляя лицо, которое не должно было быть таким красивым, учитывая жестокость, которую оно так часто выражало.

Долгое мгновение он просто стоял там, наблюдая за мной сквозь прутья. Его черные глаза, бездонные, как пустота между звездами, впитывали каждую деталь моей подвешенной фигуры: то, как мои волосы падали на плечи, тонкую ткань халата, прилипавшую к моему телу, нарочитое расслабление моих конечностей, которое противоречило напряжению, свернувшемуся внутри меня.

Я выдержала его взгляд, не дрогнув, вспоминая, когда мы в последний раз были вместе. То, как нежно он вымыл мне волосы, уязвимую историю, которой он поделился о том, как создал смертность, нежность, которая промелькнула между нами. Тот момент был настоящим. Таким же настоящим, как пытки, которые ему предшествовали, таким же настоящим, как побег, который я сейчас планировала.

Его губы изогнулись в легкой улыбке — жест, который кто-то незнающий мог бы принять за теплоту. Но теперь я знала его: знала слои расчета, скрывающиеся за каждым выражением, каждым прикосновением, каждым словом.

Медленно, обдуманно он вошел в дверь моей камеры, распахивая ее еще шире. Мое сердце екнуло. Он оставлял ее открытой. Точно так, как я и предвидела. Точно так, как мне было нужно.

Он приблизился с неторопливой грацией; каждый шаг приближал его к тому месту, где я висела. Никакого оружия в его руках сегодня, с осторожным облегчением отметила я. Ни кнута, ни клинков, ни инструментов боли, которую он так любил причинять. Только его руки, пустые и открытые по бокам. Те самые руки, которые и причиняли мне боль, и доставляли удовольствие, которые рвали мою плоть, а затем смывали кровь с удивительной нежностью.

Он остановился прямо передо мной: достаточно близко, чтобы я могла почувствовать неестественный жар, исходящий от его кожи, почувствовать странный металлический запах, который всегда цеплялся за него — запах божественности, крови, силы за пределами понимания смертных.

Я откинула голову назад, чтобы удержать его взгляд; дыхание перехватило, несмотря на мою решимость оставаться невозмутимой. Так близко я могла видеть слабый багрянец, который клубился в его глазах, как дым за черным стеклом. Глаза бога. Наблюдающие за мной. Оценивающие меня. Желающие меня так, как я все еще не до конца понимала.

Багрово-серебряная нить между нами натянулась, вибрируя от напряжения. Одна последняя ночь. Одно последнее противостояние. А затем свобода — или смерть. В любом случае мое будущее «я», висящее сломленным и пустым в этих самых цепях, перестанет существовать.

Я не стану ею. Я обещала.

Разрушение

Мы оставались запертыми в молчании: пространство между нами было заряжено невысказанными истинами и тщательно продуманной ложью.

Каменные стены моей камеры, казалось, придвинулись ближе, словно даже они хотели стать свидетелями того, что развернется между плененной принцессой и богом, который заявил на нее права. Я чувствовала тяжесть собственного дыхания в легких; каждый выдох был обратным отсчетом до того момента, когда я либо отвоюю свою свободу, либо потеряю все. Вален изучал меня этими бездонными глазами, ища то, что я не могла назвать — возможно, трещину в моей решимости, намек на неповиновение, которого он привык от меня ожидать. Но сегодня я предлагала ему только неподвижность, холст, на котором он мог бы нарисовать свои собственные желания.

Его голова слегка наклонилась: жест настолько неуловимый, что его можно было и не заметить. Любопытство. Возможно, подозрение. Я не встречала его молчанием со времен пира. С тех пор, как я попробовала его кровь, были гнев, неповиновение, страх, откровенное желание. Но не это тихое принятие.

Я наблюдала за тем, как в его глазах идет расчет: легкий прищур, проблеск чего-то, что могло быть неуверенностью.

Он поднял руку с нарочитой медлительностью, давая мне время вздрогнуть, показать страх. Я этого не сделала. Я оставалась неподвижной, вися на своих цепях, наблюдая за ним с той же осторожной нейтральностью, которую он так часто демонстрировал мне. Его пальцы задержались возле моего лица на один удар сердца, на два, прежде чем коснуться моей щеки.

Прикосновение было невероятно нежным: едва уловимый шепот кожи о кожу. Его большой палец очертил изгиб моей скулы с нежностью, которая противоречила силе, таившейся в этих руках. Его противоречивость никогда не переставала выбивать меня из колеи, даже сейчас, когда я думала, что каталогизировала все его оружие.

— Никаких язвительных замечаний для меня сегодня? — спросил Вален: его голос был низким и богатым, как мед с примесью яда. Его большой палец продолжил нежное исследование моего лица, скользнув вниз, чтобы очертить линию челюсти. — Никаких проклятий? Никаких угроз?

Я сглотнула, почувствовав это движение под его пальцами. Тепло его кожи на моей послало ток удовольствия по моему телу. Я ненавидела то, что все еще реагирую на него, даже сейчас, даже зная, что я собираюсь сделать.

Медленно, обдуманно я покачала головой. Молчаливый ответ на его вопрос, который не требовал лжи. Нет, у меня не было язвительных замечаний. Не сегодня. Сегодня время для действий, а не слов.

Что-то мелькнуло в его глазах — вспышка удивления, возможно, разочарования. Я знала, что ему нравились наши словесные перепалки: наша форма прелюдии перед болью. Но я не могла позволить себе отвлекаться. Мне нужно было оставаться сосредоточенной.

— Надеюсь, наша последняя встреча не сделала тебя мягкой, — пробормотал он; его пальцы скользнули вниз к моему горлу, легко покоясь на пульсе. Мог ли он чувствовать, как он бьется под его прикосновением? Мог ли он почувствовать, как колотится мое сердце, не от страха, а от предвкушения? — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты потеряла свой огонь.

— Никогда, — прошептала я; слово сорвалось с моих губ, как обещание. Это не было ложью. Я никогда не буду мягкой, никогда не буду сломлена, никогда не стану той пустой вещью, которую я видела в своем видении. Но ему не нужно было знать всю правду об этой клятве. — Я уже говорила тебе однажды: ты не найдешь со мной покоя.

Улыбка изогнула его рот: маленькая и скрытная, словно мы разделяли какую-то личную шутку.

— Так и было, — сказал он, и в этих словах была теплота, от которой что-то болезненно сжалось в моей груди. Как он мог звучать почти ласково на одном вдохе и быть способным разорвать меня на части на следующем? Как те самые губы, которые приказывали мне идти к ноге, как собаке, теперь могли говорить со мной с чем-то похожим на нежность?

Его рука переместилась, чтобы обхватить мое лицо; пальцы запутались в волосах на затылке. Это не была угрожающая хватка — я могла бы отстраниться, если бы позволили цепи. Вместо этого она казалась собственнической, интимной: прикосновение любовника, а не мучителя. Я почти подалась ей навстречу.

— Ты другая сегодня, — заметил он, изучая меня с интенсивностью, от которой по коже побежали мурашки. — Более тихая. Наблюдательная, — его большой палец скользнул по моей скуле — легкая, как перышко, ласка, пославшая по мне спирали жара. — О чем ты думаешь за этими серебряными глазами, принцесса?

Я тщательно обдумала свой ответ, понимая, что один неверный шаг может все разрушить.

— Я думаю, — сказала я голосом, едва превышающим шепот, — что ты сегодня тоже другой.

Он приподнял бровь: веселье заиграло на его лице.

— Разве?

— Ты еще не причинил мне боли, — слова были простыми, правдивыми. Улыбка Валена стала чуть шире — ухмылка хищника, которая должна была меня напугать, но вместо этого послала предательскую дрожь вниз по моему позвоночнику.

— Ночь еще молода, — сказал он, но в его тоне не было настоящей угрозы. Его взгляд опустился к моим губам, задержавшись там с недвусмысленным намерением. — Но я не уверен, что хочу причинять тебе боль сегодня.

У меня перехватило дыхание.

Он хотел меня поцеловать.

Я должна была испытывать отвращение. Должна была отвернуться, должна была плюнуть ему в лицо. Но женщина, которой я была, принцесса, которая отшатнулась бы от прикосновения Кровавого Короля, исчезла, уступив место кому-то более жесткому, более прагматичному. Кому-то, кто распознает и использует любое оружие в своем распоряжении, чтобы обеспечить себе свободу.

И если этим оружием было желание — его ко мне, мое к нему, — да будет так.

Я приподнялась на цыпочки, ослабляя напряжение в запястьях и приближая свое лицо к его. Цепи надо мной тихо зазвенели от этого движения — металлический контрапункт к быстрому биению моего сердца. Я приподняла подбородок, предлагая ему лучший доступ к моим губам, — безмолвное приглашение, от которого его глаза потемнели от потребности.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя прозвучало как вопрос и как ласка. Его руки обрамили мое лицо, держа меня так, словно я была чем-то хрупким, чем-то, что могло разбиться в его хватке.

Абсурдность происходящего едва не заставила меня рассмеяться. После всего, что он со мной сделал, после каждого пореза, удара плетью и синяка, теперь он обращается со мной как со стеклом? Но смех замер у меня в горле, когда он наклонился; его дыхание смешалось с моим, наши губы оказались на расстоянии шепота.

Он помедлил; его глаза искали в моих какой-то обман, какую-то ловушку. Но я знала, что он ничего не найдет. Не потому, что я запрятала это слишком глубоко даже для бога, а потому, что какая-то глубокая, предательская часть меня тоже хотела, чтобы он меня поцеловал.

Затем он сократил расстояние между нами.

Его губы коснулись моих так мягко, что это едва ли можно было назвать поцелуем. Призрак контакта, намек на близость, а не ее осуществление. Его сдержанность удивила меня, привыкшую к его требовательному голоду. Эта осторожная нежность была почти более разрушительной, чем его обычная сила.

Я поймала себя на том, что ищу этого контакта, подаваясь к теплу его рта, когда он начал отстраняться. Это действие не было расчетливым — это был чистый инстинкт, реакция на неожиданную мягкость, которую он предлагал. Мое тело предало мой разум, ища больше этой редкой мягкости от бога, который проявил ко мне столько жестокости.

Вален издал тихий звук в горле: что-то среднее между стоном и вздохом, прежде чем прижаться губами к моим более твердо. Все еще нежно, все еще контролируемо, но со скрытым жаром, который искрил по моим нервам. Его пальцы зарылись в мои волосы, большие пальцы вычерчивали на нежной коже за ушами маленькие, сводящие с ума круги.

Я не должна этого хотеть. Не должна таять от его прикосновений, не должна позволять глазам трепетать и закрываться, не должна чувствовать, как сжимается грудь от той нежности, которую он проявлял ко мне сейчас. Это был монстр, который вырезал мою семью, который неделями пытал меня, который чуть не убил меня в своей неконтролируемой похоти. И все же…

И все же его рот двигался по моему с благоговением, от которого у меня щемило сердце. Словно он открывал что-то новое и драгоценное, словно этот простой контакт значил что-то большее, чем просто физическое. Его губы были мягче, чем имели на то право: теплые и настойчивые, но не требовательные. У него был слабый привкус вина и чего-то более темного, металлического — вечного вкуса крови, который, казалось, был вплетен в саму его сущность.

У меня вырвался звук. Не совсем стон, не совсем скулеж, а что-то застрявшее между удовольствием и отчаянием. Это было слишком сладко, слишком осторожно, слишком много. Я никогда не хотела с ним близости. Но теперь… Теперь, когда я почувствовала, каким он мог бы быть… Это делало то, что я планировала, труднее, сложнее, отягощенным чувством вины, которого я не могла предвидеть.

Я почувствовала его улыбку на своих губах — легкий изгиб удовлетворения от того, что он вызвал у меня такую реакцию без применения силы или боли.

С внезапной, яростной тоской, поразившей меня своей интенсивностью, мне захотелось погрузиться в эту версию его, исследовать то, что могло бы существовать между нами без преград его мести.

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной глазами; его руки все еще баюкали мою голову.

Я попыталась вспомнить свою мантру.

Я выдержу. Я сбегу. Я не сломаюсь.

Я выдержу.

Я сбегу.

Я не сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я хотела еще одно мгновение со своим похитителем.

— Не останавливайся, — прошептала я, позволив нотке отчаяния окрасить мой голос. — Пожалуйста.

Его глаза слегка расширились от этой мольбы — возможно, первой, которую я предложила ему искренне со дня нашей свадьбы, без каких-либо следов жажды крови или манипуляций. Его большой палец нажал на мою нижнюю губу, слегка оттягивая ее вниз, прежде чем он снова наклонил голову.

На этот раз поцелуй был более твердым, хотя все еще сдержанным по его меркам. Его губы двигались по моим с нарочитым терпением, словно у нас было все время мира, словно он был не богом, целующим свою смертную пленницу, а просто мужчиной, наслаждающимся поцелуем желанной женщины. Его руки глубже скользнули в мои волосы, фиксируя мою голову, пока его рот уговаривал мой открыться.

Я застонала в поцелуй, выгибаясь к нему, пока кандалы впивались в мои запястья. Мне нужно было больше — больше контакта, больше облегчения от напряжения.

Словно почувствовав мой дискомфорт, его руки соскользнули с моих волос, чтобы обхватить меня под бедрами. Одним плавным движением он поднял меня: сильные пальцы впились в мягкую плоть моих ног, когда он обвил их вокруг своей талии. Мое тело инстинктивно ответило: бедра сжались вокруг него, когда мой вес сместился. Давление на плечи немедленно ослабло; благословенное облегчение хлынуло по моим ноющим мышцам, когда я прижалась к нему.

Я ахнула от внезапной интимности нашего положения: мой центр был прижат прямо к твердым плоскостям его живота. Мои закованные в кандалы руки бесполезно извивались надо мной; пальцы сжимались и разжимались от отчаянной потребности прикоснуться к нему, схватить его за плечи, зарыться в его волосы. Манжеты впились в мою кожу, когда я натянулась в них; скулеж разочарования сорвался с моих губ.

Хватка Валена на моих бедрах усилилась, притягивая меня еще ближе; шок от его силы послал трепет жара по моему телу. Его рот двигался по моему с возросшей настойчивостью, поцелуй углублялся, словно мы оба пытались утолить какую-то неутолимую жажду. От этого у меня кружилась голова: я отчаянно нуждалась в каждом дюйме его тепла.

Жар между нами вспыхнул, когда одна его рука соскользнула с моего бедра, прочертив линию огня по моей коже, чтобы снова зарыться в спутанные пряди моих волос. Его пальцы переплелись с ними, повернув мою голову так, чтобы я оказалась полностью в его власти.

Тихий стон вырвался у него, когда наши языки сплелись — первобытный звук, полный безудержной тоски, который эхом разнесся по тусклой камере и разжег во мне настоящий ад.

Я сильнее прижалась к нему своим центром, ища то дразнящее трение, которое посылало спирали жара по моим венам. Мир снаружи растаял, уступив место этому — этому опьяняющему моменту.

Затем он мягко отстранился. Не настолько далеко, чтобы разорвать нашу связь, но достаточно, чтобы перевести дыхание.

— Мирей, — выдохнул он, оставаясь дразняще близко. Мое имя сорвалось с его языка, как молитва, наполненная голодом, который послал по мне искры. — Я не могу… — его дыхание прерывисто ударилось о мои губы; он хранил молчание достаточно долго, чтобы мои глаза затрепетали, открылись и встретились с его глазами.

Глаза Валена потемнели: в этих глубинах бурлили пучины эмоций, которых я никогда раньше не видела. Потребность, грусть, сожаление и тревожный страх мелькали на его лице: каждое выражение было трещиной в броне, которую он так легко носил. Мое сердце предало меня, заикаясь о стенки грудной клетки, словно притягиваемое этими эмоциями, словно это были тайны, которые стоило разгадать.

— Я не могу продолжать в том же духе, — пробормотал он; его голос был низким и напряженным. — Я больше не могу держать тебя здесь… не в подземельях, — его хватка на мне слегка усилилась, словно он боялся, что я могу ускользнуть. — Я хочу тебя… везде. В моей постели. Рядом с моим троном. Я хочу просыпаться рядом с тобой и прикасаться к тебе без мыслей о мести.

Мои губы приоткрылись; шок затмил желание, которое пульсировало во мне всего несколько секунд назад. Я моргала, глядя на него, ища на его лице признаки шутки или жестокости. Их не было. Лишь обнаженная честность смотрела на меня в ответ. Уязвимость настолько абсолютная, что у меня перехватило дыхание.

— Что ты говоришь? — слова сорвались с моих губ, пронизанные замешательством и недоверием. Было невозможно, чтобы он чувствовал это после всего. Верно? Это должно было быть минутным помешательством.

Его хватка на моем бедре усилилась, но взгляд смягчился: интенсивность в этих черных глубинах, казалось, пронзала саму мою сущность.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, Мирей. Не как пленница, не как трофей завоевания, — его голос упал ниже, резонируя во мне, как темная мелодия. — Я хочу тебя как равную мне, как женщину, которая бросает мне вызов и заставляет чувствовать то, чего я не должен чувствовать.

Его равная? Мой разум лихорадочно пытался угнаться за диким ритмом сердца. Как настоящие муж и жена? Не пленница и похититель, не жертва и мучитель, а равные? Предложение было настолько неожиданным, настолько оторванным от реальности, которую я знала последние недели, что на мгновение я не смогла сформировать связный ответ.

— Ты хочешь… — я пыталась сформулировать масштаб того, что он предлагал. — Ты прекратишь пытки? Выпустишь меня из этого подземелья?

— Да, — выдохнул он; его большой палец очертил мою челюсть. — Я дам тебе покои в моем дворце. Прекрасные одежды. Свободу передвижения, со стражей для твоей защиты, разумеется, — маленькая улыбка коснулась его губ. — Я буду ухаживать за тобой должным образом, как подобает принцессе. Королеве. Покажу тебе, что я могу быть кем-то большим, чем монстр, которого ты знала. Ты будешь моей, а я — твоим.

Я едва не заскулила. Это предложение было всем, о чем я могла только мечтать — свобода от боли, восстановление хотя бы подобия достоинства, жизнь над землей с солнечным светом и свежим воздухом. Это был путь из моих нынешних страданий, который не требовал отчаянных авантюр, никаких рискованных попыток побега.

А еще это была, как я знала с уверенностью до мозга костей, ложь. Не преднамеренный обман со стороны Валена — я верила, что в этот момент он говорит искренне. Но я видела свое будущее. Я коснулась багрово-серебряной нити, связывавшей нас, и стала свидетельницей того, в какую пустую оболочку я превращусь, если останусь во власти Валена. Это видение показало мне не лелеемую жену, а сломанную игрушку, забытую в подземельях, использованную до тех пор, пока от той женщины, которой я была, не останется ничего.

Я крепко зажмурилась, не в силах выдержать его взгляд, обдумывая развилку на моем пути. Справа от меня багрово-серебряная нить пульсировала сильнее, чем когда-либо: ее свет почти ослеплял своей интенсивностью. Она дергала за что-то глубоко внутри меня: тоска по связи, по концу одиночества, по любви, в которой мне отказывали всю мою жизнь. Та самая тоска, которая изначально побудила Валена создать человечество.

Слева от меня… слева была свобода.

Я выдержу. Я сбегу. Я не сломаюсь.

Я подняла на него глаза, позволив ему увидеть расчетливую уязвимость, осторожную надежду.

— Ты правда остановишься? — спросила я; мой голос был тихим, неуверенным. — Больше никакой боли? Никаких цепей? Больше никакой… мести?

Его улыбка была искренней — вспышка настоящего тепла, которая превратила его лицо из пугающе прекрасного в почти по-мальчишески красивое. От этой улыбки у меня перехватило дыхание. Она заставила меня задуматься, на одно безумное мгновение, что могло бы быть, если бы мы встретились при других обстоятельствах. Если бы он не был мстительным богом, если бы я не была дочерью своего отца.

— Клянусь, — сказал он, и я услышала правду в его голосе. Он верил в то, что говорил. Он хотел попытаться.

И в этот момент — всего на один этот момент — я позволила себе почувствовать всю тяжесть того, что могло бы быть. В другой жизни, в другой реальности нашли бы мы друг друга без всей этой боли между нами? Могли бы одинокий бог и нежеланная принцесса предложить друг другу хоть какое-то утешение?

Это не имело значения. Это была не наша история. Наша нить была соткана из крови и серебра, из жестокости и желания, из власти и подчинения. Теперь ее нельзя было переписать, чего бы ни желал Вален.

То, что я собиралась сделать, было почти жестоко. Почти.

Я медленно кивнула, позволив робкой улыбке коснуться моих губ.

— Мне бы этого хотелось, — прошептала я: слова слегка застряли в горле. Частичная правда. Мне бы хотелось конца боли, выхода из этого подземелья. Просто не так, как он себе это представлял.

— Могу я… — я запнулась, позволив взгляду опуститься к его губам, прежде чем снова встретиться с ним глазами. — Могу я прикоснуться к тебе? Пожалуйста?

Его глаза слегка расширились — удивление, удовольствие, осыпающиеся края контроля. Это всегда было тем, чего он хотел. Не просто моей покорности. Моего желания. Моей готовности.

— Да, — выдохнул он; слово было наполовину приказом, наполовину мольбой.

Мои ноги соскользнули с его талии, руки снова вытянулись над головой, когда мои ступни коснулись земли. Когда он убедился, что я держу равновесие, его руки переместились к кандалам на моем запястье, манипулируя механизмом с привычной легкостью. Правая манжета отпала первой, освободив мою руку из подвешенного состояния, но я не позволила ей упасть.

Я оставила ее поднятой, потирая освобожденное запястье, словно унимая боль. Простой жест. Безобидный. Ожидаемый.

Затем он потянулся ко второму. Еще один щелчок. Моя левая рука освободилась.

И когда его взгляд опустился к моему, когда улыбка расплылась по его лицу в предвкушении моего прикосновения, я схватила холодный металл и защелкнула на его запястье.

В цепях горя

На одно застывшее мгновение ничего не произошло.

Вален стоял совершенно неподвижно, выражение его лица не изменилось, словно его разум не мог осознать внезапную смену наших ролей. Затем его взгляд опустился к запястью, к кандалу, который теперь приковывал его к цепи, свисающей с потолка моей камеры.

Сначала на его лице промелькнуло замешательство — нахмуренные брови, слегка приоткрытые губы. Затем пришло понимание, за которым немедленно последовало неверие. Его глаза метнулись к моим, ища на моем лице хоть какое-то объяснение, хоть какой-то знак того, что это недоразумение или игра любовников.

Он не нашел ни того, ни другого.

Я быстро отступила, увеличивая расстояние между нами, прежде чем он успел схватить меня свободной рукой. Движение вышло неловким: ноги все еще дрожали после того, как я висела под потолком, но спешка придала мне скорости. Один шаг. Два. Три. Дверь камеры теперь была в пределах досягаемости: она оставалась приоткрытой, как ее и оставил Вален.

— Мирей? — мое имя прозвучало как вопрос: замешательство и первые проблески гнева боролись в его голосе. Он дернул кандал, проверяя его на прочность, все еще не до конца понимая, что оказался в ловушке. — Что ты делаешь?

Я не ответила. Не могла ответить. Горло перехватило, не пропуская ни единого слова, которое я могла бы произнести — ни объяснений, ни извинений, ни прощаний. Не было ничего такого, что могло бы облегчить ситуацию, ничего, что могло бы смягчить удар моего предательства. Лучше промолчать, чем предлагать пустые оправдания тому, что мы оба считали непростительным поступком.

Я выскользнула за дверь камеры; мои босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу. Лишь когда между нами оказалась решетка, я позволила себе выдохнуть, глядя на бога, который едва не сломил меня.

Шок на его лице уступал место чему-то более жесткому, более холодному. Тот Вален, которого я знала — Вхарок, Бог Крови и Завоеваний, — возвращался: минутная уязвимость выжигалась жаром предательства. Он снова дернул кандал, на этот раз сильнее: его сверхъестественная сила проверяла пределы прочности оков.

Они выдержали.

У меня вырвался всхлип; я едва не упала на колени. Я сделала это. Я сбежала из своей тюрьмы. Мой план сработал.

Я сделала это, я сделала это, я сделала это.

Дыхание участилось, пальцы сжались на прутьях решетки. Я почти не понимала, что делать и куда идти дальше.

Нет, у меня был план. Мне нужно было освободить Смерть, выбраться из подземелий, бежать из этого замка и, возможно, вообще из этого королевства.

— Мирей, — теперь в голосе Валена не было вопроса: только мое имя, ровное и опасное.

Я подалась вперед, ища рукой обнадеживающую тяжесть двери камеры. Мне нужно было закрыть ее, запереть его так же, как он запирал меня все эти долгие недели. Мои пальцы сомкнулись на холодных железных прутьях: я была готова с лязгом захлопнуть тяжелую дверь.

— Не надо, — сказал Вален; одно это слово вибрировало силой. Не мольба, а приказ: такой, который, казалось, резонировал в самих камнях подземелья.

Я помедлила; моя хватка на двери усилилась. В это мгновение тишины я увидела, как что-то промелькнуло на лице Валена — не ярость, пока еще нет, а глубокое, ужасное горе. Словно ему позволили мельком взглянуть на рай только для того, чтобы увидеть, как он рассыпается в пыль в его руках.

— Пожалуйста, — сказал он, и на этот раз это была мольба, просьба: обнаженная и до боли искренняя. — Не делай этого. Останься со мной. Пожалуйста.

Мои колени подогнулись.

Сколько раз он говорил мне, что никогда не умоляет?

Сколько раз он говорил, что я никогда от него не сбегу?

Сколько раз он обращался со мной так, словно я была для него не более чем питомцем?

А теперь он сам был в цепях. Теперь он умолял меня.

— Нет, — прошептала я.

А затем я с силой захлопнула дверь: металлические прутья столкнулись с окончательностью, которая эхом разнеслась по подземелью, как похоронный звон. Наши глаза встретились сквозь преграду — бог и смертная, муж и жена, мучитель и жертва, — связанные багрово-серебряной нитью, пульсирующей почти невыносимым светом.

Тогда я с абсолютной уверенностью поняла: если мой побег сорвется, если Вален освободится до того, как я успею скрыться, пощады больше не будет. Больше никаких нежных поцелуев или ласковых прикосновений. Только полная, безудержная ярость бога, преданного единственным существом, которому он хотел доверять.

— Маленькая обманщица, — прошептал он; слова скользнули сквозь пространство между нами. — Прекрасное, вероломное создание.

Его губы дрогнули — выражение, которое можно было бы принять за улыбку, если бы не убийственный блеск в глазах. Затем, совершенно неожиданно, из его горла вырвался смех — безумный, надломленный звук, который отскакивал от каменных стен и полз по моей коже, как насекомые. Он нарастал, превращаясь из неверия в маниакальное веселье; его плечи тряслись от этого смеха.

— Конечно, — выдавил он между приступами смеха, дергая сковывающий его кандал. — Конечно, ты бы меня предала. Как это идеально, как трагически уместно. После всего ты все равно выбрала жадность.

Я сделала еще один шаг назад от решетки, увеличивая расстояние между нами, хотя и чувствовала необъяснимое желание защититься, объяснить, что дело не в жадности, а в выживании. Я знала, что это бессмысленно. Никакие объяснения теперь не будут иметь для него значения. Никакие оправдания не смягчат рану, которую я только что нанесла. Но я не могла остановиться.

— Жадность? — слово вырвалось из меня. — Ты думаешь, дело в жадности? — ярость, негодование, а под всем этим сокрушительная печаль захлестнули меня. — Ты пытал меня. Неделями, Вален. Ты подвешивал меня на эти самые цепи и резал меня каждую ночь ради мести, которая не имела ко мне никакого отношения.

Мой голос эхом отскакивал от каменных стен; каждое слово вырывалось из горла так, словно у него были когти. Мои руки сжимали прутья решетки: костяшки побелели от напряжения.

— А теперь ты думаешь, что я могла бы быть твоей королевой? Твоей равной? Твоей женой? Что я могла бы забыть все, что ты сделал? Ты сумасшедший! — слезы жгли мне глаза, но я не позволяла им пролиться. — Мы никогда не были настоящими мужем и женой. Мы никогда не будем настоящими мужем и женой. Эта церемония была церемонией крови и смерти, а не браком.

— Мы поженились перед богами, — прорычал он, снова дергая свои путы. — Перед нашими дворами. Церемония проходила при свидетелях, клятвы были произнесены. Мы женаты, Мирей.

— Клятвы, произнесенные под дулом меча, — это вообще не клятвы, — парировала я: мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. — Я никогда не собиралась быть твоей женой, Вален. И никогда ею не стану.

В этот момент что-то промелькнуло на лице Валена — рябь под поверхностью его контролируемого фасада. На мгновение мне показалось, что я заметила в его глазах неподдельную боль, которую быстро скрыл более холодный, более знакомый гнев. Он снова дернул кандал, на этот раз сильнее, и я увидела первые признаки начинающейся трансформации: его кожа приобрела медный оттенок, а и без того внушительная фигура начала увеличиваться от божественной силы.

И тут я их увидела. Руны. Древние руны, покрывавшие кандалы, удерживавшие Валена, пульсировали и танцевали так же, как я видела в разуме Смерти. Они вспыхнули ярче по мере того, как трансформация Валена прогрессировала, заставив меня отступить назад со смесью страха и неуверенности.

Затем его трансформация прекратилась. Рык разочарования вырвался из его горла, когда его тело начало бороться с любой связывающей магией, заключенной в кандалах; звук застрял между смертной формой и божественным проявлением. Он был нечеловеческим, вибрирующим сквозь каменные стены подземелья с такой силой, что с потолка посыпалась пыль.

Я знала, он говорил, что во время правления моего отца его держали в этой же камере. Поэзия, сказал он, держать меня здесь. Но до сих пор я не понимала, насколько основательно я загнала его в ловушку. Руны, покрывавшие кандалы, покрывавшие прутья камеры, внезапно обрели смысл. Это были камеры, построенные для содержания божественных существ.

Вот почему он никогда не закрывал дверь. Потому что его было бы так легко запереть в клетке.

Мои расширившиеся глаза скользнули к камере по соседству, к камере Смерти. Я видела те же руны, вытравленные на ее железных прутьях. Что, если бы я могла распутать их так же, как распутала руну, находясь в его разуме, в его владениях? Растворит ли это прутья так же, как растворило цепь?

Звук того, как Вален дергает кандал, заставил меня резко вернуть внимание к нему. Черты его лица снова расплывались, кожа темнела до глубокого багрянца его истинной формы. Но когда Вхарок попытался вырваться наружу, руны вспыхнули с ослепительной интенсивностью. Рев вырвался из его горла, когда его форма снова стала человеческой: божественная сила была сдержана древней магией.

Он яростно дернулся в путах; его свободная рука сжалась в кулак так крепко, что я видела кровь, сочащуюся между пальцев. Он повернулся ко мне: на его лице было выражение чистой злобы.

— Когда я сбегу — а я сбегу, моя маленькая предательница, — ни в одном из миров не найдется места, где ты сможешь спрятаться от меня, — его голос изменился: теперь он был глубже, резонируя с силой его истинной природы, даже когда она была сдержана. — Ни горы, ни лес, ни море не спасут тебя от моего гнева.

Его свободная рука вцепилась в цепь, прикрепленную к стене: костяшки побелели от напряжения.

— А те, кого ты любишь? Твои драгоценные Лиза и Изольда? — жестокая улыбка изогнула его губы. — Они никогда не будут в безопасности. Я найду их, буду охотиться за ними до края света, если это то, что потребуется, чтобы вернуть тебя мне.

Лед залил мои вены в тот же миг, когда я осознала смысл его слов. Он не знал, где они. Кас сдержал свое обещание. Я только надеялась, что он будет придерживаться его и после этого.

Я отошла еще дальше: каждое движение приближало меня к камере Смерти, приближало к следующему этапу моего отчаянного плана. Но затем я остановилась, испытывая отчаянную потребность знать, было ли хоть что-то из того, что он сказал мне сегодня, настоящим.

— Это была правда? — спросила я; мой голос дрогнул от усилия говорить сквозь ком в горле. — Все, что ты сказал мне сегодня? О том, что хочешь видеть меня рядом с собой?

Ярость на его лице дала трещину, обнажив под собой нечто, что пугало еще больше своей уязвимостью. Его рот искривился от эмоции, слишком сложной, чтобы ее назвать: горе, тоска, ярость — все это сплелось вместе, как нити, связывавшие нас.

— Я бы подарил тебе мир, — сказал он, и его собственный голос звучал так, словно у него разбивалось сердце. — Все, что у меня есть. Все, чем я являюсь. Все было бы твоим.

Я поверила ему. И это было самым жестоким. В этот момент, когда его защита была сорвана предательством, я видела правду его слов, написанную на его лице. Он бы попытался стать тем, в ком я нуждалась. Он бы попытался переделать себя, похоронить монстра под маской человека. И, возможно, на какое-то время ему бы это удалось.

Но я видела свое будущее. Я знала, чем закончится наша история.

— Это бы не продлилось долго, — прошептала я, скорее самой себе, чем ему. — Ты бы вернулся к этому. К пыткам. К жестокости. В этом весь ты.

Его выражение лица посуровело: уязвимость снова отступила.

— А в этом вся ты, — парировал он, указывая на дверь камеры свободной рукой. — Предательница. Совсем как твой отец. Совсем как любой смертный, который был до тебя и который придет после, — он снова дернул кандал, но уже почти без энтузиазма.

— Разница в том, моя любовь… что теперь ты принадлежишь богу. И ты будешь принадлежать мне до скончания времен.

Апофеоз

Мое дыхание участилось; слова Валена кружились в воздухе между нами, обещание и угроза переплелись, как багрово-серебряная нить, связывавшая нас.

Я сделала глубокий вдох, беря себя в руки, прежде чем прошептала:

— Я всегда буду принадлежать только себе.

Его губы приоткрылись, словно он хотел сказать что-то еще, но у меня не было на это времени. Стражники могли появиться в любую секунду, и мне нужно было бежать.

Я отвернулась, не в силах больше его слушать. Не в силах выносить обнаженный гнев и предательство, отпечатавшиеся на его лице. Мой взгляд переместился к камере по соседству с моей бывшей тюрьмой. Прутья стояли, как часовые: темные и зловещие, но теперь я видела их такими, какими они были на самом деле — не просто железо, а решетка из древних рун и серебряных нитей, пульсирующих той же силой, которую я чувствовала во владениях Смерти.

Я знала, что должна сделать.

Вален снова дернул кандал: звук напрягающегося металла заполнил коридор подземелья. Я заставила себя проигнорировать это. Проигнорировать его. Я провела слишком много дней под его взглядом. Настало время встретиться лицом к лицу с другим богом.

Я двинулась к камере Смерти: каждый шаг был медленным, размеренным. Серебряные нити следовали за мной, обвиваясь вокруг моих лодыжек, как ласковые кошки, придавая мне сил, а затем вытягивались вперед, словно стремясь достичь тьмы за этими прутьями. Воздух становился тяжелее по мере моего приближения, заряженный древней силой, от которой по коже бежали мурашки.

— Мирей? — голос Валена был резким, встревоженным, когда он увидел, куда я направляюсь. Не к выходу из подземелья, а к богу, запертому в клетке рядом с ним. — Стой. Что бы ты ни задумала, не делай этого.

Я не остановилась.

Я дошла до прутьев камеры Смерти, игнорируя своего бывшего пленителя. Мои пальцы замерли в нескольких дюймах от металла: достаточно близко, чтобы почувствовать исходящий от железа холод. Руны были вытравлены на каждом дюйме. Замысловатые символы, старше этого королевства, возможно, старше самой памяти. Чары, удерживавшие бога в заточении десятилетиями.

— Не подходи к нему ближе, — снова сказал Вален. Его голос изменился: приказ растаял, превратившись во что-то похожее на мольбу. — Я же говорил тебе, ему нельзя доверять, несмотря на то, что он исцелял тебя в прошлом. Он уничтожит тебя. Он не способен поступить иначе.

Я повернулась ровно настолько, чтобы увидеть его краем глаза. Он стоял прямо, несмотря на кандал на запястье; отчаяние было вырезано в каждой черточке его лица.

Моя грудь тяжело вздымалась.

Я знала: этот момент изменит все. Я выбирала между двумя богами.

Оба причинили мне боль.

У обоих были свои планы на мое тело и душу.

Но только один подвешивал меня ночь за ночью.

Только один заставил меня смотреть, как он вырезает мою семью.

Мои пальцы сжались на прутьях: холодное железо впилось в кожу. Внутри все было окутано тенью, более густой, чем я когда-либо знала. Тьма не просто заполняла пространство — казалось, она поглощала его, создавая пустоту, куда не могли проникнуть ни свет, ни надежда.

Я не боялась ее. Больше нет.

Здравствуй, Мирей.

Его голос скользнул прямо в мой разум — низкий, знакомый, интимный, — полностью минуя уши.

— Привет, — прошептала я, щурясь во мраке. Медленно начали проступать очертания: грубые контуры каменных стен, солома, разбросанная по полу, а там, у дальней стены, фигура. Он сидел совершенно неподвижно, наблюдая за мной с интенсивностью, которую я скорее чувствовала, чем видела.

Значит, ты решила уйти, — усмехнулся он; в звуке не было веселья.Я не был уверен, что ты это сделаешь. Его предложение звучало… заманчиво.

Я вздрогнула. Я и забыла, как глубоко мог ранить его голос, когда он решал пустить его в ход. Мой взгляд снова опустился к рунам на прутьях; внезапно я почувствовала неуверенность в себе. Когда я наконец заговорила, мои слова были едва слышны.

— Я дала тебе обещание.

Молчание Смерти затянулось на один удар сердца дольше, чем следовало: тяжесть его взгляда давила на меня. Я чувствовала, как он оценивает меня, взвешивая каждое действие, которое я предприняла во время своего побега.

Да, — наконец согласился он: его голос стал мягче, более смиренным.Но обещания легко нарушить, когда взамен предлагают комфорт. Я бы не стал винить тебя, йшера, если бы ты выбрала этот путь. Если бы это было то, чего ты хотела.

У меня перехватило дыхание. Я могла бы принять гнев Смерти, его разочарование. Но это нежное смирение… оно высекло новый вид боли в моей груди. Он ожидал, что я предам его, ожидал, что я оставлю его, и он бы понял это.

Что случилось с этим богом, что заставило его чувствовать себя настолько недостойным?

— Он мне не нужен, — сказала я; слова прозвучали так тихо, что я не была уверена, сможет ли Смерть услышать меня из-за шума, который производил Вален в своей камере. — Мне не нужен его комфорт. Или место в его мире. Я хочу…

Я остановилась, внезапно устыдившись нужды в своем голосе, того, как он цеплялся за темноту в камере Смерти, словно жаждая передышки, которой он не заслуживал. Мое сердце выбивало свой отчаянный ритм.

Серебряные нити начали пульсировать настойчивее — десятки их сплетались между моими пальцами, освещая руны холодным, серебристым огнем. Я закрыла глаза и нашла нить Смерти — серебристо-белый канат, скрученный так туго, что он ощущался как спасательный трос сквозь пустоту. Она хотела, чтобы я говорила, чтобы закончила.

Я хочу тебя.

Слова эхом отозвались в моей голове — слишком яркие и обнаженные, чтобы произнести их вслух, но я представила, что Смерть все равно их услышал. Я почувствовала его безмолвную тоску, то, как она свернулась кольцом и согрела пространство вокруг нас.

Ты должна быть уверена, Мирей, — продолжил он; голос обвился вокруг меня, как дым.Потому что, если ты выберешь это, если ты освободишь меня, пути назад не будет. Я больше не позволю себе отпустить тебя. В тот момент, когда ты переступишь этот порог, ничто не остановит меня от того, чтобы сделать тебя своей.

— Я уверена, — прошептала я, зная, что он прекрасно меня услышит.

Тихий, раздраженный вздох эхом отозвался в моих мыслях.Так быстро соглашаешься, — пробормотал он.Хотя ты до сих пор не знаешь точно, на что соглашаешься.

Серьезность в его тоне зажгла во мне что-то резкое. Сначала Вален с его предупреждениями. Теперь Смерть со своими сомнениями. Оба думают, что знают лучше, ведут себя так, словно я просто какая-то глупая смертная девчонка, оказавшаяся между силами, превосходящими ее понимание.

Возможно, так оно и было.

Но я также была единственной, кто больше не был в цепях.

— Ты думаешь, я не знаю, чего хочу? — спросила я; мой голос зазвенел громче, сильнее. — Я дала тебе обещание. И я намерена его сдержать, мой предвестник.

Тогда ко мне обратился Вален: в его голосе слышалась паника.

— Мирей… он говорит с тобой? Почему я его не слышу? — его страх теперь был несомненным. — Прекрати — прекрати отвечать. Отойди от решетки.

Я скорее почувствовала, чем услышала ответ Смерти — волна холодной ярости, исходящая из темноты, омыла мою кожу, как зимний ветер. Температура в коридоре подземелья стремительно упала; на камне под моими ногами расцвел иней.

Эти чертовы боги.

С меня хватит.

Тем же самым движением, которое я использовала, чтобы растворить цепь Смерти, когда вошла в его разум, я дернула нить, оплетавшую прутья. Она легко поддалась, словно нить паутины: невероятно тонкая, но упругая. На один удар сердца ничего не произошло.

Затем мир выдохнул.

Громкий стон прокатился по подземелью — звук древней магии, испытывающей напряжение. Нити, соединяющие руны, вспыхнули ослепительным светом: больше не серебряным, а раскаленным добела, горящим так ярко, что мне пришлось прикрыть глаза. Сами прутья начали мерцать; их твердая форма становилась полупрозрачной, затем прозрачной, словно их разрушали на фундаментальном уровне.

На секунду я испугалась, что стражники прибегут — наверняка такой шум заставит их с грохотом пронестись по коридору. Но все мысли о них исчезли, когда прутья камеры полностью растворились на моих глазах, превратившись в пылинки света, которые осели на пол, как светящийся снег, прежде чем исчезнуть из существования.

Там, где за несколько мгновений до этого стояла непроницаемая преграда, теперь было лишь пустое пространство. Открытый дверной проем во тьму.

Я услышала, как и Вален, и Смерть резко втянули воздух — один в ужасе, другой в благоговении.

— Как…? — голос Валена сорвался: неподдельный страх просочился сквозь его обычное самообладание. — Мирей, не надо, — выдавил он; кандал залязгал, когда он рванулся вперед. — Не входи в эту камеру.

Но его предупреждение прозвучало слишком поздно.

Заслуженное

Я шагнула сквозь растворяющийся барьер; сердце колотилось так, словно готово было вырваться из груди.

Отсутствие решетки почему-то казалось неправильным. Слишком внезапным, слишком легким после недель глухой изоляции. Позади меня отчаянно возвысился голос Валена, но его слова слились в бессмысленный шум, заглушаемый гулом крови в ушах и магнетическим притяжением бога, ждущего в тени.

Я не сводила глаз со Смерти, хотя все еще не могла разглядеть его во тьме. Тени, казалось, сгущались вокруг него, словно сама тьма была плащом, который он носил. Но я чувствовала его присутствие: сильнее, чем когда-либо сквозь нашу каменную стену за все недели плена. Оно давило на мою кожу, легкие, на сами мои мысли — тяжесть, одновременно сокрушающая и опьяняющая.

С каждым моим шагом воздух становился холоднее, плотнее, заряженный энергией, от которой тонкие волоски на руках вставали дыбом. Я поймала себя на том, что с трудом дышу нормально, словно сама атмосфера сопротивлялась моему вторжению. Это место не было предназначено для живых. Это было его царство, его сила, сконцентрированная в этой маленькой каменной камере, и я добровольно входила в нее.

Я смотрела, как он медленно поднимается на ноги; его цепи звякали от движения. Звук был четким, размеренным, словно каждое звено содержало слово на каком-то забытом языке, гимн неволе и терпению. И все же я шла вперед; наша общая бело-серебряная нить пульсировала, ободряя, становясь сильнее с каждым моим шагом.

Приблизившись, я вдруг почувствовала сильную, острую робость. Этот бог слышал каждый мой крик, был свидетелем моих пыток, держал меня за руку сквозь камень, когда я была сломлена и напугана. Он взял мою боль на себя, забрал частицы моей души, видел меня на самом дне, в высшей степени уязвимости. Мы были близки так, что это выходило за рамки физической близости.

Что, если, когда наши глаза наконец встретятся, связь, которую он чувствовал, как-то ослабнет? Что, если реальность не сможет сравниться с тем, что мы построили в мыслях друг друга? Или, что еще хуже, что, если сможет — и я навсегда потеряна, навсегда изменена той силой, что связала нас вместе?

Я опустила глаза в пол, прежде чем они успели полностью привыкнуть к темноте. Лучше было не видеть. Лучше сохранить возможность, иллюзию, еще хоть немного.

Его камера была меньше моей, поняла я, подойдя ближе. Или, возможно, так только казалось, потому что его присутствие заполняло ее так полно; воздух был густым от сдерживаемой силы. Каждый мой вдох казался одновременным утоплением и перерождением: его сущность проникала в мои легкие, в мою кровь, в мое существо.

Я остановилась, когда почувствовала его жар — не неестественный огонь божественной крови Валена, а что-то более ровное, как угли, припасенные для долгой зимы. Стойкое тепло, обещающее выживание в самую темную стужу. Теперь он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его запах — сосновые иголки, раздавленные под ногами, снег на голых ветвях, свежевырытая земля и что-то еще, что-то напоминающее о ночном небе и бесконечном космосе. Ничего похожего на затхлость и тлен, которых я могла бы ожидать от пленника, которого так долго держали в темноте.

Смерть наконец пошевелился: цепи на нем заскользили, как живые существа. Его рука — та самая сильная, мозолистая рука, которая держала мою в самые темные моменты, — медленно, уверенно потянулась ко мне.

Я почувствовала ее тепло еще до того, как она коснулась меня; его жар резко контрастировал с холодом, сопровождавшим его присутствие. Его пальцы нашли мой подбородок, скользнув под него с нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

Я зажмурилась, не желая разрушать этот момент идеального напряжения, этот последний удар сердца, полный тайны, прежде чем все изменится. Я чувствовала его взгляд на своем лице: он изучал меня, пока его большой палец очерчивал линию моей челюсти — ласка легкая, как перышко, она могла бы быть галлюцинацией.

Это казалось более интимным, чем все, что я когда-либо испытывала в своей жизни.

— Посмотри на меня, — прошептал он; его голос звучал уже не в моем разуме, а в воздухе между нами: богатый, глубокий и до боли реальный. Больше не тот серьезный тон, которым он говорил со мной всего пару мгновений назад, а что-то более мягкое, обнаженное от тоски.

Я слегка покачала головой, не в знак отказа, а от переполнявших меня эмоций, чувствуя, как за закрытыми веками собираются слезы. После всего, после боли всей моей жизни, этот простой контакт сломил меня основательнее, чем все пытки Валена, равнодушие моей семьи и жестокость всех вместе взятых.

Его хватка на моем подбородке слегка усилилась, приподнимая мое лицо к его.

—Йшера, — выдохнул он. — Пожалуйста.

Это слово — «пожалуйста» — от существа, которого так боялся сам бог, пытавший меня ночь за ночью, сорвало что-то внутри меня с петель. Мои глаза медленно открылись, слезы перелились через край, прочертив горячие дорожки по щекам.

Мир сузился до его лица, нависшего над моим, наконец-то раскрытого в тусклом свете подземелья. Я сильно моргнула, заставляя зрение проясниться, отчаянно нуждаясь в том, чтобы увидеть его, запомнить каждую линию и плоскость лица, принадлежавшего голосу, который поддерживал меня в мои самые темные часы.

Тихий звук, который мог быть вздохом или всхлипом, сорвался с моих губ. Он был прекрасен так, как я никогда не видела, так, что любое другое лицо, которое я когда-либо созерцала, казалось жалкой подделкой. В нем было что-то дикое, древнее. Красота, как первый рассвет, как горы, высеченные тысячелетиями ветра и дождя, как звезды, горящие в пустоте до того, как появились люди, чтобы дать им имена. Она поразила меня не просто как привлекательность, а как истина, вписанная в саму ткань бытия, неоспоримая и абсолютная.

Я не могла отвести взгляд. Какая-то сущностная часть меня всегда знала это лицо, искала его без моего ведома.

Его глаза были цвета льда — настолько бледные, что мерцали серебристо-голубым, как ледники, нетронутые временем, как небо, натянутое до предела на краю вечности. Его зрачки были расширены, черное поглощало голубое: не с тем голодом, к которому я привыкла во взгляде Валена, а с чем-то куда более разрушительным — узнаванием. Изумлением. Тоской настолько сильной, что она граничила с болью.

Его кожа была бледной, слишком бледной из-за столь долгого пребывания в подземельях, словно лунный свет, запертый в алебастре. Тонкие серебристые шрамы вырисовывали узоры на его коже, скулах, челюсти, словно какой-то божественный художник решил, что его красота требует этих изящных украшений для завершенности.

Его нос был сильным, прямым. Скулы высоко сидели под туго натянутой кожей: не от голода, а от замысла. Его челюсть была резкой, точеной — воплощение грубой элегантности. А его волосы — боги, его волосы — падали мягкими волнами на лоб, серебристо-белые и сияющие, как жидкий звездный свет.

Одиночный глубокий шрам рассекал его левую бровь, прочерчивая бледную линию сквозь серебристо-белые волосы, прежде чем закончиться на высокой скуле. Отметина была преднамеренной, слишком чистой, чтобы быть случайной — точная рана, которая зажила, превратившись в постоянное напоминание о каком-то древнем насилии. Его глаз остался нетронутым: этот пронзительный ледяной синий смотрел на меня с непоколебимой интенсивностью.

Мой взгляд опустился к его губам. Идеально полные, очерченные с такой точностью, которая предполагала, что каждое слово, которое они формировали, было обдуманным, значимым. Я задержалась там, пойманная внезапным, непреодолимым желанием узнать, какими они будут на ощупь на моих губах.

Пока я смотрела, я увидела, как эти губы изогнулись в ухмылке, обнажив зубы — слишком белые, слишком ровные для того, кто так долго находился под землей. Это был понимающий изгиб, говорящий о том, что он мог прочесть каждую мысль, проносящуюся в моей голове, каждое желание, пульсирующее в моей крови. Выражение человека, который был свидетелем бесчисленных желаний на протяжении бесконечного времени и нашел мои особенно интересными. Затем, со сводящей с ума легкостью, его язык провел по нижней губе медленным, нарочитым движением.

У меня вырвался слышимый вздох; глаза метнулись вверх, встретившись с его. Его взгляд был игривым: в этих древних глазах плясал озорной огонек, но под ним скрывался такой сильный жар, что он почти заставил меня отступить.

Хватка Смерти на моей челюсти усилилась ровно настолько, чтобы удержать меня на месте; его большой палец лениво поглаживал мою скулу. Я почувствовала, как это отдается в позвоночнике.

— Одобряешь ли ты то, как я выгляжу,йшера? — спросил он: его голос был низким и интимным, обвиваясь вокруг меня, как тьма, следовавшая за ним. — Эта форма тебе по нраву?

Дрожь пробежала по всему моему телу от его глубокого голоса, ставшего намного богаче, когда он не фильтровался сквозь камень. Он резонировал в тех местах внутри меня, о существовании которых я и не подозревала, пробуждая что-то первобытное и голодное. Сам вопрос был наполнен смыслом, который я не могла до конца уловить — «эта форма», словно он носил ее как одежду, словно мог изменить ее по своему желанию. Но я не могла сосредоточиться на подтекстах, когда реальность передо мной подавляла всякую рациональную мысль.

Прежде чем я поняла, что делаю, я обвила руками его шею, прыгнув в его объятия с такой самоотдачей, которая удивила даже меня. Все страхи забыты, все колебания отброшены — я прижалась к нему так, словно могла каким-то образом слить наши раздельные существа в одно благодаря чистой решимости.

Смерть крякнул от неожиданности, из него вырвался тихий смешок — звук настолько неожиданно теплый, настолько искренне восхищенный, что мое сердце замерло в груди. Затем его руки сомкнулись вокруг меня, сильные и уверенные, приподняв меня так, что пальцы ног едва касались земли. Он уткнулся лицом в изгиб, где моя шея переходит в плечо, глубоко вдыхая, словно мой запах содержал какую-то истину, которую он искал.

Его руки сжались сильнее, словно я могла исчезнуть, словно то, что он держит меня, было единственным, что удерживало мир от раскола надвое. Я чувствовала, как его грудь расширяется, прижимаясь к моей с каждым вдохом — ровно, мощно, благоговейно. Я хотела больше никогда не разлучаться с его объятиями.

— Мояйшера, — пробормотал он, зарываясь глубже в мою шею; его губы коснулись точки моего пульса с нарочитой мягкостью. Моя кожа пылала там, где он прикасался, не от боли, а от удовольствия столь острого, что оно граничило с мукой. Как я вообще могла смотреть на какого-либо мужчину с желанием, пока существовал этот бог? Казалось, недостающий кусочек меня встал на место; пустота, о существовании которой я не знала, внезапно заполнилась до краев.

Его запах окутал меня, еще более сильный, чем раньше. От него кружилась голова, мутилось в разуме и слабели колени. Я вцепилась в его плечи, пальцы впились в твердые мышцы, чувствуя силу, свернувшуюся под его кожей даже после десятилетий заточения.

На периферии сознания я слышала, как Вален продолжает бороться со своими путами, его разочарованное рычание и проклятия становятся все более отчаянными. Но его голос, казалось, доносился за много миль, из совершенно другого мира. В этот момент были только Смерть и я, сплетенные в объятии, которое казалось одновременно новым и невероятно знакомым, словно мое тело помнило то, что забыл мой разум.

Я отстранилась, ровно настолько, чтобы снова взглянуть на него. Движение дорого мне обошлось — отделиться от него даже на несколько дюймов было похоже на то, как если бы я разорвала рану. Но мне нужно было снова увидеть его лицо, чтобы подтвердить, что это реально, что он реален, что я не выдумала его из своей отчаянной тоски по побегу и близости.

Его лицо… боги, его лицо было опустошением, высеченным в мраморе. Он смотрел на меня так, словно я была водой после вечности жажды, светом после бесконечной тьмы, домом после тысячелетий скитаний. Это было слишком невыносимо, слишком тяжелый груз ожиданий и нужды. И все же я не могла отвести взгляд. Не могла избежать магнетического притяжения его взгляда, безмолвного обещания, которое он в себе таил.

Медленно я ослабила хватку на Смерти, чтобы получше его разглядеть, хотя он не позволил мне отойти далеко. Его руки скользнули к моей талии, сохраняя контакт, словно полный его разрыв мог причинить ему физическую боль. Я отклонилась назад ровно настолько, чтобы увидеть всю степень его заточения, и то, что я увидела, заставило мое сердце застрять в горле. Цепи обвивали его конечности и грудь, как змеи, сходясь к одной-единственной руне над его сердцем — сложная сеть оков, говорящая о страхе, а не о простом сдерживании. Это были не простые кандалы, которые удерживали меня для развлечения Валена. Это были отчаянные попытки короля удержать то, что, как он знал, он никогда не сможет по-настоящему контролировать.

Сами цепи были не похожи ни на один из виденных мной металлов — не железо, не сталь, не серебро, а нечто более темное, сияющее тусклым блеском. На каждом звене были выгравированы крошечные руны, символы настолько древние, что они предшествовали любому известному мне языку. Они пульсировали слабым свечением, которое совпадало с ритмом моего собственного сердцебиения — синхронность, которая не казалась простым совпадением.

Я протянула руку: мои пальцы замерли над одной из цепей, пересекавшей его плечо.

— Тебе больно? — спросила я; мой голос был едва громче шепота.

Губы Смерти изогнулись в невеселой улыбке.

— Всегда, — просто сказал он. — Хотя к боли привыкаешь, если дать достаточно времени.

Мои глаза скользнули по его телу, впитывая то, что с ним сделало заточение. Его одежда была такой изодранной, такой грязной, что я удивлялась, как от него не пахнет дурно. Останки того, что когда-то могло быть прекрасной рубашкой, свисали лохмотьями с его плеч, обнажая еще больше этой бледной, покрытой шрамами кожи. Его штаны были в немногим лучшем состоянии: протертые на коленях, где он, должно быть, стоял на каменном полу бесчисленное количество раз за эти годы.

И все же, несмотря на эти лохмотья, несмотря на десятилетия в этой лишенной света камере, он излучал достоинство, превосходящее его обстоятельства. В нем не было ничего сломленного, ничего умаленного. Скорее наоборот, контраст между его божественной красотой и убогим окружением лишь подчеркивал его потусторонность, словно найти звезду, увязшую в грязи.

— Как долго ты здесь? — спросила я, хотя не была уверена, что хочу знать ответ.

Глаза Смерти не отрывались от моего лица, когда он ответил:

— С самого твоего рождения, — его рука поднялась, чтобы заправить прядь волос мне за ухо — до боли нежный жест.

Мое внимание привлекла руна на его груди. Я поняла, что это было сердце его заточения — стержень, который скреплял всю сеть цепей. А вокруг нее, проходя сквозь нее, удерживая ее на месте, были мои нити. Они светились на темном металле, создавая контрапункт присущей руне магии, словно две разные силы сошлись в вечной борьбе.

Я инстинктивно, до мозга костей знала, что произойдет, если я дерну нить, оплетающую эту руну. Все его цепи растворятся, как растворилась решетка, как растворился кандал в его владениях. Влекомая импульсом, который я не могла назвать, я подняла руку: пальцы зависли прямо над ней.

Смерть внезапно схватил меня за запястье: его пальцы твердо, но не больно сжали мою кожу. От его крепкого прикосновения по мне пробежал легкий шок — не только от самого контакта, но и от той сдержанности, которую он представлял. Это было существо огромной силы, способное сокрушить мои кости одной мыслью, и все же он держал меня с такой нежной заботой, какую можно было бы проявить к раненой птице.

Его глаза искали в моих понимания, уверенности.

— Скажи мне еще раз, что ты уверена, — пробормотал он; его хватка на моем запястье стала чуть крепче. — Мне нужно, чтобы ты была уверена. Потому что, как только я освобожусь, я не остановлюсь, Мирей. Ни в своей мести. Ни в своем голоде. Ни в своих правах на тебя, — он сделал паузу, челюсти сжались, словно следующие слова причиняли ему больше боли, чем когда-либо могла бы причинить любая цепь. — Я не смогу тебя отпустить.

Я перевела взгляд с его лица на руну на его груди, на цепи, которые сковывали его столько, сколько я жила. Затем я снова посмотрела в его глаза — те древние, ледяные голубые глаза, которые видели рождение и смерть звезд, которые были свидетелями непостижимых страданий, которые смотрели на меня с чем-то, приближающимся к одержимости.

Я не сломаюсь.

— Я выбираю это, — мягко сказала я, глядя прямо ему в глаза, позволяя ему увидеть мою решимость. Я пошевелила рукой, не отрываясь от его взгляда, и медленно протянула пальцы к центральной руне. — Я выбираю тебя.

Медленно Смерть отпустил мое запястье, позволяя мне сделать свой выбор свободно. Его глаза ни на секунду не отрывались от моих, когда мои пальцы нашли серебряную нить, вплетенную в железную руну, когда я схватила ее, когда мягко вытянула ее из металла.

Весь замок содрогнулся, когда цепи Смерти растворились; каменные стены застонали, словно под огромным давлением. Руна в центре его груди на мгновение вспыхнула ослепительно ярко, а затем рассыпалась в пыль, которая просеялась сквозь мои пальцы, как темный песок. За ней последовали цепи: звено за звеном они распадались от центра наружу, спадая с его тела каскадом металлических частиц, которые исчезали, не успев коснуться пола.

Голос Валена возвысился до воя ярости.

— Что ты наделала?! — закричал он, с новой силой дергая свои собственные путы. — Что ты наделала?!

Но я не могла ему ответить. Все, что я могла делать, — это смотреть на бога, которого только что выпустила в этот мир.

Хранить душу

Последняя цепь на груди Смерти рассыпалась в пыль между моими пальцами: мелкую, как пепел, прохладную, как ночной воздух.

Его голова откинулась назад, обнажив горло, и из него вырвался звук, не совсем человеческий — нота слишком глубокая, слишком древняя, чтобы исходить из голосовых связок смертного. Воздух вокруг нас сгустился, словно само подземелье затаило дыхание в предвкушении того, что появится теперь, когда бог был по-настоящему свободен. Я стояла как вкопанная, не в силах отступить, не желая приближаться, пойманная в гравитационное поле его освобождения.

Когда его лицо снова опустилось к моему, его улыбка превратилась из контролируемого изгиба губ, который я видела мгновение назад, во что-то дикое и голодное, растянувшееся на его лице. В этой улыбке я видела опасность и преданность, сплетенные вместе, как нити, связывавшие нас. Но именно то,какон смотрел на меня, заставило мое сердце замереть в груди.

Он смотрел на меня так, словно я своими руками повесила на небо луну и звезды, словно я была ответом на вопросы, которые он задавал тысячелетиями.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя пронеслось шепотом, который каким-то образом заполнил всю камеру, эхом отдаваясь в местах, где не было места для эха. Его руки, теперь свободные от металлического бремени, потянулись ко мне с безудержной целеустремленностью.

Он притянул меня ближе: одна рука зарылась в мои волосы, пальцы с благоговейной точностью пробирались сквозь спутанные пряди. Другая рука обвилась вокруг моей талии, прижимая меня к себе так, что между нами не осталось ни дюйма свободного пространства, пока я не почувствовала, как грохот его сердца вторит моему. Казалось, этот ритм сотрясает самые основы подземелья — ритм, более древний, чем само время.

Его губы прижались к моему виску, твердо, но нежно, и я почувствовала, как он дрожит, прижимаясь ко мне — не от слабости, а от силы, едва сдерживаемой в смертной форме. Это напомнило мне стояние на краю бури: когда чувствуешь электрический заряд в воздухе прямо перед ударом молнии, зная, что становишься свидетелем чего-то древнего и неудержимого.

Тени вокруг нас сгустились, собираясь, как любопытные дети вокруг своего хозяина. Они клубились у наших ног, поднимались по ногам, окутывая нас, как плащ, сотканный из самой тьмы. Я должна была испугаться — любой нормальный человек испугался бы, — но вместо этого я чувствовала себя странно защищенной, словно тьма была скорее стражем, чем угрозой.

— Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он мне в кожу: его голос теперь был глубже, резонируя его божественностью. Его пальцы сжались в моих волосах с настойчивостью, которая говорила о едва сдерживаемом контроле.

Я никогда не хотела покидать его объятия.

— Ты не причинишь, — прошептала я в ответ, удивленная уверенностью в собственном голосе. — Я не какая-то хрупкая вещь, которую можно сломать.

Он выдохнул — почти с весельем, но сдерживаемым усилием воли. Звук провибрировал сквозь меня, оседая в костях так, словно ему там и было место.

— Нет, — согласился он; его губы сильнее прижались к моему виску. — Безусловно, нет.

Он слегка отстранился; его руки двинулись, чтобы убрать волосы с моего лица, направляя мою голову вверх, словно он хотел изучить каждый ее дюйм. Его прикосновение было прохладным на моей раскрасневшейся коже, его пальцы очерчивали мой висок с точностью, которая предполагала, что он запоминает каждую деталь. Я завороженно смотрела, как его глаза начинают меняться: бледно-голубые радужки расширялись, светлели, пока не засияли мягким белым светом, который поглотил их целиком, от края до края.

И я поймала себя на том, что подаюсь вперед, желая, чтобы он был ближе. Желая, чтобы он опустил свои губы к моим, чтобы взял меня, сделал своей, как и обещал. Я хотела, чтобы он прижал меня к стене, провел своими большими руками по моим бокам и взял меня так, чтобы каждое воспоминание об этом подземелье было связано только с ним.

Даже когда его глаза преобразились во что-то совершенно божественное, я все еще видела, с какой нежностью он смотрел на меня, словно я была безмерно ценной, словно он ждал целые жизни, просто чтобы взглянуть на мое лицо.

Из соседней камеры донесся отчаянный приказ Валена.

— Мирей! Отойди от него! Сейчас же!

Но отступление было невозможно. Объятия Смерти стали клеткой из плоти и костей, нежной, но непреклонной. Даже если бы я захотела бежать, мое тело отказалось бы повиноваться таким командам, ошеломленное разворачивающейся передо мной божественностью.

Затем звук, похожий на треск льда, донесся из его груди, плеч, распространяясь по всей фигуре. Его кожа — это идеальное, бледное полотно шрамов — начала раскалываться; на ее поверхности появлялись тонкие, как волосок, трещины. Это были не раны, а швы, границы между тем, что было, и тем, что появлялось. Свет просачивался сквозь эти трещины: не теплое золото или мягкое серебро, а более белый, более горячий, более фундаментальный… исходный материал самого творения.

Я хотела прикрыть глаза, но обнаружила, что не могу отвести взгляд, пока его смертная маскировка продолжала разрушаться. Жар, прижимавшийся ко мне, стал почти невыносимым, звездным, а не человеческим, прожигая мою тонкую одежду и обжигая кожу под ней. Я должна была кричать от боли, должна была сопротивляться, пытаясь вырваться, но все, что я могла делать, — это завороженно наблюдать, как каждый прорыв в его человеческом фасаде открывает нечто бесконечно более древнее и ужасное.

Его пальцы, все еще прижатые к моему лицу, тоже начали меняться. Я чувствовала трансформацию… Заострение, удлинение, которое давило на мою плоть с новым, острым давлением.

Я чувствовала, как он пытается контролировать себя; его тело напряглось от усилия сдержать трансформацию, замедлить ее настолько, чтобы не уничтожить меня в процессе. Но всплеск силы, исходящей от него, был почти невыносимым, волна за волной прокатываясь сквозь меня, каждая сильнее предыдущей.

— Мояйшера, — пробормотал он; слова вибрировали из его груди в мою там, где наши тела соприкасались. — Моя прекрасная, храбрая освободительница, — когтистые пальцы Смерти очертили линию моей челюсти с ужасающей нежностью; его прикосновение оставляло за собой огненные следы. Что-то изменилось в этих глазах цвета звездного света — возможно, колебание или призрак сожаления. — Мне нужно в кое-чем признаться.

Мое сердце дрогнуло; тепло, разливавшееся по мне, остыло, как металл, опущенный в воду.

— В чем? — выдавила я; мой голос был тихим в необъятности его присутствия.

— Он уничтожит тебя, Мирей! — голос Валена прорвался сквозь мгновение, отчаянный и сорванный. — Ты не знаешь, что он такое! Он не может…

— Замолчи, бог плоти, — мой предвестник не повысил голоса, даже не взглянул в сторону Валена, однако приказ врезался в каменные стены с такой силой, что вокруг нас посыпалась пыль. — Твое время говорить прошло.

Внезапность его силы, небрежное доминирование, с которым он заставил Валена замолчать, послали по мне дрожь. Кого я освободила? За кого я сейчас цеплялась, словно он был единственной твердой вещью в мире, ставшем жидким от неопределенности? На кратчайший миг я задалась вопросом, не прав ли Вален.

А затем я поняла — мне все равно. Ничто из того, что он мог бы мне сказать, не заставило бы меня пожалеть о своем выборе. Я прощу любое признание, которое сорвется с его губ.

— Скажи мне то, что должен, мой предвестник, — выдохнула я.

Он наклонился ближе: теперь его губы были всего в нескольких дюймах от моих. Я чувствовала его жар, видела свет, пульсирующий под его кожей сложными узорами, за которыми было больно следить. Когда он заговорил, его дыхание призраком коснулось моей кожи: на удивление прохладное, учитывая ад, который, казалось, горел внутри него.

— Ты называешь меня своим предвестником, — сказал он, понизив голос до невозможно интимного, несмотря на пульсирующую в нем божественность. — Смертью.

Пауза. Тяжелая от возможностей. От страха.

— Но я нечто худшее, Мирей. Гораздо худшее.

Тени вокруг нас стали гуще, плотнее, словно отвечая на его слова. Свет, исходящий из его глаз, приобрел более холодное качество, освещая его лицо изнутри, как фонарь за покрытым инеем стеклом.

— Мое имя, — сказал он, и каждый слог резонировал силой, от которой каменные стены вокруг нас вибрировали, — Зорихаэль.

Зорихаэль. Имя эхом отозвалось в моей памяти, принеся с собой обрывки разговоров сквозь каменные стены, крупицы знаний, которые мне дали, но которые я не понимала до конца вплоть до этого момента.

— Я — Первый, — продолжил он; его голос набирал силу с каждым словом. — Начало, — его хватка на мне стала собственнической, не терпящей сопротивления, словно он боялся, что я попытаюсь сбежать. — Я Бог Богов. Хранитель Душ.

Мои глаза расширялись с каждым титулом. Не Смерть, а нечто гораздо более фундаментальное. Не конец, а начало. Творец не только жизни и смерти, но и самих существ, управлявших этими состояниями.

Я с трудом сглотнула, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

— Зорихаэль, — прошептала я, пробуя его имя на губах, словно это была молитва, призыв. Оно казалось могущественным и опасным, отдаваясь эхом в воздухе между нами — между тем, что было, и тем, что еще могло быть.

Взгляд Зорихаэля сузился: проблеск чего-то почти уязвимого прошел сквозь эти сияющие глаза, когда они впились в меня. В них таился намек на страх, но его затмевала интенсивность, от которой мурашки каскадом побежали вниз по моему позвоночнику. Мое сердце забилось быстрее в ответ, каждый удар вторил моей решимости.

Я инстинктивно потянулась вверх; мои пальцы слегка дрожали, когда они опустили его лицо ниже, к моему. Мир растворился в мягком тумане вокруг нас: тяжесть всего, что я когда-либо знала, была отброшена, как пепел на ветру.

— Тебе не нужно бояться, — прошептала я; мой голос был твердым, несмотря на бурю, бушевавшую внутри меня. — Я все равно выбираю тебя, — каждое слово срывалось с моих губ с убежденностью, которой я не ожидала, укрепляя мою решимость, словно связывая нас вместе одним лишь усилием воли.

Выражение его лица изменилось: что-то обнаженное мелькнуло за этими светящимися глазами — эмоция настолько глубокая, что у меня на глаза навернулись слезы.

Он наклонился еще ближе; пространство между нами было заряжено такой интенсивностью, что стало невозможно дышать. Все вокруг нас — подземелья, Вален, необходимость бежать — растворилось в ничто, оставив только нас двоих, застывших в этом моменте невозможной близости.

Медленно его губы коснулись моих: едва уловимый шепот контакта, и меня поглотил жар, который грозил спалить меня целиком. Это было похоже на солнце, вспыхнувшее в темном небе, на искру огня в холодном мире. Прикосновение было мимолетным, эфемерным, но в нем таилось больше обещаний, чем во всем, что когда-либо давал мне Вален, — вкус того, что могло бы быть, а не того, что было.

— И я выбираю тебя, — пробормотал Зорихаэль в мои губы: глубокий тембр его голоса резонировал во мне, как гром на горизонте, разжигая глубокую тоску, которая развернулась, как клубы дыма, извиваясь и протягиваясь к нему.

Затем внезапно его пальцы пришли в движение со скоростью, за которой я едва могла уследить. Коготь на его указательном пальце блеснул в тусклом свете, когда он разрезал ошейник на моей шее, как бумагу: кожа разошлась под его божественной силой.

Я ахнула, когда ошейник упал: мягкий стук о камень прозвучал громче любого крика. С его исчезновением воздух стал тяжелее, интимнее. Я почувствовала себя заново обнаженной, странно лишенной якоря, бесповоротно свободной. Моя рука инстинктивно поднялась к горлу; пальцы коснулись кожи, которая так долго была скрыта. Она казалась саднящей, чувствительной, словно сам воздух слизывал с нее покровы.

Тишина между нами разбилась вдребезги.

Цепи Валена зазвенели о камень: отчаянные и нестройные, металлическая симфония ярости и страха. Мир хлынул обратно, как обрушившаяся волна, а вместе с ним и правда — мы задержались слишком надолго.

— Нам нужно уходить. Стражники… — начала я, но внезапная улыбка Зорихаэля сорвала слова с моих губ.

— Стражники могут сделать меньше, чем ничего, — его голос был спокойным, уверенным. — Мы уйдем отсюда, но не через двери замка.

В его глазах блеснуло что-то похожее на веселье, но в нем больше не было ни капли тепла. Комок страха сжался в моей груди. Что-то в этой новой неподвижности, в том, как точно он теперь смотрел на меня, заставило волоски на затылке встать дыбом.

Что-то было не так.

— Мне жаль,йшера, — прошептал он. Предупреждение было нежным, почти благоговейным. — Умоляю, прости меня.

Вспышка тревоги вспыхнула в моем животе.

— Простить тебя за что? — выдохнула я; вопрос застрял в горле.

Он не ответил. Но его челюсти сжались, глаза закрылись. Выражение лица человека, собирающегося совершить непростительный грех.

Затем он прижал руку к моей груди. И, прежде чем я успела вздохнуть, прежде чем моя тревога успела перерасти в действие, я почувствовала это. Рывок. Не физический, не к моей плоти, а глубже. Крючок, впившийся в саму мою сущность.

А затем он дернул.

Боль настолько изысканная, что казалась поцелуем звезд и ножей одновременно. Она началась в той точке, где покоилась его рука, затем распространилась наружу, потекла по венам, заполняя каждый уголок моего существа агонией настолько полной, что она выходила за рамки простого физического ощущения.

Мое тело выгнулось навстречу его хватке, позвоночник изогнулся назад невозможным образом, когда от меня что-то оторвали. Не кровь, не плоть, а нечто гораздо более важное. Я чувствовала, как оно покидает меня — частичка моего «я», сама моя сущность, вытекающая через его прикосновение, как вода сквозь сложенные лодочкой пальцы.

Нет. Нет, он бы этого не сделал.

Не после всего.

Не после того, как я выбрала его.

Но я знала… он забирал остатки моей души.

Мой крик эхом разнесся по подземелью — звук такой первобытной муки, что он едва казался человеческим. Это был крик чего-то, ломающегося на самом фундаментальном уровне, нарушения личности таким образом, которого не могла достичь никакая физическая пытка. Даже Вален, со всей его жестокостью и мастерством, никогда не добирался до этой глубокой, этой важнейшей части меня.

Сквозь пелену агонии я увидела, как Зорихаэль улыбается — не жестоко, а торжествующе. Взгляд человека, возвращающего что-то драгоценное. Его свободная рука поддерживала мой затылок, не давая мне разбиться вдребезги, пока он продолжал обнажать меня.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он; его голос прорезался сквозь мои крики. — Ты всегда будешь принадлежать мне.

Когда последняя частичка души отделилась от моей груди, когда последний свет был вытянут, сквозь боль пробилось ужасное понимание. Я не сбежала. Я не отвоевала свою свободу. Я лишь променяла одну форму плена на другую, одного хозяина на другого. Ошейник Валена был заменен правом собственности Зорихаэля, видимая связь — на невидимую, которая пролегала глубже, тянулась дальше.

Вален был прав.

И когда пустота поглотила меня, когда мое сознание разлетелось, как листья в бурю, три мысли остались, ярко горя на фоне надвигающейся тьмы.

Я выдержу.

Я сбегу.

Я не сломаюсь.

А затем мир погрузился во тьму.

Эпилог

Зорихаэль

Она была невесомой в моих руках, её тело всё ещё хранило эхо последнего вздоха смертности.

Её душа отделилась от моего прикосновения всего несколько мгновений назад, мягкая и яркая, как звёздный свет, и хотя разрыв был чистым, он оставил во мне рану. Боль, которая задержалась вместе с фантомной памятью о моих цепях. Я прижал её ближе, изучая лицо, которое преследовало меня последние недели заточения, теперь расслабленное в бессознательном состоянии, эти глаза с серебряными крапинками скрыты под закрытыми веками.

Черты моей маленькой богини были безмятежны, и это было насмешкой над насилием, которое только что поглотило её. Спокойная, словно она сдалась не пустоте, а мне. Это должно было стать победой. Вместо этого я чувствовал себя так, словно из моей груди вырвали кусок. Я ненавидел видеть её такой. Она была сильной и непокорной, и я хотел видеть, как эти красивые серебряные омуты смотрят на меня в ответ, а не… это.

Я прижался лбом к её лбу, в глазах жгло.

Я больше никогда не позволю ничему и никому причинить ей боль.

Она была моей.

Двадцать шесть лет я ждал. Связанный и заставленный молчать в гнили этих подземелий, в то время как мир наверху бурлил и рушился. Двадцать шесть лет тьмы, высокомерия Элдрина, горького одиночества, нарушаемого лишь криками других пленников. Я отсчитывал каждый день по ритму шагов стражников, по далёкому звону замкового колокола, по медленному разрушению моей божественной формы под слоями смертного сдерживания.

И теперь свобода пульсировала во мне, моя истинная природа больше не была скована рунами и чарами. Божественная сила струилась под кожей, готовая вырваться наружу полностью, сбросить эту пародию на человечность, которая была мне навязана. Но я сдерживал её, не желая сокрушить её хрупкую форму всей мощью своей трансформации.

Отголоски её дыхания смешивались с тяжестью бесчисленных воспоминаний, утягивая меня назад по коридорам времени, пока я прижимал её к себе. Каждый удар сердца напоминал мне о том моменте, когда я впервые увидел её — крошечное существо, оставленное в пустоте, мерцающий огонёк, который звал меня из тьмы.

Этот крошечный, воющий осколок судьбы был отдан мне на хранение, новорождённый, чьё само существование никогда не должно было быть возможным. В тот момент, когда она появилась в О'ссавайне, завёрнутая в сумеречные тени, она вопила от голода, который я не мог утолить. Почерк Никсис, чёткий и до бешенства знакомый, сопровождал её в записке, приколотой к пелёнкам, словно обвинение.

Её имя было первым словом, которое я прочитал. Мирей. Чудо. Божественность, обретшая плоть.

Остальное было приказом, написанным на языке отчаяния:защити её, ибо она моя, и она в опасности.

Я сразу понял, что не смогу заботиться о ребёнке в своём царстве теней и эха — мне всегда не хватало средств, чтобы лелеять то, что должно было быть окружено заботой, — однако я верил, что существо, хранящее осколок потерянной любви Никсис, примет её как свою собственную.

Элдрин.

Но я просчитался. Свет Эйроса превратился во что-то тёмное и ненасытное, в голод, который пожирал всё, к чему он прикасался. И в своей смертной форме он поддался одержимости Никсис, приковав меня под замком вместо своей любви, оставив меня гнить, пока он использовал силу Вхарока, чтобы искать её. Всё это время Мирей лежала брошенной, защита была скрыта под слоями смертных страданий.

В тот момент, когда она снова оказалась в моих руках, я понял, что она предназначена быть моей. Среди смерти и разложения этого жалкого места, среди зловония ржавеющего металла и отчаяния её свет пробился сквозь тьму. Это был тлеющий уголёк, проблеск тепла, который притянул меня ближе, разжигая дикое желание защищать, которого я не испытывал… пожалуй, никогда. Сама её сущность взывала к моей с такой силой, что я едва мог дышать.

И всё же, даже когда это узнавание пульсировало во мне, я заставил себя сохранять дистанцию. Я отгонял её холодными словами и загадочными заявлениями, выстраивая стены равнодушия, когда каждый инстинкт требовал, чтобы я заявил на неё свои права. Какой смысл в тоске, когда мы оба были закованы в этом каменном чистилище? Какой жестокостью было бы установить связь, которая могла закончиться только её уничтожением?

Я убедил себя, что это было милосердием — этот отказ, эта сдержанность. Лучше пусть она ненавидит меня. Лучше быть предвестником, которого она боится, чем спутником, которого она жаждет.

Как я мог это позволить? Как я мог поддаться этим незнакомым чувствам чистого, нефильтрованного желания, когда мы оба были в клетке, оба страдали без конца и края?

Затем, ночь за ночью, Вхарок рвал её плоть, пока я слушал её крики и молчание, и стены, которые я возвёл, рухнули под тяжестью её боли. Я обнаружил, что тянусь к ней. Сначала словами, затем прикосновениями, и наконец той крошечной частью себя, которая могла пробить барьер между нами.

Я полностью отдался тому, чтобы быть её до конца нашей грустной вечности, зная, что, возможно, нас всегда будет разделять лишь камень.

А теперь она была здесь. В моих руках.

Я выдохнул её имя: слоги были как священный текст на моем языке. Мои когтистые пальцы очертили изгиб её челюсти, затем скользнули к волосам, тёмным, как у её матери. Серебряные нити теперь вплетались в пряди, мерцая в тусклом свете подземелья. Её трансформация уже началась.

Мирей могла и не простить меня. Я забрал её душу без согласия, я разрушу её представление о себе, как только она проснётся. Но мне не нужно было прощение. Только она. Только эта маленькая богиня, чьё существование каким-то образом стало осью, вокруг которой теперь вращалась моя собственная вечная жизнь.

— Мояйшера, — прошептал я. Или, может быть, я только подумал об этом. Слова обжигали одинаково.

В тюрьме рядом со мной Вхарок завыл. Звук этого воя, полный ярости и чего-то опасно близкого к отчаянию, заставил мои губы дрогнуть. Он выкрикивал её имя, словно это могло призвать её обратно, словно его голос имел хоть какую-то власть.

— Мирей! — стены вибрировали от его гнева. — Зорихаэль! Я разорву тебя на части!

Жалкое зрелище.

Я поудобнее перехватил Мирей на руках, прижимая её голову к своему плечу; её дыхание стало глубже. Пульс замедлился до почти неуловимого ритма. Не смерть, а анабиоз, который сопровождал божественную трансформацию. Её смертное тело перестраивалось вокруг её пробуждающейся божественности, клетки реструктуризировались, чтобы вместить силу, которую ни одна человеческая форма не должна была содержать.

Сколько времени это займёт? Дни? Недели? Я никогда раньше не видел пробуждения богини. Все мои сородичи появились из пустоты полностью сформированными, созданными моей волей и целью. А полубоги и полубогини, рождённые от моих сородичей, либо пробуждали свою божественность при рождении, либо жили и умирали смертной жизнью. Ни одна истинная богиня не выросла из младенца в женщину. Ни одна не жила как смертная до вознесения.

Я прижался губами к её лбу — жест нежности, который казался чуждым после целых эпох существования без подобных сентиментов. Её кожа была прохладной под моим прикосновением: жар смертности уже угасал по мере того, как божественность брала своё. Скоро она будет гореть так же, как я, холодным огнём звёзд и забытых миров.

Вспомнит ли она свою смертную жизнь? Вспомнит ли она пытки, которым подвергал её Вхарок, изоляцию своего детства, моменты связи, которые мы разделили сквозь камень и тьму? Или эти воспоминания растворятся перед восходящим солнцем её божественности?

Мысль о том, что она забудет меня — забудетнас, — послала укол чего-то пугающе похожего на страх сквозь моё древнее сердце. Я хотел, чтобы она помнила. Мне былонужно, чтобы она помнила. Не только боль и предательство, но и нежные слова, которыми мы обменивались в темноте, то, как её рука искала мою сквозь решётку, доверие, которое выросло между нами, несмотря ни на что.

Я крепче прижал её к себе, словно моя хватка могла каким-то образом привязать её воспоминания к этому царству. Словно я мог привязать её к себе не только божественной силой, но и общим опытом этих стен подземелья.

Рёв Вхарока усилился, прерываемый звуком натягивающегося металла. Кандалы, испещрённые рунами, которые удерживали его, не поддавались — я чувствовал, что древняя магия всё ещё держится крепко, — но его ярость придавала ему силу, превосходящую ту, на которую были рассчитаны эти путы. Вскоре он вырвется на свободу. Возможно, через несколько часов, а не через те дни, которые потребуются Мирей для завершения трансформации.

Неважно. К тому времени мы будем далеко отсюда, в безопасности моего царства, куда даже Вхарок, при всей его силе Бога Плоти, не сможет последовать без приглашения.

Я ещё раз посмотрел на лицо Мирей, запоминая смертные черты, которые скоро начнут меняться. Высокие скулы, унаследованные от матери. Упрямая линия челюсти, даже в бессознательном состоянии. Изящный изгиб её ресниц на коже, которая уже демонстрировала первые намёки на свечение, отмечавшее божественность.

— Скоро,йшера, — пробормотал я; ласковое слово сорвалось с моих губ, как молитва. — Скоро у тебя будет всё.

Выйдя из своей тюрьмы, я повернулся к Вхароку, баюкая Мирей на руках. Его тело напряглось в единственном кандале, кровь текла из запястья, где металл впивался в плоть, его лицо было искажено такой абсолютной яростью, что его черты превратились во что-то звериное. Подземелье дрожало у меня под ногами: его обереги, его руны, его слабая смертная структура больше не могли меня сдержать. Моя сила стабилизировалась, больше не мерцая, а протекая сквозь меня постоянным потоком; форма, в которую меня заставили заключить, теперь стояла несвязанной.

Ярость Вхарока дрогнула, когда он увидел Мирей у меня на руках; непреклонное безумие, поглотившее его, теперь сменилось чем-то более похожим на неверие. Я видел момент, когда у него перехватило дыхание. Его губы приоткрылись, резкий хрип вырвался наружу, когда пришло осознание.

— Что ты наделал? — его голос сорвался, разбив напряжение, как стекло о камень. — Она…?

Я ухмыльнулся его драматизму, сопротивляясь желанию продолжить насмехаться над ним.

— Она не мертва, — холодно ответил я; мой тон был пронизан ледяным безразличием к смятению, которое он испытывал. Мой взгляд вернулся к её безмятежному лицу; кончики пальцев скользнули по её векам в надежде, что они откроются.

— Как она может быть не мертва, Хаэль? — потребовал ответа Вхарок: его тон повысился, в нём сквозило отчаяние. — Я её не чувствую. Она ушла.

— Ушла? — недоверчиво эхом отозвался я, повернувшись к нему лицом. — Ты считал её смертной? — из меня вырвался смешок, в котором звучало неверие.

— Я не слабоумный, брат, — огрызнулся он, и гнев вернулся в его тон. — Я знал, что в бастарде Элдрина течёт божественная кровь — я пролил достаточно её, пока он искал её полубожественную мать, — он издал рык; его божественность давила на руны на сковывающих его кандалах. — Но она так и не вознеслась. Она всего лишь спящая полубогиня, практически смертная.

Я замер; мой взгляд обострился, когда я посмотрел на него. Неужели он не знал, кто она такая? Его борьба продолжалась; кровь непрерывно струилась из того места, где кандал врезался в его плоть, образуя небольшую лужу у его ног.

Он не знал. Он действительно не знал.

Ещё один резкий смешок сорвался с моих губ.

— О, Вхарок, — мой голос сочился презрением, — она не «всего лишь» что-то. Она — всё, — я сделал паузу, позволяя ему осмыслить мои слова. — Неужели ты правда не узнал её глаза? У кого ещё глаза напоминают звёзды, брат?

Неуверенность, даже ужас мелькнули на лице Вхарока. Его борьба с кандалом замедлилась, пока он изучал бессознательную форму Мирей у меня на руках; его чёрные глаза сузились, когда они проследили за серебряными нитями в её волосах, за едва уловимым свечением, начавшим исходить от её кожи, которое отмечало её как полностью божественную.

— Нет, — выдохнул он; слово было почти неразличимо. Затем громче, с нарастающим ужасом. — Нет. Она не может… Это невозможно…

— Нет? — переспросил я, наблюдая, как понимание распространяется по его лицу, словно чума. — Женщина, которую ты пытал, ломал, считал своей, — я сделал паузу, позволяя словам осесть между нами, как яд, — она будет такой же могущественной, а то и более, чем даже ты.

В ответ он оскалил зубы — скорее вызов, чем ответ. Жест был таким приземлённым, таким животным, что я не смог сдержать очередного смешка.

— Я устал от этого, — я усмехнулся, перехватывая Мирей так, чтобы её голова покоилась ближе к моей груди. — Так много дел: души, которые нужно судить, месть, которую нужно спланировать, маленькая богиня, которой нужно поклоняться, — я притворно вздохнул. — Наслаждайся этим временем в одиночестве, брат. Возможно, подумай о своём выборе, пока я убираю за тобой грязь, как и всегда.

Я подмигнул ему, прежде чем отвернуться, переключив внимание на окружающую нас структуру. Его рёв прозвучал как сырой и дикий, когда его борьба стала отчаянной, больше не подпитываемая слепой яростью, а чем-то более близким к панике.

Затем я высвободил свою силу.

Сердце подземелья померкло; раствор осыпался между древними камнями. Опорные балки застонали, когда вес, который они несли веками, внезапно стал невыносимым.

И души. О, души. Они сами шли ко мне, так же как я тянулся к ним; все до единой. Каждый стражник, который закрывал глаза на страдания Мирей. Каждый слуга, который шептал жестокие слова у неё за спиной. Каждый дворянин, который сторонился её из-за её странностей. Я чувствовал, как они рассеяны по замку над нами: крошечные огоньки сознания, которые мерцали в растущей тьме моего восприятия.

Они летели ко мне в потоке холодного огня, крича, разбиваясь, растворяясь во мне, как дыхание на ветру. Некоторые понимали, что происходит в их последние мгновения. Я чувствовал вкус их ужаса, резкий и сладкий на моём языке. Другие были задуты до того, как к ним пришло понимание; их души отделялись от смертных форм с изящной легкостью, с какой опадают лепестки с умирающего цветка.

Эрис, старый стражник, ушёл первым. Я нашёл его в трёх коридорах отсюда; он бежал на звуки разрушения с обнажённым мечом. Его душа была потрёпанной, но не запятнанной истинной злобой. Я поглотил её осторожно, позволив ему с достоинством быстро уйти. Финн, молодой, умер в растерянном ужасе; его душа раскололась, когда он пытался бежать из рушащегося дворца. Переход Тэвина был где-то между ними двумя: покорность смешалась с облегчением, словно какая-то часть его давно ждала этого конца.

Над нами начал падать сам Варет. Не только подземелье, не только замок, но и всё королевство, построенное на лжи и божественном пленении. Я чувствовал, как земля реагирует на моё пробуждение; сама почва вспоминала того, кто вылепил её из первозданного хаоса. Здания трескались и складывались. Улицы прогибались. Сам воздух, казалось, разрежался, когда реальность прогибалась под тяжестью высвобожденной божественности.

Но не Вхарок. Пока нет.

Я посмотрел на своего бывшего друга, брата, предателя и увидел, как в его глазах зарождается безудержная ненависть. Он был так уверен в своей силе, так уверен в своём завоевании. Он забыл одну фундаментальную истину.

Я был его Богом.

К сожалению, я не мог уничтожить его одной лишь мыслью, учитывая, что он родился из тех же углей, что и я. Но я мог сделать оставшуюся часть его существования невыносимо некомфортной.

Стены вокруг нас треснули, затем сложились, растворяясь в тумане, когда свет из другого царства просочился сквозь растворяющийся барьер между мирами. Серебро и тень смешались, струясь, как жидкая ночь, вокруг рушащихся камней нашей тюрьмы. Моё царство. Владения, которыми я правил с тех пор, как время ещё не имело смысла, звали меня после десятилетий разлуки.

Разлом развернулся позади меня, как крылья, которые я давно забыл, как использовать, — портал между реальностями, который рябил возможностями. Сквозь него я мог ощутить ландшафт своего царства. Мой собор из кости и тени, сводчатые потолки, тянущиеся к бесконечной тьме, трон, истекающий полночью в ожидании возвращения своего хозяина.

Глаза Вхарока расширились, когда он увидел разлом; ужас сменил ярость в его взгляде.

— Ты заберёшь её туда? В О'ссавайн?

— Разумеется. Ничто в моём царстве никогда не причинит ей вреда намеренно, — ответил я: мой голос стал ещё жёстче, я хотел, чтобы он понял, что я никогда не позволю ему или кому-либо ещё причинить ей боль. — Ничто там не посадит её в клетку, не потребует её подчинения, не попытается сделать её меньше, чем она есть.

Я почувствовал, как разлом зашевелился от моего внимания; тени извивались, как нетерпеливые змеи, костяные арки мерцали от предвкушения. Дом. После стольких лет заточения в смертном камне моё царство звало меня с голодом, который был равен моему собственному.

Замок застонал над нами: камень и дерево сдавались неизбежному обрушению. В отдалённых коридорах кричали стражники; их голоса были тонкими от ужаса, когда они становились свидетелями невозможного, а затем смолкали, когда я забирал и их души тоже. Сами основы Варета рушились; реальность искажалась вокруг эпицентра божественного пробуждения.

— Она возненавидит тебя за это, — настаивал Вхарок: его голос срывался на словах. — За то, что ты забрал её душу. За то, что превратил её в то, о чём она никогда не просила.

Проблеск сомнения, нежеланный и незнакомый, шевельнулся внутри меня. Возненавидит ли? Наполнятся ли эти глаза с серебряными крапинками, которые смотрели на меня с таким доверием, отвращением? Отшатнётся ли рука, которая искала мою сквозь тюремную решётку, от моего прикосновения?

Я отбросил сомнения в сторону. Сейчас им не было места, когда мы стояли на краю таких монументальных перемен.

У меня была в запасе вся вечность, чтобы загладить свою вину перед ней.

— Возможно, — признал я, удивив этим признанием даже самого себя. — Но она будет свободна. Свободна от тебя, свободна от этого королевства, построенного на её страданиях, свободна от ограничений смертности.

Смех Вхарока был ломким, с оттенком настоящей боли.

— И привязана к тебе вместо этого. Какая же это свобода?

Я фыркнул. Он осмелился говорить со мной оеёсвободе?

— Ты сам загнал её в мои объятия, брат, — сказал я, позволив правде стать клинком: слова резали глубже любой физической раны. — Ты выковал её для этого каждым моментом пыток, каждой каплей пролитой крови. Я позволю ей отомстить тебе, когда она проснётся, и тогда ты увидишь, как выглядит настоящая свобода на ней.

Выражение его лица исказилось; страх, ярость и нечто похожее на горе боролись на лице, всё ещё застрявшем между смертным и божественным.

— Хаэль… — начал он, но меня не интересовали его мольбы или угрозы.

Я отвернулся от него, от тюрьмы, в которой меня держали, от царства смертных, которое забыло своего создателя. Мирей слегка пошевелилась у меня на руках; её лицо повернулось к моей груди, словно даже в бессознательном состоянии она понимала, кому принадлежит.

Я шагнул в разлом, пересекая порог между мирами с Мирей, прижатой к моей груди. Ощущение было знакомым, несмотря на десятилетия отсутствия, — как переход из бурных вод в спокойные глубины, из хаоса в идеальный порядок. Воздух моего царства окутал нас обоих, прохладный и гостеприимный, наполненный запахом древней силы.

Позади нас Варет рассыпался в прах. Я чувствовал это даже тогда, когда разлом начал закрываться. Камни превращались в пыль, жизни гасли, как свечи на ветру, королевство возвращалось в ничто, из которого я когда-то его создал. И сквозь всё это, прорезая измерения с ясностью божественной ярости, за нами следовала ярость Вхарока: его крик потери и ненависти стал последним звуком из мира смертных перед тем, как разлом полностью закрылся.

И когда звёзды склонятся перед её именем, а тени научатся преклонять колени, она проснётся, чтобы заявить права на свою судьбу.