Невеста поневоле, или как отказать дракону

Глава 1

Анастасия Энковская

Невеста поневоле, или как отказать дракону

Я слышала, как поют птички и свежий утренний ветер касается моего лица и рук. Костя забыл открыть окно? Я потянулась, зевнула и открыла глаза.

Не до конца проснулась, что ли? — мелькнуло у меня в голове, потому что перед глазами встала весьма необычная картина.

Открывая глаза, я привыкла видеть белый натяжной потолок, овальную плоскую лампу, потом переводить взгляд на стены, оклеенные однотонными белыми обоями, и в который раз внутренне отмечать, что пора бы сделать ремонт, потому что кое-где обои уже поотклеивались, кое-где затерлись, а сам белый цвет медленно, но верно превращался в усталый серый. После этого я всегда смотрела в окно напротив кровати: в серой пятиэтажке прямо через двор, на третьем этаже, жил пожилой дядечка, который выращивал на застекленном балконе помидорки, огурчики и еще что-то зеленое, требующее любви, ламп и преданности. Настоящая маленькая теплица среди бетонной тоски. Меня это всегда восхищало. Каждое утро я с удовольствием отмечала, как он поливает свой мини-огород с той самой нежностью, с какой люди поливают только то, что действительно любят. Это уже стало почти ритуалом.

Сейчас же мои глаза увидели высокий потолок.

Когда я была в Санкт-Петербурге у подруги, там были похожие потолки — знаменитые питерские квартиры, в которых даже воздух ведет себя так, будто он из музея. Вот что-то похожее предстало передо мной и сейчас: светлый потолок с тонкой лепниной по краю, буквально сияющий в солнечных лучах.

«Не, ну это точно сон», — подумала я и крепко зажмурилась. Подождала пару секунд и снова открыла глаза. Картинка не изменилась.

«Это уже издевательство какое-то», — мрачно пробубнила я про себя и попыталась сосредоточиться на собственном теле, чтобы понять, ощущаю ли я вообще себя. Некстати вспомнился какой-то фильм, где девушка лежала в коме, а ее душа попала к незнакомому парню, в которого она, конечно же, влюбилась. Как иначе, мелодрама же. Я пошевелила пальцами рук и ног — нет, все ощущалось вполне явственно. Более того, чувствовала я себя подозрительно хорошо. Не болели спина и шея, а я точно знала, что после сна в своей кровати наутро у меня могло болеть вообще все, что только может двигаться. Я уже который месяц обещала себе купить ортопедический матрас, но все время откладывала покупку. Сейчас же я чувствовала себя так, будто наконец-таки купила этот матрас и удачно на нем выспалась.

Физически — все было отлично. Морально — все хуже и хуже.

Итак, я лежала на огромной кровати — такой, на которой при желании можно было потеряться, особенно если лечь поперек. На нашей с Костей кровати мы обычно спали в обнимку, и, надо сказать, недостаток места нас только устраивал: зимой мы лежали как довольные жизнью хомячки, прижавшись друг к другу, и никаких претензий к метражу не имели. На этой же кровати, кажется, можно было спокойно разместить еще трех меня и одного человека, на всякий случай.

Подо мной пружинил мягкий матрас, укрывал тяжелый, но удивительно приятный плед, а под щекой была гладкая прохладная ткань наволочки — не синтетика из ближайшего магазина, а что-то плотное, дорогое, почти скользящее, как в гостиницах, где за одну ночь платят столько, что потом еще неделю смотришь на чек с личной обидой. Бывали, знаем.

Над кроватью поднимался резной балдахин из светлого дерева, а тонкая полупрозрачная ткань спускалась по сторонам мягкими складками и шевелилась от ветра. Я видела такое только в фильмах про императриц и принцесс и всегда шутила, что, видимо, эта тряпочка сверху нужна, чтобы уберечь королевскую кровь от комаров.

Я повернула голову — и замерла. Где мой сосед, поливающий помидорки и огурчики?

Начнем с того, что окно было высоким, почти от пола, с узкими створками и тяжелыми шторами какого-то пыльно-золотого цвета, отодвинутыми в стороны так, будто кто-то специально впустил в комнату и свет, и воздух, и это невозможное утро. Та-а-ак. Я что, в сказке? Но я никогда не хотела в сказку.

Я привстала на локтях, чтобы посмотреть, а за окном что.

А за окном виднелось нечто настолько неуместно прекрасное, что я сразу поняла, что именно меня в этом пугает. Ни серых многоэтажек, ни парковки, ни проводов, ни соседского балкона. Вместо этого — светлое небо, залитое ранним солнцем, верхушки деревьев, ухоженный сад внизу и далекие каменные башни, поднимавшиеся над зеленью так спокойно, словно стояли здесь уже несколько веков и никуда не собирались.

А может, и правда стояли. Башни-то выглядели здесь уместно. Это меня здесь быть не должно. Но я почему-то есть.

Ветер приносил запах травы, прохладного камня и чего-то цветочного, едва уловимого, чистого до неловкости. Так точно не пахнет утро в городе. Похоже пахло у бабули на даче — очень похоже, но все равно не так. Здесь воздух был еще чище, будто его через фильтр пропустили, а потом еще и благословили.

Я резко села, и плед соскользнул с плеч на колени.

Комната открылась мне целиком, и легче от этого не стало. Стены были отделаны светлым камнем, но не грубым, а гладким, теплого кремового оттенка, так что спальня не выглядела холодной. На полу лежал ковер с тонким вытканным узором, у камина стояли два кресла с высокими спинками, между ними — круглый столик, на котором стоял серебряный поднос с кувшином и бокалом. У дальней стены темнел массивный шкаф, рядом — трюмо в резной раме, а у окна, чуть в стороне, — длинная низкая скамья с подушками, словно кто-то любил сидеть там по вечерам и смотреть вниз, в сад.

Все было красивым, дорогим, продуманным до мелочей и настолько чужим, что у меня внутри медленно, очень нехорошо холодело.

— Вот так и визуализируются желания, — прошептала я гневно. — Я хотела ремонт, но у себя в квартире, а не в… а где я вообще?

Горло перехватило так резко, что мне на секунду показалось: сейчас я просто задохнусь. Воздух-то, может, и был здесь чистым, но сама реальность была такой, что мой организм, кажется, отказывался сотрудничать.

«Начало! Это как в фильме „Начало“. Сон во сне. Мне надо проснуться», — озарила мою несчастную голову мысль, и я даже дернулась, собираясь искать что-нибудь острое, тяжелое, опасное и способное вернуть меня домой.

Но тут же замерла, осознав еще одну простую вещь: это

Это, черт его побери, замок. Замок. Настоящий. А кто живет в замке? Всякие очень неприятные личности — это первое, что пришло мне в голову.

Я уставилась на собственные руки, сжала пальцы, разжала. Руки были мои. Те же тонкие запястья, тот же короткий ноготь на мизинце, который я вечно неудачно подпиливала, та же родинка у основания большого пальца. Я провела ладонью по лицу, по волосам, машинально нашла знакомую прядь, которая всегда лезла не туда.

Я была собой.

Не кем-то другим. Не местной принцессой. Не героиней, в которую переселилась моя душа. Никакого попаданчества по принципу «добро пожаловать в чужое тело, теперь разбирайся».

Я — это я.

Уже хорошо. Себе я, между прочим, нравилась и менять свое тело ни в коем случае не собиралась.

Так какого черта я делаю в замке?

Сердце уже не просто стучало — оно сбивалось на ту неприятную, частую дробь, когда тело первым понимает: что-то пошло совсем не так, а мозг еще цепляется за попытки найти происходящему хоть какое-то адекватное объяснение. Я честно старалась. Правда старалась. Но разумные версии заканчивались очень быстро.

Все здесь было слишком реальным для сна. Никакой зыбкости, никакой расплывчатости, никакой милосердной условности кошмара, из которого можно вынырнуть, если посильнее зажмуриться.

Ветер снова шевельнул занавеси, и где-то за окном запела еще одна птица — звонко, радостно, с таким бесстыдным утренним счастьем, что мне захотелось встать, захлопнуть окно и запретить всему миру быть таким красивым, пока я ничего не понимаю.

Я медленно вдохнула через нос и выдохнула через рот. Помогло мало.

И тут я подумала о Косте. Имя ударило в виски так ясно, что у меня снова перехватило дыхание.

Я повернула голову, надеясь, что он сейчас войдет в эту дверь, как обычно, с растрепанными после душа волосами, сонным лицом и своим неизменным: «Ты опять заняла всю кровать, Алин». Но дверь оставалась закрытой. Тяжелой, деревянной, с кованой ручкой. И чем дольше я на нее смотрела, тем отчетливее понимала: если она откроется, на пороге окажется кто угодно — служанка, хозяйка этого места, призрак, сам дьявол, — но только не Костя.

У меня внутри что-то сжалось. Бедный Костя. Он же проснется утром и не обнаружит меня рядом. Он же с ума там сойдет.

Хотя нет. Если уж быть честной — не сойдет. Сначала соберется. Потом очень быстро поймет, что это не глупое недоразумение. И начнет искать. Обойдет всех — от полиции до шаманов, цыган, экстрасенсов и, если понадобится, лично дойдет до вселенской канцелярии с претензией. В Косте я была уверена на все сто процентов.

Придерживая на груди ткань ночной рубашки — тоже не моей, кстати, мягкой, длинной, с тонкой вышивкой на вороте, — я сделала несколько шагов к окну. Камень под подоконником был прохладным, отполированным временем и чужими руками. Внизу действительно раскинулся сад: аккуратные дорожки, кусты, светлые пятна цветов, белая беседка в стороне.

Красиво. Настолько красиво, что нормальный человек, возможно, ахнул бы от восторга.

Но я в этот момент думала только о том, что эта дурацкая ночная рубашка мне не нравится и я хочу снова почувствовать на себе любимую растянутую ткань своей серой майки, которую неизменно использовала для сна.

Новая мысль ударила в виски. Я поспешно отодвинула рукав рубашки, чтобы увидеть давно набитое имя на руке: Костя. Чуть выше — всполохи огня и бесконечное море. Мне очень нравилась эта татуировка, спроектированная по моему эскизу, и я почему-то испытала почти детское облегчение, увидев, что она никуда не исчезла.

Я резко выдохнула, опустила рукав обратно и вцепилась пальцами в подоконник.

Потому что если это не сон, то я не просто не дома. Я черт знает где. И это меня абсолютно не радовало. Это пугало. Ужасало. До дрожи в коленях.

Я бы так и стояла целую вечность, вцепившись в холодный подоконник и упрямо надеясь, что сейчас моргну — и все исчезнет. И этот замок, и ненормально красивый сад за окном, и чужая рубашка на мне, и чувство, будто меня выдернули из собственной жизни так грубо, что внутри до сих пор звенело.

Но дверь распахнулась. Я резко обернулась — так быстро, что у меня даже дыхание сбилось, — и на пороге застыл мужчина. Первое, что ударило в глаза, — он был слишком красив.

Ну знаете, как в романах описывают: высокий, заметно выше меня, держится с той спокойной уверенностью, которая должна впечатлять, а меня почему-то с первой секунды только раздражала. Возможно, потому что он был слишком уж спокоен. Слишком собран. Слишком не удивлен. Будто мое появление здесь его не потрясло, а просто слегка нарушило расписание.

Темные волосы, почти черные в тени комнаты, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую, правильную линию лица. Скулы — четкие, будто их выточили слишком старательной рукой, прямой нос, твердый подбородок и губы, на которых, кажется, улыбка появлялась редко и исключительно по делу. На вид ему можно было дать около тридцати, может, чуть больше — тот возраст, когда юношеская легкость уже ушла, а мужская сила и привычка к власти окончательно улеглись на место.

Но сильнее всего цепляли глаза.

Светлые, холодные — не ледяные в прямом смысле, а именно холодные по впечатлению. Серые, с темным ободком, внимательные и слишком спокойные. Взгляд у него был такой, будто он привык видеть людей насквозь, оценивать быстро и не ошибаться. Возможно, он жесток. Возможно, расчетлив. Тепла в нем, я была уверена, не было ни на грош.

Я еще раз оглядела незнакомца. На нем была темная одежда, явно сшитая не для простых смертных: длинный сюртук или камзол — я, честно говоря, в местной мужской моде разбираться не собиралась, — подчеркивающий широкие плечи, светлая рубашка у горла, тяжелая ткань, дорогая отделка. Ничего кричащего, но все в нем говорило о статусе. О власти. О человеке, привыкшем не просить, а получать.

И вот этот странный незнакомец, будто сошедший с обложки какого-нибудь бульварного романа, смотрел прямо на меня так, словно я была не женщиной, а внезапной проблемой в его идеально выстроенном утре.

«О, поверь, незнакомец, меня все это тоже ни капли не радует», — хмуро подумала я.

Я замерла, сжимая на груди ткань рубашки. И только тут некстати вспомнилось, что спать я ложилась без лифчика, а эта рубашка уж слишком тонкая и вряд ли скрывает хоть что-то, кроме моих глубочайших моральных страданий.

Мужчина тоже не спешил

Он, похоже, совсем не был удивлен. Не смущен. Не растерян. Какой там.

Мужчина прикрыл за собой дверь так спокойно, словно входил не в спальню к незнакомой девушке, а в кабинет, где его ждали бумаги на подпись. Он остановился в нескольких шагах от меня, сцепил руки за спиной и посмотрел так, что мне сразу захотелось либо закутаться во что-нибудь поплотнее, либо натянуть на себя одеяло по самую шею и исчезнуть из этого идиотизма.

— Вижу, вы пришли в себя, — произнес он ровно, без малейшей радости по поводу моего пробуждения. Голос у него был низкий, красивый, с той холодной четкостью, которая обычно бывает у людей, уверенных, что мир обязан подстраиваться под их интонацию. — Это к лучшему. Я не люблю неопределенность.

Я моргнула, все еще машинально прижимая к груди ткань рубашки.

— Где я? — спросила я, и собственный голос показался мне странно тонким на фоне его спокойствия. — Кто вы вообще такой?

Он чуть склонил голову. Не в знак вежливости — скорее как человек, который отмечает, что вопрос, в принципе, имеет право на существование.

— Арден Валльтерис, — сказал он. — Хозяин этих земель.

Конечно. Кто же еще.

Не сосед снизу, не экскурсовод и не случайный прохожий, решивший поинтересоваться, удобно ли мне в чужом замке. Хозяин земель. Именно так я и представляла себе человека, который входит без стука и смотрит на тебя так, будто ты досадная ошибка, а не живой человек с прошлым, с нервами и вполне законным желанием понять, какого черта происходит.

Арден сделал короткую паузу, будто дальше собирался сообщить нечто такое, что, по его мнению, должно было меня безумно обрадовать.

— Вас нашли на рассвете у внешней стены замка. В траве, неподалеку от старой южной террасы. Без сопровождения, без вещей, без опознавательных знаков. Вы были без сознания. Лекарь сказал, что серьезной угрозы нет и с вашим здоровьем все в порядке.

Я уставилась на него, пытаясь связать отдельные слова хоть в какую-нибудь разумную картину. В траве. У стены замка. Без сознания. Как забытый кем-то узелок с бельем. Но у меня нет привычки гулять по ночам у чужих замков. Вчера я ложилась спать в своей кровати. Со своим парнем. В своей жизни. Как я оказалась здесь?

— Я ничего не понимаю, — выдохнула я. — Я не знаю, как сюда попала. Я вообще должна быть не здесь.

— Это очевидно, — отозвался он так спокойно, что мне захотелось чем-нибудь в него бросить. — Обычно девушки не возникают у замка из воздуха.

О, прекрасно.

Значит, чувство юмора у него было. Просто замороженное до состояния зимнего булыжника.

Арден перевел взгляд к окну, словно ему было проще смотреть на сад, чем на меня, и следующие слова произнес тем же ровным, почти безразличным тоном, каким можно сообщить о погоде или смене караула.

— По нашим поверьям, если незамужнюю девушку находят на рассвете у чьих-либо владений — драконьих, эльфийских или человеческих, — это знак. Дар богов. Значит, она предназначена дому, на чьей земле была найдена.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Простите… что?

Он посмотрел прямо на меня. И, к сожалению, именно теперь стало окончательно ясно, что он не шутит.

— Боги привели вас к моему дому, — произнес Арден чуть медленнее, будто разговаривал с человеком, у которого либо жар, либо очень плохая память. — Следовательно, выбор сделан. Как только вы окончательно оправитесь, состоится церемония. Мы поженимся.

Слово «поженимся» прозвучало у него так, словно речь шла не о людях, чувствах и, на минуточку, моей жизни, а о дате подписания каких-то незначительных документов.

Я уставилась на него, не сразу поверив, что он действительно это сказал.

— То есть, по-вашему, я что-то вроде… чудесного подарка от богов вам?

— Именно так, — ответил он.

И вот это спокойное «именно так» подействовало на меня хуже всего.

Не потому, что он орал. Не потому, что угрожал. А потому, что говорил с искренней убежденностью. С таким видом, будто озвучивает нечто настолько очевидное, что спорить тут в принципе не о чем.

— Не переживайте, — добавил он ровно, будто пытался меня утешить. — Вас не выгонят из замка. Более того, вы станете моей женой, что весьма почетно. Ваше положение будет защищено. У вас будет статус, дом, прислуга и все, что положено супруге дракона.

И именно на этом месте мой мозг, кажется, перестал обрабатывать информацию в штатном режиме. Воздух просто перестал поступать в легкие. Я уставилась на него, открыла рот, но вдохнуть не смогла. Он что-то еще говорил. Про почет. Про защиту. Про дом. Про то, что мне, видимо, очень повезло. А я поняла, что не могу дышать. Воздух исчез. Я судорожно схватилась за край подоконника, потом за горло, потом просто осела на колени, потому что ноги вдруг перестали меня держать.

— Уйдите, — прохрипела я.

Он, кажется, впервые слегка изменился в лице.

— Что с вами? Вам плохо? Позвать лекаря?

Надо же. Удивляться, значит, умеет.

— Мне станет лучше, как только вы выйдете из комнаты, — прохрипела я, силясь втянуть в себя воздух. — Уйдите.

Он не двинулся. Я подняла на него взгляд, полный уже не страха — чистой, задыхающейся ярости.

— Уйдите! — рявкнула я на последних силах.

И, слегка оторопев, он все-таки вышел. Дверь закрылась. А я повалилась на мягкий ковер и, наконец, втянула в себя воздух. Так. Дышим. Спокойно. Раз-два-три. Дышим.

Постепенно воздух начал снова помещаться в легких. Я смогла продышаться, потом прокашляться, но вставать так и не могла. Просто лежала на полу, дышала и чувствовала, как дрожит все тело.

Потом подползла к окну, оперлась локтями о подоконник и попыталась сфокусировать взгляд на деревьях и дорожках внизу. Стояла так на коленях, цепляясь за холодный камень, и пыталась собрать мысли в кучку.

Перед глазами тут же снова встал образ мужчины.

Красивый — да. Безупречно собранный, сильный, явно привыкший к власти — да. Но за этой правильной, почти пугающей красотой не было того, что всегда было в Косте. Ни тепла. Ни мягкости. Ни той надежной человеческой доброты, которая не бросается в глаза сразу, зато остается с тобой в самые плохие дни.

Я вдруг так ясно вспомнила Костю, что у меня сдавило грудь.

Высокий, подтянутый, всегда собранный, с той спокойной мужской силой, которая не нуждается

Да, в Косте тоже была тяжесть. Он тоже не выглядел мальчиком-весельчаком. В нем было что-то от старого черно-белого кино: темное пальто, спокойная осанка, привычка держать руки в карманах, молчать дольше, чем другие, и говорить только тогда, когда действительно есть что сказать. Но рядом с ним молчание никогда не было холодным. Оно было надежным. Живым.

Я помнила, как он смотрел на меня по утрам — еще сонный, с едва заметной усталостью в глазах и тем теплом, которое вообще-то редко показывал кому-то кроме меня. Помнила его руки — сильные, спокойные, уверенные. Помнила, как он поправлял мне шарф на улице, ворчал, что я опять оделась слишком легко, и делал это так, будто забота — не подвиг, а что-то совершенно естественное.

И вот теперь передо мной стоял мужчина, который, возможно, по местным меркам был подарком богов, мечтой женщин и вообще ходячим аргументом в пользу местной аристократии. Хозяин земель, чтоб его. А я смотрела на него и видела только одно: это не Костя. И никогда им не станет.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Надо выбираться отсюда.

Я доползла до кровати, рухнула в нее, все-таки спряталась под одеяло и закрыла глаза, надеясь, что когда проснусь, этот мир исчезнет и я увижу напротив лицо Кости.

Мне снилась наша квартирка, запах утреннего кофе, первое свидание в торговом центре. Да, место странное для романтики, но мы тогда решили совместить приятное с полезным: выбирали Косте осеннюю куртку, а потом пошли в кафе. Много болтали, смеялись, и, кажется, именно в тот день я безоговорочно отдала своему будущему парню сердце.

Проснулась я от звука открывающейся двери. «Костя пришел», — радостно подумала я спросонья. Но, открыв глаза, снова увидела этого мужчину.

— Ну не-е-ет, опять вы, — прошептала я, и из глаз сами собой полились слезы. — Я все еще здесь…

— Боюсь, вам придется смириться, — склонил голову мужчина. — Теперь вы невеста дракона и подарок богов мне.

— Дракона? — всхлипнула я. — Еще и дракон? Какой ужас…

Мужчина, кажется, оскорбился. Лицо его заледенело окончательно. Но мне было плевать.

— Не знаю, как в вашем мире, но в нашем драконы — уважаемая раса, — процедил он.

— Нисколько не сомневаюсь, — смахнула я слезы и подтянулась в кровати, принимая сидячее положение. — Но дело в том, что у меня уже есть любимый человек. Я не могу выйти за вас замуж.

Может, если объяснить ему нормально, он поймет? Может, вернет меня домой? Может, это вообще какая-то чудовищная ошибка, которую можно исправить?

— Боюсь, у вас нет выбора, — философски пожал он плечами.

— Нет, я не выйду за вас замуж, услышьте меня, — почти вскрикнула я, но голос прозвучал сипло и устало.

Арден чуть приподнял бровь. Да, точно. Его же зовут Арден.

— Нет?

— Я не собираюсь за вас замуж, — повторила я, чувствуя, как голос дрожит уже не от страха, а от ярости. — Мне все равно, что вам там подарили ваши боги. Я не вещь, не знак и не подарок.

Он не перебил. Только смотрел.

— Вы не понимаете собственного положения, — произнес он наконец. — Вам нечего бояться. Вы будете под защитой моего дома. У вас будет имя, положение, достаток, безопасность. Собственный дом, слуги, уважение. Ни одна разумная женщина не сочла бы подобный союз оскорблением.

— Вы повторяетесь, — устало прошептала я и прикрыла глаза. Потом все-таки подняла на него взгляд. — Вы можете вернуть меня домой?

В его лице ничего не изменилось.

— Нет, не могу. Никто не знает, как возвращать странствующих дев туда, откуда они прибыли. Более того, это неразумно. Это дар богов. Вы должны быть счастливы, что вас выбрали.

Вот оно. Не грубость. Хуже.

Искреннее, вбитое в кости убеждение, что он предлагает мне не клетку, а награду. Что женщина должна быть благодарна за красивую жизнь, сильного мужа и отсутствие необходимости выбирать самой.

Я смотрела на него и с каждой секундой все яснее понимала: он действительно не понимает, что именно сейчас говорит.

— А если мне не нужен ваш достаток? — спросила я тихо.

Он нахмурился.

— Это говорит потрясение.

— А если мне не нужно ваше имя? Ваш дом? Ваш престиж? Если мне вообще ничего от вас не нужно? — продолжила я.

— Вам нужен порядок, — ответил он так спокойно, что мне захотелось закричать. — После случившегося любая женщина предпочла бы определенность.

Любая женщина. Вот так просто. Как будто все мы скроены по одному лекалу: дай крышу, золото, красивого мужчину и безопасность — и сердце должно послушно заткнуться.

— У меня есть человек, которого я люблю, — сказала я, и голос все-таки дрогнул. — Я должна вернуться к нему.

В его лице ничего не изменилось. Вообще ничего.

— Ваши прежние привязанности остались по ту сторону того, что привело вас сюда, — отозвался он. — Вам придется принять реальность такой, какова она теперь.

Прежние привязанности. У меня в груди что-то оборвалось. Костя, значит, теперь — «прежняя привязанность»?

— Нет, — сказала я уже жестче. — Не придется.

Арден смотрел спокойно.

— Вам тяжело, я понимаю.

О, ну спасибо. Какое великодушие.

— Нет, вы не понимаете, — выдохнула я и сама услышала, как срывается голос. — Вы вообще ничего не понимаете. У меня есть любимый человек. Я люблю его. Я не хочу ваших денег. Не хочу ваш дом. Не хочу ваш статус. Не хочу быть вашей женой только потому, что вашим богам вдруг стало скучно.

В этот раз он чуть сузил взгляд. Не от боли — от непривычки к тому, что кто-то разговаривает с ним так прямо.

— Сердце, — произнес он с едва заметной сухостью, — плохой советчик там, где речь идет о судьбе.

Я даже не сразу поверила, что он это сказал. А потом во мне будто что-то треснуло.

— Мое сердце уже отдано, — сказала я тихо, но так отчетливо, что каждое слово ударилось о стены. — И навсегда. Вы можете считать меня подарком, знаком, чьей-то милостью, чем угодно. Но я никогда не буду вашей. Никогда.

На миг повисла тишина.

— Вам лучше сосредоточиться на выздоровлении, Алина, — произнес он наконец. — С остальным вы смиритесь позже.

И вот тут мне впервые по-настоящему захотелось его ударить. Я стиснула пальцы на ткани рубашки так сильно, что тонкая вышивка впилась в кожу.

— Тогда лучше услышьте это сразу, — сказала я. — Мой ответ не изменится.

Он не шелохнулся.

— Я не выйду за вас замуж. Не сегодня, не когда мне станет лучше и не после того, как ваши боги, жрецы или кто тут еще решает, что пора. Вы можете считать меня подарком, знаком, чем угодно, но это ничего не меняет.

Он смотрел на меня долго. Не перебивая, не споря, не повышая голоса. Просто смотрел — холодно, с тем высокомерным терпением, которое особенно бесит в людях, уверенных, что время работает на них.

И от этой мысли мне стало так противно, что страх внезапно отступил еще на шаг.

Он мне не поможет.

Значит, надо брать себя в руки и самой пытаться разобраться в ситуации, в которой я оказалась — по чьей-то милости или немилости. И начинать лучше сейчас.

— И еще, — после короткой паузы добавила я, пока он не решил, что разговор закончен. — Раз уж вы считаете своим долгом распоряжаться моей судьбой, принесите мне книги с местными законами.

На долю секунды в его лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Если вы руководствуетесь какими-то законами, обычаями, религиозными правилами — прекрасно. Я хочу знать, на каком основании вы вообще решили, что можете назвать меня своей невестой и объявить о свадьбе, не спросив моего мнения. Принесите мне книги. Все, что касается брака, прав женщин, владений, ваших обычаев. Я хотя бы должна понимать, чем вы руководствуетесь.

Арден молчал. Не возразил. Не усмехнулся. Просто стоял, глядя на меня тем самым непроницаемым взглядом, от которого по спине пробегал холодок.

— Вы меня услышали? — спросила я.

Он чуть склонил голову. А потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась негромко, почти вежливо. И почему-то именно это оказалось хуже всего. Не спор. Не приказ. Не угроза. А уверенность, что отвечать мне необязательно. Что он и так все решил. Я еще несколько секунд смотрела на дверь, не двигаясь.

А потом меня сломало.

Не красиво. Не с одной прозрачной слезой и гордым поворотом к окну. Меня накрыло такой волной, что, кажется, она и камни могла бы сдвинуть, не то что одну меня. Меня скрутило пополам, будто кто-то с размаху ударил под дых, воздух снова перестал помещаться в легких. Я схватилась за край стола, попыталась удержаться, не смогла, почти осела на пол и только тогда поняла, что уже рыдаю — захлебываясь, всхлипывая, судорожно и некрасиво, с тем отчаянным, детским ужасом, который приходит, когда мир ломается по-настоящему и никто не собирается возвращать его обратно.

— Нет… — выдохнула я в пустую комнату. — Нет, нет, нет…

Я не знаю, сколько просидела на полу. Потом все-таки поднялась, добралась до кровати, упала лицом вниз, вцепилась в подушку и завыла. По-настоящему.

С хрипом, с болью, с рвущимся из груди звуком, от которого самой стало страшно. Я звала Костю — сначала шепотом, потом вслух, потом почти крича в подушку, как будто он мог услышать меня сквозь этот чужой камень, сквозь миры, сквозь весь этот кошмар.

— Костя… — выдохнула я. — Костя, пожалуйста…

Ответа, конечно, не было. И это оказалось самым страшным. Не дракон. Не замок. Не чужой мир. А тишина. Та страшная тишина, в которой любимый человек не приходит, не потому что не хочет, а потому что не может.

Костя всегда был рядом. Всегда помогал найти верное решение, даже когда я сама уже была готова лечь на пол и объявить себя трагической героиней. Но сейчас его рядом не было. И это добивало меня окончательно.

Ко мне несколько раз заходили женщины — тихие, в одинаковых светлых платьях, с лицами, на которых смешались страх, жалость и дурацкая почтительность. Они приносили еду, воду, какие-то настои в тонких кувшинах, пытались уговорить меня хотя бы попить, но я только мотала головой. Один раз одна из них — совсем юная, с веснушками на переносице — осторожно шагнула ко мне ближе и сказала что-то мягким, незнакомым языком, и от самого звучания этого чужого мира мне стало так тошно, что я отвернулась к стене.

Я ничего не ела. Вообще.

Мне принесли бульон — от его запаха меня скрутило так, что пришлось сесть, закрыв рот рукой. Поставили поднос с фруктами — сладкий, густой аромат вызвал резкую, почти болезненную дурноту. Даже травяной отвар, от которого тянуло мятой и еще чем-то терпким, едва не заставил меня подскочить к окну.

Я решила, что это от нервов. Да и от чего еще?

Всю первую ночь я почти не спала. Проваливалась в тяжелое забытье на несколько минут, вздрагивала, просыпалась и снова не сразу понимала, где нахожусь. Каждый раз первые секунды были почти счастливыми — пока взгляд не цеплялся за высокий потолок, за тяжелые шторы, за чужой камень стен. И тогда внутри опять все обрывалось.

На второй день стало еще хуже.

Я уже не рыдала непрерывно — слезы, кажется, просто кончились, — но внутри было пусто, как после пожара. Я сидела у окна, завернувшись в одеяло, смотрела на безупречно красивый сад и ненавидела его всей душой. Эти дорожки, эти цветы, этот свет — все казалось издевательством. Мир был слишком прекрасен для того, чтобы я могла всерьез поверить, будто он не собирается сейчас же вернуть меня назад. Вот только он не возвращал.

Я почти не говорила. Не отвечала на осторожные вопросы служанок. Не притрагивалась к еде. Пару раз пыталась заставить себя выпить воды, но стоило сделать несколько глотков, как желудок сжимался, во рту становилось горько, а к горлу подкатывала тяжелая тошнота.

А потом я подумала: Костя наверняка уже ищет меня.

Эта мысль стала приходить снова и снова, иногда спасая, иногда добивая окончательно. Я не знала, откуда во мне эта уверенность, но была абсолютно убеждена: Костя ищет. И задействует все, что только возможно и даже невозможно.

Я представляла его слишком ясно. Как он поймет, что меня нет. Как сначала решит, что случилась какая-то глупость, недоразумение, путаница. Как очень быстро поймет: нет, не недоразумение. Беда. Как у него потемнеет взгляд. Как он начнет искать,

И от этого становилось только больнее. Потому что я не могла дать ему ни знака, ни голоса, ни следа. А мне так хотелось хоть как-то помочь ему в помощи мне. В этом были все мы: мы всегда помогали друг другу, мы были командой и добивались целей вместе. Но сейчас между нами был этот дурацкий мир.

На следующий день вечером меня снова накрыло. Я не знала, какой день по счету идет: мне казалось, что я здесь уже вечность. Волна накрыла уже не так бурно, как в первый раз, а тише, страшнее. Я сидела на полу у кровати, прижав колени к груди, и плакала молча, не вытирая слез. Они просто текли — одна за другой, бесконечно, как будто внутри меня открыли кран и забыли закрыть. Я шептала Костино имя почти беззвучно, как молитву, как последнее, что связывало меня с собой прежней.

Так я и провела целый день, надеясь, что все как-нибудь само встанет на свои места, что все исправится, нужно просто подождать. На третий день я проснулась с ощущением, что умерла и почему-то все еще обязана жить дальше.

Тело было ватным. Голова тяжелой. Глаза болели так, будто в них насыпали песка. Во рту пересохло, горло саднило после слез и бессонницы. Я с трудом поднялась, дошла до умывальника и, наклонившись к воде, вдруг замерла — от одного только запаха мокрого камня и травяного настоя, стоявшего рядом в кувшине, меня резко замутило.

Я вцепилась в край стола. Нет, ну прекрасно. Я пережила попадание в другой мир, дракона, замок, впереди маячит перспектива принудительного брака, а теперь меня еще и тошнит от воды.

Постояв так с минуту и дождавшись, пока мерзкая волна отступит, я все-таки заставила себя отпить немного отвара. На вкус он был горьковатый, терпкий, но теплый. Желудок протестующе сжался, однако на этот раз все осталось внутри. Через полчаса я сумела проглотить несколько ложек бульона. Потом еще немного.

Почти подвиг. И именно тогда в голове впервые шевельнулась мысль, от которой я сначала даже отмахнулась. Нет. Не сейчас. Не здесь. Но мысль не ушла. Задержка.

Она ведь уже была. Небольшая, но была. Дома, в последние дни, я списала все на усталость, сбитый режим, нервы. Потом была слабость — тоже обычная, как мне тогда казалось. Раздражали запахи. Тянуло спать. А я ничего не проверила. Не успела. Не подумала. Жила, как жила, уверенная, что у меня еще будет время и я обязательно схожу к врачу.

Но жизнь решила все за меня. Кстати о жизни.

Я медленно села на край кровати. Сердце застучало иначе. Не как в панике. Тише. Тяжелее. Если я права… Я опустила ладонь на низ живота — неуверенно, почти боясь собственного жеста. Если я права, то я здесь не одна.

Мысль была такой огромной, такой невозможной, что я даже не смогла сразу впустить ее в себя целиком. Страшно. Светло. Почти больно. И вместе с тем — как будто в абсолютной темноте вдруг загорелась крошечная, живая точка.

Нет, уверенности у меня не было. Только подозрение. Только память о задержке, тошноте, слабости. Только это новое, странное знание собственного тела, которое внезапно перестало быть просто моим.

Я прикрыла глаза.

— Если я права… — прошептала я так тихо, что сама едва услышала собственный голос. — Если ты правда есть…

Горло снова сжало, но уже не от истерики, и я вдруг поняла, что впервые за эти три дня думаю не только о том, как мне больно, а о том, что я обязана сделать.

Выжить. Прийти в себя. Найти путь домой.

Потому что если внутри меня действительно ребенок Кости, значит, я не имею права разваливаться дальше. Мы с Костей так мечтали о детях. Недавно отметили целых четыре года вместе и уже всерьез думали о том, что пора. Мы этого хотели. По-настоящему хотели. И если я правда ношу его малыша под сердцем, значит, я точно вернусь домой. Не знаю, почему я вдруг была в этом так уверена, но внутри меня будто щелкнуло: этот ребенок — не просто ребенок. Это связь. Нить. Что-то очень важное между мной и моей настоящей жизнью.

В тот же день я впервые осознанно заставила себя доесть бульон до конца. Потом выпила отвар.

Потом долго сидела у окна, глядя на сад уже не с бессильной ненавистью, а с холодной, медленно собирающейся решимостью. Да, меня все еще трясло. Да, от слабости подрагивали руки. Да, при резких запахах к горлу снова подкатывала тошнота. Да, мир по-прежнему был чужим, страшным и слишком красивым, чтобы не хотелось его ненавидеть. Но теперь у меня появилась цель, за которую можно было держаться не только сердцем, но и зубами.

Костя будет искать меня, а я пойду ему навстречу.

И прежде всего мне нужны были ответы. Когда Арден пришел снова, я уже не лежала лицом в подушку и не задыхалась от слез. Я сидела в кресле у окна — бледная, с сухими губами, с тяжелой слабостью в теле, но уже достаточно собранная для того, чтобы говорить.

Он остановился на пороге, и его взгляд на миг задержался на моем лице чуть внимательнее, чем раньше. Наверное, ждал, что я наконец начну быть благоразумной.

— Вы выглядите лучше, — произнес он.

— Я все еще не собираюсь за вас замуж, — сказала я.

В его лице не дрогнул ни один мускул.

— Упрямство не всегда украшает женщину.

— А самоуверенность не всегда украшает мужчину, — отрезала я.

Кажется, он даже не обиделся. Слишком привык считать свои слова окончательными.

— Вы еще не понимаете, что вам предлагают.

Я подняла на него взгляд.

— Тогда объясните.

Арден чуть медленнее прошел в комнату. Остановился у стола, провел кончиками пальцев по резному краю спинки кресла и заговорил ровно, почти терпеливо — так, как, наверное, объясняют ребенку, почему он должен быть благодарен за подарок, который не просил.

— Быть женой дракона — значит быть под защитой одного из сильнейших домов этих земель. Это имя, положение, почтение. Это богатство. Собственный дом. Слуги. Право распоряжаться хозяйством. Безопасность, которой у вас сейчас нет. Ни одна разумная женщина не отказалась бы от подобной участи.

— То есть вы всерьез думаете, что меня можно купить? — спросила я.

— Я думаю, что вы напуганы и не способны оценить собственную удачу.

Я коротко, хрипло рассмеялась.

— У меня остался любимый человек по

Он смотрел на меня все так же спокойно.

— Повторюсь: сердце — плохой советчик там, где речь идет о вашей дальнейшей жизни.

— Нет, — ответила я тихо. — Это единственное, что во всей этой истории не врет.

Я встала слишком резко, и комната тут же качнулась. Пришлось на секунду ухватиться за подлокотник кресла, чтобы не потерять равновесие. Арден заметил, конечно, но не двинулся с места.

Когда слабость чуть отступила, я выпрямилась.

— У меня к вам просьба, — сказала я.

— Просьба?

— Да. Принесите мне книги с местными законами. В прошлый раз вы проигнорировали мое желание, сейчас же я настаиваю.

Арден смотрел на меня несколько секунд. Не с прежним раздражением, не с усталой снисходительностью — внимательнее.

— Законы, обычаи, все, чем вы тут прикрываетесь, когда решаете чужую судьбу. Я хочу знать, на каком основании найденная у стены замка женщина вдруг автоматически становится невестой хозяина этих земель, — твердо повторила я.

Он молчал. Я тоже.

Хотя внутри уже снова мелко дрожало — от слабости, от тошноты, от страха, что он опять просто развернется и уйдет. Оставит меня здесь, среди камня, ветра и чужой красоты, без ответов и без права хотя бы понять, в какой именно клетке я очнулась.

— Вы слишком слабы для подобных занятий, — произнес он наконец.

— Возможно, — ответила я. — Но мне все равно нужны книги.

Арден чуть склонил голову. Не в знак согласия — скорее как человек, который мысленно примеряет новую деталь к уже собранной картине и вдруг понимает, что она меняет весь рисунок.

— Хорошо, — сказал он.

Я даже не сразу поверила, что ослышалась правильно.

— Что?

— Вы получите книги.

И вот это уже было неожиданно.

Он произнес фразу так спокойно, словно одолжил мне не ключ к пониманию мира, а салфетку к завтраку. Но в его взгляде промелькнуло что-то новое. Не насмешка. Не раздражение. Интерес. Холодный, настороженный, опасный.

— Отдыхайте, Алина, — сказал он. — Выглядите так, будто еще немного — и упадете.

— Какая трогательная забота.

Он не ответил. Развернулся и вышел с той же безупречно спокойной уверенностью, которая бесила меня с первой минуты.

Дверь закрылась. Я сидела еще несколько секунд неподвижно, потом медленно выдохнула и опустилась обратно в кресло. Руки дрожали. Тошнота снова поднималась к горлу. Голова гудела так, будто внутри нее били в колокол.

К вечеру комната погрузилась в мягкий золотистый свет. Солнце ушло ниже, длинные полосы закатного тепла легли на пол, на ковер, на край постели, на тяжелые шторы. За окном сад стал темнее, глубже, будто весь день притворялся безобидным, а теперь вспоминал, что вообще-то он часть мира, где драконы считают женщин подарками богов, а любовь — дурной прихотью, которая проходит, если достаточно окружить женщину шелком, золотом и охраной.

Я сидела у окна, поджав под себя ноги, и пыталась не думать о слабости. После бульона и отвара стало чуть легче, но не настолько, чтобы я могла позволить себе роскошь забыть о собственном теле. Стоило только резко повернуть голову — и под висками начинало неприятно тянуть. От слишком густого запаха цветов за окном подташнивало. Руки время от времени дрожали так, что приходилось сцеплять пальцы на коленях и делать вид, будто я просто задумалась.

Когда в дверь постучали, я подняла голову сразу. Не дожидаясь ответа, она открылась.

Арден вошел в комнату так же спокойно, как прежде, словно дверь, пространство и мое настроение изначально входили в список принадлежащих ему вещей. В руках у него было несколько книг — старых, тяжелых, в темных кожаных переплетах с металлическими уголками. Он держал их легко, будто это были не увесистые тома, а тонкие папки с бумагами.

У меня сразу выпрямилась спина. Значит, все-таки принес.

На один короткий миг я даже почувствовала что-то вроде торжества. Небольшого, но настоящего. Не потому, что уже победила — до победы было как до луны пешком, — а потому, что сумела сдвинуть хоть что-то. Заставить этот мир ответить.

Арден подошел к столу и без лишней церемонии положил книги на столешницу. Глухой тяжелый звук разошелся по комнате. Я невольно вздрогнула.

— Вы просили законы, — произнес он. — Я решил, что вам будет полезно ознакомиться с ними лично.

Я медленно поднялась. Комната тут же качнулась, и мне пришлось опереться ладонью о спинку кресла, прежде чем сделать первый шаг. Слабость в коленях, тошнота и почти героическая попытка выглядеть человеком, который все контролирует.

Арден снова заметил, разумеется. Но вместо колкости только молча ждал, пока я подойду ближе.

Я остановилась у стола и посмотрела на книги.

Кожа переплетов была темной, почти черной, местами потертой. На корешках тянулись тисненые узоры и незнакомые знаки — острые, вытянутые, будто их не писали, а царапали чем-то тонким и очень уверенным. Красиво. Чуждо. Совсем не похоже ни на один известный мне алфавит.

— Здесь собраны законы о союзах, наследовании, правах домов, а также древние установления, на которых до сих пор держится обычай странствующих дев, — сказал Арден. — Этого достаточно, чтобы понять мое положение.

Мое положение. Не наше. Не ситуацию. Конечно. Ведь ему приходится следовать традициям, и он, конечно же, этого не хочет. Так я и поверила.

Я провела кончиками пальцев по верхнему переплету.

— Благодарю, — сказала я ровно.

Он чуть заметно склонил голову. В этом движении не было насмешки — только наблюдение. Сдержанное, внимательное, неприятно цепкое.

— Полагаю, — продолжил он, — если вас и впрямь интересует не просто наш с вами спор, а понимание, то вы найдете эти книги полезными.

Что-то в его голосе изменилось. Не сильно. Не настолько, чтобы это можно было назвать теплом, упаси господи. Но той утренней самодовольной уверенности в моей беспомощности там уже не было. Он не издевался.

Он проверял.

— А вы так спокойно отдаете мне законы, по которым собирались навязать брак, — сказала я, не глядя на него. — Не боитесь, что я найду там что-нибудь неудобное?

— Боюсь? — в его голосе мелькнула почти невидимая сухая усмешка. — Нет. Но мне действительно интересно, что именно вы увидите в этих текстах.

Вот это уже действительно интересно. Фраза прозвучала негромко, без красивой театральности, но от нее у меня по спине пробежал неприятный холодок. Не потому, что он повысил голос или сделал что-то угрожающее. Наоборот. Потому что наконец стало ясно: Арден не считает меня просто истеричной чужачкой.

Как на задачу, в которой появилось второе дно.

— А вы уверены, что я вообще смогу их прочитать? — спросила я.

Этот вопрос вырвался сам. Он посмотрел на меня чуть дольше.

— Это зависит не от меня, — произнес он.

— А от кого?

— От того, почему вы здесь.

Я уставилась на него. Он, кажется, понял, что сказал чуть больше, чем собирался, потому что лицо снова стало непроницаемым.

— В моих землях официальные записи ведутся на драконьем языке, — сказал он уже суше. — Общий язык знают все, кто имеет дело с торговлей, двором и внешними гостями. Но древние законы, родовые соглашения и священные тексты хранятся в первоначальном виде.

— То есть вы не знаете, смогу ли я их понять?

— Я знаю, что обычный человек — нет.

Ну, замечательно. Значит, тут у нас либо неприятный комплимент, либо очень плохая новость.

— А странствующие девы? — спросила я, цепляясь за фразу. — Те, что попадали сюда раньше. Такие же были? Они могли читать?

На этот раз он ответил не сразу.

— Были. Это не редкость. Раз в пару лет стабильно появляются. Но вот читать без специального обучения — редко. Очень редко. Чаще им переводили лишь то, что считали нужным. Иногда тексты оставались для них закрытыми вовсе. Говорить и понимать странствующие девы могут на нашем, общем, языке. И вы сейчас понимаете, что я говорю, и говорите сами. Но вот читать… я не уверен.

Вот, уже похоже на мир, а не на удобную сказку. Не всем открывается. Не всегда. Значит, если мне удастся — это не норма. Хорошо это или плохо, я пока не знала, но лучше было понимать заранее, где могут быть препятствия.

— И вы решили проверить, редкость я или неудобство? — спросила я.

— Полагаю, вы способны совместить оба качества.

Я почти улыбнулась. Почти.

— Лестно.

Арден ничего не ответил. Только отошел на полшага, оставляя мне пространство.

Я осторожно вытянула верхний том из стопки. Книга оказалась тяжелее, чем выглядела. Пальцы слегка дрогнули, и я крепче сжала переплет, чтобы не опозориться перед этим человеком еще и тем, что уроню драконье законодательство себе под ноги.

Раскрыла почти наугад. И замерла.

Странные вытянутые знаки, еще секунду назад похожие на острые черточки и завитки, вдруг словно дрогнули перед глазами. Нет, не поплыли, не вспыхнули, не превратились в сияющий магический фейерверк — все случилось тише, страшнее, почти буднично. Просто чужие буквы вдруг начали складываться в слова. Осмысленные. Понятные. Так, будто кто-то незаметно переставил внутри моей головы нужный ключ.

Я судорожно вдохнула. Текст лежал передо мной уже не мертвыми символами, а фразами, которые я понимала так же ясно, как если бы они были написаны на русском.

«О порядке заключения союзов между домами крови и пламени…»

Ниже — еще строчка. И еще. Я читала. Я. Читала. Драконий. Очень медленно я подняла голову. Арден не шевельнулся. Но в его взгляде впервые за все время мелькнуло нечто вроде резкого, почти хищного внимания.

— Вы понимаете текст, — сказал он.

Не спросил. Констатировал. У меня пересохло во рту.

И только в эту секунду до меня по-настоящему дошло: черт. Он ведь и правда дракон. Не просто красивый высокомерный мужчина с ужасным характером и комплексом хозяина мира, а настоящий дракон. С родовыми законами. С древним языком. С богами, обычаями и черт знает чем еще. И этот самый дракон сейчас смотрит на меня так, будто видит не девушку, найденную в траве, а нечто куда более неудобное.

Мысль мелькнула, обожгла и тут же была отогнана. Потом. Испугаюсь потом. Сейчас важнее другое.

Я снова посмотрела в книгу, прочла еще строчку, потом еще. Все было ясно. Четко. Без усилия. Как будто не я вчитывалась в текст, а он сам спокойно открывался мне.

— Понимаю, — ответила я наконец.

Тишина в комнате стала гуще.

— Вот это уже действительно интересно, — произнес Арден.

Всего одна фраза. Но в ней уже не было прежней колкой снисходительности. Только настороженность и расчет. Как будто он мгновенно перестраивал в голове все, что успел обо мне решить. Я аккуратно перевернула страницу.

— Вы быстро усваиваете новую реальность, — сказал этот мужчина-дракон.

— Слишком уж она навязчивая, чтобы ее не усвоить.

Он пропустил колкость мимо себя. Я закрыла книгу — не резко, а осторожно, чтобы не показать, как вдруг вспотели ладони.

— Тогда, может быть, оставите меня наедине с этим неожиданным открытием?

На этот раз уголок его губ действительно дрогнул. Совсем немного.

— Оставлю. Но рекомендую не переоценивать находку.

— А я бы рекомендовала вам не переоценивать собственный контроль над ситуацией.

Вот теперь пауза вышла почти приятной. Он посмотрел на меня долго, внимательно, как будто примерял эту новую версию меня к той, что лежала здесь несколько дней назад, сломанная и рыдающая. И, кажется, пришел к выводу, что первая ему нравилась куда больше.

— Не сидите всю ночь над книгами, — произнес он наконец. — Вам нужен сон.

И вышел. С той же выверенной собранностью, которая почему-то пугала куда сильнее, чем если бы он попытался отнять книгу или сорвался на крик. Потому что теперь было ясно: Арден не проиграл. Он просто сменил стратегию.

Глава 2

Я дождалась, пока стихнут шаги в коридоре, и только после этого позволила себе сесть. Колени дрожали. В висках стучало. К горлу подступала тошнота — то ли от напряжения, то ли от усталости, то ли от слишком резкого запаха воска от свечей. Но я все равно притянула книгу ближе.

Всю ночь я читала.

Сначала — жадно, почти не дыша, боясь, что способность понимать текст исчезнет так же внезапно, как появилась. Потом — внимательнее, медленнее, заставляя себя не глотать строчки, а вникать в них по-настоящему. Свечи на столе слуги меняли одна за другой, за окном сад погрузился в темноту, потом в чернильную тишину, потом где-то далеко прокричала ночная птица, а я все сидела, поджав ноги на кровати, обложившись тяжелыми томами, и читала.

И чем больше читала, тем яснее понимала: я здесь не первая. Не единственная.

И, судя по сухому, обстоятельному тону старых записей, даже не редкость.

В разных землях, в разные годы, при разных обстоятельствах находили «странствующих девиц» — так местные законы именовали женщин, внезапно появившихся на чужой территории без рода, сопровождения и внятного происхождения. Иногда их обнаруживали у границ драконьих владений. Иногда — в лесах эльфийских княжеств. Иногда — у старых

Я читала чужие истории, стиснув зубы.

Одна плакала и просила отправить ее назад к мужу. Другая перестала есть и пыталась утопиться, когда поняла, что никто не собирается искать для нее путь обратно. Третья пыталась бежать. Четвертая смирилась. Пятая исчезла из записей так внезапно, что мне стало не по себе. Но от каждой страницы у меня внутри поднималось одно и то же глухое возмущение.

Бедные девочки.

Они хотели домой, к своей жизни, к своим людям, а местные драконы, эльфы и прочие самодовольные расы в лучших традициях коллективного высокомерия радостно решали, что раз девицу принесло — значит, это подарок. Боги, видите ли, постарались. Ну конечно. Что может быть естественнее, чем найти потерянного человека и немедленно начать делить его как ценный трофей.

Тупые. Просто тупые.

Я перевернула очередную страницу, уже заранее ненавидя еще не прочитанную строку, и параллельно думала, что здесь наверняка должны быть местные ученые или маги, которые изучали эффект этих самых «странствующих девиц». Зная людскую натуру и наше природное любопытство, я была уверена: все не просто смирились с новым порядком, а пытались понять, что происходит. Миры, может, и разные, но люди везде одинаковые.

«Люди как люди», — усмехнулась я про себя, вспоминая Воланда из моего любимого романа «Мастер и Маргариты».

По-любому кто-то это изучал. Кто-то что-то искал. Да даже я, не будучи ученым, прекрасно понимала, что это вряд ли желание богов. Скорее какой-нибудь разлом между мирами, истончившаяся ткань, трещина, дыра — да как ни назови, суть одна: где-то рвется граница, и бедные девушки случайно проваливаются в чужой мир. Как именно это происходит, я, конечно, сказать не могла, но была уверена: местные ученые, по-здешнему маги, хоть какие-то ответы знают. А значит, мне надо будет найти этих ученых магов и поговорить с ними по душам.

Я перевернула следующую страницу очередного тома — и вдруг застыла.

Закон был изложен сухо, почти безэмоционально, как и все по-настоящему важные вещи. И тем не менее я прочла абзац дважды, потом третий раз, медленнее, потому что сердце вдруг заколотилось так, что строчки начали подпрыгивать перед глазами.

«Странствующая дева, явленная по промыслу благой богини Иараэль, признается даром пути и вверяется милости владельца тех земель, где была найдена. Владелец вправе принять ее под кров и предложить союз, если дева свободна телом и чревом, а дитя, если будет зачато, принадлежит миру, в который дева явлена. Если же дева уже носит дитя, зачатое до перехода меж мирами, она не может быть понуждаема ни к союзу, ни к клятве, ни к разделению ложа. В таком случае владелец земель обязан выделить ей достойный дом, содержание и защиту до рождения младенца. До этого срока дева пребывает под его опекой и не может покинуть пределы владений без дозволения или особого решения храма».

Я закрыла рот ладонью.

Потом перечитала еще раз, уже вслух, едва слышно, будто боялась спугнуть смысл:

— Если дева уже носит дитя, зачатое до перехода меж мирами…

Я сидела, не шевелясь, и чувствовала, как внутри, под ребрами, быстро и страшно начинает биться сердце.

Вот оно. Не свобода. Не спасение. Не чудо. Маленький шанс. Маленький лаз, что пока я буду беременна, смогу найти путь домой или Костя найдет меня быстрее. Узкий, опасный, неудобный, с острыми краями — но лаз.

Если я беременна от Кости, я не могу быть принуждена к браку. Меня обязаны вывести из замка. Мне обязаны дать дом. Но я все равно останусь под опекой Ардена. На его земле. Под его контролем. До родов. Без права просто встать и уйти.

Я медленно опустила взгляд на свой живот. И не улыбнулась. Не смогла.

Слишком многое навалилось сразу: страх, надежда, злость, облегчение, новая угроза, новая зависимость. Не победа. Только первый шанс не дать себя окончательно сожрать. Я осторожно положила ладонь на низ живота.

— Если я права… — прошептала я в темноту комнаты. — Если ты правда есть… это наш первый шаг…

Голос сорвался. Я зажмурилась крепче, пережидая подступившую волну — не слез даже, а чего-то острого, почти физически режущего изнутри.

— К папе, — выдохнула я едва слышно.

Потом глубоко вдохнула, заставила себя открыть глаза и снова уставилась в книгу.

Нет. Рано радоваться.

Сначала надо доказать, что я беременна. Потом — заставить Ардена исполнить закон. И только потом думать, как выбираться дальше. И как искать тех самых ученых магов, если они вообще существуют не только в моей голове.

Я захлопнула книгу и на секунду прижала ее к груди, просто чтобы удержать дрожь в руках.

Утро пришло серым, прохладным и удивительно спокойным — из тех, что выглядят почти невинно, пока не вспомнишь, что собираешься начать день с войны.

Я проснулась не сразу, а рывком, будто внутри меня всю ночь кто-то натягивал невидимую струну и к рассвету она наконец лопнула. На секунду показалось, что все это было сном: замок, дракон, законы, чужой мир, книги, узкая лазейка, за которую я вцепилась обеими руками, как утопающий за скользкий край лодки. Потом я увидела тяжелые шторы, светлый камень стен, стопку раскрытых томов на столе, свои джинсы и толстовку на себе — вчера вечером я все-таки переоделась в родную одежду, — и память вернулась сразу, целиком, без жалости.

Я медленно села на кровати.

Голова отозвалась тупой тяжестью. От долгой ночи над книгами ломило спину. Во рту пересохло. От одной мысли о завтраке к горлу тут же подкатила знакомая неприятная волна. Я несколько секунд просто сидела, дыша через нос, пережидая ее, потом положила ладонь на живот.

У меня не было счастливой, безусловной уверенности, как в историях, которыми я зачитывалась допоздна, где героиня все чувствует сердцем и никогда не ошибается. Только подозрение.

Я успела умыться холодной водой из кувшина, убрать волосы в небрежный хвост и переодеться в свою любимую земную одежду для внутреннего спокойствия: толстовка, джинсы и кроссовки. Я успела подумать, что эта одежда лежала в моем мире на стуле рядом с моей кроватью, а перенеслась вместе со мной. Интересно. Как дверь открылась без стука.

Ну разумеется.

Арден вошел в комнату с таким видом, будто солнце вставало исключительно по его личному распоряжению. На нем снова была темная одежда, безупречно сидящая на плечах, взгляд — привычно холодный, лицо — собранное, раздражающе красивое и уже заранее недовольное самим фактом моего

— Ну что, — поинтересовался он с издевательской вежливостью, — нашли что-нибудь, что вас освободит?

Я посмотрела на него спокойно.

Вот именно спокойно. Не торжествующе, не зло, не с тем глупым блеском, который бывает у людей, слишком рано поверивших в собственную победу. Потому что победы у меня не было. Была только строчка в старом законе и подозрение, которое еще предстояло подтвердить.

— Да, — ответила я. — Нашла.

Его бровь едва заметно приподнялась. Я встала, не торопясь подошла к столу, положила ладонь на раскрытую страницу и, даже не глядя в текст — потому что за ночь успела запомнить нужный абзац почти дословно, — произнесла:

— «Если же дева уже носит дитя, зачатое до перехода меж мирами, она не может быть понуждаема ни к союзу, ни к клятве, ни к разделению ложа. В таком случае владелец земель обязан выделить ей достойный дом, содержание и защиту до рождения младенца. До этого срока дева пребывает под его опекой…»

Я сделала короткую паузу и подняла на него взгляд.

— Продолжать или вы уже вспомнили?

На миг в комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то за окном стучит о карниз ветка. Арден не шелохнулся. Только челюсть у него напряглась так резко, что это было видно даже на расстоянии. Красивое лицо будто стало жестче, острее, а в глазах мелькнуло нечто такое, что в менее уверенный момент заставило бы меня отступить.

Но я уже слишком долго плакала, слишком мало ела и слишком много боялась, чтобы сейчас добровольно сдать хоть полшага.

— Это удобная попытка, — произнес он сквозь зубы. — Но не более.

Ну надо же. Даже не «ошибка». Уже лучше. Уже умнее. Не отмахнулся от закона — поставил под сомнение меня.

— Это не попытка, — сказала я ровно. — Это закон.

— Это ваша трактовка.

— Нет. Это текст.

Он сделал шаг ближе.

— Если вы решили сыграть в опасную игру, Алина, подумайте еще раз. Последствия могут оказаться неприятнее, чем вам кажется.

— Последствия уже неприятнее, чем мне казалось, — ответила я. — Я очнулась в чужом мире, в вашем замке, с навязанной помолвкой и набором обычаев, от которых хочется вызвать юриста, священника и пожарную службу одновременно. Так что, боюсь, поздно пугать меня последствиями.

На мгновение мне даже показалось, что в его лице мелькнуло что-то вроде раздраженного удивления. Наверняка ведь половину слов, мною сказанных, он даже не понял. К тому же этот дракон явно не привык, что в него кидаются не слезами, а логикой и сарказмом.

— Вы забываетесь, — сказал он.

— Нет. Это вы забылись, когда решили, что можете объявить меня своей без моего согласия.

Он смотрел на меня молча. И в этот раз молчание было уже не тем ленивым высокомерием, что в первый день. Оно стало жестче. Точнее. Арден больше не воспринимал меня как истеричную, сломанную девушку, чье настроение достаточно просто переждать. Теперь он присматривался к новой расстановке сил.

— Даже если допустить, что вы верно прочли закон, — произнес он наконец, — речь идет не о словах, а о факте. Который еще предстоит доказать.

— Вот и прекрасно, — ответила я. — Вызывайте лекаря.

Он чуть сузил взгляд.

— Вы так уверены?

И тут мне пришлось выдержать собственное сердце.

Потому что нет. Не уверена.

Я только подозревала. Задержка, тошнота, слабость, запахи. Только это. И все же отступать было поздно. Даже если бы я захотела — уже поздно. Я сама вывела разговор туда, где либо появлялся шанс, либо рушилось все.

— Достаточно, чтобы потребовать проверки, — сказала я.

Арден смотрел на меня еще несколько секунд, потом резко развернулся и вышел. На этот раз без хлопка дверью. Без лишней резкости. Но именно это и пугало сильнее всего. Он не сорвался. Он перестраивался.

Я медленно выдохнула и только теперь поняла, как сильно дрожат руки. Пришлось сесть на край кровати, потому что колени вдруг стали ватными.

Да, Алина. Очень бодро. Просто прекрасно. Выдвинуть дракону юридическую претензию на основе собственной предположительной беременности — именно так я, безусловно, и планировала провести это утро.

Тошнота снова накатила мерзкой теплой волной. Я зажала рот ладонью и несколько секунд сидела неподвижно, дыша сквозь зубы.

Только не сейчас. Только не перед ним.

Лекарь пришел примерно через полчаса.

Не один, конечно. Арден появился вместе с ним — мрачный, сдержанный до неестественности, словно за эти тридцать минут успел снова натянуть на себя привычную ледяную маску. Но теперь я уже видела трещины. Видела, как напряжены его плечи. Как слишком неподвижно он стоит. Как внимательно следит за каждым моим движением, будто ждет ошибки, осечки, провала — чего угодно, лишь бы весь этот неудобный закон снова превратился для него в досадную бумажную пыль.

Лекарь оказался сухим пожилым мужчиной с умными светлыми глазами и руками человека, который за жизнь перевидал столько человеческих тел и бед, что уже не тратит силы на лишние эмоции. От него пахло травами, чистой тканью и чем-то горьким, аптечным. Он поклонился мне куда уважительнее, чем его хозяин, и попросил разрешения осмотреть.

Я кивнула.

Осмотр тянулся мучительно долго.

Мне казалось, что даже время, если оно вообще существовало в этом доме, замедлилось назло. Лекарь задавал короткие вопросы, считал сроки, уточнял про самочувствие, про слабость, про тошноту, про запахи, про последние дни до… до того, как меня выдернули из жизни. Я отвечала честно, хотя под взглядом Ардена хотелось либо врать назло, либо молчать из принципа.

Но дело было не во мне.

Дело было в том, что если я ошиблась, то сейчас у меня из рук вынут не просто удобный аргумент, а единственный найденный лаз к свободе.

Лекарь попросил положить ладонь на серебряную пластину, покрытую тонкой сетью выгравированных линий. Потом накрыл мою руку своей, прикрыл глаза и что-то тихо произнес — не на общем языке, который я понимала и на котором говорила здесь, а на другом, более мягком, текучем, похожем на шелест сухих листьев. Линии на пластине едва заметно вспыхнули теплым золотистым светом.

Вот и все.

Я вцепилась пальцами в покрывало.

Лекарь открыл глаза. Посмотрел сначала на меня, потом — почему-то на Ардена, и только после этого спокойно сказал:

— Леди Алина в тягости. Срок мал, но сомнений нет. Дитя зачато до перехода.

У меня перехватило дыхание.

Мир не рухнул.

Наоборот — будто впервые за все это время чуть-чуть собрался обратно. Я даже не

У нас с Костей будет малыш.

Я не ошиблась.

Господи. Я не ошиблась.

И да, каюсь, в следующий миг я перевела взгляд на Ардена — и это облегчение стало еще слаще.

Потому что лицо у дракона было… бесценное.

Не уродливое, конечно. Даже злым он умудрялся оставаться неприлично красивым, за что я готова была отдельно пожаловаться местной богине на несправедливость мироустройства. Но в его взгляде сейчас стояло такое мрачное, сдержанное бешенство, такая ледяная ярость человека, у которого из рук только что, по закону и при свидетеле, вынули уже присвоенное, что я испытала очень черное, очень нехристианское удовлетворение.

Ну что, хозяин земель? Не все коту масленица. Иногда и древними законами по лбу прилетает.

Я медленно выпрямилась.

— Благодарю, — сказала лекарю и, не давая Ардену времени вставить хоть слово, повернулась к нему. — В таком случае я требую исполнения закона.

Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже красиво лежала на ковре и не портила интерьер.

— Вы останетесь под моей опекой, — холодно произнес он. — Не путайте отсрочку с освобождением.

О. Ну вот. Уже лучше. Уже честнее.

— Я и не путаю, — сказала я. — Закон я прочитала внимательно. Вы обязаны выделить мне отдельный дом, содержание и защиту до рождения ребенка. Я не могу быть принуждена к союзу. Значит, в замке я не остаюсь.

Лекарь, умный человек, в этот момент отошел на полшага в сторону с видом человека, который совершенно случайно оказался посреди конфликта и теперь предпочел бы быть где угодно, лишь бы не здесь.

Арден медленно посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо снова застыло, но теперь я слишком хорошо знала, что скрывается под этой неподвижностью.

— Вы не в том состоянии, чтобы что-то требовать.

— Зато вы в том состоянии, чтобы исполнять закон, — парировала я. — И еще в том состоянии, чтобы не ставить под удар собственную репутацию, если в ваших землях выяснится, что дракон не умеет подчиняться собственным священным установлениям.

Вот тут он действительно разозлился. Не красиво. Не бурно. А глубоко и очень нехорошо.

— Осторожнее, Алина.

— А вы осторожнее с моим будущим, — ответила я, прежде чем успела себя остановить. — Потому что теперь речь не только обо мне. Если с этим ребенком что-то случится из-за вашей злости, вашего упрямства или вашего желания доказать, что все должно быть по-вашему, я превращу вашу жизнь в войну. В вечное сражение.

Его глаза вспыхнули холодом.

— Следите за словами.

— Нет, — сказала я тихо. — Это вы следите. Потому что это дитя зачато до вашего мира. До вас. И закон сейчас на моей стороне.

На несколько секунд повисла тишина. Потом Арден резко перевел взгляд на лекаря.

— Сколько ей можно находиться в дороге?

Лекарь, благослови его небеса, даже не дрогнул.

— Если путь недолгий и экипаж будет мягким — допустимо. Но покой, свежий воздух и отсутствие лишнего стресса для леди сейчас предпочтительнее замковой суеты.

Я бы расцеловала его, если бы не было так тошно и если бы в комнате не стоял дракон с лицом человека, который мысленно уже сжег половину округа.

Арден молчал еще несколько ударов сердца. Потом сказал:

— Дом будет подготовлен.

Без «к вечеру». Без «сегодня же». Просто короткая, жесткая констатация. Не уступка — перестройка позиции.

Вот оно.

Не Арден проиграл.

Арден сменил стратегию.

— В пределах моих земель, — добавил он. — Под охраной. Под моей опекой. И до рождения ребенка вы не покинете их без моего разрешения или решения храма. Надеюсь, эту часть закона вы тоже успели понять.

— Успела, — ответила я.

И именно в этот момент мне особенно ясно стало: да, я выиграла первый раунд. Но это не свобода. Это отсрочка. Узкий коридор. Временная передышка.

Арден развернулся к двери.

— Собирайтесь, — бросил он. — Выезд после полудня.

Когда за ним закрылась дверь, я только тогда позволила себе снова встать.

Колени подломились почти предательски легко. Меня повело в сторону, пришлось ухватиться за край кровати. Сердце колотилось как сумасшедшее. Во рту пересохло. В голове гудело.

Да уж, Алина, отличное утро. Еще вчера ты рыдала в подушку и не могла проглотить бульон, а сегодня торговалась с драконом за условия собственной юридической неприкосновенности.

Какая стремительная личностная эволюция.

Лекарь не ушел сразу. Он дождался, пока я переведу дыхание, и только потом подошел ближе.

— Вам лучше сесть удобнее, леди, — сказал он спокойно. — И выпить воды. Сейчас вас отпустит.

Вот за эту фразу — простую, без сюсюканья, без лишней жалости — я уже готова была смотреть на него с человеческой благодарностью.

Я потянулась к стакану и только тогда поняла, что пальцы дрожат так сильно, что вода чуть расплескалась. Лекарь молча подал мне салфетку.

— Благодарю, — пробормотала я.

Он кивнул и уже у двери, будто между прочим, добавил:

— Милорд зол, но не глуп. Сегодня он уступит букве закона. Завтра будет искать, как подчинить себе его дух. Не обманывайтесь этой уступкой.

Я подняла на него глаза.

— Я и не обманываюсь.

— Это хорошо, — сказал он. — Значит, у вас есть шанс.

И вышел.

Я осталась одна среди светлого камня, тяжелых штор, раскрытых книг и собственного дрожащего облегчения. Потом медленно положила ладонь на живот и, глядя в пространство перед собой, почти беззвучно выдохнула:

— Ну что… первый шаг к папе мы все-таки сделали.

Служанки появились почти сразу после ухода Ардена, будто только и ждали за дверью сигнала, что меня наконец можно не наряжать в невесту дракона, а упаковывать как законную проблему, которую требуется переселить в отдельное помещение.

Их было трое: две совсем юные, светловолосые, с одинаково встревоженными глазами, и одна постарше — сухощавая, собранная, с лицом женщины, которая давно научилась не задавать лишних вопросов, даже когда вокруг них строится целая жизнь.

Они вошли тихо, но действовали быстро. Открывали сундуки, складывали платья, собирали книги, заворачивали какие-то баночки, расчески, ленты, складывали одеяла, советовались полушепотом, время от времени бросая на меня короткие взгляды, в которых смешивались любопытство, жалость и почти суеверное почтение.

Я сидела в кресле у окна, положив ладонь на живот, и следила за этой суетой с немного отстраненным ощущением, будто наблюдала не за собственным переездом, а за постановкой, в которой мне пока не объяснили, чем закончится второй акт.

Отдельный дом. Дом вместо замка. Дом вместо брака.

Еще вчера это показалось бы мне почти спасением без всяких

И все же это была победа.

Маленькая. Хрупкая. Моя.

Когда одна из девушек потянулась к лежавшей на кресле моей толстовке с таким почтением, будто брала в руки священную реликвию, я невольно хмыкнула. Толстовку пришлось снять, оставшись в моей земной футболке, так как здесь было слишком жарко.

— Не бойтесь, — сказала я. — Это не артефакт, просто кофта.

Девушка вздрогнула, покраснела и прижала вещь к груди так виновато, будто я застала ее за кражей королевской короны.

— Простите, леди.

— Да ничего, — выдохнула я уже мягче.

Слово «леди» все еще звучало так, словно его произносили не ко мне, а к кому-то, кто должен был стоять на моем месте: более местному, более понятному, гораздо менее склонному ругаться мысленно на древние законы и драконью аристократию.

Дверь снова открылась, и на этот раз я даже не вздрогнула.

На пороге стоял лекарь.

Он вошел неторопливо, с той особенной осторожностью людей, которые привыкли не вторгаться в чужую боль шумом. При дневном свете я разглядела его лучше: седина у висков, спокойные светлые глаза, морщины у рта — не суровые, а усталые, теплые, словно он слишком часто утешал других. От него по-прежнему пахло травами и чистым полотном, и почему-то от этого запаха мне стало легче дышать.

— Я пришел удостовериться, что сборы не слишком вас утомляют, — сказал он.

Голос у него был негромкий, ровный, без приторной ласковости, на которую я обычно сразу внутренне ощетинивалась. И именно в этой спокойной сдержанности было что-то до боли знакомое.

Я посмотрела на него внимательнее — на складку между бровей, на то, как он держит руки, на эту привычку немного наклонять голову, когда смотрит на собеседника, словно действительно хочет услышать ответ, а не просто дождаться, пока тот договорит.

И вдруг поняла, что именно меня в нем так цепляло.

Не сходство один в один, конечно. Мой папа был другим. Темноволосым, громче смеялся, любил крепкий чай и терпеть не мог, когда вещи лежат не на своих местах. Но в этом лекаре было нечто очень родное — не лицо даже, а выражение лица. Та же спокойная собранность. Та же надежность, не требующая доказательств. Та же почти незаметная, но ощутимая готовность встать рядом, если вдруг станет совсем плохо.

Меня необъяснимо потянуло к нему — не как к мужчине, господи упаси, а как тянет к человеку, возле которого вдруг становится чуть меньше страшно.

Я поднялась с кресла и, сама не совсем понимая зачем, подошла ближе.

— Вы так напоминаете мне моего папу, — вырвалось у меня раньше, чем я успела решить, стоит ли вообще это говорить.

Он удивленно моргнул. А я, окончательно перестав соображать, что выглядит прилично, а что нет, легко взяла его за руку. Теплая. Сухая. Спокойная рука человека, который привык лечить, а не хватать.

Лекарь посмотрел на наши сцепленные пальцы, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то очень мягкое. Не жалость — слава богу, этого я бы не вынесла. Скорее понимание. Как будто он увидел не странствующую деву, не драконью юридическую проблему, а просто испуганную девушку, которой очень хотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-то похожий на дом.

— Это большая честь для меня, леди Алина, — сказал он тихо.

Леди Алина. Господи. Ну хотя бы не «дар пути».

Я отпустила его руку, чуть смутившись собственной внезапной откровенности, но он, кажется, ничего неловкого в этом не увидел.

— Я хотел бы сопровождать вас в новый дом, — продолжил он. — И, если вы позволите, наблюдать вашу беременность дальше. В вашем положении вам нужен постоянный присмотр человека, который понимает не только законы, но и тело.

Я даже не успела ответить — дверь снова распахнулась, и на этот раз в комнату вошел Арден.

Судя по выражению лица, день у него не задался с самого рассвета и с тех пор только последовательно ухудшался. Взгляд скользнул по служанкам, по собранным сундукам, по лекарю — и, разумеется, по мне. На одно короткое мгновение он задержался на наших лицах так, будто пытался понять, с чего это в комнате стало слишком много людей, которые принимают решения без его полного одобрения.

Лекарь обернулся к нему спокойно.

— Я намерен сопровождать леди Алину в выделенный дом и вести ее состояние самостоятельно.

Арден замер. Я почти увидела, как в его голове быстро выстраиваются новые ряды контроля, обязанностей и возможных раздражающих обстоятельств. Несколько секунд он молчал, потом произнес:

— Разумно.

Надо же. Я ожидала хотя бы короткого спора. Но нет. Он согласился слишком быстро, и это насторожило меня сильнее, чем открытое раздражение.

— При одном условии, — добавил он.

Ну конечно.

— О любых изменениях в состоянии Алины вы будете докладывать мне лично. О каждом недомогании. О каждом шаге, который может повлиять на беременность. О любых отклонениях.

Я сжала зубы.

О каждом шаге.

То есть отдельный дом, по мнению дракона, все равно не отменял права держать меня на невидимой привязи.

Лекарь коротко кивнул.

— Разумеется, милорд.

Вот тут мне захотелось сказать что-нибудь крайне невежливое. Например, что раз уж Арден так переживает за каждый мой шаг, то мог бы сразу приставить ко мне личную тень, секретаря и двух голубей для срочных отчетов. Но я промолчала.

Пока.

Арден перевел взгляд на сундуки.

— Я проверю, все ли готово к отъезду, — бросил он и вышел так же быстро, как вошел.

Дверь за ним закрылась.

На несколько секунд в комнате повисла тишина — мягкая, рабочая, полная шороха ткани и звона металлических застежек. Потом лекарь вдруг сделал еще полшага ко мне и совсем тихо, так, чтобы слышала только я, произнес:

— Не бойтесь.

Я подняла на него глаза.

В его лице по-прежнему не было ничего театрального. Ни заговорщического подмигивания, ни дешевой веселости. Только спокойствие и какая-то удивительно твердая, взрослая доброта.

— Я буду докладывать ему только то, что он хочет услышать, — шепнул он.

Я уставилась на него, а потом не сдержала короткий, совершенно живой смешок. Наверное, первый за все это время, в котором не было ни злости, ни нервов, ни черного удовлетворения.

— Вы опасный человек, — так же тихо ответила я.

В уголках его глаз мелькнула едва

— Я старый человек, леди Алина. Это гораздо полезнее.

И вот в этот момент меня окончательно отпустило. Не полностью, нет. Но достаточно, чтобы понять: я не совсем одна. В этом странном мире, где драконы ссылаются на богов, а законы пишут так, будто женщины — почтовые посылки, у меня все-таки появился человек, рядом с которым можно дышать.

Я кивнула.

— Тогда я согласна, — сказала уже обычным голосом. — Поезжайте со мной.

Он склонил голову, принимая это так серьезно, будто я доверила ему не просто наблюдать беременность, а что-то куда большее.

— Благодарю.

Сборы закончились к полудню. Моих вещей оказалось не так много: земная одежда, несколько местных платьев, которые служанки, похоже, считали необходимым приложением к беременности, книги, кувшин с настоями от лекаря, мелочи, о существовании которых я бы сама и не вспомнила. Когда меня наконец вывели из комнаты, я обернулась лишь один раз.

Большая кровать, распахнутое окно, тяжелые шторы, стол с драконьими книгами.

Странно, но я уже успела возненавидеть это место.

Во внутреннем дворе ждал экипаж — закрытый, темный, с гербом, смысл которого я не понимала, но уже инстинктивно связывала с Арденом. Рядом суетились слуги, крепили сундуки, проверяли ремни, кто-то поправлял подножку, кто-то подавал плед.

Лекарь поднялся первым. Мне помогли следом, и только когда я уже устроилась на сиденье, заметила, что снаружи, у самой дверцы, по-прежнему стоит Арден.

Я моргнула.

Он что… сам едет?

Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что я даже выглянула чуть сильнее.

Да. Едет.

Арден обменялся парой коротких фраз с кучером, потом сел напротив нас, заняв второе сиденье с тем видом, будто делает всем великую милость самим фактом личного присутствия. В тесноватом пространстве экипажа его оказалось слишком много: темная одежда, запах холодного воздуха и чего-то древесного, тяжелый взгляд, привычка сидеть прямо, будто даже в дороге он не собирается позволять миру малейшего неудобства.

— Неужели вы решили лично убедиться, что я не сбегу по пути? — спросила я.

— Я решил лично убедиться, что вам предоставят дом в надлежащем состоянии, — отрезал он.

— Конечно, — кивнула я. — А я уж подумала, вы соскучились.

Лекарь тихо кашлянул, безошибочно изображая приступ внезапной профессиональной занятости. Арден посмотрел на меня так, что будь я чуть менее упрямая, возможно, прониклась бы.

Но я уже отдала свое сердце навеки.

Экипаж тронулся.

Замок медленно поплыл назад. Каменные стены, башни, внутренние галереи, высокий арочный проезд — все это удалялось, и я вдруг поймала себя на том, что не чувствую ни благодарности, ни ностальгии, ни трепета.

Только облегчение.

Будто меня наконец вынимают из слишком тесной, слишком холодной клетки, пусть и переносят пока всего лишь в другую, чуть просторнее.

Дорога заняла не так много времени. Мы ехали через часть поместья, мимо садов, хозяйственных дворов, небольшого леска, по дороге, посыпанной светлым мелким камнем. Солнце медленно клонилось к вечеру, воздух становился мягче, золотее. За стеклом мелькали поля, низкие каменные ограды, деревья с темной корой и серебристыми листьями.

Красиво. Очень.

И все равно чуждо до боли.

К середине пути меня все-таки замутило. Сначала едва заметно, легкой волной. Потом сильнее. Я отвернулась к окну, зажала рот ладонью и несколько секунд сидела неподвижно, надеясь, что отпустит само.

Лекарь заметил сразу.

— Леди, — тихо сказал он. — Дышите медленнее.

Я кивнула, не доверяя голосу. От тряски экипажа, запаха кожи, дерева и чего-то терпкого, исходившего от дорожного пледа, к горлу подкатывало все сильнее. Наверное, на лице у меня отразилось что-то особенно выразительное, потому что Арден, до этого смотревший в окно, перевел взгляд на меня.

— Вам плохо? — спросил он.

Надо же. Какая неожиданная наблюдательность.

— Нет, — выдавила я. — Просто сижу и сияю от счастья.

Лекарь вздохнул так, будто уже привык, что беременные женщины и драконы — не лучший состав для мирной поездки.

— Это дорога, милорд, — сказал он сухо. — И ранний срок. Такое бывает.

Арден ничего не ответил. Но смотрел он на меня еще несколько секунд дольше, чем хотелось бы.

Наконец экипаж свернул к небольшому дому на пригорке.

Не замку. Не башне.

Просто дому.

Светлые стены, темная крыша, два этажа, широкое крыльцо, большие окна, сад сбоку, аккуратная дорожка к входу. Рядом — еще одно небольшое строение, возможно, кухня или хозяйственный флигель. Все выглядело так, будто здесь можно жить, а не демонстрировать статус рода до седьмого колена.

Я вышла и застыла на мгновение, рассматривая его.

Мой.

Ну, относительно. Насколько вообще в этом мире что-то могло быть моим.

Лекарь выбрался следом и встал рядом, будто молчаливо подтверждая: да, здесь будет лучше.

Арден поднялся последним.

— Дом подготовлен, — сказал он.

Спасибо, о великий хозяин земель, без вас бы и не догадались.

Но вслух я только кивнула.

— Прекрасно.

Он посмотрел на меня, потом на дом, потом — почему-то на мою ладонь, которая сама собой легла на живот.

И в этот момент в его лице мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть. Не тепло — нет, до таких чудес этот мир явно еще не дорос. Но какая-то сложная, быстрая тень. Почти досада. Почти усталость. Почти… сожаление?

Нет. Слишком смело.

Скорее раздражение от того, что все пошло не так, как он рассчитывал, и теперь ему приходится смотреть, как законно и официально у него из рук ускользает то, что он уже считал своим.

Прекрасное чувство.

Я поднялась по ступеням и обернулась у самой двери.

— Благодарю за сопровождение, милорд, — сказала я с самой безупречной вежливостью, на какую была способна.

Он понял.

По взгляду было видно.

— Не утомляйтесь, Алина, — отозвался он так же ровно. — Ваше состояние требует осторожности.

— Разумеется, — улыбнулась я. — И, к счастью, теперь за ним есть кому следить.

Лекарь рядом со мной невинно опустил глаза.

Арден чуть заметно сузил взгляд. Потом кивнул и развернулся к экипажу.

Когда он отошел достаточно далеко, лекарь наклонился ко мне и почти неслышно произнес:

— Боюсь, вы ему нравитесь еще меньше, чем утром.

Я посмотрела на прямую темную спину дракона, садящегося в экипаж, и хмыкнула.

— Значит, день прошел не зря.

Лекарь тихо усмехнулся. А я вошла в дом, где мне предстояло жить, пока не найду дорогу обратно к Косте.

Глава 3

Арден

Рассвет в тот день был тихим.

Из тех рассветов, которые не обещают ничего, кроме обычного порядка вещей: смены караула, отчетов управляющего, писем из восточных владений, двух споров о земле, одного — о поставках вина, и, если особенно не повезет, визита храмового сборщика с лицом человека,

Арден Валльтерис уже спустился во внутренний двор, когда один из стражей, обычно не позволявший себе даже неправильного выражения лица, нарушил стройность утра одним коротким:

— Милорд. У южной террасы нашли женщину.

Арден остановился.

— Мертвую?

— Нет, милорд.

— Тогда почему вы докладываете мне так, будто сгорела башня?

Страж заметно побледнел, но глаз не отвел.

— Она появилась у стены перед рассветом. Без сопровождения. Без вещей. Без знаков рода. И… — он замялся ровно на удар сердца, — … она нездешняя.

Вот это уже было неприятнее. Арден молча развернулся и пошел к южной террасе.

Женщина лежала в высокой траве у самой стены, будто ее не просто уронили, а аккуратно положили туда чужой рукой. Темные волосы, бледное лицо, одежда странного, грубого кроя, не похожая ни на один известный ему дорожный костюм. Не местная. Это действительно читалось сразу — не столько в чертах, сколько в самом ощущении от нее. Словно в привычную ткань мира кто-то вшил чужую нить.

Он остановился в нескольких шагах и несколько секунд просто смотрел.

Живая. Дышит. Молодая. Без оружия. Без сопровождения. Без рода. Без знака. У его стены. Перед рассветом. Хуже сочетания для спокойного утра сложно было придумать. И все же — даже в это первое мгновение — Арден понял еще кое-что, помимо очевидного неудобства.

Она была красива.

Не так, как местные женщины, чью красоту он знал слишком хорошо: выверенную, привычную, воспитанную в одной и той же эстетике, где каждая черта словно подтверждала принадлежность к роду, статусу, среде. В этой женщине не было привычной гладкости. Ее лицо не казалось вылепленным под один и тот же образец желанности. Красота была другой — живой, не отполированной до безупречности, а потому цепляющей сильнее. Даже сейчас, в траве, без сознания, бледная, с растрепанными волосами и чужой одеждой, она не выглядела жалко. Выглядела… опасно выбивающейся из привычного.

Это его не обрадовало.

— Лекаря, — бросил он. — И никому ни слова за пределами замка.

Потому что слова в таких случаях распространяются быстрее заразы. А где слова — там жрецы. Где жрецы — там храмы. Где храмы — там толкования, притязания, древние обязанности и люди, внезапно вспоминающие, что богам всегда виднее, кому и что должно принадлежать.

А потом он еще раз посмотрел на женщину — и понял, что храм в этой истории появится в любом случае. Потому что поверье было слишком старым, слишком живучим и слишком неудобным, чтобы его просто проигнорировать. Странствующая дева у владений дракона на рассвете.

Дар богов. Знак. Невеста.

Арден не любил древние суеверия. Он любил порядок, а не красивые легенды, которыми жрецы и старухи объясняли то, чего не понимали. Но одно дело — личное мнение, и совсем другое — закон, обычай и то, как на них смотрят люди, живущие на твоей земле.

Если он оттолкнет такую находку сразу, слухи пойдут быстро. Если примет — пойдут тоже. Но второе хотя бы можно контролировать.

И, если уж быть честным с собой до конца, в этой истории было еще одно обстоятельство, которое раздражало его собственной правдивостью: подарок богов, явленный именно к его дому, именно к его стенам, именно на его земле, — это не только обязанность. Это знак благоволения, который нельзя недооценивать в мире, где сила рода и воля богов до сих пор переплетены слишком тесно.

Для многих это выглядело бы как честь. Для его дома — как подтверждение положения. Для него самого — как знак, который не стоит выпускать из рук. Когда женщина пришла в себя, он уже знал, что зовут ее Алина.

Имя звучало странно, коротко и мягко. Не местное. Не из южных княжеств. Не из западных колоний. Вообще не отсюда. Лекарь подтвердил: истощение, сильнейшее потрясение, никаких видимых повреждений, но состояние на грани.

Арден вошел к ней утром, уже подготовив для себя самый простой путь: объяснить положение дел быстро, без лишней мягкости и без ненужных иллюзий. Чем дольше женщина пребывает в неведении, тем больше вокруг нее успевают наплести чепухи.

Он ожидал увидеть обычную реакцию: страх, растерянность, слезы, возможно — мольбу. Или, если повезет, облегчение. Многие на ее месте испытали бы именно его. Замок. Защита. Хозяин земли. Будущий брак не с мелким дворянином, а с драконом. Для большинства женщин его мира это действительно выглядело бы удачей.

Но Алина посмотрела на него так, будто он был не выходом из беды, а ее частью. Это раздражало уже тогда.

Не красота — хотя она была красивой, очень. И теперь, в сознании, цепляла еще сильнее. Темно-русые волосы, бледное после потрясения лицо, огромные глаза, слишком выразительные для женщины, которой стоило бы сейчас просто слушать и соглашаться. И еще эта ее чужая, непривычная манера держаться — словно она не понимала, что должна быть впечатлена. Не в смысле невежества. Хуже. В смысле полного отсутствия нужной реакции.

Она не смотрела на него так, как смотрели местные женщины. Не было в ее взгляде ни настороженного интереса, ни привычной оценки статуса, ни невольного желания понравиться, ни даже правильного страха перед тем, кто стоит выше ее во всем.

Вместо этого — неприязнь. Живая. Резкая. Неприкрытая. Это тоже было ново.

Он объяснил ей смысл происходящего так, как считал необходимым: прямо, без лишней мягкости, без обещаний невозможного. Но когда дошло до сути — до того, что боги привели ее к его дому и союз теперь определен, — она не испугалась так, как должна была.

Она оскорбилась. Вот это уже действительно задело.

Потому что в глазах мира, который его окружал, подобный исход не был оскорблением. Это был подъем. Удача. Честь. Становление хозяйкой драконьего дома — не жалкая участь, а положение, к которому многие стремились бы добровольно.

Он сказал ей это. Почти в тех же словах, в каких сказал бы любой здравомыслящий человек своего круга: защита, имя, достаток, положение, дом, безопасность. И да — если уж называть вещи своими именами, в этом было и его мужское тщеславие. Женщина такой красоты, такого странного происхождения, такого редкого, почти вызывающего отличия от местных — рядом с ним действительно подчеркивала бы его статус. Не просто как жена. Как знак.

Не каждой земле приносят подобный дар. Не каждому дому. Не каждому мужчине. И все же Алина посмотрела на него так, будто он предлагал ей не дом, а золотую клетку. И тогда Арден впервые по-настоящему понял, насколько она чужая. Не одеждой. Не речью. Логикой. Потом

Не о доме. Не о том, что хочет свободы. Не о том, что боится. Не о том, что растеряна. О мужчине.

Сначала Арден воспринял это как обычную реакцию на шок — человек цепляется за знакомое, пока не поймет, что прежняя жизнь закончилась. Но она повторила это снова. И снова. Так упрямо, так лично, так… безоглядно, что это неприятно задело его сильнее, чем следовало бы.

Не потому, что он ревновал. Глупость. Просто в его мире так не решали.

Женщины могли привязываться. Могли страдать. Могли плакать. Могли не хотеть брака по разным причинам. Но любовь как окончательный довод против порядка, закона, выгоды, положения, божественного знака — это казалось не просто нелепым. Почти детским. Почти безрассудным.

Алина же говорила о своем мужчине так, будто он был единственным настоящим аргументом во всей комнате. Это раздражало. И — хуже — заставляло присматриваться. Потому что за этой упрямой преданностью было что-то такое, чего Арден не любил в людях: подлинность, не желающая подчиняться устройству мира.

Он ушел, потому что дальше разговор был бесполезен. Она была слишком потрясена, чтобы понимать, что ей говорят, и слишком упряма, чтобы хотя бы притвориться благоразумной.

Он ожидал, что через несколько часов, максимум к вечеру, все станет проще. Женщины плачут. Устают. Принимают неизбежное. Особенно когда понимают, что неизбежное, в сущности, не так уж страшно. Но вечером служанки доложили, что Алина не ест. Ночью — что плачет. Утром — что снова не ест. К обеду — что не встает с постели. К вечеру второго дня — что зовет по имени какого-то мужчины и рыдает в подушку.

Арден выслушивал это с растущим раздражением.

Не потому, что женские слезы производили на него впечатление. Не производили. А потому, что бесконтрольное страдание всегда расшатывает порядок. Служанки начинают шептаться. Стража — коситься. Дом — дышать не в такт. В таких вещах всегда больше заразы, чем кажется.

И все же на второй день он пришел посмотреть на нее сам.

Она сидела у окна, завернувшись в одеяло, и была так бледна, что кожа казалась почти прозрачной. Глаза опухли от слез. Губы пересохли. Волосы были собраны кое-как. И стоило ему войти, как в ней снова вспыхнуло это невозможное упрямство.

Не сила даже — ожог. Она смотрела на него с ненавистью. Не женской истерической неприязнью. Не обидой. А именно с ненавистью человека, который искренне считает тебя частью своей беды. Это тоже было ново.

Арден привык, что его боятся, слушаются, оценивают, женщины всегда желают, иногда ненавидят за власть, но не так — не за сам факт его существования в той точке мира, куда женщину принесло чужой волей.

Он начал говорить с ней снова. Уже жестче, прямее. И все равно услышал то же самое: люблю другого. Хочу домой. Никогда не буду вашей.

Он мог бы сломать этот разговор волей. Мог бы приказать. Мог бы просто прекратить его. Но не стал. Потому что чем больше смотрел на Алину, тем отчетливее понимал: она не просто сопротивляется. Она действительно не мыслит внутри тех правил, которые для его мира очевидны.

И это делало ее опаснее, чем обычную истеричную находку.

На третий день лекарь доложил, что она начала пить отвары, но ее постоянно тошнит. Арден отмахнулся было — после трех дней слез и голода еще бы ее не мутило, — но старик позволил себе сухое замечание:

— Возможно, дело не только в нервах, милорд.

Это заставило Ардена нахмуриться. Беременность. Мысль была неприятной не потому, что ребенок сам по себе что-то менял. А потому, что менял очень многое юридически. Если дитя зачато здесь — вопрос один. Если до перехода — другой. И второй был именно тем вариантом, который превращал удобную ситуацию в досадно сложную.

В тот же день Алина попросила книги. Вот это уже заставило его по-настоящему остановиться.

Не плач. Не просьба о возвращении домой. Не истерика. Книги. Законы. В первый раз он счел это капризами, но сейчас это было явно ее осмысленное решение.

Это было не женское метание, а попытка найти опору в правилах. Значит, она уже не просто страдала. Она думала. Арден принес книги сам. Не из доброты. И не из желания помочь. Ему было интересно. Сможет ли она вообще с ними что-то сделать?

Обычный человек древние записи не прочтет. Большинство найденных странствующих девиц — тоже. Некоторым переводили отдельные положения. Некоторые оставались в полном неведении. Так было удобнее для всех.

Но еще была и другая причина, которую Арден предпочел бы не называть вслух даже самому себе: он хотел посмотреть на нее еще раз. Уже не сломанную, не рыдающую, а в тот момент, когда она начнет действовать. Хотел увидеть, что именно скрывается под этой чужой красотой, упрямством и ненавистью. Хотел понять, что именно в ней так раздражающе выбивается из привычного.

И когда Алина открыла том и начала читать, он понял сразу: она не угадывает. Не изображает. Не выхватывает отдельные знаки. Читает. Именно в этот момент Арден впервые ощутил не раздражение, а настоящий, холодный интерес.

Вот это уже действительно интересно. Не потому, что женщина оказалась умной — умных он видел. Не потому, что была упрямой — упрямых тоже. А потому, что она не должна была читать этот текст так легко. И потому, что, подняв голову от страницы, она посмотрела на него уже иначе — не как добыча, не как жертва, а как человек, который вдруг нащупал под ногами свою опору.

Это было опасно. И это, к его раздражению, делало ее еще привлекательнее. Когда он сказал ей об этом, она не растерялась. Наоборот — посмотрела с тем почти оскорбительным спокойствием, которое люди обычно берегут для чужих поражений.

Он не стал отнимать книгу. Не из благородства — просто это было бы глупо. Нервно. Ниже его. И слишком показательно. Вместо этого Арден ушел, уже понимая, что за ночь ситуация может стать гораздо неприятнее.

Утром так и случилось. Алина ждала его собранной. Бледной. Осунувшейся. Сухой. Явно слабой. Но собранной. И когда она процитировала нужный абзац, он сразу понял, что именно она нашла. Закон о странствующей деве, уже носящей дитя, зачатое до перехода между мирами. Самый неудобный из всех возможных.

Он не поверил ей на слово, разумеется. И не потому, что считал закон пустым звуком. Наоборот. Слишком хорошо знал его силу. Именно поэтому и не собирался позволять женщине прикрыться им без проверки.

Лекарь

Вот тут Арден впервые за все это время почувствовал не раздражение, а удар по собственной стратегии. Не женщину у него отняли — он не мыслил так примитивно. А возможность быстро и чисто закрыть ситуацию. Теперь брак отодвигался. Замок становился неподходящим местом. Закон обязывал выделить ей отдельный дом. Но при этом не лишал его опеки.

Вот за это Арден и уцепился сразу. Потому что проигрывать он не собирался.

Да, Алина не может быть принуждена к союзу. Пока. Да, ей положен дом. Но в его владениях. Под его защитой. Под его наблюдением. До родов. Не свобода. Отсрочка. Не поражение. Изменение правил игры.

И пока Алина, глядя на него, наверняка чувствовала торжество, Арден уже перестраивал ситуацию заново.

Нужно было вывести ее из замка быстро — это успокоит дом, слуг и слухи. Нужно было дать ей удобный, достойный дом — закон есть закон. Нужно было приставить к ней лекаря. И нужно было знать о каждом ее шаге.

Потому что теперь она стала еще опаснее.

Не слабая женщина, которую принесли к его стенам, а чужая, умеющая читать древние тексты, любящая мужчину по ту сторону миров и носящая его ребенка.

Такое сочетание редко приносит покой.

Когда лекарь сам изъявил желание сопровождать ее, Арден согласился сразу. Не из великодушия. Это было удобно. Старик предан дому, а значит, будет докладывать.

Когда Алина начала собираться, он наблюдал издалека.

Служанки суетились вокруг нее осторожно, как вокруг хрупкой вещи, которая может либо разбиться, либо внезапно заговорить голосом богов. Она сидела у окна в земной одежде, бледная, уставшая, с ладонью на животе и смотрела на происходящее уже не как жертва, а как человек, вырвавший себе первую уступку.

Это раздражало. И — да — вызывало уважение, которого Арден предпочел бы не испытывать.

В дороге ее укачало.

Он заметил это раньше, чем лекарь успел податься вперед. Бледность стала еще сильнее, губы сжались, пальцы судорожно вцепились в край сиденья. В тот момент Арден очень ясно понял вещь, которая ему не понравилась: пока ребенок в ней, любой риск вокруг Алины становится уже не просто неудобством, а политической и личной проблемой.

И он снова поймал себя на том, что смотрит на нее слишком внимательно. Не только как на обязанность. Не только как на источник осложнений. А как на женщину, которую ему принесло прямо под стены собственного дома — красивую, упрямую, чужую, не желающую преклоняться, и оттого еще более раздражающе заметную.

Это тоже меняло все.

Дом на пригорке был хорошим. Не утешительным подарком. Не ссылкой. Именно таким, каким должен быть дом для женщины под защитой рода: достойным, удобным, безопасным, не слишком близко к замку и не слишком далеко от него.

Когда Алина вышла из экипажа и посмотрела на дом, Арден заметил выражение ее лица.

Не благодарность. Не восторг. Оценку. Она уже не принимала то, что давали. Она проверяла, насколько это соответствует букве закона. А потом она обернулась у двери, поблагодарила его с безупречной вежливостью, за которой слишком явно звенело: я знаю, что это не милость, а обязанность.

Арден все понял. Разумеется.

И когда лекарь остался при ней, когда дверь дома закрылась, когда экипаж развернули обратно к замку, он сидел молча и смотрел в окно, на дорогу, по которой уходил день. Он не проиграл. Но впервые за долгое время ситуация перестала быть простой.

Алина была не той женщиной, которую можно осыпать защитой, богатством и именем, а потом спокойно дождаться, пока она устанет сопротивляться. Она была даром богов — и одновременно занозой, которую нельзя было ни выдернуть, ни игнорировать.

Она любила другого. Слишком упрямо. Слишком по-настоящему. И хуже всего было то, что Арден начинал понимать: именно это делает ее невыносимо живой. А значит — опасной.

Алина

Ночью мне впервые за долгое время приснился Костя.

Не обрывком памяти. Не лицом, которое я дорисовала себе из тоски. Не тем привычным образом, который я вызывала в голове сама, чтобы не рассыпаться окончательно. Нет. Это был именно сон — тяжелый, живой, слишком ясный, чтобы списать его на игру измученного воображения.

Я стояла посреди нашей квартиры и не сразу поняла, что именно кажется неправильным. Все было знакомым до боли: полутемная кухня за приоткрытой дверью, мой брошенный на спинку стула свитер, узкая полоска света от окна, ковер в комнате, который я сто раз собиралась заменить, но так и не собралась. Даже воздух был наш — домашний, чуть пыльный, с едва уловимым запахом кофе и чего-то бумажного, как всегда бывало у нас под вечер.

А потом я увидела Костю.

Он сидел на полу посреди комнаты, бледный до той нехорошей, меловой бледности, которая сразу выбивает почву из-под ног. Под глазами легли тени, рубашка прилипла к спине, волосы были растрепаны так, будто он не спал уже черт знает сколько. И при этом он был сосредоточен до пугающей неподвижности — чертил что-то мелом прямо на полу, быстро, уверенно, почти яростно. Круги, линии, какие-то знаки, которых я не понимала. Белые штрихи ложились один за другим, пересекались, сцеплялись в узор, от которого у меня почему-то холодело вдоль позвоночника.

— Костя… — выдохнула я.

Он вздрогнул и резко вскинул голову. Я никогда не забуду этот взгляд. Как будто человек тонул, уже почти перестал верить, что где-то есть берег, и вдруг увидел свет.

— Алина, — сказал он хрипло, поднимаясь так быстро, что я даже испугалась, что он сейчас упадет. — Господи… Алина.

Я бросилась к нему, кажется, даже не коснувшись пола, и в следующий миг уже вцепилась в него обеими руками. В его плечи. В спину. В ткань рубашки, теплую, родную, живую. Я уткнулась лицом ему в шею и сразу разрыдалась — так, как не плакала даже в первые дни, потому что там была пустота, страх и тишина, а здесь вдруг снова появился он. Настоящий. Мой. Костя.

Он прижал меня к себе так крепко, словно боялся, что я исчезну прямо сейчас, прямо у него в руках.

— Тише, — шепнул он мне в волосы, но голос у него дрогнул. — Тише, маленькая… Я здесь. Слышишь? Я здесь.

— Я так скучаю, — выдохнула я, захлебываясь слезами. — Костя, я так скучаю… Господи, как же я скучаю…

Он закрыл глаза и на секунду прижался лбом к моему виску.

— Это из-за меня, — сказал он очень тихо, и от этих слов у меня внутри все оборвалось. —

Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

— Что?..

Он выглядел страшно уставшим. Не просто измученным — выжженным изнутри. Но глаза были живые. Тяжелые, темные, упрямые до боли знакомые.

— Я все объясню, когда доберусь до тебя, — сказал он. — Сейчас просто слушай. Пожалуйста. Продержись еще немного. Совсем немного. Я уже иду за тобой.

— Костя…

— Я найду тебя, — произнес он с той страшной, спокойной уверенностью, которая всегда означала одно: он уже решил и теперь скорее сломает мир, чем отступит. — Чего бы мне это ни стоило, я найду тебя. Только продержись. Не сдавайся, слышишь? Не соглашайся ни на что. Просто продержись еще чуть-чуть.

Я плакала, не переставая, и кивала так отчаянно, будто от этого зависело, удержится ли между нами эта тонкая, невозможная связь.

— Я люблю тебя, — сказал он.

У меня задрожали губы.

Он редко говорил это вслух. Не потому, что не чувствовал. Просто Костя вообще не был человеком лишних слов. Но когда говорил — мир в этот момент становился простым и правильным.

— Я тебя тоже люблю, — выдохнула я. — Очень. Очень…

Я видела, что он начинает меркнуть — не сам, а как будто сон трескается по краям, расползается, не выдерживая того, что между нами сейчас происходило. В комнате уже дрожал воздух, линии на полу будто белели ярче, а сам Костя стал каким-то слишком резким, слишком отчетливым, как бывает перед пробуждением.

Нет. Только не сейчас.

— Подожди! — всхлипнула я, вцепившись в его руки. — Костя, подожди, я должна сказать…

Он замер, не отводя взгляда.

Слезы снова хлынули, но теперь уже совсем по-другому — так, будто сердце рвалось наружу вместе со словами.

— Я беременна, — выдохнула я. — Костя… у нас будет ребенок.

На одно страшно короткое мгновение он просто смотрел на меня. Потом закрыл глаза.

Я увидела, как у него дернулся кадык, как напряглась челюсть, как что-то живое, острое, почти болезненное прошло по лицу. Когда он снова открыл глаза, в них было столько всего сразу — любовь, страх, надежда, ярость, нежность, такая нежность, что у меня сжалось горло.

Он прижал ладонь к моему животу — бережно, почти не касаясь, будто боялся спугнуть это знание.

— Девочка моя… — сказал он хрипло.

Я плакала и смеялась одновременно, сама не понимая, как это вообще возможно.

— Мы ждем тебя, — шепнула я. — Я и малыш. Мы тебя ждем.

Костя наклонился, коснулся губами моего лба, потом виска, потом едва слышно выдохнул прямо мне в кожу:

— И я к вам иду. Алина, Ли! доверяй лекарю, он поможет!

Услышала я, как кричит Костя, а потом сон рассыпался. Откуда он знает лекаря? Я не спешила открывать глаза, думая, что все это значит?

Но впервые за долгое время мне было не только больно. Мне было светло и почти невыносимо хорошо. Потому что теперь я знала: он ищет меня не только в моей надежде. Он правда идет.

Я знала, что Костя свернет весь мир, но не оставит меня. Знала и знаю.

Глава 4

Новый дом пах деревом, теплом и сухими травами. Не пышной замковой чистотой, не холодным камнем и не чужой роскошью, от которой у меня в первые дни сводило зубы, а именно домом. Обычным, жилым, спокойным. Таким, в котором кто-то открывает окна по утрам, вечером зажигает свет внизу, ставит чайник на плиту, и этот кто-то не ждет каждую минуту, что в дверь войдет дракон с новыми распоряжениями по поводу твоей судьбы. Хотя нет. Последнее, конечно, все еще оставалось под вопросом.

Я стояла в прихожей, все еще не убирая ладони с живота, и медленно оглядывалась по сторонам. Светлые стены, деревянная лестница на второй этаж, ковровая дорожка, не слишком новая, но мягкая, полукруглое окно над дверью, через которое уже лился приглушенный вечерний свет. Где-то глубже в доме слышались осторожные шаги, шорох ткани, звон посуды. Суета была, но не нервная — рабочая, спокойная. Значит, у меня теперь есть слуги. Интересно. И, наверное, удобно.

— Если вам станет дурно, сразу скажите, — негромко произнес лекарь у меня за спиной.

Я обернулась. Он стоял чуть в стороне, не нависая, не торопя, и смотрел на меня с той самой сдержанной внимательностью, от которой мне почему-то с каждой минутой становилось легче. Не потому, что все хорошо. Ничего хорошего со мной, если уж быть честной, за последние дни не происходило. Даже беременность… Новость о ней была как нельзя кстати, спорить не стану, но я бы все-таки предпочла узнать об этом дома, а не в чужом мире, после разговора о принудительном браке с драконом. Однако рядом с этим милым пожилым лекарем хотя бы не хотелось сразу внутренне собираться в колючий комок.

— Пока держусь, — ответила я и тут же невольно усмехнулась. — Наверное, организм решил, что на сегодня с меня уже хватит драматизма.

В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Ваш организм принял разумное решение.

Я хмыкнула и снова обвела взглядом дом, отмечая уже не только уют, но и тишину. Здесь действительно было тише, чем в замке, и уж точно тише, чем в той комнате, где я проснулась несколько дней назад и сначала решила, что умерла, а потом — что сошла с ума. Здесь не было этой давящей торжественности, этого ощущения, будто даже воздух принадлежит не тебе, а дому, роду, власти, древним законам и чужой уверенности в том, что твоя жизнь уже кем-то распределена по полочкам.

Дом был двухэтажный. Небольшой по местным меркам — особенно после замка, — но по моим собственным очень даже приличный. После нашей с Костей квартиры он вообще выглядел почти вызывающе просторным. И все же дело было не в размере. В нем было достаточно воздуха, чтобы чувствовать не тесноту, а расстояние. Между мной и чужой волей. Между мной и Арденом. Между мной и тем проклятым днем, когда я открыла глаза под высоким потолком.

Я медленно прошла вперед. Слева оказалась гостиная — светлая, с большими окнами, камином и мягким диваном, который выглядел куда более человечно, чем все те кресла с высокими спинками, в которых люди обычно не сидят, а сохраняют достоинство. На столике уже стояла ваза с какими-то бледными цветами, и от одного их запаха меня слегка качнуло.

— Уберите это, пожалуйста, — попросила я, машинально прикрыв нос ладонью.

Одна из служанок тут же подскочила к столу и унесла вазу так быстро, будто только и ждала сигнала. Я проводила ее

Следующая комната оказалась столовой. За ней — кухня. Оттуда тянуло теплом, хлебом и чем-то сливочным. Чуть дальше располагался кабинет — или просто маленькая комната с широким столом, полками и окном в сад. Я задержалась в дверях дольше, чем у остальных комнат, и почти сразу поняла, что вот это уже действительно полезно. Стол. Полки. Тишина. Закрывающаяся дверь. Возможность раскладывать бумаги, книги, карты и думать. Не страдать, не плакать и не ждать, пока что-то само решится, а именно думать. Очень нужная, между прочим, роскошь.

— Если вам здесь будет удобно, можно будет закупить книги и перенести их сюда, — сказал лекарь.

Я повернула голову и посмотрела на него уже внимательнее.

— Вы думаете, что я буду читать умные тексты и у меня не останется времени на истерики? Я, между прочим, слышала, что у беременных настроение скачет довольно резко.

— Вы производите впечатление женщины, которая предпочитает искать ответы, а не сидеть сложа руки, — спокойно ответил он. — Думаю, истерики вообще не в вашем стиле. А что касается перепадов настроения — посмотрим, как это будет проходить у вас.

Вот опять. Он не говорил со мной так, как остальные. Не уговаривал смириться. Не утешал сладкой ложью. Не пытался внушить, что все к лучшему. И, что особенно странно, не спорил с моим внутренним правом сопротивляться. Пожилой лекарь как будто говорил: будем решать задачи по мере их поступления. Это цепляло.

— Да, — медленно ответила я. — Обычно я действительно предпочитаю сначала искать ответы, а потом уже паниковать.

— Очень здравая последовательность, — кивнул он.

— Хотя, когда я попала в этот мир, я потратила почти три дня именно на истерику, — смущенно улыбнулась я.

— Боюсь вас разочаровать, но это не так уж много, — улыбнулся лекарь. — Моя жена во время беременности устраивала истерики неделями. Я стойко терпел. По крайней мере, мне тогда казалось, что стойко.

Я вдруг поймала себя на том, что почти улыбаюсь. Почти. И тут же одернула себя. Нечего, Алина, расслабляться. Ты не в санатории. Тебя не перевезли в милый домик с садом из сочувствия и заботы о душевном комфорте. Тебя просто убрали из замка согласно закону и при этом оставили в пределах чужой власти. Дом был уютным. Положение — нет.

Эта мысль вернулась, когда я вышла на крыльцо. Воздух здесь действительно был лучше. Чище. Спокойнее. Перед домом тянулась аккуратная дорожка, справа начинался сад — небольшой, но ухоженный, с кустами, низкими деревьями и скамьей в глубине. Чуть дальше виднелась каменная ограда. Не высокая, но вполне достаточная, чтобы напомнить: границы существуют не только в бумагах. Я прищурилась. У самых ворот никого не было. На дорожке — тоже. На первый взгляд дом выглядел почти свободным. Но стоило присмотреться, как иллюзия рассыпалась. Слишком ровно подстриженные кусты у дальнего края сада. Слишком правильная тень между деревьями. Слишком уж случайно стоящий у калитки человек в темном, явно не садовник и не слуга. И еще один — дальше, почти сливающийся со стеной хозяйственной постройки. Охрана. Конечно. Не под дверью. Не у меня за спиной. Вежливо. Ненавязчиво. Почти деликатно. Только вот смысл от этого не менялся. Из замка меня не отпустили. Меня просто переложили в красивую коробку поменьше.

— Вы очень хмуро смотрите на кусты, — заметил лекарь, остановившись рядом.

— Я пытаюсь понять, сколько именно человек мне выделили, чтобы я не сбежала.

Он проследил за моим взглядом, потом перевел глаза на меня.

— Не думайте об этом только так. Да, вас охраняют. Но, с другой стороны, это бесплатная рабочая сила. Будут носить вам книги и вообще все тяжелое.

Я не выдержала и все-таки рассмеялась.

— Такая трогательная забота, что хочется расплакаться от благодарности прямо в ближайшую клумбу.

Он не обиделся. Даже не попытался сделать вид, что я неправа.

— Не стоит. Ближайшая клумба с крапивой. Думаю, вам будет не очень приятно в нее плакать.

Вот за это я, пожалуй, уже была готова простить ему половину местного мира. Не за охрану. За этот честный юмор и попытку поддержать. За что-то человеческое и доброе. Потому что куда сильнее меня бесило, когда со мной пытались разговаривать так, будто я дурочка, которую можно успокоить шелковыми словами про благо, честь и защиту.

Я снова посмотрела в сад. Красиво. Тихо. Почти мирно. И все равно каждая дорожка здесь заканчивалась чужим решением. Ладонь сама собой легла на живот. Нет. Ничего. Это временно. Пока я здесь, мне нужно не свободу изображать, а силы собирать.

— Вы правы, мне нужны книги, — сказала я, не глядя на лекаря.

— Бесплатная рабочая сила вам в помощь, — невозмутимо отозвался он.

— И карты.

— Туда же. Отдайте распоряжение, купят в городе.

— И все, что здесь есть о странствующих девах, переходах между мирами, храмах и магах, которые не объясняют дыры в ткани мироздания исключительно тем, что богам стало скучно.

Вот тут он впервые за весь разговор позволил себе почти заметную улыбку.

— Последнее, боюсь, будет найти труднее всего.

— Но возможно?

Он чуть помедлил.

— В этом мире многие предпочитают верить в удобные ответы, леди Алина. Но это не значит, что других не существует.

Я резко повернула голову. Он сказал это все тем же спокойным тоном, без нажима, без таинственности, без попытки показать, что знает больше, чем должен. Но внутри у меня тут же что-то собралось.

— То есть вы считаете, что происходящее можно объяснить не только волей богов?

— Я считаю, — так же ровно ответил он, — что слишком сложные вещи редко укладываются в одно-единственное объяснение.

Я смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, насколько далеко можно заходить в этом разговоре, но он сам отвел взгляд и кивнул в сторону двери.

— Вам нужно поесть.

Я чуть не рассмеялась.

— Вы только что дали мне первый за несколько дней по-настоящему полезный ответ и сразу после этого решили убить атмосферу словом «поесть»?

— Я лекарь, — невозмутимо сказал он. — Я обязан время от времени убивать атмосферу пользой.

И, как ни странно, это тоже было похоже на что-то домашнее. Нормальное. Человеческое.

Я вернулась в дом уже не с ощущением, что меня сейчас снова раздавит изнутри, а

На кухне было тепло. По-настоящему тепло, не нарядно и не показательно. Медные кастрюли, полки с посудой, большой деревянный стол, корзина с хлебом, миска с яблоками, пучки сушеных трав под потолком. И что-то в этом зрелище было настолько живым и обыкновенным, что у меня вдруг болезненно сжалось горло. Я вспомнила нашу кухню. Маленькую, немного тесную, с вечно гудящим холодильником и столом, который мы с Костей так и не поменяли, хотя собирались уже полгода. Вспомнила, как он по утрам стоял у плиты в домашней футболке, хмурый и еще не проснувшийся, и делал завтрак с такой сосредоточенностью, будто от правильной яичницы зависит устойчивость мироздания. Ну, по крайней мере, мое настроение точно зависело от его яичницы, потому что завтракать я могла исключительно ею. Я резко выдохнула и отвернулась к окну. Только не сейчас. Не здесь. Не над тарелками.

— Вам не стоит долго стоять, — мягко сказал лекарь. — Сядьте. Я сам.

Я моргнула и только теперь заметила, что служанки, которые минуту назад были на кухне, куда-то исчезли. Остались только мы вдвоем и спокойная домашняя тишина, в которой потрескивало что-то на плите.

— Вы… сами? — переспросила я.

— Это вас удивляет?

— Честно? Да. После последних дней я уже почти ожидала, что все мужчины в этом мире не ставят женщину ни во что и думают, будто она просто аксессуар.

Он коротко хмыкнул, будто это заявление показалось ему одновременно несправедливым и вполне заслуженным.

— Садитесь, леди Алина.

— Просто Алина, — машинально сказала я, устраиваясь за столом. — А то от «леди» мне все время хочется оглянуться, не вошел ли кто-нибудь более подходящий на эту должность.

— Хорошо, — легко согласился он. — Тогда и вы можете звать меня просто Эйдан.

Я кивнула и замолчала, наблюдая, как он подходит к плите, берет миску, разбивает в нее яйца — быстро, уверенно, привычно, без лишней суеты. Потом чуть качает сковороду, убавляет огонь, выжидает пару секунд и только после этого тянется за солью. Я смотрела на его руки — сухие, спокойные, уверенные — и вдруг почувствовала, как внутри что-то едва заметно дрогнуло. Не мысль даже. Не узнавание. Скорее странный толчок, от которого на секунду стало не по себе. В этом движении было что-то до боли бытовое. Нелепо знакомое. Не настолько, чтобы я могла вцепиться в это как в доказательство, но вполне достаточно, чтобы на мгновение это выбило меня из равновесия. Я опустила взгляд на стол. Глупость какая. Мало ли на свете людей, которые одинаково жарят яичницу.

— Вам что-то не так? — спросил Эйдан, не оборачиваясь.

— Нет, — слишком быстро ответила я. Потом чуть помедлила. — Просто… эти несколько дней были такими долгими, что я не ожидала сейчас увидеть нечто настолько обычное и уютное.

Он повернул голову вполоборота.

— Иногда обычное полезнее всего.

— Да, — тихо сказала я. — Наверное.

Он ничего больше не спросил. И я была ему за это благодарна. Потому что если бы он сейчас продолжил, если бы начал осторожно допытываться, что именно меня задело в самом простом кухонном движении, я бы, возможно, снова рассыпалась на глазах у первого за все это время человека, который не пытался мной распорядиться.

Через пару минут передо мной стояла тарелка. Самая обычная яичница. Самая обыкновенная. И именно поэтому от одного ее вида у меня чуть не защипало глаза. Я так давно не видела ничего простого, земного, не связанного с законами, дарами богов, чужими родами, странствующими девами и драконами, что эта яичница казалась почти издевательски нормальной. И безжалостно напоминала о завтраках, которые готовил мне Костя.

— Попробуйте, пока горячее, — сказал Эйдан.

Я взяла вилку. Осторожно отломила кусочек. Поднесла ко рту. Заставила себя проглотить. Желудок сжался настороженно, будто уже не верил, что мир вообще способен предложить что-то не направленное на страдание. Но через несколько секунд отпустил. Я подняла глаза.

— Очень вкусно получилось.

— Я бы расстроился, если бы после стольких лет практики не сумел справиться с яичницей, — спокойно сказал он.

И я снова, совсем чуть-чуть, улыбнулась. Не широко. Не счастливо. Но уже по-настоящему. Это было крошечное, почти незаметное движение души, но именно в этот момент я вдруг поняла, что впервые за все это время не просто выживаю от часа к часу. Я начинаю возвращаться к себе.

На кухне было тепло, и меня уже клонило в сон, но я решила еще немного посидеть с Эйданом. Мне хотелось узнать побольше о моем неожиданном спутнике, понять, почему он помогает, и есть ли у него семья. А еще лекарь определенно был кладезем информации о мире, в который я попала. Я отодвинула в сторону тарелку с яичницей и взяла в руки чашку с вкусно пахнущим малиновым чаем. Аккуратно взглянув на лекаря, я заметила, что он ест свою порцию, погруженный в мысли.

— У вас есть семья? — спросила я вдруг, сама не сразу поняв, почему именно этот вопрос вырвался первым.

Но Эйдан не удивился. Наоборот, его взгляд прояснился, стал чуть печальнее, а сам лекарь тяжело вздохнул.

— И да, и нет, — ответил он спокойно. — Жены давно нет. Есть сын.

— Ох, простите, — смутилась я.

— Да ничего. Все мы смертны. Как лекарь я это точно знаю, — грустно улыбнулся мужчина.

— А сын тоже здесь? В замке? — Я понимала, что, возможно, излишне любопытна, но мне надо было узнать побольше об этом человеке. Он ведь будет жить рядом и вести мою беременность.

— Нет. — Эйдан чуть помолчал, будто выбирал, сколько именно сказать. — Он давно уехал. Живет в другом государстве.

Что-то в этой фразе слегка зацепило слух. Не сами слова, а то, как они были сказаны. Без трагического надлома, без показной печали, но и без равнодушия тоже. Так говорят о том, к чему привыкли, но не до конца смирились.

— Далеко? — спросила я уже тише.

— Достаточно, — ответил он и наконец повернулся ко мне вполоборота. — Так далеко, что видимся мы реже, чем мне бы хотелось.

Я несколько секунд молчала. Наверное, потому, что в груди вдруг неприятно кольнуло чем-то слишком узнаваемым. Вот оно, это чувство. Когда близкий человек есть, жив, дышит где-то под тем же небом — или почти под тем же, — а ты все равно не можешь просто открыть дверь и до него

— Вы скучаете по нему, — сказала я.

Это не был вопрос. Эйдан слегка улыбнулся. Очень сдержанно. Очень устало.

— Разумеется.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что именно мне в нем так странно нравится. Он не прятался за ролью. Не делал вид, что лекарь — это только руки, отвары и советы пить воду. В нем была какая-то тихая человеческая правда, от которой не хотелось сразу защищаться.

— Тогда можно еще один вопрос?

— Можно.

— Почему вы так заботитесь обо мне?

Он посмотрел на меня внимательно, уже без улыбки, и на секунду мне даже показалось, что я все-таки зашла туда, куда не следовало. Но в его лице не появилось ни холодной вежливости, ни той настороженности, которую я уже слишком хорошо научилась замечать у людей этого мира. Служанки и даже дракон — все страдали этими масками. Но лекарь пока не надевал ее, что меня очень радовало.

— Потому что вы здесь одна, — сказал он наконец. — Потому что вам страшно, даже если вы изо всех сил не хотите этого показывать. Потому что вы ждете ребенка и пытаетесь держаться не только за себя. И потому что лекарь — это не только тот, кто лечит тело.

Я невольно выпрямилась.

— А кто еще?

Он чуть помедлил, потом ответил все так же спокойно:

— Тот, кто помогает человеку не развалиться душой, пока тело еще держится.

После этих слов на кухне вдруг стало очень тихо. Я смотрела на Эйдана и не знала, что сказать. Меня слишком давно никто не пытался поддержать именно так — не словами про судьбу, благо, честь или терпение, а простым признанием того, что да, тебе плохо, и это тоже имеет значение. Даже на Земле это делал только Костя.

Я отвела взгляд первой.

— Это опасная профессия, — пробормотала я. — Особенно в мире, где все вокруг уверены, что женщину можно утешить замком, титулом и подходящим мужчиной.

— Я не говорил, что всегда бываю удобен для окружающих, — спокойно заметил он.

Вот тут я все-таки усмехнулась.

— Верю.

Он снова отвернулся к своей тарелке, и разговор, казалось бы, закончился, но внутри у меня осталось странное ощущение. Не то чтобы облегчение — слишком громкое слово. Скорее первая тихая трещина в том глухом одиночестве, в котором я жила последние дни. Не потому, что он сказал что-то великое. А потому, что сказал ровно то, что нужно, и не попытался тут же превратить это в проповедь.

Я уже поднялась из-за стола и даже мысленно пообещала себе, что сейчас не буду геройствовать, а действительно пойду отдыхать, как вдруг поняла, что одна простая мысль не даст мне уснуть, даже если я очень постараюсь. Я живу в чужом мире, ношу под сердцем ребенка, заперта в красивом доме под охраной дракона и при этом до сих пор не знаю даже самого элементарного. Название мира, устройство земель, кто здесь решает, кому поклоняются, чего бояться, на кого надеяться. Очень бодрящая степень неосведомленности, прямо скажем.

— Расскажите мне о вашем мире. Что мне нужно знать? — спросила я, прежде чем Эйдан успел выйти с кухни.

Он остановился у двери и обернулся. Не удивленно, скорее так, будто ждал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, просто не знал, в какой именно момент.

— Что именно вы хотите узнать? — спокойно спросил он.

— Все, — честно ответила я. — Как называется этот мир, кто тут главный, почему у вас драконы, эльфы и люди живут рядом, что за храмы, кому тут молятся, где я вообще оказалась и почему все вокруг ведут себя так, будто женщина, найденная у стены на рассвете, — это нормальный способ устроить личную жизнь.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Не громко, не широко, а так, будто оценил формулировку и решил не спорить с ее точностью.

— Это будет не очень короткий разговор.

— Я уже заметила, что короткие разговоры в этом мире обычно заканчиваются для меня очень дорого, — хмыкнула я и села обратно за стол.

Он вернулся к столу, сел напротив и на пару секунд задумался, будто мысленно перебирал, с чего лучше начать, чтобы не завалить меня разом всем, что копилось здесь веками. Я в это время подтянула к себе чашку с остатками отвара, просто чтобы занять руки. Мне вдруг стало почти неловко от собственного нетерпения, как будто я снова была школьницей, которая пристала к взрослому с вопросом «а как вообще устроена вселенная», и теперь ждет, что ей сейчас в десять минут объяснят мироздание.

— Наш мир называется Эльмара, — наконец произнес Эйдан. — По крайней мере, так его называют на общем языке. У каждой старой расы есть свое имя, более древнее, но вам пока достаточно этого. Эльмара делится на несколько больших земель, и управляются они по-разному. Есть человеческие королевства, есть эльфийские княжества, есть драконьи дома. Кроме того, существуют храмовые территории и вольные города, которые держатся особняком, хотя ни от чьего влияния, разумеется, до конца не свободны.

Я слушала, не перебивая. Уже одно название вдруг подействовало странно. Пока мир был просто «чужим миром», он оставался почти абстрактным, кошмарно красивым сном, в котором меня заперли насильно. Но стоило Эйдану произнести «Эльмара», как все стало ощутимее. Как будто месту, в котором я застряла, наконец выдали паспорт.

— Люди, драконы и эльфы живут рядом не потому, что безумно любят друг друга, — продолжил он, и я невольно хмыкнула, — а потому, что за слишком долгую историю успели воевать столько, что теперь предпочитают называть это хоть и сложным, но относительно мирным сосуществованием. Где-то соседи мирные, где-то напряженные, где-то старые обиды прикидываются цивилизованными договорами. Но в целом мир держится на равновесии силы, традиции, торговли и религии. Все, как обычно. Просто с большим количеством магии и родовой спеси.

— Спасибо, — пробормотала я. — Последнее я уже оценила на практике.

— Да, — без тени спора согласился он. — Это трудно не заметить.

Я чуть качнула чашку в пальцах и посмотрела на него внимательнее.

— А драконьи дома? Арден все время говорит так, будто он не просто богатый хозяин замка, а что-то вроде маленького местного государства.

— В каком-то смысле так и есть, — ответил Эйдан. — Драконьи дома — это старые роды, которые владеют своими землями почти как самостоятельные владетели. Они подчиняются общим законам мира там, где это необходимо, но внутри своих границ решают очень многое сами. У каждого дома есть глава рода, своя военная сила, свои вассалы, свои клятвы, свои связи с храмами и соседями. Чем древнее дом, тем больше у него веса. Дом

Я закатила глаза.

— Ну конечно. Кто бы сомневался. Мне же не мог попасться просто нормальный мужчина с умеренным эго и уютной фермерской жизнью.

— Боюсь, при таком способе появления у вас были невысокие шансы на фермера, — совершенно серьезно ответил Эйдан.

Я на секунду уставилась на него, а потом все-таки рассмеялась. Он снова сказал это своим ровным, невозмутимым тоном, будто озвучивал погодный прогноз, и от этого фраза стала еще лучше.

— Хорошо, — вздохнула я. — Тогда объясните мне про храмы. Веру и вообще, — неопределенно махнула я рукой.

— Все устроено сложно, — вздохнул лекарь. — Есть несколько великих божеств, и у каждого — свои области почитания, свои храмы, свои служители. В повседневной жизни люди могут молиться кому угодно, как душе спокойнее, но в официальных делах значение имеют в основном великие культы. Богиня Иараэль, например, считается покровительницей пути, переходов, дорог, странников, а также тех самых случаев, которые здесь предпочитают объяснять ее промыслом. Именно потому странствующие девы и считаются ее даром.

— Удобно, — мрачно заметила я. — Нашли женщину, которой плохо, страшно и которая хочет домой, — сразу объявили ее религиозным подарком. Очень гуманно.

— Я не говорил, что считаю этот обычай справедливым, — спокойно сказал Эйдан.

Вот это уже было интересно. Я подалась чуть вперед.

— А как считаете?

Он выдержал мой взгляд без малейшей неловкости.

— Я считаю, что слишком многие старые законы писались не для того, чтобы спасать слабого, а для того, чтобы сильному было легче назвать свою выгоду священной обязанностью.

На несколько секунд я просто замолчала. Потому что это была не просто умная фраза. Это было почти точное определение того, что я сама чувствовала, но пока не могла так ясно сформулировать. И, пожалуй, если бы Эйдан не был седым лекарем с усталыми глазами и теплым голосом, а был мужчиной помоложе, я бы уже начала подозревать, что этот мир подкинул мне слишком удобного возможного жениха.

— Тогда почему все с этим мирятся? — спросила я. — Если это очевидно. Если женщины страдают. Если эти странствующие девы не первая и не последняя история. Почему никто не пытается это изменить?

Эйдан слегка откинулся на спинку стула. На лице у него появилось то выражение, которое бывает у людей, когда они отвечают не только как положено, но и подключают свое личное мнение.

— Потому что мир не меняют за один спор. Потому что сильные редко отказываются от того, что приносит им выгоду. Потому что жрецы умеют превращать древность в аргумент. Потому что большинству спокойнее считать, что все происходит по воле богов, чем признать, что мир может быть устроен случайнее, жестче и опаснее, чем им хотелось бы. И потому что далеко не все, кто был бы способен сопротивляться, готовы за это платить.

Это прозвучало так просто, что я невольно подумала: вот, собственно, и вся история человечества. Только с драконами.

— А магия? — спросила я после паузы. — Мне нужно понимать, насколько здесь все держится на ней. И кто ею занимается. Только, пожалуйста, без ответов в духе «все сложно». Я уже поняла, что сложно. Мне бы теперь понять, насколько именно.

Он кивнул, принимая условие.

— Магия в Эльмаре есть почти везде, но не в одинаковой мере. У кого-то это врожденная способность, у кого-то — ремесло, у кого-то — жреческая практика, у кого-то — родовая сила. Драконьи дома, например, опираются не только на богатство и войско. У старых родов есть кровь, наследие и доступ к тем вещам, которые обычному человеку не даны. У эльфов своя традиция. У храмов — своя. У человеческих земель магия чаще слабее, но зато там быстрее развиваются ремесленные и прикладные знания.

— А те самые люди, которые копают глубже и не довольствуются красивыми сказками?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Есть ученые при дворах. Есть архивисты при храмах. Есть маги-исследователи. Есть те, кто работает на стыке. Но, как я уже говорил, такие люди редко любят, когда к ним приходят с громкими вопросами. Особенно если вопрос касается переходов между мирами.

Я почувствовала, как внутри все напряглось.

— Значит, этим занимались.

— Да.

— И что-нибудь нашли?

Он снова помедлил. Не из желания поиграть в загадку — я это уже начала различать. Скорее потому, что не хотел говорить больше, чем считал правильным.

— Нашли достаточно, чтобы понимать: такие случаи не выдумка и не единичная легенда. Но недостаточно, чтобы свободно управлять ими.

У меня в груди неприятно кольнуло, а потом почти сразу пришло другое чувство — упрямое, собранное, злое. Не умеют управлять свободно — уже хорошо. Значит, не божественное чудо. Значит, у явления есть хотя бы края, если уж не двери.

— А храмы? — спросила я. — Если уж богиня пути и все такое. Они могут вернуть человека обратно?

— Могут обещать, — ответил Эйдан. — Иногда искренне. Иногда ради власти над тем, кто в отчаянии. Но я бы не советовал вам слишком быстро вверять свою судьбу жрецам только потому, что они громче всех говорят о воле богов.

Я резко подняла глаза.

— То есть вы не доверяете храмам?

— Я доверяю отдельным людям, — спокойно сказал он. — Это надежнее, чем доверять целым учреждениям.

Вот это мне понравилось. Очень.

— Хорошо, — сказала я. — А теперь самый практический вопрос. Где именно я нахожусь, если без всей этой красивой общей карты мира?

Эйдан встал, подошел к одной из полок, выдвинул тонкий ящик и достал свернутый лист. Развернул его на столе. Это оказалась грубая, но вполне понятная карта — не слишком подробная, скорее обзорная. Он положил палец на западную часть материка.

— Здесь драконьи земли запада. Дом Валльтерис владеет частью приграничных территорий между старой лесной дорогой и рекой Иаран. Замок, где вы очнулись, — главная резиденция милорда Ардена. Этот дом, — палец сместился чуть южнее, — находится в пределах тех же владений, но ближе к дороге на город. До города полдня пути. До ближайшего храма — меньше.

— Удобно, — пробормотала я.

— Разумеется.

Я вглядывалась в карту, чувствуя, как мир понемногу перестает быть просто страшной абстракцией и начинает приобретать форму. А форма — это уже хорошо. То, что имеет форму, можно изучать. То, что можно изучать, уже не всесильно.

— А «другое государство», куда уехал ваш сын, — спросила я как бы между прочим, продолжая смотреть на карту, — это далеко отсюда?

В кухне, которая еще минуту назад казалась почти уютной, вдруг возникла едва уловимая пауза. Совсем короткая. Возможно, я даже придумала ее. Но нет, не придумала. Эйдан ответил все так же спокойно, только голос стал чуть

— Достаточно далеко.

Я кивнула, не развивая тему. Не потому, что потеряла интерес. Наоборот. Слишком уж неожиданно внутри шевельнулось любопытство, но я уже научилась чувствовать, где собеседник закрывает дверь не грубо, а просто без шума. Значит, пока не время.

— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда хотя бы скажите честно: у меня вообще есть шанс?

Он не стал уточнять, о чем именно я спрашиваю. Видимо, и так понял. Вернуться. Не сойти с ума. Не дать себя сломать. Найти путь. Дотянуть до Кости. Сохранить ребенка. Выжить — во всех смыслах сразу.

Эйдан посмотрел на меня долго и спокойно.

— Да, — сказал он наконец. — Но не быстрый. И не простой.

Этого было мало для души и очень много для ума.

Я кивнула и медленно провела пальцами по краю карты.

— Ладно. Значит, будем работать с тем, что есть.

— Это уже разумный подход.

Я уже собиралась свернуть разговор, но одна мысль зацепилась и не отпускала. Слишком уж спокойно он держался. Слишком естественно чувствовал себя и в замке, и рядом со мной, и внутри всех этих драконьих порядков, которые самому ему, похоже, нравились далеко не во всем.

— А как вы оказались в драконьих землях? — спросила я.

Он посмотрел на меня без удивления. Кажется, после моего «расскажите мне все» такие вопросы уже не казались ему ни резкими, ни избыточными. Он чуть откинулся на спинку стула, сложил руки на коленях и на секунду задумался, будто примерял в голове, с какого места начать, чтобы не уйти в историю длиной в полжизни.

— Когда мне было шестнадцать, у меня обнаружилась магия, — сказал он наконец. — Лекарская. Для моей семьи это было событие почти невероятное. Мы не были ни богаты, ни знатны. Обычное среднее сословие, достаточно честное, достаточно бедное, чтобы считать каждую монетку, и достаточно порядочное, чтобы не учить детей красть их у соседей. Кроме меня у родителей было еще трое младших детей, и когда выяснилось, что у старшего сына редкий и, главное, полезный дар, они обрадовались так, будто им в дом лично зашел бог достатка и пообещал больше никогда не уходить.

Я невольно усмехнулась. Картина получалась слишком уж живая. Мальчик с даром, родители, моментально прикидывающие, как именно эта магия может вытянуть всю семью. Очень по-человечески. В любом мире люди, похоже, оставались одинаково талантливы в том, чтобы превращать надежду в долгосрочный семейный проект.

— И вас отправили учиться? — спросила я.

— Разумеется, — спокойно ответил Эйдан. — Такими вещами не разбрасываются. Меня отправили в людскую академию, одну из лучших на тот момент, насколько наша семья вообще могла до нее дотянуться. Почти все, что у родителей было свободного, ушло туда. Не потому, что они были жестоки или расчетливы. Просто они слишком хорошо понимали цену шанса. Если у старшего сына сильный дар, значит, он должен стать не просто хорошим лекарем. Он должен стать таким, чтобы этот дар прокормил не только его самого.

Мне почему-то стало тепло и грустно одновременно. Я слишком ясно увидела этого молодого Эйдана — тонкого, старательного, явно умного мальчишку, на которого вдруг разом легли родительские надежды, будущее семьи и собственный страх не справиться. И, если уж быть честной, кое-что в этой истории было до боли знакомым. Не магия, конечно. Но вот это ощущение, когда на твоей способности, на твоем таланте, на твоем успехе постепенно начинают строить планы сразу несколько человек, мне было понятно слишком хорошо. Мои родители, например, никогда не воспринимали мой талант к рисованию как что-то серьезное. Красиво, мило, девочка рисует — да. Профессия? Жизнь? Деньги? Будущее? Нет, конечно. С их точки зрения, нормальная дочь должна была получить нормальную профессию, желательно такую, чтобы потом не объяснять родственникам на праздниках, почему ребенок, вместо того чтобы быть нормальным человеком, опять сидит с красками. Они хотели отправить меня учиться на юриста. Почему именно на юриста — загадка века. Видимо, в представлении моих родителей это была одна из тех прекрасных профессий, которые звучат солидно, не стыдно и позволяют матери с отцом говорить знакомым: «Наша дочь — юрист», а не мяться и уточнять, что дочь у них, вообще-то, художник.

Я тогда уперлась впервые по-настоящему. Не как подросток, который капризничает назло, а как человек, уже очень хорошо понимающий, что если сейчас уступит, то потом проживет не свою жизнь. Родители поставили условие, как им тогда казалось, совершенно разумное и даже великодушное: вот выиграешь международный конкурс по художественному рисунку, получишь признание, тогда мы еще поговорим. По их логике это звучало как честная сделка. По моей — как красивая форма отказа, потому что кто вообще в восемнадцать лет выигрывает международные конкурсы по щелчку пальцев, особенно если до этого тебя годами учили считать свое настоящее желание красивым, но бесполезным приложением к жизни. Конкурс я, конечно, не выиграла. Помню тот день до сих пор: сидела на краю кровати, смотрела в экран и вдруг так ясно поняла, что если сейчас снова соглашусь жить по чужим условиям, то потом уже не выберусь.

В восемнадцать лет я собрала вещи и уехала в другой город — в Казань. Выбрала художественное училище, точнее, колледж искусств, потому что это было единственное место, куда я могла реально поступить и где меня учили бы не «удобной профессии для спокойной жизни», а тому, что я любила с детства. Денег было впритык, уверенности — примерно как у человека, который прыгает с пирса, не умея толком плавать, но уже понимая, что стоять на берегу еще страшнее. Я отучилась, потом снимала квартиру, работала из дома, рисовала, параллельно подрабатывала офис-менеджером, чтобы хватало на еду, аренду и жизнь без героического умирания за мечту. И только к двадцати семи годам я наконец дошла до того, что смогла назвать себя художником без внутреннего стыда и оговорок. Полноценным. Настоящим. Тем, который зарабатывает достаточно, чтобы жить уже не между делом, не на сдачу от нормальной работы, а именно на свои картины.

— Вам это нравилось? — спросила я, возвращаясь из воспоминаний. — Учеба, ожидания, вот это все?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Учеба — да. Ожидания — не всегда. Но в шестнадцать лет редко думаешь о тонкостях душевного равновесия, когда тебе впервые в жизни открывается возможность выйти за пределы той жизни, которую ты считал единственно возможной.

Я медленно кивнула. Это тоже было честно. В юности мало кто умеет сказать себе: подождите, а не слишком ли много вы сейчас на меня навесили. В юности обычно думаешь: отлично, значит, надо просто

— А потом? — спросила я.

— Потом была по-прежнему академия, обучение там долгое: целых семь лет, — сказал он. — Много лет учебы, практики, дежурств, ошибок, за которые, к счастью, не всегда платят чужой жизнью, и экзамен на выходе. Обычный лекарь после него просто получает место и идет служить там, куда определят или куда сам сумеет устроиться. Но если сила дара оказывается выше среднего, тебе дают право выбора. Не абсолютную свободу, разумеется, но возможность выбрать, кому именно ты будешь служить. В человеческих землях. В эльфийских. У храмов. Или в драконьих домах.

Я чуть подалась вперед.

— И вы выбрали драконов?

— Да.

— Почему?

Он не сделал паузу. Ни красивой, ни трагической. Значит, ответ был давно продуман и принят внутри себя без желания выглядеть лучше, чем есть.

— По очень простой причине, — сказал он. — Драконы платят золотом. И платят много.

Я невольно коротко хмыкнула. Прямота этого ответа мне понравилась, наверное, даже больше, чем понравилась бы какая-нибудь благородная история про долг, призвание и тонкую тягу к редкой магической культуре.

— То есть никакой романтики? Никакого «я с детства мечтал лечить в высоких башнях древнего драконьего рода»?

— Боюсь, нет, — сухо ответил он. — Я хотел обеспечить свою семью. Хотел, чтобы у родителей наконец появились деньги не только на хлеб и одежду. Хотел, чтобы младшие учились, а не выбирали между ремеслом и удачным браком. Хотел, чтобы в доме впервые за много лет можно было не считать каждую монету. Драконьи земли были самым выгодным выбором. Поэтому я сделал именно его.

Я смотрела на него молча. И опять ловила в его словах то, что все больше начинало меня подкупать: он не притворялся лучше, благороднее или возвышеннее, чем был. Не рассказывал о себе как о мученике. Не превращал обычную человеческую необходимость в красивую легенду. Просто говорил как есть.

— И вас приняли? — спросила я.

— Приняли, — кивнул он. — Дар у меня был сильный, особенно для человека без родовой магической линии. А драконьи дома умеют ценить полезные вещи. В том числе людей, если те достаточно редки, чтобы приносить выгоду.

— Чудесная формулировка, — пробормотала я. — Умеют ценить полезные вещи. Очень… по-драконьи.

— Да, — спокойно согласился он. — Вполне.

На секунду между нами повисла тишина. Я провела кончиком пальца по краю карты и почему-то очень ясно представила себе молодого Эйдана, приезжающего сюда впервые: чужие земли, драконьи дома, старые башни, золото, которое пахнет возможностью, и цену, которую он, вероятно, тогда еще не умел до конца просчитать.

— И вот вы до старости служите дракону? — спросила я.

— Сначала одному дому, потом его наследнику, теперь Ардену, — ответил он. — В этом смысле — да. Так и вышло.

Я чуть прищурилась. Вопрос, который родился следующим, был, возможно, не самым осторожным, но после последних дней я как-то вообще перестала особенно церемониться там, где чувствовала, что человек способен выдержать прямоту.

— Так вы ему, получается, преданы абсолютно?

Эйдан посмотрел на меня очень спокойно. И в этом спокойствии вдруг появилось что-то более глубокое, чем раньше. Не холод. Не осторожность. Скорее усталое знание человека, который видел слишком много, чтобы легко разбрасываться словами вроде «верность» и «преданность».

— Нет, — сказал он.

Я даже моргнула.

Он произнес это без вызова, без страха, без желания казаться независимым героем. Просто как факт. А потом чуть опустил взгляд на свои руки и продолжил тем же ровным голосом:

— За свою долгую жизнь я понял одну вещь, Алина. Драконы умеют желать, умеют владеть, умеют ценить, умеют быть щедрыми, когда это отвечает их интересу, и умеют защищать то, что считают своим. Но любить по-настоящему, по-человечески, так, чтобы ставить другого выше собственного достоинства, собственной выгоды и собственного права, — нет. Не умеют. Или умеют так редко, что я за все эти годы не спешил бы делать на это ставку.

У меня внутри будто что-то тихо щелкнуло. Не потому, что я вдруг получила исчерпывающую моральную характеристику всей драконьей расы — это было бы слишком удобно. А потому, что услышала вслух то, что сама уже чувствовала в Ардене, но пока не умела так ясно назвать. Он может захотеть. Может присвоить. Может назвать своей. Может даже обеспечить, защитить, окружить золотом и законом. Но это все не равно тому, что было у меня с Костей. Совсем не равно.

— Значит, вы остались преданы только себе? — тихо спросила я.

Эйдан покачал головой.

— Не только. Я остался предан себе, своей жене и своему сыну. Это гораздо надежнее, чем отдавать душу в придачу к службе.

После этих слов мне почему-то стало очень тихо внутри. Не в плохом смысле. Просто как бывает, когда наконец слышишь фразу, которая встает в нужное место и замыкает сразу несколько мыслей. Я смотрела на него и все яснее понимала, что этот человек опасно мне нравится. Не как мужчина, господи упаси. Как человек, рядом с которым не нужно выживать каждую секунду. Как человек, который слишком много понимает про цену выбора, цену службы и цену любви, чтобы разговаривать со мной пустыми словами.

— Ваша жена была счастливой женщиной, — сказала я раньше, чем успела подумать, насколько это уместно.

Он не улыбнулся. Но лицо у него стало мягче.

— Иногда да, — ответил он. — Иногда, думаю, ей очень хотелось меня придушить. Что, в сущности, тоже форма живого брака.

Вот тут я не выдержала и тихо рассмеялась.

— Это, по крайней мере, звучит правдивее, чем половина местных красивых легенд.

— Правдивые вещи редко так уж красивы, — заметил он.

— И все же именно им почему-то веришь больше.

Эйдан кивнул, принимая это без спора. Потом перевел взгляд на карту, аккуратно свернул ее и положил на край стола.

— Вам нужно отдыхать, Алина. Информации для одного вечера более чем достаточно.

— Согласна, — вздохнула я. — Еще немного, и я начну смотреть на этот мир не как на кошмар, а как на очень плохо организованную систему.

— Это уже шаг вперед.

— Или шаг к нервному срыву нового типа. Более образованному.

На этот раз он все-таки улыбнулся. Не широко, не весело, а так, как улыбаются люди, которым неожиданно пришлась по душе чужая упрямая живость.

— Это я тоже, пожалуй, переживу.

Я поднялась из-за стола медленно, потому что тело, к сожалению, не поддерживало мой внутренний подъем с той же готовностью, с какой голова уже неслась строить планы. В ногах снова появилась знакомая слабость, в висках слегка потянуло, и я с раздражением подумала, что организм очень не вовремя решил напомнить: милая, ты, может, и

— Спасибо, Эйдан, — сказала я уже у двери.

Он склонил голову чуть заметнее, чем обычно.

— Спите спокойно, Алина.

Спокойно, конечно. Насколько вообще это возможно после разговора о драконах, любви, семье, мире по имени Эльмара и сыне, который живет так далеко, что отец говорит о нем с этой странной, очень тихой болью.

Я вышла в коридор, уже чувствуя, как на плечи снова ложится усталость. Но это была другая усталость — не беспомощная, не сломанная. Скорее та, что приходит после дня, в котором ты наконец начал не просто выживать, а собирать реальность в понятные куски. Мир все еще был чужим. Опасным. Полным правил, придуманных явно не в пользу таких, как я. Но теперь у него было имя. Карта. Логика. Храмы, земли, расы, старые законы и люди, которые не всегда им доверяют. А это значило только одно: если у мира есть структура, в нем можно искать трещины.

И я обязательно найду.

С этой мыслью я и поднялась наверх. Усталость накатывала медленно, но уверенно, как вода, которая сначала просто холодит щиколотки, а потом вдруг оказывается уже по пояс. Дом к ночи затих окончательно. Где-то внизу еще стукнула дверь, послышались приглушенные голоса служанок, потом все это растворилось в мягкой, почти обманчивой тишине. Только половицы под ногами едва поскрипывали, когда я шла по коридору, и от этого звука почему-то становилось спокойнее. Дом жил.

Моя спальня оказалась светлой даже ночью. Лунный свет ложился на пол тонкими полосами через шторы, на кресле уже лежала аккуратно сложенная ночная рубашка, на столике стоял кувшин с водой и маленькая лампа под матовым стеклом. Я села на край кровати, медленно сняла сапоги, потом провела ладонью по покрывалу и поймала себя на странной, почти нелепой мысли: если не думать слишком долго, можно представить, будто я просто приехала в какой-то старый загородный дом. Просто устала. Просто перенервничала. Просто завтра нужно будет проснуться и начать новую сложную жизнь.

Вот только никакой «просто» в моей жизни больше, кажется, не осталось.

Я переоделась медленно, потому что тело все еще не до конца слушалось. В голове гудело после длинного разговора, новых слов, новой карты, нового знания о мире. Эльмара. Драконьи дома. Храмы. Старые законы. Маги, которые, возможно, копали глубже, чем положено. Сын Эйдана, уехавший так далеко, что в его голосе при упоминании о нем оставалась та самая тихая, давно улегшаяся боль, которую уже не лечат временем, а просто учатся носить внутри. И Костя. Всегда Костя. Он стоял за всеми моими мыслями, как свет за тонкой шторой — даже когда я не смотрела в его сторону, я все равно знала, что он там.

Я легла, подтянула одеяло выше и, прежде чем закрыть глаза, как всегда положила ладонь на живот. Этот жест уже стал почти бессознательным. Не пафосным, не особенно нежным даже — скорее проверяющим, заземляющим. Как будто, касаясь себя, я снова убеждалась: да, я все еще здесь, я не распалась на части, я не сон, не ошибка и не чья-то красивая трагедия. Я живая. И малыш, возможно, тоже. Значит, мы еще поборемся.

— Спи, — пробормотала я в темноту то ли себе, то ли ему. — Завтра у нас снова будет тяжелый день.

Сон не пришел сразу. Я лежала с закрытыми глазами и слушала дом. Где-то за стеной едва слышно шуршало дерево. За окном качнулась ветка. Потом все замерло. И именно в этой почти полной тишине я вдруг почувствовала что-то странное.

Не звук.

Не голос.

Даже не прикосновение.

Скорее очень легкое, почти невозможное изменение воздуха — как будто пространство рядом с кроватью на одну короткую секунду стало другим. Тоньше. Ближе. Словно между двумя незримыми точками вдруг натянулась нить, настолько хрупкая, что от одного лишнего вдоха могла порваться.

Я резко открыла глаза.

Комната была прежней. Лунный свет. Тень от шторы на полу. Кувшин на столике. Тихий дом. Ничего.

Я еще несколько секунд лежала неподвижно, вслушиваясь в собственное дыхание, а потом медленно села. Сердце билось чаще, чем должно было. Не от страха даже — от чего-то другого. От внезапной, болезненной, почти невыносимой надежды.

Глупость. Наверное, просто усталость. После всего пережитого мне и не такое могло показаться. Я уже почти убедила себя в этом, когда вдруг совершенно ясно, до дрожи в пальцах, почувствовала знакомый запах.

Кофе.

Не свежесваренного, не крепкого утреннего, а того едва уловимого кофейного тепла, которое оставалось от Кости, когда он возвращался с кухни с кружкой в руках и садился рядом. Смешанный с чистой тканью, с холодным воздухом улицы, с чем-то очень его. Настолько его, что у меня внутри все оборвалось.

Я резко обернулась.

Никого.

Конечно, никого.

Только полумрак, белая складка рубашки на кресле и собственное дыхание, ставшее вдруг слишком громким.

— Костя?.. — выдохнула я раньше, чем успела подумать, насколько это жалко.

Тишина.

Но не та мертвая, безнадежная тишина, которая душила меня в замке, когда я звала его в подушку и знала, что никто не ответит. Нет. Эта была другой. Натянутой. Почти живой. Как будто за ней что-то существовало, просто не могло пока пробиться до конца.

Я соскользнула с кровати, босыми ногами ступила на прохладный пол и подошла к окну. За стеклом темнел сад. Внизу горели два фонаря, у дальней стены стоял стражник, неподвижный, как часть ограды. Листья едва шевелились. Мир выглядел обыкновенно чужим и до оскорбления спокойным. Но запах все еще стоял в комнате — уже слабее, почти исчезая, и от этого становилось только больнее.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь удержать его хоть еще на одну секунду. В памяти сразу всплыло столько всего, что мне пришлось стиснуть пальцы на подоконнике. Костя в утреннем свете. Костя, который поправляет мне волосы, не отрывая взгляда от телефона. Костя, молча ставящий передо мной кружку, потому что по лицу уже понял — говорить со мной до первого глотка кофе опасно для всех окружающих. Костя, хмурый, теплый, настоящий.

Запах исчез.

Так резко, будто его и не было.

Я открыла глаза и еще несколько секунд стояла, вцепившись в подоконник. Потом медленно выдохнула. Нет. Мне не показалось. Или показалось — но тогда это было слишком точное, слишком жестокое показалось, чтобы от него просто отмахнуться. Усталость может сыграть с человеком

Между нами что-то есть.

Что-то тонкое. Что-то опасное. Что-то, что пока не умеет стать голосом, лицом или полноценным сном, но уже пробует тянуться сквозь миры.

Я медленно вернулась к кровати, села и обхватила себя руками, вдруг почувствовав, как сильно дрожу. Не от холода. От того странного внутреннего напряжения, которое приходит, когда надежда впервые перестает быть чисто умственной конструкцией и делает шаг в реальность.

Если это не бред, если это правда был он, если между нами есть хоть какая-то связь, значит, я не просто сижу здесь и жду. Значит, с той стороны тоже что-то происходит. Значит, Костя не потерян где-то в бездне невозможного. Значит, он существует не только в моих воспоминаниях и не только в снах.

Я снова легла, уже не пытаясь устроиться поудобнее. Просто натянула одеяло выше и крепче прижала ладонь к животу.

— Он идет, — прошептала я в темноту, сама не зная, себе ли говорю это или малышу. — Я не знаю как, но он идет.

Дом молчал. Сад за окном молчал. Чужой мир тоже не спешил давать мне никаких обещаний. Но теперь в этой тишине было что-то еще. Очень тонкое. Почти неуловимое. Не ответ даже — намек на него.

И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы я впервые за много дней уснула не от полного изнеможения, а с ощущением, что между мной и домом осталась пусть тонкая, но все-таки живая нить.

Глава 5

Музыка гремела так, что вибрация шла по полу, по стенам, по ребрам, и мне это безумно нравилось. Я вообще любила танцевать, но клубы для этого подходили плохо: туда в основном приходили знакомиться, оценивать друг друга, строить глазки и делать вид, что случайно задели локтем у бара. А мне хотелось именно танцевать. Не изображать веселье, не отбиваться от навязчивых разговоров, не выслушивать банальности под грохот колонок, а раствориться в музыке и отдать ей все тело. Поэтому, когда я услышала, что в нашем бывшем Доме культуры устраивают вечер танго, обрадовалась так, будто мне внезапно вернули кусок детства. На танго я ходила еще девчонкой, потом забросила, потом снова возвращалась. Уже взрослой брала несколько дополнительных уроков просто потому, что некоторые вещи не хочется отпускать окончательно. Танго было как раз из таких.

Я приехала к родителям в отпуск — покупаться в море, выдохнуть, пройтись по любимому Сочи, наконец увидеть их без вечной дистанции и попытаться нормально помириться. К тому времени они уже почти смирились с тем, что дочь у них не юрист, не экономист и вообще не человек с понятной профессией, а художник. Смирились не сразу, конечно. Зато куда охотнее после того, как поняли простую вещь: на своем упрямстве я не только не погибла в нищете под забором, но и вполне неплохо себя обеспечиваю. Это, как ни странно, оказалось для родителей самым убедительным аргументом в пользу искусства. Днем я гуляла по городу, жарилась на солнце, купалась до соленой усталости в мышцах, а вечером мама между делом сказала, что в ДК будет тематический вечер танго. И все. На этом я пропала.

Я надела свое лучшее красное платье — не слишком вычурное, но именно то, в котором спина расправлялась сама собой, а шаг становился увереннее, — собрала волосы, накрасила губы и отправилась танцевать с таким предвкушением, что в груди звенело. В зале было людно, тепло и празднично. Свет приглушили, оставив золотистые пятна над площадкой, по краям стояли столики, играла музыка, и все вокруг дышало тем редким видом вечера, который еще не успел превратиться в воспоминание, но уже обещал им стать. Женщины были в платьях, мужчины — в рубашках, кто-то пришел в костюме, кто-то позволил себе чуть больше свободы, но общий настрой держался удивительно цельно. Никто не кричал, не толкался, не пытался выглядеть круче, чем есть. Люди пришли за музыкой и танцем, и это сразу меня подкупило.

Я стояла у края площадки и искала глазами партнера. Хотелось пригласить кого-нибудь самой, и от этого меня вдруг пробило совершенно девчоночьим волнением. Я почувствовала себя школьницей на дискотеке, которая делает вид, что ей все равно, а на самом деле мучительно не знает, на кого посмотреть и как не выглядеть идиоткой. Я уже почти собралась взять себя в руки и выбрать первого более-менее подходящего мужчину, когда ко мне подошел он.

На нем был черный костюм, сидевший на плечах так, будто его шили именно под эту осанку, белая рубашка и бабочка. Высокий, темноволосый, собранный. Не слащавый красавчик из тех, кто с первой секунды знает, что хорош собой, и слишком охотно этим пользуется. В нем было что-то другое — спокойствие, внутренняя точность, уверенность человека, которому не нужно никого впечатлять, потому что он и так привык твердо стоять в своем теле и быть на своем месте. Лицо у него было взрослое, выразительное, с четкими скулами, прямым носом и тем взглядом, который цепляет не яркостью, а глубиной. И глаза… Господи, его глаза. Темные, внимательные, с таким густым живым блеском, что я в первый момент и правда подумала о море. Не о спокойной открытке с лазурной водой, а о настоящем море перед грозой — глубоком, сильном, тянущем.

Он остановился передо мной и протянул руку.

— Потанцуете?

Голос у него был низкий, спокойный, без фальшивой развязности. Не «ну что, красавица», не дежурная улыбка охотника за впечатлениями на вечер, а нормальное человеческое приглашение. И я, не раздумывая дольше, чем требовало приличие, вложила свою ладонь в его руку.

А дальше началась магия.

Он повел меня так, будто мы уже танцевали вместе раньше, будто мое тело ему знакомо, будто между музыкой и его ладонью вообще не существовало зазора. Это было не просто умение не наступать партнерше на ноги и не дергать ее в неожиданный момент. Это была точность. Чуткость. Настоящее ведение. Он слышал музыку всем телом, и я вдруг поймала себя на том, что перестала думать, правильно ли ставлю ногу, хорошо ли держу спину, не слишком ли сильно отклонилась назад. Мне не нужно было ничего контролировать. Я просто шла за ним — в поворот, в шаг, в паузу, в это медленное опасное напряжение, из которого и состоит хорошее танго.

Его ладонь на моей спине была твердой, теплой, уверенной. Не грубой.

Мы двигались все ближе, все медленнее, все острее чувствуя друг друга в паузах. Иногда мне казалось, что воздух между нами натягивается до предела. Его пальцы чуть сильнее сжимали мою ладонь перед поворотом, моя грудь почти касалась его пиджака, я слышала его дыхание, и от этого в голове становилось горячо и пусто одновременно. Мир вокруг не исчез. Я видела свет, людей по краям площадки, блеск бокалов на столах, темный паркет под ногами. Но все это отступило на второй план. В центре оставались только музыка, его рука у меня на спине и это странное, почти безумное ощущение, что меня сейчас не просто ведут в танце — меня читают.

Когда мелодия закончилась, я еще секунду стояла слишком близко к нему и только потом поняла, что музыка уже стихла. В зале зааплодировали другим парам, кто-то задвигал стульями, кто-то засмеялся, кто-то пошел к бару за водой. А я все смотрела на своего незнакомца и пыталась восстановить дыхание, которое он, кажется, у меня украл прямо посреди танца.

— Вы прекрасно двигаетесь, — сказал он.

Именно сказал, не выдал дежурный комплимент. Спокойно. Как факт.

Я улыбнулась, все еще не до конца приходя в себя.

— А вы прекрасно ведете.

Он чуть склонил голову, и на его губах мелькнула та самая редкая улыбка, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает лицо.

— Тогда, может быть, еще один танец?

И вот в этот момент я уже поняла, что вечер перестал быть просто удачным. Он стал опасно хорош.

Я согласилась на второй танец, потом на третий, и к концу третьего уже слишком ясно чувствовала: еще немного — и эта история начнет разворачиваться куда-то, где я не смогу делать вид, что мне просто приятно проводить вечер. Мы почти не разговаривали. Только короткие реплики между танцами, какие-то мимолетные улыбки, его внимательный взгляд и мое все более бессмысленное внутреннее желание то ли сбежать, то ли остаться рядом до самого утра. А это, между прочим, очень плохой признак. Особенно если ты приехала в отпуск, собиралась спокойно купаться в море, есть черешню, чинить отношения с родителями и вообще не влюбляться в незнакомцев в черных костюмах.

После очередного танца он наконец сказал, что принесет воды, и отошел к дальнему столику, где стояли бутылки и бокалы. Я проводила его взглядом и вдруг почувствовала, как у меня самой расползается по лицу совершенно неприличная улыбка. Господи. Да что со мной вообще такое. Я стояла посреди зала в красном платье, с горящими щеками, с сердцем, которое давно уже вело себя не как приличный внутренний орган, а как школьница на первом свидании, и понимала одну очень простую вещь: если он сейчас вернется, сядет рядом, заговорит чуть дольше и посмотрит своими темными глазами еще пару минут, я пропала.

А я, между прочим, не собиралась пропадать с первого же вечера.

И тогда мне в голову пришла чудесная, абсолютно идиотская и потому гениальная мысль.

Сережка.

Маленькая, серебряная, с темным камнем. Не семейная реликвия, конечно, но любимая. Я сняла одну — быстро, пока никто не видел, — положила на край столика, за которым мы стояли, и посмотрела на нее с таким удовлетворением, будто только что провернула идеально выверенную диверсию. Ну а что. Раз уж вечер с самого начала пошел по траектории, подозрительно напоминающей красивую историю, почему бы мне не побыть немного Золушкой? Только современной, самостоятельной и без всякого намерения покорно ждать у окна, пока меня найдут по аксессуару.

Я еще раз бросила взгляд в сторону, где он стоял спиной ко мне и разговаривал с каким-то пожилым мужчиной у барной стойки, потом подхватила сумочку, расправила плечи и самым невинным видом направилась к выходу. Не бегом — я все-таки не героиня дешевой мелодрамы. Но достаточно быстро, чтобы не успеть передумать. И только когда прохладный вечерний воздух ударил мне в лицо, я вдруг поняла, что действительно это сделала.

Сбежала.

По-английски.

Оставив после себя сережку на столе и мужчину, который, возможно, через минуту вернется с водой и обнаружит, что его партнерша решила красиво испариться. И от этой мысли мне стало так хорошо, что я не выдержала и рассмеялась прямо на ступенях ДК.

Набережная была совсем близко. Я шла к ней быстрым шагом, чувствуя, как после духоты зала кожа жадно ловит ночную прохладу. Сочи вечером всегда умел действовать на меня почти магически. Воздух пах морем, влажным камнем, чем-то сладким из ближайшего кафе, духами проходящих мимо женщин и летней свободой, которую вообще невозможно ни с чем перепутать. Люди гуляли, смеялись, кто-то сидел на парапете, кто-то фотографировался, уличный музыкант тянул что-то знакомое на саксофоне, и вся эта теплая, шумная, живая ночь вдруг так идеально подошла моему состоянию, что я снова засмеялась.

Не истерично. Не нервно. По-настоящему.

Я шла по вечерней набережной, вдыхала соленый воздух полной грудью и чувствовала себя одновременно дурой, счастливой женщиной и героиней слишком удачно начавшейся авантюры. Каблуки звонко стучали по плитке, подол красного платья цеплял ветер, волосы уже начали выбиваться из укладки, и мне было так хорошо, что я даже не пыталась это анализировать. Просто позволила себе идти и смеяться в темноту, в море, в эту теплую южную ночь, которая, кажется, сама подзадоривала меня: ну что, Алиночка, доигралась?

Да, доигралась.

И, если честно, мне это нравилось.

Я остановилась у парапета, положила ладони на теплый камень и посмотрела на воду. Море ночью было почти черным, только кое-где на волнах дрожали золотые дорожки от фонарей. Шум прибоя доходил сюда приглушенно, но ровно, и от этого внутри становилось еще легче. Я все еще чувствовала на себе его руки. На спине. На ладони. На талии. Тело вообще оказалось предателем первосортным: оно запомнило этого мужчину быстрее, чем голова успела придумать хоть одну разумную мысль на его счет.

Я откинула голову назад и тихо рассмеялась в небо. Было в этом всем что-то до смешного девчачье. Будто

Именно поэтому я и сбежала.

Потому что еще немного — и я осталась бы. Еще танец. Потом разговор. Потом, может быть, прогулка. Потом имя. Потом номер телефона. Потом я бы уже не смеялась на набережной над собственной глупостью, а сидела бы где-нибудь рядом с ним и всерьез думала, что эта ночь хочет стать началом чего-то большого. А у меня на тот момент не было ни сил, ни желания начинать большое с первого взгляда. Я вообще приехала в отпуск.

Хотя, если быть честной до конца, сережку я оставила не только из кокетства. Я оставила ее, потому что хотела, чтобы у этой истории был шанс меня догнать.

На следующий день я проснулась с ощущением, что прошлый вечер мне, возможно, просто слишком красиво приснился. Такое иногда бывает: событие еще не успело стать воспоминанием, а уже выглядит нереальным, будто его немножко подкрасили изнутри. Я лежала на спине, смотрела в потолок своей старой комнаты у родителей и пыталась понять, что именно чувствую. Смущение? Да. Удовлетворение от собственной выходки? Тоже да. Любопытство? Еще какое. А еще — совершенно дурацкое, щекотное ожидание, которого, по идее, быть уже не должно, потому что я сама же и сбежала, предварительно разыграв из себя загадочную даму с сережкой вместо хрустальной туфельки.

Мама с утра уже шуршала на кухне, отец возился во дворе, где у них все всегда пахло солнцем, землей, мокрым шлангом и чем-то цветущим. Наш маленький домик в Сочи был не роскошным, не идеальным, но таким родным, что даже сейчас, лежа в постели и вспоминая темные глаза незнакомца с танго, я чувствовала себя здесь в безопасности. Во дворе росли апельсиновые деревья, вдоль дорожки цвели кусты, за которыми мама ухаживала с такой серьезностью, будто у нее там не цветник, а дипломатическая миссия. Соседский кот по утрам всегда проходил через наш забор с видом инспектора, пришедшего проверить, все ли на месте. И, если честно, я очень любила это место. Особенно в такие дни, когда солнце вставало рано, воздух уже к девяти утра был теплым, а море звало так настойчиво, что сопротивляться ему было невозможно.

Конечно, я пошла купаться.

Море утром было совсем другим, чем ночью. Честнее. Светлее. Без флера, без музыки, без длинных теней и опасных мужских рук на спине. Обычное южное море, сверкающее, ласковое, шумное, с мокрой галькой под ногами и солнцем, которое быстро превращало кожу в теплую, соленую память о лете. Я плавала долго. Намеренно долго. Так, чтобы голова освободилась от лишнего, чтобы тело устало правильно, по-хорошему, а не от бессонницы, нервов и странного внутреннего жара. Лежала на спине, смотрела в небо и пыталась убедить себя, что один танец, три взгляда, черный костюм и оставленная сережка — это, конечно, красиво, но вовсе не повод начинать вести себя как героиня романа.

Не помогло.

Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела его ладонь, протянутую ко мне в полумраке зала, слышала это спокойное «Потанцуем?» и чувствовала то первое движение, с которого началась вся моя вчерашняя глупость.

Я выбралась из воды уже ближе к полудню, обсохла на солнце, собрала волосы в небрежный узел, набросила легкое платье поверх купальника и пошла домой пешком. Не потому, что было далеко, а потому, что мне хотелось еще немного пройтись по знакомым улицам, подышать этим воздухом, в котором смешивались соль, нагретый камень, цветущие деревья и запах чьего-то кофе из открытого окна. Сочи вообще умеет делать вид, будто жизнь — это не набор проблем, дедлайнов и сложных разговоров, а сплошная прогулка к морю в красивом платье. Очень опасное качество у города, между прочим.

Когда я свернула к нашему дому, солнце уже поднялось высоко. Калитка была приоткрыта, за забором виднелись знакомые кусты с цветами, апельсиновые деревья и старая деревянная лавочка у дорожки, на которой отец любил сидеть вечером с газетой, а мама — с чашкой чая и видом человека, который наконец-то всех выгнал и теперь имеет право просто смотреть на листья.

И именно на этой лавочке сидел он.

Тот самый парень.

Черный костюм, конечно, сменился на более нормальную дневную одежду, но осанку я узнала бы и со ста метров. Он сидел спокойно, чуть откинувшись назад, будто не вторгся в чужое пространство, а просто ждал там, где был уверен, что его обязательно заметят. И, надо отдать ему должное, выглядел при этом так уместно, будто с самого начала принадлежал и этой лавочке, и этому двору, и моему слишком резко сбившемуся дыханию.

Я остановилась прямо у калитки.

Наверное, надо было что-то сказать. Что-нибудь взрослое, остроумное, собранное. Например: «Вы с ума сошли, как вы меня нашли?» Или: «Это уже слегка пугает». Или хотя бы просто: «Здравствуйте». Но вместо этого я стояла и смотрела на него с тем предательским ощущением, когда внутри все уже понеслось вперед, а снаружи ты еще пытаешься сохранить лицо.

Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Не широко. Не нагло. Той самой редкой улыбкой, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает его уверенность.

А потом сказал:

— Я вас нашел, Золушка.

И вот тут я пропала окончательно.

Нет, внешне я, разумеется, удержалась. Не ахнула, не схватилась за сердце, не уронила пляжную сумку в кусты. Но внутри у меня все разом вспыхнуло — вчерашний смех на набережной, оставленная сережка, музыка, танец, его взгляд, мои дурацкие мысли о том, что я, возможно, не против, чтобы эта история меня догнала. Ну вот. Догнала.

Я медленно вошла во двор, закрыла за собой калитку и только тогда позволила себе ответить. Голос, к счастью, прозвучал ровно.

— А вы, я смотрю, человек с пугающе серьезным отношением к сказочным сюжетам.

Он перевел взгляд на мою сумку, на мокрые после моря волосы, на босоножки в руке и снова на лицо.

— Вы оставили сережку на столе.

— Правда? — невинно спросила я. — Как рассеянно с моей стороны.

Он слегка склонил голову. В его глазах уже появилось то тихое веселье, которое мужчина обычно позволяет себе только тогда, когда уверен: женщина все понимает не хуже него.

— Не настолько рассеянно, чтобы я вам поверил.

И, честно говоря, это было даже лучше, чем если бы

Я проснулась с улыбкой на лице.

Не с той глупой, бессмысленной улыбкой, которая иногда остается после обрывка хорошего сна и исчезает через секунду, стоит только открыть глаза и вспомнить реальность. Нет. Эта была другой. Теплой, живой, почти болезненной в своей нежности. Я еще лежала с закрытыми глазами, не двигаясь, и слишком ясно помнила все — музыку, красное платье, темный зал, его протянутую руку, танго, от которого у меня тогда подкашивались не ноги даже, а что-то гораздо опаснее, глубже. Потом сережку на столе, свой побег, смех на набережной, его спокойное «Я вас нашел, Золушка». Господи. Ну почему даже во сне это звучало так, что у меня до сих пор внутри все сжималось?

Я медленно открыла глаза и уставилась в чужой потолок. Свет был мягкий, утренний, дом тихий, за окном, кажется, шелестел сад. Реальность никуда не делась. Другой мир, чужая земля, ребенок под сердцем, дракон со своими правами на меня, как на удачно найденный предмет интерьера с функцией деторождения. Все это оставалось при мне. Но сон все равно успел сделать свое дело. Он не просто напомнил мне о Косте — я и так о нем не забывала ни на секунду. Он вернул мне нас. Не боль потери, не страх, не ту безнадежную тоску, которая душила меня в первые дни, а именно нас. Живых. Настоящих. Таких, какими мы были до всего этого кошмара.

Я перевернулась на бок, подтянула одеяло выше и положила ладонь на живот уже почти привычным жестом. Наверное, именно это и было самым страшным и самым спасительным одновременно: я помнила не только как люблю его, но и за что. Не в общем красивом смысле — ах, великие чувства, судьба, неземная связь, — а в самом обычном, земном, человеческом. За то, как он смотрел. За то, как молчал рядом. За его руки. За его надежность. За то, что рядом с ним не нужно было играть ни в сильную женщину, ни в загадочную, ни в удобную. Можно было просто быть собой — ехидной, упрямой, уставшей, злой, веселой, какой угодно — и он не пугался. Не пытался переделать. Не объяснял, как мне будет правильнее жить. Просто был рядом.

Я тихо выдохнула и прикрыла глаза снова. Странно, но именно сон о знакомстве особенно ясно напомнил мне одну вещь: я полюбила Костю не потому, что он был удобным. Не потому, что красиво ухаживал, идеально подходил по всем параметрам или появился в правильный момент. А потому, что рядом с ним меня сразу будто собрали точнее, чем я была до него. Даже тогда, в самом начале, в этом танго, в его взгляде, в том, как он меня нашел после моей идиотской выходки с сережкой, уже было что-то неотвратимое. Не сладкое. Не легкое. Настоящее. И, наверное, именно поэтому я сейчас так цеплялась за эти воспоминания. Потому что они были не утешением. Они были доказательством. У нас с ним было не что-то мимолетное, не отпускной роман, не красивый эпизод, который жизнь рано или поздно смоет. У нас было то, за что стоит рвать пространство между мирами.

Впрочем, почему было. Есть. И будет дальше. Потому что Костя ищет способ прорваться и найдет меня. Один раз уже нашел, а значит, и во второй у него получится.

Я снова погладила живот и уже совсем тихо, почти шепотом сказала:

— Видишь? У твоей мамы вообще не было шансов. Я бы все равно влюбилась в твоего папу.

И только после этого наконец села в постели, все еще улыбаясь.

Улыбка держалась на губах даже тогда, когда я уже умывалась холодной водой и пыталась привести волосы в порядок. Вчерашняя ночь не избавила меня ни от дракона, ни от чужого мира, ни от необходимости думать, как отсюда выбираться, но все равно что-то во мне сдвинулось. Тоска никуда не делась. Страх тоже. Только теперь поверх них легло другое чувство — почти упрямое знание, что Костя не растворился в боли и потере, не превратился в недостижимую святую реликвию, которой положено только тихо страдать. Он был живым. Моим. Настоящим. А значит, и я должна была оставаться живой, а не красиво угасающей героиней в плену обстоятельств.

К завтраку я спустилась уже одетой и собранной настолько, насколько вообще можно быть собранной в данных обстоятельствах. На мне было одно из местных платьев — светлое, мягкое, не слишком нарядное, но вполне приятное телу. Волосы я заплела в косу, оставив пару прядей у лица, потому что полностью гладкие прически никогда не делали меня красивее, а только придавали вид слишком правильной учительницы литературы. И, честно говоря, в это утро мне хотелось чувствовать себя не жертвой обстоятельств, не странствующей девой, не законной проблемой Ардена, а просто собой. Хотя бы настолько, насколько здесь это вообще было возможно.

Столовая встретила меня запахом свежего хлеба, сливочного масла и ягодного варенья. Окно было открыто, из сада тянуло теплым утренним воздухом, и на секунду все это опять опасно напомнило мне обычную земную жизнь, в которой утро могло быть просто утром, а не новым раундом в партии с драконом. На столе уже стояли чайник, тарелки, тонко нарезанный сыр, фрукты и каша, на которую я посмотрела с тем уважительным сомнением, какое испытывает человек к еде, способной либо спасти его день, либо испортить его окончательно.

Эйдан уже сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. При моем появлении он поднял голову и, к счастью, не стал комментировать мою физиономию в духе «вы выглядите лучше» или «вы хорошо спали», хотя, думаю, и то и другое было заметно.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — кивнула я.

Я вздохнула и потянулась к чашке. Чай был горячий, крепкий и, к счастью, не травяной. Я сделала глоток и почувствовала, как в голове становится чуть яснее.

— Есть новости? — спросила я.

— Бумагу и часть книг принесут к полудню. Я также отправил за картами. Что до всего, что касается переходов между мирами, — тут придется подождать дольше.

— Ждать я уже умею, — пробормотала я. — Не сказать, что горжусь этим навыком, но он у меня стремительно развивается.

Эйдан уже собирался что-то ответить, когда снаружи, со стороны двора, послышался шум. Слуги начали двигаться чуть быстрее и чуть тише одновременно, потому что приехал кто-то, перед кем положено изображать организованную жизнь.

Я замерла с чашкой в руке. Эйдан поднял голову и посмотрел в сторону окна.

— Надо же, — сказал

Я поставила чашку на стол.

— Если это кто-то из храма, я сбегу через окно.

— Боюсь, это будет воспринято как дурной знак.

Не успела я договорить, как в дверях появилась служанка — та самая Лисса, взволнованная, розовая от спешки и с выражением лица человека, который сейчас сообщит нечто очень важное и сам не вполне понимает, радоваться этому или креститься.

— Милорд Арден прибыл, леди Алина, — выпалила она. — И… привез вам цветы.

Я медленно моргнула.

Потом еще раз.

— Простите, что именно он привез?

— Цветы, леди.

Я перевела взгляд на Эйдана. Тот, к моему глубочайшему раздражению, выглядел не удивленным, а скорее внимательно нейтральным, как человек, который заранее подозревал, что природа человеческой — и драконьей — нелепости не знает дна.

— Цветы, — повторила я. — Мне.

— Видимо, да, — очень спокойно подтвердил он.

— Зачем?

Эйдан чуть склонил голову.

— Подозреваю, милорд решил ухаживать.

Вот тут я все-таки закрыла глаза на секунду и потерла лоб. Потому что смех рвался наружу одновременно с желанием удариться головой о стол. Конечно. Ну разумеется. После сна о Косте, танго, утренней теплой улыбки и тихого ощущения, что любовь может быть чем-то живым и точным, реальность немедленно прислала мне дракона с букетом.

Господи, ну почему именно цветы.

— И что мне теперь делать? — спросила я, открывая глаза.

— По возможности не бросать в него вазой, — ответил Эйдан.

— А если очень захочется?

— Тогда хотя бы не тяжелой.

Я не выдержала и коротко фыркнула. Лисса, бедная, явно не знала, куда ей смотреть и насколько прилично вообще стоять при таком разговоре, поэтому я махнула ей рукой.

— Хорошо. Ведите.

Во дворе стоял Арден.

Разумеется, стоял он так, будто не приехал к женщине, которую пытается расположить к себе, а явился принимать капитуляцию маленького, но пока еще не сдавшегося государства. Темная одежда, безупречно сидящая на плечах, спокойное лицо, прямая спина, привычный холодный контроль в каждом движении. И рядом с ним — огромный букет светлых неизвестных мне цветов, настолько роскошный, что он выглядел не как знак внимания, а как дипломатический жест между двумя очень разными цивилизациями.

Я остановилась на ступенях и несколько секунд просто смотрела на это зрелище.

Арден, заметив меня, сделал шаг вперед. В его руке цветы смотрелись почти абсурдно. Слишком нежные для него. Слишком живые. Слишком человеческие.

— Как ваше утро, Алина? — спросил он.

— До этой минуты было неплохое, — честно ответила я.

Его взгляд чуть сузился, но только на долю секунды. Потом он протянул мне букет.

— Это вам.

Я перевела взгляд на цветы. Белые, кремовые, с легким запахом — к счастью, не слишком резким, иначе мой завтрак имел бы шанс очень быстро с нами попрощаться. Красиво. Очень красиво. И совершенно неуместно. Не потому, что цветы сами по себе плохи, а потому, что в руках Ардена они выглядели не как часть естественного порыва, а как осмысленный пункт стратегии: женщины любят цветы, значит, цветы должны работать.

— И что это значит? — спросила я, не беря букет.

— То, что я намерен исправить первое впечатление, — ответил он ровно. — Полагаю, оно оказалось… неудачным.

Я чуть приподняла брови.

— Неудачным? Надо же, как деликатно. А я-то думала, вы назовете это «некоторыми сложностями в начале нашего знакомства».

Он не отвел взгляда.

— Если вам будет угодно.

— Мне будет угодно, если вы не станете называть наше знакомство тем, что можно исправить цветами.

Он помолчал. Потом все-таки опустил руку с букетом, но не отступил.

— Я не намерен принуждать вас к разговору, который вы не хотите вести.

— Какая неожиданная щедрость.

— Но я намерен, — продолжил он так, будто моей колкости просто не существовало, — дать вам время увидеть меня не только с той стороны, которая открылась вам в замке.

Я уставилась на него.

Господи. Он и правда это делал. Он действительно решил ухаживать. По-своему. По-драконьи. Не неловко, не пылко, не очаровательно — нет, конечно. Арден не умел быть очаровательным в земном смысле. Он подходил к этому как человек, привыкший исправлять стратегические ошибки: признал неудачный первый ход, выстроил новую линию поведения, прибыл лично, привез цветы, начал с корректной формулировки. Если бы не обстоятельства, это даже можно было бы счесть почти трогательным.

Но обстоятельства были.

— Арден, — сказала я наконец, — вы можете быть сколь угодно красивым, сильным, богатым и высоким. Можете привозить мне цветы хоть каждое утро, если, конечно, сад не кончится раньше вашего терпения. Но это не изменит главного. Я не хочу быть вашей.

Он выдержал это спокойно. Слишком спокойно. И в этом, как ни странно, было опасное достоинство: он не начинал спорить с очевидным для меня чувством, а просто продолжал стоять в своем убеждении, что время — на его стороне.

— Я услышал вас и в первый раз, — сказал он. — Но это не означает, что я должен отказаться от попытки заслужить ваше более благосклонное мнение.

Я тихо выдохнула и посмотрела на букет еще раз. Цветы, кстати, действительно были красивые. Это бесило особенно сильно.

— А вы всегда ухаживаете так, будто подписываете торговое соглашение между двумя державами? — спросила я.

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то очень близкое к живому раздраженному веселью.

— Нет. Обычно у меня нет необходимости ухаживать.

— О, я даже не сомневалась.

Он чуть склонил голову.

— Тем интереснее.

Вот тут я уже почти закатила глаза. Не показно, а из самой глубины души.

— Лисса, — позвала я, не отрывая взгляда от Ардена. — Возьмите, пожалуйста, цветы. Поставьте… куда-нибудь.

Служанка, явно не верившая собственному счастью от возможности поучаствовать в этой странной сцене, тут же подскочила и приняла букет с таким благоговением, будто ей вручили доказательство великой любви, а не очередной симптом драконьей настойчивости.

Арден проследил за этим молча. Потом снова посмотрел на меня.

— Я не задержу вас надолго. Я хотел узнать, как вы устроились.

— Живу, дышу, пока никого не подожгла. Для начала неплохо.

— Дом вам подходит?

— Насколько вообще может подходить дом, из которого я не могу свободно уйти?

Он выдержал паузу.

— Я говорил не об этом.

— А я — именно об этом.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Утро вокруг нас оставалось до обидного прекрасным: свет, воздух, листья, цветы, теплый камень под ногами. И на фоне всего этого красоты особенно резко чувствовалось, насколько по-разному мы понимаем одно и то же. Для него этот дом мог быть уступкой, заботой, знаком уважения к закону и даже, возможно, жестом доброй

— Я привез еще книги, — сказал он наконец. — Те, что касаются истории западных домов и храмовых соглашений. Возможно, они будут вам полезны.

Я чуть помолчала.

Вот это уже было ближе к делу.

— Это действительно полезно, — признала я. — Спасибо.

Он кивнул. И, кажется, это короткое «спасибо» значило для него больше, чем букет. Не потому, что он вдруг жаждал моей похвалы. Просто книги были частью мира, в котором я с ним говорила всерьез, а не отбивалась от навязанной роли невесты.

— Их внесут в кабинет, — сказал он.

— Хорошо.

Снова пауза. И только теперь я поймала себя на том, что весь этот разговор держусь не на злости, а на каком-то странном ровном раздражении. Сон о Косте до сих пор грел меня изнутри, и потому Арден с его цветами уже не мог так сильно выбить почву из-под ног. Я слишком ясно помнила, что такое настоящее притяжение. Настоящее узнавание. Настоящая мужская точность в жесте, взгляде, движении. И потому этот красивый, сильный, властный дракон с букетом в руках вызывал у меня не опасную слабость, а почти исследовательский интерес: надо же, а он, оказывается, всерьез пытается.

Не выйдет. Но пытается.

— Вы все еще считаете это возможным, да? — спросила я неожиданно даже для самой себя. — Что я возьму цветы, посмотрю на вас чуть мягче, а потом однажды решу: ну ладно, почему бы и нет.

Он ответил не сразу.

— Я считаю, — произнес Арден наконец, — что люди не всегда остаются теми же, кем были в момент первого удара судьбы. Ни вы. Ни я.

Красиво сказано. Почти слишком красиво для него.

Я скрестила руки на груди.

— А я считаю, что есть вещи, которые не меняются.

Он посмотрел на меня долго. Внимательно. Без привычной снисходительности. И в этот момент я вдруг очень ясно поняла: Арден не думает, что покупает меня. Он и правда убежден, что со временем я смогу увидеть в нем что-то достойное выбора. То есть дело даже хуже, чем если бы он был обычным самодовольным мерзавцем. Он искренен в своей логике.

Очень неудобное качество у противника.

Арден чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло не раздражение даже, а что-то более острое. Любопытство. Почти жесткое.

— Что такого в вашем человеке, — спросил он вдруг, — что вы так за него держитесь?

Вопрос прозвучал ровно. Без насмешки. Без той сухой колкости, которой он иногда прикрывал раздражение. И именно поэтому ударил сильнее. На секунду мне даже показалось, что воздух между нами стал плотнее.

Я не ответила сразу.

Не потому, что не знала, что сказать. Наоборот. Потому, что знала слишком хорошо. И от этого внутри вдруг разлилось что-то теплое, почти светлое. Имя Кости и без того жило во мне постоянно, как дыхание под кожей, но стоило другому мужчине — не кому-нибудь, а этому упрямому, сильному, холодноватому дракону — спросить о нем вслух, как все разом стало очень ясным. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Не зло. Не победно. Совсем иначе.

Наверное, именно эта улыбка и выдала меня сильнее любого ответа.

— Да все, — сказала я тихо.

Арден не шелохнулся.

— Это не ответ.

— Нет, как раз ответ, — подняла я на него глаза. — Просто не тот, который вам понравится.

Я сама слышала, как меняется мой голос. Из него ушла колючесть. Ушла усталость. Осталось что-то другое — спокойное, живое, почти удивленное тем, как легко о нем говорить, если не защищаться, а просто вспоминать.

— Костя… — я выдохнула его имя и уже не смогла сдержать эту дурацкую, нежную улыбку. — Он не пытался быть для меня удачным выбором. Не предлагал мне красивую жизнь в обмен на согласие. Не рассказывал, как мне повезло, что он вообще обратил на меня внимание. Он просто был рядом. По-настоящему. Так, что рядом с ним мне не нужно было все время быть начеку.

Арден смотрел очень внимательно. И почему-то именно это заставило меня говорить дальше. Не потому, что я хотела ему что-то доказать. А потому, что, когда речь шла о Косте, доказательства вообще были не нужны.

— Знаете, есть мужчины, рядом с которыми женщина все время что-то должна изображать, — продолжила я. — Красоту. Мягкость. Благодарность. Правильность. Восхищение. Есть мужчины, рядом с которыми нужно быть удобной, спокойной, вовремя молчать и вовремя улыбаться. А с ним ничего этого не нужно было. Я могла быть злой, уставшей, смешной, вредной, растрепанной, молчаливой, вообще не в настроении, и он все равно смотрел на меня так, будто я — центр его мира, его вселенной.

Я коротко усмехнулась, опустив взгляд. Господи. Ну вот и все. Стою перед драконом посреди чужого двора и рассказываю ему о любви так, будто мне снова двадцать и я сижу ночью на кухне с подругой. Но остановиться уже не могла.

— Он надежный, — сказала я тише. — Не в том скучном смысле, когда мужчина просто оплачивает счета и не забывает выносить мусор. Хотя это, между прочим, тоже полезное качество. А в другом. С ним не страшно. Вообще. Даже когда страшно все вокруг. Понимаете разницу?

— Возможно, — ответил Арден.

Но я уже знала, что не понимает. Не до конца. И в этом не было ни его вины, ни моей. Просто мы с ним действительно были из разных миров. Причем не только буквально.

— Он не громкий, — продолжила я. — Не из тех, кто будет бесконечно красиво говорить, завоевывать комнату одним голосом и заставлять всех вокруг собой любоваться. Но если он рядом, ты это чувствуешь сразу. Как стену за спиной. Как дом. Как что-то очень настоящее. И еще… — я снова подняла глаза и уже не смогла удержаться от совсем мягкой улыбки, — он умеет заботиться так, будто это не подвиг, а естественная часть жизни. Поправить шарф. Сделать кофе. Молча принести плед, когда ты замерзла, даже если сама еще не успела это признать. Запомнить, какую яичницу я люблю. Понять по лицу, когда ко мне лучше не подходить первые десять минут после пробуждения. Не потому, что он такой идеальный герой, а потому, что он… мой. Понимаете? Мой человек.

На этих словах у меня сдавило горло. Не от слез даже. От нежности, которая вдруг так резко поднялась изнутри, что стало трудно дышать. Я ведь и правда сейчас не просто вспоминала. Я снова была рядом с ним. Видела его руки, его взгляд, его молчаливую заботу, его упрямую, взрослую любовь, в которой не было

— И я его люблю не за что-то одно, — сказала я совсем тихо. — Не за силу, не за красоту, не за надежность по отдельности. Я люблю его целиком. Со всем. С тем, как он молчит. С тем, как смотрит. С тем, как иногда хмурится сильнее, чем нужно. С тем, как ворчит. С тем, как держит меня за руку. С тем, что рядом с ним мне никогда не приходилось угадывать, нужна ли я ему. Я это просто знала.

Во дворе стало очень тихо.

Даже птицы в саду, кажется, решили, что сейчас лучше не вмешиваться.

Арден стоял напротив меня неподвижно, и по его лицу по-прежнему почти ничего нельзя было прочитать. Но я уже достаточно его узнала, чтобы увидеть: мой ответ задел. Не ранил красиво. Не вызвал громкой реакции. Хуже. Он заставил задуматься.

— Это… редкое чувство, — произнес он наконец.

— Да, — ответила я и почувствовала, как улыбка на моем лице становится еще мягче. — Именно поэтому я за него и держусь.

Он еще несколько секунд смотрел на меня молча. И в этот момент мне вдруг стало почти жаль его. Не как мужчину, который безответно влюбился. Нет, до такой банальности тут было еще далеко. А как человека, который, кажется, впервые столкнулся не с отказом от брака, не с упрямством, не с чужой истерикой, а с чем-то, что не объясняется ни страхом, ни выгодой, ни временем. С любовью, которая не торгуется.

Очень неприятная вещь для того, кто привык, что почти все в мире можно переиграть.

— Вы говорите о нем так, — медленно произнес Арден, — будто он уже победил меня, не появившись здесь ни разу.

Я посмотрела на него спокойно.

— Он не соревнуется с вами, Арден. Вы просто изначально не в одной истории.

И вот после этого тишина стала совсем острой.

Арден ничего не ответил.

Он просто смотрел на меня еще несколько секунд — слишком спокойно для дракона, которому только что не просто отказали, а объяснили, что он в этой истории вообще не соперник. Потом чуть склонил голову, то ли прощаясь, то ли ставя мысленную точку в разговоре, и развернулся так резко, что темная ткань его сюртука коротко качнулась у колен.

Ни упреков. Ни холодных обещаний. Ни последних красивых фраз о том, что время все расставит по местам.

Он просто вышел.

Спустился с крыльца, не оглядываясь, прошел через двор той же ровной, собранной походкой, которой, кажется, ходил всегда — даже тогда, когда внутри у него, возможно, уже начинал рушиться тщательно выстроенный порядок вещей. Слуги молча расступались перед ним. Лисса прижимала к груди букет с таким видом, будто держала в руках не цветы, а остатки чьей-то неудавшейся дипломатической миссии. Я стояла на ступенях и смотрела, как Арден садится в карету, коротко бросает что-то кучеру и захлопывает за собой дверцу.

Через секунду экипаж тронулся с места.

Арден

Карета качнулась, выезжая за ворота, и только тогда Арден позволил себе закрыть глаза.

Ненадолго. Всего на несколько ударов сердца. Ровно настолько, чтобы собрать в себе раздражение, досаду и ту неприятную внутреннюю тяжесть, которую он не любил ощущать ни в делах, ни в людях. Потом снова открыл глаза и уставился в окно, за которым медленно поплыли деревья, каменная ограда, полосы света на дороге и спокойный пейзаж его собственных земель, раздражающе не соответствующий тому, что происходило у него внутри.

Он был уверен, что поступает правильно.

Не в смысле чувств — Арден не имел обыкновения называть чувствами то, что еще не прошло через разум и не было проверено на прочность. Но в смысле тактики, наблюдения, человеческой логики, если уж брать во внимание ту часть мира, которая касалась не войска, не договоров и не власти, а женщины, найденной у его стены. Первое впечатление действительно вышло скверным. Он это признал. Не вслух — вслух подобные вещи он признавал редко, — но для себя достаточно ясно. Он вошел к ней тогда как человек, привыкший объявлять решения, а не предлагать их. Озвучил порядок вещей, очевидный для его мира, и столкнулся не с плачем, не с мольбой, не с обычным женским страхом, а с оскорблением. С живой, яростной личной обидой. Уже тогда нужно было понять, что привычный ход здесь не сработает.

Поэтому он сменил его.

Дал ей время. Принес книги. Не отнял их, когда стало ясно, что она умеет читать древний текст. Признал закон, когда беременность подтвердилась. Вывел ее из замка быстро и без унизительной борьбы. Предоставил дом. Оставил лекаря. Сегодня привез цветы и книги — не ради пустого ритуала, а как знак. Жест. Попытку показать себя не только как хозяина земли и источник принуждения, но и как мужчину, способного действовать иначе.

Арден знал, как выглядит ухаживание в его мире. Знал, что женщины ценят знаки внимания, постоянство, уважение к пространству, готовность мужчины выйти из роли власти и подать себя в роли выбора. Он не был наивен настолько, чтобы ждать немедленного смягчения. Но рассчитывал хотя бы на сдвиг. На трещину. На то, что Алина начнет смотреть на него не только как на беду, но и как на мужчину, которого можно со временем хотя бы допустить ближе.

Вместо этого она заговорила о другом мужчине так, что у нее изменилось лицо.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не сами слова. Слова можно произнести из гордости, упрямства, желания задеть. Он слишком долго жил среди людей, чтобы принимать каждую фразу за истину только потому, что она сказана твердо. Но лицо… улыбка… та мягкость, которая появилась у нее, когда она произносила это странное имя — Костя, — это уже не было ни упрямством, ни красивой позой. Такую нежность невозможно разыграть ради спора. Ее можно только носить в себе.

Арден медленно сжал руку на подлокотнике кареты.

Он спрашивал не из ревности. Во всяком случае, не из той примитивной ревности, которую испытывают мужчины, столкнувшись с чужим именем рядом с женщиной, уже мысленно записанной в свою. Его интерес был другим. Почти холодным. Почти исследовательским. Он хотел понять силу противника. Хотел увидеть, что именно удерживает Алину так крепко, что ни закон, ни положение, ни безопасность, ни власть не кажутся ей хоть сколько-нибудь сопоставимыми.

И понял.

Не до конца, нет. До конца это, пожалуй, невозможно понять тому, кто не жил внутри такого чувства. Но достаточно, чтобы ощутить: ее мужчина не был для нее просто любимым. Он

Это осложняло все.

Он рассчитывал на время. На расстояние. На неизбежную усталость от боли, когда даже самое большое чувство начинает терять резкость просто потому, что человек не может вечно гореть на одном и том же накале. Он видел, как подобное происходит. Видел женщин, которых находили при иных дворах и землях. Видел, как сначала они рыдали, потом отказывались есть, потом слабели, потом начинали смотреть вокруг, потом принимали новую ткань жизни хотя бы потому, что старая была недостижима. Это было не красиво, но обычно работало. Мир умеет перемалывать даже сильные привязанности, если дать ему достаточно времени и достаточно невозможности.

С Алиной все шло иначе.

Не потому, что она не страдала. Страдала. Он видел это в первые дни слишком ясно. Но в ее страдании было что-то опасное: оно не размывало ее, а постепенно собирало. Сначала она плакала. Потом потребовала книги. Потом прочла то, что не должна была прочесть. Потом нашла в законе лазейку. Потом вынудила его признать ее право на отдельный дом. Потом начала искать карты, записи, магов, переходы между мирами. И теперь, вместо того чтобы медленно отпускать свое прошлое, она сделала его сердцевиной сопротивления.

Это раздражало и… да, восхищало.

Арден не любил это слово применительно к себе. Не любил признавать, что чужая сила может вызывать у него не только желание сломать или подчинить, но и интерес, в котором уже было уважение. Однако Алину нельзя было не уважать. Даже сейчас, сидя в карете и вспоминая, как она стояла на ступенях его же дома и говорила о другом мужчине с этой невозможной мягкой улыбкой, он ощущал не только досаду. Он видел цельность. Видел редкую способность быть верной не из слабости, а из внутренней силы. Видел женщину, которая не продает сердце за разумные условия.

Очень неудобное качество.

Он перевел взгляд на собственные руки.

На одной из них еще несколько минут назад лежал букет, подобранный не слугами наугад, а им самим. Арден знал, какие цветы слишком резки по запаху, какие слишком помпезны, какие вызывают у женщин ложное ощущение церемонии вместо тепла. Он выбрал те, что показались ему достаточно мягкими, светлыми, ненавязчивыми. Почти человеческими. Сейчас эта подробность вдруг показалась ему особенно нелепой. Он, Арден Валльтерис, глава старого драконьего дома, всерьез размышлял о том, какой букет не вызовет у чужачки раздражения.

И все равно ошибся.

Хотя нет. Не ошибся. Цветы тут были ни при чем. Не книги. Не дом. Не вежливость. Не время. Все это могло бы работать на женщину, у которой в сердце было бы пустое место или хотя бы трещина, достаточная для нового света. У Алины этого пустого места не было. Там уже жил другой мужчина. Не воспоминанием даже — присутствием. И вот это было самым неприятным открытием сегодняшнего утра.

Арден медленно выдохнул и снова посмотрел в окно.

Дорога шла между деревьями. Солнце скользило по крыше кареты, вспыхивая в металлической отделке. Вдали темнели башни замка. Мир оставался на месте. Земли подчинялись ему. Законы были ясны. Управляющий ждал отчетов. На восточной границе оставались нерешенные дела. Вино из южных владений опаздывало уже третью неделю. Сборщики храма снова хотели пересмотра части обязательств. Обычная жизнь. Обычный порядок. И на этом фоне особенно раздражало, что одна женщина может так резко изменить внутренний вес происходящего, не сделав ничего, кроме как отказавшись быть покорной.

Он не проиграл.

Арден повторил это себе почти беззвучно не потому, что нуждался в утешении, а потому, что любил точность определений. Нет, он не проиграл. Пока — нет. Он лишь столкнулся с силой, которую недооценил. С чувством, которое не растворилось на расстоянии. С женщиной, которую нельзя взять ни страхом, ни законом, ни благами, ни аккуратным ухаживанием.

Значит, прежняя стратегия не годится.

Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза уже осознанно, разбирая ситуацию по частям, как разбирал бы любой сложный узел. Давить бесполезно. Прямое принуждение окончательно настроит ее против него и даст ей только больше морального права держаться за своего Костю. Красивые жесты — недостаточны. Дом, цветы, книги, уважительная дистанция — все это не преодолевает любовь, которая уже проросла в самую ее основу. Запреты? Они лишь усилят сопротивление. Высмеивать ее чувство — глупо. После сегодняшнего разговора Арден слишком ясно понимал: смеяться там не над чем. Это серьезнее, чем он предполагал.

Оставалось одно — стать для нее реальностью другого порядка.

Не заменой, нет. Подобные замены не работают, когда женщина любит так, как любит Алина. Но весом. Присутствием. Не хозяином ситуации, а человеком, чью значимость нельзя будет не признать. Не тем, кто ждет ее капитуляции, а тем, кого невозможно будет отмести как ошибку судьбы.

Трудная задача.

Арден открыл глаза и чуть заметно усмехнулся одними губами.

Пожалуй, впервые за долгое время ему стало по-настоящему интересно не только обладать результатом, но и пройти путь к нему. Не потому, что он был охотником за сложностями. А потому, что Алина впервые поставила перед ним не вопрос власти, а вопрос достоинства. Сможет ли он стать мужчиной, которого она увидит — не как принуждение, не как беду, не как вежливую клетку?

Он не знал.

Именно это раздражало сильнее всего.

Карета въехала в тень замковых ворот, колеса загрохотали по камню, и Арден выпрямился. Хватит. Достаточно на одно утро. Впереди был день, полный дел, людей, решений и обязанностей, которые не позволят ему сидеть и разбирать одну женскую улыбку дольше, чем она того заслуживает.

Но, выходя из кареты, он уже знал: сегодня вечером снова поймает себя на мысли о том, как изменилось лицо Алины, когда она произносила имя Кости.

И это будет бесить его гораздо сильнее, чем следовало бы.

Глава 6

Алина

После отъезда Ардена дом еще какое-то время оставался странно тихим. Я постояла во дворе с минуту, глядя туда, где скрылась карета, потом перевела взгляд на цветы, которые Лисса уже успела пристроить в большую вазу у окна, и только после этого медленно выдохнула.

Ну что ж. Дракон, значит, решил ухаживать.

Я вернулась в дом уже без всякого желания продолжать этот разговор хотя бы мысленно. Не потому, что он был мне неприятен — неприятен, еще как, — а потому, что слишком явно чувствовалось: если я сейчас позволю Ардену занять в голове слишком много места, это будет уже его маленькая победа. А я не собиралась делать ему таких подарков. У меня, между прочим, и без драконьих попыток ухаживания дел было достаточно.

Книги ждали меня в кабинете.

Их уже успели занести и аккуратно разложить на столе и на двух нижних полках. Толстые тома в темных переплетах, несколько более тонких сборников, свитки, перевязанные лентами, и даже две карты, еще свернутые, но уже обещающие мне хотя бы иллюзию порядка в этом мире. Я остановилась в дверях и почувствовала то редкое, почти азартное напряжение, которое всегда приходило ко мне перед работой. Не перед скучной рутиной, не перед долгом, а перед тем состоянием, когда есть задача, пока еще слишком большая, слишком трудная, но уже различимая. И если сесть, разобрать, прочитать, разложить по частям, то она перестанет быть чудовищем и станет хотя бы системой.

Очень люблю системы. Они, в отличие от чужих богов и драконов, хотя бы притворяются честными.

Я подошла к столу, провела пальцами по корешкам и села. Сначала развернула карты. Одну — общую, ту самую обзорную, которую Эйдан показывал мне утром. Вторую — подробнее, с землями дома Валльтерис, дорогами, двумя городами, храмами, лесными массивами и обозначениями старых сторожевых постов. Я наклонилась ближе, запоминая названия, линии дорог, расстояния. Потом взяла первый том из тех, что привез Арден, и раскрыла его с тем уже знакомым странным ощущением, когда чужой язык не просто читается, а сам спокойно раскрывается перед глазами, будто кто-то внутри меня заранее знает нужный ключ.

Сначала я вчитывалась в старые соглашения между домами. Потом — в комментарии к брачным законам, от которых у меня периодически начинал дергаться глаз. Потом — в храмовые поправки, сухие и до омерзения обстоятельные. Чем дольше я читала, тем сильнее понимала одну вещь: местный мир прекрасно умеет притворяться стройным, священным и многократно освященным традицией, но под всей этой торжественной оберткой лежит очень узнаваемая человеческая суть. Власть хочет сохранить себя. Храмы хотят влияния. Старые роды хотят не потерять лицо. Женщина, оказавшаяся в центре всего этого, в большинстве случаев рассматривается не как человек, а как обстоятельство, которое надо правильно распределить по правилам.

Прелестно.

Я потянулась за следующим томом, в котором, судя по оглавлению, должны были быть записи о случаях «даров пути» за последние несколько десятилетий, и так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь. Только когда он повторился, уже чуть громче, я подняла голову и поняла, что свет в комнате давно изменился. Утро успело перейти в день, а я, кажется, даже не заметила.

— Войдите, — отозвалась я, не закрывая книги.

Дверь открылась, и на пороге появился Эйдан.

Он уже был не в том спокойном домашнем виде, в каком завтракал утром, а собраннее: дорожный сюртук, темная жилетка, волосы убраны аккуратнее, в руке — перчатки. Вид у него был человека, который не просто зашел проведать пациентку, а куда-то собирается.

Я сразу отложила перо.

— Что-то случилось?

— Ничего срочного, — ответил он, входя в кабинет. — Просто я хотел предупредить: мне нужно съездить в город, а затем домой. В городе надо купить часть трав и некоторые лекарства, которые здесь удобнее не ждать из замка. А дома — забрать кое-какие вещи для себя и несколько книг, которые могут пригодиться вам.

Я села ровнее.

— У вас есть свой дом?

— Разумеется, — спокойно сказал он. — Я все-таки не живу исключительно между замком, каретой и чужими больными.

— Звучит очень разумно, — хмыкнула я.

Он чуть улыбнулся и подошел ближе к столу. Я почему-то сразу подумала, что в этом доме, где бы он ни стоял, наверняка тоже пахнет травами, бумагой и тем самым спокойствием, которое каким-то образом всегда идет впереди него.

— Мой дом тоже находится на территории драконьих земель, — продолжил он. — Не слишком далеко отсюда, но и не рядом с замком. После того как я здесь обосновался окончательно, туда же перевез своих братьев и сестер. Всех троих младших. Они уже давно взрослые, разумеется, но привычка считать их младшими никуда не делась.

Я невольно улыбнулась.

— Вы их навещаете?

— Стараюсь. И, честно говоря, мне бы хотелось сделать это сегодня. В последние дни все внимание ушло на вас, замок и связанные с этим сложности, а семья, как ни странно, не перестает существовать только потому, что у милорда Ардена осложнилась личная жизнь.

Я не выдержала и коротко фыркнула.

— Очень емкое описание ситуации.

— Я иногда бываю жестоко точен, — невозмутимо отозвался он.

Я посмотрела на разложенные книги, на карты, на узкую полоску света на столе, потом перевела взгляд на окно. За стеклом был сад, охрана, дорожка, ограда. И вдруг совершенно ясно почувствовала, как мне не хватает движения. Не побега — на такие иллюзии я не разменивалась. Просто воздуха. Дороги. Города. Любых новых стен, кроме этих. Любых лиц, кроме служанок, Эйдана и иногда Ардена. Любого шанса увидеть этот мир не только изнутри комнаты, закона и клетки.

— А можно с вами? — спросила я быстрее, чем успела обдумать, насколько это нагло.

Эйдан посмотрел на меня внимательно. Не удивился. Не начал сразу перечислять причины, почему нет. И уже за это я была ему почти благодарна.

— Почему нет? — сказал он спокойно. — Прогулки вам полезны. Дорога недолгая. Если не утомитесь и будете вести себя разумно, вреда не будет.

Я моргнула.

— Вы так легко соглашаетесь, что я даже начинаю подозревать ловушку.

— Ловушка здесь одна, — отозвался он. — И вы о ней уже знаете. Это драконьи земли.

— Тоже верно.

Но внутри у меня уже все ожило. Настолько резко, что пришлось сделать вид, будто я просто спокойно встаю из-за стола, а не пытаюсь не показать, как сильно меня обрадовала эта мысль. Поехать в город. Потом в его дом. Увидеть дорогу. Людей. Пространство. Пусть под охраной, пусть в пределах все той же клетки, но не сидеть на месте, не ждать, не читать

Это было почти роскошью.

— Мне долго собираться не нужно, — сказала я, уже мысленно перебирая, что надеть.

— И не надо. Только не переоценивайте свои силы. Вы все еще слабее, чем вам хочется думать.

— Как хорошо, что рядом со мной есть человек, который вовремя разрушает мои иллюзии.

— Это часть моих обязанностей.

Я еще раз бросила взгляд на книги.

— А если Ардену не понравится, что я поехала?

Эйдан пожал плечами с той удивительно спокойной небрежностью, которая в его исполнении всегда звучала почти как отдельный вид интеллектуального хулиганства.

— Я скажу ему, что прогулки вам полезны.

Вот тут я уже улыбнулась по-настоящему.

— И все?

— И все.

— Вы опасный человек, Эйдан.

— Я лекарь, Алина. Иногда это одно и то же.

Он вышел, оставив меня посреди кабинета с таким чувством, будто день внезапно снова открылся не как длинная полоса ожидания, а как возможность. Я подошла к окну и посмотрела в сад уже совсем иначе. Те же кусты. Те же стражи. Та же ограда. Но теперь за ней был город. Дом Эйдана. Его семья. Дорога. И, возможно, еще что-то, чего я пока даже не умею правильно назвать.

Я быстро закрыла книги, аккуратно сложила бумаги и на секунду задержала ладонь на раскрытой карте.

Ничего, Эльмара.

Сегодня я хотя бы немного выйду тебе навстречу.

Собралась я действительно быстро. После нескольких дней в этом доме у меня, к счастью, еще не успело появиться достаточно вещей, чтобы превращать любой выезд в маленькую военную операцию. Я просто сменила домашнее платье на более удобное, темно-синее, с плотной юбкой и мягким лифом, убрала волосы в простую косу, накинула легкую шаль — не столько от холода, сколько для ощущения собранности, — и, выходя из комнаты, поймала себя на странном волнении. Не нервном. Не тяжелом. Почти радостном. Господи, до чего же быстро человек может начать ценить сам факт поездки в город, если перед этим его немного подержать в красивой клетке.

Во дворе уже ждал экипаж. Не парадный, не тот, на котором Арден возил меня в дом, а более скромный, хотя слово «скромный» в драконьих землях, похоже, вообще требовало отдельного перевода. Темное дерево, хорошая упряжь, мягкие сиденья, ровный, крепкий вид вещи, которой пользуются часто и без желания впечатлить всех вокруг только колесами. Рядом стояли двое сопровождающих — разумеется, куда же без них, — и еще один человек уже сидел впереди рядом с кучером. Все в темном, собранные, молчаливые, с тем профессиональным выражением лиц, которое обычно означает: мы не вмешиваемся, пока вы не решите сделать что-нибудь очень глупое.

Я остановилась у ступеньки и покосилась на Эйдана.

— Только не говорите, что это все исключительно ради моего удобства.

— Нет, — спокойно ответил он. — Это ради спокойствия милорда.

— Ну, хорошо, что хотя бы здесь никто не делает вид, будто я совсем дура.

— Иногда делает, — отозвался он, подавая мне руку. — Но не так открыто.

Я уселась в карету, дождалась, пока он сядет напротив, и только потом, когда колеса уже тронулись с места, позволила себе выглянуть в окно. Дом остался позади быстрее, чем мне хотелось. Ограда, сад, дорожка, пост у ворот — все это отодвинулось, а потом исчезло за поворотом. И с этим исчезновением я вдруг так отчетливо почувствовала облегчение, что даже пришлось сделать глубокий вдох. Пусть ненадолго. Пусть под охраной. Пусть не туда, куда хочу по-настоящему. Но я ехала. Не сидела. Не ждала. Уже что-то.

Дорога шла через знакомые уже по карте земли дома Валльтерис, но в реальности они ощущались иначе. Карта делает мир удобным и плоским. Реальность — нет. Реальность дает тебе пыль на дороге, блики солнца на листьях, запах нагретой земли, редкие дома вдалеке, поля, каменные стены, сады, людей, которые останавливаются, чтобы посмотреть на проезжающий экипаж. Я следила за всем с почти жадным вниманием, как человек, который слишком долго смотрел на мир только через окна и страницы книг.

Эйдан, кажется, это заметил, но не комментировал. За что я была ему искренне благодарна. Нет ничего хуже, чем когда твое желание впитывать все вокруг начинают обзывать наивностью. Я и сама прекрасно знала, что веду себя сейчас почти как девочка, которую впервые вывезли на ярмарку. Но пусть уж лучше так, чем опять чувствовать, что стены медленно сдвигаются.

— Как называется город? — спросила я, не отрывая взгляда от окна.

— Тарен, — ответил Эйдан. — Небольшой по меркам западных земель, но оживленный. Здесь сходятся дорога от замка, речной путь и торговый тракт на юг, так что людей в нем больше, чем покажется на первый взгляд.

— Тарен, — повторила я про себя, примеряя название на слух. — Звучит… спокойно.

— Обычно он таким и бывает, — сказал Эйдан. — Не столичный центр, не храмовый город и не пограничная крепость. Просто место, где живут, торгуют, работают, женятся, ругаются с соседями, растят детей и жалуются на цены.

— О, — хмыкнула я, — значит, цивилизация здесь все-таки существует.

— Иногда даже в заметных количествах.

Я перевела взгляд на него.

— А кто там живет? Только люди?

— Нет. Людей, конечно, больше, — ответил он. — Но не только. В Тарене живут и полудраконы, и сами драконы, хотя последних там немного. Для чистокровных драконов город слишком тесен, слишком шумен и недостаточно значителен, чтобы проводить в нем много времени без необходимости. Они появляются там по делам, ради управления, торговли, иногда ради развлечения. Но постоянно жить предпочитают либо в родовых владениях, либо в домах, соответствующих их положению.

Я чуть приподняла бровь.

— То есть Арден по своей воле в таком городе не поселился бы.

— Только если бы весь мир внезапно лишился замков, власти и здравого смысла одновременно, — спокойно ответил Эйдан.

Я тихо рассмеялась и снова посмотрела в окно. Навстречу нам проехала телега, запряженная двумя лошадьми. За ней — женщина с корзиной, мальчишка в светлой рубашке, собака, слишком деловито пересекающая дорогу, чтобы обращать внимание на экипажи и родовые драмы.

— А полудраконы? — спросила я. — Они здесь… кем считаются?

Эйдан чуть помедлил. Не потому, что вопрос был неудобным, а потому, что ответ, похоже, требовал точности.

— По-разному, — сказал он наконец. — Слишком многое зависит от происхождения, признания и того, от какого именно союза они рождены. Если ребенок рожден в законном браке и признан родом, его положение может быть очень высоким. Не таким, как у чистокровного наследника, но вполне прочным. Если же речь идет о внебрачном происхождении или о связи, которую род предпочел не считать достойной,

— То есть все, как у людей, только с дополнительным слоем родовой спеси?

— Именно, — кивнул Эйдан. — У полудраконов обычно сильнее тело, чем у людей, дольше жизнь, бывает магия, иногда очень заметная. Но им часто приходится особенно тщательно доказывать, чего они стоят. Для людей они слишком драконьи. Для драконов — недостаточно.

Я тихо цыкнула языком.

— Удивительная способность разумных существ усложнять жизнь тем, кто и без того родился между мирами.

— Да, — спокойно согласился он. — В этом люди, драконы и почти все прочие расы удивительно единодушны.

Карета качнулась на повороте, и я поправила шаль на коленях. В голове уже начинала складываться картинка. Не полная, конечно, но уже не хаос. Люди, драконы, полудраконы, города, дома, земли. И где-то внутри этого — я. Чужая. Найденная. Беременная. Слишком неудобная, чтобы просто раствориться в местном пейзаже.

— А обычные люди в таком городе как живут? — спросила я. — Не в высоком политическом смысле, а нормально. Чем дышат, чем зарабатывают, чего боятся?

Эйдан посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать: вот теперь вопрос действительно хороший.

— Обычные люди в Тарене живут работой, — сказал он. — Торговлей, ремеслом, виноделием, садоводством, речным промыслом, перевозками. Кто-то держит лавки, кто-то гостиницы, кто-то мастерские. Город кормится дорогой и тем, что находится рядом с ней. Люди здесь, как правило, практичные. Не бедные, но и не роскошные. Умеют считать, умеют приспосабливаться и очень хорошо понимают, когда лучше не лезть в дела тех, кто выше по положению.

— То есть драконов побаиваются.

— Уважают, — поправил он.

Я закатила глаза.

— Ага. Тем особым видом уважения, при котором стараются вовремя кланяться и не попадаться под горячую руку.

— В том числе, — не стал спорить Эйдан. — Но не только. Драконьи дома дают этим землям защиту, порядок и деньги. Вопрос в том, какую цену люди считают приемлемой за подобные удобства.

— И какую?

— Ту, к которой привыкли.

Это был хороший ответ. Неприятный, но хороший. Потому что привычка вообще творит с людьми чудеса. Особенно если с детства внушать им, что вот такой мир и есть нормальный, а значит, все неудобства в нем нужно не оспаривать, а грамотно переживать.

В окне начали появляться первые дома. Не одинокие строения среди садов, как раньше, а уже настоящая городская окраина. Каменные стены, крыши, вывески, ограды, люди, больше людей, телеги, дети, уличные собаки. Я подалась чуть вперед, почти забыв о том, что это выглядит, наверное, слишком жадно.

— Не сдерживайтесь, — сказал Эйдан. — Первый выезд в чужой город вполне заслуживает здорового любопытства.

— Спасибо, что хотя бы не назвали меня провинциальной восторженной дурочкой.

— Я слишком хорошо понял вас, чтобы путать эти понятия.

— Надо же, — пробормотала я. — Как быстро развиваются наши отношения.

Он едва заметно улыбнулся.

Город подступал ближе. Улицы становились уже, дома — плотнее, шум — живее. Где-то впереди уже слышались голоса, звон металла, лай, крики торговцев. И все это вдруг ударило в меня не тревогой, а почти восторгом. Потому что город, даже чужой, даже драконий, даже с охраной на хвосте, все равно был жизнью. Настоящей, многоголосой, пахнущей хлебом, лошадьми, пылью, фруктами, людьми и деньгами. Не ритуалом. Не замковой тишиной. Не правильной клеткой. А жизнью.

— Мне уже нравится Тарен, — тихо сказала я.

Эйдан перевел взгляд в окно.

— Не спешите. У любого города сначала красивое лицо.

— А потом?

— А потом он показывает, как именно умеет выживать.

Я усмехнулась.

— Нормально. Это мы с ним, значит, еще найдем общий язык.

Карета въехала на главную улицу, и я окончательно потеряла желание делать вид, будто смотрю в окно просто из вежливости. Я смотрела во все глаза. На лавки с вывесками, на женщин с корзинами, на мужчин у дверей мастерских, на подростков, которые, конечно же, мгновенно заметили наш экипаж и теперь пытались одновременно не пялиться слишком откровенно и при этом не пропустить ничего интересного. На драконов я тоже смотрела. Вернее, на тех немногих, в ком их можно было узнать даже без подсказки Эйдана: выше, спокойнее, с той характерной внутренней собранностью, которая сразу бросалась в глаза. И на полудраконов — хотя, честно говоря, здесь я пока могла только угадывать.

— Вы их различаете? — спросила я, не отрывая взгляда от улицы.

— Да, опыт сказывается, — отозвался Эйдан. — Чистокровного дракона трудно спутать с человеком, если присмотреться. В осанке, в движении, в том, как они смотрят на пространство вокруг, всегда есть что-то… отдельное. Полудраконы разнообразнее. Некоторые внешне почти неотличимы от людей. В других кровь видна сразу.

Я кивнула. Да. Я уже тоже начинала это видеть. Не внешние спецэффекты, не чешую и крылья, слава богу, а именно манеру присутствовать в мире. Очень неудобное качество расы, которая привыкла считать себя чуть более вправе на существование, чем все остальные.

Карета медленно замедлялась.

— Сначала аптека и травник, — сказал Эйдан. — Потом, если не устанете, я покажу вам центр. А уже после этого поедем ко мне.

Я повернулась к нему.

— То есть у меня сегодня будет почти настоящий день нормального человека?

— Не переоценивайте. Охрана все еще с нами.

— Ну да, — вздохнула я. — Значит, день слегка испорченного, но все равно почти нормального человека.

— Это уже ближе к истине.

Я улыбнулась и снова посмотрела в окно.

Ничего, Тарен. Показывай свое некрасивое лицо, красивое я уже увидела.

После аптеки и травной лавки, где Эйдан с поразительным спокойствием выбирал сушеные листья, корни, пузырьки с настойками и порошки такого вида, что я бы в жизни не рискнула их даже понюхать без письменного разрешения врача, мы пошли на рынок. Охрана двигалась на расстоянии, не липла к нам вплотную, но и не делала вид, что ее не существует. Я уже почти научилась не скрипеть зубами каждый раз, когда боковым зрением ловила темную фигуру у соседнего прилавка. Почти. Это, как выяснилось, тоже вид прогресса.

Рынок в Тарене оказался шумным, густым и удивительно живым. Не вылизанной ярмаркой для чужих глаз, а именно рабочим местом, где пахло хлебом, тканями, пылью, рыбой, жареным тестом, специями и людьми. Прилавки стояли тесно, тенты натягивались так, что между ними полосками пробивалось солнце, где-то ругались из-за цены, где-то смеялись, где-то женщина с младенцем на руках спорила с торговцем так уверенно, что становилось ясно: у этого мужчины сегодня нет ни единого шанса. Мне нравилось здесь. Даже больше, чем я ожидала. Город

Мы прошли всего несколько рядов, когда я вдруг почувствовала новый запах.

Я даже остановилась.

Он не ударил резко. Не был тяжелым, приторным или вызывающим. Наоборот — тонкий, но очень отчетливый. Сладковато-горький, свежий, странный. В нем было что-то от мандарина — не по вкусу, а по солнечной яркости и легкой горчинке кожуры, — и что-то еще, более теплое, густое, почти сливочное, но не тяжелое. Что-то от ананаса, только мягче, глубже, интереснее. Запах зацепился за меня сразу, так, что я невольно повернула голову и замерла, пытаясь понять, откуда он идет.

— Эйдан, — сказала я, не отрывая взгляда от соседнего ряда, — что это?

Он проследил за моим взглядом.

— Что именно?

— Пахнет… — я нахмурилась, подбирая слова. — Сладко, но не приторно. Горчит немного. И еще там что-то очень солнечное. Как мандарин, только не мандарин. И что-то теплое, почти как ананас, но не так резко. Откуда это?

Эйдан резко повернул голову ко мне.

Не испуганно. Не настороженно. Именно резко.

— Вы чувствуете сарейю? — спросил он.

Я моргнула.

— Если эта ваша сарейя пахнет так, будто какой-то очень талантливый фрукт решил собрать в себе все самое лучшее, то да.

Он несколько секунд просто смотрел на меня. Настолько внимательно, что я даже внутренне подобралась.

— Что? — спросила я уже осторожнее. — Я опять случайно сделала что-то не то?

— Нет, — медленно сказал он. — Напротив.

И вот это «напротив» мне понравилось и не понравилось одновременно.

Эйдан развернулся и почти сразу повел меня к соседнему ряду, где под навесом стоял прилавок с фруктами. Не яблоками и не грушами, конечно. Здесь вообще многое выглядело знакомым только до первого нормального взгляда. На плетеных подносах лежали длинные темные плоды, круглые золотистые, какие-то вытянутые красные с блестящей кожицей, а в центре, на ткани цвета сухой охры, были аккуратно выложены небольшие овальные фрукты размером чуть крупнее персика. Кожура у них была тонкая, матовая, золотисто-оранжевая с легким зеленым отливом у хвостика, и именно от них тянулся тот самый запах.

Я сразу ткнула пальцем.

— Вот это.

Торговец, заметив Эйдана, тут же подобрался. А когда увидел сопровождающих, стал еще почтительнее, но я уже так увлеклась фруктом, что не обратила внимания на эти местные социальные танцы.

— Это сарейя, леди, — быстро сказал он. — Из южных теплиц, утренний сбор. Очень сладкая.

— Она не просто сладкая, — пробормотала я. — Она пахнет так, что я готова сейчас забыть о воспитании и съесть ее прямо на месте.

Торговец нервно улыбнулся, не до конца понимая, шутка это или очень смелая форма комплимента его товару.

Эйдан продолжал смотреть на меня с тем выражением, которого у него я раньше не видела. Удивленно-ошарашенным. На лице пожилого лекаря такое выражение смотрелось даже мило.

— Вы правда чувствуете ее запах так отчетливо? — спросил он тихо.

— Да. А что, никто больше не чувствует?

Он не ответил сразу. Вместо этого выбрал один плод, внимательно осмотрел его, расплатился и протянул сарейю мне.

— Попробуйте.

Я взяла фрукт. На ощупь он был теплый от воздуха, плотный, но не твердый. Кожура легко поддалась ногтю, и под ней показалась светлая, золотисто-кремовая мякоть. Запах стал еще сильнее. Я отломила кусочек и положила в рот.

И замерла.

Вкус оказался вообще не тем, чего я ждала. Не фруктовой водянистой сладостью, не сочностью цитруса, не грубой тропической кислотой. Он был мягкий, насыщенный, почти бархатный. Так и хотелось закрыть глаза. У меня было странное ощущение, что я ем не просто плод, а хорошо пропитанный бисквит — нежный, теплый, впитавший в себя сироп, цедру, солнце и что-то сливочное, но при этом совсем не тяжелое. Ни одной приторной ноты. Ни одной лишней. Только плотное, удивительно цельное удовольствие.

Я прожевала, сглотнула и медленно открыла глаза.

— Это что за неприличие? — спросила я потрясенно. — Почему у вас на рынке просто лежит еда, которая на вкус как лучший десерт в моей жизни?

Торговец расплылся в гордой улыбке, а Эйдан… Эйдан выглядел почти ошеломленным.

И вот это уже было интереснее самого фрукта.

— Что? — спросила я, переводя взгляд с него на сарейю в своей руке. — Не надо так на меня смотреть. Я сейчас начну думать, что только что съела что-то стратегически важное.

— Можно и так сказать, — медленно ответил он.

Я подняла брови.

— Эйдан.

Он еще секунду помолчал, потом чуть понизил голос.

— Сарейя растет на юге, у границы теплых влажных земель. Считается, что впервые ее вывели садовники полудраконьего рода Иарас, много поколений назад. Сейчас этот фрукт редкостью не назовешь, но все равно он ценится — не только за вкус. Его запах могут отчетливо чувствовать только те, в ком есть магия.

Я уставилась на него.

Потом на фрукт.

Потом опять на него.

— Простите, кто?

— Те, кто наделен магией, — спокойно повторил он. — Для большинства людей сарейя пахнет очень слабо. Почти нейтрально. Они покупают ее по внешнему виду, цене и привычке, но не по аромату.

Я медленно перевела взгляд на торговца. Тот, судя по лицу, уже начал подозревать, что присутствует при чем-то куда более интересном, чем обычная продажа фрукта.

— А вкус? — спросила я.

И тут Эйдан посмотрел на меня так, что я заранее поняла: сейчас будет еще веселее.

— Вкус нравится не всем, — сказал он. — По-настоящему его ценят только те, у кого магия выше среднего уровня.

Несколько секунд я просто молчала.

Потом снова посмотрела на кусочек сарейи в руке.

Потом опять на Эйдана.

— То есть, — медленно произнесла я, — я только что с аппетитом съела местный магический тест на наличие способностей?

— Если очень грубо, — ответил он, — то да.

Я не выдержала и тихо фыркнула. Просто от абсурдности. Ну конечно. Разумеется. Вчера я читала древние законы, сегодня дракон привозил мне цветы, а сейчас выясняется, что меня можно диагностировать фруктом со вкусом пропитанного бисквита.

Жизнь уверенно держала планку.

— И насколько это… необычно? — спросила я уже серьезнее.

— Для странствующей девы, которая до этого мира, по собственным словам, не имела дела с магией? — Эйдан чуть сузил взгляд. — Очень.

Я почувствовала, как внутри медленно собирается то самое острое, внимательное напряжение, которое появляется, когда случайная на первый взгляд деталь вдруг начинает светиться слишком важным смыслом.

Слишком много совпадений для человека, который просто «удачно попался богине пути».

Я опустила взгляд на сарейю и отломила еще кусочек.

— Ну что ж, — пробормотала я. — По крайней мере мой внезапный магический потенциал оказался вкусным.

И только после этого заметила, что Эйдан до сих пор смотрит на меня слишком внимательно. Не тревожно. Не подозрительно. Почти как ученый, которому жизнь только что положила на стол новый, очень интересный факт.

— Пожалуйста, — сказала я, указывая фруктом в его сторону, — не начинайте сейчас делать это лицо.

— Какое именно?

— То, с которым человек понимает, что его спокойная прогулка в город внезапно превратилась в начало очень приятного исследования.

На этот раз он все-таки усмехнулся.

— Боюсь, уже поздно.

Я вздохнула.

— Прекрасно. Тогда купите мне еще сарейи. Раз уж моя жизнь окончательно свернула в сторону магических фруктов, я хочу хотя бы получать от этого удовольствие.

Эйдан, к моему глубочайшему удовлетворению, не ограничился одним плодом. Он молча велел торговцу выбрать еще четыре лучших сарейи, расплатился и передал мне сетку с фруктами с таким видом, будто это была не прихоть беременной женщины, а часть серьезного научного процесса. Подозреваю, для него это так и было.

— Вот теперь я чувствую себя гораздо спокойнее, — сказала я, заглядывая внутрь. — Если уж моя жизнь приобрела магический оттенок, приятно знать, что это хотя бы вкусный оттенок.

— Ваш подход к неизвестному местами вызывает у меня тревогу, — заметил Эйдан.

— А у меня — симпатию, — невозмутимо ответила я. — Кто-то должен в нашей компании сохранять чувство юмора.

Он коротко хмыкнул, и мы двинулись дальше вдоль рядов.

Рынок вокруг нас жил своей плотной, шумной жизнью. У одного прилавка спорили о цене на рыбу, у другого женщина перебирала ткани так, будто собиралась устроить международный суд над качеством красителя, чуть дальше двое мальчишек таскали ящики с яблоками и так вдохновенно ругались друг на друга, что я невольно усмехнулась. Воздух был густой от запахов — хлеб, специи, свежая зелень, фрукты, горячее масло, пыль, лошади. И на этом фоне сарейя в моей руке пахла особенно ярко, почти вызывающе, как маленький золотой кусок чего-то, что я пока еще не понимала до конца.

Эйдан некоторое время молчал. Не тягостно, не потому, что не знал, что сказать. Я уже научилась различать это его молчание. Оно означало, что он думает и выбирает слова аккуратнее, чем обычно.

— Возможно, дело в ребенке, — произнес он наконец.

Я повернула голову.

— В смысле?

Он тоже смотрел вперед, на ряды, на прохожих, на рынок, но я слишком хорошо чувствовала теперь, что разговор у нас идет совсем о другом.

— Если предположить, что ваше восприятие меняется уже после перехода, — сказал он, — ребенок мог впитать магию этого мира. Неосознанно. Через сам переход. Через ваше пребывание здесь. Через ту силу, которая вообще позволила вам оказаться в Эльмаре живой и в своем теле.

Я сжала пальцы на пакете с фруктами чуть сильнее.

Мысль была… странной. Непривычной. Почти дикой. Но не настолько дикой, чтобы я могла ее сразу отбросить. За последние дни моя жизнь в целом перестала быть территорией, где что-то можно отмести только потому, что оно звучит слишком невероятно.

— А если нет? — спросила я тихо.

Эйдан помолчал.

Потом добавил:

— Или в отце.

Я резко подняла на него глаза.

Он сказал это спокойно. Не многозначительно, не с нажимом. Почти мягко. Но внутри у меня все равно что-то дернулось. Потому что мысль успела мелькнуть быстрее, чем я успела ее отогнать, — быстрая, абсурдная, раздражающая.

Костя?

Да нет. Нет, конечно. Костя был самым обычным земным человеком. Ну, в том смысле, в каком вообще можно назвать обычным мужчину, который одним взглядом мог заставить бежать по моему телу табун мурашек. Но магия? Другой мир? Нет, это уже было бы слишком.

Я уже открыла рот, собираясь сказать именно это, — что Костя абсолютно земной человек, что он никак не связан с этим миром, что Эйдан, при всей моей симпатии к нему, сейчас явно зашел слишком далеко в своих предположениях, — но не успела.

Потому что в следующий момент прямо справа от нас кто-то резко вскрикнул.

Не тонко. Не испуганно. Возмущенно.

Я повернула голову и почти сразу увидела, в чем дело. У одного из боковых проходов, между прилавком с корзинами и телегой с овощами, к земле жалась молодая рысь. Совсем еще подросток, наверное, но уже с пятнистой шкурой, кисточками на ушах и тем нервным напряжением в теле, которое говорит только об одном: животное загнали и оно не понимает, куда деваться. А перед ней стоял какой-то долговязый парень лет двадцати, замахнувшийся палкой с выражением лица человека, который решил показать миру, какой он, видимо, хозяин положения.

Я даже не подумала.

Вообще.

Все произошло раньше, чем Эйдан успел что-то сказать, а мой разум — вежливо уведомить, что я, вообще-то, беременная женщина в чужом мире под охраной дракона и, возможно, не должна бросаться на вооруженных идиотов посреди рынка.

Я уже шла к этому парню.

Нет, не шла — летела.

— Алина! — резко сказал где-то за спиной Эйдан, но было уже поздно.

Парень поднял палку выше, рысь прижалась еще ниже, и в этот момент меня накрыло такой волной ярости, что я вообще перестала видеть что-либо, кроме этой мерзкой картины. Маленькое загнанное животное. Переулок. Палка. И какой-то сопляк, решивший, что может размахивать ею на глазах у всех.

Я подскочила к нему почти вплотную и, пока он соображал, кто именно влетел в его прекрасную охотничью драму, резко выхватила палку у него из рук.

Он ошалело моргнул.

А я, не давая ему ни секунды опомниться, сама замахнулась этой самой палкой уже на него.

— Пошел вон! — рявкнула я так, что у меня самой в ушах зазвенело. — Еще раз только попробуй, идиот!

Парень отшатнулся.

И вот в этот момент я, вероятно, выглядела не как беременная чужачка из другого мира, а как разъяренная городская ведьма, у которой окончательно кончилось терпение к человеческой тупости.

Честно говоря, меня это вполне устраивало.

Я уже была готова объяснить этому недоразумению с палкой все, что думаю о его умственных способностях, воспитании и перспективах счастливой старости, когда рядом со мной вдруг возник один из сопровождающих.

Быстро, тихо, без лишнего шума. Он очень аккуратно, почти деликатно забрал у меня палку и склонил голову с таким вежливым выражением лица, что на секунду вся ситуация стала еще абсурднее.

— Позвольте мне, леди, — сказал он.

И, не

Причем именно разбираться, а не устраивать эффектную казнь посреди рынка. В этом мире, к моему удивлению, некоторые люди все-таки умели работать без театра. Парень при виде охранника побледнел так быстро, будто кровь у него в организме держалась исключительно на наглости и теперь в панике отступала к пяткам.

Я же мгновенно переключилась на рысь.

Та все еще сидела у края телеги, прижав уши и глядя на мир с тем выражением полной внутренней перегрузки, которое бывает у существ, не успевших понять, почему утро началось как обычно, а через пять минут в их жизни появляется какой-то идиот, машущий палкой, а затем еще и кричит какая-то женщина, машущая той же палкой уже на двуногого идиота. Я присела перед ней, не особенно церемонясь, и осторожно, но решительно подхватила ее на руки.

Ну, как осторожно. Рысь оказалась чуть тяжелее, чем я ожидала.

Не неподъемная, конечно, но вполне ощутимая. Тело у нее было крепкое, теплое, мускулистое, с той тяжеленькой кошачьей плотностью, которой от маленьких зверей обычно не ждешь. Я подняла ее и сразу поняла две вещи. Во-первых, это не домашний кот, даже если очень хочется сделать вид. Во-вторых, она настолько ошарашена происходящим, что даже не сопротивляется.

У рыси совершенно бессильно свисали лапы.

Передние — вниз. Задние — тоже. Хвост болтался. На морде застыло такое неподдельное, почти человеческое изумление, что я бы, наверное, рассмеялась, если бы не была все еще зла на парня с палкой. Вид у зверя был такой, будто ему срочно требуется письменное разъяснение происходящего в трех экземплярах.

Я развернулась и пошла обратно к Эйдану, прижимая рысь к себе.

Он увидел меня издалека.

Потом увидел, что именно у меня на руках.

Потом закрыл глаза на секунду и очень тихо, но выразительно простонал:

— Вы точно странствующая девица.

Я остановилась перед ним, все еще придерживая рысь под живот и под передние лапы.

— Это сейчас должно было быть оскорблением или диагнозом?

— Скорее наблюдением, — мрачно сказал Эйдан. — Ну кто же морху защищает. Это ж сущие демоны.

Я моргнула.

— Кто?

— Морха, — повторил он с видом человека, которому уже поздно что-либо менять в судьбе. — Так называется это животное.

Я чуть отодвинула рысь от себя, вытянув руки, чтобы лучше рассмотреть ее морду. Рысь — то есть, простите, морха — по-прежнему была в глубоком шоке. Уши чуть прижаты, глаза круглые, лапы висят, ни малейшего сопротивления. Просто полное внутреннее «что происходит и почему я у этой женщины на руках».

— Да какой же это демон, — возмущенно сказала я. — Это же кот. Маленький кошачий ребенок.

И, прежде чем Эйдан успел меня остановить, наклонилась и чмокнула ее в нос.

От рыси послышалось удивленное, короткое:

— Мряк?

И этот звук был таким растерянным, что я окончательно растаяла. Сразу же снова прижала ее к себе, уже ближе, ласково придерживая под грудью.

— Вот. Видите? Котенок.

— Кот, — глухо повторил Эйдан, будто пробовал слово на вкус и оно ему категорически не нравилось. — Кошачий ребенок.

Я невозмутимо кивнула.

— Именно.

Он несколько секунд смотрел то на меня, то на морху, и в его лице отчетливо читалось, что жизнь опять решила проверить пределы его профессиональной выдержки.

— Хорошо, — сказал он наконец с той обреченной собранностью, которая обычно появляется у людей, понявших, что спорить уже бесполезно. — Тогда слушайте. Морхи — хищники из северных лесов и скальных земель. Не самые крупные, но одни из самых неприятных. Очень быстрые, крайне умные, территориальные, вспыльчивые, с хорошей памятью на обиды и привычкой считать все движущееся либо добычей, либо помехой. Взрослая морха легко распорет человеку горло прежде, чем тот успеет договорить, насколько она милая.

Я машинально еще крепче прижала зверя к себе.

— А эта?

— Эта моложе, — признал Эйдан. — Но не настолько, чтобы перестать быть морхой. У них сильные челюсти, острые когти, отличное чутье и крайне дурной характер. В некоторых местах их даже не пытаются приручать. Только обходят стороной.

Я посмотрела в круглую, все еще ошарашенную морду.

— Не наговаривайте на ребенка.

— Это не ребенок, Алина. Это уже вполне оформляющийся кошмар лесного значения.

Морха в этот момент чуть моргнула, потом неожиданно ткнулась носом мне в ключицу и, к моему полному торжеству, даже не попыталась вырваться.

Я победно подняла взгляд на Эйдана.

— Видите? Она хорошая.

Он посмотрел на морху. Потом на меня. Потом снова на морху, которая уже начала устраиваться у меня на руках с тем нахальным доверием, на которое имеют право только коты и очень маленькие дети.

— Удивительно, — медленно произнес он. — Но, похоже, ей нравится у вас на руках.

Я еще раз посмотрела на морху, которая уже окончательно повисла у меня на руках пятнистым, теплым, слегка униженным жизнью комком, и нахмурилась.

— Подождите, — сказала я, переводя взгляд на Эйдана. — А почему она вообще не защищалась? Вы только что описали мне ее как лесной кошмар с дурным характером, когтями, зубами и, подозреваю, серьезными претензиями к цивилизации. Но она же даже не попыталась меня оцарапать.

Эйдан посмотрел на морху уже с профессиональным вниманием, без своей недавней обреченности.

— Потому что она была в шоке, — сказал он.

— Это я вижу, — фыркнула я. — У нее на морде до сих пор написано, что мир не имел права так резко меняться.

— Я серьезно, — спокойно продолжил он. — Судя по всему, ее загнали. Для морхи это очень плохое состояние. Они яростны, когда понимают, куда бить и как уходить. Но если зверя вжали в угол, шумят, замахиваются, а отступать некуда, особенно молодого, он иногда не атакует сразу. Сначала замирает. Считывает. Ищет единственную точку, где опасность не движется прямо на него.

Я посмотрела на морду у себя под носом. Рысь моргнула в ответ с тем же глубоко ошарашенным видом.

— То есть она решила, что этой точкой опасности не являюсь я?

— Похоже, — кивнул Эйдан. — Вы двигались не на нее, а на того парня. И взяли ее уже после того, как главный источник угрозы исчез. Кроме того… — он чуть помедлил, — вы подняли ее уверенно.

— Это сейчас комплимент моему обращению с котами?

— Это констатация, — сухо ответил он. — Звери очень хорошо чувствуют не только страх, но и намерение. Если бы вы схватили ее с сомнением, суетой или брезгливостью, она, вероятно, уже объяснила бы вам разницу между «милый котик» и «хищник с плохим детством». Но вы подхватили ее так, будто уже решили, что будете спасать, а не трогать из любопытства.

Я невольно опустила взгляд на морху.

— То есть она просто выбрала меньшее зло, — пробормотала я.

— Пока да, — сказал Эйдан. — А теперь, видимо, пересматривает свое мнение в лучшую сторону, что само по себе крайне подозрительно.

Я фыркнула.

— Потому что я обаятельна.

— Потому что вы странная, — поправил он. — Для нее это, возможно, важнее.

Я почесала морху под подбородком, и та, к моему глубочайшему удовлетворению, не просто не возмутилась, а чуть прикрыла глаза. Совсем немного. Почти нехотя. Так, чтобы никто не подумал, будто ее можно купить за ласку.

— А вы говорили — демон.

— Я и сейчас говорю — демон, — невозмутимо отозвался Эйдан. — Просто не все демоны одинаково сопротивляются, когда их берут на руки.

Я уже собиралась отпустить в его адрес какую-нибудь достойную реплику, когда вдруг вспомнила главное.

— Подождите. Вы сказали, что морхи не просто звери. Они же магические, да?

Вот тут он вздохнул с тем видом, который обычно означает: прекрасно, теперь разговор пойдет туда, откуда без подробностей уже не выбраться.

— Да, — ответил он. — У морх есть своя магия.

Я оживилась мгновенно.

— Так, вот с этого места поподробнее. Только не вздыхайте так, будто я сейчас заставляю вас пересказывать энциклопедию по демонической фауне.

— Именно это вы и делаете.

— Да, но с любовью.

Он смерил меня долгим взглядом, потом все-таки сдался.

— Магия морх называется теневым следом, — сказал он. — Неофициально, разумеется. Ученые и охотники спорят о терминах до сих пор, но суть одна. Эти звери умеют на короткое время смещать собственное присутствие. Не исчезать полностью, не становиться невидимыми, а уводить внимание в сторону. Сдвигаться для чужого восприятия. Поэтому взрослую морху в лесу часто видят не там, где она есть, а на полшага, на тень, на мгновение в стороне. Из-за этого кажется, что она слишком быстрая, слишком бесшумная или вообще растворилась в воздухе.

Я моргнула.

Потом еще раз.

— То есть это магический кот с функцией «попробуй поймай меня, жалкий смертный»?

— В сущности, да, — сухо сказал Эйдан. — Только еще с когтями, челюстями и крайне дурным нравом.

Я посмотрела на морху уже с новым уважением.

— А еще что?

— Молодые морхи умеют немногое, — продолжил он. — Обычно это короткий сбой восприятия, легкий отвод глаз, быстрое исчезновение из прямого взгляда. Взрослые сильнее. Некоторые способны сливать свой запах с окружающей средой, так что охотничьи собаки теряют след. Некоторые умеют давить чужую реакцию — на секунду, на две, но этого достаточно, чтобы ударить или уйти. Есть редкие особи, которые буквально рвут ощущение пространства вокруг себя: человек видит зверя перед собой, а когти приходят сбоку.

Я присвистнула.

— Ну конечно. Почему бы коту не быть еще и пространственным кошмаром.

— Я рад, что вы начинаете понимать, почему я не называю ее «кошачьим ребенком» с той же нежностью, что вы.

— Нет, — возразила я, поудобнее перехватывая морху, — теперь я называю ее кошачьим ребенком с еще большим уважением.

Эйдан закрыл глаза на секунду. Просто закрыл глаза, будто молча просил у мироздания сил.

— И есть еще одна деталь, — сказал он уже тише.

— О, прекрасно. Я люблю детали, которые начинаются с таких интонаций.

— Морхи очень редко дают себя трогать тем, кто им не нравится. Особенно в стрессе. Особенно после угрозы. Особенно если речь идет о руках, а не о присутствии рядом. Для них прикосновение — уже допуск. Даже терпеть его они станут не от каждого.

Я перевела взгляд на зверя.

Морха тоже посмотрела на меня. Все с тем же немного обиженным, но уже не шокированным выражением лица. Потом вдруг взяла и уткнулась носом мне под локоть.

И вот теперь я уже победно подняла голову.

— Слышали?

— К сожалению, — ответил Эйдан.

— Значит, я ей нравлюсь.

— Значит, — медленно произнес он, — по какой-то причине она считает вас безопасной. Или своей. Или, что менее приятно, интересной в магическом смысле.

Я на секунду замерла.

— В магическом смысле?

— Не смотрите так. Я не утверждаю. Но после сарейи, древних текстов и этой сцены с морхой я уже не склонен списывать все на удачные совпадения.

Я прижала рысь чуть крепче.

— То есть вы хотите сказать, что мы с ней обе здесь подозрительные?

— Да, — спокойно ответил Эйдан. — Только одна из вас, к счастью, пока не умеет рвать пространство когтями.

Я посмотрела на морху. Потом на Эйдана. Потом снова на морху.

— Пока? — уточнила я.

Он застонал уже не скрываясь.

В итоге все закончилось именно так, как и должно было закончиться в моей новой, явно не вполне нормальной жизни: обратно к карете я шла с пятнистым лесным «демоном» на руках, а Эйдан рядом с таким лицом, будто в последние десять минут мир не просто слегка свернул с привычной дороги, а радостно сиганул в канаву.

Охрана, надо отдать им должное, не сказала ни слова. Но молчание у них было выразительное. Один из мужчин, открывая передо мной дверцу экипажа, посмотрел на морху с тем осторожным уважением, которое обычно испытывают к вещам, способным вцепиться в лицо быстрее, чем ты успеешь вежливо поклониться. Я же, наоборот, уже ощущала к этому «ужасу северных лесов» сугубо материнское расположение. Может, не самое разумное, но после того, как зверь не только не разорвал мне руки, а еще и позволил себя обнимать, отступать было поздно. Все. Внутри меня уже включилось что-то очень женское, очень кошачье и очень упрямое: раз я тебя спасла, значит, теперь ты мой проблемный ребенок.

Я села в карету первой, осторожно устраивая морху на коленях. Эйдан забрался следом и напротив меня замер с таким выражением лица, что я невольно чуть не рассмеялась. За все время знакомства я уже успела увидеть его спокойным, усталым, ироничным, внимательным, задумчивым и даже слегка раздраженным. Но настолько потрясенным — никогда. Именно потрясенным, хотя он изо всех сил пытался выдать это за профессиональную выдержку.

Морха несколько секунд сидела, настороженно поводя ушами, потом очень деловито потопталась, покрутилась — и вдруг взяла да и развалилась у меня на коленях всей своей пятнистой лесной наглостью. Просто плюхнулась боком, вытянула задние лапы, передние подвернула, а потом и вовсе, окончательно потеряв стыд и остатки репутации «сущего демона», повернулась ко мне животом.

Я уставилась на нее.

Она уставилась на меня.

Потом морха, ни капли не смущаясь, чуть выгнулась и совершенно недвусмысленно подставила мне живот.

Ну, извините. После такого жеста я

— Ах ты бессовестная прелесть, — пробормотала я, запуская пальцы в мягкую шерсть.

Живот у нее оказался теплый, шелковистый, с более светлым мехом и той самой кошачьей беззащитностью, от которой у любого нормального человека автоматически включается желание защищать, кормить и говорить глупым голосом. Я, разумеется, немедленно начала именно это и делать. Почесывала морху легкими круговыми движениями, и та с каждой секундой все больше расползалась у меня по юбке, уже не просто позволяя ласку, а явно наслаждаясь ею без всяких угрызений совести.

Я подняла глаза на Эйдана — и чуть не расхохоталась.

Он сидел напротив с таким лицом, будто прямо сейчас на его глазах рушилась одна из базовых опор мироздания. Не драматично, не театрально. Хуже. Очень тихо и очень окончательно. Во взгляде читалась полная прострация, пополам с обреченностью человека, который еще утром рассчитывал на спокойную поездку в город за травами и книгами, а теперь везет обратно беременную странствующую деву с магической чувствительностью, пакетом сарейи и морхой, лежащей пузом кверху у нее на коленях.

Именно в этот момент я, кажется, впервые увидела Эйдана по-настоящему шокированным.

— Даже не начинайте, — сказала я, уже улыбаясь.

— Я ничего не говорю, — отозвался он глухо.

— Вот именно это и пугает.

Он перевел взгляд с моего лица на морху, с морхи — на мои руки, которые продолжали чесать ей живот, потом снова на морху, уже совершенно бесстыдно расслабившуюся и, кажется, готовую через минуту заурчать на весь экипаж.

— Я прожил долгую жизнь, — произнес Эйдан с той медленной обреченностью, от которой мне стало еще веселее. — Очень долгую. Я видел морх в лесу. Видел после нападения. Видел в клетках у охотников. Видел у магов, которые пытались изучать их повадки и потом неделями ходили с перевязанными руками. Но вот это… — он неопределенно повел рукой в сторону так называемого кошачьего кошмара, — вот это я вижу впервые.

Я посмотрела вниз.

Морха в ответ лениво приоткрыла один глаз, словно хотела уточнить, кто здесь именно кошмар, потом блаженно зажмурилась снова и еще сильнее вытянулась. Одна задняя лапа при этом сползла с моего колена так свободно, будто зверь вообще лежал сейчас не в карете посреди города, а у себя дома на любимой подушке.

— Что именно вас так поражает? — невинно спросила я. — То, что у нее есть живот? Или что кто-то наконец догадался, что его можно чесать?

Эйдан поднял на меня взгляд очень медленно.

— Меня поражает, что морха, которую десять минут назад загоняли палкой, сейчас лежит у вас на руках, открыв самое уязвимое место, и ведет себя так, будто вы знакомы с ней с рождения.

Я перевела взгляд на рысь и с ласковым удовлетворением почесала ей бок.

— Ну, может, у нас просто случилась химия.

— У вас случилось что-то, — сухо сказал он. — Слово «химия» здесь опасно недостаточно.

Я снова улыбнулась. Мне вообще в этот момент было удивительно хорошо. Не по-настоящему счастливо — для счастья в моей жизни пока все еще было слишком много чужого мира, неопределенности и боли, — но очень живо. Морха грела колени, дорога покачивала карету, в пакете рядом лежали пять сарей, Эйдан страдал с поразительным достоинством, и все это вместе вдруг делало день каким-то… нормальным. Странно нормальным. Ненадолго, наверное. Но пока — нормальным.

Морха вдруг тихо, очень тихо издала звук, который уже нельзя было назвать ни рычанием, ни мяуком. Что-то среднее между глубоким мурчанием и ленивым урчанием довольного хищника.

Эйдан прикрыл глаза.

— Нет.

— Что «нет»? — удивилась я.

— Нет, — повторил он, не открывая глаз. — Я не собираюсь принимать это в свою картину мира так быстро.

Я не выдержала и все-таки рассмеялась.

— Эйдан, вам нужно научиться радоваться чудесам.

— Я лекарь. Моя работа — подозревать осложнения даже там, где все выглядит умилительно.

Я склонила голову и посмотрела на него внимательнее. Да уж. В другое утро я, возможно, тревожилась бы сильнее. Пыталась бы вытащить из него объяснения, прижать к стене логикой и добиться четкой формулировки, что именно означает эта ненормальная привязанность морхи ко мне. Но сейчас мне почему-то хотелось просто насладиться моментом. Потом. Все потом. Магия, загадки, переходы, странности — все это никуда не денется. А вот лесной «демон», развалившийся пузом вверх у меня на коленях, — это подарок слишком хороший, чтобы прямо сейчас портить его анализом.

Я опустила взгляд на морху.

— Ты же хорошая девочка, — тихо сказала я.

Морха лениво шевельнула ухом и, не открывая глаз, еще сильнее вжалась мне в ладонь.

Эйдан издал очень тихий, очень усталый звук человека, окончательно потерявшего надежду удержать происходящее в пределах разумного.

— Только не начинайте с ней разговаривать, — пробормотал он.

— Почему? Вдруг она понимает.

— Боюсь, именно это меня и тревожит.

Я снова рассмеялась и продолжила чесать теплый пятнистый живот, чувствуя на себе одновременно тяжесть зверя, качку кареты и пристальный, почти философски обреченный взгляд Эйдана.

Да. Пожалуй, именно так и выглядит момент, когда твоя жизнь окончательно перестает притворяться нормальной.

И, честно говоря, в эту минуту я была совсем не против.

К дому Эйдана мы подъехали уже ближе к обеду. Дорога после рынка стала тише, спокойнее, и сама местность постепенно менялась. Городская теснота осталась позади, уступив место более просторным дворам, садам и домам, в которых сразу чувствовалась не парадность, а обжитость. Здесь не пытались произвести впечатление высотой башен или гербами на воротах. Здесь просто жили. И, если честно, после замка и даже после того дома, куда меня переселили, это ощущалось почти роскошью.

Дом Эйдана стоял чуть в стороне от дороги, за невысокой каменной оградой, утопая в зелени. Не огромный, но и не маленький. Крепкий, светлый, с темной крышей, широким крыльцом и окнами, за которыми уже угадывалась жизнь. Не «приемная уважаемого лекаря при великом доме», а именно дом. Семейный. Такой, где дети наверняка бегают по коридорам, взрослые спорят за столом, кто-то забывает на подоконнике чашку, а кто-то ругается из-за того, что опять оставили грязные сапоги не там, где надо.

Я только успела это подумать, как морха, до этого вполне мирно растекшаяся по моим коленям, подняла голову и настороженно повела ушами. Вид у нее сразу стал такой, будто она, конечно, готова терпеть многое, но хотелось бы заранее уточнить, зачем именно ее везут к новой партии двуногих.

— Даже не думай, — пробормотала я ей под нос. — Ты уже официально моя проблема. Так что веди себя прилично.

Эйдан, услышав это, кажется, решил даже не комментировать. Вид у него с момента

Когда карета остановилась, дверь дома открылась почти сразу. На крыльцо вышла женщина лет сорока с чем-то — светловолосая, крепкая, с живым лицом и той особой собранностью, которая бывает у людей, привыкших одновременно следить за домом, мужем, детьми, обедом и общей устойчивостью мироздания. За ней показался мужчина, похожий на Эйдана не лицом даже, а какой-то внутренней основательностью, потом еще одна женщина, моложе, с ребенком на руках, а следом — еще двое мужчин, почти одновременно. И сразу стало ясно: да, это и есть семья. Большая, теплая, шумная, такая, где никогда не открывают дверь вполсилы.

И все они, конечно же, сначала увидели Эйдана.

Потом — меня.

А потом — морху у меня на руках.

Я слезла из кареты осторожно, потому что пятнистый «демон» за время дороги окончательно решил, что мои колени — это лучшее место в этом мире. Стоило мне чуть сдвинуть ее, как она тут же впилась в меня всеми четырьмя лапами с крайне недвусмысленным намеком, что вопрос о расставании даже не обсуждается. Так что с кареты я спускалась не просто как приличная гостья, а как женщина, которая везет на себе тяжелую дикую кошку и делает вид, что все под контролем.

На крыльце повисла тишина.

Та самая, плотная, почти осязаемая, которая обычно возникает, когда люди еще не решили, пора ли им уже удивляться вслух или лучше сначала убедиться, что происходящее действительно происходит.

Эйдан первым нарушил ее.

— Я вернулся, — сказал он с той обреченной сухостью, которую, кажется, приберегал теперь исключительно для случаев, связанных со мной.

Очень хотелось ответить: «И привез домой беременную странствующую деву с морхой». Но я сдержалась. Не из приличия, конечно. Просто решила, что эта картина и без слов достаточно убедительна.

Старшая из женщин первой пришла в себя.

— Мы видим, — произнесла она, и взгляд ее снова сполз на зверя у меня на руках. — Особенно… это.

— Это морха, — любезно пояснила я, хотя все, судя по лицам, были в курсе.

— Спасибо, милая, — ответила женщина, не отрывая глаз от животного. — Без вас мы бы, конечно, не догадались.

И вот именно в этот момент я поняла, что, пожалуй, она мне понравится.

В дом меня впустили почти сразу. Не потому, что перестали удивляться, а потому, что, видимо, в этой семье был вшит очень правильный базовый инстинкт: сначала гостя надо накормить, а потом уже разбираться, почему он приехал с лесным кошмаром на руках.

Меня провели в большую столовую. Стол уже был накрыт к обеду: хлеб, каша, тушеное мясо, овощи, миски с зеленью, кувшин с морсом, тарелки, ложки, простая, крепкая посуда без показной красоты. Все выглядело не празднично, а по-настоящему по-домашнему. И от этого у меня внутри вдруг что-то дрогнуло. Не больно. Тоскливо и тепло одновременно. Так мог бы выглядеть обед у нормальных людей в нормальном мире. Если не считать морхи, конечно.

Меня усадили за стол почти сразу. Не в центр, не как почетную гостью, но и не на край. Хорошее место. Удобное. Рядом с Эйданом. Видимо, чтобы в случае чего он мог либо спасти меня от собственной неловкости, либо окружающих — от меня.

Все остальные тоже сели. Трое младших братьев Эйдана — теперь я уже понимала, кто есть кто, — их жены, двое детей лет пяти и семи, круглоглазые и уже готовые смотреть на меня так, как дети смотрят на все по-настоящему интересное. И вот тут выяснилось, что главная проблема обеда вовсе не в том, как поддерживать светскую беседу с семьей лекаря, а в том, что морха напрочь отказалась покидать мои колени.

Совсем.

Стоило мне попытаться аккуратно пересадить ее на соседний стул, как она вцепилась когтями в юбку и посмотрела на меня с таким оскорбленным недоумением, будто я только что предложила ей жить в хлеву. Я попробовала снова. Тот же результат. Лапы, когти, тяжелое упрямое тело и взгляд, в котором очень ясно читалось: женщина, ты в себе вообще?

— Похоже, у вас появился спутник, — сухо заметил один из братьев.

— Скорее груз, — пробормотала я, снова устраивая морху у себя на коленях.

Та немедленно улеглась, свернулась вполоборота и положила голову мне на локоть с выражением полного морального права.

Ну отлично.

Передо мной поставили тарелку с кашей. Я взяла ложку, уже собираясь наконец поесть как цивилизованный человек, когда почувствовала движение на коленях. Опустила глаза. Морха приподняла голову и очень внимательно посмотрела на ложку. Потом на тарелку. Потом опять на меня.

— Даже не начинай, — шепнула я ей.

Она моргнула.

Потом медленно, без малейшего стыда, потянулась носом к моей руке.

Я закрыла глаза на секунду.

— Нет, — сказала я уже тише. — Нет. Это человеческий обед. У тебя лес, гордость, демоническая природа и все такое. Ты не можешь сейчас выпрашивать кашу.

Морха положила подбородок мне на запястье.

И все.

Я сдалась через пять секунд.

Очень может быть, что через три.

Осторожно набрала немного каши на ложку, подула, опустила вниз — и эта пятнистая наглая морда совершенно спокойно слизнула угощение. Без дикости. Без достоинства. Без малейшей попытки вспомнить, что она, вообще-то, гроза северных лесов и кошмар охотников.

— О господи, — тихо сказал кто-то справа.

Я подняла глаза, но виду не подала. Нечего. Они еще не знают, насколько все станет хуже.

Потому что после первой ложки последовала вторая.

Потом третья.

И вот уже я сидела за большим семейным столом в доме Эйдана и кормила кашей с ложечки морху, которая совершенно очевидно решила, что это и есть ее законное право. А та ела так деловито и внимательно, будто делала мне большое одолжение, соглашаясь принять человеческую пищу в столь унизительно комфортных условиях.

Когда она наконец наелась, то не ушла.

Не вырвалась.

Не вспомнила о своей звериной независимости.

Нет.

Она просто опять развалилась у меня на коленях. Боком. Затем чуть перекатилась и устроилась окончательно, свесив лапу и прикрыв глаза. Мол, все, обслуживание удовлетворительное, можно продолжать.

И только тогда я наконец взяла свою ложку и начала есть сама.

Честно говоря, именно в этот момент я и почувствовала на себе взгляды.

Медленно подняла голову.

И встретилась с коллективным выражением такого ошарашенного изумления, что мне стало почти стыдно.

Почти.

За столом сидели трое братьев Эйдана, их жены, двое детей и сам Эйдан — и все до одного смотрели на меня так, будто я

Один из детей вообще перестал жевать.

Младшая девочка, сидевшая рядом с матерью, переводила взгляд с меня на морху и обратно с тем благоговейным восторгом, с каким обычно смотрят либо на фокусника, либо на очень опасную фею. Одна из женщин держала ложку в руке и явно забыла, что вообще собиралась ею делать. Один из братьев Эйдана был уже близок к тому, чтобы перекреститься, если у них, конечно, существует что-то вроде этого жеста. А сам Эйдан…

Вот у него было самое выразительное лицо из всех.

Не паника. Не ужас. Не возмущение.

Полное, безоговорочное, философское ошеломление.

Такое лицо бывает у человека, который всю жизнь тщательно собирал знания о мире, о магии, о зверях, о людях, о закономерностях и пределах возможного, а потом одна беременная странствующая дева за один обед берет и спокойно кормит кашей морху с ложечки.

Я проглотила свою порцию, аккуратно положила ложку и, не выдержав, тихо спросила:

— Что?

Никто не ответил сразу.

Потому что, видимо, в этом доме еще не выработали слов для таких сцен.

Когда обед все-таки закончился и все немного пришли в себя от зрелища «беременная чужачка кормит морху кашей с ложечки», я поняла, что сидеть за столом дальше уже невозможно. Не потому, что мне было неловко. Хотя, если уж быть честной, совсем чуть-чуть было. Просто морха на моих коленях уже окончательно превратилась из «дикого магического хищника» в тяжелую, довольную и подозрительно домашнюю проблему, которую хотелось куда-нибудь пристроить с удобством.

Я осторожно встала из-за стола, подхватила пятнистое тело под грудь и под живот и опустилась с ней на ковер у стены, где было свободнее и мягче. Морха открыла один глаз, посмотрела на меня так, будто хотела уточнить, не слишком ли я наглею, потом позволила уложить себя поперек моих коленей, а через секунду уже лежала кверху пузом с тем возмутительным доверием, которое вообще не шло к ее грозной репутации.

Я почесала ей живот, потом за ухом, потом под подбородком, и она вытянулась еще сильнее.

— Ну все, — пробормотала я, — окончательно потеряла лицо, да?

Двое детей, которые до этого весь обед честно старались не свернуть себе шеи, разглядывая морху украдкой, уже почти сползали со стульев от желания подойти ближе. Я подняла голову и, поймав их взгляды, улыбнулась.

— Идите сюда, — сказала я. — Только спокойно. Без криков и резких движений.

Они, конечно, сорвались с места мгновенно, но на последних двух шагах все-таки притормозили, вспомнив, что речь идет не о котенке из соседнего двора, а о существе, которое местные взрослые почему-то называют демоном. Мальчик присел первым, потом девочка, и оба уставились на морху с таким священным восторгом, будто им только что разрешили потрогать маленького живого дракона.

— Можно? — выдохнула девочка.

— Можно, — кивнула я. — Только мягко. Вот тут чешите. И за ушами любит, по-моему.

— По-моему, — глухо повторил Эйдан у меня за спиной, но я решила, что сейчас совершенно не обязана реагировать на его профессиональные страдания.

Дети сначала прикоснулись осторожно, едва-едва. Потом, убедившись, что морха не разорвала им руки за святотатство, осмелели. Мальчик начал чесать ей животик кончиками пальцев, девочка гладила уши, потом лапы, очень бережно, будто они были из хрусталя. Морха приоткрыла один глаз, лениво оценила происходящее, не нашла в нем ничего угрожающего и окончательно растеклась по ковру с таким самодовольством, что я уже не знала, смеяться мне или возмущаться.

— Видите? — тихо сказала я, поднимая голову к столу. — Все. Поздно. Она уже решила, что здесь ее не обидят, накормят, чесать будут исправно, так что нападать смысла нет.

И именно в этот момент морха издала совершенно некрасивый, низкий, утробный храп.

Не изящное кошачье сопение. Не милое сонное фырканье. Нет. Именно храп. Такой, от которого я на секунду замерла, а потом расхохоталась вместе с детьми.

Мальчик вообще чуть не лег на ковер от счастья.

— Она храпит!

— Она ужасно храпит, — согласилась я.

За столом тоже наконец ожили. Напряжение, которое сначала держало всех в этой смеси шока и настороженности, начало понемногу таять. Люди заулыбались, кто-то покачал головой, кто-то выдохнул уже без тревоги. Даже те двое братьев Эйдана, что до этого смотрели на морху как на предвестника семейной трагедии, теперь выглядели так, будто начали подозревать: возможно, мир и правда окончательно сошел с ума, но в этом есть свои плюсы.

Я наконец поднялась с ковра, осторожно переложила морху так, чтобы дети могли продолжать ее чесать, и вернулась к столу.

— Не переживайте за детей, — сказала я, усаживаясь обратно. — Она уже все поняла. Ей здесь вреда не причинят, накормят, чесать будут исправно, так что нападать смысла нет.

Эйдан, который до этого молча наблюдал за тем, как лесной кошмар превращается в ковровое украшение под детскими руками, медленно посмотрел на меня.

Очень внимательно.

— А как вы это узнали? — спросил он аккуратно.

Я потянулась к стакану с морсом, сделала глоток и пожала плечами.

— Она мне картинку показала.

За столом снова стало тихо.

Не так тяжело, как раньше. Скорее с тем выражением общего внутреннего «простите, что?».

Я махнула рукой в сторону ковра, где в это время опять раздался тот самый уродливо-блаженный храп.

— Ну правда. Просто в голове вдруг возникла картинка. Она лежит вот так, кверху пузом, а дети чешут ей живот. И там не было ни злости, ни страха, ничего такого. Только чистое довольство. Мол, да, вот это правильная жизнь, продолжайте.

Все обернулись.

На ковре морха действительно лежала в точности так, как я только что сказала: живот вверх, лапы в стороны, дети вокруг, полное моральное разложение и сон с храпом человека, который слишком хорошо поел и наконец нашел идеальную подушку в этом мире.

Эйдан прикрыл глаза на секунду.

Старшая женщина, та самая, которая понравилась мне еще на крыльце, первой не выдержала и фыркнула.

— Это феерично, — сказала она, подперев щеку рукой. — Просто феерично. И, если уж честно, шикарно.

Я тут же улыбнулась ей в ответ. Да. Вот с этой женщиной я бы, пожалуй, и правда могла подружиться.

Остальные тоже заговорили почти сразу, будто теперь, когда морха окончательно захрапела на детском сеансе пузочесания, держать серьезные лица стало уже неприлично.

— Я за всю жизнь такого не видел, — признался один из братьев Эйдана.

— И я, — добавила его жена. — Чтобы морха вот так…

— Да еще и с детьми, — пробормотал второй брат, все еще не отрывая взгляда от ковра.

— И

Она не договорила, просто покачала головой и улыбнулась мне уже почти открыто, без осторожности.

А потом кто-то — кажется, тот самый брат, который первым пришел в себя после моего появления на пороге, — сказал с кривой усмешкой:

— Ну что ж. Похоже, вы и правда какой-то подарок богов.

Несколько человек согласно закивали. Не в пафосном храмовом смысле, а скорее в очень человеческом: если уж в наш дом сегодня приехала женщина, на коленях у которой лесной демон превращается в домашнюю храпящую подушку, тут уж либо боги постарались, либо сам мир решил пошутить с особым размахом.

Я уже открыла рот, собираясь ответить что-нибудь ехидное в духе «пожалуйста, не начинайте, у меня на это аллергия», когда в столовую внесли мороженое.

Настоящее мороженое.

Вернее, местный его вариант — в широких стеклянных чашках, холодное, сливочное, с ягодным сиропом сверху и ореховой крошкой. И в этот момент я поняла, что если мир и дальше намерен чередовать драконьи законы, магические фрукты, храпящих морх и сливочные десерты, то он, конечно, психически нестабилен, но местами все-таки небезнадежен.

Я наконец спокойно взяла ложку.

— Все, — сказала я. — Теперь, когда морха официально приняла вашу семью, а вы — меня, я буду есть и делать вид, что это обычный день.

— Боюсь, обычные дни с вами нам больше не светят, — тихо заметил Эйдан.

— Не ворчите, — отозвалась та самая женщина, уже откровенно мне улыбаясь. — После стольких лет нормальной жизни немного феерии дому не повредит.

И, честно говоря, я была с ней абсолютно согласна.

Глава 7

Дом дышал тихо, ровно, почти убаюкивающе. После шумного дня в городе, чужих улиц, рынка, разговоров, взглядов, магических фруктов и совершенно ненормальной поездки домой с лесным «демоном» на коленях эта тишина казалась подарком. Не тем подарком богов, о которых тут все любили вспоминать к месту и не к месту, а нормальным, человеческим: кресло у окна, мягкий вечерний свет, усталость в теле и ощущение, что хотя бы несколько часов никто не собирается решать за тебя твою судьбу.

Я сидела, поджав под себя ноги, в широком кресле у окна и медленно гладила морху, растянувшуюся у меня поперек коленей с таким бесстыдным комфортом, будто она жила здесь уже лет десять и исправно платила за комнату. После всех рассказов Эйдана о ее демонической природе, дурном нраве, магии теневого следа и привычке рвать людям горло быстрее, чем те успеют извиниться, это зрелище по-прежнему вызывало у меня глубочайшее удовлетворение. Потому что на моих коленях сейчас лежал не лесной ужас, не кошмар северных земель и не гроза охотников. На моих коленях лежала наглая, тяжелая, теплая кошка с пятнистой шкурой, белесым пузом и полной уверенностью, что ее обязаны гладить.

— Ну что, Лада, — тихо сказала я, проводя пальцами между ее ушами, — жизнь у тебя, конечно, тяжелая. Сегодня тебя чуть не побили палкой, зато потом носили на руках, кормили, гладили и, подозреваю, скоро начнут баловать окончательно. Очень трудная судьба, да.

Имя пришло само. Не вымученно, не после долгих размышлений, а как-то сразу и правильно. Лада — потому что ладная. Потому что, несмотря на всю свою демоническую сущность, она удивительно хорошо улеглась в мою жизнь, будто именно сейчас и должно было появиться это пятнистое, фыркающее, своевольное существо. И еще потому, что в этом имени было что-то теплое, домашнее, мирное, почти земное. Ладить. Лад. Ласка. То, чего мне так не хватало в этом мире, где слишком многое держалось на силе, законах и чужой воле. А она взяла и улеглась мне на колени, будто заявила: вот, между прочим, можно и иначе.

Лада приоткрыла один глаз, лениво посмотрела на меня и, не найдя в происходящем ничего тревожного, снова его закрыла. Потом очень деловито боднула меня головой под ладонь, требуя продолжения, и я только хмыкнула. Да, характер у нее, безусловно, имелся. Причем с избытком. Но пока этот характер почему-то работал исключительно в сторону того, чтобы окончательно растечься у меня на руках и сделать вид, что она не магический хищник, а избалованный ребенок с кисточками на ушах.

За окном медленно густел вечер. Сад, еще недавно залитый мягким золотом, теперь темнел, становился глубже, тише, и фонари у дорожки уже начинали светиться теплым приглушенным светом. Дом жил своей спокойной жизнью: где-то внизу тихо переговаривались служанки, в соседней комнате кто-то переставил посуду, на кухне, кажется, скрипнула дверца шкафа. После замка эта обыкновенная домашняя жизнь до сих пор казалась мне почти невероятной. Не потому, что я забыла, где нахожусь. Наоборот. Я слишком хорошо помнила. Просто именно здесь особенно остро чувствовалась разница между жизнью и существованием под присмотром.

Я медленно почесала Ладу под подбородком и почувствовала, как она, не просыпаясь до конца, издала тихий довольный звук. Не урчание даже, а что-то глубже, мягче, ленивее — тот самый звук существа, которое окончательно решило, что в ближайшие полчаса мир обязан оставить его в покое. Мне бы, если честно, тоже не помешал такой талант. Потому что мысли все равно никуда не девались. Костя. Ребенок. Переход между мирами. Слова Эйдана. Сарейя. Реакция морхи. Слишком много нитей, слишком много странностей, которые пока не складывались в понятную картину, но уже отчетливо тянулись друг к другу.

И еще, конечно, Арден. Я поморщилась, даже не заметив этого сразу, и Лада, почувствовав, как у меня чуть напряглась ладонь, открыла глаза и посмотрела на меня с тем безмолвным кошачьим осуждением, которое, кажется, не зависело ни от мира, ни от магии, ни от биологического вида. Мол, женщина, если уж гладишь, так гладь ровно, а не думай там свои раздражающие мысли. Я тихо усмехнулась и почесала ее за ухом.

— Прости, — пробормотала я. — Это я не тебе. Это я дракону мысленно не рада.

Лада моргнула. Потом очень выразительно отвернулась, будто ее мнение о драконах и без того было невысоким. Я снова откинулась на спинку кресла, чувствуя, как медленно, по капле, отпускает усталость. Хороший все-таки вечер. Спокойный. Почти мирный. Подозрительно мирный, если уж быть честной.

И именно в эту секунду во дворе послышался звук колес. Не громкий, не резкий, но уже достаточно знакомый, чтобы я мгновенно замерла и перестала гладить Ладу. Та, разумеется, тут же открыла глаза, недовольно дернула ухом и подняла голову с таким видом, будто хотела лично выяснить, кто именно посмел вмешаться в ее уют. Я же несколько

Ну конечно. Потому что когда в твоей жизни появляется дракон, убежденный, что настойчивость — это разновидность ухаживания, спокойные вечера быстро начинают восприниматься как временное недоразумение. Я подняла голову как раз в тот момент, когда внизу хлопнула входная дверь.

А через несколько секунд дверь в мою комнату открылась без стука. Даже не так — распахнулась с той спокойной уверенностью человека, который искренне считает, что так и должно быть. Я резко подняла голову, Лада мгновенно напряглась у меня на коленях, а на пороге, разумеется, стоял Арден.

Кто же еще.

Он вошел в комнату так, будто не вторгся в спальню женщины, которая уже не раз и вполне внятно объяснила ему свое отношение к подобным жестам, а просто пересек границу очередного помещения в собственном доме. Темная одежда, собранное лицо, привычная безупречная осанка, взгляд человека, который заранее приготовился к сопротивлению, но все равно считает себя вправе продолжать. И все бы ничего, если бы именно в этот момент я не сидела в кресле с морхой на коленях, уже достаточно расслабленная, чтобы особенно остро ощутить, до какой степени меня раздражает его манера появляться в моей жизни без предупреждения.

— Я хотел пригласить вас на прогулку, — произнес он без всякого вступления.

И только после этого заметил Ладу. Вернее, заметил-то он ее сразу, но теперь взгляд остановился уже по-настоящему. Морха к тому моменту успела выпрямиться у меня на коленях, уши у нее прижались, спина напряглась, а в золотистых глазах появилось то самое недоброе, хищное внимание, которое я до сих пор почти не видела, потому что ко мне эта пушистая штука по какой-то причине испытывала исключительно нежные чувства. Ардену такая роскошь, очевидно, не полагалась.

Лада смотрела на него зло. Не настороженно, не с любопытством, а именно зло. Так, будто уже составила о нем свое крайне нелестное мнение и теперь не собиралась его пересматривать. Я перевела взгляд с морхи на Ардена и почувствовала почти неприличное удовлетворение. Ну надо же. Хоть кто-то в этом доме реагировал на него сразу правильно.

— Вообще-то, — сказала я холодно, — прежде чем входить в комнату девушки, надо стучаться.

Арден даже не повернул головы в мою сторону. Его взгляд все еще был прикован к Ладе, а в лице появилось то едва заметное внутреннее напряжение, которое я уже начинала узнавать. Не страх, конечно. Уж Арден Валльтерис вряд ли позволил бы себе такую слабость перед кем бы то ни было, тем более перед пятнистой лесной кошкой. Но раздражение — да. И настороженность тоже.

— Любопытно, — произнес он наконец, будто моего замечания вообще не существовало. — Вы настолько не хотите за меня замуж, что приручили морху и решили натравить ее на меня?

Я медленно моргнула. Потом фыркнула. Потом еще раз посмотрела на его совершенно серьезное лицо и поняла, что он, к сожалению, не шутит. Ну, по крайней мере не до конца. И вот это уже было настолько по-драконьи, настолько в его духе — войти без стука, проигнорировать упрек и тут же решить, что любое явление в моей жизни так или иначе связано исключительно с ним, — что я даже на секунду потеряла дар речи от чистого восхищения масштабом мужского самомнения.

— Арден, — сказала я с подчеркнутым терпением, — мир не крутится вокруг вас.

Лада, будто уловив интонацию, глухо фыркнула у меня на коленях и, не сводя глаз с дракона, медленно показала клык. Очень небольшой. Очень выразительный. Я едва удержалась, чтобы не улыбнуться.

Арден перевел взгляд с морхи на меня. Медленно. Очень медленно. И вот теперь в его лице уже совершенно ясно читалось: да, он услышал мой ответ, да, проигнорировать его не может, и да, это его бесит.

— Учитывая, как именно она на меня смотрит, — сказал он сухо, — у меня есть основания сомневаться.

— Учитывая, как именно вы входите в чужие комнаты, — в тон ему ответила я, — у нее, по-моему, прекрасный вкус.

На секунду повисла тишина. Арден стоял у двери, высокий, темный, собранный, и смотрел то на меня, то на Ладу с тем выражением, которое обычно бывает у людей, столкнувшихся с реальностью, в которой их статус почему-то не производит ожидаемого впечатления. Морха же, окончательно решив, что визитер ей не нравится, поднялась на лапы прямо у меня на коленях, хвост у нее дернулся, а шерсть вдоль спины чуть заметно приподнялась.

Вот теперь это была уже не домашняя кошечка, которая любит чесание пузика и кашу с ложечки. Вот теперь в ней действительно проглянуло что-то от того самого лесного демона, о котором говорил Эйдан. И, что характерно, проявилось это исключительно на Ардена.

— Лада, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от дракона, — не надо.

Морха дернула ухом, но с места не сдвинулась. Только продолжала смотреть на него так, будто мысленно уже примерялась, куда именно будет удобнее вцепиться, если этот высокий двуногий сделает еще шаг. Арден чуть приподнял бровь.

— Лада?

— У нее есть имя, — отозвалась я. — В отличие от некоторых, я не считаю нормальным звать живое существо просто «это животное».

— И что оно значит?

Я машинально погладила морху между ушами. Та не сразу, но все-таки чуть расслабилась под моей ладонью, хотя взгляда с Ардена не убрала.

— Что она ладная, — сказала я. — И что с ней можно жить в мире, если не вести себя как хозяин вселенной.

Это уже был удар, конечно, не столько по смыслу, сколько по интонации. Арден это понял. В его глазах мелькнуло что-то острое, почти похожее на раздраженную усмешку, но пропало так быстро, что я бы и не заметила, если бы уже не привыкла смотреть внимательно.

— Любопытная трактовка, — произнес он.

— Еще более любопытная, чем ваша версия, в которой я якобы приручила магического хищника исключительно ради того, чтобы осложнить вам жизнь?

— Вы и без того успешно с этим справляетесь, — отозвался он.

— Спасибо, — кивнула я. — Приятно, когда твои таланты наконец начинают ценить.

Лада вдруг тихо, очень низко заворчала. Не громко, но так, что даже у меня по спине пробежал холодок. Арден, к его чести, не отступил ни на шаг. Просто посмотрел на морху уже совсем прямо, и в комнате на миг стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

Они явно не понравились друг другу с первого взгляда. Причем взаимно и очень искренне. И, если уж быть совсем честной, эта сцена доставляла мне куда больше удовольствия,

Я поудобнее устроилась в кресле и чуть приподняла подбородок.

— Итак, — сказала я, — вы ворвались без стука, проигнорировали мои слова, оскорбили мою морху предположением, что я использую ее как орудие покушения, и теперь, я полагаю, все еще хотите, чтобы я куда-то с вами пошла?

Арден перевел взгляд на меня.

— Я не ворвался.

— О, простите. Вы всего лишь открыли дверь в мою комнату без предупреждения и вошли так, будто право на это вам выдали при рождении.

— Я уже сказал, что хотел пригласить вас на прогулку.

— А я уже сказала, что в комнаты девушек надо стучаться.

Он чуть сузил взгляд. Не зло. Скорее с тем терпеливым раздражением, которое появляется у человека, вынужденного раз за разом упираться в одну и ту же закрытую дверь.

— Вы намерены повторять это до тех пор, пока я не соглашусь?

— Неет, — сладко протянула я. — До тех пор, пока до вас не дойдет.

На этот раз уголок его рта все-таки дернулся. Почти незаметно. И, как ни странно, именно это выражение сделало его на секунду живее, чем все те правильные, выверенные жесты, которыми он до сих пор пытался на меня воздействовать.

Но Лада, кажется, не оценила даже такую минимальную человечность. Она снова глухо заворчала и чуть прижалась ко мне боком, не то ища опору, не то всем своим пятнистым телом заявляя: этот мне не нравится, и ты с этим, пожалуйста, разберись. Я почесала ее за ухом.

— Видите? — сказала я спокойно. — Даже она понимает, что хорошее приглашение начинается не с вторжения.

Арден посмотрел сначала на меня, потом на Ладу, которая по-прежнему сидела у меня на коленях с тем выражением морды, которое очень ясно говорило: если этот высокий опять скажет что-нибудь раздражающее, я, возможно, не выдержу.

— Хорошо, — произнес он после короткой паузы. — Тогда я приглашаю на прогулку вас и вашего… питомца.

Я тут же вскинула брови.

— Во-первых, Лада не питомец, а друг. Во-вторых, нет. Мы не хотим гулять.

Лада, будто в знак солидарности, лениво моргнула и демонстративно отвернулась от Ардена, прижавшись ко мне боком. Ну все. Теперь это была уже не просто симпатия. Это был союз. Арден, к сожалению, не оценил всей глубины момента.

— Вам нужен свежий воздух, — сказал он ровно. — И вам, и ребенку.

Я фыркнула.

— Спасибо за заботу, но я уже гуляла.

Вот тут он все-таки изменился в лице. Не сильно. Не драматично. Но достаточно, чтобы я поняла: этой информации в его внутренней картине мира до сих пор не существовало.

— Гуляли? — переспросил он.

— Представьте себе.

— Охрана мне об этом не докладывала.

Я пожала плечами.

— Значит, вы не обо всем знаете.

Это, конечно, задело его сильнее, чем, возможно, нужно было мне. Но радость все равно была. Маленькая, ехидная, очень женская. Потому что да, на его земле, в доме под его опекой, произошло нечто, о чем он не получил отчета. И с этим уже ничего нельзя было сделать.

Я чуть удобнее устроилась в кресле и сама не заметила, как мысленно провалилась в сегодняшний день.

После семьи Эйдана мы вернулись уже ближе к вечеру, сытые, разомлевшие и почему-то в гораздо лучшем настроении, чем уезжали. Даже охрана выглядела не такой каменной. То ли потому, что в доме его родных их тоже накормили до состояния мирной задумчивости, то ли потому, что после нескольких часов рядом со мной, Ладой и детьми они уже начали воспринимать происходящее не как угрозу, а как тяжелый, но вполне переживаемый вид уютного безумия.

Я вошла в дом первой, сбросила шаль на спинку кресла и уже собиралась честно признать, что ноги у меня слегка гудят, а голова приятно тяжелеет от дороги, еды и разговоров, когда из кухни донесся запах бульона. Не наваристого мяса, не трав, не выпечки. Именно бульона. Того самого домашнего запаха, от которого внутри сразу поднимается что-то очень земное, очень простое и очень опасное для человека, который слишком давно держится на одной упрямой решимости.

Я остановилась посреди гостиной и вдохнула глубже. Эйдан, шедший следом, заметил это сразу.

— Что?

Я обернулась к нему.

— У вас есть свекла?

Он моргнул.

— Есть.

— Капуста?

— Да.

— Морковь, лук, чеснок?

Теперь он уже смотрел внимательнее.

— Алина…

— Просто ответьте. Есть или нет?

— Есть, — медленно сказал он. — Почти все из перечисленного есть. Почему вы так на меня смотрите?

— Потому что, — сказала я, чувствуя, как у меня самой на губах появляется очень нехорошая решительная улыбка, — сегодня в этом доме будет борщ.

Вот тут он замолчал. Не от ужаса, конечно. Но с тем выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда он понимал: остановить меня уже не получится, остается только наблюдать и надеяться, что последствия не окажутся слишком масштабными.

— Это должно меня пугать? — осторожно спросил он.

— Это должно вас спасти, — ответила я и направилась на кухню.

Дальше все развивалось по совершенно правильному сценарию. На кухне сначала попытались возражать. Не сильно. Скорее из вежливости. Одна из служанок, бедная Рина, посмотрела на меня так, будто не могла решить, имеет ли право беременная хозяйка дома внезапно вторгаться в ее профессиональную территорию и требовать свеклу в таких количествах, будто собирается кормить роту солдат.

Но я уже вошла в то самое состояние, в котором меня лучше либо поддерживать, либо очень быстро отойти в сторону и не мешать. Я закатала рукава, устроилась у стола и начала командовать:

— Вот это сюда. Нет, свеклу не так. Тоньше. Морковь отдельно. Лук мельче. Чеснок пока не трогаем. Если его бросить слишком рано, весь смысл жизни исчезнет. Капусту потом. Нет, не сейчас. Я сказала — потом.

Служанки сначала хлопали глазами, потом переглянулись и в итоге втянулись с тем азартом, который у женщин появляется, когда в доме происходит что-то необычное, но очень интересное. На кухне сразу стало шумнее, живее, веселее. Кто-то резал, кто-то мыл овощи, кто-то уже спорил, сколько соли нужно класть в незнакомый суп, чтобы не опозориться перед леди, которая явно знает, что делает.

Лада, разумеется, тоже пришла. Разлеглась прямо в дверях кухни с видом существа, поставленного следить, чтобы процесс шел достойно. Иногда приоткрывала один глаз, если кто-то слишком громко ронял крышку или слишком быстро проходил мимо с кастрюлей, но в целом держалась так, будто борщ — это ее личный стратегический проект.

Эйдан поначалу стоял у окна и смотрел на все происходящее с глубокой врачебной настороженностью.

— Вам не кажется, — произнес он наконец, — что после поездки вам

Я, не поднимая головы, помешала свеклу на сковороде.

— Отдыхать я буду потом. Сейчас у меня серьезная задача.

— Какая именно?

— Спасти этот дом от кулинарной скуки.

Одна из служанок тихо фыркнула. Я сделала вид, что не заметила, но внутри стало теплее. Потому что кухня вдруг стала живой. Не чужой, не правильной, а именно живой. С паром, запахами, смехом, быстрыми руками и этим ощущением, что ты не просто существуешь в доме, а что-то в нем создаешь.

К тому моменту, когда борщ был наконец разлит по мискам, дом уже пах так, что даже у меня кружилась голова — не от слабости, не от дурноты, а от чистого, почти забытого удовольствия. Свекла, чеснок, горячий бульон, капуста, зелень, сметана — все это смешалось в такой правильный домашний запах, что мне на секунду стало почти больно. Потому что слишком уж сильно это напоминало нормальную жизнь. Не идеальную, не сказочную, не книжную. Обычную.

За столом в итоге оказались все. Служанки сначала пытались увернуться, сослаться на дела, на то, что так непринято, на то, что они потом, но я так на них посмотрела, что девочки быстро поняли: сегодня я не настроена поддерживать местную привычку делить людей на тех, кто ест за столом, и тех, кто стоит у стены с кувшином. Охрана тоже сначала замерла с тем вежливо-мученическим выражением, которое бывает у мужчин, подозревающих ловушку в любом проявлении уюта. Но Эйдан тут же указал на стул рядом, второй сам сел напротив, и через минуту оба уже держали ложки так, будто всю жизнь только и ждали, когда им наконец разрешат по-человечески поесть в теплой кухне, а не изображать из себя мебель с оружием.

Даже Лада была тут. Разумеется, не на полу, не у двери и уж точно не в виде гордого лесного демона, который смотрит на смертных сверху вниз и презирает их супы. Нет. Ладе придвинули отдельный стульчик — довольно крепкий, между прочим, потому что с ее весом хлипкая мебель долго не живет, я уверена, — и на этот стульчик она взгромоздилась с таким достоинством, будто место ей полагалось по праву рождения. Перед ней тоже поставили миску. Не с борщом, слава небесам, а с теплым мясом, мелко нарезанным, чтобы «кошачий ребенок», как я упрямо продолжала ее мысленно называть, не решил, что его унижают крупными кусками.

Лада сперва долго смотрела на миску. Потом на меня. Потом снова на миску. И только после этого, будто делая всем огромное одолжение, приступила к трапезе.

— Ну конечно, — пробормотала я, усаживаясь на свое место. — Еще немного, и она потребует салфетку на колени.

— Не подавайте ей идей, — сухо отозвался Эйдан, уже берясь за ложку. — Мне и без того трудно принять текущий уровень ее морального падения.

— Это не падение, — возразила я. — Это социализация.

— Это катастрофа, — так же ровно поправил он.

Один из охранников кашлянул, явно скрывая смешок, а я, не выдержав, все-таки улыбнулась и поднесла ложку ко рту. Борщ получился хороший. Густой, горячий, насыщенный, чуть сладковатый от свеклы, с чесночной остротой и тем самым послевкусием, от которого хочется не просто есть, а зажмуриться и помолчать.

Я, наверное, так и сделала, потому что, открыв глаза, поймала на себе сразу несколько взглядов.

— Что? — спросила я, еще не опуская ложки.

Старшая из служанок, Рина, смущенно улыбнулась.

— Просто вкусно, леди.

— Очень, — неожиданно серьезно подтвердил один из охранников, тот самый, что обычно смотрел на мир так, будто ждал нападения из шкафа. — Я не знал, что из таких обычных овощей можно сделать… это.

— Вот именно поэтому мир и не делится только на войны и законы, — сказала я. — Иногда его спасает нормальный суп.

— Борщ, — поправил Эйдан с важным видом. — Не «нормальный суп». У каждого великого явления должно быть имя.

— Вы всегда так быстро находите общий язык с едой? — спросила я.

— Только с той, которая заслуживает уважения.

Он ел с таким видом, будто одновременно дегустировал, анализировал и уже мысленно вписывал борщ в какой-нибудь собственный тайный каталог великих вещей этого мира. Охрана, к моему глубочайшему удовлетворению, тоже больше не изображала из себя строгих людей при исполнении. Один даже попросил хлеба, второй взял добавку, и все это было настолько по-человечески, настолько нормально, что внутри у меня снова что-то тихо разжалось.

Потому что разговор пошел сам собой. Не натужный, не вежливый, не вымученный. Просто живой. Кто-то вспоминал, как в детстве воровал горячие пирожки с окна и обжигал пальцы так, будто это была семейная традиция. Одна из служанок рассказывала, как однажды пыталась сварить варенье и в итоге устроила на кухне сахарную катастрофу, после которой липким было вообще все, включая потолок. Эйдан шутя заявил, что это звучит как достойный научный эксперимент, просто с недостаточно удачной фиксацией результата. Охранник справа от него начал объяснять, почему арбалет в городской застройке удобнее длинного лука, если ты не дурак. Лекарь оживился так, будто только этого и ждал.

Лада тем временем закончила со своим мясом, тщательно вылизала миску и теперь сидела совершенно прямо, положив хвост вокруг лап, и смотрела на стол с тем выражением хищного достоинства, которое должно было, видимо, напомнить всем присутствующим, что она вообще-то не домашняя зверушка, а серьезное магическое существо с богатым внутренним миром и, вероятно, несколькими способами убить человека.

— Не смотри так, — сказала я ей. — Борщ тебе никто не даст.

Лада моргнула. Потом перевела взгляд на мою миску. Потом обратно на меня.

— Нет, — повторила я уже строже. — Даже не думай.

— Она вас понимает, — пробормотала Рина с таким благоговением, будто речь шла не о рыси, а о домашнем духе.

— К сожалению, и это уже почти не вызывает у меня сомнений, — вставил Эйдан.

Я вынырнула из воспоминаний не сразу. Сначала просто увидела перед собой Ардена — все там же, у двери, в темной одежде, с тем же раздражающе собранным лицом человека, который, похоже, вообще не понимал, как можно на середине разговора так откровенно исчезнуть куда-то внутрь себя. Потом ощутила под ладонью теплый бок Лады, услышала, как за окном шевельнулся вечерний ветер, и только после этого окончательно вернулась в комнату.

Арден, разумеется, это заметил.

— Полагаю, — произнес он ровно, — вы уже мысленно успели прожить без меня целую жизнь.

Я медленно подняла на него взгляд.

— Не целую. Только лучшую ее часть.

Лада тихо фыркнула, будто считала, что я выразилась еще слишком мягко. Арден на морху даже не посмотрел. Кажется, он уже понял, что в этом

— Я предлагаю хотя бы сад, — сказал он после короткой паузы. — Если уж прогулка дальше дорожек вокруг дома кажется вам неприемлемой. Немного воздуха вам не повредит.

Я хотела отказать сразу. Почти уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, убедительное и, желательно, окончательно отбивающее у него желание звать меня куда бы то ни было еще хотя бы ближайшие два дня. Но вместо этого неожиданно поймала себя на другом. Мне и правда хотелось выйти. Не в город, не в дорогу, не в очередную поездку с охраной, а просто в сад. В вечер. В эту мягкую, прохладную тишину, которая уже собиралась за окнами. И, что еще неприятнее, я вдруг поняла, что слишком долго сижу в комнате, держась за раздражение исключительно из принципа.

Очень глупая причина не дышать свежим воздухом.

Я осторожно сняла Ладу с колен. Морха недовольно приоткрыла глаза, явно собираясь высказать все, что думает о моей неблагодарности, но я почесала ее за ухом, и она, поколебавшись, все-таки осталась в кресле. Только проводила Ардена таким взглядом, будто обещала: если этот двуногий вернет меня в плохом настроении, ему конец.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь. — Но только по саду. И не потому, что вы меня уговорили, а потому, что я сама хочу пройтись.

— Разумеется, — отозвался он с той невозмутимой интонацией, которая всегда бесила особенно сильно. — Я и не претендую на победу там, где вы еще не готовы мне ее отдать.

— Вот именно поэтому я иногда хочу запустить вам чем-нибудь в голову, — пробормотала я, проходя мимо него к двери.

— Я начинаю подозревать, что это у вас универсальный способ выражать симпатию.

Я резко обернулась, но он уже посторонился, пропуская меня вперед, и в его лице мелькнуло что-то почти похожее на насмешку. Очень легкую. Очень короткую. Но живую. И, к моему глубочайшему раздражению, именно такие мгновения делали его менее похожим на безупречный драконий памятник самому себе.

В саду было хорошо. Не показательно красиво, как в замке, где каждая дорожка, клумба и статуя будто заранее знали, под каким углом на них должны смотреть гости. А спокойно. Живо. Вечер уже лег на деревья мягкой синевой, воздух остыл, стал чище, влажнее, и где-то в траве стрекотало что-то местное, не очень похожее на земных сверчков, но старательно исполняющее ту же функцию: напоминать, что мир по вечерам обязан звучать тише.

Мы пошли по дорожке медленно. Я сразу заметила, что Арден подстроился под мой шаг. Не демонстративно, не так, чтобы это можно было записать в отдельный пункт ухаживания, а просто сделал это. И я, конечно, тут же это отметила. Как и то, что он не пытался взять меня под локоть, не нависал, не становился слишком близко. Просто шел рядом. Высокий, молчаливый, в темном на фоне бледнеющего сада, и на удивление не портил вечер одним своим присутствием так сильно, как я ожидала.

Очень подозрительное начало.

Сначала мы молчали. И это молчание, к моему удивлению, не было неприятным. Не давящим. Не тем, в котором каждый ждет, кто первым скажет что-нибудь колючее. Просто тишина двух людей, которые пока еще не решили, хотят ли они разговаривать или лучше позволить саду сделать это за них.

Потом Арден все-таки произнес:

— Вы сегодня гораздо спокойнее.

Я скосила на него взгляд.

— Это претензия?

— Наблюдение.

— После ваших последних попыток ухаживания я начинаю относиться к слову «наблюдение» с осторожностью.

Он чуть повернул голову в мою сторону.

— А после ваших ответов я начинаю понимать, что осторожность в разговоре с вами вообще полезный навык.

Я тихо хмыкнула. Да уж. Это, пожалуй, было близко к правде.

Мы дошли до той части сада, где дорожка делала плавный поворот мимо низких кустов и старой скамьи под деревом. Скамья была каменная, чуть теплая еще после дня, и мне вдруг захотелось сесть. Не потому, что я устала до дрожи — хотя и это тоже, — а потому, что вечер вокруг стал совсем мягким, располагающим к чему-то более длинному, чем перебрасывание колкостями на ходу.

Я опустилась на край скамьи первой. Арден сел рядом, но не слишком близко. И вот тут мне стало уже совсем странно. Потому что, если убрать из уравнения принудительные брачные планы, драконью самоуверенность и весь тот чудесный набор обстоятельств, при которых мы вообще познакомились, этот вечер можно было бы назвать… приятным.

Очень нехорошее наблюдение.

Я тут же внутренне насторожилась, как будто сама себе собиралась устроить допрос с пристрастием. Но факты оставались фактами: воздух был хорош, сад — тих, Арден — молчалив ровно в той мере, чтобы не бесить, и рядом не происходило ничего такого, от чего мне хотелось бы немедленно уйти обратно в дом.

— Расскажите о своем мире, — сказал он неожиданно.

Я повернула голову.

— Это сейчас попытка узнать врага лучше?

— Это сейчас попытка понять женщину, которая считает меня почти бедствием, но при этом смотрит на мир так, будто намерена однажды его переспорить.

— Очень поэтичная формулировка для дракона.

— У меня иногда случаются слабости.

Я посмотрела на него внимательнее. Сумерки уже смягчали черты лица, и в вечернем свете он казался не мягче — нет, такого чуда мир пока еще не заслужил, — но живее. Менее выверенным. Менее похожим на человека, который всегда знает, как надо держать голову, плечи и разговор.

И почему-то именно поэтому я ответила. Не обо всем, конечно. Не сразу. Но начала.

С Сочи. С моря. С жары, которая в июле лежит на коже так плотно, будто воздух решил стать второй одеждой. С дома родителей, маленького, южного, с апельсиновыми деревьями, цветами вдоль дорожки и мамой, которая всегда умела воевать за кусты так, будто защищала честь рода. С отца, упрямого, молчаливого, не слишком щедрого на нежности, но по-своему надежного. С наших бесконечных ссор из-за моей жизни, учебы, рисунков, желания быть художником, а не кем-то понятным и удобным для родственников на семейных праздниках.

Арден слушал молча. Не перебивал. Не вставлял замечаний. Не пытался тут же разобрать мои слова на аргументы за и против. Просто слушал. И именно это оказалось самым опасным. Потому что, когда мужчина не спорит, а слушает, говорить становится неожиданно легче.

Я сама не заметила, как начала рассказывать дальше. Про учебу. Про съемные квартиры. Про то, как подрабатывала офис-менеджером и по ночам рисовала до рези в глазах, потому что иначе не

— Они любили вас? — спросил Арден негромко, когда я на секунду замолчала.

Вопрос был неожиданным. Не потому, что сложным, а потому, что слишком прямым. Я опустила взгляд на сцепленные руки.

— По-своему, — ответила я. — Так, как умели. Не всегда так, как мне было нужно. Но да. Любили.

Он чуть кивнул, будто этот ответ был для него важнее, чем он показывал.

— А вы на них злитесь?

Я тихо выдохнула.

— Иногда. Иногда нет. Иногда мне кажется, что родители вообще половину жизни любят детей не самих по себе, а свои представления о том, какими эти дети должны стать. Потом, если повезет, они постепенно знакомятся с настоящим человеком. Если не повезет — всю жизнь обижаются, что им досталась не та версия дочери или сына, которую они заказывали.

Арден посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать как настоящее внимание.

— И вам повезло?

— В итоге — да, — сказала я после паузы. — Не сразу. Но да.

Мы снова замолчали. Сад уже окончательно потемнел, фонари вдоль дорожки горели мягче, листья шуршали над головой, и весь вечер как будто сжался вокруг этой скамьи, оставив только нас, деревья и тихий воздух.

— Вы странно говорите о доме, — произнес Арден. — Будто это не место, а люди.

Я усмехнулась.

— Так и есть. Место без нужных людей — просто стены. Иногда красивые. Иногда удобные. Иногда дорогие. Но все равно просто стены.

Он ничего не ответил сразу. И почему-то именно после этой паузы я остро почувствовала: да, этот вечер мне нравится. Не Арден целиком. Не ситуация. Не та часть истории, в которой он по-прежнему уверен, что время может склонить меня в его сторону. Но сам вечер — да. Его тишина. Его вопросы. Его неожиданная способность молчать в нужный момент. То, что он сейчас слушал меня не как помеху, не как приз, не как задачу, а просто как женщину, которая говорит о своей жизни.

Очень нехорошее, очень скользкое ощущение.

Я сразу же внутренне отступила на шаг, почти физически, будто сама себе сказала: осторожно. Не путай приятный вечер с тем, что он значит. Не забывай, кто он. Не забывай, кто ты. Не забывай, кто ждет тебя в другом мире.

Наверное, именно поэтому, когда Арден заговорил снова, я уже ответила ему не автоматически, не на злости и не из привычного упрямства, а тише. Осторожнее. Не мягче — нет, до такой степени вечер меня еще не разморил, — но честнее.

— Ваши родители были строгими людьми? — спросил он.

Я посмотрела на него чуть искоса. В сумерках его лицо казалось спокойнее обычного. Не добрее, не теплее, а именно спокойнее. Будто вечер и сад слегка приглушили в нем тот вечный внутренний металл, с которым он обычно ходил по миру.

— Да, — ответила я после паузы. — Но не одинаково. Мама у меня эмоциональная. Она могла шуметь, обижаться, переживать вслух, хвататься за сердце так, будто я не на художника учиться собралась, а решила возглавить пиратский флот. Отец был другим. Спокойнее. Тише. И от этого, если честно, иногда тяжелее. Когда человек кричит, ты хотя бы понимаешь, где у него больное место. А когда он просто смотрит на тебя и молчит так, что в этом молчании уже лежит все его неодобрение, хочется либо немедленно оправдаться, либо сбежать на другой континент.

— Вы сбежали, — заметил Арден.

— В другой город, — поправила я. — Но по ощущениям да, почти на другой континент.

Он чуть склонил голову.

— Из-за учебы?

— Из-за жизни, — ответила я. — Учеба была только поводом. Понимаете, бывают семьи, где ребенок растет внутри любви, а бывают семьи, где он растет внутри ожиданий. И если повезет, эти две вещи совпадают. У нас совпадали не всегда.

Арден молчал, и я продолжила уже сама, потому что вопрос, видимо, задел что-то, что давно лежало во мне без слов.

— Родители любили меня, я это понимаю. И сейчас понимаю лучше, чем в девятнадцать или двадцать. Но любить человека и видеть его — не одно и то же. Им казалось, что они знают, какой у меня должна быть жизнь. Какая профессия правильная. Как выглядит надежность. За кого стоит держаться. Где надо уступить. Где быть разумной. А я… — я тихо усмехнулась, — а я с детства была удивительно неудобной версией дочери. С характером. С красками. С упрямством. С абсолютной неспособностью захотеть то, что удобно другим.

— И это их злило?

— Пугало, — сказала я. — А потом уже злило. Когда человек боится за тебя, он редко выглядит благородно. Чаще всего он пытается запереть тебя в той жизни, которая кажется ему безопасной. Даже если эта жизнь тебе не подходит.

Арден несколько секунд шел молча, глядя перед собой. Потом спросил:

— Вы часто с ними спорили?

Я коротко рассмеялась.

— Если честно, это была одна из главных семейных традиций. Не знаю, передается ли такое по крови, но у нас все умели делать вид, что говорят о твоем благе, в то время как на самом деле защищают собственный страх. Мама плакала. Отец молчал. Я злилась. Потом мы все расходились по комнатам с видом людей, которых глубоко не поняли в лучших чувствах.

— Но вы все-таки вернулись к ним в этот ваш отпуск.

— Вернулась, — кивнула я. — Потому что взрослеешь, и злость уже не кажется единственным возможным языком. Потому что понимаешь: родители тоже люди. Со своими неудачами, страхами, кривыми способами любить. И еще потому, что, как ни крути, это мой дом. Земной. Настоящий. Там море. Там мама ругается на кусты. Там отец ворчит, что чай остыл. Там все привычное. Свое. Даже если временами хочется в это свое швырнуть тапком.

На последних словах Арден вдруг едва заметно усмехнулся. Я поймала это боковым зрением и приподняла бровь.

— Вы сейчас улыбнулись?

— Возможно, — невозмутимо ответил он.

— От чего именно? От тапка? Или от того, что я, по-вашему, недостаточно благоговейно говорю о семье?

— От того, что вы удивительно живо описываете людей, — сказал он. — Они у вас не выглядят ни святыми, ни чудовищами. Это… редкое качество.

Я посмотрела на него внимательнее.

— А как у вас?

Он чуть помедлил. Всего на мгновение, но я это заметила.

— Моя семья устроена иначе.

— Это я уже поняла, — хмыкнула я. — У вас вообще все устроено иначе. Законы, браки, привычка входить

Он пропустил колкость мимо себя с тем достоинством, которое уже начинало меня раздражать почти по привычке.

— У нас меньше говорят о чувствах, — ответил он. — И больше — о долге. О роде. О том, что должен сделать человек, родившийся в определенной семье.

— Очень вдохновляюще.

— Для ребенка — нет, — спокойно сказал он. — Для взрослого мужчины — уже не обсуждается.

Я скосила на него взгляд.

— То есть вы с детства знали, что будете вот этим всем? Хозяином земель, человеком, который говорит таким голосом, будто мир обязан строиться по струнке?

— Не таким голосом, — сухо заметил он.

— Ну да, простите. Еще более невыносимым.

И вот тут он все-таки посмотрел на меня прямо. Не сердито. Скорее с чем-то близким к терпеливому веселью, которое он, кажется, сам не очень любил в себе замечать.

— Да, — сказал он. — Я знал, кем стану. И знал, что права выбора в главном у меня будет не так уж много.

Я задумалась над этим неожиданно дольше, чем хотела. Потому что одно дело — видеть в нем сильного, самоуверенного дракона, который привык распоряжаться. И совсем другое — вдруг услышать в его словах что-то слишком узнаваемое. Не свободу. Не легкость. А жизнь, давно уложенную в чужую схему.

Очень неудобное совпадение.

— И вам это нравилось? — спросила я.

— В детстве? — он чуть повел плечом. — В детстве человек редко отличает то, что ему нравится, от того, к чему его приучили. Позже — уже не так важно. Есть вещи, которые просто принимаешь.

— Я не умею так.

— Я заметил.

Я тихо фыркнула, но отвечать не стала. Потому что это и так было очевидно. Не умею. Не хочу. И, наверное, уже никогда не смогу.

Мы прошли еще немного. Вечер вокруг становился темнее, но не холоднее. Воздух пах травой, землей и чем-то цветущим, едва заметным. Дорожка под ногами тихо похрустывала, и мне вдруг стало странно спокойно от этого звука. Настолько спокойно, что я сама насторожилась.

Арден заговорил снова:

— А кроме рисования? Чем вы любили заниматься?

Вопрос был таким простым, почти бытовым, что я сначала даже не поняла, почему он так меня задел. Может быть потому, что в последние дни со мной в основном говорили о законах, беременности, безопасности, порядке, магии и браке. А тут вдруг — чем я любила заниматься. Будто я все еще человек, у которого вообще могут быть обычные радости.

— Танцевать, — ответила я сразу. — Это первое. Танцы я всегда любила. Не все подряд, конечно. Но когда музыка хорошая и тело понимает, что делать, в этом есть что-то… освобождающее. Еще я любила море. Просто сидеть рядом, плавать, слушать. Любила читать ночами, а потом страдать утром, что опять не выспалась. Любила выбирать ткани. Смешно, да? Могу часами трогать материал и думать, каким он должен стать.

— Почему смешно?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Наверное, потому что это звучит не как серьезное увлечение, а как набор странностей.

— Напротив, — сказал он. — Это звучит как человек, который любит вещи, требующие ощущения.

Я повернула голову.

— Что?

— Танец, ткань, живопись, море. Это все не про сухую мысль. Это про восприятие. Про телесность. Про способность чувствовать оттенки.

Я уставилась на него уже без всякой маскировки.

— Вы меня сейчас анализируете?

— Наблюдаю.

— Это еще хуже.

Но, если честно, хуже не было. Было… точно. Неприятно точно. Потому что он угадал. Я и правда всегда жила через ощущение — цвет, фактуру, ритм, запах, движение. Поэтому этот мир и ударил меня так больно в первые дни. Не только страшным смыслом происходящего, но и тем, что в нем все было слишком осязаемо. Слишком реально. От него нельзя было отмахнуться.

— А вы? — спросила я. — У вас есть хобби? Или драконы таким не занимаются, чтобы не портить величественный образ?

Он снова чуть усмехнулся, и на этот раз я уже точно это увидела.

— У меня есть привычки, которые вы бы, вероятно, назвали скучными.

— Попробуйте меня удивить.

— Верховая езда.

— Это не хобби, это слишком ожидаемо.

— Фехтование.

— Еще скучнее. Простите, но вы буквально дракон-аристократ. Это все равно что если бы я сказала, что умею пить чай.

Он на секунду задумался.

— Я люблю шахматы.

Я оживилась.

— Вот. Уже лучше. Хотя, если честно, тоже очень в вашем духе. Холодно, расчетливо, с желанием загнать всех в угол красивым ходом.

— Вы сейчас описали партию или наш разговор?

— И то и другое, — честно ответила я.

Он тихо выдохнул, почти похоже на смех, и вот это уже было совсем опасно. Потому что в такие моменты между нами действительно появлялось что-то похожее на нить. Тонкую. Натянутую. Не доверие, нет. До доверия там было как до луны. Но живой интерес. Способность слышать. Возможность не только колоть друг друга словами, но и разговаривать.

Я сразу же это почувствовала и, конечно, внутренне снова насторожилась. Но было поздно. Нить уже появилась.

— А еще? — спросила я. — Не говорите мне, что на этом список заканчивается. Иначе мне придется признать, что вы действительно слишком хорошо подходите под роль официально одобренного зануды.

— Я не зануда.

— Еще и как. Просто красивый.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Это был комплимент?

— Это было раздраженное наблюдение.

— Тогда я начинаю понимать, почему вы так охотно ими разбрасываетесь.

Я хотела ответить что-нибудь резкое, но не успела, потому что он продолжил уже сам:

— Я люблю старые карты.

На этот раз я замолчала уже по-настоящему. Не потому, что ответ был поразительным, а потому, что не ожидала от него именно такого.

— Карты? — переспросила я.

— Да. Не те, что рисуют для повседневного пользования, а старые. Неточные. Те, в которых еще больше надежды, чем знания. Где мир изображен таким, каким его боялись или хотели видеть.

И вот тут мне стало совсем не по себе. Потому что это уже не вязалось с тем образом, который я сама с таким удовольствием выстроила: холодный дракон, власть, статус, логика, контроль. А человек, именно человек, который любит старые карты за надежду, спрятанную внутри них, — это уже был кто-то сложнее.

Я отвела взгляд первой.

— Никогда бы не подумала.

— Вы и сейчас не слишком хотите думать обо мне лучше. Это кажется удобным для вас, — заметил он.

Удар попал точно. И именно поэтому я ответила сразу:

— А вы, по-моему, слишком уверены, что заслуживаете первостепенного восхищения.

— Возможно, — спокойно сказал он. — Но вы задали вопрос.

На это уже нечего было возразить. Я и правда задала.

Мы дошли почти до дома.

Это осознание мне совершенно не понравилось.

И все же я успела спросить еще одно:

— А если бы у вас был выбор? Не род, не долг, не земли. Просто выбор. Кем бы вы стали?

Арден ответил не сразу. Мы уже стояли у ступеней, и свет из дома падал на его лицо сбоку, делая черты резче.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Мне никогда не приходилось думать о себе вне того, кем я должен быть.

Я смотрела на него молча. И почему-то именно этот ответ оказался самым человеческим за весь вечер. Не блестящим. Не сильным. Не красивым. Честным.

Очень плохой знак.

Потому что именно после таких ответов и начинаются опасные вещи. Не любовь, не слабость, не предательство. Хуже. Понимание. А понимание — это уже первая щель в стене, которую я между нами так старательно строила.

Мы уже стояли у крыльца, и мне казалось, что на этом разговор наконец закончится. Самое разумное сейчас — разойтись. Ему в его привычную, выверенную драконью жизнь. Мне — в комнату, к Ладе, к собственным мыслям и к очень необходимому внутреннему расстоянию, которое этот вечер успел опасно сократить.

Но Арден не ушел сразу.

Он задержался у нижней ступени, посмотрел не на меня даже, а чуть ниже — туда, где мои ладони почти машинально легли на живот, — и спросил уже совсем другим тоном. Не тем, которым говорят о законах, не тем, которым спорят, и даже не тем, которым осторожно ищут путь к женщине. Тише.

— Вы уже думали о ребенке? Не только как о причине бороться. О нем самом.

Я подняла на него глаза. Вопрос оказался неожиданно точным. Слишком живым, чтобы отмахнуться, и слишком простым, чтобы спрятаться за иронией.

— Постоянно, — ответила я после короткой паузы. — Даже когда стараюсь думать о другом, все равно возвращаюсь к этому. Наверное, так и должно быть. Раньше я боялась в основном за себя. Сейчас уже нет. Сейчас все иначе.

Арден слушал молча. И именно это позволило мне продолжить.

— Это странное чувство, — сказала я тише. — Я еще даже не знаю его. Не знаю, какой он будет. Или какая. Не знаю, на кого похож, какие у него будут глаза, характер, привычка спать клубком или разваливаться звездой на всю кровать. Но при этом уже люблю. До дрожи люблю. И уже сейчас понимаю, что за него буду рвать всех.

На последних словах я невольно усмехнулась.

— Очень грозно прозвучало.

— Вполне убедительно, — спокойно ответил Арден.

Я опустила взгляд на свои руки и сама не заметила, как улыбнулась. Не широко. Просто так, как улыбаются чему-то очень хрупкому и очень своему.

— Я много об этом думаю, — призналась я. — О том, каким он мог бы родиться дома. Как мама бы суетилась. Как отец делал бы вид, что он абсолютно спокоен, а сам ночью по десять раз проверял бы, не укрыт ли ребенок. Как Костя… — тут голос у меня дрогнул, но я все же продолжила, — как Костя держал бы его на руках с тем серьезным лицом, с каким он вообще все важное делает, будто ему доверили не младенца, а вселенную, и он теперь обязан удержать ее в полном порядке.

Арден долго молчал. Потом спросил:

— Вы уже знаете, как назовете его?

Вот тут я ответила сразу. Без раздумий. Будто этот ответ давно уже жил во мне и только ждал, когда его произнесут вслух.

— Если девочка — Марина. В честь мамы.

Я подняла взгляд на Ардена и, сама того не желая, снова чуть улыбнулась.

— Мама у меня сложная. Очень. Мы с ней умеем довести друг друга до белого каления быстрее, чем закипает чайник. Но она теплая. Настоящая. Очень живая. И когда любит — любит всей собой, даже если делает это криво, шумно и не всегда удобным способом. Марина ей подходит. В этом имени есть море, воздух, что-то светлое и сильное. Мне всегда казалось, что оно красивое.

Арден чуть наклонил голову.

— А если мальчик?

На этот раз я ответила еще тише:

— Андрей. В честь папы.

Я выдохнула и посмотрела уже куда-то мимо него, в сад, где темнота становилась глубже, а фонари светили мягче.

— Отец у меня не громкий человек. Вообще. Он не умеет красиво говорить, не умеет вовремя обнимать, не умеет объяснять любовь так, чтобы тебе сразу стало легко. Но если уж он рядом, значит, рядом стена. Тихая, упрямая, надежная. Андрей… хорошее имя. Спокойное. Мужское. Без лишнего шума. Мне всегда казалось, что оно из тех имен, за которыми можно спрятаться, если мир вдруг станет слишком большим.

Арден смотрел на меня очень внимательно. Без насмешки. Без своей обычной внутренней дистанции. И это снова было опасно.

— Вы говорите так, будто уже видите его, — произнес он.

— Вижу, — не стала я отрицать. — Иногда прямо очень ясно. Девочку с темными волосами и маминым характером, чтобы жизнь медом не казалась никому. Или мальчика — серьезного, с глазами Кости и вот этим ужасным мужским выражением лица, когда он еще маленький, а уже смотрит так, будто понимает о мире больше, чем должен.

Я тихо рассмеялась и тут же покачала головой.

— Хотя, если честно, пусть будет кто угодно. Лишь бы живой. Лишь бы здоровый. Лишь бы у меня хватило сил его защитить. Все остальное я переживу.

На этих словах между нами снова повисла пауза. Не пустая. Плотная. Теплая и чуть болезненная.

Арден заговорил не сразу:

— А если ребенок унаследует что-то от этого мира?

Я напряглась едва заметно. Но не от страха перед ним — от самой мысли.

— Я уже думала об этом, — сказала я. — После сарейи. После всего, что говорил Эйдан. После Лады. И знаете… — я помедлила, подбирая слова, — раньше меня бы это напугало сильнее. А сейчас уже нет. Потому что это все равно мой ребенок. Каким бы он ни родился. С магией, без магии. Слишком похожим на Костю или, наоборот, совсем другим. Неважно. Я не буду любить его меньше только потому, что мир решил добавить в него что-то лишнее.

Арден опустил взгляд на мои руки.

— Вы очень уверены в этом.

— Да, — ответила я без колебаний. — В этом

И вот тут он впервые за весь этот разговор сказал то, чего я от него не ожидала:

— Ему повезло с матерью.

Слова были простыми. Совсем. Но сказаны они были так серьезно и так спокойно, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я не знала, что ответить. Не потому, что это был комплимент. А потому, что в нем не было ничего от игры. Ничего от ухаживания. Ничего от желания понравиться. Только правда, которую он, кажется, даже не пытался смягчить или красиво подать.

Это было хуже цветов. Гораздо хуже.

Я отвела взгляд первой.

— Надеюсь, — сказала тихо. — Потому что другого выбора у него уже нет.

— Выбор есть всегда, — так же негромко ответил Арден. — Но не всегда в начале.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он говорит не только о ребенке.

Очень хотелось снова отступить, закрыться, уколоть, напомнить ему, кто он и почему между нами не может быть никаких опасных человеческих мостов. Но вечер уже сделал свое дело. Мы слишком долго говорили не как противники. И потому я просто спросила:

— А вы когда-нибудь думали о своих детях?

Вопрос вырвался сам. И я почти сразу пожалела о нем. Слишком личный. Слишком прямой.

Но Арден не отшатнулся. Даже не нахмурился.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Думал.

— И?

Он смотрел куда-то в темный сад.

— Я всегда считал, что у них должна быть сильная мать. Не только по крови. По характеру. По уму. Такая, рядом с которой ребенок вырастет не слабым.

Я молчала. А он продолжил уже тише:

— Раньше мне казалось, что этого достаточно.

— А теперь? — спросила я.

Он повернул голову ко мне.

— Теперь я не уверен.

И вот это снова было слишком честно. Слишком по-человечески. Слишком опасно.

Я внутренне собралась, будто руками затянула на себе невидимую шаль потуже.

На ступенях снова стало тихо. Дом за моей спиной светился теплом. Сад вокруг дышал вечером. И в этой тишине я вдруг очень остро почувствовала, что этот разговор мне запомнится. Незаслуженно сильно. А это уже само по себе было плохим знаком.

Арден

К вечеру я уже знал, что снова поеду к ней.

Решение было не самым разумным. День и без того вышел плотным: два письма с восточной границы, спор между арендаторами лесного участка, затянувшийся разговор с управляющим о поставках зерна, необходимость лично просмотреть новые храмовые требования, составленные так, будто мир существует исключительно ради удобства жрецов. Поводов остаться в замке хватало. Поводов не ехать — тоже.

Но мысль об Алине не уходила.

Не в том примитивном смысле, в каком мужчины, лишенные внутренней дисциплины, путают уязвленное самолюбие с великим чувством. Со мной все было неприятнее. Я не любил незавершенные вещи. Не любил ситуации, которые ускользают не потому, что их невозможно удержать, а потому, что ты до конца не понял, за какую часть их вообще следует держать. С Алиной происходило именно это.

Я уже попробовал очевидное. Закон. Защиту. Дом. Вежливую дистанцию. Цветы. Книги. Даже попытку дать ей время без прямого давления. И всякий раз получал не привычную женскую реакцию — не страх, не смущение, не осторожный интерес, — а нечто куда менее удобное. Цельность. Последовательность. Способность не просто говорить «нет», а жить внутри этого «нет» так, будто оно не направлено против меня, а принадлежит ей самой. Она не торговалась. Не ломалась для вида. Не кокетничала сопротивлением. Она действительно не хотела меня. И хуже всего было то, что я уже не мог объяснить это только шоком, упрямством или красивой верностью прошлому. Слишком живо. Слишком честно.

А еще был тот разговор о другом мужчине.

Я, занятый делами, все равно время от времени ловил себя на неприятной мысли: помню не смысл ее слов, а ее лицо в тот момент. Мягкость. Свет. Та безоружная уверенность, которая не нуждается ни в доказательствах, ни в защите. Это раздражало сильнее, чем следовало бы. Потому что в тот момент я вдруг очень ясно понял вещь, которая мне не понравилась: бороться мне приходится не с памятью, не с пустой романтической иллюзией, а с тем, что уже стало частью ее самой.

С подобным нельзя спорить напрямую. Нельзя давить. Нельзя насмешливо отмахнуться. Подобное либо умирает со временем, либо нет. И в случае с Алиной я уже не был уверен, что время здесь вообще работает на меня.

И все же я поехал.

Не ради красивого жеста. Не ради новой попытки поразить ее настойчивостью. Я уже начинал подозревать, что настойчивость в ее глазах скорее порок, чем достоинство. Мне нужно было увидеть ее снова. Не в памяти, не в раздражающем послевкусии разговора, а перед собой. Проверить, изменилось ли что-то после нескольких дней покоя, нового дома, поездки в город, общения с лекарем. И, если повезет, попробовать говорить с ней без заранее проигранной партии.

Когда экипаж остановился у дома, вечер уже мягко ложился на сад. Свет в окнах горел спокойно, без торжественности. Не замок. Не резиденция рода. Просто дом. И это, как ни странно, раздражало меня тоже. Потому что ей здесь шло лучше, чем в моем замке. Лучше, чем мне хотелось бы признавать.

Я вошел в дом быстро, почти машинально, поднялся наверх и без стука открыл дверь. И почти сразу понял, что ошибся.

Она сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги, в мягком вечернем свете, с таким домашним видом, который я до сих пор видел в ней слишком редко. На коленях у нее лежала морха.

Не просто лежала — устроилась там так, будто и должна была быть именно там.

Я остановился на пороге и, к своему раздражению, сначала посмотрел не на Алину, а на зверя. Морха подняла голову и посмотрела на меня с откровенной неприязнью. Не с обычной звериной настороженностью. Не с любопытством. Именно с неприязнью. Так, будто уже успела составить обо мне вполне определенное мнение и теперь не собиралась его пересматривать.

Алина это, конечно, заметила. И, разумеется, получила от происходящего удовольствие.

Дальше разговор пошел именно так, как и должен был пойти. Она напомнила мне о стуке, я не отреагировал на это так, как следовало бы, она тут же уколола меня моей же самоуверенностью, а морха, носившая теперь нелепо мягкое имя Лада, совершенно ясно дала понять, что я ей не нравлюсь.

Имя, кстати, ей подходило. Странно теплое для такого зверя. Почти домашнее. Оттого особенно неуместное рядом с клыками и тем глухим рокочущим предупреждением,

В другой ситуации меня бы это только раздражало. Но в тот момент я поймал себя на другой, куда менее приятной мысли: Алина, кажется, и здесь сумела сделать то, что удается далеко не всем. Присвоить себе живое существо не силой и не страхом, а одним только присутствием. Морха не была прирученной в привычном смысле. Она не подчинялась. Не ломалась. Не становилась ручной. Она просто выбрала Алину. И этот выбор почему-то казался мне еще более неприятным, чем если бы речь шла о человеке.

Когда я предложил прогулку, она отказала почти сразу. Потом сообщила, что уже гуляла. И вот здесь раздражение стало уже вполне отчетливым.

Не из-за прогулки как таковой. Из-за самого факта. На моей земле. В доме под моей защитой. Что-то произошло — пусть даже сущая мелочь, — о чем я не получил ни слова. Мелочи редко значат мало. Чаще всего именно с них начинаются сдвиги, которые потом уже трудно взять под контроль.

Я спросил, где именно она гуляла, и почти сразу понял по ее лицу: ответ мне не понравится.

И действительно.

Она заговорила о возвращении от семьи Эйдана, о доме, о кухне, о каком-то своем земном супе под названием борщ, и я почти сразу перестал слышать слова как просто рассказ. Я видел картину. Служанки, сначала растерянные, потом втянувшиеся. Эйдан, наблюдающий с сухой врачебной настороженностью. Охрана, которая почему-то не стоит по углам в виде мебели с оружием, а сидит за столом. Морха на отдельном стуле. Пар, смех, запахи, разговоры. И сама Алина внутри всего этого — не чужая, не потерянная, не сломанная, а удивительно живая.

Вот это мне не понравилось особенно сильно.

Потому что я слишком ясно увидел то, чего до сих пор не хотел признавать: она умеет не только сопротивляться. Она умеет оживлять пространство вокруг себя. Делать его своим не через власть, а через участие. Через обычное человеческое присутствие. Через ту мягкую силу, которую в моем мире так часто недооценивают именно потому, что она не выглядит как сила.

Когда она вынырнула из воспоминания и снова посмотрела на меня, я уже точно знал, что ревную не к Эйдану, не к ее прошлому и даже не к самому этому вечеру. Я ревную к тому, что у нее начинает появляться жизнь вне моей воли. Жизнь, в которой она может быть теплой, веселой, живой, настоящей — и все это без меня. Очень неприятное чувство.

Я предложил хотя бы сад.

Она уже собиралась отказаться. Я видел это по глазам, по напряжению в плечах, по привычной готовности оттолкнуть любое движение с моей стороны хотя бы из принципа. Но потом что-то изменилось. Она посмотрела в окно. На вечер. На фонари. На сад. И я понял: ей действительно хочется выйти. Не со мной. Просто — выйти. В воздух. В сумерки. На несколько минут перестать сидеть в комнате только потому, что это выглядело бы как уступка мне.

Нет, это была уступка не мне. Реальности. Собственной усталости. Собственному желанию дышать. И именно поэтому, когда она согласилась, я не стал спорить и не попытался приписать это себе.

В саду было хорошо и я сразу понял, почему.

Воздух остыл. Свет ушел в мягкую вечернюю синеву. Никакой замковой торжественности, никакой показной красоты. Просто деревья, дорожка, трава, влажная земля и тишина, которая бывает только в живом месте.

Мы пошли медленно. Я почти сразу подстроился под ее шаг и только потом заметил это. Не стал менять. Она все еще была слабее, чем хотела показать, и, что бы она обо мне ни думала, мне не хотелось, чтобы прогулка кончилась для нее усталостью.

Сначала мы молчали. И это молчание, к моему удивлению, не было неприятным. Не тяжелым. Просто тишина двух людей, которые пока не решили, нужен ли им разговор или достаточно самого вечера.

Потом разговор все-таки начался — и почти сразу пошел не туда, куда я ожидал.

Я спрашивал о ее мире, о родителях, о том, чем она жила до перехода. И она отвечала. Не сразу, не легко, но честно. Без желания произвести впечатление. Без попытки вылепить из своего прошлого красивую легенду. Она говорила о матери, эмоциональной, шумной, живой. Об отце — молчаливом, тяжелом, надежном. О спорах. О страхе родителей. О том, как взрослые слишком часто называют заботой попытку запереть ребенка в безопасной для них версии жизни.

Я слушал и, к своему раздражению, узнавал в этом нечто слишком знакомое. Не по обстоятельствам — по сути.

Когда она сказала, что место без нужных людей — просто стены, я запомнил это особенно ясно. Потому что в ее устах это звучало не как красивая фраза, а как закон, внутри которого она действительно живет. И в тот момент я вдруг очень ясно понял, почему она так смотрит на дом, на защиту, на все то, что в моем мире считается достаточным основанием для женской благодарности. Для нее стены без нужного человека действительно ничего не значат.

Очень неудобная логика.

Потом она спросила о моем детстве, о семье, о том, нравилось ли мне всегда знать, кем я стану. Я ответил честно: человек редко различает, что ему действительно близко, а к чему его просто приучили. А драконы уж тем более. И только сказав это, понял, насколько давно сам не позволял себе думать в эту сторону.

Потом она спросила, что я люблю, кроме всего, что предписано статусом. И вот тут мне неожиданно стало труднее, чем следовало бы.

Не потому, что ответа не было. А потому, что я слишком редко позволял себе мыслить о себе именно так — не как о главе рода, не как о драконе долга, а просто как о мужчине с частными привычками. Шахматы. Верховая езда. Фехтование. Старые карты. Последнее я произнес почти случайно — и тут же увидел по ее лицу, что именно это задело ее сильнее всего.

Потому что не совпадало с тем образом, в котором ей удобно меня держать.

Она не хочет думать обо мне сложнее, так безопасно. Я понял это именно тогда. И почти сразу поймал себя на том, что мне почему-то важно заставить ее увидеть хотя бы часть того, что выходит за пределы ее удобного презрения.

Когда мы подошли к дому, я уже собирался закончить разговор на этом. Но взгляд сам собой опустился к ее рукам, которые почти машинально легли на живот. И тогда

Не как о причине борьбы. Не как о юридическом обстоятельстве. О нем самом. И вот тут она ответила так, что я впервые за долгое время не нашелся с готовым словом.

Она говорила о ребенке не как о праве, не как о спасении, не как о смысле сопротивляться. А как о живом человеке, которого уже любит, хотя еще даже не видела. О страхе. О нежности. О том, как будет рвать всех, если понадобится. О том, как представляла его дома — рядом со своей матерью, отцом, тем мужчиной по имени Костя. Опять этот мужчина…

Я спросил, знает ли она уже, как назовет ребенка. И она ответила сразу.

Если девочка — Марина. В честь матери. Сложной, шумной, живой, любящей не всегда удобно, но всем сердцем. Если мальчик — Андрей. В честь отца. Тихого, упрямого, надежного. Такого, за чьим молчанием можно укрыться, если мир становится слишком большим.

Я слушал и вдруг поймал себя на совершенно чужой для меня мысли: да, она уже мать. Не по факту рождения. Внутренне. Тем спокойным, безоговорочным способом, который не требует ни разрешения, ни одобрения.

Даже здесь. Даже в разговоре о ребенке. Даже в этой тишине. Другой мужчина все равно присутствовал между нами. И все же я спросил, что будет, если ребенок унаследует что-то от этого мира.

Она ответила сразу и спокойно: это все равно будет ее ребенок. С магией или без. Похожий на Костю или нет. Неважно. Она не будет любить его меньше только потому, что мир решил добавить в него что-то лишнее. И тогда я сказал то, чего сам от себя не ожидал:

— Ему повезло с матерью.

Слова были простыми. Но в них не было ни игры, ни расчета, ни желания понравиться. Только правда. Я понял это сразу по тому, как она отвела взгляд — не смущенно, а почти испуганно. Потому что услышала от меня то, чего не ожидала услышать именно в таком виде.

Потом она спросила о моих будущих детях. Я ответил честно: раньше мне казалось, что детям достаточно сильной матери — по крови, по уму, по характеру. Теперь я уже не был уверен.

Почему именно не уверен, я сам до конца не сформулировал. Но, стоя рядом с ней в этом тихом саду, уже понимал: сила без тепла — не все. Закон без живой души внутри него — не все. Правильный брак без той самой внутренней связи, о которой она говорила, — не все.

Очень неприятные открытия для дракона, привыкшего считать себя достаточно взрослым, чтобы не пересматривать основания собственной жизни.

Когда мы поднялись на крыльцо, я уже знал, что этот вечер запомнится. И хуже всего было то, что я не хотел его забывать.

Глава 8

Арден

После того вечера я начал ездить к ней почти ежедневно.

Сначала пытался убедить себя, что дело не в ней самой, а в последовательности. В выбранной линии поведения. Если прежняя тактика не дала результата, значит, следовало проверить другую: не давление, не закон, не попытка решить все одним сильным ходом, а время, постоянство, присутствие. Женщина, которая привыкла видеть в тебе угрозу, не начнет смотреть иначе после одного разговора, одной прогулки или одного букета. Особенно такая женщина, как Алина. С ней вообще ни одна вещь не работала быстро. В этом и заключалась основная трудность. И основное притяжение тоже, если уж быть честным перед самим собой.

Я приезжал под разными предлогами, но со временем перестал искать им сложные названия. Привозил книги, если удавалось найти что-то, что могло ее заинтересовать. Привозил сладости из города. Несколько раз — сарейю, тот самый фрукт, который так странно на нее отозвался. Сам не знаю, зачем запомнил выражение ее лица в тот момент, когда она ела его при мне и я увидел искреннее удовольствие на ее лице, но запомнил слишком хорошо. Это было одно из редких мгновений, когда в ней вообще не было сопротивления миру. Только чистое, почти детское потрясенное удовольствие. Мне захотелось увидеть его снова.

Она благодарила.

Сдержанно. Спокойно. Без прежней открытой колкости, но и без лишней теплоты. Не отталкивала подарки, не смотрела на них как на оскорбление, но и не делала той ошибки, на которую, вероятно, надеялся бы другой мужчина: не начинала связывать вещь с дарителем. Сарейя оставалась для нее сарейей. Сладости — сладостями. Я — отдельно.

Морха ко мне так и не расположилась.

С самого начала было ясно, что взаимной симпатии между нами не случится. Тварь терпела мое присутствие ровно настолько, насколько считала его допустимым ради Алины. Если я появлялся в доме, она уже не скалилась открыто и не поднимала шерсть вдоль спины так, будто собирается объявить войну моему роду до седьмого колена. Но смотрела по-прежнему недоброжелательно. Настороженно. С тем оскорбительным оттенком звериной оценки, в котором слишком ясно читалось: я тебя признаю только потому, что она не велела мне тебя жрать.

Со временем я начал различать ее настроение почти так же легко, как настроение самой Алины. Морха лежит у ее ног — день спокойный. Морха сидит на подоконнике и не сводит с меня глаз — значит, я сказал или сделал нечто такое, что Алина заметила, даже если промолчала. Морха уходит в сторону, но не уводит Алину за собой — день можно считать почти удачным. До смешного доходило. Я, Арден Валльтерис, глава старого драконьего дома, начинал оценивать собственные визиты по поведению пятнистого лесного демона с непозволительно выразительной мордой.

Сама Алина тоже менялась.

Не резко. Не в ту сторону, на которую я позволял себе надеяться в особенно глупые минуты. Но менялась. Исчезла острая, мгновенная неприязнь, с которой она раньше встречала почти каждое мое слово. Нет, настороженность никуда не делась. Память — тем более. Но между нами появилось пространство для разговора, и это пространство уже не было заминировано каждым ее вдохом. Мы говорили о книгах. О городе. О вещах из ее мира, которые она вспоминала неожиданно, иногда с усмешкой, иногда с теплом, иногда так, что мне хотелось продолжать только ради того, чтобы услышать, как звучит ее голос, когда она забывает, что должна от меня защищаться.

Это было опасно.

Не потому, что я терял осторожность. С этим у меня как раз никогда не было проблем. Опасность была в другом: я начинал ждать этих разговоров. Не победы. Не очевидного сдвига в свою сторону.

На втором месяце ее беременность еще можно было не заметить, если не знать. На третьем — уже нельзя. Не так, чтобы это бросалось в глаза любому встречному. Она не стала тяжелой, неповоротливой или беспомощной. Скорее в ее фигуре появилась новая мягкость, особенно заметная, когда она вставала с кресла или поворачивалась в профиль. Живот еще не был большим — лишь округлившимся, обозначившим себя спокойным, упрямым присутствием. Тонкая талия постепенно уходила, линия тела менялась, и я ненавидел себя за то, что замечал это так внимательно. Не как мужчина, любующийся женщиной. Хуже. Как человек, который каждый раз, видя эту еще небольшую округлость, вспоминал: в ней живет ребенок другого.

Иногда мне казалось, что я привык к этой мысли.

Это было ложью.

Я не привыкал. Просто научился не сжимать пальцы каждый раз, когда взгляд сам собой опускался чуть ниже ее рук, почти машинально лежащих на животе. Она касалась себя часто. Бессознательно. Почти не замечая. И в каждом таком жесте было столько спокойной, глубокой принадлежности ребенку, что меня это раздражало сильнее, чем должно было бы раздражать любого разумного человека.

Я продолжал ездить.

Однажды мне пришла в голову идея, которая в тот момент показалась если не безупречной, то, по крайней мере, достойной проверки. До этого Алина видела меня только человеком — драконом по крови, по статусу, по законам, но все-таки человеком. А между тем в моем мире сама суть дракона значила куда больше, чем просто высокий рост, древний род и право голоса в делах земли. Возможно, думал я, в ее представлении эта часть нас была чем-то слишком далеким, почти отвлеченным. Возможно, если она увидит меня иным, настоящим, сильнейшим из того, чем я являюсь, это произведет впечатление, которое не смогли произвести слова.

Сейчас я понимаю, что уже в самой этой мысли было больше мужского тщеславия, чем мне хотелось бы признавать.

Но тогда она казалась мне разумной.

Я отвез ее в поле за южной рощей, туда, где земля была ровной, открытой, не пересеченной деревьями и камнем, где можно было без лишней тревоги сменить облик. День был ясный, с высоким светлым небом и ветром, гулявшим по траве широкими волнами. Алина сначала смотрела на меня настороженно, потом — с любопытством. Морха, сидевшая рядом с ней в повозке, была подчеркнуто мрачна, словно заранее осуждала все, что связано со мной, включая мои возможные сюрпризы.

Я отошел дальше и не стал тянуть. Смена облика всегда занимает лишь несколько мгновений, если не сопротивляться собственной природе. Тело меняет очертания, кости и мышцы перекладывают в пространстве силу иначе, кожа принимает чешую, мир становится резче, глубже, шире. В небе сильнее чувствуется ветер, в земле — тепло. В такие минуты я особенно ясно помнил, что мы не люди, сколько бы ни жили среди законов, договоров и человеческих домов.

Я ожидал впечатлить ее.

Не дешево. Не мальчишеским фокусом. Но тем подлинным, древним величием, которое в наших землях до сих пор умело останавливать дыхание у тех, кто видел драконий облик вблизи впервые. Я видел, как замолкают люди, как вытягиваются лица у мужчин, как женщины, даже гордые, даже умные, даже не склонные к восторгам, теряют на несколько секунд способность говорить. Я не ждал от Алины рабского восхищения. Но ждал удара. Ждал сдвига. Ждал хотя бы одного беззащитного мгновения, в котором она увидит во мне не только неудобного претендента на ее судьбу, но и нечто, выходящее за пределы привычного.

Алина посмотрела. Подошла ближе. Подняла руку и погладила меня по морде.

Спокойно. Почти задумчиво. С тем странным выражением, с каким иногда смотрят на красивое, но не особенно симпатичное чудовище из старой легенды.

Потом сказала:

— У нас на Земле тоже есть сказки про драконов.

Я вернул человеческий облик не сразу. Просто склонил голову, давая ей говорить. Уже тогда внутри у меня шевельнулось что-то нехорошее. Не предчувствие даже — скорее инстинкт, подсказывающий, что сейчас я услышу вовсе не то, на что рассчитывал.

И действительно.

Она рассказала сказку. Про дракона, который воровал принцесс. Про золото, на котором он сидел и чах. Про чудовище, отнюдь не благородное, не мудрое, не прекрасное, а жадное, опасное и неприятное. Рассказывала без злости. Даже без особого желания задеть. Хуже. Почти с интересом. Как человек, который вдруг увидел перед собой живую отсылку к чему-то давно знакомому и теперь не может не произнести вслух первое пришедшее в голову сравнение.

Я разозлился.

Сильнее, чем следовало бы.

Не потому, что она оскорбила драконов вообще. Люди везде складывают о сильных не самые лестные истории, это я знал и без нее. Меня взбесило другое: я открыл перед ней то, что считал почти сутью собственной природы, показал силу, древность, красоту облика, который для многих в этом мире сам по себе оставался аргументом, а она в ответ увидела не величие, а сказочного похитителя чужих невест.

— Это глупая сказка, — сказал я резко. — И люди, которые в такое верят, не слишком умны.

Алина пожала плечами.

Спокойно. Почти лениво. И этим движением ударила сильнее любого крика.

— Но вы же хотите жениться на чужой невесте.

Этого оказалось достаточно.

Я не стал продолжать спор. Не стал объяснять, что она упрощает, что ее земная сказка не имеет никакого отношения к нашему миру, к его законам, к сложной ткани долга, права, рода и силы. Потому что в тот момент уже понимал: для нее имеет. И именно это было самым неприятным.

Я велел охране отвезти ее домой.

Сам не поехал с ними. Не хотел видеть ее лицо в дороге. Не хотел слышать ее голос. Не хотел чувствовать рядом то спокойствие, с которым она, сама того не замечая, превращала мою внутреннюю ярость во что-то еще более унизительное — в размышление.

Я вернулся в замок один.

Вечером сидел у камина с бокалом в руке и думал о вещах, о которых до этого предпочитал не думать вовсе. О людских сказках. О том, что подобные истории редко рождаются на пустом месте. Они искажаются, огрубляются, обрастают страхами, глупостью, приукрашиваниями, но ядро почти всегда остается. И если люди из ее мира веками рассказывали друг другу о драконах, которые воруют женщин, сидят на золоте и считают чужое своей добычей, то что, если дело не только в

Магия существует. Переходы между мирами, как бы ни хотелось жрецам объяснять их исключительно волей богов, тоже существуют. Значит, и связь между мирами когда-то могла быть иной. Более тесной. Более проницаемой.

А если так, то люди могли знать драконов не по выдумке.

И если они их помнят именно так, то мысль, пришедшая мне в голову той ночью, оказалась особенно неприятной: что, если драконы когда-то действительно достали их настолько, что люди предпочли вытолкнуть нас из своей истории, превратить в сказочных чудовищ и захлопнуть двери между мирами? Что, если законы, к которым я привык, вся логика выбора невест, вся наша спокойная уверенность, что женщину можно встроить в род, дать ей дом, статус, защиту и считать вопрос решенным, — все это со стороны выглядит ровно так, как она и сказала? Как история про дракона, который считает чужую невесту возможной добычей.

Мысль была отвратительной.

Я не любил смотреть на привычные вещи с чужой, слишком прямой точки зрения. Не любил особенно тогда, когда эта точка зрения отказывалась быть очевидно глупой.

К утру злость улеглась. Не исчезла. Просто приняла более привычную форму — холодную, собранную, пригодную для жизни. Я встал, занялся делами и уже через несколько часов снова поехал к ней.

Упрямство? Возможно. Но не только.

Если тот разговор что-то и доказал, так это одно: меня нельзя было сломать одним неприятным сравнением, а ее — одной красивой демонстрацией силы. Значит, оставалось продолжать. Не как мальчишка, обиженный на то, что женщина не оценила его блеск. И не как хозяин, требующий покорности за проявленную щедрость. А как человек, который почему-то уже не может свернуть с выбранной дороги просто потому, что его на ней однажды укололи правдой.

Я продолжил привозить ей фрукты и сладости.

Она продолжала благодарить. Также сдержанно и также спокойно и также без явной неприязни. Именно эта перемена поначалу даже обнадеживала.

Исчезли острота, колкость, тот немедленный внутренний отпор, с которым она раньше встречала почти каждое мое появление. Алина стала ровнее. Тише. Иногда даже казалась задумчивой. Я начал надеяться — не всерьез, не глупо, но все-таки, — что время делает свое дело. Что ее боль теряет прежнюю резкость. Что имя Кости уже не живет в каждом втором ее вдохе. Что рядом со мной она постепенно учится не только защищаться, но и просто быть.

Это была ошибка.

Третий месяц беременности уже вполне обозначился. Не настолько, чтобы посторонний человек ахнул от очевидности, но достаточно, чтобы я замечал это всякий раз, как только видел ее. Живот округлился мягко, еще по-девичьи почти скромно, но уже несомненно. И в этих переменах было что-то одновременно трогательное и мучительное. Она становилась спокойнее внешне, мягче в движениях, но не слабее. Скорее наоборот — собраннее. Глубже. Как будто все главное в ней постепенно смещалось внутрь.

При этом ела она странно.

Фрукты принимала, сладости тоже. Иногда пробовала из вежливости. Но настоящую страсть в ней вызывали вещи, которым я до сих пор не находил разумного объяснения. Огурцы — в неприличных количествах. Мороженое. Хлеб с чем-то соленым, нарезанным так грубо, будто вкус зависит не от изящества, а от честности куска. А еще она продолжала варить свои земные блюда, которые пахли то слишком резко, то слишком густо, то вообще так, будто кухня переживает магический ритуал с участием чеснока, кислоты и личной воли женщины, решившей победить скуку кастрюлей.

Пробовать я отказывался.

Не из страха. Из достоинства. Хватало и того, что Эйдан, прежде спокойно вежливый, начал смотреть на меня все холоднее.

Поначалу это были мелочи. Чуть более короткие ответы. Чуть меньше желания оставаться со мной в одной комнате дольше необходимого. Чуть более явное стремление передать служанкам или Алине все, что можно, лишь бы самому не включаться в разговор. Со временем это стало заметнее. Он не грубил. Не нарушал границ открыто. Но именно потому перемена в его отношении бросалась в глаза еще сильнее. Раньше Эйдан держался как человек, который может не одобрять многие стороны мира, но не позволяет этому мешать делу. Теперь в нем появилось что-то более личное. Почти осуждение.

Я не мог понять причину.

Не сразу.

Думал, дело в беременности. В том, что он сильнее привязался к Алине как к пациентке. В том, что, наблюдая за ней ближе, начал воспринимать мои намерения не как обычную драконью логику, а как нечто, что лично ему неприятно. Возможно, все это было частью правды. Но не всей.

Шел третий месяц.

Весна окончательно ушла. Воздух менялся, становился теплее, плотнее, в садах уже жило то самое зрелое обещание лета, которое чувствуется раньше, чем начинается сам сезон. И именно в это время я вдруг заметил, что Алина больше не показывает мне неприязнь так открыто, как раньше.

Не нежность. Не доверие. Даже не симпатию.

Но внешне — покой.

Она не отстранялась так резко, не встречала каждое мое слово внутренне поднятым оружием, не колола без необходимости. И это, как ни опасно признавать, успокаивало меня сильнее, чем следовало бы. Я начал думать, что, возможно, самый острый этап уже позади. Что боль уходит вглубь. Что имя другого мужчины перестало быть в ней постоянной раной. Что рядом со мной она, сама того не замечая, начинает жить в настоящем, а не только в ожидании невозможного.

На этом, вероятно, и строится большая часть мужских заблуждений: мы слишком охотно принимаем внешнее спокойствие женщины за внутренний поворот к нам.

Праздник лета в наших землях всегда был значимым событием. Не только из-за сезона. Это был один из тех редких вечеров, когда древний порядок рода, красота, музыка, политика и игра взглядов складывались в единое пространство, где человек мог показать себя не только статусом, но и тем, как он входит в свет. Я долго не собирался звать Алину. Потом все-таки решил.

Потому что, если между нами действительно возникла хотя бы тонкая, осторожная нить, то такой вечер мог стать для нее шагом глубже в мой мир — не в ту его часть, где действуют законы, клетки и чужая воля, а в ту, где есть музыка, свет, красота и возможность увидеть меня среди других не как бедствие, а как мужчину моего положения во всей полноте того, что это положение значит.

Я приехал к ней сам и пригласил на бал. Она не ответила сразу. Подумала. И согласилась. Я помню этот момент слишком отчетливо.

— Хорошо.

В тот миг я еще не знал, что именно с этого согласия все и начнет рушиться для меня по-настоящему.

Глава 9

Алина

К балу меня начали готовить за три дня, и уже на второй час примерок я окончательно поняла: если женщина хоть раз в жизни говорила, что хочет почувствовать себя принцессой, то она либо никогда не носила платье, сшитое по всем правилам аристократического безумия, либо в тот момент была не в себе. Потому что принцесса, подозреваю, это не столько сиять и кружиться под музыку, сколько стоять неподвижно, пока вокруг тебя суетятся три женщины, одна шуршит тканью, вторая втыкает булавки с выражением лица военачальника на особо ответственной переправе, а третья задумчиво щурится тебе на живот и решает, как сделать так, чтобы все выглядело изящно, благородно и при этом не вызывало у местных дам коллективного обморока от слишком очевидного намека на сроки.

Я стояла на низком подиуме в одной тонкой нижней рубашке, с полусобранными волосами и с выражением лица человека, который уже почти готов признать: да, тонкий шелк красив, жемчужная вышивка прекрасна, а мягкий серо-голубой цвет и правда делает меня похожей не на измученную попаданку с нервами на пределе, а на кого-то значительно более благополучного. Но все это великолепие не отменяет простого факта — у меня есть живот, который местами уже очень хочет жить отдельно от всех этих светских мероприятий. Не огромный, конечно. До торжественного «все ясно без слов» было еще далеко. Но округлость уже обозначилась вполне честно, и швея, сухопарая женщина с пальцами настолько тонкими и точными, будто ее в детстве воспитывали не родители, а сами ножницы и иглы, подходила к делу с трезвой серьезностью.

— Здесь линия должна идти выше, — сказала она, отступая на шаг и глядя на меня тем пристальным, профессиональным взглядом, от которого хочется не дышать, чтобы не испортить ей картину мира. — Не затягивать. Наоборот. Пусть ткань ложится мягко. Тогда силуэт останется стройным.

— То есть вы хотите сказать, — мрачно уточнила я, — что будете делать из меня очень элегантную иллюзию женщины, которая просто хорошо поужинала?

Одна из служанок прыснула в ладонь. Швея не улыбнулась. Только чуть приподняла брови, как человек, давно привыкший, что заказчицы бывают разной степени разговорчивости, и ответила с безупречным достоинством:

— Я хочу сделать так, леди Алина, чтобы ваше положение выглядело уместно, благородно и не стало предметом слишком пристального обсуждения в первые пять минут.

— А потом?

— А потом, — сухо сказала она, — если дамы захотят обсуждать вас, платье им уже не помешает.

Вот тут я ее даже зауважала. Честный человек. Никаких сказок про то, что хороший крой способен победить женское любопытство. Нет. Просто грамотная оборона перед неизбежной осадой.

Платье в итоге шили из ткани, которая на свету уходила то в сизо-голубой, то почти в дымчатое серебро. Не кричаще-нарядное, не вульгарно роскошное, а именно дорогое той тихой, уверенной дороговизной, которая не требует крика. Лиф сделали мягким, с высоким, чуть изогнутым вырезом, открывающим шею, но не слишком смело. Рукава — длинные, тонкие, полупрозрачные у запястий. Юбка струилась от завышенной талии широкими складками, и в этом было то самое спасение, на которое я внутренне надеялась: не прятать меня в бесформенный чехол, а просто сместить акцент так, чтобы животик не выпирал отдельной драмой в центре композиции. Вышивку пустили по лифу и по нижнему краю — мелким жемчугом и серебристой нитью, будто морозный узор лег на воду и передумал таять.

Когда я в первый раз увидела почти готовое платье на себе, то невольно задержала дыхание. Не потому, что оно делало из меня какую-то там небывалую красавицу. Я и без него знала, как выгляжу, особенно в последнее время, когда лицо стало мягче, а во взгляде поселилось слишком много пережитого. Но в этом платье я вдруг увидела не пленницу обстоятельств, не чужую деву под надзором дракона, а женщину. Настоящую. Живую. Ту, которая все еще может войти в зал с прямой спиной и не позволить никому смотреть на себя сверху вниз.

Эйдана к балу тоже готовили, и это зрелище, между прочим, доставило мне отдельное удовольствие. Не потому, что я человек злорадный. Ну, не только поэтому. Просто обычно Эйдан выглядел именно так, как и должен выглядеть хороший лекарь: собранно, спокойно, удобно, без малейшего стремления впечатлять мир чем-либо, кроме собственного ума и способности не дать тебе умереть в самый неподходящий момент. А тут я однажды зашла в гостиную и застала его в том чудесном состоянии, когда двое слуг пытались заставить его примерить парадный камзол темно-зеленого цвета, а сам он стоял с таким выражением лица, будто его не одевают на праздник лета, а собираются торжественно вручить храму в качестве жертвы за излишнюю разумность.

— Не смотрите на меня так радостно, — сказал он, поймав мой взгляд.

— Простите, — ответила я совершенно неискренне. — Но вы сейчас выглядите как человек, который только что понял истинную цену дружбы.

Он тяжело выдохнул.

— Истинная цена дружбы, как выяснилось, — это застегнутый до горла воротник и пуговицы в таком количестве, будто их пришивали из мести.

Я подошла ближе и, к собственному удовольствию, увидела, что костюм ему идет просто возмутительно хорошо. Темно-зеленый с глубоким черным отливом, без лишней мишуры, но с идеальной посадкой по плечам, с длинным сюртуком, который делал его выше и даже строже, чем обычно. Седина в волосах на этом фоне казалась не признаком возраста, а чем-то вроде отдельного украшения. Благородного. Спокойного. Очень мужского.

— Вам идет, — сказала я уже честно.

Эйдан поправил манжет с видом человека, который предпочел бы в этот момент лечить чью-нибудь переломанную руку. Там хотя бы все понятно.

— Я не привык быть частью декорации.

— Зато сегодня вы будете самым надежным декорационным элементом на балу.

Он посмотрел на меня поверх плеча так, будто заранее подозревал, что ничего хорошего сейчас не услышит.

— Эйдан, — сказала я, устраиваясь в кресле напротив, — вы ведь поедете со мной?

— Я и так еду, — осторожно ответил он. — В качестве сопровождающего.

— Нет, — покачала я головой. — Не просто сопровождающего. Я хочу, чтобы вы были моим кавалером.

Он замер.

Не театрально. Именно по-настоящему замер, будто я только что предложила ему не вполне законный, но очень сложный с медицинской точки зрения эксперимент.

— Алина…

— Без всяких любовных

Он уставился на меня в полном, редком для него смущении.

— Вы сейчас удивительно неумело сделали мне одновременно комплимент и укол по возрасту.

— Я старалась говорить от души.

Эйдан покачал головой, но на лице у него появилось то выражение, которое я уже любила — мягкое, чуть усталое и очень теплое.

— Тогда, — сказал он после короткой паузы, — я, пожалуй, должен признать, что и вы мне скорее как дочка. Очень шумная, упрямая, опасно самостоятельная дочка, из-за которой в доме постоянно происходит что-нибудь не предусмотренное здравым смыслом.

— Это значит «да»?

— Это значит «да», — вздохнул он. — Но если вы наступите мне на ногу в танце, я буду жаловаться с достоинством.

— Вы еще попробуйте от меня ускользнуть, — фыркнула я. — Я и так иду на бал в логово драконьей аристократии. Имейте совесть.

В день бала я проснулась с тем странным чувством, которое бывает перед чем-то большим и сомнительным одновременно. Не тревога даже. Скорее собранность. Внутри как будто все выпрямилось, подтянулось и приготовилось. Сегодня мне предстояло войти в мир Ардена на его территории, при его свете, среди его людей, его правил, его памяти и его власти. И я очень хорошо понимала: как бы ни был красив вечер, как бы ни сверкали люстры и шелка, суть от этого не меняется. Я все равно иду туда как чужая.

Меня одевали долго. Волосы подняли выше, оставив несколько мягких прядей у лица, чтобы не делать из меня строгую учительницу древней словесности. На шею подобрали тонкую цепочку с каплей светлого камня, в уши — серьги, не слишком тяжелые, с серебристым блеском. Когда платье наконец легло на меня целиком, я медленно повернулась к зеркалу и замерла.

Животик действительно почти скрывался. Не исчезал — и слава богу, я уже не была настроена играть в женщину, которой просто тесно после десерта, — но платье вело взгляд иначе. По шее, по плечам, по линиям ткани, по рукавам, по движению юбки. Все выглядело настолько гармонично, что мне на секунду захотелось выдохнуть и поверить: я справлюсь.

Когда я спустилась вниз, в гостиной уже ждал Эйдан.

И вот тут я остановилась.

Потому что одно дело — видеть человека в процессе примерок, под насмешки и собственные жалобы на пуговицы. И совсем другое — увидеть его готовым. Спокойным. Собранным. Сдержанно красивым той красотой, которая не требует молодости и не зависит от моды. Темно-зеленый костюм сидел на нем безупречно, седые волосы были убраны чуть строже обычного, а на лице застыло то серьезное выражение, которое делало его почти аристократом, если бы я не знала слишком хорошо, сколько в нем на самом деле человечности.

Он поднял на меня глаза и тоже на секунду замолчал.

— Ну? — спросила я, чтобы не дать моменту стать слишком уж трогательным. — Похожа на женщину, которую можно без стыда показывать высшему обществу?

Эйдан медленно оглядел меня с той самой врачебной внимательностью, в которой, к счастью, уже давно жило и нечто более личное.

— Вы похожи на женщину, — сказал он спокойно, — из-за которой у половины зала случится острый приступ любопытства, а у второй половины — зависть.

— Чудесно. Значит, вечер обещает быть утомительным.

— Зато вы красивы.

Я усмехнулась.

— А вы, между прочим, тоже.

Он чуть качнул головой, явно собираясь отпустить в ответ что-нибудь сухое, но не успел. Потому что снаружи послышались колеса.

Мы переглянулись одновременно.

— Ну конечно, — пробормотала я. — А я-то надеялась, что у судьбы сегодня выходной.

Арден вошел в дом не так стремительно, как в тот вечер в мою комнату. Сегодня он был слишком хорошо одет для вторжений без стиля. Темный парадный костюм, плащ, отброшенный на плечи, свет в волосах, спокойное лицо человека, уверенного, что именно этот вечер вряд ли обойдется без него. И, надо признать, выглядел он так, как и должен выглядеть дракон на своем празднике — слишком безупречно, чтобы это не раздражало.

Он остановился, увидел нас и на долю секунды задержал взгляд на Эйдане. Не дольше, чем требовало приличие. Но я это заметила.

Потом посмотрел на меня.

И, к его чести, не стал скрывать, что платье произвело впечатление. Не восхищение открытым взглядом мужчины, забывшего обо всем на свете, а то более опасное, тихое мужское внимание, когда человек внезапно видит тебя не привычным образом, а заново.

— Алина, — произнес он. — Позволите ли вы мне сопровождать вас сегодня как вашему будущему мужу?

Судя по его тону, он ожидал или холодного отказа, или раздражения, или хотя бы той самой колкости, к которой уже успел привыкнуть.

Но я вдруг не разозлилась.

Наоборот — рассмеялась. Не зло. Не демонстративно. Просто от абсурдной прелести ситуации. Он стоял передо мной такой серьезный, красивый, уверенный в праве на этот вопрос, а рядом был Эйдан в своем темно-зеленом достоинстве, и все это вместе выглядело так, будто судьба решила смешать мне коктейль из фарса, светского романа и семейной драмы.

— Арден, — сказала я, все еще улыбаясь, — согласия я вам по-прежнему не давала. Так что поеду с Эйданом. Но вы, разумеется, можете нас сопровождать.

Он не изменился в лице. Почти. Только во взгляде мелькнуло что-то острое, очень короткое. Потом он перевел глаза на Эйдана.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Я и не собирался позволять вам ехать без сопровождения.

— Как великодушно, — пробормотала я.

Дорога в карете прошла на удивление спокойно. Я сидела рядом с Эйданом, чувствуя его ровное, почти осязаемое спокойствие, которое почему-то всегда действовало на меня лучше любых отваров. Арден ехал напротив, собранный, молчаливый, в той особой праздничной сдержанности, которая у мужчин его рода, видимо, считалась естественной формой существования. За окнами темнело, в стеклах отражались огоньки фонарей, дорога качала экипаж мягко, и я ловила себя на том, что пытаюсь морально приготовиться, но не могу до конца представить, что именно ждет меня впереди. Бал? Музыка? Дамы? Танцы? Любопытство? Осмотр? Публичное явление странствующей девы народу? Очень бодрящий набор, ничего не скажешь.

Когда карета въехала на замковую дорогу, я сначала увидела свет.

Потом золото.

Потом уже сам замок.

Он был высок, сияющ, украшен так щедро, будто кто-то решил доказать

Именно в этот момент мне стало неуютно.

Не из-за красоты. Красота сама по себе меня не пугала. Но в такой роскоши всегда есть нечто подавляющее. Она словно заранее сообщает тебе: здесь все уже распределено, расставлено, определено. Тебе остается только войти на правах того места, которое для тебя отведено. А я ненавидела отведенные мне места.

Арден первым вышел из кареты и подал мне руку. Я приняла ее, потому что не собиралась в такой момент устраивать показательный спектакль на ступенях собственного нервного срыва. Эйдан вышел следом, и я почти физически почувствовала облегчение от одного лишь его присутствия рядом.

Внутри все было еще хуже.

Золото, зеркала, цветы, мрамор, свет, люстры, шелка, музыка, люди — все это разом ударило по глазам и по нервам. Мне понадобилось ровно три секунды, чтобы понять: да, я красива, да, платье сидит идеально, да, рядом со мной Арден, а за плечом — Эйдан. Но все равно я здесь чужая, и каждая вторая женщина в этом зале сейчас именно это и проверяет взглядом.

Арден представил меня без лишней туманности. Не как гостью из неведомых дальних земель, не как загадку, не как «дар богов», за что я была ему почти благодарна. Но и без особой возможности спрятаться. После его слов дамы начали подходить почти сразу. Любопытные. Безупречно причесанные. С правильными улыбками и тем ослепительным светским умением задавать вопросы так, будто вы ведете приятную беседу, а на самом деле вас медленно разделывают на мелкие социальные куски.

— Леди Алина, вы издалека?

— Ваш акцент так необычен.

— Как вам наши земли?

— Вы, должно быть, нашли здесь многое… непривычным?

— И как давно вы знакомы с милордом Арденом?

— Ваше платье чудесно, кто его шил?

— А ваши родные? Они остались…

Вот после этого «остались» я окончательно поняла, что если сейчас не исчезну, то либо начну отвечать честно, либо кого-нибудь укушу. А честность в светском обществе всегда разрушительнее укуса.

Я продержалась еще несколько минут. Улыбалась. Кивала. Говорила что-то нейтральное, туманное, вежливое. Потом, уловив момент, когда внимание вокруг сместилось к вошедшей компании и музыканты начали новую мелодию, тихонько смоталась.

Поднялась на второй этаж так быстро, как позволяли платье, спина и остатки достоинства, и нырнула в первую комнату, дверь которой оказалась не заперта. Закрыла ее за собой, выдохнула и только после этого поняла, что у меня дрожат пальцы.

Комната была не спальней. Скорее одна из старых гостиных или семейных салонов — тихая, темная, с тяжелыми шторами, низким столиком, двумя креслами и стенами, увешанными портретами. Я сделала еще два шага внутрь, собираясь просто переждать здесь пару минут, привести в порядок лицо и снова стать женщиной, которая может улыбаться чужим дамам без желания сбежать на крышу.

А потом увидела его.

Сначала мне показалось, что сердце просто остановилось.

Не метафорически. По-настоящему. На один страшный, оглушительно пустой миг.

На стене висел портрет мужчины. В богатой одежде, в темном камзоле, с высоко поднятым воротником, в той красивой, слишком правильной манере письма, в которой аристократов изображают чуть лучше, чем они были в жизни. Но лицо…

Лицо было Костиным.

Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет.

Это был Костя.

Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я в ужасе села в ближайшее кресло.

Не аккуратно. Просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма.

И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Глава 10

Арден

К дому я вошел с тем редким, почти опасным для здравого смысла состоянием, которое мужчина моего положения не должен был бы в себе поощрять. Надежда. Не та мягкая, туманная, бессильная надежда, которой утешают себя юнцы, еще не научившиеся отличать желание от реальности. И не та глупая самоуверенность, с которой многие мужчины смотрят на женщину и заранее считают ее уже наполовину покоренной, если она перестала смотреть на них с откровенной ненавистью. Нет. Моя надежда была иного рода — спокойнее, холоднее, выстроеннее. Я видел перемены. В Алине. В ее взгляде. В том, как она начала говорить со мной, когда перестала каждый разговор превращать в открытое сопротивление. В том, что она уже не отшатывалась от самого факта моего присутствия. В том, что научилась слушать. Отвечать. Иногда — не только спорить, но и думать вместе со мной.

Этого было мало для победы. Но достаточно, чтобы мужчина, который привык оценивать ситуацию не по мечтам, а по признакам, признал: время все-таки не прошло впустую.

К тому же сегодня был бал.

Праздник лета в моем доме, в моем замке, среди моего мира — не обрывки его, не сад у ее временного жилища, не кухня со служанками и странными земными супами, не поездка по рынку под охраной, а сам центр. Сердце. То место, где сила рода уже не скрыта и не разбавлена бытовой жизнью, а видна во всем сразу — в свете, в камне, в золоте, в людях, в музыке, в том, как пространство подчинено тебе еще до того, как ты в него вошел.

Я не был наивен настолько, чтобы ждать чуда от одного вечера. Но рассчитывал на впечатление. На то, что Алина, как бы ни держалась, как бы ни сопротивлялась самой мысли о союзе со мной, все же увидит то, что я ей предлагаю не только как закон и порядок, но и как жизнь. Большую. Сильную. Богатую. Защищенную. Не клетку — возможность. Не принуждение — высоту, до которой не каждая

Да, я думал об этом именно так. И не считал это чем-то постыдным.

Мужчина предлагает женщине не только себя. Особенно мужчина моего рода. Он предлагает имя, дом, положение, влияние, безопасность, будущее для детей. И если женщина умна, она это понимает. Алина была умна. Более чем. Значит, рано или поздно должна была увидеть и эту сторону тоже.

Когда я вошел, она уже спускалась вниз. Я увидел ее — и на несколько ударов сердца все остальное потеряло значение.

Нет, я и прежде знал, что она красива. Слишком хорошо знал. Даже в первые дни, когда она была бледной, измученной, с распухшими от слез глазами, красота в ней раздражала именно тем, что не исчезала. Потом, когда она начала оживать, спорить, двигаться по дому уже не как жертва, а как живая женщина, красота стала еще опаснее. Не декоративная. Не пустая. Не та, которую приятно показать рядом с собой на празднике. Другая. Та, от которой мужчина начинает смотреть дольше, чем собирался, и потом злится уже не на нее, а на себя.

Но сегодня…

Сегодня она была великолепна.

Платье сидело на ней так, будто его шили не портнихи, а само мое раздражающее желание сделать ее своей. Серо-голубая ткань текла по ней мягко, спокойно, без вульгарной откровенности, но именно этим и добивала сильнее. Лиф подчеркивал шею, плечи, тонкость линий, а мягкие складки ниже скрывали уже наметившуюся округлость живота так умно, что взгляд не цеплялся за нее сразу, а только потом, с задержкой, отмечал: да, в ней уже живет ребенок. Чужой. И от этого все становилось только сложнее.

Я смотрел на нее и очень ясно понимал вещь, которую уже невозможно было назвать просто интересом или уязвленным самолюбием.

Я любил ее.

Не разумно. Не вовремя. Не удобно. Но так глубоко, что уже не оставалось смысла спорить с собой.

Любил ее живость. Ее невозможный язык. Ее упрямство. Ее злость. То, как она умеет наполнять пространство собой. Любил даже то, как она выводила меня из равновесия, заставляя пересматривать вещи, которые я давно считал твердыми, как камень под ногами.

И именно в тот момент, глядя на нее в этом платье, я впервые позволил себе почти опасную мысль: может быть, время и правда сделало свое дело. Может быть, этот вечер станет переломом. Не признанием любви — подобной слабой фантазией я себя не кормил, — но шагом. Тем самым, после которого она перестанет видеть во мне только беду. После которого мой замок, мой мир, моя жизнь произведут на нее то впечатление, которое должны были произвести изначально. Может быть, она войдет в зал, увидит все это — блеск, величие, людей, силу, будущее, которое я могу ей дать, — и впервые по-настоящему задумается: а если?..

Да, я надеялся. И хуже всего было то, что в тот момент эта надежда казалась мне почти обоснованной.

Потом я увидел Эйдана. И первая трещина прошла именно тогда.

Не потому, что он был рядом. Это само по себе было ожидаемо. Я не собирался тратить силы на мелочную борьбу с лекарем в такой вечер. Но потому, как они стояли. Спокойно. Слаженно. Естественно. Не как госпожа и слуга. Не как пациентка и врач. Не как мужчина и женщина, разумеется — подобной нелепости я бы не допустил даже в мыслях. Но как люди, между которыми уже сложилось что-то, мне не принадлежащее. Доверие. Привычка. Тепло. Свой ритм.

И когда я спросил, позволено ли мне сопровождать ее как будущему мужу, она не разозлилась. Не вспыхнула. Не ответила резко.

Она рассмеялась. Мягко. Светло. Почти ласково — но не для меня. Надо мной. Над самим допущением, что я всерьез могу произнести это так спокойно и по-прежнему рассчитывать на нужный ответ.

И сказала, что согласия не давала. Поедет с Эйданом. Я могу сопровождать.

Я выдержал это. Разумеется. Что мне еще оставалось? Устроить сцену? Запретить? Заставить? Нет. Подобная мелочность только унизила бы меня в ее глазах окончательно. Поэтому я сохранил лицо. Но уже в карете чувствовал, как внутри медленно сжимается что-то жесткое и очень неприятное. Тем не менее я все еще верил в вечер.

Замок должен был сделать свое.

Он делал это всегда. На гостей, союзников, послов, чужих женщин, на тех, кто приезжал сюда впервые, — особенно. Мой дом умел производить впечатление. Не нарочитой пышностью, а тем редким видом силы, который чувствуется в камне, в свете, в золоте, в безупречности каждой линии. Люди входили сюда и невольно выпрямлялись, потому что понимали: они попали не просто в богатое место, а в место, где богатство давно стало естественным языком власти.

Когда Алина вышла из кареты и подняла глаза на замок, я смотрел на нее внимательно.

Я ожидал восхищения. Потрясения. Даже робости. Обычного женского замирания перед тем, что красиво, велико и слишком дорого, чтобы не кружить голову.

Но увидел совсем другое. Сначала — растерянность. Потом — напряжение.

Потом то самое внутреннее отступление, которое я уже научился распознавать слишком хорошо. Не физический шаг назад. Глубже. Когда человек вдруг закрывается изнутри, потому что пространство вокруг кажется ему не роскошью, а угрозой.

И это уже было первым ударом по моей красивой, тщательно выстроенной версии вечера.

Она не смотрела на замок с жадностью. Не примеряла его на себя. Не видела в нем мечту. Она смотрела на него так, будто он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим. Будто каждый светильник, каждый золотой отблеск, каждая лестница сообщали ей не «смотри, что может стать твоим», а «ты здесь не своя».

Я понял это почти сразу. И мне не понравилось, насколько сильно это меня задело.

Но я все еще надеялся, что внутри будет иначе. Музыка. Люди. Пространство. Моя рука рядом. Свет, в котором она будет выглядеть так, что весь зал замолчит на секунду. Может быть, ей просто нужно было войти.

Она вошла. И я почти физически почувствовал, как ей становится плохо.

Не в смысле болезни — хотя мысль о дурноте я тоже допустил сразу. Хуже. Ей было тошно от самого этого мира. От шума, от золота, от женских взглядов, от блеска, от того, как ее сразу начали разглядывать. Я видел это по плечам, по слишком прямой спине, по тому, как она улыбалась — вежливо, безупречно, но уже на пределе терпения. Видел, как ее взгляд начинает искать не удовольствие, не интерес, а выход.

Я представлял ее в этом зале иначе. Не

Я представил ее дамам, как того требовало положение. Не унизил. Не выставил. Не назвал ни даром богов, ни находкой, ни чем-то еще, что могло бы усилить сплетни. Но и этого оказалось достаточно. Они пошли к ней почти сразу. Любопытные, вежливые, безжалостные в своей светской охоте на подробности.

Я наблюдал издали первые несколько минут. И с каждой секундой мне нравилось происходящее все меньше.

Не потому, что она держалась плохо. Наоборот. Слишком хорошо. Слишком красиво. Слишком сдержанно для женщины, которую бросили в незнакомое общество, где каждая вторая дама уже мысленно разложила ее по удобным полкам. Она отвечала ровно. Улыбалась. Ускользала от прямых вопросов. Не давала повода ни для жалости, ни для снисходительной победы. И именно поэтому я видел особенно ясно, чего ей это стоит.

Она хотела домой.

Не в мои покои. Не обратно в карету. Домой — туда, где нет этих люстр, этих шелков, этих слишком осторожных улыбок, за которыми скрывается жажда узнать, кто ты, откуда, на каком основании стоишь здесь и как скоро станешь частью чужой родовой истории.

Я понял это — и почувствовал такую досаду, какой не испытывал давно. Не на нее. На себя.

Потому что впервые за долгое время я увидел с пугающей ясностью: то, что для меня естественно, для нее может быть почти невыносимым. Все то, что я считал аргументом, на самом деле работало против меня. Богатство не манило ее. Пышность не впечатляла. Порядок не успокаивал. Величие замка не обещало защиту. Оно давило.

А потом она исчезла. Не демонстративно. Не так, чтобы зал ахнул и повернул головы. Умно. Тихо. Как человек, который слишком долго учился не устраивать сцен там, где можно просто исчезнуть.

Я заметил это не сразу. Несколько минут был занят разговором, от которого нельзя было уклониться без потери лица. Потом посмотрел туда, где она стояла, — и увидел только пустоту, несколько дам, уже потерявших добычу, и Эйдана, который тоже, кажется, понял все с секундной задержкой.

Сначала я почувствовал раздражение. Потом — тревогу.

Не потому, что с ней непременно должно было что-то случиться. В моем доме. Под моей охраной. На балу, где каждый коридор мне известен лучше, чем собственные мысли в особенно плохую ночь. Нет. Тревога была другого рода. Более унизительная. Я слишком хорошо знал, почему она ушла.

Не потому, что устала. Не потому, что испугалась. Потому, что этот вечер, на который я возлагал слишком много, оказался для нее испытанием, а не соблазном. И вот это рушило во мне что-то куда сильнее, чем ее прежние отказы.

Потому что раньше я еще мог думать: время. Привыкание. Новая жизнь. Постепенное осознание того, что рядом со мной ей будет лучше, чем в воюющем с реальностью упрямстве.

А теперь?

Теперь я впервые всерьез допустил мысль, от которой стало почти физически холодно: а что, если мой мир действительно не может дать ей ничего из того, что ей нужно? Что, если все, чем я привык гордиться, в ее глазах не сокровище, а тяжесть? Что, если не она должна дорасти до моего замка, а я просто слишком долго не понимал, насколько чужим и жестким он выглядит со стороны?

Я стоял среди золота, света и музыки — в центре дома, где каждая вещь подчинялась моей воле, — и чувствовал себя человеком, у которого вдруг выбили из рук главный аргумент.

Мне нужно было ее найти и поговорить откровенно. Наконец расставить все точки над i и спросить, чего хочет она, на самом деле. И больше всего я боляся, что она ответит«я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, Арден».

Глава 11

Алина

Я в ужасе села в ближайшее кресло. Не аккуратно, не плавно, не так, как садятся воспитанные женщины в дорогих платьях в дорогих комнатах дорогих замков. Я просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма. И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Лицо было Костиным. Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет. Это был Костя. Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я сидела и не могла заставить себя даже моргнуть нормально. В глаза будто песка насыпали, дыхание стало тяжелым, а сердце слишком быстро колотилось, но все это казалось несущественным по сравнению с одним простым фактом: Костя был здесь. Был в этом мире. Не в моих воспоминаниях, не в моем сне, не в той тонкой невозможной ниточке, которую я иногда чувствовала между нами по ночам, а здесь. Настолько здесь, что его портрет висел в замке Ардена среди старых рам, дорогих тканей и чужой родовой памяти.

Я заставила себя подняться. Медленно, с внутренней осторожностью, будто подходила к обрыву, прекрасно понимая, что назад после этого уже не выйду прежней. Подошла ближе. Почти вплотную.

Золотая рама была тяжелой, вычурной, с резьбой по углам и тем высокомерным вкусом к богатству, который так любят все местные сильные мира сего. На темном фоне его лицо выступало еще резче. Чужой костюм — явно дорогой, с вышивкой у воротника и плеч, темная ткань, застегнутая под горло, знак на груди, которого я не понимала, но который наверняка значил здесь больше, чем любая подпись. И все равно никакая одежда не могла скрыть главного. Это был Костя. Мой Костя. Тот, кого я целовала в сонные щеки по утрам, тот, кто делал мне яичницу, тот, кто находил меня даже тогда, когда я сама сбегала от него по-идиотски, оставив сережку на столе.

Под рамой была табличка.

Я опустила взгляд и сначала не смогла прочитать ни слова. Буквы поплыли, дернулись, будто сами не хотели складываться в смысл. Я моргнула, вдохнула глубже, прижала ладонь к животу — чисто инстинктивно, как будто мне срочно нужно было за что-то внутри себя ухватиться, — и заставила себя прочитать снова.

Константин Валльтерис.

Мир не

Потому что до этой секунды у меня еще оставалось пространство для безумных, но все-таки более мягких объяснений. Что мне показалось. Что портрет похож. Что здесь просто существует мужчина с лицом, от которого у меня по случайному совпадению должно остановиться сердце. Что, в конце концов, я переутомилась, переволновалась, натанцевалась, нанюхалась золота и местных духов и теперь мозг решил надо мной особенно изощренно поиздеваться. Но имя добило все. Не оставило ни щели, ни возможности отмахнуться.

Константин.

Не Кай. Не Дарен. Не какой-нибудь местный Лоран, безобразно похожий на земного мужчину моей жизни. Константин. И фамилия — Валльтерис. Та самая. Драконья. Родовитая. Замковая. Проклятая.

Я медленно села обратно, на этот раз уже осознанно. Потому что стоять рядом с этой правдой было невозможно. Слишком близко, слишком резко, слишком много сразу. В голове, как назло, начали вспыхивать все последние дни разом. Лицо Эйдана, когда он жарил яичницу. Его голос. Его мягкость. То, как он смотрел на меня иногда — не просто с жалостью, не просто с добротой, а с чем-то странным, слишком личным, слишком глубоким. Его сын. Сын, который живет в другом государстве. Сын, о котором он говорил так, будто давно научился жить с болью, но не перестал ждать.

Сын.

Меня прошиб холод. Такой сильный, что под лопатками будто расползся лед.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я стиснула пальцы на подлокотнике кресла и снова подняла взгляд на портрет. Лицо оставалось тем же. Упрямым. Спокойным. До невозможного знакомым. Я вдруг вспомнила, как Костя молчал, когда долго о чем-то думал, и у него становилось именно такое выражение глаз — собранное, чуть тяжелое, как будто он уже принял решение, просто еще не считал нужным озвучивать его миру. Даже художник поймал эту черту. Даже здесь, в другом мире, на чужом холсте, Костя остался Костей.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Десять. Полчаса. Время расползлось, потеряло форму. За дверью где-то далеко продолжал жить бал: музыка, смех, голоса, шаги. Но все это происходило как будто не здесь, а где-то в другом слое реальности, не имеющем ко мне никакого отношения. В моей реальности были только портрет, имя и страшная, ледяная мысль, которая уже почти сложилась, но я еще не давала ей прозвучать до конца.

Дверь открылась тихо. Я даже не вздрогнула. Просто резко подняла голову и увидела Ардена. Он вошел не так, как до этого врывался ко мне в комнату дома — уверенно, как хозяин пространства. Здесь он замер на пороге почти сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на портрет. Потом снова на меня, и в его лице мелькнуло быстрое, почти незаметное удивление человека, который явно ожидал увидеть меня где угодно — в бальной зале, на лестнице, в саду, — но не здесь. И уж точно не в таком виде: сидящей в кресле, бледной, неподвижной и смотрящей на стену так, будто весь остальной мир сейчас не стоит даже одной лишней мысли.

— Почему вы сидите здесь одна? — спросил он после короткой паузы. — Вас искали внизу.

Голос у него был ровный, но я уже слишком хорошо знала Ардена, чтобы не услышать этой ровной настороженности. Он понял, что дело не в дамах, не в духоте, не в усталости от бала. Понял почти сразу, просто еще не знал, во что именно уперся.

Я медленно поднялась. Не потому, что вдруг захотела выглядеть сильнее в его глазах. Просто сидеть рядом с этим портретом и говорить снизу вверх было невозможно. Слишком много унижения для одного вечера.

— Кто это? — спросила я.

Он проследил за моим взглядом. Посмотрел на портрет так, как смотрят на давно привычную вещь, которая много лет висит на стене и уже перестала восприниматься как нечто живое. И только после этого чуть качнул головой.

— Не ожидал, что именно этот портрет так вас заинтересует, — произнес он.

Я ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на него, и, видимо, что-то в моем лице все-таки подсказало ему, что сейчас лучше не растягивать удовольствие собственной загадочностью.

— Это Константин Валльтерис, — сказал Арден. — Мой двоюродный брат.

Слова ударили ровно туда, куда и должны были. Но я не шелохнулась. Даже не моргнула. Просто еще сильнее вцепилась взглядом в его лицо, будто одним этим могла заставить его говорить дальше.

Арден, к моему удивлению, не стал делать вид, что не понимает, чего я жду. Подошел ближе, остановился рядом с портретом, но не слишком. И заговорил уже спокойнее, почти с той легкой отстраненностью, которая появляется у людей, рассказывающих старую семейную историю, давно уложенную в удобные слова.

— Его мать была из побочной, но признанной ветви Валльтерисов. Отец — Эйдан. Это вы, как я понимаю, уже и сами успели связать, ведь они довольно похожи. Константин рос при доме, получил воспитание, образование, все, что положено человеку его крови. Был умен, талантлив, слишком независим и, если уж говорить честно, с юности имел раздражающую привычку считать себя самым нравственно одаренным существом в радиусе нескольких земель.

Он говорил почти ровно, но в уголках его рта вдруг мелькнула тень усмешки. Не доброй. Скорее той сухой драконьей иронии, которой мужчины его склада прикрывают старое раздражение.

— У него было множество… принципов, — продолжил Арден. — Он не принимал порядки этого мира, не принимал устройства рода, не принимал обязанностей, которые следуют из крови и имени. Особенно его занимали вопросы свободы, справедливости и того, как именно окружающие должны жить, чтобы не вызывать у него нравственного неудобства. Очень утомительное качество в родственнике, если уж говорить откровенно.

Я слушала его и чувствовала, как внутри все дрожит. Не от боли уже. От страшной, почти невыносимой нежности. Потому что каждое следующее слово, вместо того чтобы делать этого Константина Валльтериса кем-то другим, только сильнее возвращало мне моего Костю.

Слишком независим. Слишком умен. Слишком принципиален. Не принимал порядки. Не умел молчать там, где считал что-то неправильным. Да господи, в этом же весь он!

Арден, видимо, заметил, как изменилось мое лицо, но все равно договорил — уже с едва заметной, почти жесткой насмешкой:

— В конце концов мой двоюродный брат настолько не смог примириться с тем, что мир не обязан строиться под его представления о добре, что однажды просто исчез. Ушел. Оборвал все связи. И, как видите, оставил после себя только портрет, семейное раздражение и несколько весьма утомительных легенд.

Я шагнула к портрету прежде, чем успела подумать, как это выглядит со стороны. Просто подошла почти вплотную и подняла руку. Пальцы

— В этом весь мой Костя, — сказала я тихо.

Голос дрогнул, и я даже не попыталась это скрыть. Смысла скрывать уже не было.

— Слишком добрый.

За спиной повисла тишина. Тяжелая. Настороженная. Я чувствовала на себе взгляд Ардена, но не оборачивалась. Не хотела видеть, что именно сейчас у него на лице — недоумение, раздражение, ревность или, может быть, наконец-то настоящее понимание того, с чем он на самом деле все это время пытался спорить.

Я убрала руку от портрета, развернулась и пошла к двери. Больше мне в этой комнате было нечего делать. И на этом балу — тоже.

— Алина, — резко произнес Арден у меня за спиной. — Подождите.

Я не остановилась.

Он догнал меня уже у двери, встал чуть сбоку, не хватая за руку, но перекрывая путь одним своим присутствием.

— Куда вы собрались? — спросил он.

— Домой, — ответила я.

— Бал еще не закончился.

Я подняла на него глаза. Наверное, что-то в моем лице было таким, что он сам понял, насколько нелепо сейчас звучат его слова. Но это не спасло его от моего ответа.

— С меня хватит балов, Арден.

Я обошла его, вышла в коридор и уже почти дошла до лестницы, когда он снова оказался рядом.

— Вы не можете просто уйти вот так.

— Могу.

— Мы даже не танцевали, — сказал он, и в его голосе впервые за весь этот вечер прозвучало что-то почти личное. — А вы, насколько я понял, любите танцевать.

Вот тут я остановилась.

Медленно повернулась к нему и посмотрела прямо. Без злости даже. Без истерики. Хуже. Совсем холодно.

— Танцевать я люблю со своим женихом.

Он замер. Едва заметно, но мне хватило.

Я отвернулась раньше, чем он успел подобрать ответ, и пошла дальше. Не по парадной лестнице, не туда, где было светло, людно и слишком красиво. Я свернула в боковой коридор, нашла выход для слуг и уже там, у двери на темную заднюю лестницу, велела первой же попавшейся девушке:

— Позовите Эйдана. Скажите, что я уезжаю. Мы едем вместе.

Служанка вспыхнула, побледнела, кивнула и унеслась так быстро, будто я не попросила, а объявила начало небольшой придворной катастрофы.

Арден дошел до меня только через несколько секунд. И это были, наверное, самые долгие несколько секунд за весь этот проклятый бал. Потому что именно за них я успела окончательно понять: обратно в зал я не вернусь. Ни под каким предлогом. Ни ради приличий. Ни ради чужого лица. Ни ради его надежд, которые меня сегодня уже не касались.

— Алина, — сказал он уже тише.

Я стояла к нему вполоборота и смотрела в темный проход, где скоро должен был появиться Эйдан. Мне не хотелось сейчас видеть Ардена. Не потому, что он был виноват в портрете. Не потому, что что-то сделал не так именно в эту минуту. А потому, что весь его мир вдруг слишком резко сдвинулся и оказался связан с Костей крепче, глубже и страшнее, чем я могла представить. И на осмысление этого мне нужен был не дракон рядом, а Эйдан.

— Не надо, — сказала я.

— Я не собирался вас удерживать силой.

— Какая щедрость.

Он шумно выдохнул.

— Я хотел понять.

Я коротко усмехнулась, все так же не глядя на него.

— Тогда начните с того, что примите простую мысль: не все в этом мире вращается вокруг ваших желаний.

На это он не ответил. И в этот раз, кажется, не потому, что нечего было сказать, а потому, что впервые за долгое время услышал что-то, с чем уже и сам не мог до конца спорить.

Шаги Эйдана я узнала раньше, чем увидела его. Быстрые, но не суетливые. Собранные. И когда он появился в проходе, уже без маски светской вежливости, с по-настоящему внимательным, напряженным лицом, я вдруг поняла, что вот сейчас, здесь, наконец начнется разговор, которого меня так долго лишали все эти тонкие недоговоренности.

Я повернулась к нему сразу.

— Мы уезжаем, — сказала я.

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ардена. Потом снова на меня. И, кажется, за одну секунду понял больше, чем любой другой человек понял бы за полчаса объяснений.

— Хорошо, — ответил он.

Вот только в его голосе не было ни удивления, ни вопроса. Только тихая, уже принятая готовность.

И от этого мне почему-то стало еще страшнее.

Арден

Я нашел ее не сразу.

Сначала решил, что она просто вышла в одну из боковых галерей — перевести дыхание, уйти от слишком настойчивых дам, дать себе несколько минут тишины. Это было бы разумно. Даже предсказуемо. Внизу ее отсутствие еще можно было прикрыть обычной светской неразберихой: музыку сделали громче, сменили танец, кто-то требовал моего внимания, кто-то — моего решения, кто-то — хотя бы моего взгляда, чтобы потом с удовольствием рассказывать, как именно хозяин дома слушал их полторы секунды. Но чем дольше я не видел Алину, тем отчетливее понимал: дело не в усталости от гостей. Она исчезла не из зала. Она ушла от самого вечера.

Это мне уже не нравилось.

Я поднялся наверх скорее по внутреннему расчету, чем по наитию. В старом крыле было несколько комнат, куда обычно не заходили во время бала. Тихие, полузабытые, с портретами тех родственников, о которых в семье принято помнить скорее из уважения к памяти, чем из живого чувства. И когда я увидел полуоткрытую дверь, уже понял, что найду ее именно там.

Сначала я увидел не портрет, а Алину.

Она сидела в кресле слишком прямо для человека, который отдыхает, и слишком неподвижно для женщины, просто уставшей от общества. В такой неподвижности нет покоя.

И только потом я перевел взгляд туда, куда смотрела она.

На Константина.

Внутри у меня что-то очень неприятно оборвалось.

Не потому, что я сразу понял все. Хуже. Потому, что понял достаточно. Слишком достаточно. Ее лицо, напряжение в плечах, эта страшная собранность, от которой у нее обычно темнели глаза, — все говорило не о простом сходстве. Не о случайном потрясении. Это было узнавание. Личное. Глубокое. Из тех, которые не сыграешь и не перепутаешь с обычным впечатлением.

Я спросил, почему она сидит здесь одна, и почти сразу понял, насколько глупо это прозвучало. Не потому, что вопрос был лишним. Потому, что ответ уже стоял в

Когда она спросила: «Кто это?» — я не стал тянуть.

Наверное, в другой ситуации стоило бы. Смягчить. Подвести. Сначала выяснить, что именно она увидела, что заподозрила, насколько далека от истины. Но после того выражения на ее лице любая осторожность уже казалась не заботой, а трусостью. Поэтому я сказал правду сразу: Константин Валльтерис. Мой двоюродный брат.

А потом сделал то, что обычно делаю, когда не хочу показывать, что сказанное задевает и меня тоже: спрятался за сухой иронией.

Начал рассказывать о Константине так, как в роду рассказывали о нем давно — с этим привычным раздраженным уважением к человеку, который был слишком умен, слишком упрям и слишком неудобен для любой системы, внутри которой рос. Да, он был сыном Эйдана и женщины из побочной ветви Валльтерисов. Да, воспитывался при доме. Да, с юности считал местные порядки ниже своих нравственных стандартов. Да, имел редкий и крайне утомительный дар — заставлять окружающих чувствовать себя либо глупее, чем им нравилось бы. Я сказал все это почти с усмешкой, почти с издевкой, как будто речь шла о старом семейном анекдоте.

И почти сразу понял, что ошибся.

Потому что Алина слушала меня не как друга, которому открывают историю рода. Она слушала как женщина, которой каждое мое слово только возвращает дорогого человека обратно. Я видел это по тому, как менялось ее лицо. Не на внешнем уровне — там она, наоборот, становилась все спокойнее. Но я видел другое: под этим пугающим спокойствием в ней разгоралось узнавание. Не случайное. Не радостное даже. Почти болезненно нежное.

Когда она подошла к портрету и положила руку на раму, мне почему-то стало трудно дышать.

Не потому, что в этом жесте было что-то романтическое. Он был страшнее романтики. В нем было право. Тихое, безоговорочное право женщины касаться лица мужчины хотя бы через холст так, как никто посторонний не посмеет. И когда она сказала: «В этом весь мой Костя. Слишком добрый», — я впервые за весь вечер почувствовал не раздражение, не ревность, не досаду, а что-то гораздо хуже.

Поражение.

Не окончательное, нет. Но такое, которое входит внутрь не как удар извне, а как медленное осознание: ты все это время спорил не с фантазией, а с чем-то, что сильнее тебя уже по самому устройству.

Я попытался ее остановить, когда она развернулась к двери. Просто потому, что не мог отпустить эту минуту так легко. Не после ее взгляда, не после слов о Константине, не после того, как между моим прошлым и ее любовью вдруг безжалостно сомкнулся один и тот же человек. Но она уже приняла решение. Это я тоже увидел сразу. Походка, голос, то, как она перестала смотреть вокруг и стала смотреть только вперед.

Когда я сказал, что мы даже не танцевали, а она, насколько я знаю, любит танцевать, это была не попытка удержать ее балом. И не пустая мужская капризность. Я и сам понимал, что вечер уже мертв. Просто в этой фразе, как ни унизительно признавать, вдруг оказалось все: мой испорченный план, моя надежда, мое желание хотя бы один раз увидеть ее рядом не как чужую невесту чужого мужчины, а как женщину, которая на несколько минут все-таки идет со мной в одном ритме.

И она добила меня одним ответом.

Что танцевать она любит со своим женихом.

Не громко. Не зло. Без истерики. Именно поэтому больнее всего. Такие фразы не бросают, чтобы задеть. Их просто говорят, когда в них уже давно живут.

Я смотрел, как она уходит не по парадной лестнице, а через выход для слуг, и именно в этот момент окончательно понял: этот бал я проиграл еще до его начала. Не потому, что выбрал не ту музыку, не тот вечер, не тот момент. А потому, что привел ее в свой мир и снова ждал, что мир произведет нужное впечатление, вместо того чтобы хотя бы раз посмотреть на него ее глазами.

Для меня этот замок — сила, порядок, история рода. Для нее — золото, которое душит. Для меня бал — естественный язык власти. Для нее — клетка, где каждую секунду чужие глаза требуют объяснить, кто ты и почему имеешь право здесь стоять. Для меня Константин был неудобным родственником, вечным укором семейному порядку. Для нее — Костей. Человеком, которого она любит так, что даже портрет в чужой комнате выбивает у нее землю из-под ног.

И как бы мне ни хотелось упростить все до обычного мужского уязвления, дело уже давно не сводилось к самолюбию.

Когда она потребовала позвать Эйдана, я не стал препятствовать. Не из великодушия. Просто слишком ясно видел: если сейчас встану между ней и лекарем, то окончательно перестану быть для нее кем-либо, кроме очередной драконьей стены. А я и без того уже слишком много раз выбирал силу там, где нужно было простое понимание ситуации.

Я смотрел на Эйдана, когда он появился в проходе, и впервые за долгое время понял, насколько многое пропустил у себя под носом. Его лицо. Его взгляд на Алину. Та мгновенная тишина между ними, в которой оба уже знали, о чем будет следующий разговор. Он понял все почти без слов. А это значит, что слова и не были ему нужны.

Вот тогда мне стало по-настоящему холодно.

Не от мысли о Константине. Не от портрета. Не даже от того, что Алина уезжала с бала, который я так тщательно строил вокруг нее. Холод пришел от другого: они оба что-то знают. Или чувствуют. Или хотя бы давно стоят возле той правды, к которой я подошел только сегодня. Эйдан с его слишком аккуратным молчанием. Алина — с этой невозможной, бездоказательной уверенностью в живом человеке, пропавшем много лет назад.

И если Константин действительно не умер…

Я не договорил эту мысль даже внутри себя.

Потому, что она сразу тянула за собой следующую, еще более неприятную: сколько в моем собственном доме, в моем роде, в моей жизни было вещей, которые я принимал за установленный порядок только потому, что мне так было удобнее? Исчез. След оборвался. Семья смирилась. Портрет повесили. Историю уложили в рамку. Конец.

А если не конец?

А если все это время человек, которого я считал частью прошлого, был не мертв, а где-то между мирами, и именно поэтому в мою жизнь вошла женщина, которая смотрит на его лицо так, будто узнает его не

Я стоял в коридоре, уже почти пустом, слушал удаляющиеся шаги Алины и понимал, что больше всего в этой истории меня пугает не ее любовь к другому мужчине. И не ее отказ. И даже не возможность того, что Константин жив.

Меня пугает, что теперь я сам хочу знать правду.

Потому что если она подтвердится, мне придется пересматривать не только свои планы на Алину. Мне придется пересматривать половину того мира, в котором я до сих пор жил так уверенно, будто он не может оказаться глубже и грязнее собственной красивой поверхности.

А я слишком хорошо знал себя, чтобы не понимать: после этого вечера я уже не смогу сделать вид, что ничего не произошло.

Глава 12

Арден

Утром я поехал к ней раньше, чем следовало бы.

Не потому, что не спал. Я спал. Плохо, коротко, с тем прерывистым, неглубоким сном, после которого тело встает, а разум еще какое-то время догоняет его с тяжелой злостью. Но все же спал. Не потому, что ночью успел что-то решить. Ничего я не решил. Скорее наоборот: чем дольше сидел у камина после ее отъезда, тем яснее понимал, что привычных решений у этой истории больше нет. И не потому, что ждал от утра чуда. Чудеса я вообще никогда не относил к числу надежных инструментов.

Я поехал потому, что не мог не поехать.

После вчерашнего лица Алины. После портрета. После слов о Константине. После той почти страшной уверенности, с которой она сказала, что он жив. После молчания Эйдана, слишком красноречивого, чтобы его можно было списать на усталость, возраст или врачебную осторожность. Мне нужно было увидеть их обоих. Не на балу, не в замке, не в пространстве, где все вокруг подчинено моему роду и моим правилам, а в их собственном утреннем порядке. Я уже начинал понимать, что именно в таких простых, незащищенных сценах правда выходит наружу быстрее всего.

Дом встретил меня тишиной. Не сонной, а живой. Той самой домашней тишиной, в которой уже кто-то встал, кто-то растопил плиту, кто-то открыл окно, кто-то прошел по коридору, громко топая. Я вошел без лишнего шума, и, пожалуй, только поэтому увидел то, что увидел.

Из кухни шел запах масла и кофе.

Я замедлил шаг еще прежде, чем осознал, почему именно. Потом услышал смех Алины — тихий, еще не развернувшийся в настоящий смех, а тот его ранний, почти сонный край, который женщина позволяет себе только там, где ей хорошо. Не вежливо. Не светски. По-настоящему.

Я остановился в дверях кухни и не вошел сразу.

Эйдан стоял у плиты спиной ко мне и жарил яичницу. Спокойно, привычно, без малейшей суеты, с той самой точностью в движениях, которая всегда отличала его и в лекарстве, и в еде, и, как выяснилось, в чем угодно, к чему он прикасался руками. Алина сидела за столом в домашнем платье, еще без той собранности, которую надевают на себя женщины, готовясь встречать день и людей. Волосы были заплетены наспех, несколько прядей выбились у висков, лицо после сна оставалось мягче обычного, и именно в этой утренней незащищенности она почему-то ударила по мне сильнее, чем накануне в бальном платье.

— И как я не заметила, — сказала она, смеясь уже чуть свободнее, — что вы готовите яичницу с Костей одинаково?

Эйдан не обернулся. Только чуть качнул сковородой, дождался нужного момента и уже после этого ответил:

— Потому что этому нехитрому искусству нас обоих учила одна и та же женщина. Его мать сначала научила меня, потом — его. Так что если вам нравится результат, благодарить нужно не меня.

Алина опустила взгляд и улыбнулась так, что у меня внутри неприятно сжалось что-то очень жесткое и очень глупое. Потому что эта улыбка была не про еду. Не про яичницу. Не даже про память о Косте. Это была улыбка человека, который вдруг находит в чужом мире маленький, бытовой, почти смешной мостик к любимому. И оттого становится легче дышать.

— Это уже даже не совпадение, — тихо сказала она. — Это какое-то издевательство надо мной.

— Нет, — спокойно отозвался Эйдан. — Скорее жизнь в кои-то веки решила не издеваться, а подкинуть вам что-то простое и человеческое.

Он выключил огонь, переложил яичницу на тарелку и только потом взял со стола чашку.

— И, дочка, — добавил он уже другим тоном, тем, который я никогда раньше у него не слышал, — я сделал тебе кофе. Как лекарь официально заявляю: одну чашку в день тебе можно.

Дочка.

Не леди. Не Алина. Не пациентка. Не невеста дракона по закону, не странствующая дева, не женщина, вокруг которой уже третий месяц сжимается целый клубок чужих интересов.

Дочка.

Я почувствовал, как во мне поднимается очень странное чувство. Не ревность — хотя и она тоже была бы объяснимой. И не просто раздражение. Что-то глубже, неприятнее. Почти бессилие человека, который внезапно видит то, чего не может купить, выстроить, назначить или вручить вместе с домом, именем и безопасностью. Простое тепло. Родство. Тот редкий домашний язык, на котором люди говорят друг с другом, когда между ними уже есть место не для роли, а для жизни.

Алина приняла чашку обеими руками, вдохнула запах и прикрыла глаза на секунду.

— Если вы и дальше будете так со мной обращаться, — сказала она, — я окончательно решу, что вы — лучший мужчина этого мира.

— Это было бы чересчур самонадеянно с моей стороны, — заметил Эйдан, ставя перед ней тарелку. — К тому же я уже слишком стар, чтобы пользоваться таким опасным титулом.

— Ничего не знаю, — пробормотала она. — Пока что счет явно в вашу пользу.

И вот тогда я вошел.

Не громко. Просто шагнул через порог, и этого оказалось достаточно. Алина первой подняла голову, увидела меня — и вся мягкость утра схлопнулась в ней не сразу, но заметно. Не в ледяную враждебность, нет. Хуже. В усталость. Ту самую тяжелую внутреннюю усталость, которая бывает у человека, когда он еще не начал спорить, а уже знает, что сейчас придется.

Она тяжело вздохнула.

Просто вздохнула. Без слов. Но, признаться, этот вздох сказал мне о моем появлении больше, чем сказала бы любая ее колкость.

Эйдан обернулся медленнее. И вот на его лице не было усталости. Там было нечто другое: спокойная, почти стариковская неприязнь, за которой больше не пряталось даже желание соблюдать видимость полной нейтральности. Я заметил это еще раньше, но сегодня разница стала очевидной. После вчерашнего лекарь перестал

Очень неудобный взгляд.

— Милорд, — произнес он ровно.

— Эйдан, — кивнул я и перевел взгляд на Алину. — Надеюсь, я не помешал завтраку.

— Помешали, — честно ответила она.

Я выдержал это. Уже без всякого усилия. После вчерашнего честность в ее исполнении перестала быть ударом — скорее одной из немногих надежных вещей между нами.

— В таком случае я, по крайней мере, не строю ложных ожиданий насчет своего появления, — сказал я.

— Вот это, пожалуй, единственное, в чем вы действительно делаете успехи, — отозвалась она и отпила кофе.

Я смотрел на ее руки, обхватившие чашку, на легкую припухлость после сна под глазами, на ту незаметную со стороны усталость, которая осталась в ней после бала, после портрета, после, очевидно, ночного разговора с Эйданом. И вдруг особенно ясно ощутил: утро уже началось без меня. Не просто по времени — по сути. Между ними уже что-то было сказано, уже что-то понято, уже установился новый порядок, к которому я не имел отношения. И от этого мне хотелось не раздражаться, а сесть и потребовать правды немедленно. Но ни раздражение, ни требование сейчас не дали бы мне ничего, кроме захлопнутых дверей.

Алина поставила чашку на стол и посмотрела на меня прямо.

— Если вы пришли говорить о вчерашнем, — сказала она, — то, надеюсь, не будете делать вид, будто ничего не произошло.

— Не буду, — ответил я.

Она, кажется, ожидала чего-то другого. Может быть, уклончивости. Может быть, попытки смягчить разговор. Но я и правда не собирался больше притворяться, что стою на твердой земле. После портрета, после ее лица, после этого утра с яичницей и кофе — слишком многое уже было потеряно для красивой лжи.

Эйдан, не спрашивая, подвинул ко мне стул.

Не любезно. Скорее сухо, по необходимости. Как человек, который понимает, что неприятный разговор все равно состоится, а значит, лучше уж пусть все сидят и не делают вид, будто можно дальше разыгрывать приличный завтрак.

Я сел.

На сковороде еще тихо шипело масло. За окном шевелился сад. На столе пахло яичницей и кофе. И это было почти издевательски неправильно: такой обычный, человеческий, теплый фон для разговора, который уже сейчас обещал переломить слишком многое.

Я посмотрел сначала на Эйдана. Потом на Алину.

Они оба ждали.

Не в том смысле, что заранее приготовили для меня речь и теперь хотели произнести ее красиво, эффектно, с нужными паузами. Нет. Скорее оба уже слишком далеко зашли в ту правду, мимо которой я до этого проходил, и теперь понимали: либо я войду в нее сам, либо останусь снаружи окончательно. А вот этого, кажется, уже не хотел никто из нас.

Эйдан сложил руки на столе. И именно это было первым ударом. Он сидел передо мной как отец. Спокойный, собранный, смертельно уставший от недомолвок отец, у которого забрали сына, а потом зачем-то попытались заставить его быть вежливым к устройству мира.

— Мы все думали, что Константин умер, — сказал он ровно.

Ни предисловия. Ни смягчающих вводных слов. Просто правда, положенная на стол, как нож.

Алина сидела напротив, обеими руками обхватив чашку, и смотрела не на меня — на Эйдана. Так внимательно, так жадно, будто боялась пропустить хоть одно слово. И я вдруг очень ясно понял: да, ночью они говорили. Долго. Возможно, до рассвета. И многое уже сказано без меня.

— После его исчезновения, — продолжил Эйдан, — поиски шли долго. И магические, и обычные. Дом не объявлял траур сразу. Я не хоронил его в себе тоже. Но годы шли. Следов не было. Ни в наших землях, ни за их пределами, ни там, куда обычно уводят беглецов, ни там, куда уводят проклятия. Со временем все привыкли говорить о нем как о пропавшем. Потом — как о человеке, которого, вероятно, уже нет в живых. Это было… удобнее для всех.

Последние слова он произнес суше. И не глядя на меня, но я все равно услышал в них укор.

— Однако он не умер, — сказал я.

Не вопросом. Констатацией. Потому что теперь уже глупо было притворяться, будто мы все еще находимся в области догадок.

— Нет, — ответил Эйдан. — Он нашел путь в другой мир.

На кухне стало очень тихо. Даже слишком тихо для такой простой фразы. Масло на сковороде уже не шипело. За окном шевелились листья. А внутри дома как будто все на секунду остановилось, подстраиваясь под вес этих слов.

Другой мир.

Еще вчера, услышь я это в любом ином разговоре, я бы сначала подумал о старых теориях храмов, потом — о редких магических прорывах, потом — о том, что человек, вероятно, просто хочет красиво назвать неизвестное. Но сейчас передо мной сидели двое, для которых эта правда уже не была отвлеченной. Один потерял там сына. Другая — нашла там любимого мужчину.

И все же первая заговорила Алина.

Она поставила чашку на стол очень аккуратно, но в голосе ее уже звенела та тонкая сухая ирония, которая появлялась у нее всегда, когда боль приходилось прикрывать словами.

— Видимо, ему очень понравились свобода и права людей в том мире, раз он решил там остаться, — сказала она.

Я посмотрел на нее. А она — не на меня, а куда-то мимо, будто снова видела не кухню, не меня, не Эйдана, а другой берег своей жизни.

— Там, откуда я, — продолжила она уже тише, — мужчин не учат, что женщина — это полезное приложение к роду, дому и правильному браку. И если Костя попал туда из этого мира, я, честно говоря, совсем не удивлена, что обратно он не рвался.

Эйдан на секунду прикрыл глаза. Не обиделся на эти слова. Скорее принял их как нечто давно заслуженное этим миром.

— Расскажите, — сказал он ей неожиданно мягко. — Как вы встретились.

Я должен был бы почувствовать раздражение. Или хотя бы нетерпение. Потому что сидеть и слушать, как женщина, которую я люблю, рассказывает о другом мужчине, — не та утренняя участь, которую я бы сам себе выбрал. Но вместо этого я поймал себя на другом: мне нужно было это услышать. Не для того, чтобы мучить себя. Для того, чтобы наконец увидеть Константина не только в старом портрете и семейных воспоминаниях, а в той жизни, которую он прожил без нас.

Алина усмехнулась едва заметно. Грустно. Почти тепло.

— С танго, — сказала она. — Все началось

И дальше рассказала.

Про Сочи. Про вечер. Про бывший Дом культуры. Про красное платье. Про то, как искала партнера и уже почти собралась пригласить кого-нибудь сама, когда к ней подошел высокий темноволосый мужчина в черном костюме с бабочкой. Про то, как он протянул руку и спросил, потанцует ли она. Про первый танец. Про второй. Про третий. Про то, как он вел ее — слишком точно, слишком уверенно, слишком правильно, и от этого она сразу почувствовала, что пропадает.

Я слушал и понимал то, чего, возможно, не должен был понимать.

Константин и здесь, и там оставался собой.

Даже в танце.

Даже в способе смотреть на женщину.

Даже в умении не брать лишних слов, если все главное уже сказано ладонью на спине, взглядом, шагом, паузой между музыкой и дыханием.

Алина рассказывала о сережке, оставленной на столе, о побеге, о набережной, о том, как он нашел ее на следующий день и назвал Золушкой. Рассказывала без внешней слезливости, без попытки кого-то впечатлить глубиной чувства, и именно поэтому каждое ее слово ложилось тяжелее, чем если бы она плакала.

Потом — как они начали жить вместе. Не сразу, не по красивой книжной схеме, а как нормальные взрослые люди, которым сначала надо было понять, выдержат ли они реальность рядом друг с другом. Как он готовил ей завтраки. Как молчал в нужные моменты. Как умел быть рядом не громко, а точно. Как не пытался ее переделывать. Как с ним она впервые перестала быть удобной версией себя и стала просто собой.

Я не перебивал.

И не потому, что был великодушен. А потому, что слишком многое в этих словах било в меня тише и точнее, чем если бы она специально старалась ранить. Я уже слышал, как она говорит о нем. На прогулке. Во дворе. Но там это были ответы на мои вопросы. А сейчас это была уже целая жизнь. Их жизнь. Прожитая не в мечте, а в деталях — яичнице, танго, кофе, квартире, привычках, молчании, общем дыхании быта.

Эйдан слушал с лицом человека, которому одновременно больно и хорошо. Больно — потому что сын прожил целую жизнь без него. Хорошо — потому что прожил ее любимым.

Когда Алина замолчала, на кухне снова повисла тишина. На этот раз не ледяная. Густая. Человеческая. Слишком живая для меня.

И именно тогда Эйдан перевел взгляд на меня и произнес уже совсем иначе — сухо, собранно, без всякой попытки смягчить удар:

— Это все меняет, милорд.

Я ничего не ответил сразу. Просто смотрел на него.

— Алина не может стать вашей женой, — продолжил он. — Она — невеста Константина. Константин признан родом, признан аристократом, носит имя Валльтерис не по прихоти, а по праву крови. Следовательно, считаться с ним придется, даже если вам это неудобно.

Слова были безупречно точны. Почти юридически. Почти так, будто он заранее подготовил эту формулировку, чтобы однажды бросить ее мне в лицо без дрожи.

Во мне поднялось раздражение. Не вспышкой. Хуже. Медленным, горячим, тягучим подъемом, который всегда был для меня опаснее открытой злости.

— С чего вы оба вообще взяли, — спросил я очень ровно, — что он вернется в этот мир?

Алина посмотрела на меня так, будто перед ней внезапно заговорил человек, не дотягивающий даже до самых скромных ожиданий здравого смысла.

— Что?

— Он жил там годами, — продолжил я, не отрывая от нее взгляда. — Построил жизнь. Нашел вас. Остался. Возможно, его более чем устраивала та свобода, о которой вы сейчас так охотно говорите. Возможно, он не захочет возвращаться сюда. Возможно, он не посчитает нужным рвать свою новую жизнь ради этой старой. Возможно, — я чуть подался вперед, — он вообще выбрал не этот мир.

Я договорил и уже в следующую секунду понял, что сказал не то.

Потому что на лице Алины не мелькнуло ни страха, ни сомнения, ни боли. Только то самое спокойное, почти утомленное изумление, с которым очень умные люди смотрят на человека, только что сказавшего нечто настолько глупое, что даже спорить неудобно.

— Костя скоро придет, — сказала она.

Без нажима. Без красивого пафоса. Без дрожи.

Просто как факт.

И почему-то именно это выбило из меня почву сильнее, чем если бы она расплакалась или начала доказывать. Потому что в такой уверенности не было ни истерики, ни самоутешения. Она говорила так, как люди говорят о восходе солнца: можно злиться, можно отрицать, можно закрыть окна, но оно все равно будет.

Эйдан встал.

Спокойно. Без резких движений. Начал убирать посуду, как будто разговор не о моей будущей жене, не о пропавшем родственнике и не о том, что весь уклад последних месяцев сейчас на глазах разваливается к черту, а о погоде и необходимости освободить стол.

— Раз Алина — невеста Константина, — сказал он, собирая тарелки, — она переедет ко мне. Там дождется его. А потом они с Костей сыграют свадьбу.

Вот тогда внутри меня что-то лопнуло.

Не в голове даже. Глубже. В груди. Там, где жила моя драконья сдержанность, выучка, привычка сначала думать, потом действовать. Что-то темное, яростное и слишком древнее резко поднялось изнутри, будто все это время сидело под кожей, терпело, молчало, слушало, как трое людей спокойно распоряжаются моей жизнью, моей женщиной, моим будущим — а потом вдруг сорвалось с цепи.

Я почувствовал дракона раньше, чем осознал мысль.

Он не просто шевельнулся. Он метался во мне. Бился. Шипел. Рвал изнутри ребра, будто искал выход. В голове вспыхнуло только одно — не словами даже, а чистым огнем:

моя

Я встал так резко, что стул сзади скрипнул по полу.

Эйдан поднял голову. Алина тоже. На ее лице не было страха — только изумление и резкая, настороженная собранность. И это почему-то разозлило еще сильнее. Потому что в эту секунду весь мир вокруг как будто перестал иметь значение: кухня, кофе, яичница, род, Константин, право крови, все их доводы. Осталось только одно мучительное, звериное ощущение, что у меня пытаются отнять то, что уже принадлежит мне по праву внутреннего узнавания, по праву боли, по праву той самой невидимой отметины, которая, как я тогда еще не понимал, давно уже горела во мне.

— Алина принадлежит мне, — услышал я собственный голос.

Нет. Не услышал — почти прорычал.

На секунду кухня замерла. Совсем. Даже воздух.

Эйдан побледнел не от страха — от ярости. Настоящей, старой, человеческой ярости отца. Алина смотрела на меня так, будто перед ней вдруг сорвалась последняя маска и вместо человека она впервые

И хуже всего было то, что часть меня в эту секунду действительно хотела быть только им.

Хотела смести со стола чашки. Хотела вцепиться в этот нелепый разговор и разорвать его на клочья. Хотела уничтожить саму мысль о том, что ее можно увезти от меня, отдать другому дому, другому мужчине, другому будущему.

В голове дракон уже не говорил — кричал.

А я стоял посреди кухни, стиснув пальцы до боли, и чувствовал, как теряю рассудок не в красивом литературном смысле, а в самом грязном и страшном: когда разум еще слышит, что происходит, но уже не управляет тем, что поднимается изнутри.

И только какая-то последняя человеческая часть меня все еще понимала, что если я сейчас скажу еще хоть слово, назад дороги уже не будет.

Эйдан застыл с тарелкой в руке всего на одно мгновение. А потом его лицо исказилось так резко, так зло, что я почти физически почувствовал, как в комнате меняется воздух. Не от страха. От ярости, которую старый лекарь обычно держал под таким количеством разума и выдержки, что о ней легко было забыть.

Он медленно поставил тарелку на стол.

Очень аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который сейчас готов был, кажется, этой самой тарелкой разбить мне голову.

— Вот оно что, — произнес он сквозь зубы. — Я-то думал, вы просто ослепли от собственного упрямства, милорд. А у вас, оказывается, метка истинности заговорила.

Последние слова он почти выплюнул.

Алина резко перевела взгляд с него на меня. На лице у нее мелькнуло не понимание даже, а отвращение человека, который вдруг услышал еще одну местную драконью прелесть и уже заранее уверен, что ничего хорошего за ней не стоит.

Я молчал.

Не потому, что не понял. Понял слишком хорошо. Именно в эту секунду, под этим взглядом, под этим словом, под этим огнем, который все еще метался внутри меня, — понял. Все последние недели, все это невозможное внутреннее притяжение, эта злобная боль от одной мысли, что она уйдет, это желание не просто добиться, а удержать, спрятать, закрыть собой, присвоить миру и себе. Это было не только мое чувство. Не только мой выбор. Во мне действительно поднялась метка. А я даже не думал об этом… Не думал даже о такой возможности.

Эйдан шагнул вперед. Ненамного. Но теперь в нем уже не было никакой мягкости, никакой старческой сдержанности.

— Метка истинности — весомый довод, — сказал он сухо, глядя только на меня. — Очень весомый. Для дракона. Но это, милорд, не приговор миру и не окончательное решение за женщину.

Я по-прежнему молчал, а он продолжал, уже почти с жестокой отчетливостью, будто хотел вбить каждое слово мне под кожу.

— Если она проявилась у вас к Алине, это еще не значит, что у Алины она проявится к вам. Совсем не значит. Метка не делает союз взаимным по щелчку пальцев. Не превращает чужую волю в вашу собственность. Не отменяет того, кого женщина любит. И уж точно не дает вам права рычать, что она вам принадлежит, как будто речь идет о куске земли или фамильном кубке.

Алина очень медленно поднялась.

Она ничего не говорила. Просто смотрела на меня. И в ее взгляде уже не было даже утренней усталости. Там была ледяная, почти оскорбленная ясность.

— Более того, — сказал Эйдан, и голос его стал тише, а потому еще опаснее, — метка исчезнет. Как только Алина выйдет замуж за Константина, все закончится. Для вас. Быстро и окончательно. Так что не советую вам принимать ее за священное право на женщину, которая и без того ясно сказала, кого ждет.

Эти слова ударили сильнее, чем должны были.

Не потому, что я не понимал их разумом. Понимал. Конечно понимал. Метка — не цепь на шее женщины. Не клеймо на ее судьбе. Не гарантия взаимности. Я знал это с детства. Все драконы знают. Именно поэтому столь многие боятся ее не меньше, чем жаждут: потому что она не дает власти, она дает уязвимость. Не обещает обладания — обещает зависимость от чужого выбора.

И все же услышать это сейчас, в лицо, рядом с Алиной, рядом с Эйданом, под запах кофе и яичницы, под тихий утренний свет, было почти невыносимо.

Потому что где-то глубже знания все еще билось то дикое, темное, звериное:нет.

Нет, она не должна уходить.

Нет, она не должна становиться женой другого.

Нет, не Константину, не после того, как я уже…

Я резко оборвал мысль. Сам. Из последних остатков рассудка. Потому что именно тут начиналась та бездна, в которую дракон проваливается быстрее человека: когда желание удержать превращается в готовность оправдать что угодно.

Алина первой нарушила тишину.

— То есть, — сказала она очень спокойно, слишком спокойно, — теперь у меня есть еще и драконья метка, которую я не просила, не выбирала и о которой мне, конечно, собирались сообщить в самый удобный момент?

Эйдан отвел взгляд от меня и сразу смягчился. Не совсем. Просто эта ярость уже была не для нее.

— Нет, — ответил он. — У тебя ее может и не быть вовсе. И, скорее всего, не будет.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, это только его личная проблема.

Личная проблема.

Удивительно, как два простых слова могут резать сильнее ножа.

Я посмотрел на нее. Она стояла у стола, одна ладонь легла на живот — уже привычно, бессознательно, — и в этой позе было все: усталость, защита, собранность, отстранение от меня. Не страх. Не жалость. Холодная решимость не позволить ни моей крови, ни моей метке, ни моему миру еще раз назвать ее своей.

Эйдан тоже это видел. И потому заговорил уже ровнее, но не мягче:

— Теперь, полагаю, все окончательно ясно. Алина переедет ко мне сегодня же. Чем дальше она будет от вас, милорд, тем спокойнее для всех.

Вот это наконец вернуло мне голос.

— Нет, — сказал я.

Слово прозвучало тихо. Но в тишине кухни оно легло тяжело.

Эйдан прищурился.

— Нет? — переспросил он. — На каком основании?

У меня в голове все еще гудело. Дракон не замолчал — просто отступил на шаг, оставив после себя горечь и яростное дрожание под ребрами. И именно поэтому я ответил не сразу. Мне понадобилось несколько ударов сердца, чтобы вытащить из себя не зверя, а человека.

— На том основании, — произнес я медленно, — что сейчас я не доверяю самому себе настолько, чтобы делать еще хоть один шаг сгоряча. И не доверяю вам

Эйдан зло усмехнулся.

— Под вашей защитой? После того, что вы только что сказали?

— Именно после этого, — ответил я.

Потому что это тоже было правдой, какой бы уродливой она сейчас ни казалась. Метка не делала меня правым. Но делала опасным. И если я это понимал, то обязан был понимать до конца.

Алина смотрела на нас обоих с выражением человека, которому уже до крайности надоели мужчины, разговаривающие о ее судьбе так, будто она стоит между ними не живая, а нарисованная на карте.

— Хватит, — сказала она.

Негромко. Но так, что мы оба замолчали.

Алина стояла между нами, уже не просто уставшая, не просто раздраженная — собранная до холодного звона. Такой я видел ее не раз: когда она переставала спорить ради спора и начинала говорить из той точки, где внутреннее решение уже принято. Именно в такие моменты лучше всего становилось ясно, почему она так опасна для любого мира, привыкшего считать женщину мягким приложением к чужой воле. Она не повышала голос. Не ломала посуду. Не впадала в истерику. Просто вдруг становилась тверже камня под ногами.

— Я хочу пожить у Эйдана, — сказала она спокойно. — И мы бы уже уехали утром, если бы вы не приехали так рано.

Эти слова ударили даже сильнее, чем могли бы ударить чужие крики. Не «может быть». Не «я подумаю». Не «если понадобится». Она уже все решила. Уже распределила сегодняшний день без меня. И теперь просто сообщала о факте, к которому я, по ее мнению, должен был либо приспособиться, либо бессмысленно разбиться о него лбом.

Я ничего не ответил сразу.

Потому что внутри снова поднялся дракон.

Он не рычал пока в открытую, не рвался на поверхность так, как минуту назад, но метался во мне с той яростной, слепой ненавистью к любому разделению, которая всегда приходит вместе с меткой. Я почти физически чувствовал, как эта тварь внутри меня бьется о ребра, шипит, требует не позволить, не выпустить, не отдать. Не Эйдану. Не дому. Не ожиданию другого мужчины. Никому.

Алина, разумеется, этого не видела. Или, хуже того, чувствовала и потому была сейчас особенно спокойна.

Она повернула голову к двери и позвала:

— Рина!

Служанка появилась почти сразу, будто все это время стояла за порогом и только ждала, когда можно будет войти без риска попасть под драконью ярость. На лице у нее было то самое выражение осторожной готовности, с каким люди входят в комнату, где уже прозвучало слишком много важных слов.

— Да, леди?

Алина не колебалась ни секунды.

— Мои вещи и вещи Эйдана собраны?

Рина кивнула сразу. Значит, это и правда было решено не пять минут назад. Не после моей вспышки. Раньше. Намного раньше. Пока я, вероятно, еще ехал сюда, убеждая себя, что успею если не вернуть контроль, то хотя бы понять, где именно его потерял.

— Да, леди, — ответила служанка. — Уже все собрано.

Я перевел взгляд на Эйдана. Он не отвел глаз. Не торжествовал, не пытался выглядеть победителем. Хуже. Он выглядел человеком, который заранее приготовился к этому шагу и готов его сделать.

Именно в этот момент Лада медленно потянулась.

До этого морха сидела у края стола тихо, почти лениво, но теперь, словно уловив изменение напряжения, поднялась на лапы, выгнула спину, без единой спешки прошлась по столешнице и уселась прямо перед Эйданом, заслонив его собой. Не в полный рост, конечно, но достаточно, чтобы смысл был ясен без слов.

Это было почти смешно, если бы не бесило так сильно.

Лесной демон, решивший изображать собой телохранителя.

И, что хуже всего, в данный момент он выглядел уместнее меня.

Лада посмотрела на меня не мигая. Спокойно. Зло. Почти с достоинством существа, которое уже выбрало свою сторону и не нуждается в объяснениях. Защищала она, конечно, не Эйдана самого по себе. Алину. Ее решение. Ее пространство. Ее право сказать «уезжаю» и не оглядываться.

Очень удобная тварь. Не для меня.

— Грузите вещи в карету, — сказала Алина, все так же ровно. — Я переоденусь, и поедем.

Служанка вспыхнула, кивнула и исчезла за дверью быстрее, чем человек успевает сообразить, хочет ли он на самом деле исполнять такой приказ в присутствии хозяина этих земель.

А я стоял и впервые за долгое время действительно не знал, что делать.

Не внешне. Внешне все было как раз предельно ясно: если сейчас я попытаюсь запретить, снова сорвусь в приказ, в силу, в право, то окончательно потеряю ее не когда-нибудь потом, а в эту самую минуту. У меня еще хватало рассудка это понимать. Но внутри — внутри творился хаос, к которому я не был готов.

Дракон метался и шипел.

Не образно. Почти телесно. Я чувствовал его ярость, как чувствуют лихорадку: жар под кожей, ломоту в костях, странное, звериное желание сократить расстояние до женщины, схватить, удержать, закрыть собой от любого мира, любого дома, любого имени, которое не мое. Отвратительное чувство. Унизительное. Потому что разумом я понимал: это не любовь в ее чистом виде, не благородное страдание и не великое призвание. Это смесь боли, привязки, метки и той темной драконьей части, которую в нашем мире принято называть силой рода, пока она не начнет вести себя как безумие.

Я смотрел на Алину.

На ее лицо. На спокойные руки. На то, как она уже мысленно ушла отсюда, еще оставаясь в комнате. И вдруг очень ясно понял: сейчас передо мной не просто женщина, которую я не сумел склонить к браку. Передо мной человек, который на моих глазах выбирает не меня. Осознанно. Трезво. Не потому, что не понимает, что я могу дать. Не потому, что слепа. А потому, что понимает слишком хорошо — и все равно не хочет.

Это ранило куда сильнее любого отказа.

Эйдан чуть сдвинулся, будто собирался что-то сказать. Но Лада сидела перед ним по-прежнему, как живая, пятнистая насмешка над моим положением. И он, заметив мой взгляд, промолчал.

Правильно. Любое его слово сейчас только ускорило бы то, что и без того происходило слишком быстро.

Алина подошла к двери. Остановилась на секунду, оглянулась.

Не на меня даже. На стол. На чашку с остывающим кофе. На Эйдана. На Ладу. На утро, которое еще несколько минут назад было почти человеческим.

— Я недолго, — сказала она.

И вышла.

Дверь закрылась за ней мягко. Без хлопка.

Вот только после этого тишина в кухне

Потому что теперь в ней остались только мы трое: я, Эйдан и морха, которая, кажется, с большим удовольствием вцепилась бы мне в горло, если бы Алина не велела ей сидеть смирно.

Я смотрел в пустой дверной проем и чувствовал, как внутри меня все еще мечется дракон. Ярость не спадала. Не успокаивалась. Не превращалась в достойную мужскую боль, с которой можно жить, ходить по замку и принимать решения.

Она жгла.

И хуже всего было то, что я до сих пор не знал, чем именно должен быть в эту минуту — драконом, который удерживает свое, или человеком, который, если еще не совсем безнадежен, должен позволить женщине уйти к другому дому и дождаться там другого мужчину. Ни один из этих вариантов не казался мне выносимым.

* * *

Когда Алина спустилась вниз, я сначала не понял, что именно вижу. Не потому, что она изменилась до неузнаваемости. Наоборот. На ней была земная одежда.

Не местное платье, не мягкая домашняя юбка, не что-то из того гардероба, который постепенно, день за днем, незаметно врастал в ее новую жизнь. Нет. Она спускалась по лестнице в вещах, которые принадлежали не этому миру. Простых, удобных, удивительно чужих здесь и оттого почти болезненно правильных на ней. И в эту секунду я понял: это не просто переезд к Эйдану. Не просто очередной жест сопротивления. Она уже внутренне собрала себя для возвращения. Даже если самого пути еще нет, даже если он только должен открыться, она уже стоит в нем одной ногой.

Лада, увидев ее, мгновенно спрыгнула со стола и мягко, бесшумно скользнула к двери. Алина даже не замедлилась. Погладила морху по голове и совершенно спокойно сказала:

— Садись в карету, дорогая.

Будто речь шла не о магическом хищнике, а о слегка избалованной кошке, которой предстоит очередная приятная поездка. Лада, разумеется, послушалась. Не сразу, конечно. Сначала бросила на меня последний уничижительный взгляд, потом, с выражением глубочайшего морального превосходства, направилась к выходу.

Алина обернулась к Эйдану.

— Папа, пора ехать, — сказала она легко. — Ваши племянники очень соскучились по Ладе и будут счастливы снова начесать ей пузико.

Папа.

Это слово ударило сильнее, чем я ожидал.

Не ревностью даже — ревность была бы слишком простым объяснением. Скорее той самой голой, неприятной ясностью, когда вдруг видишь, как быстро между людьми возникает родство, если в нем есть тепло, которого никто не вымогает. Она уже говорила с ним этим голосом. Уже впустила его в ту часть своей жизни, где слова не играют роль, а просто становятся правдой.

Именно тогда я шагнул вперед и закрыл собой проход.

Просто встал между ними и дверью.

Я не собирался делать это красиво. Не собирался делать это грубо. Я вообще уже почти не понимал, что именно делаю — только знал, что не могу смотреть, как она сейчас просто возьмет, уйдет и увезет с собой весь этот новый, тихий, домашний мир, в котором для меня уже не осталось места.

— Никуда вы не поедете, — сказал я.

Голос прозвучал ниже, чем обычно. Почти глухо.

Алина остановилась. Посмотрела на меня без удивления, без страха. Только с той ледяной, презрительно ясной усталостью, которая в ней появлялась, когда мужчина окончательно переставал дотягивать даже до самых скромных ожиданий.

— Подвиньтесь, Арден.

— Нет.

Эйдан уже сделал шаг вперед, но я не смотрел на него. Только на нее. Потому что все важное в этой минуте было не в старом лекаре, не в карете, не в морхе, не в собранных вещах. Только в Алине.

— Эйдан может ехать куда хочет, — сказал я. — А вы поедете со мной.

Тишина в прихожей стала такой плотной, что, кажется, ее можно было тронуть рукой. Алина медленно качнула головой. И вот эта медленность была страшнее крика.

— Я очень надеюсь, — произнесла она, — что это метка делает из вас такую мерзость. И когда я выйду замуж, вы снова станете нормальным.

Каждое слово вошло под ребра. Мерзость.

Не жестокость. Не ошибка. Не вспышка. Именно мерзость — что-то, от чего человека хочется не исправить, а отодвинуть подальше.

Во мне снова метнулся дракон. Шипящий, темный, обезумевший от того, что она не просто отказывается — она уже мысленно отдает себе право жить после меня, без меня, с другим мужчиной, в другом доме, в другой судьбе.

— Алина, — сказал я уже жестче, — я не позволю вам ехать.

— Вы не в том положении, чтобы что-то мне позволять.

— Я в том положении, чтобы защитить вас от решений, которые вы принимаете на эмоциях.

Она даже рассмеялась. Коротко. Без тепла.

— На эмоциях? — переспросила она. — Нет, Арден. На эмоциях — это как раз вы. А я наконец-то действую с ясной головой.

— Вы идете в дом человека, который уже настроил вас против меня.

— Против вас? — она вскинула брови. — Вы сейчас правда думаете, что вам для этого кто-то нужен, кроме вас самого?

Эйдан рядом молчал, но молчание его было уже не терпеливым. Он стоял чуть позади Алины, собранный, злой, и, думаю, только ее присутствие удерживало его от того, чтобы сказать мне нечто гораздо более грубое и окончательное.

— Я требую, чтобы вы отошли, — сказала Алина.

— Нет.

— Тогда мне придется повторить: вы отвратительны.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — не знаю что именно, но наверняка что-то такое, о чем пожалел бы уже через секунду, — когда с улицы донесся новый звук.

Стук колес. Еще одна карета. Резкий, неожиданный, абсолютно лишний в этот момент звук, от которого все трое — я, Алина, Эйдан — на секунду невольно замерли. Я выругался сквозь зубы:

— Кого еще там принесло?..

И, все еще горя яростью, все еще не выпуская из себя этого бешеного дракона до конца, шагнул к двери и выглянул в проем.

Именно этого мгновения Алине хватило. Она проскользнула мимо меня быстро, почти бесшумно. Эйдан — за ней. Я резко обернулся, уже готовый схватить, остановить, сказать что угодно, но опоздал. Они были уже у крыльца.

Новая карета как раз остановилась. Дверца открылась. Из нее вышел мужчина.

Сначала я увидел только силуэт. Высокий. Темноволосый. В чужой одежде, странной, не местной, но удивительно неуместной здесь так же, как несколько минут назад на Алине. Потом он поднял голову — и меня будто ударили.

Портрет. Только живой. Не семейная краска. Не память. Не призрак. Константин.

Алина издала звук, которого я до этого никогда от нее не слышал. Не крик даже. Визг — высокий, счастливый, безумный,

— Костя!

И бросилась к нему. Я не успел ничего. Вообще ничего.

Она уже была у него, уже врезалась в него всем телом, уже обхватила руками так, будто мир на секунду снова встал на правильное место. А он — этот невозможный, мертвый для моего рода, исчезнувший для мира, вернувшийся из другой реальности мужчина — подхватил ее так естественно, так сразу, будто между ними не было ни месяцев разлуки, ни миров, ни моих попыток встроиться в пустоту, которой, как выяснилось, вообще не существовало.

— Тихо, тихо, — сказал он ей, прижимая к себе. — Я здесь. Все, я здесь.

Голос. Даже голос был не чужой.

Он чуть отстранился, ладонями обхватил ее лицо, жадно, быстро осмотрел, а потом — уже ниже, туда, где под одеждой едва заметно округлялся живот. И лицо его изменилось так резко, что я даже отвернулся бы, если бы мог.

— Как там наш малыш? — спросил он тихо.

Наш.

Простое слово. И от него у меня внутри окончательно что-то провалилось.

Алина засмеялась и заплакала одновременно. Кивнула так быстро, будто боялась, что сейчас не успеет договорить, дожить, досмотреть.

— Хорошо, — выдохнула она. — Костя, он хорошо. Мы хорошо.

Константин прижался лбом к ее лбу всего на секунду. Одну короткую, почти болезненно интимную секунду, в которой не было ничего показного. Только возвращение человека на свое место.

Потом он поднял голову и увидел Эйдана.

И вот тут произошло еще одно чудо, на которое мой мир, как оказалось, сегодня был слишком щедр.

Константин отпустил Алину только одной рукой, шагнул к отцу и обнял его.

Без пафоса. Без долгих речей. Просто крепко, резко, по-мужски. Так обнимают не призраков. Не мертвых. Не тех, кого оплакали. Так обнимают того, о чьем возвращении уже запретили себе мечтать.

Эйдан застыл всего на мгновение.

А потом я впервые за все время увидел его не как лекаря, не как старика, не как язвительного свидетеля моей беспомощности. Просто как отца.

Он улыбнулся.

Не сдержанно. Не устало. Не через разум. Радостно. По-настоящему. Так светло и страшно, что мне стало почти невыносимо смотреть.

— Я же говорил, что ты невозможный мальчишка, — выдохнул он.

И голос его дрогнул.

Константин усмехнулся — той же упрямой, почти знакомой уже по портрету усмешкой — и отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— А я же говорил, что вернусь, — ответил он.

Я стоял на пороге собственного дома, на своей земле, посреди своей силы, своего имени, своей боли — и смотрел, как рушится все, на что я так долго пытался опереться. И хуже всего было то, что я не мог даже назвать это несправедливым. Потому что в эту минуту все в мире наконец-то стало на свои места.

Кроме меня.

Глава 13

Алина

Я, кажется, вообще перестала понимать, как дышать.

Нет, тело, конечно, как-то справлялось само, иначе я бы просто упала прямо на ступенях. Но все остальное — голова, сердце, руки, ноги, внутренности, память, страх, радость, ужас, облегчение — все это рухнуло в одну точку и перестало существовать по отдельности в тот момент, когда я врезалась в Костю и он успел меня поймать.

Он был настоящий.

Не сон. Не видение. Не очередной болезненный обман, после которого останется только чужой потолок, дрожащие пальцы и пустота в груди. Настоящий. Теплый. Живой. С его руками. С его голосом. С тем самым запахом — улицы, ткани, чего-то родного, мужского, до боли знакомого. Я вцепилась в него так, будто мир снова пытался нас растащить, а я уже больше не собиралась с ним церемониться.

— Я здесь, — сказал он мне в волосы, в висок, в самую середину того места, где все внутри уже давно болело без него. — Все. Я здесь.

И я то ли засмеялась, то ли всхлипнула. Скорее и то и другое сразу. Потому что нельзя было иначе. Потому что если бы я в ту секунду попыталась сохранить лицо, достоинство, женскую сдержанность и хоть какую-нибудь внутреннюю композицию, меня бы просто разорвало.

Он отстранился только затем, чтобы посмотреть мне в лицо, и у меня сразу задрожали губы. Господи. Те же глаза. Те же брови. То же выражение, когда он старается держать себя в руках, но внутри у него уже все пошло трещинами. И в этом взгляде было столько сразу — ужас от того, как он меня нашел, радость, нежность, вина, неверие, — что я на секунду снова перестала видеть все остальное.

Потом он опустил глаза ниже, туда, где под одеждой уже наметился живот, и взгляд его изменился так резко, что у меня снова защипало в носу.

— Как там наш малыш? — спросил он тихо.

Наш.

Вот после этого я окончательно перестала быть взрослой разумной женщиной и превратилась в какой-то дрожащий комок счастья.

— Хорошо, — выдохнула я, торопливо кивая, будто боялась, что он не успеет услышать. — Костя, он хорошо. Мы хорошо. Мы… я…

Голос сорвался, и он тут же снова притянул меня к себе, не давая рассыпаться. Я слышала, как рядом с нами сдержанно выдыхает Эйдан. Как Лада мягко спрыгивает с кареты и, кажется, впервые за все время не считает нужным немедленно оценить нового человека как угрозу. Как где-то позади тяжело, страшно молчит Арден. Но все это уже было где-то за пределами того маленького круга, в котором снова существовали я и Костя.

А потом Костя увидел Эйдана.

И вот тут меня накрыло второй волной, уже совсем другой. Не любовной, не женской. Человеческой. Почти детской. Потому что Эйдан, который за эти месяцы стал для меня островком спокойствия, единственным взрослым человеком в этом мире, с которым можно было не воевать, вдруг перестал быть только Эйданом-лекарем и стал отцом, который дождался сына.

Они обнялись.

Без красивых слов. Без долгих пауз. Просто крепко.

Я смотрела на них и понимала, что на сегодня мир уже выдал мне столько невозможного, что дальше можно не пытаться быть сильной. Он все равно победил.

Дом Эйдана встретил нас уже не удивлением, а каким-то почти праздничным потрясением. Кажется, вся семья сначала не поверила, потом решила, что если происходящее и безумие, то приятное, а потом окончательно сдалась и приняла Костю обратно так, как в больших семьях принимают тех, о ком слишком долго говорили шепотом. Я помнила

Не исчезал.

Не растворялся.

Иногда касался моей спины, локтя, плеча — просто так, чтобы я чувствовала: да, это действительно происходит.

Меня усадили в гостиной у камина, хотя огонь там был совсем легкий, вечерний, почти символический. Кто-то принес чай. Кто-то плед. Кто-то пытался задать Косте сразу десять вопросов, но Эйдан одним взглядом пресек это так мягко и так твердо, что дом почти сразу сообразил: нет, сначала этим двоим надо дать хотя бы час тишины, иначе один из них точно кого-нибудь укусит, а вторая просто расплачется окончательно.

Лада, к моему глубочайшему удовлетворению, решила, что Костя достоин предварительного одобрения. Не любви, конечно, не будем переоценивать ни его, ни ее. Но когда он присел рядом с креслом и протянул к ней руку, она не зашипела, не отпрянула и даже позволила почесать себя между ушами. После чего немедленно запрыгнула ко мне на колени, как бы сообщая всем присутствующим, что главный центр притяжения в комнате по-прежнему я, а не вернувшийся из другого мира мужчина с подозрительно родным лицом.

— Ревнивая, — пробормотал Костя, и у меня внутри все так сладко и больно сжалось от этой самой обычной его интонации, что я чуть снова не расплакалась.

Нам дали комнату наверху. Не самую большую, не парадную, а просто тихую. С широкой кроватью, креслом у окна и умывальником за ширмой. Нормальную комнату, в которой можно было наконец закрыть дверь и остаться вдвоем. Я вошла первой, потом остановилась посреди комнаты и вдруг поняла, что дальше не знаю, что делать.

Глупо, конечно.

Я столько месяцев представляла этот момент, что он должен был бы давно разложиться в голове по шагам. Сначала я подбегу. Потом заплачу. Потом скажу то. Потом это. Потом обниму его так. Потом…

А в реальности, когда дверь тихо закрылась за его спиной и мы действительно остались одни, все эти заготовки рассыпались. Я просто стояла и смотрела на него.

Костя тоже не двигался сразу. Будто боялся спугнуть.

И от этой осторожности, от этой невозможной нежности, которая в нем всегда умела быть сильнее любого громкого слова, у меня окончательно задрожали губы.

— Я уже боялась, что схожу с ума, — сказала я совсем тихо.

Он подошел ко мне в два шага.

Не торопливо. Не резко. Но так, что уже через секунду я снова оказалась у него на руках — только теперь не на ступенях, не посреди драконьей драмы, не на глазах у целого дома, а в тишине, где можно было наконец перестать держаться.

— Нет, — сказал он, прижимаясь лбом к моему виску. — Это я слишком долго к тебе шел.

Вот после этого я все-таки заплакала. Не красиво. Не трагично. Просто тихо, бессовестно, уткнувшись ему в грудь. А он гладил меня по спине, по волосам, по плечам и ничего не пытался ускорить. Не говорил «ну все», не просил успокоиться, не делал вид, что сильные женщины не должны течь слезами по швам, если к ним наконец вернулся любимый мужчина.

Когда я немного пришла в себя, он усадил меня на кровать, сам опустился рядом на корточки и вдруг с таким сосредоточенным, почти испуганным вниманием посмотрел на мой живот, что я сразу положила его ладонь туда сама.

Очень медленно. Без слов.

У него перехватило дыхание.

Я это увидела сразу. По горлу. По тому, как он на секунду закрыл глаза. По пальцам, которые стали осторожными до невозможности, будто он боялся причинить вред одним только прикосновением.

— Господи, Алина… — выдохнул он.

И я, кажется, никогда не забуду эту интонацию. В ней было все сразу: счастье, ужас, нежность, вина за опоздание, желание немедленно защитить нас обоих от всего мира.

Он поднял на меня глаза.

И я поняла, что да. Он бы и так пришел. Не из-за ребенка. Не из-за чувства долга. Не потому, что обстоятельства стали серьезнее и благородному мужчине уже неудобно исчезнуть в закат. Он бы пришел просто потому, что это Костя. И он не умеет бросать своих.

— Рассказывай, — сказала я, садясь удобнее. — Все. С самого начала. И только не вздумай что-нибудь утаить, потому что я уже слишком долго жила в мире, где мужчины считают, будто женщину полезно беречь от информации.

Уголок его рта дернулся. Совсем чуть-чуть.

— Это я узнаю, — сказал он. — Моя Алина.

— Очень хорошо. Теперь говори.

И он начал.

Оказалось, что для него все случилось резко. Не так, как для меня — с пробуждением, паникой, непониманием, чужими лицами и этим медленным, мучительным осознанием, что ты не дома. Его, по его словам, буквально вырвало из Эльмары. Не портал в привычном красивом смысле, не ритуальный переход, а магический разлом, старый, нестабильный, смертельно опасный, с которым он связался еще мальчишкой из чистого упрямства и своей врожденной привычки лезть туда, куда умный человек сначала десять раз подумает, чем соваться.

— Очень в твоем духе, — пробормотала я, не удержавшись.

— Я тогда был моложе и глупее.

— Нет, — сказала я. — Просто моложе. Глупость у тебя всегда была избирательная.

Он тихо усмехнулся и продолжил.

На Земле он оказался без языка, без денег, без документов и без малейшего понимания, как вообще объяснить миру свое существование. Первые месяцы выживал буквально через силу. Работал где придется, учился говорить, пытался понять законы нового мира, и в тот момент — он признался это без всякой героики — ему было не до возвращения. Не потому, что не хотел. Потому, что сначала надо было просто не умереть и не сойти с ума.

Потом прошел год. Потом еще. Он начал обживаться, искать следы магии, читать все, до чего мог дотянуться, искать хоть какую-то теорию переходов между мирами. Ничего надежного не находил. А потом встретил меня.

Тут он замолчал, а я невольно улыбнулась.

— Ну, если уж совсем честно, — сказала я, — я тоже не сразу поняла, что ты тот самый.

— Я помню, — сухо сказал он. — Особенно ту часть, где ты сбежала, оставив сережку.

— Между прочим, очень красивая была стратегия.

— Между прочим, я в тот момент решил, что либо нашел самую странную девушку в своей жизни, либо мне

— И что оказалось?

— И то и другое.

Я рассмеялась. Настояще, свободно, до слез. И, пожалуй, именно этот смех окончательно вернул нас домой — не в географическом смысле, а в том, где двое людей снова узнают свой язык, свои шутки, свои интонации.

Потом мы говорили уже безостановочно. Я рассказала ему, как очнулась у стены. Как меня объявили странствующей девой. Как Арден почти сразу решил, что закон и драконье достоинство прекрасно сочетаются с моим будущим браком. Как Эйдан оказался единственным человеком в этом мире, который не разговаривал со мной как с полезной редкостью. Как я узнала о ребенке. Как меня перевезли в дом. Как я цеплялась за книги, карты, здравый смысл и упрямство, потому что иначе было бы проще просто лечь и сдаться.

Когда я дошла до Ардена, Костя заметно напрягся. Не показно. Просто в плечах появилась та самая жесткая собранность, которую я знала слишком хорошо.

— Он тебя трогал? — спросил он ровно.

Очень мужской вопрос. Очень неуместный. И очень понятный.

— Нет, — ответила я сразу. — Не так. Он… — я помедлила, подбирая слова. — Он не чудовище в прямом смысле. И это, если честно, местами даже хуже. Он искренне считает, что со временем я должна увидеть в нем что-то достойное выбора. Что если он будет рядом, будет ухаживать, давать мне книги, время, воздух, дом, то я однажды решу, что… ну, почему бы и нет.

Костя смотрел на меня очень внимательно.

— А ты?

— А я каждый раз вспоминала тебя, — сказала я.

После этого он больше ничего не спрашивал про Ардена. По крайней мере сразу. Вместо этого взял мою руку и тихо спросил:

— Портрет ты увидела на балу?

— Да.

— И поэтому сразу поняла.

— Да.

Он кивнул. И только потом, уже медленнее, объяснил то, что мне действительно нужно было понять до конца.

Когда он исчез из Эльмары, ему было двадцать. Для Земли прошло семь лет. Для этого мира — почти тридцать. Именно поэтому Эйдан постарел, но остался жив: сильная лекарская магия продлевала жизнь, не делала бессмертным, но давала больше времени и крепости телу. Именно поэтому Ардена Костя не знал лично.

— Фамилию я узнал бы сразу, — сказал он. — И дом тоже. Но Ардена — нет. Когда я исчез, его еще не было на свете. Для меня Валльтерисы остались совсем другими. А он вырос уже в мире, где меня давно считали мертвым.

Это было так логично, что у меня внутри даже что-то щелкнуло на место. Все встало ровнее. Не только по сердцу, но и по сюжету мира, который до этого то и дело норовил расползтись у меня в голове на слишком много странных кусков.

— Значит, — сказала я, — для него ты легендарный мертвый родственник, который взял и приехал с Земли за своей невестой.

— Звучит довольно эффектно.

— Звучит как лучший день в моей жизни.

После этого он долго молчал. Просто гладил большим пальцем мою ладонь, сидя рядом. Потом вдруг наклонился и прижался губами к моему животу.

У меня перехватило дыхание. Он задержался так всего на секунду, может, на две. Потом тихо сказал:

— Я знаю, что опоздал знакомиться. Но я пришел.

Я закрыла глаза.

— Он, между прочим, вполне может быть девочкой, — пробормотала я, смахивая непрошеную слезу.

— Тогда я официально опоздал знакомиться с дочерью.

Я усмехнулась, а потом прижалась к нему боком и положила голову ему на плечо. Вот так. Просто. Как будто не было миров. Не было драконов. Не было месяцев ожидания. Была только эта комната, этот мужчина, его рука на моей талии и наш малыш, которому, кажется, наконец-то удалось собрать своих родителей обратно в одну реальность.

— Завтра, — сказал Костя после долгой паузы, — я поговорю с Арденом.

Я сразу выпрямилась.

— Костя…

— Нет, — сказал он спокойно, но твердо. — Не для драки. Не для красивого мужского соперничества, от которого у всех вокруг становится слишком много сломанных челюстей и слишком мало пользы. Для разговора. Нормального. Официального. Он должен понимать, что ты не одна. Что ты не бесхозная странствующая дева, не удобная лазейка в законе и не женщина, которую можно дожидаться, пока она устанет сопротивляться.

Я смотрела на него и понимала, что спорить бессмысленно. И, если уж быть честной, не хотелось. Потому что он был прав.

— Только без глупостей, — сказала я.

— Это очень расплывчатое требование.

— Тогда конкретно: не бей моего дракона.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Твоего?

— Ну, — я пожала плечом, — условно моего. В бытовом смысле. В смысле проблемы, которую мне подбросила судьба.

— Это ужасная формулировка.

— Я старалась.

Он покачал головой, но в глазах у него уже снова теплился смех. Тот самый, сдержанный, умный, чуть усталый смех мужчины, который слишком многое пережил и потому ценит даже маленькое облегчение.

Позже, когда дом окончательно затих, я лежала рядом с ним и все еще не могла до конца поверить, что могу просто протянуть руку и коснуться его плеча. Что он не исчезнет. Не растворится. Не окажется очередной жестокой щелью между мирами, которая открылась на миг только затем, чтобы снова захлопнуться.

Костя спал не очень глубоко — я это почувствовала сразу. Слишком долго шел, слишком многое держал в себе, слишком сильно, наверное, боялся, что найдет меня не так, не вовремя, поздно. И все же он был рядом.

Я устроилась у него на плече, накрыла ладонью живот и впервые за много месяцев позволила себе заснуть не от изнеможения, а от спокойствия.

Теперь я не одна. Теперь нас снова двое. А значит, завтра мир будет уже совсем другим.

Поздно ночью, когда дом уже затих окончательно, Костя все-таки вышел из комнаты.

Я проснулась не сразу. Скорее почувствовала, что рядом стало пусто, но не тревожно. Настолько не тревожно, что я только глубже зарылась лицом в подушку, обняла одеяло, в котором еще оставалось его тепло, и снова закрыла глаза. Я знала: он не ушел. Просто вышел. И это было таким новым, таким драгоценным ощущением доверия к миру, что я даже не стала цепляться за него сознательно. Пусть будет. Хоть несколько часов пусть будет.

Костя спустился вниз почти бесшумно. Дом встретил его той самой ночной тишиной, которая бывает только в обжитом доме: где-то поскрипывало дерево, за окном шевелил листья ветер, вдалеке едва слышно стукнуло что-то на кухне — наверное, не до конца притворенная дверца шкафа. В каминной горел слабый огонь. Не праздничный, не

Он, кажется, даже не повернул головы сразу. Будто заранее знал, что сын выйдет, и не хотел лишать его этой последней возможности самому решить, с чего начать.

Костя остановился у входа на секунду. Высокий, усталый, непривычно тихий для самого себя. Потом подошел ближе и сел напротив.

Несколько мгновений они просто молчали.

Огонь негромко трещал. Свет ложился на лицо Эйдана неровно, выхватывая то складки у глаз, то седину в волосах, то сухую линию рта. Костя смотрел на отца внимательно и, наверное, впервые за все эти годы видел не только сильного, спокойного лекаря, к которому с детства привык как к чему-то несдвигаемому, а мужчину, который действительно прожил без него почти тридцать лет.

— Прости меня, — сказал он наконец.

Эйдан медленно поднял на него взгляд.

— За что именно? — спросил он спокойно.

Костя коротко выдохнул. Провел ладонью по лицу — устало, по-земному, слишком знакомо для Алины, если бы она это увидела.

— За то, что исчез. За то, что не смог вернуться раньше. За то, что ты… — он осекся, потом все-таки договорил, — за то, что ты все это пережил один.

Эйдан долго смотрел на него молча. Потом чуть откинулся на спинку кресла и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Один я это не переживал. Я жил. Работал. Старел. Злился. Надеялся. Иногда почти переставал надеяться. Потом снова начинал. Это не одно и то же.

Костя опустил глаза.

— Я должен был найти способ раньше.

— Должен? — в голосе Эйдана не было резкости, только сухая, усталая точность. — Ты был мальчишкой, которого вырвало в чужой мир. Без языка, без денег, без дома, без понимания, вернешься ты вообще когда-нибудь или нет. Не надо сейчас задним числом делать вид, будто у тебя в двадцать лет была власть над разломами между мирами. Ее не было.

Костя усмехнулся одними губами. Невесело.

— А хотелось бы.

— Мне тоже, — сказал Эйдан.

И вот после этой короткой, почти будничной фразы в комнате стало совсем тихо.

Костя поднял глаза снова. Что-то дрогнуло в его лице — не детское, нет, он давно уже не был мальчиком, — но очень сыновнее. Та самая редкая уязвимость, которую мужчины обычно стараются не показывать отцам, если между ними слишком много лет, гордости и молчания.

— Ты ждал меня? — спросил он негромко.

Эйдан посмотрел на огонь.

— Каждый день, — ответил он так просто, что от этой простоты в горле могло бы перехватить даже у камня. — Не одинаково. Не героически. Не с красивой свечой у окна и трагическим лицом. Иногда ждал почти спокойно. Иногда злился на тебя так, будто ты сам выбрал исчезнуть именно в другой мир, чтобы осложнить мне старость. Иногда убеждал себя, что все, хватит. Что нужно считать тебя мертвым, как и делают все разумные люди. А потом приходил новый день, и я опять ждал.

Костя ничего не сказал.

Просто сидел, опустив голову чуть ниже, чем обычно, и, кажется, впервые за вечер не знал, куда деть руки.

Эйдан перевел на него взгляд и уже мягче добавил:

— Я ждал своего сына. Не призрак. Не легенду. Не семейную историю, которой пугают или восхищаются. Тебя. Упрямого, невозможного, слишком живого мальчишку, который всегда лез туда, куда не надо. Так что не трать силы на красивое чувство вины. Ты вернулся. Этого достаточно.

Костя коротко зажмурился, потом кивнул. Один раз. Быстро. Как человек, которому сейчас легче согласиться, чем попробовать что-то ответить и окончательно сорвать голос.

— Спасибо, — сказал он хрипло.

— Не за что, — отозвался Эйдан. Потом посмотрел чуть внимательнее и, как это умеют только родители, в одну секунду сменил слишком тяжелую тему на ту, где все еще больно, но уже можно дышать. — А вот за что действительно стоило бы тебя поблагодарить, так это за невесту.

Костя моргнул.

— Что?

В уголках глаз Эйдана появилась усталая, теплая усмешка.

— Ты подобрал себе прекрасную невесту, — сказал он. — Упрямую. Язвительную. Бесконечно неудобную для драконов. Умеющую приручать морх, спорить с законами, варить странные супы и смотреть на мир так, будто если он ей не понравится, она переделает его из чистого принципа. Должен признать, вкус у тебя оказался выдающийся.

Вот тут Костя уже не выдержал и тихо рассмеялся. Совсем коротко. Но по-настоящему.

— Да, — сказал он, и голос у него сразу стал другим. Теплее. Живее. — Тут спорить не буду. С невестой мне невероятно повезло.

Эйдан хмыкнул.

— Еще бы. Девушка, которая увидела тебя на портрете, не упала в обморок, а сразу поняла, что ты ее личная катастрофа. Это, знаешь ли, уровень.

— Она, между прочим, и на Земле быстро поняла, что я катастрофа.

— Но все равно оставила сережку?

Костя уставился на отца уже совсем прямо.

— Она тебе это рассказала?

— Мне многое рассказывали, пока ты отсутствовал и заставлял людей вокруг себя нервничать на двух мирах сразу.

На этот раз Костя усмехнулся уже свободнее. Потом потянулся к кочерге, машинально поправил полено в камине и замолчал на пару секунд, глядя в огонь.

— Ей здесь было плохо, да? — спросил он наконец.

Эйдан не стал делать вид, что не понимает.

— Да, — ответил он просто. — Очень. Особенно вначале. Потом стало лучше. Не потому, что она смирилась. Потому, что собралась. Нашла, за что держаться. За ребенка. За знания. За злость. За надежду на тебя. Но легко ей не было ни дня.

Костя сжал челюсть.

— Я убью его, если он еще раз…

— Нет, — перебил Эйдан спокойно.

Костя перевел на него взгляд.

— Нет, — повторил тот. — Ты не убьешь его. Во-первых, потому что это не решит ничего. Во-вторых, потому что Алина тебе этого не простит. В-третьих, потому что, как ни неприятно это признавать, Арден не самый простой случай. Он не просто самодовольный дурак. С таким было бы легче.

— Я уже понял, — сухо сказал Костя.

Эйдан кивнул.

— Тем более. Значит, действовать придется головой.

Костя некоторое время молчал. Потом спросил:

— Он знал, кто я?

— До бала — нет, — ответил Эйдан. — После портрета Алина поняла быстрее всех. Арден — только когда увидел тебя живьем. Думаю, именно это его и добило.

— Прекрасно, — пробормотал Костя.

— Нет, — снова спокойно возразил Эйдан. — Не прекрасно. Но полезно. Иногда мужчине полезно увидеть перед собой не туманного соперника из женских слов, а живого человека, который пришел за своей женщиной сам.

В комнате снова повисла тишина.

Костя смотрел в огонь, но было видно: думает он не о дровах, не о замке и даже не об

Потом он тихо сказал:

— Я все равно опоздал.

Эйдан вздохнул.

— Да, — согласился он. — Опоздал. Но не настолько, чтобы тебя уже не ждали. А это, поверь старому человеку, разница решающая.

Костя усмехнулся безрадостно.

— Ты умеешь утешать.

— Я лекарь. Иногда это почти одно и то же.

— А иногда?

— А иногда я просто говорю правду, и людям почему-то становится легче.

Костя покачал головой, но в лице его уже не было той мучительной жесткости, с которой он сел в кресло сначала. Он устал. Пережил слишком много за один день. Но теперь рядом с ним сидел не прошлый призрак, а живой отец, который не собирался ни судить, ни воспитывать, ни требовать невозможного. Только принимать факт его возвращения так же спокойно, как принял бы любой другой редкий и ценный дар судьбы.

— Ложись спать, — сказал наконец Эйдан. — Утро у тебя будет тяжелым.

— Из-за Ардена?

— Из-за всех, — спокойно ответил он. — Из-за Ардена. Из-за рода. Из-за разговора. Из-за того, что после чудес всегда начинается самая утомительная часть — устройство реальности.

Костя коротко кивнул. Потом вдруг встал, подошел к отцу и на секунду положил руку ему на плечо. Без слов. Уже по-взрослому. Не как мальчишка, которому нужно утешение, а как мужчина, который просто хочет еще раз убедиться: да, ты здесь. Я здесь. Мы оба живы. На этом можно строить дальше.

Эйдан поднял на него взгляд и усмехнулся краешком губ.

— Иди уже. А то твоя прекрасная невеста утром решит, что я тебя снова куда-то дел.

— Она сначала перевернет дом, а потом уже решит, — ответил Костя.

— Вот именно поэтому я и говорю: прекрасная невеста.

И Костя, уже уходя к двери, впервые за эту ночь улыбнулся по-настоящему.

Арден

Я провел их в замок сам.

Не потому, что так требовал этикет. К черту этикет. И не потому, что собирался показать Косте, как именно изменился дом Валльтерис за годы его отсутствия. Мне было безразлично, что он увидит в моих стенах, моем камне, моем зале, моих людях. В то утро вообще многое перестало казаться мне значимым в привычном смысле. После вчерашнего все прежние опоры — род, власть, порядок, привычное достоинство — не рухнули, нет. Но сдвинулись. Так, будто я стою на том же месте, а пол под ногами уже не тот.

Они приехали вместе.

Алина, Константин, Эйдан и морха, которая, разумеется, тоже сочла нужным участвовать в этом утреннем визите, будто без ее пятнистого присутствия никакое семейное бедствие уже не считалось бы полным. Я увидел их еще до того, как они вошли в зал. Из окна. Четыре фигуры, движущиеся как единое целое, и одна из них — женщина, которую я уже не имел права мысленно называть своей и все равно называл. Вопреки разуму. Вопреки унижению. Вопреки тому, как ясно она вчера врезалась в другого мужчину всем телом, всем голосом, всей радостью.

Меня это не вылечило.

Если уж говорить честно, ничего не вылечило.

Она вошла в замок спокойно. Уже не так, как вчера, когда золото, свет и слишком громкая роскошь давили на нее почти физически. Сегодня она держалась иначе. Не мягче. Увереннее. Рядом с Костей. И это было еще неприятнее, чем ее прежний страх. Потому что вчера мой мир ее отталкивал, а сегодня она просто несла в него свой собственный центр тяжести. Не пыталась понравиться замку. Не пыталась ему соответствовать. Просто вошла, как человек, у которого теперь есть за кого держаться.

Константин тоже изменил воздух вокруг себя одним только присутствием. Не громкостью. Не силой в привычном драконьем смысле. Он вообще не производил впечатления человека, которому нужно захватывать пространство для доказательства собственной значимости. Именно это и раздражало сильнее всего. Он не конкурировал. Не утверждал себя. Он просто был рядом с ней — и уже этим делал мое положение почти невыносимым.

Я предложил пройти в кабинет.

Сказал это спокойно. Так же, как сказал бы любому мужчине рода, если бы речь шла о разговоре, который не должен состояться на глазах у женщин, слуг и слишком любопытных стен. Константин кивнул сразу. Эйдан бросил на меня взгляд, в котором ясно читалось старческое, усталое: только попробуй. Алина, разумеется, хотела что-то сказать, но Костя мягко коснулся ее руки, и она промолчала.

Вот это, кстати, тоже ударило.

Не потому, что он ее остановил. А потому, что она позволила. Доверилась. Спокойно. Без внутреннего сопротивления, которое мне уже стало слишком привычным в ее движениях рядом со мной.

В кабинет мы вошли вдвоем.

Я закрыл дверь сам. Не резко. Не демонстративно. Просто отрезал пространство от всех посторонних.

Некоторое время мы молчали.

Мой кабинет всегда был одним из немногих мест в замке, где мне легко дышалось. Темное дерево, карты, бумаги, огонь в камине, тяжелые шторы, тишина, в которой даже ярость можно разобрать по частям и уложить в порядок. Сегодня все это не работало. Комната оставалась моей, но покой из нее как будто ушел раньше меня самого.

Константин стоял напротив стола и не садился.

Он смотрел прямо. Не вызывающе. Не нагло. Без страха. И по этому взгляду я слишком ясно понял то, что успел почувствовать еще вчера у крыльца дома: этот человек пришел не просить. Не объяснять, почему имеет право на свою женщину. Он просто знает, что это право у него есть.

Очень неприятный тип мужчин.

— Итак, — произнес я первым, — полагаю, вы хотите говорить об Алине.

— Я хочу говорить о том, чтобы вы оставили Алину в покое, — ответил он.

Прямо.

Без заходов.

Без драконьего уважения к формулировке.

Я чуть склонил голову.

— Это вряд ли окажется так просто.

— Для вас — возможно.

Я медленно выдохнул. Сдержанность в эту минуту была уже не добродетелью, а почти военной необходимостью. Потому что дракон во мне и без того не молчал. Метка никуда не делась за ночь, не ослабла, не превратилась в отвлеченную проблему, которую можно рассматривать с безопасного расстояния. Напротив. Она стала тише. Глубже. И оттого только хуже. Теперь это была не вспышка. Не безумный порыв. Постоянное жжение под кожей, тянущее, почти звериное сознание того, что между мной и этой женщиной натянуто что-то, что я не выбирал и не могу разорвать одним усилием воли.

— Прежде чем мы перейдем к угрозам и взаимно бесполезным требованиям, — сказал я, — есть вещь, которую вы должны знать.

— Я уже знаю достаточно.

— Нет, — ответил я. — Недостаточно.

На секунду в его лице появилось что-то настороженное. Не тревога. Скорее готовность услышать очередную драконью мерзость и заранее не дать ей войти под кожу.

Я мог бы обойти эту тему. Мог бы промолчать. Мог бы держать метку при себе, превратить ее в свою личную болезнь и не делиться ею с человеком, которого уже и так ненавижу за одну его способность быть для Алины домом. Но это было бы ошибкой. И трусостью. А я уже и без того слишком далеко зашел по дороге, где мужчина сначала оправдывает свои чувства, а потом незаметно для себя начинает оправдывать и право на чужую судьбу.

Поэтому я сказал прямо:

— Алина — моя истинная.

Тишина после этих слов не была пустой. Она ударила в стены, в стол, в воздух между нами и легла тяжелее любого крика.

Константин не отшатнулся. Не побледнел. Не выругался. И, пожалуй, именно это меня задело сильнее всего. Он просто смотрел на меня еще несколько секунд, будто проверял, не ослышался ли, не путаю ли я что-то, не пытаюсь ли использовать древнюю драконью привязку как очередной аргумент власти.

Потом медленно спросил:

— Ваша истинная?

— Да.

Он чуть склонил голову, и в этом движении уже не было ничего мягкого.

— Алина знает?

— Да.

— И она ответила вам взаимностью?

Вот тут я замолчал на один удар сердца дольше, чем следовало бы. Этого оказалось достаточно. Константин понял все. Не по словам. По паузе. И усмехнулся. Совсем коротко. Без веселья. Почти зло.

— Значит, нет, — сказал он.

Я почувствовал, как у меня внутри снова шевельнулся дракон. Резко. Больно.

— Метка истинности не требует вашего разрешения, — произнес я холоднее, чем хотел.

— Но требует ее выбора, — отрезал он сразу.

Точно.

Слишком точно.

Я сжал пальцы на спинке кресла так, что дерево под ладонью жалобно хрустнуло. Не сильно. Достаточно, чтобы напомнить себе, сколько силы я сейчас трачу просто на то, чтобы стоять здесь человеком, а не разорвать этот разговор к черту и не выпустить наружу все то темное, что метка подняла во мне за последние сутки.

— Я знаю, как работает метка, — сказал я.

— Тогда тем более странно слышать от вас все остальное.

Он сделал шаг ближе. Небольшой. Но в нем было больше угрозы, чем в иных выкриках.

— Вы же понимаете, что это ничего не меняет для нее? — спросил он. — Вообще ничего. Не делает вас ее мужчиной. Не делает ее вашей женщиной. Не делает ваш брак возможным. Не отменяет того, что она любит меня. Не отменяет того, что я вернулся за ней.

— Вы говорите так, будто метка — пустяк.

— Нет, — сказал он. — Я говорю так, будто это ваша боль. Не ее обязанность.

И вот это было, пожалуй, самым неприятным во всем разговоре: он говорил ровно то, что я сам уже начал понимать. Не в полный рост. Не до конца. Но понимать. Именно поэтому каждое его слово цепляло особенно глубоко. Не как оскорбление. Как напоминание о той правде, от которой я еще надеялся увернуться.

Я медленно обошел стол и встал напротив него.

— Вы слишком уверены в себе для человека, который исчез почти на тридцать лет.

На этот раз он изменился в лице. Ненамного. Но я увидел. Попал.

— Я исчез не по своей воле.

— А вернулись слишком поздно.

Он выдохнул. Очень тихо.

— Да, — сказал он. — Поздно. Но не настолько, чтобы она успела вас полюбить.

Удар был точный. Холодный. И, что хуже всего, произнесенный без попытки унизить. Просто как факт.

Я посмотрел ему в лицо и впервые за весь разговор позволил себе сказать не как глава рода, не как хозяин дома, а как мужчина, который уже устал притворяться перед самим собой.

— Я не ждал, что это будет так.

Константин нахмурился едва заметно. Кажется, не ожидал.

Я продолжил, уже тише, но от этого только честнее:

— Не ждал, что метка поднимется именно так. Не ждал, что рядом с ней перестану понимать, где заканчивается мое чувство и начинается то, что во мне говорит кровь. Не ждал, что начну ненавидеть собственные мысли. Что буду смотреть на женщину и одновременно хотеть быть достойным ее выбора и просто… не отпустить.

Последние слова прозвучали почти грубо. Слишком голо. Но я уже не мог остановиться. Раз уж начал, лучше было вытащить это на свет целиком, чем снова притворяться более благородным, чем есть.

Константин смотрел очень внимательно. Уже не как на соперника только. Как на человека, у которого, к его неудовольствию, внутри действительно идет война.

— Это не дает вам права, — сказал он после паузы.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы мне это говорите?

Я усмехнулся. Коротко. Безрадостно.

— Потому что вы должны понимать, с чем именно имеете дело. Это не просто упрямый дракон, который решил не уступать красивую женщину. Было бы проще. Для всех.

Он молчал.

И вот тут я впервые за весь этот разговор сказал то, что действительно не собирался произносить вслух никому:

— Я не уверен, что до конца доверяю себе рядом с ней.

Слова легли в воздух тяжело. Неприглядно. Почти отвратительно.

Но это тоже была правда.

Константин долго не отвечал. Потом очень спокойно произнес:

— Тогда вы должны держаться от нее как можно дальше.

Я закрыл глаза на секунду.

Да. Конечно.

Логика была простой. Безупречной. И почти невыносимой.

— Возможно, — сказал я. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что это можно решить одним вашим возвращением и несколькими красивыми словами о любви.

— Красивые слова я оставлю вам, — отрезал он. — У меня с ней жизнь. Настоящая. Общая. И ребенок.

Я открыл глаза и посмотрел на него прямо.

— Я вижу.

— Тогда оставьте ее.

И вот на этом месте разговор наконец подошел к той грани, за которой либо начинается мужская драка, либо что-то более сложное.

Потому что он был прав. И я не мог этого не видеть.

Но видеть правду еще не значит быть готовым с ней жить.

Я отошел к окну. Несколько секунд смотрел во двор, где внизу, на светлом камне, двигались слуги, будто в мире ничего не произошло. Будто все так же просто: дом, утро, приказы, жизнь по порядку. А у меня внутри в это время медленно, с болью ломалась одна из самых старых драконьих иллюзий — что судьба, если уж выбрала женщину для тебя, значит, где-то в глубине мира уже гарантировала и ответ.

Ничего она не гарантировала.

Ни любви.

Ни права.

Только уязвимость.

Я повернулся к Константину снова.

— Я не буду ее удерживать силой, — сказал я.

Он не расслабился. И правильно сделал.

— Но и делать вид, что во мне ничего не изменилось, не стану.

— Меня не интересует, что в вас изменилось, если это несет ей угрозу.

— А меня, — ответил я уже суше, — не интересует, что вам удобно в качестве морали, если речь идет о женщине, которую я не могу вырвать из себя по приказу.

Он шагнул ближе.

— Тогда придется научиться.

Мы стояли напротив друг друга, и в эту минуту я вдруг с пугающей ясностью понял: вот он. Настоящий центр всей истории. Не бал. Не закон. Не мой замок. Не портрет. Не метка. Два мужчины, ни один из которых не собирается отступать в душе, даже если один из них уже понимает, что обязан отступить в поступках.

Очень плохая, очень взрослая правда. Я первым отвел взгляд. Не из слабости. Из необходимости. Потому что еще немного — и этот разговор уже не удержался бы в словах.

— Мы не закончили, — сказал я.

— Мы только начали, — ответил он.

И в этом, к сожалению, тоже был прав.

Глава 14

Алина

Ждать оказалось почти невыносимо.

Я, конечно, могла бы потом сколько угодно рассказывать себе, что сидела спокойно, достойно, с прямой спиной и ясной головой, пока двое мужчин решали в кабинете Ардена что-то важное, взрослое и неизбежное. Могла бы даже, наверное, убедить в этом кого-нибудь со стороны. Но правда состояла в том, что внутри меня все это время бегало, металось и ломилось в двери с воплем: выпустите меня туда немедленно, я не доверяю ни одному из них настолько, чтобы оставлять их вдвоем дольше пяти минут.

Снаружи я, впрочем, держалась.

Сидела в малой гостиной, которую нам отвели на время ожидания, так ровно, будто родилась в кресле с идеально выверенной осанкой и чашкой чая в руке. Эйдан устроился напротив и с тем самым своим невозмутимым лицом перелистывал какую-то книгу, хотя я была готова поклясться чем угодно: за последние десять минут он прочитал одну и ту же строчку раз восемь. Лада развалилась у моих ног, но не спала — я чувствовала это по редкому подрагиванию ушей. Морха тоже ждала. Просто делала это как приличный лесной демон, а не как женщина на грани нервного срыва.

За окном светлело уже по-настоящему. Утро успело встать на ноги, замок шумел своей обычной жизнью: где-то проходили слуги, стукали двери, негромко звякала посуда, кто-то отдавал распоряжения в коридоре. И от этой нормальности вокруг было только хуже. Потому что когда внутри у тебя все натянуто до предела, особенно раздражает мир, который продолжает скрипеть, дышать и существовать так, будто ничего особенного не происходит.

Особенное происходило.

В одном кабинете сидели мой жених, мой несостоявшийся дракон и одновременно моя будущая головная боль в нескольких юридических и эмоциональных измерениях сразу.

— Не прожги взглядом дверь, — сказал Эйдан, не поднимая головы от книги.

— Я не прожигаю, — отозвалась я автоматически.

— Да? Тогда, должно быть, это просто новое украшение замка — женщина, которая мысленно уже разобрала кабинет милорда по доскам.

Я перевела взгляд на него.

— Вы могли бы хоть немного волноваться.

— Я волнуюсь, — невозмутимо сказал он. — Но, в отличие от некоторых, умею делать это не так шумно.

Я только фыркнула и тут же снова посмотрела на дверь.

Эйдан был прав в одном: я действительно уже мысленно зашла туда раз двадцать. Сначала представляла, как Костя спокойно и твердо объясняет Ардену, что меня придется оставить в покое. Потом — как Арден со своим этим ледяным голосом начинает говорить о правах, законах, роде и прочей драконьей чепухе, от которой у меня уже аллергия. Потом — как Костя все-таки не выдерживает и бьет его. Потом — как Арден в ответ превращает кабинет в иллюстрацию к понятию «дипломатия окончена». Потом — как я врываюсь туда и ору на обоих, потому что мужчины, когда дело касается женщины, иногда теряют остатки ума с такой скоростью, будто это их любимый спорт.

Лада тихо фыркнула у моих ног и положила тяжелую голову мне на туфлю.

— Да, — пробормотала я, машинально касаясь носком ее теплого бока. — Ты тоже считаешь, что я сейчас сорвусь и пойду спасать мир лично.

Морха не ответила. Но выражение ее морды было весьма красноречивым.

Дверь наконец открылась.

Я вскочила раньше, чем успела подумать, что это, возможно, выглядит слишком уж откровенно. Но мне уже было все равно. Из коридора в комнату первым вошел Костя. За ним — Арден, но его я увидела уже только краем глаза, потому что на лице Кости было написано сразу столько всего, что мне на секунду стало холодно.

Не ужас.

Не ярость.

Не поражение.

Хуже.

Та самая слишком взрослая, слишком тяжелая собранность, с которой люди выходят после разговоров, где никто не кричал, но после которых жизнь уже не может остаться прежней.

— Ну? — выдохнула я, делая шаг к нему.

Он сразу подошел ко мне сам. Взял за руку. Сжал пальцы — не сильно, но крепко. Так, чтобы я почувствовала: все еще здесь, все хорошо, никто никого не убил, замок не рухнул, но да, разговор был именно таким, каким и должен был быть — неприятным, важным и слишком настоящим.

Арден задержался в дверях всего на мгновение. Я посмотрела на него коротко и сразу поняла: ему тоже не стало легче. Лицо было спокойным, даже слишком. Но это было уже не то спокойствие самоуверенного мужчины, который пришел к чужой женщине с цветами и уверен, что рано или поздно его оценят. Нет. Это было выражение человека, которому очень не нравится новая правда о собственной жизни, но отвернуться от нее уже не получается.

Я отвела взгляд первой. Не из жалости. Просто сейчас мне нужен был только Костя.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Не мне. Всем сразу. Но рука его оставалась в моей, и потому я услышала в этом прежде всего другое: мы. Вместе. Уезжаем.

Арден ничего не ответил. Только чуть склонил голову, будто фиксировал это как факт, от которого не может спасти ни власть, ни замок, ни родовая гордость. Эйдан поднялся с кресла, закрыл книгу и посмотрел на меня очень внимательно.

— Поговорим дома, — сказал он негромко.

Я кивнула. Потому что да, не здесь. Не в этих стенах. Не рядом с Арденом. Не в замке, который и так успел слишком много

Дорога обратно показалась мне бесконечной.

Не потому, что экипаж ехал медленно. Наоборот. Лошади шли ровно, уверенно, колеса мягко шуршали по дороге, а утро за окном было почти до неприличия хорошим — светлым, прохладным, с еще влажной после ночи травой и тем самым свежим воздухом, который обычно заставляет человека почувствовать, что мир, возможно, не так уж и плох.

Но у меня внутри все стояло на одном-единственном вопросе.

Что именно сказал Арден?

И — что еще важнее — что из сказанного изменит нашу жизнь прямо сейчас?

Я держала Костю за руку всю дорогу. Буквально. Как будто если отпущу, то разговор, случившийся в кабинете, снова полезет между нами и станет реальнее, чем он сам. Лада лежала у моих ног и время от времени тыкалась теплым носом мне в колено, будто напоминала: не дергайся так, женщина, твоя стая на месте. Эйдан сидел напротив и молчал с тем видом, который сразу выдавал: нет, спрашивать на полпути бесполезно, все равно придется дождаться, пока стены будут свои.

Я дождалась. С трудом.

Дома нас встретили тепло и уютно. Но сегодня даже эта теплая суматоха не смогла отвлечь меня надолго. Я ела, не чувствуя вкуса. Кивала, почти не понимая, на что именно. Лада, кажется, окончательно решила, что Костя входит в число одобренных существ, потому что устроилась не у меня, а рядом с его стулом и даже не пыталась противиться его поглаживаниям.

Когда мы наконец остались втроем — я, Костя и Эйдан — в той самой гостиной у камина, где вчера поздно ночью они уже говорили как отец и сын, я больше не выдержала.

— Все, — сказала я, садясь прямо на край дивана и скрещивая руки на груди. — Теперь рассказывай. И, пожалуйста, не надо со мной этими мужскими приемами в духе «сначала ты успокойся, а потом мы обсудим».

Костя чуть усмехнулся. Эйдан поднял бровь, но в глазах у него мелькнуло что-то очень близкое к одобрению.

— Ты и так уже не спокойна, — заметил Костя. — Так что хотя бы здесь можно не тратить время на бессмысленную драматургию.

— Как хорошо, что ты это понял, — отрезала я. — Теперь по существу.

Он сел рядом. Не вплотную, но близко. Так, чтобы я могла в любой момент коснуться его руки. И только после этого сказал:

— Арден сказал, что ты его истинная.

Я не моргнула.

Не ахнула.

Не схватилась за сердце.

Просто несколько секунд смотрела прямо перед собой, а потом очень медленно перевела взгляд на Эйдана.

— Так, — сказала я. — Это я знаю, но объясни, почему это плохо.

Эйдан вздохнул. Отложил чашку. Сцепил пальцы на колене тем своим движением, которое обычно означало: сейчас будет длинный разговор, и да, он мне самому не нравится, но откладывать его уже поздно.

— Метка истинности, — произнес он, — это древняя драконья привязка. Не магический брак. Не воля богов в красивом романтическом смысле, которым у нас любят все портить. И не гарантия взаимности. Это… очень сильная внутренняя настройка драконьей природы на одного конкретного человека.

— То есть, — уточнила я, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное раздражение, — у дракона появляется повод окончательно сойти с ума и назвать это судьбой?

— Если грубо, — сухо ответил Эйдан, — то да.

Костя тихо фыркнул.

Я перевела взгляд на него.

— А почему ты так спокоен?

— Потому что это не твоя метка, — ответил он сразу. — И не твоя обязанность. И не твое чувство.

Очень хорошо. Очень правильно. Очень по-Костиному. И все равно меня не отпускало.

— Подождите, — сказала я. — Значит я правильно поняла, что если эта дрянь у него проявилась, это еще не значит, что я тоже теперь обязана внезапно смотреть на Ардена как на свет своей жизни?

— Нет, — отозвался Эйдан жестче, чем обычно. — Ни в коем случае. Это важно понять сразу и очень твердо. Метка у дракона не создает долг у женщины. Не рождает любовь по приказу. Не переписывает твою волю. Она может сделать его опаснее, тяжелее, одержимее, но не дает ему на тебя никаких нравственных прав, кроме тех, которые он сам себе очень хотел бы приписать.

Я откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза на секунду.

Ну конечно.

Жизнь, и без того местами похожая на плохо закрученную легенду, просто не могла не добавить в сюжет еще и истинную метку дракона.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Просто прекрасно. Значит, ко всем моим прочим проблемам у нас теперь еще и влюбленная биология в чешуе.

— Биология в чешуе, — повторил Костя себе под нос и, кажется, едва удержался от смеха.

Я повернулась к нему.

— Тебе смешно?

— Нет, — сказал он, и глаза у него при этом были совсем не веселые. — Но если я сейчас не начну смеяться хотя бы иногда, то, боюсь, перейду к более прямолинейным решениям, а это не понравится ни тебе, ни моему отцу.

— Именно.

Я провела ладонью по лицу, потом машинально опустила руку на живот. И вот тут тревога впервые стала по-настоящему осязаемой.

— Эта метка исчезает? — спросила я.

Эйдан и Костя переглянулись.

Очень мне не понравился этот перегляд.

— Да, — сказал наконец Эйдан. — Исчезает. Или, по крайней мере, теряет силу, если связь становится для дракона невозможной окончательно.

— Например?

Он ответил сразу:

— Если женщина выходит замуж за другого.

Вот тут в комнате наступила очень ясная, очень взрослая тишина.

Я смотрела на Эйдана. Потом на Костю. Потом снова на Эйдана. И внутри у меня с поразительной скоростью начало складываться то, что до этой минуты витало только где-то рядом, но еще не было названо словами.

— То есть, — произнесла я медленно, — нам нужно пожениться как можно скорее.

Костя не отвел глаз.

— Да.

Слово было простым. Без торжественности. Но от него по спине все равно пробежал холодок.

Не потому, что я не хотела за него замуж. Господи, да если бы мне кто-то несколько месяцев назад сказал, что единственной моей проблемой будет срочно выйти замуж за любимого мужчину, я бы, возможно, даже не материлась так сильно. Нет. Дело было в другом. В скорости. В обстоятельствах. В том, что это уже был не просто любовный шаг, не просто обещание, не просто красивое «когда-нибудь мы поженимся». Это становилось решением, которое надо принимать сейчас. Здесь. Быстро. Под давлением мира, дракона, закона и моей собственной беременности.

Очень романтично. Просто до слез.

— Я согласен жениться на тебе и в менее драматических обстоятельствах, — сказал Костя тихо, будто прочитал эту мысль у меня с лица. — Но сейчас у нас

Очень предусмотрительно с его стороны.

Очень унизительно — с моей.

Я не спал почти всю ночь. Не потому, что метался по комнате, как мальчишка, впервые узнавший вкус безответного желания. Подобных слабостей я себе не позволял. Но покой все равно не пришел. Я сидел у огня, смотрел, как прогорают поленья, и пытался разложить по частям то, что происходило со мной в последние месяцы.

Бесполезное занятие.

Если бы речь шла только о женщине, которая не ответила взаимностью, все было бы проще. Оскорбительно, неприятно, но понятно. Если бы речь шла только о метке, тоже проще. Тогда можно было бы видеть в себе не мужчину, а жертву собственной природы, и с той или иной степенью достоинства переждать, пока боль не станет тише. Но проблема в том, что за это время во мне слишком многое успело смешаться. Метка. Желание. Привычка думать о ней. Настоящий интерес. Уважение. Раздражение. Любовь — да, теперь уже не имело смысла лгать даже самому себе этим словом не называя.

Я любил ее.

И при этом был тем человеком, от которого она хотела уйти как можно дальше.

Отличное достижение, Арден.

По-хорошему, после разговора с Константином и после того утра в доме Алины я должен был держаться от нее как можно дальше. Разум подсказывал именно это. Закон — тоже, если смотреть на него не с позиции силы, а с позиции чести. Но на рассвете я уже знал, что поеду в храм.

Не чтобы сорвать свадьбу.

Не потому, что до сих пор надеялся, будто она увидит меня у алтаря, передумает и бросится в мои объятия под одобрительный звон храмовых колоколов. Подобная пошлость оскорбила бы даже мою нынешнюю жалкую форму безумия. Нет. Я ехал, потому что должен был пройти эту историю до конца и поставить точку.

И потому что где-то очень глубоко, в самой темной и неприятной части меня, все еще жила мысль: у мужчины всегда остается последний шанс. Последний шаг. Последний удар. Последнее слово, которое еще может изменить ход вещей.

Вопрос был только в том, каким именно окажется это последнее действие.

Храм стоял на возвышении к югу от города. Не самый большой, не самый старый, но достаточно древний, чтобы камень в его ступенях был вытерт поколениями, а воздух внутри всегда пах воском, холодом и чем-то таким, что люди любят называть святостью, когда не могут описать иначе собственный трепет перед старой силой. Я вошел без свиты. Без лишнего шума. Только один из стражей остался снаружи, скорее по привычке, чем по необходимости. Сегодня никакое количество вооруженных людей не могло бы сделать меня более защищенным.

Обряд еще не начался.

Я увидел их почти сразу.

Эйдан стоял чуть в стороне от центрального прохода и разговаривал с храмовником. Спокойно, сухо, деловито — как человек, который не позволит даже небу сорвать это событие, если уж дотянул до него сына из другого мира. Константин был ближе к алтарю. В местной одежде он выглядел непривычно и раздражающе уместно — будто мир, который когда-то его потерял, теперь слишком охотно принимал обратно. Алина стояла рядом с двумя женщинами, которые поправляли ей фату, складки платья, рукава, что-то тихо говорили, но она, кажется, почти не слышала их.

Я остановился в тени колонны и смотрел.

На ней было белое.

Не ослепительно-богатое, не тяжело расшитое золотом, не то платье, которое я когда-то мог бы приказать сшить для своей невесты так, чтобы весь зал ахнул от цены и мастерства. Нет. Это платье было другим. Светлым. Тихим. Почти земным по ощущению. В нем не было показной роскоши, зато была она сама. Ее шея, ее плечи, мягкая линия тела, уже не совсем девичьего — округлость живота скрывали бережно, но не так, будто его стыдились, а так, будто защищали. И именно это почему-то ранило сильнее всего.

Она не выглядела пленницей обстоятельств. Не выглядела женщиной, которую поспешно прячут в брак ради закона, рода или спасения от дракона.

Она выглядела невестой. Настоящей. Чужой.

Я смотрел на нее и с ужасающе ясным спокойствием понимал: да, если захочу, еще могу все испортить. Не победить. Не получить ее. Но испортить — да. Достаточно было одного слова в нужный момент. Одного заявления о метке, сказанного вслух при храме. Одного требования отложить обряд до окончательного рассмотрения. Нескольких старых прав рода, если надавить ими как следует. Я мог превратить это утро в грязь. В скандал. В рану, которую они оба потом долго не забудут.

И это и был мой последний удар. Самый подлый. Самый реальный. Самый легкий.

Дракон во мне шевельнулся, как только я подумал об этом. Не взревел. Просто приподнял голову. Да. Именно так. Ударить. Не дать. Задержать. Ранить. Если не можешь удержать женщину, оставь на ее счастье хоть один шрам от своих когтей.

Я сжал зубы так, что заныло в висках.

И остался стоять.

Не потому, что стало легче. Не потому, что дракон внутри вдруг проникся достоинством момента и решил не превращать храм в руины из уважения к чужому счастью. Нет. Он рвался. Я чувствовал это так ясно, будто под кожей у меня билось второе, чужое сердце — яростное, древнее, не умеющее принимать отказ, не способное смотреть, как женщина, на которую настроена сама природа, подходит к алтарю с другим мужчиной.

Я терпел.

По-настоящему. Всем телом. Всем разумом. Всем тем остатком человеческого во мне, который еще не хотел уступать место зверю. Держал плечи. Держал лицо. Держал руки вдоль тела так спокойно, будто не нужно было вцепиться во что угодно рядом просто для того, чтобы не рвануть вперед.

Храмовник начал обряд.

Голос его звучал ровно, глуховато, будто сам камень говорил через человека о вещах, которые переживут и любовь, и боль, и драконов, и чужие ошибки. Слова текли мимо меня. Я улавливал смысл, но не мог удержать его целиком. Союз. Добровольное согласие. Свидетели. Защита дома. Благословение пути. Все это сливалось в одно страшное, неотвратимое движение времени вперед, где никто уже не оглядывался на меня.

Константин повернулся к Алине.

И она — к нему.

Белое платье, свет на ее лице, мягкая округлость живота под тканью, слишком ясные глаза. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня. Не с осторожностью. Не

В тот момент я понял, насколько безнадежно опоздал.

— Константин Валльтерис, — произнес храмовник, — принимаете ли вы эту женщину своей невестой, своей женой, спутницей своей жизни и матерью своего ребенка перед лицом закона, рода и высших сил?

— Да, — сказал он.

Спокойно. Без пафоса. Без красивого мужского надрыва. Так, будто другого ответа вообще не существовало.

У меня что-то оборвалось внутри.

— Алина, — продолжил храмовник, — принимаете ли вы этого мужчину своим женихом, своим мужем, спутником своей жизни и отцом своего ребенка перед лицом закона, рода и высших сил?

Она не колебалась.

Даже не на секунду.

— Да.

И вот после этого дракон во мне перестал быть тенью.

Он рванулся.

Не магией еще. Не телом. Глубже. Темным, чудовищным, ослепляющим выбросом ярости, от которого у меня помутнело в глазах. Боль, ревность, метка, унижение, потеря — все это разом слилось в один звериный, первобытный крик: нет. Не отдать. Не позволить. Не смотреть.

А потом они поцеловались.

И я сорвался.

— Нет! — крик вылетел из меня так, что храм отозвался эхом.

Громко. Жестко. Уже не по-человечески.

Все произошло сразу. Кто-то ахнул. Кто-то дернулся в сторону. Храмовник отшатнулся от алтаря. Стража у дверей схватилась за оружие слишком поздно, потому что против драконьей ярости железо — это просто плохая шутка. Воздух в храме дрогнул. Свет на миг пошел рябью. Я уже не контролировал себя до конца — чувствовал только, как сила поднимается волной, как камень под ногами отзывается, как еще немного — и все вокруг пойдет трещинами вместе со мной.

Константин мгновенно заслонил собой Алину.

Эйдан шагнул вперед, и в его лице было не испуганное старческое беспокойство, а ярость человека, который уже понял: вот оно, то самое, чего он ждал и боялся.

Но прежде, чем кто-то успел что-то сделать, Алина резко повернула голову к Косте.

И крикнула:

— Давай!

Это слово ударило по происходящему сильнее любого моего «нет».

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

А потом пространство перед алтарем вздрогнуло.

Не так, как дрожит воздух от драконьей силы. И не так, как открываются местные ритуальные переходы, выверенные, оформленные, подчиненные чужой воле. Нет. Это было иначе. Гораздо страшнее. Гораздо древнее. Словно сама ткань мира не выдержала и распоролась от одного короткого женского приказа и того ответа, который уже жил в крови Константина.

Сначала появилась тонкая трещина света.

Потом она рванулась шире — резко, рвано, почти больно для глаз. Камень у алтаря дрогнул, воздух закрутился, полы платья Алины метнуло в сторону, кто-то из женщин закричал. Я увидел, как за этим разрывом проступает не другой зал, не сад, не магический коридор, а… комната.

Маленькая.

Светлая.

Нелепо обычная.

Небольшая квартирка. Узкий диван. Белая стена. Полка. Что-то темное на спинке стула. Настолько простое, человеческое и чуждое моему миру зрелище, что на секунду вся ярость во мне споткнулась от чистого шока.

Земля.

Их мир.

Ее мир.

Алина не растерялась ни на миг.

Схватила Костю за руку, другой рукой — Эйдана, и я только теперь понял, что все это время у них был план. Не красивый, не до конца надежный, но план. Не просто свадьба как защита. Переход. Возвращение. Уход из моего мира сразу, пока я еще не успел окончательно сорваться в то, от чего потом не отмоешься ни кровью, ни временем.

Лада метнулась первой — как молния, пятнистая, гибкая, почти слившаяся с самим разломом.

Эйдан успел только коротко бросить на меня взгляд. Не победный. Не злой. Почти тяжелый. Как на человека, которому и без того уже досталось достаточно от собственной природы.

Потом шагнул вслед за сыном и Алиной.

И уже в самую последнюю секунду она обернулась.

Не надолго. На одно дыхание. На один взгляд.

И в этом взгляде не было ни триумфа, ни ненависти. Только грусть.

Усталая. Живая. Настоящая.

Как будто она смотрела на меня уже не как на угрозу, не как на дракона, которого нужно победить, а как на человека, которого не смогла спасти от него самого — и поняла, что больше не должна даже пытаться.

Это было хуже любого проклятия.

А потом она исчезла.

Разлом схлопнулся почти сразу — резко, с сухим, режущим слух треском, будто мир зашили грубой нитью прямо по живому. Свет рванулся, дернулся и погас. Воздух осел. Ткань на алтаре перестала метаться. Колокольчик где-то сбоку звякнул уже после, нелепо, запоздало, как будто храм только теперь понял, что именно произошло.

И наступила тишина.

Такая, от которой у человека либо останавливается сердце, либо он впервые по-настоящему слышит, как оно болит.

Я стоял посреди храма и не двигался.

Вокруг были люди. Крики. Сбившееся дыхание. Испуганные храмовники. Растерянная стража. Кто-то что-то говорил, но это уже не имело значения. Потому что в ту секунду для меня существовало только одно: она ушла.

Не в другой дом.

Не под другую защиту.

Совсем.

Туда, куда я не могу пойти следом.

Туда, где для нее кончается моя власть, мой род, мой закон, моя метка, моя боль.

Дракон во мне еще бился. Еще не понимал. Не принимал. Но даже он уже чувствовал то, что я понял первым: я проиграл не сопернику. Я проиграл целому миру, который она выбрала вместо моего. И, пожалуй, это было справедливо. Я медленно опустил голову. Потом так же медленно закрыл глаза. И впервые за очень, очень долгое время мне не на что было опереться.

За день до этого

Алина

Вечер давно перешел в ночь, но мы этого почти не заметили.

В доме Эйдана вообще легко было потерять счет времени, если за столом лежали раскрытые книги, рядом дымилась уже третья по счету кружка чего-то горячего, Лада спала поперек ковра с видом существа, которому глубоко безразличны человеческие трагедии, пока они не мешают вовремя чесать ей пузо, а трое взрослых людей уже несколько часов подряд пытались вытащить из старых томов ответ на вопрос, который нормальной семье, по-хорошему, вообще не должен был бы доставаться.

Я сидела, поджав под себя одну ногу, и смотрела в страницу так долго, что буквы начали расползаться перед глазами. Костя стоял у окна с раскрытой книгой в руке, но, кажется, уже не читал, а просто

На столе лежало сразу несколько томов. Один — о драконьих брачных связях. Второй — о древних метках крови. Третий — вообще какая-то мерзкая храмовая компиляция, где половина была написана так, будто автор искренне ненавидел и женщин, и здравый смысл, и все живое сразу, а вторая половина — еще хуже, потому что была написана сухо и слишком витиевато.

Я потерла глаза и снова уткнулась в строчку, по которой скользила уже раз пятый.

— Нет, — сказала я наконец. — Нет. Подождите. Нет.

Костя оторвался от окна.

— Что?

Я ткнула пальцем в страницу.

— Вот здесь. «Если истинная связь была распознана драконом, но не завершена законным союзом или не погашена равной связью женщины…» Что значит «не погашена»? Почему это звучит так, будто мы не любовную проблему решаем, а о долгах говорим?

Эйдан медленно поднял голову. И по одному этому движению я уже поняла: вот сейчас мне совсем не понравится. Эйдан закрыл книгу, на которую до этого смотрел, и на несколько секунд сцепил пальцы перед собой.

— Я рассчитывал, — сказал он медленно, — что после вашего брака метка у Ардена начнет сходить и на этом все закончится. Так бывает чаще всего. Особенно если речь идет о метке односторонней, без отклика со стороны женщины. Для дракона это тяжело. Иногда мучительно. Но переживаемо.

— Так, — сказала я. — Уже не нравится вот это «чаще всего».

— Мне тоже, — отозвался Эйдан.

Костя положил книгу на стол. Очень аккуратно. Настолько аккуратно, что я сразу насторожилась сильнее. Мужчины вообще начинают особенно осторожно двигаться, когда внутри у них уже все кипит.

— Что значит «чаще всего»? — спросил он.

Эйдан посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Значит, есть исключения.

— Ну конечно, — пробормотала я. — А то чего нам слишком легко живется.

Он не отреагировал на мою реплику и продолжил так же спокойно, от чего было только хуже:

— Если метка успела достаточно глубоко зацепиться за дракона, а женщина долго находилась рядом, под ее полем, под его вниманием, под постоянным воздействием его природы, иногда возникает остаточное влияние. Не любовь. Не настоящая ответная связь. Но что-то… похожее на навязанную тягу. На внутренний зов, который со временем может начать путать женщину.

Я не сразу поняла. Совсем. Несколько секунд слова были просто словами. Неприятными, липкими, но еще не сложившимися в смысл. А потом сложились. Я медленно выпрямилась.

— Подождите, — сказала я. — То есть вы хотите сказать…

И не договорила. Потому что уже поняла. Эйдан договорил за меня.

— Разум будет говорить тебе одно. А метка — другое.

В комнате стало тихо. Даже Лада подняла голову. Костя смотрел на отца не моргая. Я — тоже. Эйдан отвел взгляд в сторону книг, будто ему самому было легче говорить в бумагу, а не нам в лица.

Если бы вы просто поженились здесь, — сказал он, — это, вероятно, сняло бы с Ардена самую опасную часть привязки. Но не гарантировало бы, что влияние на Алину уйдет сразу. А если не уйдет… — он помедлил, — рано или поздно это может начать ломать ее изнутри.

У меня похолодели руки.

— Как? — спросила я.

На этот раз ответил Костя. Очень тихо. Слишком тихо.

— Ты будешь знать, что любишь меня. Но тебя начнет тянуть к нему.

Я перевела на него взгляд.

Вот именно это и было самым страшным: он понял быстрее всех.

— Не просто тянуть, — сказал Эйдан с той сухой точностью, которой мне сейчас хотелось запустить в него какой-нибудь книгой, просто чтобы он хоть раз сказал что-то менее ясно. — Сознание будет сопротивляться. А тело, эмоции, импульсы — путаться. Возникнет внутренний разлад. Усталость. Раздражительность. Навязчивые мысли. Бессонница. Возможно, приступы паники. И если метка окажется сильнее, чем я надеюсь… — он снова сделал паузу, — это действительно может свести женщину с ума.

Я уставилась в стол.

На старое дерево. На раскрытый том. На свои пальцы. На пятно воска от свечи.

Нет.

Нет.

Нет.

Я столько пережила, столько вытерпела, столько держалась только на одной мысли, что дождусь Костю, верну его, вытащу нас обоих из этого мира, а теперь выясняется, что даже после его возвращения драконья судьба все равно решила дотянуться до меня последним кривым когтем?

— Нет, — сказала я вслух. — Это какая-то гадость. Это уже не метка. Это проклятие.

Эйдан посмотрел на меня устало.

— Да, — сказал он. — Я бы назвал это именно так.

Костя резко отвернулся и подошел к окну. Встал ко мне спиной. Плечи у него были ровные, но я слишком хорошо знала этот ровный силуэт. Он был в ярости. Не той, что кричит. Хуже. Той, которая делает человека особенно тихим.

— Значит, он все-таки успел ее сломать, — сказал он.

— Нет, — ответил Эйдан сразу. — Не путай. Он не делал этого намеренно.

— Мне сейчас должно стать легче?

— Нет, — все так же спокойно отозвался Эйдан. — Но если мы хотим вытащить Алину, нам нужна не красивая злость, а точная картина происходящего.

Я сидела, сцепив руки так сильно, что ногти впивались в ладони.

— А если я просто не буду его видеть? — спросила я. — Если мы поженимся и уедем подальше? На север, на юг, в лес, к черту на рога, неважно. Это поможет?

Эйдан покачал головой.

— Может облегчить. Но не гарантирует разрыва. Если метка уже проросла в глубину, расстояние внутри мира не всегда решает проблему. Иногда — наоборот. Возникает постоянное ощущение незавершенности, которое только усиливает разлад.

Я закрыла глаза.

Замечательно.

Просто замечательно.

— То есть мне предлагается два прекрасных варианта, — сказала я, уже не скрывая злости. — Либо медленно сходить с ума рядом с любимым мужчиной, потому что какая-то древняя драконья мерзость будет тянуть меня к другому, либо вообще не иметь любимого мужчину. Великолепно. Просто великолепный у вас мир.

Костя обернулся.

Лицо у него было жесткое, непривычно неподвижное.

— Мы решим, — сказал он.

Я вскинула на него глаза.

— Как?

— Не знаю пока.

— Очень вдохновляет.

— Алина.

— Что «Алина»? — я уже почти сорвалась. — Я, между прочим, имею полное право сейчас не быть удобной! Мне только что сообщили, что даже если я выйду за тебя замуж, какой-то дракон все равно будет сидеть у меня в голове и отравлять жизнь просто фактом своего существования!

Лада в этот момент встала, потянулась и очень медленно запрыгнула ко мне на диван. Потом так же молча уселась рядом,

Эйдан смотрел на меня спокойно. Без жалости. И за это я была ему почти благодарна. Жалость я бы сейчас не вынесла.

— Ты права, — сказал он. — Имеешь.

Я шумно выдохнула и уткнулась пальцами в виски.

Несколько минут никто ничего не говорил.

Огонь в камине потрескивал. Лада грела мне бок. За окном стояла темная, спокойная ночь. Ночь как ночь. Мир как мир. Только у нас на столе лежали книги, из которых следовало, что моя любовь к одному мужчине и чужая метка другого теперь могут совместными усилиями сделать из меня полубезумную героиню очень плохой легенды.

И именно в этой тишине решение пришло так быстро и так ясно, что я сама сначала не поверила.

Я подняла голову.

— Мы уйдем в мой мир.

Эйдан моргнул.

Костя тоже посмотрел на меня так, будто не был уверен, шучу я или уже все-таки окончательно вышла за пределы разумного.

— Что? — спросил он.

— Мы уйдем на Землю, — повторила я уже тверже. — Если эта гадость завязана на драконью магию, на этот мир, на его поле, на его правила, значит, там у нее не будет той силы. Или вообще не будет. Ты же сам через миры проходил. Значит, проход возможен. Значит, мы откроем разлом и уйдем.

Эйдан очень медленно выпрямился.

— Алина…

— Нет, подождите. Не перебивайте, — сказала я быстрее, пока сама не начала сомневаться. — Давайте по-честному. Здесь у нас нет нормальной жизни. Вообще. Здесь у нас Арден, метка, драконьи законы, храмы, родовые обязательства и все это бесконечное ощущение, что кто-то вот-вот снова решит за меня, как мне правильно существовать. А там… — я перевела дыхание, — там мой мир. Там можно исчезнуть. Там можно жить тихо. Там нас никто не будет искать по драконьему праву. Там не работают ваши древние мерзкие механизмы. А еще…

Я резко повернулась к Эйдану.

И тут в голове у меня щелкнуло уже окончательно.

— А еще мы омолодим вас до тридцати лет.

Эйдан посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему лично возглавить лунную экспедицию.

— Простите?

— Вы прекрасно меня слышали, — сказала я. — Вы сами говорили, что лекарская магия продлевает жизнь, но не отменяет возраст тела. Значит, старение — это, условно говоря, проблема материи. А у нас медицина ушла вперед так далеко, что если вы попадете туда вовремя, разберетесь в системе и выучитесь заново… Господи, Эйдан, да вы же можете прожить там еще одну жизнь.

Костя уже смотрел на меня совсем иначе. Не как на женщину в панике, а как на Алину, которая только что учуяла решение и теперь вцепилась в него всеми зубами.

Я вдохновилась окончательно.

— Представьте. Вам не восемьдесят с чем-то там, а тридцать. Ну хорошо, не сразу тридцать, но условно молодой, крепкий, сильный мужчина. Вы выучитесь на врача. Нормального, современного, земного врача. С вашей головой, с вашим даром к диагностике, с вашими руками, с вашим опытом — да вы там будете ходячим абсолютным решением для всех медицинских конкурентов! У нас такие технологии, что вы сначала просто потеряете дар речи, а потом начнете требовать учебники и доступ в больницу круглосуточно.

У Эйдана дрогнули брови.

Чуть-чуть.

Но я уже заметила. И добила:

— Вы будете жить рядом с сыном. С внуком. Со мной. Лада, так и быть, тоже пойдет с вами, потому что, подозреваю, без нее уже никто никуда не поедет. Вы сможете лечить людей. Учиться. Работать. Жить не остатком жизни, а новой жизнью. Настоящей. Долгой. Смысловой. Не здесь, где все давно уже решили, каким вы должны быть к старости. А там, где можно снова стать кем угодно.

К концу моей речи Костя уже улыбался. Не широко. Не весело. Но той редкой, почти пораженной улыбкой, которая у него всегда появлялась, когда он видел, как мой мозг в панике вдруг находит не выход, а целый новый маршрут.

А вот Эйдан…

Эйдан сидел очень тихо.

Слишком тихо.

И именно поэтому я поняла, что попала.

Он не перебивал. Не спорил. Не говорил, что это опасно, невозможно и вообще я беременная, уставшая, перевозбужденная женщина, которую не стоит подпускать к межмировым стратегиям после полуночи. Нет. Он просто смотрел на меня так, будто я взяла и открыла перед ним дверь, которую он сам себе никогда не позволял даже нарисовать мысленно.

— Тридцать лет, — сказал он медленно.

— Условно, — поправила я. — Я не обещаю вам волшебную кнопку «минус пятьдесят», мы, к сожалению, не в рекламном буклете чудес. Но смотрите, как это может сработать. Сам переход между мирами ведь не просто переносит тело из точки А в точку Б. Он перестраивает его под новую среду. Иначе я бы сюда вообще не попала живой, не дышала бы вашим воздухом, не понимала язык, да и Костя на Земле не смог бы так быстро вписаться в наш мир. Разлом не просто таскает человека сквозь пространство. Он как будто заново согласовывает его с реальностью, в которую тот попадает.

Эйдан смотрел на меня очень внимательно. Уже не как на взволнованную невестку, которая среди ночи строит безумные планы, а как ученый на теорию, в которой пока полно дыр, но слишком много внутренней логики, чтобы ее отбросить сразу.

— Продолжай, — сказал он тихо.

Я тут же оживилась сильнее.

— Вы сами говорили, что в Эльмаре время для Кости и для вас шло по-разному. Значит, сами миры по-разному работают с телом, возрастом, жизненным ресурсом, износом организма — называйте как хотите. Если разлом умеет «согласовывать» человека с миром, в который он его выбрасывает, то он должен брать не только кости, кожу и легкие, а весь общий биологический баланс. И вот тут начинается самое интересное.

Костя уже не улыбался. Теперь он тоже слушал по-настоящему.

— Допустим, — сказала я, — ваш возраст здесь — это не только цифра, а еще и накопленный износ именно под правила этого мира. Под вашу магию, ваш фон, ваши болезни, ваш способ стареть. Но если вы переходите в другой мир, который живет по другим физическим и биологическим законам, разлом может пересобрать вас не по принципу «тащим все как есть», а по принципу «что из этого тела вообще нужно сохранить, чтобы человек остался собой, но стал жизнеспособен там». И тогда часть старого износа просто не закрепится.

Эйдан чуть прищурился.

— Вы предполагаете, что разлом может сбрасывать возраст как побочный эффект

— Не возраст как цифру, — сразу сказала я. — А возраст как степень разрушения тела. Это не одно и то же. Вы же не старый в голове. И не старый в знаниях. И даже не старый в силе, если честно. У вас усталое тело. Очень долго жившее. Очень много вынесшее. Но если разлом будет собирать вас для нового мира, может оказаться, что ему выгоднее дать вам более раннюю, более цельную, более жизнеспособную версию вас.

Костя медленно кивнул.

— Как будто не переместить старое тело, а пересчитать человека под новую систему координат.

Я ткнула в него пальцем.

— Да. Вот. Именно. Спасибо. Наконец в этой комнате кто-то формулирует так, чтобы мне самой стало понятно.

Эйдан не улыбнулся, но в глазах у него явно загорелось.

— Тогда нужен якорь, — сказал он уже не нам, а себе. — Не просто перенос, а образ человека, который мир примет как устойчивую форму. Не дряхлеющее тело, а оптимальный, завершенный вариант. Не детство, разумеется. Не юность. Возраст наивысшей физиологической состоятельности…

— Лет тридцать, — сказала я сразу.

— Тридцать два, — машинально поправил он. — У мужчин такого типа пик устойчивости часто чуть позже.

— Господи, — пробормотал Костя. — Он уже согласен. Просто пока делает вид, что это научная дискуссия.

— Это и есть научная дискуссия, — сухо ответил Эйдан, не отрываясь от собственных мыслей. — Если я прав, то сам переход может стать не только выходом для Алины из-под метки, но и точкой биологического отката за счет межмировой рекалибровки организма.

Я откинулась на спинку кресла и довольно выдохнула.

— Вот. А я о чем.

Потом снова подалась вперед, потому что мысль уже развернулась у меня в голове окончательно.

— Смотрите дальше. Даже если разлом не омолодит вас сразу до состояния «здравствуйте, я ваш новый лучший экземпляр», он все равно может обнулить часть накопленного износа. А дальше уже добьет земная медицина. Нормальная диагностика. Сосуды. Сердце. Суставы. Питание. Гормоны. Реабилитация. Лекарства. И если совместить это с вашей магией, вы в итоге получите не просто остаток жизни. Вы получите вторую молодость. Осмысленную. С опытом. Без идиотизма первых двадцати лет.

Костя тихо хмыкнул.

— Очень вдохновляющая реклама возраста тридцать плюс.

— Я стараюсь, — сказала я. — А ты вообще молчи. Ты уже получил свою роскошь в виде двух миров и одной меня. Не жадничай.

Он посмотрел на меня так, что у меня внутри сразу потеплело, но спорить не стал.

Эйдан же наконец поднял на меня взгляд. Медленно. Очень внимательно. И я вдруг поняла, что он уже не просто слушает. Он примеряет эту жизнь на себя.

— Если это сработает, — произнес он, — я смогу не просто прожить рядом с вами еще несколько лет. Я смогу начать заново.

— Да, — сказала я уже совсем мягко. — Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Не доживать. Жить.

Он молчал долго. Так долго, что я уже успела испугаться, будто все испортила, перегнула, слишком размечталась, слишком по-земному полезла с надеждой туда, где люди и маги давно уже привыкли довольствоваться тем, что есть.

Потом Эйдан очень тихо спросил:

— А если там у меня не получится?

Я не сразу ответила. Потому что вопрос был не про медицину. Не про язык. Не про документы. Он был про гораздо более страшную вещь: а если человеку дали второй шанс, а он вдруг окажется ему не по силам?

— Тогда, — сказала я, — вы все равно будете не один. Понимаете? Даже если вы там первое время ничего не поймете, будете ругаться на нашу бюрократию, ненавидеть интернет, проклинать телефоны, шокироваться от цен, не сможете привыкнуть к машинам, лифтам и людям, которые заказывают еду по приложению, — вы все равно будете с нами. С сыном. Со мной. С малышом. И это уже не провал. Это просто новая жизнь, к которой надо привыкнуть.

Костя перевел взгляд на отца и тихо добавил:

— Ты правда будешь не один.

Вот после этого у Эйдана изменилось лицо. Совсем чуть-чуть. Но для человека его склада и этого было достаточно. Из ученого, который изучает гипотезу, он на секунду стал мужчиной, которому внезапно разрешили не стареть в одиночестве.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда будем считать, что я согласен на ваш безумный план.

— Наш, — поправила я.

— Ваш, — невозмутимо уточнил он. — Я пока только благоразумно капитулировал перед напором.

— Ну и прекрасно, — сказала я. — Значит, завтра женимся, открываем разлом и уходим домой.

— Очень тревожит, — заметил Костя, — что ты говоришь это так, будто планируешь обычную среду, а не межмировой побег из-под драконьего проклятия.

Я пожала плечами.

— А что мне остается? Если начать воспринимать это в полном масштабе, я просто лягу на пол и буду драматично страдать. А у нас на это нет времени.

— Слава богу, — сухо сказал Эйдан, — иначе пришлось бы еще и это лечить.

И вот тут мы все трое наконец рассмеялись. Не потому, что было легко. Не потому, что стало не страшно. А потому, что иногда, когда план уже окончательно безумен, остается либо смеяться, либо сходить с ума раньше срока. И я лично предпочитала первый вариант.

Эпилог

Арден

Я нашел ее у моря.

Если бы кто-то сказал мне несколько лет назад, что именно так будет выглядеть конец моей одержимости — не в огне, не в крови, не в торжественном отказе, не в гордом последнем прощании, а в солнечном земном дне, среди мокрой гальки, детского смеха и запаха соли, — я бы, вероятно, счел это унизительной насмешкой судьбы. Слишком просто. Слишком человечно. Слишком мало похоже на ту внутреннюю катастрофу, которую мне довелось пережить.

Но именно так все и закончилось.

Сначала меня доконала метка.

Не сразу. Было бы слишком милосердно, если бы после ее ухода из храма, после свадьбы, после разлома, который захлопнулся у меня на глазах, все пошло по правильному древнему порядку и связь начала бы угасать, как уверяли некоторые книги. Нет. Во мне она, наоборот, будто обезумела окончательно. Потеряв женщину, потеряв надежду на близость, потеряв даже саму возможность увидеть ее в этом мире, метка не ослабла. Она стала хуже. Тише — да. Но глубже. Уже не рвала меня в ярких вспышках, не бросала на стены, не срывала в открытый гнев. Она поселилась в самой основе каждого дня.

Я просыпался с ощущением пустоты, у которой есть имя.

Засыпал — если вообще удавалось заснуть — с мыслью о женщине, которой больше не было в моем мире.

Я продолжал жить. Ходил на советы. Подписывал бумаги.

Никто не видел, что внутри у меня каждый день медленно и безостановочно стирается грань между разумом и одной-единственной потребностью: найти ее.

Не вернуть себе. Нет, до такой степени я уже не врал. Просто — найти.

Сначала я искал способ снять метку.

Потом — способ выжить с ней.

Потом — путь на Землю.

Если уж быть честным до конца, к последнему я пришел не из благородства. Не потому, что хотел убедиться в ее счастье и великодушно отпустить. Тогда я был еще слишком далек от великодушия. Я искал путь туда, потому что во мне оставалось безумное, больное, глубоко унизительное для взрослого мужчины убеждение: если я еще раз увижу ее, если окажусь рядом не через книги, не через память, не через боль, а по-настоящему, то либо окончательно погибну, либо наконец освобожусь.

Слишком долго я не понимал, какой из этих двух исходов страшнее.

Переход дался мне не так, как давался когда-то Константину или Алине. Я шел не за любовью, не за спасением, не за своим домом. Я шел за концом болезни. И, возможно, именно поэтому разлом встретил меня как палач, а не как проводник. Меня вывернуло изнутри. Тело ломало так, будто оно заново решало, хочет ли вообще оставаться единым целым. Когда я пришел в себя на холодном камне какого-то сырого подземного перехода в их городе, первое, что я почувствовал, была тишина.

Не внешняя. Внутренняя. Метка исчезла. Не ослабла. Не отступила. Не стала фоновым эхом. Просто исчезла, будто кто-то одним движением вынул из меня раскаленный крюк, с которым я жил слишком долго и уже почти успел принять его за часть собственного позвоночника.

Я лежал тогда, не в силах сразу встать, и впервые за много месяцев понял, как звучат мои собственные мысли без нее.

Они были усталыми. Человеческими. И почти невыносимо пустыми. Потому что без метки осталась любовь. Вот это было, пожалуй, самым честным открытием всей моей жизни. Я не перестал любить ее, когда дракон наконец замолчал.

Не перестал даже тогда, когда впервые смог думать о ней без этого внутреннего приказа «верни», «догони», «не отпусти».

Просто любовь впервые стала моей, а не звериной. И потому — терпимой. Я нашел их не сразу.

Этот мир вообще плохо поддается поиску тем, кто привык мыслить через родовые линии, земли, титулы и прямые дороги. Здесь все было слишком хаотично, слишком плотно, слишком быстро. Люди неслись в странных железных коробках, говорили в маленькие светящиеся предметы, ели на ходу, жили друг у друга над головами в каменных коробках, не имевших ни башен, ни гербов, и при этом, кажется, совершенно не страдали от отсутствия величия. Я бы, возможно, возненавидел Землю, если бы не слишком быстро понял одну простую вещь: Алине здесь было легко дышать.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы сдержать раздражение.

Когда я наконец вышел к набережной в Сочи и увидел море, то на секунду остановился просто потому, что оно было именно таким, как она когда-то описывала. Слишком живым. Слишком южным. Слишком свободным. Здесь воздух действительно пах солью, горячим камнем и той беспечной человеческой жизнью, к которой в моем мире относятся с подозрением, потому что не умеют ценить то, что не подчинено никому.

А потом я увидел их. Сначала — ребенка.

Мальчик лет пяти, темноволосый, быстрый, с совершенно бесстыдным счастьем на лице, улепетывал от волны так, будто вел с морем серьезные, но исключительно веселые переговоры. Я даже не понял сразу, что улыбаюсь. Просто поймал себя на этом уже после. Он был похож и на нее, и на Константина одновременно — ее живостью, его взглядом, который даже в таком возрасте умудрялся казаться осмысленным. Опасное сочетание. Очень красивое.

Потом я увидел самого Константина.

Он шел по кромке воды, босиком, в светлой одежде и выглядел так естественно в этой роли, что у меня внутри что-то болезненно, но спокойно сжалось. Не ревность. Уже нет. Скорее признание того, что некоторые мужчины действительно созданы не для власти, не для победы, не для громких жестов, а для этой тихой надежности, которая делает рядом с ними мир правильным.

И наконец — Алину.

Она сидела на полотенце у моря, смеялась, щурилась на солнце, говорила что-то мужу и сыну, и в этой женщине я с трудом узнавал ту, которую когда-то пытался удержать в своем мире. Не потому, что она изменилась до неузнаваемости. Наоборот. Потому, что здесь она была собой до конца. Без внутренней брони. Без настороженности. Без того постоянного напряжения, с которым жила в Эльмаре, даже когда начинала улыбаться.

Я смотрел на нее и понимал наконец то, что должен был понять куда раньше: я все это время пытался сделать ее частью своего мира, вместо того чтобы заметить главное — ее миром никогда не мог стать мой.

Чуть в стороне, под большим зонтом, лежал Эйдан.

Если бы я не знал, кто это, то, вероятно, не узнал бы вовсе. Мужчина лет тридцати пяти, крепкий, живой, с книгой в руке и таким выражением лица, будто его одновременно раздражает и радует вся происходящая вокруг семейная суета. Земля действительно приняла его иначе. Сбросила с него десятилетия, как старую кожу, и вернула не молодость даже, а силу жизни. Когда Алина тогда, ночью, говорила о его новом шансе, я счел это очередной красивой безумной фантазией человека, слишком упрямо верящего в невозможное. Теперь передо мной лежало доказательство, что она снова оказалась права.

Как и почти всегда в главном.

И только потом я заметил морху.

Лада разлеглась рядом с Эйданом на соседнем лежаке с таким видом, будто не просто занимает место, а официально контролирует весь пляжный участок как минимум до горизонта. За эти годы она успела вырасти, отяжелеть и приобрести ту основательную, почти возмутительную сытость в боках, которая бывает только у существ, слишком давно и слишком успешно любимых всей семьей сразу. В ней все еще оставалось что-то от прежнего лесного демона — кисточки на ушах, тяжелый хищный разрез глаз, ленивое внутреннее достоинство зверя, который при желании способен очень быстро напомнить о когтях. Но сейчас передо мной была не гроза северных лесов, а откормленная, теплая, совершенно земная катастрофа в пятнистой шкуре, лениво свесившая лапу с лежака и, кажется,

Эйдан, не отрываясь от книги, машинально почесал ее между ушами, и морха даже не открыла глаз — только чуть сдвинула голову, требуя, чтобы чесали точнее. Я смотрел на это и невольно, почти с горькой усмешкой, думал о том, что когда-то именно с этой твари началась одна из самых нелепых и точных форм моего поражения. Даже морха, увидев меня впервые, поняла то, что я сам слишком долго отказывался признать: я был для Алины не тем, рядом с кем ей хорошо.

А теперь этот лесной демон тоже принадлежал их жизни. Разжиревший, обленившийся, избалованный, до неприличия домашний — и, судя по спокойствию позы, абсолютно уверенный, что именно так все и должно быть.

Пожалуй, в этом было что-то почти оскорбительно символичное.

Я стоял выше, у линии набережной, в тени деревьев, и никто из них меня не видел. Это было правильно. Я не пришел за тем, чтобы вмешиваться. Не пришел ломать их покой последним появлением. Не пришел возвращать женщину, которую уже давно надо было отпустить. Я пришел увидеть. Убедиться. Закрыть в себе ту дверь, которая все еще оставалась приоткрытой даже после исчезновения метки.

И я увидел.

Увидел достаточно, чтобы понять: да, здесь ей хорошо. По-настоящему. Не выстраданно. Не вопреки. А хорошо.

Мальчик что-то закричал, Костя подхватил его, Алина рассмеялась, Эйдан, не вставая с лежака, бросил в их сторону какую-то реплику, от которой засмеялись уже все сразу, и в этом простом, земном, почти смешном семейном счастье было больше силы, чем во всех моих замках, залах, титулах и родовых правах.

Неприятное открытие для дракона.

Очень освобождающее — для человека.

Я не знаю, сколько простоял там. Несколько минут. Может быть, дольше. Я не считал. Впервые за долгое время мне вообще не хотелось ничего считать, измерять, раскладывать по правильным внутренним полкам. Хотелось только смотреть и запоминать не боль, а эту картину целиком: море, свет, ее волосы на ветру, ребенка, упрямо убегающего от волны, Константина рядом с ней, помолодевшего Эйдана в земной жизни, которую они все себе построили.

Она была счастлива. Без меня. И, как ни странно, именно это наконец перестало быть невыносимым. Я не разлюбил ее. Это тоже было правдой.

Когда метка спала, любовь не исчезла вместе с ней. Просто перестала быть криком. Стала тише. Человечнее. Печальнее. Не требующей. Не голодной. Любовью человека, который слишком поздно понял чужую свободу и теперь может только уважать ее, даже если сердце еще помнит, как больно было отпускать.

Алина вдруг повернула голову. На миг.

Не ко мне — просто в сторону набережной, скользнула взглядом по людям, солнцу, деревьям, проходящим мимо чужим лицам. Но я все равно замер. Старое движение души. Слишком привычное.

Потом она снова улыбнулась сыну и отвернулась. Она меня не увидела. И это тоже было правильно. Я медленно выдохнул, развернулся и пошел прочь.

Без трагедии. Без красивой последней паузы. Без желания обернуться еще раз. Потому что главное уже произошло не сейчас, а в тот момент, когда я стоял и смотрел на их жизнь без метки, без безумия, без права вмешаться — и впервые действительно не хотел ее разрушить.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему ее отпустил. Море шумело за спиной. Южный ветер тянул солью и теплом.

Я шел по набережной среди чужого мира, который когда-то отобрал у меня женщину, а в итоге, возможно, спас меня от худшей версии меня самого. И, если уж совсем честно, это был не худший финал, на который мог рассчитывать мужчина, однажды слишком поздно понявший, что любовь не делает человека хозяином.

Иногда она просто учит его уходить.

Алина

Море шумело ровно, тепло и как-то до невозможности правильно.

Не торжественно, не картинно, не так, как его любят показывать в красивых роликах про южную жизнь, где все люди загорелые, счастливые и почему-то никогда не несут за ребенком вторую сухую футболку, бутылку воды, панамку и пакет с печеньем на случай внезапной мировой катастрофы в возрасте пяти лет. Нет. Море было настоящим. Южным. Шумным. Солнечным. С мокрой галькой, соленым ветром, детским визгом, запахом кукурузы с набережной и ощущением, что лето, как всегда, решило быть щедрым до неприличия.

— Мама, смотри! Она опять за мной охотится! — орал наш сын, удирая от волны с таким восторгом, будто лично заключил с морем договор о ежедневной веселой погоне.

— Это не она за тобой охотится, это ты ее дразнишь! — крикнула я в ответ, уже заранее зная, что не поможет.

Не помогло.

Он только еще радостнее захохотал и врезался в Костю, который как раз успел подхватить его на руки раньше, чем очередная волна добралась бы до его коленей и устроила бы нам потом драму под названием «мама, я весь мокрый, но это не я».

Я смотрела на них и улыбалась так, как улыбаются не потому, что очень стараются быть счастливыми, а потому, что уже давно перестали это контролировать. Просто не получается иначе. Слишком хорошая жизнь, чтобы прятать от нее лицо.

Пять лет.

Целых пять лет прошло, а я все еще иногда ловила себя на странном, тихом изумлении: неужели это действительно моя жизнь? Не сон, не временная передышка, не награда на один день, не милость судьбы, которая потом обязательно что-нибудь заберет обратно. Просто жизнь. Настоящая. С домом в Сочи, с Костей, с сыном, с Эйданом, с растолстевшей морхой, с кофе по утрам, с врачебными конференциями, на которые Эйдан поначалу ходил как на охоту, а теперь ходил уже с тем снисходительным видом человека, который любит современную медицину, но местами все еще считает себя умнее ее.

Я чуть повернула голову и машинально окинула взглядом набережную.

Люди шли мимо, как всегда. Женщина в светлой шляпе. Подростки с мороженым. Мужчина с велосипедом. Пожилая пара у перил. Кто-то смеялся. Кто-то фотографировал море. Кто-то разговаривал по телефону. Жизнь двигалась мимо спокойно и густо, как и должна двигаться южная набережная в хороший день.

И все же меня кольнуло это странное ощущение.

Будто кто-то смотрит.

Не просто случайно заметил, не скользнул взглядом по пляжу, а именно смотрит. Внимательно. Долго. Слишком направленно для простого прохожего.

Я задержала взгляд чуть дольше.

И на одно короткое, совершенно нелепое мгновение мне показалось, что там, выше, в тени деревьев у линии набережной, стоит Арден.

Высокий. Темный. Неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы мозг не споткнулся

У меня даже сердце дернулось — не от любви, не от тоски, не от надежды, слава богу, а от чистого, старого инстинкта: Арден. Здесь. Невозможно.

Я моргнула.

Посмотрела снова.

Никакого Ардена там уже не было. Или не было вовсе с самого начала. Просто мужчина. Просто тень. Просто игра света под ветками и моя память, которая иногда все еще любила устраивать мне идиотские фокусы на ровном месте.

Я отвернулась.

Нет.

Это бред.

Чистый, хороший, добротный бред перегретой женщины, которая слишком много пережила и теперь временами видит призраков прошлого даже в обычной тени на набережной.

И все же неприятный осадок остался. Не страх. Не тревога. Скорее тихая, почти взрослая печаль, которая уже давно жила во мне рядом с воспоминанием об Ардене. Мне действительно было его жаль. Жаль не как мужчину, которого я не выбрала. И не как несчастную романтическую жертву, боже упаси. А как живого человека, которому досталась очень злая форма любви. Непрошеная. Несвоевременная. Искаженная его природой так, что от нее почти невозможно было остаться целым.

Но жалость — не долг. Я слишком хорошо это выучила.

Можно видеть чужую боль и при этом понимать, что ты не обязана ложиться под нее, как мост. Я не обязана была спасать Ардена.

Ни тогда. Ни сейчас. Ни в одном из миров. И, пожалуй, одной из самых взрослых вещей, которые я вообще поняла в своей жизни, было именно это: чужая любовь, даже очень мучительная, не делает меня обязанной ответить, лечить, утешать или жертвовать собой из сочувствия.

Я тихо выдохнула, стряхивая с себя это ощущение, и снова посмотрела на своих мужчин.

На Костю.

На сына.

На жизнь, которая была здесь, а не в тенях за спиной.

Костя как раз опустил мальчика обратно на камни, и тот немедленно помчался ко мне с криком:

— Мама! Папа сказал, что море не охотится, а я думаю, что охотится!

— Конечно охотится, — серьезно согласилась я. — Но ты пока выигрываешь.

Он сиял так, будто я только что официально признала его победителем в межвидовом конфликте с Черным морем.

Наш сын вообще был удивительно серьезен во всем, что касалось игр, и удивительно несерьезен во всем, что нормальные взрослые назвали бы дисциплиной. Костин взгляд, мои нервы, Эйданова наблюдательность и, кажется, Ладина убежденность, что мир создан в первую очередь для удобства любимых существ. Опасный набор. Очень красивый.

Лада, кстати, лежала чуть в стороне, рядом с лежаком Эйдана, и выглядела так, будто за эти пять лет окончательно превратилась из лесного демона в состоятельную южную матрону с пятнистой шкурой и тяжелыми боками. Морха растолстела. Основательно. Не до смешного шара, конечно — даже сейчас в ней оставалась та дикая хищная собранность, которая иногда проступала в движении, в взгляде, в мгновенном развороте головы на слишком резкий звук. Но по сравнению с тем юным шокированным «кошачьим ребенком», которого я когда-то вытащила с рынка, это была уже совсем другая Лада.

Широкая.

Тяжелая.

Уверенная в своем праве на лежак, мясо, кондиционер и всеобщую любовь.

Она лежала, распластавшись на солнце с тем выражением полного внутреннего достоинства, которое бывает только у существ, давно и безоговорочно избалованных семьей. Одну лапу Лада свесила с лежака, хвост лениво подергивался, а глаза были полуприкрыты. Вид у нее был такой, будто она не отдыхает на пляже, а контролирует вверенный ей участок побережья на случай вторжения враждебных чаек, подозрительных детей или недостаточно уважительных прохожих.

И это, между прочим, было не так уж далеко от правды.

Потому что при всей своей разжиревшей пляжной вальяжности Лада нашего сына охраняла так, будто ей за это лично платили по высшему межмировому тарифу. Не демонстративно. Не нервно. Просто как факт. Если он слишком далеко отходил к воде — она поднимала голову. Если рядом оказывалась шумная собака — у Лады вдруг менялось выражение морды, и собака очень быстро вспоминала, что у нее вообще-то были другие планы на жизнь. Если на детской площадке кто-то начинал слишком резко махать палкой, кричать или лезть в лицо — морха вставала. Молча. Тяжело. И после этого обычно все вокруг сразу становились удивительно воспитанными.

Однажды, когда сыну было три с половиной, какой-то особенно бодрый мальчик решил, что будет прекрасной идеей отобрать у него машинку прямо на пляже. Я даже не успела вмешаться. Лада, до этого валявшаяся рядом с нашими сумками в состоянии глубокого летнего презрения ко всему миру, поднялась, подошла и просто села между детьми.

Все.

Больше никто ничего не отбирал.

Именно тогда я окончательно поняла, что у нашего ребенка не просто домашнее животное. У него персональный магический телохранитель с лишним весом и сложным характером.

— Мам, а можно я построю крепость? — спросил сын, уже дергая меня за руку.

— Можно, — кивнула я. — Только не прямо у воды, а то море опять решит, что это его личная территория.

— Оно жадное, — уверенно заявил он.

— Есть немного, — согласился подошедший Костя.

Он сел рядом со мной прямо на полотенце, вытянул ноги и привычно, не задумываясь, положил ладонь мне на колено. Простое движение. Сколько лет вместе, а я все равно иногда от таких простых движений внутренне таю так, будто мне снова двадцать с хвостиком и я только что оставила сережку на столе после танго.

Я повернулась к нему чуть боком.

— Ты видел? — спросила тихо.

— Что именно?

— Мне показалось, что на набережной кто-то смотрел.

Костя сразу стал внимательнее. Не напряженным — за эти годы мы оба уже научились не шарахаться от каждой тени. Но внимательнее.

— Кто?

Я помедлила секунду.

Потом все-таки покачала головой.

— Не знаю. Наверное, никто. На миг показалось, что… — я осеклась.

Он понял и без окончания. Конечно понял. Слишком хорошо меня знал.

Костя несколько секунд молчал, потом перевел взгляд в сторону набережной. Спокойно. Без суеты. Без показной охоты за призраками.

— Там никого нет, — сказал он наконец.

Я кивнула.

— Да. Знаю.

Он не стал говорить ничего лишнего. Не начал утешать. Не стал спрашивать, жалею ли я, думаю ли еще, снится ли мне. Просто мягко погладил большим пальцем мое колено и оставил ладонь там же.

Очень полезный мужчина. Всем рекомендую.

Я прислонилась плечом к его плечу и закрыла глаза на секунду, слушая море, детский смех и голос Эйдана, который как раз что-то лениво объяснял нашему сыну про медуз, биологию и опасность хватать руками все подряд, что шевелится, если только это не Лада и не мама.

Пять лет.

Пять лет

Иногда мне казалось, что мы прожили не пять лет, а двадцать.

Иногда — что все началось только вчера.

Но одно я знала совершенно точно: я была счастлива.

Не в книжном смысле, где счастье — это всегда сияние, цветы, музыка и бесконечное чувство правильности. Нет. Мое счастье было живым. Настоящим. Уставшим по утрам. Иногда злым. Иногда нервным. Иногда очень смешным. С недопитым кофе, с разбросанными игрушками, с работой, с новыми рецептами, которые Костя до сих пор не всегда понимал, но мужественно ел, с Эйданом, который лечил людей так, будто давно воевал с самой смертью и просто наконец получил хорошие инструменты, с Ладой, которая храпела под кондиционером так громко, что мы сперва думали звать ветеринара, а потом решили, что это просто ее способ выражать внутреннее согласие с жизнью.

Наш сын вдруг, совершенно счастливый, подбежал к лежаку Лады и с размаху обнял ее за шею.

Морха приоткрыла один глаз. Посмотрела на него так, будто хотела уточнить, не слишком ли он обнаглел. Потом шумно выдохнула и снова уронила голову на лапы. Разумеется, позволив ему все. Как всегда.

— Видишь? — тихо сказала я Косте. — Она его уже даже не охраняет. Она его официально считает своей собственностью.

— Это взаимно, — отозвался он. — Он вчера в садике заявил, что у него дома живет «большая магическая кошка для безопасности».

Я засмеялась.

— И как отреагировала воспитательница?

— Попросила не фантазировать.

— Неблагодарные люди.

Костя повернулся ко мне и улыбнулся той самой своей улыбкой — спокойной, чуть усталой, живой, взрослой, от которой у меня до сих пор внутри все мягко сжималось.

— Ты счастлива? — спросил он вдруг.

Вопрос был задан так просто, что я даже не сразу поняла, насколько он серьезный.

Я посмотрела сначала на него. Потом на сына. Потом на Эйдана в лежаке. На Ладу, которая уже явно начинала засыпать, но одним ухом все еще следила за ребенком. На море. На солнечный день. На свою жизнь.

И улыбнулась.

— До неприличия, — сказала я.

Костя кивнул так, будто другого ответа и не ждал.

А я еще раз, уже почти машинально, бросила взгляд на набережную.

Там по-прежнему шли люди.

Жили.

Смеялись.

Несли мороженое, сумки, детей, свои разговоры, свои маленькие земные заботы.

Никакого Ардена там не было.

И это было правильно.

Пусть так.

Пусть он останется там, где и должен — в памяти, в прошлом, в той части моей жизни, которая научила меня очень многому, но не получила права идти со мной дальше.

Мне было жаль его.

Правда.

Но спасать я выбрала не его.

Я выбрала себя.

Костю.

Нашего сына.

Нашу жизнь.

И, если честно, ни разу об этом не пожалела.