О Богах и золоте

Пролог

В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! ПЕРЕВОД СДЕЛАН НЕ В КОММЕРЧИСКИХ ЦЕЛЯХ! НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ!

в этом варианте книги НЕ добавлены картинки, сгенерированные НЕЙРОСЕТЬЮ, но есть второй вариант книги — с картинками

Книга 18+

Автор:Дженьюари Белл

Книга:О Богах и Золоте

Серия: Королевство Завоевателя (книга 2)

Перевод и редакция:ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

Карта:

Предупреждение:

Откровенные сцены секса

Насилие

Нецензурная лексика

Тяжелый депрессивный эпизод

Кровь

Детская психологическая травма

Смерть членов семьи

Смерть

Война

ПТСР

Оглавление

Аннотация:

Карта:

Предупреждение:

Пролог

Фейри правили всем континентом. Их владычество было столь же естественным, как жара солнца летом. Их сила была столь же бесконечной, как звезды на небе.

Между ними царил мир, пока они распространяли свои пальцы и хватались за землю, выманивая из нее жизнь, магию — дикую и новую.

Войны начались, как начинается большинство войн: с жажды большего.

Большей власти.

Большей магии.

Большей земли.

Все, к чему это привело, — почти полное исчезновение всей их расы.

За исключением немногих, насилие и кровопролитие между Фейри привели к их падению, и на их месте люди, смертные, начали размножаться. Брать под контроль некогда великие империи Фейри, их королевства и творения, даже использовать магию, которую они едва понимали.

Большинство оставшихся Фейри ушли под землю. Некоторые влюбились в восходящих людей, их кровные линии разбавлялись, становились спящими… пока однажды они снова не понадобятся.

Остальные же, шестеро сильнейших из Фейри, бывшие правители могучих королевств, становились все могущественнее, их магия проявлялась в новых и разных формах.

Люди назвали их богами, и шестеро сильнейших Фейри были только рады.

Однако поклонение — это магия сама по себе.

Магия более непредсказуемая, чем могли себе представить шестеро правителей Фейри, и она изменила все.

Некогда процветающая земля Хески начала приходить в упадок, поскольку пропитанная магией земля истощалась со временем. Шестеро ныне бессмертных, так называемые боги Хески, попали в мир между мирами, дрейфуя в реальности и из реальности, пока колесо времени скрипело дальше.

Равновесие магической силы, и без того нарушенное после кровавого насилия Фейри, становилось все более и более несбалансированным — одна богиня склонялась к энтропии и ржавеющим шестерням судьбы.

Судьба взывает к равновесию в ответ на хаос.

Смерть отвечает на ее мольбу.

Глава 1

КИРИ

Моя мать сидит рядом со мной, ее рыже-золотистые волосы мерцают в мягком послеполуденном свете. Пылинки сверкают в воздухе рядом с ней. Аромат дрожжевого хлеба и лаванды льнет к ее коже, когда ее пальцы скользят по моей щеке в нежном прикосновении.

— Мама, — пытаюсь сказать я, но не могу произнести слова.

Мой взгляд опускается к моей груди — мой собственный кинжал в ней, вонзенный по самую рукоять. Липкая красная кровь пропитывает мою грудь, мою рубашку, постель, в которой я лежу. Она повсюду.

Так много крови.

Моя мать смотрит на меня печальными морского цвета глазами и качает головой.

— Маленькая пташка, ты должна жить. Ты должна подняться. Ты еще не закончила. Ты должна взлететь, Кири.

Я не хочу подниматься. Я хочу остаться с матерью.

Мои пальцы обхватывают ее запястье, но не находят опоры.

Свет становится ярче, ее лицо — прозрачнее, и затем я одна, с кинжалом в сердце.

Я задыхаюсь, садясь прямо, мое сердце колотится в груди.

Мое сердце. Колотится.

В груди.

Сильный пот выступает на моем лбу, ключицах, и стон вырывается из меня, когда я смотрю на себя. Я собираюсь с духом для того же зрелища, что видела во сне, крови, рукояти.

Кинжала нет.

Глубокий, судорожный вздох сотрясает мою грудь, и осторожно я прижимаю кончики пальцев к тому месту, где была бы рана.

Где онадолжнабыть.

Ее нет.

Неверие и паника борются во мне.

Мои пальцы дрожат на свободном узле сорочки, в которую я каким-то образом одета, и я осторожно осматриваю кожу над сердцем.

Маленький звездообразный шрам — единственный признак раны. Он полностью зажил, нет рваных линий, злых струпьев или свежей розовой кожи.

Он белый и гладкий, и выглядит так, будто был здесь годами.

Он зарезал меня.

— Это было по-настоящему, — выдавливаю я, подтягивая колени к груди. Мое дыхание такое быстрое и частое, что у меня кружится голова. — Это было по-настоящему.

Моя мать у моей постели не была настоящей, хотя казалась такой же реальной, как этот момент.

Горячие слезы заменяют ее призрачное прикосновение на моих щеках.

Нет, ее здесь не было, но он был: Меч. Он взял меня в свои объятия, заставил думать, что любит меня, и пронзил мне сердце.

Кроме того, он был не Мечом — не является Мечом, никогда не был простым воином-Фейри.

Это был Хракан, бог смерти. Он взял меня как свою любовницу, а затем убил меня.

—Моя жена, — сказал он, темное обещание в этих словах.

Мой желудок скручивает, и меня выворачивает, воспоминание о том, как кинжал скользит сквозь мягкую плоть моего тела, слишком реально, слишком свежо.

Меня выворачивает снова, и выходит только желчь. Я выплевываю, очищая рот, паника достигает пика.

Мое сердце продолжает биться, мои легкие продолжают работать, и мой мозг изо всех сил пытается понять, что, черт возьми, происходит.

Как я жива?

Я вытираю тыльную сторону ладони о рот, и кольцо на моем пальце цепляется за губы.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

Корона Солы.

Кольцо, которое мы украли у Аларика, Бриллиантового Короля, в Низберне… когда? Когда это было? Две ночи назад? Больше?

Как долго я была… Мой мозг спотыкается о слове «мертва», отказываясь от него.

Я моргаю, глядя на кольцо.

Тот неприметный камень, который я помню, исчез, тусклый черный теперь переливчатый, сверкающий белый. Металл больше не потускневший,

— Оно преобразилось, благодаря ритуалу.

Я замираю.

Меч —нет, Хракан, напоминаю я себе — стоит в дверном проеме, наблюдая за мной с закрытым, почти скучающим выражением. Его серебряные волосы убраны в пучок за головой, темная щетина вдоль челюсти, лиловатые круги под глазами.

Словно он не спал несколько дней.

И все же он красив, так прекрасен, что больно смотреть.

Или, может, это просто потому, что в последний раз, когда я видела его, он вонзил кинжал в меня. Я зажмуриваюсь, но это только ухудшает ситуацию.

— Держи, — говорит он, и прохладная ткань скользит по моему лицу, рту. Я отворачиваюсь, испытывая тошноту от его прикосновения.

Воспоминание скользит по мне: пещера, полная магии, полная статуй богов, он говорит мне, что я должна быть добровольна.

Добровольна.

— Ты убил меня. — Мое сердце чувствует себя снова пронзенным, и я проглатываю желание заплакать, моя грудь разрывается на части.

Его прикосновение к моему лицу нежно, когда он вытирает мою рвоту, молча заменяя толстое одеяло другим.

Обычно мне было бы неловко, если бы кто-то убирал за мной, видел меня такой.

Это из-за него меня вырвало.

Я заставляю себя посмотреть на него, такая чертовски злая, что хочу причинить ему боль в ответ, и напуганная, что он снова причинит мне боль.

Что-то мелькает в его взгляде, исчезая в мгновение ока, его выражение не меняется. Равнодушное.

— Похоже, это не прижилось. — Он отступает, прислоняясь плечом к дверному косяку. Он такой широкий, что его плечи занимают почти все свободное пространство.

Мои руки трясутся, и я прижимаю их к груди — груди, которую он пронзил, — чтобы он не видел, как я напугана. Как мне больно.

Но я хочу, чтобы он видел мой гнев. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его ненавижу. Моя верхняя губа кривится, обнажая зубы.

— Кольцо — не единственное, что преобразилось во время ритуала, — медленно говорит он. Если он заметил мой оскал, он не подает вида, такой же бесстрастный, как всегда.

— Какой ритуал? — Мой голос срывается на слове. —Тысказал, что я должна быть добровольна.Тысказал мне, что это не сработает, если я не буду. А я не была. Я не была готова умирать. Ты воткнул мой кинжал мне в сердце.

Боль и тоска мелькают в его глазах, или, может, это просто игра света, потому что они исчезают, прежде чем я успеваю моргнуть.

— И все же эта смерть не помешала тебе болтать так же много, как всегда. — Он вскидывает темную бровь, словно бросая мне вызов.

Я никогда не ненавидела никого так сильно, как ненавижу его.

— Вот этот огонь, — говорит он низким голосом.

— Это не былодобровольно, — повторяю я, заставляя свой голос оставаться ровным. Чтобы он не разорвался пополам, как и все остальное во мне.

— Была добровольна. — Он выпрямляется, подходя обратно к кровати. — Ты была добровольна, иначе это бы не сработало. Ты сказала, что доверяешь мне, и ты сказала, что согласна.

Я хмуро смотрю на него, знакомый, желанный гнев начинает заменять ужас и панику. — Ты никогда не говорил мне, что собираешься убить меня.

Он наклоняется вперед, его взгляд мечется между моими глазами, холодный и бездонный, как Северное море.

Я сглатываю.

— Ты никогда не спрашивала, — говорит он, и это звучит грустно.

— Пошел ты, — рычу я, и вся эта боль и ужас превращаются в чистую ярость. — У тебя нет права грустить после того, как ты убил меня, мудак.

Корона Солы светится на моем пальце. Мой взгляд падает на нее, сила пульсирует внутри меня, другая. Больше, чем… раньше.

— Что ты сделал со мной? — Я сверлю его взглядом, убирая волосы за уши.

Мои уши.

Мои глаза расширяются, и я снова тру пальцами кончики ушей. Не округлые. Нет, они… длиннее — их кончики заострены.

—Чтоты сделал со мной? — снова спрашиваю я, мой голос срывается. — Что ты имел в виду, сказав, что что-то еще трансформировалось?

— Просто. Я сделал тебя своей женой. Навсегда. — Он улыбается мне, но в этой улыбке нет юмора, совсем нет.

Я хочу что-нибудь в него бросить. Я хочу бушевать. Я хочу бить его кулаками и кричать.

Я тяжело сглатываю.

— Что?

— Проклятие можно было снять только одним способом. Твое принятие своей смерти и твой брак со мной. — Его глаза вспыхивают. — Это был ритуал, это было лекарство, которое ты заставила меня поклясться тебе дать. Ты была, была и теперь всегда будешь моей суженой. Добро пожаловать в мой дом, жена. Я уверен, он будет соответствовать твоим очень низким, очень человеческим стандартам. — Он отворачивается от моей постели, и я бросаю в него единственное, что могу.

Мою правду.

— Я презираю тебя, — хриплю я. — Я буду ненавидеть тебя вечно за то, что ты лишил меня выбора.

Он не останавливается, просто направляется к двери, не взглянув на меня больше.

Сила нарастает во мне, каждый дюйм моего тела поет от нее.

— Ты трус, Хракан. Мне плевать, если ты бог смерти. Мне было бы плевать, если бы ты был богом всего. У тебя не хватило смелости сказать мне, что нужно было сделать, а теперь, когда ты это сделал, ты просто уходишь от последствий.

Слова вырываются из моего рта, из моего Серебряного Языка, их вкус полон силы — но другой, изменившейся.

Он медленно поворачивается, и я становлюсь свидетелем того самого момента, когда слова достигают его. Хракан вздрагивает, боль проходит сквозь его штормовой взгляд.

— Я принес последствия домой вместе с собой, — рычит он, сжимая кулаки по бокам. — Ты здесь, в моих землях, и ты лучше, чем была раньше. Улучшена. Ты создана заново, смертью, и все равно говоришь, что презираешь меня. Ты — все, чего я никогда не хотел, все, что я презираю, по-детски эгоистична, полна обмана и ненависти. Но ты моя, Кири, и я твой.

Мой рот открывается, мое сердце колотится о грудь, мои руки трясутся от гнева.

Я в ярости — и хуже всего то, что мне, блядь, хочется плакать.

Я не плачу. Я держу подбородок высоко.

Было бы слишком легко копнуть его собственный абсолютно древний возраст, но это только доказало бы его правоту.

Как же это невыносимо.

— Я не удостою это ответом, Хракан. — Я выплевываю его настоящее имя, и он хмурится на меня. Это такое знакомое выражение, что мое колотящееся сердце спотыкается от боли.

Я хочу закрыть глаза, вычеркнуть его из поля зрения. Я не эгоистичный ребенок.

Я

Его слова не должны ранить. Я должна быть выше боли.

Боль и гнев — единственное, что я чувствую.

Угрожающий рык эхом разносится, и мой взгляд переключается с безжалостного лика Смерти на знакомого пушистого зверя, который отталкивает его в сторону.

— Филарион, — бормочу я, и теперь слезы действительно угрожают пролиться. — Фил, о Фил, — говорю я, когда он запрыгивает на кровать, которая скрипит в знак протеста под его весом.

Пока я глажу его мягкую шерсть, отчаянно пытаясь не плакать, я замечаю свою одежду.

Окровавленная блуза исчезла, и я должна была понять это раньше, когда проверяла поблекший серебряный шрам.

— Ты одел меня? — выдавливаю я, свежая ярость и негодование вытесняют любое остаточное облегчение от присутствия Фила.

Огромный кот снова тыкается головой в мою руку, и я по привычке чешу его за бархатистыми ушами с кисточками, но мое внимание сосредоточено исключительно на мудаке передо мной.

— Ты — мояпара, — цедит он. — Мы предназначены, женаты, наши души соединены всеми возможными способами. Те же самые души, которые искали друг друга с того момента, как ты выпила из проклятой Чаши.

— Это могло бы быть романтично, — тяну я, — если бы ты не пронзил меня прямо в сердце. О, и если бы ты спросил, или подарил кольцо, или…

— Тебе просто нужно оставить за собой последнее слово, не так ли? — насмехается он, и я заставляю себя улыбнуться ему.

— Если ты хочешь, чтобы я была твоейженой, Меч…

— Это не мое имя. — Слова вырываются из него, гнев заостряет каждый слог.

Я снимаю пушинку с директ, который усердно мнет кровать своими лапами размером с тарелку.

— Тооочно. Так извините, — говорю я саркастически. — Должно быть, забыла, раз ты лгал мне обо всем с того самого момента, как я впервые увидела тебя. И ты лгал себе, полагаю, о том, как сильно ты меня хотел, раз нашел время раздеть меня⁠…

— Я бог, — гремит он, тьма клубится вокруг его мускулистых икр.

— Нуууу, — многозначительно тяну я слово. — Ты определенно ведешь себя очень по-божески в данный момент. Стоический, древний, всеведущий и все такое. — Я машу на него рукой, хлопая ресницами, часть моей ярости утихает от знакомого укола. — И для того, кто говорит, что я полна обмана, ты действительно поднял это на новый уровень. Может, я все-таки смогу у тебя поучиться, старик, — мурлычу я, цепляясь за оскорбления и сарказм, как за спасательный круг.

Он смотрит на меня, лоб нахмурен от явного раздражения.

— Это, должно быть, настоящее испытание для тебя, — продолжаю я плавно, отодвигая Филариона в сторону. Требуется несколько толчков, чтобы согнать огромного кота с себя, но я притворяюсь, что это нормально.

— Что? — Он выглядит на грани насилия. Отлично. Там, где я хочу его видеть.

Я медленно встаю, прозрачная сорочка, в которую он меня нарядил, падает до лодыжек, пышные рукава соскальзывают с плеч. Нелепо.

Его челюсть сжимается, но его глаза — его глаза следят за изгибами моего тела, и жар пронзает меня при воспоминании о его руках на моей коже, его губах на моей плоти.

— Взять такую ужасную, как я, в жены. Человека. Присягнувшую Соле. — Я приближаюсь, роскошная материя шелестит вокруг моих бедер.

Белые зубы сверкают, когда он кусает губу, мышца на виске подергивается.

Я останавливаюсь в волоске от него. Мое сердце колотится о грудь, и как бы я ни была зла, как бы ни была в ярости — его близость все еще влияет на меня. Все еще заставляет хотеть его… вопреки всему.

Неуверенность пронзает меня, и вся та хрень, которую я собиралась изрыгнуть, рассыпается.

Он сказал, что наши души искали друг друга.

Что, если он… прав?

— Ты больше не присягнувшая Соле, — легко говорит он, приподнимая бровь в вызове.

Это заявление — уверенность, с которой он его произносит — разрушает весь мой ход мыслей.

— Ты выглядишь удивленной.

Я хмурюсь от его тона.

— Не покровительствуй мне…

— Ты можешь вести себя как ребенок, но ты больше не человек, больше не присягнувшая Соле. Более того, ты моя ровня в большей степени, чем когда-либо могла бы быть раньше. Истинные суженые судьбой.

Я сглатываю от этого, ужас свинцовым грузом в желудке.

— Более того, вместо того чтобы порицать меня, ты должна меня благодарить, — заканчивает он с видом превосходства.

О,нахуйего. Я должна порицатьикастрировать его, мудака.

Я приближаюсь, пока моя грудь не касается его, позволяя тонкой улыбке расцвести на моем лице.

Подняв руку, я кладу ладонь на его грудь, проводя большим пальцем туда-сюда по его глупому бьющемуся сердцу, что злит меня еще больше.

Его мышцы напрягаются, отвечая мне неуверенной улыбкой.

— Ты прав, — лгу я. — Я должна благодарить тебя, пронзив тебя прямо в сердце и посмотрев, как тебе это понравится. Иди на хуй, о великий и могучий бог смерти. — С этими словами я толкаю его изо всех сил, и к моему удивлению, он отступает назад, за дверь, и я захлопываю ее.

Если он умен, он будет спать с одним открытым глазом и рукой на яйцах.

Филарион издает жалобный вой, а я прислоняюсь спиной к двери, позволяя своему взгляду блуждать по потолку. Мои глаза закрываются, затылок скользит по двери, когда я медленно сползаю на пол.

Слезы, которые угрожали, высохли, и я одергиваю прозрачную сорочку там, где она лужицей собралась вокруг моих ног. Кто, черт возьми, носит такое дерьмо?

— Кем он себя возомнил, а?

Ну, очевидно, он бог смерти, но какая разница. Если верить тому, что он говорит, то я его предназначенная пара, что делает меня… кем? Кем?

Блядь.

Я смотрю на пушистого директ. Фил не отвечает, просто хлещет длинным хвостом взад-вперед. Возможно, так даже лучше. Не думаю, что сейчас, в дополнение ко всему остальному, я выдержала бы говорящего кота.

Это был бы верный рецепт нервного срыва.

В отличие от того, чтобы просто вернуться с того света и быть замужем, нет,предназначеннойбогу смерти. Это нормально.

Я издаю безрадостный смешок, впервые осматривая комнату.

На белой каменной стене висит большой гобелен, такой старый, что цвета в основном выцвели. Отчаянно желая думать о чем угодно, кроме моего текущего — и возможно постоянного — затруднительного положения, я заставляю себя встать и подойти к нему. Грубая ткань щекочет мои кончики пальцев, и я поджимаю губы, разглядывая его.

— Ты здесь, — говорю я Филу через плечо. Он спит, впрочем, устроившись на кровати, где я.… восстанавливалась боги-знают-как-долго.

Восстанавливалась — неподходящее слово. Воскресала?

Дрожь

Я вздрагиваю, возвращая внимание на искусство передо мной. Между вытканной рамкой из тускло-зеленых виноградных лоз — отряд директов, рядом с воинами, которые могут быть только Фейри. Над их головами несколько темных крылатых форм усеивают выцветшее голубое небо.

Драконы.

— Они ненастоящие, — говорю я, касаясь одного. — Они не были настоящими… — я бросаю взгляд на Фила, который открывает один кошачий глаз. — Они ведь не были настоящими?

Он, однако, молчит.

Напротив сил директов стоит другая армия Фейри, художник мастерски запечатлел выражения каждого персонажа, достаточно крупного, чтобы быть включенным в произведение.

И там, на стороне вражеской армии, пара манткоров, на одном из которых сидит женщина-Фейри, которую я узнаю мгновенно. Моя рука рефлекторно тянется к груди, когда я смотрю на нее. Ее статуя была в пещере, где он убил меня, ее изображение — в общежитиях, где меня воспитывали, в классах, где меня обучали.

Сола.

Ты больше не присягнувшая Соле, — голос Хракана эхом звучит в памяти.

Какого черта это значит?

Я не знаю… не знаю, но я собираюсь это выяснить.

И я не собираюсь доставлять этому мудаку удовольствие спрашивать его. Я скрежещу зубами. Даже если онмоймуж.

Глава 2

ХРАКАН

Неделя. Неделя ожидания, наблюдения и беспокойства, только чтобы она наконец полностью очнулась к жизни — к своей новой жизни и своему новому телу — и сразу же возненавидела меня.

Язнал, что так и будет.

Конечно, так и будет, и я не могу винить ее… но это не значит, что мне от этого меньше больно.

Мои коренные зубы скрежещут. Замок, в котором я не был десятилетиями, — пыльная тень былого величия. Расположенный в Пустошах Храка — пустыне, полной камней и грязи, — форт пришел в упадок.

Однако оазис, построенный вокруг него столетия назад как дар Дирды, процветает. Птицы всех цветов радуги перекликаются, заливаясь трелями в деревьях. Хотя сейчас все еще зима, даже здесь намного теплее, чем в суровом холоде Севера. Коттлсайда. Его проклятой тюрьмы.

Я снова смотрю на коридор, где находится комната Кири, отвращение и отчаяние борются за власть надо мной.

Она освободила меня.

Во многих смыслах она освободила меня. От той тюрьмы, от цепей прошлого, от проклятия, которое Сола создала на этой проклятой Чаше.

И все же вот он я, такой же противоречивый и несчастный, как всегда.

— Я сделал то, что должен был, — говорю я вслух, слова эхом разносятся по покрытым пылью залам.

Звук моего голоса удивляет меня, и я тяжело сглатываю, сжимая переносицу.

Каждую ночь с тех пор, как я начал ритуал, меня мучают кошмары. Кошмары о Кири с открытым ртом, в шоке, свет и жизнь уходят из ее глаз. Кошмары о покрытом кровью кинжале, вонзенном в ее прекрасное бьющееся сердце, пока ее кожа не стала холодной на ощупь.

Сила воскресить ее, клятвы, которые я дал над ее человеческой оболочкой, — лелеять ее, любить ее, учить ее и защищать ее — она не слышала их.

Затем, медленно, мучительно, ее сердце снова начало биться, когда я связал его со своим, впитывая свою силу в каждое волокно ее пламенной души. Я прислоняюсь лбом к шершавой каменной стене, воспоминание о синеве ее губ запечатлено в каждом кошмаре.

Ее шаги эхом отдаются в коридоре, когда она расхаживает по своей комнате, ритм ее голоса, когда она говорит с директом вполголоса.

Мне следовало быть терпеливее с ней.

Зажмурившись, я с силой бью кулаком в стену, от удара в воздух поднимается облако пыли.

Боль пронзает мое запястье.

— Кто-то твоего возраста, казалось бы, должен лучше контролировать свой темперамент. — Голос Кири звенит, отскакивая от каменных стен позади меня.

Она вышла за мной из своей комнаты?

— Теперь ты двигаешься тише, — говорю я ей, не в силах удержаться, чтобы не взглянуть на нее через плечо.

Раньше она была красива, конечно, была… но теперь она движется с эфемерной грацией королевы Фейри. Есть тонкая разница и в ее осанке, голова высоко поднята, царственно, ее кожа сияет, будто освещена изнутри.

Я заставляю себя смотреть на нее.

Заставляю себя быть свидетелем того, что я сделал.

Она смотрит, как я смотрю на нее, два хищника оценивают друг друга.

Осознает ли она, как сильно изменилась?

Свежая волна вины захлестывает меня, и я сглатываю, звук гулкий в горле.

— Я голодна, — наконец говорит она. Она переоделась в простую тунику и мягкие кожаные штаны, которые я оставил в ее комоде.

— Где директ? — спрашиваю я ее.

Она приподнимает бровь, насмешка читается в каждой черте ее лица.

— Спит на моей кровати, где тебе больше никогда не быть. — Легкая улыбка приподнимает уголок ее губ.

С каменным лицом я резко разворачиваюсь.

— Идем.

— Я не буду делать этого и для тебя. Никогда больше.

— Ты пойдешь со мной, если хочешь еды, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Эта гребаная женщина — каждое колкое замечание напоминает мне о том, как я подвел ее, подвел нас обоих, своей ложью умолчания. Даже если это было ради ее спасения. — Я закончил спорить, — добавляю я с опозданием.

Она приподнимает рыжеватую бровь, ее зеленые глаза по-прежнему остры.

— Я и не спорила. С чего бы мне с тобой спорить? Я не могу придумать ни о чем, о чем можно было бы спорить. — Она задает каждый вопрос с оскаленными зубами, как злая змея с клыками, готовыми вонзиться в мою плоть. — Показывай дорогу, о древний и ужасный. К еде. — Ее взгляд скользит вверх, и я следую за ним туда, где он зацепился за паутину на стыке высокого потолка и стены. — Хорошее у тебя здесь место, напоминает мне тот курган, куда мы ходили вместе. Ты планируешь снова прокусить мне запястье?

Я провожу ладонью по лицу и сдерживаю ответную реплику, направляясь к кухням.

— Большое у тебя здесь место, — замечает Кири.

— У нас, — поправляю я. — Теперь все это и твое.

Ее фырканье раздается позади меня, но даже звук ее шагов начинает конкурировать с шумом, когда мы покидаем мое личное крыло и приближаемся к центральному узлу моего замка.Нашегозамка. Нашего дома.

— А вот и вы, — раздается бодрый, теплый голос, и Шае, маленькая женщина-Фейри с яркими серебристо-седыми волосами, говорит: — Я гадала, когда вы присоединитесь к нам, леди Кири.

Я бросаю взгляд на Кири, которая быстро меняет свое испуганное выражение на безразличное, и стараюсь не улыбаться.

— Леди Кири, — эхом повторяет она.

— Я неправильно сказала? — Шае склоняет голову. — Я вижу, вам больше

— Ты одела меня? — повторяет она, замешательство мелькает на ее лице. — Я думала… — Она качает головой, отказываясь извиняться. Теперь она Фейри, и даже больше, но она все еще Кири. Она никогда не будет никем, кроме Кири.

У меня сжимается грудь.

Я люблю ее за это.

И ненавижу себя за то, что сделал.

— Конечно, я. Мы тоже пытались привести поместье в порядок, — морщит лоб Шае. — Я забегаю вперед. Я — Шае. — Она приседает в реверансе.

Кири смотрит на нее, явно озадаченная.

— Не делай этого, — хрипит она. — Не делай мне реверанс. Просто Кири, пожалуйста. Никакой «леди». — Она качает головой, ее рыжие кудри рассыпаются.

— Она мне уже нравится, — щебечет Шае, глядя на меня. — Красивая и скромная.

Я хмыкаю.

— Не уверен, что использовал бы это слово.

— Это потому, что он использовал бы слово «красивая», — говорит ей Шае с лукавым подмигиванием. — Давай, Кири, давай покормим тебя. Я уверена, ты умираешь с голоду после всего, через что прошла. — Шае обнимает Кири за талию, утягивая ее вглубь кухни и бросая на меня мрачный взгляд.

Я прищуриваюсь.

Шае не сдерживается в своих мнениях с тех пор, как я привез полумертвую Кири обратно в Храк, с мулом Грибком и Филарионом на буксире. Она может говорить, что ненавидит меня сейчас, но я знаю, что она имела бы это в виду, если бы я посмел оставить этих двоих сварливых животных позади.

Даже обычно приятный муж Шае, Аваин, был ошеломлен тем, в чем я признался.

У Шае не было никаких сомнений, чтобы устроить мне выволочку, разбрасываясь фразой «напыщенный придурок», когда я ввел их в курс дела.

По какой-то причине легкая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Пожилая женщина-Фейри так же проворна, как и всегда. Она нагружает тарелку для Кири, которая неловко стоит посреди хорошо оборудованной кухни крепости, оглядываясь на блестящие медные кастрюли и сковороды. Пучки ароматных трав, сушеный перец и косы чеснока свисают с древних деревянных балок над головой.

Огонь потрескивает в каменном очаге, чугунный котелок весело булькает над ним с одной стороны, кусок мяса шипит на вертеле с другой.

— Пахнет невероятно, — наконец говорит Кири, ее зеленые глаза широко раскрыты. — Спасибо.

Материнская Фейри вкладывает полную тарелку ей в руки.

— О, не будь глупой. Не нужно меня благодарить. Мы не можем отблагодарить тебя достаточно за то, что ты вернула нам нашего Хракана и вытащила его из его десятилетиями длящегося, самодельного, чрезмерно драматичного наказания. — Шае поджимает губы, махая рукой, чтобы она села за деревенский стол, который тянется вдоль середины кухни.

Я сдерживаю звук несогласия с замечанием Шае.

Я не хочу навлекать на себя гнев ни одной из женщин.

Кроме того, Кири нужно сосредоточиться на исцелении, а не на мне.

Горло Кири дергается, и она отрывает кусок от хрустящего хлеба перед собой, отказываясь смотреть на меня.

Больно.Я знал, что будет больно, и все же это застает меня врасплох.

— Я оставлю вас, — говорю я, слова выходят отрывистыми. — Я должен идти в Силсип.

— Оставить нас? — Обеспокоенный серо-голубой взгляд Шае впивается в мой. — Ты только что прибыл. Кири только что очнулась.

— Тогда иди, — говорит Кири одновременно, не утруждая себя взглядом на тарелку с едой.

Мышца подергивается в челюсти Шае, и она хмурится на меня. — Твоя новая жена, твоя предназначенная пара, едва очнулась от того, через что ты ее заставил пройти, и ты уже хочешь оставить ее? Что может быть важнее этого? — Шае машет рукой между нами, раздражение окрашивает каждый слог.

— Силсип звучит весело. Пока, — говорит Кири, крошка на ее пухлой губе.

Шае издает раздраженный звук, вскидывая руки в воздух.

— Когда ты ожидаешь остальную компанию?

— Компанию? — спрашивает Кири, затем засовывает в рот еще один кусок хлеба, ее щеки раздуваются, как у белки.

— Лару и остальных, — говорю я, затем обращаюсь к Шае, которая все еще смотрит на меня с убийством в глазах. — Через две недели, может, больше или меньше. Это то, о чем мы договорились.

— Это правда, это то, что они сказали за несколько дней до того, как он вонзил мне кинжал в сердце. — Кири ухмыляется мне, но в этой ухмылке нет юмора.

— Чтобы спасти твою жизнь, могу добавить. — Шае грозит пальцем Кири, которая пренебрежительно пожимает плечами.

— Я вернусь до того, как они будут здесь.

Шае закатывает глаза, снимая полотенце с миски и шлепая тесто на посыпанную мукой рабочую поверхность стола.

— Ладно.

— Кири… — начинаю я, но слова теряются на выходе.

Она не утруждает себя тем, чтобы поднять взгляд от еды, лишь легкое напряжение вокруг глаз — единственный признак того, что она меня слышала.

Я скрежещу зубами, киваю Шае и готовлюсь уехать в Силсип.

Нам понадобится вся помощь, которую мы сможем получить, для того что грядет, нравится Кири это или нет.

К тому же, моя маленькая пара будет счастливее, как только я уеду.

В этом я уверен.

Глава 3

КИРИ

Температура в комнате падает, как только Меч — Хракан — уходит. И все же легкая испарина заставляет даже тонкую ткань рубашки прилипнуть к моей пояснице.

— Это очень вкусно, — говорю я Шае, которая смотрит на меня взглядом, которого я не видела очень, очень давно.

Раздраженным — но с какой-то материнской нежностью.

От этого у меня, блядь, ноет в груди.

— Он хороший мужчина, — говорит она мне.

— Он… — начинаю я, затем качаю головой и заставляю себя отправить в рот еще один кусок. Она не хочет слышать о том, как мы занимались любовью — нет. Не занимались любовью. Трахались.

Вот и все это было.

Только это и могло быть, потому что не вонзают кинжал в того, кого любишь, чтобы спасти ему жизнь, не предупредив.

— Не могу представить, через что ты проходишь, — говорит Фейри, кончики ее ушей виднеются сквозь седеющие волосы.

Я касаюсь своих — таких чужих и странных под кончиками пальцев.

Она замечает движение, болезненное выражение пробегает по ее лицу, пока она месит тесто.

— Хочешь поговорить о…

— Нет. — Этот единственный слог рассекает комнату, острый, как любой из кухонных ножей в деревянной подставке на столе.

Шае издает тяжелый вздох, ее плечи опускаются, и раскаяние мгновенно пронзает меня.

— Может, позже, — мягко поправляю я. — Спасибо, что заботишься настолько, чтобы спросить.

Слова правдивы, хотя их трудно произносить, трудно заставить себя их вымолвить — но они, кажется, мерцают золотом в воздухе между нами. Я моргаю, и иллюзия отступает.

Шае следует за моим взглядом, и легкая улыбка расцветает на ее лице.

— Не ожидала этого, правда?

— Я думала, Храк — это пустыня. — Я накладываю себе немного мяса в травяной корочке с тарелки, и мой желудок урчит. — Горы, камни и куча ничего.

— Так и есть. Но это… не оно. Это место, куда он привел нас, Хракан, я имею в виду, давным-давно, когда Сола и ее последователи охотились на нас. Это одно из немногих мест, где мы могли быть в безопасности.

— Мы? — спрашиваю я, любопытство, как всегда, берет надо мной верх.

— Последние из Фейри. — Ее взгляд снова скользит к заостренным кончикам моих ушей, и я заталкиваю в рот еще кусок, чтобы не отвечать. В очаге потрескивает огонь, языки пламени лижут дно чугунного горшка.

Я наконец проглатываю и заставляю себя заговорить.

— Мне жаль, — говорю я ей, и снова я искренна. Снова это правда. Беспрепятственная и честная, словно слова не могут дождаться, чтобы вырваться из меня.

Шае тяжело вздыхает, все еще месит тесто. Мука облаком поднимается в воздух, когда она посыпает ею поверхность, вращая шар, пока работает.

— Тебе не о чем жалеть, дитя.

— Прошло много времени с тех пор, как я была ребенком, — говорю я невеселым смехом, насаживая еще один кусок жаркого. — Это так вкусно, — говорю я ей, пытаясь смягчить свои полные горя слова.

— Ты совершенно новая. Мир никогда не видел подобных тебе. Ты можешь быть далека от своего детства, но для меня? Для той, кем ты станешь? Ты новее, чем когда-либо прежде, нити судьбы обвиваются вокруг того, кем ты станешь.

Я перевариваю это, пока жую, потому что физически слышу в этом кольцо правды. Кажется, это вибрирует в моих костях. Странное ощущение, и не уверена, что оно мне нравится.

Может, это просто последствие… о, я не знаю, возвращения к жизни мужчиной, который предал твое доверие самым худшим из возможных способов.

Может, я просто стала более драматичной, теперь, когда я не человек.

— Хракан привел нас сюда, — продолжает она, едва взглянув на меня, когда кладет тесто обратно в миску, накрывая его той же тканью.

— Тебя и меня? — спрашиваю я, намеренно неправильно понимая. — На кухню?

Я не хочу слышать, почему эта женщина, которая кажется настолько милой, насколько это возможно, имеет какую-то веру внего.

Она фыркает, вскидывая бровь, вытирая руки о фартук.

— Нет. Фейри, которых Сола пыталась убить. Те немногие фракции, которые сопротивлялись ей. Он привел нас сюда, и Дирда воздвигла этот оазис посреди его пустошей.

— Пустыня — естественный барьер, — медленно говорю я, наконец понимая.

— Сола, возможно, и хочет смерти всех, кто поддерживает Хракана, но она также довольна выжидать. — Шае поджимает губы, бросая на меня многозначительный взгляд.

Который я не совсем понимаю.

— Ясно.

— Все, что я пытаюсь сказать… — Она замолкает, ее губы кривятся набок. — Не знаю, будешь ли ты слушать, если ты такая же упрямая, как говорит Хракан.

— Ему бы говорить, — бормочу я в хлеб, пытаясь скрыть, как я вздрагиваю при его настоящем имени.

— Вы двое очень похожи в этом смысле, похоже. — Шае дарит мне улыбку, но я не могу ответить ей тем же. Было бы легко надеть маску улыбки-лжи, но я слишком устала.

Кажется, слишком много работы притворяться, надевать другую маску.

Какой в этом вообще смысл?

Что мне скрывать?

Кажется, Шае знает обо мне больше, чем я сама, и мне интересно, как долго я была в неведении, обманывая себя.

Мысль угнетает, и я опускаю хлеб на тарелку.

— Ты закончила? — спрашивает она, когда я встаю, с тарелкой в руке, и тянется забрать ее у меня.

— Я могу помыть, — говорю я ей.

Она бросает на меня долгий взгляд.

— Ты — леди этого дома. Ты не моешь посуду.

Мой нос морщится.

— Я — Кири, и я привыкла заботиться о себе. Я уверена, что если захочу помыть тарелку, то смогу помыть ее сама.

Губы Шае изгибаются в тонкую улыбку, и шепот магии окутывает меня.

— Что ж, теперь не нужно.

Я смотрю на тарелку. Она чистая, все следы еды, которую я только что съела, исчезли. Исчезла и мука, покрывавшая ее руки и фартук.

— О.

— Так немного проще, — говорит она. — Если бы я знала, что вы двое направляетесь сюда, я могла бы привести в порядок весь замок. Но нет, Хракан даже не удосужился прислать весточку. — Она фыркает, затем оживляется, забирая у меня тарелку и ставя ее в стопку с остальными. — Завтра здесь будет больше Фейри, все проветрят и уберут для тебя.

— О, это действительно не обязательно…

— Мы обязаны Хракану своими жизнями. Мы будем обязаны ему и спокойной загробной жизнью, после всего, что сделала Сола. Он пожертвовал всем, всем, чтобы обеспечить нашу безопасность. Чтобы наши знания, культура и книги были в безопасности, здесь, в оазисе и крепости Тессавэй.

— Тессавэй? — спрашиваю я. — Так называется это место?

— Красиво, правда? Названо в честь…

— Нана, нана, хлеб уже готов? — Белобрысый мальчик неопределенного возраста вбегает в дверь, краснощекий и какой-то липкий на вид. Рот мальчика-Фейри широко раскрывается от удивления, когда он замечает мое присутствие.

— Привет, — выдыхает он, останавливаясь как вкопанный.

Его внимание переключается с меня на Шае, его нану, как я полагаю, почти комичным образом.

— Привет. — Я не могу не улыбнуться ему. Он просто кроха, не выше моего бедра. Мучительная боль отдается во мне. Он такого же размера, как были мои братья в последний раз, когда они дышали.

Я вдыхаю воздух, пытаясь успокоиться.

Как они могут говорить мне, что я новая, когда кажется, что меня давит груз, тяжелее целой жизни?

— Ты та, о ком все говорят, — продолжает он, весь в широких голубых глазах и светлых кудрях. — Та, что спасла Хракана.

— Там есть хлеб и мед, если хочешь перекусить, Таррон, — говорит ему Шае, ее рот изгибается в усмешке.

— Не знаю, нуждался ли он в спасении, — наконец удается мне.

— Всем иногда нужна помощь, — серьезно говорит мне Таррон, беря ломоть теплого хлеба с медом и засовывая его в рот.

— Верно, — удается мне.

— Как я, — ярко говорит Таррон, ухмыляясь, щербатый от отсутствия двух передних зубов. — Я могу помочь тебе ориентироваться здесь. Тут легко заблудиться, если не знаешь, куда идешь, — говорит он, только выходит это скорее «елгоко заблудицца, если не шнаешь, куда идешь» из-за непомерно большого куска хлеба во рту.

— Я покажу тебе все, — говорит маленький мальчик с уверенностью взрослого мужчины. — Тебе нравятся драконы?

— А? — Я склоняю голову.

— Драконы, — повторяет он, растягивая каждый слог, будто я не поняла его.

Сильное воспоминание о моих братьях накрывает меня, о том, как они делали то же самое, если я не могла разобрать, что они говорят, о том, как они расстраивались все больше и больше, пока я не понимала их. Я тру боль в груди, но она не уходит.

Не думаю, что когда-нибудь уйдет.

Он нетерпеливо вздыхает, и Шае тихо смеется, смешивая новую партию теста липкой деревянной ложкой.

— Ты смотрела на драконов на стене. — Он указывает на барельеф, и тогда я вижу их, мой мозг наконец осмысливает случайные формы. — Ты любишь драконов?

— О. Драконы. — Я моргаю. — Точно. Да, драконы… они… они что-то особенное, не так ли? Хотела бы я, чтобы они были настоящими. Моя мать раньше⁠…

— Они настоящие. — Он хмурится на меня, его гладкий лоб морщится от досады.

Точно.

— Я бы с удовольствием посмотрела, что ты мне покажешь, — беззаботно говорю я, решая, что вопрос о том, существуют ли драконы, не тот, который я хочу обсуждать с… — Сколько тебе лет?

— Шесть и три четверти, и я достаточно взрослый, чтобы знать, что драконы настоящие. — Он щурится на меня, и я сдерживаю смех.

— Покажи ей библиотеку, Таррон, — инструктирует Шае, широко улыбаясь нам обоим, мышцы ее предплечий напрягаются, когда она начинает месить новую буханку. — А затем покажи ей, где она может привести себя в порядок.

Таррон нетерпеливо кивает.

— И я покажу ей драконов, — добавляет он.

Я бросаю снисходительную улыбку Шае, чтобы подыграть Таррону, потому что очевидно, что драконы, если они когда-либо существовали, давно вымерли…

Шае просто серьезно кивает маленькому мальчику.

Я прочищаю горло. Точно.

— Меня устраивает.

— Ужин через несколько часов, — говорит она мне. — Я пошлю Таррона за тобой, после того как ты все посмотришь и примешь ванну. Таррон, ей, наверное, захочется увидеть и своего мула.

— Язнаю, нана, — резко говорит ей Таррон, явно возмущенный самой идеей, что ему нужно говорить, что делать.

Шае просто тепло улыбается ему, когда он хватает меня за руку, переплетая свои маленькие пухлые пальцы с моими.

— Будь добра, — говорит она.

Шае обращается не к нему — нет. Это полностью направлено на меня.

Я киваю, слегка уязвленная тем, что она считает нужным предупреждать меня, чтобы я не была груба с этим ребенком.

Мы только встретились, у меня даже не было времени ее разочаровать.

— Она будет, — говорит ей Таррон, вытаскивая меня за кухонную дверь. — Я вижу. Хракан не женился бы на ней, если бы она не была милой. Суженая судьбой или нет. — Последнее слово неразборчиво, и смешок выползает из моего горла, когда я понимаю, что он ухватил одну из сладостей, которые остывали на столе, и сейчас уплетает ее, крошки тянутся за ним шлейфом.

Но имя Хракана, а также предположение Таррона о том, что мы не были бы женаты, если бы я не была «милой», портят мое веселье, слишком быстро напоминая мне, где я нахожусь.

Форт Хракана, на территории Хракана, как невеста бога смерти, который убил меня.

Которого, как я думала, я любила.

Хватка Таррона на моей руке усиливается.

— Я знаю, что тебе грустно.

Я проглатываю ком в горле и переоцениваю маленького ребенка-Фейри, который тащит меня за собой.

— Это как?

— Я чувствую это. Тебе очень грустно. — Он кивает в знак согласия с самим собой, затем смотрит на меня через плечо. — Не волнуйся. Тебе здесь понравится. Я знаю, трудно быть в новом месте. Моя мама говорила мне, что ей было часто грустно, когда она и нана пришли сюда после войны.

— Ладно, — говорю я, мое сердце сжимается в ответ на его невинную эмпатию. Он полностью искренен, без какого-либо намека на манипуляцию или ложь, и это, почему-то… заставляет меня чувствовать себя лучше. — Мы можем сначала зайти в конюшню?

— Ты не хочешь посмотреть на драконов? — Он звучит явно расстроенно, и я сдерживаю смешок.

— Конечно, покажи мне сначала драконов. Но я хотела бы проведать моего друга на конюшне.

— Мула, — кивает он в знак согласия. Затем, без предупреждения, он отпускает мою руку и со всех ног бежит по пустому, затянутому паутиной коридору.

— Дерьмо, — бормочу я, мои глаза широко раскрыты. Я не хочу потерять этого ребенка. У меня такое чувство, что Шае была бы чертовски зла, если бы я просто бросила его.

Жизнь научила меня нескольким важным вещам, и одна из них — никогда не злить человека, который печет твой хлеб.

Ну, это на самом деле Лара научила меня этому.

Моя ухмылка сменяется хмурым взглядом, когда я бегу за Тарроном, который чертовски быстр, учитывая его коротенькие ножки.

Лара, которая лгала мне о проклятии. Лара, моя лучшая подруга, которая должна была знать, что я все равно умру.

Ее предательство ранит так же сильно, как и Меча. Возможно, даже больше.

— Почему ты злишься? Мы пришли. К драконам, — кричит Таррон.

Мне не нравится, что он улавливает мои эмоции, и я понятия не имею, как заставить его перестать это делать.

Я сворачиваю за угол, слегка задыхаясь от нашей гонки по пыльному коридору, и то, что осталось от воздуха в моих легких, исчезает, когда мой разум осознает, на что Таррон так гордо указывает.

Глава 4

ХРАКАН

Длинные ноги моего жеребца быстро преодолевают бесплодные пустоши Храка, копыта гремят по каменистой почве, когда мы приближаемся к границе Силсипа. Прикосновение богини природы становится заметнее с каждой секундой, яркая зелень лесной опушки кишит неистовой дикой жизнью.

Земли Дирды — это все, чем не являются мои. Ее люди ищут ее со всей Хески, ищут пропитания на ее плодородных почвах и среди жирных оленей, которые бродят повсюду.

Храк пуст, если не считать маленького оазиса, в котором расположен мой форт. Моих людей мало, и они держатся особняком, несмотря на свою верную натуру.

Все остальные в Хеске боятся меня. Боятся смерти.

Они предпочитают позолоченные, ядовитые шепоты Солы моим правдам и своим собственным.

Во мне снова растет ярость, нарастая до крещендо пульсирующей крови в ушах.Как я мог допустить это?

Веками я насмехался над проклятием, над самой идеей, что

Женщина, идеально подходящая для меня во всех отношениях… кроме того, что она будет избранницей Солы. Серебряный Язык. Все, что я ненавидел, и все, что я хотел бы. Суженая судьбой, редкость, и отрицать это невозможно.

И все же —и все же.

Кири жива. Кири выпила из проклятой Чаши, приведя проклятие к исполнению.

И я должен был убить ее, чтобы спасти, связав ее душу с моей не только через наш брак — и теперь она будет ненавидеть меня вечно за мою собственную порочную ложь, мои собственные умолчания.

Я обречен любить ее до конца нашей бессмертной жизни, страдая от боли, которую, как я думал, больше никогда не почувствую. Любви.

Моя верхняя губа кривится в отвращении.

Порыв влажного, пахнущего травами воздуха омывает мою кожу, и мой конь вскидывает голову, фыркая, когда он тоже ощущает его. Насыщенный магией, дикой маркой Дирды, сам воздух, кажется, обвивается вокруг нас, как приветственная рука.

Я ослабляю поводья, позволяя ему взять на себя инициативу, его ноги вытягиваются все длиннее, а шаг ускоряется. Я чувствую его тоску по этому, по жизни и природе.

Так непохоже на все, что могу предложить я. Неудивительно, что Кири больше не любит меня. Сомневаюсь, что когда-либо полюбит снова, если вообще когда-либо любила. Она не знала меня, не настоящего меня, просто какую-то копию того, кем я притворялся.

Я называл ее лгуньей, но я больше всех виновен в этом.

Я закрываю глаза, и видение ее, раскинувшейся подо мной — глаза широко раскрыты, губы приоткрыты — сотрясает меня до глубины души.

Если бы только все было иначе. Но это не так, и у меня есть работа — защищать Кири и то, что осталось от Фейри — и саму Хеску.

Я достаточно долго жил со своими эгоистичными желаниями. Я больше не буду бесчестить себя ими.

Долг теперь будет моей броней, справедливость — мечом за моей спиной.

Глава 5

КИРИ

Я забываю дышать настолько долго, что у меня кружится голова. Мой рот так широко открыт от шока, что я удивлена, что мой подбородок не царапает пол.

— Видишь? — говорит Таррон, прыгая на одной ноге и взволнованно указывая. — Драконы.

— Ага. Драконы. — Это все, что мой мозг может придумать сказать, потому что, блядь. Эти кожистые, чешуйчатые твари перед нами? Они, по факту, драконы. Или, по крайней мере, они ими были.

Требуется время, чтобы моя нервная система пришла в себя и поняла, что ошеломляюще огромные звери передо мной не представляют угрозы.

Они не живые, и это, блядь, облегчение.

— Как? — спрашиваю я Таррона, чьи глаза огромны и сверкают, когда он смотрит на застывшее чудовище над собой.

— Я не знаю. Лорд Хракан говорит, что это были его старые друзья. Они помогли перенести библиотеку сюда. Но кому какое дело до книг? — Он смотрит на меня, брови скептически подняты. — Драконы лучше книг.

Все еще потрясенная, я смотрю еще немного. Чучела, возможно, как некоторых бедных животных, которых я видела висящими на стенах богатых людей, прежде чем избавить их от драгоценностей и других одиноких, дорогих вещей.

Странно, однако.

Таррон издает нетерпеливый звук, и я неопределенно пожимаю плечом.

— Тогда зачем они спасали книги?

— Магические книги, — легко говорит он.

Мои глаза сужаются, когда я изучаю его невинное лицо.

— Магические книги? — повторяю я.

Облако двигаются, и солнечный свет танцует по огромному залу, странно освещая стеклянные лики давно умерших драконов.

— Вероятно. Моя нана говорит, что я… — Он смотрит на меня, что-то меняется в его лице, полуусмешка на губах.

О-о-о. Вот оно. Я знаюэтотвзгляд.

— Я мог бы показать тебе книги следующим… если хочешь. — Он распахивает свои голубые глаза еще шире, и я закусываю щеки, чтобы не рассмеяться.

— Тебе разрешено смотреть магические книги? — спрашиваю я, щурясь на него.

— Драконы принесли их сюда, — отвечает он не задумываясь. — Почему бы мне не быть?

Я смотрю.

Он смотрит.

Желание рассмеяться над его очевидным уходом от ответа настолько сильно, что я кашляю пару раз, чтобы выбросить это из головы.

— Где магические книги?

— Они рядом с сокровищницей Хракана.

Мои уши навостряются. Мое сердце бьется быстрее. Все становится резче, и я разглядываю ребенка передо мной.

— Рядом с сокровищницей?

— Ага. — Он похлопывает холодную шкуру дракона, мечтательно выдыхая. — Я мог бы показать тебе, где она, знаешь. Говорят, под замком есть целая пещера, полная золота, знаешь? Но это просто сказка для маленьких детей. Эта сказка тоже есть в библиотеке. — Он практически хлопает ресницами.

Оооо, я не знаю, что они говорят обо мне в присутствии Таррона, но этот ребенок меня раскусил. Приходится уважать.

— Мне сначала нужно увидеть Грибка, моего мула.

— Значит… это «да»? — Он склоняет голову, яркий светлый локон падает на лоб. Солнце попадает на него в следующее мгновение, окрашивая его в ангельское сияние.

Неужели он специально так встал… неужели? Я мало знаю о Фейри или их детях, но Таррон, сука, точно знает, как мной манипулировать.

— Да. Покажи мне все и дорогу к конюшням, а потом я с удовольствием посмотрю на книги. — Я многозначительно приподнимаю брови.

— И сокровищницу. — Таррон дарит мне маленькую улыбку, все озорство и светлые кудри. Смертельная комбинация. Он точно знает, что делает. — Там много красивых вещей.

Я делаю мысленную пометку не недооценивать детей-Фейри.

— Ладно. — Я киваю в знак согласия. — Просто посмотреть.

— Конечно. Но ты же королева, так что ничего страшного не случится. — Его улыбка расширяется, и он убегает, обогнув застывшую тушу безжизненного дракона.

Интересно, что у бога смерти в сокровищнице. Достаточно, чтобы финансировать мой побег из его крепости. Достаточно, чтобы скрываться до конца моей жизни. Блеск на моей руке привлекает мое внимание, и я смотрю на сверкание, затем мгновенно жалею об этом.

Корона Солы.

Что бы сделала Сола?

Она, наверное, взяла бы Таррона в заложники, чтобы добиться своего, а затем перерезала бы ему горло ради забавы. Моя грудь сжимается от этой мысли, и я сглатываю, мой желудок скручивает.

— Не Корона Солы, — бормочу я кольцу. — Уже нет.

Камень в кольце не черный — как будто ритуал смерти, который провел Хракан, изменил и его, и меня. Не корона, а обручальное кольцо. Дрожь проходит по мне, мурашки заставляют волосы на руках встать дыбом.

Я заставляю себя отвести взгляд от кольца и снова посмотреть на дракона, игнорируя острую боль, которая, кажется, пронзает мое сердце.

Я любила его. Несмотря ни на что,

Слезы наворачиваются на глаза, но я моргаю, пока они не исчезают. Я больше не собираюсь тратить слезы или какие-либо другие жидкости тела на этого мудака.

Конечно, мое предательское тело слегка нагревается при одной только мысли о том, чтобы снова обмениваться жидкостями, что глупо, потому что какой же это ужасный способ думать о сексе.

Хотя… мы женаты. Секс был хорош.

Может, мы могли бы просто заниматься бессмысленным сексом.

Я все еще думаю о возможностях этой идиотской идеи, когда глаза дракона двигаются.

Мой взгляд немедленно опускается, инстинктивно, все мое тело замирает, чистый страх приковывает меня к месту. Мой пульс колотится по венам, барабанная дробь в голове.

Когда я собираюсь с духом, чтобы снова взглянуть на него, нет никакой возможности, что его глаза двигались, совсем нет. Наверное, игра света.

Все же. Жуткое чувство дурного предчувствия висит в воздухе, и даже Таррон кажется более неподвижным, более нервным, чем раньше.

— Ты сказал, они мертвы? — спрашиваю я, неуверенность покалывает кожу.

— Они не живые, — отвечает он.

Ладно. С меня хватит.

— Давай переместим эту вечеринку на конюшню. — Мой голос слишком громкий, слишком натянутый в тишине огромного пространства, и все, чего я хочу — выбраться из этой комнаты как можно скорее, блядь. Моя кожа ползет, и я не знаю почему, но желание убраться из-под этих статуеподобных монстров толкает меня обратно в коридор.

Моя ладонь касается шершавой каменной стены, и мне требуется время, чтобы привести свое ускорившееся сердцебиение в некоторое подобие нормального ритма.

— Тебе понравились драконы? — спрашивает меня Таррон, его голубые глаза снова невинны.

Я смотрю на него искоса. Он гораздо хитрее, чем я ему приписывала, и у меня такое чувство, что это было испытание. Что именно ребенок Фейри хотел бы во мне испытать, понятия не имею, но этот ребенок что-то замышляет.

Смерть, возможно, сделала меня еще глупее.

— Что-то не так? — Его маленькая рука находит мою, яркая улыбка танцует на его лице. — Драконы тебя напугали?

Ага. Я прищуриваюсь.

Он что-то замышляет, этот милый маленький засранец.

— Должны? — парирую я, заставляя свои собственные губы улыбнуться.

Он хмурится, его плечи слегка опускаются.

— Нет. Наверное, не тебя. Ты взрослая. И королева, — добавляет он, затем бросает на меня опасливый взгляд. — Они иногда пугают меня, впрочем.

О. Ну, теперь я чувствую себя сукой. Может, у нет желания меня обмануть.

В отличие от этого ублюдка Хракана, моей гребаной предназначенной пары.

— Тогда зачем ты привел меня сюда, чтобы на них посмотреть? — Я приседаю рядом с ним, его рука все еще в моей. Она маленькая и хрупкая на ощупь, но все же успокаивающая. Боги, я скучаю по своим братьям. Так сильно.

— Иногда, когда я их вижу, мне становится немного смелее. Даже когда мне страшно. Может, потому что мне страшно. — Его гладкий лоб морщится, и он склоняет ко мне голову. — Это глупо?

— Нет, — говорю я, а затем кашляю, чтобы убрать ком из горла. — Нет, Таррон, это не глупо. Вовсе нет. Думаю, это придает немного смелости и мне — просто услышать это. — Я сжимаю его руку и снова выпрямляюсь.

Его лоб все еще нахмурен, словно он напряженно размышляет о том, что я только что сказала.

— Могу я теперь увидеть своего мула? — мягко спрашиваю я. Настроение слишком серьезное теперь, слишком искреннее.

Меня это немного смущает.

Заставляет чувствовать… уязвимость — и я не уверена, что хочу снова чувствовать что-то подобное после того, что сделал Хракан.

Таррон кивает, и его пальцы выскальзывают из моих, когда он снова бежит.

— Маленький засранец, — смеюсь я про себя, вынужденная ускориться быстрее комфортной трусцы, чтобы догнать его. — Не забывай, — кричу я. — Я не знаю здесь дороги.

Таррон замирает, скользя, и виновато смотрит на меня.

— Я забыл, — медленно говорит он. — Кажется, ты должна знать свой дом.

Моя рука ложится на зажившую рану в груди, которая ноет от какой-то фантомной боли от его слов.

Мой дом.

Мой дом.

Он ведет меня остаток пути до конюшен, без умолку болтая, но я не могу придумать ни одного слова в ответ.

Это не мой дом. Это замок Хракана, и я здесь… я здесь, потому что он убил меня. Убил меня, затем сделал меня чем-то новым.

Чем-то новым, чтобы встретить то, что грядет.

Характерный рев мула атакует мои уши, и я никогда не слышала ничего столь же прекрасного и ужасного одновременно.

— Грибок, — пою я.

Таррон сияет на меня, когда мы оба бежим через двор к конюшням и загонам, которые находятся за травянистым холмом.

День невероятно теплый, настолько теплый, что кажется, будто прошло гораздо больше времени, чем всего несколько недель, которые, по словам Хракана, я пропустила, — но насколько я помню, Храк находится гораздо южнее ледяного Севера, к которому я привыкла.

Я закрываю глаза на минуту, позволяя солнцу впиться в скулы, вдыхая свежий, пахнущий травой воздух.

Грибок снова издает свой отвратительный крик, и из меня вырывается счастливый маленький смешок.

По крайней мере, он рад снова слышать мой голос. Я тоже рада слышать его.

Огромный серый мул вскидывает голову вверх и вниз, ожидая у деревянного забора, хвост яростно машет взад-вперед. Его губы оттягиваются от зубов, и он снова ревет, возмущенный необходимостью ждать моих почесываний.

— Эй, ты, большой гриб, — говорю я ему, и он засовывает свою огромную голову мне в грудь, почти опрокидывая меня назад. Я не падаю, хотя должна была бы — даже упала бы, если бы не была… другой. Это тело… оно то же самое, и оно новое, и это выводит меня из себя.

Тяжелое дыхание Грибка согревает мой живот, и я протягиваю обе руки вверх, чешу за его длинными ушами, пока он расслабляется, прижимаясь ко мне.

— Он выглядит странно, — замечает Таррон.

— Он мул, и он просто гриб на мне, да, это так, — воркую я соответствующим глупым детским голосом. Грибок покусывает ткань моей туники, радостно вскидывая голову взад-вперед.

Таррон моргает, глядя на меня. Думаю, его чувство юмора недостаточно развито, чтобы оценить грибной каламбур.

— Входим во вкус, когда шучу о его имени, извиняюсь.

Грибок снова ревет, и я не могу не смеяться над собой. По крайней мере, мой верный мул ценит мои шутки. Или, может, он зол, что я не принесла ему морковку. Кто знает?

— Ты заслуживаешь все морковки, не так ли, большой ребенок?

— Я приносил ему морковку, — вставляет Таррон.

Когда я смотрю на него, у ребенка, конечно же, в

— Ты их освободил, — перебиваю я.

Он смотрит на меня.

Я вздыхаю.

— Ты освободил их из кухни. Ты не крал их. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Ты освободил их и отдал товарищу по оружию, который отчаянно нуждался в эмоциональной поддержке. И морковке.

Он щурится. — Нана сказала бы, что это искажение правды.

— Она бы разозлилась, что ты попытался помочь животному, которому грустно и страшно в новом месте? — Малейший укол вины проходит сквозь меня. Может, не стоит поощрять ребенка красть и лгать.

Старые привычки умирают с трудом, наверное.

Тяжелее, чем я, во всяком случае.

Я фыркаю.

Юмор быстро испаряется, однако, и губы Грибка оттягиваются, когда он принимает морковку, нежно забирая ее у маленького мальчика-Фейри.

Таррон визжит, когда Грибок хрустит ею, разбрызгивая кусочки моркови на нас обоих. Мул снова ревет, очевидно, довольный нашей реакцией на его выходки, и я улыбаюсь, несмотря на тяжесть, опускающуюся на мои плечи.

— Он только что уехал, если ты поэтому здесь, — раздается мужской голос.

Незнакомец не скрывает своего интереса ко мне, разглядывая меня с откровенным любопытством, отчего я отвожу плечи назад.

— Мы пришли сюда, чтобы увидеть Грибка. — Слова резкие, но Фейри, держащий под уздцы огромного боевого коня, кажется, ничуть не обеспокоен моим плохим настроением.

Как только я поворачиваюсь обратно к мулу, острая боль пронзает мою грудь. Я вдыхаю воздух, когда Грибок покусывает макушку моей головы.

Словно какой-то канат глубоко в груди натягивается слишком сильно, неприятное жжение постепенно отступает до тупой боли.

— Узы суженых беспокоят, а? — спрашивает мужчина, и Таррон недоуменно морщит лицо, глядя на меня.

— Что? — Я понятия не имею, о чем он говорит.

— Узы суженых, — повторяет он, останавливаясь перед нами. Лошадь рядом с ним топает ногой, высекая искры, когда подкова ударяется о землю. — Хватит, Неран. — Он вытирает лоб. — Он немного монстр. Я — Хэмиш, кстати. Все называют меня Хэм. И я знаю, кто ты.

— Ладно, — говорю я. — Хэм? Серьезно?

— Лучше, чем «яйца», — говорит он, и я моргаю от этого случайного заявления. — Но да, узы суженых. Они будут беспокоить тебя, пока Хракан не вернется. Может, захочешь выпить чаю, чтобы уснуть, иначе ночь будет тяжелой.

Он кивает, и массивная черная лошадь шумно выдыхает, когда они вдвоем продолжают путь вдоль ряда стойл.

— Нана может сделать тебе этот чай, — сообщает мне Таррон. — Она дает его мне, когда у меня кашель. На вкус ужасно. — Он кривится, и смешок вырывается из меня. — Мы можем теперь пойти в библиотеку?

— Конечно, — говорю я ему, и он сияет на меня, хватая меня за руку.

Глава 6

КИРИ

Книги пахнут одинаково во всем мире, полагаю. И все же я закрываю глаза и вдыхаю этот аромат. В комнате чувствуется едва уловимый запах дыма, что удивляет меня, словно кто-то забыл открыть заслонку, прежде чем разжечь огонь в очаге у задней стены.

Вскоре Таррон усаживает меня с ворохом книг в одно из огромных кресел у камина и требует читать ему одну историю за другой.

— Эта о драконах, — говорит он мне.

— Я думала, тебе сюда нельзя, — говорю я со смехом.

— Я думал, ты захочешь впустить меня, если подумаешь, что нельзя, — говорит ребенок, и я с удивлением смотрю на него, даже когда он прижимается ко мне.

— Ты еще та штучка, — говорю я ему, качая головой.

— Я не ошибся, — настаивает он, и в этом мы согласны.

Книга в кожаном переплете кажется древней, вероятно, примерно такой же молодой, как Хракан, и шрифт трудно разобрать. Слишком много завитушек и украшений, и это похоже не столько на книгу рассказов, сколько на учебник о видах драконов, которые когда-то бродили по Хеске.

Я переворачиваю страницу, и Таррон издает радостный звук.

— Эта моя любимая.

— Людоед? — спрашиваю я, обводя слова на странице.

— Ага. — Глаза Таррона широко раскрыты, когда он смотрит на дракона, нарисованного на плотной бумаге, золотые крылья замерли в готовности взлететь со страницы.

— Вот вы где. Боже мой, я обыскалась вас повсюду. — Молодо выглядящая женщина прислоняется к книжному шкафу, ухмыляясь нам.

— Мама. — Таррон спрыгивает с моих коленей и бежит в объятия женщины.

— Простите, — говорю я, закрывая книгу и вставая. — Я думала, Шае сказала бы вам, что он со мной. Я Кири.

— Леони, — говорит женщина, ухмыляясь мне. — И она сказала, но мы не знали, где вы двое в итоге оказались. Мы рады, что ты здесь. Я сейчас заберу его домой. — Она ерошит волосы Таррона. —Кто-тоубежал, не закончив свои дела сегодня утром.

Таррон начинает щебетать ей, рассказывая обо мне и Грибке, и они вдвоем исчезают за дверью библиотеки, оставляя меня наедине с дымным запахом и слишком большим количеством книг.

Слишком много книг и слишком много мыслей.

И у меня даже не было возможности, чтобы Таррон показал мне сокровищницу Хракана.

Очень жаль, учитывая, что я очень хотела украсть оттуда столько, сколько смогу.

Боль в груди, кажется, усиливается теперь, когда я одна.

Что сказал тот мужчина в конюшне? Хэм?

Что узы суженых беспокоят меня.

— Блядь. — Я произношу каждую согласную, позволяя слову восхитительно скатиться с языка.

Конечно, «узы суженых» беспокоят меня. Я никогда их не хотела, никогда не просила, и вот я здесь, даже не принадлежа себе, больно тоскуя по мужчине, который отнял у меня жизнь одним ударом кинжала.

Я зажмуриваюсь, словно могу вычеркнуть ярость, бушующую во мне. Будто если я буду крепко держать глаза закрытыми, из них не прольется больше слез, словно я могу спрятать свои бурные чувства даже от самой себя.

— Нет, — произношу я вслух, мой голос звучит громко в тишине библиотеки. Мои глаза распахиваются, и я встаю так быстро, что книга падает на пол. — Я не буду грустить, когда могу украсть блестящее дерьмо у этого ублюдка.

Я поднимаю книгу с места, где она упала, только потому, что это любимая книга Таррона, и осторожно кладу ее на стол рядом с креслом.

Если бы я знала, какая книга любимая у Хракана, я бы швырнула ее в гребаный огонь.

Раздается резкий смех, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это мой.

— Ладно. — Хрустнув костяшками пальцев, я выхожу из библиотеки, полная решимости найти его дурацкое хранилище сокровищ и украсть оттуда все, что захочу.

Немного легкого взлома со проникновением всегда поднимает мне настроение, в конце концов.

Пот

Только гребаная паутина и грязь.

— Тьфу, — стону я, морщась, когда вытаскиваю особенно липкую паутину из волос. — Отлично. Просто отлично.

Низкий, скрежещущий звук эхом разносится по каменному коридору.

Я замираю, холодок бежит по спине.

—Такая циничная, — говорит глубокий голос, достаточно близко, чтобы разобрать идеально, и достаточно далеко, чтобы я понятия не имела, откуда он исходит.

Волосы на затылке встают дыбом, и я вздрагиваю.

Я кручу головой, пригибаясь, пытаясь найти источник голоса. Позади меня ничего, впереди ничего, и быстрый взгляд вверх показывает только паутину на стропилах.

— Прекрасно, теперь у меня галлюцинации, — бормочу я. Полагаю, на сегодня хватит исследований. — Проснуться в новом для меня теле, заколотая мудаком, которого я, как думала… — Я давлюсь словомлюбила, разворачиваюсь и так сильно топаю по коридору, что пыль клубится вокруг моих ног.

— А теперь, в довершение этого дерьмового шоу, у меня галлюцинации, — наконец говорю я.

—Не галлюцинации, — говорит голос, невероятно глубокий, юмор придает слогам легкость. —Просто впервые можешь слышать, Золотой Язык.

— Для тебя серебряный язык, о мудрое порождение моего воображения.

Потому что разговаривать со своими слуховыми галлюцинациями — это умно. Заставляет их дважды подумать, прежде чем тебя беспокоить. Все это знают.

—Я не только грязная, но и теряю свой гребаный рассудок.

—Нет. Ты только что обрела его, Кири из чаши правды. И я только что нашел тебя.

Я останавливаюсь, мое сердце колотится, трусость борется с апатией. Мне плевать на все, и поиски сокровищ были просто отвлечением от того факта, что я полностью потеряна, без якоря и совершенно не знаю, куда двигаться дальше.

Я прислоняюсь к холодной каменной стене и делаю глубокий судорожный вдох, затем сползаю на грязный пол. Моя туника цепляется за шершавую поверхность, и боль скользит там, где камень царапает мою кожу.

Может, я просто немного прилягу.

Ничего не имеет значения, в любом случае.

Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сон звучит как хороший способ скоротать время, как и любой другой.

Глава 7

ХРАКАН

— То, что грядет, нельзя предотвратить, — говорит мне друид, едва слушая, разбрасывая семена птицам. Енот умывается на ближайшем дереве, и я бросаю на него взгляд, полный отвращения, когда он наблюдает за нами.

Наблюдает за мной, если быть точнее, как я прошу помощи у последователей Дирды.

— Это может быть непредотвратимо, но это не значит, что мы не можем быть готовы. Мы в этом вместе. Нас, немногих, кто остался, против силы хаоса.

Друид сочувственно цокает языком, и волна внезапной печали накрывает меня, почти перехватывая дыхание.

Моя рука рефлекторно ложится на эфес меча, словно я почувствовал угрозу в черном облаке депрессии, тянущем мое сознание.

— Дирда и ее последователи не стремятся нарушать приливы и отливы судьбы. — Он широко разводит руками, на его лице сочувственное выражение, которое действует мне на нервы. — Мы верим, что всему свое время, что зима необходима, чтобы пришло тепло весны.

— Это самое гребаное глупое оправдание бездействия, которое я когда-либо слышал. — Это вырывается резким хрипом, и друид слегка бледнеет, когда я делаю шаг к нему. — Дирда — богиня этих земель, а не ты, — удается ему, голос дрожит.

Новая волна густой печали накрывает меня, и я моргаю от внезапного жжения слез в глазах.

Какого хрена происходит?

Я провожу рукой по волосам, раздраженный депрессией, которая опускается на меня, как камень.

Депрессия для меня ненормальна, не в таком виде. К цинизму я привык, отвращение к миру — обычное дело, но эта тьма, давящая на мое сознание?

Это новое, настолько ошеломляюще новое и сильное, что мне требуется время, чтобы распутать это чувство и понять, откуда оно исходит.

Бесполезный друид Дирды моргает на меня, когда я ругаюсь под нос.

— Как бы я ни хотел, чтобы все было иначе…

— Заткнись на хер, — говорю я ему, и, к его чести, он слушается, отступая назад.

Это вообще-то не моя печаль.

Это моя связь с Кири через узы суженых.

Быть привязанным к ней все еще настолько ново, что я не сразу понял, что это такое. Это темное, зловещее облако депрессии — ее, такое густое, что оно грозит поставить меня на колени, вызывая у меня тошноту.

Если я чувствую это так сильно, Кири, должно быть, совершенно опустошена.

Мне нужно вернуться к ней.

Все остальное растворяется перед лицом ее абсолютного отчаяния, и я разворачиваюсь, намереваясь направиться обратно в свой замок к Кири так быстро, как смогу.

Прелестная, хрупкая на вид Фейри стоит на моем пути, и я моргаю, пытаясь очистить свои мысли от печали Кири.

— Дирда, — хриплю я, делая все возможное, чтобы устоять на ногах под тяжестью эмоций моей суженой. Моя вина. Это моя вина.

— Зачем ты терроризируешь мою избранницу?

— Едва ли терроризирую, — удается мне.

Дирда подходит ближе, зеленый свет исходит от ее кожи, словно она светится изнутри.

— Что с тобой, Хракан? — Мягкая ладонь касается моей щеки, Дирда вздрагивает. — Ты нашел свою суженую, — тихо говорит она, слеза катится по изгибу ее щеки. — Так много боли.

Дрожь вырывается из нее, и я высвобождаюсь из ее прикосновения.

Дирда — богиня природы, да, относительно недавнее развитие, силы, данные ей многочисленными поклонниками, проявляются странными способами — но ее способность читать эмоции не такая уж новая.

Она умела это делать с тех пор, как мы были просто Фейри.

— Она умирает? — Эфемерное лицо Дирды — сама картина недоумения. — Поэтому ты здесь?

— Она не умирает. — Я сжимаю зубы, зажмуриваясь, только чтобы столкнуться с вспышкой воспоминания о Кири, истекающей кровью под моими руками.

Я сделал это с ней.

Я уж точно могу вынести бремя последствий того, что я навязал той, кого должен был защищать. Я заставил ее нести это.

— Войска Солы маршируют по Хеске, — выдавливаю я.

— В самом деле? — Дирда хмурится, и несколько цветов поблизости увядают. — Чего она хочет на этот раз?

— Того же, чего всегда. Власти. Полного господства над тем немногим, что осталось у нашего народа.

— Возможно, пришло время уступить ей, — говорит Дирда так тихо, что мне приходится напрягать слух.

— Ты променяешь порядок на хаос? А как же твои люди?

Дирда вздрагивает от моего гнева, усугубленного мировой усталостью, наполняющей мои вены.

— Если это вопрос хаоса или смерти, то я знаю, что выберут я и мои.

Я не могу больше

Это и так было поручением дурака.

— Мы еще не закончили, — говорю я сквозь стиснутые зубы, выходя из пятнистой рощи. Бабочка пролетает мимо моего лица, и у меня нет времени на цветистые прощания, которые предпочитает Дирда, в пользу того, чтобы сесть на коня и вернуться к той, которую никогда не должен был оставлять в первую очередь.

Кири нуждаюсь во мне, знает она об этом или нет.

Потребуется акт природы, чтобы оторвать меня от нее снова.

Глава 8

КИРИ

Голос — шипящий, низкий шепот — становится все реальнее, чем дольше я сижу, съежившись. Минуты превращаются в часы. Возможно, часы превращаются в дни.

И все же этот голос составляет мне компанию.

Я не плачу. Я просто лежу там, на шершавом каменном проходе, вполуха слушая, как он бормочет вещи, не имеющие смысла.

Я не уверена, реален ли он или воображаем, сплю я или нахожусь в забытьи.

— Золотой Язык, — голос эхом отдается в моем сознании, вероятно, это какая-то связанная со смертью галлюцинация. — Тебе нужно встать. Я ждал тебя так долго не для того, чтобы ты сдалась.

Я слишком устала, чтобы встать.

Вместо этого я моргаю и вздыхаю, закрывая глаза.

В этом коридоре холодно, сквозняк, но сухо, что умудряется пробиться сквозь мое оцепенение. Мои колени прижаты к груди, руки крепко обхватывают их, и я дрожу на шершавых камнях.

Мои глаза открываются.

Кто-то зовет меня по имени.

Зачем мне вставать? Мои друзья оставили меня в руках моего убийцы, мужчины, который переделал меня для одной цели — чтобы я принадлежала ему, телом и душой.

Лара предала меня.

Я снова закрываю глаза, такая уставшая, мое тело тяжелое, намного тяжелее, чем должно быть.

— Кири. — Это низкий шепот, и не от бесплотной галлюцинации, которая составляла мне компанию.

Часть меня хочет снова закричать на него, сказать ему не прикасаться ко мне, другая часть шепчет, что это правильно, что этот мужчина поднимает меня с пола, прижимает к своему телу.

Что он мой, что я в безопасности.

Я ничего не говорю.

Я позволяю ему нести меня обратно по коридору.

Какой смысл спорить?

У меня больше нет энергии бороться.

Глава 9

ХРАКАН

Ее кожа стала холодной, губы посинели от того, что она лежала в заброшенном крыле замка.

— Когда ты ела в последний раз? — спрашиваю я ее, желая трясти ее, чтобы она заговорила со мной, чтобы реагировала, чтобы делала хоть что-то.

— Ты не можешь оставить меня, Кири, ты понимаешь? Не так. — Я качаю головой, взбешенный.

Взбешенный собой.

Меня не было два с половиной дня. К тому времени, как я вернулся, в замке был переполох, они обыскивали все в поисках Кири.

Кири, которая жива, прохладная на ощупь, но определенно жива.

Жива и в то же время — тень самой себя.

— Что случилось? — спрашиваю я Шае.

С точностью эксперта она загружает совок горящих углей в чугунную грелку для ног, затем еще одну, и еще, пока их не становится полдюжины, и они парят, пока она осторожно застегивает каждую.

— Я не знаю. Таррон и моя дочь видели ее последними, в библиотеке. Таррон вне себя, он думает, что сказал той бедной женщине что-то, из-за чего она убежала.

Она сочувственно цокает языком, оборачивая каждую грелку толстыми одеялами, прежде чем засунуть их в мою постель.

— Она очень грязная, правда? Совсем не убегала, правда, бедная маленькая любовь моя? — Шае касается щеки Кири, а Кири просто моргает на нее, не отвечая.

— Я должна накричать на тебя за то, что ты сделал с этим дорогим крошечным созданием, — тихо говорит Шае, и я внутренне готовлюсь, желая этого. Желая, чтобы кто-нибудь накричал на меня, выразил ярость.

Желая этого от Кири, которая просто лежит, свернувшись у меня на руках, сломанная.

Я сделал это. Я сломал ее.

И я сделал это намеренно, прекрасно зная, что произойдет.

— Судьба необычайно жестока к тебе, Арек, — говорит мне Шае, откидывая простыню и засовывая еще одну грелку.

— Никто не называл меня так столетиями, — говорю я. Это имя, которое моя мать дала мне у своего колена, имя, которое было у меня до… до того, как все изменилось.

— Может, нам стоит снова. Смерть — не единственное бремя, которое ты носишь. — Ее глаза сужаются, и она проводит руками по юбкам, выпрямляясь. — Тебе стоило бы помнить о том мужчине, которым твоя мать хотела тебя видеть. Тем, кем ты все еще мог бы быть.

Арек умер в тот же день, что и моя мать, почти говорю я ей.

Но с Кири в таком состоянии на руках, молчаливой и неподвижной, я просто киваю.

Только медленное биение ее сердца говорит мне, что она жива. Ничего такого, что мы могли бы увидеть, с ней не так. Нет, ее рана глубоко внутри и недосягаема для любых швов или припарок.

— Тебе стоит отмыть ее, — хрипло говорю я Шае.

Теперь от стороны Кири через связь не исходит никакой гнетущей депрессии.

Нет вообще ничего, и это пугает меня еще больше.

Я оглядываюсь, с безумными глазами, не зная, как действовать. Как мне это исправить?

— Ты должен быть тем, кто ее отмоет, — говорит Шае, сужая глаза на меня, добавляя еще одну горячую грелку в кровать. — Ты ее пара.

Я проглатываю ком в горле.

— Я вымою ее.

Шае кивает, кладя последнюю горячую грелку в центр кровати.

— Вот. Это поможет ее согреть. Она в шоке, Арек.

Снова это имя. Оно посылает дрожь узнавания по мне.

— Ее нужно согреть. Наполни ванну почти такой горячей, как ты сможешь выдержать, и отмой ее. Высуши волосы и заплети их, чтобы они не спутались, пока она отдыхает. — Она задерживается рядом со мной, глядя на Кири встревоженными глазами. — Я приготовлю для нее суп и посмотрю, не сможем ли мы заставить ее поесть, хорошо?

— Скажи Таррону, что это совсем не его вина, — медленно говорю я. — Если бы мне нужно было держать пари, я бы предположил, что он не дал ей впасть в шок, пока был с ней.

— Ах, ты, возможно, прав насчет этого. Она мягкая с маленькими, да? Сама такая еще молодая.

Шае поворачивается, качая головой и спеша к двери. Филарион отдыхает рядом с ней, положив голову на лапы, глаза неотрывно смотрят на меня.

— Хотел бы я, чтобы ты мог вразумить Дирду, — говорю я ему. — Я мог бы остаться здесь с Кири, вместо того чтобы уезжать.

Филарион не

Думаю, мы оба знаем, что Дирда не предпримет никаких действий, пока не окажется в самой отчаянной ситуации.

Стиснув зубы, я несу Кири через дверь в умывальную комнату, где вода течет из медных труб.

Она парит, окутывая воздух паром, и мой хмурый взгляд углубляется в замешательстве.

Вода не должна быть горячей.

У нас нет способа нагреть воду, и я полностью планировал использовать давно известное заклинание, чтобы довести ее до комфортной температуры для моей пары.

Должно быть, Шае сделала это до того, как уйти, пока я был поглощен маленькой женщиной на руках.

— Кири, любовь моя, вернись ко мне, — умоляю я ее, мой голос тихий, но полный эмоций. — Я не могу… я не хочу быть здесь без тебя. — Слова звучат грубо, каждое душит меня на выходе.

Проверив рукой температуру наполовину полной ванны, я крепко держу ее другой рукой, не желая причинить вред ни одному волоску на ее голове.

И ненавидя себя за то, что уже причинил ей такую боль, что она, возможно, никогда не вернется ко мне.

Шае сказала, что я должен говорить с ней, читать ей. Что она в сознании, что она не больна, но в шоке, из-за того, что я, блядь, сделал.

— Мне нужно объяснить, — грубо говорю я ей.

Мои руки нежны, когда я стягиваю с нее тунику, придерживая ее одной рукой, крепко обхватив за талию. Это как раздевать куклу, и она не сопротивляется, когда я затем снимаю с нее штаны. В этом нет ничего сексуального, и хотя я нахожу ее прекрасной, именно ее разум я хочу.

Ее огонь, ее жизнь, ее дерзость и хаос.

— Да, даже твой хаос, — произношу я вслух, горячая слеза капает из моего глаза. Я говорил с ней все это время, и наконец я сам вхожу в ванну, полностью одетый, вода горячая до дискомфорта, прижимая Кири к себе.

Она дрожит в моих руках, когда я сажаю ее к себе на колени в воде.

Прозрачная вода почти сразу становится мутной, и я ругаюсь, пытаясь распутать упрямый колтун в ее волосах.

— Я должен, чтобы ты знала, Кири, что я не хотел причинять тебе боль. Поэтому я так долго тебя отталкивал. Я знал, я знал, что ты моя, с того момента, как ты вошла в мою тюремную камеру. Я слышал это в твоем голосе, чувствовал запах на твоей коже, и я никогда не хотел ничего так сильно, как хотел тебя.

Наклонившись вперед, я поворачиваю медный кран, и вода замедляется до ручейка, прежде чем полностью прекратиться.

— Война с Солой. Первая. Она была такой же результатом проклятия, как и то, что я сделал с тобой. Была, — поправляю я, потому что я все еще причиняю ей боль, даже сейчас, когда все, чего я хочу, — держать вместе ее разбитые края, пока она не исцелится. Нечего держать, нечего зашивать, и меня тошнит от осознания, что я не могу ей помочь.

— Было пророчество обо мне, понимаешь? — Я глубоко вдыхаю, складывая ладонь ковшом и выливая горячую воду на голову Кири. Требуются десятки пригоршней, чтобы намочить ее густые рыжие волосы, и она моргает, когда вода стекает по ее лицу. — Смерть восстанет рука об руку с хаосом. Мир падет, Фейри сломаются, и то, что было когда-то, никогда не повторится, когда он возьмет в жены свою невесту лжи.

Я качаю головой, моя рубашка прилипает к коже. Мне следовало тоже раздеться. Грязь прилипла к моей коже и одежде от долгой поездки на лошади туда и обратно, и я уверен, что ужасно пахну.

— Ты бы ненавидела, как я сейчас пахну. — Я подталкиваю ее плечом, сдирая промокшую ткань с торса. Брюки пока придется оставить. — Ты бы так злилась на меня за то, что я затащил тебя в ванну и забочусь о тебе.

Она все еще такая холодная, несмотря на жару в ванне. Остывшая кожа, медленное сердцебиение, и это заставляет мое сердце болеть в ответ.

— Я бы сделал все, чтобы помочь тебе, — говорю я, чувствуя соль на губах. — Я знаю, ты ненавидишь меня, Кири, я хотел этого. Думал, тебе будет легче, если ты будешь ненавидеть меня.

Может, это то, что мне нужно сделать.

Заставить ее ненавидеть меня еще сильнее.

Заставить ее снова что-то почувствовать, даже если это будет ярость на меня.

Это… исходящее от нее ничто⁠…

— Я не могу этого выносить, — продолжаю я, распутывая колтуны и отчищая грязь, покрывающую ее волосы, настолько нежно, насколько позволяют мои мозолистые пальцы. — Я не могу видеть тебя такой. Я могу вынести весь твой огонь, но не могу вынести, когда он остывает.

Ее нет рядом с собой.

Она — оболочка себя, и я не думаю, что даже я могу последовать туда, куда она ушла.

Я продолжаю говорить, однако, наполняя самое опустошительное молчание, которое я когда-либо слышал, своим собственным голосом.

Когда я наконец замолкаю, мой голос хрипит в горле от перенапряжения, становится так тихо, что я слышу свое сердцебиение.

Кири, Кири,— кажется, говорит оно.

Глава 10

КИРИ

Я просыпаюсь в поту. Что-то звало меня по имени.

Я уверена в этом.

Мое сердце колотится в груди, и я пытаюсь устроиться поудобнее, несмотря на жару и тяжелые одеяла.

Клянусь левой ягодицей Солы, я вся взмокла.

Мои глаза распахиваются.

Вспотевшая, и с горячим, потным телом, прижавшимся ко мне. Мускулистые руки обвивают меня, тяжелая нога наброшена на мое бедро, другая нога — между моими, прижимая меня к кровати.

Меч — нет, гребаный Хракан — голый, крепко обнимает меня, веки подрагивают во сне.

У меня во рту сухо, почти песчано, словно я выпила слишком много вина прошлой ночью, но последнее, что я помню, я была…

Уф. Мои глаза зажмуриваются.

Больно думать о том месте, где я была в последний раз. В коридоре, неспособная функционировать, неспособная делать что-либо, кроме как слушать странный голос, зовущий меня.

Я хмурюсь.

Голос, зовущий меня. Разве не это разбудило меня?

— Хорошо, ты наконец проснулась. Вставай и иди вытащи меня отсюда. Я ждал достаточно долго, тебе так не кажется?

Напрягшись, я смотрю на так называемого бога, обвившегося вокруг меня, но он только дышит.

— Он спит. Поторопись.

Что, все новообращенные, э-э, Фейри слышат бесплотные голоса? Я схожу с ума?

Слышат ли все новообращенные, э-э, ставшие Фейри бесплотные голоса? Я теряю остатки

— Не заставляй меня сжигать дотла весь этот замок, Золотой Язык.

Я моргаю, разрываясь между тем, чтобы разбудить Хракана или послушать то, что говорит мне моя галлюцинация.

Мысль о том, чтобы разбудить Хракана, намного хуже альтернативы, и пробуждение в его объятиях просто вызывает у меня тошноту. Тошноту, потому что это то, чего, как я думала, я хотела. Тошноту, потому что, возможно, так и могло бы быть, если бы я хоть немного ему доверяла.

Если я пролежу здесь намного дольше, я могу просто блевануть Храканом на него.

Хех.

Мрачная усмешка растягивает мои губы. Мне нужно запомнить, чтобы шутить так как можно чаще, просто чтобы разозлить его.

— Если хочешь разозлить свою пару, то поторопись и спускайся сюда.

Что ж, это меня убеждает.

Осторожно я пытаюсь выскользнуть из хватки моего так называемого партнера.

Это труднее, чем должно быть, учитывая всю эту голую кожу. Не говоря уже о его члене, который раздражающе эрегирован и еще более раздражающе очень сильно прижат ко мне.

—Перекатись, — советует голос, и в нем слышна откровенно нетерпеливая нотка.

Ладно. Я делаю, как он говорит, потому что я точно не собираюсь дальше позволять этому мудаку прижиматься ко мне. Острая боль пронзает меня, и я изо всех сил стараюсь ее игнорировать.

Зачем смотреть на серебряноволосые проблемы при лунном свете, когда можно слушать свою ворчливую слуховую галлюцинацию, как я всегда и говорю!

Наконец, мне удается перекатиться полностью из его хватки, что означает, что я балансирую на самом краю кровати. Позволяя инерции нести меня, я продолжаю движение, умудряясь удержаться на руках и пальцах ног, когда приземляюсь на пол.

— Долго же ты. Я уже начал думать, что ты, возможно, воспользуешься своим положением.

Вряд ли, — яростно думаю я. Конечно, у моей галлюцинации есть злая жилка. Не могла же я галлюцинировать что-то приятное, правда? Нет, должен был быть воображаемый мудак.

— Тот факт, что я в твоей голове, не значит, что я не существую.

Я тихо стою долгое мгновение, пытаясь отдышаться и избавиться от глубокого чувства дурного предчувствия, пронизывающего мои мысли.

Один взгляд на Хракана, бога смерти, названного в честь звука, который издают кошки, когда их тошнит, убеждает меня слушать свою галлюцинацию.

Что может пойти не так? Хуже, чем то, через что я прошла, уже не может быть!

Голос хмыкает в моей голове, намекая, что есть, на самом деле, много чего хуже, и я решаю игнорировать эту мысль.

Я не очень хочу снова диссоциироваться в данный момент.

Я дрожу.

На стуле в углу лежат мягкие штаны, и я натягиваю их, лишь слегка удивленная, понимая, что они, должно быть, предназначены для меня, учитывая, что они подходят. Все мои чувства приглушены, онемели, даже осознание того, что он крепко обнимал меня, не регистрируется так, как обычно.

Что, вероятно, волновало бы меня, если бы я чувствовала себя нормально.

Но это похоже на сон.

Замшевый жилет легко шнуруется поверх туники, штаны быстро надеваются, и затем я натягиваю сапоги. Мои пальцы с каждой секундой становятся холоднее, напоминая мне, что это не сон, как бы странно я ни себя чувствовала.

Мои шаги тихи и уверенны, когда я иду к двери, и когда она открывается со щелчком до того, как мои пальцы касаются ручки, волосы на затылке встают дыбом.

И все же я продолжаю идти, мое тело расслаблено, несмотря на грызущее ощущение, что что-то не так.

Коридоры его замка пусты, чище, чем я помню, ни пылинки. Снаружи, за волнистым стеклом, луна, висящая в чернильно-черном небе, говорит мне, что уже поздно. Я понятия не имею, сколько людей живет в этом замке, но сейчас они, вероятно, все спят, что меня вполне устраивает.

Горло сжимается от одной только мысли о необходимости снова вести светскую беседу.

— Светская беседа переоценена. Не волнуйся. Скоро никто тебя не побеспокоит,— говорит голос.

Это зловеще, и я должна остановиться, но мои ноги продолжают двигаться, притяжение голоса толкает меня вперед.

Каждый шаг приближает меня к настойчивому побуждению голоса, и, кажется, я моргаю и внезапно снова осознаю себя, тени давно мертвых драконов вокруг меня.

Латунная ручка блестит в свете факела в моей левой руке, факела, который я не помню, как снимала со стены. Любопытство и страх вспыхивают во мне, исчезая, прежде чем я успеваю полностью ухватиться за какую-либо эмоцию.

Моя правая рука берется за ручку, резная поверхность гладкая на моей ладони, и я поворачиваю, ожидая сопротивления.

Его нет.

Дверь открывается, но не внутрь, как я предполагала. Вместо этого она скребет камнем по камню, исчезая в боковой стене.

Низкий скрежещущий звук стряхивает пыль со стен вокруг меня, и факелы вспыхивают в огромной темноте, открывшейся передо мной.

Я всматриваюсь в проем, маленькая часть меня кричит, что это неправильно, что-то не так — но мое тело движется, независимо от этой крупицы страха, и мои ноги двигаются.

Скрежещущий звук — это лестница, блок за блоком грубо вырезанных ступеней встают на место, закручиваясь вокруг себя все ниже и ниже, в глубины под комнатой с драконами.

Чем дальше я спускаюсь, тем сильнее включается мой инстинкт самосохранения, но я не могу, кажется, остановиться, не могу издать ни звука.

В этом моменте есть что-то сюрреалистическое, заставляющее меня сомневаться в его реальности. Как тогда, с моей матерью, перед тем как я очнулась в теле, которое не было моим, не было тем, которое она дала мне.

Я тяжело сглатываю, словно это может меня разбудить.

Наконец я добираюсь до последней ступеньки, где камень выравнивается передо мной.

— Света недостаточно, чтобы я захотела продолжать, — говорю я себе. Спустя несколько ударов сердца я все еще стою здесь, только чтобы услышать, как мой голос эхом отдается от какой-то далекой стены.

Что бы это ни было, эта подземная камера огромна.

Моя ладонь становится липкой на рукояти факела, который я не помню, как взяла, и маслянистое ощущение магии скользит по моей коже.

— Оставайся там. — Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, что Хракан позади меня.

Возможно, он был позади меня все это время.

Это его приказ заставляет меня снова двигаться.

Кем он себя возомнил, чтобы мне что-то приказывать?

Как только я снова начинаю двигаться, чувство неправильности рассеивается.

Голос, который я слышала, голос, который разбудил меня ото сна, смеется, и на этот раз он не в моей голове.

— Черт возьми, Кири, — ругается позади меня бог смерти. — Ты идешь туда, куда я не могу последовать.

Конечно,

Свет вспыхивает передо мной, обжигающий жар и звук следуют за ним по пятам.

Огонь.

Пламя взрывается передо мной, и я выбрасываю одну руку к лицу, инстинктивно приседая. Мои глаза слезятся от жара, каждый нерв на моей коже кричит мне убраться от него.

Наконец, он слегка затихает, и нервная, осознавшая слишком поздно неприятности, в которые я влипла, я опускаю руку.

Мои глаза расширяются.

Стены горят — я моргаю. Нет, они зажжены. Тысячи символов светятся внутри камня, какой-то забытый язык пылает ярко передо мной.

Завороженная, я шагаю вперед.

Здесь есть магия, покалывающая мою кожу, покрывающая мой язык, мое горло, встроенная в самый воздух, которым я дышу.

Это заставляет меня ожить так, как я не оживала с тех пор… с тех пор, как тогда.

Воспоминание, окрашенное печалью, меняется, его заменяет жестокая и дикая любовь, которую я чувствовала.

—То, что ты чувствовала, было настоящим, — говорит мне голос, и два золотых огня мигают в существовании передо мной. —Настоящими являются и гнев, и предательство, которые ты чувствуешь сейчас. Но это не меняет того, что было когда-то. И то, что было когда-то, будет снова.

Не огни — глаза.

Голос — это чистая сила, давление, магия слов тяжелым грузом ложится на мою кожу, отдаваясь эхом в каждой кости моего тела.

Словно в трансе, я иду по камере, осознавая, что Фейри-бог кричит на меня, зовет меня по имени, неспособная и не желающая слушать его мольбы.

Если я в опасности, мне все равно.

Что мне, в конце концов, терять?

—Тебе есть что терять—все, — укоряет голос, и я продолжаю идти, мерцающие символы на стенах становятся бледнее, чем глубже я захожу, мои каблуки цокают. —Ты должна жить своей правдой, Золотой Язык, так ярко, чтобы те, кто погряз во тьме лжи, не могли не омыться твоим светом.

Голос не понимает, что говорит, на самом деле, но это запечатлевается в моей душе, будто кто-то ударил в самый чистый колокол, который я когда-либо слышала.

Чем ближе я подхожу к золотым глазам, тем быстрее бьется мое сердце.

Теперь они выше, ближе к потолку, и наконец я останавливаюсь, подняв подбородок, пытаясь понять, что же я слышу.

Форма материализуется, и я задыхаюсь, страх наконец пробивается сквозь странную дымку, полностью окутавшую мои мысли.

Свет мерцает на твердой поверхности, которую я считала еще одними символами, и зверь, такой огромный, что я едва могу его осознать, опускается на каменный пол передо мной.

Крылья хлопают, громкие, как гром, когда монстр контролирует свое падение.

Земля дрожит под тяжестью, и я едва могу дышать.

— Дракон.

—Хорошо замечено, — говорит зверь, и, каким-то образом, это одновременно саркастично и нежно.

Искры летят, когда коготь царапает пол, и зверь опускает огромную морду ко мне, ноздри размером с мою голову глубоко вдыхают. Мои волосы хлещут по лицу от внезапного порыва.

— Ты моя избранница, Кири Элиесон из Новой Фейри, златоустая и чемпионка1 света. Через хаос ты будешь править, и через ложь ты найдешь правду.

Горячий воздух омывает меня, обжигая глаза, и я понятия не имею, что делать.

— Мне снится сон? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Не самое умное, что можно спросить у мифического существа, но, с другой стороны, я никогда не считала себя особенно умной. Мне всегда нужно было быть достаточно хитрой, чтобы спасти свою шкуру.

— И теперь ты спасешь все шкуры в королевстве Хеска. — Дракон тыкает меня переносицей, и я отступаю назад, наконец-то ухватившись за крупицу самосохранения.

— Как? — спрашиваю я. Я не уверена, спрашиваю ли я, как существует дракон, или как я собираюсь спасать дерьмо, учитывая, что я не смогла спасти даже себя несколько недель назад.

— Меня зовут Ханектрибал, и я последний из своего рода, — говорит дракон.

— Это ужасное имя. — О. О, это было глупо.

— Немногие были достаточно храбры или глупы, чтобы говорить со мной так смело. — Дым валит из ноздрей дракона, воняя серой.

Я наклоняю голову, одновременно позабавленная и потрясенная.

— Не думаю, что меня когда-либо обвиняли в храбрости, но в глупости — определенно.

— Снова честность. — Дракон откидывается назад, когти постукивают по пыльному каменному полу. — Разве это не освежает — говорить то, что думаешь, без всяких скрытых мотивов?

— Кто сказал, что у меня нет скрытых намерений? — парирую я со смехом.

Дракон фыркает, облачко дыма снова вырывается из его ноздрей. — Похоже, твое намерение — оскорблять меня и мое имя, не обращая внимания на собственную безопасность, Золотой Язык.

— У меня в последнее время пунктик насчет имен, — признаю я. — Его, например, звучит как у кота с проблемой комков шерсти. — Я неопределенно жестикуирую за спину, где, уверена, Хракан подслушивает, придурок.

Я наклоняюсь, сценически шепча за ладонью. — Хуже того, его прозвище звучит как эвфемизм для его члена.

Дракон ревет, заставляя пыль взметнуться с каждой мыслимой поверхности, и я вздрагиваю назад, прежде чем понимаю, что он смеется.

Наконец, он замолкает, огромные рептильные глаза медленно моргают, когда он изучает меня. — И как бы ты назвала меня, Кири из Неумирающих?

Неумирающих. Внезапно трудно глотать.

— Хан. — Имя вырывается из меня, и дракон издает звук, близкий к смеху.

— Это не так уж далеко от истины, знаешь, — говорит он.

— Ты продолжаешь менять мое имя⁠…

— Нет, — перебивает дракон, один глаз оказывается на уровне с моим лицом. Кошачий зрачок сужается, когда он изучает меня. Что-то с грохотом падает на землю рядом со мной, пыль вздымается в воздух. Его хвост.

Усеянный шипами, его чешуя скребет по камням, когда он оттаскивает его обратно за собой.

— Я не меняю твое имя, — продолжает он, рык вгрызается в каждое слово. — Я говорю тебе, кто ты есть, кем ты всегда была, если бы ты выбрала использовать свое мастерство — свои способности — иначе. Если бы тебе дали шанс, не принуждая быть под влиянием Солы.

— Я…

— Потеряла дар речи, маленькая? — Хан снова фыркает, и, клянусь, на его драконьей морде мелькает веселье.

— Кто я для тебя?

— Ах, да, вечный крик молодых. Почему я? Почему сейчас? Ты моя, так же, как и его. — Его золотой взгляд путешествует через мое плечо туда, где, как я знаю, стоит Хракан. — Моя по-другому, моя, чтобы создать новый мир, где те, кто ждал и наблюдал, смогут снова выйти на свет. Вместе мы будем править будущем.

— А если я не хочу? — спрашиваю я, чувствуя себя капризной. — А если то, что ты обещаешь, так

Я замолкаю, потому что собиралась сказать «человек».

Я не хочу признавать, что теперь я другая.

Я не уверена, что знаю, кто я.

— Твоя судьба была, и всегда будет, только твоей, Кири. Смерть сделал то, что должен был, и он — твоя награда, если ты выберешь правильный путь.

— Смерть — моя награда? — Мне это не нравится, ни так, ни иначе.

Он склоняет ко мне голову, дым вьется между острыми кончиками его клыков.

— Неужели ты еще не поняла? Жизнь — это хаос. Используй весы, когда будешь больше всего нуждаться. В остальное время я буду наблюдать. Направлять. Эта форма слишком опасна, чтобы поддерживать ее, пока она охотится на тебя.

Великий золотой зверь медленно моргает.

Я отступаю назад, потрясенная, когда когти исчезают, затем передние лапы, исчезая быстрее, чем я могу моргнуть.

И затем он исчезает, одна золотая чешуйка мерцает в свете огней, горящих на стенах.

Секундой позже символы на стенах гаснут, погружая камеру во тьму и холод.

Глава 11

ХРАКАН

Барьер падает, и я бегу сквозь кромешную тьму к ней.

Никогда бы не подумал…

Не важно, что я думаю. Драконы выбрали чемпиона, и они выбрали ее. Мою пару. Гордость борется со страхом, потому что я сделал Кири бессмертной не для того, чтобы она растратила второй шанс на жизнь, выполняя поручения зверей, которых мы все считали вымершими.

Надежда расцветает в моей груди, роза с шипами, которые грозят разорвать меня изнутри. Если драконы используют то немногое от своей таинственной магии, что у них осталось, чтобы поддерживать Кири, значит, у нас есть реальный шанс избежать Солы.

Избежать — лучший вариант.

По-настоящему победить богиню — слишком несбыточная мечта.

Мои шаги эхом отдаются в пустой подземной камере, камере, о которой я слышал в легендах, — крепость замка здесь древнее даже меня. Я не думал, что она действительно существует.

Я также не думал, что легенды о возвращении драконов во время величайшей нужды Фейри правдивы.

Ни один дракон не пришел на помощь, когда мы в прошлый раз были на грани исчезновения.

Золотой дракон, которого Кири умудрилась вызвать здесь, однако, говорил, что она — его избранная.

Легкая улыбка приподнимает уголок моего рта, самоуверенность побеждает сомнения, которые мучили меня последние месяцы.

Если он — их избранный, значит, возможно, я поступил правильно, в конце концов.

Если возможно такое невероятное событие, как появление золотого дракона в тайной камере под моим замком, то, возможно, я смогу убедить Кири простить меня.

Возможно, я смогу доказать ей, что достоин прощения.

Меня никогда так сильно не привлекала ни одна женщина, как эта невероятная своенравная женщина.

Я никогда никого так не любил, как Кири.

Я сделаю все, что потребуется, ради ее прощения.

Глава 12

КИРИ

Я ничего не вижу.

На паническую секунду мне кажется, что я снова умерла. Я опускаюсь на пол, камни холодят ладони, жар от дракона исчез, и меня утешает тот факт, что я все еще внутри своего тела, что мне не снится сон.

Что мне не снилось.

Хан был реален.

Я не помню точно, как попала сюда, но это случилось.

Я ползу вперед в темноте, слыша шаги позади себя, пока мои пальцы не смыкаются вокруг острого продолговатого предмета. Он настолько горячий, что держать его — больно.

Запах серы остается на чешуйке, а также дымный аромат, который странно напоминает мне жареную курицу.

Из всех вещей, которые драконья чешуйка могла бы мне напомнить, мой разум выбирает жареную курицу.

Типично.

Мой желудок урчит, и я наполовину удивлена, что это не заставляет пол трястись, как это делал дракон.

Клянусь волосатой левой рукой Солы, я не могу поверить, что только что разговаривала с драконом. Я держу драконью чешуйку.

Он сказал…

— Кири, — говорит Хракан, опускаясь на колени рядом со мной.

— Комок Шерсти, — отвечаю я.

К моему удивлению, он обнимает меня, крепко прижимая к себе, его дыхание вырывается горячим и прерывистым в мое ухо.

— Можешь называть меня как, блядь, хочешь, Кири, но не пугай меня так больше.

— Дракон не собирался причинять мне вред. — Я моргаю, едва различая его черты в темноте.

— Я не это имел в виду, Кири. — Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле, и у меня перехватывает дыхание. Я почти прижимаюсь к этому жесту — почти.

Но я заставляю себя замереть.

Он причинил мне боль.

— Что ты имел в виду? Мне нельзя вылезать из твоей кровати, когда мы голые? Какую еще деспотию ты хотел бы…

— Я сделаю все, что ты захочешь, даже позволю тебе уйти, но ты не имеешь права сдаваться. Прошла неделя. Неделя, когда ты почти не ела, едва дышала. Я мыл тебя, мне пришлось, прости. — Его голос срывается, и мне не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что оно разобьет то, что осталось от моего сердца. — Я не мог вынести мысли о том, что ты грязная, когда мог позаботиться о тебе.

— Неделя? — повторяю я, наконец ухватившись за то, что он сказал. — Неделя.

— Пойдем, — говорит он.

— Давай накормим тебя. Если хочешь поговорить со мной, называй меня Комком шерсти, называй меня гребаным куском дерьма, но говори, Кири. Можешь называть меня как угодно, если это заставит тебя разговаривать.

— Подумать только, все, что мне нужно было сделать, чтобы заставить тебя заговорить со мной, когда я вытащила тебя из тюрьмы, — это игнорировать тебя. — Это шутка, но она не достигает цели, ни для кого из нас.

Меня качает, когда я встаю, ослабленная из-за недели почти без еды.

— Могу я помочь тебе? — Его голос груб, но осторожность, которую я слышу, застает меня врасплох.

Я киваю.

— Пожалуйста.

Он обхватывает рукой мою талию, и я прижимаюсь к нему, та сила, что привела меня сюда, оставляет меня уставшую без нее. Нежно, так нежно он ведет меня обратно к лестнице, где факелы все еще освещают путь.

— Меня не всегда звали Хракан, — хрипло говорит он.

Я смотрю на каменную лестницу, едва помня, как спускалась по ней, и понятия не имея, как я теперь буду по ней подниматься.

— О?

Он хмыкает, и я рефлекторно закатываю глаза.

— Снова не пользуемся словами, да, Комок Шерсти?

Он не отвечает, поэтому я хмыкаю в ответ на свой собственный вопрос. Его смех — теплый порыв у моей шеи.

— Моя мать звала меня Арек. Все так

— Арек, — повторяю я за неимением других слов.

— Оно хорошо звучит на твоих губах, любовь моя. Я понесу тебя наверх. — Он машет рукой в сторону лестницы, и я не могу его винить, потому что мне потребовалось бы двадцать лет, чтобы взобраться по ней. — Если ты не против.

Я моргаю на него, ослепленная светом факелов и этим сдвигом реальности — ослепленная им, таким красивым и свирепым.

На него больно смотреть, больно слышать, как он называет меня своей любовью.

Я слишком устала, чтобы спорить, слишком устала, чтобы делать что-либо, кроме как кивнуть, и я крепко зажмуриваюсь, когда он легко поднимает меня.

Он продолжает говорить, и я не знаю, что с этим делать, что делать с собой, с этой версией его, которая хочет, чтобы я была в его жизни, которая не отталкивает меня.

— Скажи мне, как искупить вину перед тобой. Скажи мне, как все исправить.

Он замолкает, и я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, как он может это исправить.

— Ты не можешь починить меня, — говорю я.

— Я не кукла, которую нужно чинить. — Это звучит не зло, не язвительно, а просто констатация факта, такая, такая усталая.

— Послушай меня, Кири, ты не сломана. Ты не сейчас, и никогда не была. — Это, сквозь зубы, его шаги громки в круглой лестничной клетке.

Мои глаза распахиваются, и я ненавижу то, что хочу ему верить.

Я ненавижу, что я достаточно слаба, чтобы тоже хотеть простить его.

— Почему ты не сказал мне? — Это выходит карканьем, и я сдерживаю нахлынувшие слезы.

Мне не нужно уточнять, он знает, что я имею в виду.

— Я не мог сказать тебе, Кири. Я не мог, боги, будь они прокляты, но я пытался, Кири. Я пытался держаться от тебя подальше, пытался предупредить тебя, чтобы ты держалась от меня подальше, но ты… Мы — истинная пара. Я ничего не мог поделать.

— Ты мог сказать мне правду. — Это всего лишь шепот, но он вздрагивает, словно я ударила его.

— Кири, о нас с тобой было пророчество. Я хотел бы, чтобы все было иначе, боги, как я хочу быть другим, я хочу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Ты должна была влюбиться в меня, чтобы у нас был хоть какой-то шанс на будущее. Будь честна, позволила бы ты себе влюбиться, если бы знала, что я… — Его голос срывается, и я чувствую, как борьба угасает во мне.

Я не должна хотеть утешать его. Я не должна хотетьцеловатьего.

Но чем дольше я смотрю, как углубляются морщины на его лбу, тем больше мне хочется их разгладить.

Притяжение к нему неоспоримо, особенно теперь, когда я в его объятиях — и это не только физическое. Боль в его словах, в его глазах — я чувствую ее отчетливо, сочувственную боль в своем сердце.

— Я сделал то, что должен был, чтобы спасти тебя, чтобы спасти будущее с тобой, будущее без Солы, — наконец продолжает он, даже близко не запыхавшись, несмотря на подъем.

— Ты умирала, Кири. Если бы я не сделал то, что сделал…

— Убил меня, ты хотел сказать, — подсказываю я.

Он морщится.

— Если бы я не принес тебя в жертву и не вернул как Фейри, ты бы умерла от проклятия Чаши. Ты должна была любить меня, чтобы я мог удержать твою душу, пока менял твое…

— Тело, — заканчиваю я за него, так как ему явно трудно описывать свои собственные действия.

— Ты ненавидишь меня за то, что я спас тебя? — спрашивает он.

— Ты будешь ненавидеть меня вечно?

— Ты разрушил мое доверие. Ты взял мою любовь к тебе и использовал ее, чтобы сделать меня бессмертной, даже не удосужившись сказать мне, что задумал. — Я замолкаю, облизывая губы, кладя руку на урчащий живот. — Я до сих пор не понимаю, какое это имеет отношение к Соле, потому что никто не удосужился просветить меня. Даже дракон…

Меня снова накрывает, абсолютный, чистый трепет от реальности дракона. Я провожу пальцами по золотой чешуе в моей руке.

— Дракон хочет того же, что и я, и он принудил тебя связаться с ним, не давая шанса. И все же ты не держишь на него зла.

Это неправильные слова, и мой гнев вспыхивает, когда мы выходят в комнату, полную драконов прошлого.

— Он не трахал меня. Он не заставил меня влюбиться в него, только чтобы вонзить кинжал мне в сердце. — Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его рук. — Я могу идти.

— Нет. Я не отпущу тебя снова. Я не хочу, чтобы мы оба снова пережили такую неделю.

Вся борьба выходит из меня, вот так просто.

Боль ясна в его голосе, въедается в мою кожу и просачивается в мои кости.

— Я не хочу ненавидеть тебя, — говорю я тихим голосом.

— Я не хочу быть несчастной до конца этой жизни, какой бы она ни была.

Его взгляд мечется от того места, куда он смотрит, каменно глядя вперед, к моему лицу и обратно.

— Ты должен рассказать мне все, — добавляю я.

— Я расскажу. Я расскажу. Давай накормим тебя, и я расскажу тебе все, Кири. Клянусь. — Что-то смягчается в его лице, линии его рта не такие напряженные, и мое сердце откликается с облегчением.

Я все еще люблю его.

И, возможно, я ненавижу себя за это больше всего.

Глава 13

АРЕК

На кухне тепло, угли в очаге легко разгораются в ревущий огонь после добавления нескольких поленьев. Он потрескивает и стреляет искрами, пока я ворошу его, размышляя, как рассказать Кири все, что я знаю.

Она тихо сидит за длинным поцарапанным столом, поджав под себя ноги. Рыжие волосы блестят в свете огня, позолоченные пламенем, рассыпаясь вокруг нее, словно живое существо.

— Хватит тянуть, — требует она.

Это такой знакомый тон, так похожий на нее, что я почти улыбаюсь.

— Сначала еда.

— Еда ничего не изменит.

— Может, сделает тебя менее злой. — Я приподнимаю бровь.

Она хмыкает, отворачиваясь. Упрямая, красивая женщина.

Я собираю тарелку с тем, что, как я думаю, ей понравится, а именно сыр и хлеб, и ставлю перед ней.

Она смотрит на меня своими широкими зелеными глазами.

— Ешь, — говорю я ей, упираясь руками в деревянный стол, мои костяшки белеют, когда я сжимаю край.

— Я не голодна.

— Всегда такая хорошенькая маленькая лгунья, — удается мне, и эта фраза режет горло, как стекло.

Бросив на меня мрачный взгляд, Кири отрывает кусок пушистого

— Рассказывай, — говорит она, слова неразборчивы. — Сейчас.

Я скрещиваю руки, вздыхая, потому что знаю, что должен.

— Я не всегда был богом смерти.

— Без дерьма, — говорит она, и крошки вылетают у нее изо рта и разлетаются по столу. — Ой.

К хлебу во рту присоединяется кусок сыра, и напряжение покидает мое тело при виде того, как она ест.

— Ты молода, так молода, Кири, а я нет, и наша история начинается до твоего рождения.

— Да, да, я поняла, ты старый.

— Кири, — вздыхаю я, проводя рукой по глазам в изумлении и веселье.

Она щурится на меня, вызов в ее глазах ясен.

— Извини, что перебила твои старческие бредни, старик. Продолжай.

Я прячу улыбку, отворачиваясь от нее.

Это моя Кири. Это тот огонь, которого я от нее хочу.

— Я был воином-Фейри, да, но только когда Сола начала действовать, консолидируя власть, я обрел свою силу. Пророчество, то, о нас с тобой… — Я закрываю глаза, эмоции угрожают задушить мои слова. — Я думал, оно обо мне и Соле.

Я смотрю на нее через плечо, жалея, что могу рассказать ей это, пока она в моих объятиях.

Как будто она позволила бы.

— Пророчество было загадкой, как и большинство пророчеств. — Я издаю тихий смешок. — Оно преследовало меня от подросткового возраста до взрослой жизни. Я был сыном короля, из рода, пролившего больше крови Фейри, чем любой другой. Сола была — и есть — дочерью другого короля. Мы воевали столетиями к тому времени, когда я родился.

Единственный признак того, что она слушает, — это то, что она снова откусывает, когда я делаю паузу, на естественном спаде моего повествования. Я пытаюсь выдавить слова, слова, которые слишком долго держал от нее в секрете.

— Каким было пророчество? — наконец спрашивает она, закаляя свой взгляд, когда разглядывает меня.

— Кровь к крови, враги объединятся в правде. Она с золоченым языком и он со смертью, из зелья и жертвы. Идолы повержены, время возобновляется, только тогда порядок будет восстановлен.

— Это пророчество такое же дерьмовое, как твое имя. — Ее зеленые глаза устремляются к моим. — Имя про Комок Шерсти. Арек —нормально. Но ты всегда будешь для меня Мечом.

— Просто нормальное? — настаиваю я, но она не улыбается.

Я смотрю в огонь вместо этого, будто он может сжечь воспоминание о том, как я вонзил кинжал в ее кожу.

— Это дерьмовое пророчество.

— Они думали, что я — смерть, потому что это была эмблема моего отца.

— Они не ошиблись, — говорит Кири, отрывая еще один кусок хлеба, задумчиво жуя.

— Не ошиблись. — Еще один безрадостный смех.

— Но она с позолоченным языком была не Солой. Все знали, что Сола была одарена в придворных интригах, в том роде обмана, который она сейчас ценит в своих последователях. Но у нее не было такой силы, Кири. — Я щурюсь на нее.

— Она — богиня лжи и хаоса. — Она фыркает, скрещивая руки на груди, отодвигая тарелку перед собой.

— Все ее существование было ложью. У нее есть некоторая сила, да, но это не ее. Она лгала об этом, она лгала обо всем этом. Это не было ее силой, пока люди, смертные, не начали поклоняться ей как богине, которой, как они думали, она уже была.

Я закрываю глаза, болезненные воспоминания проносятся сквозь меня.

— Сола и ее приспешники знали пророчество. Сола знала, что оно не о ней. Она знала, что может манипулировать мной, чтобы заставить меня так думать. Осада моих земель, кровопролитие моего народа…

Даже сейчас, спустя все эти столетия, вина грозит поставить меня на колени.

— Мы были обручены. Я не хотел ее, она мне не нравилась, я не выносил мысли о том, что она будет моей женой, решением, в котором так отчаянно нуждались Фейри. Я считал это своим долгом. — Я качаю головой, испытывая отвращение к себе. До сих пор. — В ночь перед нашей свадьбой мои разведчики прислали весть. Неподалеку от жемчужины моего народа, мирного города, собралась армия. Города художников, не стратегической крепости и не резиденции моей власти, но того, что был близок и дорог всем нашим сердцам. Армия настолько большая, что это могло означать только одно: они намеревались полностью уничтожить их.

Я делаю глубокий вдох, осознавая, что глаза Кири устремлены на меня, осознавая легкую морщинку в уголках ее глаз, то, как она задерживает дыхание.

— Они сказали, что это была армия Солы, что она направлялась не в мой замок, как планировалось, а была у ворот места, где меня вырастила моя мать, вместе с моими кузенами, тетями и дядями.

— Боги, — голос Кири — шепот.

— Мы скакали всю ночь, но было уже почти поздно. К тому времени, как мы прибыли, они разграбили большую часть города. Там не было солдат. Это была бойня.

Я замолкаю, вонь трупов и дыма наполняет воздух моих воспоминаний.

— Я опоздал спасти невинных. Мои солдаты помогли скольким смогли сбежать через горный перевал в Храк. Так я, кстати, получил это имя. И тогда же я обрел свои силы. То, что я сделал… То, что я сделал, чтобы защитить их, Кири, я сделал бы это снова. — Я откусываю слова, поднимая на нее взгляд.

Ее зеленые глаза широки, светящиеся изумруды, отражающие каждую эмоцию, которую я подавляю.

— Меня тошнит от этого, — наконец говорю я, проводя ладонью по лицу.

— Я обратился к силе, которой всегда боялся, и я оживил мертвых. То, что я сделал, было за гранью всего, что кто-либо когда-либо видел, это было за гранью войны — это было неправильно. Я взял тела тех, кто умер, воскресил их и натравил на ее силы. Это почти убило меня.

Все это. Цена использования такой магии. Цена осознания того, что я сотворил, почти разорвала мою душу надвое.

Я опускаю голову, потерявшись в диких, жестоких воспоминаниях того дня.

Маленькая холодная рука ложится мне на плечо, и я поднимаю взгляд на лицо Кири, такое настоящее, такое идеальное, что оно разбивает мое сердце настежь.

— Таррона бы здесь не было, если бы ты не сделал этого, — говорит она мне, длинные ресницы трепещут, когда она берет мою руку в свою. — Никого из них не было бы.

— Я монстр, Кири.

— Ты монстр, который спас свой народ. — Она склоняет голову. — Ты монстр, который сделал бы это снова, если бы пришлось, чтобы спасти их. Я не думаю, что это делает тебя чудовищем.

Я смотрю на нее долгое мгновение, борясь с собой, зная, что если я двинусь слишком

— Я сделал бы это снова, — хриплю я. — Теперь я сделал бы это только ради тебя. Я теперь более чудовищен, чем когда-либо.

Что-то дикое сияет в ее глазах, и я теряю последние остатки самообладания.

Мои руки обхватывают ее талию, и она слегка приподнимает подбородок, вызов в изгибе ее губ.

— Покажи мне, насколько чудовищным ты можешь быть, тогда, Меч.

Это не мое имя, не мое настоящее имя, но это все равно приводит меня в ярость. Мой рот врезается в ее, такой полный потребности, что я могу умереть от этого.

Глава 14

КИРИ

Я хочу его.

Нет ни рифмы, ни причины в этом, ничего, кроме потребности, жгущей меня. Я все еще так зла на него.

И все же.

И все же я не могу отрицать, что он значит для меня больше, чем мимолетная интрижка, он значит для меня больше, чем кто-либо когда-либо значил.

Его пальцы впиваются в кожу на моей талии, наши губы жадно прижимаются друг к другу.

В этом нет ничего нежного или застенчивого.

Это момент расплаты, момент, когда видишь, кто есть другой на самом деле, и все равно хочешь его.

Он знает, кто я.

Каждую частичку меня. Трусиху, лгунью, подругу, врага. Он знает каждый уродливый кусочек моей души, и все равно целует меня так, будто умрет, если не сделает этого.

Его пальцы тянутся к пуговицам на моем жилете, и я вырываюсь от него с рыком, помогая ему стащить его с меня.

Даже этот маленький перерыв в его поцелуе наполняет меня потребностью, и я толкаю его, прижимая спиной к каменному очагу.

Мои пальцы запутываются в его волосах, и я стону, когда его руки скользят под длинную тунику, которую я надела. Всхлип застает меня врасплох, когда его пальцы находят мою грудь, и он стонет, когда я прижимаюсь к нему, нуждаясь в большем, нуждаясь в нем.

Он прерывает поцелуй, и я смотрю на него, ожидая.

— Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь, — цедит он.

— Ты держишь меня за грудь, — говорю я ему, где-то между смехом и раздражением от прерывания.

— Я не воспользуюсь тобой, потому что тебе жалко меня после того, как я рассказал свою печальную маленькую историю. Не для этого я это сделал.

— Меч. — Я опускаю руку между его ног, сжимая жесткую длину его члена, когда он стонет и толкается в мою руку. — Если ты думаешь, что я хочу трахаться с тобой, потому что мне тебя жалко, то ты глупее, чем я думала.

Что-то вспыхивает в его глазах.

— Почему ты хочешь трахаться со мной, Кири?

Он поворачивает меня так внезапно, что все, что я могу, — это жалобно пискнуть от удивления, моя туника цепляется за шершавую каменную поверхность. Одна рука распластана у меня над головой, другая держит мой подбородок так нежно, что это противоречит свирепости на его лице и перехватывает мое дыхание.

— Потому что ты мой, — говорю я ему.

Правда поет между нами, золотая и сияющая, и он опускает голову, прижимаясь лбом к моему.

— Скажи это снова, — приказывает он.

— Заставь меня. — Это вырывается рыком, и я прижимаюсь к нему, притягивая его голову к своей, пока он не целует меня снова.

Я хочу, чтобы так было с ним всегда.

Захватывающе, легко, жестко и нежно в равной мере.

Исследование контрастов, противоположностей — вот кто мы.

Смерть и жизнь, хаос и порядок, переплетенные друг с другом, наши души притягиваются, как магниты, пока мы не вынуждены цепляться друг за друга ради сохранения рассудка.

Его рот пожирает мой, и я отвечаю тем же, живая от желания.

Живая.

Живая благодаря этому мужчине в моих руках, который вплел свою душу в само мое существование.

Я целую его сильно, целую так, будто это серьезно, и он терзает мой рот, мое тело. В этом нет никакой нежности, никакого смягчения наших ногтей, зубов и острых краев.

Он стаскивает замшевые штаны, и я стону, когда его пальцы находят скользкое тепло между моими бедрами.

— Такая мокрая для меня, пара. — Он проводит зубами по моей шее, и мое сердце бьется для него.

— Ты нужен мне, — говорю я ему, впиваясь ногтями в его плечи.

— Если ты думаешь, что я не буду с тобой медлить, то ты себя обманываешь, Кири, моя.

— Ты нужен мне сейчас, — говорю я в исступлении, когда он выписывает намеренные круги на моем клиторе, заставляя меня дрожать.

— Я сделал тебя богиней, и я буду первым, кто будет поклоняться тебе как богине, — рычит он, а затем опускается, вставая передо мной на колени, свет огня мерцает на серебряных прядях его волос.

Он стаскивает с меня штаны, пока я не оказываюсь обнажена ниже пояса.

— Назови мое имя, — говорит он мне, сжимая мои ягодицы и притягивая меня ближе.

— Арек, — стону я, пытаясь не использовать его имя и с треском проваливаясь. Оно ему подходит. — Оно намного лучше, чем Комок Шерсти.

Он кусает мое бедро, и я задыхаюсь, затем вздрагиваю, когда он зализывает красную отметину.

— Это за то, что назвала меня Комком шерсти. — Сильная рука закидывает мою ногу ему на плечо.

Злая улыбка — последнее, что я вижу, прежде чем он опускает рот к моему лону, и затем все, что я могу, — это держаться изо всех сил.

Его язык ласкает меня, свет огня отбрасывает непристойные тени на стены.

— Ты такая чертовски идеальная на вкус, — выдыхает он, удерживая меня, когда я выгибаюсь к нему.

Мои колени уже дрожат, но его руки надежно обхватывают меня, его руки массируют мои ягодицы, когда он притягивает меня ближе, глубоко вдыхая.

Похоть копится глубоко во мне, и когда он выписывает ленивые круги вокруг моего клитора, я вскрикиваю, выгибаясь к нему.

— Так близко, — тяжело дышу я, запуская пальцы в его волосы.

— Кончи для меня, — говорит он прильнув к моей чувствительной плоти, и я дрожу. — Так чертовски красиво, Кири. Каждый дюйм тебя создан для меня, чтобы я доставлял тебе удовольствие.

— О боги, — стону я.

— Есть только один бог, которому ты должна молиться сейчас, и это я, — говорит он низким голосом.

Он проскальзывает двумя пальцами внутрь меня, и я кричу от наполнения.

Согнув пальцы, он нежно гладит меня изнутри, и я пульсирую вокруг него.

Когда он находит мой бугорок наслаждения, я почти падаю, вскрикивая его имя, когда кончаю сильно и быстро.

Это даже лучше, чем я помню, — быть

Я тяжело дышу, такая близкая к еще одному оргазму, когда он продолжает лизать меня.

— Вот так, Кири. — Он покусывает мое внутреннее бедро, и я смотрю на него в изумлении, нужда направляет мою руку к его члену, когда он встает.

— Ты нужен мне, — скулю я.

— Хорошо, — его зубы царапают мою шею, а затем он кусает достаточно сильно, чтобы оставить след.

Это, вот это — то, что мне было нужно, чего мне не хватало.

Он.

Все его контрасты, все его оттенки серого и каждый, каждый его острый угол.

Без предупреждения он стягивает мою тунику через голову, позволяя ей упасть на пол рядом с нами. Я не могу оторвать от него взгляд, и мои ногти скребут по подолу его рубашки, пока та тоже не исчезает.

Его шрамы серебряные в свете камина, и я прижимаюсь ртом к одному из них, обезумев от желания. Мои руки порхают над его мускулами, нуждаясь прикоснуться ко всему ему, не зная, с чего начать.

Воздух густой от магии, словно весь мир затаил дыхание, зависнув на этом мгновении.

Его руки сжимают мои бедра, поднимая меня выше.

Моя спина царапается о камень, и краткая боль лишь добавляет к всепоглощающему ощущению его.

Мы оба стонем, когда он направляет свой член к моему центру, и он толкается без предупреждения, заглушая мой крик, когда наполняет меня.

Все останавливается, время фрагментируется в момент нашего соединения, в наслаждении от него.

В его правильности.

— Кири, — говорит он, выходя из меня, чтобы толкнуться снова. — Скажи это снова.

Я знаю, что он хочет услышать, но приказ заставляет меня ослушаться.

Я наклоняюсь вперед, когда он отстраняется, кусая его за плечо, когда он толкается глубоко.

— Скажи это снова, — рычит он, затем целует меня, темп ускоряется, становясь более хаотичным.

Вместо ответа я усмехаюсь.

Он рычит, серебряные волосы падают ему на глаза, и он так красив, так первоздан и могуществен, что я хочу это сказать.

Я не говорю.

Он выходит, его тело дрожит.

— Скажи, или я остановлюсь.

— Нет.

Он шипит, выдыхая, затем толкает меня вниз за плечи. Это — это мне не мешает. Я опускаюсь на колени, впиваясь ногтями в его упругие ягодицы.

Кончик блестит от влаги, мое удовольствие сияет на его испещренном венами члене.

Я не теряю времени, потому что двое могут играть в эту игру.

Я заталкиваю его так глубоко в свой рот, как могу. Наши вкусы смешиваются на моем языке, и он стонет, словно умирает, твердая рука у меня за головой направляет меня, пока я неустанно работаю с ним.

Мышцы на его бедрах выделяются, вырезанные из камня, шедевр. Его яйца висят тяжело и низко, и я беру их в руку, проводя по ним ногтями. Боги, даже они идеальны.

Он на грани, я вижу — он теряет себя в ощущении моего рта, как пластилин в моих руках. Я улыбаюсь вокруг его члена, потому что здесь главная я, весь этот могущественный мужчина — мой…

Я задыхаюсь, когда он оттаскивает меня от своего члена, поднимая. Толстые руки смыкаются вокруг моей талии, когда он переносит меня к столу. Полупустая тарелка с едой с грохотом падает на пол, когда он поднимает меня на гладкую поверхность.

Одна рука тянется к моему подбородку, его большой палец засовывается между моих губ.

Я сосу, и огонь вспыхивает в его глазах.

Ради меня.

Все ради меня.

— Скажи это, упрямая женщина, — рычит он.

Я кусаю кончик его большого пальца, но он не двигается.

— Значит, ты этого хочешь? Ты хочешь драки? Ты будешь умолять меня об этом.

— Заставь меня, — говорю я, и он раздвигает мои ноги, прежде чем слова успевают покинуть мой рот.

Его рука сжимает мои бедра, раздвигая меня, обнажая меня широко для него.

Моя грудь вздымается, когда он пьет меня взглядом, глядя на меня.

Что-то смягчается в его лице, заставляя мое сердце болеть.

— Впусти меня, Кири, — бормочет он. — Позволь мне любить тебя так, как тебе нужно.

Я сглатываю, но он не дает мне времени подумать, набрасываясь на меня, как голодный на пир.

— О боги, — мой голос срывается на словах, и раскатистый рык — единственное доказательство того, что он слышал меня. — Меч, боги, я снова так близко.

Своды моих ступней касаются его плеч, и я приподнимаю бедра, пытаясь заставить его дать мне то, что я хочу. Его зубы царапают чувствительный узелок нервов, и я вскрикиваю, такая близкая к оргазму, что все мое тело, кажется, вот-вот взорвется.

Прохладный порыв воздуха заставляет меня провести ногтями по поверхности стола, и я чувствую, что готова вылезти из собственной кожи.

— Скажи это, Кири, скажи мне.

— Я твоя. Ты мой, и я твоя, — скулю я, и он издает страстный звук одобрения.

Что-то щелкает на месте глубоко внутри меня, лишая меня дыхания.

В тот же миг он погружает два пальца внутрь меня, лижет меня, сосет меня, прямо там, где мне нужно.

— Моя, — рычит он, и переворачивает меня на живот, поддерживая рукой за талию. Другая его рука на моих бедрах, удерживает меня на месте, пока он врывается внутрь.

— Арек, — стону я, и это имя — его имя — кажется правильным.

Он кажется правильным. Идеальным.

Моим.

Он входит в меня, нежно работая пальцами над моим клитором, его рот покусывает мягкими поцелуями мою шею, и это так хорошо, так много…

Я трусь о него, с силой двигая бедрами взад-вперед в поисках своего удовольствия. Ощущение его невероятно, и его движения становятся более хаотичными.

— Ты так чертовски хорошо ощущаешься, такая тугая и мокрая для меня. — Его голос — рык, и это возносит меня выше, к блаженству.

Проходит немного времени, и я снова начинаю разваливаться на части, звезды взрываются под моими веками, словно мы сотворили какую-то нашу собственную магию. Он толкается один раз, сильно, и я вскрикиваю, когда он кусает меня сбоку шеи — собственнический жест, от которого я усиливают хватку, удерживая его на месте, когда он кончает.

Даже быстрое вздымание и опускание наших грудных клеток синхронны, и он смотрит глубоко в мои глаза, словно видит саму мою душу.

Такое чувство, будто он коснулся ее частички ее сути.

Я улыбаюсь ему, эмоции обнажены, но я задыхаюсь и устала, насыщена и сонна. Я практически обмякла в его руках, удовольствие все еще пульсирует во мне, пока он шепчет мое имя, словно

Выходя, он целует мой позвоночник сверху вниз.

Его семя стекает по моим бедрам, и я обмякаю на столе.

Я едва могу думать из-за ощущений, все еще пронзающих мое тело, как фейерверки.

Теплое полотенце нежно вытирает между моими ногами, очищая меня, и я вздрагиваю от стимуляции.

— Ты так совершенна.

Сонно я позволяю ему снова одеть меня, смутно осознавая, что он убирает беспорядок, который мы только что устроили. Вскоре он поднимает меня, целуя мой висок, мой лоб, мои щеки.

Его глаза широко раскрыты от изумления, и он, кажется, не может перестать прикасаться ко мне.

— Моя, — говорит он.

Я не отвечаю, только потому, что знаю, это разозлит его, а я такая засранка. Ухмылка приподнимает уголок моего рта.

— Кири, — говорит он, в его тоне предостережение.

Я поднимаю палец и «буп» его по носу.

— Арек.

Его лицо слегка смягчается.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

Я фыркаю, отворачиваясь. Его длинные ноги быстро шагают по коридору, и мы уже почти вернулись в нашу комнату.

— Оно намного лучше, чем Комок Шерсти, — наконец соглашаюсь я.

Он издает смешок, затем снова целует меня между бровей, едва касаясь губами.

— Ты в порядке?

Я вздыхаю, закрывая глаза и позволяя щеке отдохнуть на его груди.

Сердцебиение звучит в моем ухе, другое. Еще десять.

— Кири, — говорит он предостерегающе.

— Нет. Я не в порядке. Я все еще… — Я ищу нужное слово и не могу его найти. — Уязвлена. — Мой нос морщится. — Это даже не правда. Это больше, чем уязвленность. Я не доверяю тебе, и не уверена, что когда-нибудь буду. — Сказать это вслух причиняет еще больше боли, словно я только что разорвала свежезажившую рану. — Но я чувствую это, что бы ни было между нами, и это кажется правильным.

Он не отвечает, мышца подергивается у него на челюсти.

— Я не закончил рассказывать, почему не сказал тебе всей правды.

— Я уверена, что могу представить почему. Ты хотел, чтобы я стала бессмертной. Это казалось самым легким способом, да? Врать. — Я вскидываю бровь. — Поверь мне, я знаю. Я не должна была доверять тебе в первую очередь.

Я замолкаю. Сказать это вслух больно, мучительно, и та тьма, что поглотила меня, угрожает на периферии, огромная печаль зияет широко внутри меня.

— Я хотел сказать тебе…

— Я уверена, что хотел.

Он распахивает дверь в свою комнату, нашу комнату, потому что я больше не буду спать одна — я достаточно умна, чтобы знать, насколько собственническим может быть бог. Я уже жила в когтях одного из них.

Он сажает меня на край кровати, его ладони на моих щеках, когда он опускается на колени передо мной.

Линии беспокойства углубляют и без того неземную красоту его лица, и он захватывает дух. Весь мужественная сила, резкий и суровый и в то же время жаждущий мягкости.

— Сола наложила проклятие на Чашу, из которой ты выпила. Тот, кто в конце концов исполнит пророчество, будет связан со мной, и я буду вынужден убить его, чтобы превратить в Фейри. — Его взгляд мечется между моими глазами. — Если бы я сказал тебе, проклятие убило бы тебя раньше, чем я успел бы. Не было пути вперед.

Я моргаю, затем закрываю глаза.

— Скажи, что прощаешь меня.

Проходит мгновение, его большие пальцы трутся о мои щеки.

— Я не могу, — выдавливаю я. Я открываю глаза.

Его выражение лица опустошено.

— Я еще не могу, — снова говорю я.

— Пока, — повторяет он. Легкое прикосновение его губ к моим.

— Пока.

— Я так устала. — Это все, что я могу сказать, чтобы он раздел меня для сна. Нежные руки укладывают меня в мягкие простыни, а затем он прижимается ко мне, крепко обнимая.

Я сказала ему, что я его.

И я его, и он мой.

Но я не уверена, чтокогда-нибудьнаступит.

Я только что нашла имя, которым могу его называть.

Как я могу простить его, если не доверяю истории, которую он только что рассказал?

Глава 15

КИРИ

Я почти не вижу его в следующие несколько дней. Меч, Хракан, Арек — моя истинная пара под любым другим именем была бы так же молчалива.

Бесит.

И меня бесит, что меня это задевает.

Я провожу рукой по шее Грибка, похлопывая его, когда подгоняю вперед, пытаясь заставить упрямого мула пройтись по кругу. Я вывела его на одну из северных тренировочных площадок, место, которое почти не используется, чтобы мы оба могли получить немного покоя и тишины, пока разминаем ноги.

Я не собираюсь позволять кому-либо из нас привыкать сидеть здесь на задницах.

Хех. Хотя, думаю, я все еще сижу на обеих задницах.

Ухо Грибка дергается назад, когда я смеюсь.

Хорошо смеяться.

Солнце согревает мою кожу, день почти жаркий, хотя здесь все еще морозит, когда солнце садится. Уверена, сегодня вечером на носу у меня будет свежая россыпь веснушек.

— Как думаешь, Хракан… — Я сглатываю, потому что это не его имя, не совсем. Титул, сказала мне Шае сегодня утром, больше чем имя. Все называют его Меч или Хракан, кроме Шае. — Как думаешь,Мечизбегает меня?

Использовать его имя кажется слишком интимным.

Заставляет меня чувствовать себя слишком уязвимой.

Филарион издает звук, похожий на бррррап, щурясь на меня из-под лапы, которую вылизывает, сидя в центре круглого пастбища.

— Я не говорю по-кошачьи.

— Он избегает тебя. — Дрожь пробегает по мне. Тень заслоняет солнце надо мной, золотой блеск отражается на траве от дракона, парящего в вышине.

Я натягиваю поводья Грибка, и мул останавливается с неохотой.

Шерсть Фила встает дыбом, когда дракон поворачивает налево, затем он шипит, когда рептилия замедляется, приближаясь. Я поднимаю руку к глазам, заслоняя их от солнца и от невозможного сияния золотого дракона.

Земля дрожит, и Хан складывает крыло с хлопком, склоняя голову, чтобы изучить нас троих. Грибок ревет, явно не в восторге от того, что гигантский хищник приземлился в нашем окружении.

— Я наполовину гадала, не приснился ли ты мне.

— Это был бы кошмар, а не сон. — Хан опускает морду, его огромный глаз сканирует меня. — Он избегает тебя, Золотой Язык, как ты и говоришь.

Его заявление оставляет меня холодной и раздраженной.

— Почему я должна слушать тебя, когда дело касается его?

Хан откидывается назад, дым вьется из его ноздрей.

Так выглядит то, что происходит перед тем, как дракон поджарит тебя на ужин?

Мой инстинкт самосохранения, должно быть, уже не тот, что прежде, потому что я почти

Я наклоняюсь вперед в седле и приподнимаю бровь.

Звук, который можно описать только как скрежет металла, вырывается из горла дракона, и меня охватывает раскаяние. Я должна была убедиться, что Грибок и Фил в безопасности, прежде чем дразнить его.

Я закрываю глаза.

— Ничто не забавляет меня больше, чем новообращенная богиня, испытывающая свою силу, — говорит дракон, и я моргаю, понимая, что он смеялся.

Я закусываю щеку, потому что это одна из вещей, которые беспокоили меня в том, что сказал Меч, нет,Арек— что теперь я богиня.

— Ты должна слушать меня, потому что это я сделал вас обоих тем, что вы есть сейчас, Кири. Бессмертными, даже среди Фейри, одаренными силами, превосходящими твое понимание. Они все понадобятся тебе для того, кем она стала.

— Она? Ты имеешь в виду Солу? — Ужас наполняет меня, моя кожа леденеет, несмотря на весеннее тепло.

— Она намерена уничтожить вас обоих. В ее сознании нет места ни для кого, кроме нее. Она так же искусно лжет себе, как и всем остальным. — Хан вздыхает, и воздух наполняется сернистым дымом.

Я машу рукой перед лицом, глаза слезятся.

— У меня нет никаких сил.

— Правда — это величайшая сила из существующих, Кири. Не бойся ее, ни смерти. — Его чешуя блекнет, становясь прозрачной, чем дольше я смотрю на него, пытаясь понять, что он говорит.

— Подожди, — кричу я, но он уже исчез.

Грибок встает на дыбы, наконец решив, что с него хватит этого дерьма, а я все еще достаточно слаба после недели едкого выживания, что он умудряется сбросить меня на задницу.

— Блядь, — стону я, открывая один глаз, чтобы наблюдать, как Грибок ускакал прочь.

Он бежит прямо в каменную стену, затем с опозданием останавливается.

Вот почему я не вижу всадников, пока они почти не настигают нас. Облако пыли должно было выдать группу, но Хан аккуратно заслонил их от меня, когда они приближались.

Это значит, он не хотел, чтобы я их видела.

Либо потому, что не хотел, чтобы я звала Меча, и вместо этого встретила врага в одиночку, либо, наоборот, потому что они вовсе не враги.

Или, может, он просто тупая ящерица.

— Я не тупой, и я не хочу, чтобы ты умерла, Кири, — его голос эхом отдается в моей голове, и я морщусь.

— Мне не нравится, когда ты так делаешь, — говорю я вслух.

— Тогда перестань быть все время такой унылой.

— О, боже, мне так жаль, я не знала, что мои внутренние метания так тебя расстраивают. Конечно, я буду просто счастлива. Это так просто. Я так очень рада, что ты смог указать на это, ты, большая тупая ящерица.

Грибок подергивает ухом в мою сторону, и я смотрю на небо.

У Хана нет приличия клюнуть на приманку.

Грубо с его стороны, когда я жажду драки.

Какой смысл в драконе, если ты не можешь даже разозлить его?

Я встаю, мой желудок сворачивается от нервов, когда группа всадников приближается. Заслоняя глаза от солнца, я пытаюсь разглядеть, кто направляется к нам, но они все еще слишком далеко.

Сверкающая фиолетовая масса материализуется передо мной, загораживая вид на всадников. Задыхаясь, я отступаю назад, мое сердце колотится в груди.

Знакомое лицо формируется в облаке.

— Лара, — говорю я на выдохе, моя рука тянется к сердцу.

— Нам нужна помощь, — говорит лицо Лары, ее голос искажен магией.

— Жрицы Солы были позади нас. Однако они разделили свои силы и больше не преследуют нас. Она собирает свою силу, и у нас будет немного времени на подготовку.

Фиолетовое облако чистой магии исчезает вместе с этим.

Это предупреждение не для меня, понимаю я, а для того, кто был бы здесь, если бы это была не я. Предупреждение для людей Храка и деревни беженцев Фейри Меча. Лара, должно быть, не знает, что я нахожусь в этом поле, и почему-то это успокаивает меня.

Мне не нравится мысль о том, что она…

— Грибок, иди сюда, ты, гриб-мул, — говорю я.

Что-то в моем тоне, должно быть, требует повиновения, потому что в этот раз он действительно делает, как я прошу. Седло скрипит, когда я вскакиваю на него.

— Нам нужно найти моего… Меча, — говорю я Филариону.

Похоже, время избегать его закончилось.

Глава 16

АРЕК

— Я не знаю, как с ней разговаривать, — говорю я Шае, расхаживая взад-вперед.

Я даже не мог зайти на кухню с той ночи. Жар пронзает меня при одном воспоминании о ее теле, прижатом ко мне, о том, как все в ней было так чертовски идеально и правильно, что часть моей души наконец обрела покой.

— Что ж, не разговаривать с ней — точно не поможет, Арек, — говорит мне Шае с лукавой улыбкой.

Все еще так странно слышать это имя. Шае использует его, всегда использовала, но меня здесь почти не было столетиями.

Это странно, но не неприятно.

Арек — это удобный плащ, который я не носил годами, и хотя я не привык к нему, это имя все еще ощущается как дом.

— Я знаю, — бормочу я, потому что Шае смотрит на меня с ожиданием.

— Тогда почему ты не идешь?

Я провожу рукой по волосам, вероятно, лишь делая себя еще более взлохмаченным.

— Я не хочу злить ее. Она сказала, что не доверяет мне.

Шае морщится.

— Не могу винить девушку за это.

Она также сказала, что она моя, и воспоминание о том, как ее хорошенькая киска сжимает меня, сводит меня с ума, блядь.

Я хмурюсь.

Шае вздыхает, приподняв бровь.

— Она не начнет магическим образом доверять тебе, если ты будешь продолжать избегать ее.

— Но о чем мне говорить?

Дверь распахивается, и Шае вздрагивает, когда я поворачиваюсь, положив руку на эфес меча.

Даже будучи дома, некоторые привычки не сломать.

Это Кири, ее волосы дикие и непричесанные, яркие розовые пятна на щеках.

— Они здесь. Остальные. — Она жестикулирует между мной и собой, задыхаясь. — Сола идет. Они не знают, сколько у нас времени, но Лара сказала, что она собирает свою силу.

Ее глаза встречаются с моими, и в них вызов, словно она смеет мне противоречить.

— Я пойду скажу всем готовиться, — быстро говорит Шае, вытирая руки о штаны. — Мы также устроим сегодня праздник, чтобы поприветствовать твоих друзей.

— Это действительно не обязательно… — начинает Кири.

Шае перебивает ее взмахом руки и упрямым взглядом.

— Это будет не единственное, что

Оставляя меня наедине с женщиной, которой я отчаянно желаю.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты избегал меня, — ровным голосом говорит Кири, скрещивая руки и аккуратно преграждая мне выход.

— Нет, — говорю я.

— Ложь, — говорит она. — Ты знал, что я чувствую вкус лжи? То есть лжи. — Она склоняет голову, разглядывая меня долгое мгновение. — Я волнуюсь.

— Я защищу тебя, — говорю я ей, делая шаг к ней, притягиваемый к ней.

Ее выражение лица напрягается.

— Как в прошлый раз?

— Кири…

— Нет, — она поднимает руку, затем облизывает губы. Сырая уязвимость сияет в ее зеленых глазах.

— Не надо было этого говорить. Я понимаю, почему ты это сделал.

Но она не собирается отпускать это в ближайшее время.

Я и не ожидаю.

— Я должен быть благодарен за каждую крошку внимания, которое ты мне уделяешь, — рычу я, и поводок самоконтроля, который я так туго натягивал, наконец лопается. — Я не должен требовать больше и больше. Я должен знать лучше, чем продолжать выпрашивать это у тебя.

Мои руки ложатся на ее бедра, и я притягиваю ее к своему телу.

— Этого никогда не будет достаточно, Кири. Единственное, что может утолить мою изысканную потребность в тебе, — это все твое сердце.

— Ты заставил меня сказать, что я твоя, — говорит она, в ее голосе слышится сардоническая нотка. — Чего еще ты хочешь?

— Ты сводишь меня с ума, блядь, — говорю я ей. — И теперь ты говоришь мне, что наше время может быть еще более ограниченным, и я чувствую, что готов вылезти из собственной кожи от потребности обладать тобой, быть внутри тебя, быть единым с тобой.

— Только это для тебя важно, Меч? — Она многозначительно опускает взгляд на мой член, и я стискиваю зубы, когда ее руки обхватывают его.

Она пахнет солнечным светом и весенней травой, самой жизнью.

Ее рука сжимает мой член под штанами, и я рычу от животного удовлетворения — пока не чувствую острые ногти сквозь ткань.

Мои глаза расширяются.

— Ты просто хочешь трахать меня как свою пару? А? — Гнев ясен в ее глазах сейчас, и я мысленно проклинаю себя за такую глупость.

— Я хочу каждый кусочек тебя, Кири. — Слова вырываются из меня, и я щурюсь.

Если она может чувствовать вкус моей лжи, то она узнает мою правду.

Огонь вспыхивает в ее глазах.

— Тогда веди себя соответственно, — говорит она.

Я двигаюсь, прежде чем могу приказать себе остановиться, мои пальцы обхватывают затылок, мой рот находит ее.

Она на вкус даже лучше, чем пахнет, и когда она стонет, любой контроль, который, как я думал, имел над собой, исчезает.

Зубы впиваются в мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы медный привкус крови омыл мой язык.

Я ругаюсь, отстраняясь от нее.

— Я понимаю,Арек. Хракан, Меч, как бы ты ни хотел, чтобы я тебя называла, в зависимости от гребаного дня недели. Я понимаю, что ты думаешь, что я принадлежу тебе, потому что мы пара. И ты показал, что все, что это для тебя значит, — что мое тело принадлежит тебе.

Я провожу пальцем по больному месту на губе, оно уже заживает.

— Ты моя, — говорю я рыком, когда становится ясно, что она ждет какого-то ответа.

— Так вот и все, да? Мое тело — твое, чтобы делать с ним, что пожелаешь, а на остальную часть меня тебе плевать? — Мышца подергивается у нее на виске, и я понимаю, слишком поздно, что облажался.

— Нет, богами, Кири. — Слова взрываются из меня, и мои кулаки сжимаются.

— Я хочу всю тебя.

Я приближаюсь к ней, замечая быстрое вздымание и опускание ее груди, легкую испарину на лбу, смешанную со слоем пыли.

— Я хочу каждый кусочек тебя. Каждую гребаную улыбку, каждый смех и саркастическое замечание. — Моя рука ложится на ее шею, и я притягиваю ее ближе, склоняя свою голову к ее.

Ее губы слегка приоткрываются, и мой взгляд падает на них.

— Я хочу каждый поцелуй, каждый вздох и каждый сладкий крик удовольствия, который я могу вырвать у тебя. Я хочу твой огонь, и твой гнев, и твою любовь, и твою доброту, потому что, Кири, ты — единственная женщина для меня. Ты взяла все, что я когда-либо хотел, и сделала это намного лучше, потому что это ты.

Мой голос срывается.

Она делает судорожный вдох, ее глаза наполняются слезами.

Слезами, которые вызвал я, снова.

— Я хочу твои слезы, Кири. — Мой взгляд мечется между ее глазами, пытаясь убедить ее, нуждаясь в том, чтобы она поняла, поверила. — Я хочу каждый недостаток, который делает тебя такой идеально тобой. Я хочу, чтобы ты впустила меня и поняла, что я причинил тебе боль только потому, что это был единственный гребаный способ сохранить тебе жизнь. И это — это будет величайшим сожалением долгой жизни, полной сожалений. Но не о тебе. Не о том, что сохранил тебе жизнь, что оставил тебя здесь. — Я наклоняю голову к ней, вдыхая ее запах, восхитительную, вызывающую зависимость сладость ее кожи. — Я никогда не буду жалеть ни о чем другом в тебе, даже о твоей ненависти, потому что это значит, что ты была у меня, что я любил тебя, даже если моя любовь была эгоистичной.

Ее горло дергается, и одна слеза скатывается по ее щеке, прорезая дорожку в грязи.

Я провожу большим пальцем по слезе, по созвездию веснушек на ее скуле, нуждаясь в том, чтобы она поняла, как я себя чувствую. Нуждаясь в ней рядом, здесь, не падающей в ту яму депрессии, из которой она только что выбралась.

— Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо знал, — говорю я ей, и хотя я хочу поцеловать ее, мне нужно, чтобы она поверила, что я хочу большего, чем просто ее тело. Так многого больше. — Ты — сама жизнь, Кири, со всеми ее сложностями и болью. Ты — свет для моей тьмы, и я жажду тебя, как цветок жаждет солнца.

Затем ее руки обвивают мою талию, притягивая меня крепко, и я боюсь дышать слишком глубоко, боюсь спугнуть ее.

— Я тоже это чувствую. — Она выдавливает слова, ее грудь вздымается, когда она глубоко вдыхает. — Я чувствую связь между нами, и мне страшно, Меч. Хракан. Тьфу.

Она машет рукой, пытаясь отмахнуться от своего замешательства по поводу моих многочисленных имен.

— Я не знаю, как не бояться. У меня новое тело, новая… сила внутри меня, и я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, что делать с тобой. Я не знаю, как доверять тому, что ты говоришь.

Я отстраняюсь, достаточно, чтобы взять ее за подбородок и заставить смотреть на меня.

— Нам всем страшно, золотая, — говорю я ей. — Бояться — это хорошо.

Она издает невеселый смешок, приподнимая скептическую бровь.

— Как страх может быть хорошим?

Неужели она действительно не понимает? Я забываю, даже сейчас, насколько она молода, насколько нова.

— Потому что это значит, что тебе есть что терять.

Я хочу ее так сильно, мой член давит на штаны, но я не собираюсь действовать соответственно. Если мне придется держать рот и руки при себе в течение следующего столетия, чтобы доказать ей, что я нуждаюсь в ней не только из-за ее идеального тела, то я так и сделаю.

Это может убить меня, но я сделаю.

Я сделаю все, что должен, ради Кири.

Все.

Глава 17

КИРИ

Это не должно приносить удовольствие.

Обнимать Меча не должно казаться таким чертовски правильным.

Но это так.

Я зарываюсь лицом обратно в его рубашку, прекрасно осознавая, что оставлю грязные следы на всей его груди, и меня это полностью устраивает. Маслянистые пятна — это наименьшее, чего он заслуживает.

Рыдание пытается вырваться из моей груди, и я сжимаю руки в кулаки на его спине, потому что боги, помогите мне…

Он ощущается как дом.

Его грудь напротив моей, его руки вокруг меня — все это успокаивает меня.

— Я пачкаю тебя, — наконец говорю я. — Я каталась на Грибке.

— Ты могла бы раскрасить меня во все цвета радуги, и я стал бы лучше оттого, что ты ко мне прикасалась, — говорит он.

Мое сердце ноет. Я хочу простить его. Часть меня хочет понять, почему он так сильно ранил меня — часть меня, возможно, уже понимает это.

Остальная часть меня настолько зла и сбита с толку, что меня это даже выматывает.

— Я покажу тебе, — шепчет он, его губы касаются моей макушки, когда он говорит. — Я могу показать тебе. Я знаю, моих слов недостаточно. Пустые обещания бога смерти, который предал тебя.

Его голос становится сардоническим, хриплым — полным ненависти к себе и сожаления.

Мои мышцы напрягаются.

— Не было другого пути, но что сделано, то сделано, и я проведу остаток нашей жизни, исправляя все, начиная с этого момента.

Я вскрикиваю, когда он подхватывает меня на руки.

— Мне нужно привести себя в порядок…

— И я буду тем, кто сделает это для тебя, — говорит он мне. В его глазах искра озорства, от которой у меня перехватывает дыхание.

Именно это, этот оттенок юмора, который я вижу в его улыбке, больше всего, больше того, как правильно он ощущается рядом с моим телом, заставляет меня тихо кивнуть в знак согласия.

Если он хочет избаловать меня до чертиков, чтобы доказать, что он сожалеет, то это его проблемы.

В конце концов, я была бы не я, если бы была выше небольшого подкупа.

К тому же, это не значит, что я ему доверяю.

Это просто значит, что у меня есть вкус к роскоши и к тому, чтобы меня обслуживали с ног до головы.

Вот и все.

Глава 18

КИРИ

Он ведет меня не в мои комнаты, где я спала большую часть ночей с тех пор… с тех пор, как я потеряла те дни во тьме.

Я издаю звук протеста, когда он продолжает нести меня по коридорам своего замка, которые Шае и ее помощницы сделали все более гостеприимными за последние несколько недель. Там, где на шершавом камне висели паутина и пыль, теперь красочные гобелены добавляют цвета и тепла. Там, где пол был покрыт грязью, красивые ковры смягчают его шаги.

— Я не хочу идти в твои комнаты. — Я выдавливаю слова.

— Тогда, полагаю, хорошо, что мы идем не туда. — Этот озорной блеск сияет в его глазах, и это заставляет мое сердце сжиматься.

Я все равно смотрю на него искоса, что несколько сложно, учитывая, что он все еще несет меня, будто я внезапно потеряла способность ходить.

— Знаешь, я до сих пор не знаю, как тебя называть, — говорю я ему.

Его шаг слегка сбивается, но это единственный признак того, что он услышал мое заявление.

— Я хочу называть тебя Меч, — честно говорю я ему. — Это по умолчанию. Затем я злюсь, потому что ты даже не был им — ты все это время был богом смерти. Затем я думаю: Хракан. — Я делаю паузу в своем монологе достаточно долго, чтобы издать звук, похожий на то, как кошка откашливает Комок Шерсти, прежде чем продолжить.

Он улыбается, и уголки моих собственных губ приподнимаются в ответ.

Не потому, что он улыбается мне.

Потому что я тоже рассмешила себя. Вот почему.

— И я не могу называть тебя так. Это просто не слетает с языка, понимаешь? — продолжаю я, и он серьезно кивает. — Кроме того… — Я замолкаю.

Хракан — это не тот мужчина, который несет меня сейчас.

Хракан — это имя божества, которого я боялась большую часть своей жизни. Бог смерти, тот, кто вершит высшее правосудие, фигура, которая настолько огромна в мифологии Хески, что большинство боятся произносить его имя.

Вряд ли я буду использовать его, когда мы в постели…

Я обрываю мысль.

Или пытаюсь.

То, что он хорош в постели, не значит, что он нужен мне в моей. Никогда.

— Ты называла меня Арек больше одного раза.

Я закусываю нижнюю губу от жара в его словах, зная, что он думает о том же, о чем и я: о той ночи, когда он заставил меня развалиться на части на кухне, из всех, блядь, мест.

Это место было под запретом с той ночи.

В основном потому, что каждый раз, когда я просто прохожу мимо той комнаты, желание заставляет меня сжиматься всем телом.

— Я не знаю этого Арека, — наконец отвечаю я, прищурившись на него. — Ноямогу идти, знаешь ли.

— Я хочу держать тебя, — просто говорит он.

Проходит мгновение тишины, и я вздыхаю, разрываясь между раздражением и фрустрацией из-за него и нашей ситуации и чистым физическим

В моем прошлом прикосновения были чреваты, удовольствие всегда было лишь средством для достижения цели, как для меня самой, так и для любого, кого я приводила в свою постель. Или на одеяло на лесной подстилке. Неважно.

Но с ним, с этим мужчиной, чья челюсть подергивается, когда его руки нежно сжимают меня… я не думаю, что это когда-либо могло бы быть просто удовольствием для кого-то из нас.

Как бы я ни убеждала себя, что хочу отрицать, что между нами есть связь, что он снова лжет или манипулирует мной… я не могу.

Я проглатываю ком в горле.

Я не знаю, что было бы проще на данный момент: если бы он предал меня снова или если бы он говорил правду.

— Ты знаешь Арека. Так же, как знаешь Меча. Арек — это тем, кем я был раньше. Арек — это тот, кем я все еще являюсь. Ты можешь называть меня Мечом, если тебе так проще… — Его голос затихает, и он сворачивает за угол в коридор, по которому я еще не ходила.

— Или? — подталкиваю я, потому что чувствую этоилипрямо под поверхностью его речи.

— Или ты можешь узнать меня, мужчину, который под всеми титулами. — Он вскидывает серебряную бровь, и выражение надежды в его глазах заставляет меня отвести взгляд.

Я прижимаю ладони к его груди, отталкивая его, пока он не позволяет мне встать на ноги.

— Ты не знаешь, куда я тебя веду.

— Это угроза? — спрашиваю я, склоняя голову, вздыбившись.

— Кири, — говорит он, затем качает головой, отходя прочь.

— Я хотел показать тебе одну из тайн нашего замка. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что ты хочешь привести себя в порядок до того, как здесь появятся твои друзья.

Наш замок.

Мои друзья.

— Они твои друзья, — говорю я ему, горечь жалит в словах. — Лара знала, что должно было случиться между нами, и она допустила это.

— Лара сделала то, что считала лучшим, чтобы обеспечить твое выживание, Кири.

Я хмурюсь, ненавидя, что он прав. Ненавидя, что его стало так трудно задеть в последнее время.

— Арек, кажется, гораздо более уравновешен, чем когда-либо был Меч. — Я щурюсь на него, желая реакции. Ожидая ее. — Он еще и говорит гораздо больше.

Он продолжает идти по коридору. В этой части замка более влажно, и пот выступает между моими лопатками, мое тело все еще не в форме после всего, через что оно прошло за последние недели.

— Меч должен был лгать, чтобы ты выжила. Я — нет. Мне нечего теперь от тебя скрывать.

Странно, как такие простые слова приводят меня на грань слез.

Я яростно моргаю, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Я закончила плакать.

— Я закончила говорить, — отрезаю я.

— Ничего страшного, не обязательно. Я не против тишины.

Я хмыкаю в ответ, изображая Меча. Я хочу, чтобы это было оскорбительно, но он просто одаривает меня ухмылкой через плечо.

Словно знает, что я делаю.

Как это у него получается все еще иметь преимущество в этом дерьме?

Я построила жизнь на том, чтобы иметь отмеченными все выходы, иметь множество запасных планов, только чтобы влететь прямо в угол.

Тьфу.

Мышцы Меча перекатываются под его тесными штанами, твердая округлость его задницы сокращается с каждым шагом.

Даже в своем раздражении я нахожу его привлекательным. Что злит меня еще больше.

Мои коренные зубы скрежещут друг о друга, чем дольше я смотрю на его задницу.

Я закрываю глаза, чтобы дать им другое занятие, и продолжаю ставить одну ногу перед другой.

Что означает, что я врезаюсь прямо в его широкую спину, когда он останавливается.

— Оф. — Воздух вышибает из меня от удара, и он издает удивленный, забавный звук, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как я восстанавливаю равновесие.

— Просто не могла долго держаться от меня подальше, да? — тянет он.

Улыбка угрожает появиться, прежде чем я могу подавить ее и снова нахмуриться.

Он бросает на меня понимающий взгляд, и я делаю все возможное, чтобы выглядеть угрожающе, что только вызывает у него очередной смех.

Это не должно заставлять мое сердце биться быстрее, но звук его смеха достаточно редок, чтобы это все равно происходило.

Я отрываю взгляд от него, мои эмоции — запутанный клубок, к которому я уже должна была привыкнуть.

Мои глаза расширяются.

— Наконец-то мне удалось лишить тебя дара речи, — говорит он. — А я-то думал, что это случается только тогда, когда у меня член глубоко внутри тебя.

Жар пронзает меня, и я чувствую, как румянец поднимается до корней волос.

Отходя от него, чтобы он не видел, я стараюсь игнорировать этот конкретный комментарий как могу.

Комната — это баня… такая, о какой я только слышала. Последователи Дирды, как считается, большие сторонники такого рода вещей, но жрицам Солы никогда не позволяли таких пустяков.

Кровавые бани — вот с чем меня воспитывали.

Цветные глиняные плитки выстилают рябью бассейн с водой. Облачный пар вьется с поверхности, и когда я вдыхаю, аромат трав наполняет воздух. Огромные горшки с ними сгруппированы в приятные узоры по всей комнате, процветают розмарин, мята и тимьян. Солнечный свет льется через круглые окна в потолке, освещая растения внизу.

Падающая вода заглушает звук моих шагов, когда я хожу, впитывая все это.

Меч —Арек— не отстает, и я должна признать, он выбрал правильное место, если он искренен в попытке завоевать меня.

Завоевать меня обратно.

Мой желудок сжимается, тяжелый груз опускается на плечи.

Я связана с ним, больше чем когда-либо прежде, паутинно-нежные нити судьбы связывают нас вместе.

Я не могу отрицать, что он небезразличен мне, не могу отрицать, что жажду его прикосновений, его вкуса.

Моя рука тянется к сердцу, потирая маленький звездообразный шрам, все, что осталось от повреждения, которое он нанес, когда убил меня, чтобы спасти мою жизнь.

— Я понимаю, почему ты это сделал. — Мой голос тих, но я знаю, он слышит меня сквозь ровный шум воды, сквозь стук моего сердца. — Я понимаю, что ты чувствовал, что не можешь сказать мне правду.

Слова умирают в моем горле, когда жестокая рука сжимает мой затылок, поддерживая мою голову, когда он приподнимает ее, чтобы посмотреть на меня.

— Я знаю, что то, что я сделал, было неправильно, но ты должна понять, Кири, я умоляю тебя попытаться понять, что я сделал все возможное, чтобы избежать нашей судьбы, и когда стало ясно, что ее не избежать… — Он замолкает, прочищая горло и качая головой. —

Мои руки сжимаются в кулаки на его рубашке, и боги, помогите мне, он просто приятно ощущается рядом с моим телом. Стена мышц, широкие плечи и такая сильная, упрямая челюсть, что мне хочется смягчить ее поцелуем.

— Все еще больно, — шепчу я, слова удивляют меня, их правдивость. Слезы снова угрожают, и я смаргиваю их. Я никогда не хотела так сильно плакать, как за последние несколько недель. — Больно думать, что все то время, что я в тебя влюблялась, ты планировал вонзить мне кинжал в грудь.

— Я сопротивлялся любви к тебе так долго, как только мог, Кири. — Его взгляд отчаянный, мечется между моими глазами. — Я сопротивлялся признанию того, что ты была наказанием и наградой за каждый мой выбор.

— Я сама по себе. — Мой голос срывается, и мое сердце тоже, а вместе с ним луч понимания пронзает меня глубоко внутри.

— Я не награда и не наказание. Я не какая-то судьба, которую нужно переделать.

Я снова моргаю, глядя на него, завороженная и его мужской красотой, и своими словами.

Я зла не на него, не совсем. Да, я расстроена из-за него и, возможно, буду расстроена еще очень долго.

Но мой гнев направлен на силы, которые толкнули его руку и тот кинжал.

— Я зла на судьбу, — говорю я ему, и свежие слезы вытекают из моих глаз. — Я зла на то, что эти так называемые дары Солы убили мою семью. Что эта способность, которая мучила меня всю жизнь, означала, что мои братья никогда не вздохнули после детства.

Мурашки покрывают мою кожу, волосы на затылке встают дыбом, когда правда моего гнева произносится вслух.

Величайшая правда и ложь моей жизни.

То, что я была посвящена Соле.

Мой дар был только моим, чтобы чтить ее.

Та жизнь, та версия меня мертва.

Он внимательно наблюдает за мной, его рука все еще тяжело лежит на моей шее, на моем затылке.

Я медленно, осторожно выдыхаю, моя шаткая хватка за то, что я есть,ктоя есть, укрепляется, чем дольше он держит меня, чем дольше я смотрю на него.

— Я не могу решить, делает ли знание того, что это было из-за меня, и тем не менее не было моей виной, это лучше или хуже. — Мой голос срывается нахуже, и я полностью обмякаю в его руках.

— Это не было твоей виной, любовь моя, — говорит он мне.

— Все мы беспомощны перед цепями судьбы.

Я закрываю глаза.

Мне не становится легче.

Но мне и не становится хуже.

Глава 19

КИРИ

Я не тороплюсь собираться.

Меч предоставил мне достаточно уединения, пока я купалась, хотя я часто чувствовала притяжение его внимания на своей спине, когда мылась.

Теперь, в одной из ниш, утопленных в каменных стенах бани, я натягиваю очередное дорогое кондитерское изделие под названием платье через бедра, стараясь не порвать деликатную ткань, когда натягиваю рукава до локтя. Шалфейно-зеленое, из мягкого шелка, изумрудно-зеленые вышитые лозы вьются по подолу до талии, где на облегающей ткани распускаются цветы.

Это самая лучшая вещь, которую я никогда не крала.

Что напоминает мне…

— Где сокровищница? — громко спрашиваю я, зная, что, несмотря на его молчание, он все еще маячит где-то поблизости.

— Ты же знаешь, что это не воровство, если я всю жизнь собирал это для тебя, да? — спрашивает он.

Я хмурюсь, пытаясь и не в силах застегнуть эти чертовы пуговицы на спине.

— Ты настроен лишить меня всего веселья?

— Если хочешь воровать то, что уже принадлежит тебе, пожалуйста.

Неизящный хрип вырывается из моих уст, когда мои пальцы не могут продеть крошечную петлю вокруг обтянутой шелком пуговицы.

— Нужна помощь? — спрашивает он, и в вопросе безошибочно слышится нотка веселья.

— Нет, я хочу встретить всех твоих друзей полуголой. С голыми сиськами, если тебе угодно, — говорю я саркастически.

Его реакция мгновенна, и, честно говоря, я должна была это предвидеть.

Серебряные волосы мелькают на периферии, и затем меня прижимают к гладкой стене ниши.

— Никто не видит твою грудь, кроме меня, — говорит он, его глаза быстро окидывают мое почти полностью одетое тело.

— А если я захочу? — спрашиваю я, приподнимая бровь. — Что, если вся моя жизнь вела к тому, чтобы сделать голые сиськи новым модным трендом?

Он разворачивает меня с рычанием, его руки нежны, несмотря на явное раздражение мной.

Я убираю влажные волосы со спины, и мне даже не нужно просить его застегнуть меня, поскольку он быстро справляется с этими проклятыми штучками.

— Если твоя цель — чтобы я держал тебя прикованной к моей постели, с голыми сиськами, то абсолютно да, я одобряю. — Его дыхание горячо на моей шее, и дрожь предвкушения щекочет основание моего позвоночника.

— Прикованной к кровати, да? — спрашиваю я, затем ловлю воздух, когда острые зубы покусывают место соединения плеча и шеи. — Я не знала, что ты любишь такое, Меч.

— Значит, снова Меч, да? — Горячий язык зализывает то место, где он только что укусил, и его рука обхватывает меня за талию, когда у меня подкашиваются колени.

— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я, с легким головокружением и внезапно такая полная похотью, что это почти больно.

— Мне все равно, как ты меня называешь, пока ты знаешь, как сильно я люблю тебя, Кири, — говорит он, маленькое влажное пятно, которое он оставил на моей коже, испаряется, когда его дыхание ласкает его. — Пока ты знаешь, как сильно я, блядь, нуждаюсь в тебе.

Мои ладони ложатся плашмя на стену передо мной, и я выгибаю спину, прижимаясь к нему задницей.

— Я тебе нужна, правда?

Большая рука гладит мою грудь через тонкий шелк, и я стону в знак согласия, когда его пальцы сжимают мой сосок.

— С платьем не было нижнего белья, — говорю я ему, бросая ему вызов проверить эту теорию.

— Лгунья, — говорит он. — Шае приготовила это для тебя.

— О, я лгу? — отрезаю я, скрежеща зубами, когда он щелкает мой сосок через ткань.

— Такая хорошенькая гребаная лгунья. — Его губы касаются места за моим ухом, и из меня вырывается маленький стон.

Влага стекает по моим бедрам, и я откидываюсь на него, обожая, как он ловит ртом воздух сквозь зубы.

Я слегка поворачиваюсь, чтобы видеть сосредоточенный взгляд в его глазах.

— Что я получу, если говорю правду? — спрашиваю я, зная, что каждый раз,

Но когда меня заботило, чтобы было легко?

Прохладный воздух омывает мои голые ноги, когда он поднимает подол платья вверх, выше талии. Дикий рык раздается позади меня, а затем его рука ныряет между моих ног.

Я скулю, когда он дразнит мои складки.

— Такая мокрая. Ты этого хочешь, не так ли, Кири? — спрашивает он, его пальцы лишь шепотом касаются моей кожи.

Было бы легко солгать, сказать ему нет, что я не хочу его, не хочу разрядки, которую жажду.

— Пожалуйста, — выдавливаю я вместо этого.

Я получаю то, о чем прошу, немедленно, его пальцы искусно находят именно то место, где он мне нужен.

Дрожь сотрясает мое тело, и он покусывает мою шею, пока я извиваюсь к нему. Неумолимые, его пальцы выписывают круги вокруг чувствительного пучка нервов, где он мне нужен больше всего. Рука, удерживающая меня вертикально за талию, перемещается на мою грудь.

Двойное ощущение оставляет меня задыхающейся, и когда он вводит в меня два пальца, делая медленные, чувственные круги большим пальцем, я разлетаюсь на куски, проглотив крик.

Я практически падаю, обессиленная, на стену, часть моей потребности утолена, но не вся.

Даже близко не полностью удовлетворена.

Для этого мне нужен он.

— Кири, — рычит он, и я успеваю поправить юбки и отвернуться от него, когда он убирает руку. Его глаза закрываются, когда он обсасывает сияющее доказательство моего удовольствия со своих пальцев. Мышца подергивается на его челюсти, и когда он снова открывает глаза, они темны от похоти.

Это делает меня снова слабой и нуждающейся.

— Сегодня ночью ты спишь в моих комнатах, — говорит он, в его взгляде вызов.

— Не испытывай удачу, — говорю я ему, но в словах нет реального укуса, и мы оба это знаем.

— Если бы я не испытывал ее, ты бы уже ушла от меня. — Похоть вспыхивает, затем угасает, сменяясь печальным, понимающим выражением, от которого я устаю.

Устаю и чувствую вину. Вину из-за моего нежелания признать, что то, что случилось — что он сделал — могло быть необходимо.

Мне это не нравится, сама правда и то, как она заставляет меня чувствовать себя дерьмово.

Я разглаживаю руки на платье, поправляя ткань на груди, и начинаю проходить мимо него.

Мускулистая рука преграждает мне путь из маленькой ниши, и я приподнимаю брови на мужчину в черном.

— Мои комнаты, Кири, — хрипит он. — Пожалуйста. — Он проводит рукой по своим серебряным волосам. — Я не могу спать, когда тебя нет со мной.

Обе брови взлетают вверх.

— Что?

Его взгляд опускается на пол, и когда он не отвечает, я издаю мягкий звук пренебрежения.

— Мне нужно, чтобы ты была рядом. Мне больно быть вдали от тебя. — Слова медленны, и в них слышен звон правды.

— Тебе больно? — повторяю я, моргая, будто ответ каким-то образом проявится в моем поле зрения, если я буду моргать достаточно быстро.

Еще один прерывистый вздох, и он наконец встречает мой ищущий взгляд.

Тут меня накрывает, другая правда.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Наступает его очередь моргать, и я мельком думаю, не щиплет ли нам глаза пахнущий травами воздух.

— Тогда останься со мной. Останься рядом со мной, моя Кири. Моя правда.

— Почему? — спрашиваю я, и мы оба знаем, что я не спрашиваю, почему я должна остаться с ним. — Почему тебе больно?

— Когда я принес тебя в жертву и вернул как Фейри, я отдал тебе часть себя. Я связал нас самой тканью смерти и жизни. Мне нужна та часть меня, которая живет в тебе, чтобы чувствовать себя целым. Чтобы иметь возможность спать. — Разочарование морщит его лоб.

Сглотнув, я киваю.

Облегчение заставляет его закрыть глаза, и морщины исчезают.

— Ты обещал мне цепи, — беззаботно говорю я ему, затем проношусь мимо него, словно не потею от своего случайного заявления.

Вот что я получаю за попытку снять напряжение случайной мыслью. Как будто спать рядом с ним было недостаточно, теперь я прошу его приковать меня к кровати.

— Это была шутка, — быстро кричу я ему в ответ, идя так быстро, как только могу, не рискуя, что он обвинит меня в побеге.

Которым я, конечно же, и занимаюсь.

Глава 20

АРЕК

Кири нервничает.

Она принимает связь, медленно, конечно, но быстрее, чем я думал возможным.

Эта женщина настолько упряма, что я думал, пройдут десятилетия, прежде чем она снова позволит мне прикоснуться к ней, а не просто недели.

Это дар.

Каждый момент с ней — дар, и я не буду принимать ни один из них как должное. Никогда.

Вкус ее все еще на моем языке, когда она расхаживает в приемной.

— Напомни мне, почему мы не можем просто выйти и встретить их? — спрашивает она, такая же язвительная, как всегда. Дорогая ткань ее юбки шелестит при каждом шаге.

— Потому что они тоже заслуживают момента, чтобы смыть с себя дорогу.

Она фыркает, останавливаясь на мгновение, чтобы сверлить меня взглядом, прежде чем возобновить свое хождение перед очагом.

— Мы можем затащить их сюда первыми, если ты предпочитаешь использовать свою власть как моя королева, чтобы заставить их кланяться тебе, — подкалываю я ее. Я знаю, что это не то, чего она хочет, но я также знаю, что разозлить ее — один из верных способов удержать ее от той горькой тревоги, которая просачивается сквозь ее эмоции.

Она думает, что они ненавидят ее.

Она также зла на Лару за то, что та лгала ей.

Как будто у Лары был выбор в этом вопросе, как будто Лара вообще знала, что я должен был сделать.

Я заставляю улыбку появиться на своем лице, когда она хмурится на меня, ярость исходит от упрямого изгиба ее челюсти до того, как ее обутая в туфли нога топает по дорогому ковровому покрытию.

— Конечно, я бы не стала этого делать. — Она закусывает нижнюю губу, делая ее розовой, затем белой, когда кусает сильнее.

Я пересекаю пространство к тому месту, где она стоит, быстрее мысли, обвивая ее руками.

Что-то внутри меня немедленно успокаивается от этого контакта.

— Я знаю, Кири. Я дразнил тебя.

Ее дыхание вырывается из нее, согревая ткань, натянутую на моей груди.

— А что, если все это было ложью? — спрашивает она, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. В ее голосе отчаяние, от которого мне больно за нее.

— Что, если Лара никогда не была моей подругой… — Ее голос срывается.

Я качаю головой, не

— Это была не ложь, Золотой Язык, — говорю я ей, убирая прядь ее рыже-золотистых волос за ухо. — Лара считает тебя сестрой.

— Сестрой, которая лгала мне, — ворчит она.

— Тогда вас двое. Возможно, близнецы — лучшее описание.

Она фыркает от возмущения, но легкая улыбка изгибает ее губы. Боги, она прекрасна.

— Она не знала, что я сделаю, любовь моя, — говорю я ей.

— Не называй меня так, — говорит она, но в этом нет настоящего жара.

— Она знала только, что я спасу тебя, — продолжаю я, игнорируя ее. — Она, вероятно, будет в ярости, когда… когда узнает, что произошло на самом деле.

Я потираю затылок, и Кири выскальзывает из моей оставшейся руки.

У меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, как друзья Кири осудят меня за то, что я сделал. Если она скажет им, что хочет убежать от меня, они попытаются это устроить.

И с новыми силами Кири, новым статусом… у них может получиться.

— Если бы ты захотела оставить меня, с ними, я имею в виду, я бы не стал преследовать тебя, — резко говорю я.

Она снова останавливается, ее длинные рыжие волосы раскачиваются вокруг плеч, пока она переваривает это.

— Ты только что сказал, что тебе больно быть вдали от меня. — Закатывание глаз подчеркивает заявление.

— Я бы терпел боль, если бы это означало, что ты счастлива.

— Я думаю, ты достаточно ебнутый, чтобы действительно в это верить, — задумчиво говорит Кири, зеленые глаза сужены на меня.

— Достаточно ебанутый, чтобы верить во что? — Голос Лары звенит, дверь распахивается, когда она вбегает внутрь.

— Клянусь Накушем, Кири, теперь ты здорова.

Последнее вырывается сдавленным всхлипом, и Кири замирает, когда Лара обнимает мою пару.

Низкий рык рокочет в моем горле, собственничество заставляет мои кулаки сжаться по бокам.

Это нечто удивительное.

Блядь.

Каждая деталь здесь уникальна.

Потребность в ней всепоглощающая, потребность прикасаться к ней такая чертовски сильная, что половина моей энергии тратится на обдумывание этого.

Кири застывает в объятиях Лары, однако, не обнимает в ответ.

— Ты… — Лара отступает назад, ее темно-карие глаза широко раскрыты от удивления.

Удивления и страха.

— Ты другая.

— Ты не знала, — говорит Кири, и слова сжаты от боли.

— Что случилось? — спрашивает Морроу.

Стойка огромного рыцаря широкая и расслабленная, но его закаленное в боях выражение лица выдает его.

Он заметил напряжение в комнате и готов к драке.

Кейдия следующей входит в комнату, выглядывая из-за бочкообразной груди Морроу.

— Что случилось? Кири теперь Фейри? — Ее нос морщится, и она проскальзывает мимо Морроу, появляясь перед Кири быстрее мысли.

Ее зеленые ноздри раздуваются, когда она глубоко вдыхает.

— Не просто Фейри, значит. Пара-Фейри, и обладающая… — Кейдия замолкает, делая шаг назад.

— Что случилось? — повторяет Морроу, голубые глаза мечутся по комнате между нами.

— Он принес меня в жертву. — Тон Кири спокоен, но в словах нет ничего расслабленного. — Вонзил мне кинжал в сердце. Я проснулась другой.

Ад рушится, как только она заканчивает свое резюме событий, и я хватаю ее в свои объятия, прежде чем кто-либо еще успеет снова коснуться ее.

Киримоя.

Глава 21

КИРИ

Краска отливает от лица Лары.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я жива, — говорю я из-за плеча Меча.

Он подхватил меня при первом же признаке опасности от моих друзей.

Я не уверена, что он осознает, что в опасности он, а не я.

Хотя я не уверена, что ему было бы не все равно.

Меч Морроу обнажен, сила пульсирует лавандовым вокруг Лары, и только Кейдия выглядит беззаботной.

Она хлопает в ладоши, аромат весенних цветов наполняет комнату.

— И богиня, и истинная пара Смерти, ни много ни мало. Какой интересный поворот событий.

Я стону, обмякая на плече Меча.

— Это правда? — спрашивает Лара, ее глаза безумны, огромны на бледном лице.

— Ты доверяешь ей не лгать? — спрашивает Морроу, вставая перед Ларой защитником. Его огромные мышцы напрягаются, когда он сжимает свой широкий меч крепче.

— Ага. Он убил меня, — тычу я Меча в ребра, сильнее, чем необходимо, — кинжалом прямо в сердце. Затем он вернул меня к жизни и сказал, что мы женаты. Затем он сказал, что мы истинные пары. — Я поджимаю губы, обдумывая все. — Ах да, и я проснулась золотым драконом, и он называет меня Золотой Язык. Мгм-мм. — Я шумно вдыхаю. — Это примерно подводит итог.

Даже Кейдия молчит, глядя на меня своими светящимися зелеными глазами.

Дверь в комнату громко скрипит, и Дарио входит, бесцельно напевая, прежде чем остановиться как вкопанный и оценить сцену прищуренными глазами.

Морроу меняет хватку на своем широком мече, излучая угрозу. Лара просто излучает напрямую, фиолетовое свечение пропитывает ее кожу. Кейдия делает несколько шагов назад, виноградные лозы ползут вверх по ее рукам, как живые браслеты.

— Не хочу прерывать веселье, — монотонно говорит Дарио, вскидывая руки в воздух.

Я не могу сдержаться. Смех вырывается из меня, и вот так, напряжение легко рассеивается.

Они здесь. Они здесь, и они целы, и в безопасности.

Я чувствую себя легче.

Не только потому, что Меч держит меня на весу.

— Так, значит, теперь вы знаете, почему великий бог смерти паникует. Он думает, что вы все представляете для меня угрозу, а я только начала прощать его за ту историю с кинжалом в сердце. — Я похлопываю Меча по заду, когда он замирает от моих слов.

Мое тело скользит вниз по его, когда он снимает меня с плеча, очевидно, решив, что я достаточно в безопасности на данный момент.

Его глаза встречаются с моими, когда мои ноги касаются пола, вопрос в них очевиден и обнажен.

Закусив губу, я слегка киваю ему, пытаясь подтвердить свои слова.

Я начинаю прощать его.

— Я даже не знала, что ты способна не держать зла, — говорит Лара, и я выглядываю из-за огромной облаченной в черное руки Меча, когда фиолетовое свечение вокруг нее втягивается внутрь.

— О, я не сказала, что не буду держать зла. Я уверена, что буду припоминать жертву с кинжалом в сердце всякий раз, когда мне нужно будет добиться своего, — говорю я ей, слегка ликуя от этой мысли. — Он заставил меня стать его истинной парой, так что ему придется терпеть все мое дерьмо до конца вечности. Везучий мужчина. — Последнее я адресую ему, шлепая его по руке.

Легкая улыбка изгибает его губы, и веселье пробегает по мне.

Что немного странно, потому что я не думала, что была настолько смешной.

Хм.

— Теперь ты богиня?

— Я не знала, что ты ругаешься, — говорю я, теперь положительно в восторге. — Только посмотри на себя, Морроу, — воркую я. — Такой испорченный нашим влиянием.

Он начинает кланяться мне, но Лара бьет его локтем в ребра, сильно, и он хмыкает, выпрямляясь обратно.

— Бог смерти? — повторяет Дарио, шумно выдыхая. — Что ж, я бы тоже был злобным ублюдком, будь это моей работой.

— Ты уже злобный ублюдок, — сообщает ему Кейдия.

Я ухмыляюсь, обходя Меча и направляясь к моим друзьям, которые наконец начинают расслабляться.

Ну, кроме Морроу, который выглядит слегка позеленевшим.

— Морроу, я все еще я, — говорю я ему раздраженно. — У меня просто заострились уши и стала лучше кожа, и появилась истинная пара.

И, очевидно, гораздо, гораздо большая продолжительность жизни, и, возможно, даже какая-то новая магия, но он и так выглядит достаточно тошнотворно.

Я не всегдаобязанабыть грубой, в конце концов.

Просто иногда.

Лара практически бросается на меня, ее руки смыкаются вокруг меня, и я издаю мягкое «уф» от неожиданности.

— Я не знала, — выдавливает она, ее голос срывается. — Я знала, что он поможет тебе, знала, что он не… тем, кем казался, но Накуш скрыл правду от меня.

Рука Меча легко лежит на моей пояснице, и я крепко обнимаю Лару в ответ, слыша правду в ее словах.

— Ты веришь мне? Кири, клянусь…

— Я верю тебе. — Слова звенят, сияя между нами.

Буквально сияя.

Золото мерцает в воздухе перед моим ртом, образуя позолоченную цепь к груди Лары, чуть выше ее сердца.

— Какого хрена это? — спрашивает Дарио.

— Наконец-то ты решила стать интересной. — Хриплый драконий голос Хана эхом отдается в моей голове.

— Магия, и не моя, — говорит Лара, сжимая мои плечи, когда слегка отстраняется, наклоняя голову. — Богами, Кири.

Я ерзаю, чувствуя неловкость.

— Ты знаешь, что ты еще можешь? — Она проводит рукой сквозь золотую цепь, протянувшуюся между нами, и она танцует на ее коже.

— Не знает. — Меч отвечает за меня, его рука собственнически обвивает мою талию.

Кейдия хлопает в ладоши, и мы все подпрыгиваем.

— Это так весело. — Ее лицо падает секундой позже. — Хотя теперь уже будет не так весело играть с тобой в «две правды и одну ложь», когда ты можешь магически определить разницу.

Я моргаю.

Это то, что я делала? Не просто отличать правду ото лжи, но и магически определять разницу между ними?

Мой нос морщится.

— Это не кажется очень полезной силой. — Я вздыхаю, перенося вес на другую ногу и подбочениваясь. — Это определенно не так захватывающе, как воскрешать мертвых.

Я пронзаю Меча режущим взглядом, но он полностью игнорирует меня.

— Лучше, чем пытки, — говорит Дарио, почесывая неопрятную бороду на подбородке.

— Что? — Я смотрю на него.

— Ага. Знаешь, тебе не нужно пытать кого-то, чтобы получить от него ответы. Ты можешь просто поговорить с ним.

— Если только они не хотят говорить, — вставляет Кейдия. — Тогда тебе все равно придется пытать их. Чтобы заставить их говорить. — Она оглядывается на меня. — Я могу помочь заставить их говорить.

— Ты говоришь, что хочешь пытать людей? — спрашиваю я, забавляясь. Кто знал, что растительные люди могут быть такими чертовски кровожадными?

Не я!

— Я думаю, жизнь должна быть полна нового опыта, — безлико говорит она.

— Хватит разговоров о пытках на сегодня, — многозначительно говорит Дарио.

— Кири, Кири, Мама сказала, что придут новые люди, и что у нас будет большая вечеринка, и что я должен надеть колючие штаны. Я не люблю свои колючие штаны… — Таррон влетает в комнату, разговаривая на полную громкость, и только когда он оказывается в центре всех нас, он, кажется, осознает, что мы не одни.

Улыбка расползается по моему лицу.

— Привет, Таррон. Это мои друзья.

Мое сердце расширяется, когда он оглядывает их всех широко раскрытыми глазами, его взгляд останавливается на Кейдии.

— Почему у тебя зеленая кожа? — спрашивает он. — Ты съела слишком много зеленой фасоли? Моя мама говорила мне, что если я съем слишком много черники, то стану синим.

— Слишком много брокколи, — говорит ему Кейдия не задумываясь.

Ее слова жгут мои уши, ее бессмысленная ложь жалит, как только слетает с губ.

— Правда? — спрашивает он, и я точно знаю, что он сохраняет эту информацию как оружие против овощей.

— Нет, неправда, — говорит она со смехом. — Я дриада. А ты Фейри, не так ли, маленький?

— Нас осталось не так много. — Он пожимает плечами. — Нана говорит, что это может измениться теперь, когда Кири здесь.

Правда. Я моргаю, гадая, во имя ногтя мизинца Солы, как я должна помочь с нехваткой населения Фейри.

Я не собираюсь рожать маленьких детей, нет-нет, ни за что, никак.

— Моего народа тоже не так много, — говорит ему Кейдия.

— Ты очень большой, — говорит Таррон Морроу, широко раскрыв глаза. — Мой папа тоже большой, но не такой, как ты.

Морроу засовывает свой огромный меч обратно в ножны, и рыцарь ухмыляется ребенку, опускаясь рядом с ним на колени.

Глубокий вздох облегчения расширяет мою грудь, и пальцы Меча сжимают мои.

Это должно быть утешительно, но это совсем не так, жест слишком интимен.

Я закрываю глаза, моя рука обмякает, пытаясь разобраться в своих эмоциях. Рационально я знаю, что у нас был секс — черт, я только что позволила ему довести меня до оргазма снова, и вот где я хочу провести черту? Держаться за руки?

Это глупо, но это кажется более значимым, чем секс.

Секс никогда не был ничем, кроме как случайным… по крайней мере, так было донего.

Мои глаза распахиваются, и Лара смотрит на меня, ее губы поджаты, будто она пытается разгадать мои мысли.

Удачи ей, потому что я не думаю, что сама могу в них разобраться.

Я выдавливаю натянутую улыбку, но она склоняет голову, хмурясь.

Точно. Она не покупается на наши объяснения.

Я не уверена, что могу винить ее за это.

— Ты участвовал во многих битвах? — спрашивает Таррон Морроу, на его лице изумление.

— Конечно.

Кейдия ловит мой взгляд и ухмыляется. Позади нее Дарио зевает, явно впечатленный.

— И ты победил? — настаивает Таррон.

Морроу кладет руку на сердце.

— Я стою перед тобой, не так ли?

— Тогда хорошо, что ты здесь, потому что моя нана сказала моей матери, что боится, что мы все умрем из-за того, что преследует королеву Кири.

Добродушное выражение лица Морроу становится серьезным.

— Я защищу тебя, как смогу. Но смерти нечего бояться, если до этого дойдет.

Я морщу нос, потому кто, черт возьми, такое говорит маленькому ребенку?

— Королева Кири? — повторяет Дарио, слегка бледнея, и смотрит на меня новыми, расчетливыми глазами.

— «Богиня» звучит не так хорошо, — безлико говорю я ему.

Я не чувствую себя ни королевой, ни богиней, но Дарио не нужно этого знать.

Если Таррону от этого станет лучше, он может называть меня как хочет.

— Твоя нана говорила, что именно преследует Кири?

Таррон торжественно кивает.

— Хаос. Богиня, которая забрала наш дом в прошлый раз, хочет закончить работу, сказала она.

— И ты не должен был подслушивать ничего из этого, правда, Таррон? — Шае влетает в дверь, в ее руках большой поднос, наполненный до краев едой.

— Извини, нана. — Выражение лица Таррона становится мрачным, и я сдерживаю фырканье, потому что знаю, что ему совсем не жаль, маленький шпион.

— Мы защитим тебя, Таррон, — говорит Меч из-за моей спины, его рука отпускает мою, когда он приближается к мальчику. — Я всегда защищал и всегда буду. Ты имеешь мое слово.

Шае бросает на меня украдкой взгляд, когда осторожно ставит поднос на полированный каменный стол, доминирующий в пространстве, и мои щеки розовеют. Надеюсь, она не знает о том, что мы делали на ее кухне.

Я никогда не думала, что буду смущаться из-за чего-то подобного, не говоря уже о том, чтобы чувствовать, что могу умереть от этого, но что-то в том, что Шае знает эту крошечную деталь, срабатывает.

Оказывается, я не большой поклонникэтогонеобычного чувства. Стыда, понимаю я, слегка ошеломленная этим.

Когда в моей жизни мне вообще было стыдно? Бесстыдство было практически единственной моей постоянной чертой характера.

Я прочищаю горло, мое лицо теперь пылает.

Шае проводит ладонями по платью, улыбаясь моим — нашим — друзьям.

— Я знаю, вам нужно много обсудить, спланировать то, что впереди, — она замолкает, взглянув на меня. — Но я позволила себе запланировать пир и празднества на сегодняшний вечер. Нашим людям нужно что-то праздновать, и Кири заслуживает церемонию спаривания.

Сдавленный звук раздается, и кто-то хлопает меня по спине.

Потому что звук исходил от меня.

Церемонию спаривания?

Шае щурится, бросая на меня взгляд, который говорит, что она не потерпит возражений.

— Ты правильно расслышала. Мы хотим отпраздновать тебя и тот факт, что с тобой здесь у нас есть шанс вернуться в наш законный дом.

— Эргх, — удается мне, я отчаянно оглядываюсь в поисках помощи.

Никто не встречается со мной взглядом.

Неужели они действительно думают, что последнее, чего я хочу, — это праздновать то, что судьба принудила меня к браку с ним?

— Мы будем рады присутствовать на вашем пиру, — говорит Меч там, где стоит прямо за моим плечом.

— Хорошо. — Шае четко кивает. — Я положила несколько вариантов одежды в твои комнаты, Кири. Все они для тебя, но я хотела, чтобы у тебя был выбор.

— О боги, я не могу принять от тебя такой подарок. — Я качаю головой. — Пир — это уже более чем достаточно…

— Они не от меня, — говорит Шае со смехом. — Они от твоего мужа. Я просто выбрала то, что, по моему мнению, будет лучше всего на тебе смотреться. Мы начнем празднование около шести вечера.

— Здесь? — пищу я, пытаясь понять, как я могу выбраться из этого.

— Нет, конечно нет. Мы все устроили в нашей маленькой деревне за замком. Мы хотели сделать тебе сюрприз.

С этими словами она уходит с кивком для проформы, утаскивая Таррона за собой за маленькую руку, оставляя меня смотреть ей вслед без слов.

— Я вижу, здесь все начинается прекрасно, — говорит Кейдия, хлопая своими длинными изумрудными ресницами. — И она права, нам определенно нужно поговорить о том, как Сола планирует нас всех убить.

Я стону, закрывая лицо руками.

— Кейдия, — говорит Лара неодобрительным тоном. — Кири прошла через абсолютный ад. И Меч, кстати, тоже.

Я сверкаю на нее глазами из-под пальцев, но знаю, что она не ошибается.

То, что он сделал со мной, было ужасно, но именно его совесть запятнана и моей смертью, и моим гневом.

Все бросают на меня взгляды, явно не зная, как действовать в свете, ну, всего того дерьма, что произошло.

И всей этой херни с «о, кстати, она теперь тоже богиня», которая не имеет для меня ни малейшего гребаного смысла.

Вот дерьмо. Мне нужно взять себя в руки.

— По крайней мере, я не умру, выкашливая легкие в подворотне. — Это звучит лживо-бодро, даже для меня, и по тому, как Лара морщится, я знаю, что хреново это продаю. — Я имею в виду, я действительно умерла, знаешь? Но не от Кровавого Проклятия, я права?

Губа Морроу кривится, обнажая зубы, его брови взлетают в его золотисто-светлые волосы.

Я облизываю свои губы.

— Ага, Меч оказался богом смерти, и я получила смертельную обработку вблизи. Кто из здесь присутствующих может сказать, что сам бог смерти убил их? — Я многозначительно оглядываюсь, и когда никто ничего не говорит, я широко развожу руками. — Так я и думала. Никто из вас. Так что, да, я имею в виду, у меня не было права голоса в моей смерти, загробной жизни или новой жизни, или чем-то из этого, но, по крайней мере, я снова здесь, как раз вовремя, чтобы быть убитой Солой, как я всегда думала, что и умру.

Я сияю на всех них, пробираясь к столу и нагружая тарелку едой, просто чтобы занять свои тупые руки.

— О чем она говорит? — спрашивает Дарио у Кейдии.

Я оглядываюсь через плечо на них.

— Я пытаюсь сказать вам, как все это замечательно. Бесплатная еда, место для ночлега, одежда, купленная моим убийственным и, очевидно, истинной парой. Могло быть и хуже. Я имею в виду, есть дракон, который, кажется, думает, что я сделаю что-то, чтобы мы все не умерли, хотя мы все знаем, что мой лучший шанс на выживание всегда был в бегстве от драк или во лжи, но это проблема завтрашнего дня, а не сегодняшнего!

Я хлопаю ладонью по столу для эффекта, заставляя одну из ложек для подачи брякнуть о поверхность.

Точно.

— Я в порядке, — беззаботно говорю я, обращаясь к одному и сразу ко всем. — Мы будем в порядке.

— Я вижу, — тянет Лара, подходя к тому месту, где я застыла у стола, глядя в окно на деревню, едва различимую сквозь деревья внизу.

Все эти люди, зависящие от меня, воровки, которая никогда ничего этого не хотела.

— Кири, — говорит Лара, накрывая мою руку. — Это не твоя вина, и это не только твоя ответственность.

Я не могу заставить себя посмотреть на

— Всю мою семью вырезала Сола. Чтобы использовать мои способности. У меня не было выбора. И вот я здесь, собираюсь подвергнуть опасности… — Мое горло сжимается, и я смотрю на лица, собравшиеся вокруг меня. — Она убьет нас всех, — говорю я им, ожидая, что сила моих слов пробьет меня так же, как раньше.

Я жду, ожидаю, затаив дыхание, ощущения правды или лжи.

Ничего не происходит.

— Почему я не могу определить, правда это или нет?

Лара дарит мне грустную улыбку.

Меч вздрагивает там, где стоит, такой явно некомфортный из-за моей вспышки, что мне хочется либо смеяться, либо плакать.

Неужели он правда думает, что сможет выдержать вечность со мной?

Должно быть, поэтому он это сделал — потому что знает, что сойдет с ума, если застрянет со мной, и так же хорошо знает, что Сола скоро решит всю нашу проблему предназначенных пар. Навсегда.

— Будущее еще не высечено в камне, Кири. Исход не определен.

— Тогда что такое судьба, если не гарантированный исход? — спрашиваю я ее.

Теплые руки ложатся на мою талию, обхватывая меня между ребрами и бедрами, и я шокирована, обнаружив, что прикосновение Меча успокаивает меня, расслабляет, когда должно делать совершенно противоположное.

— Все, что делает судьба, — приводит в движение фигуры, — отвечает Лара. — Теперь у тебя есть возможность придавать ей форму.

С помощью этой силы, какой бы она ни была, полагаю.

— С помощью огромного дракона, — говорю я вслух.

— Ты продолжаешь говорить о драконе, — прерывает Дарио, собирая еду на свою тарелку. — Но ты ведь не имеешь в виду настоящего дракона? Или нам стоит беспокоиться, что ты просто сошла с ума?

— Вежлив, как всегда, — говорит Морроу с рыком.

— Я сам видел дракона, — раздается глубокий голос Меча из-за моей спины, его руки все еще легко лежат на моей талии. — Кири была избрана им так же, как и судьбой, как его чемпионка2.

— Чемпионка? — Я разворачиваюсь к нему, практически задыхаясь от слова. — Чемпионка? Я не гребаная чемпионка. Я, блядь, лгунья и воровка, и мне просто, так случилось, теперь достались заостренные уши. Я не внезапно научилась сражаться больше, чем умела до того, как ты… — Мой голос обрывается, потому что я не хочу этого говорить.

Его кончики пальцев сжимают мягкую плоть под моим платьем, и я делаю судорожный вдох.

— Я не чемпионка, — говорю я ему. — Я определенно не боец.

— Возможно, ты не боец, Кири, но ты воин. — Легкая улыбка приподнимает уголок его рта. — Ты увидишь.

— Это значит, что ты знаешь, что произойдет? — спрашиваю я его, тыкая его в грудь.

Она тверда как камень и совсем не удовлетворяет.

Я должна перестать это делать.

— Нет, Кири, у меня нет дара предвидения. Даже дар Лары сейчас бесполезен. Но я знаю тебя, и я знаю в своем сердце, что ты сделаешь правильный выбор, когда судьба положит его к твоим ногам.

Он наклоняет голову, словно выражает мне уважение.

Дрожь пробегает по мне, покалывая позвоночник и поднимая волосы на затылке.

— Я чувствую правду, — шепчу я. — Я чувствую правду в этом.

Это потрясает меня до глубины души.

Мужчина передо мной, бог — он верит в меня. Несмотря на знание всех моих недостатков, несмотря на то, что он слишком хорошо их осознает — Меч думает, что я сделаю правильный выбор.

Он думает, что мы можем выиграть войну, которую Сола несет нам.

И за это, за эту веру в меня, я, возможно, почти что немного люблю его.

Глава 22

АРЕК

Морроу сидит рядом со мной, пока Лара и Кири тихо разговаривают.

Я чувствовал, как она отстранилась от меня, я знаю, что да.

— Не можешь отвести от нее взгляд, да? — спрашивает Морроу с легкой улыбкой, которая секундой позже превращается в хмурый взгляд. — Как долго ты знал…

Он замолкает, но ему не нужно заканчивать.

Я знаю, о чем он спрашивает.

— Почти все время. — С тех пор как она вытащила меня из тюрьмы. С тех пор как ее дерзость и улыбка перевернули мой мир вверх дном. — Я не хотел, чтобы это было правдой.

Он кивает, отпивая из резной кружки. Шае и некоторые другие Фейри, которые помогали мне по замку, принесли больше еды и напитков в комнату, и мы быстро с этим справились.

— Ты… в порядке? — спрашивает он меня, голубые глаза сужены.

Я замираю, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

Вместо этого я хмыкаю, неопределенно дергая головой.

Он не дарит мне милосердия принять это за ответ, вместо этого приподнимая одну бровь.

— Я буду в порядке.

— Ты полон дерьма, — говорит Морроу, хмурясь сильнее, когда заталкивает кусок песочного печенья в рот.

— Она ненавидит меня, или хотела бы ненавидеть, — говорю я ему.

Он морщится, затем жует медленно, наконец проглатывая.

— Ты, ну, знаешь, был романтичным?

Я моргаю.

— Я не из тех мужчин, чтобы обсуждать…

— Я не это имел в виду, — быстро говорит Морроу, выглядя так, будто предпочел бы быть где угодно, только не сидеть сейчас со мной, ведя этот разговор.

Нас двое таких.

— Я имел в виду, ты, ну, знаешь… ухаживал за ней? — Его нос морщится, словно одно предложение этого смущает его.

— Я…

— Я не хочу вмешиваться. — Он сжимает переносицу. — Дерзость с моей стороны спрашивать у бога смерти, пытался ли он ухаживать за своей парой, боги, помогите моей душе. Забудь, что я спрашивал…

— Довольно. — Слово вырывается из меня более угрожающе, чем я намеревался.

Морроу бледнеет, затем заталкивает в рот еще одно песочное печенье, запивая его медовухой из своей кружки.

Он не имел в виду секс.

Морроу, белый рыцарь порядка, действительно хотел спросить, ухаживал ли я за Кири.

— Ты прав, спросив, — наконец отвечаю я. — Прости меня за недопонимание.

Он не отвечает, просто внимательно наблюдает за мной, пока пьет.

Я перевожу взгляд туда, где сидит Кири, далеко через комнату от меня, глубоко погруженная в разговор с Ларой и Кейдией. Дарио смотрит на гобелен на стене, шумно жуя, вероятно, думая о том, сколько можно было бы выручить за эту вещь, если бы он ее украл, ублюдок.

— Я не должен подвергать сомнению что-либо из того, что ты делаешь.

— Ты всегда должен подвергать сомнению своих богов, — говорю я ему властно. — Всегда. Любой бессмертный или смертный у власти, который не может ответить на твои вопросы или не будет отвечать на них честно, не заслуживает твоей веры.

— Мы оба знаем, что подвергать сомнению богов — это не то, чему учат рыцарей Лойяда, — говорит

— Это вид вопросов, которые друг может получить? — спрашиваю я, искренне заинтригованный.

Прошло так много времени с тех пор, как я называл кого-то, кроме другого Фейри, другом.

А Фейри не осмеливаются спрашивать меня так, как Морроу.

— Я не ухаживал за ней, — резко говорю я, игнорируя то, как Морроу пытается и не может придумать ответ на мой вопрос. Мне не нужны были друзья столетиями, нет причин хотеть их сейчас. — И ты знаешь, мои люди не считают меня богом. Я им не являюсь. Тот факт, что люди поклоняются мне как богу, ничего не значит. Это просто сила.

Я пожимаю плечом.

Мне никогда не было комфортно со странными обозначениями, которые люди придумали для меня.

В отличие от Солы, которая жаждет поклонения, жаждет его с жестокостью истинной садистки.

В отличие от Дирды, которая хочет, чтобы ее лелеяли и баловали ее верные последователи.

Лойяд и Накуш тоже приняли это, возможно, не так легко или охотно, но ни один из них не удостоил возиться в мире смертных так, как я.

— Женщины любят, когда за ними ухаживают, — прерывает он мои мысли, изучая меня, когда очищает виноградину от веточки. — Они хотят чувствовать себя желанными. Больше, чем просто за их тела, понимаешь. Я могу сказать по тому, как ты на нее смотришь, что это гораздо большее, в любом случае. Пары. — Он произносит слово с ноткой изумления, и меня снова поражает, насколько мне, блядь, повезло иметь Кири.

Я идиот, что не подумал об этом.

Я хмурюсь, почесывая щетину на челюсти.

— Я не уверен, как ухаживать за женщиной, которую я пронзил кинжалом в сердце, а затем превратил в свою жену и пару с помощью магии.

Морроу издает смешок, приподнимая бровь, когда отправляет виноградину в рот, быстро проглатывая.

— Не могу сказать, что у меня есть совет на этот счет, мой друг. — Он хлопает большой рукой по моему плечу и встает. — Но я знаю, что у твоей женщины дорогие вкусы, и что она провела большую часть своей жизни в страхе, боли и одиночестве, скучая по семье, которую убил ее бог. Уверен, ты можешь придумать что-то, что поможет ей почувствовать себя любимой. А фокус в том, чтобы просто продолжать это делать.

Он ухмыляется мне, пока я обдумываю его слова.

Я, конечно, не делал ничего, что можно было бы отдаленно считать ухаживанием.

Я перешел от того, чтобы держать ее на расстоянии вытянутой руки, к тому, чтобы не мочь жить без ее вкуса и принудить ее к жизни рядом со мной.

Я морщусь, вставая и оценивая маленькую рыжеволосую, которую сделал своей. Я знаю ее, вдоль и поперек, и я должен был знать, что попытка ухаживать за ней может быть ответом на напряжение, которое я создал в нашей новой связи.

Что ж, мне придется исправить отсутствие своих усилийнемедленно.

Но сначала мне понадобится заручиться некоторой помощью.

Она встряхивает волосами через плечо, глядя на меня вызывающим, огненным зеленым взглядом.

Сделаем так, что помощи будет много. Я смотрю на Дарио, который ерзает у книжного шкафа, выглядя неловко, и решаю, что он — подходящий человек для этой работы.

Глава 23

КИРИ

Меч практически вытащил Дарио из комнаты вместе с собой более двух часов назад, и ни один из них не вернулся.

— Нам нужно подготовить тебя, — говорит Лара. — Ты имеешь представление о том, что влечет за собой сегодняшняя церемония?

— Вот дерьмо, — говорю я, кривясь. Я допиваю медовуху, которая осталась в моей кружке.

Я едва чувствую вкус.

Оказывается, мое новое бессмертное тело практически мгновенно сжигает алкоголь, что означает, что я не могу даже пойти на это празднование подвыпившей, не говоря уже о пьяной.

Какой позор.

— Не думаю, что это часть церемонии, — лукаво говорит Лара.

Морроу усмехается, и я сверкаю глазами на них обоих.

— Легко вам двоим шутить. Никто не заставляет вас соединяться в пары.

— Он заботится о тебе, Кири. — Голос Лары твердый, но в то же время пропитанный эмпатией. Ее тонкие пальцы обвиваются вокруг моих, и от этого болит грудь.

— Я думала, ты знала о… всем. — Я беспорядочно жестикулирую. Трудно глотать, трудно дышать. — Я была так зла на тебя. Я думала, ты послала меня на смерть.

— Я не знаю всего, Кири. Даже близко. И, Кири, я знаю, ты борешься, моя подруга. — Она убирает прядь моих волос за ухо, нежно похлопывая меня по щеке. — Я вижу это, мы все видим, но ты не мертва. Ты жива. Ты была бы мертва навсегда, если бы он не сделал того, что сделал.

— Я знаю, — выдавливаю я, потому что, боги, будьте прокляты, я знаю. — Я, блядь, знаю.

— Но это не облегчает задачу. — Морроу склоняет голову. — Он ненавидит себя за то, что сделал с тобой.

Это заставляет меня остановиться.

— Он сказал тебе это?

Какого хрена он сказал это Морроу, а не мне? Что-то уродливое поднимает голову внутри меня, и я сверкаю глазами на рыцаря.

Ревность. Вот что это за чувство.

Я ревную, что Меч сказал это Морроу, а не мне.

Что глупо и низко с моей стороны.

Я вздыхаю, и эмоция слабеет, затем снова исчезает в тяжелой печали, от которой я больна и устала.

— Ему не нужно было. Кири, мы все видели, как он был одержим тобой с первого момента. Я не могу сказать тебе, что делать, — Морроу смотрит на Лару в поисках поддержки. — Но что бы ты сделала, если бы вы поменялись местами?

Это невозможный вопрос, и моя жалость к себе сменяется гневом в мгновение ока.

— Я бы попыталась сказать ему, что должно было случиться.

— Ты знаешь, что это было невозможно, — мягко говорит Лара. — Ты сама мне так сказала.

Морроу берет ее руку в свою, целуя ее костяшки.

Мои глаза расширяются, когда она краснеет, и горько-сладкая боль пронзает меня.

Она кладет голову ему на плечо, затем устремляет взгляд на меня с улыбкой.

— Давай, Кири, давай хотя бы подготовим тебя, чтобы мы могли выжать максимум из этой ночи.

Она закусывает губу, глядя между мной и Морроу, оставляя остальное невысказанным.

Выжать максимум из этой ночи, потому что никто из нас не знает наверняка, сколько их у нас осталось.

Глава 24

КИРИ

К тому времени, как Кейдия и Лара решают, что закончили с моими волосами и лицом,

В этот раз я почти не участвовала в разговоре, пока они расчесывали и заплетали мои волосы, втирая баночки с кремами и сыворотками в мою кожу.

Ни одна из них снова не поднимает тему Меча и меня, но это не значит, что я не думаю о нем постоянно.

Кейдия подвела мои глаза темной размазанной подводкой-карандашом, мои губы и щеки окрашены в ягодно-красный. Моя кожа сияет, и есть намек на мерцание на веках, который заставляет меня изучать свое отражение со всех сторон.

Я выгляжу как лучшая возможная версия себя, и я все еще достаточно тщеславна, чтобы это делало меня счастливой.

Некоторые вещи не меняются после смерти, наверное.

Лара все еще работает над моими волосами, и я наполовину сплю от ощущения ее ногтей и расчески на моей коже головы.

— Как тебе? — спрашивает дриада, ухмыляясь мне.

— Ты действительно хороша в этом, — говорю я ей, указывая на свое лицо. — Мне нравится.

— Хорошо, — говорит она, польщенная моей похвалой. — Теперь тебе нужно выбрать платье. — Она идет обратно к тому месту, где хранится вся моя одежда, и я смотрю на безмятежное выражение лица Лары в зеркале.

— Ты не находишь странным, что они хотят устроить большую вечеринку прямо перед тем, как на нас нападут?

Лара оттягивает прядь волос вперед, хмурясь на нее, пока вплетает в замысловатую корону из волос вокруг моей головы.

— Нет. Я думаю, они хотят причину надеяться. — Она многозначительно смотрит на мое отражение в зеркале передо мной. — И вы с Мечем — эта причина. Они думают, что ты изменишь ситуацию.

— Я даже не знаю, что я должна делать. У меня нет никаких полезных навыков в полномасштабной войне.

— Ага. А кто, по-твоему, лучший из известных тебе людей в способности быстро принимать решения?

Я сверкаю на нее глазами.

Лара игнорирует меня, вкалывая драгоценный камень в корону из кос.

— Кто лучше всех выбирается из невероятно сложных ситуаций? — добавляет она, втыкая еще одну шпильку мне в кожу головы.

— Больно, — жалуюсь я.

— Есть еще, откуда это взялось, — говорит мне Лара, помахивая передо мной другой шпилькой с драгоценностями. — Признай это. Ты могла бы быть великой, если бы позволила себе в это поверить.

Мой взгляд опускается на мои руки на коленях, и я провожу пальцем по кольцу, блестящему там.

— Ты многое пережила, Кири. Слишком многое. Жизнь испытала тебя…

— И смерть, — перебиваю я.

— И смерть, — соглашается она с раздражающей улыбкой. — Но это сделало тебя сильной, Кири. Это сделало тебя бойцом. Так что нет, я не знаю, что произойдет. Но я знаю тебя. Я знаю тебя, и я верю в тебя.

Правда обвивается вокруг нее, золотая и искрящаяся, и мои глаза расширяются, когда она обвивается вокруг кольца на моей руке, поднимаясь по моей руке и попадая в мою грудь.

В звездообразный шрам, куда Меч вонзил свой кинжал.

— Это было странно. — У меня во рту ватное и сухо.

— Твоя магия так сильно изменилась, — тихо говорит Лара, и в ее глазах печаль.

— Вся я так сильно изменилась, — отвечаю я. — Этот аспект правды, впрочем… — я замолкаю.

Если все остальное не сработает, притворяйся. Разве не это я всегда говорила? Ложь и притворство идут рука об руку, впрочем… и я не уверена, что одно или другое подойдет для этой новой версии меня.

Я вскидываю на нее бровь в раме зеркала, в любом случае.

— Мы разберемся, — говорит она мне, видя насквозь мой фасад, потому что, конечно, видит. Она всегда видела.

— Мы? — Это вырывается сдавленно.

— Я знаю. — Ее глаза на мгновение закрываются. — Я знаю, тебе трудно доверять, и я уверена, что сейчас это еще сложнее. Но я на твоей стороне, Кири, и всегда была. — Она обнимает меня за плечи, сжимая.

— Ты не просто так эксперт по магии в моей маленькой банде воров. — Слова вырываются из меня с трудом, мое горло забито какой-то безымянной эмоцией.

— А то я не знаю? — спрашивает она, ухмыляясь мне. Ее палец тычет в косу, ее глаза сужаются, когда она осматривает свою работу. — Кири, мы зашли так далеко. Кто сказал, что мы не продолжим?

— Не знаю, вероятно, тот факт, что богиня, против которой мы выступаем, хочет стереть нас с лица земли.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты хочешь того же? — Ее темно-карие глаза удерживают мои, ее взгляд так же тверд, как и ее рука на моих плечах. — Веками существовал дисбаланс.

— И всем кажется, что я — ответ.

— Мы так не думаем.

Обиженная, я смотрю на нее с легким шоком.

— Грубо.

Она смеется.

— Мы знаем это, Кири. Ты можешь не верить, но ты — ответ. И ты поверишь в это до того, как все закончится. У каждого бога два лица. — Ее взгляд обращается внутрь, и дрожь пробегает по мне.

— Два лица Солы — это хаос и ложь, — шепчу я.

— У нее не было двух лиц очень долгое время. Хаос и ложь — это одна и та же сторона монеты. — Лара имитирует подбрасывание монеты, и мы обе смотрим, как материализуется диск лавандового оттенка, переворачиваясь с конца на конец. — Что противоположно лжи и хаосу?

Зачарованная монета падает ей на ладонь, и энергия покалывает мой позвоночник.

На монете мое лицо.

— Правда и порядок, — говорит мне Лара.

Монета исчезает, растворяясь в ничто.

— У нас уже есть порядок, — говорю я ей, и она закатывает глаза.

— Порядок Лойяда сосредоточен на войне.

Я фыркаю.

— И каким был бы мой⁠…

— Жизнь, — перебивает она, вскидывая плечо. — Очевидно.

— Очевидно, — повторяю я, готовая проткнуть так много дыр в ее теории, что она будет вынуждена отказаться от своих слов.

Кейдия возвращается в комнату, однако, отвлекая нас обеих, когда кружится в ярко-розовом платье, которое красиво оттеняет ее зеленоватую кожу.

— Мне это было нужно, — говорит она нам обеим, затем останавливается как вкопанная. — Что теперь случилось? Скажи мне, что она снова не умирает. — Кейдия встряхивает вьющиеся волосы через плечо. — Это было бы таким убийцей веселья.

Мои брови взлетают вверх, когда я фыркаю от смеха.

— Я не планирую снова умирать в ближайшее время.

— Слава богине. Можешь себе представить, насколько эгоистичной нужно быть, чтобы умереть снова? — Кейдия серьезно качает головой, крошечный изгиб губ выдает тот факт, что она шутит.

— Настолько эгоистичной, — соглашаюсь я. — Знаешь, я не была уверена, не слишком ли рано шутить насчет всей этой смерти-от-моей-истинной-пары? Но я рада видеть, что время для пост-висельного юмора пришло.

— Меньше виселицы, больше

Я указываю на нее.

— Это правда.

Лара издает долгий страдальческий вздох, но она тоже улыбается.

— Давайте, вы двое, пойдемте попробуем повеселиться.

— Пока Кири снова не украла всеобщее внимание, рухнув замертво, — говорит Кейдия.

— Это мое внимание, чтобы его красть. — Я пожимаю плечом, следуя за ними обеими из своей комнаты. Я поворачиваюсь, чтобы закрыть за собой дверь. — Это, в конце концов, моя церемония соединения пар. Я могу умереть, если захочу.

— Абсолютно, блядь, нет, — рычит знакомый голос.

— Научись принимать шутку, — рявкаю я. — Тебе миллион лет, а ты все равно не узнал бы шутку, даже если бы она разделась перед тобой догола и раздвинула ноги,Арек.

Звук шагов моих друзей, практически убегающих от нас двоих, наполняет каменный коридор.

И все же он не отвечает, и я оглядываюсь через плечо, чтобы оценить, насколько надоедливым он будет.

Его выражение лица мягкое, впрочем, его губы изогнуты в улыбке.

— Ты использовала мое имя.

— Ну, — говорю я, слегка сбитая с толку. Я должна преуменьшить значение. Это ничего не значит. — Это твое имя, не так ли? Почему бы мне не использовать?

— Ты никогда не называла меня иначе, кроме как Мечом. — Он бросает на меня понимающий взгляд. — Кроме тех случаев, когда твоя идеальная маленькая киска туго обхватывает мой член.

— Это тоже твое имя, — говорю я, немного оборонительно. Оборона лучше, чем думать о правде того, что он только что сказал. — Я могу называть тебя любым. — Я вскидываю подбородок, вызывающая, несмотря на мягкое тепло, светящееся внутри меня.

Он не отвечает, просто переплетает свою огромную руку с моими пальцами.

У меня перехватывает дыхание, когда он поднимает наши руки к губам, легко проводя ими по моим костяшкам, нежно, как крыло бабочки.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Ареком. — Его глаза темны, полуприкрыты, и желание заставляет меня сжать бедра.

Язвительная рефлекторная реакция начинает формироваться, но желание принизить момент угасает, чем дольше я смотрю на него.

— Кири, — говорит он, делая шаг ближе ко мне.

Я закрываю глаза, будто если я смогу вычеркнуть его, мне не придется думать, или быть взрослой, илииспытывать боль.

— Я знаю, ты, возможно, не ждешь с нетерпением сегодняшней церемонии и праздника. — Воздух проносится мимо моего лба, когда он выдыхает.

Я заставляю себя поднять взгляд, посмотреть на него, потому что могу чувствовать его собственную боль, погруженную в глубокий колодец самоотвращения, смягченную чем-то еще…

Надеждой.

Надеждой и приливом сияющей нежности, когда он встречает мой взгляд.

Мое сердце пропускает удар.

Когда мои губы приоткрываются от изумления, его взгляд падает на мой рот.

Свежий жар пронзает меня, мое нутро сжимается.

— Я позабочусь о тебе, — говорит он, его твердая грудь касается моей, когда он опускает поцелуй на мой лоб.

Это самое легкое из прикосновений, но оно обжигает мою кожу, отпечаток его рта чувствуется выжженным там, когда он отстраняется, нежно таща меня за собой.

— Позаботишься обо мне? — повторяю я, и если мой голос дрожит, он делает вид, что не замечает. — Мне стоит о чем-то беспокоиться?

— Нет, конечно нет, — говорит он, призрак смеха висит в воздухе. — Мои люди хотят встретить тебя, и им нужен повод для праздника. У них не было повода много-много лет. Мы поедим с ними, потанцуем, если захочешь, в противном случае мы будем сидеть в наших креслах и слушать музыку.

— Мне не нравится, когда меня выставляют напоказ, — бормочу я.

— Это не будет парадом, и да, нравится. — В словах нет даже намека на раздражение. Если уж на то пошло, он звучит забавным от моих протестов. — Ты выглядишь как королева, которой ты являешься, с ног до головы.

Внутренне я млею, обожая похвалу, внимание, а затем хмурюсь.

— Почему ты теперь хмуришься? — спрашивает он. Веселье загорается в его глазах при моем выражении лица.

— Потому что ты прав. — Я вздыхаю. — Мне нравится, когда меня показывают. Тщеславие — одно из многих моих ужасных качеств.

Он фыркает, и я не могу сдержать ответную ухмылку.

Мужчина, которого я знала раньше, почти никогда не смеялся, и я все еще чувствую, будто выиграла в конкурсе, когда могу заставить его улыбнуться.

Боль пронзает меня при мысли о «раньше».

Как долго это будет болеть?

Как долго я буду разделять свою жизнь на «до» и «после»?

— Ты в безопасности, — тихо говорит мне Меч.

Я резко перевожу внимание на него.

— Почему ты так говоришь?

— Твой страх и печаль просачиваются сквозь нашу связь, — объясняет он. — Сегодня вечером не случится ничего плохого, клянусь.

Было бы так легко назвать его лжецом, кричать о том, что я больше не могу ему доверять, но ощущение правильности, правда его слов, звучит во мне.

Если кто и мог гарантировать мою безопасность на церемонии соединения пар, так это бог смерти, который сделал меня своей.

Глава 25

АРЕК

Я не говорил с ней много о связи, но должен был. Боги, есть так много вещей, которые я должен был сделать иначе.

Разочарование — мой постоянный спутник.

Мой большой палец выписывает маленькие круги на мягкой тыльной стороне ее ладони, контакт кожи с кожей успокаивает меня.

Она молчит остаток пути до места, устроенного снаружи крепости для нашей церемонии. Музыка просачивается в ночной воздух, как только мы выходим к нему, становясь громче по мере того, как мы приближаемся к поляне между стенами замка и самой деревней.

Яркие знамена развеваются на прохладном вечернем ветерке, и приветственный крик раздается, когда мы появляемся, Кири теперь вцепилась в мой локоть, словно от этого зависит ее жизнь.

Ее тревога удивляет меня.

Я приветственно киваю, затем поворачиваюсь к своей паре, заслоняя ее от взглядов празднующих и охватывая ее талию руками.

— Мы не должны делать этого, если ты не готова. — Я стараюсь говорить как можно спокойнее, зная, что сейчас ей нужно, чтобы я был твердым.

— Но это твоя церемония соединения пар.

Она ничего не говорит о том, что она наша, не говоря уже о ее.

— Мои чувства по поводу этой ночи вообще не имеют значения, и мой народ будет веселиться, будем мы здесь или нет.

Кири покусывает нижнюю губу, и едва заметная дрожь пробегает по ее коже.

— Мы можем уйти, если ты не хочешь быть здесь, — снова говорю я ей, беспокойство разбивает мое сердце вдребезги.

Оправится ли она когда-нибудь от того, что я с ней сделал?

Вина утащила бы меня в самые темные места, если бы я позволил.

— Я не выношу этого, — говорит она

Я хочу потребовать, чтобы она сказала мне, что случилось, но не делаю этого.

Я жду.

Я провел тысячи лет в ожидании Кири, ожидании счастья.

Я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы завоевать ее сердце обратно, если я вообще когда-либо буду его достоин.

— Этого, — говорит она, отчаянно жестикулируя между нами. — Связи. Она такая тяжелая, твоя… вина. — Она шепчет последнее слово, ее губа белеет от давления зубов. — Я ненавижу, что я ее вызвала.

Прежде чем я успеваю подумать, я складываю ее в свои объятия, инстинкт побеждает рациональное мышление. Ее дыхание теплое на ткани моей черной рубашки, и спустя мгновение ее руки поднимаются, обвивая меня, когда она отвечает на объятия.

— Не ты ее вызвала. Я, Кири. Она моя, и только моя, чтобы нести.

— Я слышу, как ты скрипишь зубами, — отвечает она. — Я чувствую… так много.

Требуются согласованные усилия, чтобы разжать челюсть.

Вдыхая, я заталкиваю свою вину глубоко, глубоко внутрь себя, мысленно запирая ее в ящик такой черный, что он поглощает весь свет.

— Я здесь ради тебя, Кири. Всегда. Всегда и навсегда.

— Я знаю.

Два маленьких слова.

Никаких споров.

Это должно заставить меня радоваться, но все, что я чувствую, — это ее собственная тяжелая печаль.

— Потанцуй со мной, — говорю я, и хотя это могло бы быть, это не приказ. Это отчаянная попытка вернуть ее к свету, удержать ее от темного места, в котором мы бы утонули, если бы позволили себе.

Легкий кивок — единственный ответ, который я получаю.

И боги, помогите мне, я хочу большего.

Я хочу всего, на что не смею надеяться.

Но я согласен и на танец.

Глава 26

КИРИ

Толпа Фейри расступается перед нами, как вода, их глаза светлые, а улыбки еще светлее. Музыка знакомая, хотя я ничего не узнаю.

Лара и Морроу проносятся мимо нас, когда Меч ведет меня, смеясь и танцуя, будто всю жизнь учили эти шаги. Кейдия кружится вокруг Дарио с звенящим смехом, когда он притягивает ее к себе, затем откручивает обратно.

Затем наши друзья теряются, когда толпа Фейри устремляется к импровизированному танцевальному залу под звездами.

Я закрываю глаза, позволяя музыке накрыть меня, мелодии, которую я никогда не слышала, но которая ощущается частью самой ткани моего существа.

Она нарастает, и Меч берет мои руки в свои, когда мои веки распахиваются.

Он легко ведет меня через движения, ухмыляясь, когда я спотыкаюсь, и помогая мне выпрямиться, когда танец становится более сложным, чем я рассчитывала.

Вскоре мы движемся синхронно друг с другом, и музыка ускоряется, скрипач подхватывает темп, пока я не начинаю задыхаться.

Улыбка растягивает мои губы, и я теряюсь в притяжении музыки Фейри, в движениях, которые кажутся такими же древними и новыми, как и весь мир вокруг меня.

Меч смеется, когда кружит меня, радость и свет в его глазах, которых я никогда не видела.

Это не вина или стыд исходят от него, отягощая нашу связь, а искрящаяся надежда, золотое сияние счастья, от которого мне становится больно за все те времена, когда он мог быть таким, но не был.

Музыка заканчивается долгой, затяжной нотой, и его руки притягивают меня ближе, его дыхание тепло на моей коже, прежде чем мы снова отстраняемся.

Аплодисменты звучат вокруг нас, а затем музыканты начинают новую песню, знакомый, разудалый мотив, которого я не слышала с подросткового возраста. Мои шаги сбиваются на первых тактах, но мышечная память и повторение возвращают мне танцевальный узор быстрее, чем я могла бы предположить.

Локоть Арека сцепляется с моим, и когда он ухмыляется мне, часть напряжения в моих плечах тает.

Я никогда не видела, чтобы он так улыбался — беззаботно и счастливо, — и он кажется моложе, более реальным.

— Посмотрим, сможешь ли ты угнаться, старик, — кричу я ему, перекрывая музыку.

Морроу врывается с другой стороны от меня, Лара напротив Меча, и я смеюсь, когда мы меняемся партнерами, темп ускоряется еще больше.

Движения Морроу не такие плавные, как у Меча, но с ним достаточно легко танцевать в паре, и я все еще улыбаюсь до ушей, когда мы с Ларой кружим друг вокруг друга в такт скрипке, затем снова меняемся партнерами, прежде чем последовательность повторяется.

Пот начинает блестеть на моем лбу, и я издаю лающий смех, когда Морроу слегка спотыкается, только чтобы сбить Лару с шага немного перед нами.

Меч ловит меня за талию, музыка и танец достигают бешеного темпа. Дарио и Кейдия позади нас, и мы меняемся с ними, повторяя последовательность, которую делали с Ларой и Морроу.

У меня кружится голова, и я в приподнятом настроении от движения, концентрация, которую я вынуждена прилагать, чтобы удерживать шаги танца, заставляет меня чувствовать себя свободнее, чем я себя чувствовала очень, очень давно. Дарио ругается под нос, когда ошибается, и я пригибаюсь, чтобы едва не врезаться в его плечо.

Это организованный хаос, и я пробираюсь сквозь шаги с уверенной быстротой, которая настолько же естественна, насколько и удивительна.

Кейдия сияет на меня, когда мы кружим друг вокруг друга.

Когда рука Меча обхватывает мою талию, отрывая меня от земли ускоренным движением, она подмигивает, когда я взвизгиваю.

Моя рука тоже обхватывает его талию, и наши шаги синхронизируются друг с другом, когда мы заканчиваем сложный узор, песня наконец заканчивается тем, что вся толпа ревет «ХЕСКА» в унисон.

Оглушительные аплодисменты и одобрительные возгласы, которые встречают окончание этого танца, оставляют меня почти такой же задыхающейся, как и то, как Арек улыбается мне, чистая радость в его взгляде.

Все во мне откликается на этот взгляд, и прежде чем я успеваю придумать, как от этого отвертеться, я поднимаюсь на цыпочки и вжимаю поцелуй в его губы.

Целовать его так же легко, как дышать.

Его руки сжимаются на моих бедрах, и жар пронзает меня, когда он твердеет у моего живота.

Все в нем кажется правильным.

Я провожу языком по его губам, и он стонет, отстраняясь с видом, от которого моя кровь становится еще горячее.

Не в силах остановиться, не в силах сопротивляться ему, я слегка покачиваю бедрами, одновременно поднося большой палец и проводя им по его нижней губе.

Он притягивает меня вплотную, наклоняясь, чтобы коснуться щекой кончика моего уха.

— Ты испытываешь мой контроль, любовь моя, — рычит он.

Я повожу бедрами, прижимаясь к нему, просто потому что могу.

И потому что мне нравится, как

— Все, внимание, пожалуйста, — знакомый голос возвышается над гулом толпы, и я отрываю взгляд от Арека достаточно долго, чтобы увидеть Шае на возвышении с музыкантами. Тяжелая сапфировая ткань создает драматический фон там, где она широко раскинула руки, музыканты все еще вокруг нее.

Арек притягивает меня к своему боку, подальше от сильного искушения между его бедер.

— Спасибо, что пришли сегодня вечером отпраздновать соединение пар Арека Хракана, нашего присягнувшего Меча, и Кири Элисон Золотого Языка.

В толпе нарастает гул, и я держу голову выше, отказываясь поддаваться любопытным взглядам, жгущим мою кожу. Меч проводит большим пальцем вверх и вниз по шелковистой ткани моего платья, излучая уверенность.

— С соединением Кири и Арека для Фейри наступает новый сезон. Тот, в котором нас больше не будут охотиться до исчезновения самопровозглашенная богиня в поисках власти. — Голос Шае набирает силу, золотые крупицы ее правды шипят и искрятся в воздухе вокруг нее. Этот странный внутренний звон звучит, мурашки бегут по моей коже в ответ. — Сезон, в котором нам больше не нужно прятаться, а можно восстановить Хеску в ее былой славе вместе с людьми, которые трудятся под ярмом Солы в страхе.

Мое горло сжимается, когда я борюсь со страхом и неуверенностью.

Как, черт возьми, кто-то может ожидать, что я смогу сделать все это?

— Не ты одна, — тихо произносит Арек, и его уверенность слегка успокаивает меня. — Все мы.

— Присоединяйтесь ко мне, чтобы поприветствовать Кири, новейшую из Фейри и предвестницу надежды.

Разрозненные аплодисменты начинаются, вместе с бормотанием, которое заставляет меня расправить плечи, слишком хорошо осознавая, что они, вероятно, обо мне. Аплодисменты нарастают, и я заставляю себя стоять гордо, игнорируя румянец, который, вероятно, горит до самых корней волос.

— А теперь пусть наши почетные гости займут свои места и наслаждаются весельем. — Она хлопает в ладоши, и на секунду я думаю, что она тоже аплодирует, пока богатая синяя ткань за ней не падает, открывая два искусно вырезанных кресла из темного дерева.

Нет, не кресла, троны.

Арек обхватывает меня рукой, увлекая за собой, когда он идет к помосту.

Наконец, мой мозг догоняет, и я выпрямляюсь, заставляя себя сделать долгий, медленный вдох.

Я могу это сделать.

— Нам не нужно произносить клятвы или что-то в этом роде, да? — спрашиваю я его краем рта.

Его смех рокочет у моего бока.

— Нет клятв, которые могли бы быть более значимыми, чем те, что у нас уже есть.

Я слегка напрягаюсь. Точно.

Потому что судьба свела нас вместе, и то, чего хотел каждый из нас, не имело к этому никакого отношения.

— А если я хочу дать клятвы? — спрашиваю я его, моя упрямая жилка отказывается позволить судьбе диктовать дерьмо.

Мои глаза сужаются, и я хмурюсь, потому что не уверена, что наши клятвы научат судьбу уроку, но…

— Это важно для меня. Что мы выбираем, — мягко заканчиваю я.

Он сжимает мое бедро нежными руками.

Одним плавным движением он поднимает меня с земли, усаживая на деревянный помост. Он поднимается по лестнице, ведущей к нему, и я подталкиваю ногой яркий ковер, разложенный наверху платформы, нехарактерно нервничая.

Толпа перед нами счастливо болтает, глядя на нас, но, очевидно, просто наслаждаясь тем, что они вместе.

Лара и Морроу пробиваются к началу, Кейдия и Дарио следуют за ними. Кейдия делает взволнованный маленький взмах рукой, и я улыбаюсь ей, часть моей застенчивости отступает в их тепле.

Рука Меча находит мою, и его ладонь тепла и сильна.

Это заставляет меня хотеть опереться на него, позволить ему держать меня, когда слишком трудно стоять одной.

— Судьба одарила меня парой после столетий одиночества, и я не мог бы пожелать более умной, красивой или доброй женщины. — Слова громом вырываются из него, свежая тишина опускается на поляну. — Возможно, это не наша традиция — давать клятвы на этой церемонии, где мы сейчас собрались, чтобы праздновать, поскольку наш род всегда полностью доверял судьбе. Но я хочу, чтобы моя пара и судьба, что свела нас вместе, знали, что я выбрал бы ее, всю ее, в каждой жизни, к лучшему или к худшему.

Слезы щиплют мои глаза, но в этот раз, боги, в этот раз — они от счастья.

Правда этой клятвы поет во мне, ликующая, позолоченная, совершенная.

Перед его народом, народом, который смотрит на него с обожанием, их внимание — прожектор жара, который соперничает с солнечным лучом.

— Твоя очередь, — мягко говорит он мне, снова сжимая мою руку.

Я никогда не была застенчивой, как мы оба знаем, но когда я смотрю на прекрасного, потустороннего мужчину рядом со мной, а также на оставшихся Фейри перед нами, у меня язык прилипает к горлу.

—Говори от сердца,— голос дракона раздается в моей голове, и я смотрю вверх, ища Хана.

И затем, что самое удивительное, я следую его совету.

— Меня воспитали использовать свои слова как оружие. Ложь была моим клинком. — Я тяжело сглатываю, нервный пот выступает на моих руках. — До сих пор. Мне дали второй шанс, который ставит меня рядом с Ареком Храканом, к лучшему или к худшему.

Странно использовать его полное имя, имя, которое, как я узнала, принадлежало ему только последние несколько недель.

Но правда выливается из меня, не заботясь о моих чувствах.

— Я жила в тени, во лжи и страхе, а теперь я перед вами — женщина, выбирающая измениться. Не из-за предназначения или судьбы, а потому что я выбираю надеяться. Я выбираю надеяться, что правда, произнесенная мужчиной рядом со мной, никогда не изменится, и я клянусь любить его так хорошо, как смогу.

Это не новаторство, не поэзия и даже не романтика — но это правда.

Я могу злиться на него, я могу грустить и чувствовать себя преданной.

Это не отменяет того факта, что я действительно люблю его.

Эти чувства не умерли, когда умерла я.

Яркий свет струится из моей руки, и многочисленные собравшиеся люди ахают как один. Мое сердцебиение учащается, его темп соперничает с музыкантами.

Секундой позже свет тускнеет до бледного свечения, как зимнее солнце или серебристый лунный луч.

Он исходит не из моей руки, а из кольца на моем пальце, того, которое мы чуть не погибли, добывая.

Кажется, что это было вечность назад. Жизнь назад.

И во многих важных смыслах так и было.

Моей человеческой жизнью назад.

— Кири. — Меч произносит

Нет, это только для меня.

Нежная, мозолистая рука касается моей щеки, и он наклоняется, проводя поцелуем по моему лбу.

Это целомудренно, и все же достаточно мощно, достаточно мягко и осторожно, чтобы у меня подкосились колени.

Я никогда не думала, что мне понадобится осторожное обращение, никогда не думала, что буду такой хрупкой из-за собственных чувств.

Кирпичик за кирпичиком он сносит стены, которые я воздвигла, выманивая меня наружу с тех пор, как я впервые нашла его связанным в той грязной тюремной камере.

Музыка нарастает вокруг нас, и вечеринка продолжается на поляне, гуляющих меньше интересуем мы, чем веселье.

Что меня абсолютно устраивает. Более чем устраивает.

На данный момент я даже не хочу, чтобы мной интересовались. Я устала думать.

— Ты спасла меня, — говорит он, но я знаю, что он думает не о тюрьме. Его взгляд мечется между моими глазами, и сырая уязвимость там лишает меня дыхания.

— Ты тоже спас меня, — говорю я ему, внезапно снова усталая от всего этого. От формальности, от того, что меня выставляют напоказ, от давления их ожиданий. — Извини, что у меня не получились лучшие клятвы после того, как это была моя идея — произнести их. — Я облизываю губы, во рту пересохло. — И еще — и да, я понимаю, сейчас не лучшее время, чтобы спрашивать об этом — почему кольцо светится?

Он ухмыляется мне, его рука опускается с моей щеки на затылок, собственническая и горячая.

— Твои клятвы были совершенны. Ты совершенна…

— Я не совершенна, — я энергично качаю головой.

— Для меня, — заканчивает он, затем подхватывает меня на руки, неся как невесту вверх по ступеням, ведущим к массивным деревянным тронам.

— О, ну тогда у тебя, должно быть, невероятно низкие стандарты, — язвлю я ему, но не могу сдержать улыбку.

Эта версия его, которая подхватывает меня и усаживает на трон рядом с собой как равную, которая смотрит на меня так, будто я повесила луну и подняла солнце… Я не могу отрицать свои чувства к нему.

— Я действительно люблю тебя, — вздыхаю я смиренно. — К лучшему или к худшему, мы застряли вместе.

Он фыркает, приподнимая бровь, когда устраивается рядом со мной. Моя рука снова в его через мгновение, его пальцы переплетены с моими.

— Может, кольцо светится из-за силы этой убежденности. Поистине вдохновляющие слова, Кири. — Сарказм и веселье капают с его языка.

— Спасибо, Арек, — высокомерно говорю я, имитируя его тон.

Еще один смех, хотя когда он замирает на его губах, остается только затянувшийся жар между нами.

— Я все еще не могу в это поверить, — наконец тихо говорит он.

Я слегка поворачиваюсь, склоняя голову в приглашении продолжать.

— Что мне достаточно повезло заслужить твою любовь, несмотря ни на что.

— Ну, мы могли бы винить в этом мой общепризнанно плохой вкус, — говорю я ему, хлопая ресницами. — Или судьбу, или тот факт, что ты из кожи вон лез, чтобы заботиться обо мне последние несколько месяцев, даже когда я сопротивлялась тебе на каждом шагу.

— Определенно плохой вкус, — говорит он хриплым голосом, сжимая мои пальцы. — Ты слишком далеко.

Одним быстрым движением он встает и обхватывает меня руками, поднимая из моего кресла к себе на колени.

— Так гораздо лучше, — рокочет он, проводя пальцами по моим голым рукам.

— Что на тебя нашло? — спрашиваю я, искренне озадаченная этим публичным проявлением нежности. — Сначала ты делаешь больше, чем просто хмыкаешь. По факту, ты говорил со мной больше за последние несколько недель, чем говорил со мной все время, что мы были в пути. А теперь ты посадил меня к себе на колени перед, ну, всеми.

—Тызавладела мной. — Он сжимает мою руку, затем прижимает ее к своей груди, туда, где его сердце. Его взгляд устойчив на моем. — Прямо здесь, Кири. У меня никогда не было шанса.

Мои пальцы сжимают его, прежде чем я отпускаю.

Только чтобы обвить руками его шею, прижимая его ближе.

— Со мной не всегда будет легко жить. — Мой голос приглушен ложбинкой его шеи.

— А со мной? — спрашивает он, заставляя меня фыркнуть.

— Очевидно, нет, — говорю я ему. — И я все еще расстроена из-за… всей этой истории с человеческим жертвоприношением.

Он вздыхает.

— Я знаю.

— Рационально я понимаю, что ты должен был сделать это, чтобы спасти мне жизнь, и что у тебя были веские причины держать это в секрете от меня, но…

— Расстраивайся, любовь моя. Расстраивайся столько, сколько тебе нужно. Для меня будет честью продолжать искупать это, продолжать показывать тебе, как мне жаль.

Я трусь носом о его шею, вдыхая его.

Запахи петрикора3 и сосны достигают моих чувств, успокаивая встревоженную часть меня, утешительные и знакомые.

Как дом.

Когда он начал пахнуть как дом?

С широко раскрытыми глазами я отстраняюсь достаточно, чтобы напиться им.

Мышца на его челюсти подергивается, когда мы встречаемся взглядами, жар распространяется по мне, чем дольше мы оба смотрим.

— Я не смогу просидеть всю эту вечеринку, если ты продолжишь так на меня смотреть, — говорит он рычанием.

Мое тело сжимается от обещания в его словах.

— Вот как? — спрашиваю я, пытаясь звучать самоуверенно, приподнимая бровь — но это выходит прерывистым шепотом, противоречащим моей попытке безразличия.

Самодовольная полуулыбка приподнимает уголок его рта, и его руки обвивают мою талию, притягивая меня к себе, пока моя спина не оказывается вровень с его грудью.

Его сердцебиение такое сильное, что я чувствую его сквозь тонкую ткань моего платья, устойчивый ритм, который еще больше успокаивает меня. По факту, я не думаю, что была такой расслабленной годами. Несмотря на то, что мы оба буквально на троне, на том, что вполне могло бы быть сценой.

Не говоря уже о том, что богиня планирует нашу гибель.

Вздыхая, я опускаю голову обратно на его плечо и закрываю глаза.

Теплое дыхание скользит по моей шее, открытой ему, и дрожь проходит по позвоночнику, когда его губы встречаются с кожей там. Это длится всего секунду, а затем что-то тяжелое и холодное драпируется на моей шее.

Мои глаза открываются, и я поднимаю голову с его плеча, глядя на сверкающее ожерелье, которое он положил мне на ключицы.

Его кончики пальцев касаются моего затылка, убирая мои волосы, когда он застегивает застежку.

— Что это? — Тяжелый красный камень размером с перепелиное яйцо сидит в венке из тщательно вылепленных золотых листьев. Бриллианты мерцают по всей золотой лозе, и весь кулон — захватывающее

И он блестящий.

Я очень люблю блестящие вещи.

— Это подарок.

— Из твоей сокровищницы? — спрашиваю я, все еще любуясь кулоном. Он тяжелый, почти абсурдно тяжелый, но мне все равно. Это такие драгоценности, из-за которых я не спала бы по ночам, планируя украсть их с шеи владельца, а теперь они мои.

— Да, но я могу положить его обратно, если ты хочешь украсть его у меня. — Он усмехается, но быстрый взгляд на него говорит мне, что он не совсем шутит. — Хотя это не совсем кража, когда я собирал все в той комнате годами для своей пары.

Я вдыхаю.

— Для тебя, — заканчивает он, излишне уточняя. Он склоняет голову, и хотя его выражение самодовольное, в его глазах уязвимость.

— Он потрясающий, — говорю я ему.

— В сокровищнице есть еще, — небрежно говорит он, и в его тоне и улыбке вызов. — Целый комплект. Рубиновые серьги, рубиновый и бриллиантовый браслет… — Он замолкает, оценивая меня.

— Ты бросаешь мне вызов украсть остальное? — мурлычу я, снова глядя на огромную рубиновую и бриллиантовую подвеску. Она почти безвкусная, но мне все равно. Онамоя.

И я, черт возьми, хочу все остальное.

— Бросаю вызов, испытываю… даже приглашаю.

Мои глаза сужаются.

— В чем подвох? — спрашиваю я. — Это какое-то испытание?

— Нет, любовь моя, не испытание. — Тепло разливается в его взгляде, когда он смотрит на меня. — Подарок. Я знаю тебя. Я знаю, что ты хочешь испытать защиту моего замка. И я, блядь, обожаю, как ты выглядишь, когда гордишься собой. — Его зубы покусывают мое ухо.

Я моргаю, пытаясь вернуть некоторое подобие безразличия, но улыбка появляется, несмотря на все мои усилия.

— Подарок не только в самом ожерелье, но и в том, что если ты ступишь в мою сокровищницу, то встретишь сопротивление всех видов. Сопротивление и ловушки. — Он кивает.

Я хлопаю в ладоши, не в силах сдержать ликование.

— Ты утыкал свою сокровищницу ловушками специально для меня.

— Я никогда не говорил, что специально для тебя. — Он прочищает горло и отводит взгляд.

Я тычу его в подмышку, затем щекочу там.

Моей наградой становится хриплый смех.

— Признай. Ты утыкал свою сокровищницу ловушками для меня.

— Ладно, — признает он. — Да. Я сделал это сегодня, потому что знал, что это сделает тебя счастливее, чем если бы я просто отдал тебе драгоценности.

Я бросаюсь ему на шею и запечатлеваю поцелуй на его щеке, восхищенная.

— Сработало? — спрашивает он, приподнимая бровь.

— Не могу дождаться. Я могу пойти сейчас? — спрашиваю я, болтая ногами, которые свисают с его бедра.

— Пока нет, — говорит он, но я вижу, что он рад, что я взволнована.

— Ладно. — Я устраиваюсь обратно на его груди, фыркая и скрещивая руки.

— Что ты узнала о нашей деревне здесь? — спрашивает он меня. Одна рука ложится на мое бедро, мягко поглаживая пальцами взад-вперед.

— Не много, — признаю я.

— Хм. Полагаю, мне остается винить в этом себя, — задумчиво говорит он. — Мне следовало привести тебя сюда раньше.

— Я могла прийти сама. — Я стараюсь не морщиться от воинственности в своем голосе. — Мне нужно было время… одной. Мне нравилось работать с Грибком и водить Фила с собой по загонам за городом. Плюс, я никогда не знала, когда появится дракон. — Я пожимаю плечом. Сейчас это звучит глупо — мои причины не быть общительной.

Я облизываю губы.

— Я не хотела никого пугать.

—Полуправда, — говорит Хан в моей голове.

Я закатываю глаза.

— Обычно я не хотела никого пугать, — исправляюсь я. Гримаса морщит мой лоб. — И я не хотела заставлять кого-то чувствовать себя неловко. — Я бормочу последнюю часть.

Пальцы Меча ловят мой подбородок.

— Ничто в тебе не заставило бы их чувствовать себя неловко, — говорит он, тщательно выговаривая каждое слово.

Печальная улыбка играет на моих губах.

— Я была избранницей Солы. Сола хотела, чтобы они все умерли. Меня бы не приняли…

— Прекрати, — говорит он, слово резкое, но его глаза мягкие. — Ты не она. Ты никогда ею не будешь. Ты не выбирала этот путь, и ты прокладываешь свой собственный. Ты не можешь взвалить на себя это бремя. — Его большой палец ласкает мою скулу. — Ее зло — не твое зло, что бы тебе ни говорили ее прислужницы о том, какое она на тебя предъявила права.

Я проглатываю слова, которые пытаются вырваться, и вместо этого заставляю себя кивнуть ему, не доверяя себе говорить.

Я не знала, как сильно нуждалась в том, чтобы услышать это, чтобы быть освобожденной от длинной тени, которую Сола отбрасывала на меня с тех пор, как ее жрицы забрали меня. С тех пор как я узнала, что значит быть Серебряным Языком.

— Больше не Серебряный Язык, — шепчет в моей голове голос Хана.

Я инстинктивно смотрю вверх, на луну, как раз вовремя, чтобы увидеть силуэт крыльев дракона на фоне ее сияния.

— Жутко, когда ты вот так вмешиваешься в частный разговор, — говорю я ему вслух.

— Может, мне нравится быть жутким, — предполагает дракон.

Меч следит за моим взглядом, слегка напрягаясь, когда замечает дракона вверху.

— Он говорит с тобой?

— За чем еще ты подглядывал, ты, извращенная огнедышащая ящерица? Я понятия не имела, что ты такой вуайерист, но я уверена, что мы можем устроить для тебя представление, если тебя такое заводит⁠…

Ночное небо освещается, когда Хан выплевывает поток огня, и толпа замирает, затем ликует, когда огонь взрывается миллионом разноцветных танцующих искр.

Меч ругается под нос.

—Это не то, что меня заводит, — раздраженно говорит Хан.

— Я бы поверила тебе больше, если бы ты перестал подслушивать разговоры, которые не для тебя.

— Прости меня за желание защитить тебя после того, как ты впала в депрессию на несколько дней.

Часть моего веселья угасает, и дракон посылает мне поток утешительных образов.

— Я дам тебе знать, если начну скатываться обратно в то состояние. В остальном моя пара и я ценили бы немного уединения сегодня вечером. — Я щурюсь на дракона, теперь просто крошечную точку на ночном небе. — Примерно через час, особенно.

— Что будет через час?

Я устраиваюсь поудобнее на коленях Меча, неторопливо драпируя свое платье поверх наших ног. Когда я просовываю руку между его ног и нахожу его твердым, я дарю ему озорную улыбку.

— Что ты захочешь, чтобы случилось, — говорю я ему, хлопая ресницами.

Смеясь, он нежно убирает мою руку, прижимая меня к себе.

— Тогда тебе лучше не прикасаться ко мне, иначе этот час продлится больше пяти минут. Позволь мне рассказать тебе о людях здесь и о деревне.

Я прислоняюсь щекой к его плечу,

Я не знаю, как Меч смог скрывать весь этот естественный разговор и харизму так долго, но я принимаю это.

Мы подходим друг другу даже больше, чем я могла мечтать.

Глава 27

АРЕК

Такое счастье никогда не было предназначено для меня.

Кири, улыбающаяся, на моих коленях, слушающая мои истории и смеющаяся над ними, кажется одновременно самой невозможной из ситуаций и лучшей, которую я мог себе представить.

Все в ней очаровывает меня, от ее гладкой веснушчатой кожи и роскошных изгибов тела до того, как она склоняет голову и смеется, и света, танцующего в ее зеленых глазах.

Она даже позволяет мне кормить себя.

Я никогда не устану наблюдать за каждым изменением на ее невероятно выразительном лице, когда она пробует все, что мои люди приготовили к нашему праздничному пиру в честь соединения пар.

К тому времени, как час, который я у нее попросил, истекает, у меня кружится голова от упоения ее кожей, прижатой к моей, запахом ее волос, мягкой плотью ее ягодиц, лежащей на моей ноге.

Я хочу, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

И я хочу отвести ее в нашу комнату, сорвать с нее это платье и поклоняться ей так, как она заслуживает.

Между нами воцаряется тишина, ни один из нас не обращает внимания на музыкантов прямо под нами или на всех празднующих.

— Час прошел, — наконец говорит она, ее взгляд следит за медленным движением луны по небу, так же, как и я.

— Ты устала? — спрашиваю я, внимательно наблюдая за ней.

Я знаю, что она привлечена ко мне. Запах ее возбуждения наполнял воздух с того момента, как я усадил ее к себе на колени.

Если она скажет «нет», я знаю, что мне предстоит еще много работы с ней.

— Устала? — повторяет она, сканируя толпу.

Кейдия на краю толпы с Дарио, и похоже, что они двое ссорятся.

Громкий смех привлекает наше внимание — Морроу ведет Лару в текущей кадрили.

— Я не готова спать… — медленно отвечает она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня. Озорная улыбка приподнимает ее рот. — Но я могла бы быть готова к постели.

— Блядь, — грубо говорю я.

Она издает восхитительный писк, когда я поднимаю нас обоих на ноги, мой член как сталь в штанах. Я начинаю поднимать ее, а она хлопает меня по руке.

— Не смей пытаться нести меня, как раньше…

Крик вырывается из нее, когда я перекидываю ее через плечо, вскидывая кулак в знак победы. Гуляки поднимают взгляд, разражаясь одобрительным криком.

Кири смеется громче, колотит меня по спине и брыкается ногами.

— Меч, клянусь, ты, большой идиот, опусти меня. Я могу идти.

— Я так не думаю, — говорю я ей, поглаживая ее восхитительную задницу и слегка шлепая. — Я предпочел бы, чтобы ты сохранила энергию для других занятий сегодня вечером.

С этими словами я бегу к замку, позволяя моим людям думать что угодно о нас двоих.

Я знаю, что я чувствую к моей Кири, и мнение о нас никого не волнует меня, кроме ее.

И звук ее смеха, пока я бегу обратно в наши комнаты, значит для меня больше, чем что-либо еще за долгое время.

Эмоции сжимают мое горло, когда я осторожно укладываю ее на свою кровать — нашу кровать — ее глаза сверкают тем едва сдерживаемым огнем.

Вот этот взгляд, взгляд, который привлек меня к ней с первого момента, как она ворвалась в мою тюремную камеру, вся такая дерзкая и самоуверенная.

— Арек, — говорит она, мое имя — мольба на ее губах.

Узы пары натягиваются между нами, наша взаимная потребность тянет нас друг к другу.

— Я люблю тебя, Кири, — говорю я ей, отчаянно желая, чтобы она знала это, чтобы она чувствовала ту же глубинную, до костей, ноющую потребность, которую я чувствую к ней. — Хотел бы я изменить наше прошлое.

Я качаю головой, слова отказывают мне, провожу мозолистыми кончиками пальцев по гладкой плоти ее совершенного лица.

Она облизывает губы, привлекая мое внимание к своему рту.

— Все, что я могу сделать, — обещать тебе лучшее будущее, сердце мое.

— Поцелуй меня, — говорит она, требование задыхающееся и сырое.

Это не то, что я хотел от нее услышать.

Но я был бы дураком, чтобы отказать ей.

Кровать скрипит, когда я прижимаю колено к ней, оседлывая ее ноги и наклоняясь, чтобы захватить ее рот своим.

Она на вкус как осень, необъяснимая хрусткость, которая говорит о ночах у костра и богатых красках урожая.

Я не могу насытиться.

У меня никогда не будет достаточно ее, чтобы утолить мою потребность.

И все же я не хочу спешить. Не в этот раз. Не тогда, когда все, что у нас было последние недели, было чем угодно, только не нежным, — это была насильственная встреча обеих наших потребностей.

Ее рот приоткрывается, позволяя моему языку войти, и я стону, закидывая ее ногу выше, мой контроль уже на пределе.

Когда жар ее сладкой киски встречается с моей твердостью, мне стоит всех сил не сорвать с нее платье.

Я хочу показать ей, как я себя чувствую.

Мой контроль важнее, чем когда-либо.

Поэтому я игнорирую настойчивое притяжение связи пары, приникая к ее шее, вдыхая запах ее кожи и желания.

— Кири, — шепчу я. — Ты разгадала меня. Ты держишь всю мою душу в своих руках.

— Арек. — Ее голос срывается на моем имени.

Я покусываю ее ухо, ее шею, и она вздрагивает, когда я провожу руками по ее телу.

— Ты мне нужен, — говорит она, прижимаясь ко мне, ее глаза широки, кожа прекрасно раскраснелась.

— Я собираюсь никуда не торопиться с тобой сегодня ночью, любовь моя, сердце мое. — Я не знаю, как объяснить ей, насколько важно для меня, чтобы она увидела, как я могу заботиться о ней, чтобы она увидела, как она смягчает меня, как она — равновесие, которое я искал так долго.

Слова не приходят, и мягкий вздох вырывается из нее, когда я целую ее шею, нежно посасывая ключицу, когда она выгибается навстречу мне.

Ее соски достаточно твердые, что я чувствую их кончики сквозь нашу одежду, и это сводит меня с ума от похоти.

Я подавляю это. Я отказываюсь брать — я отказываюсь руководствоваться только связью пары.

То, что есть у нас с

То, что у нас есть, — этовсе.

Я скольжу рукой за ее спину, медленно расстегивая пуговицы ее платья, наблюдая за выражениями, мелькающими на ее лице.

Желание, удовольствие и мягкость, для которой у меня нет названия, когда ее глаза открываются, удерживая мой взгляд.

— Арек, — говорит она, и это душераздирающе неуверенно. — Мне страшно.

— Я с тобой, — говорю я ей. — Обещаю, Кири, больше никаких секретов. Ничего, кроме тебя и меня, двоих пар.

— Я знаю, — говорит она, ее рука обхватывает мое лицо. Слеза вытекает из ее глаза, и я рычу на нее, наполовину одичав от мысли, что моя пара плачет в моих руках.

Наполовину безумный от осознания, что это я довел ее до этого.

Я наклоняюсь, целуя слезу, пробуя соль на своем языке, когда целую ее другую щеку, кончик ее очаровательного носа, эти губы-бутоны роз.

— Извини, — говорит она, всхлипывая.

— Не извиняйся, — говорю я ей. — Я приму твои слезы, твои улыбки, твою правду и твою ложь, потому что это все ты, Кири. Я приму все, что у тебя есть, все, что ты есть, потому что я люблю каждую последнюю часть тебя. И меня будет преследовать до конца моей жизни знание, что именно я пролил эту слезу на твоей коже сегодня, в ночь нашего празднования соединения пар.

Мой взгляд мечется между ее глазами, ожидая ее приказа.

Она может не знать этого, но она обвила меня вокруг своих сильных, стройных пальцев крепче, чем я когда-либо считал возможным.

— Я прощаю тебя, — говорит она так тихо, что едва слышно.

Мои глаза закрываются, дрожь проходит через основание моего позвоночника.

— Я прощаю тебя, Арек, но я не могу просто забыть.

Я заставляю себя открыть глаза, и ее полны слез.

— Не плачь, любовь моя.

Она всхлипывает, затем смеется над собой, когда вытирает одну слезу тыльной стороной ладони.

— Позволь мне, — говорю я, захватывая ее запястье, слизывая слезу с ее кожи. — Я хочу всю тебя.

Она стонет от прикосновения.

При этом звуке я немедленно становлюсь твердым, мой член давит на штаны.

— Я тоже люблю тебя, Арек, — говорит она мне, эти глубокие зеленые глаза удерживают меня на месте, оставляя без дыхания. — Я хочу тебя.

Это то, что мне было нужно. Мне нужны были эти слова от нее.

Она прощает меня.

Она любит меня.

И я проведу остаток нашей гребаной жизни, давая ей все.

Начиная прямо сейчас, в этот момент.

Кири садится, и я стягиваю платье с ее плеч. Ее дыхание становится все быстрее и быстрее, и я смотрю на нее, когда она приподнимает бедра, позволяя мне стащить одежду до конца.

— Ты такая чертовски красивая, — хриплю я.

Ее соски твердеют еще больше, когда я смотрю, мурашки нарушают шелковистость ее кожи. Я тоже люблю это, физическое доказательство ее реакции на мой горячий взгляд.

Те руки, которыми я полностью обвит, тянутся ко мне, и я был бы гребаным дураком, если бы не позволил ей притянуть меня обратно.

Я целую ее медленно, неспешно, будто у нас есть все время мира. Будто нет ничего за этими стенами, что могло бы угрожать нашему счастью.

Я прогоняю мысль из головы, впитывая ощущение ее кожи, ее стройных изгибов и горячего языка.

— Ты — все, чего я когда-либо хотел, — говорю я ей, и ее ловкие руки тянут подол моей рубашки, ее дыхание частое.

Я перевожу взгляд на ее грудь, когда ее грудь поднимается и опускается, затем опускаю рот к ее соску.

Она вскрикивает, когда я сосу его, покусывая один, пока перекатываю другой между большим и указательным пальцами.

— Я хочу раздеть тебя, — удается ей, когда я отстраняюсь, и я ухмыляюсь, помогая ей стащить мою рубашку до конца.

Надувшись, она дергает мои штаны, и я усмехаюсь и вскидываю бровь.

— Жадная.

Мои руки ложатся на ее талию, и я осторожно пододвигаю ее вверх по кровати, сбрасывая штаны, когда ползу поверх ее тела.

Я замираю, когда ее рука обхватывает мой член, мои коренные зубы скрежещут, когда она гладит мою длину.

— Как будто ты не такой же жадный, — говорит она с дикой усмешкой.

— Женщина, я никогда не перестану быть жадным с тобой.

Прежде чем я успеваю вернуть внимание к ее груди, она выскальзывает из-под меня, пока я отвлечен ее руками.

Когда влажное тепло ее рта смыкается над кончиком моего члена, я издаю рев, моя шея напрягается от усилия сдержаться и не кончить слишком рано.

Я откидываюсь на пятки, давление нарастает в яйцах, когда она берет меня глубоко в горло.

Ее пальцы ложатся на мои яйца, и я почти теряю контроль, когда она гладит их.

— Блядь, — рычу я.

Но она не останавливается, двигая мой член в своем рту взад-вперед. Ее обнаженное тело простирается передо мной, и я собираю ее огненно-рыжие волосы в одну руку, пока она работает над моей твердой длиной.

— Так, блядь, хорошо, такая хорошая пара. — Слова звучат даже нечеловечески. — Ты нужна мне, Кири.

Ее зеленые глаза смотрят на меня, морщинки в уголках, когда она улыбается.

— Блядь, — снова говорю я, мои бедра дергаются, потребность двигаться почти затмевает все остальное, все мои благие намерения стерты жаром ее рта.

Она смеется, звук щекочет мой слишком чувствительный член, а затем ее рот срывается с моего члена, и она визжит, когда я хватаю ее и переворачиваю сверху на себя. Я перекатываю нас обоих так, чтобы она оказалась именно там, где я хочу.

Точно там, где ей место.

Ее киска блестит от доказательства ее возбуждения надо мной, и я сжимаю ее бедра, притягивая ее к своему рту.

Мое имя — крик на ее губах, и она трется об меня, оседлав мое лицо, пока я осыпаю вниманием то место, где я ей нужен больше всего.

Вкус ее удовольствия — это зависимость, от которой я никогда не хочу избавляться, и я ввожу в нее два пальца, пока ласкаю ее языком, обожая, как ее стенки сжимаются вокруг них от потребности.

Мои бедра резко дергаются, когда ее рука снова находит мой член, и она сжимает основание с опытом, ее груди прижимаются к моему животу.

Я рычу в ее киску, когда она умудряется лизнуть кончик, за этим порочным ощущением следует мягкий смешок.

Этот звук, звук ее веселья от моей реакции на нее, заставляет меня потерять контроль.

— Ты нужна мне, — выдавливаю я, и затем я снова двигаю нас, пока она не оказывается на четвереньках

Я выравниваю кончик своего члена с ее влажным входом, и мы оба стонем, когда я скольжу в ее тугой канал.

Ее ноги трясутся, когда я медленно, осторожно вхожу в нее глубже.

Эта поза первобытна, и я обхватываю рукой ее талию, желая ее еще ближе, нуждаясь в ее теле, прижатом ко мне.

— Арек, — стонет она, бормоча поток бессмысленных подбадриваний, когда я опускаю руку между ее ног, вырисовывая медленный круг вокруг ее клитора, крепко сжимая ее.

Я дразню ее так долго, как могу выдержать, моя рука — железный зажим вокруг ее талии, удерживая ее, пока я вхожу и выхожу из нее в устойчивом ритме — пока она не разбивается с криком.

— Такая хорошая пара, — рычу я. — Так хорошо кончаешь вокруг моего члена.

Она вся трясется, обмякшая и очень довольная, и мой контроль соскальзывает, затем исчезает полностью, когда мои бедра теряют всякий ритм, становясь беспорядочными, когда удовольствие нарастает у основания моего члена.

Когда Кири тянется вверх, обхватывая рукой мою шею, используя другую, чтобы снова прижаться к своему клитору, бормоча мое имя, я кончаю сильно, наполняя свою пару долгим, последним толчком.

Кири тяжело дышит, и я притягиваю ее крепко к своей груди, отказываясь отпускать ее, отказываясь позволить ей отстраниться от меня.

Я держу ее так, пока ее тело не расслабляется, в этот раз от сна.

Я хочу держать ее так до конца нашей жизни.

Глава 28

КИРИ

Я счастлива.

Счастливее, чем я могу припомнить за очень долгое время.

Я была бы почти блаженна, если бы не неизбежная угроза того, что Сола обрушит на нас адский огонь, маячащая в будущем.

Мы проводим наши дни, готовясь к ее неизбежной осаде, прекрасно зная, что она направляется сюда скорее раньше, чем позже.

Мы с Ларой и Кейдией тренируемся с Морроу и Мечем каждое утро, рано, и хотя все мы трое прогрессируем, нет никакой возможности, что мы сможем сделать больше, чем защитить себя, если до этого дойдет. Воины оставляют нас после обеда предоставленными самим себе, проводя время, укрепляя оборону городской стены и наблюдая за наплывом беженцев-Фейри, которых с каждым днем прибывает все больше.

Если до этого дойдет, мы в любом случае обречены.

Тем не менее, тренировки веселы, в мазохистском смысле. Мы с Ларой и Кейдией тренируемся с магией вместе после обеда, и Лара помогает нам обеим направлять нашу магию более эффективно.

Удушающие лозы и ядовитые цветы Кейдии чертовски впечатляют больше, чем моя магия. Хан пытается говорить со мной в моем сознании, инструктируя меня, как использовать силу правды, чтобы побудить Кейдию и Лару к действию, но это не имеет для меня большого смысла.

Сила правды — штука капризная, оказывается.

Драконы тоже, и Хан всегда покидает мое сознание с отчетливым впечатлением отвращения и презрения. Он не очень хороший учитель, решила я.

Меч, однако, отличный учитель. Терпеливый, готовый с похвалой или быстрой поправкой, он заставляет всех троих из нас чувствовать себя уверенно в своем теле и своих способностях.

И он еще лучший заботливый опекун.

Каждую ночь, когда я готова рухнуть лицом в свою тарелку с едой от чистейшего истощения, он наполняет медную ванну в комнатах, в которые я переехала к нему, горячей водой.

Следуют ароматические масла, и он всегда сажает меня в ванну, чтобы смыть грязь дня. После этого он массирует мои больные мышцы, растирая мои руки, ноги и плечи с бесконечным умением и заботой, пока все узлы в моих мышцах не расслабятся, а все синяки не будут покрыты какой-то мазью.

Большинство ночей мы падаем в постель слишком уставшими, чтобы делать больше, чем просто прижиматься друг к другу и разговаривать, прежде чем уснуть. В те ночи, когда мы не слишком устали, он снова и снова доказывает, что знает, как доставить мне удовольствие лучше всего.

Каждую ночь, когда я готова рухнуть лицом в тарелку с ужином от полного истощения, он наполняет медную ванну в комнатах, куда я переехала к нему, горячей водой.

За этим следуют ароматические масла, и он всегда сажает меня в ванну, чтобы смыть грязь дня. После этого он массирует мои больные мышцы, растирая мои руки, ноги и плечи с бесконечным мастерством и заботой, пока все узлы в моих мышцах не расслабляются, а все синяки не намазываются какой-то мазью.

Большинство ночей мы падаем в постель слишком уставшими, чтобы делать больше, чем прижиматься друг к другу и разговаривать, перед тем как заснуть. В те ночи, когда мы не слишком устали, он снова и снова доказывает, что знает, как доставить мне наибольшее удовольствие.

Каждую ночь к тьме примешивается новый оттенок тревоги, и мы оба знаем, что каждое утро — это еще один день, приближающий момент, когда Сола может нанести удар.

Это утро не отличается.

Солнце струится через окно, одна рука Арека лежит на моей талии, другая — под моей головой.

Становится легче думать о нем как об Ареке. Что-то в нем смягчилось, и Арек соответствует этому.

К тому же, он слегка краснеет, когда я называю его Ареком, и это всегда заставляет меня ухмыляться.

— Именно это ожидание начинает меня доставать, — наконец говорю я вслух.

Он хмыкает, притягивая меня крепко к своему телу.

— Я знаю, любовь моя.

— Что, если мы нанесем удар первыми? — спрашиваю я, не в первый раз. Скорее, в двадцатый.

— Я знаю, ты готова покончить с этим, Кири, но здесь мы в наибольшей безопасности. Здесь мы сильнее всего. Замок — это крепость, и защита здесь древняя. — Его большой палец кружит на моем бедре, простое прикосновение посылает удовольствие сквозь меня.

— Но как насчет всех тех людей, которые не здесь? — тихо спрашиваю я. — Как насчет всех тех людей, у которых нет крепости?

Он вздыхает, его дыхание согревает изгиб моей шеи.

— Терпение — лучшая стратегия, которая у нас есть, чтобы спасти большинство людей. Наши шансы здесь лучше.

Он вжимает поцелуй в мою шею, и я вздыхаю, зная, что нам нужно вставать.

Зная, что время тренироваться.

Тренироваться и ждать.

Ждать и волноваться. Я вздыхаю, усталая. На взводе.

Устала быть на взводе.

Воздух становится тяжелым, и я напрягаюсь, затем сажусь.

Магия, тяжелое облако ее, катится по моей коже, и страх вонзается глубоко в мое сердце.

Вдалеке звучит сигнальный колокол, звон проникает в самые мои кости.

Другой колокол, ближе, начинает звонить, и я поворачиваюсь к Ареку с широко раскрытыми испуганными глазами.

Его лицо

— Время пришло.

Крики просачиваются сквозь дверь, и мы выпрыгиваем из кровати одновременно.

Мое сердце сжимается, когда я натягиваю свою любимую пару тугих кожаных штанов и рубашку, которую специально сшили в деревне для боевых тренировок. Она из мягкой ткани и облегает кожу, так что не будет сковывать движения.

Пояс с кинжалами обхватывает мою талию, и я вставляю еще один длинный кинжал в ножны на бедре.

У меня уходит совсем немного времени, чтобы надеть все, и благодарность пронзает меня за все тренировки, которые Арек и Морроу нам устроили.

Может, у нас будет шанс.

Может, мы не обречены.

Надежда поднимает мой дух, хоть немного.

Сола здесь, и мы готовы. Мы собираемся защищать эту деревню, замок и людей, и мы вполне можем дожить до следующего дня.

Я натягиваю сапоги, когда дверь распахивается, врываясь внутрь Шае.

— Арек, — задыхается она, ее рука дрожит на дверном косяке. Ее лицо бледное, почти сероватое, глаза широко раскрыты и стеклянны.

— Все будет хорошо, — говорит ей Арек, беспокойство вырезает морщины на его лбу. — Вдохни. Ты пойдешь в пещеры под замком. Там ты будешь в безопасности.

Он прав, и люди из деревни, которые не воины, тренировались как можно быстрее отступать в подземные туннели.

Шае просто таращится на нас, однако, ее рот открывается и закрывается, будто она не может найти нужных слов.

— Шае, — резко говорит Меч.

Я встаю, пересекая комнату к другой женщине.

Что-то не так.

Что-то, кроме того факта, что мы подверглись нападению.

— Что случилось? — Я сжимаю плечи другой женщины, слегка встряхивая ее. — Говори со мной.

Моя сила разворачивается при приказе, и Шае моргает на меня, к ней возвращается часть цвета.

Облегчение омывает меня… пока она не говорит.

— Они забрали Таррона, — шепчет она.

Я замираю, моя кровь превращается в лед в жилах.

— Кто его забрал? — Голос моей пары смертелен, и я слышу не Арека, а Меча, руку самой смерти.

— Дарио, — Кейдия появляется в дверях, ее зеленая кожа пепельно-серой. — Дарио забрал его. Он предал нас. Он оставил письмо.

Ее руки трясутся, и она протягивает клочок пергамента. Я беру его, желчь подступает к горлу.

Чернила расплываются по кремовой бумаге, темное пятно внизу. Я читаю вслух, мои руки трясутся.

Сола требует жертву Фейри. Я присягнул ей кровью.

Мне жаль.

Простите.

Дарио

Красная дымка застилает мои глаза, и жар заменяет лед в моих венах, мое горло горит от желания что-то сделать. Найти Таррона.

— Есть кое-что еще, — шепчет Кейдия.

Мои глаза пробегают по пергаменту, находя мелкий шрифт внизу, то, что я сначала приняла за чернильное пятно.

Жертвоприношение сделает ее непобедимой. Мы ушли через туннели под стеной. Она совершит жертвоприношение в полдень, когда солнце будет в зените.

— Они убьют его, — рыдает Шае. — Мой единственный внук.

Арек сжимает ее плечо.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Его голос — сталь.

Она делает, как он велит, поворачиваясь к нему.

— Мы не позволим этому случиться.

— Как? — спрашивает Шае, ломая руки. Кейдия прислоняется к стене, печаль старит ее.

— Кири и остальные из нас. Мы закончим это. Часы Солы сочтены.

— Полдень, — повторяю я.

—Ты готова, Золотой Язык?— Голос Хана рикошетом отдается в хаотичном беспорядке моего сознания. —Пришло время.

— Хан говорит, время пришло. — Время для чего, я, блядь, не знаю.

Но будь я проклята, если позволю убить маленького Таррона, как убили моих братьев.

Абсолютно, блядь, нет.

— Пошли, — говорю я Ареку. — Нам нужно убить богиню.

Слова пропитаны правдой, и это, больше, чем что-либо, кажется, расправляет плечи Шае.

— Иди к его матери, — говорю я ей. — Идите в пещеры и ждите.

Она кивает мне, затем Ареку, чье выражение лица могло бы заморозить пар.

Кейдия тоже собирается уходить, и я резко перевожу внимание на нее.

— Ты была ближе всех к нему, — говорю я, и она вздрагивает, словно я ударила ее. — Ты знала?

Вопрос наполнен силой, хотя я понятия не имею как, и я вижу момент, когда он поражает ее. Плечи Кейдии опускаются, ее голова слегка запрокидывается.

Я кривлюсь. Это не то, что я хотела сделать.

— Я не знала. — Она почти падает обратно на стену, ее грудь вздымается.

— Правда, — говорю я Мечу. Он смотрит на меня прищуренными глазами, задумчивое выражение на лице.

— Как ты это сделала? — спрашивает он.

— Я не знаю, — говорю я, нетерпеливо махая рукой. — Мы теряем время. Каков план?

Озабоченный взгляд пробегает по его лицу, и я хочу закричать на него, чтобы он торопился, но я знаю лучше.

Я переношу вес, заставляя себя ждать.

— Ей нужен невинный Фейри для жертвоприношения. — Он потирает подбородок.

Я проглатываю раздраженный вздох. Быть язвительной сукой не поможет, и это даже не заставит меня чувствовать себя лучше, поэтому я не говорю ни хера.

Я просто жду.

Жду и думаю, пока Таррону страшно. Невинный Фейри, чья бессмертная жизнь слишком коротка, чтобы быть запятнанной каким-либо злом.

Фейри.

Мои глаза расширяются, и я роюсь в памяти за последние несколько недель, проведенных здесь, в своем новом теле.

— Ей не нужен Таррон, — говорю я, мой голос срывается. — Не обязательно.

Я не произношу остальное вслух, впрочем, лицо моего партнера все еще озадачено.

Она могла бы использовать меня.

И затем я бегу. Я бегу так быстро, как только могут нести меня мои ноги Фейри, и я чувствую одобрение Хана, звенящее так же громко, как колокола крепости, в моем сознании.

— Ты быстро учишься, Золотой Язык, —говорит дракон.

Я могу чувствовать его, какая бы странная связь мы ни создали, притягивая меня к нему, как магнит.

Мои сапоги эхом отдаются в каменном коридоре.

Арек ревет мое имя позади меня, боль в его голосе разбивает что-то глубоко в моей груди, наши узы пары физически болят, когда он пытается вернуть меня.

Но я решила.

Я не смогла спасти своих братьев в тот день.

Темный силуэт маячит за арочным окном в конце коридора, и я не колеблюсь.

Я ускоряюсь, бегу к судьбе, от которой убегала всю свою жизнь.

Стекло разлетается вдребезги, когда я выпрыгиваю из окна замка, и долгое мгновение я нахожусь в свободном падении.

И все же в моем сознании нет сомнений, уверенность Хана укрепляет мою собственную.

Воздух выходит из моих легких, когда его когти обхватывают мою грудь, и я изо всех сил пытаюсь вдохнуть снова, кружась от удара.

Замок и город становятся маленькими под моими ногами. Крылья Хана бьют по небу, достаточно громко, чтобы заглушить

Я тяжело сглатываю, отказываясь плакать от единственного звука, который я все еще могу разобрать.

Меч, мой Арек, кричит мое имя.

Я всегда была жертвой для Солы, и теперь я готова встретиться с ней лицом к лицу.

Я не могу взять на свою совесть еще одну смерть невинного ребенка.

Я не позволю.

Глава 29

АРЕК

Ярко-красная кровь капает с сине-зеленого стекла, почему-то громко, несмотря на шум Фейри, готовящихся к войне внизу у замка.

Я смотрел, как Кири, которую держали в когтях золотого дракона, ее рыжие волосы развевались за ней флагом.

Она не оглянулась.

Рука касается моего плеча, и я резко разворачиваюсь, мой меч обнажен, продолжение меня самого.

Морроу вскидывает руки, его глаза сужены на заточенном крае моего клинка.

— Что? — Это рык, и моя хватка за рассудок, в лучшем случае, легка как перышко.

— Друг, глядя в это окно, мы ее не вернем.

— Она намерена принести себя в жертву. — Моя грудь вздымается, рыдание ищет выход. — Я не позволю ей. Я не могу потерять ее.

— Тогда не позволяй, — говорит Лара.

Морроу пытается изогнуть тело, чтобы заслонить ее от меня, но она обходит его, бросая на него мрачный взгляд.

— Сола не будет ждать полудня, если заполучит ее. Она сначала заставит Кири страдать. Потому что та бросила ей вызов.

— Потому что она ее соперница. — Лара выплевывает слова, сверкая на меня глазами, пока пурпурная сила потрескивает на ее коже. — Кири — это то, кем Сола должна была быть. Она способнее, чем кто-либо из нас может понять.

Я подхожу к ней, игнорируя попытку Морроу оттеснить меня, сосредоточившись только на ведьме передо мной.

— Ты видела это.

Обвинение.

Пожелание.

Она опускает голову, не отвечая, и я запрокидываю голову, сдерживая крик разочарования.

— Я не вижу дальше этого утра. Я и не могла.

— Тогда зачем предлагать эту ложную надежду? Зачем мучить меня еще больше?

Лара смотрит мне прямо в глаза, ее взгляд полон силы. Магии.

— Потому что надежда никогда не бывает ложной, когда у тебя есть вера. Арек Хракан, Меч Смерти, ты должен верить в свою пару, в женщину-Фейри, которая станет Голосом Жизни.

Я отшатываюсь от голоса, который исходит из ее уст.

Не ее, совсем нет.

Накуш, говорящий через свою избранницу.

— Брат. Ей нужна твоя вера. Мы все нуждаемся. Будущее зависит от твоего выбора.

Я киваю, позволяя словам проникнуть в сознание.

Позволяя надежде расцвести, виноградной лозе, покрытой розами, чьи шипы грозят выпить из меня жизнь.

— Найдите предателя, — говорит Накуш устами Лары. — Доверьтесь предателю.

Пурпур умирает в ее глазах, возвращая им их обычный карий цвет, и она шатается.

Морроу обхватывает ее за талию.

— Где Кейдия? — хриплю я.

— Я здесь, — говорит она, выходя из тени. Слезы текут по ее лицу, окрашивая ее кожу в темно-зеленые полосы. — Но я не знаю, где он может быть. — Она качает головой.

Я чувствую вкус ее страха, и мне не нужна моя пара, чтобы знать, что она лжет.

Я крадусь к ней, мой широкий меч сжат так крепко, что мои костяшки белеют на рукояти.

— Скажи мне, где его найти, — выдавливаю я.

Она качает головой, сжимая губы в тонкую линию.

— Ты знаешь, где он.

— Я не знаю, не наверняка, но если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что он в твоей сокровищнице.

Она спотыкается, когда я прохожу мимо нее, вкладывая меч в ножны одним плавным движением.

Я срываюсь на бег.

Время никогда не на нашей стороне, и я никогда так сильно не нуждался в том, чтобы сделать его своим союзником.

Глава 30

КИРИ

—Я не могу пойти с тобой.— Мысленный голос Хана полон сожаления.

Мои глаза слезятся, то ли от воздуха, хлещущего вокруг меня, то ли от уверенности в моей судьбе, я не знаю.

— Знаю, — говорю я ему. Его беспокойство обвивается вокруг меня, как кокон.

Я притупила связь пары как могла, затолкав ее поглубже и запер в мысленной коробке.

И все же я чувствую гнев и боль Арека, его возмущение и печаль, и от этого у меня скручивает живот.

Такова была цена моего бессмертия.

Такова цена моего счастья.

Таррон стоит каждой капли крови в моем теле.

Я жила.

Он заслуживает того же шанса.

— Ты выросла с тех пор, как я выбрал тебя, Золотой Язык, — замечает Хан вслух, и я слишком взволнована, чтобы придумать остроумный ответ, поэтому я молчу.

— Твои дары — только твои собственные, — продолжает он, ветер от его крыльев бьет вокруг меня. — Но я думаю, пришло время дать тебе кое-что, как знак нашего времени вместе.

Мы почти не проводили времени вместе, и мое время истекло, но кто я такая, чтобы спорить?

Я не уверена, что вообще могла бы спорить с драконом.

Жар пронизывает меня, согревая даже кончики пальцев.

Что ж, это приятно.

По крайней мере, я не умру замерзнув.

— Я оставлю тебя на краю их лагеря. Затем ты сама по себе.

Я резко киваю, затем вспоминаю, что он не может меня видеть.

— Судьба сделает с нами все, что захочет, Кири Золотой Язык.

Мои глаза расширяются, когда мы прорываемся сквозь туман облака, в котором он летел, земля стремительно приближается ко мне.

Слишком быстро, святые угодники, слишком быстро.

Я поджимаю ноги к телу, закрывая глаза и стискивая зубы, зная, что удар будет болезненным.

Любую секунду.

Я приоткрываю один глаз как раз в тот момент, когда крылья Хана выравниваются, распахиваясь широко. Он парит по воздуху, замедляясь как раз тогда, когда я замечаю дым от множества костров.

— Сейчас, маленький Золотой Язык, — говорит он, слова давят на мое сознание.

С этими словами его когти разжимаются, и я ругаюсь, когда снова падаю.

Удар посылает ударную волну через мои ноги, и я ныряю вперед, сворачиваясь в клубок и перекатываясь, чтобы избежать худшего. Это один из немногих трюков, которым меня научили прислужницы Солы, и за который я благодарна.

И все же мое тело болит от падения, и одна моя лодыжка определенно пострадала.

Не то чтобы несколько мелких царапин и ушибов будут иметь большое значение намного дольше.

Я расправляю плечи, направляясь к лагерю, наполовину скрытому скалистым обрывом. Палаток не много, насколько я вижу.

Либо мы сильно переоценили количество войск, которыми Сола может распоряжаться, либо здесь есть какая-то магия, скрывающая их от глаз.

Мне это не нравится.

Чем дальше я от Арека, тем тяжелее мое

Однако каждый шаг приближает меня к спасению Таррона, и именно эта мысль поддерживает меня, когда моя лодыжка начинает болеть еще сильнее.

Мне нужно добраться до Таррона.

Я не могу позволить Таррону пострадать.

Я знаю, что мне нужно сделать, чтобы этого не случилось.

Мрачная улыбка растягивает мои губы.

Это дерьмовый план, и он полностью зависит от того, поверит ли богиня лжи мне.

Но… так случилось, что я действительно одаренная лгунья.

Проходит целая вечность, прежде чем я добираюсь до лагеря. Запах костров и наспех приготовленной еды — первый признак того, что я дошла, а второй — ощущение лезвия, врезающегося в нежную кожу моей шеи.

— Ну и ну, посмотрите, кого грифон притащил. — Шелковистый голос сопровождает кинжал.

Я моргаю, и у меня падает сердце, когда иллюзия расстояния исчезает.

Я в центре их лагеря, и обладательница этого голоса стоит прямо передо мной, маленькая самодовольная улыбка на ее губах.

Бело-золотые волосы струятся по ее плечам, ее кожа слабо светится, нимб силы окружает ее.

Она захватывает дух, такая красивая, что я на мгновение ошеломлена увиденным.

Но это слишком остро, слишком симметрично, жестокий наклон ее глаз и рта выдает ее.

Я опускаюсь на колени, распростершись перед ней.

— Сола, — говорю я, вкладывая всю себя в свое представление. — Слава богам, ну, тебе, что ты здесь. Наконец-то.

Я не осмеливаюсь поднять взгляд, но изящные шелковые туфельки подходят ближе, богато вышитый подол ее платья волочится по земле, когда она приближается.

— Предательский апостол4 возвращается, — выдыхает Сола. — Какой захватывающий поворот судьбы.

Кинжал вонзается в мое горло, и я держу свой разум пустым, пока пропитываю то, что говорю, столько силы, сколько осмеливаюсь, не привлекая внимания.

— Я слышала, тебе нужно могущественное кровавое жертвоприношение, чтобы выжил образ жизни ордена. — Правда мерцает вокруг меня, и несколько ближайших жриц вздрагивают. Лезвие врезается в нежную кожу на моем горле.

Я скрежещу зубами, призывая столько гнева, сколько могу, вспоминая чувство предательства, когда кинжал Меча разорвал мою грудь.

Сола останавливается, и ее прислужницы замолкают.

— Я пришла принести в жертву себя вместо мальчика-Фейри, которого ты украла, и умолять тебя о мести руке, забравшей мою жизнь. — Еще одна правда. Я закусываю губу, когда капля моей крови шлепается на каменистую землю.

— Она не лжет, богиня, — монотонно произносит жрица позади меня.

Желание закатить глаза настолько сильно, что я в итоге щурюсь на туфли Солы, чтобы удержаться.

Даже я знаю, что есть время для ехидства и дерзости, а это? Это определенно не один из таких случаев.

К тому же, мне нужно, чтобы они сосредоточились на правде в моих словах.

Даже если это не та правда, которую они думают.

Глава 31

КИРИ

— Посмотри на меня, девчонка, — говорит Сола.

Острие кинжала у моего горла впивается в мягкую часть моего подбородка, открывая там кожу и заставляя меня подчиниться богине.

— Ты думаешь использовать те самые дары, которые я тебе даровала, чтобы попытаться обмануть меня? — Ее глаза сужаются, жесткий изгиб губ.

— Я предлагаю себя в обмен на мальчика. Моя кровь сильнее его. — Я пожимаю плечом. — Если ты не хочешь ее, это твой выбор как главы нашего ордена.

Я контролирую свое выражение лица, делая его тщательно беззаботным.

— Она говорит правду, богиня. Я чувствую, что это исходит от нее.

Лоб Солы хмурится, и это зрелище переворачивает мой желудок. В ее красоте есть что-то невероятно отвратительное, ее глаза такие же мертвые, как у акулы, которую я однажды видела на рынке, проданной на мясо.

Клясться мертвыми глазами Солы было бы удобным проклятием, чтобы добавить в мою коллекцию, и я мысленно откладываю это на потом.

— Почему? — спрашивает Сола, склоняя голову. Платиново-светлые волосы рассыпаются по ее плечам, ловя свет особенно удачно.

У меня такое чувство, что она хотела, чтобы свет вел себя именно так, и хотя я слегка впечатлена ее осознанием своих лучших ракурсов, все в этой женщине воняет ложью.

— Потому что моя жизнь была сформирована орденом, твоей рукой. Что еще я знаю? — Правда.

Она моргает, когда правда мерцает в воздухе между нами, мой прямой ответ на ее вопрос связывает нас двоих.

Ее лицо снова становится пустым в мгновение ока, эти мертвые рыбьи глаза оценивают меня.

Волосы на затылке встают дыбом.

Я отвожу взгляд, зная, что кто-либо другой не смог бы смотреть в эти жуткие глаза так долго, как я.

К тому же, каждый раз, когда я смотрю на них, я чувствую, как что-то под моей кожей пытается выбраться наружу.

У меня есть смутное подозрение, что я совсем не хочу выпускать эту штуку наружу в данный момент.

Мне нужно, чтобы она поверила мне.

— У тебя есть связь пары с Ареком Храканом. — Она плюет, плевок богини приземляется рядом с моей ногой.

Клянусь плевком Солы — еще одно хорошее проклятие для использования позже.

— Почему ты согласилась причинить боль тому, с кем тебе суждено быть парой?

Я усмехаюсь, призывая весь гнев, который копила неделями.

— Он вонзил мне кинжал в сердце, чтобы сделать своей. Он украл у меня все: мою человечность, мою жизнь, мою свободу. — Я стучу кулаком по сердцу, отталкивая любые чувства к нему и сосредотачиваясь на том, что я чувствовала, когда он вонзил этот проклятый богиней кинжал прямо мне в грудь. — Я умерла, думая, что он любит меня, пока он заставлял меня истекать кровью ради своих собственных целей. Он сфабриковал связь пары. Я никогда об этом не просила. — Это рык, и Сола моргает на меня, оценивая меня своими рыбьими глазами.

И это тоже совершенно правда, и я знаю, я, блядь, знаю, она может почувствовать это так же, как и я.

— Если бы я умерла, я бы избавилась от связи, о которой не просила, — продолжаю я, выбирая слова так, так осторожно. — И это причинило бы ему боль так же, как он причинил мне.

— Это убило бы его, — говорит мне Сола, ее глаза блестят от этой перспективы.

Я сделала это.

Хан фыркает в изумлении в моем сознании, и я стараюсь не реагировать так, чтобы она могла это заметить.

Однако приятно знать, что мой абсолютно кровожадный друг-дракон одобряет мой дурацкий план.

Острие надежды острее, чем лезвие у моего подбородка.

— Ты хочешь его смерти? — прямо спрашивает она меня, бледно-голубые глаза мелькают по моей коже.

Пот выступает на моем лбу, мой мозг перебирает варианты ответов.

Мне нужно сказать правду.

— Я

— Хорошо. — Глаза Солы вспыхивают одобрением, а затем она щелкает пальцами. — Так и будет сделано. Отпустите мальчика и свяжите ее.

Отпустите его? Я сохраняю неподвижность, пока мои глаза мечутся повсюду. Отпустить его, в пустошь?

Я тяжело сглатываю, пытаясь не выдать свое отчаяние.

— Не волнуйся, Золотой Язык, —голос Хана рокочет в моем сознании. — Я позабочусь о ребенке.

Он обосрется, когда увидит тебя, говорю я ему.

— Я буду держать его подветренной стороной. — Смех Хана груб, как наждачная бумага, но мое настроение тем не менее поднимается.

Я должна цепляться за это.

Альтернатива немыслима.

Глава 32

АРЕК

Лицо Лары бледнеет, ее сила возвращается в тело из смотрового бассейна. Мои люди суетятся вокруг, готовясь к осаде, не подозревая, что наш мир перевернулся вверх дном.

— Она сказала правду, — выдыхаю я, боль вспыхивает в моей груди, над сердцем, где живет наша связь пары. — Она намерена принести себя в жертву.

Смотровой бассейн показал все.

Кири, предлагающую себя нашему врагу.

Кири, говорящую Соле, что она все еще ранена тем, что я сделал, чтобы спасти ее.

Мой желудок скручивает, затем становится пустым.

Дарио извивается там, где Морроу держит его за шиворот, его огромная ручища не дает предателю двинуться.

Лара делает глубокий вдох, часть цвета возвращается к ее щекам.

— Она действительно сказала правду, — говорит она.

— Она не могла иметь это в виду. — Отчаяние поглотит меня целиком, если я позволю.

Не это ли она чувствовала в храме? У меня не было выбора.

Я сделал то, что должен был, чтобы спасти ее.

Я провожу рукой по волосам. Все это, вся любовь, которую я к ней испытываю, все время, которое я потратил, пытаясь показать ей, что она значит для меня, — и она готова все это выбросить.

Выбросить себя, ради Солы.

В этом нет смысла.

— Подумай. — Рот Лары двигается, но я слышу Накуша. — Подумай о том, что она сказала. Сказала ли она, что хочет твоей смерти? Или просто умереть?

Я едва могу думать из-за своей боли и качаю головой.

— Я не знаю.

Все, что я могу вспомнить, — это выражение абсолютной убежденности на ее лице.

Золото ее правды, знак ее новых сил, мерцающее в воздухе, чтобы все видели доказательство ее слов.

Я проглатываю желчь.

— Кири не бросила бы нас, — говорит Морроу.

Если его и беспокоит, что бог использует Лару как рупор, он не показывает этого.

— Доверься своей паре, — говорит Накуш устами Лары, а затем ведьма моргает, ее глаза возвращаются к нормальному состоянию. Лара обмякает, делая глубокие, успокаивающие вдохи, пока Кейдия обхватывает ее за талию, чтобы удержать на ногах.

— Я согласна с мужской версией Лары, — говорит Кейдия.

Это первый раз, когда она заговорила с тех пор, как мы узнали, что Дарио использовал подземные туннели, чтобы доставить бессознательного Таррона жрицам Солы за городскими стенами.

Глаза Дарио — щелочки, его лицо опухло от силы моих кулаков.

Я мог бы потерять себя в этой ярости на вечность.

— Она делает все, что может, чтобы вернуть Таррона. Конечно, она делает, после того, что приказы Солы сделали с ее семьей.

Мои глаза зажмуриваются, мои руки сжимаются в кулаки.

— Мы могли бы пойти за ней, — говорю я, слишком хорошо зная, что мы должны быть здесь, с последними из Фейри, что они нуждаются в нашей защите.

— Она не предавала нас, Меч, — говорит Кейдия. — Или Арек, или Смерть, или как ты там хочешь называться в эти дни. — Кири — неуправляемая, но она самый умный человек, которого я когда-либо встречала. Она, возможно, еще и обученная лгунья, но она хороший человек. Я доверяю ей, она знает, что делает.

Связь пары зудит под моей кожей. Кири страдает. Будь то морально или физически, я не знаю, но я бессилен сделать что-либо, кроме как довериться ей.

Иметь веру.

Так же, как Накуш велел мне сделать до того, как мы нашли Дарио.

Я поднимаю подбородок, глядя в небо.

Верю ли я в Кири?

Всегда. Абсолютно.

Я медленно закрываю глаза, позволяя этой вере вырасти из зерна во что-то большее, во что-то, за что я могу ухватиться.

Кири сказала, что любит меня. Я чувствовал правду в этих словах.

Если она не пытается принести себя в жертву, то какого, черт возьми, она задумала?

— Мы не можем оставить ее с ними, беззащитную. — Я рычу, открывая глаза.

Лара бросает на меня долгий взгляд.

— Кири кого угодно, но только не беззащитная, — говорит она.

— Лара права, — добавляет Морроу. — Ты превратил ее в бессмертную. Я бы сказал, она достойный противник для богини, которая украла ее семью и жизнь и пыталась использовать ее на каждом шагу.

— Сола заслуживает того, что получит, — хрипит Дарио.

Кейдия пинает его по голени.

— Заткнись.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я одновременно.

— Сола всегда думает, что она в выигрыше. Кири никогда никому не позволяла его сохранять, не так ли? — Его губа трескается, когда он улыбается, глаза едва видны сквозь опухшие веки. — Вы вернете мальчика и избавитесь от богини. Я готов поставить на это свою жизнь.

Я наклоняюсь к нему, цепи, которыми я сковываю свою силу, спадают.

Он вздрагивает от того, что видит в моих глазах.

— Возможно, ты именно это и сделал, — рычу я.

Любой цвет, оставшийся на его лице, исчезает.

— Я бы молился сейчас Кири, чтобы она преуспела, иначе твое тело будет первым, которое я отправлю в загробную жизнь. — Мы почти нос к носу, и костяшки Морроу белеют на шее Дарио.

— Хракан. — Один из моих воинов зовет меня по имени, и я разворачиваюсь на каблуках, только слишком рад оставить Дарио любой участи, которую избранный Лойяда задумал для него.

Если я знаю бога порядка и справедливости, я знаю, что то, что Морроу воздаст Дарио, будет именно тем, чего он заслуживает.

— Говори, — рявкаю я на капитана, и она отрывисто кивает в ответ на приказ.

— Наши разведчики сообщают, что силы движутся к крепости. Мы укрепили оборону у ворот, а также у места протока акведука.

— Туннели остаются открытыми? — спрашиваю я.

Она снова кивает.

— Они знают, что они там. Теперь остается только посмотреть, клюнут ли они на приманку.

Мрачная улыбка расползается по моему лицу, и я оглядываюсь на мужчину, которого Морроу все еще держит, как мокрого кота.

— Дарио.

Предатель вздрагивает при звуке своего имени, краска покидает его

— Ты рассказал им о туннелях, по которым провел Торрана?

Он кивает, пепельный.

— Хорошо.

Я перевожу взгляд на капитана моей стражи, и она прищуривается.

— Протокол Шуканских зарядов?

— Протокол Шуканских зарядов, — подтверждаю я.

— У нас достаточно зарядов. — Если ее и беспокоит приказ, она не показывает этого.

— Стена выдержит, — говорю я ей. — Она была построена для таких случаев.

— Мы удержим ворота и акведук. — Ее глаза сужаются, а затем она убегает, останавливая группу воинов, несущих оружие к внешней стене.

Я вдыхаю через нос.

Я не могу спасти свою пару сейчас. Мои люди нуждаются во мне.

Все, что я могу сделать, — сидеть здесь и верить, что Сола пойдет по туннелям.

И иметь веру, что Кири знает, что делает.

Глава 33

КИРИ

Я в полной заднице.

И не в том смысле, который мне по душе.

Грубая веревка впивается в мои запястья, и теперь я абсолютно ничего не могу поделать с тем фактом, что они меня связали.

Чудесно.

Из всех моих плохих решений в обеих моих жизнях, я думаю, это то, которое приведет меня к смерти.

Навсегда, то есть.

Таррон бежит от лагеря, жрицы принимают ставки на то, смогут ли их арбалетные болты убить его на текущем расстоянии.

Тошнота скручивает мой желудок, и я закрываю глаза, когда они смеются, прицеливаясь.

— Мы выполняем свою часть сделки. Он не будет принесен в жертву, просто использован для учебной стрельбы, — мурлычет Сола оттуда, где появилась рядом со мной. — Открой глаза, — шипит она.

Тень заслоняет солнце, прохладный воздух сменяет поцелуй тепла на моей коже.

У меня отвисает челюсть — но только потому, что я знаю, что Сола наблюдает за мной.

— Дракон! — кричит одна из жриц, и все ублюдки с арбалетами пригибаются и прячутся.

— Как? — спрашиваю я, хлопая ресницами в притворном неверии.

Если я не притворюсь шокированной и потрясенной внезапным появлением Хана, у меня такое чувство, что остальная часть моего плана развалится.

— Я думала, все они мертвы. — Это правда. Так и было. До того, как я встретила Хана.

Лицо Солы краснеет от гнева, и я поворачиваюсь обратно к дракону передо мной, который хватает Таррона, чьи крики разносятся по пересеченной местности, и поворачивает обратно к лагерю.

Я не осмеливаюсь вздохнуть с облегчением.

Огонь обжигает мою щеку, и моя шея дергается от силы удара Солы.

— Ты знала, — говорит она. Сияющая сила сочится из нее, маслянистое пятно ярости.

Я издаю смешок, ничуть не притворяясь, в этот раз. Я приподнимаю бровь.

— Я знала, что драконы существуют и могут перекусить отродьем Фейри?

Вот. Не ответ, а значит, ни правда, ни ложь.

Внутренне я млею.

Сола щурится на меня, явно пытаясь понять, к чему я клоню.

— Ты знала, что драконы все еще существуют? — спрашиваю я, притворяясь глупой.

Я слегка опечалена тем фактом, что это дается мне так легко.

— Я богиня, — кипит она.

Точно, как будто это что-то объясняет.

— Слава Соле, — торжественно произношу я. — Твоими всевидящими рыбьими глазами.

— Моими чем? — спрашивает она, все еще глядя вслед дракону.

— Твоими всевидящими глазами, — повторяю я. Часть меня понимает, что сейчас я должна бояться.

И я боюсь, немного.

Но в основном я чувствую себя совершенно невменяемой, серьезность ситуации заставляет меня хотеть смеяться больше всего на свете.

Мне есть что терять больше, чем когда-либо в моей жизни, но я так, блядь, близка к свободе от Солы, что у меня голова идет кругом.

Маниакально.

— Она безумна, — сказала одна из жриц Солы.

Я улыбаюсь ей.

Она вздрагивает.

Я хмурюсь. С ее стороны немного грубо.

— Какая разница, кто я, если я добровольная жертва? Я почти уверена, что этот древний мудак Меч упоминал, что это самое главное.

Жрица сверлит меня взглядом, и Сола вздыхает, ее пальцы постукивают по руке.

Я улыбаюсь шире.

Сола снова дает мне пощечину, и вкус меди наполняет мой рот, когда моя голова откидывается в сторону.

— Не говори о тех, кто выше тебя, в таком тоне. Ему следовало позволить проклятию убить тебя. Ты никогда не будешь достойна его.

— Ты права, — тяну я, вытирая рот о плечо, как могу, со связанными руками. Это оставляет кровавое пятно, и оно будет не последним сегодня. — Кто-то вроде тебя, бьющий своего избранника, когда он связан, определенно лучший выбор.

Это ложь, но мне все равно.

Мне сейчас так плевать.

Если она убьет меня сейчас, то не сможет принести меня в жертву, так что какая бы магия она ни планировала высвободить, останется, ну, на привязи.

Я смеюсь, и пузырек крови падает на мои связанные передо мной руки. Отвратительно.

— Ты ничто. — Мертвый взгляд Солы становится хищным. — Ты была ничем, когда тебя нашли, ты была ничем, когда мои прислужницы забрали тебя у твоей семьи, и ты была ничем, когда Арек убил тебя.

Его имя в ее устах посылает вспышку ярости сквозь меня, но я улыбаюсь еще сильнее, прекрасно осознавая, что моя разбитая губа все еще кровоточит и щиплет.

— Ты была ничем, когда возродилась, и твой единственный вклад в эту жизнь будет твоя жертва ради моей славы. — Глаза Солы светятся, холодные, как снег под зимней луной. — В этом все твое предназначение, Серебряный Язык. Боль и жертва — твоя единственная судьба. Все, во что ты еще веришь, — ложь.

Я долго разглядываю ее.

Возможно, я верила бы в слова, которые она говорит, когда была человеком.

Возможно, я верила бы в них до того, как влюбилась в одного конкретного бога смерти.

Но она верит в них, и это, я думаю, величайший трюк лжи.

Если веришь в ложь, она кажется правдой.

Неважно, насколько она неправильна.

Она приподнимает темно-белую бровь, что-то вроде триумфа в ее сверкающих глазах.

— Тебя это оскорбляет, слуга моя?

— Я служу Хаосу, — говорю я ей. Должно быть, у меня есть желание смерти.

— Тогда ты служишь мне, — кипит она, словно мой ответ неудовлетворителен.

— Точно. — Если я одариваю ее наглой ухмылкой, это результат адреналина и совсем не из-за моего потрясающего отсутствия инстинкта самосохранения. — Кому же еще мне служить? Ты сделала меня тем, кто я есть.

Я хлопаю ресницами, потому что если бы желания смерти были лошадьми, то неживые бы на них ездили.

Сола наклоняется близко, и ошеломляющий аромат цветов наполняет мое сознание. Цветов и чего-то мертвого под ними, словно их срезали с растения и оставили гнить.

Мой нос морщится от отвращения.

— Посмотрим, насколько ты храбра, когда тебя привяжут к моему

Честно говоря, странно, что кто-то следует за кем-то настолько ужасным.

Гримасничая, я смотрю на жрицу рядом с ней, и ненависть загорается в ее глазах.

Мне почти жаль их обеих.

Ненависть, направляющая каждый выбор, каждый их вздох… какая ужасная жизнь.

— Подготовьте ее к ритуалу, — цедит Сола, и хотя я вижу презрение в каждой черте ее лица, я также вижу намек на что-то еще.

Страх.

И мерзкая, отвратительная часть меня злорадствует от этого.

Сола отрывает от меня взгляд, поворачиваясь к прислужницам вокруг.

— Вы слышали, что я сказала? Подготовьте ее к ритуалу. — Она облизывает губы. — Пошлите ваших сестер на проклятый замок. Никого не оставляйте в живых. Это конец сегодня.

Я вздрагиваю, даже не пытаясь это скрыть, и жрицы грубо хватают меня под мышки и поднимают на ноги.

Сола смотрит на меня, легкая улыбка на ее губах, ее глаза ничего не выдают.

Но я видела это. Я видела ее страх, и я цепляюсь за него, как за гребаный спасательный круг.

Я нужна ей.

И будь я проклята, если она заберет у меня что-то еще.

Глава 34

АРЕК

— Держать! — реву я.

Вокруг меня лучники держат луки, стрелы наложены и готовы к выстрелу по моему сигналу.

Облака пыли заполняют линию горизонта, силы Солы появляются впереди.

Они движутся быстрее, чем должно быть возможно.

— Здесь какая-то магия, — бормочет Лара рядом со мной. Морроу стоит перед ней, защищая ее так, что у меня сердце разрывается от желания сделать то же самое для Кири.

Стена, на которой мы стоим, сотрясается под ногами. Лара спотыкается, но Морроу удерживает ее, когда она ругается.

Беглый взгляд говорит мне, что мои воины устояли, их равновесие не нарушено магией Солы.

— Смотрите, — говорит Морроу, его голос тих. Тревога прорезает уголки его глаз.

Силы Солы у наших ворот.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие, и поворачиваюсь к своим людям, всем готовым отдать свои жизни, защищая стену.

— Воины Фейри, — кричу я, дрожь пробегает по позвоночнику. — Сегодня мы сражаемся — мы защищаем наш последний дом. Мы защищаем наш народ! — Я сжимаю кулак у груди.

— Наш народ! — отвечают Фейри вокруг меня, их голоса достаточно громкие, чтобы солдаты и жрицы внизу дрогнули.

— Это не война за землю или совесть, это война за выживание, — продолжаю я, прекрасно осознавая всеобщее внимание, надежды, которые они возлагают на меня и друг на друга. — Что Сола хочет отнять у нас? — Я качаю головой, встречаясь взглядом с солдатом, самым дальним от меня. — Все. За что мы сражаемся? — Все.

— Все! — крик поднимается как один.

— Мы не позволим им забрать наш дом. Мы не позволим им забрать наши жизни. Мы сражаемся!

— Мы сражаемся! — повторяют они.

— За Фейри! — взываю я.

— За Хракана, за смерть и славу! — выкрикивают капитаны, и мурашки бегут по всей моей коже.

— Смерть и слава, — повторяют солдаты, стрелы все еще наложены, готовые к выстрелу.

Взгляд назад показывает фалангу пик, выстроенных за воротами.

Однако основные наши силы ждут в конце туннеля, который выходит на территорию замка.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

Сегодня будет пролито много крови.

— Натянуть! — кричу я.

Силы Солы вооружены осадными орудиями, огромные горящие шары горят внутри похожих на массивные религиозные кадила.

Больше магии, значит.

Мой лоб хмурится, когда я наблюдаю.

— Держать! — кричу я. Моя рука поднята над головой, сжата в кулак.

— Держать! — повторяют мои капитаны команду.

Не сейчас, не сейчас. Железная лестница с грохотом падает на стену, и Лара снова качается вперед, спасенная от падения Морроу, устойчивым у ее груди.

Цемент и гравий дождем сыплются на силы внизу.

Линия жриц, отмеченных их кроваво-красными одеяниями, поднимает руки в унисон с осадными орудиями. Волна магии омывает мою кожу.

— Цельтесь в прислужниц, — кричит Морроу, затем опускает подбородок в мою сторону.

Наши лучники корректируют прицел, магия, излучаемая жрицами, только нарастает, чем дольше мы ждем.

Время пришло.

— Огонь! — кричу я, резко опуская руку.

Белые перья вырываются из дюжины грудей жриц, несколько из них сбиты с ног ударом.

— Этого недостаточно, — бормочет Морроу.

— Наложить! — кричу я, снова поднимая руку.

Другая линия жриц сменяет мертвых на платформах у зачарованных осадных машин.

— Натянуть. — Команда заставляет еще больше стрел нацелиться на жриц.

— Огонь! — кричу я.

На этот раз убито больше, белое на красном — знак триумфа, который тем не менее умудряется выворачивать мне желудок. Третья линия прислужниц занимает их места, их пение продолжается без перерыва.

Магия нарастает, горький запах серы от работы Солы отравляет воздух.

Мы не можем убивать их достаточно быстро.

Мысль плывет в моей голове, и я закрываю глаза, отказываясь принимать это.

— Наложить! — кричит Морроу, беря на себя мою роль. — Натянуть!

Открывая глаза, я киваю ему, благодарный.

Внизу осадные орудия стонут, когда их операторы перерезают веревки, удерживающие их натянутыми.

— Огонь! — кричит Морроу.

Белоконечный залп взмывает в голубое небо, стая смертоносных птиц, целящихся в избранных Солы.

Пламя зачарованного зажигательного вещества соперничает с яркостью солнца, набирая энергию с каждым дюймом приближения к стенам.

Лара выкрикивает слово, и фиолетовый огонь зажигается на кончике каждой стрелы.

Я щурюсь, пытаясь распутать заклинание, которое она наложила.

Фиолетовый взрывается по рядам Солы, и предупредительные крики с их стороны превращаются в крики боли, когда заклинание Лары сеет полный хаос.

Яростный лавандовый огонь обвивается вокруг зачарованных обломков, и красноодетые солдаты, пытающиеся взобраться на стены внизу, превращаются в топливо, когда упавшие снаряды приземляются среди них.

Вскоре стена фиолетового огня окружает камень и раствор, на котором мы стоим. Незабываемый запах жареной плоти наполняет воздух.

Это запах, который я ассоциирую с одной вещью.

Войной.

Мои пальцы сжимаются на широком мече, который я обнажил не задумываясь.

Я не скучал по этому.

Лара давится, ее глаза светятся фиолетовым, рука зажимает рот.

Новая волна жриц занимает платформы, и я смотрю на них, мышца на челюсти подергивается. Однако их меньше, чем раньше.

Их пение начинается заново, операторы требушетов5 снова заводят их, когда жрицы поднимают руки.

Мои глаза расширяются от силы, которой они управляют. Они не должны быть способны направлять столько.

Кроваво-красная магия клубится из земли, и сначала я думаю, они вытягивают ее из самой земли.

Я щурюсь, и меня осеняет все сразу…

Они направляют энергию от своих собственных мертвецов. Кадила снова начинают гореть.

Я издаю рев возмущения.

— Они больше не твои, чтобы приказывать им, Сола. — Я поднимаю меч обеими руками, затем вонзаю его в камень у

Ударная волна силы пульсирует по стене, набирая скорость, когда она проходит по полю перед нами.

Тьма наводняет жриц, и удовлетворение проходит по мне, когда они снова кричат.

Я поднимаю меч из свежей раны в кладке, и отвратительный треск раздается, когда головы жриц дергаются влево, настолько сильно, что их ноги отрываются от земли.

Мне не нужно смотреть, как они падают замертво обратно на землю.

Но я все равно смотрю.

Их ноги больше не оторвутся от земли.

Однако победа недолга, так как Кейдия кричит.

Кейдия, которая должна использовать свои силы в туннелях, чтобы сдерживать основные силы Солы.

— Нас подавили, — говорит Лара, используя голос Кейдии, ее глаза на мгновение становятся зелеными.

Морроу начинает молиться, светясь магией Лойяда, срываясь с места и бегом направляясь к туннелю и Кейдии.

Кири, — отчаянно думаю я. —Хотел бы я иметь еще один день с Кири.

Глава 35

КИРИ

Боль — моя новая спутница.

Она настоящая сука, но она здесь, чтобы остаться. Кровь сочится в мои руки из порезов на руках, еще больше течет из разрезов на ногах и скапливается под пятками.

Звук моей крови, капающей через желобки в каменной плите и медленно собирающейся в чаше под столом, особенно отвратителен.

Я ненавижу, что для того, чтобы это сработало, я должна доверять всему, что Арек мне рассказал.

Но я должна доверять себе еще больше, и это может быть самым трудным из всего.

— Твоя пара уже истекает кровью силой, — говорит мне Сола, усмехаясь.

— Отлично, — воодушевляюсь я. — Давайте начинать это представление. — Взгляд на небо над головой говорит мне, что скоро полдень. — Давай, бей меня им, — говорю я ей, указывая на зловеще изогнутый кинжал в ее руке.

Учитывая, что их рукоделие оставило меня в полуобморочном состоянии и в боли, чем скорее мы покончим с этим, тем лучше для меня.

И для всех, если Арек уже использует столько силы, сколько она говорит.

Мои губы сухие, и я облизываю их, глядя на клочья облаков в голубом-голубом небе.

Я могу это сделать. Я должна быть способна это сделать.

Верь, говорю я себе. Имей веру.

Вдалеке бушует звук битвы.

Сола что-то говорит мне, но я не могу собрать достаточно энергии, чтобы сделать больше, чем позволить шуму омыть меня, как надоедливому комару.

— О, хорошо, ты читаешь заклинание, — говорю я ей, прижимая подбородок к груди, чтобы видеть ее лучше. — Это мило.

Она бросает на меня раздраженный взгляд, отчего я ухмыляюсь, пока ее заклинание продолжается.

Ее светлые волосы достаточно длинны, чтобы они волочились в реках моей крови, текущих через стол, наклоненный так, чтобы она стекала в чашу. Это окрашивает светло-русые волосы в красный, и это кажется каким-то образом уместным.

Более честным.

Я не знаю, что они планируют делать со всей этой кровью, но они не получат шанса это сделать, потому что я должна верить в себя.

Я должна доверять.

—Золотой Язык, ты должна рассчитать время идеально. — Голос Хана эхом отдается в моем сознании, который гораздо тише, чем обычно.

— Такая наседка, — говорю я вслух, моргая, глядя на небо.

Сола бросает на меня косой взгляд, все еще читая заклинание. Ее пальцы красные от того, что были окунуты в мою кровь.

— Это смелое стилистическое решение, — говорю я ей, чувствуя головокружение, слегка смеясь. — Красные пальцы.

Одна из немногих жриц, которые не отправились на поле битвы, бьет меня по щеке.

Это тревожно, что я потеряла так много крови, что почти не чувствую этого.

— Нужно же как-то получать удовольствие, — бормочу я ей.

—Три секунды, — говорит мне Хан.

Глаза Солы светятся красным, красным, как кровь в ее волосах, красным, как кровь на ее пальцах, и я делаю глубокий вдох.

Она поднимает кинжал над моей грудью, и я не осмеливаюсь закрыть глаза.

Я хочу видеть, когда это произойдет.

Я продолжаю вдыхать воздух, впитывая всю силу, которую мое бедное тело может выдержать.

— Твое время вышло, — говорю я ей. Слова пропитаны магией, невозможным подвигом, я не знаю, как я это делаю, я знаю, что не смогла бы повторить это, даже если бы захотела.

Подвиг, от которого зависят все жизни в Хеске.

Фейри.

Люди.

Дриады и другие магические существа, истребленные почти до исчезновения.

Мои друзья.

Моя пара.

Я моргаю, собирая эту силу в сияющий шар, удерживая его мысленным взором, как показал мне Хан.

Она улыбается, такая же острая, как лезвие в ее руке, и вонзает кинжал мне в грудь.

Это больно далеко не так сильно, как когда Меч сделал это.

Я восхищаюсь этим мгновение, которое становится текучим, ускользая сквозь мои пальцы, дольше, чем должно быть.

— Твое правление окончено, — говорю я ей, слова ясны, как колокол.

Я наблюдаю за разворачивающейся сценой с чувством отстраненности.

Сола кричит.

— Нет. — Слово вялое, и она пытается вытащить кинжал из моей груди.

Моя рука сжимает ее запястье, и вместе мы вытаскиваем кинжал.

Жрица хватает меня за другую руку, пытаясь прижать обратно к плите, бормоча слова магии, которые отскакивают от моей израненной кожи.

— Моя кровь, мое тело, — говорю я им обеим, слова выплывают из моего рта непроизвольно. Кровь поднимается из желобов и канавок, капли парят в воздухе вокруг меня.

Я поднимаю кинжал, Сола все еще крепко сжимает его, пытаясь вырвать его из моей руки.

— Моя сила, — заканчиваю я.

Золотая магия льется из моего рта, моя сила обвивает и Солу, и ее жрицу. Кровь разбрызгивается, когда Сола борется, хлеща волосами, пытаясь вырваться на свободу.

— Моя сила, — повторяю я.

Я свечусь, символы, которые они вырезали на моей плоти, горят от магии, пытающейся просочиться сквозь каждую доступную поверхность.

— Твое время вышло, — снова говорю я Соле.

—Сейчас, — говорит Хан в моей голове, и ужасное жжение, о котором он предупреждал, распространяется от этой мерцающей сферы над моим сердцем, через мои легкие, поднимаясь по моему горлу.

Золотой огонь извергается из моего рта.

Моя кровь капает из неба ливнем, разбрызгиваясь по столу.

Жрица загорается первой, убегая от меня, прежде чем упасть на землю, все еще горя.

Глаза Солы широко раскрыты, что-то вроде страха и смирения укореняется в них.

Для нее слишком поздно.

Для нас обеих слишком поздно.

Боль невыносима, жар заставляет пар подниматься от плиты, моя кровь кипит в желобах, вырезанных глубоко в жертвенном столе.

И все же огонь продолжает идти, выливаясь из меня, весь мой гнев, и моя надежда,

— У тебя ничего не будет, — говорит Сола, ее глаза прикованы к моим.

Я не отвечаю. Я не могу.

Магия держит меня в своей хватке.

Я просто сосуд для нее.

Всегда сосуд.

Мой язык — пепел.

Я позволяю ей гореть. Ее лицо медленно распадается, кусочки ее уплывают прочь, как пепел в ночь костра.

Моя голова запрокидывается, струя этой яростной злобы ударяет в небо. Я не знала, что могу вместить так много в себе.

— Ты хорошо справилась, Золотой Язык, — говорит Хан, одобрение и печаль сияют в его словах.

Темный силуэт заслоняет солнце. Облако. Магия, вытекающая из моего рта, наконец останавливается.

Небо такое очень синее. Хотела бы я, чтобы Арек был здесь и видел его со мной.

Это последнее, что я вижу, прежде чем все погружается во тьму.

Глава 36

АРЕК

— Все потеряно.

Я стискиваю зубы. Моя хватка крепка, мой удар точен, и я без колебаний перерезаю горло жрице в красном одеянии.

Только когда ее голова катится по земле, до меня доходит смысл ее слов.

Темная ярость, нараставшая во мне, ослабевает, туннельное сужение перед глазами наконец рассеивается.

Я задыхаюсь, делая глубокий вдох, и оглядываю усеянную трупами территорию крепости. Пот жжет глаза, жжет порезы на лице и руках.

— Все потеряно, — кричит другая жрица, и затем, как одна, они падают на колени, склонив головы.

Я чувствую момент, когда все меняется.

Мы все чувствуем.

Они падают как один, их конечности выгибаются так, как ни одно естественное тело не должно двигаться. Мир, кажется, выдыхает, и затем их тела превращаются в пыль.

Пыль и пустота.

Потрясенный, я отпускаю трупы, достаточно целые, чтобы повернуться против сил Солы, и еще больше тел падает на землю.

Лара шатается, ее пурпурная магия кружится вокруг нее, когда она втягивает ее обратно в себя.

Морроу, все еще рядом с ней, с двумя кинжалами в руках вместо своего огромного меча, притягивает ее к себе, роняя кинжалы.

— Что случилось? — кричит Морроу, его глаза все еще горят рвением Лойяда к справедливости.

Кейдия сидит в сплетении конечностей у внутренней стены, зеленая кровь сочится из уголка ее рта.

— Она мертва.

Сначала я думаю, что она имеет в виду Солу.

Мои колени ударяются о землю, и я ловлю воздух, боль пронзает мое сердце.

Там, где находится моя связь с Кири.

— Кири, — кричу я.

— Мне жаль, — говорит Лара, и ее магия обвивается вокруг меня, теплая и тугая, как объятие — и затем я падаю, все погружается во тьму.

Я никогда не знал такой боли.

У меня никогда не было такой любви, как с Кири.

И никогда больше не будет.

Глава 37

КИРИ

Я лечу.

Я моргаю, затем меня выворачивает, отвратительный привкус во рту становится хуже, когда я прихожу в сознание.

— Пожалуйста, предупреди меня, если тебя вырвет. Я наведу тебя на каких-нибудь отступающих наемников. — Голос Хана теплый, знакомый, желанный.

— Я жива.

— Ты удивлена? — Он больше не говорит в моей голове, а вслух, глубоким басом, таким низким, что это едва ли кажется возможным.

— Да, — говорю я, и он смеется, фыркающим звуком, от которого из его ноздрей вылетают искры.

Земля проносится внизу там, где меня нежно держат его когти.

— Теперь ты так легко говоришь правду.

— Какого хрена я сделала? — спрашиваю я, поднимая руку и рассматривая ее. Или, по крайней мере, пытаясь, учитывая тот факт, что меня раскачивает ветром, как дикую.

— Ты дышала драконьим огнем. Сама суть силы правды, — говорит Хан, и в его заявлении слышится гордость.

— Это невозможно, — говорю я со смехом. Смехом, который внезапно обрывается, потому что моя магия реагирует на мои собственные слова.

Очевидно, это вполневозможно, и я действительно сделала это.

— Это было маловероятно, Кири Элисон. Но ты сделала это, и это завершило твою трансформацию.

— Мою трансформацию? — спрашиваю я, морща нос. — Я не собираюсь превратиться в червя или дракона, или что-то в этом роде?

— Теперь вы с твоей парой равны по силе. — Еще один фыркающий смешок от него. Дым вьется из его ноздрей. — Ты сравниваешь драконов с червями?

— Нет. Черви не дышат огнем. — Я скребу по языку покрытым запекшейся кровью ногтем, пытаясь избавиться от привкуса. — Твой рот после дыхания огнем пахнет, как овечья задница?

— Не могу сказать, что пробовал овечью задницу. А ты? — мягко спрашивает он.

Я закатываю глаза.

— Это фигура речи.

— Тебе, возможно, стоит быть осторожнее с такими вещами какое-то время… по крайней мере, пока ты не поймешь, на что способна.

— Я не уверена, что понимаю что-либо, не говоря уже о том, как я жива.

Я сдаюсь со своим языком, который теперь на вкус как овечья задница и моя собственная кровь, и обмякаю в его когтях.

— Ты принесла в жертву богиню и ее верховную жрицу, использовала свою расцветающую силу, чтобы сказать им высшую правду, превратила себя в высшее оружие, и теперь ты на уровне силы, равном Ареку Хракану.

— О. — Я перевариваю это, пока его крылья бьют тяжело и сильно по воздуху. — Не думаю, что хочу повторять это снова.

— Тебе не придется, Золотой Язык.

— Я бы предпочла не помнить и то, что только что произошло, — говорю я ему с надеждой.

— Это твое бремя нести.

— Как я не умерла? — Мой голос такой тихий, что я едва слышу себя из-за ветра в ушах.

— Потому что ты дитя хаоса. Хаоса и правды, из которых и состоит жизнь.

Это вообще не имеет смысла, но я достаточно умна, чтобы не спорить с драконом.

Эта грань, возможно, и в аду, но мне удалось перешагнуть через нее.

Я закрываю глаза, расслабляясь в тепле драконьей чешуи Хана.

Я жива. Вот что действительно важно.

Я жива и возвращаюсь домой к Ареку.

Глава 38

АРЕК

Это сон. Должно быть.

Кири держит меня у себя на коленях, ее пальцы гладят мои волосы, колыбельная на ее губах.

— Ты умерла, — говорю я ей.

— Ты вернул меня. — Она ухмыляется.

— Нет, ты ненастоящая. — Я закрываю глаза, желая проснуться.

Но я должен наслаждаться каждым моментом, который мне дарован с ней, даже если они ненастоящие.

Мои глаза снова распахиваются, и одним плавным, текучим движением я поворачиваюсь, сжимая ее лицо, целуя ее в губы, так сильно, как могу.

Ее тело тает в моем, мягкое и совершенное, даже лучше, чем я помню.

— Если теперь я могу

Я снова целую ее, и она усмехается мне в рот.

Я отстраняюсь от нее, опасаясь того, как сон, кажется, ускользает сквозь мои пальцы.

— Почему у тебя привкус пепла? — говорю я, печаль зарывается глубоко в мою грудь.

— Вероятно, потому что я только что сожгла Солу и ее любимую жрицу заживо драконьим огнем. Изо рта. — Ее губа кривится в гримасе.

— Это странный сон, — говорю я вслух.

Кири щелкает меня по виску.

— Это не сон. Лара вырубила тебя своей магией. Она сказала, что ты собирался случайно убить всех в радиусе десяти миль.

Мои брови взлетают вверх.

— Я чувствовал, как ты умерла. — Слова вырываются из меня с трудом, и я держу ее лицо между своими ладонями, вглядываясь в ее взгляд в поисках обмана, ожидая, когда проснусь и буду жить в своем кошмаре.

— Ну. — Она морщится. — Что-то со мной действительно случилось. Но Хан говорит, что теперь мы на равных, в смысле силы, ты и я.

— Хан?

— Хан — ее дракон, — подает голос маленький мальчик.

Краем глаза я вижу Таррона, держащегося за руки с Шае и в объятиях своей матери.

У меня отвисает челюсть, и я качаю головой.

Кири берет меня за подбородок.

— Он жив. Я жива. Ты жив.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, закрывая глаза.

— Если это сон, я не хочу просыпаться.

Рот Кири находит мой, все еще пахнущий дымом.

Это нежный поцелуй, и я отдаюсь ему.

Пока она не щиплет меня за сосок, и я не отстраняюсь.

— Ой. Какого хрена это было?

Забавляясь, она подмигивает мне.

— Ты думаешь, что это сон, вот я и пыталась разбудить тебя.

Я закрываю оба соска руками.

— Где моя рубашка?

— Ты был весь в крови, — тянет Кейдия. — Мы сняли ее с тебя, пока я залечивала все твои шишки и синяки.

Каким-то образом именно странная манера говорить Кейдии заставляет меня решить, что это реально. Не сон.

Кири выжила.

Таррон жив.

Мы справились.

Я быстро моргаю.

— Ты дышала драконьим огнем?

— Ага. — Она морщится. — Не рекомендую. Такое чувство, будто я лизнула костер, пока он еще был горячим.

Я бросаюсь к ней, обнимая так крепко, как могу, проводя ладонями по всему ее телу. Она дрожит, и ее горячие слезы падают на кожу моей груди.

— Я думал…

— Я знаю. — Тихий смех и всхлип.

— Но…

— Сола мертва. Ее жрицы мертвы.

— Кири спасла меня, — добавляет Таррон, не желая оставаться в стороне.

Я поворачиваю голову к нему, улыбаясь маленькому мальчику. Он проводит рукой по кончику своего заостренного уха.

— Дракон унес меня, а потом он подобрал Кири, и она была вся в крови, это было так весело, а потом он принес нас обратно сюда.

— Неужели? — спрашиваю я его, изумление окрашивает каждый слог.

— Примерно так все и было.

— Кири была порезана сильнее всех, не так ли, нана? — спрашивает маленький мальчик Шае. Его мать заставляет его замолчать.

Я перевожу взгляд обратно на Кири, осматривая ее.

— Не волнуйся, я тоже ее вылечила. — Кейдия закатывает глаза, но на ее лице легкая улыбка.

— Все кончено, — говорит Морроу, возвышаясь в дверях, Лара прислоняется к его груди. Они оба чистые, волосы влажные, с темными кругами под глазами от истощения. — Стены замка выдержали. Туннели рухнули, но мы победили.

— Сколько наших погибло?

Шае кивает, словно ожидая вопроса.

— Только четырнадцать.

— Четырнадцать, — повторяю я. — Они будут покоиться с миром.

— Мы знаем, что будут, — говорит мне Кири, целуя меня в кончик носа. — Ты можешь думать, что ты большой злой бог смерти, но мы знаем, что ты только болтаешь.

Я не думаю, что кто-то это знает, но моя пара, дышащая драконьим огнем, думает так, а ее мнение — единственное, которое меня волнует.

— Когда у вас будут дети? — спрашивает Таррон.

— Таррон! — его мать возмущена.

Кири отстраняется от меня, на ее лице лучезарная улыбка.

— Нам нужно многое успеть, прежде чем мы сможем завести тебе друзей, Таррон.

— Я думаю, что завести мне друзей — это важнее, — заявляет Таррон, хмурясь на нее.

Кири фыркает.

— Я уверена, что так ты и думаешь.

Она подмигивает мне.

Разговор продолжается, все говорят одновременно.

Все, что я могу, — смотреть на Кири и удивляться, как судьбе удалось все так правильно устроить.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей, мои руки сжимаются вокруг ее бедер и притягивают ее обратно ко мне на колени.

— Я знаю, — говорит она мне, целуя меня в щеку.

Теперь моя очередь смеяться. Только Кири могла сказать что-то подобное после того, как мы пережили такой день.

Только Кири могла украсть мое сердце целиком своими ловкими воровскими пальцами.

Эпилог

КИРИ

Четыре месяца спустя

Я легко приземляюсь на цыпочки, так идеально сохраняя равновесие, что почти не качаюсь.

И все же залп стрел проносится мимо меня, ловушка все равно срабатывает.

Теперь я так близка к своей цели, что практически чувствую ее вкус.

— Это поистине дьявольски с твоей стороны, — бормочу я, затем вскидываю бровь, когда смех эхом отдается от тесных стен.

— Ты сказала, что тебе скучно и нужен вызов. Я предоставил вызов.

Хмыкнув, я беру разбег и перепрыгиваю через зияющую яму в полу. Благодаря тому, что меня превратили в Фейри, я могу пробыть в воздухе чертовски больше времени, чем когда-либо.

Честно говоря, если бы я все еще была в деле воровства?

Мне, наверное, стало бы скучно довольно быстро. Воровать намного легче, когда твои рефлексы и физическая сила в сотню раз лучше.

Появляется последнее препятствие, и я щурюсь, глядя на металлические квадраты.

— Головоломка? — кричу я, потирая руки.

Части бренчат, когда я скольжу ими по форме, пытаясь продумать решение.

— Какая моя награда? — спрашиваю я.

Я кусаю губу, напряженно думая, глядя на разрозненные изображения на каждой латунной плитке.

Верхняя плитка неправильная… и крайняя левая тоже.

Проходит несколько минут, и я наконец располагаю части именно так. Мои щеки нагреваются, когда я смотрю на послание, металлическая решетка передо мной скрежещет по камню, открываясь.

— Моя любовь истинна, моя любовь прекрасна, моя любовь — это ты,— выложено плитками на древнем Фейри, языку, который Арек медленно учит меня.

Медленно, потому что, хотя у меня могут быть определенные дары с моим языком, языки — не один из них.

Пот стекает по моему лицу, и я вытираю тыльную сторону ладони о лоб, пробираясь через проход, все еще начеку.

— Ты нашла сокровище, — говорит Арек низким рыком.

Коридор расширяется, и я издаю

Арек возлежит на возвышении в центре комнаты, одетый только в самодовольную улыбку. Луч солнца струится с потолка на его обнаженное тело.

Я показываю ему язык, не в силах перестать смеяться.

— Иди забери свой приз, — весело говорит мне Арек, указывая на свое тело.

Я постукиваю пальцем по подбородку, кружа вокруг него, мои попытки сдержать смех совершенно тщетны.

— Это не то сокровище, которое я имела в виду, — говорю я ему, улыбаясь до ушей, несмотря на мои лучшие попытки быть серьезной.

Теперь невозможно не улыбаться, когда он рядом.

Каждый день он изо всех сил старается сделать жизнь веселее, полнее любви.

Каждый день лучше предыдущего благодаря ему.

Наконец я останавливаюсь, приседая, пока он ждет — и затем я прыгаю на него.

Он ловит меня в свои объятия, прижимая к своей груди. Груди, с которой должны сравнивать все груди — сплошные мускулы и гладкая кожа.

— Знаешь, кажется, меня устраивает этот приз, в конце концов, — говорю я ему, покусывая его плечо.

— Ну, — тянет он. — Ты будешь рада узнать, что у меня здесь припрятан тайник с драгоценностями, так или иначе. Но сначала тебе придется пройти через меня.

Я смеюсь, запрокидывая голову, затем опускаю взгляд на него.

— Вот как?

— Мгм-мм.

— И как же ты предлагаешь мне пройти через тебя? — Я кусаю его мочку уха, и он издает шипящий выдох, впиваясь пальцами в мои ягодицы.

— Я думал, может быть, вместо этого я мог бы пройти в тебя, — говорит он, переворачивая меня на спину на возвышении.

Я многозначительно подмигиваю ему.

— Меня можно убедить.

— Как и ты, я слышал, что я весьма одарен в искусстве убеждения.

— Правда? — Я закусываю щеки, когда он запускает руку в пояс моих свободных штанов.

— Да. Я великолепен языком. — Он игриво приподнимает брови, и я снова разражаюсь смехом, такая счастливая и легкая, что могу улететь.

— Тогда тебе лучше показать мне прямо сейчас.

— Не могу заставлять свою богиню ждать, — соглашается он, задирая мою рубашку и целуя дорожку по моему животу. — Это было бы преступлением.

— Было бы. — Слова вырываются задыхаясь.

— Я дам тебе знать, когда, по моему мнению, ты заслужишь свои драгоценности, — говорит он, ухмыляясь, когда стягивает пояс моих штанов. — Это может занять некоторое время.

Я стону в ответ.

Он не дает мне знать очень, очень долгое время.

Notes

[

←1

]

В контексте древнегреческой мифологии (олимпийские боги) слово «чемпион» (champion) означает смертного героя, который действует как агент, избранник или проводник воли конкретного бога.

[

←2

]

В контексте древнегреческой мифологии (олимпийские боги) слово «чемпион» (champion) означает смертного героя, который действует как агент, избранник или проводник воли конкретного бога.

[

←3

]

Петрикор (иногда встречается вариант написания «петрихор») — это приятный землистый запах, который ощущается в воздухе во время или сразу после дождя.

[

←4

]

ревностный сторонник, проповедник или распространитель какой-либо идеи, учения, теории, движения или концепции;

[

←5

]

Операторы требушета — это люди, которые обслуживают и управляют требушетом (средневековой осадной машиной для метания крупных снарядов — камней, огненных шаров и т. д.).