Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4

Глава 1

Валентина Зайцева

Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 4)

Элара Валериус

Я вовсе не собиралась отправляться в ад вместе с Каллумом Рейном. В этом смертном мире было слишком много прекрасного: вольный ветер, весенние цветы, чистый зимний снег, ясная луна и бескрайние, раскинувшиеся на тысячи километров горы и реки великой Империи Остерия. Я отчаянно хотела пройти сквозь всю эту земную красоту рука об руку с ним, превратив кошмары, боль и неизбывные сожаления нашей прошлой жизни в долгожданное, благословенное искупление.

Но глубоко внутри во мне всё ещё теплилась праведная злость — не только из-за той смертоносной стрелы, пущенной в моего брата, но и из-за самой одержимой, неизлечимо параноидальной натуры Каллума. Я не собиралась так просто спускать ему это с рук, позволяя тёмным демонам полностью поглотить его разум.

— Отныне я буду регулярно отправлять весточки своей семье, чтобы они знали, что со мной всё в порядке, — твёрдо заявила я, пользуясь моментом его редкой, минутной уязвимости. — Это продлится до тех пор, пока через четыре дня не разразится неминуемый хаос. Если ты так сильно переживаешь, можешь сам вскрывать и читать каждое моё письмо. Но ты не смеешь запрещать мне их отсылать. Ты меня понял?

Каллум выслушал меня с абсолютно непроницаемым, безжизненным лицом, но его пальцы собственнически и довольно ощутимо ущипнули меня за талию.

— Какая дерзость, — в его вкрадчивом шёпоте проступила ленивая, обманчиво мягкая усмешка расслабившегося хищника. Он ласково прищурился. — Если бы любой другой смертный посмел говорить со мной в подобном тоне, я бы лично приказал вырвать ему язык.

Я лишь независимо фыркнула в ответ, разворачиваясь в его удушающих объятиях. Нагнувшись, я аккуратно собрала рассыпавшиеся по столику сушёные травы, багровые бобы тоски и крошечную записку. Бережно спрятав всё обратно в шёлковый мешочек, я затянула шнурок изящным, замысловатым узлом и собственноручно вернула саше на его кахолонговый пояс.

— Я дарю тебе этот оберег лишь раз в жизни, так что береги его пуще собственного сердца.

Я была одета слишком тонко, а после недавней вылазки на обжигающий морозный ветер кончики моих пальцев успели сильно покраснеть и теперь слегка покалывали от холода.

Каллум ничего не ответил на мои слова. Он лишь слегка развёл руки в стороны и произнёс низким, бархатным голосом, в котором сквозило пугающее, неодолимое приглашение:

— Иди в объятия своего любимого.

Я повернулась к нему лицом и послушно уткнулась подбородком в его широкое плечо. Каллум немедленно воспользовался этим: он крепко обхватил меня за талию, а другой рукой рывком распахнул полы своего тёмного одеяния. Прижав мою заледеневшую ладонь прямо к своей обнажённой груди, он принялся отогревать мои озябшие пальцы самым горячим, яростным и неистовым сердцебиением в своей жизни.

Моя ледяная ладонь, внезапно прижатая к его пылающему сердцу, должно быть, причиняла ему обжигающую, почти физическую боль. Но Безумный Регент даже не поморщился. Он медленно, умиротворённо поглаживал меня по растрёпанным волосам, полностью сковывая и подчиняя моё тело своим собственным, пока жар его груди не заставил кончики моих пальцев блаженно расслабиться.

* * *

Наступил день накануне свадьбы.

Как и прежде, Каллум уходил на рассвете и возвращался глубокой ночью. Когда государственные интриги поглощали его, он мог исчезать на целые дни и ночи; когда же выдавались свободные часы, он безмолвно звал меня к себе, заставляя сопровождать его во время заваривания чая и долгих созерцаний в глухой, давящей тишине. Он вёл себя так безмятежно, словно грозного императорского указа о моей помолвке с Адрианом Августом и вовсе не существовало в природе.

Подчинённые Каллума и соглядатаи Алой Канцелярии приходили и уходили один за другим, без конца докладывая о важнейших делах Остерхольда. Они шептались о внезапной, крайне подозрительной кончине леди Вивьен, о том, что Императрица-мать Беатрис поспешно усыновила малолетнего принца, которому не исполнилось и года, и о масштабных кадровых чистках в высших чинах Алой Канцелярии... Донесения охватывали каждую мельчайшую деталь дворцовой грызни, но среди них не было ни единого слова об отмене нашей с Адрианом свадьбы.

Обмакивая кончик пера в тёмные чернила, я могла лишь яростно успокаивать саму себя: что ж, посмотрим, у кого из нас двоих быстрее лопнет терпение.

Я написала очередное письмо домой, сообщая родным, что со мной всё в порядке, и прося их продолжать предсвадебные приготовления в обычном режиме — нельзя было давать нашим врагам ни малейшего повода для подозрений или обвинений рода Валериусов в измене.

Закончив писать и дождавшись, пока чернила полностью высохнут, я аккуратно сложила плотную бумагу и передала её слуге, ожидавшему за дверью. Вернувшись в опочивальню, я бессильно опустилась на кушетку, позволяя себе наконец-то отпустить все грызущие тревоги и полностью отдаться на волю надвигающегося шторма.

* * *

Каллум Рейн

Прошло совсем немного времени, когда письмо Элары, написанное её родным, легло в мои руки.

Я сидел, лениво подперев пальцем висок, и пристально изучал тонкую полоску бумаги. Мой взгляд подолгу, с тёмным предвкушением задерживался на одной-единственной строчке, выведенной её аккуратным почерком:«...приготовления к свадебному торжеству должны идти своим чередом».

Несколько доверенных подчинённых безмолвно замерли неподалёку, боясь издать хоть звук и преданно ожидая моих приказов. После недавнего кровавого переворота при дворе Остерхольда пустовали десятки ключевых, самых завидных постов, включая руководящие должности в Министерстве по налогам и сборам и Военном ведомстве. Любой из имперских чинуш перегрыз бы ближнему глотку за право урвать эти куски. Но я, вопреки их жадным ожиданиям, первыми расставил свои верные фигуры именно в Алой Канцелярии.

Мой взор всегда простирался далеко за пределы сиюминутной выгоды или золотого блеска казны. Тот, кто полностью контролирует Алую Канцелярию, держит в страхе весь имперский суд и способен единолично направлять волю всей Остерии туда, куда мне угодно.

Однако сейчас вся эта масштабная политическая игра казалась мне лишь скучным, блеклым фоном. Я снова перевёл взгляд на её послание. «Идти своим чередом»... Моя умная, дерзкая Элли. Она заставляет семейство Августов продолжать подготовку к свадьбе, которую я уже обрёк на уничтожение, лишь для того, чтобы выиграть для нас время и не дать врагам ни единого повода ударить по преданному роду Валериусов. Какая восхитительная, чистая вера. Она действительно безоговорочно вверила свою судьбу чудовищу и теперь спокойно позволяет мне перевернуть этот мир ради неё.

Спустя некоторое время я методично сложил письмо и приказал:

— Пусть люди в Алой Канцелярии

* * *

Евнух Северус

В предсвадебные часы под мрачными сводами Дворца Непорочной Луны разлилась та самая зловещая, тягучая тишина, которую я так научился ценить. Это была тишина затишья перед бурей, идеальное время для тех, кто привык править империей из тени, не возвышая голоса.

Я скользнул в покои Императрицы-матери Беатрис абсолютно бесшумно, точно бесплотный дух, соткавшийся из вечернего полумрака. Мой взор мгновенно выхватил каждую деталь: государыня полулежала на роскошной кушетке, лениво убаюкивая крошечного принца. Малыш, которому не исполнилось и года, мирно спал в своей колыбели. Он спал так сладко лишь потому, что в силу младенческого неведения ещё не знал: его родной матери больше нет в живых. И к её безмолвной, внезапной кончине я, разумеется, тоже приложил руку, соткав безупречную сеть дворцовой интриги.

Молоденькая служанка, державшая костяной гребень, испуганно затрепетала, стоило мне приблизиться. Я мягко, но непреклонно забрал инструмент из её дрожащих пальцев. Моя власть в этих стенах была безграничной, и слуги знали это лучше, чем законы Остерхольда. Привычным, вкрадчивым движением я принялся медленно, прядь за прядью, расчёсывать тёмные, тяжелые волосы Императрицы. Беатрис даже не вздрогнула — моё присутствие давно стало для неё столь же естественным и неотъемлемым, как само дыхание. Она лишь едва заметно повела холёным пальцем, безмолвно приказывая челяди удалиться. Когда двери за ними закрылись, мы остались наедине с нашими общими тайнами.

Наклонившись к самому её уху, я понизил голос до едва слышного, интимного шёпота: — Ваше Величество, мои соглядатай доносят: четверть часа назад новый цензор из Алой Канцелярии покинул свой дом. Он облачился в официальное парадное одеяние и теперь во весь опор держит путь во дворец, настойчиво требуя экстренной аудиенции у Императора Октавиана.

Беатрис осталась внешне равнодушной, но я уловил, как едва заметно напряглись мышцы её шеи под моими пальцами. Она лениво перевела взгляд на окно, где на серых, грязных остатках зимнего снега умирали блеклые лучи закатного солнца.

— В такой поздний час? — в её голосе проступило холодное пренебрежение. — И с чем же пришёл этот глупец?

Я позволил себе едва заметную, тонкую усмешку, продолжая плавно водить гребнем.

— Говорят, в его руках неопровержимые улики против Канцлера Августа. Старик увяз в заговоре настолько глубоко, что почва уже уходит у него из-под ног. Приказать моим теневым слугам перехватить цензора на подходе и заставить его замолчать навсегда?

Я прощупывал её волю, готовый в любой момент оборвать чужую жизнь, если это потребуется для сохранения нашего баланса сил.

— Не нужно, — отозвалась Беатрис, и её глаза сделались абсолютно пустыми, когда она скользнула взглядом по спящему младенцу. — Отправь весточку семейству Августов, пусть знают, что их карта бита. Мы не станем лезть в эти мутные, кровавые воды ради тех, кто умудрился так глупо подставиться. Пусть тонут сами. Меня больше волнует другое… Что с наложницами из Восточного дворца, которые носили под сердцем детей низложенного Даэна Рейна?

Я на мгновение замер, восхищаясь её леденящей практичностью. О, эта женщина была достойным партнёром в моей игре.

— Император Октавиан, помня об их тяжести, проявил излишнее милосердие, — ответил я, аккуратно укладывая последнюю прядь. — Он пощадил их и запер в Дальнем крыле. Срок родов уже на исходе, Ваше Величество. Но… если эти дети появятся на свет, они, хоть и станут рабами из поколения в поколение, всё же будут носить в себе опасную кровь мятежного принца.

— В таком случае, им вовсе не стоит рождаться, — безэмоционально, словно речь шла об очистке сада от сорной травы, отрезала Беатрис. Она протянула руку и мягко, почти любяще похлопала по шёлковому одеяльцу маленького принца в колыбели. — Иначе Его Величество на старости лет раскается, вспомнит о них, и это причинит ему лишнее беспокойство. Позаботься об этом, Северус. Очисти дворец.

Я низко склонился в полупоклоне, чувствуя, как внутри разливается приятное, пьянящее тепло от осознания собственной скрытой силы. Жизни нерождёных наследников престола, судьба великого Канцлера — всё это ткалось и рвалось здесь, моими руками, под тихий шёпот в покоях Императрицы.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Спокойной ночи.

* * *

Юлиан Валериус

В западном крыле нашей резиденции Валериусов слуги сбивались с ног: они свивали пышные гирлянды из белоснежных роз, украшали дверные проёмы изящными светлыми лентами и расставляли тяжелые серебряные подсвечники. Всё вокруг кричало о грядущем торжестве, но для меня эта безупречная, ослепительная белизна выглядела как холодный погребальный саван, под которым вот-вот прольются реки настоящей крови.

Когда мне доложили о прибытии Адриана Августа, я не смог сдержать искреннего удивления. Учитывая то, какая ледяная бездна отчуждения пролегла в последние недели между нашими домами, его появление здесь — в статусе «официального жениха» накануне краха — было чистым безумием.

Адриан сильно похудел, осунулся, но всё ещё сохранял свою фамильную, утончённую элегантность благородного лорда. Он не стал тратить время на пустые приветствия. Сводящие с ума своей искренностью глаза посмотрели на меня, и он произнёс лишь одно: — Юлиан… Со второй мисс всё в порядке?

Моё сердце болезненно сжалось. На секунду мне показалось, что этот чистокровный аристократ прознал о самом страшном — о том, что моя младшая сестра Элли прямо сейчас находится в логове Безумного Регента, добровольно запертая в его удушающих объятиях. Но я быстро прогнал эту мысль. Взгляд Адриана был слишком чистым, слишком мягким. В нём читалась лишь глубокая, изнуряющая тоска по Эларе — он буквально сгорал от неизвестности, не получая от неё ни единой весточки.

— С Элли всё хорошо, — ответил я, заставив свой голос звучать ровно.

Адриан шумно, с явным облегчением выдохнул, словно с его плеч свалилась каменная глыба.

— Могу я попросить тебя, Юлиан… Передай Второй мисс мою глубочайшую просьбу. Не могла бы она уделить мне хотя бы четверть часа? Мне нужно поговорить с ней. Лицом к лицу.

«Конечно же, нет, глупец», — горько подумал я.

— Встречаться в такой час, накануне свадьбы — верх неприличия, Адриан… — Я оборвал себя на полуслове.

Внутри меня всё переворачивалось от цинизма происходящего. Я ведь прекрасно знал: завтра никакой свадьбы не будет. Будет лишь тектонический, сокрушительный хаос, который похоронит под собой половину Остерхольда. Моя отчаянная, глупая сестрёнка Элли давным-давно отдала своё сердце Седьмому принцу — Каллуму Рейну. Она осталась в его замке ради него, она пойдёт на любые жертвы ради него, и она сбежит с ним, если потребуется.

Но Адриан Август не знал ничего. Он лишь слегка нахмурился, благородно принимая мой отказ.

— Я проявил непростительную дерзость, прости. Но прошу тебя, Юлиан: защити Вторую

— Адриан… — у меня перехватило дыхание.

Мои чувства к этому человеку были невыносимо сложными. Нашей дружбе шёл второй десяток. Мы прошли долгий путь от детской вражды, когда «книжный червь» и «сын солдата» презирали друг друга, до зрелой, проверенной годами преданности. Никто во всей империи не знал Адриана лучше меня. Он был слишком чистым. Изнеженный под абсолютной защитой трёх поколений своей могущественной семьи, он оставался чистым до глупости. И именно это качество я когда-то ценил в нём больше всего — я точно знал, что в его душе нет места грязным интригам, он никогда сознательно не предал бы мою сестру.

Даже сейчас, когда тучи сгустились до предела, Адриан наивно верил, что существует сказочный выход, при котором никто не пострадает. Я понимал его святую невиновность, но я никогда не прощу его семью за то, что они совершили. Преступления рода Августов против моей крови — это моя незыблемая красная линия.

— Ничего, забудь, — выдавил я, заметив его недоумённый взгляд. — Элли в абсолютной безопасности. Не тревожься.

— Юлиан, — Адриан внезапно подался вперёд, словно поддавшись какому-то безумному, отчаянному порыву. Слова едва не сорвались с его губ, но он судорожно сглотнул и после долгой, мучительной паузы тихо спросил: — Что бы ни принесло нам туманное будущее… мы ведь всё ещё останемся друзьями?

Я посмотрел в его чистые глаза, понимая, что вижу их такими, возможно, в последний раз.

— Конечно, — солгал я.

Адриан медленно кивнул, низко и церемонно поклонился мне на прощание, после чего развернулся и решительно зашагал к своей карете.

* * *

Адриан Август

В карете правила глухая, беспросветная тьма. Я ехал в этом замкнутом пространстве, до боли, до побелевших суставов сжав кулаки и бессильно оперившись головой в ледяную, подрагивающую стенку. Тело бил озноб, но внутри всё горело от невыносимого, удушающего пожара.

Всего несколько минут назад, стоя на пороге резиденции перед Юлианом, я находился на грани безумия. Моя душа разрывалась на части. Я отчаянно, до хрипа в горле хотел признаться своему единственному лучшему другу. Мне хотелось схватить его за плечи и закричать во весь голос, сорвав все маски, открыть ему глаза на то, что мой старший брат Маркус Август вместе с этим зловещим евнухом Северусом по уши увязли в проклятом, грязном деле о «гнилом зерне». Эта тайна жгла меня изнутри, требуя выхода.

Но в ту самую секунду, когда слова уже готовы были сорваться с моих губ, передо мной со всей отчётливостью возникли образы родного дома. Я вспомнил благородные седые волосы деда-Канцлера, отдавшего всю жизнь служению империи, и безупречную, хрупкую честь отца. Предать их означало разрушить наш род до основания. И я смалодушничал. Я заставил себя замолчать, затолкнув правду глубоко в глотку и малодушно проглотив невысказанное признание.

И теперь, в этой удушливой темноте, меня заживо пожирал ядовитый, сокрушительный стыд. Мне было невыносимо тошно от собственной слабости перед нашей многолетней, чистой дружбой с Юлианом. Я предал его доверие ещё до того, как переступил порог его дома, и этот позор останется со мной навсегда.

* * *

Когда Остерхольд накрыла глухая, ледяная ночь, шквальный ветер ожесточённо швырял в мои окна ледяную крупу, заставляя белоснежные свадебные ленты и цветочные гирлянды во дворе стонать от ярости. К пятому часу утра, едва прокричали первые хриплые петухи, наше поместье Августов уже напоминало растревоженный улей. За дверями моей опочивальни толпы слуг суетливо метались по коридорам, а по всему дому разносился тонкий аромат изысканной выпечки и парадных цветов. Всё было готово к самой роскошной, самой помпезной свадьбе, которую столица видела за последние годы.

Но я не сомкнул глаз ни на минуту. На деревянной стойке в углу комнаты висело моё праздничное облачение — безупречный, ослепительно белый свадебный камзол, который в колеблющемся свете свечей зловеще отливал бледным золотом. На его лацканах искусные мастера вышили тонкими золотыми нитями геральдические узоры и облака. Погружённый в этот великолепный, но фальшивый кошмар, я отчаянно пытался отбросить грызущие душу тревоги. Я тщательно умылся, облачился в парадный наряд и направился в главный зал, чтобы по давней семейной традиции получить напутствие и благословение своего деда.

Но проходя мимо запертых дверей дедовского кабинета, я невольно замер. Из-за тяжёлых дубовых створок донёсся приглушённый, непривычно суровый и яростный голос моего отца: — Провал?! — процедил он, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок.

— На улицах оказалось слишком много чужих глаз, отец. Наши люди просто не сумели перехватить его, — ответил хриплый, надломленный голос моего старшего брата Маркуса.

В кабинете повисла долгая, удушливая тишина. Наконец, отец глухо произнёс: — Выясни, кто дирижирует этим оркестром у нас за спиной.

— Не нужно, — раздался сухой, старческий, дребезжащий голос моего деда, Канцлера Августа. В нём сквозила смертельная, вековая усталость.

— Раз уж мой младший внук сегодня женится, этой старой груде костей пора освободить место. Вся семейная ноша в конце концов перейдёт к этим двум мальчишкам.

Дверь резко распахнулась. На пороге показался сам дед. Он был облачён в тяжелое, строгое министерское одеяние и тяжело опирался на свою трость. Я тут же отступил в тень коридора, почтительно склонив голову: — Дедушка… Ты отправляешься во дворец?

Дед испустил тяжёлый, мутный вздох и едва заметно кивнул: — Да.

— Но сегодня ведь день моей свадьбы… Неужели возникли дела, которые не терпят ни часа?

— Тебе не следует забивать себе голову государственными делами, — властно перебил он меня. — Единственное, что ты обязан сделать сегодня безупречно — это обвенчаться со второй мисс Валериус, ввести её в наш дом в качестве законной супруги и не разочаровать милость Его Величества.

Я молча провожал взглядом карету деда, уезжающую в предрассветную мглу Императорского дворца, и мою душу с новой силой захлёстывало леденящее предчувствие катастрофы. Единственное, что согревало меня изнутри в этот миг — мысль о том, что всего через несколько часов я наконец-то обменяюсь клятвами верности со своей любимой Эларой. Я не надеялся на взаимность с её стороны, я знал, что её сердце закрыто для меня. Но если ради защиты этой хрупкой, гордой девушки мне потребуется самому стать безжалостным чудовищем в гнилом

* * *

Император Октавиан Рейн

Наступило шесть утра — проклятое, тёмное время перед самым началом утреннего судебного собрания.

Всю ночь моя голова раскалывалась от невыносимой, удушающей мигрени. Сначала эти стервятники, чиновники из Алой Канцелярии, словно сговорившись за моей спиной, завалили мой стол бесчисленными донесениями. Они требовали немедленного импичмента и ареста всего высшего руководства семейства Августов. Род Канцлера обвиняли в самом страшном грехе — в тайных, предательских связях с моим собственным сыном и злейшим врагом, низложенным кронпринцем Даэном Рейном. Едва я успел оправиться от этого удара, как в Зал Солнечного Трона явился Генерал Дамиан Валериус. С каменным, непроницаемым лицом он швырнул к моим ногам прошение об отставке, умоляя сложить с него все воинские полномочия и позволить навсегда покинуть Остерхольд, чтобы сопровождать свою семью.

Я был в ярости. Кровь бешено прилила к вискам. Позволить Дамиану Валериусу уйти в отставку прямо сейчас, когда империя трещит по швам?! Я не был безумцем, чтобы добровольно отсекать свою собственную правую руку и лишаться преданности лучшего, непобедимого генерала империи!

Пока я в слепом гневе метался перед троном, тяжёлые дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Придворный глашатай, бледный от страха, испуганно объявил:

— Ваше Величество… Канцлер Август уже долгое время стоит, преклонив колено прямо под стеной густого снега у ворот, умоляя об экстренной аудиенции!

Учитывая, что старику шёл семидесятый год, а за окнами бушевал лютый, смертоносный мороз, во мне шевельнулись остатки монаршей жалости. Тяжело и натужно покашляв, я устало выдохнул в пустоту огромного зала:

— Впустите его.

Канцлер Август вошёл, едва волоча ноги. Ткань на его коленях насквозь промокла от талого снега, а на седой бороде и бровях застыли ледяные крошева. Дрожа всем телом и тяжело наваливаясь на свою трость, он с глухим, болезненным стоном рухнул на колени прямо перед моим императорским возвышением.

Старик коснулся лбом ледяного мрамора пола, совершая самый низкий, унизительный поклон, на какой только был способен:

— Ваш старый, немощный слуга совсем выжил из ума от старости и больше не способен нести тяжкое бремя своей высокой должности! Я добровольно молю о позволении уйти на покой и вернуться в родные земли. Уповаю на величайшую, безграничную милость Вашего Величества!

При этих дребезжащих словах у меня внутри всё окончательно похолодело.

Теперь у меня, как у правителя, не осталось ни единого сомнения: тайный заговор семейства Августов с изменником Даэном был чистейшей, омерзительной правдой, а те перехваченные Алой Канцелярией письма — подлинными до последнего знака. Этот старый, хитроумный лис Канцлер просто пытался пожертвовать собой. Он добровольно сдавал главную фигуру на шахматной доске, желая уйти в тень и любой ценой спасти чиновничьи карьеры и жизни своих внуков: Маркуса и Адриана.

Глядя на распластанного передо мной немощного старика, я издал долгий, сокрушительный, полный смертельной горечи вздох. Я правил этой великой Империей Остерией больше двадцати лет. И к какому же финалу я пришёл на исходе своих дней? Я оказался не способен отличить верного слугу от гнилого, коварного предателя. Почти каждый, кому я слепо доверял, безжалостно лгал мне, использовал мою власть и вонзал нож в спину при первой же возможности…

«Неужели это… неужели это страшная, неотвратимая кара Небес за все мои прошлые грехи?» — пронеслась в моей полыхающей от боли голове последняя, обреченная мысль.

* * *

Элара Валериус

В эту безумную ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, превратившись, кажется, в ещё одну неприкаянную душу Остерхольда, запертую в замкнутом круге тревог.

За окнами уже вовсю разгорелся яркий, ослепительный день, но со стороны покоев Каллума по-прежнему не доносилось ни звука — этот сумасшедший снова отсутствовал до самого рассвета. А ведь сегодня... сегодня настал день моей официальной свадьбы! День, когда я должна была стоять у алтаря и обмениваться клятвами верности с Адрианом Августом.

Я с силой перевернулась на кушетке, впиваясь пальцами в подушки от переполнявшего меня раздражения. На самом деле я прекрасно понимала, что даже без тёмного вмешательства Безумного Регента моё семейство Валериусов ни за что на свете не позволило бы мне вслепую выйти замуж за человека из предавшего нас рода. Наш дом всё равно нашёл бы способ разорвать этот союз. Но Каллум… Каллум Рейн действовал иначе. Он мыслил масштабами сокрушительных катастроф, не оставляя врагам ни единого шанса на спасение.

Когда солнце поднялось высоко, и наступил тот самый час, когда мне по всем канонам Остерии надлежало облачаться в роскошное подвенечное платье, затягивать корсет и укладывать волосы, мой пленитель наконец соизволил явиться.

Едва уловив далёкий, тяжёлый звук его шагов, я мгновенно вскочила на ноги и поспешила в его кабинет. Стоило мне решительно распахнуть двери, как замершие внутри подчинённые Каллума понимающе склонили головы и бесшумно растворились в коридоре, оставив нас наедине. Они знали: когда дело касается меня, строгие приказы Регента теряют всякую силу.

Каллум стоял у камина, всё ещё не сняв тяжёлый дорожный плащ. От всего его силуэта разило леденящим, обжигающим холодом бессонной и явно кровавой ночи. С непроницаемым лицом он равнодушно опускал в бронзовую жаровню какой-то важный документ с государственными печатями, глядя, как пламя пожирает чужие тайны. И пока багровые отсветы огня плясали на его бледной коже, в свободной ладони он лениво и запредельно бережно перебирал фигурку из чёрного камня.

Я постояла в дверях, молча созерцая это прекрасное и пугающее зрелище, а затем, не выдержав, подошла ближе и опустилась в кресло прямо напротив него. Обида, копившаяся во мне все эти часы, вырвалась наружу. Вскинув подбородок, я упрямо произнесла: — Сегодня день моей свадьбы, Каллум. Но из-за тебя у меня больше нет подвенечного платья. Ты полностью его уничтожил.

Безумный Регент медленно, с кошачьей грацией поднял на меня свой тёмный, пугающе глубокий взгляд. В его зрачках всё ещё отражался тлеющий в жаровне огонь.

Глядя в это красивое, жестокое лицо, я почувствовала себя ещё более уязвлённой. Слегка нахмурив брови, я требовательно добавила: — И теперь ты просто обязан возместить мне этот ущерб!

Глава 2

Элара Валериус

С приближением часа великого венчания я окончательно потеряла способность сохранять разумное хладнокровие. Кто мог знать, какие зловещие, тёмные замыслы роились сейчас в голове Каллума? Быть может, этот безумец действительно вознамерился погибнуть вместе со мной,

Заметив моё непривычное, лихорадочное беспокойство, Каллум лишь едва заметно повёл уголком губ. В глубине его антрацитовых глаз промелькнула едва уловимая, обманчиво мягкая усмешка. Он лениво откинулся на спинку резного кресла и произнёс: — Для возмещения ущерба за свадебное платье уже слишком поздно, Элли.

«Значит, ты и сам прекрасно понимаешь, что поздно?» — пронеслось в моей голове.

Но на самом деле уничтоженный подвенечный наряд меня совершенно не волновал. Я ждала именно этих слов, просчитывая каждый свой шаг, словно шла по лезвию ножа над бездной. Сделав своё лицо максимально строгим и учтивым, я твёрдо посмотрела ему прямо в глаза: — Раз уж со свадебным платьем мы опоздали, у меня есть другое требование. Я хочу, чтобы Ваше Высочество позволил мне забрать из Замка Регента одну вещь в качестве моего приданого. Точно так же, как ты когда-то самовольно забрал ценность, покидая поместье Валериусов.

Услышав слово «приданое», Каллум опасно прищурился, и в его взгляде вспыхнул хищный интерес. — И что же хочет забрать, моя госпожа?

Я упрямо сжала губы и, подавшись вперёд, отчётливо произнесла: — Я хочу забрать невинность Вашего Высочества.

Пальцы Каллума, которые до этого лениво поглаживали чёрную фигурку, мгновенно замерли. Он застыл, и на его обычно непроницаемом лице впервые отразилось неподдельное, глубокое изумление.

— Забрать… что? — переспросил он, словно не веря собственным ушам.

— Невинность Вашего Высочества, — повторила я с предельной серьёзностью, чётко выговаривая каждое слово. — Когда мосты будут сожжены и всё уже случится, мы автоматически потеряем всякое право на брак по императорскому указу. Ни один священник в Остерии не обвенчает меня с Адрианом Августом, если я не буду чиста.

Я сидела напротив него в своём простом домашнем платье, и продолжала говорить с самым невозмутимым, напускным изяществом, хотя моё сердце бешено колотилось в груди.

— А когда наш грех откроется всему Остерхольду, я во всеуслышание объявлю, что Седьмой Принц — мой тайный любовник, с которым мы уже давно делим одну постель. В самом худшем случае нас просто признают порочной парой проклятых влюблённых и казнят вместе. Разве это не тот финал, которого ты жаждешь?

Спустя мгновение оглушительной тишины Каллум резко, хрипло рассмеялся. Это был короткий, глубокий смех, от которого чёрный лисий мех на его тяжёлом плаще едва заметно затрепетал. Он смеялся так неистово, что уголки его глаз болезненно покраснели, а безумная тьма в них уступила место обжигающей, порочной нежности. Наконец, он со стуком опустил палец на своё колено и произнёс ласковым, покровительственным тоном, в котором сквозило абсолютное потакание любым моим капризам: — Что ж… Иди и забери её.

Я поднялась с кресла и без секундного колебания шагнула к нему, опускаясь прямо к нему на колени. Пути назад больше не было. Раз уж я решила сыграть в эту опасную игру со смертью и поставить на кон собственное сердце, следовало идти до самого конца.

Я опустилась к нему на колени, чувствуя силу его крепких бёдер. В первый момент в его руках было почти холодно — от плаща Каллума всё ещё веяло леденящим зимним утром. Но этот лёд быстро растаял. Сквозь ткань одежды проступило яростное, обжигающее тепло его тела. Оно обрушилось на меня горячей волной, мгновенно разогнав кровь по венам, отчего у меня сладко перехватило дыхание.

Закусив губу, я дрожащими пальцами расстегнула пряжки его тяжёлого плаща и осторожно обняла его за шею. Мои длинные тёмные волосы скользнули вперёд, мягким шёлком упав на его бледные, красивые пальцы.

Каллум не сводил с меня глаз, наблюдая за каждым моим движением с ленивым, заворожённым удовольствием. Он перехватил шёлковую прядь, медленно намотал её на палец и принялся играть с ней с обманчивой нежностью. Он то слегка натягивал локон, то отпускал его, и от этой дразнящей игры за ухом и по шее пробегала сладкая, покалывающая дрожь.

Я нежно обхватила ладонями его красивое лицо, всматриваясь в собственное крошечное отражение в его бездонных глазах. На моих губах сама собой расцвела роковая улыбка, а ресницы дрогнули, точно невидимые крючки, созданные лишь для того, чтобы заманить этого хищника в капкан.

Сначала я едва ощутимо, невесомо коснулась губами кончика его носа. Затем скользнула ниже, дразня его, и прижалась поцелуем к резко очерченному кадыку — точно хрупкая стрекоза, едва задевающая крыльями водную гладь. При этом я намеренно, издевательски игнорировала его сухие, жаждущие губы. Кадык Каллума судорожно дёрнулся. Рука, которая до этого лениво перебирала мои волосы, заметно замедлила свои движения, а пальцы крепко впились в мои локоны. О да, этот приём всегда работал безотказно.

От неистового жара наших прижатых друг к другу тел я почувствовала, как к моим щекам прилила обжигающая кровь. Лицо буквально горело, но я упрямо продолжала улыбаться с торжествующим удовольствием. Намеренно подавшись назад, я лишила его своего дыхания, дразня и заставляя томиться в ожидании.

Взгляд Каллума мгновенно потемнел. Не намереваясь больше терпеть эту сладкую пытку, он резко подался вперёд, подминая меня под себя. Одно мгновение — и наши позиции перевернулись. Теперь я оказалась внизу, вдавленная в мягкие меха кресла под тяжестью его сильного тела.

Широкие двери кабинета по-прежнему оставались распахнуты настежь. Из них открывался вид на заснеженный внутренний двор, сухие замёрзшие ветви деревьев, изумрудные карнизы и тёмную черепицу крыш замка. В любой момент мимо дверей могли пройти слуги или стражники Алой Канцелярии. Но у меня больше не оставалось сил думать об этом позоре. Весь мой мир сузился до прекрасного, пугающего лица Каллума, чьи глубокие глаза прямо сейчас затапливали мой разум, заставляя меня тонуть без остатка.

Когда в пустынном коридоре внезапно раздался почтительный, но громкий голос слуги, я испуганно вздрогнула, вырываясь из этого дурмана:

— Ваше Высочество, — донеслось из-за порога. — Леди Валерия прибыла в замок. Она сообщает, что явилась точно в назначенное время, дабы забрать молодую госпожу.

Слуги в Резиденции Регента были вымуштрованы безупречно. Делая доклад, стражник замер на приличном расстоянии от открытых дверей, низко опустив голову и глядя строго в пол. Но даже несмотря на это, я в паническом испуге судорожно уткнулась лицом в широкую грудь Каллума, пытаясь спрятаться от всего мира под его плащом.

Над моей головой раздался тихий, грудной и бесконечно довольный смех Безумного Регента.

* * *

Каллум Рейн

Только что она была столь дерзка в своих дразнящих ласках, а теперь, стоило внешнему

Я видел, как густо покраснели кончики её ушей от моего тихого смеха. В глубине её глаз заметалась досада — Элара явно не ожидала, что Валерия и её преданные люди прибудут в замок так сокрушительно быстро. Я читал её мысли как открытую книгу: сегодня, несмотря ни на что, ей придётся столкнуться с этой неизбежностью и распутать клубок дворцовых интриг, ведь её семейные письма с самого начала вели именно к этому дню.

Но пламя между нами только-только поймало искру. Мы ещё даже не успели сжечь мосты и довести наше порочное дело до конца.

Упираясь ладонями в мою грудь, моя госпожа прерывисто вздохнула, захлопала ресницами и тихо, сдерживая дрожь, позвала: — Ваше Высочество…

Я притворился, будто оглох. Весь мир за пределами этой комнаты перестал для меня существовать.

— Каллум, пусти, — потребовала она, но в её голосе не было прежней уверенности.

Одним ледяным взглядом я заставил слуг за порогом исчезнуть окончательно, но сам даже не подумал остановиться. Мои пальцы дразняще скользнули к тонким завязкам под её прерывисто вздымающейся грудью, очерчивая изящные изгибы тела.

— Разве не ты мгновение назад так отчаянно желала забрать невинность этого принца, моя госпожа? — прошептал я, склоняясь к её губам.

Я нависал над Эларой, точно преданный, но опасный дикий зверь, затаившийся подле своей единственной, бесценной добычи. Моя ладонь двинулась ниже, пальцы вновь умышленно задели шёлк её одежд.

— Так забирай. Всё моё существо принадлежит тебе.

Но я прекрасно знал, и она понимала это не хуже меня: чтобы забрать меня всего, потребуется гораздо больше, чем пара торопливых минут. Моя госпожа уже слишком хорошо выучила мой безумный нрав, чтобы надеяться на лёгкий исход.

— Ты сам во всём виноват! — вспыхнула она, и её лицо залилось густым, восхитительным румянцем. Она упрямо отказывалась брать на себя ответственность за содеянное. — Если бы ты вернулся в замок хотя бы на час раньше… Сейчас начнется полный хаос, мне нужно подготовиться к встрече!

Я ничего не ответил. Лишь собственническим, тягучим движением наклонился вбок, полностью заключая её хрупкое тело в свои объятия, и мягко, едва касаясь, ласкал её кожу. Если я не хотел отпускать своё сокровище, вырваться из моих рук было просто невозможно — я удерживал её так крепко, что у неё не оставалось ни единого шанса на побег. Я готов был вечно держать её так, упиваясь её близостью.

И всё же она отчаянно пыталась игнорировать ту леденящую, сладостную дрожь, что дарили её телу мои пальцы. Опустив взгляд, она заметила фамильный медальон из белого кахолонга с выгравированным королевским фениксом — он свисал на серебряной цепочке с моего кожаного пояса, прямо рядом с ножнами парадного кинжала. Быстрым, почти отчаянным движением её тонкие пальцы сорвали это украшение. Зажав тяжёлый медальон в ладони, Элара слегка покачала им перед моими глазами, заставив звенья цепочки негромко и мелодично звякнуть.

— Пусть это послужит залогом от Вашего Высочества, — заявила она, пытаясь вернуть себе маску строгой леди. — Твоим подарком мне.

Я посмотрел на кахолонговый медальон в её маленькой руке. Воспоминание о чём-то безумно забавном промелькнуло в моём воспалённом разуме, и взгляд мгновенно потемнел от подступившего, пьянящего безумия.

— Не спеши, моя госпожа, — тихо выдохнул я.

Резким, властным движением руки я опустил тяжёлую ширму, отсекая нас от распахнутых дверей. В полумраке, сквозь мерцающие осколки света, пробивающиеся сквозь плотную ткань, моё лицо оставалось в тени, но я чувствовал, как мой взгляд буквально обжигает её лихорадочным, неестественно яростным предвкушением. Наша империя могла сгореть дотла прямо сейчас, но я не собирался отпускать мою госпожу к чужим людям без своего знака.

Элара почувствовала эту перемену. В её глазах промелькнула робкая, беззащитная робость.

— Ч-что? — едва слышно сорвалось с её губ.

— Любой редкий, бесценный шедевр в знаменитой коллекции великих мастеров всегда отмечен личным клеймом создателя. Чтобы каждый в этом мире знал, кому принадлежит это сокровище, — я склонился к самому её ушку, и мой глубокий, рокочущий от сдерживаемой страсти голос заставил её затрепетать от священного ужаса и восторга. — Я хочу поставить свою печать на теле моей госпожи, хорошо?

* * *

Элара Валериус

— Печать? — растерянно переспросила я, опустив взгляд на искусно вырезанную фигурку в его ладони.

Раньше, поглощённая своими тревогами, я замечала лишь то, что этот иссиня-чёрный камень, которым Каллум лениво перебирал в пальцах, казался гладким и странно знакомым. Но я никогда не приглядывалась к нему по-настоящему.

Теперь же, оказавшись совсем близко, я с изумлением обнаружила, что антрацитово-чёрный камень превратился в миниатюрную статуэтку. Плавные, текучие линии изображали прекрасную обнажённую женщину, полулежащую в томной неге на квадратном каменном постаменте. Поза этой красавицы показалась мне до боли знакомой. Присмотревшись внимательнее, я узнала изящную шпильку в волосах и тонкие, детально прорисованные черты лица... Это ведь... это же была я!

Моё лицо тут же обдало нестерпимым жаром. Этот безумец высек из чёрного камня меня, с пугающей точностью повторив изгибы моего тела.

— Этот камень когда-то был твоим подарком, Элли, — тихий, вкрадчивый голос Каллума нарушил тишину. Его бледные, холодные пальцы медленно очертили изящные контуры статуэтки. Контраст чёрного обсидиана и его белоснежной кожи выглядел завораживающе и порочно. — Я долго думал, чьё же изображение достойно украсить мою личную печать. И понял, что только твой облик имеет на это право.

Он тихо спросил: — Тебе нравится?

Такая пугающая, странная печать... Очевидно, что оценить подобное безумие мог только сумасшедший!

Моё лицо полыхало так, словно к коже прилили сотни обжигающих искр. С трудом сдерживая участившееся дыхание, я после долгой паузы выдохнула: — А.… где её одежды?

Каллум опустил взгляд на фигурку, а затем совершенно невозмутимо выдал: — Слишком много лишней работы, поэтому я их просто убрал.

Какое «достойное» оправдание. У меня просто не нашлось слов, чтобы возразить на эту наглость.

— И куда же мне оттиснуть эту личную печать? — Каллум совершенно серьёзно задумался над этим вопросом. Его тёмный, изучающий взгляд медленно скользнул по моему телу вниз, и в глазах вспыхнул опасный огонёк предвкушения. — Придумал.

В следующее мгновение я почувствовала лёгкую прохладу на ногах. Прежде чем я успела хоть что-то сообразить, его широкая ладонь крепко обхватила мою лодыжку. Спустя секунду я потрясённо закусила губу и инстинктивно брыкнулась, пытаясь высвободиться.

Будь это моя прошлая жизнь, я бы ни за что не посмела поднять ногу на Безумного Регента, но внезапное прикосновение прохладного камня к коже заставило меня действовать на одних инстинктах.

Однако

— Не смажь её, Элли, — вкрадчиво прошептал он, и от его горячего дыхания по моей коже пробежала дрожь. — Когда ты вернёшься, этот принц лично проверит, цела ли моя печать.

Когда я, полностью одетая, наконец покинула Замок Регента, каждый шаг давался мне с огромным трудом. Моя походка, обычно лёгкая и изящная, стала неловкой; мне казалось, что я ступаю по тонкому льду, и с каждым движением внутри разливалось невыносимое смущение.

Кончики моих ушей до сих пор горели огнём. Только у самых ворот до моего сознания наконец дошёл истинный смысл его слов: «Когда ты вернёшься». Он был абсолютно уверен, что я вернусь к нему. Значит ли это, что он уже расставил свои невидимые фигуры на шахматной доске Остерии и просто ждал момента, чтобы раскрыть свой главный замысел?

Едва я успела об этом подумать, как Валерия, взволнованно мерившая шагами пространство перед воротами резиденции, мгновенно оживилась и стремительно направилась ко мне.

— Элли!

— Сестра.

— Почему так долго? — Валерия крепко схватила меня за руки, её голос дрожал от напряжения. — Если бы из замка не донеслось ни звука в ближайшие минуты, я бы лично пошла на штурм, чтобы вытащить тебя из этого логова!

Она заговорила быстрее, понизив голос: — Семейство Августов внезапно перенесло благоприятный час венчания на более раннее время! Они уже начали собирать свадебную процессию.

Сестра увлекла меня за собой в карету. Бросив последний, долгий взгляд на опустевшие ворота Замка Регента, я прижала ладонь к горящей щеке и тихо вздохнула: — Почему они так спешат?

— Нам неизвестно, — Валерия сердито скрестила руки на груди. — Отец уже передал служанку Элену в Алую Канцелярию. Получив её признания, он вместе с главой Канцелярии немедленно отправился во дворец к Императору Октавиану. Однако у нас всё ещё нет прямых улик, доказывающих, что род Канцлера скрывает у себя «Убийцу Стоглавых Цветов». Я не знаю, успеем ли мы добиться справедливости до начала церемонии.

Я знала, что Валерия была готова на отчаянный шаг — занять моё место у алтаря под плотной вуалью, если наш план провалится. К сожалению, под пристальным надзором сотен глаз, учитывая, как хорошо семейство Августов знало каждую из нас, эта идея с подменой выглядела почти невыполнимой.

— Всё в порядке, сестра, — тихо отозвалась я, крепче сжимая в ладони тяжёлый медальон с королевским фениксом.

Я верила своей семье. И, вопреки всему миру, я слепо верила Каллуму.

* * *

Каллум Рейн

На самой вершине Западной башни Замка Регента я стоял, заложив руки за спину, и равнодушно провожал взглядом уносящуюся вдаль карету семейства Валериусов. Моя Элара уехала, оставив на моих губах шёлковый вкус своего непокорного дыхания и забрав с собой мой фамильный медальон.

Семейство Августов оказалось излишне изворотливым. Жалких улик, которые Олден Граль успел состряпать перед своей кончиной, было слишком мало, чтобы раз и навсегда отправить старого лиса на плаху. Именно поэтому я изменил правила этой скучной игры.

Документы, которые я подбросил главе Алой Канцелярии, были сотканы наполовину из правды, наполовину из искусной лжи. Распустив нужные слухи, я умышленно позволил тварям, затаившимся в тени, узнать: судебное ведомство направляется во дворец к Императору Октавиану с официальным доносом на Канцлера Августа. Это был безупречный капкан. Я просто заставил их запаниковать, сломать собственный строй и совершить роковую ошибку.

И моя уловка сработала идеально — старый Канцлер и его трусливые прихвостни больше не могли сидеть сложа руки. Они заглотили наживку и в панике перенесли час венчания. Но этого... этого было слишком мало для той великой катастрофы, которую я для них приготовил.

Улицы Остерхольда были мертвенно пусты. Небо заволокли чёрные, как грозовые чернила, тучи, а пронизывающий ветер нёс с собой леденящую стужу. Я смотрел куда-то в пустоту перед собой и тихо, едва слышно напевал под нос старинный, мрачный мотив.

Впрочем, какая разница, как сильно они спешат? Совсем скоро мне всё равно придётся забрать её обратно. Но на этот раз — открыто, на глазах у всей империи. Я «похищу» её так правомерно, что ни одна живая душа не посмеет упрекнуть в чём-то Безумного Регента. Раздавить глупую, ничтожную мечту этого посредственного ничтожества Адриана в самый счастливый, пиковый момент его жизни, уничтожить её окончательно и бесповоротно — о, это истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение.

— Проверьте всё ещё раз. Каждая деталь плана должна быть безупречной, — ровно скомандовал я, не оборачиваясь к замершей в тени страже. Мой разум заполняла та же чёрная мгла, что сковала предштормовое небо Остерии.

Я резко развернулся и стал спускаться с павильона.

— Выдвигаемся. Пора вернуть мою госпожу домой.

* * *

Элара Валериус

Полдень застал меня во внутренних покоях резиденции Валериусов.

Я нанесла лёгкий макияж, бережно уложила шёлковые пряди волос и закрепила на голове утончённую серебряную диадему с тяжёлой кружевной фатой. Поскольку моё роскошное подвенечное платье было безжалостно уничтожено Каллумом, мне пришлось облачиться в другое — наскоро подготовленное, лаконичное, но всё же ослепительно-белое платье. Белоснежный атлас мягко облегал фигуру, струясь до самого пола, и этот чистый цвет сейчас казался мне настоящей насмешкой судьбы.

Оставшись одна перед огромным ростовым зеркалом в серебряной раме, я замерла. Сердце испуганно затрепетало. Медленно, сантиметр за сантиметром, я приподняла пышный подол белого платья. Мне пришлось высоко приподнять атласную ткань, почти до самого бедра, чтобы рассмотреть в полутени зеркала то, что оставил Каллум. Там, на бледной коже, алым угольком горело свежее цветочное клеймо — личная печать Безумного Регента. От этого интимного зрелища к моим щекам мгновенно прилила обжигающая кровь, лицо буквально горело жаром. Я поспешно сбросила юбки вниз, судорожно разглаживая подол, чтобы надёжно скрыть этот постыдный и одновременно пьянящий знак от чужих глаз.

Мне оставалось лишь уповать на то, что отцу во дворце сопутствует удача. Я опустила подбородок на ладонь и тяжело вздохнула. Если его миссия провалится, я просто не представляла, откуда мне взять безумную смелость, чтобы переступить порог собора и обменяться клятвами с Адрианом Августом, неся на своём теле тайное клеймо Каллума.

Канцлер Август всё ещё не вернулся из императорского дворца, поэтому его семейство, поддавшись панике от пущенных Каллумом слухов, спешно перенесло час венчания на более раннее время. Вскоре

* * *

Сквозь плотные шёлковые занавески кареты мир снаружи казался смутным, чужим и угрожающим. До меня доносился лишь приглушённый, но оттого ещё более зловещий грохот ритуальных барабанов и труб. Колёса глухо стучали по мостовой Остерхольда. Я остро чувствовала, как неестественно, намеренно медленно продвигается наш кортеж. Юлиан, Валерия и Беатрис тянули время, рискуя навлечь на себя гнев распорядителя Августов, и я была бесконечно благодарна им за эту отчаянную, опасную попытку спасти меня.

В полумраке кареты я сидела неподвижно, словно хрустальная кукла. Пышная кружевная фата была отброшена в сторону — она безжизненно лежала на сиденье прямо поверх карточки с предсказанием нашей «идеальной» совместимости, которую прислали Августы. Какая жестокая ирония. Мои пальцы до судороги, до белизны в суставах сжимали медальон с королевским фениксом Каллума. Каждый раз, когда карету подбрасывало на брусчатке, я физически ощущала тайное клеймо на своём бедре, и это интимное воспоминание обжигало сильнее любого огня.

Внезапно воздух снаружи разорвал оглушительный треск праздничных салютов. Карета качнулась и замерла. У меня перехватило дыхание, а сердце, казалось, вовсе перестало биться. Всё. Мы прибыли к логову Августов.

Сквозь полупрозрачную ткань занавесок я увидела его. Адриан Август стоял в окружении высокомерной роскоши своей свиты. На нём был парадный белый камзол с золотым шитьём — безупречный, ослепительный, подчёркивающий его идеальную, мраморную бледность. Настоящий прекрасный принц из девичьих грёз. Но во мне этот вид не будил ничего, кроме леденящего ужаса.

Повинуясь строгому придворному этикету Остерии, Адриан, звеня фамильными перстнями, сделал плавный шаг вперёд, изящно отвёл назад полу своего белоснежного камзола и замер в первом, безупречно выверенном придворном поклоне, приветствуя свою невесту.

Я не шелохнулась. Дверца кареты осталась запертой.

Снаружи завывал ледяной северный ветер. Я видела, как Адриан выпрямился, и его идеальное лицо на мгновение исказилось от напряжения, но он быстро вернул себе вежливую улыбку. Он заговорил — его голос сквозь стёкла звучал мягко, но настойчиво, вновь призывая меня выйти к нему. И Адриан склонился во второй раз.

Я продолжала сидеть, не двигая ни единым мускулом, и ещё крепче вдавила серебряный феникс в ладонь. В этот миг я молилась лишь об одном: чтобы наш отец успел. Чтобы Император Октавиан услышал его доносы. Если со стороны дворца не будет вестей, Юлиан и Валерия обнажат мечи. Прямо здесь, на глазах у сотен знатных гостей, прольётся кровь, и наш род будет обвинён в измене.

— Не робей, молодой господин Август! Возьми свою невесту на руки и вынеси сам! — донёсся до меня весёлый, издевательский хохот кого-то из гостей.

Сквозь занавеску я заметила отца Адриана. Его напыщенное лицо пошло пятнами, улыбка стала натянутой и болезненной. Он лихорадочно подавал сыну знаки глазами, требуя прекратить этот позор. Но Адриан остался верен своей гордости. Смахнув с полей свадебной шляпы первые хлопья внезапно повалившего густого снега, он вежливо попросил толпу не пугать его невесту.

А затем, слегка сокрушённо вздохнув, он изящным аристократическим жестом прижал ладонь в белоснежной перчатке к сердцу и склонился в третьем, финальном приветствии перед моей безмолвной каретой, как того требовал строгий этикет высшего света Остерии.

Секунды превратились в вечность. Сквозь узкую щель между деревянными створками окна и шёлковой занавеской я отчётливо видела Юлиана. Мой старший брат застыл на коне всего в полушаге от дверцы; его обтянутые кожей пальцы до побеления суставов сжали эфес фамильного меча. Он ждал лишь моего знака, готовый в мгновение ока обнажить сталь и прорубать нам путь назад через толпу. Воздух между двумя домами был наэлектризован до предела. На карету лавиной падал тяжёлый снег, отсекая меня от внешнего мира белой стеной.

И в тот самый момент, когда надежда почти угасла, а пальцы брата наверняка уже начали обнажать сталь, сквозь метель и свадебную музыку прорвался неистовый, захлёбывающийся топот копыт.

— Императорский указ! — громовой, пронзительный крик разорвал праздничную суету и заставил толпу мгновенно замолкнуть. — Всем членам дома Августов — преклонить колени перед волей Его Величества!

* * *

Адриан Август

Посланник из Алой Канцелярии в роскошных расшитых одеждах на всём скаку осадил мыльного коня прямо перед крыльцом моего дома, бесцеремонно оборвав приветственные слова, которые я собирался произнести Эларе.

Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться закону империи. Оправив камзол, я отступил на шаг назад и опустился на одно колено прямо в свежий снег. Рядом со мной, тяжело дыша, на колени упали мой отец и старший брат Маркус. Их лица за долю секунды стали мертвенно-бледными, словно этот указ нёс в себе дыхание самой смерти.

Поскольку наш брак одобрялся короной, прибытие посланника в день свадьбы с поздравлениями от Императора было делом привычным. Никто из гостей не заподозрил неладного — в толпе лишь послышался завистливый шёпот. Ещё бы, во всём Остерхольде нельзя было найти другую пару, удостоенную такой высокой чести в час венчания. Я чувствовал, как сердце наполняется гордостью. Этот день должен был стать вершиной моего триумфа.

Посланник спешился, высокомерно очистил горло и с треском развернул ярко-жёлтый шёлковый свиток. Его голос, разнёсшийся над площадью, прозвучал подобно удару колокола:

— «По воле Небес и предков, Император заявляет: Канцлер Август, верный слуга двух правителей, долгие годы усердно трудился на благо государства. Принимая во внимание почтенный возраст и многочисленные недуги чиновника, Император милостиво позволяет ему сложить полномочия и немедленно уйти в отставку, дабы провести остаток дней в покое. Заместитель министра доходов Маркус Август переводится на должность младшего смотрителя Императорских пиров и обязан приступить к службе без промедления…»

Стоило этим словам сорваться с губ посланника, как зависть в толпе гостей мгновенно сменилась оглушительным, шокированным вздохом.

Два высших чина нашей семьи... Одного пинком отправили в позорную отставку, а второго, моего старшего брата, выбросили из самого сердца политической власти и сослали заведовать кухонными барами! Это было не благословение. Это была жестокая, показательная кара.

Пока гости в панике переглядывались, не понимая, за какой грех на род Августов пал этот гнев, посланник хладнокровно продолжал читать:

— «…Второй сын дома Августов чтит сыновний долг и приличия; вторая дочь дома Валериусов кротка и добродетельна. Однако их звёздные карты и судьбы оказались несовместимы, они вступают в смертельный каприз и противоречие друг с другом. Отныне им дозволено вернуться на свои прежние пути и посвятить себя служению родителям.

Когда чтение указа завершилось, вся площадь взорвалась диким, неистовым гулом.

Мир вокруг меня пошатнулся. Я резко вскинул голову, чувствуя, как тёплая, счастливая улыбка замерзает на моих губах, превращаясь в маску абсолютного ужаса.

Этого не могло быть. Это какая-то чудовищная, роковая ошибка! Как наши судьбы могли внезапно стать несовместимыми?! Ведь магистры Ордена Искусств ещё во время помолвки лично сверяли наши метрики и высчитывали этот день секунда в секунду!

— Второй молодой господин Август, примите указ! — ледяным тоном поторопил меня посланник.

Я не мог пошевелиться. Словно запертый в кошмарном сне, я бессмысленно смотрел перед собой, не в силах поднять руку. Сквозь пелену падающего снега свадебная карета стояла всего в паре шагов от меня. Элара была так близко... протяни руку — и коснёшься белого атласа её платья.

Мой брат Маркус, стоявший рядом на коленях, оказался сильнее. Его лицо исказилось от судороги, он хрипло произнёс: — Ваш покорный слуга принимает волю Императора.

Когда тяжёлый жёлтый свиток опустился в его ладонь, он показался мне неподъёмной надгробной плитой, которая окончательно раздавила наше величие. Мой отец беззвучно закрыл глаза, и из его груди вырвался глухой, удушливый всхлип. Он понял всё: мы проиграли.

Наш великий замысел был уничтожен в одном единственном шаге от абсолютного триумфа. Мы пали на самом финише, превратившись в посмешище для всей империи.

Глава 3

Элара Валериус

Юлиан и Валерия одновременно издали долгий, прерывистый вздох облегчения, который, казалось, унёс с собой половину сковавшего их напряжения. Внутри кареты моё натянутое, словно тетива, тело наконец расслабилось. Я бессильно откинулась на мягкие шёлковые подушки, и из моих губ вырвалось густое облачко белого пара. Только в это трепетное мгновение я почувствовала, что по-настоящему вернулась к жизни. Кошмар, длившийся долгие месяцы, рассеялся, как предрассветный туман.

— К великому счастью, священный обряд так и не был завершён, молодой господин Адриан, леди Элара, — посланник поклонился обоим семействам, натянув на лицо угодливую, но вымученную улыбку. — Будьте любезны, верните друг другу карточки с метриками судеб, и этот союз официально будет считаться расторгнутым. После этого покорный слуга сможет со спокойной душой вернуться во дворец и отчитаться перед Его Величеством Императором Октавианом.

Юлиан согласно кивнул. Он спешился, решительно подошёл к карете и приоткрыл тяжёлую дверцу. Протянув мне ладонь в кожаной перчатке, брат тихо, с бесконечной нежностью произнёс: — Элли, всё кончено. Спускайся.

Я взяла бархатный мешочек, в котором лежала натальная карта Адриана. Мои пальцы слегка дрожали, сжимая плотную бумагу с его семейным древом и астрологическим прогнозом. Подняв глаза на брата, я твёрдо сказала: — Юлиан, я должна поговорить с ним лично.

Брат изумился и на секунду замешкался, но, встретив мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул. Он бережно сжал мою руку, помогая сойти на заснеженную мостовую. К этому моменту Марта, моя преданная служанка, уже робко приняла от посланника мою собственную карточку судеб, говорящую о том, что мы не подходим друг другу и передала её Адриану.

* * *

Адриан Август

Я принял карточку судеб в полном, леденящем оцепенении. Мои пальцы едва сжимали плотную бумагу, а сам я стоял неподвижно, словно громом поражённый, совершенно не понимая, как сделать следующий вдох. На меня внезапно обрушился кошмар наяву. Мой триумф, моя безупречная жизнь, величие моего рода — всё разлетелось в прах за одно мгновение, и никто во всём мире не мог подсказать мне, как очнуться от этого липкого, удушливого морока.

Но тут движение у экипажа заставило меня вскинуть голову. Тяжёлый белоснежный шёлковый подол её платья мягко коснулся свежей белой пороши.

Она шла ко мне. Каждая секунда её приближения отзывалась во мне острой, почти физической болью. На ней не было свадебной фаты, и её лицо, бледное и утончённое, сейчас оказалось полностью открыто для сотен любопытных, злорадствующих глаз. Ослепительно-белое подвенечное платье на фоне падающего пушистого снега делало её облик почти призрачным, пугающе, невыносимо красивым.

Она казалась прекрасным и недосягаемым зимним духом. И эта её чистая, ослепительная красота сейчас безжалостно резала меня по живому. Внутри меня всё кричало от горького отчаяния, ведь я отчётливо понимал: Элара делает эти шаги не для того, чтобы подойти к алтарю и разделить со мной вечность. Она идёт, чтобы окончательно разрушить мою иллюзию и навсегда вырвать своё имя из моей судьбы.

* * *

Элара Валериус

Потухший, невидящий взгляд Адриана вдруг вспыхнул робким, болезненным светом. Он неловко подался вперёд, его губы дрогнули, срываясь на шёпот: — Элара...

Но я остановилась, сознательно удерживая между нами дистанцию в несколько шагов. Подол моего платья колыхался от ледяного ветра, словно крылья белой птицы. На мне не было тех роскошных, тяжёлых парчовых одеяний, дизайн которых Адриан лично выбирал и утверждал для нашей свадьбы. Но самым главным было другое — на моей талии, прямо поверх белого атласа, открыто покоился благородный, пугающе властный медальон с королевским фениксом.

Кажется, Адриан в этот миг понял всё. Его шаги медленно замерли.

Мы застыли друг напротив друга. Разделённые ничтожным расстоянием, но разделённые бездной. Я была спокойна и свободна, а он — раздавлен, смят и потерян, словно вся его прежняя жизнь оказалась иллюзией.

Собравшись с духом, я протянула ему бархатный мешочек обеими руками. Мой голос звучал тихо, но удивительно твёрдо, разносясь в морозном воздухе: — Твоя душа величественна, словно неприступные горы Остерии, а твоим помыслам свойственно благородство. Ты способен даровать счастье и свободу тем, кто в этом нуждается. И я искренне желаю, чтобы на всём твоём жизненном пути рядом с тобой шла прекрасная, любящая спутница, а сама судьба твоя была яркой и гладкой, как драгоценный шёлк.

* * *

Адриан Август

Услышав её пожелание «даровать свободу», я мгновенно понял истинный, горький смысл этих слов. Последняя искра надежды во мне окончательно угасла, уступая место обжигающим слезам, которые я больше не мог сдерживать. Её поступок — то, что она сама вышла ко мне из кареты и лично вернула метрики, — не был проявлением тёплых чувств. Это была лишь её последняя дань уважения. Элара хотела уберечь мою гордость, защитить меня от окончательного публичного унижения перед этой стервятнической толпой. Но за этой внешней милостью скрывался беспощадный, леденящий приговор: она ставила окончательную точку. Её сердце никогда мне не принадлежало. В этот жуткий миг я наконец осознал жестокую, уничтожающую правду — всё это время в иллюзии

Находясь так близко к ней, я со страхом и отчаянием понимал, что отныне даже мимолётное прикосновение к её тонким пальцам стало роскошью, которую я больше никогда в жизни не смогу себе позволить.

Я опустил взгляд на бархатный мешочек в её руках. Пауза длилась целую вечность, разрывая мою душу на части. Бережно, едва дыша, я краем своего расшитого золотом шёлкового рукава смахнул упавшие снежинки с её карточки судеб, прежде чем протянуть её Эларе обеими руками в ответ. Я низко склонил голову, пряча свой позор. Мой кадык судорожно дёрнулся несколько раз, горло словно заполонил раскалённый пепел, но я из последних сил заставил себя выдавить хриплый, надрывный шёпот: — Я желаю леди Эларе... истинного счастья. Пусть оставшиеся годы твоей жизни пройдут без тревог и печалей, и пусть ты... встретишь по-настоящему достойного человека.

— Спасибо, — тихо выдохнула она, забирая свои метрики. Счёты между нашими великими домами были окончательно сведены. Она ответила мне лишь сдержанным, холодным прощальным кивком.

Я так и остался стоять перед ней в этом покорном, раздавленном поклоне. Я — мужчина, который обычно уверенно держал в пальцах перо и железной хваткой управлял сложнейшими, запутанными делами министерства, теперь безудержно, крупно дрожал, сжимая в ладони тонкую бумагу её отказа. Две горячие, тяжёлые слезы сорвались с моих ресниц и упали прямо на едва припорошённую землю у её ног, мгновенно выжгя в тонком слое снега две тёмные, сквозные раны. Мой мир был мёртв.

Посланник, посчитав свою миссию выполненной, с явным, трусливым облегчением поспешил откланяться, чтобы поскорее умчаться во дворец с докладом для Императора Октавиана. И в ту же секунду толпа зевак вокруг нас взорвалась приглушённым, но невыносимо ядовитым шёпотом. Эти благородные господа с наслаждением смаковали мой крах, строя самые грязные предположения. На меня теперь смотрели исключительно со склизкой, унизительной жалостью, от которой хотелось вытащить меч и пронзить собственное сердце.

— Надо же, какое великое, невиданное торжество... И так позорно оборвалось прямо у алтаря. Как молодой Август вообще сможет это пережить?

— Вот именно! Свадьба отменена в самый последний момент. Какой сокрушительный удар по репутации Канцлера!

— Да ладно! Помяните моё слово, после такого громкого скандала младшей дочери Валериусов больше ни за что не выйти замуж за равного ей аристократа!

— И то верно. Сначала эти жуткие слухи о её похищении, теперь этот сорванный брак. Её звёздная карта проклята, она обречена на вечное одиночество.

— Какая жалость, ведь девица на редкость добродетельна и невероятно хороша собой. Но после сегодняшнего дня ни один приличный лорд в Остерии не возьмёт её в жёны.

В толпе кто-то развратно, глумливо хмыкнул, и этот звук безжалостно полоснул меня по ушам: — Интересно, какому же обедневшему дворянину или старому вдовцу посчастливится забрать её к себе в будущем?

Мне хотелось лично задушить этого ублюдка, но сковавшая тело слабость не давала пошевелиться. Зато Беатрис Гире не выдержала первой. Я скользнул взглядом по её лицу и увидел, как её тонкие брови яростно изломились, а ладонь инстинктивно хлопнула по бедру в поисках привычной боевой плети. Но прямо в процессе этого движения кровожадный гнев на нём вдруг сменился растерянным и даже немного комичным замешательством. По её внезапно округлившимся глазам и застывшей руке я чётко понял: она только что осознала, что рукоять пуста. Сегодня она была подружкой невесты, и, согласно строгим правилам собора, никакого оружия при ней не было. Сестра Элары, Валерия, тоже тяжело дышала от гнева, её глаза горели воинственным огнём, но ради спокойствия сестры она из последних сил сдерживала себя, чтобы публично не проучить этих ничтожеств. В конце концов, их род не мог заставить замолчать всю столицу.

— В любом случае, моя младшая сестра — величайшая жемчужина и гордость дома Валериусов, — Юлиан, чьи карие глаза сейчас метали грозовые молнии, выступил вперёд и обвёл толпу леденящим взглядом. Его сильный, поставленный голос заставил сплетников трусливо втянуть головы в плечи. — Наша семья скорее с радостью оставит её в родном замке до конца дней, чтобы она приносила радость родителям, чем позволит ей вытерпеть хотя бы малейшую обиду от кого-либо. Любой, кто посмеет осквернить её имя грязным словом, отныне объявляется кровным врагом дома Валериусов.

Пересуды моментально поутихли, но я видел, как эти двусмысленные, полные похотливого любопытства взгляды всё ещё продолжали безжалостно колоть Элару в спину, пока она стояла посреди падающего снега.

* * *

Элара Валериус

— Брат, не трать время на пустые разговоры с ничтожествами, — я мягко потянула Юлиана за расшитый рукав, сохраняя абсолютное, почти неестественное хладнокровие. — Поедем домой.

Для меня этот финал был благословением. По сравнению с ужасом замужества за нелюбимым человеком, ядовитые языки толпы не стоили и ломаного гроша. Я развернулась, смело встречая чужие взгляды. Пусть ветер и метель становились всё яростнее, внутри меня разливалось невиданное, пьянящее чувство свободы.

Но не успела я сделать и пары шагов к карете, как мои ноги словно приросли к земле. Мой взгляд намертво приковало к противоположному концу длинной улицы.

И не только мой. Вся многотысячная, шумная толпа зевак в одно мгновение мертвенно затихла. Люди, охваченные первобытным ужасом, начали судорожно, безмолвно и поспешно расступаться в стороны, освобождая дорогу надвигающейся сплошной тёмной массе.

Сквозь безумный танец тёмных туч и трёх тысяч снежинок, кружившихся в воздухе подобно тополиному пуху, медленно двигался всадник. На нём был величественный пурпурный камзол с драгоценным поясом, а на плечи был небрежно накинут роскошный плащ из меха чёрного лиса. Его породистый вороной конь ступал величественно и плавно. Идеальное, пугающе красивое лицо всадника почти сливалось с летящим снегом — он выглядел точно безжалостное тёмное божество, сошедшее в мир смертных ради их погибели. Каллум Рейн.

За его спиной стройными рядами, благоговейно опустив головы, двигались более сотни слуг и гвардейцев. В руках они несли тяжёлые кованые сундуки, доверху наполненные редчайшими шелками, золотом и бесценными сокровищами.

— О боги... Какого знатного лорда эта свита? Что за невиданная роскошь? — испуганно прошептал кто-то позади.

— Это же... это Безумный Регент! Принц Каллум! — в ужасе выдохнул старый граф в толпе.

— Зачем... зачем он здесь? Зачем эта процессия? Неужели он явился, чтобы прямо сейчас конфисковать имущество Августов и отправить их на плаху?

Жестокие, кровавые методы, с помощью которых Принц-регент в последние недели вырезал половину императорского совета, всё ещё слишком свежо пылали в памяти каждого жителя Остерхольда. Аристократы и чиновники дрожали от одной мысли о его имени. Дворяне, прибывшие на несостоявшийся пир, побледнели так сильно, что

Я застыла на месте, не в силах отвести глаз. Сердце заколотилось в груди, словно безумное. Я знала, что Каллум перевернёт доску и разрушит планы Канцлера из тени, но я и подумать не могла, что он явится сюда лично. Открыто, властно, ведя за собой целую армию, нагруженную сокровищами.

Когда Каллум Рейн медленно миновал парадные ворота поместья Августов и приблизился к эскорту моей семьи, все высокомерные лорды и чиновники Остерии, словно подкошенные колосья, повалились прямо в грязь и снег. Они падали на колени, судорожно крича сквозь зубовный стук: — Да здравствует Его Высочество Принц-регент! Приветствуем великого защитника Остерии!

Они до смерти боялись, что, если промедлят хоть секунду, их объявят сторонниками павшего заговорщика, лишат титулов и заживо сгноят в казематах Алой Канцелярии.

* * *

Каллум Рейн

Я даже не удостоил взглядом эту копошащуюся в грязи толпу. Вся остерийская знать, мнящая себя столпами империи, сейчас лежала передо мной ниц, зарывшись лицами в холодный снег. Жалкие, испуганные твари. Я проехал мимо мертвенно-бледного Адриана Августа, чьё существование больше не стоило и секунды моего внимания, и неторопливо осадил вороного коня прямо перед Эларой. С высоты своего седла я смотрел на неё — мою единственную чистую радость в этом прогнившем мире.

Все эти ничтожества на мостовой судорожно поползли следом за траекторией моего движения, разворачиваясь в мою сторону и утыкаясь лбами в землю. От них за версту несло липким, паническим потом. Они только что поглотили зрелище крушения дома Августов, а теперь их трусливые, подлые душонки ликовали, предвкушая, что настала очередь дома Валериусов. В каждом их судорожном вздохе читалось: Принц-регент пришёл с враждой, он уничтожит этих выскочек. Какое предсказуемое, жалкое скудоумие.

Я смотрел только на неё. Элара подняла голову, бесстрашно встречая мой взгляд. В её глазах, вопреки всеобщему ужасу, вспыхнул тот самый трепетный, чистый огонёк, который я так жаждал сберечь. Сквозь кружение яростной метели её пушистые ресницы казались припорошёнными серебряной пылью.

Она понизила голос, спрашивая так тихо, чтобы эти звуки предназначались лишь мне одному: — Ваше... Высочество, что привело тебя сюда?

Я лениво прижал серебряную рукоять хлыста к подбородку. Я слегка прищурился, не отрывая взгляда от её лица, и почувствовал, как мои губы сами собой раздвигаются в обманчиво-мягкой улыбке. Внутри меня в этот миг бушевало дикое, торжествующее ликование, пьянящее сильнее любого вина. Каждая капля крови в моих жилах пела от восторга. Я сделал это. Растоптал Августов на самом пороге их триумфа, превратил их гордость в пепел и навсегда вырвал её из чужих рук. Моё безумие требовало прямо сейчас сокрушить каждого, кто смел дышать с ней одним воздухом, но ради неё я был готов усмирить эту бурю, облекая свою истинную тьму в самую изысканную и благоговейную форму.

Прямо здесь, на руинах сокрушительного краха моих врагов, перед лицом сотен замерших от первобытного страха ничтожеств, я медленно протянул ей свою ладонь. Плавно склонившись с седла, я заговорил с ней с безупречной, вкрадчивой учтивостью, словно склонялся перед единственным божеством, которому готов был поклоняться в этом прогнившем мире:

— Слышал я, что младшая леди Валериус с великой радостью расторгла помолвку... — я произнёс это негромко и вкрадчиво, но вся площадь испуганно затаила дыхание, ловя каждый звук. — Этот принц бесконечно доволен подобной вестью. А потому я специально приготовил эти щедрые дары, дабы явиться лично и.… вернуть леди её честное имя.

Слова «вернуть её честное имя» я произнёс с абсолютной, звенящей ясностью, заставив их разнестись над притихшей площадью подобно императорскому указу.

Все эти благородные господа, трепещущие на коленях в тающем снегу, одновременно замерли, словно увидели восставшего из могилы мертвеца. Они ждали казни, они ждали крови и опалы для дома Валериусов. Но направление, в котором теперь катилась история Остерии, явно шло вразрез с их жалкими ожиданиями.

* * *

Элара Валериус

Расторгнув помолвку прямо перед алтарём, я, разумеется, больше не могла вернуться домой в свадебной карете дома Августов — это стало бы несмываемым бесчестием. Каждый из присутствующих на площади аристократов затаил дыхание, прекрасно понимая, какой роковой, необратимый смысл кроется в том, что Безумный Регент протянул свою ладонь девушке, только что разрушившей собственный брак.

Те лорды и дамы, что ещё мгновение назад ядовито шептались за моей спиной, пророча мне позорное одиночество, теперь испуганно прикусили языки. На огромной площади, заносимой густым снегопадом, воцарилась звенящая, мертвенная тишина.

Я посмотрела на свои руки, а затем медленно подняла их и сняла с головы тяжёлую золотую диадему, украшенную редким кахолонгом. Крепко зажав этот символ несостоявшегося замужества в руке, я позволила своим иссиня-чёрным волосам водопадом рассыпаться по плечам, смешиваясь с летящими хлопьями снега. Мой взгляд был прикован к невероятно красивому, пугающему Каллуму, высокомерно восседавшему на породистом вороном коне. Мои пальцы сами собой неосознанно двинулись навстречу его ледяной руке.

— Элли, — Юлиан негромко покашлял, пытаясь вернуть ускользающее самообладание, и произнёс нарочито спокойным, приказным тоном: — Тебе следует немедленно сесть в карету графини Гире и вернуться домой.

Я прекрасно понимала брата. Юлиан отчаянно пытался защитить меня. Прямо сейчас я находилась в самом эпицентре грандиозного скандала, на пике всеобщего осуждения. Если бы я на глазах у всего Остерхольда приняла руку Безумного Регента и разделила с ним одно седло, столь вызывающая дерзость окончательно отвернула бы от дома Валериусов весь высший свет Империи.

— Я не из тех, кто тратит силы впустую или совершает сделки себе в убыток, — вкрадчиво произнёс Каллум.

В этот миг он проявил редкое, несвойственное его безумной натуре терпение, заставив всю площадь замереть в ужасе. Его длинные, бледные пальцы замерли в морозном воздухе, едва отличимые от кружащихся хлопьев снега. Опустив взгляд на моего брата, Каллум едва заметно улыбнулся — той самой леденящей, обманчиво-аристократичной улыбкой, которая обычно предшествовала смертному приговору:

— Столь щедрые дары у ваших ворот означают лишь одно. Я пришёл открыто, выражая глубочайшее уважение к законам Остерии, дабы официально получить из рук дома Валериусов то, ради чего я перевернул этот город. Мне нужна Элара.

Это заявление прозвучало слишком открыто, слишком властно и безумно. В словах Каллума сквозило такое абсолютное, пугающее право собственности, что у меня перехватило дыхание.

Юлиан тут же бросил на меня тревожный, предостерегающий взгляд. Его лицо потемнело от ярости и страха за мою судьбу. Нахмурившись, брат решительно сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой от пронзительного, гипнотизирующего взора Безумного Регента, и ответил ему твёрдо, чеканя каждое слово:

— Если Ваше Высочество прибыли сюда лишь

Каллум лишь иронично выгнул безупречную бровь, и в его тёмных глазах промелькнула опасная искра. Но прежде чем Юлиан успел обнажить сталь, стоявшая рядом Валерия не выдержала и гневно отрезала: — Элли — бесценная жемчужина дома Валериусов, наше главное сокровище. Нашу любовь и её судьбу нельзя измерить выгодой, и никакое золото мира не способно стать для неё выкупом!

Внутри меня закралось сильное, лихорадочное подозрение. Каллум никогда не был тем, с кем можно было договориться мирно или воззвать к его рассудку. Внутри этого человека спал безжалостный хищник, который просто забавлялся, давая моей семье иллюзию выбора.

И действительно, выражение его бледного лица ни капли не изменилось. Он лениво, с едва уловимой, мягкой усмешкой произнёс: — Коли так, то спорить не стану. Просто если мне придётся забрать её силой, боюсь, это будет выглядеть не совсем благопристойно для столь почтенного собрания.

Он опустил свой бездонный, пугающе спокойный взгляд прямо на меня, полностью проигнорировав слова моего брата. В его глазах не было и тени сомнения — лишь холодное, завораживающее ликование хищника, который точно знает, что добыче некуда бежать. Каллум слегка наклонил голову, и его голос прозвучал мягко, почти ласково, хотя его леденящую интонацию уловила каждая живая душа на площади:

— Так какое же решение примет леди Элара? Проявишь ли ты благоразумие и поднимешься в седло сама... или позволишь этому принцу пренебречь всеми священными приличиями и забрать тебя на руки прямо сейчас, на глазах у всей этой дрожащей толпы?

Хоть это и было облечено в форму галантного вопроса, я прекрасно знала — выбора он мне не оставил. Ослушаться Безумного Регента прямо сейчас означало спровоцировать кровавую бойню, в которой пострадали бы мои близкие.

Не успела я открыть рот, чтобы успокоить вспыльчивого брата и сестру, как Каллум резко взмахнул рукой и с тихим свистом опустил рукоять хлыста на круп своего скакуна.

Могучий чёрный конь оглушительно заржал, выбросив из ноздрей густые клубы белого пара, и в одно мгновение сорвался с места, бросаясь прямо ко мне. Толпа в ужасе шарахнулась назад.

В следующее мгновение у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как мою талию железной хваткой перехватила сильная мужская рука. Моё тело легко взмыло в воздух, потеряв опору, и уже через секунду я оказалась в седле впереди Каллума, намертво стиснутая в его холодных, пахнущих морозной хвоей и порохом объятиях. Его грудь за моей спиной была твёрдой, как скала.

Каллум резко выкрикнул: «Но!», и вороной скакун, круша снежные вихри, прорвался сквозь ошарашенную, застывшую в партикулярных поклонах толпу лордов. Мы бешено помчались прочь по заснеженным улицам Остерхольда — прямиком к его зловещей резиденции.

— Элли! — донёсся сзади отчаянный, полный ярости крик Юлиана. Опомнившись от шока, брат первым вскочил в седло своего коня и бросился в погоню за нами.

— Каллум! Каллум, остановись! — ледяной ветер безжалостно бил мне в лицо и забивал рот. Из-за бешеной, неистовой скачки и резких толчков я чуть было не прикусила собственный язык, вынужденная крепче прижаться спиной к его груди.

* * *

Каллум Рейн

Встречный ветер яростно рвал широкие рукава её белоснежного подвенечного платья. В моих руках она казалась хрупкой, прекрасной бабочкой, которая наконец-то разорвала сковывавшие её путы и обрела свободу.

Мои губы тронула едва заметная, безумная улыбка. С трепетом, граничащим с чистой одержимостью, я сжал её тонкую талию ещё крепче, надёжно пряча от всего мира. Мой тяжёлый плащ из чёрного лисьего меха и её белые шелка переплелись на лету, являя собой картину истинного хаоса — союза моей беспросветной тьмы и её сияющей чистоты. Везде, где проносился Мой Алый Вихрь, мой верный породистый жеребец, люди в панике склоняли головы до самой земли. Никто не смел издать ни звука, ни единого вздоха. Вокруг нас царило мертвенное, благоговейное молчание.

А выражения лиц этого ничтожного семейства Августов... о, это было воистину упоительное зрелище. Сначала их с позором лишили чинов и выбросили из Алой Канцелярии, затем род Валериусов прилюдно расторг помолвку, а теперь Принц-регент открыто и нагло увозит невесту, которая так и не переступила порог их дома. Я не просто забрал своё — я буквально втоптал гордость этих выскочек в дорожную грязь и тающий снег.

* * *

Валерия Валериус

Вороной скакун Каллума умчался, взрывая копытами снежные вихри и унося мою Элли прочь. Моё сердце бешено колотилось от глухого беспокойства за сестру — оказаться во власти Безумного Регента было опасной и непредсказуемой участью. Но стоило мне развернуться и бросить взгляд на семейство Августов, как вся моя тревога мгновенно потонула в волне дикого, торжествующего ликования. О, Боги, как же сильно я их ненавидела! И как же сладок был их абсолютный, сокрушительный крах.

Я с наслаждением смотрела, как благородные господа и дамы в панике разбегаются во все стороны, трусливо поджимая хвосты и толкая друг друга в тающем снегу. Эти высокомерные крысы бежали из поместья Августов, боясь навлечь на себя гнев Регента. Дом, который ещё утром дышал спесивой роскошью и готовился праздновать триумф над нашей семьёй, прямо на глазах превращался в леденящее, опозоренное пепелище. Вокруг валялись лишь клочья обгоревшей бумаги и растоптанные обрезки праздничных украшений. Их великая, надменная мечта разбилась вдребезги, оставив после себя лишь разруху. И туда им и дорога.

Отец Адриана трясся от неистовой ярости, его седая борода ходила ходуном, а из горла вырывался хриплый, прерывистый лай о «невиданном, чудовищном позоре». Рядом брызгал слюной его старший брат Маркус, сотрясая воздух кулаками и требуя немедленной мести, требуя пролить кровь за украденную невесту. Жалкие, ничтожные фанфароны! Словно у них хватит смелости сделать хотя бы шаг против Каллума Рейна.

А сам Адриан... Тот и вовсе представлял собой самое жалкое и омерзительное зрелище. Бывший жених застыл посреди площади каменным изваянием, сопливо глотая слёзы и тупо глядя в серую пустоту, куда унеслась моя сестра. На плечи его наряда ложился тяжёлый мертвенно-белый снег. Когда он дрожащими руками сорвал с головы шутовской венец жениха и пробормотал свои очередные сопливые глупости: «Снег укрывает её чёрные волосы... но нам не суждено состариться вместе», — меня едва не стошнило от отвращения. Хлипкий червь.

Спрятав поглубже волнение за сестру, я нацепила на лицо самую холодную и высокомерную маску. Я не собиралась дарить этим тварям ни единой капли нашего замешательства. Сдержанно, с едва уловимой издёвкой

— Дома возникли неотложные дела. Не стану вас провожать, — хладнокровно бросила я.

Я решительно взнуздала своего коня, сделав знак Юлиану и остальным членам семьи следовать за мной. Нам нужно было спешить в поместье, чтобы приготовиться к последствиям безумного шага Каллума и решить, как вызволять Элли. Но я уезжала с этой площади с гордо поднятой головой, чувствуя, как внутри бушует воинственный огонь: гордость Августов была прилюдно растоптана в уличной грязи, и это было прекраснейшее зрелище в моей жизни.

Глава 4

Каллум Рейн

Копыта Моего Алого Вихря с хрустом крушили наст и наледь. На углу улицы нас уже ждала закрытая карета, окружённая моей личной гвардией Резиденции Регента. Я резко осадил коня. Спрыгнув на землю, я без лишних усилий обхватил Элару за тонкую талию, бережно снял с седла и перевёл в роскошное нутро экипажа, где всё было устлано шелками, напоминающими цветущую весну среди лютой зимы.

— Назад в резиденцию, — бросил я гвардейцам.

Поправив широкие рукава своего тёмного плаща, я опустился на бархатное сиденье, лениво откинулся на мягкую стенку и слегка похлопал ладонью по месту рядом с собой. Элли, послушно опустив голову, пересела поближе. В углу умиротворяюще курилась бронзовая курильница в виде зверя, разливая по карете блаженное тепло и окончательно прогоняя зимнюю стужу, застывшую на нашей одежде. Теперь она сидела совсем рядом. Я чувствовал её присутствие каждой клеточкой кожи, упиваясь этим моментом. Элара украдкой покосилась на меня, затем ещё раз, и на её губах расцвела едва заметная, нежная улыбка.

Я повернул голову, поймал её взгляд и, помедлив секунду, собственническим жестом прихватил пальцами чувствительную кожу на её затылке, слегка притянув к себе.

— Тебя только что похитили, а ты светишься от радости. Какая поразительная дерзость, моя госпожа.

— Ты ведь просто испугался, что меня забросают грязными сплетнями и камнями осуждения, — она придвинулась ещё ближе, её глаза сузились в лукавом и тёплом прищуре. — Специально устроил это «похищение», осознанно принимая всю дурную славу на себя. Чтобы ни один лорд в Остерии больше не посмел даже подумать о браке со мной, и чтобы раз и навсегда заткнуть рот столичным кумушкам. Ваше Высочество, признайся, ты ведь так сильно постарался только ради меня.

Я долго смотрел в её сияющие глаза, а затем высокомерно и пренебрежительно хмыкнул: — Мало того, что дерзкая, так ещё и толстокожая. Уверенности тебе не занимать.

Но вопреки своим холодным словам, я всё же приподнял руку, позволяя ей уютно устроиться в моих объятиях. Элли доверчиво прижалась щекой к моей груди. Под моими пальцами она казалась такой хрупкой, точно фарфоровая статуэтка, которую нужно защищать от всего мира. Слушая размеренный, мощный стук моего сердца, она тихо, с облегчением вздохнула: — Я знаю.

Пусть снаружи бушевала неистовая метель, здесь, в нашем маленьком замкнутом мире, воцарился вечный, благословенный покой.

Карету плавно качнуло на очередном ухабе. Моя ладонь соскользнула с её тонкой талии и легла на подол белоснежного подвенечного платья. Её длинные ресницы испуганно дрогнули. Элли замерла, не зная, оттолкнуть меня или, наоборот, переплести свои пальцы с моими. Но я не дал ей времени на раздумья. Сантиметр за сантиметром я стал медленно приподнимать край её свадебного наряда.

На свет показались её изящные лодыжки, а затем и гладкие, словно точёный кахолонг, белые икры. Элли мгновенно опомнилась, судорожно выпрямилась и попыталась обеими руками прижать платье обратно к ногам: — Что... что ты делаешь?!

Я перехватил её тонкое запястье, заставив замереть, и медленно, гипнотизирующе моргнул: — Проверяю печать.

— Прямо... прямо здесь? В карете? — в её глазах вспыхнул стыдливый, панический огонёк.

Сквозь деревянные стенки экипажа доносился отчётливый, приглушённый хруст снега под сапогами гвардейцев, сопровождавших нас на пути к резиденции. Её лицо мгновенно вспыхнуло пунцовым румянцем, и она инстинктивно попыталась отпрянуть назад, спасаясь от моего взгляда. Но пространство кареты было слишком мало. Ей было совершенно некуда бежать, и уже через мгновение я мягко, но непреклонно прижал её спиной к бархатным подушкам сиденья.

— Тсс, не двигайся, — я прижал указательный палец к её подрагивающим губам.

* * *

Элара Валериус

Его глаза, тёмные, как чернильная бездна ночи, смотрели прямо в мою душу. Нас разделяли считаные сантиметры — я видела чёткую линию его прямого носа и чувствовала его дыхание. Когда прохладный воздух коснулся моей обнажённой кожи, я послушно закусила губу и затаила дыхание, не смея пошевелиться.

Его взгляд скользнул вниз. Прохладные пальцы Каллума коснулись едва заметных следов багровой печати, которую он оставил на моей коже. Он долго и придирчиво изучал это место, после чего разочарованно и с показным сожалением вздохнул: — Поблёкла. Ну надо же.

Конечно, за полдня в душной карете Августов и после бешеной скачки на коне краска неизбежно стёрлась.

— Давай я поставлю тебе новую печать, моя госпожа? Мм?

Я отчаянно закрутила головой, пытаясь высказать своё возмущение, но из-за его пальца, всё ещё прижатого к моим губам, у меня вырвалось лишь глухое, смущённое мычание. Каллум притворился, что совершенно не слышит моих протестов, и медленно склонился ниже.

Тёплое дыхание обожгло кожу. Всё моё тело испуганно напряглось, предвкушая ласку, а затем его губы невесомо, точно к самому хрупкому, священному сокровищу, прикоснулись к тому месту, где должна была гореть метка. В этом поцелуе было столько первобытного обладания и одновременно бесконечной, болезненной нежности, которую он, кажется, был способен подарить мне одной.

* * *

Генерал Дамиан Валериус

Я только что вернулся из Зала Солнечного Трона, но давящая тяжесть на моих плечах не имела ничего общего с государственными делами. Едва я переступил порог поместья, как верные люди донесли мне о чудовищном безумии, разыгравшемся прямо у стен собора.

Я с самого начала догадывался, что за внезапным падением и стремительным крахом министерских чинуш Августов стоит именно Каллум. Избавиться от этих спесивых выскочек было полностью в его стиле. Но даже вся моя многолетняя ветеранская закалка не могла подготовить меня к тому, что этот безумец выкинет дальше. Пригнать армию слуг, притащить горы бесценных подношений и средь бела дня, на глазах у всей столицы, нагло «украсть» мою Элару прямо из-под носа её несостоявшихся родственников... От такой вопиющей дерзости у меня перехватило дыхание.

Я мрачно стоял у окна, созерцая наш внутренний двор. Он был буквально завален горами его роскошных, кричащих подарков. Эти шёлковые тюки и сундуки с золотом жгли мне взгляд хуже раскалённого железа. Да, я тайно поддерживал Каллума Рейна,

В императорском роду Рейнов никогда не рождалось чистых и милосердных праведников. Их династия веками строилась на костях и пороках. Тяжёлые, удушающие думы камнем давили на моё старое сердце, пока я смотрел на это проклятое богатство под окнами. Внутри меня закипала глухая, беспомощная ярость отца, который слишком хорошо понимает, с каким чудовищем связалась его дочь.

Я хмурился, до боли сжимая кулаки. Обратной дороги для дома Валериусов больше не было. Этот безумец привязал нас к своей колеснице. Каллум уже забрал Элли, он объявил свои права на мою девочку перед всем миром. И теперь я знал наверняка: если кто-то посмеет встать у него на пути или попробует отобрать её, Безумный Регент скорее сожжёт всю Остерию дотла, чем отпустит её.

* * *

Элара Валериус

Карета продолжала мчаться вперёд в ровном, но быстром темпе. Вышитая занавеска на окне слегка колыхалась от ветра, впуская в душное тепло экипажа несколько ледяных хлопьев снега. Мои щёки продолжали гореть, пока я в гробовом молчании поправляла подол растрёпанного белого платья и натягивала шёлковые чулки, сердито глядя на Каллума. Ну кто..., кто оставляет оттиск печати собственными губами?! Этот безумец не поддавался никакой логике.

Сам же виновник моего замешательства сидел напротив, как ни в чём не бывало. Его роскошный тёмный наряд был безупречно расправлен, лицо выражало абсолютное, невозмутимое спокойствие, а сам он неспешно потягивал остывший чай из фарфоровой чашки. Каллум лениво скользнул по мне взглядом. Заметив влажный блеск на его тонких губах, я почувствовала, как к горлу подкатила волна жаркой паники. Я поспешно отвернулась, уставившись в стенку кареты. Мне не показалось — этот невыносимый человек совершенно точно втайне надо мной потешался.

Нет, так дело не пойдёт! Я прожила на одну жизнь больше, чем этот маленький сумасшедший, и смириться с поражением прямо здесь, в этой карете, было бы выше моей гордости. Не желая признавать его превосходство, я решительно поднялась со своего места и сделала шаг ближе к Каллуму.

Как раз в этот момент экипаж круто повернул на перекрёстке. Карету сильно качнуло, я не удержалась и упала прямо к нему на колени. Каллум вздрогнул от неожиданности. Его всегда уверенная рука дрогнула, и из чашки выплеснулось несколько капель чая.

Падая, я инстинктивно уцепилась пальцами за его тяжёлый плащ из чёрного лисьего меха. Сквозь плотную ткань я мгновенно почувствовала обжигающий жар его тела. Он горячей волной отозвался во мне, напомнив о недавнем поцелуе, и согрел моё растревоженное сердце. Что ж, его маска абсолютной безупречности наконец-то треснула.

Когда я снова подняла голову, меня переполняло азартное, победное торжество, и я не стала скрывать своей улыбки. Воспользовавшись его секундной заминкой, я аккуратно забрала из его пальцев чашку и отставила её на столик.

Перехватив инициативу, я упёрлась ладонями в его широкие плечи и устроилась на его коленях прямо напротив него. Я помнила, что на моих губах всё ещё осталась яркая свадебная помада. Медленно взмахнув ресницами, я придвинулась к его лицу почти вплотную.

— Вежливость требует взаимности, — тихо прошептала я. — Позволишь ли ты, Ваше Высочество, сделать тебе ответный подарок?

В тёмных глазах Каллума промелькнули опасные, грозовые тени, когда он почувствовал, как его окутывает шлейф моего девичьего аромата. Я слегка наклонила голову и уверенно прижала свои губы к его чувственным, холодным губам. Сначала это было лишь невесомое, дразнящее касание, но затем я надавила сильнее, заявляя свои права. Я почувствовала, как его ровное дыхание на мгновение полностью прервалось.

Каллум с явным наслаждением прикрыл глаза, и его ладонь медленно поднялась, ложась на затылок, нежно поглаживая мои волосы. Он позволял мне играть, пока у меня от нехватки воздуха не запылали щёки. Только тогда он властно перехватил инициативу. Его губы разомкнулись, углубляя поцелуй, и из податливого гостя он в одно мгновение превратился в безжалостного хозяина положения. Я попыталась упереться руками в его грудь и оттолкнуть его, но он не сдвинулся ни на миллиметр, намертво удерживая меня в своих тисках.

Так продолжалось до тех пор, пока карета резко, со скрежетом не остановилась. От неожиданного толчка мы больно ударились зубами, и на кончике языка мгновенно разлился солоноватый вкус крови. Этот сумасшедший всегда приходил в неописуемый восторг от запаха и вкуса крови — его тёмная натура требовала жестокости. Я едва успела прийти в себя и перевести дух, как Каллум безумно, но пугающе нежно улыбнулся. Подавшись вперёд, он хрипло прошептал мне в самые губы:

— Почему же ты остановилась, Элли? Давай продолжим, м-м?

— Принц Каллум! — снаружи экипажа раздался чистый, раскатистый голос Юлиана. Мой брат на ходу осадил коня рядом с каретой и громко выкрикнул: — Куда вы везёте мою сестру?!

Брат! Это Юлиан! Я судорожно рванулась, пытаясь сесть прямо и привести себя в порядок, но тяжёлая хватка Каллума намертво пригвоздила меня к месту.

— Один или два раза — это забавно, но неужели Элара вздумала сбежать от меня в третий раз? — Каллум с намёком, в наказание ущипнул меня за чувствительную кожу на талии. В его голосе зазвучали опасные нотки одержимости: — Этот принц никогда не отличался ангельским терпением.

— Я и не думала бежать... — начала было оправдываться я, но тут же осеклась, осознав, что под «побегом» Каллум имел в виду вовсе не буквальный уход.

Первый раз был, когда брат ворвался в его резиденцию, чтобы забрать меня. Второй — сегодня утром у собора, когда Юлиан пытался увезти. А теперь, выходит, третий... Что ж, с его точки зрения это действительно выглядело как вопиющая несправедливость по отношению к его чувствам.

— Ты увёз меня на глазах у всего города, Юлиан естественно сходит с ума от беспокойства. Ему будет тяжело объясняться перед родителями. К тому же, если мы продолжим... прямо сейчас... — последние слова я едва расслышала из-за собственного бешеного сердцебиения. Смягчив тон, я мягко, умоляюще добавила, пытаясь усмирить его внутреннего зверя: — Я лишь на минуту выйду к брату, чтобы успокоить его, хорошо?

Взгляд Каллума оставался запредельно холодным и смертельно опасным.

С улицы донёсся шум борьбы и гневные выкрики гвардейцев: «Молодой генерал Валериус, вам сюда нельзя! Назад!». У меня совсем не оставалось времени на долгие размышления. Действуя по наитию, я обхватила бледное лицо Каллума

— Брат, — позвала я Юлиана. Хлопья снега мгновенно запорошили мои распущенные чёрные волосы. Я виновато посмотрела на его бледное от ярости лицо: — Прости, что заставила тебя так сильно волноваться.

* * *

Юлиан Валериус

Как только Элара шагнула из кареты, я тут же заметил ссадину на её нижней губе. Мой взгляд мгновенно потемнел от хлынувшей ярости. В этот миг мне больше всего на свете хотелось ворваться в этот проклятый экипаж и прирезать Каллума Рейна на месте.

— Элли, уезжай со мной, — глухо сказал я, едва сдерживая клокочущий в груди гнев. — Пока ты сама этого не захочешь, ни одна тварь в этом мире не посмеет отобрать тебя у брата.

Элара лишь мягко улыбнулась и ответила очень тихо, но удивительно спокойно: — Никто меня не крал, Юлиан. Я поехала с ним добровольно.

— Элли, с позором семейства Августов всё покончено! — я попытался воззвать к её разуму, раскладывая перед ней все риски этого безумного шага. — Больше нет никого, кто мог бы принудить тебя. Зачем же бежать из волчьего логова, чтобы добровольно прыгнуть в пасть к тигру? У тебя чистая, светлая душа. Если ты останешься с тем, кто идёт против праведного пути... Людское осуждение не причинит Безумному Регенту ни малейшего вреда, но тебя оно уничтожит. Это истощит тебя и морально, и физически... Как ты с этим справишься?

— Я всё понимаю, брат, — её взгляд был кристально чистым, а голос не дрогнул ни на секунду. — Но, как ты сам только что сказал, в прошлый раз я оставила его лишь потому, что у меня не было выбора. Теперь, когда я наконец-то свободна, зачем мне снова идти против собственного сердца и лишать себя счастья?

— Ты... — я бессильно выдохнул, глядя на эту неподвижную, зловещую карету, а затем снова перевёл взгляд на сестру.

Какое же приворотное зелье этот Каллум подсыпал моей сестрёнке, раз она становится настолько упрямой, едва речь заходит о нём? Сегодня Принц-регент открыто похитил её на глазах у всего Остерхольда, по сути, нагло объявив свои права на неё всему миру. Кто теперь после этого посмеет хотя бы заговорить о помолвке с ней? Каллум Рейн слишком расчётлив, коварен и безжалостен в своих методах, он стоит выше обычных людей. Какой брат не сойдёт с ума от беспокойства, боясь, что его маленькую сестрёнку ранят?

Сложные, противоречивые чувства разрывали мне душу. Я сделал шаг вперёд и тихо спросил: — Ты окончательно всё решила, Элли?

Сестра послушно кивнула.

— Я только-только вернула себе свободу. Позволь мне побыть рядом с тем, кто мне дорог. Позволь мне побыть самой обычной девушкой, хорошо? — её голос стал совсем мягким, умоляющим. — До наступления темноты я обязательно вернусь домой и попрошу прощения у отца и мамы.

— Глупая моя Элли, да в чём же твоя вина? — я тяжело вздохнул, и мой напряжённый тон наконец немного смягчился. — Ладно. Но я сам приеду за тобой перед ужином. И если кто-то посмеет обидеть или задеть тебя... клянусь, твой брат этого так не оставит!

Последнее предложению я выкрикнул намеренно громко, адресуя его прямо Каллуму, сидевшему за плотными шторами кареты.

— Спасибо, брат! — Элли изящно присела в реверансе, и на её лице расцвела светлая, благодарная улыбка. — Доброго пути, Юлиан.

Я подошёл ближе, бережно смахнул ладонью хлопья тающего снега с её тёмных волос, после чего решительно развернулся, вскочил в седло и погнал коня назад к резиденции — докладывать отцу о случившемся.

* * *

Элара Валериус

Я поспешно приподняла плотную бархатную занавеску и скользнула обратно в душное, наполненное ароматами трав нутро кареты. Каллум всё так же лениво полулежал, откинувшись на мягкую стенку экипажа. Стоило мне войти, как он слегка приподнял длинные ресницы, устремляя на меня свой глубокий, непроницаемый взгляд.

Порой мне казалось, что Каллум — какое-то невероятное, непостижимое существо. Или, точнее сказать, он пугающе сильно отличался от обычных людей. Всего несколько мгновений назад он целовал меня с такой всепоглощающей, безумной страстью, что у меня кружилась голова, а теперь сидел здесь абсолютно хладнокровный, и на его безупречном лице не было ни малейшего следа недавнего желания. В моей прошлой жизни всё было точно так же. Он мог упиваться моим присутствием, временами впадая в неистовство и чистую одержимость, но сам почти никогда не терял контроля над разумом. Временами мне становилось даже жутко от того, насколько он холодный человек. Да, именно холодный. Несмотря на все пережитые нами штормы, я до сих пор не могла почувствовать в нём искренней человеческой тяги к близости. Казалось, он просто следовал за зовом своего тела и первобытными инстинктами. Наверное, именно поэтому в прошлой жизни рядом с ним так и не появилось других женщин.

Эта странная, мимолётная мысль пронеслась в голове и растаяла. Я отогнала непрошеные воспоминания и тихо опустилась на сиденье рядом с Каллумом. Слегка подув на свои ладони, я принялась растирать озябшие кончики пальцев и, чтобы нарушить затянувшуюся тишину, спросила:

— Ты слышал, что я только что сказала Юлиану?

Каллум повернулся ко мне. В его антрацитово-чёрных глазах, глубоких, как ночная бездна, медленно заплясали едва уловимые искорки. Он небрежно, с лёгкой усмешкой произнёс:

— Какое именно из твоих заверений? О том, что ты вернёшься до наступления темноты, или о том, что явишься домой прямиком к ужину?

Я аж поперхнулась от возмущения и сердито нахмурилась. Я ведь наговорила брату столько искренних, идущих от самого сердца слов, а Каллум расслышал и запомнил только самые незначительные обещания!

— Это были просто слова, чтобы успокоить Юлиана и облегчить ему душу, — принялась объяснять я, заглядывая в его красивое лицо. — Пойми, если я не получу благословения и одобрения своей семьи, то даже будучи рядом с тобой, я не смогу обрести душевный покой. К тому же, даже влюблённые пары, чьи судьбы предрешены на небесах, не могут находиться вместе неотлучно день и ночь до свадьбы. А мы с тобой ещё даже не...

— Разве ты сама не назвала меня своим возлюбленным? К чему тогда эти условности и забота о чужом мнении? — Каллум внезапно перехватил мои ладони одной рукой и бесцеремонно спрятал их под свой тёплый плащ из лисьего меха, согревая своими пальцами. А затем вдруг совершенно ровным голосом добавил: — Резиденция, которую мне даровал Император Октавиан, уже полностью обустроена. И знаешь, я приказал построить в тайной комнате за моим кабинетом очень

Тема разговора сменилась настолько резко, что я растерялась. Мои озябшие пальцы сейчас были прижаты к его крепкой, горячей груди, сквозь которую отчётливо пробивался ровный стук сердца. Я лишь удивлённо захлопала ресницами, пытаясь уловить ход его мыслей.

— Что, если я просто запру тебя там, моя госпожа? — кончики его пальцев медленно, почти гипнотизирующе очертили линии на моей ладони, пока он с леденящим спокойствием делился своим планом. — Так нас никто не сможет потревожить, и мы будем вместе день и ночь, до конца наших дней.

Ну уж нет, такая перспектива меня совершенно не прельщала. Я тихо фыркнула и качнула головой:

— В тайных комнатах слишком темно и душно, мне это не нравится. Я предпочитаю оставаться на воле, рядом с тобой, разделяя красоту этого мира.

Каллум негромко рассмеялся — этот сухой, редкий звук заставил моё сердце пропустить удар, — и шутливо поймал пальцами мою щеку, слегка ущипнув. Только тогда я поняла, что этот невыносимый человек снова наполовину шутит, пытаясь меня запугать. Против его скверного, порочного характера у меня не было решительно никакого оружия.

Я поудобнее устроилась в его объятиях, чувствуя, как уходит напряжение, но тут же вспомнила о кое-чём действительно важном. Из прошлой жизни я вынесла слишком горькие уроки.

— Каллум, послушай меня, — я отстранилась и посмотрела на него со всей серьёзностью, на которую была способна. — Семейство Августов хоть и лишилось сейчас прежней власти, но тебе ни в коем случае нельзя терять бдительность. Я очень боюсь, что кто-то из их скрытых союзников может тайно нанести тебе удар в спину. Ты вообще меня слышишь?

Каллум опустил взгляд.

— Ещё недавно ты была полна решимости любой ценой выйти замуж за этого ничтожного Адриана Августа, а теперь вдруг так отчаянно печёшься о моей безопасности? — он лениво перебирал пряди моих тёмных волос, а в его вкрадчивом голосе послышалась затаённая, старая обида. — Тебе не кажется, что эта твоя запоздалая забота выглядит немного иронично?

Этот невыносимый человек! Ну как он может сейчас, в такой момент, попрекать меня прошлым?!

— А если бы я не наговорила тебе тогда тех ужасных слов, ты бы отпустил меня?! — в моём голосе против воли звенящей струной отозвалась застарелая, глухая боль, от которой до сих пор щемило в груди, стоило лишь вспомнить всё, что ему пришлось пережить. — Позволил бы мне остаться, чтобы я превратилась в твою обузу? Чтобы я трусливо пряталась в тайных покоях и беспомощно смотрела, как на твоём теле множатся новые шрамы и раны, не в силах ничем тебе помочь?!

Я решительно высвободила руки из-под его плаща и резко отвернулась, пряча наворачивающиеся слёзы. Но упрямство взяло верх, и я выпалила в глухую пустоту перед собой:

— Заботиться о том, кого любишь, никогда не поздно. В какое бы время это ни происходило!

Высказав всё это на одном дыхании, я наконец почувствовала, как с моих плеч свалился огромный, неподъёмный груз. Больше не было проклятых императорских указов, связывавших меня по рукам и ногам, не нужно было сдерживать свои порывы и лгать. Теперь я могла открыто, честно и со всем законным правом сказать Каллуму Рейну в лицо: «Ты — тот, кого я люблю».

Позади меня воцарилась долгая, удушающая тишина. Прошло столько времени, что я уже испугалась, будто он проигнорировал мои слова или разозлился всерьёз. Но вдруг меня обхватили сильные, железные руки. С неодолимой, почти яростной силой Каллум резко притянул меня к себе и крепко сжал в объятиях. Моя спина с размаху врезалась в его каменную грудь, и от этого сокрушительного толчка моё сердце болезненно и сладко замерло.

— Ты можешь поступать со мной как угодно скверно, Элли, — горячее дыхание Каллума коснулось моего уха, а его нос собственническим, ласковым жестом уткнулся в мою щеку. Его голос звучал глухо, хрипло, с едва различимой, пугающей дрожью: — Можешь мучить меня, ненавидеть, причинять боль... Но никогда, слышишь, никогда больше не смей меня обманывать.

* * *

Если рассуждать об «обмане» и «притворстве», то во всём белом свете никто не мог сравниться с самим Каллумом. Я слишком хорошо помнила, как некогда он искусно примерял на себя маску послушного, кроткого и преданного слугу, пуская в ход любые уловки и ложь, лишь бы остаться в резиденции Валериусов. Я знала это каждой клеточкой своего существа.

И всё же, когда я услышала из его уст это тихое, вкрадчивое: «Ты можешь поступать со мной как угодно скверно», моё сердце против воли болезненно сжалось и отчаянно затрепетало.

— Первый человек, который посмел обмануть меня, уже давно мёртв. И умер он самой отвратительной, уродливой смертью, — голос Каллума вдруг стал пугающе невесомым, тихим, будто он мысленно перенёсся в какое-то очень далёкое, полное кошмаров прошлое. — Но, если меня обманешь ты, Элли... с тобой я так поступить не смогу. У меня просто рука не поднимется. Я запру тебя глубоко под землёй, в самом тёмном подземелье, и буду медленно, кусочек за кусочком, искусывать твой лживый язычок. До тех пор, пока моя сладкая Элли вообще не разучится говорить. Ты будешь только жалобно хныкать и молить меня о пощаде в моих объятиях.

Он приподнял руку и коснулся длинным прохладным пальцем моих губ, слегка надавливая на них. В его антрацитовых глазах клубилась непроглядная, чернильная тьма — завораживающе красивая, но полная пугающей, безумной одержимости.

И всё же в этот момент Каллум явно пребывал в прекрасном расположении духа. Его дыхание, коснувшееся моей кожи, было лёгким, а в уголках губ играла едва заметная, расслабленная улыбка.

Я знала, остро чувствовала всей душой: если бы я прямо сейчас попросила у него его собственное сердце, этот безумец, не колеблясь ни секунды, вырвал бы его из груди, отмыл от крови и с улыбкой преподнёс мне на ладони. И всё же этот жестокий, высокомерный и своенравный человек, сталкиваясь с моей искренней нежностью, каждый раз терял крупицы разума под натиском своей слепой одержимости. Словно где-то на подсознательном уровне, в самых потаённых уголках израненной души, он попросту не верил, что кто-то способен по-настоящему, беззаветно любить его.

Кто же был тем самым первым человеком, который предал и обманул Каллума? Я не могла не задуматься об этом. Может быть, его болезненная подозрительность и удушающая верность этой одержимости стали жестоким «подарком» от того безжалостного предателя?

— Я никогда не обману тебя, Каллум, — тихо выдохнула я и доверчиво, всем телом прильнула к нему. Для человека, который окончательно разобрался в своих чувствах и открыл душу, произнести слова любви было совсем

Каллум резко умолк. Он уткнулся подбородком в ложбинку моего плеча, пока его широкая ладонь бережно, но крепко поглаживала изгибы моей талии. Спустя мучительно долгую паузу он произнёс с каким-то особенным, вкрадчивым подтекстом:

— Я ничего не чувствую.

— М? — я искренне не поняла, растерявшись от его слов.

Каллум опустил взгляд, и его губы скользнули к самому моему уху, обжигая горячим шёпотом:

— Твои платья слишком плотные. Они мне мешают.

— Что…?

До меня не сразу дошёл этот двусмысленный намёк. Когда же я сообразила, в чём дело, мои глаза широко распахнулись, и я попыталась судорожно сбросить его наглую ладонь со своего бедра. Но Каллум с пугающей лёгкостью перехватил моё запястье, намертво прижимая его к сиденью. Он придвинулся ещё ближе, почти лишая меня воздуха. Его прохладные пальцы медленно скользнули от запястья вверх, нежно очертили шею и, наконец, властно перехватили мой подбородок, заставляя застыть на месте.

Он вынудил меня смотреть прямо на него, пока мои щёки не вспыхнули густым, пунцовым румянцем от смущения. На его губах промелькнула торжествующая улыбка; он наклонился и слегка, дразняще прикусил мою нижнюю губу. Ладонь, удерживающая мою шею сзади, властно надавила, заставляя податься навстречу. Я тихо, испуганно ахнула от неожиданности.

Но я и подумать не могла, что этот коварный хищник только того и ждал, моментально воспользовавшись моим открывшимся вздохом. К тому моменту, когда карета с тихим скрипом остановилась у роскошных ворот резиденции Принца-регента, я была совершенно растрёпанной, запыхавшейся, с пылающим лицом и затуманенным взором. В моей голове набатом стучала лишь одна-единственная мысль: «Я ни за что и никогда не должна обманывать этого безумца... Иначе он действительно дочиста съест мой язык».

* * *

Евнух Северус

Под мрачными сводами величественного Дворца Непорочной Луны, в самом сердце Остерхольда, царила леденящая, удушающая тишина. Я бесшумно, точно бесплотная тень, скользнул в покои Императрицы-матери.

Беатрис сидела у окна, неторопливо перебирая в холёных пальцах костяные бусины вервицы. Каждое её движение было преисполнено царственного, убийственного величия, которое заставляло моих подчинённых трепетать от одного её взгляда.

— Значит, Безумный Регент средь бела дня перехватил повозку и силой увёз девчонку Валериусов прямо посреди улицы? — негромко спросила она, даже не соизволив обернуться в мою сторону.

Я ещё ниже склонил голову, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально вкрадчиво, почти напевно — именно так, как ей нравилось:

— Прямо на глазах у изумлённой толпы, Ваше Величество. Это абсолютная правда. Наши прошлые попытки устранить его тайными методами провалились, мы понесли огромные потери среди лучших убийц. Если Каллум Рейн действительно возьмёт в жёны дочь генерала Дамиана и приберёт к рукам его весомую военную мощь, хрупкий баланс сил в Остерии окончательно рухнет. Это обернётся катастрофой для Вас и маленького принца.

Беатрис опасно прищурила свои тёмные глаза. Вместо того чтобы выслушать моё предостережение, она резко развернулась ко мне. Её леденящий, пронзительный взгляд, казалось, видел меня насквозь.

— Северус, ты так рьяно и преданно плетёшь интриги ради меня и свергнутого кронпринца... Но какова твоя истинная цель? Чего именно ты добиваешься на самом деле? — в её тихом голосе послышалась смертельная угроза.

Мне стоило огромных усилий искусно скрыть ту чёрную, непроглядную тьму, что на мгновение вспыхнула в моих глазах. Отработанным до автоматизма жестом я покорно опустился на колени, коснувшись лбом холодного мраморного пола:

— Разумеется, нижайший раб лишь безгранично благодарен Вашему Величеству за великую милость. Моё единственное, самое заветное желание — отплатить за Вашу доброту, подобно тому как травы и тростник укрывают перелётных птиц от зимней стужи.

— Довольно. Оставь эти приторные сказки для наивных дураков, меня тебе не обмануть, — Императрица-мать пренебрежительно махнула рукой, брезгливо морщась от моих излияний.

Она медленно потянулась к своей высокой причёске, достала изящную золотую шпильку и неторопливо подошла к богато украшенному алтарю Богини Милосердия Эларии. Я молча наблюдал с пола, как кончиком этой шпильки она принялась безжалостно, методично расковыривать дрожащее пламя свечи, словно измываясь над ним. Спустя минуту гнетущего, звенящего молчания она холодно добавила:

— Если мне не изменяет память, Маркус Август после своего позорного провала был разжалован и сослан прислуживать на императорские кухни?

Я на секунду замер, лихорадочно анализируя скрытый смысл её вопроса. Императорские кухни... О да, это было идеальное место для начала новой, куда более изощрённой и грязной игры. Я поспешно закивал, не поднимая головы:

— Ваш верный слуга немедленно обо всём позаботится и сделает нужные распоряжения, Ваше Величество.

— Каллум невероятно хитёр и подозрителен. Чтобы заманить этого волка в ловушку, наживка должна быть по-настоящему крупной, — Беатрис с абсолютным, пугающим спокойствием вонзила золотую шпильку обратно в свои волосы. Её тон оставался безмятежным, словно мы обсуждали не смертельную схватку за престол Остерии, а выбор шёлка для нового наряда. — Ступай. И помни: если ты снова провалишься, можешь вообще не возвращаться во дворец. Живым ты мне точно не нужен.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — тихо выдохнул я, пятясь к выходу.

Я кожей чувствовал, что на этот раз Императрица-мать была полна решимости лично, безжалостно прикончить это порочное отродье. Собственными руками. Точно так же, как много лет назад она хладнокровно избавилась от его матери, госпожи Алаиры. Что ж, мне оставалось лишь ювелирно исполнить её волю и не попасть под раздачу в этой грядущей кровавой буре.

Глава 5

Элара Валериус

Поскольку наступил Канун Зимнего Фестиваля, последние несколько дней я послушно и честно оставалась в родовом поместье Валериусов, проводя всё своё время с отцом, матерью, братом и сестрой.

Моя невестка Сесилия была уже на втором месяце беременности. Благодаря этому благословению небес атмосфера праздника в нашем доме стала ещё более оживлённой, шумной и радостной, чем в прошлые месяцы.

Внутренний двор сиял от обилия ярких праздничных фонарей, точно благословенным днём, а в тёмном ночном небе с оглушительным треском один за другим рассыпались разноцветные огни фейерверков. Глядя на эту роскошь, я против воли вспомнила, как ровно год назад в это же самое время Каллум пил горячее вино со жгучими зимними пряностями. Я так отчётливо помнила его раскрасневшиеся, влажные от хмеля губы и тихий, проникновенный голос, произнёсший тогда: «Леди Элара — единственный человек во всём белом свете, кто относится ко мне по-настоящему хорошо»...

На мои губы сама собой набежала лёгкая, грустная улыбка. Мне стало безумно интересно, как именно Каллум проводит этот Зимний Фестиваль в своей огромной, пустующей резиденции Принца-регента?

Наверняка там нет

Стоило мне об этом подумать, как моя слабая улыбка угасла. Я подняла руку, задумчиво коснувшись изящной серебряной шпильки с багровым камнем в моих волосах, и из моей груди вырвался тихий, полный тоски вздох.

После долгой праздничной ночи я наконец соизволила принять горячую ванну, переоделась в тонкую ночную сорочку и, сладко зевая на ходу, направилась к своей постели.

Тяжёлые внутренние гардины в спальне уже были опущены, а преданные горничные заранее взбили подушки и подготовили постель ко сну. Ни о чём не подозревая, я привычным жестом приподняла край балдахина и опустилась на матрас.

Но вместо мягких перин я внезапно рухнула прямо в чьи-то невыносимо горячие, жёсткие и крепкие объятия. От неожиданности у меня едва душа в пятки не ушла!

Не успела я даже издать испуганный вопль, как чья-то широкая ладонь сзади собственническим жестом намертво зажала мне рот.

Каллум железной хваткой прижал меня к своему телу, и у самого моего уха раздался его тихий, опасно смеющийся голос:

— Тише, Элли. Будь паинькой. Иначе этот принц не понесёт ответственности, если на твои крики сюда сбежится вся стража поместья.

Моё сердце бешено колотилось в груди. Лишь спустя несколько мучительных мгновений я наконец заставила себя расслабиться в его руках. Аккуратно потянув его ладонь вниз, я развернулась в его объятиях и возмущённо прошептала:

— Как ты здесь оказался?! И почему так поздно?

— Я как раз занимался конфискацией имущества у одного нерадивого изменника неподалёку. Проезжал мимо этих до боли знакомых стен и вдруг отчётливо подумал о моей госпоже, — Каллум аккуратно коснулся пальцами моего лица, заставляя повернуться к нему. В его антрацитово-чёрных глазах всё ещё плясали леденящие крупицы уличного мороза, но сам он мягко, почти ласково улыбался. — Вот и решил заглянуть, чтобы лично убедиться, что ты не забыла обо мне.

Заниматься конфискацией и казнями прямо в разгар Зимнего Фестиваля?

Хоть он и обладал сейчас безграничной властью могущественного Принца-регента, но почему его жизнь по-прежнему оставалась такой невыносимо одинокой, мрачной и холодной — даже более пустой, чем у несчастного Вейна Троя в прошлом?

Я открыла было рот, желая высказать ему всё своё возмущение, но в итоге из тысячи вертящихся на языке слов родилась лишь одна тихая фраза:

— У тебя есть с собой хотя бы парочка монет оберегов, чтобы отгонять ночных кошмаров?

Каллум удивлённо приподнял одну бровь, словно его искренне озадачил этот нелепый вопрос.

Я опустила голову, нащупала на прикроватном столике свой праздничный кошель, достала оттуда две новенькие серебряные монеты, бережно завернула их в крошечный лоскут праздничного алого шёлка и насильно вложила в его ладонь.

— И не вздумай фыркать, что этого мало. Это просто на удачу. В конце концов, в золоте ты точно не нуждаешься, — принялась торопливо объяснять я, заглядывая в его красивое, застывшее лицо. — Это особенное серебро. Положи их под подушку, когда будешь спать, и они защитят твой покой и безопасность в наступающем году.

В полумраке, царившем за плотно задёрнутым балдахином, Каллум явил мне редкое зрелище: на его лице отразилось искреннее, почти детское любопытство. Перебирая в ладони завёрнутые в шёлк монеты, он тихо спросил:

— И от каких же именно кошмаров они должны меня оберегать?

Я устроилась поудобнее, садясь на постели совсем рядом с ним, и доверительно зашептала в ответ:

— Разумеется, от злобных призраков, не упокоенных душ и самых жутких тварей, что приходят во тьме.

Каллум вдруг хрипло и низко рассмеялся, отчего по моей спине пробежала волна щекочущих мурашек:

— Но разве этот принц — не самый страшный и опасный злой дух во всём этом королевстве, Элли?

Я лишь растерянно захлопала ресницами. Что ж... Если посудить здраво, в его словах была весомая доля правды. С его-то пугающей репутацией Безумного Регента!

— По мнению этого принца, у этих монет должно быть совсем иное предназначение. Они должны удерживать кое-что действительно ценное, — Каллум резко перехватил серебро пальцами, зажимая его в кулаке.

Он стремительно подался вперёд, понизив голос до едва различимого, порочного шёпота:

— Удерживать тебя подле меня. Каждую секунду.

Не успела я опомниться, как его сильная рука собственнически обвила мою талию. Одним резким, сильным движением Каллум перевернул меня, безжалостно опрокидывая на подушки и полностью подминая под себя.

Буквальное, неоспоримое пленение.

От взмаха его роскошных шёлковых одеяний по спальне пронзительно пронёсся резкий поток воздуха, заставив тяжелые занавеси кровати заколыхаться, точно бурлящие речные волны. В полумраке черты лица Каллума казались невероятно размытыми, загадочными и глубокими, и лишь его бездонные, лаково-чёрные глаза обладали той самой колдовской, пугающей силой, способной без остатка поглотить мою душу.

Это было странно. Я до безумия, до дрожи в коленях находила взгляд Каллума чарующим. И это при том, что сам он был человеком с абсолютно притупленными человеческими чувствами и такой железной, несгибаемой силой воли, которая порой граничила с самым настоящим самоистязанием.

— Леди Элара, я принесла медную грелку с горячей водой! Пожалуйста, подождите немного, пока постель согреется, прежде чем ложиться спать, — из-за двери раздался звонкий, чёткий голос Марты.

Я смертельно испугалась. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра. Инстинктивно вспыхнув от паники, я изо всех сил рванула на себя тяжелое одеяло, пытаясь с головой накрыть Каллума и силой заставить этого невыносимого человека спрятаться в глубине кровати.

— Оставь её на столе! — крикнула я в сторону двери.

Мой голос прозвучал излишне резко, взволнованно и прерывисто, что явно насторожило служанку:

— Леди Элара? Что-то случилось?

В этот самый момент Каллум опасно сощурил свои тёмные глаза. Его бесстыжая ладонь подкралась к моей талии и с силой ущипнула меня за чуткую кожу.

Из моего горла против воли вырвался задушенный, прерывистый стон. Моё сердце едва не выскочило из груди от ужаса, что нас сейчас обнаружат.

Я судорожно прикусила нижнюю губу и сердито, с намёком на скорую расправу, воззрилась на этого невыносимого смутьяна. Лихорадочно придумывая оправдание на ходу, я поспешно выпалила в сторону двери:

— Я.… я как раз переодеваюсь! Не подходи ко мне, Марта, оставайся там!

К моему огромному облегчению, прислуга ничего не заподозрила. Она послушно звякнула металлом, аккуратно опустив обёрнутую шёлком грелку на деревянную столешницу, после чего тихо и мирно удалилась, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

Я замерла, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. И лишь когда тихие шаги Марты окончательно растаяли в глубине длинного коридора, я наконец смогла выдохнуть

— Так ты, значит, как раз переодеваешься? Что ж, продолжай, я жду, — Каллум неторопливо вынырнул из-под одеяла и лениво улёгся на бок, подперев голову согнутой в локте рукой.

Его вторая ладонь медленно, намеренно неторопливо скользнула куда-то вниз, бесстыдно скрываясь под моим краем одеяла. Каллум порочно прикусил свои безупречные зубы и вкрадчиво улыбнулся:

— Потому что прямо сейчас я намерен лично оставить на тебе свою фамильную печать.

* * *

Шум фейерверков и далёкие отголоски праздничного веселья не утихали почти до самого рассвета, то и дело окрашивая тёмные стены моей спальни в сполохи багрового и золотого огня.

Я так и не уловила момент, когда именно Каллум покинул мою постель. Он исчез бесшумно, словно ночной кошмар или зыбкое призрачное видение, растворившись в холодных предрассветных сумерках Остерхольда. Когда я открыла глаза, его обжигающего, властного тепла уже не было рядом. Простыни успели полностью остыть, сохранив лишь едва различимый шлейф морозного воздуха и едва уловимый аромат опасности, который вечно исходил от этого человека.

Если бы не чёткий, тёмно-красный след — та самая глубокая «печать», которую этот маленький безумец оставил в интимном, надёжно скрытом от чужих взоров месте на моём теле, — я бы наверняка решила, что наше ночное свидание было лишь плодом моего воспалённого воображения.

Наваждение рассеялось, оставив после себя привычную утреннюю пустоту, но это чувство было похоже на то, как если бы я тайком отведала редкую, запретную сладость. Её терпкое, пьянящее послевкусие до сих пор продолжало бередить мою душу, заставляя сердце замирать в сладостной и тревожной тоске.

* * *

К счастью, серость зимних будней вскоре должна была рассеяться — приближалась Ночь Великих Иллюминаций, завершающая Зимний Карнавал. Это было время пышных уличных огней, костров и полуночных масок, когда суровые законы Остерии смягчались, позволяя аристократии и простому люду праздновать вместе, позабыв на миг о сословных границах.

С первыми ударами вечерних колоколов Император по старинной традиции должен был возглавить величественное шествие принцев крови и высшей знати. Им надлежало подняться на высокую галерею главных Ворот Сияния, чтобы оттуда созерцать праздничные огни Большой ярмарки и благосклонно принимать приветствия ликующего народа.

Однако поскольку Император Октавиан Рейн всё ещё безуспешно пытался оправиться от тяжёлого недуга в тиши Элизийского дворца, на этот раз исполнить священную церемонию вместо него доверили седьмому принцу — Каллуму.

Если рассуждать здраво, Каллум всегда питал глубокое, искреннее отвращение к подобным лицемерным сборищам и ни за что в жизни не стал бы тратить время на придворный пафос. Но в кулуарах Остерхольда вовсю шептались: тот, кому дозволено заменить правителя на этой ключевой церемонии, с огромной вероятностью станет следующим законным наследником престола. Если у Безумного Регента осталась хотя бы крупица амбиций, он просто не имел права пренебречь столь оглушительной честью.

Но хотел ли мой Каллум примерить корону кронпринца? Я не знала наверняка. Его истинные мотивы всегда оставались для меня загадкой, скрытой за семью печатями его израненной души.

Когда спустилась ночная тьма, я облачилась в роскошное праздничное платье из алого бархата, взяла в руки изящный узорчатый фонарь с восковой свечой и вместе со своей сестрой Валерией поднялась на Западную башню Ворот Сияния. Именно там, согласно строгому протоколу, собирались придворные дамы и благородные леди империи, чтобы в безопасности наблюдать за торжеством.

В это же самое время Каллум, принц Элиан Наксосский и остальные высокородные лорды заняли свои места на противоположной, Восточной башне, олицетворяя собой непоколебимую имперскую волю.

С высоты птичьего полёта ночное небо казалось бездонным чёрным омутом, а внизу, у подножия каменной цитадели, людской гул был просто оглушительным. Тысячи горящих факелов, уличных жаровен и восковых свечей в окнах замков сливались в бескрайнюю сверкающую реку живого огня, текущую по улицам столицы.

Я бережно оперлась ладонями о холодные каменные балюстрады, совершенно не замечая праздничной суеты вокруг. Мой взор был прикован лишь к одной фигуре. Я смотрела издалека, как Каллум медленно, с царственным величием поднимается по ступеням Восточной башни. На нём была парадная мантия глубокого пурпурного цвета, перехваченная шёлковым кушаком с матовыми камнями кахолонга. В лучах огненных иллюминаций его облик казался пугающе холодным, надменным и до боли прекрасным.

На моих губах невольно расцвела тёплая, потаённая улыбка. Но стоявшая рядом Валерия бесцеремонно нарушила моё уединённое созерцание. Она заговорщически толкнула меня локтем, протянула руку и шепнула прямо на ухо: — Хочешь, сестрица одолжит тебе свой фамильный жетон-пропуск, чтобы ты могла пробраться на мужскую половину башни и согреть этого ледяного гордеца?

Я со смущением отвела взор, чувствуя, как к щекам стремительно приливает жаркий румянец, и неловко улыбнулась: — В этом нет нужды, Валерия.

Ей незачем было знать, что мы с Каллувом уже обо всём договорились. Едва эта затянутая официальная часть праздника завершится, мы тайно встретимся на Нижнем карнавальном рынке Остерхольда, чтобы вдвоём, скрыв лица за карнавальными масками, гулять среди огней и разгадывать праздничные шарады менестрелей.

Сегодня была Ночь Иллюминаций — единственное время в году, полностью свободное от душных, липких оков этикета. Ночь, когда влюблённые могли беззаботно бродить до самого рассвета, растворяясь в сиянии праздника.

Налетевший резкий порыв зимнего ветра заставил пламя сотен факелов и костров на улицах империи одновременно качнуться, и в этот миг мне показалось, будто мириады ярких звёзд сорвались с небес и рассыпались по миру смертных ради нас двоих.

* * *

Адриан Август

Я стоял посреди ревущей, бурлящей праздничной толпы, но среди тысяч лиц мой взгляд мгновенно, словно ведомый невидимой нитью рока, отыскал её на высокой галерее Ворот Сияния. Элара Валериус.

Среди сотен роскошно одетых благородных леди и жён высокопоставленных вельмож лишь она одна сияла подобно чистейшей белой лилии, расцветшей посреди мрачного омута. Изящный алый узор на её нежной коже лба распускался ярким бутоном; этот крошечный праздничный штрих делал её облик настолько ослепительным, что всё сияние дворцовых иллюминаций тускнело и блекло рядом с ней. Её глаза оставались всё такими же пленительными, глубокими и нежными, какими я их помнил... но я знал, отчаянно и горько понимал каждой клеточкой своего искусанного в кровь сердца, что они больше никогда, ни единого раза не взглянут на меня прежним взором. Я стал для неё чужаком. Пустым местом.

На эту ярмарочную площадь я пришёл не один, а следуя за своим старшим братом, Маркусом. Наш род переживал худшие времена, неумолимо погружаясь в беспросветную пучину забвения. Свергнутый кронпринц был мёртв, наш дед, некогда всесильный верховный наставник, позорно удалился на покой в дальнее поместье,

Временами, когда я часами лежал без сна в своей холодной постели, изнывая от тоски, до меня доносился тихий, поспешный стук каретных колёс — брат посреди глухой ночи тайно покидал особняк. В нашем опустевшем доме Маркус оставался единственным, кого, казалось, совершенно не затронули опала и лишения. Он продолжал действовать, уверенно и скрытно. Постепенно в мою душу закрались жгучие, отравляющие подозрения.

Свергнутый кронпринц, которого наш род так преданно поддерживал, давно гнил в могиле. Ради кого тогда Маркус продолжал рисковать и плести эти бесконечные, невидимые нити заговоров? Чьи приказы он исполнял на самом деле? А может... тот, кому мой брат тайно служил всё это время, вообще никогда не был кронпринцем? От этой мысли у меня холодело внутри.

Ведомый этим растущим, удушающим сомнением, я тайно следовал за каретой брата до самых дворцовых врат. В праздничной сутолоке я потерял его из виду, растворившись в толпе, но стоило мне поднять голову, как я вновь увидел её. Элара сладко, безмятежно улыбалась кому-то, стоя на вершине башни. Словно ночной мотылёк, летящий на беспощадное, губительное пламя костра, моё израненное сердце сгорало дотла от невыносимой боли. И всё же я не мог оторвать от неё глаз, непреодолимо, слепо притягиваемый её чистым, недосягаемым светом.

В этот момент служащие императорских кухонь и чины из Ведомства Дворцового Протокола начали шумно выводить на галерею башни целую толпу уличных акробатов, менестрелей и торговцев. Давка вокруг стала невыносимой. Какой-то пробегавший мимо ребенок с силой толкнул меня в спину; я споткнулся, едва удержавшись на ногах. А когда я, тяжело дыша, снова поднял взгляд на озарённую огнями Западную башню... Элара уже исчезла. Словно её там никогда и не было, оставив меня наедине с удушливой ночной тьмой.

* * *

Элара Валериус

Пламя взмывало вверх более чем на два метра, вызывая восторженные возгласы благородных дам, собравшихся на Западной башне. Это было представление бродячих акробатов, отобранных Ведомством Дворцового Протокола специально для Каллума Рейна — символ «единения правителя с народом». На дворцовых стенах бушевал леденящий ветер. Меня совершенно не интересовали заурядные трюки; укрывшись в защищённом от бури уголке, я лишь молила богов, чтобы этот затянувшийся Праздник поскорее закончился. Мне так хотелось поскорее сбежать отсюда и пройтись по ночным рынкам Остерхольда вместе с Каллумом.

— Ого! Посмотри, как высоко бьёт огонь! — восторженно воскликнула девочка лет четырнадцати, державшая под руку зрелую женщину. — Сестра, глянь! Пламя едва не касается лица принца Каллума!

— Тсс! Как ты смеешь так беспечно выкрикивать имя члена королевской семьи? — испуганно одёрнула её спутница, испуганно понизив голос. — Эта труппа прибыла из Северных пустошей. Они поют, танцуют и владеют сотнями тайных искусств. Разумеется, нашим остерийцам с ними не сравниться.

При словах «Северные пустоши» я замерла, так и не сделав глотка мясного бульона, которым пыталась согреться. Сердце пропустило удар. Поднявшись, я пошла на звук голосов и, приблизившись к женщине, вежливо поклонилась:

— Миледи, прошу прощения за дерзость. Вы только что упомянули, откуда прибыла эта труппа?

Женщина, судя по её утончённому наряду, была супругой какого-то высокопоставленного чиновника. Она тут же ответила на поклон:

— Они из Северных пустошей, дитя моё. Мой муж говорил, что это рабы, захваченные покойным императором во время завоевания тех диких земель. Сейчас они весьма популярны в увеселительных заведениях Остерхольда.

Оперевшись на каменные перила, я прищурилась, вглядываясь в шумящую внизу толпу. Мужчина, который в этот самый момент изрыгал столпы пламени прямо перед Каллумом, казался мне всё более и более знакомым.

Северные пустоши... Зимний карнавал... Кровавый пир...

В эту секунду моё сердце словно стиснула невидимая, безжалостная рука костлявой смерти. Пальцы онемели, и стеклянный фонарь, который я пренебрежительно держала, с оглушительным звоном сорвался вниз, разлетаясь на тысячи сверкающих осколков у моих ног. Я сделала шаг назад, едва удерживая равновесие. Разум пронзила страшная, обжигающая мысль.

На целый год раньше!

В этой жизни моя семья, дом Валериусов, не была уничтожена. Из-за этого выжившие приспешники Императрицы-матери Беатрис в ужасе перед растущим могуществом Каллума решили действовать на опережение. Кровавый пир, тщательно подготовленный ими в тайном сговоре с прислужниками Алой Канцелярии, наступил на двенадцать месяцев раньше, чем в моих кошмарных воспоминаниях из прошлой жизни!

В той, прежней реальности, великий Безумный Регент, который позже заставит содрогнуться весь мир, получил страшные раны во время этого самого покушения. Ослеплённый болью и яростью, он потом заживо сжигал своих врагов, превращая их в человеческие факелы... А ведь сейчас Каллум ещё даже не обрёл абсолютную власть! Он уязвим!

— Сестра! — я мёртвой хваткой вцепилась в руку Валерии, которая как раз проверяла посты Всадников правопорядка. Мой голос дрожал и срывался на хрип. — Отдай мне свой жетон! Живо!

— Что случилось, Элли? — Валерия растерянно воззрилась на меня. — На тебе лица нет...

— Акробаты... вся эта труппа — наёмные убийцы из Северных пустошей! Императрица-мать Беатрис в сговоре с Алой Канцелярией устроила на этом празднике западню, чтобы уничтожить Каллума! Валерия, умоляю, немедленно найди нашего брата Юлиана, пусть он поднимет стражу! Спасите его!

Времени на объяснения не оставалось. Я рванула жетон с пояса ошеломлённой сестры и, расталкивая нарядную толпу, отчаянно бросилась к залам Восточной башни. Я услышала, как Валерия крикнула подчинённым:

— Акробаты подозрительны! Живо доложить Императорской гвардии!

Бум!

Огромная башня иллюминаций высотой более десяти метров вспыхнула, зажглась миллионами огней, превращая ночной Остерхольд в ослепительное подобие солнечного дня. Сводный гул тысяч голосов сокрушительной волной накрыл площадь, полностью заглушая мои отчаянные крики.

— Восточная стена дворца открыта только для принцев крови и высшей знати! Благородным дамам вход без разрешения воспрещён! — гвардейцы преградили мне путь, скрестив тяжёлые алебарды перед моим лицом. Я задыхалась от бешеного бега, сердце колотилось в самом горле.

— Я прибыла по личному приказу командира Валериус! У меня срочное, жизненно важное донесение для принца Каллума! — я вскинула жетон Валерии.

Но стражники даже не шелохнулись. Тогда, теряя последние крупицы самообладания, я сорвала со своего пояса медальон из белого кахолонга с выгравированным королевским фениксом, тот самый, который когда-то упрямо забрала у Каллума в качестве подарка:

— Тот, кто видит этот знак, видит самого принца Каллума! Кто из вас посмеет встать у меня на пути?!

Медальон из белого кахолонга с выгравированным королевским фениксом принадлежал исключительно членам королевской семьи. Гвардейцы испуганно отпрянули. Пользуясь их мимолётным замешательством, я ворвалась в парадный зал, где шёл торжественный пир.

Тяжёлые

— Разве это не вторая леди Валериус?

— Что она себе позволяет? Какая дерзость...

Каллум медленно опустил свой кубок на стол. Раздался едва слышный стук, но этот тихий звук мгновенно заставил смолкнуть весь зал. Ропот утих.

Мой взгляд встретился с его обжигающими, тёмными глазами. Заставив себя сделать глубокий вдох, я твёрдым шагом прошла прямо мимо застывших акробатов к его трону.

— Ваше Высочество, вы обронили свой медальон. Я пришла, чтобы вернуть его законному владельцу, — я изо всех сил пыталась выровнять дыхание. Опустившись на колени перед Каллумом, я протянула медальон на дрожащих ладонях.

Мой отчаянный, умоляющий взгляд метнулся к артистам, а затем к некоторым заговорщикам среди чиновников. Мой взор кричал об опасности громче любых слов.

Почувствовав неладное, Каллум слегка прищурился. Его лицо оставалось маской абсолютного, леденящего спокойствия; на губах даже заиграла мягкая, элегантная улыбка. Но его тихий голос, прозвучавший над самым моим ухом, заставил моё сердце сжаться:

— Тебе не следовало приходить, Элли.

В то же мгновение его железная хватка сомкнулась на моём запястье. Одним резким движением он рванул меня на себя, пряча в своих объятиях, а второй рукой взметнул пустой кубок, закрывая нас обоих!

И вовремя. В ту же секунду тонкий, как бритва, кинжал насквозь пробил металлическое дно кубка. Его холодный, смертоносный блеск отразился в антрацитовых, пугающе тёмных глазах Каллума.

Земля содрогнулась от глухого рокота — это огромные шестерни башни иллюминаций начали свой неумолимый ход. Огненные искры брызнули во все стороны, рассыпаясь по ночному небу мириадами золотых и серебряных лепестков, создавая иллюзию цветущего сада из пламени. Океанский рёв ликующей толпы снаружи окончательно заглушил звон стали и первые предсмертные крики, ознаменовавшие начало кровавой бойни в пиршественном зале.

* * *

Евнух Северус

Я шёл сквозь бурлящую праздничную толпу, краем глаза заметив, как Адриан Август с померкшим, покрасневшим от невыплаканных слёз взором бредёт прочь, одинокий и всеми покинутый. Жалкое, ничтожное зрелище. Эти столичные лорды готовы умирать от тоски из-за благосклонности девицы, даже не подозревая, что их сытая, роскошная жизнь уже висит на волоске. У меня не было времени сочувствовать этому мальчишке — впереди ждала куда более крупная дичь.

Всё произошло молниеносно, точно по нотам. В этой вспыхнувшей суматохе Юлиан Валериус сумел наспех мобилизовать лишь горстку своих людей, но у самого подножия замковой башни они были намертво заблокированы моими карателями из Алой Канцелярии. Два отряда замерли друг напротив друга, обнажив сталь. Никто не смел сделать опрометчивый шаг — воздух вокруг буквально искрил от напряжения.

— На этот раз управляющий Северус выставил на кон все свои резервы, — Юлиан хладнокровно прижал ладонь к эфесу меча. Его серебряный доспех под белоснежным плащом зловеще поблёскивал в лучах иллюминаций, а дорогая ткань яростно билась на леденящем ветру. — Мои подозрения крепли каждый раз, когда вы целенаправленно атаковали дом Валериусов. Так значит... Алая Канцелярия в тайном сговоре с наёмниками из Северных пустошей?

Услышав это обвинение, я лишь растянул губы в ленивой, издевательской усмешке. В моей груди разлился сладкий, ядовитый триумф.

— Какая жалость, что вместо твоего прославленного отца, генерала Дамиана, сюда явился всего лишь ты, — процедил я сквозь зубы, наслаждаясь моментом. — Впрочем, неважно. Сын сполна заплатит по старым долгам своего отца.

— Что вы имеете в виду? — Юлиан нахмурился.

Я заметил, как его сильные пальцы, покоящиеся на рукояти клинка, начали едва заметно, ритмично постукивать, отбивая тайный шифр Валериусов. Я знал, что где-то в густых ночных тенях прячется его сестра Валерия, которая по этому знаку сейчас бросится за подмогой. Мне было плевать. Пусть бежит. Мой разум уже уносился далеко назад — в леденящий кровь кошмар моего собственного детства.

— Генерал Дамиан Валериус видел меня много раз за эти годы, — тихо, почти ласково произнёс я, но моё лицо исказилось в свирепой, жуткой гримасе, обнажая многолетнюю застарелую злобу. — Но каждый раз его высокомерный, праведный взор скользил мимо, и он так и не соизволил вспомнить, кто я такой. Он ведь напрочь забыл тех несчастных жителей Северных пустошей, которых безжалостно пустил под нож во время своих «великих» завоевательных походов. Забыл ту длинную вереницу живых мертвецов, скованных грубыми верёвками, что ковыляли босиком по каменистым дорогам в Остерхольд... И, конечно же, он забыл среди той обречённой толпы одного маленького, дрожащего от ужаса мальчика, которого палачи империи позже оскопили и лишили имени. Но я — я ничего не забыл.

Глава 6

Элара Валериус

В ту секунду, когда смертоносная угроза разверзлась прямо перед нами, воспоминания в моей голове вспыхнули снопом беспорядочных искр. Прошлое безжалостно обнажило детали, которые я прежде упускала. В той, прежней жизни, после покушения во время Ночи Иллюминаций Каллум не покидал своих покоев несколько дней.

«...На этом скрытом клинке был редчайший яд. То, что Его Высочество выжил после столь страшного ранения — истинное чудо божье». «Старый, глубоко засевший недуг никуда не делся, он лишь затаился. Рано или поздно тело принца рухнет, как подкошенный замок. Кто знает, сколько ему осталось...» — доносились до меня тогда приглушённые, полные тревоги голоса королевских лекарей, проходивших мимо моих дверей. Помню, как я сидела у окна, молча опуская на колени недочитанную книгу.

А спустя совсем немного времени я своими глазами видела, как Каллум, опираясь на тяжёлую трость, с ленивой, царственной грацией выходил во внутренний двор, чтобы лично вести карательные отряды на конфискацию имущества и поголовное истребление мятежных кланов. Он всё так же сохранял высокомерное, леденящее кровь хладнокровие. Его бледное, точёное лицо не выдавало ни капли усталости или подтачивающей его немощи. Он казался настолько зловещим и некрушимым, словно в этом подлом мире не существовало оружия, способного его остановить.

Но ведь человеческое сердце соткано из живой плоти. Разве бывает на свете по-настоящему бессмертное тело?

Когда я заметила, как кружащаяся в танце артистка с шёлковым карнавальным зонтом незаметно потянулась к потайному механизму в рукояти, во мне из ниоткуда заиграла бешеная, первобытная сила. Повинуясь чистому инстинкту, я рванулась вперёд и всем телом протаранила Каллума, увлекая его за собой на мраморный пол.

Почти одновременно с этим раздался сухой щелчок. Дюжина тончайших, как швейные иглы, серебряных снарядов веером брызнула в воздух и намертво вонзилась в те самые доски, где мгновение назад стоял принц.

Я мёртвой хваткой вцепилась в Каллума, содрогаясь от ужаса. Больше всего на свете я боялась, что, как

Внезапно что-то мокрое, липкое и невыносимо горячее капнуло мне прямо на шею. Эта жидкость была настолько обжигающей, что всё моё тело пробила крупная, неудержимая дрожь. Я судорожно подняла руку, коснувшись кожи пальцами. В ярком, торжественном сиянии праздничных свечей багровая кровь на моих ногтях болезненным уколом ударила по глазам.

Я резко вскинула голову, уставившись на Каллума. Из его носа тонкой струйкой медленно вытекала тёмная кровь. Мои зрачки в ужасе расширились, а по спине пробежал ледяной пот.

— Как... как такое возможно? — беззвучно прошептали мои губы.

Я ведь перехватила те отравленные иглы! Я успела! Почему же он всё равно истекает кровью?!

Каллум перехватил мои дрожащие пальцы, бережно, но крепко сжав их в своей ладони. — Не трогай, Элли. Замараешься.

Он абсолютно спокойно поднял свободную руку, небрежным жестом стёр кровь у себя под носом и брезгливо вытер ладонь о шёлковый плащ лежащего рядом трупа заговорщика.

— А я-то, признаться, всё гадал, отчего пламя того шута-огнепоклонника отливало странным синевато-пурпурным оттенком, а дым был таким едким. Теперь куски мозаики сошлись. Ваше Величество Императрица лично подмешала яд в кубок артиста?

Я проследила за его ледяным взглядом, и моё тело мгновенно натянулось, как струна.

В дверях пиршественного зала словно из ниоткуда возникла Императрица-мать Беатрис. За её спиной грозной стеной выстроился незнакомый, зловещий отряд Императорской гвардии. Вот только острия их обнажённых мечей были направлены вовсе не на беснующихся наёмников. Оружие было направлено на Каллума, а остальные гвардейцы уже грубо скручивали тех немногих лордов, кто пытался позвать на помощь. Все прочие гости — те, кто принадлежал к нейтральным домам, — испуганно замерли в гробовом молчании. Те же, кто не боялся, были тайными союзниками, которых Императрица успела переманить на свою сторону.

— Что и говорить, Принц-регент слишком осторожен и хитёр, так что мне пришлось прибегнуть к особым мерам и добавить в питьё огнеглота редкое снадобье, — видя, что ситуация полностью под её контролем, Императрица Беатрис больше не считала нужным притворяться. Она величественно вошла в зал, шурша тяжелыми шлейфами своего расшитого золотыми фениксами одеяния. — Этот порошок совершенно неотличим, когда растворён в вине. Но стоит ему пройти сквозь яростное пламя, как его дым превращается в великолепный, неощутимый яд. Он мгновенно парализует тело и выжигает внутренние органы.

Мой разум затопила ледяная пустота. Этой детали я не знала в своей прошлой жизни! История окончательно сорвалась с петель и неслась в бездну, ускользая из-под моего контроля.

— Блестяще, — Каллум негромко, искренне похлопал в ладоши, восхищаясь чужим коварством. — Даже я вынужден признать, насколько изящно был подан этот яд.

Этот безумец... Как он может улыбаться в такой момент?!

Не ведая, насколько опасна эта отрава, я задушила подступающую к горлу панику и заставила свой голос звучать максимально твёрдо и размеренно: — Королевским особам не пристало марать руки в крови на глазах у подданных. Я умоляю Ваше Величество одуматься и проявить милосердие — хотя бы ради спокойствия малолетнего принца.

Сейчас у меня оставался единственный, призрачный шанс: тянуть время. Тянуть каждую секунду, пока люди Каллума и Императорская гвардия моего брата Юлиана не прорвутся сюда.

Взгляд Императрицы Беатрис медленно переместился на меня. Её лицо по-прежнему казалось удивительно добрым, кротким и мягким, но посреди зала, заполненного блеском смертоносной стали, её спокойные глаза лучились жуткой, замораживающей безмятежностью.

— О, так ты тоже здесь, дитя моё. Это избавляет меня от необходимости искать тебя по всему замку, — Беатрис принялась неторопливо перебирать костяные бусины вервицы в своих руках, мгновенно раскусив мой замысел. — Если ты пытаешься выиграть время, советую не тратить силы попусту. Твой брат Юлиан Валериус вступил в кулуарный сговор с внешними врагами империи. Управляющий Северус уже накрыл его отряд у подножия башни. Мятежника казнят на месте.

Я до боли, чуть не ломая ногти, сжала пальцы.

Раз наёмники из Северных пустошей сумели проникнуть на Ночь Иллюминаций, то мой брат, отвечающий за безопасность праздника, автоматически становился главным виновником. А приписать ему «государственную измену и сговор с убийцами» для Алой Канцелярии было делом пары минут. Императрица Беатрис решила прихлопнуть двух мух одним ударом: уничтожить и Каллума, и весь дом Валериусов. Это был идеальный, дьявольски выверенный план — куда более изощрённый и жестокий, чем Кровавый пир в моих воспоминаниях.

Действие яда становилось всё сильнее. Тело Каллума окончательно онемело и обмякло, он больше не мог удерживать равновесие и начал заваливаться набок. Я судорожно придвинулась ближе, подставляя плечо и перехватывая его падающее, ставшее пугающе тяжёлым тело.

— Каллум... как ты? — в панике прошептала я ему на ухо.

Он посмотрел на меня. В его антрацитовых, бездонно-чёрных глазах всё ещё плясал едва заметный, слабый огонёк. Мне показалось, он отчаянно хотел поднять руку, чтобы коснуться моей щеки, но на полпути его ладонь бессильно рухнула вниз. Я перехватила его безжизненные пальцы, крепко сжимая их в своих руках.

— Будь я на твоем месте, моя любимая госпожа... я бы прямо сейчас отполз от этого несчастного принца как можно дальше и сдался на милость победителей, — Каллум издал тихий, хриплый смешок.

— Замолчи, — выдохнула я, мечтая заткнуть его невыносимый, упрямый рот.

В этот момент двери зала со скрипом отворились, и внутрь вошёл один из гвардейцев-предателей. Преклонив колено, он тяжело доложил: — Ваше Величество, внешняя стража башни полностью разоружена людьми управляющего Северуса. Всё под нашим контролем.

При этих словах моё сердце окончательно рухнуло в тёмную бездну.

— Очистите зал, — без малейшего колебания приказала Императрица Беатрис.

По первому её слову верные принцу телохранители один за другим начали падать на залитый кровью мрамор.

* * *

Валерия Валериус

Тем временем я спешно спускалась по холодным каменным ступеням дворцовой башни, едва сдерживая рвущееся наружу дыхание. Снизу, со стороны крепостных стен, уже доносился пугающий гул взбудораженной толпы — каждая секунда промедления сейчас казалась мне преступлением.

Но едва я выбежала на мощёную площадку у подножия, как чуть не врезалась в человека. Прямо передо мной вырос хрупкий, бледнолицый юноша в ослепительных золотых одеждах, расшитых императорскими узорами.

Это был принц Элиан Рейн. Судя по всему, он только что умудрился тайком сбежать с торжественного пиршества в честь Зимнего карнавала. В его руках покачивался совершенно неуместный в этот зловещий миг, искусно сделанный фонарь в форме забавного тигра. Завидев меня, Элиан восторженно просиял:

— Командир Валерия! А я как раз повсюду ищу вас! Посмотрите только, какой чудесный фонарь…

— Нет времени! — безжалостно оборвала я его на полуслове, даже не взглянув на

Тревожная суматоха у подножия стены становилась всё громче — там явно затевалось что-то непоправимое, пахло кровью и заговором. Я резко шагнула в сторону, намереваясь проскочить мимо принца Наксоса и броситься к своим людям, но в самый последний момент замерла как вкопанная.

В моей голове внезапно вспыхнула шальная, отчаянная мысль. Я медленно обернулась и пристально, с головы до ног, окинула Элиана оценивающим взглядом. Его статус и кровное родство с правителем сейчас могли стать нашим единственным спасением.

— Ты можешь прямо сейчас беспрепятственно пройти в Элизийский дворец? — быстро спросила я, сделав к нему шаг.

Принц Наксоса растерянно моргал, но послушно кивнул: — Ну…, разумеется. Я ведь родной племянник Его Величества, стража на входе меня не задержит…

Договорить я ему не дала. Схватив Элиана за роскошный шёлковый рукав, я мёртвой хваткой потащила его за собой, заставив выпустить из рук его драгоценный фонарь.

— Молчи. И не смей ни о чём спрашивать, — процедила я сквозь зубы.

Я буквально летела вперёд, увлекая ошеломлённого принца за собой по тёмным, запутанным переходам замка. Моё сердце колотилось в груди, как безумное, пока я хрипло шептала ему прямо на ходу: — Живее! Веди меня к Императору, немедленно!

* * *

Каллум Рейн

В Восточном зале Ворот Сияния пахло дешёвым пафосом и дорогой кровью.

Со звонким, дребезжащим клекотом окровавленный кинжал упал прямо к ногам Элары. Я скользнул взглядом по тусклой стали, и в моих глазах привычно растёкся багровый полумрак. Этот звук... он услужливо вытащил со дна сознания воспоминания десятилетней давности, которые никогда меня не покидали, оставаясь вечным, неизлечимым кошмаром.

«Из вас двоих — матери и сына — выжить должен только один».

Там, в беспросветной темноте моего детства, раздался вкрадчивый, сочувствующий женский голос: «Убей своего сына, и я позволю тебе уйти».

— Этот клинок кажется тебе знакомым, Каллум? — Императрица-мать Беатрис смотрела на меня сверху вниз.

На её лице застыла маска праведного сострадания, словно она была милосердной богиней, созерцающей предсмертную агонию пойманной в капкан дичи. — Тогда, девять лет назад, когда выбор стоял между твоей жизнью и её собственной, госпожа Алаира ни на секунду не засомневалась. Она лично вонзила это лезвие в твою грудь.

Я почувствовал на себе взгляд Элары. Она смотрела на меня, и в её круглых, распахнутых от ужаса глазах плескалось дикое, невыносимое неверие. О, я прекрасно знал, о чём она сейчас думала. Она вспомнила ту фальшивую сказку, которую я лениво рассказал ей в запертом подвале, пока вокруг нас клубился дурманящий дым Пыльцы Слепого Искушения.

«Старый волк поймал волчицу с волчонком и бросил перед ними кинжал. Он сказал матери: живой останется только один из вас…»

Тогда Элли, наивная и чистая, спросила меня, чем закончилась эта история. Помню, я долго молчал, прежде чем одарить её своей самой издевательской, холодной улыбкой: «Мать волчонка, должно быть, вонзила кинжал в своё собственное сердце. Ведь во всех книжках матери поступают именно так, верно?»

Сейчас, глядя на то, как судорожно вздрагивают её плечи, я почти физически ощутил, как старый узкий шрам у меня на груди отозвался тупой, тянущей болью. Глупая Элли. Я никогда не был ребёнком «из книжки». Моим домом всегда был ад.

— Я дам тебе шанс искупить вину твоей жалкой семьи, — надменный голос Императрицы Беатрис бесцеремонно ворвался в мои мысли. Она использовала ту же самую, старую как мир, дьявольскую тактику. — Убей этого безумного принца, Элара, и я дарую тебе жизнь.

Но Элли не слушала её. Она смотрела только на меня — её покрасневшие, полные слёз глаза лихорадочно сканировали моё лицо. Старая карга Беатрис хотела не просто уничтожить меня. Ей нужно было разорвать мою душу в клочья, заставить меня снова пережить предательство, захлебнуться им... Она упивалась последними мгновениями своего садистского триумфа.

Дыхание Элары стало прерывистым, судорожным. За всём время, что я знал её — врывалась ли она в этот зал с безумным предупреждением, угрожали ли ей мечами мятежники — она ни разу не теряла самообладания так, как сейчас.

Я смотрел на неё в ответ. Мой взор оставался спокойным, как чёрный застывший лёд, но внутри меня, глубоко под кожей, просыпалось нечто тёмное, пульсирующее и злое. Мне было чертовски любопытно: сколько боли и отчаяния должен был пережить тот маленький мальчик девять лет назад, чтобы превратиться в меня? В чудовище, чьё хладнокровие граничит с абсолютной, звенящей жестокостью?

Дрожащие пальцы Элары медленно опустились и сжали рукоять кинжала.

Я полулежал на полу, лениво откинувшись назад, словно всё происходящее было скучной театральной пьесой, и позволил себе мягко, почти нежно улыбнуться ей.

— Если я умру, Элли... ты наконец станешь свободной, — тихо, с хриплым смешком произнёс я, ловя её взгляд. — Но, если твой удар не убьёт меня... обещаю, ты будешь привязана к этому несчастному принцу до конца своих дней. Из жизни в жизнь. На всю оставшуюся вечность.

— Безумец... Ты просто неисправим, — едва слышно, одними лишь дрожащими губами прошептала она в ответ.

Пальцы Элары сжались на рукояти до побелевших костяшек. В её глазах, ещё секунду назад полных слепой паники, вдруг вспыхнула яростная, непреклонная решимость. Она резко вскинула руку и со всей силы, без малейшего колебания, обрушила клинок... прямо в горло гвардейцу, который держал меч у моей шеи!

Это был её ответ. Мне. Миру. Императрице.

Острая сталь с присвистом рассекла холодный воздух над моей головой. Я замер, на мгновение полностью потеряв дар речи. Мой безупречный, просчитанный до мелочей разум дал сбой. Эта хрупкая, глупая, отчаянная девчонка... она стала единственной переменной, которую я не смог предугадать.

Она выбрала меня. Впервые в жизни. Меня не предали. Меня не оставили подыхать.

Раздался громкий лязг. Гвардеец успел среагировать — испуганно вскинул свой палаш, выбивая кинжал из её рук.

— Сейчас! — Элара перехватила ушибленное запястье, отшатнулась на шаг назад и во всё горло закричала: — Каллум! Сколько ещё... ты собираешься притворяться?!

Выбитый из её ладони кинжал, описав дугу, с идеальной точностью опустился прямо в мою раскрытую ладонь. Притворяться? О да, я заставил их поверить, что этот жалкий яд огнепоклонника сумел парализовать моё тело. Я ждал. Я наблюдал.

Одним плавным, размашистым движением я перечеркнул воздух по горизонтали. Двое шагнувших ко мне карателей замерли, их глаза дико округлились, а из перерезанных глоток хлынула тёмная кровь. Они рухнули на колени, как тряпичные куклы с перерезанными верёвочками.

Свист. Знакомый, ни с чём не сравнимый звук — десятки моих тяжёлых, бронебойных стрел распороли ночной воздух прямо за Воротами Сияния. На

Сквозь высокие дворцовые арки я увидел, как огромная десятиметровая башня иллюминаций накренилась и с грохотом рухнула. Сотни горящих карнавальных фонарей посыпались вдоль каменных стен, точно сорвавшиеся звёзды, взрываясь снопами искр. Огненные бабочки заплясали на стекле, а снизу донёсся дикий, панический вой испуганной толпы. Даже не глядя на площадь, я в деталях представил, как строй карателей Северуса рассыпался в эту секунду, превращаясь в неуправляемое, охваченное ужасом стадо. Всё шло строго по моему сценарию.

Глухой, рокочущий удар боевых барабанов сотряс стены зала. Мой условный сигнал. Двери разлетелись в щепки, и я краем глаза отметил, как Бран и Ирэ во главе своих штурмовых отрядов лавиной хлынули внутрь, мгновенно принимаясь за методичное выкашивание предателей. Почти сразу же сквозь грохот стали прорвался чересчур громкий, полный благородного пафоса крик Юлиана Валериуса.

— Наёмники в замке! За мной, спасём Его Высочество! — гремел его голос, пока он со своим отрядом яростно прорубал кольцо окружения.

Какая предсказуемая, чистая порода... Вечно эти Валериусы строят из себя праведных спасителей, даже не понимая, что их просто впустили в готовую клетку.

Я перевёл взгляд на Императрицу. Какое упоение — видеть, как её благочестивая маска святоши даёт трещину. Беатрис застыла, её ухоженные пальцы судорожно вцепились в костяные бусины вервицы и замерли. До неё наконец дошло: Северус облажался, мои гончие перебили его людей на внешних постах, а её «идеальный» план только что превратился в братскую могилу для её же солдат.

В этот момент из моего носа снова потекла горячая, солоноватая струйка крови. Я физически чувствовал, как едкий яд огнепоклонника продолжает собирать свою жатву, медленно выжигая мои лёгкие изнутри, но эта пульсирующая боль лишь возвращала мне истинную остроту чувств. Беатрис заметила эту кровь. Она мазнула по моему лицу быстрым, оценивающим взглядом, взвешивая шансы, и решила не искушать судьбу — парализован я или всё ещё могу перерезать ей горло. Поджав хвост и укрывшись за спинами выживших слуг, старая карга поспешно бросилась к западному выходу из зала. Поделом. Её смерть я оставлю себе на десерт.

Элара, видя, что помощь наконец пришла, судорожно выдохнула. Облегчение подкосило её — она начала оседать на пол, словно из её тела разом выкачали все силы. Я перехватил её за талию одной рукой, не позволяя упасть. Мой взгляд скользнул по её бледному лицу, испачканному слезами, и внутри меня заворочалось глухое, непривычное беспокойство, похожее на глухую ярость. Она не должна быть такой. Она не должна плакать из-за меня.

— Убейте всех, — тихо приказал я Брану, вытирая окровавленные пальцы о шёлк.

Затем я наклонился, подхватил Элару под колени и легко поднял её на руки. Шагая прямо по чистым плитам, минуя лужи крови, я направился к выходу из этого проклятого зала. Элара уткнулась лицом в мою грудь, её тонкие пальцы до сих пор мелко и холодно дрожали, цепляясь за мой доспех.

Почувствовав этот её липкий, первобытный страх, я до боли сжал объятия и коснулся губами макушки её головы.

— Всё хорошо, Элли. Теперь всё хорошо, — прошептал я ей в волосы, совершенно игнорируя то, как за моей спиной один за другим распускались кровавые бутоны чужих смертей.

* * *

Из-за внезапного, кровавого хаоса, вспыхнувшего во дворце, на широких крепостных стенах почти не осталось стражи. На смотровых башнях лишь сиротливо покачивались зажжённые фонари, брошенные придворными дамами в их безумной, трусливой спешке.

У Ворот Сияния всё ещё царило суматошное оцепенение. Гвардейцы стояли плотным, настороженным караулом, но стоило мне приблизиться, как их строй испуганно расступился — никто из этих цепных псов не посмел преградить мне путь или сделать хотя бы шаг навстречу.

Ночной ветер сделался невыносимо горьким и леденящим, срывая с крыш замка искры рухнувшей башни, отчего казалось, будто прямо нам на головы с чёрного неба падали умирающие звёзды.

Я бережно донёс Элли до своей кареты. Усадив её на мягкое сиденье, я тут же распахнул свой тяжёлый суконный плащ, укутывая её в него с головой, словно драгоценную добычу, и принялся медленно, успокаивающе поглаживать её хрупкие, мелко вздрагивающие плечи. Мне чертовски не нравилось, что она дрожит.

Кучер, упрямо глядя строго перед собой и боясь повернуться, хрипло спросил: — Куда прикажете ехать, Ваше Высочество?

Я слегка опустил глаза, всматриваясь в бледное лицо Элары, и тихо, почти ласково произнёс: — Как насчёт того, чтобы отвезти мою Элли посмотреть на праздничные карнавальные фонари? М-м? Тебе ведь понравится?

Я ждал, что она успокоится, но её реакция заставила меня нахмуриться. Лицо Элли исказилось от какого-то глубинного, дикого ужаса, словно перед её глазами пронеслись жуткие картины, которых я не видел. Я увидел, как она внезапно начала задыхаться, судорожно и беспомощно хватая ртом леденящий воздух, будто захлёбываясь собственным страхом, пока тонкие пальцы судорожно тянулись к воротнику. Какого чёрта она вспомнила в этот момент?

Вместо ответа Элара мёртвой хваткой вцепилась в мой окровавленный воротник. Её пальцы отчаянно дрожали, но держали крепко.

— Немедленно позови королевского лекаря... — выдавила она из себя, и её голос сорвался от подступающей паники. — Нужно вывести яд. Немедленно!

Я не удержался от тихого, хриплого смешка. Перехватив её ледяную ладонь, я сжал её в своих пальцах, пытаясь поделиться остатками тепла.

— Глупая девочка. Меня пичкали разной отравой с самого младенчества, моё тело давно привыкло к подобным вещам. Моя кровь — сама по себе яд, Элли. Эта жалкая доза в кубке огнеглота меня не убьёт.

— Позови. Королевского. Лекаря! — упрямо выдохнула она, резко вскинув голову.

Элли смотрела на меня в упор, чеканя каждое слово с такой неистовой, яростной решимостью, что её покрасневшие от слёз глаза буквально жгли мне кожу. В её взгляде не было страха передо мной — в нём была лишь слепая, безумная потребность защитить меня от смерти. И это её упрямство заставило моё ледяное сердце пропустить удар.

Её звонкий, властный голос разнёсся по затихшей карете и наверняка вылетел наружу — сквозь тонкие стенки я почти физически ощутил, как кучер невольно вздрогнул от испуга.

Ещё бы ему не дрожать. С тех пор как я пришёл к власти, подминая под себя Империю Остерия своим холодным расчётом и изощрённой жестокостью, кто вообще смел разговаривать со мной в подобном тоне? Моё имя заставляло бледнеть сильнейших мужей этого королевства. А эта девчонка... она отчитывала меня так, будто имела на это полное право. Действительно, избалованная, несносная Элли. Моя Элли.

Вместо злости внутри

— Возвращаемся в поместье. И немедленно приведите ко мне лекаря.

* * *

Евнух Северус

Холодная сталь зловеще звякнула у самого моего уха. Клинок Юлиана Валериуса со свистом рассёк морозный воздух, сбивая с моей головы высокую бархатную шапку управляющего. Мои растрёпанные, слегка вьющиеся волосы — проклятое клеймо уроженца Северных пустошей — тяжёлой волной рассыпались по плечам. Я почувствовал, как моё мертвенно-бледное лицо исказилось от бешеного прилива крови. В этот миг во мне горел не страх перед поражением. Во мне полыхал чистый, первобытный, копившийся годами гнев.

Я знал, что дело дрянь. Там, внизу, каратели Алой Канцелярии трусливо сдавались под натиском штурмовиков Каллума, ведь старая карга Беатрис окончательно потеряла контроль над пиршественным залом. Без её слепого покровительства моя власть для этих столичных гнид в мгновение ока стала «незаконной». Несколько десятков гвардейцев, ещё секунду назад заглядывающих мне в рот, теперь пятились, позорно теряя присутствие духа. Со мной на этой стене оставалась лишь горстка таких же, как я, искалеченных, безродных прислужников — моих верных братьев-Отсечённых. Но мне было плевать на замок, плевать на корону. Мне нужна была только кровь Валериусов.

Юлиан навёл остриё своего верного меча прямо мне в грудь. Его породистое, сытое лицо кривилось от благородного высокомерия:

— Семь великих кланов Северных пустошей были стёрты с лица земли ещё в годы моей юности. Зачем ты, жалкий осколок прошлого, снова сеешь здесь хаос и проливаешь кровь?

О, как же мне хотелось содрать эту спесивую мину с его лица! Мой смех сорвался на свистящий, леденящий хрип, обнажая всю мою застарелую ненависть:

— Если бы ты своими глазами видел, как твоего отца замертво срубают с коня на окровавленную траву... Если бы тебя, многообещающего сына великого генерала, в один позорный день швырнули на разделочный стол палачей, превратив в Отсечённого раба на побегушках у дворцовой челяди... неужели ты давал бы себе сейчас такие же слащавые, праведные советы?

Ночь вокруг нас дышала ледяным ветром Остерхольда, она была чернее пролитых чернил. Я медленно, вызывающе поправил упавшие на глаза пряди, упиваясь тем, как сузились зрачки моего врага.

— Твой отец, генерал Дамиан Валериус, вымостил себе дорогу к славе, должностям и титулам трупами моего народа. Он лично вонзил клинок в сердце моего родителя! А теперь его изнеженное отродье стоит передо мной и имеет наглость вопрошать «почему»? Какое поразительное, истинно аристократическое лицемерие.

Юлиан судорожно стиснул зубы, его холёные брови сошлись на переносице:

— В те годы мой отец лишь исполнял священный приказ Империи — защищать рубежи и гнать врага на север. Если бы ваши вожди не подослали отравленных дев, чтобы лишить жизни покойного Императора Сонима, разве обрушилась бы на ваши племена эта карающая буря?

Причина и следствие! Мой гнев на секунду смешался с удушающей, застарелой горечью. Маска вечного, услужливого шута, которую я при дворе носил годами, окончательно сползла, обнажая моё изуродованное, кровоточащее нутро.

— У всего есть причина и следствие, щенок! И я лишь возвращаю долги. Я мщу за свой уничтоженный, преданный род. Что в этом предрассудительного? Прошлой осенью, во время вашей хваленой экспедиции на север, всё твоё проклятое семейство Валериусов должно было сгнить в промёрзших приграничных степях. Я лично приготовил для вас ту братскую могилу, и лишь нелепая случайность уберегла вас от моей засады!

И тут за его спиной раздался тяжкий, прерывистый кашель. Тяжёлые окованные двери галереи распахнулись. На залитый блёклым светом помост вывалился старый Император Октавиан Рейн, тяжело опираясь на руки принца Элиана Наксоса и этой пронырливой девки, Валерии. Старик был настолько напуган бунтом, что даже не успел причесать свои растрёпанные седые волосы. Глаза государя, помутневшие от возраста и недугов, дико округлились от ужаса, когда слова моей исповеди долетели до его ушей.

— Бунтовщики! Повсюду проклятые бунтовщики! — закричал он, заходясь в немощном, хрипящем лае.

О да, старик. Твой верный пёс, глава тайной канцелярии, которому ты безраздельно доверял самые грязные, кровавые секреты империи, оказался выжившим выродком вражеского генерала, годами точившим нож у самого твоего горла. Если бы девчонка Валериус не притащила тебя сюда, ты бы до самой смерти оставался в неведении, лаская руку своего будущего палача.

Мои глаза сузились, впиваясь в торжествующее лицо Юлиана. Тварь... До меня наконец дошло. Этот праведный ублюдок и не собирался соревноваться со мной в честном фехтовании. Наш поединок, его пафосные, громкие расспросы — всё это было лишь грёбаной уловкой, чтобы потянуть время! Он намеренно заставил меня захлебываться собственной правдой прямо перед ушами приковылявшего Императора, чтобы раз и навсегда очистить имя своего дома от клейма «изменников».

Но на моём лице вопреки всему снова расцвела безумная, пугающая улыбка. Поражение нужно принимать с высоко поднятой головой.

— Признаю, Валериус... В этой маленькой игре я проиграл тебе. Но у меня нет ни капли сожалений.

Я вскинул обе руки вверх, делая стремительный шаг назад. Моя спина врезалась в резные каменные перила крепостной стены. Одним резким, неуловимым движением я взлетел на ограждение и, прежде чем Юлиан успел выбросить вперёд свой клинок, камнем ринулся назад — прямо в чернеющую бездну под башней.

Ветер оглушительно свистнул в ушах. Я не собирался подыхать здесь ради забавы толпы. Моё изломанное, годами тренируемое в застенках тело двигалось на чистых, звериных рефлексах. В падении я умудрился скоординировать корпус и мёртвой хваткой вцепился в переплетённые пеньковые канаты, оставшиеся от рухнувшей башни иллюминаций. Веревки натянулись, с противным скрипом погасив страшную силу удара, и я кубарем покатился по холодной земле.

Двое имперских гвардейцев у подножия башни даже не успели сообразить, что за чертовщина свалилась им на головы — точными, отточенными ударами скрытых клинков я перерезал им глотки быстрее, чем они успели издать хоть звук. Из ночной тени мгновенно выросли мои верные сообщники. Подхватив меня под руки, они помогли мне раствориться в паникующей, бегущей во все стороны карнавальной толпе. Остерхольд велик, а моя месть дому Валериусов ещё далеко не окончена.

* * *

Каллум Рейн

Мои гончие сработали расторопно. К тому моменту, когда мы вернулись в поместье, во внутреннем дворике нас уже дожидался лекарь — старый мастер снадобий с уродливым, наполовину обожжённым лицом.

В моём мрачном доме не было места разноцветным праздничным фонарям. Единственным источником света

Старик-лекарь пришёл подготовленным. Едва прикоснувшись к моему запястью и изучив симптомы, он лениво, с привычным безразличием изрёк: — Хотя этот яд огнепоклонников невероятно свиреп, благодаря особому пагубному устройству вашего тела, Ваше Высочество, и тому, что вы вдохнули лишь самую малость, сейчас вашей жизни ничего не угрожает.

С этими словами мастер извлёк из потайного кармана две круглые чёрные пилюли и протянул их мне.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — эта дрянь горькая настолько, что способна выжечь язык. Моя Элара, испуганно вскинув глаза, уже потянулась к кувшину, чтобы налить воды и помочь мне принять лекарство. Но я лишь тихо усмехнулся. Перехватив пилюли, я без тени сомнения швырнул их прямо в рот и принялся медленно, с наслаждением разжевывать. Горечь, от которой у обычного человека онемели бы челюсти, для меня была привычна и даже приятна, словно изысканное лакомство или праздничная сласть. Я упивался этой болью, ведь она доказывала, что я всё ещё жив.

Прошло совсем немного времени как я почувствовал знакомый спазм. Не меняя выражения лица, я поднёс ладонь к губам и глухо закашлялся, выплёвывая на бледную кожу сгусток тёмной, застоявшейся крови. В ту же секунду из моей ноздри скользнула тонкая алая нить.

Я увидел, как Элара внезапно начала задыхаться от глубинного ужаса, судорожно хватая ртом воздух. Её глаза расширились от подступившей паники: — Почему ты всё ещё харкаешь кровью?! Что происходит?!

— Не бойтесь, юная леди, — сухо отозвался лекарь, даже не повернув головы. — Это хорошо. Отравленная кровь должна выйти наружу, иначе она сожжёт его изнутри.

Старик быстро набросал на клочке пергамента рецепт, протянул его мне и добавил: — Принимать дважды в день в течение седмицы. А теперь позвольте откланяться. Сразу после этой безумной ночи я покидаю столицу, чтобы затеряться среди четырёх морей. Надеюсь, вы будете беречь себя, Ваше Высочество. Даже тело, невосприимчивое к сотне ядов, не способно вечно выдерживать такие безумные игры со смертью.

Он не стал задерживаться. Подхватив свой тяжёлый дорожный сундучок, лекарь коротко поклонился и исчез в темноте. Слуга молча забрал рецепт и поспешил на кухню, чтобы разжечь огонь для отвара. Мы остались одни. Тишину огромного пустого зала нарушало лишь прерывистое, удушливое дыхание Элары. Она едва сдерживала всхлипы.

— Почему ты плачешь? — тихо спросил я.

Я бережно притянул её к себе, усаживая на свои колени, и осторожно, почти невесомо коснулся её щеки, стирая горячую слезу подушечкой большого пальца. Внутри меня бушевало привычное, тёмное безумие, но рядом с ней оно превращалось в благоговейный трепет.

— У меня есть лишь одна ты, моя драгоценная госпожа... Моя Элли. Если ты заболеешь или сойдёшь со ума от этих слёз, то даже если я умру десять тысяч раз в самых страшных муках, это не искупит твоих страданий. Моя жизнь не стоит и одной твоей слезинки.

Элара держалась изо всех сил всю эту проклятую дорогу от дворца. Но сейчас, глядя на свежую кровь, размазанную по моим губам, она окончательно сломалась. Потоки слёз хлынули из её глаз безудержной лавиной. Она судорожно рванула широкий рукав своего платья, упрямо принимаясь вытирать мои губы от крови, и хрипло, сквозь рыдания, выдохнула: — Но ведь... ведь у меня тоже есть только один ты. Мой единственный, безумный Каллум.

Я замер, преданно и безмолвно вглядываясь в её заплаканное лицо.

Дрожащее пламя свечей ярко озаряло её силуэт. В эту самую секунду глубокая, сочащаяся гноем рана в моём изуродованном сердце — та самая пустота, которую я безуспешно пытался заполнить всю свою сознательную жизнь — вдруг начала затягиваться. Её слова, точно жидкое, исцеляющее тепло, медленно заполняли мою истерзанную душу.

* * *

Элара Валериус

Он улыбнулся. Эта улыбка, проступившая сквозь алую кровь на его чувственных, бледных губах, выглядела дико, зловеще и завораживающе красиво — так смотрят лишь прекрасные, но опасные тёмные существа. В его антрацитовых глазах полыхнуло то самое пугающее, безумное обожание, которое граничило с абсолютной одержимостью. Каллум словно не чувствовал отравляющей его боли — он упивался моей паникой и моим страхом за него.

— Знаешь что, Элли? — тихо прошептал он, едва касаясь своим лбом моего лба, прямо в том месте, где на коже горела моя яркая отметина в форме цветка.

Он нежно прижался кончиком своего носа к моему носу, улавливая моё прерывистое, горячее дыхание. От него пахло железом и горьким ядом, но его руки держали меня крепко, как величайшую святыню. Ловя мои слёзы своими ресницами, Каллум тихо, словно в священном бреду, добавил:

— Я невероятно счастлив этой ночью. Моя госпожа наконец-то плачет обо мне.

В его затихающем голосе сквозило болезненное, почти порочное удовлетворение — словно он подверг себя жестоким пыткам лишь ради того, чтобы наконец обрести бесценное сокровище.

Тысячи слов застревали у меня в горле, но, глядя на его умиротворённое лицо, я наконец позволила своему напряжённому телу обмякнуть. К счастью, после этих горьких пилюль у Каллума действительно перестала идти кровь из носа.

Он сбросил пропитанные кровью одежды и опустился в бурлящую, исходящую густым паром купальню. Постепенно его мертвенно-бледная кожа начала возвращать себе лёгкий румянец живого человека. Спустя некоторое время он с шумным плеском поднялся. Капли воды скользили по его безупречному, пугающе красивому телу, пока он уверенно шагал по мокрому мраморному полу. Я к тому времени уже сбросила туфли и чулки, устроившись на кушетке, и когда передо мной внезапно предстал весь его точёный силуэт — узкая талия, длинные мускулистые ноги и крепкая грудь, — моё сердце пропустило яростный удар. Я инстинктивно отвернулась, пряча вспыхнувшее лицо, и, поджав губы, тихо спросила:

— Ты ведь знал, что Императрица-мать Беатрис собирается отравить тебя?

Каллум небрежно набросил на плечи тяжёлый чёрный халат, скрывая свою наготу, и опустился в кресло напротив меня.

— Чтобы поймать крупную рыбу, моя госпожа, нужно самому стать наживкой, — он легкомысленно усмехнулся, заметив, как сошлись мои брови. — В любом случае, я бы не сдох.

— Если ты бессмертен, это, по-твоему, значит, что никто не будет за тебя бояться? — я яростно взглянула на него, всё ещё содрогаясь от пережитого ужаса. — Если ты всё просчитал заранее, почему не отдал приказ раньше? Ты ведь мог покончить с этим в одно мгновение!

Тёмные влажные волосы Каллума рассыпались по плечам, а тонкий шёлк халата делал его лицо пугающе, призрачно бледным. Он откинулся на спинку кресла, на мгновение задумался,

— Потому что я хотел, чтобы Элли обо мне плакала.

Я замерла, не веря собственным ушам. Этот безумец... Его израненный разум выдал логику, от которой кровь стыла в жилах. Он посчитал, что, если покажется достаточно жалким и умирающим, моё мягкое сердце дрогнет, и я никогда не посмею оставить его. Но увидев мои настоящие слёзы, увидев, как я без раздумий бросилась на врага с кинжалом... в итоге испугался он сам.

— Только ради этого? — прошептала я.

Каллум промолчал, лишь медленно протянул ко мне руку, умоляя о касании. Но я уклонилась, упрямо глядя ему в глаза.

— Ты поставил на кон собственную жизнь... только ради этой глупости?

Во мне закипал праведный гнев. Меня до глубины души возмущало то, с каким леденящим пренебрежением он относился к собственному телу. Похоже, заметив моё искреннее раздражение, Каллум резко притих.

В тишине купальни раздавался лишь мерный, гулкий стук капель, падающих с края чаши в воду и пускающих по поверхности слабые круги. Прошло много времени — так много, что я уже не надеялась услышать ответ, когда его бледные чувственные губы слегка приоткрылись:

— Та женщина... она искренне ненавидела меня. В тот день, когда она бежала из дворца...

Он оборвал фразу на полуслове и плотно сжал губы.

Я ошеломленно замерла, прежде чем до меня дошло: «той женщиной», о которой он говорил с такой глухой, леденящей отстранённостью, была его родная мать, госпожа Алаира. Это была самая страшная, сочащаяся кровью тайна, зарытая на самом дне его сердца. В моей прошлой жизни он предпочёл бы сжечь дотла и стереть из истории всё, что было связано с Алаирой, лишь бы никогда не упоминать её имени. И сейчас я интуитивно почувствовала: вся его безумная одержимость, вся его извращённая жестокость брали начало именно здесь, в этой тёмной тайне.

Моё раздражение мгновенно рассеялось, оставив после себя лишь щемящую, удушающую тоску. Я долго смотрела на него, и видя, что он больше не проронит ни слова, тихо, глухо спросила:

— Каллум... Могу я прислониться к тебе?

Он вскинул глаза и встретился со мной взглядом. Его губы, до этого сжатые в тонкую линию, чуть дрогнули, приподнявшись в едва заметной улыбке, и он машинально постучал пальцем по колену.

Я поднялась с кушетки, придерживая полы своего лавандового платья, мягко опустилась к нему на колени и уткнулась головой в его плечо. Каллум ничего не сказал. Он лишь низко опустил голову, нежно утыкаясь носом в мой висок, и крепко, собственнически замкнул объятия. Я позволила ему спрятать лицо в изгибе моей шеи, понимая, что в эту секунду именно этому безумному чудовищу, только что сыгравшему в кости со смертью, жизненно необходима была опора.

— В детстве я росла очень болезненным ребёнком, — негромко заговорила я, пытаясь рассеять этот удушающий морок, и слабо улыбнулась своим воспоминаниям. — Поэтому моя матушка отдавала мне все свои силы. Она сама учила меня говорить и читать, шила для меня наряды и часами расчёсывала мои волосы. В моих глазах она всегда была самой нежной и любящей матерью на свете.

— Вот как? — низкий, глухой голос Каллума раздался у самого моего уха, заставив вздрогнуть. — А та женщина, моя мать, когда я появился на свет, ни разу не взглянула на меня. Единственное, что она во мне видела — это текущую в моих жилах кровь убийцы её законного мужа.

Я ещё сильнее прижалась к его груди, а мой голос опустился до шёпота:

— Моё детское имя, Элли... матушка вымолила его для меня в Храме Богини Милосердия Эларии. Она верила, что это имя защитит меня, и я буду в полной безопасности из года в год.

— Моё детское имя? Что ж, у меня оно тоже было, — Каллум издал короткий, пустой смешок. — «Маленькое отродье», «выродок»... Хотя чаще всего она брезговала называть меня хоть как-то.

Я крепко обвила руками его талию, чувствуя, как к горлу подступает невыносимый ком. Я просто не могла продолжать этот разговор.

Возможно, потому что плотина была прорвана, а может, мягкое тепло моих объятий показалось ему слишком убаюкивающим, но Каллум неожиданно продолжил сам, без моих расспросов.

— Та женщина мнила себя утончённой, благородной натурой, но на деле была жалкой и трусливой. У неё не хватало сил смириться со своей участью, но и духа лишить себя жизни тоже не доставало. Поэтому она жила в вечной, бесконечной агонии...

Его голос звучал удивительно мягко и ровно, словно он пересказывал чужую, давно забытую легенду. Он говорил, что давным-давно её насильно забрал злейший враг. Этот человек умудрился подделать её документы, изменить имя и ввести в замок под видом новой фаворитки, но её рассудок не выдержал пыток, и она сошла с ума от затяжной истерии. Она часами сидела, уставившись в пустоту, крича от боли, и со временем даже её похититель потерял к ней всякий интерес.

Держать при дворе безумную наложницу было позорным клеймом, особенно учитывая, что лишившаяся ума женщина когда-то приходилась ему невесткой. Боясь, что его образ мудрого и могущественного владыки будет очернён, её личный палач просто заколотил двери её покоев, навсегда запретив кому-либо входить или выходить оттуда.

В Холодном дворце, как глухо рассказывал мне Каллум, единственным утешением госпожи Алаиры было истязание собственного сына. Ей казалось, будто лишь причиняя невыносимую боль своему ребёнку, она могла получить мгновенное, призрачное облегчение. Дни складывались в мучительные годы, и постепенно даже почивший Император Соним напрочь позабыл о существовании этого бастарда.

Пока однажды глубокой ночью двое слуг-Отсечённых из Дворца Непорочной Луны не пришли тайно избавляться от трупов у высохшего колодца на задворках Холодного дворца. Они сжигали страшные улики, но Алаира выследила их из-за каменной стены. Убитыми оказались несчастные фрейлины, принимавшие роды у Императрицы Беатрис; их жестоко придушили, чтобы заставить замолчать навсегда накануне их отбытия из замка. Прямо у колодца остался лежать обгоревший обрывок медицинских записей королевского лекаря, который огонь не успел уничтожить до конца. Так госпожа Алаира узнала шокирующую тайну — тайну, способную сокрушить саму Императрицу-мать, но одновременно несущую смертельную угрозу для неё самой.

— Когда она забрала тебя из замка в тот год, она пыталась спасти тебя от опасности? — мой голос прозвучал натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения.

— И да, и нет, — Каллум лениво перебирал ладонью мои распущенные волосы, подперев голову другой рукой. Он говорил медленно, пробуя слова на вкус: — Её безумный разум действительно жаждал вырваться из дворцовых стен, но у неё не было ни малейшего намерения брать меня

Я хранила мёртвое молчание, боясь прервать его исповедь.

— Прежние соратники её первого покойного мужа с огромным трудом вышли с ней на связь. Они поклялись помочь ей бежать из Остерхольда, увезти далеко-далеко. На радостях она впервые в жизни лично приготовила для меня сладкий отвар. Представляешь? Она никогда до этого не варила для меня супов. Ласково уверяла, что отныне всё изменится, что она будет любить меня вечно... баюкала меня, заставляя выпить всё до последней капли и поскорее уснуть.

Каллум закрыл свои тёмные глаза и хрипло, зловеще рассмеялся. Её первая забота оказалась фальшивкой.

— В том отваре было снотворное зелье — «Пыльца северного мака». Та самая отрава, которую ты когда-то так отчаянно пыталась отыскать в «Обители Желаний».

Моё сердце болезненно пропустило удар. Самый первый обман, с которым столкнулся этот маленький мальчик, пришёл от его собственной матери. Самый первый яд, который едва не усыпил его навечно.

— Но она не учла одного, — Каллум открыл глаза, и в них блеснул опасный, хищный огонёк. — С самого младенчества меня силой и хитростью пичкали столькими ядами, что моё проклятое тело давно приучилось выживать. Снотворное почти не подействовало. Я смутно пришёл в себя глубокой ночью. Её идеальный план побега рухнул, у неё просто не оставалось выбора — ей пришлось тащить полусонного ублюдка за собой.

На этом моменте Каллум снова издал короткий, леденящий смешок. В этом звуке сквозила страшная смесь глумления над собственной участью и едкой, ядовитой иронии.

— Какая же она была дура. Неужели сумасшедшая калека, годами гнившая в безвестности Холодного дворца, стоила того, чтобы ради неё рисковали жизнями благородные воины? Мы едва успели добраться до полуразрушенного заброшенного храма за чертой Остерхольда, а там нас уже поджидала ловушка. Императрица Беатрис и её личные гвардейцы явились туда, чтобы с пафосом «покарать изменников и прелюбодеев».

Антрацитовые глаза Каллума сузились, подёрнувшись ледяной коркой, и он процедил: — А что случилось дальше, Элли....

Это была безупречно расставленная западня. Беатрис попросту перекупила старых соратников госпожи Алаиры, чтобы раз и навсегда законно и красиво избавиться от соперницы. Разрушенный маленький храм, растрескавшаяся, покрытая пятнами мха каменная статуя Богини Милосердия Эларии... Непроглядная, морозная ночь, и ни единой живой души, готовой прийти на спасение. Ходили слухи, что Императрица Беатрис не могла иметь собственных детей, но испытывала извращённое, садистское наслаждение, уничтожая остатки материнского инстинкта в других. Она с глумливой улыбкой швырнула под ноги матери и сына этот проклятый кинжал, заставляя сделать выбор.

— Та несчастная женщина даже не догадывалась, что люди, на которых она возлагала все свои надежды, давно продали её с потрохами. Ей казалось, что долгожданная свобода находится на расстоянии вытянутой руки. Она посмотрела на меня, захлёбываясь слёзами, и прошептала: «Прости»...

— Каллум... — моё сердце пронзила такая невыносимая, острая боль, словно стальное лезвие вошло прямо в мою грудь. Я не могла, у меня не было сил слушать это дальше.

— Когда кинжал впервые пронзил мою плоть, я услышал противный, мокрый хлюпающий звук. А затем пришла боль — чистая, концентрированная, в тысячи раз сильнее любых ударов кнута, что я получал до этого, — Каллум вспоминал всё это самым ровным, леденящим душу тоном, словно рассказывал о погоде за окном. — А когда крови вытекло слишком много, я постепенно перестал чувствовать хоть что-то. Остались только бесконечная тьма и парализующий холод.

— Прошу тебя, замолчи... не надо... — слёзы душили меня, перехватывая горло.

— Но та женщина была поистине наивной дурой. Разве Беатрис, зная, что Алаира хранит её самый грязный секрет, оставила бы её в живых? Наверное, из-за действия «Пыльцы северного мака» в моей крови, или потому что её ладони слишком сильно тряслись от ужаса и удар прошёл мимо сердца... когда я очнулся, я всё ещё лежал на холодном полу того разрушенного храма. А она корчилась рядом со мной. Сволочь Беатрис отравила её призрачным ядом «Смертного Извива». Тело несчастной содрогалось в диких, неестественных конвульсиях, а чёрная кровь хлестала из всех отверстий на лице.

Яд «Смертного Извива»... Мне приходилось слышать о нём. Страшное проклятие алхимиков. Жертва не умирает мгновенно — она бьётся в неописуемой, адской агонии целые сутки, пока её мышцы разрываются, а кости ломаются, превращая человека в уродливое, вывернутое наизнанку чудовище.

Каллум тихо добавил, что некогда прекрасное лицо госпожи Алаиры менялось до неузнаваемости, её тело ломало судорогой, но налитые кровью глаза смотрели на него, не мигая. Она беззвучно, из последних сил умоляла своего покалеченного, истекающего кровью сына подарить ей быструю, милосердную смерть. И тогда маленький мальчик, сам едва живой от её собственного удара, шатаясь и захлёбываясь слезами, вонзил этот несчастный кинжал в её бьющееся в конвульсиях тело. Она наконец затихла.

Одна-единственная слеза скатилась из уголка её глаза, теряясь в спутанных волосах на виске. И никто в этом подлунном мире так и не узнал, по ком была пролита эта последняя капля.

— В тот самый первый раз, когда я отнял чужую жизнь, я даже не запомнил, каково это на вкус. Я помню лишь одно, Элли: горячая кровь моей матери брызнула мне прямо в глаза. И всё вокруг — и старый алтарь, и бледный лик луны в небесах — навсегда окрасилось в безупречно чистый, багровый цвет...

— Прекрати! — я из последних сил рванулась вперёд, до боли сжимая Каллума в своих объятиях. Мой голос отчаянно дрожал, срываясь на глухой, испуганный крик. — Хватит, Каллум. Умоляю, остановись.

Он молча принялся медленно, успокаивающе поглаживать мои шёлковые волосы. Затем осторожно перехватил мою дрожащую ладонь и, скользнув под распахнутый воротник своего чёрного халата, прижал мои пальцы к левой стороне своей груди. К самому сердцу.

Его антрацитовые глаза казались бездонными омутами, пока он заставлял меня медленно поглаживать этот узкий, бледный старый шрам.

— Сюда вошёл её клинок, — его глубокий голос вибрировал в моей ладони. — И умирая, та женщина прошептала мне вслед, что такое чудовище, как я, никто и никогда во всей вселенной не сможет полюбить.

Такое абстрактное, чистое понятие как «любовь» было слишком чуждым и невозможным для его искалеченного разума. Ему не нужны были клятвы верности — Каллуму было достаточно, чтобы я вечно оставалась привязанной к его безумию, не имея ни единого шанса вырваться. Это была его собственная, тёмная, собственническая манера любить.

— Ты дурак? Скажи мне, Каллум, ты совсем дурак?! — я подняла на него свои заплаканные, горящие глаза, чувствуя, как слёзы нещадно

Каллум опустил голову и молча, с неистовой, сокрушительной силой сжал меня в объятиях. Он почувствовал это уже давно. Моё тепло медленно грело его промёрзшую до основания душу. Ведь никто другой во всём этом жестоком мире не стал бы так глупо и отчаянно заносить над ним кинжал, пытаясь «защитить» Безумного Регента.

Ощутив всю отчаянную, судорожную мощь его рук, я крепко сжала губы, обхватила его красивое, призрачно-бледное лицо ладонями и заглянула прямо в потемневшие глаза. А затем медленно наклонилась к нему. Моё мягкое, горячее дыхание скользнуло по его шее, огладило острый кадык, ключицы и, наконец, я запечатлела нежный, долгий поцелуй прямо на старом шраме над его сердцем.

Его расслабленное тело мгновенно превратилось в натянутую тетиву. Каллум опасно прищурился, а его дыхание стало хриплым и собственническим: — Элли... что ты творишь?

— Люблю тебя.

* * *

Каллум Рейн

Сквозь влажную пелену её слёз и густой, поднимающийся от купальни пар ритуальная отметина в форме цветка на лбу моей Элли вдруг вспыхнула алым, колдовским огнём. В эту секунду её лицо казалось прекраснее, пленительнее и соблазнительнее всех карнавальных огней Остерхольда, что мне доводилось видеть. Упираясь ладонями в мою крепкую грудь, она медленно, шаг за шагом, прижималась губами к каждому моему старому шраму, бережно выцеловывая мою многолетнюю боль, мои детские кошмары и проклятие той женщины.

Я замер, поражённый до самой глубины своей израненной души. Моё напускное безразличие, мой безупречный контроль и вечный цинизм Безумного Регента снова дали сокрушительный, непоправимый сбой перед этой хрупкой девчонкой. Но уже в следующее мгновение в моих тёмных глазах расцвела пугающая, безумная улыбка обожания. Моя ладонь скользнула с её талии ниже, рывком приподнимая её тело и заставляя прижаться ко мне ещё плотнее, так, чтобы между нами не осталось даже воздуха, чтобы мы практически слились воедино.

— Мало, — процедил я сквозь зубы, больно, почти до хруста ухватив её за подбородок и заставляя запрокинуть голову. — Люби меня сильнее.

Элли лишь часто захлопала глазами, сбрасывая остатки слёз с ресниц, и без малейших колебаний поцеловала кончик моего носа, а затем опустилась ниже, впиваясь своими мягкими, благоухающими губами в мои испачканные свежей кровью губы. Я медленно прикрыл глаза, пряча вскипевшую в них первобытную, штормовую тьму. Я покорно приоткрыл губы, полностью отдаваясь во власть своей маленькой госпожи и позволяя ей нежно делать с моей истерзанной душой всё, что она пожелает.

Глава 7

Элара Валериус

Густой пар клубился в купальне, а пляшущие языки пламени отбрасывали нежный золотистый отблеск на сияющий белый кахолонг.

Каллум, чьи губы ни на мгновение не оставались праздными, увлёк мою руку вниз, заменяя поцелуи прикосновениями моих пальцев. Он заставил меня медленно очерчивать бледные старые шрамы на его груди. Хотя в прошлой жизни я видела это тело бесчисленное множество раз, сейчас, всё было совсем иначе. Прежде ни одна ночь не была похожа на эту — теперь каждое лёгкое, трепетное касание заставляло моё сердце содрогаться, а чувства — переливаться через край.

Прижимаясь к груди Каллума, я необъяснимо вспомнила ту самую охотничью гончую из моего прошлого... Бедное животное тогда получило тяжелые раны, и Каллум собственной рукой переломил ей шею. В его изломанном подсознании зрел один непреложный закон: вместо того чтобы смотреть, как живое существо мучается в предсмертной агонии, лучше подарить ему мгновенный и милосердный конец. Точно так же, как девять лет назад в том разрушенном храме он вонзил кинжал в тело собственной матери, госпожи Алаиры, не вынесшей чудовищных истязаний яда.

Я не знала, что сказать. Спазм сжал моё горло, и мне оставалось лишь маскировать эту невыносимую горечь отчаянными поцелуями до тех пор, пока Каллум не перехватил моё дыхание, окончательно затопив остатки сознания. Но даже в такой момент Безумный Регент оставался небрежно расслабленным: он лишь слегка откинул голову назад, властно поддерживая меня за затылок.

Я немного отстранилась, тяжело и неровно дыша в полумраке купальни.

— Каллум, ты всё ещё кое-что должен мне, — тихо произнесла я.

Уголки его тёмных глаз едва заметно приподнялись. Лишь когда я смело ухватилась за завязки его чёрного халата, лёгким движением пальцев распуская шелковый узел, Каллум понял, о каком «долге» шла речь. О чистоте и близости, которые так и не были отданы в день моей вынужденной свадьбы с Адрианом.

— Ты хочешь любить меня ещё сильнее Элли? — вполголоса спросил он.

Я посмотрела на него со всей искренностью, на какую была способна. Каллум вдруг низко рассмеялся. В его антрацитовых глазах промелькнул едва уловимый, порочный соблазн, способный поглотить всё моё существо. Моё дыхание оборвалось, когда мой прекрасный и безумный возлюбленный ответил действиями вместо слов.

* * *

Свечи на подставках догорали, несколько огоньков погасли один за другим, и глубокие, хищные черты лица Каллума размылись в густых сумерках.

Я лежала на его плече, постепенно восстанавливая дыхание. Мои длинные волосы каскадом рассыпались по его крепкой груди, спускаясь к тонкой талии и разливаясь по руке Каллума, словно мягкий поток чёрной туши. Он медленно слизнул влагу у уголка моего глаза, а затем, всё ещё крепко держа меня в объятиях, поднялся и понёс обратно к воде.

От этих неверных, покачивающихся шагов моё тело инстинктивно напряглось, и я закусила губу. Горячая вода купальни расступилась, пуская широкие круги, а затем пар снова сомкнулся над нами. Стоило обжигающим струям полностью скрыть наши тела, как я почувствовала слабую, ноющую боль и невольно нахмурилась.

— Мерзавец, — выдохнула я.

У меня совсем не осталось сил, поэтому моё ругательство прозвучало как едва слышный, сонный шёпот. Каллум сидел в воде, устроив меня на своих коленях, и неторопливо омывал мою кожу.

— Моя госпожа сама сказала, что хочет любить меня ещё сильнее, — лениво и вкрадчиво парировал он.

Я сердито воззрилась на него и, поддавшись импульсу, укусила его за плечо. Мышцы этого мужчины были бледными, холодными и крепкими, как мрамор; он даже бровью не повёл.

— Что ты делаешь? — Каллум положил руку с чётко очерченными, синеватыми венами на край бассейна. В его обманчиво мягком голосе сквозило абсолютное, безумное потакание любым моим капризам.

— Оставляю на тебе свою печать, — буркнула я, уткнувшись лицом в его шею и слегка досадно поскрипывая зубами.

Каллум хрипло рассмеялся, и в его голосе, как всегда, удивительным образом сочетались аристократическое изящество и леденящее душу безумие: — Совсем не

Я окончательно расслабилась и ослабила хватку, тихо прошептав: — Мне жаль тебя... Не могу.

Я отпустила его плечо и нежно поцеловала крошечный, едва заметный след от своих зубов, а затем обвила руками шею Каллума и всем телом прижалась к его груди. Изнурение взяло своё, и вскоре я погрузилась в глубокий, безмятежный сон.

* * *

Каллум Рейн

В полузабытьи она едва шевелилась. Я осторожно вытащил её из купели, обтерев податливое, расслабленное тело мягкой тканью, и теперь аккуратно втирал прохладный целебный бальзам в те тёмные отметины и синяки, которые сам же оставил на её тонкой талии. Нахлынувшие из глубин памяти образы заставили грудную клетку болезненно сжаться.

— Когда я был совсем ребёнком, умерший Император Соним изредка навещал ту женщину, — мой собственный голос показался мне хриплым, чужим; он медленно растворялся в полумраке спальни, словно дым от сгорающих на столе благовоний. — Каждый раз госпожа Алаира ужасно, истошно кричала и плакала. Меня запирали в крошечной каморке по соседству. Я просто сворачивался клубком в самом тёмном углу и изо всех сил затыкал уши пальцами, отчаянно желая оглохнуть.

Сначала это был лишь слепой, леденящий детский ужас, но с годами он перерос в удушающее отвращение. Я понял, насколько всё это было грязным, порочным и скотским. Мой заклятый враг и моя безумная мать... они казались мне дикими, примитивными зверями, совокупляющимися в кромешной тьме.

Я почувствовал, как Элли дрогнула в моих руках, её ресницы затрепетали. Эта хрупкая девчонка ловила каждое моё слово, и по её внезапному рваному вздоху я понял: теперь она знает. Она наконец осознала, откуда во мне эта леденящая стужа, откуда бралось моё безумное, судорожное отвращение к любой физической близости, преследовавшее меня всю прошлую жизнь.

— Но моя Элли совсем другая... Почему у тебя такой приятный, ласковый голос, мм?

Я не прекращал втирать мазь. Слегка согнув пальцы, я нарочно надавил чуть сильнее, настойчиво и бережно вырывая её из сонного марева, заставляя слушать меня.

— Если бы я захотел выжечь на тебе своё клеймо, какое имя ты бы предпочла носить на своей коже? Моя нежная «Элли» или величественная «Элара Валериус»?

Её веки были слишком тяжёлыми. Она лишь устало и глухо простонала, не в силах даже приподнять руку, но вместо ответа потянулась к моему лицу, ловя моё дыхание, и мягко прижалась своими губами к моим. Я мгновенно перехватил её талию, сжав пальцы мёртвой хваткой, и весь мир вокруг нас наконец погрузился в абсолютную, благословенную тишину.

Когда зимнее солнце поднялось высоко в зените, заливая спальню ярким светом, я уже давно бодрствовал. Прислонившись к высокому изголовью кровати, я лениво перелистывал страницы древнего пергаментного свитка, чутко прислушиваясь к мирному дыханию Элли. Она лежала на моём шёлковом постельном белье, и её обнажённая кожа белела на фоне тёмных простыней.

Наконец она шевельнулась. Я ощутил её слабое, неловкое движение и краем глаза заметил, как она поворачивает голову. Я намеренно не застёгивал нижнюю рубаху, оставив волосы небрежно распущенными по плечам. Я кожей чувствовал, как её взгляд замер на моей груди — там, под свободным воротом, ещё покалывали и алели две тонкие царапины, оставленные её ногтями прошлым вечером.

Я опустил свиток, коснувшись его краем подбородка, и перевёл взгляд на неё.

— Проснулась?

Не дожидаясь ответа, я бесцеремонно запустил свободную руку под одеяло, находя её ноющую, затёкшую талию, и принялся медленно разминать её кожу.

Элли мелко задрожала под моими пальцами, а её голос прозвучал с восхитительной сонной хрипотой: — Где моя одежда, Каллум?

— Нужно обновить лечебную мазь, — я взял с прикроватного столика небольшую баночку с охлаждающим бальзамом и принялся интенсивно растирать его в ладонях, согревая теплом своего тела. Снова массируя её уставшие мышцы, я размеренно добавил: — Знаешь, прошлой ночью я кое-что окончательно осознал.

Она удивлённо захлопала ресницами, явно не понимая, к чему я клоню. Я наклонился к самому её уху, так что мои распущенные пряди задели её щёку, и горячо выдохнул: — Текстура белого обсидиана действительно в тысячи раз мягче, податливее и нежнее, чем у чёрного.

Секундное замешательство — и до неё дошёл смысл моей издёвки. Элли вспыхнула ещё ярче и сердито толкнула меня ладонями в грудь. Моё тело лишь слегка качнулось от этого слабого удара, но вместо того, чтобы отступить, я сжал её в объятиях с такой силой, что в моём горле заклокотал хриплый, торжествующий смех, отдаваясь сильной вибрацией в грудной клетке. Внутри меня разгоралось пугающее, безумное обожание к этой девчонке.

— Ты моя, — выдохнул я прямо в её губы. — Только моя.

Я сжимал её так крепко, что у неё перехватило дыхание. Она обмякла в моих руках, обвивая мою талию своими тонкими руками, и я почувствовал, как её губы расплываются в счастливой улыбке.

— А ты мой, — тихо ответила она.

Но радость длилась недолго. Вдруг Элли резко вскинула голову, отчаянно пытаясь вырваться из моих тисков.

— О нет! — в её голосе послышалась паника. — Каллум, меня не было дома всю ночь... Отец с матушкой, должно быть, с ума сходят от беспокойства!

Ну конечно, её драгоценная семья. Прошлым вечером весь Остерхольд праздновал Зимний карнавал, когда все сословные приличия рушились и влюблённым дозволялось гулять до самого рассвета. Но после того, что случилось на площади, она, разумеется, рвалась доложить, что осталась жива.

Я лёгким, собственническим жестом ущипнул её за шею и сухо обрубил: — Юлиан уже приходил сюда.

— Мой брат был здесь?! — её глаза округлились от подлинного изумления. — Когда?

— На рассвете, — лениво протянул я. — К тому времени моя Элли спала без задних ног от полного изнеможения. Мне было искренне жаль будить тебя, поэтому я лично вышел к нему, чтобы всё объяснить.

Я видел, как по её лицу пробежала тень, а внутри всё сковал страх.

— И.… что именно ты ему сказал?

Я красноречиво скользнул взглядом по собственной распахнутой рубахе и по тем самым рваным багровым царапинам, что горели на моей груди, а затем коротко усмехнулся: — Так и сказал. Прямо в таком виде.

Её дыхание перехватило от жгучего стыда, лицо сделалось пунцовым. Прежде чем она успела наговорить мне дерзостей, со стороны дверей раздался тихий, осторожный двойной стук. Мои люди знали, что за нарушение покоев без веской причины их ждёт плаха. Из-за тяжёлых створок донёсся приглушённый голос преданного гвардейца:

— Ваше Высочество, наши ищейки вышли на след беглого евнуха Северуса.

Это известие мгновенно привело Элли в чувство. Вся её краска сошла, уступая

Я нехотя подчинился, но напоследок чувствительно прикусил её нежную мочку уха. Поднявшись с постели, я затянул пояс и набросил верхние одежды.

Внутри меня всё переменилось. Стоило мне рвануть на себя тяжёлые двери зала, как всё то мягкое, ленивое тепло, что только что согревало мою грудь рядом с Элли, бесследно испарилось. Я почувствовал, как остатки нежности мгновенно покидают мои лицевые мышцы, уступая место привычной леденящей маске, а в жилах закипает чистая, смертоносная стужа Безумного Регента.

* * *

Элара Валериус

Стоило Каллуму уйти, как в покои один за другим бесшумно скользнули служанки, готовые услужить мне. К моему огромному облегчению, они держали головы опущенными и разговаривали исключительно шепотом, что избавило меня от невыносимого стыда после столь бурной ночи.

Мимо дверей как раз проходили служанки, прибиравшиеся в купальне. Мой острый взгляд случайно выхватил среди вороха вещей знакомую нежно-лиловую ткань. Юбки, в которых я пришла вчера на Зимний карнавал...

И тут в памяти яркой, обжигающей вспышкой воскрес один бесстыдный момент: прошлой ночью Каллум совершенно небрежно, с той самой свойственной ему дикой, собственнической ухмылкой, схватил мою нижнюю шёлковую сорочку, чтобы бесцеремонно вытереть...

Мои щёки мгновенно вспыхнули пунцовым огнём. Едва сдерживая панику, я поспешно поднялась с постели и окликнула девушку:

— Подожди!

Я перехватила лиловые одежды из рук растерявшейся служанки и спряталась за резную деревянную ширму, принявшись лихорадочно перебирать ткань. В голове царил полнейший сумбур. Я перепроверила ворох ещё раз, но так и не обнаружила испачканного белья.

— Это все вещи? — стараясь придать голосу твёрдость, спросила я, выглянув из-за ширмы.

— Да, госпожа, всё здесь, — испуганно затрепетала служанка, явно боясь прогневать фаворитку Регента. — Я.… я что-то упустила?

— Нет, ничего, — изобразив абсолютное, ледяное спокойствие, я вернула ей одежду.

Странно. Куда же подевалась сорочка? Неужели этот безумец унёс её с собой и оставил в качестве очередного трофея? От этой мысли сердце забилось в груди ещё быстрее, а к горлу подступил жар.

После того как меня должным образом омыли, причесали и одели в новое роскошное платье, мне подали изысканный и невероятно сытный поздний завтрак. Но кусок не лез в горло после всего пережитого. Покончив с трапезой, я взяла чистый пергамент и оставила для Каллума короткую записку, сообщая, что мне необходимо вернуться в поместье Валериусов. Я твёрдо решила для себя: я не стану скрывать от своей семьи ничего, что связано с Каллумом. Они должны знать правду о наших узах, какой бы пугающей и сложной она ни казалась.

К моему глубокому удивлению, стоило мне сделать лишь шаг за тяжёлые кованые ворота дворца Каллума, как я замерла на каменных ступенях. Прямо у подножия лестницы меня уже поджидала карета с фамильным гербом рода Валериусов.

И на сей раз за мной приехал не Юлиан. Отец явился лично.

Он стоял у дверцы, скрестив руки на груди. Он пристально, твёрдым и пронзительным взглядом окинул меня — ведь я провела ночь в чужой постели и теперь вышла к нему в совершенно других, не принадлежащих мне одеждах. На его суровом, обветренном в жестоких боях лице промелькнула целая гамма сложных, глубоких и болезненных эмоций. Прошло, казалось, несколько вечностей, прежде чем его губы разомкнулись.

— Сначала садись в карету, — глухо и властно произнёс отец, распахивая передо мной дверцу.

Глава 8

Каллум Рейн

В моих покоях царила гробовая тишина. Я лежал на постели, плотно сомкнув веки и полностью подчинив себе каждое мимолётное движение воздуха в комнате. Горькая пилюля, скрытая под моим языком, исправно делала своё дело: кровь в жилах замедлялась, а сердце билось через раз, послушно имитируя полное угасание жизни. Я отчётливо ощущал, какими лихорадочно тёплыми и дрожащими были пальцы молодого придворного лекаря, прижатые к моему холодному запястью. Он тщетно пытался поймать мой вялый, затихающий пульс, и по его прерывистому, сбитому дыханию я понимал — этот глупец попался на наживку.

До моего слуха донёсся торопливый скрип пера по пергаменту: лекарь набрасывал рецепт какого-то бесполезного отвара для отвода глаз. Затем раздался шорох шёлковых одежд — он низко поклонился пустоте и торопливо попятился к выходу, боясь издать лишний звук перед лицом чужой смерти.

Стоило тяжёлым дверям наконец захлопнуться, как я рывком открыл глаза. Навязанное телу марево слабости испарилось в ту же секунду, возвращая мне привычную, леденящую ясность мыслей.

Я выплюнул горькую пилюлю, скрывавшуюся под языком и искусственно замедлявшую биение сердца, легко поднялся на ноги и небрежно бросил застывшим у штор гвардейцам: — Идите за ним.

Спустя время мой верный гвардеец донёс мне о каждом шаге лекаря. Как я и ожидал, этот трусливый лекарь даже не подумал возвращаться в медицинский институт. Он долго и судорожно путал следы в лабиринтах столичных улиц, пока наконец не скользнул в неприметный постоялый двор. Гвардеец сообщил, что вскоре с заднего двора в серое небо взмыл почтовый голубь предателей, взяв курс на юго-восток. Но шпион не учёл, что небо Остерхольда тоже принадлежит мне.

Гвардеец также доложил, что мой сокол, сидевший на соседней крыше, успел перехватить тайное послание прямо в воздухе.

Спустя два часа я спускался из кареты у мрачных сводов подземелья Алой Канцелярии. Я был одет в тяжёлый, иссиня-чёрный лисий мех, защищавший от зимней стужи Остерхольда. Серый сокол, сделав круг в морозном воздухе, послушно опустился на моё крепкое запястье. Его когти вонзились в кожаную перчатку, а круглые, немигающие глаза отразили мою собственную внутреннюю пустоту.

Я шёл вниз по сырым каменным ступеням. В самую глубь, туда, где воздух был намертво пропитан удушливым, гнилостным ароматом застарелой крови и чужого отчаяния.

— Я правда не думал, что именно Седьмой принц зайдёт так далеко и станет Безумным Регентом, — евнух Северус висел на железной дыбе, скованный тяжёлыми цепями. Кровь сочилась из его носа и разбитых губ, но на измождённом лице всё ещё блуждала мягкая, змеиная улыбка. — Если бы не кровная месть между мной и родом Рейн, Ваше Высочество... мы могли бы стать прекрасными единомышленниками. Нам было бы о чём поговорить за чашей вина.

Я неторопливо опустился в резное кресло, изящным, изысканным движением расправляя широкие рукава и закидывая ногу на ногу. Мой взгляд изучал его так, словно передо мной ползало забавное, но надоедливое насекомое.

— Это ведь ты обратил внимание Даэна Рейна на Элару Валериус? Ты заставил его раз за разом целиться в неё?

Мой голос прозвучал пугающе ровно, без

— А кто просил её рождаться дочерью генерала Дамиана Валериуса? — Северус хрипло закашлялся, сплевывая багровую жижу на каменный пол. — Если бы не проклятая удачливость этого генеральского семейства, мой план давно бы увенчался успехом.

Он нагло смотрел мне прямо в глаза, уверенный, что останется жив. Этот ничтожный раб знал слишком много грязных тайн Императрицы-матери Беатрис. Он думал, что раз мне нужно его живое свидетельство для устранения врагов у престола, я буду беречь его жалкую жизнь.

— Думаешь, пока ты молчишь, я не посмею тебя убить? — я слегка наклонил голову набок, подперев висок согнутым пальцем. — Какая нелепая, глупая ошибка. В отличие от остальных людей в этой Империи, я никогда не руководствуюсь здравым смыслом или выгодой. Я действую исключительно по собственному прихотливому желанию.

Улыбка на губах Северуса мгновенно застыла. В его глазах впервые промелькнул дикий, осознанный ужас.

— Зачем так нервничать? — я едва заметно повёл ладонью, и один из теневых рабов тут же шагнул из темноты, держа в руках серебряную сетку, тонкую и невесомую, словно саван из речного тумана. — Ты посмел протянуть свои грязные руки к той, кто дороже моего собственного сердца. Позволить тебе умереть быстро... было бы слишком непозволительным милосердием с моей стороны.

Я знал, что Северус, искушённый в дворцовых пытках, прекрасно понимал, для чего нужна эта изысканная серебряная снасть. Если обернуть её вокруг человеческого тела, плоть начнёт уродливо выпирать сквозь мелкие, похожие на рыбью чешую ячейки. И тогда останется лишь взять маленький, острый нож и срезать эти выступающие кусочки один за другим... День за днём. Час за часом.

— Три дня. Тысяча порезов, — я мягко, почти ласково улыбнулся ему, наслаждаясь тем, как рушится его хвалёное самообладание. — Я лично составлю тебе компанию в этой маленькой, увлекательной игре. Ах да, чуть не забыл... Ты ведь уже лишён двух унций плоти, так что до ровной тысячи мы, пожалуй, не дотянем. Какая досада.

Спокойная маска на лице евнуха окончательно треснула, обнажая первобытную, звериную злобу. Он зашёлся неистовым, безумным хохотом, захлёбываясь кровью: — Хорошо... отлично! Пусть нож Вашего Высочества будет достаточно твёрд!

Впрочем, очень скоро его крики превратились в истошный, захлёбывающийся хрип. Он больше не мог произнести ни единого членораздельного слова.

Выйдя из удушливого, пропитанного болью ада подземелья, я сел в свою карету. Послушный слуга тут же подал мне влажную белую ткань. Я взял её и принялся методично, дёрганными и точными движениями вытирать свои бледные, длинные пальцы.

Ткань меняли семь или восемь раз, пока моя кожа не стёрлась и не покраснела от яростного, безумного трения. Лишь после этого я лёгким щелчком приоткрыл крошечную крышку личной золотой курильницы, позволяя леденящему древесному аромату вытеснить этот омерзительный, въевшийся в поры запах чужой крови.

Простой чистой воды было слишком мало, чтобы смыть эту мерзость с моих рук. Мне нужно было нечто неизмеримо более чистое, мягкое и тёплое, чтобы наконец почувствовать себя живым. Мне нужна была она.

Я перебирал пальцами, медленно опустив на ладонь чёрную резную фигурку из обсидиана, и лениво, с затаённым, тёмным предвкушением приказал слугам: — В поместье Валериусов. К Элли.

* * *

Элара Валериус

После возвращения в родное поместье я безвылазно провела дома три дня. Большую часть времени я сидела в уединённой беседке в глубине нашего цветущего сада, отрешённо глядя в окно.

Предзакатное солнце, струящееся сквозь раму, казалось блёклым и призрачно-белым. Это место до сих пор хранило первозданный вид — ровно тот, каким оно было до того, как Вейн Трой покинул меня. Стол и резной стул словно всё ещё безмолвно хранили его незримое присутствие, окутанное едва уловимым шлейфом леденящего древесного аромата.

Затерявшись в лабиринтах собственных мыслей, я вдруг заметила, как последний, уцелевший после свирепых бурь кленовый лист сорвался с ветки и, подхваченный порывом ветра, плавно опустился на деревянную столешницу прямо у моих рук.

Я бережно подняла его. Этот лист был подобен застывшему пламени: он стойко перенёс всю суровость зимних заморозков, проливных дождей и тяжёлых снегопадов, но вопреки всему сохранил свой пронзительный, вибрирующий багрово-алый цвет. Совсем как моя любовь к нему, проросшая сквозь пепел и кровь прошлой жизни.

Я задумчиво покрутила кленовый лист между тонкими пальцами, а затем, повинуясь внезапному порыву, потянулась к письменному прибору. Выбрав самое мягкое воронье перо с закруглённым кончиком и обмакнув его в тёмные чернила, я принялась едва ощутимо вести по листу, боясь ненароком проколоть его хрупкую сухую плоть. Прямо поверх багряных прожилок аккуратными, летящими буквами я вывела строчки, смысл которых был до боли ясен и прост:

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Закончив писать, я лёгким дыханием осушила влажную тушь и тихо, обречённо вздохнула. Сердце предательски сжалось от тоски. Я никак не могла совладать с собой, непрестанно задаваясь вопросом: чем Каллум Рейн занят в это самое мгновение? Поглотила ли его привычная тьма Алой Канцелярии, или он тоже ищет мой силуэт в пустых зеркалах своего дворца?

— Марта говорит, что ты теперь отказываешься даже от пряного сливового вина, — раздался со спины тихий, глубокий голос Юлиана.

Мой брат вошёл бесшумно. Он опустился на стул напротив меня, скрестив ноги, и долго, испытующе всматривался в моё лицо.

— Всё ещё обдумываешь слова отца?

Я поспешно спрятала алый кленовый лист под тяжёлое медное пресс-папье и, попытавшись собрать в кулак растрёпанные чувства, тихо спросила: — Юлиан, почему... почему отец так сильно невзлюбил Каллума?

Это было препятствие, с которым я никогда не сталкивалась в своей прошлой жизни. Тогда я была одинокой щепкой в бушующем океане, без привязанностей и обязательств. Я без оглядки следовала за Безумным Регентом, и мне не приходилось считаться с мирскими условностями, семейным долгом, чужими статусами или выгодой.

Но в тот день, в карете, увозившей меня из поместья Принца-регента, отец не проронил ни единого слова. Сколько я себя помнила, меня всегда окружали безграничной любовью. Когда отец разговаривал со мной, его грозный командный голос инстинктивно становился мягким и тёплым. Я никогда прежде не видела своего сурового отца настолько пугающе, монументально безмолвным.

Юлиан на мгновение задумался, опустив взгляд, а затем негромко спросил: — Элли, ты хоть знаешь, как именно Принц-регент поступил с наёмниками и слугами, которые были причастны к покушению в ночь Зимнего карнавала?

Мне ли не знать... Перед моими глазами мгновенно восстали леденящие кровь

Юлиан между тем продолжал, и в его голосе звенела суровая сталь: — Некоторые из тех людей были непосредственными заговорщиками, другие — лишь жалкими пешками, которых принудили к соучастию силой. Но Каллум Рейн без тени сомнения распорядился повесить их всех на деревянных столбах прямо под стенами дворца, заживо превратив в «небесные фонари». Они горели всю ночь, Элли.

— Но ведь те люди первыми хотели лишить его жизни! — горячо возразила я, пытаясь защитить того, чья изломанная душа так долго не знала пощады. — Когда враги одержимы желанием предать тебя мучительной смерти, мы, посторонние, просто не имеем права требовать от него отвечать на абсолютное зло небесным милосердием!

— Безусловно, — Юлиан горько усмехнулся. — Если смотреть на это глазами государственного деятеля, я могу лишь восхититься его безжалостной решительностью и железной хваткой. Принц-регент гениален в своей жестокости. Но если смотреть на него как на потенциального зятя и твоего мужа... он слишком, смертельно опасен.

Брат зловеще замолчал, а затем поднялся с места, плотно закрывая резные двери и окна беседки, отсекая нас от остального мира.

— Давай произнесём эти крамольные слова за закрытыми дверями, раз уж нас никто не слышит, — Юлиан повернулся ко мне, и его взгляд стал предельно серьёзным. — Каллум Рейн сейчас находится в одном-единственном шаге от Императорского престола Остерии. Даже если у него самого нет ни малейшего желания становиться Императором, его титаническое влияние и толпы преданных сторонников всё равно вытолкнут его на этот трон ради их собственного будущего, ради власти и привилегий.

Юлиан тяжёло вздохнул, и в его глазах промелькнула искренняя боль за мою судьбу:

— Нет ничего более беспощадного и грязного, чем законы престола. Став Императором, Каллум больше не будет принадлежать себе. Ради прочности границ Остерии Совет и дворянство обяжут его заключить династический брак — взять в жёны знатную чужеземную принцессу или дочь какого-нибудь могущественного верховного герцога, чтобы скрепить политический союз. А кулуары его замка наводнят высокородные придворные дамы, мечтающие стать официальными фаворитками государя. За каждой из этих женщин у трона будет стоять хищный аристократический клан со своими шкурными интересами. Сможешь ли ты, моя гордая, чистая Элли, вынести подобное унижение? Позволит ли тебе твоя гордость делить любимого мужчину с законной королевой и десятками придворных фавориток, вечно сражаясь за его мимолётный взгляд в вихре дворцовых интриг?

Спокойный, трезвый анализ брата упал в мою душу подобно тяжёлому камню, брошенному в бездонную воду. Зеркальная гладь моего сердца тревожно всколыхнулась, и по ней пошли глубокие, пугающие круги.

Действительно, в этой жизни Каллум не был калекой. Он был силен, здоров и смертоносно прекрасен. Позорное клеймо его происхождения больше не могло удержать его от восхождения на вершину мира.

Но хотел ли он на самом деле стать Императором? Я не знала наверняка.

Единственное, в чём я была уверена до безумия, до последнего вздоха — это в своих чувствах к нему. И в той пугающей, собственнической одержимости, с которой он любил меня в ответ.

— Юлиан, — я подняла голову, и на моих губах заиграла слабая, но нежная улыбка, а глаза слегка сощурились. — Пусть в ваших с отцом глазах мы с Каллумом Рейном знакомы всего чуть больше года... но я потратила целую вечность, чтобы осознать одну простую истину.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри расправляет крылья железная решимость: — В моём сердце есть место только для одного мужчины — для Каллума Рейна. И раз уж это так, почему я должна безвольно отступить лишь из-за страха перед призраками будущего, которое ещё даже не наступило? Неужели мы должны запретить человеку ходить только потому, что он боится однажды споткнуться и упасть?

— Элли...

— Я верю ему, — твёрдо отрезала я. — Верю так же свято, как верю в то, что ты и отец никогда не причините мне вреда.

Мои слова прозвучали тихо и мягко, но в этой тишине они звенели с такой непреклонной, монолитной силой, против которой любые доводы разума казались лишь пустой пылью.

— Госпожа! Принц-ре... Принц-ре... — в этот момент в беседку, задыхаясь от быстрого бега и цепляясь за деревянный косяк, влетела Марта. Она долго и испуганно заикалась на одном слоге, пока наконец не выпалила на одном дыхании: — Принц-регент прибыл в поместье!

Моё сердце пропустило удар и бешено пустилось вскачь. Совершенно позабыв о приличиях и о застывшем в изумлении Юлиане, я резко подобрала пышные юбки и стремглав бросилась прочь из беседки.

Позднее зимнее солнце по-прежнему изливало на землю свой холодный, блёклый свет. Холодный воздух мгновенно подхватил тяжёлые, многослойные юбки моего платья, а длинный шёлковый шлейф взвился за спиной подобно невесомому сизому дыму, пока я вихрем неслась мимо угасающих фонарей, всё ещё украшавших длинные садовые галереи после Зимнего карнавала. Я бежала без оглядки, стремясь прямо к парадной зале для приёма почётных гостей.

Каллум действительно был там. Он по-хозяйски восседал на самом почётном месте во главе стола. Услышав мои торопливые, сбивчивые шаги, он медленно повернул голову, и его бездонные, антрацитово-чёрные глаза намертво пригвоздили меня к месту.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной, собственнической усмешке. Игнорируя всех присутствующих в зале, он лёгким, ленивым движением пальцев поманил меня к себе.

Едва дыша от бешеного бега и волнения, я сделала несколько шагов в его сторону.

— Кхм! Кхм! — в гробовой тишине зала раздался намеренно громкий, угрожающий кашель.

Я вздрогнула и краем глаза наткнулась на суровое, чернее грозовой тучи лицо отца. Справившись со сбитым дыханием, я плавно опустила руки, едва заметно присобрала кончиками пальцев тяжёлые складки юбок и склонилась в безупречном, глубоком придворном реверансе, изящно наклонив голову: — Ваше Высочество.

И всё же, вопреки всем правилам приличия, я не стала стыдливо опускать глаза. Я открыто посмотрела прямо на него, позволяя своему взгляду выдать всё то горячее, чистое чувство, что бушевало во мне — без капли стыда или напускного притворства.

— Подойди ближе, — властно приказал Каллум.

Прямо на глазах у застывших от подобной дерзости отца и моей сестры Валерии, Каллум бесцеремонно протянул руку и чувствительно ущипнул меня за щёку, словно проверяя, насколько я похудела за те несчастные три дня, что провела в родительском доме. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение обжигало.

Моя кожа действительно немного спала с лица. И этот факт явно привёл Безумного Регента в крайнее неудовольствие — его зрачки опасно сузились.

Видя, как лицо отца стремительно наливается опасным багровым оттенком, я была вынуждена аккуратно, но настойчиво перехватить руку Каллума и убрать её от своего лица,

— Я пришёл, чтобы забрать мою Элли обратно в свой дворец, — Каллум, явно недовольный моей набожностью перед семьёй, нехотя опустил ладонь на собственное колено и принялся размеренно постукивать по нему пальцами. — Теперь, когда я здесь, я больше не стану обременять генерала Валериуса заботами о тебе.

Наш отец, прославленный полководец Империи, вероятно, за всю свою жизнь не встречал человека, который заявлял бы о намерении забрать его любимую дочь с такой обыденной, непоколебимой уверенностью. От столь неприкрытой наглости у отца даже шея покраснела и вздулись вены.

Первой тишину нарушила Валерия. Обладая прямым и вспыльчивым нравом, она резко шагнула вперёд и без обиняков отчеканила: — Элара всё ещё не замужем и обязана оставаться в родных стенах под защитой рода! По какому праву она должна оставаться на ночь в резиденции Вашего Высочества?

Каллум издал тихое, ленивое: «О?» — и на его губах расцвела смертоносно-вежливая улыбка. — В таком случае, я преподнесу свадебные дары прямо сейчас.

Я потрясённо прикусила губу, отчаянно посылая Каллуму красноречивые взгляды: «Что ты творишь?! Какие ещё дары среди бела дня?!»

— Генерал Валериус — человек безупречной чести и несгибаемой воли, его вряд ли впечатлят золото, серебро или редкие самоцветы, которые я мог бы прислать, — Каллум лениво повёл плечом, и в его глазах вспыхнул пугающий огонёк. — Поэтому я решил обменять банальную мишуру на куда более интригующий и полезный свадебный дар.

Он слегка приподнял указательный палец. В ту же секунду из тени выступил молчаливый гвардеец, держа в руках изящный серебряный поднос. На бархатной подушке покоился окровавленный сверток с пучком тёмных курчавых волос, срезанных у самого корня вместе с полосками кожи.

— Что это? — Валерия нахмурилась, вглядываясь в жуткое подношение, но уже через секунду её глаза округлились от шока. — Ваше Высочество... вы поймали беглого евнуха Северуса?!

— Достаточно ли хорош этот свадебный дар, генерал? — с леденящим душу спокойствием поинтересовался Каллум.

Он пришёл абсолютно подготовленным, загнав нашего отца в безупречный стратегический тупик. Тяжёлый, исполненный бесконечной родительской тревоги взгляд отца медленно перевёлся на меня. В этих глазах не было злости — лишь сокрушительная забота о моём будущем.

Я замерла на мгновение, принимая самое важное решение в этой жизни. Затем я сделала глубокий вдох, медленно отступила на полшага назад и решительно опустилась на колени перед своим отцом.

* * *

Каллум Рейн

В ту же секунду воздух в зале словно превратился в раскалённое стекло. Земля ушла у меня из-под ног, а в груди вспыхнуло нечто настолько жгучее и свирепое, что мне стало трудно дышать. Моё хрупкое, чистое сокровище... опустилась на колени.

Внутри меня словно пробудился дремавший, безумный зверь, готовый в мгновение ока разорвать эту вселенную в клочья. Ярость — чистая, леденящая, первобытная — ослепила сознание. Ей? Моей Элли? Стоять перед кем-то на коленях? Даже когда я сам бывал безумен от гнева и собственнического наваждения, я позволял себе наказывать её лишь поцелуями, трепетно боясь оставить лишний след на её нежной коже. Ни одна живая тварь в поднебесье, ни один бог и тем более её собственный отец не имели права заставить её склонить голову. Она была моим единственным божеством, моим спасительным сокровищем, и видеть её униженной было физически невыносимо. Это причиняло мне дикую, разрывающую изнутри боль.

Я не помнил, как поднялся с места. Разум полностью отключился, уступив место животным инстинктам. В одно мгновение я оказался рядом с ней. Мои пальцы намертво, до побелевших костяшек, вцепились в её хрупкие плечи. Я резко рванул её вверх, вынуждая подняться и едва сдерживаясь, чтобы не сломать эти тонкие кости от бушующего внутри шторма. Одержимость затапливала мысли. Я чувствовал, как мои зрачки бешено расширяются, а лицо каменеет, но когда я заговорил, мой голос вопреки всему прозвучал неестественно, пугающе ласково — так, словно я шептал признания на ухо своей спящей прелести:

— Моя Элли поднимется сама... или мне прямо сейчас заставить каждого в этом чёртовом доме рухнуть на колени перед ней?

Я перевёл взгляд на застывшего генерала, а затем на Валерию. Моя ладонь под тяжёлым лисьим мехом уже инстинктивно легла на рукоять скрытого клинка. Одно их неверное движение, один лишний вздох — и эта парадная зала захлёбнется в крови.

Элли вздрогнула, её длинные ресницы испуганно затрепетали. Но вместо того чтобы отпрянуть от чудовища, в которое я превращался, она сделала то, что всегда мгновенно лишало меня рассудка и воли. Её тёплые, мягкие ладони взметнулись вверх и крепко, изо всей силы сжали мои ледяные, подрагивающие от жажды убийства пальцы, пытаясь передать всё своё душевное тепло.

Это прикосновение подействовало как спасительный якорь, брошенный в бушующий океан моего безумия. Моё личное солнце делилось со мной своим светом, и пожирающий душу пожар начал неохотно отступать, оставляя лишь глухое, контролируемое рычание. Я замер, не в силах пошевелиться, полностью подчинённый её воле.

Она повернулась к отцу. Я смотрел на суровый профиль генерала Дамиана и отчётливо видел, как его твёрдое лицо искажается от глубокой муки — родительское сердце ранило моё поведение и её покорность куда сильнее, чем уязвлённая гордость прославленного полководца. Но мне было плевать на его страдания. Я жадно ловил каждое слово, слетавшее с губ Элли.

— Отец, — её голос звенел чистой, монолитной решимостью. — Принц-регент — это мужчина, которого твоя дочь выбрала раз и навсегда. Я никогда не предам твою безграничную родительскую любовь и воспитание ради него. Но умоляю тебя... позволь мне, как самой обычной девушке в этой Империи, связать свою судьбу с тем, кого я истинно, до беспамятства люблю.

Каждое её слово падало в мою изломанную, тёмную душу целительным, благословенным бальзамом. Она выбрала меня. Не праведного Адриана Августа, не идеальное, безгрешное семейство Валериусов, а меня — Безумного Регента, чьи руки по локоть испачканы в чужой крови. Внутри разлилось такое мощное, торжествующее и пьянящее чувство обладания, что мне стоило огромных усилий не рассмеяться в лицо её отцу. Она принадлежала мне. Навечно. И сама открыто заявляла об этом миру.

В просторной зале повисло тяжёлое, удушливое молчание. Ни генерал, ни Валерия не нашли, что ответить на эту святую, пугающую верность.

Я почувствовал, как Элли мягко выдохнула, словно сбросив с плеч неподъёмное бремя. На её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— А теперь я бы хотела остаться наедине со своим любимым. Отец, прошу, позволь нам уйти.

Она изящно присобрала края юбок, совершая короткий придворный реверанс перед генералом, а затем повернулась ко мне. Её тонкие, изящные

Этот простой жест окончательно усмирил зверя внутри меня. Послушный, приручённый и укрощённый её мягкой силой, я позволил ей увлечь себя за собой. Мы вместе шагнули к выходу из душного зала, и пока её рука сжимала мою, ни один страх, ни одно сомнение этого мира больше не имели надо мной абсолютно никакой власти.

* * *

Юлиан Валериус

Лучи заходящего солнца тянулись по земле, расстилаясь золотистым газовым саваном.

Я подошёл к высокому стеклянному окну парадной залы и взглянул во двор, сокрушённо покачав головой. Рядом со мной замер отец. Его взгляд был невыносимо тяжёлым, мрачным и устремлённым в пустоту. Родительское сердце великого полководца сейчас кровоточило, разрываясь от слепой, отчаянной тревоги за дочь, которую он только что отпустил.

Там, в саду, на самом стыке умирающего света и наползающей тени, нежный подол светлого платья Элли переплетался с полами тяжёлого парчового камзола Каллума сандалово-пурпурного цвета. Если на мгновение отбросить в сторону все зловещие пророчества, пугающую неопределённость и бездну, что ждали их в будущем, эта молодая пара являла собой поистине безупречное, завораживающее зрелище. Словно искусный мастер написал картину смелыми, сочными красками: хрупкая, чистая лилия, добровольно обвивающаяся вокруг ядовитого, но прекрасного тёмного древа.

Сквозь прозрачное стекло я молча наблюдал, как Элли уверенно ведёт Каллума вглубь нашего увядающего зимнего сада к дальнему залу. Когда они ступили под резные своды уединённой беседки, я в очередной раз поймал себя на мысли, насколько Принц-регент в своих роскошных одеждах правителя Остерии кажется абсолютным чужаком в нашем скромном фамильном гнёздышке. В его облике больше не осталось и следа той мнимой юношеской невинности и кротости, которой он так умело окутывал себя, когда притворялся беззащитным калекой Вейном Троем. Каждое его движение, высокомерный разворот плеч и холодный блеск антрацитовых глаз теперь источали пугающее величие тирана, подчинившего себе всю страну.

* * *

Элара Валериус

Каллум послушно опустился на стул напротив меня. Его изящные длинные пальцы потянулись к подолу моего светлого платья, бережно смахивая невидимую пылинку — след от моего недавнего преклонения колен перед отцом. Его движения были пугающе утончёнными, грациозными, словно у благородного хищника, который временно усмирил свой нрав ради хрупкой добычи.

— И какую же отговорку моя любимая госпожа придумает на этот раз, чтобы подольше оттянуть своё возвращение во дворец Регента?

По его ровному, обманчиво спокойному голосу я не могла понять, сердится он или нет. Мне оставалось лишь мягко улыбнуться и попытаться объяснить: — У отца есть свои причины для тревоги. Он боится, что, войдя в королевскую семью, я столкнусь лишь с болью и обидами. Мы должны своими поступками доказать ему, что его опасения напрасны.

Каллум лениво подпёр подбородок ладонью, устремив на меня свой гипнотический, антрацитовый взгляд. На его губах заиграла едва уловимая, двусмысленная усмешка, в которой сквозило чистое лукавство.

— Разве то, что мы уже разделили тайны одной постели, не лучший способ развеять любые его сомнения?

При этих словах моё лицо мгновенно вспыхнуло от густого, обжигающего смущения. Моё тело, лишь недавно оправившееся от его неистовой, собственнической страсти, отозвалось едва заметной, сладостной ломотой.

— Обычные влюблённые сначала открывают друг другу сердца, — тихо произнесла я. — И только когда родители видят искренность их чувств, они благословляют брак. А мы... я ведь ещё ни разу по-настоящему не говорила с Вашим Высочеством о любви.

И это было чистой правдой — для обеих моих жизней. В прошлом мы были скованы цепями страха, долга и безумия, так и не успев произнести эти простые, но такие важные слова.

Каллум загадочно улыбнулся, продолжая безмолвно разглядывать меня. Предзакатный свет, пробивающийся сквозь оконное стекло залы, золотил его безупречный профиль, превращая его в ожившее изваяние прекрасного, но безжалостного тёмного божества. Однако его следующие слова полностью разрушили эту возвышенную иллюзию.

С абсолютной, пугающей серьёзностью и каким-то вкрадчивым, опутывающим всё моё существо вниманием он тихо произнёс: — Разве той неистовой любви, которой я одарил тебя прошлой ночью, было недостаточно, чтобы ты всё поняла?

Я смерила его шутливо-возмущённым взглядом, чувствуя, как к горлу подступает волна беспомощности перед его наглостью. Пытаясь вернуть разговор в серьёзное русло, я решительно вытащила из-под тяжёлого пресс-папье тот самый алый кленовый лист со стихотворением и мягко подтолкнула его к Каллуму.

Он небрежно взял его в руки, изящно приподняв одну бровь: — Лист?

Но стоило его взгляду упасть на аккуратные, летящие строчки, написанные чернилами, как его безмятежность мгновенно испарилась. Он замер.

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Видя, как долго и заворожённо он всматривается в эти слова, я почувствовала, как моё сердце окончательно растаяло.

— Доверять осенней листве свои сокровенные мысли, делиться тоской и отдать этот лист Вейну Трою... Вот что значит говорить о любви на языке обычных людей.

В его глазах промелькнула едва заметная, щемящая ностальгия. Он бережно отложил кленовый лист в сторону, текстом вверх, ещё раз скользнул по нему долгим, собственническим взглядом, а затем тихо, с пугающе нежной улыбкой произнёс: — Подойди ко мне. Я хочу написать ответное стихотворение для моей Элли.

Заметив эту ласковую, но оттого ещё более опасную улыбку, я инстинктивно почувствовала подвох. Сделав шаг назад, я нерешительно пробормотала: — Но здесь... здесь нет чистой бумаги.

— Это не имеет значения, — его голос стал хриплым, вкрадчивым. — Ведь прямо передо мной находится самый прекрасный, самый чистый пергамент в мире.

Прежде чем я успела осознать смысл его слов, Каллум властно обхватил мою талию обеими руками и одним лёгким, совершенно невесомым движением поднял меня, усаживая прямо на деревянную столешницу.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня.

Я инстинктивно попыталась спустить ноги и встать, но его твёрдая ладонь мягко, но непреклонно легла на моё плечо, пригвождая к месту. Свободной рукой он потянулся к шёлковой шнуровке моего платья. Один ловкий рывок — и узел распался. Мои верхние одежды и тонкая сорочка послушно скользнули вниз, обнажая мои руки и открывая его хищному взору нежную, бледную кожу обнажённой спины и изгиб тонкой талии.

По моей коже мгновенно пробежала сильная, трепетная дрожь. Каллум наклонился ко мне почти вплотную. Тяжёлая, дорогая ткань его парчового камзола коснулась моих голых плеч, принося с собой обжигающий холод и заставляя сердце биться в сумасшедшем ритме.

— Не двигайся, — хрипло прошептал он мне прямо в ухо, обнимая меня со спины и собственнически сжимая пальцами мою талию, словно заявляя свои права на каждый сантиметр моего тела.

Он

Глава 9

Каллум Рейн

В комнате не был растоплен камин, и зимний воздух казался леденящим, почти осязаемым. Но моя ладонь, лёгким и властным движением сжимавшая её тонкую талию, была обжигающе горячей, полной скрытой, сокрушительной силы.

Я заворожённо смотрел на её спину. Густые шёлковые волосы Элли я послушно перекинул на одно плечо, позволив им струиться блестящим темным водопадом, полностью обнажая её безупречную бледную кожу. Прохладное, тонкое остриё вороньего пера медленно и плавно выводило буквы по нежной ложбинке её поясницы. Строка ещё не была завершена, а кончик пера уже сам по себе стремился уйти гораздо ниже, повинуясь моему порочному, собственническому желанию исследовать каждый изгиб её тела.

— Щекотно, — едва слышно выдохнула она.

Её тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в резной край деревянного стола, а хрупкие плечи непроизвольно вздрогнули от трепетной, сладкой дрожи.

Моя ладонь на её талии инстинктивно сжалась сильнее, а затем я слегка притянул её к себе, упиваясь её беззащитностью. Этот живой, белоснежный пергамент её кожи был слишком изысканным и гладким — казалось, он сам сопротивлялся, нехотя впитывая в себя тёмные чернила. Но то, как чёрные, изящные буквы проступали на её полупрозрачной, сияющей коже, выглядело колдовским, почти греховным зрелищем. Элли была моим личным, самым прекрасным проклятием, и теперь я клеймил её своим рукописным словом.

Я размеренно, наслаждаясь моментом, отложил перо в сторону. Мой голос прозвучал непривычно хрипло, выдавая ту тёмную бурю, что вновь поднималась из самых глубин моей изломанной души:

— Из чего же создано твоё тело, моя Элли, раз оно такое податливое, невероятно мягкое и гладкое?

Я низко опустил голову, утыкаясь лицом в основание её обнажённой шеи, и жадно вдохнул её тепло. Внутри меня всё перевернулось от этого чистого, дурманящего аромата, который принадлежал только мне.

— И почему ты так сводяще с ума благоухаешь?

* * *

Элара Валериус

Мне, только что дрожавшей от прохлады, вдруг стало невыносимо, удушающе жарко.

Будь мы в уединённом дворце Регента, я бы покорно приняла любые, даже самые опасные причуды Каллума. Но сейчас мы находились в фамильном поместье Валериусов. Стоило мне подумать о том, что Юлиан или Валерия могут в любой момент решить проведать меня, или кто-то из слуг пройдёт мимо открытых кружев беседки, как остатки моего самообладания начали стремительно таять.

— Полно глупостей, — вспыхнув, пробормотала я и инстинктивно попыталась потянуть шёлковую сорочку вверх, чтобы прикрыться.

— К чему такая спешка? — Каллум твёрдой ладонью прижал ткань обратно, не позволяя мне спрятаться. — Я ещё не закончил. Этот прекрасный пергамент не имеет силы, пока я не скрепил его своей личной печатью.

Я обернулась и, заметив в его длинных пальцах до боли знакомый оттиск из гладкого чёрного обсидиана, на мгновение лишилась дара речи. Мои щёки запылали ещё ярче. — Знать бы тогда, к чему это приведёт, я бы ни за что не отдала тебе тот кусок камня...

Он носил его с собой всё это время. Постоянно. Близко к сердцу.

Каллум выслушал моё ворчание с абсолютной, невозмутимой серьёзностью, пока его пальцы уже неторопливо развязывали пояс моей юбки, спуская ткань чуть ниже. За неимением штемпельной краски он едва заметно, почти незаметно нахмурился.

У меня за спиной воцарилась долгая, томительная тишина. Каллум не шевелился. Нервное напряжение внутри меня росло, грозя разрушить последнюю ментальную защиту. Не выдержав этой пытки ожиданием, я стыдливо уткнулась лицом в его предплечье, обтянутое тяжёлой парчой, и глухо, смущённо выдохнула: — Ну и сколько ещё ты заставишь меня мёрзнуть? Поторопись.

В ответ надо мной раздался тихий, вкрадчивый и позволительный смешок.

Я не видела, чем именно он был занят в эту секунду, но мгновением позже прохладный, идеально гладкий чёрный обсидиан личной печати мягко, но властно прижался к моей коже чуть выше поясницы.

Я слегка извернулась и оглянулась через плечо, тщетно пытаясь разглядеть, что происходит за моей спиной. Своё собственное тело из такого положения рассмотреть было невозможно, но в поле моего зрения попал его чёткий, застывший профиль. Напряжённо замерев, я наблюдала, как Каллум ленивым движением вытер пальцы краем своего роскошного рукава, а затем наклонился ещё ниже. Моё дыхание перехватило, когда его прямой нос медленно, почти неощутимо скользнул вдоль изгиба моей талии, и он прижался губами прямо к свежим чернильным знакам на моей спине.

Это был тихий, пугающе благоговейный и набожный поцелуй. Я почувствовала, как от места прикосновения его губ вверх по позвоночнику разлилась тёплая, покалывающая волна, стремительно затопившая всё моё существо. Это сводило с ума.

Лицо обдало жаром, тело непроизвольно вздрогнуло, и я громко чихнула.

Каллум тут же распахнул свой тяжёлый, подбитый лисьим мехом плащ и целиком укутал меня в него, прижимая к своей груди. Обжигающее, лихорадочное тепло его тела мгновенно разогнало остатки зимней стужи. Я так отчаянно нуждалась в этой защите и монолитной надёжности, что бессознательно расслабилась, позволяя себе полностью обмякнуть в его руках.

Потребовалось несколько минут, чтобы я пришла в себя. Устроив подбородок на его плече, я тихо хмыкнула: — Это несправедливо.

— М-м? — Каллум лениво коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову.

Я посмотрела в его бездонные антрацитовые глаза и капризно сощурилась: — Я тоже хочу оставить на тебе свою печать. Свой уникальный знак, который никто не посмеет стереть.

— Вот оно что, — уголок его губ дрогнул, и он мягко провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Что ж, я прикажу вырезать личную печать и для моей Элли.

— Правда? — я искренне изумилась тому, как легко этот деспот пошёл мне на уступки.

В тёмных зрачках Каллума вспыхнул странный, лихорадочный огонёк азарта. Перебирая шёлковые пряди моих волос у виска, он протянул: — Как только я найду подходящий, редкий пигмент... я лично сделаю её для тебя.

Пигмент? Разве для создания самой печати нужен пигмент, а не чернила? Я плохо разбиралась в ремесле ювелиров, и вскоре это мимолётное сомнение растворилось в сладком предвкушении. У Каллума были широкие плечи, узкая талия и длинные, сильные ноги. Его тело было безупречно тренированным, гибким, а кожа — бледнее и холоднее, чем у большинства людей. Если на этой идеальной белизне отпечатается ярко-алый, кровавый след моей печати...

От этих мыслей у

Решив спасаться бегством от собственного смущения, я попыталась перевести разговор на серьёзную тему. Немного помолчав, я тихо спросила: — Каллум... ты действительно хочешь стать Императором?

Его голос мгновенно утратил былую леность, прозвучав ровно и пронзительно чётко: — Это вопрос твоего отца? Или Юлиана?

— Я спрашиваю от себя, — отрезала я, устремив на него прямой взгляд.

Я ни на секунду не сомневалась в его чувствах к себе. Любовь этого безумца всегда была удушающей, одержимой и абсолютной, а на обратной стороне этой одержимости жила верность, несвойственная обычным мужчинам. Я лишь не была уверена, хватит ли у меня сил разделить с ним бремя короны и стать Императрицей Остерии.

— Хочешь править Империей? — произнёс Каллум, и его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Я не сразу уловила странную интонацию в его словах и инстинктивно покачала головой: — Не знаю...

А затем вздохнула, пряча взгляд: — Действительно не знаю. Если ты решишь вступить в кровавую борьбу за трон и захочешь подняться на самую вершину мира, я не должна стать твоими кандалами. Что думаешь ты сам?

— Я думаю, что сейчас самое время поговорить о любви, — Каллум многозначительно моргнул и добавил без лишних прикрас: — В постели.

Я поспешно перехватила его ладонь, которая уже уверенно скользила вниз, и испуганно отпрянула: — Мы в доме моих родителей! Даже не думай...

— Хочу безраздельно владеть моей Элли, — он собственнически ущипнул меня за обнажённую талию.

Вся моя напускная строгость мгновенно испарилась, уступив место слабости в коленях. С трудом вырвавшись из его удушающих объятий, я принялась лихорадочно приводить в порядок растрёпанную одежду и затягивать шнуровку зимнего платья.

Каллум тихо, низко рассмеялся. Поднеся к губам ладонь, он вдохнул едва уловимый шлейф моего аромата, оставшийся на его пальцах, и запечатлел на них короткий поцелуй.

Поскольку мы были в резиденции моего отца, я не посмела потакать его желаниям дальше. После долгих, ласковых уговоров мне наконец удалось выпроводить Принца-регента до наступления темноты.

Когда Каллум садился в свою роскошную карету, его лицо вновь стало непроницаемой, леденящей маской, а глубина антрацитовых глаз могла поглотить заживо. Для человека с его необузданным, деспотичным нравом сегодняшний день и без того стал величайшим уроком самообладания и терпения.

— Завтра я приеду, чтобы забрать тебя, — бросил он напоследок.

Его совершенно не волновало, какое выражение лица в этот момент было у стоявшего рядом отца. Каллум просто задернул шёлковую шторку, и кучер погнал лошадей прочь.

Я повернулась к отцу, который провожал удаляющийся экипаж мрачным взглядом. Попытавшись разрядить обстановку, я сиротливо улыбнулась: — Отец, ну признай... у твоей дочери ведь безупречный вкус на мужчин?

Я старалась улыбаться как можно ярче, но сердце отца, казалось, камнем пошло ко дну. Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул, ласково похлопал меня по плечу и молча ушёл в дом, так ничего и не сказав.

Оказавшись наконец в своей комнате, я первым делом плотно заперла двери и деревянные ставни окон. Сбросив с плеч тяжёлый лисий мех и расстегнув платье, я встала спиной к большому ростовому зеркалу в бронзовой раме.

Пытаясь разглядеть собственную поясницу, я едва не вывернула шею — угол обзора был слишком неудобным. Тогда я взяла со своего туалетного столика маленькое серебряное зеркальце и принялась осторожно ловить отражение, совмещая углы двух зеркал.

Моя тонкая талия в полумраке комнаты казалась белой, как чистый снег, а на ней чёткими, изящными мазками проступали чёрные буквы. Я была уверена, что Каллум напишет там что-то собственническое или двусмысленное, в своём репертуаре. Но когда мне наконец удалось поймать правильный ракурс и прочитать написанное, дыхание перехватило. На моей коже красовались шесть размашистых, гордых и свободных слов:

«Элли — благословение вечности, Эларе — вечная радость».

Рядом с текстом красовался идеальный оттиск его личной печати. Но он не был ярко-алым, как обычная краска. Цвет был тёмным, глубоким, почти бордовым. Присмотревшись, я поняла — это была подсохшая, настоящая кровь. Его кровь. Он скрепил это обещание собственной жизнью.

Я медленно опустила серебряное зеркальце. Стоя перед ростовым зеркалом полуобнажённой, я ещё очень долго не могла пошевелиться, а сердце в груди билось так сильно, словно хотело пробить рёбра.

Что же мне делать с этим безумцем?

Я вспыхнула до кончиков ушей и поспешно закрыла лицо ладонями, пряча горящие щёки от собственного отражения. Похоже, я совершила ужасную ошибку.

Я просто не смогу дотерпеть до завтрашнего утра.

* * *

Каллум Рейн

Купальня замка Регента была затянута тяжёлым, удушливым паром, который лениво поднимался к высоким каменным сводам. Я стоял по грудь в тёплой воде огромного бассейна, рассеянно глядя на своё размытое отражение в большом зеркале, установленном на стене у самого края воды.

Сквозь влажную дымку на меня смотрел человек с ледяным, мертвенно-пустым взглядом. Мокрые чёрные волосы — куда более длинные, чем принято носить мужчинам и солдатам в Остерии — тяжёлыми, темными прядями спускались ниже плеч, доходя до самых лопаток и облепляя бледную кожу. Я равнодушно окинул взглядом собственное тело в отражении — поджарое, с резкими, жёсткими линиями мышц, закалённых в бесконечных стычках. Горячая вода неохотно стекала по моим ключицам, перекатывалась через старые шрамы на груди и очерчивала кубики пресса, прежде чем беззвучно сорваться обратно в лазурную гладь.

Из-за плотно запертых дверей донёсся приглушённый, лишённый эмоций голос Ирэ. Его высокая, прямая тень неподвижно застыла на матовом стекле.

— Ваше Высочество, свидетель надёжно спрятан и допрошен. Однако медицинские архивы Императорской Медицинской Академии за тот год практически уничтожены. Восстановить свитки прежними методами не представляется возможным.

Я медленно открыл глаза, и на моих губах заиграла леденящая, надменная усмешка. Внутренний политический хаос Остерии вызывал у меня лишь скуку.

— Пусть наша пешка из Медицинской Академии лично нанесёт визит во дворец. Рожала ли Императрица Беатрис ребёнка на самом деле — можно без труда проверить всего одним принудительным осмотром.

— Я понял, господин, — отозвался Ирэ. — И ещё... тот редкий алый пигмент, который Ваше Высочество приказали отыскать, наконец доставлен в замок.

С моего короткого, безмолвного кивка Ирэ аккуратно приоткрыл дверь купальни, бережно держа в руках серебряный поднос. На его лице не отразилось ни единой эмоции.

— Вам нужна моя помощь в проведении ритуала, Ваше Высочество?

— Не нужно, — я едва заметно повёл пальцами, приказывая ему оставить меня.

Ирэ без лишних слов поставил

Я неторопливо поднялся по каменным ступеням купальни сквозь плотную, влажную завесу пара. Набросив на плечи тяжёлое полотенце, я лениво вытер воду с кожи и подошёл к столику. На подносе покоилась изящная шкатулка из полупрозрачного белого кахолонга. Сквозь матовые стенки камня угадывался густой, багровый пигмент, до безумия похожий на сгусток свежей, едва угасающей крови.

Отбросив влажную ткань в сторону, я взял длинную серебряную иглу и несколько секунд равнодушно, заворожённо держал её кончик над пляшущим языком свечного пламени. Затем я повернулся к высокому ростовому зеркалу в бронзовой раме и долго, пристально всматривался в собственное отражение. Из глубины амальгамы на меня смотрел бледный, смертоносно красивый мужчина с пустыми, антрацитовыми глазами. Человек, чьё тело было испещрено тяжёлым прошлым.

Я приставил серебряное остриё, щедро смоченное в алом пигменте, прямо к бледной коже над собственным сердцем.

Укол. Ещё укол.

Я хладнокровно, методично, с пугающим изяществом вбивал глубоко под кожу буквы её имени — прямо поверх самого глубокого шрама, оставленного в моей изломанной душе. Тёмная, густая жидкость выступала крупными каплями на груди, и в полумраке купальни невозможно было различить, где кончается редкий заморский пигмент и где начинается моя собственная кровь. Острая физическая боль была ничем по сравнению с тем пьянящим, экстатическим восторгом, что затапливал мой разум.

Через час на моей мертвенно-белой, крепкой груди чётко, вызывающе ярко проступило имя: «Элара».

Она была единственным чистым, святым проблеском в моём персональном аду. Моё личное, прекрасное божество, имя которого я навечно выжигал в своих ранах, привязывая её душу к своей.

На мягкой кушетке неподалёку лежала аккуратно сложенная лунно-белая сорочка — та самая, которую Элли в спешке забыла во дворце Регента. Я взял этот нежный, пахнущий её телом шёлк и бережно, почти благоговейно отёр капли крови и излишки краски со своей груди. Теперь наши следы, наша плоть и наша кровь были соединены воедино, и этот союз не под силу было разорвать даже смерти.

Пламя свечи испуганно дрогнуло от сквозняка. Я не стал одеваться — просто опустился в глубокое кресло напротив зеркала, вальяжно скрестив длинные ноги, и продолжил гипнотизировать своё обнажённое отражение.

Сразу после ритуала, подпитанные жаром раскалённой купальни, буквы её имени горели на моей груди вызывающе диким, ядовито-алым цветом. Но шло время. Моё тело, от природы лишённое нормального человеческого тепла, постепенно остывало, возвращаясь к своей привычной ледяной норме. Зимний холод брал своё.

И на моих глазах багровые знаки начали медленно бледнеть, терять чёткость и, наконец, полностью слились с общим мертвенно-белым тоном кожи, бесследно исчезнув. Это было тайное, невидимое чужому глазу клеймо. Мой личный секрет. Моё сокровище проступало на коже лишь тогда, когда моя кровь закипала от ярости или безумной страсти к ней.

С чувством глубокого, извращённого удовлетворения я вернул серебряную иглу на поднос, поднялся и небрежно набросил на плечи тяжёлый тёмный халат.

Завтра мы встретимся снова. Надеюсь, к тому времени великий генерал Дамиан Валериус успеет прийти в себя и смирится с неизбежным. В противном случае... мне придётся показать ему, на что способен Безумный Регент ради своей женщины.

Уголки моих губ дрогнули в едва заметной, зловещей усмешке. Я медленно поднял ладонь и прижал её к груди, отчётливо чувствуя, как под моей кожей, прямо над замерзающим сердцем, преданно бьётся её скрытое имя.

Глава 10

Императрица-мать Беатрис

В эти дни Остерхольд лихорадило. Снаружи, за толстыми каменными стенами моих покоев, бушевал настоящий хаос.

Сначала гвардейцы Королевской стражи во время обыска в резиденции покойного Даэна умудрились отыскать старую полоумную служанку. Эта дряхлая тварь оказалась единственной выжившей из тех, кто прислуживал мне в ночь моих «родов». На основании её безумного лепета ищеики разворотили сухой колодец у стен Холодного замка и подняли со дна три скелета. Разумеется, чернь тут же подхватила слухи о том, что лозунг «избавиться от матери, чтобы сохранить дитя» не был пустой угрозой.

А затем этот дерзкий щенок — новоиспечённый глава Императорской Медицинской Академии — посмел явиться в Дворец Непорочной Луны под предлогом проверки моего пульса. Мерзавец умышленно дольше положенного сжимал моё запястье, чтобы объявить Совету: Императрица Беатрис бесплодна уже много лет, а строение её костей доказывает, что она никогда не вынашивала первенца.

Весь двор содрогнулся от ужаса. Смешение императорской крови, обман повелителя и подмена законного наследника сыном безродной девки — за такое полагалась лишь плаха.

Но здесь, в моих личных покоях, по-прежнему пахло дорогими остерийскими благовониями и псалмами.

Я отрешённо полулежала на кушетке, оперевшись локтем о резной подлокотник. Мои глаза были плотно закрыты, а пальцы размеренно, один за другим, перебирали холодные костяные бусины вервицы. Я молилась Богине Милосердия — Эларии, делая вид, будто шагнувший в залу Каллум Рейн для меня пустое место.

— В те годы семейство Валериусов стремительно возвысилось на полях сражений, в то время как твой собственный благородный род угасал, — раздался в тишине его голос.

Этот вкрадчивый, пугающе утончённый и леденящий тон невозможно было спутать ни с чем. Каллум стоял, закинув руки за спину, и заворожённо созерцал золочёный лик Богини Эларии.

— Твоё положение на троне Остерии было шатким, — продолжил Каллум, не оборачиваясь ко мне. — Тебе позарез нужен был законный сын, чтобы удержать власть и корону. Но судьба сыграла злую шутку: у тебя случился выкидыш, навсегда лишивший возможности иметь детей. Прежний Император Октавиан в то время ещё бредил тобой. Ты до смерти испугалась, что твоё бесплодие вскроется, ты потеряешь благосклонность и полетишь с престола. И тогда ты хладнокровно приказала убить осматривавшего тебя лекаря. А затем с помощью редких снадобий сымитировала собственную беременность. О, ты всё тонко рассчитала: щедро развела в опочивальне Императора удушливую Пыльцу Слепого Искушения, которая лишила его остатков разума, превратив в похотливое, послушное животное, и подложила в его постель свою верную служанку Кин. Именно она вместо тебя зачала дитя в ту беспамятную ночь, пока венценосный супруг в экстазе выкрикивал твоё имя.

Перед глазами на миг со звуком бьющегося стекла пронеслась та проклятая, душная ночь двадцатисемилетней давности.

Но я даже не шелохнулась. Мои пальцы продолжали скользить по костяной вервице, хотя внутри всё сжалось от затаённой ярости.

— Так ты инсценировал то мнимое покушение с отравлением, только чтобы выманить меня из тени и заставить говорить? — ровным, безжизненным голосом отозвалась я. — Я требую встречи с Императором.

Каллум проигнорировал мои слова. Он медленно подошёл к

— Твой план был безупречен, Беатрис. Ты обвела вокруг пальца всю Империю. А чтобы закрепить успех, ты одного за другим казнила всех дворцовых слуг, причастных к тайне, едва они успевали закончить службу. Концы в воду. Но ты не учла одного: одна мелкая рывёшка всё же выскользнула из твоих сетей. И ты никак не могла ожидать, что за тем, как твои цепные псы закапывали трупы в сухом колодце, из окна Холодного замка подглядывала сумасшедшая старуха.

— Я ещё раз повторяю: я желаю видеть Императора, — я открыла глаза и смерила его презрительным взглядом. — Вся твоя речь — лишь искусные, ничем не подкреплённые домыслы. К тому же, бывший кронпринц Даэн поднял мятеж и уже казнён. Какое значение теперь имеет его прошлое?

Каллум поднёс к лицу испачканные в благовониях пальцы, шумно вдохнул аромат и обернулся ко мне. В его антрацитовых глазах полыхнуло нечто настолько жуткое, отчего у меня по спине пробежал мороз.

— Именно поэтому, едва уличный переворот захлебнулся, ты отдала приказ евнуху Северусу немедленно прирезать Даэна. Чтобы мертвец унёс твою тайну в могилу.

Моя рука замерла. Пальцы намертво вцепились в очередную костяную бусину.

«Он блефует», — лихорадочно застучало в висках. Этот ублюдок низкого происхождения просто пытается выбить из меня признание. Даэн мёртв. И пока они не найдут ту саму девку, настоящую биологическую мать, которая родила им бастарда, у них ничего нет. Несколько безымянных скелетов и показания сумасшедшей служанки не потянут на государственную измену Императрицы-матери.

А место, где надёжно спрятана Кин, этот щенок не найдёт никогда в жизни.

Я сделала глубокий, размеренный вздох, возвращая лицу маску священного спокойствия: — Есть ли у тебя хоть одна осязаемая, неопровержимая улика, Принц-регент? Заключения придворных лекарей и горстка костей неизвестных бродяг — слишком слабая попытка сместить меня с престола Остерии.

Каллум стоял напротив огромной золотой статуи Богини Милосердия. Наступило затяжное, удушливое молчание.

Уголок моих губ непроизвольно дёрнулся в торжествующей, едва заметной усмешке. Так я и думала. Его тактика посредственна. Ему нечем меня прижать.

Каллум медленно поднял руку и ласково коснулся холодного золотого плеча божества. На его губах заиграла странная, леденящая кровь улыбка.

— А эта статуя Богини Эларии... весьма недурна.

* * *

Каллум Рейн

Я закинул руки за спину и довольно долго изучал величественную золотую статую Богини Милосердия.

— И чем же она тебе так приглянулась? — высокомерно, сквозь зубы процедила Императрица-мать Беатрис, всё ещё пытаясь удержать ускользающий контроль.

— Её размеры идеальны, — я слегка повернул голову, скользнув по её окаменевшему лицу насмешливым взглядом. Мои слова прозвучали лёгко, будто упавшее на воду лебяжье перо. — Как раз достаточно для того, чтобы спрятать внутри иссохший человеческий скелет.

Я неотрывно наблюдал за ней, ловя каждую микромимику. Глаза Беатрис, до этого благостно закрытые в притворной молитве, резко распахнулись. В них плескался первобытный, леденящий ужас. В ту же секунду раздался сухой, трескучий щелчок — её длинные, холёные ногти с маху перебили прочную нить вервицы. Костяные бусины градом посыпались на мраморный пол, с глухим стуком разлетаясь в разные стороны.

Почти одновременно со звуком рассыпающихся бусин воздух справа от меня пронзил свист стали. Стоявшая подле кушетки служанка молниеносным движением выхватила скрытый в широком рукаве кинжал и бросилась вперёд, целиком вкладывая вес тела в удар, направленный прямо мне в горло.

Глупая, предсказуемая девка. В моих глазах её выпад тянулся мучительно долго и неуклюже. Прежде чем остриё успело коснуться хотя бы пряди моих длинных волос, я даже не шелохнулся — лишь едва заметно повёл плечом. Кинжал со звонким, вибрирующим «дзинь» был выбит из её руки и намертво вонзился в золочёный бок статуи Богини Эларии. А в следующий миг глаза несостоявшейся убийцы дико выкатились из орбит, голова неестественно, под нелепым углом вывернулась вбок, и она мешком рухнула на каменные плиты. Хруст ломающихся шейных позвонков прозвучал в мертвенной тишине залы удивительно мелодично.

Ирэ сделал знак рукой, и безжизненное тело девки потащили к выходу, оставляя на шёлковом ковре багровую полосу.

Я медленно, размеренно подошёл к осквернённому изваянию. Мои пальцы уверенно обхватили рукоять застрявшего в золоте кинжала, и я с силой рванул её вниз.

Золочёная обшивка Богини с противным треском лопнула, расползаясь во все стороны, словно подгнившая человеческая кожа. Из образовавшейся бреши густым потоком посыпалась серая иссохшая известь, а вслед за ней из тёмного нутра статуи, шурша, вывалился полуистлевший подол синего шёлкового платья и высохший, жёлтый, как пергамент, человеческий палец.

Святой, сострадательный лик Богини, застывший в вечной благородной улыбке, теперь создавал чудовищный, гротескный контраст с уродливым скрюченным трупом, проступающим сквозь зияющий разлом.

При виде этого синего шёлка маска высокомерия окончательно сползла с лица Беатрис. Её кожа приобрела землистый оттенок, а губы затряслись от подступившей дурноты. Вся Империя свято верила, будто Императрица-мать проводит долгие часы в Дворце Непорочной Луны вместе с принцессой Изабель, вымаливая у небес благословение для Остерии. Ни одна живая душа не догадывалась, что эта её набожная благодетель — лишь утончённая, грязная ширма, призванная годами скрывать следы былых зверств.

— И как же мне теперь поступить с многоуважаемой Императрицей? — я неторопливо развернулся, вальяжно опустился в резное кресло напротив её кушетки и принялся мерно, лениво постукивать указательным пальцем по деревянному подлокотнику.

— У тебя нет никаких законных прав судить меня самолично, щенок, — Беатрис с такой силой вонзила ногти в собственные ладони, что на кожу выступили капли крови. Она отчаянно цеплялась за остатки своего мнимого величия.

— Теперь есть, — мой палец замер, прекратив стук.

Я посмотрел на неё самым мягким, безвредным и ласковым взглядом, на какой только был способен, и произнёс слова, от которых воздух в зале мгновенно заледенел: — Раз уж Императрица-мать так безгранично преданна Богине, ей определённо стоит принять древний обряд замуровывания в глиняном чане. Только так можно в полной мере постичь истинный Путь.

Зрачки Беатрис расширились от дикого, неописуемого ужаса.

Она слишком хорошо знала, что означало это «замуровывание». Великих монахов-аскетов заживо сажали в огромную глиняную урну и закапывали глубоко под землю. Если через три года их плоть находили нетленной, их объявляли святыми. Но для обычной, земной женщины, погрязшей во грехе, этот священный ритуал превращался в самую изнурительную, кошмарную казнь.

Когда Королевские гвардейцы тяжёлой поступью внесли в залу огромный, массивный глиняный чан, последние крохи самообладания Беатрис разлетелись в прах. Её лицо перекосилось от безумия, и она сорвалась на истошный, захлёбывающийся визг: — Я требую встречи с Императором!

Было поздно. Слишком поздно для раскаяния и королевских капризов.

Тяжёлые дубовые двери залы с глухим грохотом захлопнулись за моей спиной, отсекая её предсмертные крики. Моё лицо оставалось абсолютно спокойным, холодным — я не чувствовал ни капли триумфа или удовлетворения от свершённой мести.

Ирэ шёл на полшага позади меня по длинному коридору. Некоторое время он хранил молчание, но перед самыми воротами всё же тихо спросил: — У этой женщины больше нет путей к спасению, мой господин. Почему бы не бросить её в подвалы Алой Канцелярии для долгого допроса?

Ирэ прекрасно знал мою жестокую, мстительную натуру. Такого опасного и злопамятного врага, как бывшая Императрица, следовало держать на цепи, медленно и изощрённо ломая кость за костью день за днём.

Я остановился, достал из кармана шёлковый платок и принялся неторопливо, тщательно вытирать пальцы от едва заметных следов чужой крови и извести. На моём лице не отразилось ни единой эмоции.

— Я так отчаянно спешу сыграть свадьбу, Ирэ... Разумеется, мне нужно как можно скорее избавиться от любого мусора, что путается под ногами и затягивает это событие.

Стоило мне произнести это слово, как перед глазами сам собой возник тёплый, чистый образ Элары. Я вспомнил её лицо, испуганный трепет длинных ресниц и то, как ласково её ладони делились со мной своим теплом. Сердце в груди глухо стукнуло, и мои вечно сухие губы сами собой поползли вверх, расплываясь в непривычно мягкой улыбке.

Ирэ резко замер рядом, так и не сделав следующий шаг. Я краем глаза заметил неподдельное изумление, на мгновение исказившее его вечно бесстрастную маску. Мой верный слуга, привыкший видеть во мне лишь безжалостное, леденящее кровь чудовище, был глубоко потрясён — за все долгие годы преданной службы он ни разу не видел, чтобы я улыбался с такой щемящей, подлинной нежностью.

* * *

Роскошная карета уже ждала у самых дворцовых ворот. Придворный лакей, прекрасно знавший, что после завершения дел я неизменно приказываю гнать лошадей к резиденции Валериусов, поспешил склонить голову в докладе: — Ваше Высочество, вторая мисс Элара полчаса назад покинула фамильное поместье и направилась в резиденцию семейства Гире.

Я поднялся по деревянным ступенькам вглубь кареты и опустился на тёплое мягкое сиденье. На мне было тяжёлое зимнее одеяние из плотного тёмного бархата с глубокими, широкими рукавами, изнутри подбитыми мягким лисьим мехом. Я лениво протянул руку к курящейся бронзовой курильнице в форме мифического зверя, позволяя ткани впитать тонкий аромат благовоний — тяжёлый бархат и мех всегда безупречно удерживали запахи. Лишь после этого я слегка приподнял веки, устремив на слугу прямой взгляд.

Лакей мгновенно всё понял без лишних слов. Обернувшись к кучеру, он громко скомандовал: — В поместье Гире! Живее!

* * *

Элара Валериус

Старая леди Гире так и не пережила эту суровую, безжалостную зиму и покинула наш мир.

Беатрис в одночасье осталась круглой сиротой, оказавшись единственной беззащитной наследницей огромного состояния, которое тут же привлекло десятки алчных взглядов. Услышав скорбную весть, я едва успела накинуть строгие тёмные одежды и, даже не тратя времени на подобающую причёску, приказала гнать карету к её поместью.

Резиденция семейства Гире была щедро задрапирована тяжёлым чёрным крепом и глухим тёмным бархатом, поглощавшим любой свет. Траурные знамёна с гербом рода и венки из колючих тисовых ветвей глухо бились на ледяном ветру, словно сломанные вороньи крылья. Главный зал, где на высоком постаменте среди сотен оплывающих восковых свечей и густого дыма мирры покоилось тело, гудел от толпы. Здесь собрались какие-то дальние родственники, чьих имён никто толком не помнил, — все они искусно натягивали маски скорби, жадно косясь на богатства рода. Были здесь и отпрыски знатных семейств Остерхольда, явившиеся под предлогом соболезнований, а на деле — ради стервятнического любопытства, создавая невыносимую, удушливую суету.

Едва спустившись с подножки кареты, я заметила у главных ворот молодого человека в потёртом студенческом плаще. Его лицо показалось мне смутно знакомым, и я присмотрелась внимательнее.

А затем вспомнила. Это спокойное, точёное лицо принадлежало Николасу Лерну, бедному юноше, которому когда-то покровительствовала Беатрис. Будущему безжалостному заместителю главы Алой Канцелярии.

— Мастер Николас пришёл отдать дань уважения старой леди? — тихо спросила я. Если он пришёл ради Беатрис, я была готова лично провести его внутрь.

Услышав мой голос, Николас вздрогнул, бросил на меня настороженный взгляд, коротко поклонился, а затем резко развернулся и зашагал прочь. Он казался таким замкнутым и нелюдимым; глядя на эту ссутуленную спину, никто бы в жизни не поверил, что в будущем он станет самым преданным и пугающим «Судьёй с ледяным лицом» в окровавленных руках Каллума Рейна.

Я не стала его окликать и лишь спросила у идущего следом гвардейца Клеона: — Ты сделал то, о чём я просила? Оказал ему поддержку от имени Беатрис?

Клеон почтительно кивнул: — Этот юноша горд и принципиален, моя госпожа. Он наотрез отказался брать деньги. Поэтому я регулярно отправляю ему лучшую бумагу, дорогие чернила и редкие книги, используя титул графини земель Танмарк. — Очень хорошо, — с лёгким облегчением выдохнула я.

В главном зале суетилась незнакомая пара средних лет. Они с хозяйским видом встречали знатных гостей, двигаясь так раскованно и уверенно, будто этот особняк уже принадлежал им.

Истинная же хозяйка, Беатрис Гире, с повязанной на лбу грубой белой лентой и в глухом траурном платье, безмолвно стояла на коленях перед гробом.

Стоило мне увидеть её напряжённый, похудевший силуэт, как в носу предательски защипало от подступивших слёз. Пережив гибель собственной семьи в прошлой жизни, никто лучше меня не понимал этот всепоглощающий, липкий ужас потери. Ужас осознания того, что ты остаёшься абсолютно один в целом мире.

— Беатрис, — я трижды низко поклонилась гробу старой леди, а затем опустилась на колени, заглядывая в потухшие глаза подруги. — Мои глубочайшие соболезнования.

Губы Беатрис мелко задрожали. Слёзы, которые, казалось, уже давно иссякли, вновь грозили хлынуть потоком. Она торопливо, почти остервенело вытерла щёки и выдавила хриплым, сорванным голосом: — Спасибо, Элли.

— Что здесь происходит? — я едва заметно кивнула в сторону суетящейся пары у дверей.

— Мои тётушка и дядюшка... примчались делить семейное имущество, — деревянным голосом произнесла Беатрис, бросая щепоть сухой полыни и кристаллики мирры в серебряную жаровню у подножия гроба. Тлеющие угли со злым шипением вспыхнули, выпуская густой сизый дым. — Они притащили с собой кузена, которого я в глаза не видела, и заявили, что уже всё решили. Они хотят нас поженить...

Я гневно

— Этим утром... они даже подсыпали дурман мне в мясной бульон, — Беатрис до побеления костяшек сжала в кулаке оставшиеся кристаллики мирры. На её бледном лице мелькнула истеричная, надломленная улыбка. — Пытались силой уложить меня в постель с этим выродком. Без защиты бабушки я даже с прислугой совладать не могу. Наверное, я кажусь тебе сейчас жалким посмешищем.

— Как ты смеешь так говорить? — я решительно протянула руку и мягко утерла её слёзы краем своего рукава, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Ты моя самая близкая подруга! Я никому не позволю тебя растоптать.

В этот самый момент алчная тётка грубо толкнула вперёд обрюзгшего, потного мужчину лет двадцати пяти, злобно зашипев: — Чего застыл как истукан? Иди, помоги своей кузине! Скоро вы станете одной семьёй, плоть от плоти...

Мужчина был отвратительно тучен, его заплывшие глазки-щёлочки сально поблёскивали в свете свечей. Услышав окрик матери, он нехотя подковылял к нам и швырнул охапку сухой полыни в огонь. Я кожей почувствовала, как от омерзения напряглось всё тело Беатрис.

Я резко поднялась на ноги, расправила плечи и вперила в женщину ледяной взгляд.

— Беатрис Гире — графиня земель округа Танмарк, лично назначенная Императором. Любой её брак должен быть строго одобрен Ведомством Дворцового Протокола. Мадам, тело старой леди Гире ещё не успело остыть, а вы уже смеете плести интриги с замужеством. В своём ли вы уме? Какое место в ваших планах занимают законы и этикет нашей Империи?

Стоило кузену поднять взгляд и увидеть меня, как его свиные глазки моментально округлились от восхищения.

Тётка отвесила сыну звонкий подзатыльник, а затем хищно сощурилась, с головы до ног сканируя меня оценивающим взглядом.

— О, так вы, должно быть, вторая леди Валериус? — она намеренно повысила голос, чтобы её услышал каждый в траурном зале.

В одно мгновение десятки чужих глаз скрестились на моей спине. История с моим публично разорванным контрактом о помолвке успела наделать шуму в столице, и теперь лица гостей кривились в насмешливых, многозначительных ухмылках.

Эта змея явно пришла подготовленной и успела навести справки об окружении племянницы.

— Вторая леди может не понимать всей тяжести положения, — елейным, источающим яд голоском запела тётка. — Но семья Гире владеет огромными землями. Такая хрупкая, одинокая девочка, как наша Беатрис, просто обязана иметь рядом крепкое мужское плечо, чтобы не стать жертвой обмана. Мы не можем доверить наше богатство чужакам, поэтому брак внутри семьи — самое благоразумное решение...

Она притворно ахнула и прикрыла рот шёлковым платком: — Ох, что это я! Говорить о замужестве со второй леди Валериус... в такое время... Должно быть, я задела ваши чувства. Молю о прощении.

Разве могла я не уловить её дешёвую издёвку?

— Следи за своим языком! — Беатрис резко вскочила на ноги, её глаза, красные от слёз, полыхали первобытной яростью. Она заслонила меня собой. В этом была вся её суть: готовая молча глотать собственные унижения, но превращающаяся в разъярённую волчицу, стоило кому-то оскорбить её близких.

В этой жизни, даже когда старая леди умерла от старости в своей постели, Беатрис всё равно пришлось столкнуться с этой грязью. Боги, сколько же невыносимых мучений она вынесла в прошлой жизни?

Я мягко перехватила дрожащие пальцы подруги, собираясь ответить этой дряни так, чтобы она навсегда забыла дорогу в этот дом, как вдруг...

Краем глаза я уловила высокое, пугающе-грациозное движение у главных дверей. Воздух в зале мгновенно уплотнился, стал тяжёлым, словно перед грозой. Я оцепенела.

И не только я. Огромная толпа скорбящих в единый миг подавилась собственными шепотками. Люди в панике бросились врассыпную, словно вода перед рассекающим её клинком, торопливо освобождая широкую дорожку.

Каллум Рейн медленно, летящим шагом шёл сквозь толпу. В своих тяжёлых тёмно-пурпурных одеждах, с чёрными как смоль волосами, он излучал такую концентрированную, тёмную власть и смертоносную эстетику, что становилось физически больно дышать.

Тётка Беатрис не узнала его, но её муж — узнал. Смертельно побледнев, словно полотно, дядюшка судорожно дёрнул жену за рукав, с грохотом рухнул на колени и, заикаясь, истошно завопил: — В-ваш покорный слуга, чиновник Ведомства Инженерии, п-приветствует Принца-регента!

Словно по невидимой команде, весь двор разом опустился на колени. Толпа дрожала, не смея поднять голов, пока Каллум неспешно продвигался вперёд.

Безумный Регент подошёл к единственному длинному креслу в зале, вальяжно опустился на него, оставив половину сиденья свободной. А затем его рука, бледная, холодная и изящная, небрежно перехватила моё запястье. Он дёрнул меня на себя с неумолимой, властной силой.

Я потеряла равновесие и мягко приземлилась прямо на сиденье рядом с ним. Мои ресницы медленно дрогнули. Я изо всех сил старалась сохранить серьёзное, невозмутимое выражение лица, но в глазах уже плясали беспомощные смешинки.

— Зачем ты пришёл? — едва слышно, одними губами спросила я.

— Чтобы повидать мою драгоценную Элли, — его низкий, бархатистый шёпот опалил мне шею. Рука Каллума по-хозяйски, пугающе нежно легла мне на спину.

Затем он лениво приподнял веки и устремил свой бездонный, антрацитовый взгляд на трясущегося дядюшку.

— Не обращайте на меня внимания. Продолжайте.

Да как этот несчастный смел продолжать? Услышав слово «драгоценная» в адрес той, кого его жена только что попыталась публично смешать с грязью, чиновник наверняка мечтал разбить себе голову о ближайшую колонну, лишь бы потерять сознание.

Пока он обливался холодным потом, ленивый голос Каллума вдруг обрёл остроту хирургического лезвия: — Говори.

Дядюшка затрясся крупной дрожью и выдавил, задыхаясь от животного ужаса: — С-старая леди покинула нас... моя племянница осталась совсем одна и б-беззащитна. Я осмелился прийти лишь затем, чтобы разделить её скорбь... б-без всяких скрытых мотивов... К концу фразы его голос сорвался на жалкий писк — то ли от всепоглощающего страха, то ли от осознания собственной фатальной лжи.

Каллум тихо, почти ласково рассмеялся.

— Какая трогательная сыновняя почтительность. Уверен, дух старой леди на небесах просто вне себя от утешения.

Услышав этот до одури нежный, тягучий тон Каллума, я сразу поняла: быть большой беде. Под прикрытием широких рукавов я нащупала холодную ладонь Каллума, всё ещё до конца не веря, что он заявился в эту обитель скорби только ради того, чтобы развлечься и устроить кровавое шоу.

Каллум сидел с безупречной осанкой. Не меняя выражения лица, он перевернул ладонь, поймал мой мизинец, чуть сжал его и собственнически переплёл с моим.

А затем произнёс: — В таком случае, лорду стоит прямо сейчас спуститься под землю и составить

— С-спуститься... под землю?

Осознав чудовищный, беспощадный смысл его слов, супружеская чета с глухим стуком повалилась на каменный пол. Их холёные лица мгновенно посерели, превратившись в бледные посмертные маски, а по лбам покатился ледяной пот.

Я смотрела на их искажённые ужасом лица и отчётливо видела: они до конца, до самой последней секунды не верили, что Каллум Рейн снизойдёт до вмешательства. В траурном зале воцарилась удушающая, мертвенная тишина — парализующий шок прошиб абсолютно каждого из присутствующих аристократов. Я ловила на себе их оцепенелые, полные паники взгляды и едва удерживала маску холодного равнодушия.

Они ведь пришли сюда поглумиться. Эти стервятники были абсолютно уверены, что после скандального разрыва помолвки я превратилась в лёгкую мишень, в опозоренную леди, которую можно безнаказанно жалить ядовитыми намёками прямо у гроба бабушки моей подруги. Никто из столичной знати Остерхольда и помыслить не мог, что сам Принц-регент — безжалостное, леденящее кровь чудовище, которое никогда ни с кем не считалось, — вот так просто, открыто и властно перевернёт доску, объявив всему высшему свету, что отныне я нахожусь под его личной и безраздельной защитой.

Глава 11

Элара Валериус

Когда мы покидали поместье Гире, солнце уже догорало, окрашивая растерзанное зимнее небо в цвета спелого граната и застывающей крови.

Просторная, монументальная карета Каллума, запряжённая четвёркой вороных коней, стояла прямо у главных ворот, в то время как скромный экипаж моей семьи оказался буквально впрессован в каменную стену — ни проехать, ни развернуться. Я бросила на Каллума косой взгляд. Слишком хорошо зная его натуру, я ни на миг не сомневалась: этот невыносимый человек подстроил всё намеренно.

И действительно, он даже не думал отпираться. Застыв перед лакированной дверцей своего экипажа, Каллум медленно, с дразнящей грацией протянул мне руку. Уголки его глаз лукаво приподнялись, а во взгляде читался намёк настолько очевидный, что не заметить его было невозможно.

Я посмотрела на бедного Клеона, который изо всех сил пытался сманеврировать и высвободить нашу карету, и мысленно вздохнула, меняя планы на ходу. Дав гвардейцу знак возвращаться в резиденцию Валериусов без меня, я повернулась к Каллуму. Мои пальцы легко легли на его открытую ладонь. Ощущая сквозь ткань перчаток его привычный холод, я улыбнулась: — Погода сегодня на удивление хороша. Давай пройдёмся пешком.

На Мосту Небесной Живописи, прямо у таверны «Лунная гавань», несмотря на мороз, вовсю кипела жизнь: уличные поэты, художники и бродячие музыканты взбирались повыше, чтобы созерцать кровавый закат, пить горячее вино и петь свои баллады. Я скрыла лицо лёгкой вуалью, спасаясь от любопытных глаз, и мы направились прямиком к уединённому павильону на самом верхнем ярусе. Каллум следовал за мной неспешно, заложив руки за спину. Я не видела его лица, но спиной ощущала его неотрывный, жгучий взгляд, скользивший по моей талии и шёлковым прядям тёмных волос, спускавшихся до самых бёдер.

Вдруг я почувствовала лёгкое натяжение — он протянул руку и собственнически потянул меня за локон. Я резко обернулась, поймав его с поличным. Сердце предательски дрогнуло от того, с какой детской, чистой сосредоточенностью он это делал. Я не смогла сдержать тихий смех: — Ты становишься всё более капризным, Каллум.

Он моргнул — медленно, завораживающе, — и на моих глазах перехватил эту мягкую прядь, поднёс к лицу и осторожно коснулся губами, словно пробуя на вкус. У меня вырвался короткий вздох. И хотя я мыла волосы только прошлым вечером, я всё же смущённо прошептала: — Перестань, они ведь грязные с дороги.

— Они пахнут тобой, — выдохнул он, и его голос прозвучал почти хрипло.

Каллум ещё мгновение перебирал пальцами мои волосы, прежде чем неохотно отпустить их. Его ладонь тут же скользнула выше, нежно и властно сжимая мою шею у самого основания черепа. От этого жеста по спине пробежали покалывающие искорки.

— Моя госпожа не может быть грязной. Нигде и никогда.

В его глазах читалось то безумное, абсолютное обожание, которое порой пугало меня до глубины души. Это была не просто нежность — это было поклонение чудовища своему единственному божеству.

Павильон оказался узким и продуваемым ветром, из мебели в нём был лишь маленький столик. Слуги торопливо расставили зимние фрукты, медовые пирожные, кувшин согретого вина и, низко поклонившись, поспешили удалиться, плотно закрыв за собой дубовую дверь.

— Неужели моя госпожа решила вернуться в это место, чтобы повторитьтот самый момент? — в его глазах вспыхнула едва заметная, опасная улыбка. Его бледные, сильные пальцы взяли с тарелки редкий южный мандарин и принялись медленно вращать его.

Мои щёки мгновенно обдало жаром. Я слишком хорошо помнила наш сумасшедший, задыхающийся поцелуй в этом самом павильоне во время Зимнего карнавала.

— Возвращаться в старые места — это своего рода удовольствие, не так ли? — я опустилась на стул напротив него и плавным движением сняла вуаль. Глядя в его тёмные, бездонные глаза, я мягко добавила: — Если говорить о любви и преданности, то мой Вейн Трой заслуживает всего счастья, что есть в этом поднебесном мире.

Я осеклась, запоздало осознав, что по старой привычке назвала его именем, под которым он жил рабом в доме Валериусов. Каллум перенёс столько боли, унижений и шрамов; то время, когда он был моим верным теневым слугой, вероятно, оставалось одним из немногих мирных периодов в его изломанной жизни.

Его безумно красивые глаза восхищённо сузились. Он подался вперёд, и в его голосе прозвучала пугающе-сладкая покорность: — Подойди ко мне, моя госпожа.

От этого сочетания — когда этот страшный человек, облачённый в роскошные пурпурные одежды Принца-регента, перед которым трепещет вся Остерия, с благоговением называет меня «моей госпожой», — моё сердце пропустило удар.

Я поднялась и, послушно улыбаясь, села на широкую скамью рядом с ним, доверчиво опустив голову на его плечо. Каллум тут же приобнял меня за талию, прижимая к себе так крепко, словно пытался врастить в собственное тело.

Он продолжал лениво крутить мандарин в ладони. Его длинные пальцы с безупречной, пугающей аккуратностью счищали яркую кожуру, убирая каждую белую прожилку с долек. Каждое его движение было воплощением смертоносной элегантности.

— Открой рот, — его подбородок уткнулся в мою макушку, ласково потеревшись о волосы. Я послушно приоткрыла губы, и Каллум вложил в них сочную, брызнувшую сладким соком дольку. Его указательный и средний пальцы задержались на моих губах, чуть влажно и требовательно надавливая на нижнюю губу.

— У моей госпожи такие мягкие, сладкие губы... Прекрасные и манящие, — его низкий, бархатный голос вибрировал в груди, отдаваясь прямо в моей спине, заставляя

Он поднёс к моим губам следующую дольку, а его чувственные губы скользнули по моей шее, обжигая дыханием: — Тебе ведь нравится, когда я зову тебя так? Моя госпожа? М-м?

Я слегка повернула голову, пытаясь спастись от этой щекочущей, сводящей с ума нежности, чувствуя, как кончики ушей заливает пунцовая краска. Я не могла отрицать, что этот тон пробуждал во мне запретное, порочное тепло — воспоминание о тех временах, когда привычные границы между госпожой и её теневым слугой окончательно стирались.

Чтобы прервать эту сладкую пытку, я сама взяла дольку мандарина и бесцеремонно засунула её в его не умолкающий рот.

— Да, нравится, — я повернулась, вглядываясь в его точёный профиль. Проглотив сладкий сок, я тихо призналась: — Даже если бы ты не произносил ни слова, Каллум... Если бы ты просто сидел рядом, я всё равно была бы счастлива.

Каллум прищурился, с хрустом раскусывая плод, и издал тихий, гортанный звук: — Моя госпожа сегодня съела слишком много сахара? Откуда столько сладости в твоих речах?

— В поместье Гире... когда ты вмешался и наказал тех стервятников ради меня и Беатрис, я была по-настоящему тронута, — я посмотрела на его руки. В прошлой жизни его жестокость была лишь бессмысленным выплеском безумия и ярости. В этой жизни он оставался безумцем, но у его безумия появились границы. И этими границами была я. — Но то, что тебе приходится пачкать руки ради таких ничтожных дел... делает меня счастливой и одновременно заставляет чувствовать вину.

Каллум, обладавший зловещей, сверхъестественной интуицией, мгновенно уловил скрытый подтекст моих слов.

— О? — он опустил длинные ресницы, пряча вспыхнувший в глубине зрачков опасный огонь. — Моя госпожа считает, что я сую нос в чужие дела?

— Вовсе нет, — я сильнее прижалась к его груди, собираясь с духом. Мой голос упал до шёпота: — Каллум... мне однажды приснился сон. В нём ты был ещё могущественнее и страшнее, чем сейчас. Ты шёл по трупам, выжигая всё на своём пути, и поднялся на самый пик власти. Но из-за этого ты обрёл бесчисленное множество врагов...

Я впервые открыто заговорила с ним о своей прошлой жизни, пусть и завуалировав её под сновидение. Старые раны почти затянулись, но воспоминания всё равно отозвались в груди щемящей, ледяной тоской.

— Мне приснилось, что я умерла, не выдержав этой войны. А ты остался... совсем один в этом пустом, холодном мире.

Я накрыла его ладонь своей, очерчивая проступающие вены, и вымученно улыбнулась: — Поэтому мне страшно. Я боюсь, что ты настроишь против себя всю Империю и в итоге повторишь судьбу из моего сна. Останешься в абсолютном одиночестве.

Мой голос дрогнул. Каллум, уловив эту тщательно скрываемую боль, резко перехватил мой подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты не умрёшь, — отрезал он. Его взгляд стал абсолютно чёрным, фанатичным.

— Я лишь говорю «что, если»...

— Никаких «что, если»! — его большой палец с силой прижался к моим губам, обрывая возражения. Под этим упрямым, яростным давлением скрывалась внезапная, паническая вспышка боли. Он испугался. Этот непобедимый монстр испугался простого сна.

— Тот чиновник из Ведомства Инженерии совершил ошибку, оскорбив тебя. Он должен умереть, — Каллум принялся медленно, успокаивающе поглаживать уголок моих губ, пускаясь в нетипичные для него объяснения: — И это не только ради моей госпожи. У меня свои счёты с министерствами.

— Правда? — я тихо выдохнула, чувствуя, как отпускает сковавший лёгкие страх, и обвила руками его крепкую талию, перехваченную дорогим поясом с кахолонгом. — И всё же... будь осторожен. Не делай себя мишенью для всех. Я ведь сойду с ума от тревоги...

Последние слова я едва пролепетала, утыкаясь ему в ключицу. Уголок его губ хищно пополз вверх. Он наклонился к самому моему уху и вкрадчиво спросил: — Всё ещё болит?

Я машинально кивнула, думая о его безопасности: — Если с тобой всё будет в порядке, то и моя душа будет спокойна...

— Я имею в видутам, внизу, — бесцеремонно перебил Каллум. Его длинные пальцы скользнули по моей спине, бесстыдно задерживаясь у завязок юбки.

* * *

Каллум Рейн

Её талия в моих руках казалась пугающе хрупкой, почти эфемерной — мне казалось, стоит сжать пальцы чуть сильнее, и я сломаю это хрустальное создание, безраздельно завладевшее моей душой. Но вместо этого я лишь сильнее притиснул её к себе, до боли желая оставить невидимые клейма на этой фарфоровой коже при каждом жадном вздохе.

Внутри меня, глубоко под безупречными одеждами Принца-регента, скалился и выл голодный дикий зверь. Та алчная старуха в зале была права: во мне никогда не было ничего человеческого. Я был монстром, взращённым на крови и жестокости «Арены Зверей». Иначе отчего моя кровь закипала от такого ядовитого, безумного восторга при одном лишь воспоминании о багровых отметинах, которые мои зубы и губы оставили на её теле прошлой ночью? Мне хотелось покрыть её этими следами полностью, спрятать от всего мира, присвоить каждую её крупицу.

Заметив мой потяжелевший взгляд, Элли вдруг вспыхнула до самых корней волос. Боги, до чего же она была прекрасна в своём смущении.

— Нет! — она упрямо сжала свои восхитительные губы и, умирая от неловкости, едва слышно выдохнула мне в самую шею: — У меня... началось время алых лилий.

Мои пальцы, уже пробравшиеся к шёлковым завязкам её юбки, мгновенно замерли. Весь мой охотничий пыл, весь этот тёмный угар испарился в одну секунду, уступив место глухому, искреннему недоумению. Я нахмурился, заглядывая в её испуганное лицо: — Время лилий? — это был какой-то новый шифр? Язык столичной знати, который я до сих пор презирал? — Дай мне посмотреть. Если ты ранена, я вырежу сердце любому лекарю, который...

— Не вздумай! — Элли затрепетала в моих руках, её ладошки судорожно вцепились в мой воротник. — Это не рана, это...

Она выглядела такой беззащитной, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить что-то очень личное парню, который вырос среди рабов и никогда в жизни не знал ни материнской ласки, ни женского тепла. Поняв, что я не отстану, моя госпожа потянула меня за шею вниз. Её дыхание обожгло моё ухо, когда она быстро, сбивчиво, запинаясь от стыда, прошептала мне то, о чём в приличном обществе говорить не принято. А затем, точно испуганная птица, прячущая голову под крыло, она резко отвернулась, утыкаясь пылающим лицом в пурпурные складки моего регентского плаща.

Мои ресницы удивлённо дрогнули. Пару секунд я просто сидел неподвижно, переваривая услышанное.

А затем из моей груди вырвался низкий, бархатистый смех.

Почувствовав мою издёвку, она обиженно стукнула меня маленьким кулачком прямо в грудь: — Что тут смешного? Мне вообще-то было очень паршиво вчера!

Мой смех оборвался в то же мгновение. Ей было плохо? Моей богине, моему единственному смыслу в этом проклятом мире было больно, а я не знал?

Чувство вины остро полоснуло по сердцу. Я послушно затих и подался вперёд, ведя носом по её нежной щеке, спускаясь к беззащитной линии шеи, жадно и благоговейно вдыхая её родной аромат — запах цветущего жасмина и тепла. От этого движения её тело сладко дрогнуло, а в глазах мелькнула тень боли. Она попыталась оттолкнуть мою голову, лишая меня своего тепла, но моё тёмное, собственническое безумие вспыхнуло вновь: я не позволю ей отвернуться от меня. Никогда.

Одним текущим, плавным движением я перехватил оба её тонких запястья и мягко, но непреклонно прижал их к деревянной поверхности стола, нависая сверху.

Я смотрел на неё сверху вниз — как истинный хищник на свою самую дорогую добычу, но в моих глазах, помимо безумия, горело абсолютное, рабское преклонение.

— В таком случае... — мой голос сделался тихим, опасно вибрирующим от едва сдерживаемой страсти, — сегодня я буду целовать только эти сладкие губы, моя госпожа.

Я знал, что мои слова вопиюще дерзки. Знал, что нарушаю все законы морали, о которых мне твердили в её благородном доме. Но мне было плевать на законы. Мне было важно лишь то, что принадлежало мне.

Я отпустил её руки, и моя ладонь, привыкшая держать лишь рукоять меча и душить врагов, осторожно опустилась на её поджатый живот. С величайшей, почти благоговейной осторожностью я начал медленно, согревающе массировать ноющую ткань через слои дорогого шёлка, делясь с ней всем своим теплом. Если бы я мог забрать её боль себе — я бы вырвал собственную душу не задумываясь. Но пока я мог лишь согревать её, оставаясь её верным, хоть и безумным псом.

* * *

Генерал Дамиан Валериус

В девять вечера столичные улицы Остерхольда окончательно затихли, а ночная прохлада сделалась глубокой и прозрачной, точно колодезная вода.

После того как гвардеец Клеон вернулся в резиденцию и доложил о случившемся в поместье Гире, у меня пропал любой аппетит. Кусок в горло не лез. Я уже долго стоял на каменном крыльце нашего дома, выпрямившись во весь рост и невидящим взором всматриваясь в темноту переулка. Слуги и домашние пытались уговорить меня войти, напоминая о ледяном ночном ветре, но я лишь отмахивался.

Я ждал. Прошёл целый час, прежде чем из ночной мглы, глухо стуча копытами по мостовой, медленно вынырнул странный, пугающе роскошный экипаж, на чьих дверцах красовался герб правящей династии Рейнов.

Карета остановилась прямо напротив наших ворот. Спустя мгновение томительного ожидания слуга в глухой ливрее беззвучно откинул тяжёлую шёлковую занавесь, и моему взору открылась картина, от которой сердце сжалось в тиски: внутри, на бархатных подушках, сидел Безумный Регент, а на его груди, безмятежно и крепко свернувшись, спала моя Элли.

Жёлтый свет зажжённого внутри фонаря мягко очерчивал безупречный, хищный профиль Каллума Рейна. Подперев голову одной рукой, второй он властно и в то же время невероятно бережно обнимал Элару. Заметив моё присутствие, он собственническим жестом поправил лисий мех, укутывавший её покрасневшее от сна лицо, и лишь после этого соизволил поднять взгляд на меня.

Я шагнул вперёд и низко поклонился, сложив руки в приветствии, как того требовал этикет Остерии. Но внутри меня всё клокотало от ярости и отцовского страха.

— Я намерен забрать мою невесту в свой дворец, — его низкий, вкрадчивый голос прозвучал в ночной тишине подобно шелесту выползающей змеи. — У генерала Валериуса ведь нет возражений?

Это должно было прозвучать как вопрос, но в его интонации не было ни капли сомнения или просьбы. Это был приказ. Леденящий душу ультиматум.

Я с трудом подавил глухой рык. Я слишком хорошо понимал, что делал этот безумец. Сначала он открыто взял Элли под защиту перед лицом всей столичной знати в поместье Гире, а теперь лично явился к моему порогу. Он не просто заявлял свои права на мою дочь — он ломал меня. Он силой заставлял весь род Валериусов склонить голову и принять решение, от которого не будет возврата.

— Элли ещё совсем юная, Ваше Высочество... Ей едва исполнилось девятнадцать, — я попытался воззвать к остаткам его разума, но мой голос прозвучал глухо.

— Генерал Дамиан, я приехал сюда не за вашим мнением, — Каллум бесцеремонно прервал меня, и в его тёмных глазах на миг вспыхнуло то самое опасное, безумное пламя, о котором шептались в кулуарах Алой Канцелярии. — По своей природе я глубоко хладнокровен. Поместье Валериусов для меня — не более чем пустая скорлупа, в которой я когда-то временно обитал. Никто не испытывает благодарности к старой коже, которую сбросил. У меня есть тысяча способов добиться своего и жениться на Элли, но только потому, что вы являетесь её отцом, я всё ещё проявляю к вам каплю терпения.

Я смотрел на свою маленькую девочку, которая так доверчиво спала на груди у этого чудовища, ничего не ведая об идущей над её головой войне, и чувствовал, как седеют мои волосы.

— Элли была взращена на моих ладонях, Ваше Высочество, — выдавил я, и каждая фраза давалась мне с трудом. — Ваш путь усеян шипами и морем пролитой крови. Я боюсь... боюсь, что эта ноша укоротит жизнь моей дочери.

Каллум Рейн вдруг улыбнулся — тонко, жутко, с каким-то фанатичным, пугающим величием: — Генерал может спать спокойно. Моя собственная жизнь оборвётся полностью задолго до того, как придёт её черёд. На этот счёт у вас не должно быть сомнений.

Он смерил меня ледяным взглядом и небрежно постучал длинными пальцами по обшивке: — В ближайшие два дня вам с леди Серафиной стоит обсудить, какой день следующего месяца окажется наиболее подходящим для нашей свадьбы.

С этими словами занавеска с шорохом опустилась, отрезая мою дочь от меня. Возница взмахнул кнутом, и роскошный экипаж тронулся с места, увозя моё сокровище в

Мои желваки заходили ходуном. Рука сама потянулась к висевшим у крыльца поводьям моего Алого Вихря — я не мог, просто не имел права отпустить её вот так, без боя!

— Муж мой, — негромкий, дрожащий голос Серафины заставил меня замереть.

Моя жена уже давно стояла в тени дверного проёма. В её глазах, полных затаённых слёз, читалось всё: и горькое понимание нашей слабости перед лицом Регента, и немая мольба не совершать глупостей, которые погубят весь наш род. Нам не победить его силой.

Моя рука, судорожно сжимавшая кожаный повод, медленно опустилась. Бессилие воина — самая страшная пытка.

— Отец, я поеду и поговорю с Принцем-регентом, — Юлиан стремительно вышел из-за спины матери и мягко, но решительно забрал поводья из моих ослабевших пальцев. В его молодых глазах горела упрямая, яростная решимость. — Отныне я тоже буду защищать Элли. Чего бы мне это ни стоило.

Я тяжело выдохнул, выпуская изо рта облачко едкого морозного пара, и отступил, позволяя сыну вскочить в седло.

В тишине спящего Остерхольда раздался резкий, торопливый стук копыт — Юлиан пустил коня вскачь, догоняя удаляющуюся королевскую карету. Я провожал его взглядом, моля богов лишь об одном: чтобы это тёмное безумие, окутавшее мою дочь, не поглотило всю нашу семью без остатка.

* * *

Каллум Рейн

В моей карете Элли беспокойно заворочалась во сне, потревоженная грубым, настойчивым перестуком копыт снаружи. Я мгновенно среагировал — её благополучие и покой были единственным законом в этой тесной, окутанной ароматом благовоний темноте. Одной рукой я бережно, но властно прижал её к своей груди, укрывая от внешнего мира, а ладонью второй накрыл её маленькое ухо, отсекая любые лишние звуки. Свободными пальцами я принялся размеренно, ритмично поглаживать её по спине через пушистый лисий мех, убаюкивая, возвращая в безопасное забытье.

Только когда дыхание Элли снова стало ровным и глубоким, я позволил себе поднять глаза. Вся моя нежность испарилась, уступив место леденящему равнодушию. Сквозь полупрозрачный шёлк занавески я устремил свой взгляд на застывшего снаружи всадника. На Юлиана.

Этот мальчишка, несомненно, видел сквозь тонкую ткань мою ладонь, продолжавшую усыпляющие поглаживания на спине его сестры. Он не посмел кричать. Сложив руки в глубоком, почтительном приветствии, Юлиан заговорил надтреснутым, приглушённым шёпотом: — У меня есть лишь пара слов, Ваше Высочество. Я скажу их и уйду.

Мой разум, привыкший просчитывать чужие ходы на три шага вперёд, холодно фиксировал его позу и интонации. Он тщательно, до боли осторожно подбирал каждое слово.

— Когда прежний кронпринц пытался силой прорваться во дворец, — тихо произнёс Юлиан, — я закрыл на это глаза. Я взял под контроль мятежников за стенами Зала Солнечного Трона, выиграв для Вашего Высочества драгоценное время, чтобы вы могли без помех вырезать всех диссидентов. Но я сделал это не потому, что поддерживал вас. Единственная причина заключалась в том, что одна глупая, отчаянная девчонка устроила мне настоящую сцену. Она умоляла своего брата... умоляла сделать всё возможное, чтобы помочь Седьмому Принцу.

В моей груди, там, где под ребрами всегда царила ледяная, мертвая пустота, что-то болезненно и резко перевернулось. Словно сквозь вечную тьму пробилась шальная, обжигающая искра.

Она... просила за меня? Тогда?

Мой изощрённый, острый ум мгновенно перебрал сотни воспоминаний, выстраивая их в логическую цепочку. Значит, её заступничество началось задолго до того, как я вернул себе титул и власть. Эта хрупкая, чистая душа плела свои маленькие заговоры, чтобы спасти монстра, сидевшего на цепи в её псарне. От этой мысли в груди разлилось странное, щемящее и опасное тепло, граничащее с безумием.

Юлиан бросил короткий взгляд на карету, а затем шумно выдохнул и спешился. Этот гордый молодой генерал, всегда державшийся по-королевски прямо в своих белоснежных одеждах, вдруг опустился на одно колено прямо в дорожную грязь перед моей каретой. Он искренне, с глухим стуком соединил кулак и ладонь в непоколебимой клятве воина: — Какими бы ни были ваши истинные амбиции, Ваше Высочество... прошу вас... сделайте всё, чтобы защитить Элли.

Я молчал, слушая, как его конь нетерпеливо бьёт копытом землю. Этот мальчишка проскакал половину Остерхольда посреди ночи только ради этих слов. Только ради того, чтобы напомнить мне, насколько ценно сокровище, которое я держу в руках. Будто я сам этого не знал. Будто я мог позволить хоть одной пылинке упасть на её священную голову.

Когда стук копыт Юлиана наконец затих вдали, карета всё ещё стояла неподвижно.

Воцарилась звенящая тишина. Вокруг не было ни души. Мои слуги и кучер снаружи замерли, едва смея дышать — без моего прямого приказа никто в этой Империи не посмел бы сдвинуть экипаж ни на дюйм.

Я сидел в полумраке, баюкая спящую Элли, и мои пальцы медленно, почти благоговейно перебирали её шёлковые тёмные волосы. Весь мир за пределами этой кареты — с его тронами, заговорами, Алой Канцелярией и реками крови — казался мне сейчас ничтожной, бессмысленной бутафорией. Если бы эта Империя вздумала причинить ей вред, я бы сжёг Остерию дотла, не задумываясь. Но пока она спала на моей груди, доверчиво вплетая свои пальцы в мои одежды, моё чудовищное, собственническое безумие находило свой пугающий, абсолютный покой.

* * *

Тот мрачный сон, который Элли так трепетно пересказала мне, ленивой рябью прошёлся по моему сознанию и мгновенно растаял в темноте экипажа. Глупости. Её жизнь оборвётся раньше моей? Не бывать этому. Пока я обладаю абсолютной властью, пока в моих руках сосредоточены все клинки Алой Канцелярии, ни одна живая душа во всей Империи не посмеет даже взглянуть в сторону Элары Валериус.

Я мягко, почти незаметно улыбнулся в темноту, бережно поглаживая её плечо. Её зловещее пророчество было для меня не более чем нелепым, жалким ночным кошмаром, который я развею по ветру при первой же необходимости.

Элли беспокойно зашевелилась в моих объятиях и медленно, неохотно начала приходить в себя после глубокого сна. Стоило её длинным ресницам дрогнуть, как она натолкнулась на мой неотрывный взгляд. Я не мог оторвать от неё глаз — сонная, беззащитная, полностью находящаяся в моей власти, она была моим персональным божеством.

Она растерянно моргнула, утыкаясь носом в мой воротник, и спросила совсем тихо, хриплым ото сна голосом: — Куда мы едем?

— В мой дворец, — я едва заметно повёл пальцами, давая знак кучеру, и карета плавно поехала дальше, разрезая колкий полумрак столичных улиц.

— Зачем во дворец? — Элли попыталась сесть прямо, из-за чего пушистый лисий мех соблазнительно соскользнул с её округлого плеча. В уголках её глаз всё ещё таилась сладкая сонная

— Не будут, — отрезал я. Генерал Валериус теперь прекрасно знает своё место и цену моему терпению.

В мягком янтарном сиянии закрытого фонаря мой собственный голос показался мне непривычно интимным, почти бархатным. Я придвинулся ближе, заставляя её вжаться в подушки, и выдохнул в самые губы: — Я везу тебя, чтобы показать твою личную печать.

— Печать?

Она удивлённо округлила глаза.

* * *

Маркус Август

Глубокой ночью Обитель Желаний засасывала в себя, точно столичная клоака. Пока дворец на другом конце Остерхольда погружался в сытую, обманчивую тишину, здесь, в самом грязном и порочном сердце города, жизнь продолжала бить ключом. Сквозь плотно пригнанные, тяжёлые ставни борделей прорывались удушливые, приторные звуки флейт, пьяный хохот и шуршание дешёвых шёлковых подолов. Этот шум безупречно маскировал мои шаги.

Привычным, скользящим движением я поднялся на второй ярус одной из неприметных, закрытых для случайных прохожих таверн. Быстро оглядевшись и убедившись, что на лестнице нет чужих ушей, я подошёл к дубовой двери и коротко постучал ровно шесть раз, чётко выдерживая наш особый ритм. Едва створка бесшумно приоткрылась, я тенью скользнул внутрь душной комнаты, пахнущей дегтярным дымом и сыростью.

— Повелитель, — я мгновенно согнулся в глубоком, почтительном поклоне перед высокой резной ширмой.

За шёлковой натяжкой угадывался знакомый, неподвижный силуэт. Напряжение внутри меня звенело, как натянутая тетива, когда я заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Принц-регент отдал приказ заживо похоронить чиновника Ведомства Инженерии вместе со старой умершей леди Гире. Тот человек... мёртв.

Я затылком чувствовал, как эта весть осела в комнате. За ширмой послышался едва уловимый стук — Повелитель медленно отложил в сторону деревянный резной нож и незаконченную глиняную фигурку, которую держал в руках. Из его груди вырвался глубокий, исполненный горькой, свинцовой досады вздох.

— Каллум Рейн снова спутал нам все карты своим чудовищным, кровавым самодурством. Богатства рода Гире и земли Танмарка должны были принадлежать нам, — негромкий голос Повелителя заставил меня мысленно подобраться. — Нам нужно прибрать их к рукам во что бы то ни стало.

Тень за ширмой шевельнулась. Я заворожённо наблюдал, как силуэт плавно наклонился, неторопливо плеснув из кубка вино прямо на доски пола. Это был скупой поминальный обряд по нашему покойному союзнику, которого так безжалостно уничтожило безумие Принца-регента.

— Для завершениятого дела потребуется колоссальное количество золота, Маркус, — добавил он.

— Я найду способ достать монеты, — твёрдо пообещал я, готовый пойти на любой риск ради осуществления нашей цели.

Но едва последнее слово сорвалось с моих губ, как мой слух, обострённый годами тайной работы, уловил за дверью едва различимый, призрачный шорох. Чужое дыхание.

— Кто там?!

Тело сработало быстрее мысли. Смертоносное лезвие кинжала само прыгнуло в мою правую ладонь, хищно блеснув в тусклом свете свечи. Одним рывком я рванул дверь на себя и выбросил руку вперёд для смертельного удара.

Острая сталь замерла всего в нескольких сантиметрах от чужого горла. Мой взгляд сфокусировался на лице лазутчика, и у меня внутри всё похолодело. Я потрясённо нахмурился, чувствуя, как пальцы едва заметно дрогнули, и процедил сквозь зубы: — Что ты здесь забыл?

— Это я должен спросить тебя, брат, — голос Адриана прозвучал глухо. С прижатым к кадыку клинком его адамово яблоко судорожно дернулось, он с трудом сглотнул слюну, но его упрямый, чистый взгляд не дрогнул. Этот дурак выследил меня.

Я судорожно оглянулся назад, в глубь комнаты. На круглом столе всё ещё сиротливо покоились разбросанные глиняные игрушки. Но сама комната была пуста. За ширмой никого не осталось — Повелитель исчез без единого звука, словно его там никогда и не было.

Глава 12

Элара Валериус

Дворец Регента встретил нас величественным, леденящим безмолвием. Это место, как и его хозяин, подчинялось строгой, почти храмовой тишине.

Покои Каллума были просторными, утопающими в полумраке. Стоило тяжёлой дубовой двери закрыться за нашей спиной, отрезая нас от остального мира, как я почувствовала себя беззащитной, полностью окутанной огромной, пугающей тенью Каллума Рейна.

— Что ты делаешь? — мой голос предательски дрогнул, а в горле пересохло. Он ведь обещал привезти меня сюда только для того, чтобы показать печать. Зачем же тогда его длинные, бледные пальцы сейчас медленно распускают тёмный регентский пояс? Зачем он снимает верхние шёлковые одежды?

— Показываю печать, — Каллум лениво сбросил пурпурное одеяние на пол. В его чёрных, бездонных глазах, устремлённых на меня, мелькнула хищная, дразнящая улыбка. — Разве моя госпожа не искуснее всех в Остерии умеет разжигать огонь, а после отступать назад?

Прежде чем я успела возразить, он мягко, но непреклонно прижал меня к бархатным подушкам невысокой кушетки. Я смотрела на его безупречное лицо снизу вверх и не могла не признать: этот безумец был пугающе, порочно красив. Я понимала, что он снова водит меня за нос. Ему наверняка хотелось поставить это своё новое клеймо на какой-нибудь немыслимой, скрытой от чужих глаз части моего тела. Учитывая моё деликатное физическое состояние сегодня, мы могли бы обойтись и без чернил.

Я поймала себя на столь непристойных мыслях и испугалась собственной дерзости. Но рядом с Каллумом любые безумства и нарушения приличий начинали казаться пугающе естественными.

— Эти дни... правда не подходят для твоих игр, Каллум, — я упёрлась ладонями в его широкие, обжигающие плечи. Поняв, что упрямством его не взять, я смягчила тон и прошептала почти умоляюще: — Мне нехорошо. У меня совсем нет настроения для плотских удовольствий.

Каллум проигнорировал мои слова. Его ладони скользнули к моей талии, пробираясь к ямочкам на пояснице, и принялись размеренно, успокаивающе массировать ноющую плоть. Отпускать меня он не собирался.

— Тогда мы пойдём в купальню с термальной водой.

Его бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, в глазах не было пошлой похоти, но от этого вкрадчивого, хозяйского тона сердце начинало биться как сумасшедшее.

— В эти дни... мне нельзя принимать ванну, — тихо выдохнула я, заливаясь краской.

Каллум удивлённо приподнял одну бровь. Перехватив мою ладонь, он с силой прижал её к своей обнажённой груди, заставляя почувствовать неистовый, ровный стук его сердца, и издал короткий, хриплый смешок: — Моя госпожа так отчаянно требовала от меня эту печать, а теперь вдруг стала такой хрупкой и капризной?

— Я не выбираю, как вести себя моему телу. Кто вообще способен контролировать подобные вещи? — пробормотала я и попыталась подняться с кушетки. — Я уйду спать в наружную комнату.

Обычно я спала смирно, но во время «алых лилий» ворочалась всю ночь от тянущей

Однако стоило мне приподняться, как его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моём запястье. Один рывок — и я снова повалилась на край постели.

— Сиди тихо, — в голосе Каллума не было злости, но прозвучала та самая леденящая, непреклонная власть Принца-регента, которой подчинялась вся Империя.

Он поднялся, подошёл к дверям и негромко отдал несколько приказов. Спустя пару минут в покои бесшумно, словно призраки, вошли служанки. Они несли серебряные тазы с исходящей паром водой, чистые шёлковые полотенца и сменное белье. Бросив случайный взгляд на стопку одежды, я обомлела: на самом верху лежали аккуратно свёрнутые, чистейшие полоски шёлка, предназначенные как раз для таких дней.

Я натужно закашлялась и резко отвернулась, не зная, куда девать глаза от стыда. Служанки расставили всё в ряд и так же безмолвно удалились, плотно закрыв за собой створки. Они двигались чётко и слаженно, словно марионетки, привыкшие угождать любому капризу своего страшного господина.

Каллум неторопливо скинул оставшиеся нижние одежды и засучил рукава нижней рубахи, обнажая крепкие, бледные предплечья с тонкими венами. Опустившись предо мной на одно колено прямо у подола моей юбки, он принялся бросать в серебряную воду сушёные цветы, изгоняющие из тела холод. Только тогда до меня дошёл его замысел.

От потрясения я первым делом испуганно поджала пальцы ног.

— Не нужно... Я могу умыться сама!

Каллум лишь медленно поднял на меня свой чёрный, пронизывающий взгляд, и я замерла, не смея пошевелиться. Его воля парализовала меня.

Моя длинная юбка была безжалостно поднята выше колен, обнажая тонкую шёлковую ткань нижних панталон и изящные, белые икры. Затем его тёплые, непривычно огромные ладони обхватили мои лодыжки. Он осторожно снял с меня расшитые зимние туфли и плотные чулки.

Мои ступни, маленькие и аккуратные, словно выточенные из безупречного кахолонга, со слегка порозовевшими от смущения пальцами, теперь целиком покоились в его руках. Каллум обхватил своей рукой мою ступню, сравнивая её размеры со своей ладонью, и задумчиво, почти заворожённо произнёс: — Из чего же создана моя госпожа? Твои ступни не шире моей ладони.

Кажется, сегодня он всерьёз вознамерился свести меня с ума этим своим вкрадчивым, тягучим обращением «моя госпожа». Его низкий голос вибрировал, проникая под самую кожу. Я нервно поджала пальцы: — Мне холодно.

— Глядя на них, мне почему-то хочется попробовать розовый жемчуг, — неожиданно выдал Каллум, не отрывая взгляда от моих ног. Я растерянно моргнула, не понимая аналогии, но этот невыносимый человек лишь тихо рассмеялся и бесцеремонно ущипнул меня за большой палец ноги.

Догадка мгновенно пронзила мой ум, и уши обожгло нестерпимым жаром.

— При чём здесь вообще жемчуг?!

— Ты права, они совсем не похожи, — Каллум лукаво прищурился, продолжая свои не тихие пытки. — Пальцы моей госпожи куда белее, нежнее и слаще любого императорского жемчуга.

Он ещё раз собственнически сжал мою ступню, прежде чем наконец опустить мои ноги в серебряный таз. Идеальное, обволакивающее тепло горячей воды мгновенно разлилось по телу, и из моей груди вырвался блаженный, тихий вздох облегчения.

Каллум взял лежащее рядом полотенце и принялся неспешно вытирать свои руки. Я смотрела на его длинные, сильные пальцы, на чётко очерченные костяшки и выступающие вены на тыльной стороне ладони. Красивые, мужественные руки воина... Совсем не такие пугающие, как те вздувшиеся от ярости жилы, какими они становились, когда он пытал людей в застенках Алой Канцелярии.

— О чём таком думает моя госпожа, что её лицо так сильно полыхает? — Каллум, не прерывая своего занятия, скользнул по мне насмешливым взглядом из-под пушистых ресниц.

Его глаза были настолько глубокими, что мне показалось, будто все мои потаённые, грешные мысли сделались для него прозрачными. Я испуганно закрыла щёки ладонями. В ответ из его груди вырвался тихий, торжествующий смешок. По его сощуренным глазам было ясно: этот негодяй упивается моим замешательством.

Возмущённая его наглостью, я опустила руки и капризно плеснула ногами в воде. Раздался громкий всплеск, и несколько крупных капель полетели прямо в его безупречное лицо, застыв на чёткой линии подбородка.

У меня перехватило дыхание. Осознав, что я только что сделала, я подалась вперёд, поднимая широкий рукав, чтобы бережно вытереть воду. В груди от собственной дерзости сладко и жарко загорелся весёлый азарт, а губы упрямо поползли вверх в торжествующей улыбке:

— Ох... Я сильно намочила тебя?

Каллум даже не моргнул. Проведя кончиками пальцев по подбородку и слизывая каплю, он лениво, с непередаваемым потаённым подтекстом протянул: — Моя госпожа уже не в первый раз заставляет меня промокать до нитки. Я давно к этому привык.

Я обмерла, ошарашенная этой вопиющей, двусмысленной дерзостью, а затем судорожно сжала пальцы ног, едва сдерживая желание вылить на него весь таз целиком.

— Иди уже... Иди искупайся и смени одежду, пока не подхватил простуду! — буркнула я, упираясь руками в край кушетки и отворачиваясь.

Каллум растёр оставшиеся капли между пальцами и, уходя, шутки ради мазнул влажной ладонью по подолу моей юбки. Лишь после этого он поднялся во весь рост и ленивой, царственной походкой направился в сторону закрытой купальни.

Я грела ноги до тех пор, пока блаженное тепло не разлилось по всему телу. Очистив кожу и переодевшись в сухое белье, я вытащила из волос тяжёлою шпильку из белого кахолонга. Распустив тёмные локоны по плечам, я с облегчением забралась под мягкое, пахнущее лавандой одеяло.

У самого изголовья кровати стоял низкий резной шкафчик. Я помнила, что в прошлой жизни, когда Каллум уже стал полновластным тираном Остерии, у его постели всегда находился точно такой же комод. Тогда я так и не узнала, какие страшные тайны он скрывал в своих недрах. Моя рука инстинктивно потянулась к ручке ящика, но в последний момент я одернула себя. Не стоит искушать судьбу.

Усталость и изнуряющая боль этих дней окончательно взяли верх. Я сладко зевнула, уткнулась лицом в подушку Каллума, пахнущую морозной свежестью, и покорно закрыла глаза, проваливаясь в сон.

* * *

Каллум Рейн

Я медленно поднимался со дна глубокого бассейна, чувствуя, как длинные всплывшие пряди чёрных волос тяжелеют, облепляя плечи. Прозрачные капли воды дорожками сбегали по моей бледной груди. Там, прямо над сердцем, сквозь влажную дымку проступал уродливый багровый шрам, а внизу символы, складывающиеся в имя «Элара». Моё личное, добровольно выжженное клеймо. Память о тех временах, когда я был лишь безжалостным зверем в цепях на Арене, а она стала моим единственным спасением.

Небрежно промокнув кожу тяжёлым

В покоях тихо трещали восковые фитили, наполняя комнату запахом лаванды и оплывшего воска. Моя госпожа полностью закуталась в тяжёлое одеяло, напоминая спящий, бережно укрытый от ночной прохлады бутон. Я тихо опустился на край постели, не сводя с неё глаз. Её безмятежность в моём присутствии до сих пор казалась мне чистейшим чудом.

Протянув руку, я коснулся холодным кончиком пальца уголка её губ, чуть заметно приподнимая его вверх, словно пытаясь нарисовать улыбку на её сонном лице.

— Глупая... — едва слышно прошептал я, и в моём обычно ледяном голосе промелькнула безграничная, пугающая меня самого нежность. — Надо же было додуматься... пойти и просить за меня у Юлиана.

Она ведь знает, что мне наплевать на мнение её брата. Мне наплевать на весь этот мир. И всё же то, как отчаянно она пытается защитить меня, чудовище, вызывало в моей груди странную, сладостную судорогу.

Элли беспокойно зашевелилась, потревоженная моим прикосновением. Сквозь вязкий полусонный бред её маленькие, тёплые ладони поймали мой палец. Она сжала его, словно пытаясь удержать, и пробормотала, не открывая глаз: — Перестань... ложись спать.

Я тихо, гортанно усмехнулся, послушный её воле. Наклонившись ниже, я слегка, дразняще прикусил чувствительную мочку её уха, заставляя её сладко вздрогнуть во сне. А затем решительно откинул край одеяла и лёг рядом, силой вовлекая моё сокровище в надёжные, собственнические объятия. Моя хватка была слишком крепкой, эгоистичной, но иначе я просто не умел.

От этого резкого движения её голова соскользнула с подушки. Сонно ворча, Элли принялась устраиваться поудобнее, утыкаясь носом прямо в мой полуоткрытый ворот, ища моё тепло.

Свет свечи падал параллельно постели, выхватывая из темноты её мягкие черты. Моя госпожа на мгновение приоткрыла затуманенные сном глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на моей обнажённой груди. Я замер, перестав дышать. Её пальцы коснулись бледной кожи там, где под шёлком халата прятался шрам с её именем. Она всматривалась в это едва заметное багровое очертание, хмуря брови, но сон оказался сильнее — таинственный след снова скрылся в тени моих ключиц, когда её ресницы дрогнули и опустились.

Она так и не поняла, на что смотрела.

Элли устроила голову на моей мерно вздымающейся груди, затихая под ровный, глухой стук моего сердца. Я обнял её крепче, утыкаясь лицом в её волосы, и закрыл глаза. Пока она была в моих руках, ни один кошмар этого мира не посмел бы переступить порог нашей спальни.

* * *

Элара Валериус

Я очнулась от сна в тот самый миг, когда первые несмелые лучи рассвета только начинали окрашивать Остерхольд в холодное золото.

Ещё не успев открыть глаза, я инстинктивно повела рукой в сторону. Место рядом со мной пустовало. Я коснулась простыней — ткань на половине Каллума уже успела остыть и была леденящей на ощупь.

— Где Принц-регент?

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как тёплая тяжесть растрёпанных за ночь волос лавиной скользнула по плечам. В голове ещё стоял сонный туман, а тело приятно ныло от утренней неги, но стоило служанкам переступить порог спальни, как они мгновенно замерли. В полумраке покоев воцарилась такая благоговейная тишина, будто девушки боялись лишним вздохом нарушить мой покой, и лишь преданно склонили головы перед своей госпожой.

— В ответ леди Эларе: Его Высочество отбыл в императорский дворец с наступлением пятой стражи, — почтительно отозвалась старшая из них. Её ответ был безупречно выверен — ни одного лишнего слова, ни одной потерянной интонации.

Опустив ноги на холодный пол, я замерла на краю огромного ложа, пытаясь окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Мысли в голове прояснялись, принося с собой глухую тревогу.

Уехал так рано?

Неужели то кровавое дело с недобитыми мятежниками прежнего кронпринца до сих пор не завершено, и Каллуму снова пришлось расчехлить клинки Алой Канцелярии?

* * *

Каллум Рейн

В Ведомстве Дворцового Протокола стояла удушливая, почти осязаемая торжественность.

Придворный Астролог и Глава Ведомства застыли по обе стороны от моего дубового кресла, напоминая двух нашкодивших псов. Я лениво сидел, откинувшись на расшитые бархатные подушки, и краем глаза наблюдал, как эти двое украдкой утирают несуществующий пот со своих подбородков. Моё присутствие всегда действовало на них усыпляюще-смертоносно.

Придворный Астролог взял слово первым. Дрожащими руками он протянул мне пергаментный свиток, скрепленный астрономическими схемами, где были выведены тщательно просчитанные даты:

— Ваше Высочество, согласно натальной карте и вычислениям этого старого слуги, шестнадцатый день восьмого месяца — время, когда Венера входит в королевское созвездие, а луна достигает своего абсолютного пика. Небо Остерии будет кристально чистым, а аспекты планет — благословенными. Это редчайшее небесное знамение, которое выпадает раз в десять лет, оно идеально подходит для венчания, подписания брачного контракта и...

Мои пальцы принялись размеренно, с тихим стуком постукивать по подлокотнику кресла. Я слегка приподнял бровь, прерывая его старческий лепет:

— Восьмой месяц? Через полгода? Вы предлагаете мне ждать до конца лета?

— Э-э.… — старик запнулся, его глаза панически забегали. Он судорожно сглотнул, спешно перелистнул страницу своего звёздного альманаха и затараторил: — Восьмой месяц — это, конечно, несколько... несколько поздно. У этого старого слуги есть ещё две карты! Девятый день пятого месяца также отмечен благословением Солнца и Юпитера.

Я даже не соизволил поднять на него взгляд, продолжая монотонно стучать пальцами по дереву. Старик, судорожно поправляя свою тяжёлую бархатную мантию, едва ли не перешёл на писк:

— Двенадцатый день пятого месяца... Дом Луны пересечёт знак Защитника, это тоже может подойти!

Тук. Тук.

Я тихо, гортанно рассмеялся. Мой смех, который придворные поэты Остерии любили называть «божественным», почему-то заставил этих двух государственных мужей одновременно втянуть головы в плечи.

Глава Дворцового Протокола сделал Астрологу многозначительный, отчаянный знак глазами. Старик наконец сообразил, к чему всё идёт, и трепетно выдавил:

— Возможно... восемнадцатый день следующего месяца? В этот день созвездие Девы благоволит чистоте союза...

Восемнадцатый день марта?

Я сделал быстрый мысленный расчёт в уме. Один месяц. Этого времени мне с лихвой хватит, чтобы окончательно зачистить столицу от остатков гнили, перемыть Алую Канцелярию от крови и подготовить дворец к торжеству.

Мои пальцы замерли. Постукивание прекратилось. Глава Ведомства тут же согнулся в глубоком поклоне, едва не касаясь лбом каменных плит:

— Этот слуга немедленно отправится готовить Брачные Грамоты и рассылать приглашения лордам! Завтра же утром весь свадебный церемониал будет представлен Вашему Высочеству на утверждение.

* * *

Маркус Август

Я медленно, намеренно затягивая движение, открыл сандаловую шкатулку. Внутри, на тёмно-синей бархатной подложке, тускло

— Ты пойдёшь поздравить её со свадьбой, — тихо, вкрадчиво озвучил я план, внимательно впиваясь взглядом в лицо брата. — Против тебя, своего друга детства, она не станет выставлять стражу. И пить из твоих рук не побоится.

Адриан в ужасе покачнулся. На секунду мне показалось, что у него подкосятся ноги, но он лишь отшатнулся назад и тяжело рухнул в кресло.

— Нет... — его губы мелко дрожали. Он смотрел на меня с таким абсолютным недоверием и отвращением, словно перед ним сидело самое уродливое чудовище из подземных легенд. — Что ты задумал, Маркус? Что ты хочешь сделать?

— Не переживай, девчонка не умрёт. Моя главная цель — Принц-регент, — сурово отрезал я, пресекая его панику. Мне нужен был его чистый разум, а не сопли. — Как только Каллум Рейн испустит дух, ты сможешь забрать свою любимую Элару и бежать с ней хоть на край света, хоть в заморские королевства. Остерхольду будет не до вас. Никто не станет вас искать.

Адриан молчал. Я видел, как тяжело вздымается его грудь — он был всё ещё не в силах переварить услышанное, застряв в своей глупой, книжной морали. Что ж, пора было подтолкнуть его к правильному выбору.

— Ты мой родной брат, и силой принуждать тебя я не стану, — я театрально, с холодным вздохом принялся убирать стеклянные кубки и чёрный флакон обратно в деревянные пазы шкатулки. — Но учти: если она тебе больше не нужна, и ты готов отдать её Безумному Регенту, то и мне незачем оставлять её в живых. Она слишком много знает. После того как всё закончится, я просто избавлюсь от свидетелей.

Я резко захлопнул крышку, подхватил сандаловую шкатулку под мышку и уверенно, не оборачиваясь, зашагал к выходу. Счёт шёл на секунды.

Один шаг. Второй. У самой двери сзади раздался оглушительный грохот — Адриан вспыхнул, вскочил и опрокинул тяжёлый дубовый стул.

— Брат! — отчаянно, со слезами в голосе позвал он.

Я замер у самого порога, спиной к нему. На моих губах сама собой промелькнула мимолётная, торжествующая улыбка. Рыбка заглотнула крючок. Поймать Адриана на его идеалистичном желании стать «спасителем» Элары было проще простого.

— Поклянись... Поклянись, что ты не используешь меня, чтобы причинить ей вред, — его челюсть мелко дрожала, а в голосе стояли глухие, невыплаканные слёзы.

— Клянусь, — без малейшего колебания ответил я, даже не повернув головы. Мои клятвы стоили дёшево, но ему сейчас была необходима эта иллюзия.

В чёрной, душной комнате воцарилось долгое, удушливое молчание. Я слышал, как Адриан медленно закрыл глаза, шумно сглатывая слёзы и остатки своей прежней, честной жизни. Когда он снова заговорил, его голос был сухим и шершавым, точно наждачная бумага:

— Хорошо. Я согласен.

* * *

Император Октавиан Рейн

Тяжёлые дубовые двери и высокие стрельчатые окна Элизийского дворца были заперты наглухо. В этой некогда величественной опочивальне теперь пахло затхлостью, тлением и смертью — удушливой атмосферой моего собственного угасания.

Чужие, совершенно незнакомые мне слуги внесли в зал массивную, заново отреставрированную статую Богини Милосердия Эларии. Они установили эту позолоченную фигуру с округлым животом прямо посреди залы, лицом к моему императорскому ложу. Опустившаяся на комнату темнота искажала черты изваяния: пустые, некогда сострадательные глаза Богини теперь мерцали зловещим, леденящим торжеством, словно надсмехаясь надо мной.

Я лежал на парчовых простынях, не в силах даже пошевелиться. Мой рот и веки были судорожно перекошены, пальцы рук мелко, непрерывно дрожали — проклятый удар разбил моё тело, превратив правителя великой Остерии в беспомощный кусок мяса.

А Каллум... Каллум Рейн лениво придвинул тяжёлое кресло и устроился всего в паре шагов от моей постели. Словно истинный ценитель, он молча смаковал каждый мой судорожный вдох, моё унижение и абсолютное, глухое бессилие.

Больше двадцати лет я правил Остерией. Бесчисленное множество женщин в моём гареме... И ради чего? Ради того, чтобы в финале этой бесконечной, выжженной подозрениями и кровью борьбы среди моих выживших сыновей остались лишь слабоумный дурачок, испуганный младенец и...

Мои мутные, застилаемые пеленой глаза неотрывно, с бешеной ненавистью смотрели на его лицо. Каллум был так похож на свою покойную мать, госпожу Алаиру. В моих лопнувших сосудах закипала кровь, когда я вглядывался в эти безупречные черты.

Передо мной сидел сумасшедший. Монстр, которого я сам же и породил.

— Уб-бить... уб-бить... — с колоссальным трудом шевелил я перекошенными губами. Из моего горла вырывался лишь жалкий, утробный хрип.

— Убить? Ну что ты, нет, — Каллум едва заметно приподнял уголки бледных губ.

Его голос звучал пугающе мягко, почти ласково, отчего у меня внутри всё сжималось от ужаса: — Я не убью тебя. По крайней мере, не сейчас.

Мой изощрённый разум, даже скованный болезнью, мгновенно разгадал его мотив. Этот ублюдок не хотел, чтобы моя смерть погрузила Империю в официальный траур. Ведь тогда на его грядущее венчание с девчонкой Валериус падёт мрачная тень государственного скорбного церемониала. Он собирался позволить мне «с комфортом» цепляться за остатки жизни, задыхаясь в собственной постели, ровно до тех пор, пока на палец Элары не наденут обручальное кольцо.

Вдоволь налюбовавшись моим уродливым, предсмертным состоянием, Каллум наконец лениво и небрежно взмахнул ладонью. По этому знаку в опочивальню одна за другой вошли две группы вызывающе, вульгарно размалёванных женщин. Они покорно опустились на колени по обе стороны от моего ложа.

На них были шёлковые платья дворцовых служанок, но от каждой за версту веяло дешёвыми духами из притонов Обители Желаний. Каждая из них была блудницей, порочной искусительницей, способной высосать из мужчины душу — среди них не было ни одной чистой невинной души.

Каллум обвёл их холодным взглядом, и эти твари тут же испуганно затрепетали, заговорив в один голос: — Эта ничтожная служанка сделает всё! Мы послужим Императору всем сердцем!

Каллум удовлетворённо и хищно улыбнулся. Поднимаясь со своего кресла, он бросил на меня последний, прощальный взгляд: — Наслаждайся своими последними земными удовольствиями.

Его бледные губы слегка приоткрылись, беззвучно, но чётко выговаривая слова, сочащиеся ядом.

Мои глаза едва не лопнули от ярости, когда я по слогам прочитал это безмолвное, леденящее и издевательское: «О-тец».

— Убить... Убейте его! — я забился на простынях, точно рыба в пересохшем пруду.

Из моего искривлённого рта по подбородку потекла позорная слюна. Я продолжал хрипеть это беспомощное «убить», пока мои скрюченные, иссохшие пальцы судорожно тянулись вслед его удаляющейся тёмно-пурпурной фигуре. Я хотел задушить его, разорвать на части, но пальцы

В следующую секунду размалёванные шлюхи скопом ринулись вперёд, наваливаясь на меня всем своим весом и грубо вдавливая обратно в подушки императорского ложа.

Тяжёлые золотые занавеси зашевелились от сквозняка, словно пасть невидимого гигантского чудовища, окончательно поглощая мой полный ненависти, захлёбывающийся хрип.

* * *

Элара Валериус

Я как раз пыталась сварить травяной чай по рецепту из полуистлевшего древнего манускрипта, когда в мои покои чинной процессией вошли придворные слуги. В руках они благоговейно несли шёлковые чехлы с совершенно новым, едва скроенным свадебным платьем.

Старший лакей почтительно склонил голову и тихо доложил:

— Ваша милость, Императорские портные работали над вашим нарядом день и ночь, без сна и отдыха. Стоило мастерам сделать последний надрез на тончайшей ткани парадных одежд, как готовый крой немедленно, под конвоем, приказали доставить в поместье Принца-регента.

— Так быстро? — я искренне удивилась, едва успев отставить в сторону глиняный кувшин.

Старший лакей почтительно склонил голову и мягко улыбнулся: — Ваша милость, это лишь предварительный крой и базовая вышивка. Пожалуйста, окажите нам честь и примерьте его. Если размер и длина шлейфа окажутся безупречными, лучшие вышивальщицы Остерии немедленно приступят к украшению подола речным жемчугом и драгоценными камнями.

Я ушла в глубину внутренних покоев, скрывшись за тяжёлыми гобеленами, чтобы примерить платье.

Когда я повернулась к большому бронзовому зеркалу, у меня перехватило дыхание. Хотя белоснежное, точно свежевыпавший горный снег, свадебное одеяние ещё не было усыпано самоцветами, оно уже выглядело невероятно, почти пугающе великолепно. Ткань высочайшего качества — плотный струящийся шёлк и невесомое кружево, привозимые из далёких южных стран — каскадом опускалась к моим ногам, шлейфом стелясь по полу. Казалось, чистое сияние утренней звезды сошло с небес и окутало моё тело.

Платье село идеально. Ни единого сантиметра лишнего, ни единой складки там, где её не должно быть. Даже старейшая придворная дама, привыкшая шить наряды для первейших красавиц и капризных герцогинь Империи, не сдержалась и восхищённо ахнула, прижав ладони к груди.

Бронзовое зеркало в замке Каллума было особенным: его поверхность, вычищенная до зеркального блеска алхимическими составами, отражала всё непривычно чётко и ясно. Огладив ладонями белоснежный шёлк на талии, я заворожённо смотрела на собственное отражение, не в силах отвести взгляд. Было во всём этом что-то мистическое, заставляющее сердце биться чаще.

Я плавно повернулась, заставив пышный подол взметнуться светлым вихрем, и содрогнулась.

За столом, лениво откинувшись на спинку стула, сидел Каллум. Его тёмные, бездонные глаза неотрывно следили за каждым моим движением. Бог весть, как долго он здесь находился и как долго наблюдал за мной из полумрака.

Сердце пропустило удар. Я поспешно подхватила висевшую на локте верхнюю накидку, пытаясь прикрыть обнажённые плечи и спину, и натянуто улыбнулась, стараясь вернуть себе самообладание: — Когда ты вернулся?

— Вероятно, как раз в тот самый момент, когда моя Элли столь внимательно изучала собственный вырез, прикидывая размер своей груди, — Каллум сделал едва заметную, двусмысленную паузу, а затем оценивающе кивнул. — Что ж, мне кажется, она стала немного больше.

О, этот его невыносимый, язвительный язык!

— Глупости, — вспыхнула я, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Накинув шаль, я подошла ближе и опустилась на диван рядом с Каллумом. Но любопытство всё же взяло верх, и я озвучила мучивший меня вопрос: — Странно. мастера ни разу не приходили ко мне, чтобы снять мерки. Откуда они узнали мои точные пропорции?

Каллум медленно повернул ко мне свои обжигающе тёмные глаза, в глубине которых плясали опасные искорки: — Неужели ты думаешь, что мои личные замеры могли оказаться неточными?

Я ошеломлённо захлопала глазами, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Погоди. Когда это ты успел их снять?

— С тех самых пор, как кое-кто добровольно преподнёс мою Элли в дар этому Принцу, — ответил он с таким будничным и деловым видом, словно речь шла о проверке государственных амбаров. Каллум поднял свои длинные, изящные, но пугающе сильные ладони, внимательно разглядывая пальцы. — Сантиметр за сантиметром... Поверь, я измерял тебя весьма тщательно и довольно долго.

Я судорожно вздохнула, зажмурившись. Моё воображение против воли нарисовало слишком яркую, порочную картину: его холодные, длинные пальцы, скользящие по моей коже в ночной тишине, заменяя собой ленту портного.

— А я-то гадала, почему в те ночи мне постоянно казалось, будто меня что-то стягивает... — я осеклась, и в моей голове вдруг сошлись воедино другие детали. Я пристально посмотрела на него: — Постой. Ты начал готовить свадебные одежды ещё тогда? Но почему же в самом начале нашего знакомства ты постоянно издевался надо мной и трепал мне нервы?

Я ведь все эти месяцы искренне считала, что он затаил на меня смертельную обиду за прошлое и просто изощрённо мстит!

— Глупости. Я просто оберегал и лелеял свою Элли, — Каллум, словно прочитав мои мысли насквозь, тихо и хрипло рассмеялся. В его смехе не было прежней леденящей жестокости, только странное, пугающее тепло. — Чтобы ты ни натворила, в какие бы грехи ни впала, я никогда не смогу тебя возненавидеть. Потому что ты — моя драгоценная Элли. Моё маленькое спасение.

Он давно привык говорить самые сакральные, пугающие истины шутливым, почти небрежным тоном. И чем беззаботнее звучал его голос, тем более пугающе искренним он был в этот момент.

Я со щемящей тоской подумала о том, что, если бы я действительно разбила ему сердце, этот безумец не стал бы вредить мне. Он бы просто перенёс всю свою ярость на остальной мир, утопив эту проклятую Империю в крови.

— Маленький безумец, — прошептала я.

Подавляя подступившую к горлу горьковато-сладкую нежность, я мягко наклонила голову и опустила её на его плечо, вдыхая знакомый аромат горьких трав и шёлка.

— Олден Граль ведь узнал о том, что ты когда-то был бесправным слугой в доме генерала Валериуса... Это ведь ты сам намеренно позволил слухам утечь? Такой расчётливый и опасный человек, как ты... Если бы ты действительно захотел похоронить своё прошлое, Олден Граль не докопался бы до правды, даже если бы перерыл все архивы Остерии.

Каллум лениво потянулся вперёд и взял чашку с чаем, которую я налила для себя незадолго до этого. Сделав крошечный глоток, он едва заметно поморщился, зашипел и с напускным, театральным восхищением: — Моя Элли стала слишком проницательной. Это начинает меня пугать.

— Издеваешься, — слабо улыбнулась я.

Я со смехом отобрала у него чашу и в один глоток осушила её до дна. Каллум удивлённо посмотрел на свою опустевшую ладонь, а затем медленно приподнял бровь, глядя на меня с немым вопросом.

Однако Каллум даже не взглянул на свежий чай. Вместо этого он резко подался вперёд, обхватил мои пальцы и потянул меня на себя, заставляя уткнуться лицом в его грудь. Его бледный указательный палец коснулся моей нижней губы, собственническим жестом очерчивая её контур и слегка оттягивая вниз.

Я возмущённо приоткрыла рот, намереваясь укусить его за палец, но этот мерзавец только того и ждал. Пользуясь моей минутной оплошностью, он перехватил инициативу и властно, глубоко впился в мои губы поцелуем.

Спустя долгие, полыхающие жаром мгновения Каллум нехотя отстранился. Он совершенно спокойно утер пальцем свои покрасневшие, испачканные моей помадой губы, словно распробовал редкое изысканное блюдо: — Действительно, немного жжёт. Но вкус... вкус просто превосходный.

У меня перехватило дыхание, сердце бешено колотилось в груди, а искусанные, припухшие губы горели от смеси перца и его поцелуя. — Ты так и не попил нормального чая... Всё из-за тебя разлилось.

Новая чашка, которую я держала в руках, давно перевернулась. Тёмные капли стекали по моим пальцам, струились по запястью и уже вовсю впитывались в дорогую ткань белоснежного рукава.

Я дёрнулась, собираясь позвать Марту или найти платок, чтобы вытереть лужицу, но Каллум крепко, стальным замком обхватил моё тонкое запястье, не позволяя шевельнуться.

— В каком дворце ты бы хотела жить после нашей свадьбы? — вдруг тихо спросил он, глядя на меня снизу вверх.

Мои ресницы дрогнули. Поддавшись какому-то внутреннему, почти древнему импульсу, я тихо ответила: — В этом.

— Прекрасный выбор, — выдохнул он.

Каллум медленно опустил голову к моей руке и принялся осторожно слизывать капли чая, растёкшиеся по моей коже. Его язык касался пальцев, ладони, щекотал чувствительную кожу на запястье, собирая влагу до единой капли.

Раннее весеннее солнце за окном грело вовсю. Его безупречный, утончённый профиль был окутан мягким, золотистым сиянием, отчего в эту секунду Каллум казался невероятно хрупким, безмятежным и прекрасным. Я судорожно поджала пальцы, позволяя сладкому, покалывающему току разливаться от запястья по всему моему телу, заполняя душу абсолютным, глухим покоем.

* * *

Каллум в последнее время внезапно стал пугающе занят. Целыми днями он уходил на рассвете и возвращался глубокой ночью; мне почти не удавалось его увидеть, лишь мимолетом уловить его ускользающую тень в коридорах.

Изредка, проходя по анфиладам дворца, я замечала, как чужие чиновники и слуги ящиками заносят внутрь какие-то вещи, ткани и подсвечники, явно готовясь к масштабному торжеству.

Когда же Каллум... когда он планировал жениться на мне?

Наверное, это случится осенью. Я мысленно подсчитывала дни, рассуждая, что свадьба принца крови требует как минимум полгода тщательнейших приготовлений. К тому моменту, когда все соборы будут украшены, а церемониалы утверждены Ведомством Дворцового Протокола, наступит пора цветущего осеннего вереска.

Что ж, осень — это тоже хорошо. В моей прошлой жизни меня отослали к Каллуму именно ранней осенью.

* * *

Семнадцатое марта, раннее утро.

Я проснулась в полузабытьи, сладко потянулась и, перевернувшись на другой бок, неожиданно уткнулась в чьи-то крепкие, надёжные объятия. Вздрогнув, я подняла руку, чтобы на ощупь проверить, не привиделось ли мне это, и резко открыла глаза.

На меня преданно и неотрывно смотрела пара чистых, точно чернила, чёрных глаз.

— Каллум? — я удивлённо моргнула. Я так давно не видела его рядом с собой в момент пробуждения, что на мгновение всё ещё верила, будто нахожусь в плену сладкого сна.

Взгляд Каллума потемнел от скрытого, мягкого юмора. Он протянул бледный палец, нежно коснувшись уголка моего глаза, и хрипло шепнул: — Вставай, соня. После завтрака я отвезу тебя обратно в резиденцию Валериусов.

— Назад, к отцу и маме? — я недоверчиво приподняла бровь.

Неужели этот маленький сумасшедший сегодня решил сменить гнев на милость и побыть примерным?

Закончив с утренним туалетом и наскоро разделив с ним мясной бульон, я в полном смятении забралась в тяжёлую карету Каллума. На выезде из дворца я заметила, как слуги суетливо снимают старые потемневшие фонари и заменяют их праздничными свадебными гирляндами. Горничные организованными группами сновали туда-сюда, перенося серебряные подсвечники и рулоны белоснежного шёлка.

Прежде чем я успела вглядеться внимательнее, Каллум резким движением опустил плотную бархатную занавеску на окне. Он мягко, но настойчиво повернул моё лицо к себе, заставляя мои глаза и моё сердце видеть только его одного.

Я безумно скучала по родителям, но в то же время мысль о разлуке с моим маленьким безумцем вызывала укол щемящей тоски. Я хитро прищурилась и улыбнулась: — Вдруг проявил щедрость и отпускаешь меня домой? Смотри, не боишься, что потом будешь слишком сильно скучать?

— Моя Элли слишком высокого о себе мнения, — Каллум едва заметно приподнял уголки губ, добавив с многозначительным, опасным вызовом: — Всего один день. Столько я вполне способен вытерпеть.

— Один день?

Его лицо оставалось непроницаемым, и я никак не могла разгадать, какой ещё коварный план созрел в этой гениальной сумасшедшей голове.

Однако вскоре, когда карета затормозила перед главными воротами резиденции Валериусов, я наконец осознала истинный смысл его слов.

Всё наше поместье гудело, точно растревоженный улей. Моя сестра Валерия лично руководила слугами, заставляя их вешать праздничные белые ленты и гербовые знаки союза на главную арку. Время от времени она отступала на шаг, критически оценивая работу: — Криво, криво берёте! Чуть левее поправьте!

Заметив, что я выхожу из экипажа Принца-регента, Валерия упёрла руки в бока и лукаво заулыбалась: — Элли, ты наконец-то соизволила вернуться? Портные из Императорского дворца только что доставили готовые подвенечные одежды и платиновую тиару! Скорее беги в дом, нужно примерить, пока не уехали!

— Сестра... что всё это значит? — я растерянно оглядела праздничный шёлк и свадебные символы, заполнившие весь двор.

Внезапная догадка ослепила меня. Я резко обернулась и посмотрела на Каллума, который стоял рядом и хищно, торжествующе улыбался.

— Он что, ничего тебе не сказал?! — Валерия искренне застыла от моей потерянной реакции, всплеснув руками: — Быть не может! Завтра твоя свадьба, а Его Высочество умудрился скрыть это от собственной невесты?!

Несмотря на то, что мозаика в моей голове наконец сложилась, сердце всё равно пустилось в безумный, оглушительный пляс. Смесь шока, неверия и захлёбывающейся радости накатила такой волной, что я почувствовала себя стоящей на краю бездны. Всё это казалось нереальным, прекрасным сном.

— Так вот чем ты был так занят все эти дни? — я не знала, злиться мне

Не выдержав, я сделала шаг вперёд и крепко, отчаянно обняла Каллума за шею, утыкаясь носом в его плечо: — Когда ты успел назначить дату? Почему не предупредил меня?

Проклятье, глаза почему-то подозрительно защипало от подступивших слёз. Чтобы скрыть эту сладостную минутную слабость, я уткнулась лицом ещё глубже, размазывая подступившую влагу по его шёлковому воротнику.

* * *

Каллум Рейн

Валерия с живейшим интересом наблюдала за нашей сценой, потирая подбородок, пока её старший брат Юлиан не шикнул на не, силой уводя в дом, чтобы дать нам побыть наедине.

Я бережно, едва ощутимо гладил Элару по спине, чувствуя, как под моими ладонями подрагивают её лопатки. Какое же это было сладостное, почти опьяняющее удовольствие — ощущать этот всплеск её абсолютной беспомощности и ошеломления. Сладость, томящаяся в тёплой воде, никогда не ранит сердце так глубоко, как внезапный, сокрушительный удар чувств. Я хотел, чтобы она задохнулась от этого сюрприза.

Я был рождён порочным, полностью обделенным тем, что эти глупцы называют моралью. Для меня самого этот официальный брак не имел ровно никакого значения. Какая-то бумажка, кусок пергамента с королевской печатью... Разве они способны удержать или связать дикого зверя? Если бы эта девчонка не была мне нужна, штамп в бумагах сделал бы её просто вещью, деталью интерьера в моём дворце. Но раз я дорожил своей Элли, я продолжал бы боготворить её, целовать её пальцы и убивать за неё даже без всяких священных клятв перед алтарём.

Но я знал, как сильно она этого хотела. И я желал сделать её счастливой. По-своему, безумно, эгоистично.

Я был готов использовать любые средства — благородные, подлые, кровавые — мне всё равно. Моя цель была одна: навечно, калёным железом выжечь свой силуэт в её памяти. Чтобы до самого смертного часа, до последнего удара её пульса, каждый раз вспоминая этот день, её сердце пропускало удар от избытка чувств ко мне. Чтобы она принадлежала мне даже в мыслях.

— Раз моя госпожа этого желала, её воля должна быть исполнена, — я властно сжал пальцами её хрупкий затылок, заставляя поднять голову, и заглянул в её лицо.

Внутри меня ворочалось нечто непривычное, пугающее своей интенсивностью — нежность, от которой хотелось разрушить пару городов. Я заставил свой голос звучать тише: — Прибереги свои слёзы. Оставь их для первой брачной ночи, чтобы я мог лично их осушить. Слизывать их с твоей кожи.

— Я вовсе не плачу, — она глубоко, судорожно вдохнула и упрямо вскинула подбородок.

Моя упрямая девочка. Её прекрасные глаза сейчас отчаянно сияли, отражая осколки яркого весеннего солнца, и это зрелище стоило всех потраченных за последние недели усилий.

Я аккуратно вытер большим пальцем её чуть покрасневшие веки и тихо, едва слышно пообещал: — Завтра я приду за тобой.

И в этот раз я действительно приду. Не как каратель, не как заложник обстоятельств. Я явлюсь, чтобы забрать её в наш настоящий дом. В место, которое будет принадлежать только нам двоим, и куда я не впущу ни одну живую душу.

* * *

Элара Валериус

После того как карета Каллума скрылась за воротами, оставив меня в резиденции Валериусов под надёжным присмотром семьи, я наконец смогла перевести дух.

Всё наше поместье сейчас напоминало разорённый муравейник — слуги без устали таскали завалы белого шёлка, развешивали праздничные венки и гирлянды. Когда я поднялась к себе, то обнаружила, что мою девичью спальню превратили в подобие алтаря для грядущего торжества. Повсюду чувствовалась властная рука Каллума — он лично контролировал, чтобы сюда доставили всё самое лучшее. На столе красовались парные венчальные свечи с отлитыми семейными гербами, окна были украшены изящными морозными узорами из серебряной бумаги, а на полу ровными рядами громоздились тяжёлые сундуки с богатым приданым, которое Каллум, кажется, без зазрения совести отобрал у имперской казны.

И, конечно, платье. В самом сокровенном центре комнаты, на специальной деревянной стойке, покоилось подвенечное одеяние из белоснежного шёлка с тончайшей серебряной вышивкой, а рядом, на бархатной подушечке, сияла платиновая тиара, усыпанная драгоценными камнями.

Это было ослепительное, величественное зрелище. По сравнению с той поспешной, убогой помолвкой, которую в прошлой жизни нам навязал покойный император Октавиан, нынешнее убранство было в сотни раз роскошнее. Каллум словно безмолвно заявлял всему миру и мне: теперь он — хозяин этой Империи, и он бросит к моим ногам любые сокровища. Это было моё истинное свадебное платье, наряд, ради которого мне пришлось пройти сквозь две жизни, полные боли и разлук.

После обеда, как и планировалось, ко мне прибыла строгая пожилая наставница из Ведомства Дворцового Протокола. Она принялась дотошно, до звона в ушах разъяснять порядок проведения свадебного банкета и тонкости поведения перед именитыми гостями. К моменту, когда все эти изнурительные формальности были улажены, солнце уже медленно клонилось к закату, окрашивая горизонт Остерхольда в багровые, пугающе кровавые тона.

Я устала так сильно, что не могла пошевелить и пальцем, но моё внутреннее возбуждение не утихало. Я сидела на кушетке, переводя дух и заворожённо созерцая своё великолепное платье, когда в комнату быстрыми, испуганными шагами вошла Марта. Она замялась у порога, бледная, точно привидение: — Госпожа...

Я очнулась от своих мыслей и повернулась к ней: — Что случилось, Марта?

Служанка колебалась, судорожно сжимая подол передника, а затем негромко, тревожно оглядываясь на окна, ответила: — Прибыл Адриан Август, сын канцлера. Он говорит... у него есть кое-что для вас. Краткий прощальный подарок в честь вашей свадьбы.

В моей комнате мгновенно повисла тяжёлая, гробовая тишина. Сердце болезненно пропустило удар, а счастье в душе померкло, сменившись глухой, тревожной тенью прошлого. Воспоминания о его трагической судьбе в прежней жизни ледяной иглой полоснули по душе. Зачем он пришёл сейчас? Неужели его старший брат, Маркус Август, всё-таки вовлёк его в свои опасные политические интриги против Каллума?

— Где он сейчас? — спросила я, чувствуя, как мой собственный голос едва заметно дрогнул от нехорошего предчувствия.

— Повсюду ходят люди, слуги и стражники, — тихо зашептала служанка, испуганно втягивая голову в плечи. — Я испугалась, что кто-то может увидеть его и поползут грязные, нежелательные сплетни перед завтрашним торжеством. Поэтому я пригласила его подождать в озёрном павильоне, в самом конце сада. Госпожа, прикажете прогнать его?

Я опустила глаза, тупо глядя на листья мяты, плавающие на дне чаши. Прошлое и настоящее сейчас причудливо переплелись в моей груди, заставляя меня мучительно размышлять. Я взвешивала риски. Адриан был слишком мягким и благородным, но в Остерхольде, где плелись заговоры, его могли использовать как

— Не нужно, — наконец решительно произнесла я, ставя чашу на столик и поднимаясь с места. — Пойди и предупреди Юлиана...

Я не могла рисковать безопасностью дома перед самой свадьбой, поэтому приказала брату держать стражу наготове на случай непредвиденных гостей. Шепнув Марте несколько коротких указаний, я набросила на плечи тёплый плащ и направилась в сторону сада, к озёрному павильону.

* * *

Ранний весенний холод ощутимо кусал за щёки. Заходящее солнце косыми, бледными лучами разрезало гладкую, застывшую поверхность пруда, на которой не было ни единой колышущейся волны.

Остановившись у самого начала деревянного настила, я сразу же разглядела знакомый, силуэт в павильоне. Мужчина в светлых, лунно-белых одеждах стоял спиной ко мне, неподвижно вглядываясь в воду. Рядом с ним замер незнакомый мне молодой слуга, испуганно вжимающий голову в плечи.

На каменном столе посреди беседки уже красовались изящно упакованные стеклянные кубки и высокий кувшин с прозрачным вином.

Услышав мои лёгкие, приближающиеся шаги, Адриан на секунду замер. А затем медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, обернулся.

Наши взгляды встретились.

Он сильно похудел за последнее время. В его некогда мягких, добрых глазах теперь застыла глубокая, неразрешённая меланхолия. В этот момент, в лучах умирающего солнца, Адриан был пугающе похож на самого себя из моей прошлой жизни — в день нашей последней, трагической встречи.

— Элли... — его кадык судорожно дернулся, когда он осознал непозволительность прежнего обращения. Сглотнув, он вымученно улыбнулся и исправился: — Я услышал о вашей скорой... благословенной свадьбе, леди Валериус. И посчитал своим долгом принести этот скромный дар, чтобы лично принести вам свои поздравления.

Глава 13

Элара Валериус

— Я помню, как в детстве мы с Юлианом часто плавали здесь на лодке ради забавы, болтая обо всём на свете, — Адриан посмотрел на торчащие из воды сухие, увядшие стебли прошлогодних кувшинок, которые ещё не успели дать новые побеги, словно воскрешал в памяти далёкое, безвозвратно ушедшее прошлое. — В то время здоровье у тебя, Элли, было совсем слабым, и ты лишь издалека наблюдала за нами из этого самого озёрного павильона.

Я-то грешным делом думала, что Адриан затаит на меня обиду или окажется высокомерным циником, каким я помнила его во время нашей последней встречи в прошлой жизни.

Но, вопреки моим ожиданиям, он был поразительно спокоен. Однако это было то самое пугающее спокойствие, которое граничило с глубокой, неизбывной скорбью.

— Осенью, когда мне шёл десятый год, я увидела, как вы двое управляете шестом, пробираясь сквозь заросли лотосов, — тихо произнесла я, остановившись примерно в полутора метрах от него. — Меня тогда так сильно захлестнула зависть, что я раскапризничалась и потребовала достать мне кувшинки с семенами. Но откуда им взяться в такую пору? Валерия и Юлиан пытались отвлечь меня, придумывали всяческие оправдания, и только ты один без раздумий потянулся к воде.

Я грустно улыбнулась, глядя на застывшую гладь пруда: — Вот только никто не ожидал, что ты поскользнёшься и свалишься в ледяной омут. С тех самых пор ты ведь до ужаса боишься глубокой воды.

Адриан слабо, вымученно улыбнулся в ответ: — Детские радости — самые чистые. Юность ещё не умеет просчитывать горечь будущих разлук.

Я прекрасно понимала: его решение явиться сюда в столь поздний час никак не могло быть связано с одной лишь безобидной ностальгией.

Мой взгляд невольно скользнул по столу и замер на паре изящных кубков. Стеклянные чаши переливались в лучах заката, а их идеально прозрачные грани выдавали работу первоклассного мастера — вещь была невероятно дорогой и редкой.

— В этом кувшине — вино «Сто лет согласия», которое томилось под землей целых десять лет. Изначально оно предназначалось для моей собственной свадебной церемонии, — Адриан перевёл взгляд на запечатанный сосуд. Его кадык судорожно дёрнулся несколько раз, прежде чем он тихо, с затаённой надеждой спросил: — Могу ли я… выпить с тобой по крошечной чаше? На прощание?

— На прощание? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога.

Адриан поспешно отвёл глаза в сторону и с горечью добавил: — Завтра состоится твой свадебный пир с Принцем-регентом. Я не стану приходить, чтобы не омрачать чужое ликовании своим присутствием.

Он сделал вежливый, приглашающий жест рукой, предлагая мне присесть.

Я опустилась на каменную скамью и сделала знак Марте, чтобы та принесла свежего чаю и лёгких угощений. Когда же я повернулась обратно к столу, то заметила, как незнакомый слуга, которого Адриан привёл с собой, сделал быстрый шаг вперёд и ловким, отточенным движением распечатал кувшин с вином, хранившимся ради этого дня целое десятилетие.

Янтарно-золотой напиток с тихим плеском разлился по стеклянным кубкам, и в его дрожащей, глянцевой поверхности чётко отразились мои насторожённые, полные предчувствия беды глаза.

* * *

Маркус Август

Вечерний туман лениво наползал на Зеркальные пруды, когда я переступил порог уединённого, надёжно скрытого от чужих глаз подворья. Накануне важнейшего дня в истории Остерии мне нужно было лично встретиться с моим Повелителем — человеком, чьими руками направлялся наш великий заговор.

Я вошёл в полумрак просторного зала, где пахло старой бумагой и благовониями. Едва я сделал несколько шагов, в тишине раздался тихий, хрупкий стеклянный звон — это слуга за ширмой выставлял ритуальные чаши.

— Повелитель, будьте покойны. Я лично приказал изменить состав яда «Убийца Стоглавых Цветов», — я неторопливо притворил тяжёлую дубовую дверь зала, отсекая нас от внешнего мира, и повернулся к тени, замершей за шёлковой ширмой. — Теперь он стал в разы сильнее, а его действие отложено ровно на сутки. Завтра всё пройдёт безупречно. Мой младший брат Адриан уже пронёс это зелье в резиденцию Валериусов. На следующий день после венчания Принц-регент внезапно испустит дух, и никто не успеет ничего понять.

Из-за ширмы донёсся сухой, резкий треск игрушечного барабанчика. Затем раздался чуть хриплый, надтреснутый голос моего Повелителя: — Опуститься до того, чтобы вершить наше великое дело, подставляя под удар девчонку... Признаться, я всё же чувствую вину.

— Вы слишком милосердны, Повелитель, но на пути к великой цели нельзя оглядываться на случайные жертвы, — я почтительно склонил голову, хотя в душе лишь презрительно усмехнулся чужой сентиментальности. — Поместье Каллума Рейна неприступно, как цитадель, а сам Безумный Регент коварен, хитёр и чует опасность за версту. Нам оставалось только одно — ударить по единственной слабости, которую он сам себе позволил. По девчонке Валериус.

Повелитель за ширмой отложил барабанчик в сторону. Послышался

Мои губы тронула холодная, едва заметная улыбка. Взгляд мой затуманился тенью, когда я спокойно ответил: — Мой Повелитель, не волнуйтесь. Мой брат хоть и наивен, но он не станет слепо подчиняться мне в таком деле. Он непременно должен был сам пригубить вино перед уходом, чтобы убедиться, что в нём нет отравы, иначе он просто отказался бы идти на встречу с Эларой Валериус. Именно поэтому я вообще не стал добавлять яд в само вино.

— Вот как? — из-за ширмы донёсся неподдельный интерес.

— Я нанёс «Убийцу Стоглавых Цветов» на ободок стеклянного кубка, — холодно пояснил я, и мои пальцы невольно сжались в кулак, словно уже держали чужие судьбы. — Стоит Эларе сделать хотя бы один прощальный глоток, стоит её губам едва коснуться стекла, как яд проникнет в её кровь. Каллум Рейн одержим её телом и душой. Стоит ему поцеловать её в брачную ночь или испить яд с её губ — и Безумный Регент обречет на смерть самого себя.

Повелитель за ширмой тяжело вздохнул: — Но откуда в тебе такая уверенность, что твой брат отдаст отравленный кубок именно молодой госпоже Валериус? Любовное безумие Адриана не могло испариться за какие-то жалкие несколько месяцев. Что, если в самый последний момент у него просто не поднимется рука причинить ей вред? Что, если он пощадит её?

Я кивнул, ведь этот шаг был просчитан мною с самого начала: — Вы правы, Повелитель. Адриан по природе своей слишком чист сердцем. Он слаб. Если бы он знал, что несёт её гибель, он никогда не довёл бы дело до конца.

За ширмой воцарилось недолгое молчание, после чего Повелитель озадаченно спросил: — Но зачем тогда было посылать именно его?

— Именно потому, что я досконально знаю его характер, — отчеканил я, и мой голос прозвучал леденящим, безжалостным приговором. — Я специально настойчиво приказал Адриану отдать Эларе кубок с гравировкой феникса, а себе забрать кубок с драконом. Именно так я ему и велел.

Я сделал паузу, чувствуя, как внутри закипает мрачное торжество кукловода, и глухо добавил: — Мой чересчур благородный братец обязательно почует неладное. На мгновение он испугается за жизнь своей возлюбленной, проявит всё своё глупое рыцарство и тайно поменяет кубки местами. Он выпьет из её чаши, решив принять удар на себя, чтобы спасти Элару.

Я никогда не верил своему младшему брату, чья душа до сих пор оставалась чистым, незапятнанным листом бумаги. Ему не было места в том мире, который я собирался построить. Единственное, во что я свято верил — это в своё абсолютное умение просчитывать и контролировать худшие и лучшие проявления человеческой природы.

Поэтому смертоносный яд «Убийца Стоглавых Цветов» был нанесён мной на ободок кубка с драконом.

* * *

Адриан Август

Резиденция Валериусов, озёрный павильон.

Воздух в беседке казался ледяным, застывшим. Элара протянула руку к кубку с гравировкой феникса — тому самому, который я, подчиняясь воле старшего брата, должен был отдать ей.

В этот момент моё горло точно сдавила невидимая удавка. Пальцы Маркуса, его вкрадчивый голос, его излишняя настойчивость при передаче этих кубков — всё это вспыхнуло в моей голове зловещим озарением. Брат никогда ничего не делал просто так. И этот слуга, застывший за моей спиной с пустым, кукольным взглядом...

Времени на раздумья не оставалось. Сердце испуганно и бешено заколотилось о рёбра. Я резко, едва ли не силой, перехватил её ладонь и хрипло выдохнул:

— Погоди. Не пей.

Элара послушно отдернула руку и посмотрела на меня с лёгким замешательством, в котором читалось явное недоверие. Моё внезапное затворничество и этот странный визит накануне её свадьбы с Безумным Регентом и без того делали обстановку наэлектризованной.

— Ты... ты ведь любишь всё острое и пряное, Элли, — я попытался заставить свои помертвевшие губы улыбнуться, но вышло жалко. Мои пальцы задрожали, когда я потянулся к небольшому шёлковому мешочку, висевшему у меня на поясе.

Мысли путались, я действовал почти вслепую, лишь бы выиграть драгоценные секунды и незаметно поменять чаши местами. Мне потребовалось вечность, чтобы дрожащими руками развязать упрямый шёлковый шнурок.

— А это вино слишком пресное для тебя, — я извинился коротким кивком и достал из мешочка две пряные, вымоченные в жгучем сладком сиропе сливы — её любимое лакомство, которое я по старой привычке до сих пор всегда носил с собой.

Я опустил их в прозрачный кубок с изображением дракона, который изначально готовил для себя. Сливы с тихим плеском упали на дно янтарной жидкости.

Я заметил, как взгляд Элары на мгновение стал отрешённым, затуманился застарелой грустью. Должно быть, она поразилась тому, что спустя столько месяцев разлуки я всё ещё помнил и хранил то, что она любила. Но в её глазах тут же промелькнула холодная настороженность: мы прощались навсегда, и подобные жесты с моей стороны сейчас выглядели излишне близкими, неуместными и даже опасными.

Она не знала, что я просто спасал её жизнь. Если Маркус задумал погубить её или Регента через эти кубки, я не позволю этому случиться.

Собрав остатки воли, я мягко подтолкнул к Эларе кубок с драконом, в который только что бросил сливы, а себе забрал кубок с фениксом. Мой план сработал: кубки были обменяны.

— Прошу тебя, Элли, — тихо сказал я, поднимая свой кубок.

Я посмотрел на прозрачное стекло, не зная, какой именно яд приготовил мой брат, но готовый принять его до последней капли. Я торжественно, с надрывом поднял кубок на уровень глаз:

— Этот первый тост — за наше чистое, невинное детство. За те дни, когда мы были счастливы.

Договорив, я заставил себя замолчать, чтобы не выдать подступивших к горлу слёз, и единым махом, залпом выпил всё содержимое до самого дна.

Я никогда не отличался пристрастием к хмельному, всегда был дисциплинирован, сдержан и строг к себе. Вино обожгло горло, я закашлялся, чувствуя, как глаза мгновенно покраснели и наполнились горькими, жгучими слезами. Отрава ли это была, или просто крепость выдержанного напитка — я ещё не понимал, но внутри всё уже начинало медленно гореть.

Элара испуганно приподнялась, желая остановить меня и дать совет не пить так безрассудно, но я порывисто перехватил её руку, не позволяя вмешаться. Вытерев губы тыльной стороной ладони, я дрожащими пальцами вновь

— А этот второй кубок, — мой голос сорвался, но я заставил его звучать твёрдо, глядя в её прекрасные, испуганные глаза, — за твоё будущее. Пусть весенний ветер разнесёт твою славу и счастье на десять тысяч миль вокруг. Прощай, Элли.

* * *

Элара Валериус

Мне показалось, что в это мгновение в глазах Адриана сосредоточилось слишком много боли. Обида, отчаяние, глухая мольба и какая-то зловещая, жертвенная решимость — всё это готово было хлынуть через край.

Я подавила подступившее к сердцу мимолётное колебание. Лицо моё осталось холодным и непроницаемым, когда я без тени страха взяла со стола кубок с гравировкой дракона и слегка приподняла его, салютуя Адриану на расстоянии.

Незнакомый слуга, державший кувшин, замер. На его бледном, безжизненном лице живыми оставались только глаза — он неотрывно, с каким-то одержимым упоением гипнотизировал ободок стеклянной чаши, которая медленно приближалась к моим губам.

Я почти незаметно прикусила изнутри нижнюю губу. В янтарных каплях старого вина дрожали отсветы заходящего солнца, штрихи света и тени ложились на хрупкое стекло, точно погребальный саван.

В самый последний миг, когда холодный край кубка уже едва не коснулся моих губ, я намеренно замерла на долю секунды.

И тут случилось непредвиденное. Адриан резко рванулся вперёд, перегнулся через стол и с пугающей, безумной силой вырвал кубок прямо из моих пальцев. Прежде чем я успела издать хоть звук, он запрокинул голову и единым глотком, яростно осушил его до самого дна.

Я не успела его остановить — всё произошло слишком быстро, слишком неотвратимо. Наглый слуга за его спиной тоже оцепенел, вытаращив глаза от шока: его безупречный, чужой сценарий только что разлетелся вдребезги.

Пользуясь секундным замешательством этого мерзавца, Адриан, чьи глаза мгновенно налились кровью, а по подбородку потекла тяжёлая золотистая капля, хрипло, исступлённо закричал мне: — Вино... вино отравлено, Элли! Не прикасайся к нему!

В то же мгновение лжеслуга опомнился. Поняв, что коварный план с треском провалился, он крутанулся, собираясь броситься наутёк, но дорогу ему преградил Юлиан. Мой старший брат, всё это время, державший стражу наготове, ворвался в озёрный павильон как разъярённый вихрь и с ходу сбил ублюдка с ног.

Однако этот шпион был невероятно силён и ловок. Словно гибкая змея, он извернулся на земле, перекатился, мгновенно взлетел на декоративную каменную горку у края беседки и перемахнул через высокую стену резиденции, скрывшись в сумерках.

Юлиан рванулся было за ним в погоню, но, обернувшись на мой полный ужаса крик, заколебался. Состояние Адриана в павильоне внушало неподдельный страх. Брат принял мгновенное решение: он быстро перепоручил поимку беглеца гвардейцу Клеону и подоспевшим стражникам, а сам огромными шагами бросился к нам.

— Клеон, взять его живым! Остальным — аккуратно забрать кубки с земли и немедленно вызвать сюда Королевского лекаря! Живее! — рявкнул Юлиан, подлетая к падавшему на руки Адриану.

В моей голове одна за другой вспыхивали страшные догадки. Неверие в моих глазах стремительно превращалось в леденящий, первобытный кошмар. Я сделала шаг вперёд, и мои колени подогнулись: — Адриан... в моём кубке был яд «Убийца Стоглавых Цветов»? О боги... Скажи, что это не так! Немедленно выплюнь его, вызови рвоту!

— Слишком... поздно, — Адриан лишь слабо, мучительно покачал головой, и на его бледных губах проступила горькая, отрешённая улыбка.

Я смотрела на него, и немой крик застревал у меня в горле.

* * *

Адриан Август

Всё наконец встало на свои места. С того самого момента, как Маркус начал намеренно использовать грядущий брак Элли с Каллумом Рейном, чтобы раз за разом бить по моему живому призванию, провоцировать меня и давить на остатки моих чувств, внутри меня зародилось глухое подозрение. Но истина оказалась куда страшнее. Окончательное, удушающее осознание того, что мой самый близкий, родной брат использовал меня как слепое, одноразовое орудие убийства, окончательно разбило моё сердце и растоптало последние крохи надежды.

У меня просто не оставалось иного выхода. Вместо того чтобы позволить Маркусу нанять безжалостного палача со стороны и погубить мою Элли исподтишка, я предпочёл сам пойти на этот смертельный риск. Принять сокрушительный удар на себя.

Мои глаза, подёрнутые леденящей тенью подступающего ада, лихорадочно горели, а в груди уже разгорался невыносимый пожар. Но я упрямо заставлял свои мертвеющие губы мягко, успокаивающе улыбаться ей. Я не хотел, чтобы она видела мой страх, пока моя жизнь стремительно утекала сквозь пальцы:

— Если бы я.… не поступил так, Элли... у меня бы не появилось возможности... предупредить тебя.

* * *

Элара Валериус

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова от разрывающей грудь жалости и ужаса. Да, его визит накануне моей свадьбы казался мне дерзким и подозрительным. В своей прошлой жизни я, возможно, доверчиво впустила бы его, но пройдя через предательства, я ждала подвоха. Я согласилась на эту встречу лишь потому, что надеялась перехватить смертоносный ход Маркуса Августа и раз и навсегда уличить его в использовании «Убийцы Стоглавых Цветов».

Но я никак, ни на мгновение не могла помыслить, что Адриан окажется настолько святым и глупым, что добровольно поглотит этот страшный яд ради моего спасения.

Юлиан подхватил оседающего Адриана под мышки. Я заставила себя подавить зарождающуюся истерику и крикнула: — Брат, заставь его вырвать! Сделай же что-нибудь!

— Адриан, извергни это, ну же! — лицо Юлиана сделалось землино-серым от натуги, он с силой надавил пальцами на особые точки на животе Адриана, пытаясь вызвать спасительный рвотный рефлекс, но всё было тщетно. Отрава уже всосалась в кровь.

Никто в этой империи не знал лучше меня, насколько безжалостен и быстр в своем разрушении яд «Убийца Стоглавых Цветов». Он выжигал внутренности медленно, но неотвратимо, не оставляя шанса.

— Не надо... не тратьте силы на меня, — Адриан судорожно перехватил запястье Юлиана, не давая ему продолжить. Из последних сил он вскинул голову, отыскивая взглядом меня, и заговорил быстро, захлёбываясь словами: — У них... у них готов второй план. Маркус перестраховался. Среди свадебных гостей, которые придут завтра, уже засланы наёмные убийцы... Их цель — Каллум Рейн. Они убьют Безумного Регента прямо во время пира! Теперь, когда я устроил это... заговорщики поймут, что раскрыты. Они перенесут нападение на более ранний срок... они ударят прямо сейчас! Скорее... иди к нему, Элли. Спаси его...

В его угасающем взоре всё ещё теплилась невероятная, чистая нежность, смешанная с облегчением смертника.

Заходящее солнце Остерхольда собирало свои последние, кроваво-красные лучи над верхушками деревьев. И вместе с этим уходящим светом в измученных, покрасневших глазах Адриана навсегда угасало

Я отшатнулась на шаг, безмолвным, умоляющим взглядом заклиная брата позаботиться об умирающем, а затем развернулась и со всех ног бросилась прочь из сада. В голове набатом стучала только одна мысль: Каллум.

* * *

Каллум Рейн

Карета плавно отчалила от ворот моей резиденции, направляясь в сторону Ворот Сияния.

Внутри просторного экипажа едва заметно курился изящный фимиам, его сладковатый дым лениво вился над небольшим столиком. Я сидел неподвижно, прижав подушечки пальцев к виску и прикрыв глаза в попытке забыться хотя бы на миг. Я редко видел сны. Мой разум обычно оставался холодным и пустым, но в последние двое суток меня преследовал один и тот же навязчивый морок: будто я бесконечно бреду по тёмному, глухому коридору, у которого нет конца.

Но в этот раз я, кажется, наконец добрался до его исхода.

Мне привиделось подобие массивной двери склепа. Стоило толкнуть её от себя, как наружу пробился слабый, призрачно-голубой свет. Это была тесная тюремная камера, посреди которой стояло ложе из чистейшего подгорного льда. И там, в самом сердце этого сияния, неподвижно лежала черноволосая красавица с алыми, застывшими губами.

«Элли...»

Я потянулся во сне, чтобы коснуться её губ, но почувствовал лишь леденящий, коченеющий холод мертвеца. Моё сердце в этот миг пронзила такая дикая, подлинная боль, словно его вырывали из груди стальными щипцами.

Словно вторя моему внутреннему кошмару, где-то снаружи раздался пронзительный, предостерегающий клёкот сокола. Ночной воздух со свистом рассёкся.

Мои глаза распахнулись в ту же секунду. На одном лишь животном рефлексе я слегка качнул головой вбок — и в то же мгновение обшивку кареты насквозь пробило морозное лезвие клинка, нацеленное ровно в мой висок.

Твари. Наконец-то заглотили наживку.

Я намеренно выманил этих крыс из своего поместья в глухие закоулки у Ворот Сияния. Завтра моя свадьба, и я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю дешёвой швали осквернить своей грязной кровью плитку резиденции, куда я приведу Элли. Она должна войти в абсолютно чистый дом.

Одним резким движением руки я перехватил запястье нападавшего через пробитую стенку и с наслаждением услышал хруст ломающихся костей предплечья. Вырвав клинок из его слабеющих пальцев, я вонзил его обратно, намертво перерубая наёмнику горло. За окном послышались крики Брана и Ирэ, звон стали и глухие удары тел — мои гвардейцы вышли из тени, замыкая ловушку.

Я толкнул дверь кареты и ступил в кровавое месиво переулка Четырёх ветров. Цветущие на стенах дикие персики как раз вошли в полную силу, напоминая своими кронами нежно-розовые облака, но осыпающиеся под ноги лепестки теперь окрашивались в жуткий, густой и вязкий пурпурный цвет. Десять лучших мастеров теневого клинка Остерии — и все они теперь ложились трупами у моих ног.

Я чувствовал, как бешено клокочет в жилах первобытная ярость, требуя душить и резать до тех пор, пока город не затихнет. Я брезгливо поморщился, глядя на пятна чужой крови, окропившие мои ладони, и сорвал с пояса шёлковый платок, чтобы очистить кожу.

Мой взгляд скользнул по углу подворья, где на коленях осел последний выживший. Я лично переломал ему все конечности, превратив в безвольную, сломанную куклу, но этот ублюдок, захлёбываясь тёмной кровью, всё равно безумно, торжествующе хохотал мне в лицо.

* * *

Элара Валериус

Я услышала его ещё до того, как он показался в переулке. Яростный, загнанный стук копыт набатом ударил по мостовой, и в следующее мгновение из чернильной темноты ночи вылетел конь. Лошадь под Каллумом тяжело, хрипло заржала и со всего маха взвилась на дыбы прямо перед нашими воротами, едва не сбросив своего всадника. Вся конская морда была покрыта густой белой пеной, бока бешено вздымались — животное буквально валилось с ног от смертельной усталости, загнанное беспощадной рукой.

Я замерла у ворот резиденции Валериусов в окружении гвардейцев, готовая в любую секунду выступить на помощь. Но теперь мы просто стояли и потрясённо смотрели друг на друга сквозь разделявшее нас расстояние в несколько метров. Вокруг воцарилась оглушительная, мёртвая тишина.

— Каллум! — стоило мне убедиться, что это действительно он, живой и невредимый, как из груди сами собой хлынули слёзы облегчения. Перед глазами всё поплыло от пережитого страха, и я шумно, тяжело выдохнула, чувствуя, как разжимаются ледяные тиски, стягивавшие мои рёбра.

Но уже в следующее мгновение моё сердце испуганно сжалось вновь.

Цвет его лица был ужасен — в полумраке ночи Каллум казался бледным, точно покойник. Одеяние местами было разорвано, на челюсти запеклись брызги чужой багровой крови, а глаза глубоко запали. Такого холодного, зловещего и по-настоящему жуткого облика у него не было ещё никогда в этой жизни. Его зрачки казались абсолютно чёрными, но где-то в самой их глубине тлел пугающий тёмно-красный отсвет. Я всматривалась в это лицо и не могла разгадать ураган эмоций, бушевавший в его душе.

Взволнованная, я подбежала ближе и заглянула ему в лицо: — Ты в порядке? Слава богам... Я только что узнала, что люди Маркуса Августа подослали к тебе целую ораву убийц...

Я не успела договорить. Каллум рывком соскочил с седла. Его высокая, тяжёлая фигура коршуном накрыла меня, полностью отсекая от остального мира и заставляя моих гвардейцев инстинктивно схватиться за эфесы мечей.

Он долго, не отрываясь, смотрел на меня. В его взгляде читалось странное, лихорадочное неверие. Наконец, он поднял руку, и медленно, словно проверяя какую-то безумную догадку, нежно коснулся уголка моих губ.

— Каллум? — я совсем растерялась, не понимая этого жеста.

И вдруг он тихо, глухо рассмеялся. Этот смех, приправленный металлическим запахом крови, звучал одновременно прекрасно и абсолютно маниакально: — Тёплые...

Каллум ласково, с каким-то суеверным, фанатичным обожанием обнял ладонью мою щёку, и на его измученном лице проступило странное, почти блаженное удовлетворение.

— Каллум, — я воспользовалась моментом и крепко перехватила его пальцы своими ладонями, заставляя его ещё сильнее, отчётливее почувствовать температуру моего тела. — Что с тобой? Расскажи мне, что случилось?

Тени от факелов у стен подворья беспокойно метались, но весь этот мир, казалось, без остатка пожирался бездонной темнотой его глаз.

— Мне приснилось, будто ты лежишь на ледяном одре в тёмной, заброшенной комнате, — его голос звучал как всегда низко, бархатисто и элегантно, но сейчас в нём сквозила пугающая, болезненная одержимость. — Ты не могла улыбнуться мне, Элли... Не могла сказать ни слова. Я трогал твои щёки, но чувствовал лишь леденящий, могильный холод.

Каллум чуть наклонился, почти касаясь своими губами моих, и безумно прошептал: — Скажи мне... разве моя Элли могла бы стать такой?

Моё сердце испуганно пропустило удар, словно по нему со всей силы прошлись тяжёлым обухом. Внутри, заполняя всё естество, разлилась глухая, невыносимо щемящая боль. Он считал это просто страшным сном, навеянным предсмертным хрипом убийцы. Он не знал.

Но я-то помнила. Помнила, что в той, прошлой жизни, всё именно так и закончилось. И этот ледяной одр, и мои остывшие губы, к которым он прижимался в безумной надежде вернуть меня назад. Наш прошлый кошмар едва не повторился сегодня, и от этой мысли у меня перехватило дыхание.

Глава 14

Элара Валериус

Каллум был соткан из иных противоречий, нежели я.

Возможно, по какому-то роковому совпадению, а может, потому что ублюдки Маркуса Августа решили повторить свои старые трюки, но в его сознании вдруг вспыхнули обрывки сцен из прошлой жизни. Это казалось по-настоящему невероятным, почти невозможным. Но для нас, уже разделивших на двоих тайну перерождения и всё, что за ним последовало, даже самые невероятные вещи теперь ощущались лишь как долгожданное, пусть и болезненное, воссоединение с прошлым.

У меня внутри теснилось столько слов. Я слишком долго несла этот секрет в одиночку — слишком далеко, через две жизни, ни разу не имея возможности излить душу до самого дна. Но когда эти слова лавиной подступили к моим губам, они вдруг переплавились в тихий, едва заметный выдох, похожий на мягкий смешок.

— Это был всего лишь кошмар, Каллум. — Я крепко сжала его ладонь, которая всё ещё казалась слегка прохладной, и увлекла его за собой в самый тёмный, уединённый угол подворья, подальше от чужих глаз. Там я тихо, упрямо повторила: — Просто дурной сон. Ты здесь, со мной.

В ночном воздухе лениво плыл сладкий аромат цветущих персиков. Я всё ещё дрожала от пережитого ужаса, но сквозь эту слабость заставила себя улыбнуться ему — тепло и ободряюще.

— Это был непростительный сон, — глухо отозвался он.

Взгляд Каллума скользнул по моим покрасневшим от слёз глазам. Помолчав, он вдруг произнёс непривычно тихо, почти умоляюще: — Накажи меня. Сделай так, чтобы мне стало больно.

В этом коротком выдохе сквозило всё его безумие. Словно только острая, физическая боль, причинённая моими руками, могла заглушить ту невыносимую сердечную судорогу, с которой он проснулся от своего кошмара.

Но за что я должна была его наказывать? Рассказать ему, что в прошлой жизни я действительно испустила последний вздох на его шёлковой постели, заливая простыни чёрной кровью, а затем беспомощно наблюдала, как он заживо сжигает себя в тисках самоистязания? Нет. Мы наконец-то дошли до этой точки. Наша свадьба уже завтра, и пришло время вкушать сладость, а не старые обиды.

Я заставила себя отрешиться от мрачных мыслей, прикрыла глаза и, преодолевая внутреннюю дрожь, потянулась вперёд, коснувшись его губ своими.

Они были пугающе холодными, словно в нём действительно не осталось тепла живого человека. Отчаянно желая согреть его, я прижалась ближе, мягко, с бесконечной нежностью вовлекая его в поцелуй, отдавая всё тепло своего тела.

Каллум распахнул глаза. На мгновение мне показалось, что в их бездонной черноте вспыхнула яркая, торжествующая улыбка, но уже в следующую секунду он ответил мне с первобытной, почти яростной дикостью. Его губы и язык терзали меня так неистово, словно он пытался съесть меня целиком, лишая возможности дышать.

Гвардейцы всё ещё ждали на расстоянии нескольких метров, скромно отвернувшись, и я почувствовала, как к моим щекам приливает густая краска. Спина болезненно упёрлась в шероховатую кирпичную кладку стены. Стало неуютно, и я инстинктивно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь мягко отстранить. Но его руки обхватили мою талию с такой сокрушительной силой, что костяшки его пальцев побелели. Мои ладони замерли в воздухе. Вздохнув, я оставила попытки вырваться и вместо этого осторожно опустила руки ему на спину, начиная медленно, успокаивающе поглаживать его по лопаткам — точно так же, как он обычно ласкал своих любимых диких кошек.

Аромат весенних цветов причудливо смешивался с резким, металлическим запахом свежей крови, застывая в этой безмолвной весенней ночи.

Спустя какое-то время безумный натиск Каллума стал угасать. Его движения сделались мягче, бережнее, и напоследок он лишь слегка, дразняще прикусил мою нижнюю губу. Я судорожно держалась за его сильные предплечья, дыша так часто и тяжело, что едва могла связать слова в осмысленное предложение:

— Тебе лучше... мой маленький безумец?

Каллум ласково провёл ладонью по моему лицу. Бешеная пелена паники спала с его лица, и, если не считать всё ещё горевшего в зрачках тёмного желания, цвет его кожи наконец-то пришёл в норму.

— Вот видишь, все кошмары рано или поздно заканчиваются. — Я обняла его за талию, утыкаясь носом в его плечо. — У нас впереди ещё очень много долгих «завтра».

Прошло довольно много времени, прежде чем он глухо ответил, утыкаясь подбородком в мои волосы: — М-м-м... Значит, впереди новая боль на каждый день. Даже если мне суждено сдохнуть, я хочу умереть прямо на тебе, моя Элли.

«Ну и отлично», — подумала я, чувствуя, как от его двусмысленных речей у меня вспыхнули кончики ушей. Я могла утешать себя лишь одним: раз этот невыносимый человек снова вернулся к своим излюбленным безумным шуточкам, значит, его рассудок окончательно пришёл в себя.

А когда этот безумец возвращался в норму, это означало лишь одно: для семьи Маркуса Августа и его тайных покровителей наступали по-настоящему чёрные дни.

* * *

Глубокой ночью резиденция Валериусов всё ещё была залита ярким светом, внутри царила предсвадебная суматоха.

В центре павильона, среди белоснежных шёлковых драпировок, матушка и Сесилия, невеста моего брата Юлиана, лично руководили слугами. Они проверяли каждую складку ткани, раскладывали серебряную утварь для завтрашней утренней чайной церемонии невест — обе выглядели смертельно уставшими, но их лица лучились тем невероятным, трепетным счастьем, которого мы все были лишены в прошлой жизни.

— Уже поздно, Сесилия, тебе пора отдыхать. Ты ведь носишь под сердцем дитя, — строго, но с бесконечной нежностью сказала я, мягко увлекая её за собой. Я бережно усадила её в глубокое кресло, не позволяя больше бегать по залу и растрачивать силы.

Едва я повернулась, намереваясь поправить одну из гирлянд, как увидела брата, стремительно входящего в павильон. Юлиан шёл размашистым шагом, его плечи были напряжены, а красивое лицо казалось собранным, суровым и бледным под светом факелов.

— На его стороне всё кончено? — негромко, так, чтобы не тревожить женщин, спросил брат, останавливаясь напротив меня. Под этим коротким «его» он, разумеется, имел в виду Каллума.

Я

— Он был прекрасно подготовлен, Юлиан. К счастью, это оказалась лишь ложная тревога. Каллум держит всё под контролем. А что насчёт Адриана Августа? Что с ним?

— Тот яд, которым его опоили люди Маркуса Августа, невероятно сложно распознать, — Юлиан слегка нахмурился, его брови сошлись у переносицы, и он насупился, тяжело сложив руки на груди. — Отравители действовали наверняка, заметая следы своего неудавшегося заговора. Нам пришлось отправить и самого пострадавшего Адриана, и все собранные улики прямиком в Алую Канцелярию. Впрочем, лекари не теряли времени — они уже дали ему редкое снадобье, чтобы вызвать рвоту и замедлить действие отравы. Сейчас лучшие придворные целители ведут совет прямо в казематах министерства, пытаясь вырвать его из лап смерти. Если Адриан действительно проглотил «Убийцу Стоглавых Цветов», то ни один смертный не скажет, насколько сильно поражено его тело и сколько дней ему осталось.

Сесилия, уловив тон нашего разговора, бросила быстрый, проницательный взгляд на меня, заметив моё внезапное, тягостное молчание, и тихонько дёрнула мужа за рукав, призывая к благоразумию. Юлиан тут же осёкся. На его лице промелькнуло раскаяние: он запоздало сообразил, что его младшая сестра завтра надевает свадебное платье.

Я всё ещё напряжённо размышляла над его словами, чувствуя, как в груди шевелится глухая тревога. «Убийца Стоглавых Цветов»... этот яд слишком хорошо был знаком мне по прошлому кошмару. Немного подумав, я подняла глаза на брата и тихо произнесла:

— Один бродячий лекарь, которого я знаю... Теапита. Он изучал подобные редкие токсины в своих странствиях и мог бы найти противоядие... Но его сейчас нет в столице. Не знаю, успеет ли его отыскать твоя ищейка и сможет ли он вернуться вовремя, чтобы спасти Адриана.

— Ладно, предоставь это мне. Брат всё уладит, — Юлиан ласково потрепал меня по волосам, как делал всегда в детстве, защищая от любых невзгод, и тепло, по-отцовски улыбнулся мне сверху вниз. — Больше не думай об этом. А сейчас всё, что нужно делать нашей Элли — это пойти в свои покои, крепко выспаться и ждать завтрашнего свадебного торжества. Ты заслужила свой покой.

Я искренне улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как за маской напускного спокойствия на глаза вновь наворачиваются слёзы — но на этот раз они были чистыми, светлыми и смывали остатки прежней боли. Я посмотрела на брата, на уютный, залитый светом зал, на матушку и Сесилию. Весь этот мир, который мы сумели уберечь и переписать заново, казался благословением.

— Брат... — прошептала я, и мой голос слегка дрогнул от переполнявшей меня любви. — Эта жизнь по-настоящему прекрасна.

* * *

Элара Валериус

Восемнадцатое марта. Самый благословенный день, идеальный для заключения брака.

На рассвете, едва лишь на горизонте проступила бледная полоса света, день нашей свадьбы наступил строго в назначенный срок. С первыми лучами едва пробуждающегося солнца я поднялась, чтобы совершить омовение и переодеться. Из дворца Принца-регента прибыли умелые королевские камеристки для утреннего туалета. От укладки локонов до шнуровки тугого корсета, от закрепления тончайшей фаты до лёгких штрихов пудры — каждая служанка чётко знала свои обязанности. Вся эта суматоха затянулась почти до полудня, когда последние приготовления наконец завершились.

Я посмотрела на своё отражение в огромном ростовом зеркале в резной серебряной раме. Роскошная тиара, усыпанная бриллиантами, белоснежное подвенечное платье со шлейфом, расшитым серебряными нитями, и тонкие браслеты, тихо позванивающие на моих запястьях. Чёрные, как смоль, волосы выгодно контрастировали со сквозящей белизной шёлка и пунцовыми губами — я выглядела настолько ослепительно, что едва узнавала саму себя. Сколько бы я ни готовилась к этому дню морально, но созерцание себя в белом свадебном платье, ожидающей, когда любимый человек придёт за мной, заставило моё сердце затрепетать с неукротимой силой. В этой жизни всё было по-настоящему. На этот раз я действительно выходила замуж. Чувства переполняли меня, ресницы подрагивали, но губы сами собой кривились в счастливой, безмятежной улыбке.

В благословенный час заката свадебный кортеж из дворца Каллума прибыл минута в минуту. У него не было близких родственников или верных друзей, которые могли бы исполнить роль шаферов, поэтому он сам возглавил кавалькаду, чтобы забрать свою невесту. Согласно древнему обычаю Остерии, жениху полагалось преградить путь у ворот и требовать богатый выкуп, но из-за того, что статус Безумного Регента был слишком грозным, а аура — величественной, собравшиеся гости были напуганы до мозга костей. Никто просто не осмелился встать у него на пути.

Опустив на лицо кружевную вуаль и опираясь на сильную руку Юлиана, я шаг за шагом ступала по ковровой дорожке мимо рядов гостей. Годы двух наших жизней, переплетаясь в это мгновение, наконец-то обретали долгожданный покой. Сквозь полупрозрачное марево заходящего солнца, соткавшего золотую дымку, я увидела Каллума. Принц-регент в своем парадном камзоле стоял — высокий, статный и могущественный, словно грозное божество, сошедшее с гор Остерии, излучая врождённое величие. За его спиной развевались праздничные штандарты, а бескрайнее море слуг и рыцарей стояло на коленях, простираясь до самых ворот. Но его взгляд был намертво прикован ко мне одной, и в этой глубине читалась бесконечная, торжествующая радость.

— После свадьбы... если столкнёшься с несправедливостью или обидой, не смей терпеть и молчать, — тихо, почти беззвучно шепнул Юлиан, чьи слова надёжно укрыла торжественная музыка органа и лютен, прежде чем он передал мою руку Каллуму. — Помни, Элли, весь род Валериусов всегда стоит за твоей спиной.

У меня болезненно закололо в глазах. Я взглянула на родителей, стоявших на почётном месте, а затем повернулась и доверчиво опустила кончики пальцев на раскрытую ладонь Каллума. Его пальцы были длинными и сильными, даруя мне ни с чем не сравнимое чувство абсолютной защиты.

После венчания нам следовало отправиться в закрытом экипаже в королевский дворец, чтобы засвидетельствовать почтение монархам. Однако Императрица-мать Беатрис была с позором лишена власти, а сам Император Октавиан Рейн лежал разбитый параличом после инсульта, поэтому Каллум, никого не спрашивая, повёз меня прямо в свой дворец Регента. Чиновники из Ведомства Дворцового Протокола дружно притворились слепыми, и ни одна живая душа в Остерхольде не посмела высказать ни слова упрёка.

Хотя многие утомительные процедуры были безжалостно урезаны из-за панического страха придворных перед жестокостью Каллума, всё же празднество затянулось до глубокого вечера. У Каллума не было преданных друзей, поэтому в его замке не стоял такой оглушительный шум, как в резиденции Валериусов. Зато все залы были богато украшены, повсюду горели праздничные канделябры и гирлянды из зимних роз — это было торжество, которого никогда не существовало

— Госпожа... то есть, Ваше Высочество, — Марта, прибывшая вместе со мной в качестве личной камеристки, бережно держала две длинные шкатулки из сандалового дерева. — Куда мне приказать положить эти две вещи?

В шкатулках покоились шпилька и перо для росписи, которые Каллум когда-то подарил мне. Я очень хотела забрать с собой и нашего лоснящегося кота, но, к сожалению, из-за аллергии я мгновенно покрывалась сыпью от малейшего прикосновения к его шерсти, так что от этой затеи пришлось отказаться.

Пользуясь редкой минуткой уединения, я успела съесть несколько ложек горячего мясного бульона, обильно приправленного жгучим перцем. Немного подумав, я ответила: — Оставь их на столе. Я сама приберу их позже.

Марта звонко отозвалась: «Слушаюсь», а затем не удержалась от весёлой болтовни: — Ваше Высочество, я слышала в Ведомстве Протокола, что размах вашей свадьбы с Принцем-регентом превзошёл даже те стандарты, по которым кронпринц сочетался браком со своей супругой! Это воистину самое великолепное зрелище, какое Остерхольд видел за последнее столетие!

На этих словах Марта восхищённо вздохнула. Кто бы мог подумать, что тот израненный, похожий на дикого пса «боевой раб под номером 13», которого я когда-то подобрала на Арене Зверей, превратится в блистательного и грозного правителя Империи?

Пока мы разговаривали, тяжелые дубовые двери покоев распахнулись, и в комнату вошёл Каллум. Марта поспешно опустила мою вуаль обратно и вместе с остальными служанками упала в реверансе, не смея издать ни звука. Каллум уже успел сменить тяжёлый церемониальный доспех на тёмно-красный домашний камзол из мягкого бархата, перехваченный широким поясом. Его лицо казалось невероятно, почти пугающе красивым. Я видела его сотни раз на протяжении двух жизней, но каждый раз, созерцая его в новой обстановке, моё сердце неизменно пропускало удар от восхищения.

Он шёл ко мне, словно вокруг не существовало никого другого. Подойдя ближе, Каллум мягким движением откинул полупрозрачную кружевную вуаль назад, за мои плечи. Он долго, упорно всматривался в моё лицо. На таком близком расстоянии я могла видеть крошечное отражение самой себя в его глазах — два белых силуэта подвенечного платья, похожих на танцующие блики в его бездонных чёрных зрачках.

— Какая красивая... — лениво и хрипло заключил он.

Я тихо рассмеялась: — Время для брачной ночи ещё не пришло. Почему ты не на пиру со своими лордами?

— Кучка жалких ничтожеств. Неужели они достойны того, чтобы этот принц тратил на них своё время? — Каллум бесцеремонно опустился в кресло напротив, открыто и с явным удовольствием любуясь мной.

Главная распорядительница была женщиной проницательной. Заметив, что Каллум начинает терять остатки терпения, она тут же поднесла нам ритуальные серебряные кубки, связанные белой шёлковой лентой, и почтительно произнесла: — Пожалуйста, Ваше Высочество и госпожа Принцесса, испейте свадебного вина ради ста лет нерушимого союза.

Я сделала маленький глоток тяжелого, выдержанного вина, и по моему телу тут же разлилось приятное, хмельное тепло. На лице Каллума алкоголь никогда не отражался — сколько бы он ни выпил, его кожа оставалась мертвенно-бледной, и лишь в уголках глаз проступала едва заметная багровая тень, делая его облик ещё более холодным и порочным. Мы обменялись кубками, допивая то, что осталось у каждого. Каллум смотрел на меня своими тёмными глазами, и на его губах играла двусмысленная улыбка. На моих глазах он намеренно прижал свои губы точно к тому месту на краю кубка, где остался след от помады, и медленно заглотнул вино.

От этой картины я на мгновение опешила и едва не поперхнулась, удерживая полный рот хмельной влаги. Сглотнуть этот глоток мне так и не удалось — по крайней мере, добрая половина вина перетекла на губы и язык Каллума, который бесцеремонно поймал мой рот в глубоком, пьянящем поцелуе. Моё тело вспыхнуло, к щекам прилил густой румянец, и я уже не понимала, то ли это действовал хмель, то ли меня так одурманил этот поцелуй, пропитанный ароматом крепкого вина.

Служанки к этому моменту бесшумно испарились — ни у кого в империи не хватило бы безрассудства беспокоить Безумного Регента в его брачных покоях. В огромной опочивальне слышалось лишь наше неровное, переплетённое дыхание. Свадебная пудра и румяна, смешиваясь с испариной, начали доставлять дискомфорт. Я коснулась бриллиантов тиары, запутавшихся у моих висков, и тихо попросила: — Я ещё не совершила омовение и не переоделась. Позволь мне сначала смыть косметику.

С этими словами, собрав остатки ускользающего здравомыслия, я мягко оттолкнула Каллума и поспешно скрылась за шёлковой ширмой. Сняв тяжёлую тиару, распустив шпильки и смыв белила, я позволила прядям свободно упасть на плечи. Я брызнула на лицо прохладной водой, пытаясь освежить затуманенный разум. Немного подумав, я сбросила пышное кружевное платье, оставшись лишь в тонкой сорочке и лёгкой нижней юбке, после чего со слегка кружащейся головой вышла из-за ширмы.

Каллум к этому времени уже скинул верхний бархатный камзол. Облачённый в тонкую белую рубашку с распахнутым воротом, он полулежал на кушетке, увлечённо листая какую-то маленькую книжицу. Его поза была расслабленной и порочно-элегантной. Не поднимая глаз от страниц, он лениво похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой и позвал: — Иди сюда.

Видя, с каким серьёзным выражением лица он изучает текст, я не удержалась от любопытства. Подхватив подол юбки, я присела рядом с ним, оперлась рукой о край кушетки и заглянула через его плечо: — Что ты там читаешь с таким важным ви...

Договорить я не успела — слова застряли у меня в горле, стоило мне увидеть откровенные, бесстыдные иллюстрации в маленькой брошюре. Согласно древней традиции Остерии, в приданое невесты всегда тайно вкладывали особый иллюстрированный трактат, служивший наглядным пособием для первой брачной ночи. И Каллум сейчас открыто разглядывал этот предмет... с абсолютно невозмутимым видом.

— Мы с тобой уже перешагнули через столько преград, к чему теперь пугаться каких-то картинок? — Каллум мельком взглянул на меня, изо всех сил пытающуюся сохранить лицо, тихо рассмеялся и внезапно прикусил мою пылающую мочку уха. Его голос опустился до интимного шёпота: — Сегодня наша брачная ночь. Моя любимая госпожа имеет полное право выбрать несколько страниц.

Я на мгновение оцепенела, прежде чем до моего разума дошёл истинный, порочный смысл его слов о «выборе страниц». Разумеется, я не собиралась покорно послушно падать в его ловушку и попыталась отвернуться, но Каллум мягко, но непреклонно перехватил мой подбородок своими пальцами, заставляя меня учиться делать этот бесстыдный выбор.

— Эта... или, может быть, вот эта? — Он неторопливо перевернул страницу, после

С меня хватит! Лицо и уши горели так, словно меня опалило пожаром. Не выдержав, я просто рванула его за воротник рубашки вниз, заглушая его невыносимые речи своим собственным поцелуем. Книжка с глухим стуком полетела на пол, а яркие свадебные свечи продолжали отбрасывать интимные, колеблющиеся тени, освещая эту нежную, безумную ночь нашего долгожданного триумфа.

* * *

Я всегда считала, что мертвенно-бледная, леденящая кожа Каллума просто создана для багровых, кровавых оттенков.

Но сейчас, когда мой затуманенный взор скользнул по его груди, и я увидела, как прямо на глазах сквозь бледность проступает татуировка, наливаясь из едва заметного контура в яростный, неоново-алый цвет, моё сердце испуганно и сладостно пропустило удар.

Так вот какое клеймо он выжег на себе ради меня. Клеймо, принадлежащее мне одной до конца его дней.

Тёплый влажный пар лениво поднимался над краями мраморной купальни, дробя и растворяя колеблющиеся блики на воде. Дрожа от накатившей слабости, со слипшимися от влаги ресницами, я теснее прижалась к широкой груди Каллума. Мои пальцы, тонкие и беззащитные на фоне его сильного тела, медленно потянулись вперёд. Я осторожно, едва дыша, обвела кончиком пальца ещё не успевшее поблекнуть, пылающее имя «Элара», высеченное прямо над его сердцем.

— Когда... когда ты сделал это? — мой голос прозвучал непривычно хрипло, почти шёпотом потонув в шуме стекающей воды.

— После того, как впервые сам приготовил для тебя ужин, не позволяя ни единой живой душе коснуться тарелок, — лениво отозвался он.

Каллум выжег моё имя прямо поверх старого, уродливого шрама — того самого места, куда когда-то давно госпожа Алаира, его собственная мать, вонзила нож, пытаясь забрать его жизнь и спасти свою. Там, где когда-то была лишь смертельная рана и предательство самого близкого человека, теперь горело моё имя, перекрывая прежнюю тьму.

Он перехватил мою ладонь, мягко, но настойчиво прижимая мои пальцы к этой горящей багровой вязи, и тихо, хрипло рассмеялся:

— Тебе нравится, моя госпожа?

И что я могла ему ответить? Я любила этого невыносимого человека так сильно, что в груди разливалась глухая, нескончаемая боль.

— Это ведь было очень больно, верно? — Я спрятала лицо, утыкаясь мокрой щекой в его тяжело вздымающуюся грудь, и замерла, слушая оглушительный, ровный и мощный стук его сердца.

Каллум обнял меня за обнажённую талию, увлекая глубже в воду, и его чувственные губы искривились в едва заметной, порочной улыбке.

— В следующий раз... позволь мне тоже сделать такую, — упрямо пробормотала я, утыкаясь носом в его ключицу. — Если уж страдать, то давай делить эту боль на двоих.

Вода вокруг нас всколыхнулась от мимолётного движения, пуская мелкую волну. Подхваченный этой рябью лепесток зимней розы скользнул по моим плечам и влажно прилип к самой ключице, щекоча кожу. Стоило мне поднять руку, чтобы убрать его, как пальцы Каллума мгновенно сомкнулись на моём запястье, лишая возможности шевельнуться.

Он долго, с пугающим вниманием впивался взглядом в этот несчастный лепесток, а затем медленно наклонился и осторожно, едва касаясь зубами моей кожи, поймал ароматный край. Вся моя кожа покрылась крупной дрожью. Я вскинула голову и заворожённо уставилась на него: ярко-алый лепесток застыл между его бледными губами. Каллум в этот миг был прекрасен той зловещей, роковой красотой, от которой перехватывало дыхание.

Разве мог этот человек позволить мне почувствовать хотя бы каплю настоящей боли? Навряд ли.

Каллум неуловимым движением языка втянул лепесток глубоко в рот и принялся медленно, со вкусом разжёвывать его. Его зрачки сузились, превратившись в две обжигающие чёрные бездны, а голос опустился до едва различимого рокота:

— В следующий раз мы поступим иначе, Элли. Я возьму каплю твоей тёплой крови и нарисую изящный бутон розы прямо на твоей белоснежной груди. Поверь, эффект будет точно таким же.

Глава 15

Элара Валериус

Когда я проснулась, во всём теле, и особенно в пояснице, всё ещё отзывалась тягучая, сладостная боль.

Одежда и злополучный иллюстрированный трактат брачной ночи были в полном беспорядке разбросаны по полу, безмолвно напоминая о безумии ушедших тёмных часов. Каллум, вопреки своему обычному обыкновению, не поднялся на рассвете. Он лениво лежал на боку на самом краю постели; ворот его белой рубахи распахнулся, едва заметно обнажая безупречные, крепкие контуры мускулистой груди.

Я опустила глаза, чтобы рассмотреть его внимательнее. Та яркая, пылающая неоновым алым татуировка теперь полностью поблекла, вновь обратившись в холодную, безупречную белизну кахолонга.

Я поддалась глупому искушению и протянула указательный палец к его коже. Но стоило мне лишь коснуться его груди, как Каллум молниеносно перехватил мою руку, крепко и надёжно спрятав мои пальцы в своей широкой ладони.

— Хочешь увидеть клеймо? — Он медленно открыл глаза, и в его тёмных зрачках заплясали искры живого, лукавого торжества.

Я поспешно сдвинулась в сторону, пытаясь унять ноющую боль в пояснице, и тактично высвободила пальцы из его захвата: — Вовсе нет. Нам нельзя задерживаться. Сегодня мы всё ещё должны отправиться в Королевскую Усыпальницу для обязательного ритуала приветствия предков.

Однако Каллум остался совершенно равнодушен к моим доводам. Его голос опустился до едва различимого, бархатного шёпота: — А этот принц хочет увидеть клеймо своей Элли.

Договорив, он неторопливо откинул тёплое одеяло и низко наклонился ко мне, ловя мои губы в новом, тягучем поцелуе, стирающем любые границы времени и долга.

Когда в покои вошли королевские служанки, чтобы прибрать комнату и собрать разбросанные вещи, у меня едва хватило духу не сгореть со стыда. Я просто не могла заставить себя смотреть им в глаза.

К счастью, слуги дворца Регента были вышколены безупречно — они никогда не поднимали взгляда на то, что им не следовало видеть, и никогда не задавали лишних вопросов. Их профессиональная холодность помогла мне вернуть ту самую душевную стойкость и толстокожесть, которую я когда-то взрастила в себе в прошлой, кошмарной жизни, когда мне приходилось выживать и служить другим, имея в арсенале лишь собственную красоту.

В конце концов, теперь я была здесь законной, полноправной хозяйкой, и это осознание постепенно принесло мне долгожданный покой и уверенность.

К девяти часам служанки полностью завершили мой утренний туалет. Я сменила лёгкую сорочку на строгое, торжественное платье Принцессы-консорт, а в моих волосах ярко засияли золотые шпильки и изящные ювелирные украшения в виде цветов. Опираясь на руку Каллума, я поднялась по ступеням закрытого экипажа, и наш свадебный кортеж плавно тронулся с места, направляясь к главным воротам Королевской

* * *

Валерия Валериус

Окрестности Остерхольда, путь к Королевской Усыпальнице

Гвардейцы Алой Канцелярии в чёрно-багровых плащах слаженно теснили толпу, расчищая путь для королевского экипажа. Я ехала верхом во главе Конного Патруля, удерживая поводья своего верного жеребца, и зорко следила за обеими сторонами дороги.

Когда карета поравнялась со мной, я поймала в окне силуэт сестры. Сердце на мгновение оттаяло: Элли выглядела восхитительно. Белоснежный шёлк подвенечного платья, изящная тиара, а в глазах — то особенное, зрелое сияние, какого я не видела у неё со времён её девичества. Мои губы сами собой тронула одобрительная, чистая улыбка. Она справилась. Она действительно стала законной хозяйкой этого мрачного дворца.

Поравнявшись с окном кареты ближе, я пригнулась с седла, понизив голос, чтобы нас не услышали соглядатаи Регента. Элли выглянула из окошка — её взгляд был полон тревоги и паники.

Подавшись ко мне как можно ближе, сестра испуганно прошептала:

— Сестра... как там Адриан Август?

Моё лицо тут же стало хмурым, а зубы яростно скрипнули от бессильной злобы.

— Этим утром он снова харкал кровью, — ответила я на её вопрос, стараясь говорить тихо. — Но пока жив. Сейчас Адриан под крылом семейства Валериусов, он в безопасности. Юлиан и королевские лекари во главе с Теапитой дежурят у его постели день и ночь, сменяя друг друга.

При одном упоминании этого дела меня начинала душить слепая ярость. Я до боли сжала рукоять меча.

— Этот малохольный дурак взял всю вину на себя! Твердит на каждом допросе, будто отравление — целиком его рук дело, и он ищет лишь смерти, чтобы искупить грех. Ну кто поверит, что нежный, книжный Адриан, который в жизни цыплёнка не обидел, способен хладнокровно подсыпать яд? Даже сейчас, на пороге могилы, он прикрывает истинного палача. Я просто в толк не возьму, что у него вместо мозгов!

Элли лишь безмолвно поджала губы, устремив взор куда-то сквозь меня. По её лицу я поняла: она знает мотивы этого несчастного лорда гораздо лучше, чем я.

* * *

Элара Валериус

Я провожала Валерию грустным взглядом. Мне, в отличие от сестры, мотивы Адриана были ясны до боли. С того самого мига, как он поднёс к губам кубок с ядом, он не планировал выживать.

Ненависть мужчины, у которого украли возлюбленную, толкнувшая его на преступление страсти — это совсем не то же самое, что спланированное покушение на жизнь Принца-регента. В первом случае за грех платят одной-единственной жизнью — жизнью самого ревнивца. Во втором — кара обрушится на весь его род, стирая с лица земли и канцлера, и их многовековое имя. Адриан наивно надеялся купить безопасность своей семьи ценой собственного трупа. Он всё ещё верил, что в нашем жестоком мире возможны идеальные, благородные исходы.

— У моей Элли так отчаянно мечутся глазки. О чём же ты сейчас думаешь?

От неожиданности я вздрогнула. Дно кареты тяжело просело, и внутрь шагнул Каллум. На нём был роскошный камзол цвета сандалового дерева со знаками королевского достоинства.

Я быстро взяла себя в руки и подняла на него привычную тёплую улыбку: — Небо совсем затянуло тучами. Интересно, будет ли дождь?

Действительно, тяжёлые облака полностью скрыли солнце, а порывистый ветер заставил тонко и мелодично зазвенеть золотые колокольчики, подвешенные под деревянным навесом экипажа.

Каллум лениво приподнял веки, и его губы изогнулись в едва заметной, пугающей усмешке: — Вот как? А этому принцу кажется, что солнечный свет сегодня ослепительно ярок.

Я бросила взгляд на хмурое, серое марево за высокими каменными стенами и тихо рассмеялась, коснувшись его плеча: — Ты снова дразнишь меня. Ну где здесь солнце?

Каллум ничего не ответил. Он лишь долго, не отрываясь, смотрел на меня, а затем медленно поднял руку и указал кончиком пальца прямо на мои глаза. Мои ресницы затрепетали. В его безумном мире моё присутствие и было тем самым солнцем, которое затапливало светом любую тьму.

* * *

В Королевской Усыпальнице было холодно и величественно. Ровные ряды поминальных плит ушедших королей Остерии стояли, точно безмолвный каменный лес, а море горящих лампад озаряло бледное, абсолютно равнодушное лицо моего мужа. Каллум не чувствовал ни капли трепета перед своими предками. Разглядывая надгробия тех, в чьих жилах текла та же кровь, он лишь презрительно щурился.

Если бы не его желание объявить всему миру, что отныне я его законная жена, и заставить лордов империи преклонить колени перед подолом моего белого платья, он бы ни за что не переступил этот порог.

Когда церемония завершилась, карета тронулась обратно к Остерхольду. По протоколу Ведомства Дворцового Протокола, после посещения усыпальницы мне надлежало нанести визит в Элизийский дворец, чтобы засвидетельствовать почтение Императору.

— Старый Император Октавиан ценит покой, — протянул Каллум, перебирая пальцами кружево моей фаты. — В королевском саду у Лебединого пруда сейчас хороша весенняя погода. Если тебе скучно, Элли, можешь прогуляться там. Но в сам Элизийский дворец ходить не нужно. Там грязно.

Только Каллум мог во всеуслышание назвать резиденцию действующего монарха «грязным местом».

— Ты не пойдёшь во дворец со мной? — обеспокоенно спросила я, перехватив его руку.

— Уже соскучилась по мужу? — Каллум тихо, бархатно рассмеялся, и этот глубокий голос отозвался дрожью у меня в груди. — Мне нужно поймать одну рыбу. Придётся моей госпоже немного развлечь себя самой.

Немного поколебавшись, я крепко переплела свои пальцы с его холодной ладонью и заглянула ему в глаза: — Муж мой. Я хочу сказать тебе кое-что. Обещай, что не станешь злиться.

Каллум повернул голову, его чёрные зрачки оставались глубокими и пугающе спокойными.

— Если это возможно... я прошу тебя сохранить жизнь Адриану Августу.

Я говорила открыто, глядя на него прямым, чистым взглядом. Лицо Каллума не изменилось, лишь уголок глаза едва заметно дернулся: — Элли должна помнить, что я не отличаюсь великодушием.

— Знаю. Именно потому, что я знаю тебя, я не хочу, чтобы между нами оставались призраки прошлого. Если Адриан принесёт себя в жертву, чтобы покрыть чужой грех, он навечно останется в нашей памяти. Пройдут годы, но я всё ещё буду помнить тот кубок с ядом, который он выпил из-за меня. Я не хочу этого, Каллум.

Я сильнее сжала его пальцы, пряча наши руки в складках тёплого бархатного плаща. Между мной и Каллумом не должно быть третьих лиц. Никаких чужих жертв. А истинный виновник, использовавший слепую, глупую влюблённость Адриана, обязан понести наказание.

Каллум перехватил мою руку, крепко сжав кончики моих пальцев, но не сказал

— Тебе нравится, как звучат эти золотые колокольчики? — вдруг спросил он, переводя тему на нечто совершенно постороннее.

Я растерялась, проследив за его взглядом. Две нити изящных золотых бубенцов плавно покачивались под крышей кареты от каждого толчка, рождая чистый, хрустальный звон.

— Да... очень приятно, — тихо ответила я.

Каллум промолчал. Лицо его приняло непроницаемое, пугающе серёзное выражение, а глаза сузились, скрывая от меня бурлящую внутри него тьму.

— Я вернусь за тобой до захода солнца, — обронил он и покинул экипаж, растворившись среди гвардейцев.

* * *

Каллум Рейн

Улицы Остерхольда, по пути к Алой Канцелярии

«Я всё ещё буду помнить тот кубок с ядом, который он выпил из-за меня».

Слова Элары всё ещё звенели у меня в ушах, мешаясь со стуком копыт моего вороного коня. Адриан Август. Ничтожный, слабый слизняк, который не способен даже удержать в руках кинжал, умудрился занять место в мыслях моей жены. Он посмел захотеть остаться в её воспоминаниях жертвенным мучеником. Навечно.

Какая изощрённая, наглая попытка украсть у меня то, что принадлежит мне по праву крови и безумия. Она права: если этот мальчишка сдохнет сейчас, Элли будет помнить его поступок. А я не собирался делить её память ни с живыми, ни тем более с мёртвыми. Мертвецов невозможно убить дважды, они пускают корни в чужих душах и остаются там навсегда. Значит, этот книжный червь будет жить. Будет жить долго, жалко и серо, осознавая всё своё ничтожество.

А вот его старший брат, Маркус Август... Этот выродок из Министерства налогов думал, что оказался самым умным, использовав глупость младшего брата, чтобы убрать меня чужими руками. Он надеялся сбежать из Остерхольда. Пора устроить на него охоту.

Я вспомнил, как Элли улыбалась, глядя на нити золотых колокольчиков под крышей нашей свадебной кареты. «Они приятные», — сказала она.

Я прищурился, и на моих губах заиграла холодная, предвкушающая улыбка. Ей нравится этот чистый, хрустальный звон. Что ж.… когда я поймаю Маркуса Августа и притащу его в подвалы Алой Канцелярии, я прикажу содрать с него кожу и сделать из его обработанных жил тончайшие струны. А из его мелких костей я велю отлить точно такие же изящные колокольчики.

Они будут висеть в нашей опочивальне и звенеть от малейшего дуновения ветра. И каждый раз, слыша этот звук, моя Элли будет знать, какая участь постигает любого, кто осмелится встать между нами.

Я пообещал вернуться к ней до захода солнца. А Принц-регент всегда держит свои обещания перед своей королевой.

* * *

Пересев в неприметный закрытый экипаж, я направился прямиком в Алую Канцелярию.

В главном зале, где обычно велись допросы, пахло сыростью и старым деревом. В самом углу, сжавшись в комок, сидел человек с грязными, испачканными в опилках руками. Он отрешённо, с тупым упорством ковырял ногтями маленькую деревянную фигурку.

Принц Себастьян, третий в очереди на престол. Абсолютный, признанный всеми идиот.

В прошлом году, когда кронпринц устроил тот нелепый и жалкий мятеж, я вырезал половину двора с особой жестокостью. Старый Император Октавиан тогда знатно струсил. Чуя, откуда дует ветер, он поспешно даровал этому слабоумному третьему принцу титул и выслал его в резиденцию за пределами дворцовых стен. Себастьяну было уже около двадцати пяти, но выглядел он как хрупкий семнадцатилетний юноша — болезненно худой, с тонкими, почти девичьими чертами лица и вечно испуганным взглядом.

Сейчас, внезапно «приглашённый» в это мрачное место, он дрожал. На его бледных пальцах запеклась кровь — он так усердно царапал дерево, что загнал под ногти кучу щепок.

Я с интересом наблюдал за его суетой. Внутри меня не было ни капли нетерпения. Напротив, чужой животный страх всегда действовал на меня умиротворяюще.

— Свадебный подарок от третьего императорского брата… Я его получил, — негромко, с леденящей вежливостью произнёс я. — Теперь моя черед делать ответный жест.

— Ты кто? — Себастьян наклонил голову набок, уставившись на меня. Он явно не понимал ни слова.

Его глаза были абсолютно чёрными, лишёнными малейшего проблеска живого ума. Он весь казался какой-то глиняной куклой, бессмысленным рукотворным манекеном. Было ли это притворством? О, мне было плевать. Опыт подсказывал, что ломать фальшивые игрушки даже веселее, чем настоящие.

— Деревянная кукла в твоих руках — скучная штука, — я слегка постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. — Я подарю тебе кое-что получше. Куклу, которая умеет двигаться. Как тебе?

Я едва заметно повёл глазами, и гвардейцы Клеона выволокли в центр зала человека.

Маркус Август.

Он был крепко привязан к деревянному столбу. Его лицо исказила судорога страха, он отчаянно избегал смотреть на слабоумного принца, уставившись на меня налитыми кровью глазами.

— Если у тебя есть яйца, просто убей меня, Каллум! — бешено зарычал Маркус, плюясь слюной.

— Убить? Ты слишком много о себе мнишь. Ты этого ещё не заслужил, — я неторопливо поправил кружевные манжеты рубашки. — Я только что женился. Моей королеве не понравится, если от меня будет пахнуть свежей кровью.

— Ты…

Уже через несколько минут Маркус Август не мог выдавить ни единого членораздельного звука — зал заполнили его хриплые, звериные вопли.

Я работал хлыстом аккуратно, со знанием дела, ломая сустав за суставом, но не повреждая кожу до крови. Спустя полчаса все конечности Маркуса безжизненно повисли. Когда я приподнял кончиком хлыста его руку, она безвольно взмыла вверх; когда толкнул ногу — она качнулась, точно на шарнирах. Казалось, привяжи к нему пару нитей, и из этого чиновника выйдет идеальный паяц, готовый исполнить любое движение.

— Тебе нравится марионетка? — я отбросил хлыст в сторону и с искренним удовлетворением повернулся к третьему принцу.

Себастьян смотрел на обмякшего, мокрого от пота и слёз Маркуса. На его глуповатом лице застыло дикое, отрешённое недоумение. Спустя минуту он заикаясь выдавил: — Н-нравится…

Я одобрительно кивнул: — То, что третий императорский брат дожил до сего дня, имеет свои причины. Твоё слабоумие — отличный щит. Но, к сожалению… — я тихо, зловеще рассмеялся, делая шаг к нему и занося ладонь над особой точкой на его затылке. — К сожалению, только оставшись круглым идиотом до конца своих дней, ты сможешь прожить действительно долго.

* * *

Маркус Август

— Что ты творишь?! — мой собственный крик показался мне чужим, надрывным воем раненого зверя. Глаза заволокло кровавой пеленой. — Отпусти его! Отпусти!

В этот страшный миг передо мной безумным калейдоскопом пронеслись годы нашей юности. Годы, когда мы, два всеми покинутых изгоя, делили одну судьбу на двоих. В резиденции канцлера, среди собственной семьи Августов, я всегда был никем — тенью, лишённой права

Но Себастьян... Мой принц стал единственным во всей Остерии, кто разглядел во мне человека. Он единственный поверил в мои силы, доверил мне свой разум, свои потаённые страхи и, в конечном счёте, саму свою жизнь. Я помнил наши бесконечные ночные разговоры в полумраке, когда он сбрасывал маску юродивого, и его тонкие пальцы чертили на столе карты будущей Империи. Мы вместе сносили любые унижения от императорской своры, молча глотали обиды и ждали своего часа. Ради этой слепой, абсолютной верности я был готов без колебаний сжечь весь этот мир дотла. Шагнуть в саму преисподнюю, если бы он попросил.

И теперь я мог лишь беспомощно, сокрушённо смотреть, как это хрупкое, измученное тело медленно, безжизненно оседает на пол.

Каллум Рейн не убил его. Этот палач сдирал с него остатки разума. Серебряная игла, вырванная из черепа, унесла с собой последнюю искру той гениальной, болезненной ясности, которую Себастьян вернул себе такой страшной ценой. На моих руках, прямо у меня на глазах, мой повелитель, мой единственный близкий друг превращался в безвольную, пустую куклу. Его угольно-чёрный взгляд, ещё секунду назад горевший праведным огнём мести, стремительно выцветал, становясь бессмысленным и тупым, точно у деревянной игрушки.

— А-а-а! Нет! — из груди вырвался хриплый, безумный хрип.

Вместе с этой иглой Безумный Регент вырвал саму мою душу.

* * *

Каллум Рейн

Ах, какая глупая, бездарная драма. Теперь ему оставалось только смотреть, как хрупкое тело третьего принца мягко оседает на пол, а взгляд Себастьяна окончательно пустеет, превращаясь в стеклянные глаза фарфоровой куклы. На этот раз — навсегда.

Отчаянный, полный нечеловеческой боли вопль Маркуса эхом разнёсся по залу, а затем резко оборвался. Наступила благословенная тишина.

Взяв у слуги чистый платок, я вытер руки и решил напоследок заглянуть в тюремные подвалы.

Похоже, мой шурин Юлиан всё же успел замолвить за кого-то словечко. Адриана Августа содержали не в общей яме: у него была отдельная сухая камера, чистая постель, еда и тёплая одежда.

Когда я вышел из темноты коридора перед его решёткой, на бледном, истощённом лице Адриана отразилось удивление, которое быстро сменилось покорным принятием судьбы.

— Можешь не тратить время на допросы. Я всё подписал. Это был мой план. Только мой, — он сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Его глаза были закрыты, а губы отливали странным, ядовито-пурпурным оттенком. — Хочешь казнить меня или подождать, пока добьёт яд — воля твоя. Мне всё равно.

Я долго разглядывал это жалкое зрелище, словно изучал диковинное насекомое, попавшее в банку. Внутри меня шевельнулось презрение.

— Мозгов у тебя, конечно, нет, — ровно заключил я. — Но наглости — хоть отбавляй.

Адриан задохнулся от возмущения, его бледные щёки покрылись унизительным румянцем.

Мне было некогда выслушивать его лепет — солнце неумолимо катилось к закату, а я обещал Элли вернуться вовремя. Извлекая из тайника последнюю пилюлю «Универсального лекарства», оставшуюся от бродячего лекаря, я сухо приказал страже: — Затолкайте в него.

— Что это… кха… что вы мне даёте?! — Адриан пытался бороться, но куда ему, немощному, тягаться с моими гвардейцами? Хрипя, со слезящимися от подступившей рвоты глазами, он рухнул на колени, судорожно хватаясь за горло и заходясь в кашле.

От яда «Убийца Стоглавых Цветов» не существовало противоядия. Эта пилюля не исцелит его — она лишь закупорит заразу внутри, заставив его сердце биться дольше. Насильно удерживая его на грани между жизнью и могилой.

Я издал короткий, тихий смешок и медленно покинул сырой подвал.

Смерть — это слишком лёгкий побег. Это удел слабых. Некоторые грехи гораздо приятнее искупать в сознании, изо дня в день захлёбываясь собственной беспомощностью. Так что я с самого начала не собирался позволять Адриану сдохнуть.

Моя глупая Элли… Она так сильно недооценивает своего мужа. Подумать только, устроила целую сцену в карете, умоляя меня пощадить этого слизняка. Зачем умолять о том, что я и так планировал сделать, просто из чистого садизма?

— Ваше Высочество, куда прикажете направляться теперь? — почтительно спросил Клеон у ворот Алы Канцелярии.

Я посмотрел на небо. Всё ещё рано. Время терпит.

Немного подумав, я тронул поводья: — В ювелирный ряд. К лавке «Золотого Грифона».

Мне срочно нужно было купить новые золотые колокольчики. Я безумно хотел послушать, как моя Элли будет звенеть ими в нашей постели.

* * *

Элара Валериус

Едва лишь пробило семь часов вечера, Каллум, как и обещал, приехал за мной.

После полудня, проведённого в бесконечных странствиях по городу, я наконец вернулась в поместье. Сил не оставалось совсем — усталость тяжёлой волной накрыла меня, едва я переступила порог, и я без сил рухнула на кушетку, чувствуя себя совершенно опустошённой.

— Избалованная, — лениво и тихо протянул Каллум.

В его голосе, как обычно, скользила едва заметная, обманчиво-мягкая усмешка. Но, несмотря на свои язвительные слова, Каллум всё же приподнял полы своего роскошного тёмного одеяния и сел на самый край моего ложа. Одним плавным, собственническим движением он перекинул мою ногу через своё колено. Его ладонь скользнула вверх по шёлку юбки, бесцеремонно обнажая кожу, и пальцы крепко, но осторожно сжали мою гладкую, точёную голень, начиная медленно и глубоко массировать уставшие мышцы.

Горячая ладонь Каллума обжигала кожу, и это тепло стремительно разливалось по всему телу. Я не желала так просто сдаваться и признавать свою слабость. Упрямо вытянув носок и заглянув ему прямо в глаза, я процедила: — Это всё потому, что прошлой ночью ты…

Каллум чуть сильнее сжал пальцы, намеренно прерывая меня на полуслове, и вкрадчиво, с опасным блеском в глазах спросил: — Что же я сделал прошлой ночью, Элли?

От этого резкого движения в глубине его широкого рукава раздался едва слышный, тонкий металлический перезвон. Звук был похож на стрёкот цикад, но гораздо чище и звонче.

Я сердито воззрилась на него. На мгновение затаив дыхание, я опустила взгляд — мимо его длинных, изящных пальцев, к безупречно чистым, белоснежным манжетам. Ни единого тёмного пятнышка. Ни следа крови.

— Дело семьи Августов… всё прошло гладко? — спросила я, приподнимаясь на локте и внимательно вглядываясь в его лицо.

Мой маленький безумец, казалось, видел меня насквозь. На его губах заиграла ленивая, хищная улыбка, в которой сквозила пугающая небрежность: — Я обещал тебе, что в течение девяти дней после свадьбы с моей госпожой я никого убивать не буду.

Я тихо выдохнула, чувствуя, как внутри немного отпускает натянутая струна.

— О-о, — задумчиво

Договорить мне не дали. Каллум с ощутимым давлением ущипнул меня за внутреннюю сторону бедра. Его взгляд потемнел от явного недовольства: — Поминать другого мужчину в такое время и в моих руках? Ты напрашиваешься на суровое наказание, Элли.

Я лишь лукаво приподняла уголки своих глаз. Меня было не обмануть этим напускным раздражением. Когда этот маленький монстр злился по-настоящему, он становился пугающе тихим и никогда не выставлял гнев напоказ. Чем сильнее он притворялся недовольным, тем очевиднее было: он просто ищет повод для своих излюбленных опасных шалостей.

И действительно, его ладонь медленно, но неумолимо поползла выше по моему бедру. Мой наглый, упрямый взгляд тут же сменился кротким, умоляющим; я поспешно свела колени вместе, преграждая путь его руке.

Динь-динь… — из его рукава снова донёсся тот самый странный, стрекочущий звук.

Пользуясь моментом, я отчаянно попыталась перевести тему: — У тебя там что-то шумит.

Каллум даже не шелохнулся. Ему было плевать на уловку.

Его тяжёлая, властная тень полностью накрыла меня, лишая пространства для вдоха. Тело невольно напряглось, и я выпалила первое, что пришло в голову: — Я же говорю, там правда какой-то звук!

На этот раз Каллум всё же нехотя отстранился. Неторопливым движением он извлёк из глубокого рукава квадратную шкатулку, обтянутую дорогим парчовым шёлком.

Когда крышка откинулась, внутри обнаружились два золотых бубенца, нанизанных на алый плетёный шнур. Размером они были едва ли больше оливки, но работа поражала тонкостью: искусная, ювелирная резьба покрывала каждый миллиметр металла. Каллум слегка встряхнул их в руке — и комнату вновь наполнил тот самый чистый, гипнотический звон, так похожий на песнь полуночных цикад.

— Чуть не забыл о них, — тихо пробормотал он.

Я попыталась было спрятать ногу под юбку, но Каллум перехватил мою лодыжку мёртвой хваткой. Осторожно, но крепко он повязал алый шнур с золотыми бубенцами вокруг моей щиколотки.

Яркая, почти кровавая нить и ослепительное золото бубенцов резко контрастировали с моей кожей, заставляя её казаться неестественно белой, нежной, словно свежие сливки. Это выглядело невероятно красиво… и пугающе.

Но уже в следующее мгновение я с ужасом осознала, что эти бубенцы звучат гораздо ниже и глубже обычных. Стоило мне сделать хотя бы мимолётное, едва заметное движение, как они начинали глухо вибрировать, отчего кожу на щиколотке пронзал невыносимый, щекочущий зуд. В этой глухой вибрации крылся весь его безумный замысел: теперь я не смогу сделать ни единого шага, не смогу даже шевельнуться во сне так, чтобы он об этом не узнал. Это были его новые, невидимые оковы.

— Моя Элли как-то сказала, что ей нравится звон бубенцов, — тихим, вкрадчивым шепотом произнёс Каллум, любуясь делом своих рук. — Специально для неё я приказал выковать эту пару. Мастера убрали из них звонкие язычки, оставив лишь этот глубокий полуночный гул. Теперь, где бы ты ни находилась в этой комнате, я буду слышать каждое твоё движение. Ты ведь не станешь прятаться от своего мужа?

Каллум легонько щёлкнул пальцем по золотому боку игрушки. Бубенцы глухо запели, пуская по телу волну мелкой дрожи, и он с глубоким, почти садистским удовлетворением залюбовался моей реакцией. Он лукаво прищурился и прошептал прямо мне в губы:

— Ну так что, дорогая? Тебе всё ещё нравится их звук?

Я лишь крепко прикусила нижнюю губу, не в силах вымолвить ни слова от подступающего к горлу жара и абсолютного бессилия перед его изощрённым собственничеством.

В ту ночь золотые бубенцы звенели до самых первых предрассветных лучей, выдавая каждый мой вздох. Так вот, оказывается, что этот маленький безумец задумал ещё днём, когда с такой невинной улыбкой допытывался у меня, люблю ли я музыку золота…

Глава 16

Элара Валериус

Золотые бубенцы звенели, казалось, целую вечность. Когда Каллум наконец позволил этой безумной ночи завершиться, я без сил рухнула на атласные простыни. Дыхание перехватило, и я долго не могла прийти в себя, чувствуя, как реальность уплывает из-под ног.

Мои тонкие, бледные щиколотки бессильно свисали с края огромного ложа. Тонкий алый шнур и пара изящных золотых бубенцов всё ещё едва заметно подрагивали, ловя хмурые оранжево-золотые блики от гаснущих свечей. Глядя на них, я невольно вспомнила свою прошлую жизнь... В той, прежней реальности, Каллум тоже заставлял меня надевать золото. Но тогда, в полумраке его ледяных покоев, он принуждал меня танцевать для него, а проклятые колокольчики крепились не к ногам, а опутывали всё моё тело, скрываясь под полупрозрачными шелками...

Прошло две жизни. Я переродилась, но пугающие, порочные вкусы этого безумца ни капли не изменились.

Щёки обожгло стыдливым румянцем, и я мысленно простонала, проклиная его характер. Но стоило мне на мгновение прикрыть глаза, мечтая о короткой передышке, как сильные руки Каллума бесцеремонно потянули меня обратно. Он вновь заключил меня в тиски своих объятий, лишая всякой надежды на спасение.

— Их звук поистине прекрасен, — выдохнул он.

Его тёмные, бездонные глаза скользнули вверх. Каллум бережно приподнял руку, убирая с моего лица влажные от пота пряди волос. В этом хриплом шёпоте невозможно было разобрать, что именно он хвалил — изящную песню золота или меня саму в минуты моей слабости.

Уткнувшись лицом в его грудь, я слишком отчётливо видела аккуратно вытатуированное прямо над его сердцем имя: «Элара». Эти буквы казались ослепительно-алыми, почти кровоточащими. В этой отметине крылась такая порочная, необузданная чувственность, которая никак не вязалась с его привычной маской — холодным, надменным и безупречно красивым лицом Принца-регента.

— Сам же твердил, что не желаешь слышать имена других мужчин, притворялся уязвлённым... Ты просто искал повод, чтобы посильнее помучить меня.

— Да, — согласился Каллум со сладострастным бесстыдством. На его лице играла улыбка человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности. — И что ты мне сделаешь, Элли?

— А что мне остаётся? — Я захлопала ресницами и тихо фыркнула. — Мне остаётся только разделить твоё безумие.

Каллум на мгновение замер. Мои слова застали его врасплох, но уже в следующую секунду он сжал меня в объятиях ещё крепче и тихо, хрипло рассмеялся. Его широкая грудь мерно вздрагивала, передавая эту вибрацию моему телу.

Лишь после этого Великий Регент проявил каплю милосердия и отпустил меня. Он легко поднялся с постели и набросил одежду. Широкие полы его роскошных тёмных одежд взметнулись, словно грозовые тучи, мгновенно скрыв его высокое, сильное тело, обладавшее грацией холодного, безупречного кахолонга.

Затем он небрежно подхватил тяжёлый меховой плащ, бережно и плотно завернул меня в него — прямо вместе

* * *

Я не заметила, как погрузилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Когда я наконец открыла глаза, то совершенно потеряла счёт времени.

Оказалось, ночью шёл проливной дождь, и небо за окном всё ещё оставалось затянуто свинцовыми тучами. Неподалёку от массивного подсвечника, чьи кованые ветви казались вечно цветущими, вальяжно расположился Каллум. Его длинные пальцы лениво перелистывали страницы какого-то важного государственного реестра.

На нём было простое домашнее одеяние багряного цвета. Этот насыщенный, кровавый оттенок на удивление смягчал его привычную ауру — ту удушающую, ледяную жестокость, которая обычно пугала весь Остерхольд. В этом полумраке его волосы казались ещё чернее ночи, а бледная кожа — благороднее и чище.

Глядя на его наряд, я внезапно вспомнила о главном. По законам Остерии, на третий день после свадьбы молодожёны обязаны совершить обряд почитания и вернуться в дом невесты, чтобы засвидетельствовать почтение родителям.

— Который час? — испуганно спросила я.

Но стоило мне издать первый звук, как я покраснела от стыда — мой голос звучал слишком мягко, надломлено и нежно, больше походя на ласковое мурлыканье довольной кошки. Смутившись, я поспешно откашлялась и спрятала обнажённую руку обратно под тяжёлое одеяло.

Каллум с тихим стуком закрыл реестр. В его глазах застыло сытое, ленивое удовлетворение: — Чуть за полдень, Элли.

— Сколько?! — Моё сердце испуганно пропустило удар.

— Полдень, — невозмутимо повторил Каллум. Он неторопливо поднялся, подошёл к постели и шутливо ущипнул меня за щёку. — Что желаешь на обед, моя радость?

Да какой теперь, к чёрту, обед?!

Согласно строгому протоколу, мы должны были прибыть в резиденцию Валериусов ещё в девять часов утра, чтобы выразить уважение моим отцу и матери! Я опоздала в дом собственных родителей на два полных часа! Для аристократического общества Остерии это неслыханный позор!

— К чему эта паника? — Каллум лениво перехватил мои дрожащие руки, когда я попыталась лихорадочно натянуть нижнее платье, и потянул обратно на себя. — Я ещё утром приказал отправить вестника в поместье Валериусов. Праздничный банкет в честь нашего возвращения перенесён.

— Правда? — Мои пальцы, запутавшиеся в шёлковых завязках, замерли. Я подозрительно прищурилась, всматриваясь в его спокойное лицо. — И что именно твой человек им передал?

Каллум на мгновение задумался, словно воскрешая в памяти собственный приказ, а затем абсолютно бесстрастным, леденящим тоном повторил: — Моя жена слишком сладко спала после брачной ночи, чтобы я позволял её будить. Ждите.

— И.… всё? Больше ничего?

— Ничего.

Я едва не застонала от бессилия. Столь властное, граничащее с тиранией высокомерие было абсолютно в духе Каллума Рейна.

— Перенос визита без уважительной причины заставит отца и матушку сходить с ума от тревоги! Они же решат, что со мной что-то случилось, начнут строить ужасные догадки! Нам нужно немедленно ехать! — Мои руки снова пришли в движение, быстро застёгивая пуговицы. Я строго посмотрела на мужа и добавила: — И пообещай, что в будущем ты больше не станешь устраивать подобное. Это... это вредно для здоровья!

Правда, последняя фраза прозвучала совсем неубедительно. Сколько бы я ни знала этого монстра, я ни разу не видела, чтобы его собственному здоровью хоть что-то могло повредить.

— Какая несправедливость, — Каллум опёрся локтем о край кровати, с притворной обидой наблюдая за моими сборами. Его голос звучал до тошноты невинно. — Ведь это моя госпожа умоляла продолжить игру, со слезами на глазах упрашивая этого Принца...

В этот момент тяжёлые двери покоев беззвучно отворились, и в комнату вереницей начали заходить дворцовые служанки, несущие на подносах наши парадные наряды.

Покраснев до корней волос, я поспешно вытянула руку и ладонью зажала этот невыносимый, бесстыдный рот Каллума. Его идеальная переносица коснулась кончика моего мизинца. Тёмные глаза Каллума наполнились откровенным, искрящимся смехом, и он, не сводя с меня гипнотического взгляда, медленно и вызывающе лизнул мою ладонь.

* * *

Леди Серафина Валериус

Праздничный банкет в честь возвращения нашей дочери в резиденцию Валериусов из-за внезапного послания пришлось спешно перенести на вечер.

Едва лишь пробило семь часов вечера, и на Остерхольд опустились густые, прохладные сумерки, всё наше семейство уже замерло на каменных ступенях парадного входа. Ожидание казалось невыносимым, удушающим — после той дерзкой, пугающей записки Принца-регента моё материнское сердце не находило себе места от тревоги. Какие скрытые мотивы преследовал этот человек? Что происходило за закрытыми дверями его дворца?

Но стоило тяжёлой карете остановиться и распахнуть дверцу, как все мрачные мысли на мгновение рассеялись. Элара легко соскочила на землю и, совершенно позабыв о строгом аристократическом этикете Остерии, со сладкой, сияющей улыбкой бросилась прямо в мои объятия.

— Матушка! — звонко позвала она.

Я крепко прижала её к себе, судорожно вглядываясь в дорогое лицо. Моя Элли... Её кожа была нежной, с мягким, здоровым румянцем, а во всём облике сквозило такое величавое, сияющее спокойствие, какого я не видела у неё уже давно. Тяжёлый камень, весь день давивший мне на грудь, наконец сорвался вниз. Жива. Счастлива. Облегчение затопило мой разум, и я смогла сделать первый за долгие часы полноценный вдох.

Однако моё мимолётное счастье длилось недолго — карету покинул её хозяин. Каллум Рейн вынырнул из темноты экипажа, словно само воплощение ночной угрозы. На нём были багряные одежды, идеально сочетавшиеся с платьем Элары, перехваченные изящным поясом из кахолонга, и высокие чёрные сапоги. Лениво, с обманчивой мягкостью хищника, он стал неторопливо подниматься по каменным ступеням. Его бледное, дьявольски красивое лицо оставалось абсолютно бесстрастным, когда он высокомерно и спокойно принимал глубокие, полные скрытого трепета поклоны от каждого члена дома Валериусов. Наш великий и ужасный зять соизволил явиться.

Мы готовились к этому приёму очень долго, стремясь угодить опаснейшему человеку Империи. Вечерний пир поражал своей роскошью: слуги нескончаемой вереницей входили в зал, бережно внося на серебряных подносах самые изысканные и дорогие блюда. Однако за столом воцарилась такая зловещая, мертвенная тишина, что в полумраке залы отчетливо слышался лишь тихий, робкий стук фарфоровых чаш и серебряных приборов. В присутствии Каллума Рейна никто из нас не смел издать ни звука, боясь нарушить это хрупкое, пугающее безмолвие.

* * *

Элара Валериус

Хотя Каллум прожил в резиденции Валериусов больше полугода, у него никогда прежде не было возможности разделить трапезу с моей семьёй. В те дни он прятался в тени, будучи

Неудивительно, что лица моих родителей оставались скованными, а в их движениях сквозила очевидная неестественность. Напряжение в зале можно было резать ножом. Пытаясь разрядить эту удушающую атмосферу, я лично налила родителям свежий чай и мягко улыбнулась: — О, эти нежные креветки в пряном соусе... Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять: их приготовили заботливые руки матушки.

Стоило мне заговорить, как ледяная тишина за столом немного отступила, и атмосфера банкета стала живее.

Мама тепло посмотрела на меня, и в её глазах на миг промелькнула прежняя нежность: — Зная, что моя Элли сегодня вернётся, я приготовила их специально для тебя.

С этими словами она принялась бережно очищать сочные кусочки, собираясь передать тарелку через слугу, чтобы я могла их попробовать. Но не успела фарфоровая посуда двинуться с места, как Каллум совершенно буднично, точным и ленивым жестом сам очистил крупную креветку и опустил её прямо в мою тарелку.

Он сделал это настолько естественно, словно мы на мгновение вернулись в те далёкие времена, когда он был лишь моим верным слугой. Я слишком хорошо помнила его странные повадки: вопреки тому, что вид свежей крови всегда приводил этого безумца в неописуемый восторг, сам он практически не притрагивался к мясу. Заметив его пустой взгляд, я инстинктивно пододвинула к нему свою порцию наваристого мясного бульона.

Матушка обменялась быстрым, многозначительным взглядом с отцом, и молча забрала тарелку обратно.

Когда с ужином было покончено, наступило время традиций: в первую ночь после возвращения молодые должны были остаться в родительском доме. Мужчинам надлежало вести светские беседы, а нам с матушкой — уединиться для личного разговора.

Я последовала за мамой в малую гостиную, но стоило мне спустя время вернуться в главный зал, как я застала тяжёлую картину: Каллум и мой отец сидели друг напротив друга в абсолютном, зловещем молчании.

— Закончили разговор? — с лёгкой улыбкой спросила я, переступая порог и изящно приподнимая полы платья. Мой взгляд взволнованно метался между суровым, потемневшим лицом отца и абсолютно безразличным, холодным обликом Каллума.

Каллум лениво прокрутил в пальцах фарфоровую чашку, а затем с тихим стуком опустил её на стол: — Поскольку у Генерала и его зятя не нашлось общих тем для обсуждения, не вижу смысла принуждать себя к пустой беседе.

С этими словами Каллум поднялся с места и, словно в комнате больше не было ни души, властно перехватил мои пальцы, сжимая их в своей ладони. Я незаметно ответила на его рукопожатие, призывая к капле терпения, после чего повернулась к отцу и почтительно поклонилась: — Ты измотан этим безумным днём, отец. Отдыхай.

Отец лишь тяжело вздохнул и устало махнул рукой, отпуская нас. Я кивнула и послушно пошла вслед за Каллумом.

— О чём отец говорил с тобой? — тихо спросила я, когда мы бок о бок пошли по длинному, ярко освещённому коридору резиденции. Я заглянула в его безупречное лицо, на котором сейчас не отражалось ни гнева, ни радости.

Каллум медленно повернул голову ко мне, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной усмешке: — Твой отец интересовался моими дальнейшими планами на Империю. Мой ответ... скажем так, пришёлся ему не совсем по вкусу.

Планы... Неужели это связано с кровавой борьбой за престол и окончательным захватом власти в Остерии?

Я едва приоткрыла губы, собираясь расспросить его подробнее, как вдруг до нас донеслись торопливые, тяжёлые шаги. Из темноты сада стремительно соткался силуэт личного гвардейца Принца-регента.

— Ваше Высочество, — выдохнул он, низко склоняясь.

Каллум никогда не делал из своих государственных дел секрета от меня, поэтому гвардеец не стал таиться и приглушённым, тревожным шёпотом доложил: — Во дворце чрезвычайное происшествие.

Лицо Каллума не изменилось ни на йоту. Опасные вести не могли всколыхнуть этот ледяной омут. Он лишь обернулся ко мне, мягко улыбаясь, и нежно погладил мой мизинец своими тёплыми пальцами: — Иди спать, Элли. Будь умницей.

Я прекрасно понимала: если бы дело не требовало немедленного вмешательства Каллума, гвардия не посмела бы потревожить его в эту ночь.

— Хорошо, — кивнула я, заставляя себя улыбнуться в ответ.

Я медленно выпустила его ладонь и сделала пару шагов по направлению к нашим покоям, но внезапно остановилась. Прежде чем Каллум успел что-то сказать, я резко развернулась и решительно, всем телом прижалась к нему, утыкаясь носом в его плечо.

— Будь осторожен в ночной дороге, — прошептала я, мягко обнимая его и слегка похлопывая по широкой спине.

* * *

Каллум Рейн

Уголки моих губ дрогнули, невольно приподнимаясь вверх. Одно её присутствие смывало с моей души вековой холод. Моя рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела — рука, привыкшая душить и карать, — сейчас порывисто и бережно прижала мою Элли к себе за талию. Я сжал её так крепко, словно пытался запечатать это объятие, навечно впитать её тепло под свою кожу. Элара была моим единственным чистым воспоминанием, моим единственным божеством в этом прогнившем мире, и её забота вызывала во мне благовейный трепет, смешанный с болезненным восторгом.

Но стоило ей отстраниться и скрыться за тяжёлыми дверьми, как мир вокруг меня мгновенно потерял свои краски. Слабая, тёплая улыбка на моих губах погасла, не оставив и следа. На её место вернулась привычная, беспросветная отстранённость, леденящая саму душу. Ласковый муж остался там, за дверью. Вектор моего внимания переключился, и наружу выползло то чудовище, которое так хорошо знал весь Остерхольд.

Моя карета мчалась сквозь грозовую тьму прямиком к дворцовым воротам. Жалкие людишки... Ни одна живая душа в столице не смела преградить мне путь, зная, что я не задумываясь растопчу любого.

В Элизийском дворце царил зловещий полумрак. Огромная, пугающе чуждая этим стенам статуя Богини Милосердия — Эларии возвышалась посреди тронного зала. Её каменный лик источал жуткое, безмолвное сострадание, с которым она взирала сверху вниз на подыхающего, хрипящего старика на огромном ложе. Какая ирония. Богиня носит то же имя, что и моя жена, но в отличие от этой мёртвой глыбы, моя Элара — единственная, кто проявил ко мне истинное милосердие.

Я медленно подошёл к постели. Император Октавиан Рейн... Человек, который некогда одним лишь словом поднимал бури и повелевал легионами Остерии, теперь походил на забитого, старого пса с перебитым хребтом. Он захлёбывался собственной слюной, жалко и судорожно цепляясь за последние ускользающие мгновения своей никчёмной жизни. Его лицо приобрело отвратительный землисто-синий оттенок, иссохшие, скрюченные пальцы конвульсивно подёргивались. В этом дряхлом теле едва теплилась искра бытия,

Немногочисленные слуги, обязанные неотлучно находиться при нём, испуганными крысами лежали ниц на холодном полу. Их дикий, удушающий ужас и крупная дрожь усилились, стоило им услышать размеренный, чёткий стук моих сапог. Они знали: я не прощаю ошибок.

Свет напольных свечей зловеще озарял пространство, отбрасывая на стены кровавые, изламывающиеся тени. Я неторопливо опустился в единственное кресло у ложа правителя, закинув ногу на ногу. Я брезгливо, словно грязную тряпку, взял лежащий на столе неоконченный императорский указ. Мой дорогой отец пытался лишить меня власти перед смертью?

Я закинул голову назад, чувствуя, как в груди зарождается и рвётся наружу хриплый, неудержимый смех. Он поднимался из самой глубины моей изломанной души — лёгкий, граничащий с чистым безумием, заполняющий собой каждую щель этой мертвенной дворцовой тишины. Этот смех физически обжигал горло, но я не хотел его сдерживать. Под веками покалывало от ярости, а перед глазами плыли багровые круги.

Внутри меня всё клокотало от удушающей, ядовитой злости. Из-за этого полуживого ничтожества мне пришлось оторвать себя от нежного тепла моей Элли, пришлось оставить её одну в остывающей постели, в ночной темноте резиденции Валериусов. Одно осознание этого заставляло мою кровь закипать. Лишить меня минут рядом с моим единственным божеством? Заставить меня вновь дышать гнилью этого дворца вместо её аромата? Одно это преступление делало старика заслуживающим самой долгой и мучительной смерти, какую только мог изобрести мой воспалённый разум.

Я опустил взгляд на умирающего отца, наклонился ближе и улыбнулся ему с пугающей, почти божественной нежностью — так улыбается палач своей самой излюбленной жертве.

— Надо же. Даже стоя одной ногой в могиле, изрыгая кровь и захлёбываясь собственной немощью, ты всё ещё пытаешься брыкаться, — мой голос сорвался на вкрадчивый, ядовитый шёпот. Я протянул руку и слегка похлопал его по синеющей щеке. — Ты не желаешь угомониться, старик? Мой дорогой Император, ты отнял у меня драгоценное время, которое я мог провести со своей женой. Так будь же добр, перед тем как испустить свой последний жалкий вздох, поделись со мной... какая падаль внушила тебе отвагу для этой предсмертной борьбы? Кого мне уничтожить следующим, чтобы ты наконец закрыл свои глаза навсегда?

* * *

Элара Валериус

Каллум так и не вернулся в ту ночь.

Когда на следующее утро я открыла глаза, постель со стороны моего мужа была совершенно холодной и пустой. Моё сердце защемило от привычного, но от этого не менее тревожного чувства одиночества, которое всегда приносил с собой этот мрачный дворец.

После завтрака прибыли гвардейцы из резиденции Принца-регента, чтобы сопроводить меня обратно. Отряд возглавлял Ирэ. Но перед тем как я успела подняться в карету, меня окликнул знакомый нежный голос. Сесилия, находившаяся уже на пятом месяце беременности, порывисто подошла ко мне, бережно удерживая в руках изящный деревянный ларец со свежей выпечкой.

— Коробка лимонных сладостей и коробка пирожных со сладкими красными яблоками, — с мягкой улыбкой произнесла она. Её округлившиеся щёки пылали здоровым румянцем, а голос звучал непривычно ласково. — Конечно, они не сравнятся с кулинарными шедеврами поваров из поместья Регента, но пусть это послужит тебе лёгким угощением в дороге, Элли.

— Спасибо, Сесилия, — искренне поблагодарила я, принимая тяжёлый ларец. Мой взгляд невольно опустился на её заметно округлившийся живот. Нахлынувшее любопытство пересилило вежливость, и я тихо спросила: — Вчера матушка обмолвилась, что малыш внутри уже вовсю толкается?

Сесилия смущённо кивнула, ладонью прикрывая живот: — Да, порой он начинает отчаянно бунтовать. Кажется, унаследовал весь неукротимый пыл и живость Юлиана. Точно вырастет маленьким воином.

— Это прекрасно, — прошептала я. В моих мыслях мгновенно возник образ, соединивший в себе неоспоримую воинскую доблесть моего брата Юлиана и утончённую, грациозную живость самой Сесилии. Этот ребёнок непременно станет гордостью рода.

Сесилия прикрыла рот ладонью, тихо рассмеявшись: — Хватит обо мне. Лучше скажи, когда же наша Элли порадует нас собственной благой вестью? Когда в твоём доме зазвучит детский смех?

— Я? — Этот вопрос застал меня врасплох, заставив дыхание перехватить.

Я никогда не задумывалась об этом — ни в этой жизни, ни в прошлой. В той, прежней судьбе, характер Каллума был слишком изменчивым, тёмным и болезненно-деспотичным. Он был жестоким тираном, одержимым контролем, и, разумеется, никогда бы не позволил мне забеременеть, не желая делить моё внимание ни с кем на свете. А в этой жизни, если не считать нашей первой безумной ночи, Каллум искусно избегал того, чтобы оставить во мне свой след, словно оберегал меня от чего-то страшного.

Впрочем, я не обижалась. Материнство всегда казалось мне чем-то бесконечно далёким, смутным и туманным. Я просто физически не могла вообразить, каким станет дитя, в чьих венах потечёт опасная, благословенная и одновременно проклятая кровь Безумного Регента. Родился бы на свет прекрасный ангел или жестокое чудовище?

Вернувшись в дворец Каллума, я поспешила выбросить эти тревожные мысли из головы. Матушка приготовила для меня двенадцать роскошных шпилек и ювелирных украшений в качестве прощального дара — традиционный символ Остерии, означающий, что её дочь будет жить в абсолютном достатке, а её брак окажется благословенным.

Пока Марта и остальные служанки суетились неподалёку, разбирая вещи, я устало опустилась на мягкую кушетку. Мой блуждающий взгляд зацепился за две продолговатые шкатулки из сандалового дерева, сиротливо лежащие на краю стола.

В них покоились резное лакированное перо и закрученная шпилька из белого кахолонга — те самые скромные подарки, которые Каллум преподнёс мне в резиденции Валериусов, когда ещё притворялся моим покорным слугой Вейном Троем. Я приоткрыла крышку, коснулась гладкой поверхности, и моё лицо дрогнуло от нахлынувшей нежности. Эти вещи были мне дороже золота Империи.

Мне захотелось положить их на самое видное место, чтобы они всегда оставались под рукой. Однако все ящички моего туалетного столика уже ломились от новых, вызывающе дорогих драгоценностей, подаренных Регентом. Оглядевшись, я заметила небольшой комод прямо у изголовья кушетки. Его ящики не были заперты, а значит, я вполне могла ими воспользоваться.

Поразмыслив, я пересела на край и осторожно потянула за ручку верхнего ящика.

Внутри аккуратными рядами стояли разноцветные аптекарские флаконы с ядами и притираниями, лежал короткий матовый клинок, какая-то старинная книга, пара золотых бубенцов и небольшая баночка... Мои щёки мгновенно обдало удушающим жаром. Никто в этом мире лучше меня не знал, для чего именно предназначалась эта ароматная, нежная мазь, похожая на расплавленный белый кахолонг.

Памятное перо и шпильку точно нельзя было оставлять по соседству сэтим. Я поспешно задвинула ящик и потянула за второй.

И замерла от немого

В этом отделении не было никаких пугающих или двусмысленных предметов. Там лежали лишь аккуратно сложенная абрикосово-белая лента, изящная печать из чёрного обсидиана, пятицветная нить долголетия, две слипшиеся конфеты в полупрозрачной масляной бумаге, пожелтевшие кленовые листья с едва различимыми строчками моих стихов... А на самом дне, бережно расправленный, покоился бумажный змей в виде голубого феникса, чьи порванные крылья были отреставрированы с поразительной, ювелирной аккуратностью.

«Говорят, бумажные змеи уносят с собой в небеса все дурные мысли и несчастья». «Тебе стало лучше, Каллум?»

Я мгновенно узнала его. Это был тот самый змей, которого мы запускали вместе с ним в прошлом году, сразу после моего третьего тяжёлого отравления. В то время родители отчаянно пытались выдать меня замуж, из-за чего характер Каллума стал совершенно невыносимым, жутким и диким. Я вытащила его на холм, надеясь хоть немного утешить и развеять его внутреннюю тьму. В итоге утешить его толком не удалось, шнур оборвался, и змей улетел далеко за горизонт, уносимый ветром.

Кто бы мог подумать, что он окажется здесь, в тайном ящике Каллума? Он тайно отыскал его? Сам, своими руками, не имея к этому никакой склонности, склеивал эти хрупкие бумажные крылья?

Я смотрела на этот полупустой ящик, доверху наполненный осколками моего прошлого, и мои глаза застлала пелена слёз. Каждая вещь, которую я когда-либо дарила ему — даже те мимолётные, грошовые безделушки, о которых я сама давно позабыла, — была бережно сохранена им в самом сокровенном углу.

Для человека, чьё сердце считалось выжженной пустыней, а руки были по локоть в крови, проявить такое фанатичное, трепетное терпение к моим пустякам... Это было слишком. Это походило на безмолвную, пугающую в своей глубине клятву верности.

Я подпёрла подбородок рукой, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в слабой, бесконечно нежной улыбке. Пока я предавалась грёзам, со спины бесшумно соткалась плотная, высокая тень, заслоняя собой свет.

— И что же ты там рассматриваешь, моя радость? — вкрадчиво раздался над моим ухом хриплый голос Каллума.

Я вздрогнула, вырываясь из оцепенения, и инстинктивно попыталась захлопнуть ящик комода. Но было поздно. Длинная, сильная рука Каллума скользнула из-за моего плеча, собственническим, полуобнимающим жестом накрыла мою ладонь и мягко зафиксировала её, не позволяя скрыть тайник.

— Ох…, — протянул он над моим ухом. — Похоже, меня поймали с поличным. Мои маленькие секреты осквернены твоим взором.

Он лениво опустил свой подбородок на моё плечо, шумно вдыхая запах моих волос. Я поспешно убрала руку и слегка повернула голову, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу: — Я просто хотела убрать свои шпильки. Я вовсе не собиралась намеренно выведывать твои тайны.

Каллум негромко, бархатисто рассмеялся. Его лицо, бледное и осунувшееся после бессонной, кровавой ночи во дворце, казалось изнеможённым, но в глубине тёмных глаз плескалось безграничное, почти рабское обожание.

— Всё моё существо, от плоти до мыслей, принадлежит моей Элли. С чего бы мне гневаться из-за того, что ты решила взглянуть на эти глупости?

Его взгляд медленно скользнул по содержимому ящика, словно он выбирал оружие для пытки. Наконец, его тонкие пальцы зацепили абрикосово-белую ленту. Каллум потянул её вверх и произнёс с пугающе ласковой, обволакивающей нежностью: — Наша истинная близость началась именно с этой ленты, помнишь? Почему бы нам прямо сейчас не повторить тот незабываемый момент?

Повторить... какой ещё момент?

Прежде чем я успела сообразить и задать вопрос, лёгкая шёлковая ткань соскользнула с его пальцев и опустилась прямо на мои глаза, погружая мир вокруг в полупрозрачную, интригующую темноту.

Глава 17

Элара Валериус

Когда абрикосово-белая лента опустилась на мои глаза, мир сокрушительно сузился до белой полупрозрачной дымки, но все остальные чувства мгновенно и обострились до предела. Я улавливала малейшее движение воздуха, шорох шёлка и тяжёлое, прерывистое дыхание мужа.

— Что ты задумал, Каллум? — тихо спросила я. Мои губы слегка приоткрылись, а рука сама собой потянулась вперёд, чтобы коснуться его точёной щеки.

На его лице всё ещё угадывался леденящий след пережитой ночи во дворец, но губы уже потеплели. Склонившись надо мной, он через тонкую ткань ленты едва ощутимо, дразняще поцеловал мои влажные ресницы. Это мимолётное прикосновение отозвалось дрожью во всём теле.

— Довольно, Каллум, прекрати... Откуда в тебе только берётся столько энергии? — прошептала я, пытаясь перехватить его блуждающую, чересчур настойчивую ладонь.

После долгих уговоров и ласковых заверений мне наконец удалось мягко подтолкнуть моего Безумного Регента назад, заставив его опуститься на кушетку. Но не успела я облегчённо перевести дыхание, как он собственническим жестом перехватил меня за талию и одним сильным движением увлёк в свои крепкие, надёжные объятия. В следующее мгновение повязка на моих глазах ослабла, соскользнула, и в зрачки хлынул яркий свет.

Я с лёгким дискомфортом затрепетала ресницами, пытаясь сфокусировать зрение. Мой взгляд встретился с его глубокими, завораживающими тёмными глазами, находившимися всего в паре сантиметров от моего лица. На мгновение я застыла в оцепенении.

— Я настолько хорош собой, что ты не можешь оторвать глаз? — Каллум изогнул губы в слабой, торжествующей улыбке и нежно коснулся пальцем уголка моего глаза.

После нашей короткой борьбы и близости леденящий холод почти полностью покинул его тело. Оно было горячим, живым.

— Да, ты очень красив, — честно кивнула я, чувствуя, как от нежности сужаются мои глаза. — Мне не хватит и двух жизней, чтобы насмотреться на тебя.

Каллум попытался сохранить на лице маску ленивого безразличия, но едва заметные пунцовые отметины на его груди выдавали его истинное, глубокое волнение.

— Ты провёл на ногах всю ночь, занимаясь делами Империи. Тебе нужно поспать, — я ласково коснулась кончиками пальцев тёмных теней, залегших у него под глазами. Затем я аккуратно вытянула абрикосово-белую ленту из-под подушки и бережно опустила её на его глаза. — Я буду рядом. Обещаю.

Под шёлковой тканью его длинные ресницы упрямо вздрогнули. Мой маленький безумец всё ещё пытался сопротивляться накатившей усталости, но в конце концов уступил моей настойчивости и очень медленно закрыл глаза.

Когда его дыхание сделалось глубоким, ровным и размеренным, я осторожно изменила положение тела, стараясь не разбудить его. Я приподнялась на локте и заворожённо уставилась на его умиротворённое спящее лицо. Нежная шёлковая лента теперь надёжно скрывала его пугающие, леденящие душу глаза, которые обычно заставляли трепетать весь Остерхольд. С этим прямым точёным носом и плотно сжатыми чувственными губами он казался удивительно тихим, беззащитным и покорным.

Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх.

— Спи спокойно, мой любимый безумец, — едва слышно выдохнула я, охраняя его сон.

* * *

Каллум спал

Когда я очнулась от короткого полуденного сна, он уже вовсю раздавал чёткие, властные приказы своим подчинённым. В его собранной, пугающе величественной фигуре не было ни малейшего намёка на усталость — бессонная ночь словно никак не отразилась на его силах.

Теневые гонцы Алой Канцелярии без конца сменяли друг друга, принося всё новые вести. Подсчитав дни в уме, я примерно догадалась, что именно сейчас разворачивалось за закрытыми дверями резиденции правителя.

Мои догадки подтвердились, стоило нам закончить вечернюю трапезу. Над Остерхольдом поплыл тяжёлый, оглушительный набат траурных колоколов, чей скорбный гул заставил содрогнуться всю имперскую столицу.

Старый Император скончался.

Унизительно, жалко и неописуемо грязно он испустил дух прямо на своём ложе в Элизийском дворце.

Эта ночь обещала стать по-настоящему безумной. Внезапная кончина Октавиана Рейна, так и не успевшего официально назвать имя своего преемника, мгновенно повергла придворную знать и совет министров в неописуемый хаос.

Пока гонцы из дворца один за другим прибывали в наше поместье, чтобы доложить о погребальных ритуалах, на безупречно бледном, точёном лице Каллума не отразилось ни единой капли скорби. Он оставался монументально холодным.

— Надо же, даже подохнуть в приличный день этот старик не сумел, — вкрадчивый, тихий голос Каллума сочился неподдельной брезгливостью. Было очевидно, что безвременная кончина отца его скорее разозлила. — Окончательно испортил мне всю радость от нашей свадьбы.

Дворцовые слуги, стоявшие на коленях у ступеней, в ужасе прижались к полу ещё ниже. Ни у кого из них не нашлось смелости даже поднять голову, не говоря уже о том, чтобы оспорить эти кощунственные, изменнические слова.

Вернувшись в наши покои, я поспешила снять тяжёлые одежды, и переоделась в простое, строгое чёрное платье из тонкого шёлка. В Остерии, в отличие от восточных земель, именно угольно-чёрный считался цветом истинной скорби. Единственным светлым пятном на моём наряде оставался белый шёлковый пояс, обёрнутый вокруг талии. Волосы я небрежно заколола той самой шпилькой из белого кахолонга с редкими алыми прожилками, которую Каллум когда-то подарил мне. Моё лицо оставалось совершенно чистым, без румян и белил, а тёмная ткань лишь подчёркивала мою бледность.

Каллум, сидевший у туалетного столика, неотрывно наблюдал за каждым моим движением. Его взгляд скользил по чёрному шёлку без капли благоговения перед смертью правителя. Не выдержав, он протянул руку и лениво, собственническим жестом подцепил пальцем мой белый пояс.

— Траурный чёрный слишком мрачен для молодой невесты, а этот пояс — чересчур блёклый, — тихо произнёс он, слегка потянув за ткань и увлекая меня в свои объятия. — Моей госпоже куда больше идут яркие, вызывающие наряды.

Я послушно опустилась к нему на колени. Мне, как никому другому, была известна глубина той лютой ненависти, которую Каллум питал к покойному Императору. Старик был его самым кровным врагом, которому муж поклялся отомстить, даже если ради этого ему пришлось бы заслужить клеймо отцеубийцы и цареубийцы.

Госпожа Алаира, его покойная мать, в своё время тоже не отличалась к нему мягкостью, но я никогда не слышала от Каллума слов ненависти в её адрес — лишь глухое, леденящее душу равнодушие. Он слишком хорошо понимал, что истинным источником всего того зла и боли, через которые ему пришлось пройти, был именно человек, восседавший на троне Остерии.

И всё же, раз уж правитель Остерии только что испустил дух, я посчитала, что ради приличия мне стоит носить чёрное. Вовсе не из глупой преданности тирану, а ради самого Каллума, чтобы не привлекать к нашему дому лишнее внимание эксцентричным поведением. Сейчас, когда трон пустовал, Империя находилась на пороге великой смуты.

— Когда мы отправимся во дворец? — мягко спросила я, доверчиво уткнувшись лбом в его крепкое плечо.

— В Элизийском дворце сейчас слишком смердит гнилью и грязью. Мы подождём, пока эту падаль заколотят в гроб, — Каллум лениво перебирал мои прохладные пряди, говоря о смерти отца как о пустяке. — Прошлой ночью старик до последнего пытался состряпать тайный указ о престолонаследии, но, какая жалость, я сжёг его прямо у него на глазах... Ха, Элли, тебе следовало видеть его лицо в тот миг. Он так захлёбывался от ярости, что у него едва глаза кровью не закипели.

Каллум из моей прошлой жизни был куда более безумным, жестоким и экстремальным, поэтому нынешние его откровения меня ничуть не испугали. Старый Император совершил бесчисленное множество зверств, умело прикрываясь маской добродетельного правителя, — он получил лишь то, что действительно заслужил.

Я тихо угукнула, соглашаясь, а затем чуть лукаво заглянула мужу в глаза: — Раз уж никакого указа не осталось, что мой супруг намерен делать дальше?

Я крайне редко называла его «супругом», и когда это срывалось с моих губ, интонация выходила дразнящей, чарующей, утягивающей за собой, словно невидимый шёлковый крючок.

Рука Каллума, гладившая мои волосы, на мгновение замерла.

Спустя секунду он собственнически сжал мою чувствительную шею сзади, заставляя полностью повернуться к нему лицом.

— Элли, ты хотела бы стать Императрицей и править Остерией? — спросил он, и на его губах заиграла слабая улыбка, а в глубине тёмных глаз смешались пугающий, искрящийся всполох безумия и безграничная нежность. — Если моя девочка пожелает этого, я возложу всю Империю к её ногам.

От этих шокирующих слов у меня перехватило дыхание.

Я едва не подпрыгнула от испуга — мне, человеку, никогда не имевшему великих амбиций, этот маленький безумец прямо сейчас предлагал забрать себе бразды правления огромным государством. На миг мне даже показалось, что Каллум просто оговорился или решил так изощрённо пошутить.

Но, всмотревшись в его сосредоточенное лицо, я осознала: он абсолютно серьёзен.

В памяти мгновенно всплыл вечер перед нашей свадьбой в резиденции Валериусов. Тогда, после того как он вывел пером любовные строки на моей пояснице, он с тем же леденящим равнодушием спросил меня: «Хочешь править Империей?»

В тот раз я решила, что ослышалась, посчитав, что он имел в виду: «Хочешь, чтобы я стал Императором?»

О Боги. Теперь я понимала, что Каллум тогда ни капли не оговорился!

Дико, немыслимо, абсурдно. Но решиться на столь чудовищный, дерзкий поступок наперекор всему миру — о, это было абсолютно в духе моего безумца.

— Почему ты так опешила, Элли? — Каллум перехватил мой подбородок своими длинными пальцами и мягко покачал его из стороны в сторону, улыбаясь. — Твой ошеломлённый, пустой взгляд заставляет меня желать откусить от тебя кусочек.

И он действительно сделал это. Стоило его зубам осторожно прихватить кожу на моей щеке, а его приглушённому, бархатистому смеху коснуться моего уха, как я наконец окончательно пришла в себя.

— Ты когда-нибудь точно доведёшь меня

На моей бледной коже быстро проступил едва заметный след от его зубов. Каллум заворожённо разглядывал его.

Я бережно обхватила ладонями его худое, благородное лицо с резко очерченными скулами, заглядывая в самую глубь плещущегося в глазах безумия, и произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Я никогда не думала о том, чтобы занять трон, и совершенно для этого не создана. Такие вещи нельзя говорить так легкомысленно, Каллум.

Я не была рождена для того, чтобы повелевать легионами или упиваться властью над чужими жизнями и смертями. Единственное, чего я страстно желала — состариться рядом с любимым человеком в окружении счастливых друзей и семьи. Более того, возведение женщины без королевской крови на престол Остерии стало бы противоестественным безумием. Это либо утопило бы всю Империю в море крови и трупов, либо обернулось бы сокрушительным проклятием для нас обоих.

Каллум молча созерцал меня какое-то время, после чего безразлично кивнул: — Что ж, тогда Юлиан или Генерал Дамиан тоже вполне подойдут.

— Отец и брат этого тоже не хотят! — я не удержалась и шутливо потеребила его за щёки, искренне поражаясь тому, какие пугающие, грандиозные мысли роились в этой красивой голове.

Кожа Каллума была натянутой, а щёки — излишне худыми, так что мне даже не удалось толком ухватиться. С неохотой отпустив его, я добавила: — У моей семьи нет амбиций узурпировать власть в Остерии. Тебе следует серьёзно подумать, кого именно посадить на трон, когда закончится официальный траур по Императору.

Несмотря на свои слова, я примерно догадывалась, как могут повернуться события. Если Каллум решит пойти по тому же кровавому пути, что и в моей прошлой жизни, он наверняка возведёт на престол совсем юного принца. Младенец, который ещё не умеет говорить и не способен ровно усидеть на троне — идеальная марионетка, которой легче всего управлять. Однако это не избавит нас от открытых и тайных покушений, которые преследовали его в прошлой жизни, и бремя регентства не принесёт ему покоя. Маленький принц повзрослеет, придворные фракции сменятся, и никто не сможет предсказать, что случится через десять лет.

Если только... они не выберут достойного, взрослого преемника из числа императорского клана. Тогда Каллум сможет завершить все свои замыслы и мирно провести остаток дней со мной.

Или, быть может...

Я подняла глаза, внимательно всматриваясь в безупречные черты его лица. Каллум открыто позволил мне этот осмотр, лениво повернув голову и слегка прикусив кончик моего пальца.

— Что ещё ты хочешь сказать мне, моя госпожа? — вкрадчиво спросил он.

Я сглотнула подступивший к горлу ком и озвучила вопрос, который уже очень давно не давал мне покоя: — Каллум, неужели ты сам никогда не думал о том, чтобы стать Императором?

* * *

Каллум Рейн

Её голос прозвучал удивительно мягко, а взгляд оставался чистым, глубоким и нежным — в нём не было ни капли того липкого страха или скрытого умысла, к которым я так привык.

Мои советники, алчные министры и даже Адриан Август, когда-то задававший мне тот же вопрос, смотрели на меня иначе. Я ведь прекрасно знал: все эти люди пресмыкались передо мной вовсе не из верности, а от удушающего ужаса и ради личной выгоды. Большинство из них до дрожи в коленях жаждали моего воцарения, надеясь возвыситься вместе со мной на вершину власти. Но мне доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие намеренно разочаровывать их, оставляя ни с чем.

— Элли, я устроен совершенно иначе, чем вы все, — спокойно ответил я, чувствуя, как уголок моих губ дёрнулся в едва заметной, горькой усмешке. Я хотел, чтобы она понимала, с кем делит постель. — Во мне нет ни капли сострадания к людям. Если сегодня где-то случится мор, а завтра замертво падут тысячи моих подданных — моё сердце не дрогнет ни на миг. Ты уверена, что хочешь видеть на троне кого-то вроде меня... — я сделал короткую паузу, лениво подбирая наиболее точное, омерзительное слово, —...такое чудовище?

— Ты мой муж, а не чудовище, — её голос стал тише, но в нём прозвучала поразительная, непреклонная сила.

Элара ласково провела прохладной ладонью по моим волосам. Каждое её прикосновение отзывалось под кожей электрическим разрядом.

— Ты просто не можешь любить весь этот мир так же сильно, как любишь меня.

Её слова ударили наотмашь, под дых, разом лишая меня дара речи. В лёгких резко кончился воздух — на секунду мне показалось, что я задыхаюсь в этой внезапно звенящей тишине покоев. В груди, там, где под рёбрами всегда гнездилась лишь выжженная, ледяная пустота, что-то болезненно, судорожно сжалось, а затем обдало безумным, пугающим теплом. Моё сердце, всегда остававшееся глухим к чужим слезам и крикам, умудрилось мгновенно оттаять от этого простого, ласкового шёпота. Оно забилось тяжело, ранено. Она ведь не пыталась переделать меня, не умоляла стать святым ради неё. Элара просто приняла мою тьму и завернула её в свои тёплые ладони.

— Оу, действительно... — из самого сердца поднялась волна искреннего, безумного веселья, и я тихо рассмеялся, ловя её ладонь. — Пожалуй, те жалкие крупицы чистой совести размером с ноготок, что у меня остались, я без остатка отдал моей Элли. С моим характером, который вечно жаждет видеть этот мир в огне, мне куда уютнее оставаться главным злодеем Империи. У меня истинно нет ни капли терпения, чтобы оберегать покой какого бы то ни было государства.

Если моя Элли презирала этот трон и не желала короны, то мне было абсолютно плевать, кто займёт пустующее кресло в Зале Солнечного Трона. Будь то её благородный братец Юлиан или едва научившийся дышать малолетний принц — любой из них мог стать моей карманной марионеткой. Пусть нацепляют на себя мантию и разыгрывают комедию перед Советом министров. Мне безразлично. До тех пор, пока они безропотно сидят на месте и не смеют вставать у меня на пути.

— Ваше Высочество, — у дверей соткалась безликая тень гвардейца. Его приглушённый, почтительный голос нарушил воцарившуюся в спальне тишину. — Всё, что вы приказали, полностью готово. Время пришло.

Только тогда я нехотя разжал пальцы, позволяя Эларе высвободиться из моих объятий. На секунду в груди снова засквозило привычной ледяной стужей.

— Похоже, сегодня я не смогу согреть постель моей Элли, — лениво, с явной неохотой протянул я, поднимаясь на ноги. — Какая невыносимая жалость.

* * *

Элара Валериус

— О чём тут жалеть? То, что ты упустишь этой ночью, ты уже с лихвой забрал себе ещё днём, — тихо пробормотала я, чувствуя, как

Внезапная догадка озарила меня, и я резко вскинула на него взгляд: — Постой... Ты ведь предвидел это заранее, верно? Вот почему ты наотрез отказывался спать днём и вместо этого...

Каллум вдруг бархатисто рассмеялся, и в его тёмных глазах заплясали искры чистейшего, лукавого озорства.

— Будь хорошей девочкой, — он ласково провёл костяшкой пальца по моим ресницам и обжигающе выдохнул в самые губы: — Если не сможешь заснуть в одиночестве, просто слегка потряси колокольчик.

Магические золотые колокольчики-близнецы уже были настроены: стоило потревожить один из них в радиусе тридцати шагов, как второй мгновенно отзывался едва уловимой, резонирующей вибрацией.

Я уже собиралась было сказать ему нежное, трепетное напутствие, но слова застряли в горле от его невыносимого намёка. Одарив мужа самым возмущённым взглядом, на какой была способна, я поспешно сбежала в купальню под его глубокий, искренний и бесконечно довольный смех.

Когда я вернулась после умывания, Каллум действительно уже покинул поместье.

Огромная, роскошная спальня внезапно показалась мне пугающе пустой и холодной. Я опустилась у туалетного столика, задумчиво перебирая в памяти осколки воспоминаний. Пыталась вспомнить, происходили ли какие-то судьбоносные, кровавые события в Остерхольде сразу после смерти Императора в моей прошлой жизни.

Однако в те тёмные времена я была намертво заперта в дальнем внутреннем дворе поместья барона Торна, полностью отрезанная от любых вестей из внешнего мира. Даже если у подножия трона шла ожесточённая, смертельная грызня за власть между наследниками, до моих ушей не долетало ни звука. А после того как Каллум безжалостно захватил власть и стал Принцем-регентом, все подробности той ночи оказались навечно похоронены под толщей времени и запечатаны строжайшей секретностью, оставив на поверхности лишь глухие обвинения в «братоубийстве и цареубийстве».

В любом случае, коронация нового правителя Остерии не могла состояться до завершения официальных похорон Октавиана Рейна, а значит, у нас ещё оставалось немного времени.

Эта мысль принесла мне слабое утешение. Погружённая в свои думы, я не заметила, как мой взгляд неосознанно переместился на небольшой резной шкафчик возле кушетки. Поколебавшись лишь мгновение, я поддалась непреодолимому любопытству, подошла и тихонько выдвинула верхний ящик.

Красный шёлковый шнур был аккуратно развязан. В бархатной шкатулке одиноко лежал лишь один золотой колокольчик — второй исчез без следа.

И кто только мог его взять?

— Маленький безумец, — с нежной улыбкой выдохнула я. Подперев подбородок рукой, я бережно подняла оставшуюся игрушку и слегка встряхнула её.

По пальцам разлилась едва заметная, покалывающая вибрация, заставив моё сердце трепетно сжаться. Я слегка ослабила длину красного шнурка, а затем закрепила колокольчик на шее, надёжно спрятав его под воротником ночного платья. Вещь эта была слишком личной и двусмысленной, чтобы её мог увидеть кто-то посторонний.

* * *

На следующий день нам предстояло отправиться во дворец для участия в погребальном бдении.

Едва рассветные лучи коснулись крыш Остерхольда, в мои покои одна за другой начали заходить служанки, чтобы помочь мне умыться и одеться. Поскольку в период официального траура по Императору любые изысканные украшения и косметика были под строжайшим запретом, утомительные утренние ритуалы вроде подведения бровей и нанесения пудры на этот раз нас миновали. Я лишь бережно заколола простые волосы той самой шпилькой из белого кахолонга, которую подарил мне Каллум, расположив её под лёгким углом в скромном узле. Весь сброд служанок управился меньше чем за полчаса.

Уже сидя в карете, мерно покачивающейся по дороге к дворцовым воротам, я задумчиво коснулась пальцами прохладного золотого колокольчика, надёжно спрятанного под моим глухим чёрным воротником.

По строгому придворному протоколу Остерии, принцы крови, императорские бастарды и высшие лорды королевства должны были нести почётный караул непосредственно в залите собора, у самого гроба покойного. Их жёнам и вдовам из знатных родов предписывалось занять места чуть дальше — на галереях или за кованой алтарной преградой, в западном притворе собора. Всё пространство вокруг было заполнено тяжёлым, глухим шорохом тёмных шлейфов — скорбный чёрный цвет заполонил соборные своды до самого горизонта.

Я мысленно подсчитала расстояние: от кованой преграды в притворе собора до центрального нефа, где у самого алтаря должен был стоять Каллум, было не больше тридцати шагов. Это значило, что стоило мужу сделать хотя бы движение, как я обязательно почувствовала бы это через резонанс нашей маленькой тайны.

Карета плавно остановилась у главных ворот соборной площади — дальше экипажам ход был закрыт. Вся охрана из резиденции Регента и мои личные служанки во главе с Мартой должны были остаться здесь, на улице.

Встречать меня у входа вышли двое: незнакомый молодой лакей в траурной дворцовой ливрее и одна смутно знакомая горничная. Я присмотрелась к ней и вспомнила, что эта круглолицая девушка раньше прислуживала в старом поместье Каллума — она была среди тех, кто помогал мне приводить в порядок платье после того памятного случая у купального бассейна.

— Ваше Высочество, мы проводим вас на половину придворных дам, к западному притвору, — уважительно склонив голову, произнёс лакей.

Я спокойно кивнула:

— Благодарю за службу.

Я послушно двинулась следом за этой парой. Мы шли в обход, по полумраку боковых коридоров, примерно столько времени, сколько требуется, чтобы, не торопясь выпить чашку горячего чая. Внезапно внутри меня зашевелилось нехорошее предчувствие. Я отчётливо ощутила, что что-то идёт не так.

Память никогда меня не подводила, к тому же всего два дня назад я детально изучила чертежи собора и осмотрела почти весь Элизийский дворец вместе с прилегающими постройками, так что планировка переходов, галерей и залов была для меня предельно ясна.

Заметив, что я резко затормозила и замерла посреди мрачного сводчатого коридора, круглолицая служанка заметно занервничала. Она испуганно, едва слышно спросила:

— Госпожа, что-то случилось?

Я устремила холодный, безмятежный взгляд в самый конец длинной, тонущей в тени галереи. Лицо моё оставалось спокойным, но сердце пропустило удар.

Эти коридоры вели совершенно не к соборному притвору. Нас уводили в глубь заброшенного крыла.

Глава 18

Элара Валериус

Я пришла в себя от пронизывающего, невыносимого холода.

Память возвращалась урывками. Едва осознав во дворце, что лакей уводит меня не туда, я заподозрила неладное, но заставила себя сохранять ледяное спокойствие. «Я забыла в карете подвеску из кахолонга, которую Регент велел мне непременно взять с собой, — ровно произнесла я тогда, отступая на шаг. — Я заберу её». Развернулась, но не успела сделать и двух шагов, как в лицо ударил приторный, удушливый аромат мака. Последнее, что запечатлел мой гаснущий взгляд — искажённое зловещей гримасой лицо молодого слуги.

Когда я наконец

Мои руки и ноги были намертво стянуты грубой, колючей верёвкой. Превозмогая слабость, я шевельнулась и с трудом отпихнула в сторону солому и обрывки войлочных одеял, сваленных в углу. Под ними обнаружились ровные, глухо поблёскивающие глыбы льда.

Если я не ошибалась, меня заперли в леднике. В глубоком подземном леднике прямо на территории королевской резиденции.

Неужели тот лакей и круглолицая горничная смогли провернуть это в одиночку? На кого они работают? Знал ли Каллум, что в личную прислугу его старого поместья умудрился внедриться шпион?

Мысли хаотично сменяли друг друга. Пользуясь тем, что в тайном склепе пока никого не было, я повернула голову и, высоко вскинув связанные запястья, ощупала причёску. Пальцы наткнулись на холодную шпильку из кахолонга. Отправляясь на бдение, я не брала лишних украшений — у меня не было с собой даже крошечного ножа, чтобы перерезать путы.

В этот момент сверху донёсся глухой, рокочущий звук.

Я мгновенно подобралась и спрятала шпильку между ледяными блоками в углу. Едва я успела отнять руки, как тяжёлая плита из серого гранита скрежетнула и сдвинулась в сторону. В подземелье хлынул резкий дневной свет. По каменным ступеням, опираясь на руку слуги, медленно спустился человек, с ног до головы закутанный в плотный дорожный плащ с глубоким капюшоном.

Он остановился прямо надо мной. Из-под глубокой тени капюшона виднелся лишь бледный, острый подбородок, а тонкие пальцы привычно и нервно ковыряли какой-то деревянный брусок.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем раздался его хриплый, тягучий голос: — Подобные крайности глубоко прискорбны. Прошу прощения у супруги Принца-регента.

Его тон казался слабым, безжизненным. И хотя это был голос взрослого мужчины, изъяснялся он странно — монотонно и упрямо, словно заучивший урок ребёнок.

— Кто вы, господин? И чего вы добиваетесь?

В моей памяти — ни в этой жизни, ни в прошлой — не было человека с такими повадками.

— Каллум Рейн обрёл такую власть, что способен одной рукой закрыть само солнце, — отозвался незнакомец, не прекращая ковырять дерево. — Заманить его в ловушку — задача не из лёгких. Поэтому мне пришлось прибегнуть к этой уловке и забрать у вас какую-нибудь личную вещь в качестве залога. Чтобы он поверил.

Услышав это, я внутренне подобралась. Залог? Если они отправят Каллуму обычное кольцо или клочок платья, он может счесть это блефом. Но если он увидит вещь, которую сделал для меня сам... Он не просто поверит — он поймёт, что я в заложниках.

План созрел мгновенно. Я намеренно сделала вид, что запаниковала, и перевела взгляд на угол, где между ледяными блоками едва заметно поблёскивало украшение. Кахолонг успел покрыться тонкой коркой льда, отчего его редкие красноватые прожилки вспыхнули, точно капли свежей крови.

Я сжалась в комок и заговорила дрожащим, полным фальшивого испуга голосом: — Эта шпилька... Мой муж выточил её для меня своими руками. Она — самое дорогое, что у меня есть. Пожалуйста, возьмите её! Быть может... быть может, её хватит, чтобы выкупить мою жизнь?

Мужчина, казалось, задумался, взвешивая мои слова. Из-за его спины осторожно выступила та самая круглолицая горничная и что-то лихорадочно зашептала ему на ухо. Только тогда незнакомец едва заметно повёл головой, приказывая слуге забрать украшение.

— Отнесите это Каллуму. Передайте, что его драгоценная жена в моих руках.

Он неторопливо достал из широкого рукава запечатанное сургучом письмо и добавил зловещим шёпотом:

— Если он не хочет, чтобы его новоиспечённая невеста до заката примерила вдовий траур, пусть исполнит всё, что здесь написано, и явится в одиночку.

Когда слуга поспешно удалился выполнять приказ, человек в плаще не ушёл. Он опустился на единственный колченогий стул возле грубого стола, извлёк из кармана маленький инструмент и принялся с пугающей сосредоточенностью вырезать что-то из своего бруска. Острые щепки то и дело вонзались в его кожу, пачкая бледные пальцы кровью, но он словно вообще не чувствовал боли.

В леднике становилось всё холоднее. Каменная стена за спиной казалась лезвием палача, прошивающим моё тонкое чёрное платье насквозь. Я сильнее сжалась в комок, неотрывно наблюдая за этим странным резчиком в гробовой, звенящей тишине подземелья.

Наконец, решив рискнуть, я тихо позвала: — Ваше Высочество, принц Себастьян.

Рука мужчины с зажатым в ней резцом ощутимо вздрогнула. Его напряжённая, болезненно-хрупкая фигура постепенно обмякла. Наконец он тяжело, прерывисто выдохнул и медленным движением скинул широкий капюшон.

Его лицо оказалось тонким, почти женственным. Угольно-чёрные, лишённые какого бы то ни было живого блеска глаза долго и немигающе разглядывали меня.

— Как супруга Регента догадалась, кто я? — спросил он.

— В этой Империи найдётся не так много людей, которые осмелятся назвать Каллума Рейна по имени, не содрогнувшись от ужаса, — мой взгляд скользнул ниже и ненадолго замер на роскошной фамильной подвеске, покоившейся на его узком поясе.

Пережив две жизни, я и представить себе не могла, что Третий принц Себастьян Рейн на самом деле вовсе не был слабоумным калекой, каким его считал весь Остерхольд. Впрочем, рождаясь в королевской семье Остерии, где братья безжалостно пожирают друг друга ради короны, ты либо учишься искусно прятать свои когти и ум, либо отправляешься в могилу вслед за остальными принцами.

С моих ресниц уже осыпался иней. Выдохнув маленькое облачко белого пара, я твёрдо произнесла: — Мы можем договориться.

— О чём нам разговаривать, госпожа? О том, почему я столько лет прикидывался дураком? Или о том, как мне удалось приставить своего человека к Каллуму? — Себастьян вновь вернулся к работе, методично превращая кусок дерева в человеческую фигурку. — Эта горничная — не моя служанка.

— Что? — я искренне усомнилась в его словах. Если круглолицая девушка не подчинялась Третьему принцу, ради чего ей было предавать Безумного Регента?

— Вините во всём гордыню Каллума, — словно прочитав мои мысли, Себастьян горько ухмыльнулся. — Он держит за горло весь Совет министров, подчинил себе армию и Алую Канцелярию, но при этом наотрез отказывается занимать трон. Рано или поздно его преданные псы должны были засомневаться. Для большинства людей, какой бы безграничной силой ни обладал Регент, он остаётся лишь подданным короны. Так зачем служить слуге, если можно присягнуть будущему Императору напрямую? Разве это не логично?

Мой самый худший страх всё-таки воплотился в реальность. Люди Каллума начали отворачиваться от него, устав от его непредсказуемого безумия.

— Значит, Ваше Высочество удерживает меня

— Но супруге не стоит забывать, что чудовища и безумцы не ищут выгоды в своих поступках, — Себастьян сделал ещё несколько точных надрезов, а затем заговорил медленно, с пугающими паузами: — Впрочем, мне плевать на корону. Я всё равно не жилец.

Я вздрогнула, всматриваясь в его истощённое, бледное лицо, пытаясь отыскать в нём признаки лжи. Принц повернул голову, и наши взгляды встретились. Течение его пустых, мёртвых глаз заставило ледяную судорогу пробежать по моему позвоночнику. К счастью, он быстро отвернулся, оказываясь ко мне спиной, и медленно раздвинул спутанные пряди волос на затылке.

При тусклом свете масляной лампы среди тёмных волос слабо блеснуло серебро.

Свет был слишком слабым, и мне пришлось долго вглядываться, прежде чем я осознала: этот серебряный блеск принадлежал длинной тонкой игле, которая была практически полностью загнана в акупунктурную точку на его черепе.

— Это... — у меня внутри всё онемело от ужаса. Какой садист мог сотворить такое с человеком?

— Эту иглу я приказал вбить себе сам, — совершенно безэмоционально произнёс Себастьян, опуская руки и позволяя волосам вновь скрыть жуткое серебро.

— Зачем Вашему Высочеству творить с собой подобное? — я из последних сил прикусила дрожащие губы, стараясь не потерять сознание от холода.

Уголки губ принца судорожно дёрнулись. Я догадалась, что он пытался улыбнуться, но из-за многолетней привычки разыгрывать юродивого или из-за пагубного воздействия этой иглы его мимика выглядела гротескно и жутко.

— Несколько дней назад Каллум мимоходом обронил, что только оставаясь дураком до конца своих дней, можно прожить долго, — его голос звучал глухо. — Но притворяться идиотом слишком больно. Я скорее предпочту умереть в здравом уме как принц крови, чем влачить жалкое существование слабоумного скота.

* * *

Себастьян Рейн

Каждое слово давалось мне с трудом, пробиваясь сквозь плотный, удушливый туман в голове. Чтобы вернуть себе хотя бы временную, звенящую ясность сознания, мне пришлось пойти на безумный, смертельный шаг. Тонкая серебряная игла, которую я приказал вбить в собственный череп, сейчас миллиметр за миллиметром разрывала те проклятые духовные оковы, которыми Каллум Рейн когда-то заблокировал мои каналы. Мозг взрывался от пульсирующей боли, но это была единственная плата за право снова мыслить, как человек, а не влачить существование безвольного, слабоумного скота у всех на виду.

— У меня осталось последнее дело, которое я обязан завершить, — произнёс я, чувствуя, как против моей воли голос стал непривычно мягким, почти детским. Взглянув на замерзающую девушку, я добавил: — Супруге Регента не нужно бояться. Мне нужна только жизнь Каллума.

Она судорожно сплела свои замёрзшие, побелевшие пальцы, но в её глазах я не увидел привычного для этого дворца малодушного страха.

— Почему? — тихо спросила она, силясь удержать ускользающее сознание. — Неужели только потому, что корона близко, а он стоит у вас на пути?

Корона? Я мысленно ухмыльнулся. Плевать я хотел на их залитый кровью престол.

Я долго молчал, методично и бережно сдувая тонкую деревянную стружку с фигурки, которую вырезал. Пальцы, исколотые резцом, красили светлую древесину моей собственной кровью, но я упрямо доводил линии до совершенства. Наконец я произнёс, едва шевеля губами:

— Потому что Маркус Август погиб от его рук. Он был моим единственным близким другом.

Маркус... Мой гордый, преданный Маркус. Старший брат Адриана, единственный во всей этой проклятой Империи, кто разглядел за маской юродивого калеки мою настоящую душу. Единственный, кто не искал выгоды, а просто оставался рядом. Каллум отнял его у меня, думая, что раздавил очередного червя. Но Безумный Регент просчитался: червь обернулся палачом.

Элара молчала, но по её изменившемуся лицу я понял — в её голове со свистом захлопнулись детали какой-то ведомой только ей мозаики. Наверное, она пыталась связать воедино интриги прошлого, заговоры и ту слепую верность, с которой Маркус когда-то шёл против её мужа. Пусть думает о чём хочет. Моё время истекало, игла внутри черепа продвигалась глубже, возвращая тупую, давящую глухоту.

— Всё готово, — выдохнул я.

В этот миг я со стороны, должно быть, выглядел нелепо — во мне снова проступило то самое глупое, робкое детское смущение, от которого я так долго пытался избавиться. Стараясь не смотреть ей в глаза, я бережно опустил маленькую деревянную фигурку на солому у её связанных ног.

— Это подарок для вас.

Элара опустила взгляд на испачканное моей кровью дерево. Статуэтка, несмотря на топорный инструмент, получилась изящной, с тонко вырезанной высокой причёской и правильными чертами лица. Это маленькое изваяние было её точной копией. Моим безмолвным извинением за то, что ей придётся стать наживкой.

* * *

Каллум Рейн

Внутреннее убранство собора тонуло в удушливом, глухом мареве. Посреди нефа одиноко высился закрытый гроб, а вокруг, словно полчища могильных червей, копошились министры и лорды. На мне были тяжёлые чёрные одежды — официальный траур Остерии, который сейчас казался мне липким и отвратительным.

Я замер у алтаря, устремив ледяной взгляд на Брана, который распластался на каменных ступенях у моих ног. На лбу гвардейца выступили крупные капли пота, его вечная дурацкая ухмылка исчезла без следа.

— Я спрошу лишь раз, Бран. Где она? — мой голос прозвучал слишком тихо, почти ласково, но от этого звука половина собора затаила дыхание.

— Согласно докладу стражи у ворот... молодой лакей и Сильвия вызвались сопроводить госпожу к притвору, — Бран судорожно сглотнул, не смея поднять головы. — Сильвия из наших, из прачечного крыла старого поместья. Элара узнала знакомое лицо, потому и пошла так легко, без тени сомнений...

Под моим мертвенным, налившимся свинцом взглядом голос Брана сошёл на нет. В соборе повисла удушающая, звенящая тишина. Сквозь толпу придворных, спотыкаясь и дрожа всем телом, ко мне протиснулся мелкий посыльный. В его вытянутых руках тряслись запечатанный конверт и.… шпилька.

— Ваше... Ваше Высочество... — лепетал он, заикаясь от ужаса. — Кто-то... кто-то велел передать это лично вам...

Стоило мне увидеть знакомые очертания белого кахолонга с тонкими алыми прожилками, как в глазах на мгновение потемнело. Мир вокруг на секунду перестал существовать. Я вырвал шпильку из его пальцев. Камень обжёг ладонь сырым, загробным холодом. На нём ещё блестели капли талой воды, а алые нити на белом фоне казались свежими потёками крови.

Пальцы наткнулись на прилипшую к основанию соринку. Обычная гнилая солома. И этот могильный холод... Ледник. Её держат в подземном леднике.

Я развернул записку. Строчки скользнули перед

— Спасибо за службу, — мягко произнёс я, швыряя записку в бронзовую чашу, где тлели поминальные записки.

Я сделал шаг навстречу лакею, улыбаясь ему самой тёплой, самой безвредной из своих масок. Мальчишка глупо и облегчённо выдохнул. Наверное, решил, что раз он всего лишь вестник, то Безумный Регент пощадит его. Как же наивно.

В следующее мгновение я просто выплеснул накопившуюся ярость. Я не помнил самого удара — лишь глухой хруст костей под моим сапогом и свист воздуха. Тело несчастного вестника пушечным ядром отлетело назад, с треском врезавшись в массивные дубовые двери собора. Густая, горячая кровь брызнула на чёрные траурные знамёна, заливая каменный пол.

Снаружи, на площади перед собором, на коленях стояло целое море знати в чёрных одеждах. Никто из них не понял, что произошло внутри, но никто не посмел даже поднять головы. Стоило мне выйти на ступени, как вся эта толпа министров и их жён испуганно зашевелилась, безмолвно отползая на коленях в стороны, очищая дорогу для моих кожаных сапог, с которых на светлый мрамор капала свежая, дымящаяся кровь.

Я на ходу вырвал меч из ножен Брана и направился к Северному дворцу.

Перед свадьбой я дал себе нелепую, глупую клятву: первые девять дней не проливать ничьей крови. Мне хотелось остаться чистым для моей Элли, хотелось коснуться её рук без запаха гнили. Но сейчас мне было плевать на клятвы. Плевать на чистоту. В моей голове, выжигая остатки разума, пульсировало лишь одно первобытное, сладкое желание: убивать, убивать, убивать.

Дзинь...

Глухой, едва слышный звук колокольчика на моей шее отозвался мелкой дрожью, стоило очередной порции чужой крови брызнуть мне на лицо. Пробивая себе дорогу сквозь живой заслон, я впервые в жизни искренне пожалел, что из-за этой чёртовой клятвы не перерезал горло Себастьяну ещё тогда, в Алой Канцелярии.

Жалкие псы, которых Третий принц расставил на моём пути, не могли задержать меня и на секунду. К тому моменту, как я выбил двери Галереи Скорби, чёрный шёлк моих рукавов стал тяжёлым и мокрым от чужой крови.

Меч в моей руке зазубрился, его остриё с противным скрежетом чертило полосу по паркету. В глазах стояла сплошная багровая пелена.

Себастьян стоял посреди зала, методично поливая тяжёлые портьеры алкоголем из глиняного кувшина. Увидев меня, окутанного кровавым туманом, он лишь слегка повёл бледными бровями.

— Ты пришёл быстрее, чем я думал, — произнёс он, снимая со стола горящую свечу.

В его пустых, подёрнутых дымкой глазах не отражалось пламя.

— Где она? — я сделал шаг вперёд, волоча за собой меч. Мыском сапога я лениво раздавил дымящиеся на столе ядовитые благовония.

— Она в таком месте... где ты никогда её не найдёшь... кха!

Свеча выпала из его рук. Огонь мгновенно, с голодным рёвом взвился по шёлковым портьерам к самым стропилам. Зал заволокло дымом, обдав нас волной удушливого жара. Я даже не моргнул. Мои одежды взметались от восходящих потоков горячего воздуха, а лицо, испачканное чужой кровью, оставалось мертвенно-холодным.

— Где. Она? — я выдавливал каждое слово сквозь зубы, чувствуя, как пальцы до хруста сжимают рукоять меча.

Бушующее пламя искажало всё вокруг, превращая комнату в филиал преисподней. Из носа и рта Себастьяна толчками хлынула тёмная кровь, но он лишь безумно ухмыльнулся: — Почему бы не... проверить... кто из вас сгорит первым... ты здесь или она...

Он с трудом, крупно дрожа, поднял руку к своему затылку и.… резко выдернул оттуда длинную серебряную иглу. С глухим яростным криком он бросился на меня, пытаясь вонзить её мне в шею.

Я даже не стал уклоняться. Просто выставил руку, и серебряная игла насквозь прошила мою ладонь. Боль была ничтожной по сравнению с тем пожаром, что полыхал у меня внутри.

В ту же секунду, как игла покинула его череп, взгляд Себастьяна снова стал тупым и бессмысленным. Его рот судорожно дёрнулся, и он безжизненно рухнул на пол, превратившись в поломанную, пустую куклу. Его время истекло.

* * *

Элара Валериус

Сквозь массивную плиту из синеватого сланца над моей головой начал сочиться едва заметный, едкий дым. Крошечное подземелье, ещё мгновение назад казавшееся ледяным склепом, стремительно наполнялось удушливой, влажной жарой.

Я оказалась заперта в мёртвой тишине подземного ледника. Ни единого звука снаружи не проникало сквозь толщу камня, и я оставалась в полном неведении о том, какой кошмар разворачивается наверху.

Превозмогая слабость, я заставила себя подняться. С трудом, прыжками из-за связанных ног, я добралась до висевшей на каменной кладке масляной лампы. Тяжёлый латунный корпус обжигал ладони, но я, не обращая внимания на боль в опалённых пальцах, сняла её и поднесла слабое, колеблющееся пламя к грубой верёвке на запястьях.

— Быстрее, ну же, быстрее... — исступлённо шептала я, зажмурившись.

Кожу обожгло невыносимым, яростным жаром, но среди этой вспышки боли колючая бечёвка наконец с треском лопнула. Я поспешно сорвала путы с лодыжек, подхватила подол тяжёлого платья и бросилась вверх по каменным ступеням.

Я упёрлась ладонями в сланцевую плиту, пытаясь сдвинуть её с места, но камень был слишком массивным. В одиночку, одной лишь моей девичьей силой, открыть этот люк изнутри было абсолютно невозможно.

А воздух вокруг становился горячим. Невыносимо, удушающе горячим.

Я вдохнула просачивающийся сквозь щели воздух и закашлялась от отчётливого запаха гари. Наверху полыхал пожар. Галерея Скорби горела.

— Каллум... — моё сердце испуганно сжалось.

Был ли мой Безумный Регент там, среди бушующего огня? Знал ли он, что меня похитили? Сейчас самым важным было выбраться отсюда, выжить и подать ему знак, пока его собственное безумие не сожгло его дотла. Но как спастись, если каменный затвор неподвижен, а прямо за ним бушует адское пламя?

Внезапная мысль заставила меня вздрогнуть. Я прикусила искусанные губы, со всех ног бросилась обратно вглубь ледника и прижала ладони к основанию дальней стены.

Так и есть! Сквозь едва заметные трещины в стыках пробивались тонкие, ледяные струйки воздуха. Если я не ошибалась в планировке королевской резиденции, за этой стеной находилась главная ледовая палата. В таких хранилищах всегда держали огромные запасы льда на лето, а для удобства зимней доставки их соединяли потайными ходами с замковым рвом или дворцовыми прудами. Если мне улыбнётся удача, я смогу отыскать этот подземный ход и выбраться наружу.

Я принялась лихорадочно ощупывать шершавую кладку в поисках скрытого рычага. Пальцы наткнулись на слегка выступающий сланцевый кирпич. Навалившись на него всем телом, я

Глаза мои вспыхнули надеждой. Я сделала два шага навстречу этому спасительному холоду, как вдруг у самого горла ощутила знакомое, едва уловимое покалывание.

Я замерла, прижав руку к груди, и затаила дыхание, прислушиваясь к собственному телу.

Да! Это был золотой колокольчик! Он вибрировал, отзываясь на невидимую связь.

Каллум был близко. Он был там, наверху, прямо в эпицентре этого огненного ада!

Грудь сдавило невидимыми тисками. Забыв о собственном спасении, я изо всех сил тряхнула своим колокольчиком раз, потом ещё и ещё. Едва уловимый встречный звон отозвался в моей душе короткой дрожью. Развернувшись, я бросилась обратно. Перескакивая через две ступени, я взлетела к каменному люку и изо всей силы заколотила по раскалившемуся сланцу.

— Каллум! — отчаянно закричала я, срывая голос. — Я здесь! Я в порядке, ты слышишь меня?!

Всё было тщетно. Огонь наверху ревел слишком громко. Но золотой колокольчик на моей шее забился ещё неистовее, отвечая на мой отчаянный зов. Мой маленький безумец не ушёл. Он продолжал искать меня.

— Откройся... Ну же, откройся! — плачущим голосом умоляла я. Сланцевая плита уже жгла ладони. Из-под ногтей брызнула кровь, когда я, собрав всю свою волю и навалившись спиной, закричала в темноту, призывая на помощь своего супруга: — Каллум!

С оглушительным грохотом плита над моей головой внезапно взлетела вверх.

В ту же секунду в подземелье ворвалась удушливая волна раскалённого воздуха и дыма.

Среди треска лопающихся от жара балок и ревущего пламени стоял Каллум. Жилы на его руках опасно вздулись от чудовищного напряжения, лицо было испачкано сажей и чужой кровью. Его дикий, безумный взгляд встретился с моим.

Дзинь-линь...

Звуки наших колокольчиков слились в один чистый, неразрывный аккорд, заглушая рёв бушующего вокруг пожара.

Глава 19

Элара Валериус

Ослепительное пламя, окутанное волнами жара, с ревом устремилось вперед, заливая мое лицо, мокрое от пота, кроваво-красным маревом. Каллум смотрел на меня, покрытый запекшейся кровью, словно дьявол, восставший из глубин чистилища.

Времени на любезности не оставалось. Огонь уже жадно лизал стропила, и я с ужасом наблюдала, как массивная балка над головой прогибается под невыносимым напором огненной стихии.

— Берегись! — мой крик потонул в треске рушащегося потолка.

Я инстинктивно вцепилась в запястье Каллума, дернув его на себя. В ту же секунду тяжелая плита из синего камня с глухим грохотом запечатала выход, а горящая балка обрушилась вниз, рассыпая вокруг фонтан едких искр. Мы рухнули на каменные ступени, но приземление оказалось неожиданно мягким. Каллум, забыв о собственных ранах, прижал меня к себе, превращая свое тело в живой щит.

Я торопливо отстранилась, дрожащими пальцами ощупывая его плечи: — Каллум, ты цел? Ответь мне!

Он прижимал меня так отчаянно, будто хотел вплавить мое тело в свое собственное, надеясь спасти меня от мира, который горел за этими стенами. А потом он начал смеяться. Глухой, надрывный смех вибрировал в наших грудных клетках, вторя биению двух сердец, сжатых в одно целое.

— К счастью... — голос Каллума, пропитанный дымом и горечью, едва доносился до меня, —...я нашел тебя.

— Да, ты нашел меня, — я коснулась его лица. — Все кончено, Каллум. Мы спасены.

В этом тайном подвале, затерянном в недрах Остерхольда, было невыносимо душно. Лед в углах давно превратился в лужи, превращая воздух в густую, тяжелую смесь. Я помогла Каллуму подняться и повела его в ледяную камеру — единственное место, где холод еще боролся с пламенем.

Каллум замер. Его темные глаза казались бездонными колодцами, а мертвенно-бледное лицо почти сливалось с глыбами льда. Синий свет камер отражался в его зрачках, напоминая мне о кошмарах, которые теперь преследовали меня даже наяву. Сердце сжалось от острой, почти физической боли. Я еще не успела осознать, что мы прошли по самому краю, что смерть дышала нам в затылок.

Я приложила ладони к ледяной стене, чтобы остудить кожу, а затем осторожно коснулась пылающих щек Каллума.

— Ты напугал меня до смерти, — мой голос сорвался на шепот.

Каллум поднял руку, словно хотел коснуться моего виска, но, увидев собственную кровь, густо пропитавшую рукава, безвольно уронил ее.

— Прости меня, Элли, — хрипло выдохнул он.

Я задохнулась. За все эти два воплощения, за все мучения, что мы оставили позади, я впервые слышала от него это слово. Даже тогда, когда он был уверен в моем предательстве, когда в его глазах полыхало безумие, он лишь молча стискивал меня в своих железных объятиях.

— В начале нашего пути, — добавил он, глядя куда-то сквозь меня, в вечность, — не должно было быть никакой крови.

* * *

Каллум Рейн

Я отирал руки о ледяные глыбы, громоздящиеся рядом. Холод обжигал кожу, но я не останавливался, пока прозрачный лёд не окрасился в глубокий, насыщенный багровый цвет, сияя в полумраке, точно огранённый агат. Кровь врагов въелась в меня, стала моей проклятой сутью.

Я поднял на неё тяжёлый взгляд и тихо спросил: — Ты ненавидишь меня?

Элара удивлённо распахнула глаза. В её взоре не было страха, лишь тень испуга за меня. Она сделала шаг назад, оглядывая мою истерзанную фигуру.

— Каллум, что за вздор ты несёшь? — Её брови сошлись на переносице. Она потянулась ко мне, и её прохладные, нежные пальцы коснулись моего лица, бережно стирая кровавые разводы в уголках моих глаз.

— Элли должна ненавидеть меня, — произнёс я. На моих губах играла слабая, надломленная улыбка, но внутри всё сковывал беспросветный, тяжёлый мрак. — Я рождён под неблагой звездой. Всякий раз, когда я прихожу к тебе, я приношу с собой лишь мерзкий, тошнотворный смрад крови.

Это была моя вина. Я своими собственными руками разрушил сладость нашей единственной, долгожданной свадьбы, превратив её в пепелище.

Горло Элары судорожно сжалось. Какое-то долгое мгновение она не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на меня с невыносимой болью и нежностью. Я, тот самый Безумный Регент, чья кровь прежде вскипала от нездорового восторга при виде чужой смерти, теперь всей душой презирал ту грязь и разрушение, что она несла. Ради неё я возненавидел собственную тьму.

— Всякий раз, когда ты приходишь ко мне, ты прорубаешься сквозь тернии и смерть, рискуя собственной жизнью, чтобы защитить меня, — наконец хрипло возразила Элара, её голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Ты отдал все свои силы, чтобы пробиться ко мне. Здесь не хватает даже целой жизни для любви, откуда же взяться обиде?

Я мог бы уйти из того всепоглощающего пламени, спасая себя,

Она судорожно выдохнула, выпустив облачко белого пара в морозный воздух, и просто прижалась лбом к моему лбу. Наши носы соприкоснулись.

После долгих, мучительных поисков в ревущем огне мои рукава превратились в обугленные лохмотья, а губы пересохли и потрескались от невыносимого жара, источая тонкие, солоноватые струйки крови. В этом безжизненном, скованном льдом царстве Элара подалась вперёд. Осторожно, с трепетной нежностью, она обхватила мои израненные губы своими. Её поцелуй был подобен живительной влаге, ласково исцеляющей каждую трещинку, пропитывающей мою иссушенную душу сладкой росой.

Бледно-голубое свечение ледяной камеры окутало наши тесно прижатые друг к другу профили, даруя этому мгновению абсолютную тишину и покой.

Губы и язык Элары были такими тёплыми, такими невероятно мягкими — полной противоположностью той обжигающей, мертвенной стуже, что вечно преследовала меня в моих кошмарах. Я разомкнул пересохшие губы и ответил на её поцелуй. Я сплетал наше дыхание, жадно забирая её тепло и отдавая взамен всего себя, словно принося свою жизнь ей в жертву. Бесконечный поцелуй, который не прервётся до самой смерти.

* * *

Элара Валериус

Я тихо закашлялась, и мимолётный жар, только что согревший мои щёки от нашего поцелуя, стремительно угас, уступив место мертвенной бледности. В этой ледяной темнице, пропитанной дыханием самой смерти, царил невыносимый, пронизывающий до костей холод. К тому моменту, как Каллум нехотя отстранился, прерывая нашу отчаянную близость, его тяжёлый, пропахший гарью плащ уже заботливо опустился на мои дрожащие плечи.

— Он немного испачкан, но моей Элли придётся довольствоваться малым, — хрипловато произнёс он. В его глазах, обычно холодных и безжалостных, сейчас мерцала затаённая нежность.

Моё сердце болезненно сжалось. Я внезапно вспомнила конец прошлой весны, когда жестокий Варкас запер меня в тёмном складском подвале. Тогда Каллум, словно мой личный тёмный страж, точно так же снял свой плащ, чтобы укутать меня, невозмутимо и спокойно бросив: «Леди придётся довольствоваться малым». Время шло, всё вокруг рушилось, империи грозил крах, но его преданность оставалась неизменной.

— Здесь… здесь должен быть тайный проход, ведущий к месту добычи льда, — с трудом собравшись с мыслями и прогнав наваждение прошлого, напомнила я.

Каллум молча кивнул. Не обращая внимания на ледяное крошево под ногами, он опустился на одно колено, намереваясь подхватить меня на руки и нести сквозь эту непроглядную стужу.

— В этом нет нужды.

Мой взгляд невольно скользнул по его израненной, покрытой ссадинами и запёкшейся кровью ладони, которая приняла на себя столько ударов ради моей защиты. Я покачала головой — мягко, но абсолютно непреклонно:

— Я могу идти сама.

Чем глубже мы спускались во тьму, тем больше становилось льда, сомкнувшегося вокруг нас подобно хрустальной клетке. Холод становился поистине безжалостным, он вонзался в виски пульсирующей болью, от которой невыносимо раскалывалась голова.

Я нашла во мраке руку Каллума и переплела наши пальцы. И как бы он ни пытался отстраниться, испытывая искреннее отвращение к въевшейся в его собственную кожу грязи и смраду чужой крови, я лишь упрямо и крепко сжимала его ладонь. Я принимала его всего — с его тьмой, его кровью и его безжалостным прошлым.

Колокольчики на нас тихо подрагивали при каждом шаге, вторя друг другу, и их чистый звон сливался воедино, напоминая жалобную, но непрерывно звенящую песню ночных цикад. Мы шли вместе сквозь длинный, извилистый тайный проход, затерянный глубоко под землёй. И неважно, насколько каменистым, тёмным или грязным был этот путь во мраке подземелья — мы больше ни за что не разомкнули бы рук.

* * *

Юлиан Валериус

Отчаяние сжимало моё горло железной хваткой. Мы с Браном почти обезумели от леденящего душу ужаса, который парализовал разум, несмотря на бушующий вокруг ад. Ревущее пламя с первобытной яростью пожирало древние стены дворца, выбрасывая в ночное небо снопы ослепительных искр. Жар стоял настолько невыносимый, что кожа на лице трескалась, а лёгкие обжигало при каждом вдохе. Выжить в этом пекле было практически невозможно.

И всё же я отказывался сдаваться. Я вёл за собой императорскую гвардию, срывая голос в хриплых криках, и мы заливали пылающие руины ведро за ведром, отчаянно пытаясь отвоевать у огня хоть малую часть здания. Вода с шипением испарялась, едва коснувшись раскалённых камней, превращаясь в густой, удушливый пар. Мои руки почернели от сажи, мундир пропитался гарью и потом, но я продолжал бросаться к пламени, пока мышцы не начало сводить судорогой.

«Только бы она была жива», — билась в висках единственная мысль.

И тут, сквозь густую пелену едкого дыма со стороны Северного сада показались два силуэта.

Моё сердце пропустило удар. Это был Каллум. Его одежда превратилась в изодраные, окровавленные лохмотья, лицо пересекали чёрные разводы копоти, но он шёл твёрдо, бережно прижимая к себе Элару.

В моих воспалённых, покрасневших от дыма глазах вспыхнул робкий луч надежды, мигом вытеснивший усталость. Я отшвырнул в сторону тяжёлое дубовое ведро, которое только что с трудом поднял, и бросился им навстречу, спотыкаясь о дымящиеся обломки.

— Элли! — выдохнул я, падая перед ней на колени и судорожно осматривая её с ног до головы. — Ты цела? Ты ранена? Хвала Богам…

— Я в порядке, брат, — её голос прозвучал тихо, но на удивление ровно.

Только сейчас я заметил, с какой отчаянной силой она сжимает руку Каллума. Её волосы спутались, лицо было перепачкано золой, но в её глазах не было ни тени страха или уныния. Она стояла с прямой спиной, гордая и непоколебимая, а на её длинных ресницах, вопреки царящему вокруг невыносимому зною, таинственным образом искрился нерастаявший иней.

Я медленно поднял взгляд на Каллума. В груди привычно всколыхнулась глухая ярость: этот Безумный Регент снова втянул мою сестру в эпицентр катастрофы, снова принёс в её жизнь кровь и смерть. Я стиснул челюсти до скрежета, подавляя этот жгучий, но сейчас совершенно бессмысленный гнев. Он вытащил её живой — и только это имело значение.

— Позволь брату забрать тебя домой, — произнёс я низким, срывающимся голосом, протягивая к ней руки.

Но стоило нам покинуть это пепелище и вернуться в безопасные стены Дворца Регента, как Элара всё же сломалась. Хрупкий сосуд её сил опустел. Она слегла, охваченная жесточайшей лихорадкой, её бросало то в жар, то

В этом не было её вины. Пылающий тайный подвал, где воздух выжигал лёгкие, и ледяная камера подземелья, вытягивающая из тела само тепло жизни… Такие чудовищные, разрушительные перепады температур сломили бы даже самого закалённого в боях рыцаря. Что уж говорить о её изящном, хрупком теле, которому пришлось пережить этот кошмар.

* * *

Элара Валериус

В мутном мареве полузабытья я чувствовала, как кто-то бережно придерживает меня за плечи, капля за каплей вливая в приоткрытые губы горький целебный отвар.

— Элли.

Его тихий, спокойный голос пробился сквозь вязкую тьму. Он звал меня мягко, но с едва уловимой хрипотцой: — Поправляйся скорее.

Золотой колокольчик, спрятанный в складках моей сорочки, тревожно вибрировал в такт его дыханию — сдавленному, тяжёлому, балансирующему на грани потери контроля.

Когда тьма наконец отступила, словно морской прилив, я с трудом разомкнула слипшиеся ресницы. Стояла глубокая ночь. Лицо Каллума, находившееся всего в нескольких сантиметрах от моего, в тусклом свете свечей казалось пугающе бледным. Под его закрытыми глазами залегли глубокие тени усталости, резче очертившие острые скулы.

Я моргнула несколько раз, просто чтобы убедиться: этот холодный, измученный мужчина передо мной — действительно тот самый Безумный Регент, непобедимый и жестокий правитель Империи Остерия, перед которым трепетал весь двор.

Стоило мне лишь слегка пошевелить пальцами, как Каллум мгновенно распахнул глаза.

Наши взгляды встретились. Прежде чем я успела произнести хоть слово, он резко подался вперёд и крепко, почти отчаянно прижал меня к своей груди.

— У моей Элли очень красивые глаза, — его большие ладони принялись растирать мои худые плечи и шею, словно пытаясь вдохнуть в меня жизнь. Спустя долгое мгновение он добавил: — Такие прекрасные глаза... но потребовалось так много времени, чтобы они открылись.

В его голосе не было привычной ядовитой насмешки. Только холодная, почти звериная тоска.

— Я заставила тебя волноваться. — Превозмогая слабость во всём теле, я подняла руку и неуверенно обняла Каллума за талию. — Как долго я спала?

— Целые сутки.

Каллум наклонился и принялся осыпать меня поцелуями: лоб, дрожащие ресницы, щёки. Его дыхание было горячим, но прикасался он с невероятной нежностью. Это были чистые, трепетные поцелуи, лишённые всякой страсти — словно он отчаянно проверял, действительно ли я здесь, действительно ли жива.

— Я ведь ещё не умывалась, — я сжала губы, не давая ему спуститься к моему рту. — И от меня пахнет горькими травами.

Каллум ничего не ответил. Он молча накинул на себя камзол, легко подхватил меня на руки и понёс в смежную купальню.

Вода в бассейне купальни всегда поддерживалась тёплой, и сейчас в воздухе висел густой, ароматный пар. Когда наши нижние одежды оказались сброшены на мягкую софу, я поморщилась: кончики моих пальцев, стёртые в кровь о грубые камни подземелья, неприятно защипало.

Каллум выглядел не лучше. Его правая ладонь была туго забинтована. Он опустился на одно колено у края бассейна, взял фарфоровую чашу с наваристым мясным бульоном и принялся медленно, с ложечки, кормить меня, пока я сидела в дымящейся воде.

В мягком свете масляных ламп я вдруг заметила то, чего не было раньше: на обнажённой груди Каллума проступил сложный багровый узор, похожий на зловещую руну. Моё сердце пропустило удар. Странно... Почему проявилась эта метка?

Движимая тревогой, я инстинктивно коснулась его груди. — Почему это... — слова замерли на губах. Его кожа пылала.

Я резко поднялась из воды, обхватила лицо Каллума обеими руками и прижалась своим лбом к его.

Он на мгновение опешил, затем послушно отставил чашу с бульоном и накрыл мою ладонь своей.

— Ты возбудилась? — хмыкнул он.

— Ты весь горишь! — я нахмурилась, пропуская его мрачную шутку мимо ушей. — У тебя жар, Каллум.

— Вот как? — он казался совершенно равнодушным к собственному состоянию, хотя лихорадка уже окрасила его бледные скулы болезненным румянцем. Прищурив свои тёмные глаза, он протянул: — Я слышал, что, когда один из любовников горит в лихорадке, второму это доставляет особое... удовольствие.

Боги…!

Прекрасно. Похоже, Безумный Регент окончательно пришёл в норму.

Моя искренняя тревога мгновенно сменилась раздражением. Я выбралась из воды, дрожащими руками натянула сухое платье и немедленно приказала дежурным служанкам позвать лекаря.

Старый лекарь прибыл быстро. Осмотрев Каллума, он задумчиво погладил седую бороду: — Организм Его Высочества борется с ядом, поэтому лёгкая лихорадка вполне закономерна. Вам не о чем тревожиться, госпожа.

— С ядом?! — я резко обернулась к Каллуму.

Он сидел на краю ложа, уже полностью одетый. Заметив, как в моих глазах собираются слёзы, он недовольно цыкнул и нехотя пояснил: — Ядовитая пыльца, которую приготовил Себастьян Рейн... Я вдохнул немного, пока мы пробирались сквозь горящее крыло.

Он поймал меня за мизинец и легко сжал: — Такая дешёвая дрянь не заберёт мою жизнь. Этому ублюдку не хватит ума убить меня так просто.

Лекарь, чувствуя свой долг, осторожно вставил: — Хотя отравление незначительно, длительное накопление подобных токсинов в крови Регента может привести к...

Каллум бросил на него один-единственный ледяной взгляд, и старик благоразумно захлопнул рот.

Внезапная догадка пронзила мой разум. Я метнулась к резному комоду во внутренних покоях, начала лихорадочно выдвигать ящики. — Где Эликсир Истинной Жизни?! Тот самый, что мы хранили на крайний случай!

— Его нет, — Каллум поднялся и мягко оттащил меня от комода.

— Как это — нет?

Я открыла было рот, чтобы возмутиться, но тут в памяти вспыхнула недавняя картина: Адриан Август был отравлен «Убийцей Стоглавых Цветов», смертельным ядом, не имеющим противоядия. И всё же он выжил. Сопоставить факты не составило труда. Каллум отдал последний эликсир сыну канцлера.

В носу защипало от смеси гнева и бессилия. Я молча опустилась на стул, собираясь с мыслями, затем подняла глаза на слуг: — Принесите пергамент и перо.

Закрыв глаза, я погрузилась в воспоминания своей прошлой жизни. Тогда тело Каллума было измучено, став сосудом для десятков проклятий и ядов — он был в куда худшем состоянии, чем сейчас. В те тёмные времена, изучая древние гримуары и создавая новые формулы, он ничего от меня не скрывал. За годы, проведённые рядом с ним за растиранием сушёных кореньев и смешиванием зелий, я выучила множество рецептов, способных заменить утерянный эликсир. Нам нужно было спешить.

Я быстро набросала рецепт, передала его лекарю для проверки и велела немедленно собрать травы.

Вернувшись в спальню, я застала Каллума полулежащим на кровати. Он смотрел на меня с ленивой, хищной полуулыбкой.

— Не хочешь попробовать, пока горячо? — хрипло спросил он.

Я опешила. Только я собралась спросить, что именно он предлагает пробовать, как Каллум тихо,

Я моргнула. Потом ещё раз. Щеки вспыхнули.

— Прекрати! — осознав смысл его слов, я разозлилась так сильно, что мне захотелось ударить его. — Лучше бы ты так заботился о собственном теле!

Если он сам не бережёт себя, в этом змеином гнезде Остерхольда найдётся немало желающих отправить его в могилу.

Каллум лишь шире улыбнулся и рывком утянул меня к себе на грудь. Ему нравилось выводить меня из себя.

— Ложись и отдыхай. Веди себя хорошо, — я попыталась мягко вырваться, но его обжигающее дыхание коснулось моего уха.

Его губы изогнулись в улыбке, когда он прошептал с леденящей душу искренностью: — Моё тело имеет ценность лишь до тех пор, пока ты жива и здорова, Элли.

Глава 20

Каллум Рейн

В те времена, когда Остерхольд ещё не был окутан пеленой моего безумия, в «Обители Желаний» процветали самые извращённые повадки. Клиенты с больным воображением скармливали танцовщицам «Пыльцу Слепого Искушения», заставляя их тела гореть в лихорадке, превращая каждое прикосновение в мучительно-сладостную пытку, от которой невозможно было отказаться.

Мой разум, отравленный тьмой, работал просто: всё, что другие считали высшим наслаждением, я хотел отдать своей Элли. Даже если этим даром должна была стать моя собственная, истерзанная болью плоть.

Я смотрел на неё, пытаясь осознать ту истину, которую она вкладывала в свои слова.

— Когда супруги любят друг друга, они дышат в унисон, точно ветви одного древа, сплетённые в неразрывный узел, — тихо произнесла Элара.

Она повернулась ко мне, и в её глазах, окрашенных лихорадочным багрянцем, я увидел отражение собственного увядания.

— Когда ты ранен или болен, мой дух страдает не меньше. Я чувствую каждый твой надлом, каждую трещину в твоём теле. В такие моменты… я не ищу наслаждения. В моём сердце не остаётся места ни для чего, кроме страха за тебя.

Вспомнились слова, сказанные ею когда-то давно, после того инцидента с зерном. Она сказала, что самые важные для неё люди прочно вросли в её сердце, и любое причинение им вреда — это удар кинжалом по её собственной душе.

— Ты — единственный человек, ради которого я позволю этому сердцу биться, Элли, — прошептал я, чувствуя, как внутри ворочается что-то чуждое, непривычное. — Ты — единственное, что имеет значение в этом мире, полном гнили.

Она подалась вперёд, и её лоб прижался к моему. В этом прикосновении было больше тепла, чем во всём моём проклятом существовании.

— Так что, пожалуйста… стань целым. Вернись к жизни.

Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы смысл её слов просочился сквозь слои моего мрака. Я, обычно не знающий границ в своей жестокости, не ведающий жалости «Безумный Регент», внезапно затих. Мир вокруг сузился до её дыхания, до ощущения её кожи. Я ничего не ответил. Лишь опустил подбородок в ложбинку её плеча, вдыхая аромат её волос, и крайне медленно, с опаской, будто боясь, что она рассыплется от прикосновения, сомкнул руки вокруг её хрупкой талии.

В покоях воцарилась гнетущая, но странно успокаивающая тишина. Две тени, два заблудших существа, сплелись в полумраке, пытаясь удержать друг друга на краю пропасти.

Вошла служанка, неся дымящуюся чашу с лекарственным отваром. Я даже не взглянул на неё — в моих глазах отражалась только Элара. Она велела прислуге уйти, и когда тяжёлые двери закрылись, сама взяла чашу. Она осторожно помешивала ложкой тёмную жидкость, наблюдая за тем, как поднимается густой пар.

— Этот состав должен помочь изгнать яд из твоих жил и укрепить то, что ещё не успело истлеть, — сказала она, глядя на меня с той пугающей нежностью, от которой у меня сжималось сердце. — Каллум, это должно подействовать.

Я следил за движением её пальцев, думая о том, что даже эта горечь лекарства кажется мне слаще, если она подаёт её мне. Я готов был пить любые яды, готов был сгореть в пламени, если в конце этого пути она останется рядом, живая, тёплая, настоящая.

* * *

Элара Валериус

— Неважно, — прошептал Каллум, перехватывая чашу с отваром. Его голос, ослабленный недавней лихорадкой, звучал в тишине комнаты медленно и тягуче, словно патока. — Даже если бы ты поднесла мне чашу с ядом, я выпил бы его с улыбкой, лишь бы это было из твоих рук.

Его манера выражать чувства всегда граничила с исступлением, была пугающе отчаянной, но я видела сквозь этот мрак. Я видела человека, который так долго был лишен света, что теперь готов был поглотить любой мой жест, любой взгляд. Я пробормотала что-то невнятное, с замиранием сердца наблюдая за ним: мне почудилось, что сейчас он предложит какой-нибудь безумный способ «принять лекарство» — например, передать его губами в рот.

Но Каллум, на удивление, был необычайно покладист. Он запрокинул голову и залпом осушил горькую жидкость, не поморщившись. Лишь когда пустая чаша с глухим стуком опустилась на столешницу, я пришла в себя и потянулась к его лицу, кончиками пальцев стирая капли коричневого настоя, запятнавшие его чувственные, бледные губы.

— Горько? Хочешь, принесу засахаренных ягод? — я улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Он не ответил. Вместо этого он поймал мою ладонь и подался вперед. В его взгляде, прикованном к моему лицу, читалась такая сосредоточенность, будто он пытался выгравировать мой облик в памяти навечно. Помедлив, он прижал свои горячие, все еще пылающие жаром губы к моему лбу.

— Достаточно сладко, — прохрипел он, и от этой низкого, хриплого шепота у меня внутри всё перевернулось.

Небо за окном начинало светлеть, окрашиваясь в холодные оттенки предрассветных сумерек. Навалилась изматывающая усталость. Я зарылась глубже в пуховые подушки, не разжимая объятий, которыми удерживала его рядом.

— Отдыхай, — прошептала я, чувствуя, как он вжимается в меня всем телом. — К утру тебе станет легче.

Игнорируя терзающий его жар, он сжал меня в своих руках еще крепче, словно боясь, что я растаю, как призрачный дым.

* * *

Каллум обладал поразительной стойкостью: спустя пару дней лихорадка отступила. Но я, едва успев выбраться из плена жара, сама слегла с тяжелым кашлем и приступами удушья, которые терзали меня добрые десять дней. Все это время он не отходил от моей постели, а все государственные дела, требующие его внимания, доставляли сюда его доверенные гвардейцы.

В начале марта, когда столицу Остерхольда заполнил гул празднеств, пришло время объявить результаты большого экзамена. Ведомство Дворцового Протокола готовило пышный Имперский пир в Башне Лазурного Небосвода для

Я хотела поехать с ним, чтобы просто подышать воздухом и полюбоваться цветами, но Каллум был непреклонен: он не позволил мне даже встать с постели, опасаясь за мое слабое здоровье. Я понимала его страх: после того, как принц Себастьян Рейн однажды умудрился похитить меня прямо из-под его носа, он стал одержим моей безопасностью. Пусть он молчал, но его тревога сквозила в каждом взгляде.

Оставшись в одиночестве, я отправилась в кабинет, чтобы перебрать книги. На столе лежал список с именами тех, кто успешно прошел испытания. Похоже, Каллум все еще ломал голову, на кого из них сделать ставку.

Я взяла в руки перо с киноварью и по памяти отметила семь или восемь фамилий, включая Николаса Лерна, занявшего третье место. Если судьба не сделает крутой поворот, эти люди скоро станут верной опорой Каллума, его негласными столпами в империи.

Едва я отложила перо, как в дверях показалась служанка: — Госпожа, Леди Серафина и ваша сестра прибыли.

Я вскочила с места, сияя от радости. Очевидно, перед отъездом Каллум распорядился вызвать их, опасаясь, что я буду скучать в пустом дворце. Это простое проявление заботы согрело мне сердце.

— Элли, тебе стало легче? — мама, даже не дойдя до кресла, бросилась ко мне, вглядываясь в мое лицо с нескрываемым испугом. — Когда до нас дошли вести о твоей болезни, сердце едва не разорвалось от страха.

— Это была лишь простуда, матушка, я в полном порядке.

Я помогла ей присесть и повернулась к Валерии, которая стояла рядом в своем привычном военном мундире. — Сестра, почему отец и Юлиан не пришли?

— Военное ведомство сейчас на осадном положении, — отозвалась Валерия, сжимая рукоять меча. — Отец и Юлиан разрываются между лагерем и дворцовым советом, они даже не присаживаются отдохнуть.

Я напряглась, чувствуя тревогу: — Что-то случилось?

— Северные племена поднимают восстание. Они прознали, что после смерти императора Октавиана Остерия ослабла, и начали совершать набеги на южные границы, жаждая наших земель и запасов зерна. При дворе сейчас идет яростный спор между фракциями войны и мира. Все ждут решения нашего Регента, а армия Валериусов уже готовится выступить на фронт.

* * *

Валерия, поразмыслив над моими словами, вдруг нахмурилась: — Странно. Элли, ты ведь живешь в особняке Каллума, как же ты можешь не знать о том, что происходит в империи?

Она тут же осеклась, и сама же себе ответила: — Ах да, конечно. Ты же была прикована к постели все эти дни.

Я знала о надвигающейся войне. В прошлой жизни Каллум, заняв трон Регента, взвалил на свои плечи бремя опеки над малолетним императором. Племена Севера, учуяв слабость империи, которой правит младенец, раз за разом нарушали наши границы. Несмотря на отчаянное сопротивление фракции мира, Каллум бросил все ресурсы на оборону. К тому времени армия Валериусов была уничтожена, военачальников не хватало, и та война растянулась на два года, выпив из казны последние соки. Каллум победил, но заплатил сполна: его имя стало синонимом кровожадности, жестокости и безжалостного тиранства. А так как император был слишком мал, чтобы отвечать за политику, все грехи списали на Регента.

Я не могла позволить истории повториться. Нужно было найти способ остановить это безумие.

Заметив, что я погрузилась в тяжелые раздумья, мама мягко улыбнулась и перевела разговор: — Твоя невестка испекла для тебя пирожные с лимоном, попробуй, они очень нежные.

Я выдавила улыбку, взяла кусочек тающего во рту лакомства, но мысли все еще блуждали в далеком будущем. После обеда матушка и сестра собрались уходить. На пороге Валерия обернулась, лукаво сверкнув глазами: — О, кстати, Элли, если это не доставит тебе хлопот... Не могла бы ты попросить Каллума перестать терзать принца Элиана Рейна?

Принц Наксоса? Каким образом этот легкомысленный юноша оказался замешан в дела Регента?

Я осталась одна в кабинете, устроившись на кушетке. Слова сестры не давали покоя. Дремота начала овладевать мною, как вдруг я почувствовала на груди что-то холодное и щекочущее. Я инстинктивно дернулась, чтобы стряхнуть «насекомое», но чья-то широкая, сильная ладонь перехватила мою руку. Просыпаясь, я открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Каллума.

Я вздрогнула.

— Ты вернулся? Я даже не услышала, как ты вошел.

* * *

Каллум Рейн

Я вернулся в свои покои и застал её спящей на софе. В полумраке, окутанная дымкой сна, она казалась до того хрупкой, что я боялся одним своим дыханием разрушить это видение. Её кожа — бледная, почти прозрачная, — манила меня своей беззащитностью. Я смотрел на неё, и внутри, где обычно пульсировала лишь холодная жажда власти.

Я бесшумно подошёл ближе. В руках я сжимал тонкую кисть для рисования из фиолетового кахолонга. Ещё на Имперском пиру, глядя на цветущие ветви, я думал лишь об одном: как они будут смотреться на ней. На ней, моей единственной привязанности в этом прогнившем мире.

Я опустился на край кушетки. Мои пальцы, привыкшие к рукояти меча и печатям Алой Канцелярии, сейчас двигались с болезненной осторожностью. Я макнул перо в красную краску, чувствуя, как внутри разгорается нездоровое пламя. Я не хотел оставлять на ней шрамы от игл — она слишком чиста, чтобы знать боль, которую причиняю я. Но я хотел, чтобы она принадлежала мне. Полностью. Чтобы на её коже, белой, как снег на вершинах гор Остерии, расцветали мои знаки.

Когда я начал выводить лепестки розы на её плече, она вздрогнула и открыла глаза. В них не было страха, лишь смущение, от которого мне захотелось сжать её в своих руках до боли.

— Не двигайся, — мой голос прозвучал глухо, почти как приказ. — Если смажешь узор, другой возможности не будет.

Я смотрел, как мои движения оставляют алые следы на её нежной коже. Это было извращённое удовольствие: обладать тем, что никто другой не смел коснуться. Я рисовал свои чувства, свою одержимость, превращая её в холст. Когда я закончил, она робко похвалила меня, но тут же добавила, что к вечеру всё смоется.

— Это неважно, — я отбросил кисть и вытер пальцы платком, не сводя с неё глаз. — То, что они расцвели на твоём теле — уже благословение. Для меня.

Она спросила про принца Элиана. Мои губы скривились в усмешке. Женщины... она всегда жалеет тех, кто слаб или глуп.

— Он не настолько велик, как

Она вздохнула, рассуждая о его «благородстве». Меня это взбесило. Её восхищение другим мужчиной отозвалось во мне жгучей, черной ревностью. Я почувствовал, как внутри меня начинает закипать та самая тьма, которую я так старательно прятал от неё.

— Краска побледнела, — прошептал я, глядя, как лепестки исчезают.

Она попыталась что-то сказать, заговаривая о границах и северных регионах — о скучных государственных делах, которые меня сейчас не интересовали. Она думала, что может спрятаться за разговорами о политике?

— Что ты делаешь? — выдохнула она, когда я навис над ней.

— Заставляю цветы цвести вновь, — я едва сдерживал себя, чтобы не впиться в неё зубами.

Я потянулся к её плечу, чувствуя, как моё собственное тело, ещё не до конца оправившееся от яда, горит лихорадочным огнем. Я видел, как она понимает: эти цветы не сотрутся. Я оставлю на ней свои метки, которые не смоет никакая вода. В эти минуты мне было плевать на трон, на принцев и на всю Остерию. В мире существовали только мы двое — моя одержимость и моё единственное сокровище, которое я никогда, никому не отдам.

* * *

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумагу окна, отбрасывали причудливые тени веток, медленно уходя на запад. Время утекало, как вода сквозь пальцы, но в этой комнате оно замерло, подчиняясь только моему желанию.

В фарфоровой вазе с тихим шорохом облетели несколько нежно-розовых лепестков. А на её коже, прямо под ключицей, расцветали мои. Кровь и магия, сливаясь в алый узор, наливались цветом, становясь живыми, пульсирующими бутонами.

Элара тяжело дышала. От этого зрелища, от того, как её кожа отзывалась на моё присутствие, я чувствовал, как внутри меня разрастается нестерпимый жар. Её щеки пылали румянцем, который был краше любых садов роз Остерхольда. Внезапный приступ кашля заставил её отвернуться, и этот звук, такой хрупкий и болезненный, пронзил меня насквозь.

— У меня кружится голова... — прошептала она, и в каждом слове чувствовалась истома. — У меня совсем не осталось сил.

Она лежала среди расшитых подушек, еще не до конца оправившаяся от своего недуга. Красные уголки её глаз, бледная кожа — всё в ней кричало о хрупкости. Она выглядела так жалко, так беззащитно, что во мне, помимо желания обладать, проснулось нечто иное.

Раньше я бы ответил колкостью. Я бы с ядовитой ухмылкой прошипел: «Как несправедливо, мой цветок расцветает, но ей совсем нет дела до того, выживу я или погибну». Я бы вытянул из неё всё до последней капли, наслаждаясь её беспомощностью.

Но сегодня... сегодня во мне что-то изменилось.

Я смотрел на неё долго, впитывая в себя её образ, запоминая каждую линию её лица. Я не стал проверять, лжет она или действительно изнемогает. Я просто не мог позволить своей тьме навредить этому хрупкому созданию сильнее, чем она уже была повреждена болезнью.

Я медленно поднялся. Мои движения были наполнены странным, непривычным для меня трепетом. Я склонился к её лицу и, словно совершая святое таинство, коснулся губами её влажных, дрожащих ресниц. Это был жест не просто собственника — это было признание, глубокое и пугающее уважение к той силе жизни, которую она во мне пробудила.

Я бережно натянул одеяло, укрывая узор, расцветший на её плече. Скрывая от мира то, что принадлежало только мне.

Опустив взгляд, я начал медленно, методично разглаживать складки на её юбке. Мои руки, привыкшие вершить судьбы империй, сейчас заботились о том, чтобы ни одна складка ткани не доставила ей дискомфорта. Я был её тираном, её безумцем, но в этот миг я был готов стать её самым преданным слугой, лишь бы она могла спокойно уснуть в тени моих крыльев.

* * *

Элара Валериус

Одеяние Каллума, безупречное до этого момента, выглядело теперь иначе. Длинная мантия глубокого пурпурного цвета, подобающая Принцу-регенту, небрежно разметалась по краю софы, а широкий пояс из белого кахолонга… Что ж, если начистоту, его вид был далек от той строгости, которую он обычно демонстрировал миру.

Я чувствовала, как к щекам приливает жар, но спустя мгновение, поймав на себе его взгляд, не сдержалась и тихо спросила: — Ты… в порядке?

— Со мной всё в порядке, Элли, — он оставался пугающе невозмутимым. Его пальцы, длинные и холодные, коснулись моего затылка — нежное, почти хищническое движение, от которого я невольно втянула голову в плечи. Он тихо рассмеялся, и в этом смехе было больше безумия, чем во всех его приказах. — Знаешь, задохнуться в твоих объятиях было бы не самой плохой смертью.

Я хотела закрыть ему рот ладонью — его слова всегда резали, как отточенный клинок. Каллум поднялся, направился к умывальнику, чтобы смыть с рук следы краски, и, вернувшись, сел за стол. Его внимание привлек полураскрытый список новых магистров и чиновников. Он небрежно взял его, и его глаза, привыкшие видеть сквозь ложь, заскользили по строчкам.

Я видела, как он внимательно изучает пометки, оставленные мной киноварью. Напротив нескольких имен стояли мои короткие заметки — я описывала их способности и подходящие для них посты в Алой Канцелярии.

Он долго молчал, а затем посмотрел на меня с искренним интересом: — Удивительно, Элли. Твое чутьё на людей поразительно похоже на мое собственное.

Я почувствовала укол совести. Конечно, они похожи — ведь в той, ушедшей в небытие жизни, эти люди были его вернейшими союзниками, опорой его темного правления. Как они могли не совпасть с его идеалом?

— Я читала трактаты Николаса Лерна, — я указала на его имя, обведенное густым красным кругом. — Он пишет о текущих делах империи с такой дерзостью, какой не сыскать у других.

Каллум хмыкнул, подтверждая мои слова: — Для бедного ученого, который когда-то получил покровительство дома Гире, у него действительно острый ум. Любопытно.

— Он сдержан, но в то же время неподкупен и прямолинеен, — добавила я, чувствуя, как постепенно возвращаюсь в реальность. — Такой человек идеально вписался бы в ряды Алой Канцелярии.

Я безвольно откинулась на подушки, чувствуя себя словно фарфоровая кукла, лишенная стержня.

— Эти люди достойны внимания, Каллум. Они могут стать твоими верными инструментами. Но как именно ими распорядиться… это уже решать моему мужу.

Мой голос дрогнул и стал тише. Если он действительно грезит об отречении, о том, чтобы увести меня прочь от этого ледяного дворца, от яда власти и интриг, то все эти таланты — все эти люди —

В сердце внезапно кольнуло. Странное, почти болезненное сожаление о том, чего мы собирались лишиться, на мгновение сдавило грудь.

Каллум, напротив, не знал колебаний. Его решения всегда были быстрыми и окончательными. Не успела я погрузиться в свои печальные думы, как он уже был на ногах, вызывая стражника.

— Николас Лерн, занявший третье место на испытаниях… после праздничного шествия его след простыл. Где он?

Гвардеец, бледнея, опустил голову: — Прошу прощения, Ваше Высочество. Я наводил справки, но в его временном жилище пусто…

Каллум закрыл реестр, и в его взгляде, брошенном на стражника, сверкнула такая ледяная угроза, что у меня по спине пробежал холодок. Гвардеец моментально вытянулся в струну, осознав, что каждое слово промедления стоит ему головы.

— Сейчас же! Прикажи найти его и доставить ко мне!

Я приподнялась, чувствуя, как в груди разливается спокойная уверенность.

— Подожди, — я легко улыбнулась, глядя на Каллума. — Кажется, я знаю, где его искать.

* * *

Беатрис Гире

Последнее время жизнь в графстве Танмарк превратилась для меня в сплошную полосу препятствий. Бабушка покинула этот мир всего два месяца назад, траур ещё не окончен, а порог моего дома уже обивают назойливые свахи. Они как стервятники: почуяли, что я осталась одна, без мужской руки, и теперь жаждут прибрать к рукам немалое состояние дома Гире.

Если бы они предлагали достойные партии — младших сыновей из почтенных семейств — я бы ещё могла стерпеть. Но нет, в последнее время ко мне зачастили такие типы, что тошно становилось.

— Миледи, поймите: вдовец — это же клад! Он уже знает, как дорожить женщиной. К тому же, господин этой весной блестяще сдал имперский экзамен! Как только он вступит в должность, его ждёт головокружительный взлёт.

Сваха, прижимая к лицу кружевной платок, расписывала достоинства своего подопечного так, будто речь шла о святом, а не о престарелом чиновнике. — Он богат, как принц! Станете жить в особняке не хуже императорского дворца, кормить вас будут с золотых приборов, возить в карете, обитой бархатом… Это ли не счастье? Зачем вам одной тянуть семейное дело? Родиться в знатной семье — хорошо, но выйти удачно замуж — куда важнее, так всегда было и будет.

Я слушала её, чувствуя, как внутри закипает ярость. Этот мужчина годится мне в отцы! Мне восемнадцать, я полна сил, с какой стати мне идти вторым номером к седому бюрократу?

Я никогда не отличалась кротким нравом. Резким движением отвязав от пояса свой длинный хлыст, я хлестнула по воздуху. Раздался оглушительный треск — чашка в руке свахи разлетелась на тысячи осколков.

— Дядюшка, — бросила я, не оборачиваясь, — выпроводи гостью!

Сваха остолбенела, её лицо пошло пятнами, но потом она оскалилась в фальшивой улыбке, поднимаясь с кресла: — Что ж, миледи, у вас слишком высокие запросы. Жаль только, что при дворе всего один Принц-регент, а вы, несмотря на дружбу с принцессой Изабель, сами-то не принцесса. Если уж новый магистр вам не по нраву, боюсь, в столице и вовсе никто не осмелится сделать вам предложение!

Я рассмеялась, холодным, острым смехом, и вновь дернула хлыст.

— Что ты мелешь? Еще слово в таком тоне, и я лично вырву тебе язык, чтобы не распространял эту гниль!

* * *

Знатная сваха Остерхольда, леди Рене

Ох, чтоб меня черти подрали! И дернуло же меня связаться с этой девкой из дома Гире!

Я вылетела за ворота, едва не теряя туфли, и ещё долго не могла отдышаться. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Ишь, глаза горят, как у дьяволицы, хлыст извивается… В ней нет никакого благородства!

Я сплюнула на пыльную дорогу, чувствуя, как внутри закипает ядовитая обида.

— Осиротевшая девчонка, — прошипела я себе под нос, надеясь, что ветер унесет мои слова подальше от её проклятого поместья. — И ещё нос воротит! Мечтает о муже из первой тройки магистров, небось ждёт, что сам Регент приползет к ней на коленях? Дура малолетняя, с такой злобой ни один приличный человек на неё даже не посмотрит, до самой смерти будет хлыстом мух отгонять…

Я уже приготовилась пойти дальше, чтобы пожаловаться товаркам на эту ненормальную, как вдруг воздух вокруг будто замерз. Тишина стала тяжелой, свинцовой.

— Согласно законам Остерии, за клевету полагается минимум двадцать ударов по лицу, а в худшем случае — тюрьма для всей семьи.

Голос был тихим, ровным, лишенным всякой жизни — словно проскрипел лед по камню. Я застыла. Откуда-то из тени, совсем рядом, стоял черный экипаж. Скромный, без гербов, но от него тянуло таким могильным холодом, что у меня зубы свело.

Я медленно, чувствуя, как коленки превращаются в кисель, повернулась. Занавеска приподнялась, обнажив бледные, тонкие пальцы, а следом показалась фигура, от которой у меня перехватило дух.

Молодой человек выступил из тени экипажа, словно воплощение самой холодности. Его фигура была подтянутой и прямой, как клинок, вынутый из ножен. Он был облачен в мантию магистра — тяжелое сукно насыщенного, кроваво-алого цвета, которое имели право носить лишь трое лучших выпускников империи, достигших вершин в изучении дисциплин. На его берете, украшенном серебряной нитью, красовались знаки отличия, доступные лишь высшей академической элите нынешнего призыва.

Он был третьим в списке лучших, и в свои годы он уже носил печать глубокой, почти болезненной зрелости. Его черты лица, тонкие и острые, казались высеченными из холодного, не знающего тепла мрамора. В его глазах — темных и бездонных — не отражалось ни солнечного света, ни жалости к окружающим; лишь безмолвная, ледяная отрешенность того, кто привык видеть мир сквозь призму древних манускриптов и горького опыта

Боги милосердные… я же только что прокляла ту самую девицу, которую этот человек, судя по всему, собирался «осчастливить» своим визитом!

Лицо моё в одно мгновение стало белее мела. Я почувствовала, как по спине потек липкий пот. Это не просто какой-то книжный червь, это… это будущая звезда Алой Канцелярии! Если он решит, что я оскорбила его «даму сердца» или, не дай боги, его собственную честь, он не просто вышвырнет меня из города — он меня в землю закопает, даже руки не замарает.

Я повалилась на колени, даже не чувствуя боли от острых камней.

— О-о, господин магистр… пощадите, слепая я, глупая, язык мой — враг мой! Простите никчемную старуху, больше слова не скажу, сгину,

Я забормотала что-то ещё, невнятное и жалкое, вжимаясь лицом в пыль. Но когда подняла взгляд, он уже смотрел не на меня — он смотрел на ворота поместья Гире. С таким выражением, будто там, за стенами, было его единственное сокровище.

Я не стала дожидаться, пока он соизволит на меня посмотреть. Подхватив юбки, я рванула прочь, даже не оглядываясь. Пускай теперь эта девка сама разбирается со своим «персиковым» магистром — у них, похоже, безумия на двоих хватит с избытком!

* * *

Беатрис Гире

Дядюшка, задыхаясь, вбежал в дом: — Миледи… этот человек… он здесь!

Он опирался на колени, пытаясь перевести дыхание.

— Кто здесь? Сваха вернулась?

— Нет! — выдохнул он. — Третий магистр, Николас Лерн! Господин Лерн пожаловал к нам!

Я выронила чашку. На мгновение время остановилось.

— Кто? — я резко вскочила, чувствуя, как щеки обжигает стыд. — В моем нынешнем положении? Зачем?

Я вспомнила день после Зимнего карнавала. Тогда, когда я потребовала, чтобы он собрал вещи и убирался, он молчал. Просто опустил голову и начал яростно переписывать свитки, пока вся его каморка не оказалась завалена белой бумагой. Его глаза тогда казались пустыми, как зимнее небо.

«Неужели он затаил обиду и пришел, чтобы поиздеваться надо мной теперь, когда я осталась одна?» — пронеслось в голове.

Дядюшка покачал головой.

— Надо было вам тогда, миледи, оставить ему хоть каплю достоинства.

— Да что теперь говорить! — я запаниковала, хватаясь за хлыст. — Закрывайте ворота! Не пускать никого!

Но было поздно. Дядюшка вернулся через минуту, вытирая пот со лба: — Поздно… Стоит у ворот, непреклонен, требует аудиенции.

Я рухнула в кресло. Я могла размазать по стене любого жадного родственника, могла выгнать прочь любого насмешника, но Николас… От одной мысли о нём моё сердце, обычно холодное и твердое, как сталь, давало трещину.

Собрав всю волю в кулак, я решительно шагнула к воротам. Николас стоял прямо, ничуть не выказывая нетерпения. В этом алом одеянии его бедность исчезла, и он выглядел точно, как мраморная статуя — безупречный и отстраненный.

— Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он удивленно приподнял бровь, но тут же покорно опустил глаза, вернувшись к своему обычному смиренному виду. Он никогда не был многословен, но каждое его слово попадало прямо в цель.

— Графство Танмарк и ваша щедрость, миледи, помогли мне выжить, — наконец произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я никогда этого не забуду. И теперь, вернувшись с триумфом, я пришел выразить свою благодарность.

Он небрежно, но идеально выверенным движением откинул полы своего алого одеяния, плотно прижал правую руку к сердцу, а левую отвел чуть назад, и с грацией, достойной придворного, склонил голову. Его спина при этом осталась прямой, как натянутая тетива, а взгляд был опущен в знак безусловного почтения.

Ветер стих. Воцарилась мертвая тишина. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова.

* * *

Элара Валериус

Сегодня я впервые за долгое время отказалась от лекарств. Имперский лекарь, потирая седые виски, настоял: в такой дивный весенний день мне жизненно необходимы долгие прогулки. Каллум, ни слова не говоря, распорядился подать экипаж, решив лично сопровождать меня в дворцовый сад, чтобы я могла полюбоваться цветами.

Путь до дворца оказался долог, а улицы — необычайно оживлены. Толпы людей, словно обезумев, штурмовали лавки с зерном. Я знала причину этого хаоса: после смерти императора Октавиана империя осталась обезглавленной, охваченной тревогой. Все чувствовали — война с племенами Севера неизбежна, и цена на продовольствие взлетит до небес. Никто, кажется, уже не верил в силу Остерии, ведь трон пустовал, а законного наследника все еще не было.

Я в тревоге смотрела на эту суету, пока вдруг мир не сузился до пространства кареты: Каллум, сидевший напротив, бесшумно опустил штору, отрезая меня от зрелища разрушающегося мира. Он протянул руку и мягко, но властно развернул мое лицо к себе. В его глазах — черных, глубоких, словно бездна, — царил привычный холод.

— Что такое? — я моргнула, чувствуя, как внутри всё сжалось от его пристального, немигающего взгляда.

Он медленно сощурился, изучая мое лицо, и прохрипел: — У тебя помада смазалась.

Я инстинктивно коснулась губ. Пальцы тут же окрасились в багряный — следы его недавних, яростных поцелуев. Я поспешно выхватила платок, пытаясь стереть предательские пятна, и сердито пробормотала: — Это всё ты...

Каллум лишь усмехнулся. В его смехе не было ни тени раскаяния, лишь собственнический азарт. Он подался вперед, властно притягивая меня к себе, и его губы накрыли мои, слизывая остатки краски с таким голодом, будто он намеревался поглотить меня без остатка.

В саду мы поднялись на седьмой ярус павильона, откуда открывался вид на изумрудные воды озера. Белоснежные цветы груш, словно хлопья зимнего снега, осыпались, покрывая берега, а в воздухе висел тяжелый аромат дорогих благовоний, воскуриваемых в курильницах.

Я опиралась на перила, вдыхая весенний ветер. В дворце Каллума не было ничего живого, никакой весны. Я уже хотела предложить ему высадить здесь, в саду, пару персиковых деревьев, как почувствовала, как его руки легли мне на талию. Он прижался ко мне со спины так тесно, что я почти перестала дышать.

— Тебе нравятся эти цветы? — его голос, низкий и вибрирующий, прошелся по моей коже, как наждак. — Жаль только, что в мире больше нет тех алых лепестков, что я рисовал на твоем теле.

Похоже, Его Высочество не оставляет мыслей о своем «садоводстве».

— Мне нравятся и эти, — я закрыла глаза, впитывая аромат. — Знаешь, я мечтаю, чтобы, когда наши волосы побелеют, словно эти лепестки, мы всё так же стояли здесь, рука об руку, наблюдая, как приходит весна.

* * *

Каллум Рейн

Элли грезила о будущем. О старости, о неспешных прогулках, о том, как наши пальцы, покрытые морщинами, будут сплетены в лучах заходящего солнца.

Я рассмеялся. Звук вышел сухим, почти чужим — в нем не было веселья, лишь насмешка над её наивностью. Старость? Для меня? Разве у чудовища может быть дряхлость? Я привык к тому, что мир вокруг — лишь пепелище, которое я должен либо сжечь дотла, либо подчинить себе. И всё же… глядя на неё, я позволил себе на краткий миг вообразить эту картину. Дряхлая Элли. Дряхлый я. Бессмысленная, нелепая, почти болезненно-сладкая иллюзия.

Мой взгляд скользнул вниз, в сад, где мелькнула фигура Валерии. Рядом с ней вертелся Элиан, племянник Императора, укрывая её своим рукавом от лепестков груши. Он выглядел таким уверенным в своей незначительности, таким довольным этим жалким клочком

Я ощутил, как внутри что-то остро кольнуло. Обычное, ничем не примечательное человеческое счастье. В нем было столько хрупкости, что хотелось немедленно раздавить его, превратить в пыль, чтобы оно не мозолило глаза своей безмятежностью.

Элли улыбалась, глядя на них. Я прижал палец к уголку её рта, останавливая эту улыбку. Она была моей. Только моей. И я не желал делить её внимание ни с какими принцами, ни с какими призраками прошлого.

— О чем ты думаешь? — спросил я, понизив голос до шепота, в котором всегда таилась угроза.

Она сделала вдох. Я видел, как меняется её взгляд — из мечтательного он превращался в расчетливый, жесткий, холодный. В её глазах отразилось всё: пожары на границах, агония столицы, гниль, разъедающая трон изнутри. Она смотрела на меня так, будто читала мои самые темные замыслы раньше, чем я успевал их осознать.

— Каллум, — произнесла она, и в этом звуке не осталось ни следа от той нежной девочки, что минуту назад мечтала о прогулках под закатом. — Тебе пора стать императором.

Мои пальцы замерли на её коже.

Тишина, воцарившаяся в павильоне, была абсолютной.

Глава 21

Элара Валериус

Моё предложение не было спонтанным. В той, прошлой жизни, у Каллума был недуг — неизлечимая хромота, что навсегда закрывала ему путь к Солнечному Трону. Но теперь всё иначе. Мой брат Юлиан как-то сказал мне: «Каллум стоит в шаге от трона. Даже если он сам не жаждет власти, те, кто окружает его, возведут его на вершину ради собственной выгоды».

Мир полон алчности. А быть подданным императора, которому ты сам указал путь, куда безопаснее, чем оставаться лишь его тенью. Смерть принца Себастьяна, чьи люди проникали в поместье Каллума, доказала: брат был прав, это не просто страхи.

Я долго взвешивала каждое слово. Каллум смотрел на меня, словно пробуя на вкус тяжесть моих слов.

— Ты пьяна? — он принюхался, но в воздухе витал лишь аромат моих духов. Разве могло быть что-то безумнее, чем позволить безумцу править империей? — Нет, я трезва как никогда, — я смотрела на него с безмятежностью, которая казалась ему вызовом.

Каллум всегда твердил, что в его груди нет сердца, а лишь пустота. Поначалу я верила ему, но со временем поняла: эти самобичевания — не что иное, как глубокая, застарелая ненависть к самому себе. Да и какая разница? Народ Остерии не станет молиться на святошу, если в котлах пусто. Им нужен сильный государь, способный укротить войну и голод. Холодный, но способный — такой император в сотни раз лучше лживого, но никчемного правителя.

Облака плыли по небу, отбрасывая на павильон причудливые тени. Я подняла глаза на ослепительное солнце.

— Каллум, взгляни на это светило, — я оперлась на перила, чувствуя, как холодный мрамор холодит ладони. — Люди чтят солнце не за его красоту, а за то, что оно единственное способно разогнать тьму самой лютой зимы.

Каллум не отводил взгляда, и в его черных, как смоль, глазах на мгновение вспыхнул странный, почти болезненный свет.

— Элли, ты так искусно меня восхваляешь, что мне становится страшно за твою совесть, — он насмешливо цокнул языком. — Увы, я — лишь демон, изрыгнутый чистилищем. Мне не дано стать тем солнцем, на которое взирают с надеждой.

— Демон тоже может быть полезен, — я ответила не задумываясь. — Злодеи боятся демонов, а разбойники — смерти. Даже в Храме Эларии стоят свирепые стражи с гневными ликами.

Каллум замер, а затем тихо рассмеялся. Его смех был редким даром — в нем звучало изумление.

— Ты находишь моё общество приятным? — спросил он, прищурившись с довольством сытого хищника. — Я готов слушать твой голос вечно, даже охотнее, чем тот звонкий стон, что ты издавала в ту ночь…

Я вспыхнула. Даже спустя столько времени его прямолинейность заставляла мои щеки гореть.

— Перестань уходить от темы, — я нахмурилась, стараясь вернуть себе серьезность. — Ты твердишь, что хочешь уйти, жить вдвоем, в тишине и забвении. Но скажи мне правду: это ли твое истинное желание?

Я видела его в той, прошлой жизни. Он мастерски управлял нитями власти, повергая мир в трепет перед своим величием. Он просто выбрал не ту сторону. Видя, что я не отступлю, Каллум сбросил маску праздной насмешки.

— Регент, живущий в эпицентре дворцовых интриг, — начала я, не давая ему вставить ни слова, — вынужден балансировать на лезвии ножа, создавая величие для другого. Твои победы приписывают юному императору, а ты… ты вынужден постоянно оглядываться, опасаясь, что твоя сила станет для монарха угрозой.

Я вспомнила его окровавленные одежды в той жизни и содрогнулась.

— Когда мальчик вырастет, он потребует власти. Если ты отдашь — тебя уничтожат. Если нет — тебя объявят тираном. Ты всегда будешь в окружении врагов — таких, как принц Себастьян или Маркус Август. Они будут травить тебя, стрелять в спину, осуждать в своих пасквилях. Дня не будет в покое. А я? — я понизила голос до шепота. — Я буду лишь тонуть в отчаянии, не в силах тебя защитить.

Я подошла к нему вплотную. — Я хочу стоять рядом с тобой, а не за твоей спиной.

Каллум молчал, глядя, как солнечные блики играют на его лице, делая его похожим на холодный, безупречный мрамор.

— Ты слишком высокого мнения о своем муже, Элли, — он коснулся моей щеки. — Эта империя… она не стоит того, чтобы я удостоил её взгляда.

— А если я в этой империи? — я поймала его руку, чувствуя, как дрогнули его пальцы. — Каллум, ты ведь боишься не власти. Ты боишься, что если ты примешь трон, я разочаруюсь в тебе?

Его рука замерла. Он выглядел так, будто я ударила его в самое сердце. Это было настолько нелепо, что он не смог даже усмехнуться. Я лишь улыбнулась, переводя взгляд на сад, где цвели груши.

* * *

Ветер кружил лепестки груш, устилая землю белым саваном. Там, внизу, Валерия, облаченная в алый мундир, и принц Элиан, чьи золотисто-белые парчовые одежды сияли в лучах солнца, казались далекими и беззаботными. Элиан не смел приближаться, соблюдая дистанцию, и они, словно в детской игре, перебрасывались колкостями, пока Элиан не подловил момент и не водрузил на форменную фуражку Валерии веточку цветущей груши. Она напустила на себя холодную спесь, сдернула цветок, но… я видела, как она сжала его в кулаке, не в силах выбросить.

Они были как блик света на темной воде.

— Каллум, — позвала я, глядя, как они уходят вдаль. — Мой верный Алый Вихрь. Мой безумный регент. Мой муж…

Слово

— Каллум, — прошептала я, когда он позволил мне вдохнуть. — Хватит всю жизнь прятаться в тени, защищаясь от этих стервятников. Стань законным государем. Заставь их всех замолчать.

Я прижалась к его груди, вдыхая его холодный, едва уловимый аромат. Я видела его насквозь: его ненависть к себе, его безумие, его ледяное сердце. Но я не просила его стать «добродетельным правителем». Я хотела стоять рядом с ним, а не за его спиной. Я хотела создать наш собственный закон, нашу собственную правду, выжженную на карте этого мира.

Он нежно коснулся губами моих ресниц, и я знала: если бы я открыла глаза, я бы увидела, как в его черных безднах ликует тьма. Он был готов утонуть в моей нежности, готов умереть у моих ног — и именно это пугало и восхищало меня больше всего.

— Помнишь, Элли? — его голос прозвучал низко, хрипло, вибрируя где-то под кожей. — Ты когда-то говорила, что тебе нравится мое лицо. Что ты находишь меня… красивым.

Я устало приподняла веки. Зачем он вспоминает это сейчас?

— Какая часть меня нравится тебе больше всего? — он улыбнулся — тонко, почти незаметно, с той самой пугающей лаской, от которой перехватывало дыхание. — Хочешь, я отрежу её, сделаю вечной и подарю тебе, чтобы ты могла беречь её, как самую ценную реликвию?

Безумец. В этом был весь Каллум — предлагать части своего тела и души как доказательство любви. Я, привыкшая к его странностям, невольно перевела взгляд ниже, к линии его пояса, намекая на единственное, что он точно не собирался отрезать.

Он замер, а затем расхохотался — так искренне и свободно, что эхо отразилось от сводов павильона. Его плечи подрагивали, и я прижалась к нему, больше не боясь этих безумных слов.

* * *

Каллум Рейн

Её дыхание стало ровным, тяжелым — Элли почти провалилась в сон, убаюканная собственными мечтами о будущем, которое я никогда не смогу ей подарить. Она думала, что её преданность — это способ «успевать» за мной. Какое сладкое, наивное заблуждение.

Я смотрел на неё в полумраке наших покоев. Её кожа казалась фарфоровой в бледном свете луны, а пульс, бьющийся на сонной артерии, отдавался эхом в моих собственных пальцах.

— Останься со мной, — прошептал я, и в этом звуке не было просьбы. Это был приказ, который я отдал самой судьбе.

— Я буду, — пробормотала она сквозь дрему, обещая мне свою жизнь, свою волю, каждый свой шаг. — Я сделаю всё, чтобы успевать за твоим шагом.

Внутри меня вскипело что-то темное, густое, как смола. Она опять забыла, кто я такой. Она всё еще видела во мне мужчину, за которым нужно идти, а не бездну, которая рано или поздно поглотит её без остатка. Я рывком подался вперед и сжал её затылок — пальцы впились в нежную кожу, заставляя её вздрогнуть и широко распахнуть глаза.

В них отражался весь мой мрак.

— Ты ошибаешься, Элли, — мой голос был низким, лишенным всякого тепла. — Ты должна быть наказана за эти слова.

Наказана за то, что предложила мне равенство там, где существует только поглощение. Наказана за то, что в своей доброте надеется догнать того, кто давно перестал искать дорогу назад.

Я не был тем, кто бежит впереди, позволяя ей следовать за собой. Я был тьмой, что уже давно оплела её, проросла сквозь её мысли, через её «я». Она — свет, который я украл и запер в клетке своих рук. Она не будет «успевать за моим шагом». Она будет гореть во мне, питая мою власть, пока от её прежней жизни не останется лишь пепел, из которого мы воздвигнем наш трон.

Я наклонился к её губам, чувствуя, как она дрожит под моим взглядом.

— Ты никогда не будешь идтиза мной, — прошептал я ей в самые губы, прежде чем накрыть их своими в яростном, собственническом поцелуе. — Ты будешь частью меня. До самого конца. И пусть боги Остерии покарают того, кто посмеет хоть на миг оторвать твой взгляд от моего.

Мир людей — с их законами и моралью — перестал существовать. Остались только мы двое в этой бесконечной, сладостной бездне, которую я называл своим домом. И сегодня ночью я докажу ей, что значит быть «наказанной» моим поклонением.

Глава 22

Каллум Рейн

Новобранцы из Академии наконец заняли свои кресла. Зал заседаний, прежде тихий, наполнился шорохом бумаг и осторожным шепотом. Я сидел на троне из кровавого дуба, наблюдая за тем, как эти люди суетятся. Они боялись меня — и правильно делали.

— Ваше Высочество, страна нуждается в стабильности. Просим вас принять корону, — заговорил кто-то из верховных советников.

Я не спешил. Слушал их лепет, оценивая, кто из них искренен, а кто просто пытается угадать направление ветра. Старая гвардия нервничала — они знали, что с моим приходом их уютный мирок рухнет.

— Чего вы ждете? — спросил я, когда они закончили. — Или мне самому распорядиться о подготовке коронации и звоне соборных колоколов?

— Это величайшее благословение для Остерии, Ваше Высочество! — первыми нашлись верховные инквизиторы Алой Канцелярии.

Генерал Дамиан Валериус обменялся коротким, многозначительным взглядом со своим сыном Юлианом. Решение было принято. Они вышли вперед и опустились на колено.

— Мы преданы Вам, Ваше Величество! — провозгласил генерал.

Я усмехнулся.

— Редко встретишь столь проницательного человека, как генерал Валериус.

После этого вердикта зал взорвался клятвами верности. Последовал гул одобрения, переходящий в оду будущему монарху.

Когда зал заполнился клятвами, я почти не слушал. Мои мысли были заняты другим. Элара была где-то в недрах Алой Канцелярии, занимаясь делами, которые я предпочел бы оставить на своих людей. Но она всегда была упрямой. И именно это в ней меня раздражало — и притягивало — больше всего.

* * *

Элара Валериус

Молодой чиновник в строгом мундире цвета лесной чащи, с ясным, почти фанатичным взглядом, почтительно склонил голову, когда я подошла к столу.

— Документы проверены, госпожа Элара. Прошу, подождите мгновение.

Николас Лерн.

— Николас, — произнесла я, слегка улыбнувшись.

На лице юноши промелькнуло удивление.

— Ваше Высочество помнит меня?

— Разумеется. Уверена, вскоре вы станете самым выдающимся младшим советником Алой Канцелярии.

Николас был молод, но мое слово в этом дворе значило больше, чем королевский указ. Ведь те, кто когда-то осмелился похитить меня, по сей день гнили

— Я не забуду вашей любезности, — добавила я, понизив голос. — Позаботьтесь о леди Беатрис Гире. Она может быть резка в суждениях, но в её сердце больше чести, чем во всем этом министерстве. Окажите ей покровительство.

— Будет исполнено, — ответил он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение.

В этот момент стражники ввели в зал фигуру в серых одеждах. Адриан Август, сын канцлера. Месяц в застенках Алой Канцелярии превратил его из блестящего аристократа в бледную тень. Но взгляд его остался прежним — чистым и печальным.

— Этот преступник приветствует... Ваше Высочество, — прошептал он, едва сдерживая дрожь.

— Поднимись, Адриан, — я жестом приказала страже отойти.

Он закашлялся, и на скулах проступил нездоровый румянец. Я приказала Марте подать ему сверток. Адриан пошатнулся, отказываясь.

— Я — приговоренный, Ваше Высочество. Не тратьте милость на мертвеца.

— Я просто возвращаю долг, — ответила я, открывая перед ним флаконы с противоядием и запечатанную дорожную грамоту. — Здесь лекарство. Оно подавит действие яда на год. В письме — адрес целителя на севере. Отправляйся в путь.

Адриан замер, не веря услышанному.

— Вы... вы даруете мне жизнь, Ваше Высочество?

— Мой супруг позволил это, — солгала я, зная, что Каллум лишь посмеялся бы над моим милосердием, но не стал бы мешать. — А если ты продолжишь искать смерти, то станешь трусом, который не заслужил даже капли моего сочувствия. Живи, Адриан. Горы высоки, а мир огромен.

Эти слова пробили брешь в его окаменевшем сердце. Он упал на колени, и слезы покатились по его щекам. Попрощавшись, я направилась прочь из залов, навстречу косым лучам заходящего солнца.

У ступеней меня ждала карета. За шторкой, в полумраке, сидел Каллум, одетый в глубокий пурпур императорских одежд. Увидев его, я почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Зачем ты пришел? — спросила я, устраиваясь рядом.

— Забираю своё, — он протянул руку, притягивая меня к себе. — Ты была там, где мне не нравится.

Он приник к моему плечу, его дыхание опаляло кожу. Каллум был безумен в своей любви — он был готов сжечь этот дворец, чтобы просто владеть мной. Я знала его тайну: за всеми этими угрозами скрывалась истерзанная душа, нуждающаяся в единственном якоре.

— Всё это началось из-за меня, — прошептала я, ласково коснувшись его волос, — и закончится тоже со мной.

Каллум рассмеялся, низко и хрипло.

— Напомни мне, Элли, что мы решали прошлой ночью? Будем сегодня использовать костяные бусины вервицы или мою фамильную печать?

* * *

Когда наступила ночь, в опочивальне зажглись свечи. На кушетке, подражая фигуре на вырезанной им печати, я ждала его.

— Разве холодный камень лучше, чем я? — я бросила на него вызов.

Каллум остановился, глядя на меня сверху вниз. Он привык властвовать, привык, что я — его нежная гавань, но сегодня я хотела показать ему, кто на самом деле укрощает тигра. Я протянула руку, чтобы коснуться его, но он перехватил меня, меняя положение так, что теперь он оказался у моих ног.

— Как насчет того, чтобы я встал перед тобой на колени?

* * *

День коронации выдался на редкость ясным. Под высоким, почти прозрачным небом реяли стяги империи, а дворцовые площади были заполнены замершими в благоговении сановниками и стражей. Я стояла, чувствуя тяжесть золотой короны и многослойных шелков моего платья, чей длинный шлейф казался мне продолжением самой мощи нашего государства.

Рядом со мной стоял Каллум. В его черном мундире, расшитом символами власти, он казался воплощением самой судьбы — холодный, отстраненный, безупречный. Согласно протоколу, я должна была следовать на шаг позади, но когда мы подошли к подножию ступеней Храма, Каллум вдруг остановился. На глазах у всего двора, вопреки всем вековым обычаям, он протянул мне руку. Его пальцы, сильные и чуть прохладные, сомкнулись на моей ладони, и мы начали восхождение вместе. В этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось от странного, щемящего восторга. Я сжала его руку в ответ, чувствуя, что это — наш истинный манифест власти.

Когда мы достигли вершины и обернулись к миру, расстилавшемуся у наших ног, раздался громогласный рев рогов. Тысячи голосов слились в едином приветственном крике. Я взглянула на Каллума: в его глазах, обычно скрытых за маской безразличия, горел такой первобытный триумф, что у меня перехватило дыхание. Тот, кого когда-то клеймили безумцем и изгоем, теперь стоял на самом пике, принимая покорность тех, кто раньше желал ему гибели.

В Зале Солнечного Трона, где фениксы на колоннах казались живыми в отблесках факелов, воздух был наэлектризован. Мы заменили старый, пропитанный духом прежнего правителя трон на новый — Каллум не терпел ничего, что напоминало бы о «грязи» прошлого.

Когда зашла речь о налогах и угрозе северных захватчиков, в зале воцарилась вязкая тишина. Министр финансов, бледный и трясущийся, предложил снизить подати, чтобы умилостивить народ. Каллум рассмеялся — звук был коротким и сухим, как треск ломающихся костей.

— Лечить гниющую рану пластырем? — бросил он, лениво опершись о подлокотник. — Мы дадим им передышку, а они за это время укрепят стены и придут убивать нас снова. Нет. Мы нанесем удар первыми.

Это решение шокировало двор, но я лишь сильнее выпрямилась на своем троне. Я понимала его логику до мозга костей: война неизбежна, так лучше продиктовать свои условия сейчас, пока у нас есть силы и решимость.

— Если они жаждут крови — они её получат, — мой голос прозвучал четко и спокойно, разрезая гул недоумения. — У Остерии нет трусов. Наше дело правое, и мы доведем его до конца.

Каллум посмотрел на меня, и в его взгляде читалось неприкрытое, голодное восхищение. Я знала: я не за его спиной. Я рядом.

Дни потекли в бесконечной череде дел. Раньше моя жизнь казалась мне сплошным ожиданием — чтение, долгие прогулки, чай, ставший скучным ритуалом. Теперь же время сжалось. Я взяла на себя переустройство дворцового хозяйства: сократила штат дармоедов, выпроводила фавориток покойного короля, не принесших наследников. Каждый сэкономленный золотой был моим вкладом в его победу.

Однажды, когда я была поглощена отчетами, Каллум появился в моих покоях. Он не носил парадных одежд, предпочитая простые алые одеяния, которые подчеркивали бледность его кожи.

— Снова бумаги? — он подошел ближе, и я невольно улыбнулась, откладывая перо. — Ты так занята, что едва замечаешь меня.

— Это необходимо, — я потянулась к нему, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Он привык к власти, привык к страху окружающих, но здесь, в тишине моих покоев, он искал чего-то иного. Неожиданно он перехватил мое

Мы дошли до старого крыла — места, которое называли «Скорбной Галереей». Я почувствовала, как его ладонь, сжимавшая мою, стала ледяной. Здесь он провел двенадцать лет своего ада. Когда он заговорил, я едва сдерживала дрожь. Каждое слово — о пытках, о темном чулане, о том, как его запирали здесь, как дикого зверя, — пронзало меня, как игла.

Он открыл дверь, и облако пыли окутало нас. Мы вошли в крошечную комнатку. Он смотрел на нее с каким-то отрешенным удивлением, словно примеряя старую, ставшую малой одежду. Я видела в его глазах отголоски того маленького мальчика, сжавшегося в комок в этой темноте, и чувствовала, как внутри меня нарастает глухая, почти физическая боль.

— Не надо, — прошептала я, но он продолжал, словно выворачивая душу наизнанку, чтобы показать мне всё — каждый шрам, каждую каплю яда, что он проглотил за эти годы.

На каменных плитах во дворе я увидела пробившийся росток — крошечный, почти прозрачный цветок. Он выживал в трещине камня, вопреки всему.

— Смотри, — я указала на него, пытаясь сбросить морок тяжелых воспоминаний. — Жизнь находит путь даже здесь. У него есть нектар, он горький, но честный.

Я сорвала цветок и протянула ему. Он взял его губами — тонкий жест, полный странной, почти болезненной нежности. Я привстала на цыпочки и коснулась его губ, пробуя на вкус эту горечь, смешанную с запахом летнего дождя.

— Этот нектар не сравнится с твоим, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни тени безумия, только тихая, глубокая привязанность.

К вечеру я окончательно обессилела. Я положила голову на его плечо, чувствуя надежную опору, и провалилась в сон. Я не знала, как долго спала, но когда очнулась, я уже была в его покоях. Он нес меня на руках — бережно, словно хрустальную вазу, не обращая внимания на склонившихся слуг.

— Каллум, — пробормотала я сквозь дремоту, чувствуя, как колышется его одежда при ходьбе.

— Я здесь, — ответил он, и его голос был тихим, как шелест листвы.

— Не бойся, — прошептала я, чувствуя, как его рука еще крепче прижала меня к себе.

— Я больше не боюсь, — ответил он, и в этом коротком ответе я услышала всё: победу над призраками, над прошлым, над самой смертью.

Солнце уходило за горизонт, окрашивая всё в багрянец, и наши тени слились в одну — длинную, неразрывную, навсегда.

* * *

Каллум Рейн

Прошло два месяца с тех пор, как корона легла на наши головы, как клеймо, скрепляющее наш союз. Остерия затихла, придавленная тяжестью моих реформ и стремительной подготовкой к войне, которая должна была стать моим огненным крещением.

Я сидел в Зале Солнечного Трона, окруженный горами донесений, написанных дрожащими руками министров. Каждая страница была пропитана страхом, каждая фраза — попыткой угодить тому, кого они считали чудовищем. Возможно, так оно и было. Я был безумцем, который научился носить шелка вместо лохмотьев, но под тяжелой тканью императорских одежд моя кожа всё еще помнила холод темниц и вкус яда. Я читал, рассекая тишину дворца скрежетом пера, когда за спиной послышались легкие, почти призрачные шаги.

Я узнал бы этот ритм среди тысяч. Элара. Моё спасение, моё проклятие, единственная нить, удерживающая меня от того, чтобы сжечь этот мир дотла.

Она не стала дожидаться приглашения. Её руки, мягкие и уверенные, легли на мои плечи, и я почувствовал тепло её тела сквозь плотную ткань. Она склонилась к моему уху, и её дыхание — запах ранних цветов и весеннего дождя — коснулось моей кожи.

— Ты станешь отцом, — прошептала она. Эти слова прозвучали как эхо в пустом зале, где каждое слово имело вес закона.

Перо выпало из моих пальцев, оставив на пергаменте жирную чернильную кляксу. Я замер, и в ту же секунду время в моей вселенной остановилось. Радость? Нет, это было что-то иное. Это был первобытный, ослепляющий ужас, смешанный с экстатическим благоговением. Мои руки, привыкшие затягивать удавки на шеях врагов и собственноручно подписывать списки обреченных, вдруг показались мне отвратительно тяжелыми и грязными. Я смотрел на свои пальцы и видел лишь багрянец — кровь всех тех, кого я погубил. Как я, чьи ладони навечно пропитаны этой скверной, смею теперь коснуться чего-то настолько чистого и беззащитного? Как я, рожденный в грехе и выкованный в боли, могу дать начало чему-то, в чём не будет моего сломанного нутра?

Я медленно обернулся. Элара смотрела на меня с той самой хитрой, нежной улыбкой, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось. В её глазах сияло спокойствие, которого я никогда не знал.

— Ты уверена? — мой голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева в огне.

Она взяла мою ладонь и прижала её к своему животу.

В этот миг во мне вспыхнуло безумие. Я представил всех своих врагов, все тени, что всё еще прятались по углам империи, всех, кто посмел бы хотя бы косо взглянуть в сторону моего дома. В груди разлился холод, ядовитый и острый. Если для того, чтобы защитить эту крошечную жизнь, мне придется утопить Остерию в крови — я сделаю это, не дрогнув. Я буду жечь, я буду ломать, я стану монстром, о котором легенды будут шептать с ужасом, лишь бы этот цветок не увял.

Я поднялся, и моя тень, длинная и рваная, накрыла нас обоих. Я притянул Элару к себе, утыкаясь лицом в её шею, вдыхая её запах, пытаясь убедиться, что это не очередной морок, не сон, который исчезнет при первом луче рассвета.

— Ты... ты отдала мне всё, — выдохнул я, чувствуя, как на ресницах собирается влага. — Моя прекрасная Элара, ты знаешь, что я готов пожертвовать судьбами тысяч миров ради этого мгновения? Если небеса решат забрать это у меня, я объявлю им войну. Я сокрушу небеса, я перепишу законы мироздания, но никто, ни один бог, ни один демон не посмеет прикоснуться к тебе и к нашему ребенку.

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще казались мне испачканными в крови, но теперь они принадлежали не только мне. Они были щитом. Моя власть, моё безумие, моя холодная стратегия — всё теперь имело цель. Я не был больше одиноким зверем,

— Не плачь, — она нежно коснулась моего лица, стирая слезу, которая всё же скатилась по щеке.

— Это не слезы слабости, — ответил я, чувствуя, как внутри меня рождается ледяная решимость. — Это обещание.

Я смотрел на неё, и мир вокруг терял свои краски, становясь серым и незначительным. Были только она, этот маленький пульс под её сердцем и я. В этот момент я впервые за всю свою жизнь почувствовал себя по-настоящему живым.

— Пусть мир пылает, если это будет ценой вашей безопасности, — прошептал я в её волосы, закрывая глаза. — Я построю вам дворец из надежды, даже если мне придется вырезать фундамент из костей моих врагов. Ты — моя империя, Элара. И теперь у этой империи есть будущее.

Снаружи, за стенами зала, начиналась гроза, но внутри, я знал одно: никакой шторм не коснется нас. Я стану самим штормом, чтобы защитить ту тишину, в которой теперь бьется сердце нашего ребенка. И если для этого мне суждено быть проклятым всеми поколениями — пусть так. Я приму это проклятие с улыбкой, если оно станет платой за то, чтобы видеть, как она улыбается, знать, что мы будем жить вечно в этом маленьком, хрупком чуде, которое моя любимая госпожа подарила мне.

Конец!