Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3

Глава 1

Валентина Зайцева

Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 3)

Элара Валериус

Когда я очнулась, стояла глухая ночь.

Пурпурный полумрак, шёлковый балдахин и зажжённые фигурные свечи, представшие перед глазами, заставили меня на мгновение растеряться. Если бы не аккуратно перевязанная рана от стрелы на руке, которая всё ещё тупо ныла, я могла бы подумать, что до сих пор заперта в кошмарном сне из своей прошлой жизни. Похоже, действие яда, наконец, ослабло, и мои мысли прояснились, став на редкость отчётливыми.

Слегка повернув голову, я увидела Каллума. Он сменил своё привычное тёмное военное облачение на струящиеся белоснежные одежды и теперь сидел в кресле у постели, скрестив ноги и подперев рукой висок. Я так привыкла видеть его облачённым в доспехи и источающим смертоносную угрозу, что эта внезапная смена стиля лишила меня дара речи. В белых шелках он казался прекрасным, но опасным горным божеством, сошедшим со старинного полотна. Свет свечи мягко очерчивал его безупречный, словно вырезанный из холодного мрамора профиль: прямую линию носа и бледные, плотно сжатые губы. Густые ресницы были опущены, скрывая те самые леденящие, подобные морозному инею глаза, что удивительным образом смягчало весь его пугающий облик.

Воспоминания, предшествовавшие беспамятству, медленно возвращались. Я помнила, как в полубреду шептала ему какие-то безумные, отчаянные вещи, и помнила, как его глаза тогда вспыхнули жутким тёмно-красным огнём. Неужели этот будущий палач Империи всё это время сидел подле меня, охраняя мой сон? Сердце сладко сжалось, а взгляд невольно потеплел.

Но стоило мне задержать на нём взор чуть дольше, как его красивые губы дрогнули, и он медленно произнёс: — Если у моей госпожи нашлись силы тайно разглядывать меня, значит, её выздоровление идёт полным ходом.

С этими словами Каллум открыл глаза, явив взору два омута, которые были чернее самой безлунной ночи. Я порой всерьёз подозревала, что у этого человека есть третий глаз на затылке.

Превозмогая слабость, я приподнялась на постели и, испуганно оглядевшись по сторонам, тихо спросила: — Где мы?

— В борделе, — невозмутимо отозвался Каллум.

Я растерянно моргала, пока одеяло медленно соскальзывало с моей груди, обнажая почти прозрачную нижнюю сорочку из тончайшего шёлка. Я подняла глаза вверх: алый балдахин над головой был дерзко украшен искусной вышивкой, изображающей переплетённые тела обнажённых мужчины и женщины в весьма откровенных позах…

Я поспешно отвернулась, но моя минутная паника не укрылась от проницательного взгляда Каллума. Он иронично изогнул бровь: — Хотя здешние убранства несколько… смелы, уверяю, постель абсолютно чистая.

— Тогда эта одежда… Кто её?..

— Одежду, разумеется, сменил вам я, моя госпожа, — уголки его губ скользнули вверх в едва заметной, дразнящей усмешке. — Чужие руки слишком грязны и недостойны того, чтобы служить моей госпоже и касаться её тела.

Я замерла, не зная, как реагировать. Это было не столько замешательство, сколько абсолютное потрясение. Я просто не могла уложить в голове: с какими мыслями Каллум Рейн — человек, который в будущем безжалостно растопчет этот мир, — сейчас собственноручно распускал завязки моих одежд, бережно переодевая меня, словно хрупкую фарфоровую куклу? Прежде он никогда не опускался до подобного служения.

Тонкая ткань сорочки на мне будто мгновенно раскалилась, обжигая кожу.

— Оу… — едва выдавила я, пряча пылающие щёки. — Спасибо.

Попытавшись устроиться удобнее, я неловко шевельнула раненой рукой, и из горла вырвался тихий стон боли. Каллум тут же нахмурился. Сбросив напускную холодность, он резко поднялся, взял расшитую подушку и бережно подложил её мне под поясницу, помогая опереться. Затем он стремительно развернулся, приоткрыл дверь и негромко отдал короткие указания кому-то, кто преданно дожидался снаружи.

* * *

Каллум Рейн

Когда я вернулся в комнату с пиалой дымящегося лекарства, она не спала. Наоборот, эта несносная девчонка, нахмурившись, упрямо ползала на коленях по постели, явно что-то отчаянно выискивая.

Мой взгляд помимо воли скользнул по её рассыпавшимся шёлковым чёрным волосам, спускающимся к тонкому, изящному изгибу талии. Под прозрачным шёлком сорочки её тело казалось слишком хрупким, беззащитным — и это будило во мне привычное, тёмное желание подчинять. Я подошёл ближе и без лишних церемоний надавил ладонью ей на спину, заставляя сесть как положено. Слишком слаба, чтобы устраивать здесь обыск со свежей раной.

— Что ищет моя госпожа? — мой голос прозвучал холодно, без малейшего намёка на заботу.

Судорожно вцепившись в одеяло и явно превозмогая боль, Элара подняла на меня свои ясные глаза и зажестикулировала, показывая пальцами размер: — Где мой камень? Тот, что лежал в сандаловой шкатулке... кусок чёрного обсидиана.

Чёрный обсидиан. Какая глупость. Какая «бесценная» вещь могла заставить её так отчаянно цепляться за жизнь, когда она тонула, захлёбываясь водой, но упрямо прижимала эту проклятую шкатулку к груди? Ради кого она так старалась? Ради этого смазливого сына канцлера, Адриана Августа?

Мысль о том, что она хранит в сердце кого-то другого, уколола меня ледяной иглой. Я медленно помешивал лекарство фарфоровой ложкой, слушая, как она со звоном ударяется о края пиалы. Внутри меня закипала привычная, удушающая злость. Я посмотрел на неё своими абсолютно пустыми глазами и равнодушно солгал: — Потерялся.

Мне хотелось увидеть её разочарование, сломать её надежду. Элара тихо, сокрушённо вздохнула. В её глазах отразилось такое неподдельное, искреннее сожаление, что я невольно замер.

— Ах… — сорвалось с её бледных губ. — Как жаль. Этот обсидиан… я собиралась подарить тебе.

Ложка в моих пальцах застыла. Весь мой цинизм, вся моя выверенная, холодная жестокость в одно мгновение рассыпались в прах от этих тихих слов. Девчонка, чью жизнь я держал в руках, рисковала собой ради подарка… мне? Чудовищу, у которого никогда не было ничего своего, кроме этой всепоглощающей тьмы.

— Впрочем, это не имеет значения, — её голос прозвучал удивительно легко, возвращая меня в реальность. — В следующий раз я подарю тебе кое-что гораздо лучше.

Выжить после нападения и смертоносного яда — само по себе было величайшим благословением, и Элара, вопреки моим ожиданиям, не собиралась долго сокрушаться о потерянном сокровище. Она перевела взгляд на пиалу с тёмно-коричневым, пугающе горьким лекарством в моих руках, едва заметно сглотнула и наконец робко протянула свою здоровую правую руку.

— Позволь, я выпью сама, — послушно прошептала она, ожидая от меня привычной покорности слуги.

Я замер, глядя на её раскрытую ладонь. Тонкие, изящные пальцы девчонки были ослепительно белыми. В неровном, тёплом сиянии свечей её безупречная кожа отливала нежным, полупрозрачным блеском, какой бывает только

Я едва заметно приподнял бровь, и внутри меня разлилось тёмное, собственническое торжество. Зачем мне безжизненный кусок камня из утонувшей шкатулки? Разве самый лучший, самый чистый и драгоценный камень во всей Империи не сидел прямо сейчас передо мной, послушно глядя мне в глаза?

Нагло проигнорировав её протянутую руку, я даже не шелохнулся, заставляя её ладонь беспомощно застыть в воздухе. Вместо этого я методично зачерпнул ложкой тёмное варево, слегка подул на него, остужая, и поднёс прямо к её бледным губам.

Она должна понять раз и навсегда: в этой жизни правила диктую я. И из моих рук она примет всё, что я пожелаю ей дать — будь то спасительное лекарство, изящная золотая цепь или смертельный яд.

* * *

Элара Валериус

Я удивлённо моргнула, а затем слабо улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе: — Здесь никого нет, Ваше Высочество. Тебе ни к чему разыгрывать эту сцену заботливого слуги.

Каллум вскинул взгляд, его тёмные глаза опасно блеснули в полумраке комнаты. Словно вспомнив о чём-то, он медленно кивнул: — Ах, я и забыл. Моей госпоже не нравится, когда я кормлю её с рук. Что ж, тогда стоит сменить способ.

С этими словами он картинно отвёл фарфоровую ложку назад и поднёс её к собственным губам. Этот мерзавец намеренно извратил мой смысл, заставив меня почувствовать себя абсолютно беспомощной! Превозмогая слабость, я подалась вперёд и буквально выхватила губами ложку из его руки, торопливо сглатывая горькое варево. Из-за того, что моё внезапное движение было слишком поспешным, я поперхнулась. Несколько капель лекарства сорвались с моих губ и упали прямо на белоснежные полы его нового одеяния, расплывшись двумя грязно-коричневыми влажными пятнами.

В самой глубине непроницаемо-тёмных глаз Каллума пронеслась едва заметная рябь. Он медленно поднял руку и краем своего широкого шёлкового рукава коснулся моих губ, стирая влагу.

— Постой, ты же испачкаешь одежду…, — сокрушённо попыталась отстраниться я.

Но стоило мне увидеть, как мгновенно потемнел и сузился его взгляд, как я послушно замерла, не смея пошевелиться. От него веяло удушающей, гипнотической силой. Каллум неторопливо, почти ласково очертил контур моих губ шёлком.

— Губы моей госпожи не могут быть грязными, — небрежно бросил он.

Я похолодела под этим пристальным взором.

Закончив, он как ни в чём не бывало продолжил кормить меня, зачерпывая ложку за ложкой.

Я смотрела на Каллума так, словно видела его впервые в жизни. Забыв обо всём, я не мигая разглядывала его безупречное лицо, начисто потеряв ощущение невыносимой горечи на языке. Я с детства терпеть не могла горькие снадобья — обычно зажимала нос и выпивала всё одним махом. Но сейчас, когда этот будущий палач Остерии кормил меня с ложечки, это казалось... терпимым. Было ли это иллюзией, рождённой лихорадкой, или нет, но в это мгновение его нрав казался неестественно, пугающе покладистым. Однако я слишком хорошо помнила его скрытную, извращённую натуру: чем безмятежнее он выглядел снаружи, тем более жуткая, неуправляемая буря бушевала у него внутри. Меня сковал подсознательный страх — что именно он сейчас так отчаянно подавляет, пряча за этой маской?

Пока я терзалась этими долгими расспросами самой себя, Каллум, неверно истолковав моё затянувшееся молчание, решил, что я просто страдаю от невыносимой горечи. Он потянулся к небольшому блюдцу на столике, взял засахаренное цукатное сердце и осторожно вложил его между моих губ. Я оцепенела, удерживая лакомство во рту. Ощущение невероятной сладости мгновенно растеклось по языку, проникая в самую глубину истосковавшегося по теплу сердца. Обхватив руками колени и позволив тяжёлым прядям волос упасть на плечи, я затихла, заворожённо смакуя эту редкую, украденную у жестокой судьбы минуту покоя.

— Ты знаешь, кто подослал убийц? — негромко спросил Каллум, доставая платок и неторопливо стирая липкий сахар со своих длинных пальцев.

Его голос мгновенно вернул меня в суровую реальность. Я мысленно вернулась к нападению на мосту. Те переодетые наёмники... они ведь пристально следили именно за нашей повозкой. И когда завязалась бойня, их предводитель на секунду замешкался, увидев меня и Сесилию.

— Мы ехали в официальном выездном экипаже моего брата Юлиана. Наёмники наверняка приняли нас за него, — обдумав это, тихо произнесла я. — У Юлиана много недоброжелателей при дворе, они боятся его влияния. Но тех, кто способен нанять первоклассных убийц для столь дерзкой атаки прямо посреди Остерхольда, можно пересчитать по пальцам.

Кто бы ни стоял за этим, они явно заручились поддержкой на самом верху Империи. Каллум тихо, вкрадчиво усмехнулся — должно быть, остался доволен тем, что я не совсем глупа. Он небрежно бросил испачканный платок на стол и опустил веки: — Сейчас три часа утра. Тебе нужно поспать ещё.

Я качнула головой, пытаясь отогнать остатки тревоги.

— Я только что пришла в себя, совсем не хочется спать.

— Чтобы полностью вывести яд, нужен покой. В отваре были успокаивающие травы.

Каллум подался вперёд. Его прохладная ладонь мягко опустилась на моё лицо, полностью закрывая мне обзор. Его глубокий, бархатный голос прозвучал прямо над ухом, заставляя подчиниться: — Закрой глаза.

Оказавшись в абсолютной темноте, я почувствовала, как мои ресницы испуганно и часто затрепетали, задевая его кожу. Но тепло его руки и действие сонных трав сделали своё дело — навалилась непреодолимая, сладкая дремота. Я медленно закрыла глаза, погружаясь в глубокий сон без тревог, чувствуя, как моё дыхание становится ровным.

* * *

Каллум Рейн

Я ждал, пока её дыхание не стало совершенно глубоким и ровным. Только когда её длинные ресницы окончательно перестали испуганно дрожать под моей ладонью, я медленно убрал руку. Она уснула. Моя хрупкая, наивная госпожа, так отчаянно пытающаяся привить чудовищу милосердие... Я осторожно подоткнул край её одеяла, оберегая то единственное тепло, к которому мне теперь дозволено прикасаться.

Но едва я переступил порог этой наполненной уютным, тёплым светом комнаты, как выражение моего лица мгновенно изменилось. Вся напускная мягкость испарилась, словно её никогда и не было, уступив место леденящей, мертвенной стуже. Мой истинный лик вернулся ко мне вместе с привычной темнотой. Настоящий я не умеет прощать.

Сиреневый туман во дворе рассеялся, луна и звёзды трусливо скрылись за тучами, словно предчувствуя грядущую расправу. В этой безмолвной, густой ночной тьме у подножия лестницы меня уже преданно ждал Ирэ со своими людьми. Они замерли, беззвучно преклонив колени прямо на холодные камни, не смея поднять на меня глаз. Они дышать боялись, ожидая безжалостного, кровавого приказа своего истинного господина. Те твари, что посмели ранить мою Элару отравленной стрелой, проклянут тот день, когда родились

* * *

Евнух Северус

В семь утра над Восточным Дворцом сгустился зловещий, тяжёлый туман.

Приближалось время, когда Кронпринц должен был отправиться в Зал Солнечного Трона для утреннего придворного приветствия, но Даэн Рейн даже не думал приводить себя в порядок. Он спустился со своего роскошного ложа в совершенно растрёпанной одежде и, тяжело дыша от клокочущей внутри ярости, принимался с остервенением крушить всё вокруг. Дорогие фарфоровые вазы и изящные безделушки с грохотом летели в стены, разлетаясь на мелкие, звенящие осколки.

— Бесполезные! Все вы — жалкие, ничтожные трусы! — орал он, и его лицо буквально багровело от прилившего гнева. — Перепутать девку! Провалить чистокровное убийство! Сколько раз это повторяется?! Зачем мне кормить и держать при себе этот бесполезный мусор?!

Я стоял чуть поодаль, сохраняя на лице маску идеальной, леденящей покорности, пока вокруг толпами падали на колени перепуганные служанки и безмолвные евнухи. Но среди этой дрожащей от страха массы не было видно тех, кто действительно должен был держать ответ — личной гвардии тайных убийц Восточного Дворца.

— Где Теневой Раб?! — взревел Даэн, выплёвывая имя предводителя своих скрытых клинков. Его налитые кровью глаза безумно метались по зале, пока наконец не остановились на мне. — Северус! Пошёл и немедленно привёл его ко мне! Семейство Валериусов — это корень всех наших бед, они явно сговариваются с моим Седьмым братом. Их нельзя оставлять в живых, они должны быть стёрты в порошок!

Я плавно склонился в безупречном, глубоком поклоне, тщательно скрывая тонкую, едва заметную усмешку презрения. Этот напыщенный дурак даже не понимал, насколько жалко и слепо выглядит в своём бессильном гневе.

— Будет исполнено, Ваше Высочество, — тихо ответил я и плавно отступил в тень, покидая покои.

Признаться, я глубоко презирал необходимость исполнять капризы и бегать на побегушках у Даэна, чьё высокомерие значительно превышало его реальные умственные способности. Но в этот раз мой холодный, аналитический расчёт подсказал: случилось нечто из ряда вон выходящее. Теневые стражи были порождением истинной тьмы, они годами безропотно исполняли самые грязные, неописуемые злодеяния для Восточного Дворца. И это был первый случай за всю мою службу, когда предрассветный час уже миновал, а Теневой Раб так и не явился с ночным докладом.

Провалили задание и трусливо сбежали?

Я мысленно отмахнулся от этой глупой мысли. Мой разум подсказывал иное. Эти убийцы были верными смертниками, которых Даэн лично отбирал, воспитывал и содержал на огромные средства на протяжении десяти лет. Их верность была абсолютной, выжженной на самом сердце. За столько лет Даэн сумел удержать власть во многом благодаря этой единственной силе, подчинявшейся только его тайному слову. Он дорожил ими больше, чем кем-либо. Из-за одной осечки они бы не предали.

Квартал Теневой Стражи был надёжно спрятан у Ворот Сияния, граничащих с покоями Восточного Дворца — всего в четверти часа ходьбы.

Когда мои носилки опустились на землю, я неторопливо вышел и направился к массивным дверям убежища. Шаг за шагом меня окутывало странное, липкое предчувствие. Мой изощрённый ум мгновенно зафиксировал аномалию: главные ворота квартала были плотно заперты, снаружи не дежурило ни одного часового, но воздух... воздух был насквозь пропитан тяжёлым, удушливым и невыносимо густым запахом свежей крови.

Последний раз мне доводилось чувствовать столь концентрированный аромат смерти пять или шесть лет назад, во время безжалостной чистки старой знати.

Мой взгляд мгновенно потемнел. Я тонко просчитал риски и сделал едва заметный жест рукой, приказывая своим личным гвардейцам обнажить клинки и занять круговую оборону. Затем я решительно положил ладонь на холодное дерево и с силой толкнул створку вперёд.

Дверь пронзительно заскрипела, и с верхней поперечной балки на каменный пол тяжело, липко потекла тёмно-красная струя багрянца.

Я поднял глаза. Первые холодные лучи просыпающегося рассвета лениво прорезали полумрак галереи, выхватывая из темноты истинный кошмар.

Более восьмидесяти окровавленных трупов элитных теневых стражей ровными, аккуратными рядами висели под сводами длинного коридора. Когда лёгкий предрассветный ветер проносился между колоннами, все эти мертвецы одновременно, плавно покачивались, описывая в воздухе жуткие, безмолвные круги.

Десять лет кропотливого, маниакального труда Восточного Дворца, вся тайная армия, на которую безоговорочно уповал Даэн Рейн, была безжалостно, безупречно забита и вырезана под корень всего за одну-единственную ночь. И в этой зловещей, пугающей аккуратности слишком отчётливо угадывался почерк того самого «слабого» чудовища.

* * *

Элара Валериус

Я проснулась от едва слышного, мерного плеска воды.

Должно быть, благодаря обезболивающему и успокаивающему действию снадобья, которое Каллум дал мне накануне вечером, я не чувствовала былой слабости. Напротив, в голове царила непривычная, звенящая ясность, а силы постепенно возвращались к телу.

За окном уже вовсю разгорелся новый день, заливая комнату ярким светом. У деревянной стойки для умывания спиной ко мне стоял Каллум Рейн. Его торс был обнажён, а в длинных, бледных пальцах он неторопливо выжимал белоснежное хлопковое полотенце. Прохладная чистая вода с тихим журчанием струилась сквозь его холодные, тонкие фаланги. Он мыл руки так исступлённо и методично, словно его ладони были осквернены какой-то невидимой, въевшейся в кожу грязью. Когда он прилагал усилия, сухожилия на тыльной стороне кистей и рельефные мышцы плеч натягивались, напоминая безупречную скульптуру, высеченную из леденящего нефрита. Его чёрные как смоль волосы были распущены, и от них исходил едва уловимый шлейф предрассветной влаги.

В этот момент меня пронзило внезапное осознание: за последние полгода Каллум перестал быть тем худым, измождённым парнем, которого я когда-то подобрала в грязи. Его тело обрело зрелую, сокрушительную силу из моей прошлой жизни. Каждая линия его мышц теперь дышала скрытой мощью, готовой в любой миг вырваться наружу смертоносным вихрем.

Неужели он только что вернулся со своего ночного побоища?

Пока я терялась в догадках, Каллум насухо вытер руки и небрежно набросил на плечи одеяние, снятое с деревянной вешалки. Это снова были белоснежные шелка, но скроенные немного иначе, чем те, что были на нём ночью.

— Вейн, — позвала я, приподнимаясь на постели. Мой голос после долгого сна звучал слегка хрипло, но мягко. — Ты совсем не спал этой ночью? Куда ты уходил?

Каллум неторопливо затянул пояс на талии, выжал ещё одно чистое полотенце своими побелевшими от ледяной воды пальцами и подошёл к креслу у кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, он ровным, безмятежным тоном произнёс: — Зажигал лампы.

Я растерянно моргнула.

— Лампы?

— Я зажёг больше ста штук. Неописуемая красота, — он вкрадчиво, тихо усмехнулся и без лишних слов опустил прохладную влажную ткань прямо на моё заспанное

Я не стала расспрашивать дальше. Моё сердце пропустило удар, а по спине пробежал леденящий холод: я слишком прекрасно помнила из своей прошлой жизни, до перерождения, что именно означали эти «лампы» в устах будущего Безумного Регента. В тех жутких воспоминаниях, от которых я так отчаянно пыталась спасти свою семью, Каллум обожал превращать тела врагов в закрученные белые коконы, подвешивая их к потолку в знак своего безжалостного, кровавого триумфа. Его ночная месть наёмникам Восточного Дворца оказалась скорой, страшной и пугающе узнаваемой.

Подавив внутреннюю дрожь и убрав прохладное полотенце от лица, я послушно принялась обтирать щёки, возвращая себе маску абсолютного спокойствия. Заметив, что Каллум не отрываясь наблюдает за каждым моим движением, словно выискивая на моём лице проблески прежнего ужаса или отвращения, я на секунду задумалась, а затем мягко и открыто улыбнулась ему:

— Если тебе так нравятся лампы, то в ночь Праздника Влюблённых мы можем пойти к реке и вместе запустить фонарики желаний.

Уголки его глаз едва заметно приподнялись. Он наверняка ждал, что на моём лице отразится привычное отвращение, ужас или разочарование от его жестокости, но вместо этого получил лишь спокойное, тёплое принятие. Я сознательно использовала крупицы искренней доброты, чтобы попытаться растворить ту первородную злобу, что сжигала его изнутри. Каллум принял эту негласную игру, и его пальцы, до этого напряжённо постукивавшие по подлокотнику кресла, постепенно расслабились.

Действовать я могла лишь одной здоровой рукой, поэтому умывалась медленно и аккуратно. Белоснежная ткань шаг за шагом скользила по моему лицу, спускалась к линии челюсти и очерчивала шею, пока не остановилась у самой ключицы. Постукивание пальцев Каллума по дереву сделалось совсем редким. Его тяжёлый, потемневший взгляд замер в той же точке.

— Всё, я закончила, — я аккуратно сложила полотенце и оставила его на краю кровати.

Каллум ещё какое-то время безмолвно изучал меня, а затем подался вперёд и взял со стола небольшую глиняную баночку со снадобьем.

— Моей госпоже пора сменить повязку.

Я потянулась было, чтобы забрать лекарство, но Каллум плавно отвёл руку назад, продолжая медленно вращать баночку в ладони. Поняв, что он не сдвинется с места, и взглянув на труднодоступную рану на своём плече, я безмолвно признала его правоту. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться со смущением, после чего я тихо прошептала: — Что ж.… тогда я доверяюсь тебе.

Я осторожно ослабила завязки своего платья. Помедлив, я потянула тонкую шёлковую сорочку вниз, оголяя руку до самого локтя.

* * *

Каллум Рейн

Она послушно потянула тонкую ткань сорочки вниз, обнажая руку до самого локтя. Моему взору открылось её хрупкое плечо, изящный изгиб ключицы и край абрикосово-розового шёлка с искусной вышивкой. Её кожа была ослепительно белой и нежной, словно первозданный нефрит, и оттого багровая, воспалённая рана от отравленной стрелы казалась уродливым, святотатственным клеймом. Кто-то посмел оставить след на том, что принадлежало мне. Одной этой мысли хватало, чтобы внутри меня вновь заворочалась тёмная, удушливая ярость, требующая чужой крови.

Я аккуратно поддел пальцами узел старой повязки. Мой голос против воли опустился до непривычно низкого, бархатного шёпота: — Потерпите, госпожа.

Марля намертво присохла к краям раны, напитавшись подсохшей кровью. Я потянул ткань, и Элара мгновенно сжалась, поджав колени к груди и уткнувшись в них подбородком. Она крепко зажмурилась, судорожно затаив дыхание. Эта её манера упрямо и беззвучно сносить страдания пробуждала во мне странное, тёмное любопытство — я хотел видеть её слабость, хотел, чтобы она полностью раскрывалась только передо мной, но в то же время её боль отзывалась во мне непривычным, глухим беспокойством.

Когда с повязкой было покончено, я зачерпнул подушечкой пальца немного прохладной мази из глиняной баночки. Мои прикосновения были медленными, точными, едва ощутимыми.

— Это снадобье ускоряет заживление и предотвращает появление рубцов. На теле моей госпожи не останется ни единого следа, — тихо приговаривал я, заставляя её вслушиваться в мой голос и отвлекаться от боли. Я не позволю никаким шрамам осквернить её совершенство.

Едкое лекарство мгновенно обожгло разорванную плоть. Всё её хрупкое тело натянулось, словно струна на лютне. В ложбинке между ключицами залёг глубокий, упрямый изгиб, а губы она сжала так сильно, словно поклялась не издать ни единого жалобного звука передо мной. Наблюдая за её несчастным видом и испуганно подрагивающими ресницами, я подался вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. Склонившись к самому плечу, я осторожно, невесомо подул на покрасневшую, пылающую рану, желая своим дыханием забрать этот жар себе.

* * *

Элара Валериус

От этого тёплого, трепетного прикосновения его дыхания по моей коже мгновенно пробежала сильная, чувствительная дрожь. Я резко вскинула голову. Его иссиня-чёрные пряди скользнули с плеча вперёд, коснувшись моих пальцев, которыми я опиралась на край постели.

— Больно? — негромко спросил он, вглядываясь в моё лицо.

Пытаясь справиться с этой странной, будоражащей нервы дрожью, я смущённо качнула головой и сипло выдохнула: — Щекотно.

Каллум, словно обнаружив какую-то невероятно забавную, только ему одному принадлежащую тайну, издал низкий, глухой смешок. Его повторный выдох скользнул по плечу, подобно мягкому птичьему перу, парадоксальным образом унимая жгучую боль от мази.

— Не смейся, — я сильнее вцепилась пальцами в одеяло, чувствуя, что его дразнящий вид слишком напоминает игру хищника с пойманной кошкой. — Неужели у тебя самого нет места, где ты боишься щекотки?

Сказав это, я тут же мысленно пожалела о своих словах. Я ведь прекрасно помнила по прошлой жизни: Каллум Рейн был лишён обычных человеческих слабостей. Он не боялся ни боли, ни щекотки, ни самой смерти.

Однако в ответ я услышала его тихий, вкрадчивый голос: — Вовсе нет. У меня тоже есть такое место.

От неожиданности я напрочь позабыла о ноющей ране и резко повернулась к нему. В моих глазах, наверно, отразилось искреннее сомнение: — И где же оно?

За две прожитые жизни я ни разу не слышала, чтобы у будущего Безумного Регента существовала хоть какая-то уязвимость. Каллум поднял свои обжигающе тёмные глаза, встречаясь со мной взглядом. Он методично, невероятно бережно завершил наложение чистой повязки, закрепил узел, а затем поднял свою ладонь, пахнущую горькими целебными травами, и нежно, едва ощутимо коснулся подушечкой пальца уголка моего глаза.

— Здесь, — выдохнул он, и его зрачки затопила бездонная тьма. — Стоит мне поймать твой упрямый, манящий взгляд... как моё сердце начинает невыносимо, отчаянно чесаться.

Я испуганно зажмурилась от этого интимного прикосновения, и его палец тут же исчез. Когда я снова открыла глаза, Каллум уже отстранился. Ошеломлённая, я медленно подняла руку и коснулась того самого места

В голове пульсировал лишь один безответный вопрос: коснуться глаза... что именно это пугающее чудовище пыталось мне сказать?

Глава 2

Даэн Рейн

Я мчался к Воротам Сияния так быстро, как только мог, но реальность оказалась страшнее любых моих предчувствий. Когда я ворвался под мрачные своды Квартала Теневой Стражи и вскинул голову, моё сердце просто перестало биться. По коже пробежал такой леденящий, первобытный ужас, что волосы на затылке встали дыбом, а тело мгновенно покрылось крупной, холодной дрожью.

Там, наверху, едва заметно качаясь на железных крюках от гуляющего сквозняка, висели они. Все сто человек. Вся моя элитная гвардия. Их безжизненные тела были с ног до головы наглухо обёрнуты в белоснежные полотнища и подвешены к самому потолку. В полумраке огромного зала эти длинные, бледные коконы выглядели как уродливые, кошмарные лампы, выстроенные чьей-то безжалостной рукой в идеальные, ровные ряды.

Ткань внизу уже насквозь пропиталась удушливой багровой влагой, и с каждого такого мёртвого «светильника» на каменный пол с тихим, сводящим с ума перестуком капала кровь. Сто капель одновременно, отмеряющих крах моей власти. Шок, сковавший горло, мгновенно перерос в удушающий, животный ужас от осознания, что это была не просто расправа — это было чьё-то изощрённое, безумное послание, призванное полностью сломать меня.

Этот страх шёл не от созерцания самой смерти. Нет, меня захлестнула дикая паника от осознания собственного бессилия перед лицом неведомой, сокрушительной силы, которая одним махом затмила мою собственную. Кронпринц без преданных клинков и тайной армии — это всего лишь пустая, жалкая марионетка на троне. Слишком лёгкая мишень. Красивый труп, который любой соперник может сбросить в канаву.

К тому же, я больше не единственный наследник великой династии Империи Остерия. Моё положение и без того шаталось, а теперь... теперь я остался абсолютно голым перед своими врагами.

В глазах потемнело. Я сделал шаг назад, но моя подошва предательски скользнула по вязкой, ещё тёплой крови, покрывавшей каменные плиты. Теряя равновесие, я позорно покачнулся и судорожно, мёртвой хваткой вцепился в воротник стоявшего рядом евнуха Северуса.

— Кто это сделал?! Что мне теперь делать?! — закричал я прямо в его бледное, непроницаемое лицо. Мои глаза налились багровой кровью, из них брызнули слёзы бессилия, ярости и унижения. — Ты ведь у нас самый умный, Северус! Ты обязан найти этого ублюдка! Немедленно! Найди его и разрежь на тысячи мелких кусков, сдери с него кожу живьём!

Северус даже не дрогнул. Он позволил мне сжимать кулаки на его шёлковом воротнике, застыв как каменное изваяние. Он смотрел сквозь меня, оставаясь абсолютно неподвижным и холодным.

В этой бесконечной, леденящей тишине двора до меня вдруг дошёл истинный масштаб катастрофы. Мои цепные псы, моя гордость и защита, взращиваемая целое десятилетие, были мертвы. И в этом дворцовом гадюшнике больше не осталось ни единой души, которая была бы по-настоящему преданна мне.

Северус с потрохами принадлежал Её Величеству. Могущественный род Августов был верен лишь легитимности Восточного Дворца как государственного института, но плевать хотел на меня, на Даэна Рейна.

Я медленно, безвольно разжал пальцы и отступил. Мои крылья подрезали, пёрышко за пёрышком, лишая малейшего шанса на взлёт. Всё, что мне оставалось в этот миг — это беспомощно выть на бледнеющее небо.

Северус методично разгладил складки на своём помятом вороте и произнёс ровным, бездушным тоном: — Её Величество желает, чтобы Ваше Высочество немедленно вернулись в Восточный Дворец и затаились. Не высовывайтесь.

Матушка... Ну конечно! У меня всё ещё осталась моя мать.

Мать не может не любить своё дитя. Каким бы жестоким ни был этот мир, Императрица-мать Беатрис ни за что не позволит лишить своего сына законного права на престол. Она найдёт выход. Она защитит меня.

Цепляясь за эту последнюю, спасительную иллюзию, я, совершенно разбитый и бледный, забрался в свои носилки и приказал гнать во Дворец Непорочной Луны.

* * *

В полумраке бокового зала царила удушающая атмосфера благовоний. Моя венценосная матушка безмолвно восседала на возвышении, погружённая в глубокую медитацию. Её глаза были плотно закрыты, а тонкие пальцы мерно перебирали костяные бусины вервицы, пока губы беззвучно шептали псалмы, обращённые к Богине Милосердия — Эларии.

Услышав мои торопливые шаги и звуки приветствия, она даже не удостоила меня взглядом. Её голос прозвучал подобно удару мокрого бича: — Разве Кронпринцу не было чётко велено оставаться в стенах Восточного Дворца?

— Матушка, умоляю, спаси своего сына! — весь мой монарший суверенитет испарился. Я рухнул перед ней на колени, как нашкодивший, перепуганный ребёнок, судорожно схватился за край её тяжёлого, расшитого золотом рукава, захлёбываясь слезами.

— О том, что произошло в Квартале Теневой Стражи, мне уже доложили, — сухо и размеренно произнесла Императрица, даже не прервав круговорот костяных бусин в своих пальцах. — Наследнику престола тайно содержать личную армию наёмных убийц — это само по себе тягчайшее табу, граничащее с изменой. Единственное, что ты должен сделать сейчас — это безупречно замести все следы, чтобы ни одна ищейка не нашла связи между мертвецами и Восточным Дворцом. А теперь возвращайся к себе. И не приходи ко мне с приветствиями в ближайшее время.

Эти слова обожгли меня изнутри. Моё эго, уязвлённое до предела, вспыхнуло ядовитой, неуправляемой обидой. Разум помутился от закипающего безумия, и я, потеряв всякий контроль над своим языком, выкрикнул: — Матушка! Я законный Кронпринц этой Империи, а не безликий узник! Посадить меня под замок в Восточном Дворце — это всё равно что объявить о моём низложении! Кругом только и твердят, лазутчики шепчут на каждом углу, будто ты мне не родная мать! Что ты просто пытаешься усыпить мою бдительность и избавиться от меня! Я никогда не верил этим грязным сплетням... Но теперь, когда весь мир ополчился против меня, ты просто сидишь здесь и палец о палец не ударишь ради моего спасения?!

Движение пальцев Императрицы замерло. Костяные бусины застыли с сухим, зловещим стуком.

Она медленно открыла глаза. Её пустой, абсолютно мёртвый и леденящий душу взгляд сфокусировался на мне. Губы едва заметно шевельнулись, выталкивая лишь одно имя: — Северус.

Евнух мгновенно сориентировался. Он сделал стремительный шаг вперёд, вырастая прямо предо мной, пока я ещё содрогался от собственных рыданий.

Я не успел даже моргнуть, как воздух пронзил резкий свист, и оглушительная, хлёсткая пощёчина обрушилась на моё лицо. Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли кровавые круги.

Я замер, не в силах поверить в произошедшее. Этот жалкий,

Я чувствовал себя ребёнком, у которого отобрали последнюю любимую игрушку, который прибежал к матери за утешением и защитой, а получил взамен лишь жестокий, безжалостный удар наотмашь.

— Кронпринц забылся и произнёс непозволительные речи, — бесстрастно констатировала Императрица-мать, рассматривая меня сверху вниз.

Её взгляд, обращённый на собственного сына, оставался идеально ровным, плоским и холодным — точно так же она смотрела на грязных дворцовых слуг или забитый на скотобойне скот. Даже для того, чтобы наказать меня, она не пожелала осквернить свои руки прикосновением к моему лицу.

Я сидел на полу, прижимая ладонь к горящей, распухающей щеке. Внутри меня, в самой глубине израненного эго, проснулось что-то по-настоящему тёмное, жуткое и необратимое. Это безумие пустило глубокие корни и принялось стремительно разрастаться, отравляя душу.

Матушка... Действительно ли эта ледяная, безжалостная женщина — моя родная мать?

* * *

Элара Валериус

После плотного завтрака удушающая боль в ране наконец отступила, оставив лишь лёгкое, терпимое жжение. Почувствовав прилив сил, я решила подняться с постели и немного пройтись, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

Подобные заведения всегда жили исключительно ночной, порочной жизнью, а вот днём здесь царила оглушительная, почти кладбищенская тишина. Едва миновало восемь утра, как из дальних изящных комнат верхнего этажа донеслись лишь ленивые, унылые переборы лютни.

Толкнув массивную дубовую дверь, я вышла в коридор и сразу увидела Каллума. Одетый в лёгкие домашние шелка, он сидел в чайном павильоне в самом конце галереи. Небрежно облокотившись на резные перила, он с подлинным, хищным интересом всматривался куда-то вниз, за окно.

Рядом с ним безмолвно застыли двое. В одном из них, мужчине с жуткими следами былых ожогов на лице, я мгновенно узнала подпольного торговца-лекаря редкими снадобьями из Обители Желаний. Должно быть, Каллум лично призвал его сюда, чтобы окончательно очистить мою кровь от яда. Вторым был высокий, пугающе молчаливый воин с огромным двуручным мечом за спиной, который буквально растворялся в тени колонн, словно верный призрак. Это был Ирэ.

Заметив моё приближение, оба мужчины почтительно, но сдержанно склонили головы в знак приветствия и тут же бесшумно растворились в полумраке, оставив нас наедине.

— На что ты так смотришь? — тихо спросила я, неторопливо подходя ближе.

Я сознательно не стала допытываться, откуда вокруг простого слуги крутится столько странных, опасных людей. У каждого из нас были свои мрачные тайны. Каллум ленивым жестом указал на противоположный край стола, безмолвно приказывая мне сесть.

Я послушно опустилась на стул и проследила за его тяжёлым взглядом. Там, внизу, посреди уединённого внутреннего дворика, обнявшись, стояли куртизанка и её тайный гость. Они прощались так горько и нежно, словно их разлучали навек. Юной прелестнице было от силы лет восемнадцать; её причёска слегка растрепалась, а лицо выражало искреннюю скорбь. Её возлюбленный оказался бледным, бедным студентом в изрядно поношенной мантии.

Судорожно натягивая одежду и затягивая пояс, юноша торопливо прошептал: — Камилла, боюсь, и в этот раз мне придётся оставить плату за твою благосклонность в долг...

— Неужели ты совсем не ведаешь, что творится в моём сердце? Говорить такое — значит глубоко оскорбить меня! — девушка притворно рассердилась, укусила губу и легонько толкнула его в грудь. — Беги же, скорее! Не дай хозяйке борделя заметить тебя!

Студент судорожно выудил из-за пазухи бережно срезанную прядь собственных волос, перевязанную нитью, вложил её в ладонь девушки и поспешно выскользнул через чёрный ход. Куртизанка осталась стоять посреди двора, прижимая этот локон к груди, и ещё долго смотрела вслед ушедшему, прежде чем со вздохом вернуться в свои покои.

Я отвела взгляд от этой сцены и посмотрела на Каллума. Он держал в руке пиалу с остывающим чаем, а на его губах играла леденящая, циничная усмешка.

— Обычная сделка, где похоть обменивают на монеты, — ровно произнёс он, и в его голосе проскользнуло искреннее презрение. — Но эта дура добровольно ведёт убыточные дела. Разве это не смехотворно?

Я мягко улыбнулась, на мгновение задумалась и тихо ответила: — Что же здесь смешного? Пока они не знали любви, это действительно было обменом. Но когда в сердце зарождается истинное чувство, любые расчёты исчезают. Это больше не сделка, Каллум. Это обмен искренними сердцами.

Вспомнив самоотверженный взгляд той девушки, я невольно вздохнула: — Пожалуй, в делах купли-продажи чувствам места нет. Тот, кто любит, не подсчитывает выгоду и убытки.

Каллум медленно поднял на меня свои глаза. Он всматривался в моё лицо так долго и пристально, словно пытался отыскать в моих словах скрытый подвох, после чего бесстрастно повторил: — Если любишь — это больше не сделка?

Я открыто встретила его взор и уверенно кивнула. Разве я не права? Это единственная истина.

— Моё пребывание в поместье Валериусов изначально было взаимовыгодным соглашением, — Каллум принялся медленно вращать пиалу в ладонях, и его голос сделался вкрадчивым, похожим на шёлковое удушье. — Но вчерашнее истребление наёмников Кронпринца было абсолютно убыточным делом. Я не получил от этого никакой пользы... Как моя госпожа прикажет это понимать?

В этот миг утренний луч солнца пробился сквозь резное окно, упав прямо на рябь воды в его пиале и отразившись в его зрачках. Из-за этого его необычные глаза вдруг вспыхнули гипнотическим, янтарно-золотым блеском. Этот взгляд проникал в самую душу, заставляя задыхаться и безвольно тонуть в его бездне.

Моё сердце испуганно и часто забилось. В голове промелькнула какая-то дикая, ошеломляющая мысль, но она исчезла слишком быстро, не оставив и следа. Я подумала о том, что моё семейство Валериусов, должно быть, заняло в его хищной душе куда более важное место, чем все остальные фигуры на его шахматной доске... Цель моей прошлой жизни — защитить родных и приютить его — уже была достигнута. Но почему же сейчас, глядя в эти золотистые омуты, я втайне надеялась на нечто большее?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Но Ваше Высочество может сам открыть мне этот ответ.

Облака лениво плыли по небосводу, а тени деревьев мягко плясали на деревянном полу. Между нами повисла звенящая, интимная тишина.

— Моя госпожа всегда была столь проницательна ко всему миру, так отчего же сегодня вы столь непроходимо глупы? — в голосе Каллума проскользнуло явное недовольство. Он явно злился на то, что я, видя насквозь чужие судьбы, оставалась абсолютно слепой к собственной.

Так и не дождавшись прямого ответа, я покорно опустила ресницы. Каллум с сухим стуком поставил пиалу на стол и резко спросил: — Что-то ещё?

Только сейчас я вспомнила об истинной причине,

— Я хочу вернуться домой, — твёрдо сказала я. — Меня не было всю ночь. Отец, матушка и брат с сестрой наверняка сходят с ума от беспокойства.

Каллум лениво крутил чашку на гладкой столешнице. Его длинные, изящные пальцы то сжимали, то отпускали тонкий фарфор, и моё сердце металось вверх и вниз в такт этим движениям. Лишь когда в моих глазах отразилась неподдельная тревога, он едва заметно дёрнул уголком губ, проявляя холодное милосердие: — Подождите ещё полчаса, моя дорогая госпожа.

Я искренне удивилась: — Но почему?

Каллум перевёл безжалостный взгляд на серого сокола, застывшего на противоположной черепичной крыше, и его голос обдал меня могильной стужей: — Возле поместья Валериусов крутится слишком много мелкой швали Кронпринца. Нужно зачистить эти хвосты.

В десять часов Каллум лично доставил меня прямо к воротам родного дома. Едва дежуривший у входа гвардеец завидел меня, он со всех ног бросился вглубь поместья, чтобы доложить моей семье.

Не прошло и минуты, как ворота распахнулись. Валерия бережно поддерживала под руку бледную маму, а следом за ними стремительно шёл Юлиан, ведя за собой заплаканную Сесилию. Вся семья в мгновение ока окружила меня, осыпая испуганными вопросами.

— Элли! — Сесилия бросилась к моему плечу. Должно быть, она плакала всю ночь напролёт — её веки сильно припухли.

Мама судорожно схватила меня за здоровую руку, её голос дрожал от сдерживаемых слёз: — Слава Богам, ты вернулась... Живая. Живая...

Юлиан застыл на каменных ступенях. Его брови были сурово сдвинуты, а тяжёлый, пронзительный взгляд намертво пригвоздил Каллума, который с абсолютным равнодушием стоял у повозки, заложив руки за спину. Их взгляды скрестились, словно обнажённые клинки — это было опасное, лобовое противостояние двух хищников.

— Брат, в этот раз я обязана жизнью исключительно Вейну, — я намеренно сделала шаг в сторону, загораживая собой Каллума от яростного взора Юлиана, и вымученно улыбнулась: — Если бы он не доставил меня вовремя к искусному лекарю, прописавшему нужные снадобья, я даже не знаю, стояла бы сейчас перед вами.

Вся семья с нескрываемой благодарностью посмотрела на Каллума, и лишь лицо моего брата сделалось пугающе сложным.

— Юлиан, — я легонько потянула его за шёлковый рукав, умоляюще заглядывая в глаза. — Пожалуйста, давай поговорим обо всём внутри дома?

Брат пристально посмотрел на меня, тяжело вздохнул и, справившись с эмоциями, сделал холодный, церемонный жест признательности в сторону Каллума. После этого он мягко увлёк семью обратно за ворота поместья.

Сделав пару шагов по направлению к дому, я не выдержала и обернулась. Верно подмеченные вермиллионовые створки ворот медленно, со скрипом закрывались, а у повозки уже не осталось и следа Каллума Рейна. Он растворился в полуденных тенях, словно его никогда и не было.

Юлиан резко остановился посреди двора и повернулся к нашему командиру стражи: — Клеон, немедленно отправь человека за придворным лекарем.

При виде Клеона всё моё существо наконец окончательно расслабилось, а с души словно упал огромный, давящий камень. Он был жив! Тогда, во время нашей отчаянной стычки на мосту, когда Клеон с глухим стоном рухнул без чувств под сокрушительным натиском Каллума, моё сердце едва не остановилось от невыносимого ужаса. Я панически боялась, что кровожадная натура будущего Безумного Регента взяла верх и он безжалостно оборвал жизнь верного гвардейца моей семьи. Но нет... Каллум тогда лишь оглушил его, проявив несвойственную ему, пугающую сдержанность. В его действиях не было и капли истинного милосердия — им двигал лишь чистый, леденящий расчёт. Он вырубил Клеона только ради того, чтобы преданный командир не путался под ногами, перестал мешать и позволил ему беспрепятственно увести меня с собой. Пускай тот безжалостный удар и заставил теперь Клеона носить тугую повязку, главное — он дышал.

— Будет исполнено, — Клеон на мгновение замешкался. Он перевёл на меня быстрый, оценивающий взгляд, а затем тихо спросил: — Молодой генерал, касательно этого слуги... Вейна Троя. Нам продолжать копать под него?

Юлиан бросил короткий взгляд на меня, когда я бережно утешала Сесилию, и на его губах появилась горькая, обречённая усмешка.

— Оставь эти пустые попытки, — сухо бросил брат. — Больше нет нужды расследовать его прошлое. Даже последний дурак из Алой Канцелярии уже догадался бы, кто именно скрывается под этой маской.

* * *

Каллум Рейн

Войдя в свои личные покои, я выдвинул скрытый ящик стола и опустил туда шкатулку из сандалового дерева.

Кончики моих пальцев медленно, почти осязаемо скользнули по безупречно гладкой, леденящей поверхности чёрного обсидиана. От этого прикосновения я невольно улыбнулся.

Какой узор подошёл бы ей лучше всего? Какую форму мне придать этому камню, чтобы он стал для неё безупречным украшением... или же её невидимыми путами?

Я мерно постукивал пальцами по прохладному обсидиану, полностью погрузившись в ленивые, упоительные размышления.

Глава 3

Элара Валериус

Целительница из Бюро придворных лекарей прибыла на удивление быстро. Она осторожно осмотрела мои раны, обработанные Каллумом, и удивлённо воскликнула: — Кто так искусно перевязал раны второй молодой леди? Работа выполнена на редкость тщательно и безупречно.

Я невольно вспомнила, как этим утром Каллум бережно менял мои повязки, осторожно дуя на обожжённую ядом кожу. От этих мыслей в моём сердце словно заиграл нежный весенний ветерок, разгоняя остатки перенесённого ночного кошмара.

Сдерживая готовую сорваться улыбку, я тихо произнесла: — Должно быть, какой-то «божественный лекарь» с весьма непредсказуемым и скверным нравом, который, впрочем, способен на любые чудеса.

Целительница не стала расспрашивать дальше и с мягкой улыбкой успокоила меня: — Вторая молодая леди благословлена как небесной удачей, так и великой мудростью. Токсины из вашего тела полностью выведены благодаря своевременной помощи, а раны затягиваются на удивление хорошо. Вам нужно лишь спокойно отдохнуть несколько дней, чтобы полностью восстановить силы.

Услышав эти заветные слова, все присутствующие в комнате и за её пределами наконец облегчённо выдохнули. Я прекрасно понимала, что за ту долгую ночь, пока я отсутствовала, моё семейство пережило настоящий ад, и моё сердце одновременно затопила волна невыразимого тепла и острой, удушающей вины.

Я осмотрелась вокруг, выискивая взглядом отца, и с беспокойством спросила: — А где отец?

Валерия ответила, сурово нахмурившись: — Кто-то доложил о жестоком убийстве на улице Четырёх ветров. Поскольку в том квартале тайно селятся советники и лазутчики Кронпринца Даэна Рейна, это дело государственной важности. Отец вместе с судьями из Алой Канцелярии немедленно отправился туда для расследования.

При упоминании Восточного Дворца и людей Кронпринца на её лице промелькнуло явное, нескрываемое презрение.

Я крепко сжала ладонь мамы, не в силах скрыть свою тревогу за её изнемождённый вид.

— Мама, твои глаза совсем покраснели от слёз и усталости. Прошу тебя, иди отдохни.

Мама поправила полы моего халата, нежно пригладила растрёпанные волосы на моих висках и тихо, с глубокой материнской нежностью промолвила: — Спи спокойно, Элли, я побуду рядом с тобой.

Я прижалась головой к её тёплому плечу, чувствуя себя защищённой.

— Если ты не пойдёшь спать, то и я не смогу сомкнуть глаз, мама.

После долгих уговоров мне наконец удалось убедить маму и сестру вернуться в свои покои. Сесилия, однако, никак не могла уйти — терзаемая чувством вины за то, что не уберегла меня, она лично приготовила для меня наваристый мясной бульон и лёгкие закуски, уставив весь столик ароматными блюдами.

Сесилия бережно поднесла к моим губам ложку с тёплым бульоном, ласково улыбаясь. Заметив мой блуждающий взгляд, устремлённый на двери, она ответила на мой немой вопрос: — Я только что видела твоего брата, он стоит на галерее.

Я вспомнила сложное, полное внутренней борьбы выражение лица Юлиана, когда он столкнулся взглядом с Каллумом у повозки, и прекрасно поняла: его голова сейчас забита вопросами, на которые он отчаянно жаждет получить ответы. Некоторые вещи в этой жизни невозможно вечно избегать, да я и не собиралась скрывать правду от отца и брата до бесконечности. Судьба нашей семьи была слишком хрупкой, чтобы играть в секреты.

Закончив с бульоном, я приняла окончательное решение. Откинув лёгкое стёганое одеяло, я поднялась с постели и медленно направилась к открытой галерее.

Как я и думала, Юлиан стоял у самых ступеней, скрестив руки на груди. Его волевые брови были намертво сдвинуты к переносице, а сам он глубоко погрузился в свои невесёлые мысли.

— Брат, — негромко позвала я, подкрадываясь ближе.

Юлиан стремительно обернулся, мгновенно опустив руки: — Элли, почему ты встала с постели? Тебе ведь велели лежать!

Мои напряжённые черты лица расслабились, и я выдавила самую тёплую, безмятежную улыбку: — Мне совсем не спится. Не согласится ли мой дорогой брат составить мне компанию и немного пройтись?

В глазах Юлиана отразилась целая буря сменяющих друг друга эмоций, но в конечном итоге братская нежность взяла верх, и он покорно кивнул.

* * *

Юлиан Валериус

Лёгкий ветерок доносил приятную прохладу со стороны водного павильона, где среди прозрачных струй гордо и прямо высились изумрудные листья лотосов. Я шёл медленно, намеренно замедляя шаги, и неотрывно смотрел на хрупкую фигуру идущей впереди сестры. В каждом её движении сквозила незнакомая мне ранее, пугающая зрелость — моя маленькая Элли неузнаваемо изменилась, став невероятно, до дрожи проницательной.

Что на самом деле связывает её с этим парнем, именующим себя Вейном Троем? От одной мысли о нём в моей груди закипала глухая тревога. Я отчаянно не хотел, чтобы мою сестру использовали как слепое орудие в чужой, изощрённой и кровавой игре, не хотел оставлять её в неведении перед лицом надвигающейся бури.

Вдруг Элли остановилась. Она опустила взгляд на лениво плавающих в прозрачной воде золотых рыб, и сама пошла в атаку, заставив моё сердце пропустить удар: — Брат, ты ведь уже догадался, кто стоял за теми наёмниками на ночной улице, верно? Кронпринц Даэн Рейн органически не способен терпеть род Валериусов. Даже если он не уничтожит нас прямо сейчас, взойдя на трон, он всенепременно двинет силы против нашей семьи, чтобы избавить себя от малейшей угрозы своей абсолютной власти. Если отец и ты будете покорно ждать этого момента, то станет слишком поздно.

Я замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её горьких, безжалостно точных слов. Справившись с нахлынувшими эмоциями, я заставил себя остановиться и улыбнуться — ласково, но с нескрываемой грустью. Я покровительственно потрепал её по голове, отчаянно пытаясь вернуть то время, когда мог защитить её от любой беды.

— Все эти дворцовые интриги и грязные игры — забота отца и моя, Элли. Молодая благородная леди не должна забивать свою прекрасную голову подобными ужасами.

Она резко повернулась ко мне, и я встретился с её ясным, решительным взглядом. Моя маленькая сестра заглянула мне в самую душу, и её ответ прозвучал подобно удару обнажённого клинка: — Когда безжалостные убийцы пытаются вырезать меня и твою невесту прямо посреди столичной улицы, это перестаёт быть делом только тебя и отца. Это вызов, на который вынужден отвечать весь наш род Валериусов. Брат, ты ведь и сам уже ищешь выход. Иначе зачем бы ты тайно расследовал местонахождение и связи Седьмого принца?

Я удивлённо взглянул на неё. Каждое её слово било наотмашь. У меня самого в голове был заготовлен целый ворох тяжёлых вопросов, я шёл сюда с твёрдым намерением устроить ей строгий допрос, но в итоге сам оказался намертво загнан в угол её пугающей проницательностью. Между членами семьи Валериусов никогда не должно быть лжи. Я не стал ничего отрицать. Лишь тяжело опёрся ладонью о резные перила мостика, признавая её право знать правду.

— Искать выходы на других принцев Империи — это лишь создание запасного варианта, не более. Мы ещё очень далеки от окончательного выбора стороны в этой грядущей бойне за престол. Но вот ты, Элли... Кажется, ты стала непозволительно близка с этим Вейном Троем.

В моём голосе, как бы я ни силился скрыть это за строгим тоном командира, сквозила глубокая, щемящая тревога за её судьбу. Я смотрел на неё и отчаянно боялся, что её чистое сердце станет разменной монетой в руках безжалостного игрока.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, брат, — тихо произнесла Элли.

Летний ветер мягко колыхал полы её бледно-зелёного платья, словно пытаясь утихомирить нависшее над нами напряжение. Она повернулась и посмотрела на меня с такой абсолютной, пугающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание: — Оглядываясь назад, на все те смертельные ловушки, в которые я попадала за последнее время, я каждый миг мысленно благословляю тот день, когда решила оставить Вейна Троя подле себя. Кем бы он ни был на самом деле, какую бы маску ни носил, он уже бесчисленное количество раз спасал мою жизнь от неминуемой гибели.

— Ни один мужчина в Остерии не станет делать что-либо, не преследуя собственной

«Например, ты сама», — пронеслось в моих мыслях. Стоило жизни и сердцу моей маленькой сестры оказаться в руках человека с настолько пугающими, бездонными планами, как весь наш род Валериусов оказался бы намертво пойман за своё самое уязвимое место. Я просто не имел права допустить подобного.

Но Элли лишь мягко покачала головой. В её глазах вдруг зажегся нежный, но абсолютно непоколебимый, зрелый свет. Этот взгляд заставил меня потесниться в моих подозрениях и ощутить глухую беспомощность.

— Я верю ему, — твёрдо ответила она. — И я прошу тебя, брат, доверься мне хотя бы один-единственный раз.

Я пристально вгляделся в её лицо, тщетно пытаясь отыскать в нём прежнюю, наивную Элли, но передо мной стояла решительная девушка, готовая к борьбе. Я тяжело, сокрушённо вздохнул, понимая, что мои попытки оградить её от жестокого мира рушатся на глазах.

— Элли, ты идёшь по самому краю бездны, ты слишком сильно рискуешь, — вырвалось у меня из самой груди. — Неужели ты настолько хорошо знаешь, кто он такой, раз считаешь, что он заслуживает твоего безграничного доверия?

— Да, я знаю, — тихо, но совершенно непоколебимо отчеканила она.

В её голосе и затаившейся на дне зрачков скорби проскользнуло нечто такое, от чего мне стало по-настоящему не по себе. Словно она знала о Вейне Трое то, чего не ведал весь остальной мир. В её хрупкой осанке сквозила дикая, ошеломляющая готовность поставить на карту абсолютно всё. Элли выглядела так, точно собиралась во что бы то ни стало защитить наш род от неминуемой гибели и вырвать этого таинственного слугу из лап какого-то ведомого ей одной безумия.

Я посмотрел на сестру, и окончательно осознал, в какую грандиозную, смертельно опасную партию ввязалась эта хрупкая, казавшаяся такой нежной и беззащитной девушка. Моя маленькая Элли вела игру на равных с сильнейшими и самыми жестокими фигурами Империи.

— Ещё после весенней охоты я предупреждал тебя, что Вейн Трой — далеко не простой человек, — негромко произнёс я, внимательно следя за её реакцией.

Но Элли даже не дрогнула. В её облике не было ни капли девичей робости, когда она тихо, но совершенно отчётливо повторила: — Я всё знаю, брат.

На мгновение я потерял дар речи от её поразительной стойкости. Значит, её сближение с ним — это не слепая случайность, а осознанный шаг?

— Но тогда же, на мосту, — напомнил я, и мой голос приобрёл строгие, испытующие нотки, — ты уверяла меня, что способна чётко разделять обычную благодарность за спасение жизни и истинные сердечные чувства. Твои прежние слова всё ещё в силе, Элли?

Сестра слегка застыла, словно мой вопрос застал её врасплох и ударил по самому сокровенному. Это короткое, едва заметное замешательство, проскользнувшее в её глазах, не укрылось от моего пристального взгляда. Сердце болезненной хваткой сжала тревога: она уже переступила эту черту, сама того не замечая. Она впускала этого человека в свою душу.

Я помолчал, собираясь с мыслями, а затем принял тяжёлое решение. Чтобы спасти её, я должен был открыть ту жуткую правду, которую мы с отцом так тщательно скрывали от посторонних ушей. Она обязана понять, с кем имеет дело.

— Знаешь ли ты, почему мы с отцом до сих пор колеблемся и не решаемся сделать окончательный выбор в пользу кого-то из наследников? — я выдержал паузу, всматриваясь в её бледное лицо, и заговорил ещё тише, отчего мой голос сделался глухим: — Жена покойного принца Оливера Рейна была признанной красавицей Империи и приходилась нынешнему Императору Октавиану Рейну невесткой. Позже, когда Его Величество взошёл на престол, принц Оливер скоропостижно и весьма загадочно скончался. Император Октавиан безжалостно забрал вдову своего брата, запер её в дальних, охраняемых покоях внутреннего дворца и силой заставил родить ему ребёнка... Этим самым ребёнком и стал Седьмой принц, Каллум Рейн.

Элли резко вскинула голову, уставившись на меня с неподдельным шоком и абсолютным неверием в широко распахнутых глазах.

— К несчастью, владыки Остерии ветрены и безжалостны, — с горькой, циничной усмешкой продолжил я, раскрывая перед ней самые грязные тайны правящей династии. — Женщину, которую нынешний Император с таким остервенением отнимал у мертвеца, через несколько лет пресыщения просто выбросили, словно старое, поношенное платье.

Мой голос упал до зловещего шёпота, обнажая перед сестрой всю суть чудовищного происхождения её «слуги»: — Седьмой принц — плод запретного, постыдного союза между повелителем и его невесткой, рождённый в промёрзших стенах Холодного дворца. С самого первого дня своего появления на свет Каллум Рейн не знал ни признания, ни родительской любви, ни благословения этого мира. Он вырос в кромешной, ядовитой тьме, Элли.

Я тяжело вздохнул.

— Связать судьбу нашего рода с подобным принцем... — я горько покачал головой, чувствуя, как леденеет кровь от одной лишь мысли о таком союзе. — Это значит не просто вступить в опасную политическую игру, Элли. Это значит открыто и безоговорочно пойти против всех законов морали, священных устоев и добродетели, которым веками учил нас этот мир. В глазах всей Остерии он — ходячее проклятие, рождённое в грехе, и любой, кто рискнёт встать под его знамёна, неизбежно будет признан отступником и уничтожен вместе с ним.

* * *

Элара Валериус

Моё сердце затопила глухая, невыносимая боль, словно в самой груди бесконечно расширялась ледяная пустота, сквозь которую завывал нещадный зимний ветер. Теперь я наконец поняла, почему в своей прошлой жизни, как бы ни пыталась, не сумела отыскать ни единого упоминания о происхождении Каллума Рейна. Он был несчастным плодом императорского насилия и коварства, рождённым с первородным грехом, который клеймом выжгли на его судьбе.

В той, прежней реальности он безжалостно пролил кровь своего брата и отца. Но разве у него оставался выбор? Кронпринц Даэн Рейн жаждал его смерти и гибели его матери, а собственный лицемерный родитель наградил его самой грязной, безумной кровью в этой Империи. Глаза обожгло непролитыми слёзами.

Юлиан медленно повернулся ко мне и тихо, со скрытой грустью спросил: — Теперь... тебе страшно, Элли?

Я отрицательно покачала головой. Страх? Нет. Единственное, что разрывало мою грудь в этот миг, — это всепоглощающая, щемящая скорбь.

— Человек не властен выбирать своё рождение, и в этом нет его вины, — я сглотнула подступивший к горлу горький комок, а мой взгляд наполнился ярким, решительным светом. — Если я отрекусь от всего, что он сделал для меня, лишь из-за его проклятого происхождения, это

Это было единственное знание, в котором я никогда не сомневалась.

Юлиан всегда был честным, благородным и невероятно проницательным воином. Даже понимая, какого опасного человека я укрыла под крышей нашего дома и какую безумную партию затеяла, он не стал винить меня.

— Я знаю, что ты отчаянно ищешь спасения для рода Валериусов, Элли, и я обещаю тщательно обдумать твои слова, — спокойно, с истинно братской мягкостью произнёс Юлиан. — Но ты должна уяснить: раз я сумел докопаться до подлинного имени Вейна Троя, рано или поздно это сделают и другие. Самое страшное препятствие на твоём пути — это вовсе не я. Ситуация при дворе меняется со скоростью молнии. Брат просит тебя лишь об одном: не позволь этому кровавому водовороту затянуть тебя на самое дно. Никогда.

* * *

Летние ивы колыхались, точно зелёный шёлк, полуденный ветер покрывал водную гладь пруда мелкой рябью, а безжалостное солнце рассыпало по воде слепящие искры. После ухода Юлиана я ещё долго стояла в полном одиночестве на деревянной галерее. Облокотившись на резные перила, я бездумно всматривалась в мерцающую поверхность воды, полностью потерявшись в лабиринте собственных мыслей.

Внезапно со спины раздались неторопливые, тихие шаги. Мгновением позже на зеркальной поверхности пруда проступило безупречно красивое, но холодное отражение Каллума. Под широкими листьями лотосов испуганно брызнули в стороны пёстрые карпы, и этот прекрасный, похожий на лик божества образ в воде разбился на осколки.

Я резко обернулась, всматриваясь в его точёный профиль.

— Каллум? — сорвалось с моих губ. — Почему ты здесь?

Всякий раз, когда чувства переполняли меня через край, я невольно называла его по настоящему имени, напрочь забывая про вымышленное имя слуги.

— Я позабыл отдать молодой госпоже её снадобье, — Каллум лениво покрутил в ладони маленькую баночку с мазью. Он долго, не мигая, в упор рассматривал моё лицо, а затем его красивые брови недовольно сошлись у переносицы. — Отчего у моей госпожи такой сокрушённый вид? Неужели кто-то посмел обидеть вас?

В его голосе проскользнула едва уловимая, но смертельно опасная угроза. Если Юлиан позволил себе сказать лишнее и ранить меня, Каллум не колеблясь пустил бы в ход клинки.

— Со мной и моими близкими всё в порядке, не смей говорить в таком тоне, — я строго посмотрела на него, но мой взгляд тут же невольно смягчился. Моё сердце вновь заныло от тупой боли при мысли о том ужасающем прошлом, которое ему пришлось пережить.

Каллум никогда не дорожил собственным телом, не ценил свою жизнь, а его безразличие к себе граничило с изощрённым самоистязанием. Мне казалось, что будь у него выбор, он предпочёл бы вовсе не являться в этот порочный мир ради бесконечных страданий.

— Какая жалость, — тихо вздохнула я, чувствуя, как печаль сдавливает грудь. — Тот виноградный творог, что я купила для тебя вчера…, всё пропало во время ночной суматохи.

Каллум лишь пренебрежительно усмехнулся, дёрнув уголком губ: — Пропал так пропал. Стоит ли так убиваться из-за подобной чепухи?

Я медленно покачала головой: — Я убиваюсь вовсе не из-за сладости.

Я просто до безумия хотела, чтобы он попробовал хоть каплю чего-то по-настоящему сладкого в этой жизни. Его ожесточённое сердце испило слишком много горечи.

Густые листья лотосов у самого мостика шумно колыхались от порывов ветра. Пытаясь отвлечься, я протянула руку, намереваясь сорвать ближайший листок лотоса. Но моё левое плечо всё ещё было изранено, и неосторожное движение неминуемо отозвалось резкой болью. Стоило мне сдавленно охнуть и приподняться на цыпочки, как из-за моей спины протянулась длинная, изящная рука Каллума. Раздался звонкий щелчок, и он без труда сорвал для меня тяжёлый изумрудный листок лотоса.

Каллум легонько коснулся прохладным стеблем моего лба и насмешливо, с привычной ледяной укоризной произнёс: — Неужели моя госпожа так страстно желает, чтобы её рана никогда не затянулась?

Я забрала листок лотоса из его пальцев, сорвала лотосовую коробочку и, облокотившись на узорчатые перила, принялась сосредоточенно очищать семена. Мои пальцы на фоне изумрудной зелени казались ещё бледнее, чем сами сердцевины лотоса. Бережно очистив несколько круглых семян, я выложила их на чистый лист и протянула Каллуму: — Это тебе. Ешь.

Холодная улыбка мгновенно исчезла с его лица. Каллум долго, не отрываясь, всматривался в мои глаза, словно искал в этом простом жесте скрытый подвох. Наконец он взял одно семечко и отправил его в рот, тщательно разжёвывая даже самую горькую зелёную сердцевину.

— Сладко? — тихо спросила я, придерживая края листа.

Каллум замер, смакуя первозданную сладость, смешавшуюся с едва уловимой травянистой горчинкой на языке. Он опасно сузил свои янтарные глаза и хрипло ответил: — Сладко.

Я мягко улыбнулась и вернулась к своему занятию. Оказалось, что даже без ядовитого воздействия Пыльцы Слепого Искушения, вот так просто стоять рядом и молча наблюдать за ним — это ни с чем не сравнимое блаженство.

— Отчего моя госпожа сегодня так заботлива ко мне? — внезапно спросил Каллум.

Я не стала поднимать головы, очищая очередное семечко, и лишь едва слышно обронила: — Потому что ты этого заслуживаешь.

Каллум издал короткий звук, похожий на тихий смешок, и добавил со своей привычной, пугающей небрежностью: — В таком случае моей госпоже придётся всегда быть ко мне доброй. Если наступит день, когда я вам наскучу или вы решите отвернуться от меня, я убью...

Он опять принимался за свои безумные, кровожадные речи. Я недовольно фыркнула, прерывая его на полуслове: — И кого же ты убьёшь?

Каллум тихо, низко рассмеялся — в этом смехе сквозило пугающее торжество и ненасытная, болезненная жадность. Он взял с листа ещё одно семечко, неторопливо отправил его в рот и принялся медленно раскусывать, глядя на меня с такой щемящей, почти пугающей нежностью, от которой перехватывало дыхание: — Вас убить у меня ни за что не поднимется рука, моя госпожа. Так что в этот день мне придётся убить самого себя.

Плюх.

Наполовину очищенное семечко выскользнуло из моих онемевших пальцев. Оно глухо стукнулось о деревянный настил галереи, покатилось к самому краю и с тихим всплеском кануло в бездонную глубину пруда.

Каллум замер, неотрывно всматриваясь в моё лицо, словно пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку моих черт, а затем его красивые губы тронула мимолётная, пугающе беззаботная улыбка.

— Я лишь поддразниваю вас, моя госпожа. Ведь если я умру, кто тогда станет развлекать вас и безропотно сносить

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я слишком хорошо знала — в его устах это не было обычной шуткой. В этом безумном, погрязшем во грехе мире не существовало злодеяния, святотатства или безумия, на которое Каллум не осмелился бы пойти. Было лишь то, чего он сам не желал совершать. Его жизнь висела на волоске, и он готов был оборвать её в любой миг, не моргнув и глазом.

— Перестань. Не смей шутить подобными вещами, — я крепче сжала в пальцах наполовину очищенный лотосовый плод, отчаянно пытаясь усмирить внутреннюю дрожь и вернуть себе прежнее самообладание. Посмотрев ему прямо в глаза, я произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Нет ничего ценнее и важнее, чем жить. Слышишь? Жить вопреки всему. Забудь эти страшные слова и никогда, слышишь, никогда больше не смей даже думать о смерти.

Каллум притих, неотрывно созерцая мои слегка нахмуренные брови, и на самом дне его тёмных, непроницаемых зрачков, где обычно клубился непроглядный мрак, промелькнула едва заметная, ласковая рябь.

Он медленно перекатил в изящных пальцах глиняную баночку с целебной мазью.

— Как прикажете, моя госпожа. Но тогда и вы никогда не давайте мне повода для подобных мыслей.

Я прекрасно понимала, что не смогу укротить весь тот хаос и безумные помыслы, что ежечасно рождались в его израненной голове. Но пока я жива, пока я стою рядом с ним под этим безжалостным солнцем, я буду раз за разом вытаскивать его из цепких лап бездны.

Успокоив дыхание, я аккуратно дочистила последние лотосовые семена, бережно выложила их на сочный лист прямо перед ним и протянула открытую ладонь: — Лотос — тебе, а снадобье отдай мне.

Каллум послушно опустил взгляд. Его пальцы, лениво вертевшие сосуд, замерли, и он аккуратно переложил прохладную баночку в мою руку. Убирая ладонь, он словно невзначай, едва уловимым скользящим движением коснулся кончиками пальцев моей кожи, оставив за собой шлейф обжигающего тепла.

— Наносить дважды в день, на рассвете и на закате, — его глаза лукаво блеснули, когда он искоса взглянул на меня, добавив с притворной строгостью: — Но, если я буду втирать мазь лично, целебный эффект наступит куда быстрее.

Наш островок тишины укутал густой, освежающий аромат лотосовых листьев, поднимавшийся над зеркальной гладью пруда. Этот чистый запах проникал в самую душу, принося мимолётное умиротворение посреди грядущей дворцовой бури.

— Каллум... — выдохнула я едва слышно, заставив его повернуться ко мне. Я посмотрела на него сквозь пелену подступающих слёз: — Я так давно хотела сказать тебе это... Вместо того чтобы сокрушать этот мир и искать безжалостной гибели ради кого-то, я бы всем сердцем пожелала увидеть, как ты живёшь. Живёшь ради кого-то, бережешь себя и наконец обретаешь покой.

В этот миг во мне вспыхнуло безумное, отчаянное желание: мне захотелось во что бы то ни стало сокрушить всю ту тьму, что сковала его измученное сердце, зажечь в его глазах далёкие звёзды и ясный лунный свет, заставив их сиять чистым, первозданным блеском.

И если этот порочный мир не способен принять и полюбить его, если Остерии суждено содрогнуться от его поступи... Что ж, пусть тогда вся вселенная трепещет и падает ниц от страха перед его абсолютным величием, пока я храню его истерзанную душу.

* * *

Каллум Рейн

Когда Элара ушла, я остался стоять на деревянной галерее в полном одиночестве. Я поднял оставленное ею семечко лотоса и медленно положил его в рот, бережно — словно величайшую, хрупкую драгоценность — смакуя в мыслях каждое её тихое, нежное слово.

Удивительно, но я совершенно не почувствовал привычной, въевшейся в подкорку горечи лотосовой сердцевины. На языке расплывалась лишь чистая, невозможная ранее сладость.

Вся эта проклятая Империя Остерия, начиная от лицемерного венценосного отца, по вине которого я гнил в Холодном дворце, и заканчивая последней столичной тварью, клеймила меня выродком. Все они истово, до хрипоты желали мне скорейшей, мучительной гибели, видя во мне лишь первородный грех и ходячее несчастье. И только она, моя удивительная Элара Валериус, с такой отчаянной, щемящей искренностью просила меня жить. Жить хорошо. Ради неё.

Раз уж судьба повернулась именно так, разве посмею я теперь разочаровать свою госпожу? Разве могу я обмануть её трепетные, чистые ожидания?

Я едва заметно улыбнулся — холодно, но с непривычным, пугающим для самого себя внутренним трепетом. Положив бледную ладонь на узорчатые перила, я медленно вскинул голову и посмотрел на бескрайний, ослепительный небесный купол.

Впервые за все мои беспросветные годы мне... чертовски перехотелось умирать. Прежде этот мир казался мне грязным, ядовитым вертепом, из которого хотелось вырваться любой ценой, забрав с собой как можно больше чужих жизней. Но теперь всё изменилось. У меня наконец появилось то, ради чего стоило делать следующий вдох.

Я проводил долгим взглядом парящую в вышине вольную птицу.

Моя госпожа, если однажды наступит день, когда ты устанешь от меня... Если эта прекрасная певчая птичка пресытится моей израненной, мрачной ветвью и расправит крылья, чтобы навсегда покинуть меня... Что ж. Тогда мне не останется ничего иного, кроме как сокрушить саму эту вселенную. Я захвачу Остерию, оторву кусок от самого неба и выкую из него безупречную, недосягаемую клетку, чтобы навечно запереть тебя внутри. Там, где ты будешь принадлежать только мне одному.

Глава 4

Элара Валериус

Целебная мазь, которую мне дал Каллум, обладала поистине чудодейственной силой. Спустя восемь или девять дней упорного лечения корочки на моей израненной руке начали медленно отпадать. Раны затягивались на редкость ровно, и, судя по всему, на бледной коже не должно было остаться ни единого уродливого шрама.

В самый разгар Праздника Влюблённых графиня Танмарк устроила пышное празднество. Она арендовала весь Мост Небесной Живописи у величественной Башни Лазурного Небосвода, пригласив нас с Валерией, а также недавно вышедшую замуж Сесилию, чтобы вместе полюбоваться яркими праздничными фонарями и насладиться ночной прогулкой.

Это совместное мероприятие было согласовано между нашими семьями ещё полмесяца назад, но с момента того ужасающего нападения наёмников прошло всего десять дней. Я всё ещё сомневалась, стоит ли мне покидать стены безопасного поместья, но, к несчастью, до меня дошли слухи, что старая матриарх рода Гире тяжело больна. Моя подруга, Беатрис Гире, была безутешна и всем сердцем желала запустить фонарики, чтобы вымолить у Богини Милосердия Эларии благословение и исцеление для своей бабушки. Будучи единственной близкой подругой Беатрис, я понимала: если я проявлю малодушие, останусь дома или нарушу данное слово, это покажется верхом эгоизма и бессердечия.

Валерия послушно кивнула: — Не беспокойся, матушка, я не спущу с них глаз.

— Я тоже пойду с ними, — раздался твёрдый голос Юлиана, который как раз вовремя вернулся из военного лагеря.

Увидев, что во главе нашей процессии встанут Юлиан и Валерия, а сопровождать нас будут лучшие, преданные гвардейцы во главе с Клеоном, мама немного успокоилась, хотя и повторила бесчисленное множество раз, чтобы мы возвращались как можно раньше.

Едва мама скрылась в своих покоях, я немедленно отправила слугу, чтобы пригласить Каллума. В тот день, когда я только пришла в себя, я твёрдо пообещала ему, что мы вместе пойдём к реке запускать фонарики желаний, и сейчас для этого представился идеальный, благословенный случай.

К концу предвечернего часа, когда в Остерхольде только начинали зажигаться первые робкие огни, я переоделась в воздушное летнее платье цвета нежного лотоса с абрикосово-красной каймой по подолу. Спускаясь по каменным ступеням с изящным шёлковым платком в руках, я замерла на полпути. Навстречу мне медленно шёл Каллум, заложив руки за спину.

В этот вечер на нём не было его привычного, мрачного тёмного одеяния стражника. Он сменил его на лёгкие, непривычно светлые одежды. Его иссиня-чёрные волосы были частично собраны и скреплены белоснежной лентой. Когда он шёл сквозь мерцающий свет уличных фонарей, он выглядел настолько благородно, изысканно и прекрасно, словно сошёл со страниц древних легенд. Точно такой же, каким я помнила его в своей прошлой жизни, когда он уже восседал на троне, — неописуемо, ошеломляюще великолепный.

Лишь когда он остановился прямо предо мной, я наконец заставила себя очнуться от нахлынувшего оцепенения и тихо спросила: — Почему ты сегодня... так оделся?

— Разве моей госпоже не нравится? — Каллум, казалось, без труда читал мои самые потаённые девичьи мысли. Он слегка наклонился, и его глубокий, бархатный голос прозвучал так тихо, что его могла услышать лишь я одна: — Всякий раз, когда я облачаюсь в белоснежные одежды, моя госпожа просто не может отвести от меня своих прекрасных глаз. Если моей госпоже по душе нежные, утончённые молодые господа, я без труда притворюсь одним из них.

— Вовсе нет! — поспешно возразила я, хотя мой голос прозвучал слишком робко и неубедительно. Пытаясь скрыть смущение, я добавила: — Тебе, безусловно, идёт абсолютно всё, но тебя так редко можно увидеть в светлом, что с непривычки это просто кажется чем-то необычным.

В своей прошлой жизни Каллум питал страсть к кроваво-красным одеждам и величественным пурпурным мантиям. В них он выглядел ленивым, властным и пугающе порочным, обладая агрессивной, запредельной красотой. Но когда он облачался в белые робы, всё его безумие точно пряталось за этой обманчивой чистотой, оставляя лишь холодный, безупречный лик горного божества.

— Кхм, кхм! — за спиной раздалось громкое и демонстративное покашливание Юлиана.

Отрезанная от своих мыслей, я поспешно умерила поток безмолвных восторгов. Ласково улыбнувшись брату, я приподняла пышные полы юбки и легко взошла по ступеням вглубь кареты.

Небо за чертой горизонта разделилось надвое: половина окрасилась в сочный румянец догорающего заката, а вторая уже укрылась глубокими чернильно-синими сумерками. На этом мистическом стыке света и тьмы, в шумном и бурлящем людском океане, раскинулось бескрайнее светящееся море праздничных фонарей.

Улицы столицы Остерии были буквально затоплены толпами гуляющих горожан. Колёса нашей кареты двигались с колоссальным трудом, и в конце концов мы намертво застряли у главных ворот жилого квартала, не продвинувшись ни на пядь за добрых полчаса. Стало ясно, что при такой давке мы безнадёжно опоздаем. Не оставалось ничего другого, кроме как покинуть экипаж и пойти пешком. Гвардейцы тут же плотным кольцом окружили нас, готовые к любой неожиданности.

Возле одной из лавок под черепичной крышей бродячие артисты устроили настоящее огненное шоу. Мужчины с обнажёнными торсами с дикими криками выдували изо рта яростные столбы пламени высотой в один-два метра, вызывая оглушительные восторженные крики толпы.

Клеон уверенно расчищал нам дорогу впереди. Мы с Каллумом шли бок о бок, плечом к плечу, чувствуя едва уловимое тепло друг друга. Юлиан следовал прямо за нами, ведя под руку Сесилию, а Валерия замыкала шествие.

Я кожей чувствовала этот испытующий, сверлящий взгляд брата. Невольно улыбнувшись, я продолжила идти с самым невозмутимым видом, глядя строго перед собой, и едва слышно прошептала: — Вейн, мой брат буквально не сводит с тебя глаз. Так что советую тебе вести себя тише и благороднее.

Я прекрасно понимала: чтобы моя семья со временем смогла принять истинную личность Каллума, вечно прятать его во тьме было нельзя. Мне следовало открыто выводить его на свет, демонстрировать его лучшие, благородные стороны, дабы по капле развеять обоснованные сомнения брата.

Каллум без труда разгадал мой невинный замысел. Он тоже не повернул головы, устремив взор вперёд, но в его голосе зазвучала тихая усмешка: — А разве бывал я когда-нибудь неблагородным в присутствии моей госпожи? Хм?

Это короткое «хм» со скользящей, восходящей интонацией прозвучло настолько соблазнительно и интимно, что моё сердце забилось чаще, несмотря на весь оглушительный шум праздничного рынка.

Обернувшись, я мягко улыбнулась и остановилась. Мой взгляд упал на переполненный Павильон Ледяного Освежения неподалёку. Посмотрев на Юлиана, который весь путь тайно шпионил за нами, я весело спросила: — Брат, могу я купить немного ледяного лакомства?

Юлиан не выразил ни бурного одобрения, ни явного протеста, и я, восприняв это как согласие, поспешила сделать заказ. Я купила ровно десять чаш с ледяными напитками, щедро раздав личевую воду и черничный сок брату, сестре и сопровождающим нас слугам. И лишь две чаши с изысканным виноградным кремом я оставила исключительно для себя и Каллума. Я угостила каждого лишь ради того, чтобы Каллум мог совершенно законно и без лишних подозрений насладиться этой прохладной, сладкой сладостью.

Юлиан ничего не заподозрил. Он лишь нахмурился, властно отобрал чашу из рук своей суженой и строго произнёс: — Твоему телу вреден холод, Сесилия. Выпей совсем немного.

— Ну ещё один глоточек, всего один! — Сесилия так отчаянно жаждала отведать сладкой личевой воды, что умоляюще вытянула один пальчик, жалобно протянув: — Ну пожалуйста, муж мой?

И молодой генерал Валериус, который не дрогнул

Пока брат и Сесилия были увлечены друг другом, я незаметно протянула одну из чаш Каллуму: — Вейн, держи.

Взяв вторую порцию себе, я принялась элегантно пробовать лакомство. Поверх нежно-пурпурного виноградного льда были разлиты белоснежные ароматные сливки и янтарный мёд, источавшие приятную прохладу в колеблющихся отсветах уличных фонарей.

* * *

Каллум Рейн

Я зачерпнул прохладное лакомство маленькой ложечкой и медленно поднёс к губам. Ледяная сладость мгновенно растеклась по моему языку, раскрываясь тонким, кисло-сладким фруктовым ароматом винограда. Моё мёртвое, привыкшее к яду и горечи нёбо жадно, почти испуганно впитывало этот непривычный вкус.

— Вкусно? — тихо спросила Элара.

Она смотрела на меня, и в её глазах лучилась такая чистая, беззащитная нежность, а изящные заколки в волосах ловили и мягко отражали тёплые, золотистые блики праздничных огней Остерхольда. В этот миг в моей голове, подобно ядовитому сплетению змей, промелькнула тёмная, безумная мысль. Если бы прямо сейчас я обладал древним, запретным заклятием, способным в мгновение ока стереть с лица земли, выжечь дотла всю эту кричащую, раздражающую своей суетой толпу вокруг — я бы применил его без секундного колебания. Я бы уничтожил эту ликующую вселенную, не моргнув и глазом.

Всё ради одного-единственного: остаться в абсолютной, звенящей пустоте наедине с этим чистым, ослепительным источником света передо мной. Оградить её от всего мира, сжать в объятиях и впитать её спасительное тепло до самой последней, единой капли в свои промёрзшие кости и отравленную кровь.

* * *

Элара Валериус

— Тут явно недостаёт одного важного вкуса, — с тонкой, едва заметной улыбкой на губах произнёс он, хотя его глаза наполнились глубоким, непривычным теплом. — Этот крем не сравнится с теми плодами личи и семенами лотоса, которыми моя госпожа кормила меня из собственных рук.

Я на мгновение опешила от его дерзости, чувствуя, как к щекам приливает жар. Строго взглянув на него, я попыталась безмолвно предупредить его: не смей наглеть. Каллум в ответ лишь счастливо и торжествующе улыбнулся. Мы медленно шли дальше, деля один и тот же кисло-сладкий вкус на двоих и растворяясь в реке текущего против течения праздничного света.

На третьем ярусе Башни Лазурного Небосвода раскинулся великолепный крытый мост, величественно соединяющий обе стороны оживлённой улицы. Поднятый высоко в воздух, он напоминал легендарный мост из сорок, став идеальным местом для созерцания праздничных огней в эту ночь.

Беатрис Гире уже подготовила изысканные фрукты, лёгкие яства и кувшины с вином, с нетерпением дожидаясь нашего прихода в уединённой комнате. Позади неё застыла фигура незнакомого, на редкость статного и красивого молодого человека.

Увидев, как мы входим, Беатрис через силу выдавила свою привычную, яркую и лучезарную улыбку и поспешила навстречу: — Элли, сестра Валерия, прошу вас, проходите и присаживайтесь!

— Беатрис...

Я мягко взяла Беатрис за руку, стремясь передать ей хоть немного своего тепла, а затем перевела взгляд на молчаливого, скромно одетого юношу, застывшего за её спиной: — Кто этот молодой человек?

— Ах, он! — Беатрис грустно улыбнулась, стараясь говорить беззаботно. — Бабушка в наказание вечно заставляла меня переписывать скучные фамильные псалмы. Но ты же знаешь, какая я ленивая и легкомысленная. Однажды в книжной лавке я столкнулась с ним. Заметила, что он хорош собой и не обделен каллиграфическим талантом, вот и выделила немного серебра из своих сбережений, чтобы он переписывал тексты вместо меня.

Голос Беатрис упал до едва различимого шёпота, а в глазах блеснули слёзы: — Но теперь, когда бабушка тяжело больна, у меня больше нет лишних монет, чтобы содержать его. После сегодняшней ночи я выплачу ему остаток и отпущу на все четыре стороны, пусть ищет свою судьбу.

Красивый юноша позади неё, по-видимому, даже не догадывался, что его собираются прогнать. Он всё так же смиренно и сосредоточенно заваривал чай, всем своим видом демонстрируя покорность и искреннюю преданность.

Беатрис шмыгнула носом, сдерживая рыдания: — Если бы только Богиня Элария даровала бабушке исцеление, я бы согласилась собственноручно переписать эти псалмы хоть сто, хоть тысячу раз...

Глядя на неё, я почувствовала, как болезненно сжалось моё сердце. В своей прошлой жизни, после стремительного угасания и краха великого рода Гире, Беатрис была вынуждена поспешно выскочить замуж за недостойного человека, полностью погубив себя. Страх за её судьбу ледяной иглой прошил мои мысли.

Я ласково сжала её пальцы: — Твоя бабушка крепка духом, подобно вековой горной сосне, а её долголетию позавидуют журавли. Вот увидишь, она обязательно поправится.

— Пусть твои праведные слова станут благословением, Элли, — Беатрис на мгновение задорно рассмеялась, отгоняя нахлынувшую меланхолию, и решительно взмахнула руками. — Полно о грустном! Идём скорее запускать фонари!

В это время Каллум всё ещё сидел на уединённой галерее. Облокотившись на резные деревянные перила, он лениво наблюдал за бурлящим, бесконечным людским потоком внизу, удерживая в руке чашу с недоеденным виноградным кремом. Его бледные пальцы с изящными, аккуратно очерченными ногтями без малейших усилий держали хрупкий белый фарфор.

Опасаясь, что он почувствует себя покинутым и чужим на этом чужом празднике жизни, я поспешно взяла расписной бумажный фонарик и уже собиралась направиться к нему, как вдруг Юлиан резко вскинул руку и удивлённо воскликнул: — О надо же! Неужели это Адриан?

Я замерла на месте и невольно проследила за направлением взгляда брата.

У самого подножия Моста Небесной Живописи людская толпа была настолько плотной, что яблоку негде было упасть. Двое молодых людей в роскошных шелках, восседая на статных породистых скакунах, оказались намертво заблокированы у обочины, лишенные возможности сделать даже шаг.

Один из них, облачённый в белоснежные одежды с изысканным серебряным поясом, сохранял на лице абсолютное, безмятежное спокойствие — это действительно был Адриан Август, сын канцлера. А вот рядом с ним, то и дело раздражённо поправляя богатый парчовый робей, задыхался от возмущения принц Элиан Рейн, принц Наксоса, которого мы не видели уже целую вечность.

Валерия, заметив их, озорно зажмурилась. Она быстро смяла подвернувшийся под руку клочок бумаги в плотный комок и ловко метнула его вниз, прямо с высоты моста.

Снаряд с безупречной точностью угодил принцу Элиану прямо в грудь.

Уже изнывающий от невыносимой жары и давки принц Наксоса яростно вскинул голову, готовый разразиться проклятиями, но стоило ему увидеть стоящую на мосту Валерию, как его нахмуренные брови мгновенно разгладились. Он широко улыбнулся, и громко, на всю улицу, прокричал: — О, лейтенант Валериус!

Адриан тоже поднял голову на этот крик. Его взгляд почти сразу отыскал меня —

Каллум, внимательно наблюдавший за этой сценой из темноты своей галереи, перевёл ледяной взор на Адриана. На самом дне его зрачков заворочался первородный, удушающий мрак, а губы искривились в хищной, зловещей усмешке.

— Я спущусь ненадолго, — Валерия заговорщически подмигнула мне, вложила в мою ладонь перо для написания прошений и, заложив руки за спину, весело направилась вниз, чтобы поприветствовать принца Наксоса.

Спустя всего несколько минут Адриан поднялся на наш ярус. Он мягко и учтиво поклонился мне: — Рад встрече, дорогая Элара.

— Братец Адриан, — я никак не ожидала, что он решит подняться к нам, и поспешно ответила на его приветствие вежливым поклоном.

* * *

Каллум Рейн

В полумраке галереи я стоял абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, безразлично наблюдая из тени за тем, как они обмениваются этими фальшивыми, приторными любезностями. Моё лицо оставалось безупречно непроницаемой, мёртвой маской. Кончиками пальцев я лениво подцепил со дна фарфоровой чаши скользкий, наполовину растаявший кусочек льда и медленно отправил его в рот.

«Какое убогое, невыносимо раздражающее зрелище», — безмолвно и ядовито пронеслось в моей голове.

Я почувствовал, как губы сами собой кривятся в привычной, леденящей усмешке. Коротко переговорив с этим Адрианом о каких-то ничтожных пустяках, Элара поспешила обратно на мост — помогать своей подруге распутывать шнуры бумажных фонариков. Она снова оставила меня здесь, во тьме.

Стоило ей отойти, как всё это ликующее, бескрайнее море праздничных огней, затопившее улицы Остерхольда, в один миг сделалось невыносимо резким. Чужой восторг больно, яростно колол мне глаза. Вокруг было слишком много лишнего, бессмысленного, отвратительного света, к которому я никогда не принадлежал.

Я медленно, с глухим хрустом разгрыз ледышку, полностью растворяясь в её безвкусном холоде.

Опустив взор на свои светлые одежды — те самые, что я нацепил сегодня исключительно ради неё, — я недовольно нахмурился. Если на ткань этого безупречно чистого цвета сейчас прольётся густая чужая кровь... это, пожалуй, окончательно испортит моей госпоже всё её праздничное настроение. А я не хотел видеть её слёз.

Отправив в рот очередной осколок льда, я принялся неторопливо, размеренно постукивать пальцами по резным деревянным перилам.

Нет. Я не стану убивать Адриана Августа прямо сейчас. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. В этом прогнившем мире существовало великое множество куда более изощрённых, изысканных способов растерзать человеческую душу, вывернуть сердце наизнанку и заставить его вечно истекать невидимой кровью. Мне было искренне, до дрожи любопытно узнать: сколько будет весить их хвалёная детская дружба и её мнимая привязанность, когда на чашу весов я хладнокровно брошу выживание и политические интересы всего великого рода Августов? Пусть этот благородный господин сам захлебнётся своим отчаянием.

* * *

Элара Валериус

Когда я наконец освободилась и спустилась с моста, Каллум ждал меня всё в том же углу галереи. Он сидел неподвижно, его лицо было полностью сокрыто густой, непроницаемой тенью от ширмы, а чаша из-под ледяного крема была абсолютно пуста.

— Вейн! — я подбежала к нему, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, и заговорщически прошептала: — Угадай, где я только что была?

Каллум медленно поднял на меня тяжёлый взгляд, и то слабое, едва зародившееся тепло в его глазах окончательно угасло, сменившись привычной морозной стужей. Оторвавшись от резных перил, он произнёс с ядовитой, едва уловимой полуулыбкой: — Видит небо, моя госпожа, у меня нет ни малейшего желания выслушивать о том, «где именно вы только что уединялись ради сладких речей с другими мужчинами».

Я на секунду опешила, поражённая его неприкрытой, удушающей ревностью, а затем невольно рассмеялась: — О чём ты вообще думаешь?

Каллум поднялся, его голос прозвучал пугающе тихо и веско: — Я думаю о вещах, которые принесли бы мне колоссальное, истинное удовольствие... но которые вряд ли придутся по душе моей нежной госпоже.

Я снова тихо улыбнулась, а в глубине души затрепетали пугливые бабочки.

— Пойдём со мной. Я хочу показать тебе кое-что особенное.

Каллум продолжал пристально вглядываться в моё лицо, словно пытался прочесть сокровенные тайны на самом дне моей души.

— Ну же, скорее! Пока мой брат не заметил нашего отсутствия, — шёпотом поторопила я его.

Только тогда Каллум неохотно сдвинулся с места. Он бесшумно последовал за мной, пока я, бережно придерживая пышные полы юбки, быстро поднималась вверх по потайной винтовой лестнице.

Самый верхний ярус Башни Лазурного Небосвода представлял собой уединённый небольшой павильон, открытый всем четырём ветрам. Обычно здесь собирались высокомерные столичные поэты и именитые учёные, чтобы с высоты птичьего полёта искать вдохновение для своих баллад. Но из-за леденящего ночного ветра и позднего часа павильон оказался абсолютно пуст — лишь одинокая тусклая масляная лампа качалась под потолком, разделяя наше уединение.

— Это тайное место я отыскала совсем недавно. Отсюда открывается просто невероятный, безупречный вид, — я счастливо улыбнулась и обеими руками толкнула тяжелые деревянные ставни окна.

В ту же секунду перед нами распахнулась бездна ночного неба, глубокая и тёмная, словно разлитые чернила. Прямо над нашими головами мириадами алмазов горели далёкие звёзды, а внизу, насколько хватало глаз, извивалась и бурлила огненная река праздничного Остерхольда.

* * *

Каллум Рейн

Этот внезапный, ослепительный океан огней, хлынувший из распахнутого окна, ударил мне в глаза, заставив болезненно зажмуриться. Я медленно приблизился к каменному оконному проёму башни и встал с ней рядом, плечом к плечу.

— Моя госпожа отсутствовала так долго лишь для того, чтобы отыскать эту глухую, заброшенную высоту? — я иронично выгнул бровь, не сводя с неё глаз.

— А для чего же ещё? — резонно возразила Элара, глядя на меня с мягким вызовом. — Мне пришлось преодолеть целых пять этажей крутых, тёмных каменных ступеней, чтобы найти место на самой вершине, где нас никто-никто не потревожит.

— Зачем? — я замер, ловя её дыхание и не отрывая от неё своего взгляда.

— Что значит «зачем»? — она поспешно убрала за ухо непослушную прядь волос, растрёпанную безжалостным ветром, и нежно улыбнулась. — Разве я не обещала тебе, что мы вместе запустим воздушный фонарь желаний? Там внизу, под прицелом сотен любопытных обывателей и строгим надзором моего брата, это было бы совершенно невозможно.

С этими словами она аккуратно извлекла заранее припрятанную маленькую дорожную чернильницу, острое гусиное перо и хрупкий фонарь из тонкого светлого пергамента на ивовом каркасе, бережно разложив их на широком каменном подоконнике. Склонившись над ним, она уверенно вывела изящными, летящими буквами полную надежды каллиграфическую фразу:

Закончив, она протянула ещё тёплое от её пальцев перо мне и, уютно уперев подбородок в ладони, устроилась на подоконнике прямо передо мной: — Теперь твоя очередь. Напиши своё самое сокровенное прошение. Кто знает, быть может, Богиня Элария услышит нас на этой высоте, и оно обязательно сбудется!

Я никогда в жизни не верил ни в богов, ни в святых, ни в силу глупых человеческих молитв. Все эти наивные смертные ритуалы с самого детства вызывали у меня лишь презрительную, холодную усмешку, ведь небеса всегда оставались глухи к моим крикам. Однако я безмолвно принял перо, сохранившее нежное, спасительное тепло её руки. Шагнув к чистой, нетронутой стороне пергамента, я обмакнул остриё в чернила и взмахнул рукой — мои строки ложились на бумагу стремительно, властно и остро, размашистыми готическими росчерками, напоминающими удары клинка.

* * *

Элара Валериус

Я заворожённо наблюдала за его безупречным, точёным профилем, мягко озарённым тёплым сиянием масляной лампы. В этот миг мне показалось, будто мы остались совершенно одни во всей огромной вселенной. В своей прошлой, кошмарной жизни я всем сердцем мечтала разгладить его вечную хмурость и хоть раз взглянуть на праздничные огни вместе с ним, но той иллюзии так и не суждено было сбыться. К счастью, сегодня мне наконец удалось исцелить эту застарелую, кровоточащую рану в своей душе.

Мой взгляд медленно скользнул вниз, на ещё влажные, сочные чернильные письмена, которые только что вывела рука Каллума.

Я всмотрелась в написанные слова — и моё дыхание мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар от подступившего к горлу шока.

То, что вывело его острое перо, вовсе не было жестоким или кровожадным проклятием, каких я подсознательно ждала от будущего Безумного Регента. На светлом пергаменте красовалась твёрдая, решительная строка: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Самая обыкновенная фраза, какую из года в год из вежливости твердят на праздниках. Но оттого, что в этих размашистых готических росчерках его тёмная рука вывела моё тайное детское имя, сплетая его со скрытым, ведомым лишь нам двоим смыслом, эта надпись казалась запредельной, почти священной. Человек, рождённый во мгле и знающий лишь вкус предательства и чужой крови, просил у глухих небес покоя... для меня.

Заметив, что я окончательно погрузилась в свои мысли и не свожу глаз с пергамента, Каллум неторопливо отложил гусиное перо в сторону. — Моя госпожа довольна моим почерком? — негромко спросил он, и в его вкрадчивом голосе проскользнули опасные, вибрирующие нотки.

Я с трудом заставила себя вынырнуть из оцепенения и одобрительно кивнула, стараясь унять трепет в сердце: — Каков человек, таков и его почерк. Разумеется, я более чем довольна.

И это не было пустой уловкой. В обеих моих жизнях почерк Каллума Рейна оставался неописуемо прекрасным — хищным, точным и изящным, словно след от удара королевского клинка.

Каллум издал короткий, пугающе тихий смешок, от которого по моей коже пробежала волна обжигающего холода: — Так что же именно хвалят эти прелестные губы моей госпожи? Меня самого... или всего лишь красивый наклон чернил?

Я повернулась к нему, прямо взглянув в его непроницаемые, глубокие глаза.

— Вейн, посмотри вокруг. Видишь? В этом безумном мире всегда найдутся вещи, способные принести искреннюю радость и мне, и тебе одновременно. Разве я не права?

Я аккуратно подожгла крошечный фитиль внутри пергаментного фонаря. Моя улыбка невольно расцвела, отражаясь в дрожащих, золотистых языках разгорающегося пламени.

Но леденящий ветер на вершине башни был слишком яростным. Налетевший со свистом резкий порыв воздуха едва не вырвал хрупкий ивовый каркас из моих пальцев. Тонкий пергамент угрожающе накренился, готовый вспыхнуть и сгореть дотла в любую секунду. Я испуганно охнула, отчаянно пытаясь удержать фонарь и не дать нашей единственной надежде погибнуть.

В то же мгновение Каллум резко шагнул вперёд, выходя из тени. Он вскинул обе руки, накрывая мои дрожащие пальцы своими широкими, горячими ладонями, и властно выровнял балансирующий над бездной фонарь. Наши руки сплелись, безумные тени от пламени свечи укутали нас с головой, и я оказалась полностью зажата, поймана в кольцо его собственнических, удушающе тесных объятий. Я спиной вжалась в его грудь, чувствуя, как его размеренное, тяжёлое дыхание опаляет мою шею и щёку возле самого уха...

От этой внезапной, сокрушительной близости мои пальцы судорожно дрогнули. Пергаментный фонарь окончательно выскользнул из моих ослабевших рук и, покачиваясь на ветру, стремительно взмыл вверх, уносясь в чернильную высь ночного неба. Наша общая тайна превратилась в ещё одну далёкую, недосягаемую звезду.

Однако Каллум позади меня даже не подумал разомкнуть свои руки и отпустить меня на волю. Он плавно и тяжело опустил обе ладони на каменный подоконник по обе стороны от моего тела, по-прежнему удерживая меня в этой нерушимой, сладостной клетке своего тела. У меня не оставалось ни единого шанса на побег.

— В этом мире могли бы случиться вещи... куда более радостные, — выдохнул он мне в самую шею, и от его низкого, бархатного шёпота у меня окончательно перехватило дыхание.

Глава 5

Элара Валериус

— Более радостные вещи? — переспросила я едва слышно.

Моё положение — спиной к его широкой груди, полностью зажатой между его телом и каменным подоконником — было слишком опасным, уязвимым. Сердце испуганно колотилось где-то у самого горла. Не выдержав этого удушающего, сладкого напряжения, я медленно развернулась в кольце его рук, лицом к нему. В полумраке башни его безупречное лицо было окутано тусклым, янтарным сиянием масляной лампы. Каллум тихо выдохнул низкое, согласное «Ммм», но ладоней от подоконника так и не убрал, окончательно запирая меня в ловушке своего тела.

Его глаза, глубокие и бездонные, ловили тончайшие отсветы и тени, напоминая блуждающие осколки далёких звёзд, затерянные среди грозовых туч. В этот миг моё сознание словно оказалось в плену. На секунду я застыла, внезапно осознав поразительную вещь: когда Каллум не был занят безжалостными убийствами или плетением кровавых заговоров, его глаза могли сиять вот так — чистым, завораживающим светом.

Ночной ветер уносил в поднебесье тысячи праздничных фонарей Остерхольда, и вдруг тень у самого входа на лестницу едва заметно качнулась. Каллум медленно поднял правую руку и властно, но в то же время невероятно бережно обхватил затылок моей головы. В его жесте сквозила такая непривычная, дурманящая нежность, что я на миг окончательно потеряла связь с реальностью.

— Теперь моя очередь возвращать долги, моя госпожа, — тихо произнёс он.

Он лениво, хищно наклонил голову набок. Когда

Внезапно со стороны лестничного пролёта донёсся едва слышный звук — сухой щелчок, будто кто-то случайно выронил вещь на каменный пол. Мои ресницы испуганно дрогнули, и я инстинктивно попыталась обернуться на шум, но Каллум властно перехватил мой подбородок пальцами, заставив повернуться обратно. Он не позволил мне отвлечься ни на секунду, требуя моего полного, безраздельного внимания.

* * *

Каллум Рейн

Я коснулся её мягких, трепетных губ, сперва утончённо, почти благоговейно очерчивая их контур кончиком языка, а затем резко, жадно приоткрыл рот, полностью затягивая её в этот глубокий, ошеломляющий поцелуй. Я смаковал её медленно, каплей за каплей, словно изнывающий от жажды путник, добравшийся до редчайшего, изысканного нектара.

Всю свою жизнь я находил извращённое, упоительное удовольствие в том, чтобы созерцать безуспешные попытки моих жертв спастись из расставленных сетей. Я никогда не упускал ни единой судороги боли, ни единого проблеска искажённого страдания на лицах тех, кто стоял на самом краю гибели, — их агония была для меня высшей сладостью. Но сейчас... сейчас мои обычно холодные, ясные очи были полуприкрыты, затягивая меня самого в тёмную, покорную бездне страсти, похожую на бушующий водоворот. Я тонул. И только её сладость, её безоговорочная, трепетная капитуляция могли заполнить ту пугающую, некогда пустую бездну, что годами зияла в моей израненной душе.

Я теснил её всё сильнее назад, пока она окончательно не упёрлась поясницей в холодный, жёсткий камень подоконника башни. Её растрёпанные волосы чёрным шёлком взлетали от порывов буйного ночного ветра, переплетаясь перед моим затуманенным, одержимым взором. Старый восьмиугольный фонарь под навесом крыши изливал на наши головы призрачное, размытое сияние, но для меня весь мир сузился до размеров её хрупкого силуэта. Я чувствовал, как её сердце бьётся так неистово, словно готово было пробить грудную клетку и упасть прямо в мои ладони. Она мёртвой хваткой вцепилась в каменный выступ подоконника, отчаянно боясь сорваться в бездну... боясь раствориться без остатка в плену моих безжалостных губ.

Из моей груди вырвался глухой, тихий смешок — интимный, собственнический и абсолютно торжествующий. Одной рукой я намертво, железной хваткой зафиксировал её тонкую талию, прижимая к себе, а второй — властно перехватил её ладони, судорожно цеплявшиеся за холодный камень. Я силой оторвал их от подоконника и заставил её обвить мою шею, увлекая за собой. Лишившись прежней опоры, она была вынуждена обрести её во мне. Её грудь медленно, мучительно тесно прижалась к моей, и я почувствовал, как она с дрожью опустила веки, полностью отдаваясь на волю этого безумия.

На самой вершине башни воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Яростный вой ночного ветра больше не пробивался сквозь плотную стену нашей близости — в целой вселенной существовало лишь наше переплетённое, горячее и прерывистое дыхание.

Когда наши губы наконец нехотя, мучительно медленно разъединились, она выглядела так, будто только что очнулась от дурманящего, сладкого сна, оставившего после себя томительное послевкусие.

* * *

Элара Валериус

Так вот что для него значили «более радостные вещи»...

Совершенно лишившись сил, я беспомощно прижалась к его широким плечам, судорожно ловя ртом воздух. Было такое чувство, словно меня только что чудом вытащили из глубокого, удушающего омута, куда я едва не канула с головой. Каллум же, напротив, оставался пугающе спокоен и собран, хотя я всем телом чувствовала, какой неистовый пожар бушует под его кожей. Лишь его обычно бледные губы теперь горели сочным, непривычно алым румянцем. Слегка охрипшим от нахлынувшей страсти голосом он тихо выговорил с лукавой, дразнящей усмешкой: — Моей госпоже явно нужно попрактиковаться в дыхании.

Его невыносимое высокомерие мгновенно укололо моё самолюбие. Желая хоть как-то наказать его за эту дерзость и сбить спесь, я сердито ухватилась пальцами за жёсткий воротник его светлых одежд и прерывисто, с вызовом выдохнула ему в лицо: — Прекрасно. Завтра же найду кого-нибудь, с кем смогу попрактиковаться.

Стоило этой глупой угрозе слететь с моих губ, как рука Каллума, до этого лениво покоившаяся на моей талии, мгновенно и больно сжалась, едва не ломая мои хрупкие рёбра. От этой внезапной, первобытной ярости, вспыхнувшей в его облике, у меня окончательно перехватило дыхание.

Каллум властно приподнял мой подбородок двумя пальцами, грубо заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

— Что за глупости говорит моя госпожа? — он пристально вглядывался в моё лицо, опасно сузив свои потемневшие глаза. — Моя госпожа столь капризна и разборчива в поцелуях. Сильно сомневаюсь, что кто-то другой в этом подлунном мире окажется к вам настолько же внимателен и предупредителен, как я.

Я смотрела на него с искренним раздражением, всем сердцем злясь на эту безграничную, подавляющую самоуверенность. Мой прекрасный, опасный Регент... Сначала сам безжалостно терзает мои губы, а теперь смеет обвинять меня в излишней капризности! Он мог злиться сколько угодно, мог душить меня своей собственнической ревностью и прожигать леденящим взором, но горькая и одновременно сладкая правда заключалась в том, что в обеих своих жизнях я уже была обречена.

Я прекрасно знала, что этот безумец никогда, ни за что на свете не отпустит меня от себя. Но самое страшное — я и сама больше не искала спасения, добровольно повесившись на этом проклятом дереве и навеки привязав себя к его тёмному шторму.

* * *

За огромным окном, один за другим, в тёмно-синее ночное небо взмывали воздушные фонари желаний. Легендарный ветер Остерхольда качал их, рассеивая по небесному полотну тёплый оранжево-жёлтый свет. Среди тысяч этих сияющих точек теперь было невозможно определить, какой именно фонарь уносил ввысь нашу тайну — ту самую пергаментную полосу, на которой размашистым, хищным почерком Каллума было выведено: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Мои мысли, подхваченные порывами ветра, уносились вслед за ними в бескрайнюю небесную высь. Я невольно подумала, что Сесилия, пожалуй, была абсолютно права в своих недавних словах о природе чувств.

— Знаешь, как называется то, что сейчас происходит между нами? — тихо спросил Каллум. Его бледно-алые губы изогнулись

Я на мгновение опешила от такой дерзости, но затем упрямо вскинула брови и мягко парировала: — Запретная — признаю. Но до близости мы ещё не дошли.

* * *

Каллум Рейн

На этот раз замер уже я. Спустя секунду из самой глубины моей груди вырвался тихий, едва слышный смешок; я отчётливо ощущал, как под её маленькими, тёплыми ладонями мягко вибрирует моя плоть. Я бережно, точно величайшую ценность во всём подлунном мире, запер внутри себя это мимолётное веселье. Её дерзкие, колкие слова в сочетании с пугливой, беззащитной мягкостью её сердца тронули во мне то, что я сам давно считал выжженным и мёртвым.

Я дорожил ею так отчаянно, так исступлённо, что эта внезапная одержимость пугала бы любого нормального человека. Мне до судорог хотелось навсегда вырвать её из этого ничтожного мира, спрятать в самом глубоком, потайном уголке своей тёмной души, чтобы этот чистый, ослепительный свет её прекрасных глаз принадлежал безраздельно и только мне одному. Чтобы ни одна живая душа больше не смела даже смотреть в её сторону.

— Что ж.… это моё упущение, — я лениво поднял руку и нежно разгладил выбившийся локон у её виска, наслаждаясь тем, как она трепещет и замирает от этого обжигающего прикосновения. Мой низкий, хрипловатый голос был до краёв полон скрытого, тёмного удовольствия. — Обещаю, в следующий раз, погожим днём, в уединённой, красивой обстановке и на просторной, мягкой постели... я непременно исполню это желание моей госпожи.

* * *

Элара Валериус

Тяжёлые деревянные ставни окна надрывно заскрипели под натиском разбушевавшегося ветра. Этот резкий звук мгновенно отрезвил меня, возвращая из сладкого, дурманящего забытья в суровую реальность. Придя в себя, я поспешно упёрлась ладонями в его твёрдую, как гранит, грудь и слегка оттолкнула его назад.

— Пусти, нам пора спускаться.

Если Юлиан заметит моё долгое отсутствие и заподозрит неладное, меня совершенно точно ждёт ещё один пристрастный и изнурительный допрос. А мой брат умеет быть невыносимо дотошным и подозрительным, когда дело касается Каллума.

Каллум равнодушно, словно бы невзначай, посмотрел леденящим взглядом на тёмный лестничный пролёт, на мгновение задержавшись на пустом пространстве у самого пола, а затем глухо обронил: — Хорошо.

Он на удивление послушно и плавно разомкнул свои тесные, стальные объятия. Я видела, что в его голове в эту секунду явно роились какие-то свои, мрачные и потаённые мысли, но сейчас он предпочёл явить редкую, обманчивую покорность.

Я осторожно коснулась своих всё ещё слегка онемевших от его поцелуя губ. Меньше всего мне хотелось, чтобы Каллум заметил мою позорную слабость и полыхающие пунцовым румянцем щёки, поэтому я поспешно опустила голову и быстрым шагом направилась к выходу из павильона.

Но у самого начала винтовой лестницы я резко, как вкопанная, замерла. На каменном полу, прямо в глубокой полутьме у входа, лежал оброненный изящный кулон. Моё сердце пропустило удар. Я хорошо знала этот кулон. Адриан Август. Он стоял здесь всего мгновение назад. Он видел всё.

Прежде чем тяжёлые, бесшумные шаги Каллума приблизились со спины, я судорожно сжала губы и, не раздумывая ни секунды, стремительно шагнула вперёд, наступив на драгоценный камень подошвой своей туфельки. Я присела и подняла его. Я полностью скрыла улику от его проницательных глаз. Если этот безумец поймёт, что за нами шпионили, Остерхольд захлебнётся в крови ещё до наступления рассвета.

* * *

Адриан Август

Я стоял на мосту, оцепенев от разрывающей грудь боли и глядя вверх, на бескрайнее, равнодушное ночное пространство. У моих ног лежал незажжённый воздушный фонарь желаний — символ надежды, которая для меня мертва. Праздничный Остерхольд внизу ликовал, рассыпаясь миллионами огней, но для меня весь мир в одночасье погрузился в ледяную, непроглядную тьму.

Элара тихо вошла в крытую галерею. Я почувствовал её приближение ещё до того, как услышал лёгкие шаги. С трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние, я судорожно отвернулся к ночному небу, отчаянно пытаясь скрыть исказившееся от невыносимой муки лицо. Я чувствовал себя жалким, беззащитным и бесконечно одиноким в своём горе.

А там, в самом конце длинного коридора, на верхних ступенях лестницы, застыл призрачный тёмный силуэт. Вейн Трой. Этот безжалостный монстр, скрывающийся под личиной скромного гвардейца Вейна Троя, стоял во весь рост, вальяжно скрестив руки на груди. Даже на расстоянии я кожей ощущал его удушающий, торжествующий взгляд. Он наблюдал за нами, точно жестокое, злобное божество, забавляясь моим падением. В его глазах горел порочный, хищный интерес — он пробовал на вкус эту ситуацию, выжидая, как поступит Элара. И я прекрасно понимал: если её действия не удовлетворят этого безумца, он без колебаний шагнёт из тени и устроит здесь кровавую бойню. В его груди не было сердца, и никакие слёзы мира не заставили бы его пощадить меня.

Но моя леди сделала свой шаг. Из широкого шёлкового рукава своего платья она медленно достала кулон из безупречного белого нефрита и протянула его мне.

— Адриан, ты выронил своё украшение, — её голос прозвучал удивительно мягко, сокрушая остатки моей выдержки.

В мою душу ворвался леденящий ужас. Земля ушла из-под ног. Она знала... Знала, что я поднимался на самую вершину башни. Знала, что я видел её там, в удушающих, греховных объятиях этого чудовища.

Я принял кулон, мои пальцы судорожно сжались, а костяшки побелели от дикого напряжения. Внутри меня бушевала яростная буря, но я заставил себя проглотить, выжечь дотла любые грязные слова о «тайной интрижке», что готовы были сорваться с языка. Элара, моя чистая, драгоценная Элара... Даже в мыслях я не мог позволить осквернить её имя подобной грязью.

— Спасибо, — выдавил я, не смея поднять на неё глаза. Мой обычно чистый, уверенный голос сорвался на жалкий хрип.

Безумная, ядовитая злость на этого фальшивого стража душила меня, подступая к горлу горьким привкусом крови. Обманул ли этот демон мою Элару? Заставил силой? Запугал? Она была моей заветной мечтой, моим личным солнцем, которое я бережно оберегал и боготворил целых десять лет! А теперь этот монстр так безжалостно, так оскверняюще коснулся святыни... От одной мысли об этом моё сердце обливалось кровью.

— Это я должна благодарить тебя, — её слова потекли, как чистый горный родник, смывая остатки моих иллюзий. В её тоне не было страха, лишь тихая, глубокая решимость. — Спасибо за твоё благородство. За то, что не стал разрушать то мгновение красоты.

Красоты? Она назвала этот кошмар, это добровольное падение в бездну к чудовищу — «мгновением красоты»?!

Кулон в моей руке едва не треснул от

— Ты слишком юна, Элара, — мой голос дрожал от сдерживаемых слёз, когда я наконец заставил себя посмотреть в её прекрасные глаза. — Пить яд, чтобы утолить жажду — значит разрушить всю свою жизнь. Ты ведь играешь со смертью, Элли!

— Адриан! Элли! — Внезапно из темноты раздался звонкий, весёлый голос Юлиана. Брат Элары бесцеремонно прервал наше тягостное уединение, шутливо воскликнув: — Я обыскал весь замок! Так вот где вы прячетесь!

Я резко отвернулся в сторону, судорожно сглатывая ком в горле и молясь, чтобы Юлиан не заметил моих покрасневших глаз и застывшего на лице отчаяния.

— О чём это вы тут секретничаете? Могу я, как любящий брат, послушать? — Юлиан подошёл ближе, скрестив руки на груди. Его проницательный взгляд метался между нами, и он мгновенно почувствовал, что атмосфера накалена до предела. — Адриан, ты...

Прежде чем он успел озвучить свои подозрения, Элара стремительно шагнула вперёд, буквально заслоняя меня собой от взора брата.

— Ничего особенного, брат. Мы просто любовались огнями праздника, — без запинки солгала она.

Зная мою гордость и не желая, чтобы я окончательно потерял лицо перед другом, Элара бросила быстрый взгляд на рукоять меча Юлиана, где красовался новый изящный темляк, и с мягкой улыбкой перевела тему: — Какая красивая подвеска на твоём мече. Разве ты не должен сделать Сесилии ответный подарок в честь праздника?

Я воспользовался этой спасительной секундой, взял себя в руки и повернулся к Юлиану, вернув лицу привычную маску благородного, мягкого спокойствия.

— В ювелирном доме «Золотой Грифон» сейчас лучшие украшения и румяна во всем Остерхольде. Юлиан, тебе стоит поспешить и выбрать подарок для своей будущей супруги, пока лавки не закрылись.

— Охохо, так отчаянно пытаетесь избавиться от меня? Неужели замышляете что-то недоброе? — весело рассмеялся Юлиан. Он по-братски взъерошил волосы Элары, а затем добродушно повернулся ко мне: — Ладно, приятель, смотри не обижай мою сестрёнку.

Я не стал спорить. Лишь выдавил вымученную, мёртвую улыбку и сам увлёк его за собой, подальше от этого проклятого места: — В таверне «Лунная гавань» подают исключительное сливовое вино. Пойдём, я составлю тебе компанию.

Юлиан с улыбкой закинул руку мне на плечо, и мы начали спускаться по каменной лестнице. Уже у самого низа мои шаги на мгновение замерли. Внутри меня всё было выжжено дотла, но я так и не посмел обернуться назад, туда, где в объятиях сгущающейся ночной тьмы осталась моя Элара.

* * *

Каллум Рейн

Я стоял в густой, удушливой тени лестничного пролёта, сощурив глаза и не отрывая взгляда от широкой ладони Юлиана, которая только что фамильярно взъерошила шёлковые волосы Элары.

Кончики моих пальцев непроизвольно потёрлись друг о друга, словно сдерживая первобытный импульс сломать эту руку, посмевшую коснуться моего сокровища. Внутри меня заклокотала тёмная, удушливая ярость, и из груди вырвался едва слышный, угрожающий гул. Каждый раз, когда кто-то другой приближался к ней, во мне просыпался зверь, готовый растерзать весь этот мир.

Только после того, как все эти лишние, невыносимо раздражающие люди наконец убрались прочь, освободив моё пространство, я убрал руки за спину и неспешной, ленивой походкой спустился по каменным ступеням.

— Ка... то есть, Вейн, — вовремя поправила себя Элара.

Она обернулась и мягко, лучезарно улыбнулась мне. Её ясные глаза были совершенно чистыми и сухими, в них не осталось ни капли той меланхолии или страха, что окутывали её минуту назад. Эта её способность сиять вопреки всей окружающей грязи одновременно восхищала и злила меня.

Я подошёл вплотную, почти лишая её воздуха, и неторопливо поднял руку. Мои пальцы коснулись её макушки, тщательно, резким движением стряхивая невидимые пылинки — я буквально выжигал, стирал чужой, оскверняющий след с её волос. Всё, чего касались другие, мгновенно становилось для меня грязным.

— Что не так с моими волосами? — в замешательстве спросила Элара, удивлённо приподняв руку и ощупывая собственную голову.

Она наивно заозиралась по сторонам, решив, должно быть, что пока спускалась по старой башне, зацепила волосами паутину или на неё посыпалась вековая пыль. Эта её трогательная слепота к моим истинным мотивам заставила мою губу дрогнуть в усмешке.

— Моей госпоже стоит считать себя величайшей счастливицей из-за того, что я прямо сейчас нахожусь в исключительно благодушном настроении, — я лениво щёлкнул ногтем по изящным шпилькам в её причёске, заставив их тонко звякнуть, и небрежно добавил: — В следующий раз я могу оказаться далеко не так снисходителен к чужим прикосновениям.

— И как долго продлится это твоё «настроение» до следующего раза? — Элара весело прищурилась.

По её торжествующему лицу я без труда прочитал её наивные, глупые мысли. Моя маленькая госпожа решила, что раз уж она так долго позволяла мне «тиранить» себя на вершине башни и даже одарила поцелуем, то этого сладкого откупа мне гарантированно хватит на полгода, а то и на целый год вперёд. Какое восхитительное, глупое заблуждение.

Заметив этот её мысленный триумф, я скользнул взглядом по её лицу и лениво, с явной издёвкой произнёс:

— О, моя госпожа слишком многого требует от такого непостоянного и капризного человека, как я. Не стоит надеяться, что я смогу держать себя в руках дольше, чем до завтрашнего утра. Если только...

Я многозначительно опустил взгляд ниже, на её всё ещё припухшие, восхитительно розовые губы, и моя улыбка стала хищной и обещающей. Если она хочет покоя, ей придётся платить за него каждый день. И плата эта будет очень личной.

* * *

Евнух Северус

В замке Императорского дворца Башня Лазурного Небосвода была окружена тройным кольцом гвардейцев, сквозь которое не могла бы пролететь и птица. Я замер в густой тени у расколотых лунным светом колонн, превратившись в безмолвное эхо, и со страхом наблюдал за разворачивающимся спектаклем.

Императрица Беатрис, облачённая в тяжёлое, расшитое золотыми нитями парадное одеяние с узором феникса, стояла подле правителя. Вместе они созерцали, как за высокими окнами в чернильном небе Остерии медленно рассеивались далёкие воздушные фонари. Тонкие, бледные пальцы её величества мерно и мягко массировали напряжённые плечи монарха, словно убаюкивая дремлющего в нём зверя.

Наконец, тяжёлый, давящий взгляд Императора обратился к лицу супруги. На её коже не было кричащих белил или вычурных румян — она сохраняла своё естественное, строгое и благородное величие, не пытаясь молодиться или отчаянно вымаливать крохи монаршей милости. Я знал, что эта холодная, безмятежная красота пробудила в израненной заговорами душе повелителя редкие, призрачные воспоминания об их далёкой юности. Насмотревшись за долгие годы на

Суровые, изрезанные глубокими морщинами черты его лица смягчились. Повелитель накрыл ладонью бледную руку Императрицы и глухо выдохнул: — Кронпринц Даэн столь бездарен и слаб... Это доставляет тебе слишком много хлопот, Беатрис.

— Это мой долг перед Остерией, Ваше Величество. Каким бы тяжким ни было моё бремя, оно никогда не сравнится с той сокрушительной ношей, что лежит на ваших плечах, — лицо Императрицы оставалось безупречной фарфоровой маской. Она продолжала растирать его плечи с выверенным, усыпляющим бдительность давлением. — Даэн до глубины души почитает своего отца, просто этот глупый мальчик совершенно не умеет выражать свои чувства. Вчера он сокрушался и говорил, что как только объявятся хоть какие-то вести о местонахождении Седьмого принца, у него наконец появится верный соратник, способный разделить с ним заботы о благе Вашего Величества.

При этих словах у меня, затаившего дыхание в углу зала, судорожно дёрнулась бровь. Сердце испуганно пропустило удар, а по спине покатился леденящий пот.

Неужели Императрица сошла с ума? В какую бездну она толкает нас всех?

Третий принц был слабоумен от рождения, Восьмому едва исполнилось два месяца от роду, и только Седьмой принц — проклятый Каллум Рейн — оставался единственным, по-настоящему смертоносным и непобедимым соперником для её собственного сына. Вместо того чтобы безжалостно выжечь любые упоминания о Каллуме и раздавить род Валериусов, Императрица сама, своими руками вкладывала в уши Императора весть о том, что этот монстр всё ещё жив!

— Седьмой принц?

Его седые брови грозно сошлись у переносицы.

— Разве Алая Канцелярия не докладывала мне, что когда госпожа Алаира бежала из дворца, её отряд был полностью уничтожен наёмниками, а Седьмой принц погиб, и не осталось даже тела?

Императрица Беатрис скорбно опустила глаза.

— Алая Канцелярия и впрямь закрыла то дело с таким вердиктом... Однако Генерал Дамиан Валериус ведёт тайное расследование уже так долго, что, полагаю, со дня на день нас ждут весьма поразительные новости...

— Дамиан Валериус? — Император резко перехватил руку супруги, прерывая массаж. Воцарилась удушающая, звенящая тишина, в которой, казалось, застыл сам воздух. — Значит, и этот старый волк Валериус замешан в деле?

Осознав, что «сболтнула лишнее», Императрица Беатрис мгновенно изменилась в лице. В её глазах промелькнул идеально разыгранный, фальшивый испуг. Она поспешно отступила на шаг, шёлковые полы её золотого платья зашуршали по каменным плитам, и она смиренно опустилась на колени.

— Я оговорилась, повелитель, молю о прощении за свой длинный язык! Пару дней назад, когда Даэн приходил выказать мне почтение, я краем уха услышала, будто Генерал Валериус тайно прочёсывает границы в поисках следов Седьмого принца. Я наивно полагала, что Генерал исполняет ваш секретный приказ...

Слушая этот безупречный, ядовитый диалог, я наконец осознал всю гениальность замысла её величества. Даже в моей гнилой, повидавшей виды душе евнуха вспыхнуло искреннее, трепетное восхищение: эта стратегия отвода удара и перенаправления чужого гнева была поистине шедевром дворцового коварства.

Император Остерии был патологически, безумно подозрителен. Стареющий правитель одинаково яростно опасался, как слишком влиятельных министров, чьи ратные подвиги могли затмить блеск короны, так и собственных подрастающих сыновей. В этой империи власть могла быть только милостиво дарована лично Императором — любого, кто дерзал протянуть к ней руки самостоятельно, ждала немедленная смерть. Иначе как, по-вашему, погибли все предыдущие претенденты на престол? Их кости давно сгнили в безымянных могилах.

Всего одной лёгкой, изящной фразой Императрица намертво связала могущественный, командующий армией род Валериусов с изгнанным, смертельно опасным Седьмым принцем. Она с точностью хирурга надавила на самую болезненную рану Императора, пробуждая в его сердце дремавшую тираническую ярость. Теперь Генерал Дамиан Валериус в глазах монарха превратился в государственного изменника, тайно взращивающего себе нового господина.

— Довольно. Поднимись, — глухо бросил Император.

Он принялся медленно, зловеще крутить массивный перстень на большом пальце, погрузившись в тяжёлые думы. Спустя бесконечно долгую минуту он поднялся с кресла и, не глядя на супругу, отрезал: — Я утомлён. Императрице тоже стоит идти отдохнуть.

— Покорная слуга покидает вас, Ваше Величество, — Императрица Беатрис склонилась в безупречном, низком поклоне.

Но когда двери за правителем захлопнулись, и она медленно подняла голову, на её лице не осталось и следа от прежней покорности или страха. По фарфоровой коже разлилось леденящее, пугающее равнодушие, граничащее с абсолютной, безжалостной жестокостью. Паутина была соткана, и жертве оставалось лишь ждать своего палача.

* * *

Каллум Рейн

Ночью шёл мелкий, затяжной дождь. К утру сизая каменная брусчатка Остерхольда всё ещё оставалась сырой, а в грязных переулках и тупиках столичных улиц сиротливо валялись размокшие ошмётки праздничных воздушных фонарей желаний — жалкие остатки чужих несбывшихся надежд.

Я небрежно крутил в пальцах крупную виноградину с плотной фиолетовой кожицей. Некоторое время я созерцал хмурое небо Остерии, а затем с холодным презрением обронил: — Бран, в следующий раз выбери для продажи другой товар. Этот виноград слишком кислый.

Заметив мой непредсказуемый настрой, Бран внутренне содрогнулся — я буквально кожей ощущал его растущую растерянность. Он-то наверняка считал свой выбор верхом гениальности. Эти кислые, незрелые ягоды он отбирал специально: будь виноград в его корзине сладким и спелым, толпа обывателей мигом раскупала бы его, а это мешало бы незаметно обмениваться тайными посланиями с нашей шпионской сетью. Его мелочная конспиративная логика была безупречной, но сегодня эта возня меня лишь раздражала.

Я ушёл в свои покои и плотно запер за собой дверь, полностью отсекая раздражающий внешний мир. Из самой сердцевины грозди я аккуратно извлёк тончайший слой промасленной бумаги, в которую была завёрнута записка. Мой взгляд равнодушно скользнул по строчкам, мгновенно считывая зашифрованный доклад, после чего я поднёс обрывок к горящему фитилю подсвечника. Стоило мне разжать пальцы, как объятый пламенем клочок медленно опустился на пол, в секунду превратившись в горстку невесомого чёрного пепла.

На небольшом столике лежал кусок чёрного обсидиана размером с ладонь, над которым я трудился в последнее время. Снизу камень уже имел ровные, чёткие квадратные грани, а сверху угадывались контуры полулежащей человеческой фигуры — её изящный, изгибающийся силуэт едва заметно проступал сквозь грубые сколы. Работа была выполнена лишь в общих чертах и всё ещё требовала ювелирной, искусной огранки.

Я взял угловатый, холодный камень в руку, медленно потирая и прокручивая его между пальцами, позволяя острым краям слегка впиваться в кожу. Когда эта статуэтка будет полностью завершена, мне настанет пора покинуть Остерхольд и сбросить эту опостылевшую маску слуги.

На мгновение в груди зашевелилось что-то

Я опёрся подбородком о ладонь, опустил глаза и тихо, зловеще рассмеялся. Мои глаза сузились, а на губах заиграла безумная, торжествующая улыбка. В конце концов, моя драгоценная Элара сама пообещала, что останется со мной, верно? А я очень не люблю, когда нарушают данные мне клятвы.

Глава 6

Генерал Дамиан Валериус

Когда утреннее заседание совета подошло к концу, гражданские и военные чины вереницей потянулись прочь из главного зала. Тяжёлые шаги сотен людей гулко отдавались под мраморными сводами, но моё сердце точило глухое, леденящее предчувствие.

— Генерал, генерал Валериус, умоляю, задержитесь!

Ко мне, семеня и низко кланяясь, приблизился старый евнух. Его угодливая, скользкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Его Величество передал устное повеление. Повелитель просит господина генерала пройти в Малые покои для личной беседы.

Я подавил секундное удивление, до боли стиснув зубы. Поправив парадный шлем, я развернулся и размашистым, твёрдым шагом направился к личным покоям Императора. Каждое приглашение к венценосному безумцу в последнее время напоминало прогулку по самому краю бездны.

После того как страж выкрикнул моё имя, я переступил порог залы и преклонил колено в глубоком поклоне. Лишь подняв голову, я обнаружил, что в покоях я не один. По левую сторону, вальяжно откинувшись в кресле, восседал сам Верховный канцлер Август. Старик опирался на гладкий набалдашник своей трости из фиолетового сандала и, заметив меня, едва заметно, высокомерно кивнул в знак приветствия.

А у самого стола, плавно растирая тушь для писем подле Императора, замер тот, чьё присутствие всегда пахло кровью и пытками — неуловимый глава дворцовых евнухов, Северус. Атмосфера в зальной комнате была удушающей, пропитанной невидимым ядом чужих интриг.

— Генерал Валериус, поднимитесь, — глубокий, рокочущий голос Императора заставил волоски на моей шее встать дыбом.

Повелитель жестом приказал слугам принести для меня стул, после чего произнёс с притворной, почти отеческой теплотой:

— Вы двое — главные столпы моей империи, её верный клинок и её мудрый разум. Вы трудились не покладая рук все эти годы, буквально сгорая на службе Остерии день и ночь.

Я сел, слегка отступив назад, прекрасно понимая: Император вызвал нас вовсе не ради пустой похвалы. В этом проклятом дворце каждое слово правителя, обращённое к подданным, подобно острому ножу, медленно скребущему по костям. За этой благосклонностью всегда прятался занесённый палаческий топор.

Я придал своему лицу выражение глубочайшего, смиренного почтения и ответил:

— Я бесконечно благодарен, что Ваше Величество не отвергает мою преданность. Есть хлеб государя и делить с ним его тревоги — священный долг этого слуги.

Император сокрушённо покачал головой, и на его изрезанном морщинами лице промелькнула тень фальшивой печали:

— Минувшей ночью мне явился тяжёлый сон. Мне привиделось, будто ты, мой верный Дамиан, беззвучно упрекаешь меня за непосильную ношу, возложенную на твои плечи. Снабжение столичной гвардии, укрепление оборонительных рубежей Остерхольда, да ещё и бесконечная помощь Алой Канцелярии в расследовании тайных заговоров... У тебя ведь совсем не остаётся времени на собственную семью. Проснувшись, я ощутил укол глубокого стыда.

Прежде чем я успел вставить хоть слово оправдания, Император издал долгий, мучительный вздох и продолжил свой смертоносный монолог:

— Мой генерал — редчайший военный гений, какого Империя Остерия не видела уже сотню лет. Если ты упадёшь замертво от этого изнурения, боюсь, весь мир проклянёт меня за жестокость к верным соратникам. Поэтому мы с канцлером Августом пришли к решению... Что, если наш министр по налогам и сборам Олден Граль и евнух Северус возьмут на себя часть твоих обязанностей, чтобы разделить эту неподъёмную ношу?

Услышав это, я резко вскинул голову. Кулаки под тяжёлыми рукавами до боли сжались, а ногти вонзились в ладони.

Разделить ношу? Какой изощрённый, подлый удар под дых!

Как мог я, старый военный волк, не понять истинный смысл этой высочайшей милости? Когда Император приставляет к боевому генералу трусливого чиновника-финансиста и зловещего дворцового кастрата под предлогом «помощи», это означает лишь одно — у меня отнимают власть. Меня лишают контроля над армией, окружая шпионами со всех сторон и связывая по рукам и ногам.

— Генералу Валериусу не стоит беспокоиться, — внезапно подал голос Северус, сузив свои змеиные, полные скрытой угрозы глаза. На его бледных губах заиграла едва заметная, хищная усмешка. — Пусть сейчас я всего лишь скромный слуга во дворце, но в юности я и сам прошёл через суровое пламя войны. Я кое-что смыслю в военных делах и тактике.

Услышав это высокомерное заявление о его армейском прошлом, я одарил евнуха леденящим, оценивающим взглядом. Его лицо действительно казалось мне смутно знакомым, хотя я никак не мог вспомнить, в рядах какого именно полка видел этого человека. Мужчина с боевым прошлым, добровольно или силой ставший дворцовым кастратом... Это могло означать лишь одно: когда-то он совершил чудовищное, позорное преступление и смыл свой грех ценой собственного мужества. Моё нутро воина содрогнулось от глубинного отвращения. Я искренне презирал подобных тварей.

Я ничего не ответил этому псу, вместо этого переведя тяжёлый взгляд на канцлера Августа. Не только потому, что наши семьи издавна связывали добрые узы, но и потому, что этот старик обладал колоссальным весом во дворце — его единственное слово могло в корне изменить ход событий. Однако канцлер лишь молча перебирал пальцами гладкий набалдашник своей сандаловой трости, храня абсолютное, ледяное спокойствие. Он предал меня. Или просто молча спасал собственную шкуру от монаршего гнева.

— Что ж, раз государственные дела улажены, пора позаботиться и о семейных узах моих верных министров, — Император тихо, торжествующе рассмеялся и медленно поднялся со своего трона. — Я наслышан, что Адриан Август, наследник нашего достопочтенного канцлера, вырос человеком благородным, скромным и добродетельным. А твоя младшая дочь, Элара Валериус, славится умом и редкой красотой. Я желаю скрепить этот союз священными узами брака, дабы намертво укрепить дружбу между вашими великими домами. Что скажете?

В этот миг земля ушла у меня из-под ног, а в ушах зашумела кровь. Вся мозаика этого страшного дня мгновенно сложилась в моей голове, являя жуткую картину.

Мой род Валериусов верой и правдой служил короне поколениями. Единственной причиной, способной заставить Императора действовать столь осторожно, коварно и безжалостно, было существование проклятого Седьмого принца. И

За высокими окнами дворца тяжёлые, свинцовые тучи окончательно затянули солнце, погружая Остерхольд во мрак и отбрасывая на холодные мраморные плиты зловещие, скользящие тени. Надвигалась буря, которая грозила похоронить нас всех.

* * *

Элара Валериус

В нашем доме всегда царили строгие, но на редкость тёплые и гармоничные обычаи. Несмотря на то что мой старший брат Юлиан уже обзавёлся собственной семьёй и отдельным крылом, он неизменно каждое утро приводил свою молодую супругу в главное поместье, чтобы разделить с нами утреннюю трапезу.

В час Утренней Зари я сидела за столом, задумчиво разглядывая пустующее место во главе стола.

— А где отец? — спросила я, подняв глаза на брата.

Юлиан, только что сменивший тренировочный доспех на лёгкую домашнюю одежду, как раз затягивал кожаные наручи на запястьях.

— После утреннего совета Император приказал отцу и канцлеру Августу остаться, — ответил он, нахмурившись. — Похоже, назревают какие-то важные государственные дела.

— Обоим? И гражданскому канцлеру, и верховному генералу?

— Да. Им обоим.

Услышав это, я погрузилась в тяжёлые думы. На границах Империи Остерия сейчас было спокойно, ни войн, ни стихийных бедствий не предвиделось. Какая же скрытая угроза могла заставить правителя одновременно призвать к себе и щит, и разум государства?

Как говорится, помыслы венценосцев — это тёмная, непредсказуемая бездна. Брат тоже явно тревожился. Наспех проглотив пару ложек мясного бульона, он поднялся, чтобы снова переодеться в парадный камзол и немедленно отбыть по делам. У него даже не осталось мыслей и времени, чтобы отведать нежные пирожные с багровой бобовой начинкой, которые его жена, Сесилия, приготовила сегодня своими руками.

Разглядывая нетронутое блюдо на столе, Сесилия не смогла скрыть промелькнувшую в её глазах горькую обиду. Я прекрасно понимала её: она только недавно переступила порог нашего дома и сейчас больше всего нуждалась в тепле, внимании и поддержке.

Я мягко улыбнулась и подсела ближе: — Сестра, твои пирожные пахнут так сладко и пленительно. Не откажешь ли ты мне в любезности и не научишь ли меня их готовить?

Лицо Сесилии тут же просветлело, и она кротко кивнула: — Разумеется, Элли. С радостью.

Рецепт этих пирожных в форме цветов персика требовал самых простых ингредиентов, но в него нужно было вложить всю душу. Начинку из багровых бобов, долго томлённую в сахарном сиропе, мы аккуратно завернули в податливое, белоснежное рисовое тесто, а затем с помощью деревянных форм придали им вид распускающихся бутонов. Сердцевину каждого цветка Сесилия украсила крупицами золотистого солёного желтка. Получилось изысканное, нежно-розовое лакомство.

Облив одно из них густым цветочным мёдом, я осторожно откусила кусочек. На мой вкус, вышло приторно, но невероятно ароматно — этот вкус буквально обволакивал нёбо, оставляя долгое, томительное послевкусие.

Сесилия достала шёлковый платок, бережно стирая следы муки со своих тонких пальцев, и заговорщически прищурилась: — В народе говорят: «Омыть руки, чтобы приготовить суп — удел любящей женщины». Наша дорогая Элли вдруг решила освоить кулинарное искусство... Неужели в твоём сердце наконец появился кто-то особенный?

Моё сердце, которое в обеих моих жизнях никогда не смело биться ради любви — сожжённое и надломленное ужасами прошлого, — вдруг болезненно и яростно пропустило удар. В груди разлился пугающий, обжигающий жар.

— Это для матушки, — поспешно солгала я, низко опуская голову и пряча вспыхнувший румянец.

Я принялась торопливо раскладывать тёплые персиковые пирожные по двум плетёным коробкам для еды: — И ещё одну порцию... я оставлю себе.

Сесилия лишь понимающе улыбнулась, не став допытываться до моей тайны.

* * *

Дорога из западного флигеля обратно в главное поместье пролегала через тенистый сад у горного пруда. Едва ступив на каменную дорожку, я замерла: на горбатом мостике, прямо посреди ковра из цветущих лотосов, стоял он.

Каллум Рейн.

Он лениво, меланхолично бросал в воду горсти корма для кои. В лучах яркого летнего солнца его идеальные пальцы казались выточенными из холодного, белого мрамора. В последнее время он почти не покидал стен поместья, и эта его покорность пугала меня. Я слишком хорошо знала: подобное абсолютное затишье в его исполнении — лишь удушающая тишина перед сокрушительным, кровавым штормом. Если верить безжалостной хронологии моей прошлой жизни, времени у нас оставалось совсем немного. Петля Остерхольда уже затягивалась.

Пока я стояла, затаив дыхание, Каллум, словно почувствовав мой взгляд своим хищным чутьём, медленно обернулся.

Солнце в этот миг было ослепительно ярким. На долю секунды у меня помутилось в глазах, и в моей голове жуткой, невыносимой вспышкой наложились друг на друга два образа: жестокий, недосягаемый Безумный Регент из моих кошмаров и этот обманчиво хрупкий, изящный парень, стоящий передо мной. Одинаково прекрасные. Одинаково смертоносные.

На стыке двух дворов то и дело проходили патрули гвардейцев. В такое опасное время мне меньше всего хотелось, чтобы Каллум привлекал к себе лишнее внимание слуг.

Я подавила дрожь в голосе и строго повернулась к Марте: — Возьми верхнюю коробку с пирожными и отнеси её Вейну.

Марта послушно кивнула и пошла к мосту. Однако не прошло и пары минут, как моя служанка вернулась обратно, неся коробку абсолютно нетронутой. Её губы были обиженно надуты: — Госпожа, этот неблагодарный Вейн заявил, что с вашим угощением «что-то не так», и наотрез отказался его принимать!

— Что-то не так? — я удивлённо нахмурилась. Я ведь сама пробовала их, вкус был безупречен.

Но стоило мне бросить взгляд на застывшую на мосту фигуру, как я всё поняла. С пирожными всё было в порядке. Проблема крылась в изощрённых, собственнических мыслях этого безумного чудовища. Он просто заманивал меня, дёргая за невидимые ниточки.

— Марта, отнеси эту порцию матушке, — приказала я.

Я решительно вытащила коробку, предназначенную для Каллума, а оставшуюся часть еды передала служанке. Марта напоследок сердито зыркнула в сторону моста, поклонилась и послушно удалилась.

Увидев, что я осталась одна, Каллум на мостике единым махом высыпал остатки корма в воду, одарил меня долгим, нечитаемым взглядом из-под ресниц и, закинув руки за спину, неторопливо пошёл к дверям своих покоев.

Хм, этот негодяй вовсе не рыбу кормил. Он прикармливал меня, заставляя саму идти в его капкан.

Мысленно возмутившись его наглости, я крепче сжала в руках тарелку с пирожным и двинулась следом за ним. Миновав круглые лунные ворота, я решительно переступила порог его комнаты. Летнее солнце безумными бликами плясало на листве

Я с глухим стуком опустила тарелку на его деревянный стол, и в моём голосе против воли прозвучала капризная, обиженная нотка: — Осмелюсь спросить, Ваше Высочество, что именно «не так» с моим угощением?

В своей прошлой, кошмарной жизни я умела лишь подносить ему вино, заваривать чай, вышивать его гербы и покорно раздевать его, смывая чужую кровь. Я никогда в жизни не переступала порог кухни ради него. И надо же было такому случиться, что этот привередливый безумец не оценил моих первых искренних стараний!

Каллум сидел у края стола, неторопливо вытирая ладони белой тканью. Его взор опустился на тарелку, заботливо прикрытую шёлковым платком с вышивкой орхидей. Спустя мгновение он поднял на меня свои бездонные, тёмные глаза.

— Мало сахара.

Раз уж он такой капризный, я без тени сомнения достала из потайного отделения коробки соусник со сладким нектаром и щедро, до последней капли, залила розовые лепестки пирожных густым, блестящим мёдом, сделав их похожими на капли свежей крови. После чего подцепила одно из них своими тонкими пальцами и поднесла прямо к его бледным губам.

— Ну вот. На этот раз я гарантирую: сладости в нём с избытком.

Каллум даже не пошевелился, чтобы взять пирожное из моих рук. Вместо этого он медленно подался вперёд. Его горячее, прерывистое дыхание опалило кожу моих пальцев, когда он неторопливо, с пугающей фиксацией откусил половину лакомства прямо из моих рук.

Каллум едва заметно поморщился, и в его глазах промелькнуло мгновенное осознание.

— Неужели моя госпожа приготовила это сама?

Я аккуратно опустила оставшуюся половинку обратно на блюдо, с трудом сдерживая победную улыбку: — Мой самый первый опыт у кухонного очага. Скажи, это скромное блюдо достойно того, чтобы ублажить взыскательный вкус Вашего Высочества?

Что-то в моих словах — возможно, это признание его скрытого титула или моя покорность — явно доставило ему глубокое, почти извращённое удовольствие. Его напряжённые брови расслабились, а взгляд подёрнулся затуманенной, хищной дымкой, словно он вкушал не копеечную сласть, а редчайший, запретный деликатес смертного мира. Он потянулся, взял пальцами оставшуюся половинку пирожного и принялся медленно, смакуя каждый кусочек, съедать его.

Губы Каллума от природы были пугающе бледными, и теперь, на контрасте с ярко-багровой бобовой начинкой, они выглядели невероятно искусительно, порочно и красиво.

Проклятая память снова сыграла со мной злую шутку. Против воли я вспомнила ту душную ночь во время Фестиваля Семи Ночей в уединённой беседке, когда этот безумец точно так же, доводя меня до исступления, медленно и жадно терзал мои губы, словно пробуя на вкус дорогую сласть... Это воспоминание поднялось из глубин моей прошлой жизни удушливыми пузырями и лопнуло, оставив после себя лишь саднящее, болезненное томление в груди.

Я поспешно похлопала ладонями по своим горящим щекам, пытаясь вернуть самообладание, и сухо напомнила: — Эти пирожные слишком сытные и сладкие. Не стоит есть много, иначе у тебя разболится желудок.

— Первое кулинарное творение моей госпожи — это благословение, дарованное мне самой судьбой. Столь великая щедрость не может остаться без ответа, — Каллум лениво потянулся за вторым цветком. — Я готов исполнить одно любое ваше желание, моя дорогая госпожа.

Я замерла, вглядываясь в пугающую, хаотичную бездну его глаз, и тихо, но твёрдо произнесла: — Я хочу... чтобы моя семья и Ваше Высочество... чтобы мы все были живы и невредимы.

Когда в самом начале этого пути я решила укрыть этого раненого зверя в своём доме, это был холодный, расчётливый шаг — я просто покупала для рода Валериусов самый надёжный и страшный щит на будущее. Но теперь, сама того не замечая, я добавила вес этого безумного человека на чашу весов собственной судьбы.

Я больше не хотела, чтобы он шёл по своей прежней, кровавой дороге, сжигая дотла и небеса, и самого себя. Я отчаянно желала, чтобы он жил как обычный человек — в согревающем, простом тепле этого людского мира, даже если ради этого мне придётся сгореть в его очищающем пламени.

* * *

Каллум Рейн

Возможно, дело было в её глазах — в этот миг они лучились такой невыносимой, кристальной чистотой и искренностью, что во мне шевельнулось редкое, давно забытое чувство... искреннее удивление. Я улыбнулся — медленно, едва заметно растягивая губы в холодной, двусмысленной усмешке.

— Разве так просят, моя госпожа? Ваш ответ слишком туманен. Будьте более эгоистичной. Добавьте конкретики.

Я проглотил последний кусочек пирожного и вкрадчиво, понизив голос, продолжил: — К примеру, какая власть вам нужна? Какое положение при дворе Империи Остерии?

Или, быть может, тебе нужен я? — этот вопрос так и остался невысказанным, повиснув в душном воздухе покоев тяжёлым, удушливым шлейфом.

Но Элара лишь тихо, едва заметно покачала головой. В её глазах не было ни капли жажды наживы.

Я доел угощение, до последнего вглядываясь в её лицо, пытаясь отыскать там хоть малейший след привычной мне людской алчности, скрытой похоти или корысти. Ничего. Абсолютная, раздражающая чистота. Я издал тихий, недовольный смешок, скрывая за ним глухое раздражение. Почему она упорно отказывается быть такой же чудовищной, как все остальные твари вокруг меня?

Элара не заметила опасного, хищного блеска в моих глазах. Её взгляд безмятежно скользнул по деревянной столешнице, где лежал мой тонкий, остро заточенный резной нож, который я забыл спрятать.

— Ты в последнее время увлёкся ремеслом? — с искренним девичьим любопытством спросила она.

Я перевёл взгляд на холодный клинок, сделал неторопливый глоток остывшего чая и равнодушно обронил: — Так, балуюсь от скуки. Когда закончу, обязательно покажу моей госпоже.

Слово «когда» сорвалось с моих губ на удивление естественно. Будто наше туманное будущее сулило не кровавую резню и неизбежное расставание, а долгую, вечную встречу.

Пока она переваривала мои слова, я едва заметно прищурился: — Раз уж моя госпожа сегодня почтила меня своим присутствием, почему бы вам не послужить натурщицей для моей резьбы по чёрному обсидиану?

— Натурщицей? — Элара удивлённо захлопала ресницами, явно не понимая, какую ловушку я ей готовлю.

— Сядьте ровно.

Я поставил чашу на стол и выразительным жестом указал ей на небольшую софу в углу покоев.

Стоило ей опуститься на мягкие подушки, как она инстинктивно выпрямила спину, приняв чопорную, идеальную позу благородной дамы из высшего общества. Над её головой раздался мой тихий, издевательский смешок. Кому, как не мне, ломать эту её безупречную дворянскую гордость?

Я шагнул ближе, резко перехватил её хрупкое предплечье одной рукой, а ладонь другой властно опустил на её тонкую талию. Одним слитным движением я заставил её откинуться

Сквозь тонкую ткань её летнего платья моя ладонь отчётливо ощутила обжигающее тепло её девичьей кожи. Я почувствовал, как всё её тело в ту же секунду напряглось под моими пальцами, словно натянутая струна перед обрывом.

— Расслабьтесь, моя госпожа, — приказал я, слегка, почти невесомо похлопав её по талии, заставляя подчиниться моей воле.

Элара вздрогнула. В её глазах вспыхнул опасный, возмущённый огонёк, и она одарила меня яростным, обиженным взглядом. О, этот взор... Он нравился мне куда больше, чем её сострадание. В нём была жизнь. Я тихо рассмеялся, аккуратно расправляя подол её роскошной юбки, из-под которой теперь едва приметно виднелись лишь носки её изящных туфелек.

Я заворожённо разглядывал эту хрупкую, беззащитную красоту, раскинувшуюся на моей софе. Мой взор ненадолго задержался на её причёске — слишком простой, почти лишённой драгоценностей. В последнее время моя наблюдательность становилась пугающе, болезненно острой, когда дело касалось её.

— Моя госпожа, кажется, совсем не носит шпилек? — протянул я, касаясь пальцами кончиков её тёмных волос.

Элара коснулась своей головы и устало, с лёгким вздохом ответила: — Я так и не нашла подходящих. Золотые шпильки слишком кричащие и пошлые, серебряные — слишком блёклые и безликие. Мне куда удобнее с жемчужными заколками или простыми шёлковыми лентами.

* * *

Элара Валериус

Я всё ещё испытывала инстинктивный страх перед этой софой. Как ни крути, два мучительных сеанса очищения от яда, которые я провела здесь, пытаясь вырвать себя из лап смерти, оставили слишком глубокий, саднящий след в моей памяти. Впрочем, если подумать... в своей прошлой кошмарной жизни за три года рабства подле него — каких только поз и положений мы не перепробовали? Те дрожащие, полные ужаса воспоминания давно стёрлись и разгладились, уступив место какому-то странному, обречённому покою. Лишь изредка на поверхность всплывали пугающие пузыри трепета и щемящей тоски.

Я прислонилась к изголовью, и вскоре веки мои отяжелели. Оцепеневшее от напряжения тело обмякло, и я сама не заметила, как погрузилась в сон. Когда я наконец открыла глаза, ослепительный полуденный свет за окном уже сменился багрово-золотым закатом. По подоконнику поползли длинные, зловещие тени уходящего дня.

Каллум сидел, подогнув под себя ноги, прямо на краю кушетки. Оперевшись ладонью о деревянный бортик, он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его холодное дыхание. Он разглядывал меня с пугающей, заворожённой фиксацией, будто перед ним лежал старинный холст, и медленно, по кусочкам, смаковал мой облик своим хищным взглядом.

Я столкнулась взглядом с его неестественными глазами, отливающими пугающим розовато-алым оттенком. На мгновение замерла, приходя в себя, и хрипло спросила: — Как долго я спала?

Я села, слегка растирая затёкшую шею.

— Полчаса, — Каллум лениво постучал указательным пальцем по краю софы, а затем вдруг поднял руку и мягко, но властно коснулся моей шеи, принимаясь разминать напряжённые мышцы. — Моя госпожа спит на удивление безмятежно.

Стоило его холодным пальцам обжечь мою кожу, как я инстинктивно сжалась и попыталась отстраниться. Прошлое кричало об опасности. Но я силой заставила себя расслабиться. В этой жизни у Каллума пока ещё был сносный нрав — он точно не станет сжимать мне горло, чтобы запугать, как делал это прежде.

Скинув остатки сонного оцепенения, я спустила ноги с кушетки, коснувшись носками туфель прохладного пола, и тихо спросила: — Ты закончил эскиз?

Каллум лишь рассеянно хмыкнул. Его пальцы лукаво и нежно перебрали пряди за моим ухом, прежде чем он неохотно отнял руку.

— Ещё нет.

Его взгляд на мгновение скользнул к самому нижнему ящику прикроватного комода. Голос прозвучал глухо и тягуче: — Эта вещь одновременно прекрасна и практична. Когда я закончу огранку, то обязательно покажу её моей госпоже.

— Вечно ты напускаешь таинственность! — поддразнила я его.

Каллум подавил смешок. Он вновь окинул взглядом мою скромную причёску, поднялся на ноги и небрежно расправил складки своего офицерского колета: — У моей госпожи иссиня-чёрные волосы, подобные грозовым тучам. Если приподнять их и заколоть шпилькой, обнажив эту белую, нежную... и такую хрупкую шею, это наверняка будет неописуемо прекрасное зрелище.

Я оцепенела. В голове безумным вихрем пронеслась вспышка из прошлой жизни: Каллум действительно обожал, когда я собирала волосы в высокий, свободный пучок, и постоянно норовил схватить меня за шею, заставляя замирать от ужаса. Так вот оно что... Оказывается, этому безумцу просто до безумия нравилась моя шея?

Я коснулась прядей у виска, мысленно пообещав себе позже перерыть шкатулку с украшениями в поисках подходящей шпильки. Моя собственная покорность пугала меня. Сделав короткую паузу, я тихо произнесла: — Уже поздно, мне пора возвращаться к себе.

Из внутреннего дворика донёсся едва слышный шорох. Наш дворовый кот, очевидно, почуяв знакомый запах, тихо и жалобно замяукал. Каллум слегка прищурился, переведя свой тяжёлый, хищный взор на окно, а затем медленно повернулся ко мне.

— Моя госпожа, — позвал он. Я уже стояла на пороге и в замешательстве оглянулась.

Каллум бесшумно шагнул навстречу. Он вырос прямо передо мной, непозволительно, удушающе близко. Когда он медленно поднял руку к моему лицу, мои ресницы испуганно затрепетали. Он наклонил голову, подаваясь вперёд, так что кончик его носа едва не коснулся моей щеки. На таком расстоянии я могла различить каждую черту его бледного лица, каждую отдельную тень от его длинных, опущенных ресниц.

Я инстинктивно затаила дыхание, сердце колотилось где-то у самого горла. Но Каллум лишь аккуратно заправил за ухо выбившийся во время сна локон. Его голос прозвучал вкрадчиво и низко: — Ваши волосы растрепались.

Это движение было пугающе интимным, медленным, собственническим. В лучах заходящего солнца наши тени на полу слились воедино, напоминая переплетённые шеи верных лебедей.

— Кхм-кхм! — два резких, сухих хлопка оборвали эту обволакивающую тишину. Из дворика донёсся демонстративный кашель.

Я словно очнулась от гипноза и резко повернула голову. Прямо под раскидистым деревом магнолии стоял мой отец. По правую и левую сторону от него застыли Юлиан и Валерия. На их лицах застыла неописуемо сложная, ошарашенная гамма чувств. Разумеется, они стали свидетелями этой двусмысленной, интимной сцены, которая слишком легко давала волю самым порочным фантазиям.

— Отец... — паника захлестнула меня лишь на секунду, после чего я взяла себя в руки. Я решительно шагнула вперёд, закрывая своим телом Каллума, и спросила: — Почему вы здесь?

В саду не было ни души — всех слуг заблаговременно отослали. Вокруг звенела абсолютная, звенящая тишина. Багровый закат налился густой, кровавой краской. Лицо моего было пугающе серьёзным. Его тяжёлый, давящий взгляд сначала прошёлся по мне — его

Валерия нахмурилась и отчаянно зашевелила губами, беззвучно приказывая мне: «Элли, немедленно иди сюда!»

Смутное, леденящее кровь предчувствие сковало моё сознание. Я едва заметно качнула головой и упрямо осталась на месте, загораживая Каллума своей хрупкой фигурой. Валерия в панике рванулась было вперёд, чтобы силой оттащить меня, но Юлиан резко выставил руку, удерживая сестру на месте.

Отец долго, немыслимо долго вглядывался в лицо Каллума Рейна. Желваки на его суровом лице резко перекатились, челюсти сжались до хруста. А затем... великий генерал Остерии, гроза врагов и щит империи, медленно, с глубочайшим почтением склонил свою гордую спину и соединил руки в священном, верноподданническом приветствии перед Каллумом.

Вслед за отцом Юлиан и Валерия — оба боевые офицеры, прошедшие немало суровых битв, — тоже один за другим вскинули руки в официальном военном салюте. Их гордые дворянские головы покорно опустились перед моим тайным слугой.

Глядя на то, как три величайших воина нашей семьи склонились в безмолвном, трепетном почтении, я судорожно сглотнула. Горло сдавило спазмом. В этот миг я отчётливо, с леденящей ясностью осознала: день, когда обманчивая маска беззащитного Вейна Троя навсегда падёт, уступив место истинному Каллуму Рейну, наконец настал. Маски сброшены. Тьма, которую я так отчаянно и долго пыталась удержать в узде, окончательно вырвалась наружу.

Пока эти страшные мысли бились в моей голове, на моё плечо легла прохладная, изящная ладонь. Каллум нежно, почти ласково погладил меня, словно успокаивая испуганного питомца перед лицом неминуемой опасности. Этот жест был собственническим, властным и до безумия интимным на глазах у моих родных.

— Не бойтесь, моя госпожа, — его вкрадчивый, бархатный шёпот у самого уха заставил моё сердце пропустить удар.

Каллум медленно, с ленивой кошачьей грацией вышел из-за моей спины, больше не пытаясь скрываться. Даже в такой удушающий, критический момент, когда воздух вокруг нас буквально искрился от напряжения, его лицо оставалось пугающе безмятежным. На его бледных губах заиграла ленивая, предвкушающая улыбка — улыбка истинного чудовища, нашедшего себе новую, крайне любопытную забаву.

Он перевёл свой розовато-алый, хищный взор на моего отца и протянул: — Похоже, у генерала Дамиана Валериуса есть ко мне важный разговор.

— Каллум! — поспешно, едва ли не в панике окликнула я его, напрочь забыв обо всей осторожности и конспирации.

Я отчаянно молила богов, чтобы он показал моему отцу свою лучшую, человеческую сторону, а не того безумного, безжалостного палача, который в прошлой жизни утопил Остерхольд в крови. Я посмотрела в его бездонные глаза со всей серьёзностью, на какую только была способна, и умоляюще прошептала: — Пожалуйста, говори с ним мирно. Не делай глупостей.

Услышав это имя, Юлиан и Валерия одновременно вскинули головы. В их глазах застыл дикий, неописуемый шок, смешанный с чистым ужасом.

По их побледневшим лицам я поняла: брат и сестра осознали, что их маленькая, невинная младшая сестра не просто давным-давно знала истинную личность этого опасного изгнанника, но и переступила ту черту, за которой скрывалось нечто пугающее, порочное и глубоко запретное для их понимания.

Глава 7

Юлиан Валериус

Сумерки медленно пожирали остатки дневного света, окрашивая небо над Остерхольдом в зловещие багрово-синие тона. За верхушки старых деревьев зацепился бледный, холодный диск луны, словно безразличный свидетель грядущей катастрофы.

Тяжёлая дубовая дверь отцовского кабинета была плотно заперта уже больше получаса. По ту сторону этой стены сейчас решалась судьба всего нашего рода.

Я перевёл взгляд на младшую сестру. Она места себе не находила от удушающей тревоги. Рядом с её подрагивающей рукой остывала чаша с травяным настоем, к которому она даже не прикоснулась. Элли полностью погрузилась в свои мысли, позабыв про молотый жгучий перец, который обычно сыпала горстями, чтобы взбодриться и прояснить разум.

— Ты так сильно за него переживаешь? — тихо спросил я, всматриваясь в её бледное, напряжённое лицо.

Да, она безумно боялась. И я прекрасно понимал её страх. Предугадать мысли нашего отца было невозможно. Для великих домов Остерии выбор стороны в престолонаследии — это не просто придворная интрига. Это смертельная игра, слепая и безжалостная ставка, где на кон бросается абсолютно всё, до последнего вздоха и до последнего выжившего в роду.

— Отец... он ведь не причинит ему вреда? Не станет давить на него? — с затаённой надеждой спросила Элара.

— Если он действительно тот самый Седьмой принц, и его происхождение подтвердится, то бояться стоит вовсе не за него. Это отцу придётся несладко под натиском его истинной природы, — ответил я со всей суровостью, на которую был способен.

Сидевшая подле нас Валерия горько и обречённо усмехнулась. Она потянулась вперёд и ощутимо ущипнула Элли за мягкую щёку: — Если бы Юлиан сегодня не открыл мне глаза, я бы вовек не узнала, что наша маленькая, послушная Элли прячет в поместье! Надо же, какая самостоятельная выросла, вершит судьбы империи прямо под нашим носом!

Моё лицо оставалось предельно серьёзным, несмотря на попытку сестры разрядить обстановку. Тайком наблюдая за этим загадочным юношей в последние недели, я пришёл к пугающему выводу: Седьмой принц — гениальный кукловод, способный годами притворяться ничтожеством, смиренно выжидая в тени. Грань между блистательным тактиком и безумным чудовищем, играющим человеческими сердцами ради забавы, в нём была истончена до предела.

Я был почти уверен: если бы Каллум сам намеренно не оставил за собой следы, чтобы заманить нас в ловушку, ищейки дома Валериусов никогда бы не вышли на его след. Раньше я не мог взять в толк, зачем этому изгнаннику так рисковать, раскрывая свою личность перед нашей семьёй, какую цель он преследовал. Теперь пазл наконец сложился в кровавую картину. Он просто приставил к нашему горлу невидимый клинок, вынуждая род Валериусов сделать окончательный выбор.

И этот выбор давался нам слишком тяжело. Отец колебался долгие часы, прежде чем решился запереться один на один с этим проклятым королевским отпрыском, у которого отняли всё.

Я сделал шаг ближе к младшей сестре и спросил: — Сегодня Император тайно оставил отца после совета ради личной аудиенции. Элли, ты хоть понимаешь, о чём шла речь в Зале Солнечного Трона?

Сестра лишь безмолвно покачала головой. Мы с отцом слишком долго и ревностно оберегали её от удушающей придворной грязи и интриг, стараясь не осквернять её душу тайнами престола.

— Повелитель вызвал к себе не только отца, — жёстко произнёс я, чувствуя, как внутри закипает глухой гнев. — Там присутствовали верховный канцлер Август и глава евнухов Северус. Цель Императора ясна как день

Наша умница Элли, конечно же, мгновенно всё поняла. До Императора дошли смутные слухи о тайных связях в нашем доме, и эта аудиенция была завуалированным предупреждением: законный повелитель всё ещё сидит на троне, и горе тому, кто посмеет оступиться и встать не на ту сторону.

Сестра крепко сжала пальцы в кулаки, её глаза лихорадочно, обречённо блеснули, когда она подняла на меня взор: — Раз уж зерно подозрения посеяно в его разуме, эта трещина никогда не затянется. У нашего дома больше нет пути назад. У нас не осталось иного выхода, кроме как идти до конца.

— Всё не так просто, Элли, — я прервал её, качнув головой.

Я бесшумно скользнул к дверям, приоткрыл их, чтобы убедиться, что шпионы Северуса не притаились в тенях коридора, а затем запер тяжёлый засов до упора. Повернувшись к сестре, я до боли понизил голос: — Даже если Седьмой принц действительно стоит того, чтобы мы пролили за него свою кровь и отдали жизни... Его истинное имя никогда, слышишь, никогда не должно быть официально подтверждено здесь, в резиденции Валериусов. И он ни в коем случае не должен сделать свой первый шаг к имперскому двору прямо из наших ворот.

* * *

Элара Валериус

Я всё поняла. До боли стиснув пальцы в кулаки, я тихо произнесла: — Потому что, если это случится, Император обвинит наш род в измене и создании тайных союзов ради личной выгоды. С той самой секунды, как Каллум вернётся во дворец под нашим знаменем, на него обрушится вся мощь монаршей паранойи. Его просто уничтожат, лишив малейшего шанса когда-либо подняться с колен.

— Именно, — Юлиан кивнул, его голос звучал глухо и мрачно. — Сейчас наш единственный план — наступать, отступая.

В этот момент тяжёлая дубовая дверь кабинета со скрипом приоткрылась. Я мгновенно вскочила со своего места, рванула на себя створки дверей парадной залы и бросилась им навстречу. Зала была залита ярким светом. Из темноты коридора один за другим вышли Каллум Рейн и мой отец.

— Отец, — я бросилась сначала к нему, считывая каждую морщинку тревоги на его лице, а затем упрямо перевела взгляд на Каллума.

Каллум всё ещё сохранял своё абсолютное, леденящее спокойствие. На его губах играла та же едва заметная, безмятежная усмешка, с которой он переступал порог отцовского кабинета полчаса назад. В его безумии не было страха. Чего нельзя было сказать об отце — его лицо казалось высеченным из камня, суровым и постаревшим.

Отец тяжело вздохнул и, смягчив свой грозный голос, ласково произнёс: — Моя дорогая девочка, иди сначала к матушке, раздели с ней ужин.

Я послушно кивнула, но перед уходом ещё раз бросила долгий, отчаянный взгляд на Каллума. Тихо пробормотав: «Хорошо», я сделала вид, что покорно направляюсь в боковую галерею.

Отец сухо и сдержанно кивнул Каллуму на прощание, после чего повернулся к моим старшим брату и сестре. Его голос так и веял могильным холодом: — Вы двое — за мной. Живо.

Дверь кабинета снова захлопнулась с глухим стуком.

Я видела, как Каллум на мгновение задержал взгляд на редких, тусклых звёздах, едва пробивающихся сквозь тучи, криво усмехнулся, закинул руки за спину и неторопливо спустился по каменным ступеням.

Конечно, я не пошла на ужин. Словно тень, я проскользнула через центральный внутренний двор и спряталась за высокими искусственными скалами у круглых лунных ворот, дожидаясь его.

Стоило Каллуму поравняться с моим укрытием, как он, даже не повернув головы, резко выставил руку назад. Его тонкие, стальные пальцы мёртвой хваткой вцепились в моё запястье и одним властным рывком выдернули меня из густой тени камней прямо под холодный свет луны.

— Если бы моя госпожа затаилась здесь с целью покушения, она бы уже была мертва, — Каллум лениво, почти интимно поймал пальцами мочку моего уха и слегка сжал её. Этот невыносимый безумец умудрялся издеваться надо мной даже сейчас, когда мир вокруг нас рушился.

— Тьфу на тебя, какие глупости! Кто вообще собирался тебя убивать? — я сердито оттолкнула его ладонь, поспешно оправляя воротник своего платья, который он успел смять своим резким движением. Понизив голос, я спросила: — О чём вы говорили с отцом? Что он тебе сказал?

Глаза Каллума вмиг потемнели, превратившись в бездонные колодцы, полные клубящегося, непроницаемого чёрного тумана — пугающего и завораживающего одновременно. Он пристально вгляделся в моё лицо: — А чего надеется услышать моя госпожа?

Я упрямо встретила его тяжёлый взор: — Каким бы страшным и обречённым ни было наше будущее, я всем сердцем желаю, чтобы вы с отцом действовали заодно. Чтобы ваши сердца бились в унисон, а путь к цели был безопасным и гладким.

Каллум вдруг тихо рассмеялся. Чёрный туман в его глазах мгновенно рассеялся, словно утренняя дымка над горными вершинами Остерии. Он подался ко мне ближе.

— Моя госпожа когда-то пообещала, что в день, когда я покину это поместье, я смогу забрать с собой любую вещь, какую пожелаю. Это обещание всё ещё в силе?

Я никогда не отказывалась от своих слов, но от его вопроса внутри меня всё болезненно сжалось. Я кивнула, силясь скрыть дрожь в голосе: — К чему ты вдруг вспомнил об этом?

В моей душе завязался тугой, мучительный узел. С одной стороны, я отчаянно желала, чтобы он поскорее вернул себе законный трон и сокрушил врагов, но с другой... глухая, эгоистичная паника тисками сжимала грудь при мысли, что он может навсегда уйти уже завтра, оставив меня одну в этом пустом холодном мире.

Каллум ничего не ответил. Он лишь медленно поднял руку, ловя и наматывая на палец прядь моих волос, которую растрепал ночной ветер. Его голос прозвучал пугающе значительно, с затаённым шёпотом пророчества: — Главное, чтобы моя госпожа помнила эти слова. Этого вполне достаточно.

* * *

Юлиан Валериус

Стоило тяжёлой дубовой двери закрыться за Элли, как мы с Валерией безмолвно переступили порог отцовского кабинета. Засов со зловещим стуком встал на своё место, отрезая нас от остального мира и запирая внутри этой удушающей, гнетущей тишины.

Отец шёл к своему креслу так, словно на его плечи внезапно

— У него действительно есть подлинная королевская реликвия, которую невозможно подделать, — тяжело, мертвенно уронил отец, устало закрывая глаза руками. — Он ещё так молод... безумно молод. Но уже держит весь ход переговоров в своей ладони, намертво зажав нас в тиски. Каждое его слово, каждый шаг назад или вперёд просчитаны с ювелирной, смертоносной точностью. Наша Элли была права. Этот юноша — далеко не обычный человек.

Холод пробежал по моему позвоночнику. Каллум Рейн оказался куда глубже, опаснее и могущественнее, чем мы все могли себе вообразить в самых жутких кошмарах. Под маской покорного раба скрывался истинный принц, готовый поглотить всю нашу империю.

Я шагнул ближе к столу, всматриваясь в суровое, внезапно постаревшее лицо отца, и спросил, отчаянно пытаясь сдержать внутреннюю дрожь:

— О каких условиях договорился с тобой Седьмой принц, отец? Какую цену он заставит нас заплатить за этот союз?

Вспоминая детали их недавней беседы за закрытыми дверями, отец помрачнел ещё сильнее. Густая, непроницаемая тень надвигающегося рока окончательно легла на его лицо, и в этой звенящей тишине мне показалось, будто я слышу, как беззвучно рушатся стены нашего великого дома.

* * *

Октавиан Рейн, Император Остерии

Летние грозы всегда обрушиваются на Остерхольд неожиданно, приходя без малейшего предупреждения. Небо за окном мгновенно налилось свинцовой тьмой, а в моих покоях воцарилась удушливая, давящая тишина.

Я раздражённо развернул принесённый свиток, пробежал глазами по строчкам, нахмурился и швырнул его на мраморный пол. Взял следующий — и моё лицо исказила гримаса гнева. Ведомство Церемоний, Палата Цензоров... Все они как один заполонили мой стол прошениями. Проклятые лицемеры умоляли меня проверить слухи о том, что Седьмой принц выжил. Они заклинали меня поскорее подтвердить его личность, «вернуть во дворец эту потерянную жемчужину крови Рейн» и продолжить императорский род.

Я оттолкнул ворох донесений в сторону и устало прижал пальцы к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль.

Жемчужина... Какая глупость.

Госпожа Алаира и впрямь когда-то была редчайшей, сводящей с ума красавицей. Это правда, что ради неё я пошёл на преступление и захватил её, не считаясь с ценой. Но столь же чистой правдой было и то, что со временем я смертельно устал от её вечного холода, надменности и упрямства. Когда первая, обжигающая страсть утихла, былая любовь превратилась в уродливое клеймо, а существование её выродка стало огромным, несмываемым пятном на моей репутации просвещённого и праведного монарха.

Втайне я страстно желал, чтобы Алаира и этот дефективный седьмой сынок просто сгинули. Стерлись из бытия. Вместе с ними исчез бы и мой главный кошмар — память о том, как я совершил братоубийство и силой забрал себе чужую жену...

— Довольно, — оборвал я собственный шёпот. К чему ворошить этот тлен? Что сделано, то сделано.

Глава евнухов Северус, мой верный дворцовый пёс, мгновенно уловил перемену в моём настроении. Он бесшумно выступил из тёмных складок тяжёлых портьер за моим высоким резным троном. Склонившись в глубоком, почтительном поклоне, Северус замер по правую руку от меня, словно преданная гончая. Он долго выжидал, пока уляжется моё глухое раздражение, и лишь когда гроза за окном на миг затихла, осмелился подать свой вкрадчивый, похожий на шипение змеи шёпот:

— Ваше Величество, если вы проигнорируете эти свитки, слухи лишь сильнее захлестнут столицу. Скромному слуге кажется, что лучше возглавить это безумие. Если согласитесь вернуть его, вы явите миру своё величайшее милосердие, отцовскую любовь и великодушие... К тому же генерал Дамиан Валериус уже направил в канцелярию официальный отказ от верховного командования, покорно передавая свои легионы под личный контроль Короны. Да и подготовка к назначенному вами имперскому браку уже идёт полным ходом. Всё, что так долго лишало Ваше Величество сна, разрешилось в вашу пользу. Вы можете спать спокойно.

Я прикрыл глаза, обдумывая его слова. Гром за окном грохотал всё яростнее.

— Вернуть мальчишку в Остерхольд — невелика беда, — медленно произнёс я. — Пусть этот волчонок сидит на цепи под моим бдительным взором, чем рыщет на свободе и скалит зубы.

Я резко распахнул глаза: — Но прав на престол у этого щенка нет и никогда не будет. Быть слишком умным для него — опасный порок. Мы вырвем ему когти, выбьем зубы и заставим вести себя так, как подобает покорной комнатной собаке.

* * *

Каллум Рейн

В дождливый день в борделе было непривычно безлюдно. Лишь далёкие, унылые аккорды лютни, доносившиеся откуда-то снизу, немного разбавляли серую, удушающую изнанку непогоды Остерхольда.

В полумраке верхней чайной комнаты Ирэ почтительно склонил предо мной голову.

— Ваше Высочество, всё подготовлено в лучшем виде. Ловушка расставлена, мы лишь ждём попутного ветра.

— Попутного ветра? — я прислонился к резному оконному косяку, лениво вращая между пальцами короткое стальное лезвие. — Когда затягивать рыболовную сеть — решаю я сам, а не какой-то там ветер.

— Ваш ничтожный слуга оговорился, мой принц! — Ирэ, тяжело отдуваясь под весом массивного двуручного меча на спине, поспешно опустился на одно колено, моля о прощении за свою дерзость.

Я знал Императора Октавиана Рейна слишком хорошо. Его старый, гнилой грех... Братоубийство и осквернение постели брата — его самая болезненная, уязвимая рана. Этот увядающий тиран до безумия дорожит своим призрачным образом праведного, любящего и безупречного монарха. Он расшибётся в лепёшку, но заставит эту грязь замолчать, лишь бы никто в империи не усомнился в его мнимом величии.

Я издал короткий, холодный смешок и перевёл взгляд на верного гвардейца: — Что со служанкой из поместья барона Торна?

— Как вы и приказали, Ваше Высочество, она надёжно заперта в здешнем дровяном сарае, — отрапортовал Ирэ.

— Прекрасно.

Я повернулся к серебряной чаше, тихо стоявшей на дубовом столе. В её бледно-коричневой воде дрожали отражения моих собственных глаз — холодных, пустых, точно застывшее зимнее озеро. На самом дне чаши покоился пятнадцати сантиметровый брусок чистейшего белого кахолонга. Двое суток, проведённых в алхимических отварах, размягчили его пористую, фарфоровую плоть, сделав камень жаждущим и готовым принять любой колер.

Я вынул безупречный минерал, бережно обтёр его хлопковой тканью. А затем, под ошеломлённым, застывшим взглядом Ирэ, резко крутанул лезвие, безжалостно полоснув себя по пальцу.

Сначала проступила тонкая алая нить, но уже через мгновение тяжёлые, багровые капли крови хлынули наружу, сливаясь в сплошной горячий ручей. Полуприкрыв глаза, я лениво занёс руку над камнем. Моя тёплая, живая кровь глухо закапала на мертвенно-белую поверхность. Кахолонг жадно, точно живой, принялся

Разве обычные, дешёвые шпильки, купленные на рынке, достойны моей Элары? Какая нелепость.

Мои губы тронула едва заметная улыбка.

Для моей госпожи — только лучшее. Даже если ради этого мне придётся обескровить самого себя.

Глава 8

Элара Валериус

В ночь, когда неистовый ливень исступлённо бился в окна нашего поместья, мой сон был прерывистым и тревожным. В полузабытьи, на грани между кошмаром и явью, мне почудилось, будто в изножье моей постели соткался из мрака знакомый, пугающий силуэт. Он сидел совсем близко, созерцая меня со своей привычной, завораживающей одержимостью.

— Будь умницей, Элли. Я приду за тобой через пару дней, — донёсся до меня его вкрадчивый, едва различимый шёпот, похожий на шелест крыльев ночной бабочки.

Губ коснулось мимолётное, обжигающее тепло, оставив щекочущее, покалывающее ощущение. Я нахмурилась, тихо застонала во сне и с трудом приоткрыла веки. Шёлковые пологи кровати едва заметно колыхались от сквозняка, но в комнате уже никого не было. Обречённо вздохнув, я перевернулась на другой бок и снова провалилась в удушливое беспамятство.

Утро принесло обманчивое затишье. Дождевые лужи во дворе застыли прозрачными зеркалами, в которых неподвижно отражалась густая, сочная зелень старого сада. Когда служанка принесла мне официальный приказ явиться во дворец к Императрице, моё сердце пропустило удар. Я была искренне обескуражена. Мои воспоминания об этой великой женщине были туманными: и в прошлой, и в этой жизни я видела её лишь однажды — мельком, на весеннем балу. Разгадать её истинный нрав я не могла. Но в одном я была уверена абсолютно: личная аудиенция у Императрицы никогда не сводится к праздному чаепитию и светским сплетням. За этим приглашением скрывался тугой, удушающий узел придворных интриг, и я не знала, обернётся ли эта встреча для нашего рода благословением или смертным приговором.

Облечённая в строгое, тяжёлое придворное платье, я вышла к воротам и замерла. Возле кареты меня ждал гвардеец Клеон. Обычно в таких поездках меня безмолвно сопровождал Каллум, но сегодня его нигде не было видно. Его отсутствие казалось зловещим предзнаменованием.

Отец лично пришёл проводить меня. Он долго смотрел на меня, силясь что-то сказать, но лишь тяжело, обречённо вздохнул и глухо произнёс: — Дорогая дочь, Валерия поедет во дворец вместе с тобой. Помни: каждое твоё слово, каждый жест теперь на виду. Будь предельно осторожна в покоях Короны и всегда помни о благе нашего великого дома.

— Я всё понимаю, отец, — ответила я, пряча дрожь в голосе.

Я ещё раз тоскливо оглянулась на пустые боковые ворота, втайне надеясь увидеть знакомую тень, но, вовремя взяв себя в руки, поднялась в карету вслед за сестрой.

Дворец Непорочной Луны встретил нас удушающим великолепием и гробовой, давящей тишиной. После того как придворная дама объявила наши титулы, я переступила порог величественного парадного зала. Стоило мне заметить леди Августу, восседавшую по правую руку от Императрицы, как внутри у меня всё похолодело. Дурное предчувствие железными тисками сжало грудь.

— Можешь подняться, — высокомерно процедила Императрица Беатрис.

Она полулежала на своей резной кушетке, лениво перебирая тонкими пальцами костяные бусины вервицы. Её хищный, оценивающий взгляд медленно прошёлся по нам с сестрой с головы до ног, окончательно задержавшись на мне.

— При дворе поговаривают, что дочери генерала Валериуса — полные противоположности: одна подобна яростному пламени, другая — чистой родниковой воде. Сегодня я вижу, что молва не лгала.

Мы с Валерией, сговорившись ещё в карете, склонились в безупречном, синхронном поклоне: — Ваше Величество безмерно добры к нам.

Императрица холодно, едва заметно улыбнулась: — Особенно вторая мисс Валериус. Столь нежна, благопристойна и безмятежна... истинная пара для нашего благородного Адриана Августа. Я слышала, вы дружны с самого детства, да и союзы столь влиятельных семейств — высших военных и гражданских чинов — верная опора государства. Неудивительно, что Его Величество так радеет об этом браке и лично поручил мне соткать эти нерушимые узы.

Мои губы судорожно сжались. В ту же секунду Валерия незаметно, но крепко рванула меня за край шёлкового рукава, умоляя взглядом не совершать глупостей и сдержать порыв.

— Леди Августа, — Императрица слегка подалась вперёд, переводя взор на притихшую женщину. — Довольны ли вы своей будущей невесткой?

Леди Августа, обладавшая мягким, обманчиво добродушным лицом, елейно улыбнулась: — Великодушие Их Величеств безгранично, раз они даруют нам столь благословенный союз. Моё сердце полно смиренной благодарности, разве смею я возражать?

— Что ж, в таком случае я сама выступлю покровительницей этой помолвки, — заключила Императрица Беатрис, вновь вонзая в меня свой давящий, царственный взгляд. — Как только указ Императора Октавиана будет скреплён печатью, ваши семьи начнут подготовку к свадьбе. Элара, что ты думаешь по этому поводу?

Я не была настолько наивной, чтобы поверить, будто моё мнение хоть что-то значит для этой женщины. Сдерживая бешеный, удушающий стук сердца, я заставила свои ледяные пальцы замереть и кротко ответила: — Ваше Величество, брак — священное таинство и великий долг перед родом. Моя единственная обязанность как послушной дочери — беспрекословно подчиниться воле моих родителей.

Смирение и нерушимый кодекс чести — единственное оружие, способное защитить от прямого деспотизма Короны. Это был безупречный щит: я не согласилась открыто, но и не навлекла на себя гнев Императрицы, переведя удар на плечи отца.

— Прекрасно, — довольно изрекла Беатрис и сделала знак служанке.

Та мгновенно всё поняла и поднесла мне роскошный кахолонговый скипетр — символ монаршего благоволения, заготовленный заранее. Внутри меня бушевал яростный шторм. Сделав глубокий вдох, я опустилась на колени. Мои руки казались налитыми свинцом, когда я подняла ладони над головой, принимаясь нести этот проклятый дар. Сохраняя абсолютное, каменное спокойствие на лице, я произнесла: — Дочь верного вассала благодарит Ваше Величество за великую милость.

* * *

Евнух Северус

Тяжёлые дубовые двери Дворца Непорочной Луны закрылись за леди Августой и девчонками семьи Валериусов с глухим, окончательным стуком, отрезая роскошную залу от остального мира. Пространство снова погрузилось в привычную, удушающую тишину придворных капканов.

Я бесшумно скользнул вперёд, соткавшись из густых, зловещих теней за плотной парчовой ширмой, где таился всё это время, точно ядовитый паук в центре своей паутины. Мои тёмные шёлковые одежды не издали ни единого шороха. Приблизившись к резной кушетке Императрицы Беатрис, я склонил голову в угодливом, безупречном поклоне, пряча за опущенными веками блеск затаённого торжества.

— Поздравляю, Ваше Величество, — мой голос звучал тихо, как шуршание

Я выдержал театральную паузу, намеренно сгущая атмосферу, и добавил чуть слышно, прощупывая её реакцию: — Если бы Наследный принц Даэн проявил хотя бы каплю истинной королевской воли, хотя бы крупицу жёсткости и взял в жёны Валерию, старшую дочь генерала... Вся военная мощь Остерии оказалась бы распростёрта у ваших ног. Такого абсолютного величия не знала история нашей империи.

Императрица Беатрис даже не удостоила меня взглядом. Она лишь лениво полуприкрыла глаза, высокомерно бросив, словно отмахиваясь от назойливой мухи: — Я лишь женщина, навеки запертая в золочёных стенах этого дворца. К чему мне легионы и стальные клинки? Всё это — не более чем благодатная почва для будущего возвышения моего сына.

Я слишком хорошо знал изнанку этой души, чтобы поверить в её напускное смирение. Властолюбие, сокрытое под её безупречной маской, могло потягаться с паранойей самого Императора Октавиана Рейна. Ложь, интриги, предательства — мы оба дышали этим воздухом.

Криво усмехнувшись про себя, я опустил голову ещё ниже, демонстрируя абсолютную покорность преданного пса, и преданно проговорил: — Ваше Величество, как всегда, зрит в самый корень.

* * *

Элара Валериус

Колёса кареты глухо стучали по мостовой Остерхольда, унося нас прочь от этого проклятого гнезда интриг. Валерия судорожно выдохнула, крепко сжав мои онемевшие, ледяные пальцы.

— Элли, ты как? С тобой всё в порядке? — спросила она.

За те полчаса, что мы провели подле Императрицы, моя бесстрашная сестра едва не сошла с ума от страха за меня — её алый офицерский мундир со спины насквозь промок от ледяного пота.

— Всё хорошо, — я покачала головой, силясь выдавить покорную, кроткую улыбку. — Воля Императрицы — это воля самого Октавиана Рейна. Они жаждут обескровить отца, растащить его армию. Только согласившись на этот проклятый брак, мы сможем доказать свою верность и усыпить паранойю Короны... Я знаю, что делаю, сестра.

Единственным моим утешением, яркой вспышкой надежды среди этого кошмара, была одна мысль. В моей прошлой жизни оставалось ровно полгода до того момента, как Каллум Рейн утопит этот дворец в крови и захватит абсолютную власть. Время ещё есть. Я выдержу. Я успею всё исправить.

* * *

Я отчаянно, безумно хотела поскорее увидеть Каллума. До боли стиснув пальцы, я замерла в карете. Никогда ещё — ни в этой, ни в прошлой жизни — я не ощущала такой удушающей, острой потребности просто быть рядом с ним, коснуться его руки и убедиться, что он цел.

Карета едва успела въехать во внутренний двор поместья Валериусов. Не дожидаясь, пока она полностью остановится, я рванулась вперёд, толкнула шёлковую дверцу и спрыгнула прямо на сырую землю. На мне всё ещё оставалось тяжёлое парадное платье для дворцовой аудиенции: волосы были искусно собраны в высокий пучок и скреплены золотыми шпильками, а подол абрикосово-красной юбки рассыпался по ступеням, словно пылающий лотос.

Забыв о правилах приличия, я подхватила шёлковые юбки и бросилась бежать в глубину сада, невзирая на сырой, пронизывающий ветер, оставшийся после грозы. Я взлетела по ступеням заднего павильона, рывком распахнула двери — пусто. Ни единого следа Каллума. Задыхаясь от паники, я побежала к галерее у пруда, затем к водному павильону... Никого. Вокруг царила лишь зловещая, мертвенно-безупречная пустота.

Неужели он ушёл? Оставил меня?

Пока я стояла в оцепенении, сзади раздались размеренные, тяжёлые шаги. Моё сердце испуганной птицей взметнулось в груди от безумной надежды, я стремительно обернулась...

Моя улыбка мгновенно застыла, а в груди разлилось горькое, леденящее разочарование.

— Брат? — сорвалось с моих губ.

— Ты настолько не рада меня видеть, Элли? — Юлиан слегка вскинул свои густые брови, и в его суровом взоре промелькнула тень искренней обиды.

— Нет, что ты, вовсе нет, — я попыталась выровнять сбившееся от бега дыхание, но сдержать рвущийся наружу вопрос было выше моих сил: — Где... Седьмой принц?

Юлиан промолчал, лишь помрачнел ещё сильнее. И в эту секунду моё сердце тяжёлым камнем рухнуло в ледяную бездну. Медленно, удушающе глубоко.

— Куда он ушёл? — едва слышно выдохнула я. Как же отчаянно он спешил, раз покинул это поместье, даже не попрощавшись со мной? Неужели я опоздала?

— Я не знаю, Элли. Ситуация на грани катастрофы, и наш род больше не может укрывать его у себя — это станет смертным приговором для всех нас, — тихо произнёс брат, делая шаг ко мне. — Но не бойся за него. За пределами дворца у Каллума есть тайные союзники и скрытая мощь, ему есть куда податься. Правда, эта сила пока не дотянулась до самого сердца имперского двора. Каких бы успехов он ни добился снаружи, в самом Остерхольде без нашей поддержки ему будет тяжело сделать даже шаг. Отец добровольно согласился отдать легионы Короне, принеся эту жертву ради спасения рода Валериусов. Сейчас наша семья находится в самом эпицентре шторма. И чем дальше Каллум будет от нас, тем в большей безопасности он окажется.

В нынешней смертельной игре не Каллум подставлял нас под удар — это наш обречённый, окружённый шпионами дом утягивал его за собой на эшафот.

— Я понимаю, Юлиан, — я опустила ресницы, пряча подступающие слёзы. — Если Император Октавиан найдёт хоть малейшее доказательство нашей связи с принцем, он решит, что армия Валериусов перешла в руки изгнанника. И уничтожая нас, он заодно раздавит и его.

Но внутри всё равно всё кровоточило от горькой обиды. Ещё позавчера он сидел на краю моей кушетки, мягко улыбался и ласково созерцал моё уставшее, спящее лицо. А сегодня от него осталась лишь холодная пустота. Мы прошли через столько кругов ада вместе, и наше расставание не должно было оказаться столь спешным и безмолвным.

— Валерия уже во всех деталях пересказала мне твою аудиенцию у Императрицы Беатрис, — Юлиан намеренно попытался сменить тему, видя моё отчаяние. — Малейшая вспышка гнева разрушила бы весь наш план. Но ты проявила холодный рассудок. В самый критический момент ты сохранила ледяное спокойствие. Ты умница, Элли, всё сделала правильно.

Крупная капля дождя, скопившаяся на широком листе лотоса, дрогнула и с тихим плеском сорвалась в тёмную воду пруда. Я подняла на брата решительный, прямой взор: — Я знаю, что это была лишь временная уловка, чтобы усыпить бдительность Короны. Но, Юлиан... я ни за что не выйду замуж за Адриана Августа.

Брат опешил. На его лице отразилось

Я твёрдо кивнула.

— Из-за него. Вы все твердите, что мы с Адрианом — друзья детства, идеальная пара, благословенный союз. И это правда, Адриан Август долгое время был моим единственным утешением в самые беспросветные дни. Но я слишком хорошо знаю своё сердце: это не любовь. Юлиан, я безумно ценю свою жизнь.

Я буду цепляться за неё зубами, я выживу в любой преисподней, какой бы безнадёжной ни казалась ситуация. И хотя в прошлом я спасла Адриана, мне никогда не приходило в голову умереть вместе с ним, если мир рухнет. Но Каллум... Ради Каллума Рейна я готова отдать свою душу, разделить с ним любое проклятие и вверить ему свою жизнь без остатка.

Глаза брата расширились от пугающего озарения и ужаса.

— Элли! Прекрати этот бред, не смей совершать глупостей! — рявкнул Юлиан, его лицо стало мертвенно-серьёзным. Он резко схватил меня за плечи, сжимая их до боли, словно пытался силой вытрясти эти безумные мысли из моей головы. — Опомнись! Этот брак предписан лично Императором Октавианом! Бегство, мнимая смерть — что бы ты ни задумала, это прямая измена и нарушение священного указа! Ты хоть понимаешь, что за это ждёт нашу семью?!

— Понимаю, — я мягко, горько улыбнулась, пытаясь унять его панику, и осторожно накрыла его ладони своими. — Но ведь мы ещё не дошли до самого края пропасти, верно? У нас ещё есть время.

Юлиан оцепенел, потрясённо всматриваясь в моё лицо, и так и не нашёл слов, чтобы мне ответить.

* * *

Я пришла в опустевший павильон, где ещё совсем недавно жил Каллум. Свет, сочившийся сквозь пелену бесконечного дождя, казался мертвенно-бледным и призрачным. Мои пальцы медленно скользили по холодному подоконнику, покрытому тонким слоем пыли письменному столу и, наконец, замерли на безупречно заправленной кушетке. Всё здесь оставалось прежним. На столе всё ещё стояла чашка со старым, давно остывшим чаем. Я оглядывалась по сторонам, отчаянно пытаясь понять: что именно Каллум унёс с собой? Что он вообще мог забрать из этой комнаты?

Он ведь заставил меня пообещать, что я позволю ему взять одну вещь из нашего поместья в качестве прощального дара.

В груди всё сжималось от глухой, удушающей тоски, словно сердце забили плотным комком грязной ваты. Пока Каллум был здесь, подле меня, я не осознавала, насколько сильно этот порочный принц успел подчинить себе мои мысли. Но теперь, когда его леденящая тень исчезла, я с опозданием ощутила эту непреходящую, ядовитую горечь расставания. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной мгновенно возникал его образ — его пугающие чёрные глаза и безумная, завораживающая улыбка.

Два дня подряд я в полном одиночестве приходила в этот заброшенный павильон, проводя здесь часы в тщетных попытках обрести покой и собраться с силами перед неизбежным кошмаром грядущего брака с Адрианом Августом. Раз инсценировка смерти приравнивается к измене Императору Октавиану, я обязана найти иной способ оттянуть эту проклятую свадьбу. Отрезать пути, переставить фигуры на этой кровавой шахматной доске...

Посреди этих лихорадочных мыслей я внезапно оцепенела.

Прямо перед кроватью Каллума высился огромный, в человеческий рост, лакированный алым лаком сундук с роскошной золотой отделкой. Я отчётливо помнила, что вчера, когда я приходила сюда, в комнате не было ничего подобного. К тому же я строго-настрого приказала Марте и остальным слугам даже близко не подходить к покоям Седьмого принца, так что никто из челяди не осмелился бы притащить сюда столь приметную вещь.

Моё сердце забилось в сумасшедшем, рваном ритме. Неужели... неужели Каллум тайно возвращался, чтобы забрать что-то забытое?

Дыхание перехватило, я поспешно шагнула вглубь комнаты, дико озираясь по сторонам. Едва сдерживая рвущуюся наружу безумную, отчаянную радость, я позвала его по вымышленному имени: — Вейн?

Тишина. Никакого ответа, лишь монотонный шорох дождя за окном. Я судорожно сглотнула и позвала снова, уже его настоящее, запретное имя: — Каллум?

— Неужели моя госпожа так сильно скучала по мне?

Тихий, вкрадчивый смешок раздался из темноты прямо за моей спиной. Моё сердце испуганно и сладостно дрогнуло, и я стремительно обернулась...

Когда я снова открыла глаза, вокруг царило абсолютное, давящее и замкнутое пространство. Я растерянно моргала в кромешной тьме, пока в памяти судорожно восстанавливались обрывки воспоминаний перед тем, как я лишилась чувств.

Я вспомнила его тихий, издевательский смех. Вспомнила, как обернулась, окрылённая глупой надеждой, и как чужая стремительная тень мгновенно накрыла мои глаза. Затем последовал резкий, покалывающий укол боли за ухом... Моё тело обмякло, и я безвольно рухнула в чьи-то широкие, надёжные и пугающе крепкие объятия. А затем я очнулась здесь.

Подо мной был расстелен невероятно мягкий, гладкий атласный матрас с изысканной вышивкой, голова покоилась на пуховых подушках, а по бокам сквозь крошечные отверстия пробивался свежий воздух... Если я всё правильно поняла, меня заперли внутри того самого огромного алого сундука.

Где я находилась в этот момент — оставалось лишь гадать. Внезапно я ощутила лёгкий толчок, качка прекратилась, и сундук бережно опустили на землю. А затем послышались знакомые, размеренные и пугающе уверенные шаги.

Я до крови закусила губу, затаив дыхание.

Раздался тихий щелчок, шорох открывающегося замка, и тяжёлая крышка распахнулась, впуская внутрь поток ослепительного дневного света. Ну конечно. Над краем сундука склонилось безупречно красивое, мертвенно-бледное лицо Каллума Рейна. Наши взгляды встретились. В его бездонных чёрных глазах плясали опасные смешинки. Он подался ниже, и прядь его тёмных волос соскользнула с плеча, едва не коснувшись кончика моего носа. С неподдельным, порочным удовольствием он созерцал мою беспомощную позу на дне своей роскошной темницы.

Каллум медленно, завораживающе сморгнул, и его губы изогнулись в опасной, пьянящей улыбке: — Пришлось потратить немного времени, чтобы запутать следы и оторваться от назойливых ищеек Императора. Моя госпожа, должно быть, исстрадалась в этой тесноте?

— Что…?

У меня просто не было слов. Я лишь яростно сверкнула на него глазами. От моей недавней девичьей тоски и капли гнева не осталось — только чистая, звенящая беспомощность перед его абсолютным безумием. Я подняла руку, сердито отбрасывая в сторону шелковистую прядь его волос, и шумно выдохнула: — Вейн, во имя Богини, что ты творишь?! Что это значит?

— Разве моя госпожа не обещала, что позволит мне забрать из поместья Валериусов одну-единственную вещь, какую я сам пожелаю? — Каллум осторожно, с пугающей, собственнической нежностью коснулся моего лица, ведя пальцами по щеке, словно оберегая величайшее, хрупкое сокровище. Он растягивал слова с интонацией

Глава 9

Элара Валериус

— Когда ты обманом заставил меня согласиться на прощальный дар, то ни словом не обмолвился, что собираешься похитить живого человека! — воскликнула я, чувствуя, как внутри закипает гремучая смесь из гнева и паники.

Его дерзость переходила все мыслимые границы. Впрочем, стоило мне взглянуть в его глубокие, пугающие глаза, как пришло горькое озарение: если бы он не творил подобные бесчинства, он просто не был бы Каллумом Рейном.

— А кто сказал, что вещь, которой я дорожу больше всего на свете, не может быть живой? — в его тёмном взоре вспыхнуло искреннее, затаённое удовольствие. Каллум подался ещё ближе, и его шёпот обжёг мою кожу: — Как я могу оставаться спокойным, если моё главное сокровище не со мной?

Я прекрасно знала, каким чарующим, бархатным и смертоносным становится его голос, когда он хочет завлечь жертву в свои сети. И всё же от этого порочного, собственнического слова «сокровище» моё лицо предательски вспыхнуло. Пытаясь скрыть смущение, я упёрлась руками в жёсткие края сундука и с трудом села, машинально потирая затёкшую шею.

— Запереть меня в этой душной коробке... Она ведь точь-в-точь как гроб! Ты до смерти напугал меня.

— Если бы это был гроб, он оказался бы слишком тесен, — невозмутимо отозвался Каллум, криво усмехнувшись.

Я непонимающе нахмурилась. А он лениво протянул бледную руку, слегка похлопал по обитому атласом дну рядом со мной и добавил с пугающей безмятежностью:

— Будь это склеп, я бы лёг здесь, прямо подле своей госпожи.

Его лицо оставалось абсолютно спокойным, и я не могла разгадать, издевается ли этот безумец надо мной или действительно мечтает разделить со мной одну могилу.

— Вечно ты несёшь зловещий бред, — выдохнула я, пытаясь усмирить безумный, чечёточный стук сердца.

Ухватившись за лакированный бортик, я попыталась подняться. Каким бы огромным ни был этот сундук, для взрослой девушки он всё равно оставался тесной клеткой. Из-за долгого сидения без движения мои ноги окончательно онемели. В глазах резко потемнело, и я бессильно рухнула обратно на мягкие подушки, потрясённо моргая и на миг потеряв способность пошевелиться.

Прошло немного времени, и Каллум бережно перенёс меня на широкую кушетку. Наконец-то у меня появилась возможность осмотреться.

Комната была просторной и обставленной с изящным вкусом, но это точно была не «Обитель Желаний», где я искала его в прошлый раз. С улицы, доносясь откуда-то снизу, приглушённо долетал гул голосов, стук копыт и скрип карет. Мы определённо всё ещё находились в пределах Остерхольда, где-то посреди шумного рынка.

— Где мы? — спросила я, приподнимаясь на локтях и всматриваясь в его профиль.

— В придорожном трактире, — коротко бросил он.

С этими словами Каллум опустился на край ложа и без лишних церемоний обхватил пальцами мою лодыжку. Стоило его горячей, сухой ладони коснуться моей кожи, как я инстинктивно вздрогнула и попыталась отстраниться. Каллум бросил на меня быстрый, предостерегающий взгляд исподлобья. Поняв намёк, я послушно замерла, расслабив тело, и виновато, кротко улыбнулась ему.

Лишь тогда принц смягчился. Он опустил взор, слегка приподнял тяжёлый подол моего абрикосового платья и принялся медленно, на удивление бережно разминать мою затёкшую икру, выгоняя из неё эту невыносимую, колючую онемелость.

— Что с твоей рукой? — внезапно мой взгляд упал на его левую кисть. Костяшки пальцев были туго обмотаны чистыми белыми бинтами.

Каллум равнодушно посмотрел на свою рану, словно это был сущий пустяк, не заслуживающий внимания. В груди болезненно укололо от острой жалости, и мой голос упал до шёпота:

— Будь осторожнее впредь. Повредить руки для тебя — слишком опасная роскошь.

— Не стоит переживать, моя госпожа, — Каллум даже не поднял головы. — Это ничуть не помешает мне заботиться о вас.

Он продолжал массировать мою ногу — неторопливо, сосредоточенно, полностью погрузившись в это занятие. Его полуопущенные длинные ресницы отбрасывали мягкие тени на бледные скулы, отчего линия его прямого носа казалась ещё острее, а губы — чувственнее. В этот миг, в полумраке трактирной комнаты, его точёные аристократические черты лица казались пугающе, невероятно красивыми.

Покончив с левой ногой, Каллум без лишних слов переключился на правую. Его длинные бледные пальцы обхватили мою лодыжку. Он на мгновение замер, словно удивлённый тем, как легко его ладонь сомкнулась вокруг хрупкой кости, полностью окольцевав её. Всего одна ладонь... В полумраке трактира я видела, как его взор стремительно темнеет, наливаясь хищным, пугающим интересом. Когда его пальцы медленно, сантиметр за сантиметром, скользнули вверх по моей коже, я ощутила лёгкую щекотку и внезапный, удушающий трепет перед его внутренним демоном. Это было слишком опасно, слишком интимно. Поспешно выдернув ногу из его плена, я торопливо одёрнула абрикосовый шёлковый подол, скрываясь от этого раздевающего взгляда.

— Достаточно, — выдохнула я, отводя глаза и пытаясь вернуть себе хотя бы видимость хладнокровия.

Каллум посмотрел на свою опустевшую ладонь. Он медленно потёр кончики пальцев друг о друга, словно улавливая моё ускользающее тепло, и недовольно, раздражённо цыкнул, явно раздосадованный моим неповиновением. От этого звука по моей спине пробежал лёгкий холодок.

Сделав вид, будто не заметила его секундного гнева, я осторожно пошевелила руками и ступнями, проверяя, прошла ли онемелость. В груди нарастала глухая тревога.

— Увезти меня из дома в такой момент... — сокрушённо простонала я. — В поместье Валериусов сейчас, должно быть, творится полное безумие. Отец и родные сходят с ума от страха за меня.

— Они не станут тревожиться, — Каллум небрежно опустил ладонь на своё колено, произнеся это с абсолютным, леденящим спокойствием, словно речь шла о пустяке, а не о дерзком похищении. — Я уже отправил человека к твоему отцу. Мой посланник просто поставил его перед фактом.

«Поставил перед фактом»... Я удивлённо округлила глаза, поражённая его восхитительной и одновременно жуткой циничной прямотой. Изгнанный Седьмой принц просто уведомил главнокомандующего империи Остерия, что его дочь теперь находится в чужих руках! Сделав глубокий вдох, я лишь беспомощно и обречённо вздохнула, окончательно смиряясь со своим положением. Я слишком хорошо понимала: спорить с этим безумцем бесполезно.

Я уже живо представляла, какую бурю противоречивых чувств вызовет у отца и Юлиана циничная записка Каллума, поставившая их перед совершившимся фактом. Мой суровый отец-генерал и рассудительный брат наверняка разрывались между яростью от дерзости изгнанного принца и глухой тревогой за мою судьбу.

Я ни на миг не сомневалась, что ради меня Каллум просчитал каждый шаг — этот пугающий, порочный мужчина обладал достаточной силой, чтобы защитить меня от любой

Мне было неведомо, отвёл ли этот безжалостный Седьмой принц в своём грандиозном, смертоносном плане хоть какое-то место для безопасности дома Валериусов. Наш поспешный, безумный побег не мог в одночасье исправить удушающее положение, в котором оказались мои родные перед лицом паранойи Императора Октавиана.

И всё же...

Я медленно перевела взгляд на Каллума. Он сидел напротив на кушетке, окутанный полумраком трактирной комнаты, и с абсолютным, леденящим изяществом заваривал чай. Его бледные пальцы двигались плавно, словно вокруг нас не рушился мир и не плелись кровавые заговоры. Мой взор против воли потеплел, наполняясь болезненной нежностью.

Это мгновение тишины среди хаоса было слишком прекрасным. Настолько, что во мне просыпалась опасная, эгоистичная и непозволительная жадность — желание забыть обо всём и удержать этот миг как можно дольше.

Недолго подумав, я слабо, едва заметно улыбнулась: — Каллум, позволь мне написать весточку отцу и брату.

Он на миг замер, не поднимая ресниц, но я упрямо продолжила: — Я должна дать им знать, что со мной всё в порядке, что я жива и невредима. В этом письме я чётко укажу, что уйти с тобой — мой собственный, осознанный выбор.

Я сжала пальцы на шёлковом подоле своего платья, твёрдо глядя на него — Только так отец и Юлиан не станут винить тебя в похищении и смогут со спокойной душой продолжить наш тайный план.

* * *

Генерал Дамиан Валериус

Когда гвардеец Клеон, задыхаясь от страха, доложил мне, что моя младшая дочь Элара бесследно исчезла больше часа назад, земля ушла у меня из-под ног. Я, старый солдат, прошедший через кровавое пекло десятков войн, впервые в жизни ощутил леденящий, первобытный ужас. Не проронив ни звука, я взметнулся в седло своего коня и бешеной скачкой устремился назад, в поместье.

У самых ворот какой-то носильщик, сгибавшийся под тяжестью груза, намеренно толкнул меня. Столкнувшись со мной, он незаметно вложил в мою онемевшую ладонь записку.

Только добравшись до своего кабинета и заперев тяжёлые дубовые двери, я решился развернуть этот клочок бумаги. Каждая строчка, написанная безупречным, летящим почерком, жгла мне глаза. Воздух в комнате стал тяжёлым, словно перед казнью.

Мой разум мгновенно перенёсся в ту роковую ночь, когда истинное, пугающее имя Каллума Рейна открылось нам. Я сам взрастил этого змея на своей груди. Я слишком хорошо помнил, как стоял перед этим холодным, непостижимым юношей и прямо сказал ему:

«...На данном этапе уже не важно, искренне ли я поддерживаю Ваше Высочество или укрывал вас по чистой случайности. Всё, чего я ищу — это спасение моего дома. Если Ваше Высочество поклянётся гарантировать безопасность семьи Валериусов, вы получите от меня всё, что угодно. За исключением моих близких».

Тогда Седьмой принц лишь лениво заложил руки за спину. Его бездонные чёрные глаза, казалось, заглядывали в саму бездну моей души. Он задал мне единственный вопрос, от которого кровь застыла в моих жилах: «А что, если вещь, которую я пожелаю забрать, окажется кем-то из ваших близких?»

В ту ночь моё сердце содрогнулось. Перед глазами встал образ моей маленькой Элли — её беззаботная улыбка, её чистый свет, который я так отчаянно пытался защитить от грязи Остерхольда. Я наивно полагал, что этот безумец отступит, испугавшись неминуемого брака моей дочери с Адрианом Августом, который навязывал сам Император Октавиан. Но Седьмой принц плевать хотел на законы смертных. Он переставил фигуры на шахматной доске по своему чудовищному усмотрению: нанёс удар первым и просто украл мою девочку, вырвал её из моего дома.

В его действиях не было ни капли праведности — лишь чистая, эгоистичная и пугающая дерзость. Великие боги, я не знал, станет ли это похищение спасением для моей дочери или её вечным проклятием, шёлковой петлёй, которую этот монстр затянет на её хрупкой шее.

Моя супруга, Серафина, пока ни о чём не ведала. Она пребывала в счастливом неведении, искренне веря, что дочь просто ушла в западное крыло резиденции, чтобы посплетничать с нашей невесткой, Сесилией.

Мой старший сын, Юлиан, видя, какая мучительная, удушающая тревога разрывает меня изнутри, подошёл ближе. В его глазах отражалась несвойственная его возрасту ледяная собранность.

— Отец, прошу, возьми себя в руки, — твёрдо произнёс Юлиан. — Элли умна. Она прекрасно понимает, на каком краю мы стоим. Она сделает всё, чтобы выжить рядом с этим чудовищем. Я немедленно пущу слух среди слуг и столичных лордов, будто Элара заперлась в покоях Сесилии, усердно постигая законы супружеской добродетели перед свадьбой, и временно никого не принимает. В ближайшее время никто снаружи не посмеет усомниться в этой лжи.

Я молча швырнул проклятую записку в пламя масляной лампы. Огонь жадно сожрал чернила Каллума, превращая мою слабость в серый пепел. Тяжёлый, глухой вздох сорвался с моих груди: — Это единственное, что мы можем сделать.

Но мы оба знали, что эта уловка — лишь жалкий, зыбкий щит, который спасёт нас только «на первое время». Как только Император Октавиан официально провозгласит брачный указ, Элли обязана будет явиться лично, чтобы склонить колени перед волей престола. Ожидание этого дня нависло над резиденцией Валериусов, точно обнажённый Дамоклов меч. Кровавое лезвие, готовое рухнуть в любой миг, и я, великий генерал Империи, понятия не имел, когда порвётся эта истончившаяся нить нашей судьбы.

* * *

Элара Валериус

Я только что закончила писать письмо родным и осторожно дула на влажные чернила, дожидаясь, пока они подсохнут, когда в дверь моих покоев тихо постучали.

На пороге показался молодой мужчина самой заурядной внешности, одетый в неприметный коричневый суконный кафтан. Заметив меня у окна со свитком в руках, он на мгновение замер, и в его глазах промелькнуло явное восхищение. Впрочем, он тут же склонился в глубоком поклоне, почтительно сложив руки.

— Хозяин приказал узнать у молодой госпожи, готова ли её весточка?

Каллум ещё до этого предупредил меня, что пришлёт своего человека, как только я закончу. Я молча кивнула, аккуратно сворачивая плотную бумагу. Всматриваясь в простые черты лица вошедшего, я вдруг поймала себя на странном чувстве дежавю.

— Как твоё имя? — спросила я, не на шутку заинтересовавшись. — Мне кажется, я уже видела тебя прежде.

— У молодой госпожи поистине поразительное зрение, — юноша шагнул вперёд, принял из моих рук письмо обеими ладонями и бережно спрятал его за пазуху. Он открыто улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами. — Моё имя — Бран. Раньше я торговал виноградом прямо у ворот резиденции Валериусов и

При этом напоминании воспоминания мгновенно ожили в моей памяти. Значит, тот кислый виноград, которым так часто и с таким странным удовольствием лакомился Каллум, был куплен именно у этого человека. Теперь всё встало на свои места. Неудивительно, что тайная сеть осведомителей Седьмого принца работала настолько безупречно и молниеносно!

— А где... твой хозяин? — сорвалось у меня с губ.

— В соседней тайной комнате, обсуждает важные дела, — ответил Бран. — Господин просил передать: если молодой госпоже станет скучно, она может прогуляться по внутреннему двору, но обязательно в вуали.

Я качнула головой, чувствуя, как силы покидают меня после пережитого потрясения: — Не нужно. Я подожду его здесь.

Бран почтительно склонил голову и бесшумно удалился, плотно притворив за собой тяжёлую дверь.

Сначала я честно пыталась сидеть и покорно ждать, но усталость и удушающее эмоциональное напряжение взяли своё. Я бессильно прилегла на мягкую кушетку, и сама не заметила, как погрузилась в тревожный, зыбкий сон.

Сквозь пелену тяжёлой дремоты до моего слуха донёсся тихий скрип открывающихся петель, а затем — леденящий, обманчиво равнодушный голос Каллума Рейна: — Ту старую дворцовую служанку... Проследи, чтобы всё устроили безупречно. Без малейших осечек.

— Всё уже подготовлено в строгом соответствии с планом Вашего Высочества. Мы начнём действовать в ближайшие два дня, — глухо отозвался другой, незнакомый мне голос.

Послышались неторопливые, тихие шаги. Каллум подошёл ближе к ложу и, очевидно, заметил, что я чутко сплю. Когда он заговорил вновь, его интонация мгновенно изменилась, растеряв всю свою безжалостность и став пугающе мягкой, бархатистой: — Убирайся.

Я ощутила, как матрас рядом со мной слегка просел под весом его тела, и медленно открыла глаза.

— Моя госпожа совсем заждалась меня, раз у неё сморило глаза, — Каллум смотрел на меня с едва уловимой, пьянящей и тёмной улыбкой.

Вся моя сонливость улетучилась в ту же секунду. Я захлопала ресницами и тихо произнесла: — Я знала, что у тебя важные дела, поэтому решила немного передохнуть.

Я попыталась перевернуться и подняться, но выбившаяся из причёски прядь у виска беспомощно упала на лицо. За то время, пока меня везли в лакированном сундуке, а после — пока я спала, мой нарядный девичий пучок окончательно растрепался. Недолго думая, я просто вытащила жемчужную шпильку и шёлковую ленту. Мои длинные, густые пряди угольно-чёрным шёлком рассыпались по плечам, стекая до самой талии, точно пролитая тушь.

Каллум заворожённо замер, уставившись на эту тёмную лавину моих волос. Его собственные глаза в этот миг, казалось, налились глубокой, непроглядной чернотой, отражая его внутреннего демона. Он медленно протянул бледную руку, поймал одну из мягких прядей, лежавшую у меня на груди, поднёс её к лицу и едва заметно вдохнул аромат.

Затем его пальцы скользнули ниже, и его тонкие, чувственные губы коснулись самых кончиков моих волос. Хотя он целовал лишь пряди, лишённые всякой чувствительности, у меня внутри всё перевернулось. Дыхание перехватило, а к щекам мгновенно прилил обжигающий, стыдливый жар. Я мягко потянула волосы назад из его рук и поспешно поднялась с кушетки.

— Я.… пойду причешусь.

* * *

Я крайне редко укладывала волосы самостоятельно, к тому же в этой трактирной комнате не нашлось ни благовонного масла, ни привычных шпилек. После долгих и тщетных усилий мне так и не удалось собрать приличную причёску — пряди упрямо выскальзывали из пальцев.

Каллум пододвинул стул, устроился на нём, небрежно скрестив ноги прямо у окна, и с живым, порочным интересом наблюдал в отражении за моими мучениями. В конце концов, не выдержав этого зрелища, он тихо, глухо рассмеялся. Поднявшись, принц бесшумно вырос у меня за спиной и мягко, но настойчиво забрал гребень из моих рук.

Пожелтевшее медное зеркало окрасило лицо Каллума мягким, тёплым светом, придавая его обычно резким, хищным чертам невиданную, почти пугающую нежность. Его длинные, аристократически бледные пальцы медленно погрузились в мои прохладные волосы. Контраст между его мертвенно-белой кожей и глубокой чернотой моих волос завораживал. Он расчёсывал их прядь за прядью, неторопливо, ведя гребень до самого низа с абсолютным, медитативным спокойствием.

Мои губы невольно изогнулись в счастливой улыбке. Смотря на то, как послушно мои волосы собираются в его сильной ладони, а затем перевязываются лентой, я почувствовала, как по всему телу разливается сладкая истома, словно меня окутали тёплые воды священного источника.

Каллум бережно обхватил пальцами мой подбородок, заставляя смотреть на наше общее отражение в зеркале. Некоторое время он придирчиво вглядывался в результат, а затем недовольно цыкнул, явно оставшись не до конца доволен своим мастерством. Опустив гребень, он медленно, с затаённым обещанием произнёс: — Когда я закончу шлифовать ту шпильку, я соберу для моей госпожи куда более величественную причёску.

— Какую ещё шпильку? — удивилась я, оборачиваясь к нему.

Каллум не удостоил меня ответом. Он лишь многозначительно перевёл взгляд на стоящий на подносе ворох светло-алых вуалей, полумасок и прочих вещей, предназначенных для сокрытия лица.

— Пойдём прогуляемся, — коротко бросил он.

Раз он сам зовёт меня наружу, значит, вокруг всё абсолютно безопасно. Я послушно взяла светло-алую вуаль, чтобы спрятать лицо от возможных ищеек Императора Октавиана, но, подумав мгновение, выудила из кучи ещё и чёрную узорчатую полумаску. Повернувшись к Каллуму, я тихо позвала его: — Подойди ближе.

Он удивлённо приподнял безупречные брови, но всё же послушно наклонился, подаваясь ко мне всем телом и обдавая своим привычным холодом. Я встала на самые цыпочки и аккуратно завязала чёрную тесьму маски у него на затылке.

Отступив на шаг, я залюбовалась им, и моё сердце пропустило удар. Чёрный шёлк полумаски полностью скрывал его холодные, пронзительные глаза, оставляя открытыми лишь чёткую линию чувственных губ и безупречный, волевой подбородок. В своём тёмном одеянии и с распущенными волосами он выглядел невероятно благородно, опасно и пугающе красиво. На миг я просто оцепенела, потеряв дар речи от этого величия, а затем, спрятав смущение за улыбкой, тихо произнесла: — Идём.

Едва переступив порог комнат, я обнаружила, что этот придорожный постоялый двор огромен. Во переднем дворе толпились заезжие купцы и мелкие чиновники без титулов, но задний двор оказался на редкость уединённым и просторным. Искусственные холмы, зеркальные пруды и резные деревянные беседки делили пространство на множество изолированных зон, где никто друг другу не мешал.

Небо над Остерхольдом было кристально чистым, залитым светом яркой луны и редких звёзд. Под навесами крыш горели расписные фонари, делая двор светлым как днём. Шагая рядом с Каллумом по извилистой крытой галерее, я не удержалась от тихого вопроса:

Глаза Каллума в прорезях маски зловеще сузились, а уголок губ дёрнулся в едва заметной ухмылке.

— В шумных местах всегда легче затеряться, Элара. В этой суете есть свои неоспоримые преимущества.

— А как же тот рослый мечник с огромным клинком за спиной, что караулит на входе? — снова спросила я, понизив голос.

Сейчас рядом с Каллумом не было его привычной личной гвардии, и в моей груди вновь заворочалась глухая, болезненная тревога за его жизнь. Каллум посмотрел на меня и бросил с леденящим, абсолютным спокойствием: — У него своя миссия.

Я лишь тихо выдохнула: — О...

Я прекрасно понимала, что этот безумный Седьмой принц, ставший Регентом моей души, снова затеял какую-то кровавую, грандиозную и абсолютно непредсказуемую игру, в которой мне отведена роль его главного трофея.

Мысли Каллума всегда напоминали бездонный, пугающий омут, в котором непосвящённый легко мог утонуть. Обычные люди на его месте только и делали бы, что дрожали от страха, пытаясь как можно дольше скрывать свою истинную личность от ищеек престола. Но Каллум Рейн был сотворён из другого теста. Я ни на миг не сомневалась: в его безумной голове уже был просчитан сокрушительный ответный удар на тот случай, если его маска будет сорвана, а тайное станет явным.

Именно поэтому глухая тревога, терзавшая меня мгновением ранее, улетучилась. Рядом с ним — принцем, который по праву крови теперь стоял неизмеримо выше меня, но парадоксальным образом продолжал послушно и вкрадчиво называть меня своей госпожой, — я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Каллум внезапно остановился посреди извилистой галереи. Ночной ветер безжалостно растрепал мои волосы, заставляя алую шёлковую ленту исступлённо плясать в воздухе. Он протянул свою бледную руку и поймал этот тонкий лоскут ткани. Слегка намотав ленту на палец и мягко увлекая меня за собой, принц приподнял уголки губ в едва заметной, хищной улыбке. Под чёрной маской его чувственные губы казались особенно соблазнительными.

— Что же вы замолчали, моя госпожа? — тихо спросил он, всматриваясь в моё лицо через прорези маски и намеренно подчёркивая своё неизменное, почтительное «вы». — Почему больше не устраиваете мне допрос?

Я замерла, встав с ним плечом к плечу прямо под тёплым золотистым сиянием подвесного фонаря. В этот миг всё вокруг словно перестало существовать. Мы стояли так же, как и бесчисленное множество раз в нашей прошлой, полной тайн и крови жизни.

— Тогда... как именно ты собираешься поступить со мной? — я медленно опустила глаза, пряча смущение, и устало облокотилась на резные деревянные перила галереи. Мой голос прозвучал тихо, почти невесомо: — В Остерхольде с каждым часом всё сильнее сгущаются тучи. В этой удушающей, смертельно опасной обстановке ты ведь не сможешь прятать меня открыто, объявив своей перед лицом всего мира.

Каллум долго, заворожённо созерцал меня, словно пытался прочесть сокровенные мысли на самом дне моей души. Затем его губы тронула порочная, торжествующая ухмылка, а из груди вырвался негромкий возглас понимания. Несмотря на свой высокий статус Седьмого принца, он склонил голову с прежней опасной, почти рабской покорностью:

— О... Так, значит, моя госпожа требует от меня брачного обета, статуса? Вы просите у меня клятвы верности?

Глава 10

Элара Валериус

Меньше всего на свете меня заботил пресловутый «статус». В мире, где рушатся троны, титулы — лишь пыль под ногами. Но раз уж Каллум сам завёл об этом речь, во мне проснулось непреодолимое, опасное любопытство. Я бросила короткий взгляд на пустынную, залитую лунным светом галерею и тихо, едва слышно спросила: — И какой же статус Ваше Высочество намерено мне даровать?

Каллум, чьё лицо было наполовину скрыто зловещей чёрной маской, на мгновение задумался. В его позе сквозило пугающее, порочное легкомыслие.

— Ваша красота расцветает с каждым годом всё ярче, моя госпожа. Пожалуй, её стоило бы скрыть уродливым шрамом, чтобы уберечь от чужих жадных глаз, — протянул он, и в прорезях маски блеснул безумный огонёк. — Ваше имя не должно привлекать внимания ищеек Короны. Так что мне придётся обременить мою госпожу — заставить вас стать моей служанкой, дабы вы всегда находились подле меня.

Он с пугающей лёгкостью начертал для меня новую судьбу. Уголки его глаз за маской лукаво приподнялись, являя миру каплю того самого непредсказуемого безумия, от которого трепетала в моей прошлой жизни вся Остерия.

— Прежде раб номер тринадцать преданно служил молодой госпоже, а теперь моя госпожа Элли станет личной служанкой этого раба. Разве это не прекрасно?

Он произнёс моё детское имя — «Элли» — невероятно тихо, почти невесомо, смакуя каждый звук с какой-то извращённой, дразнящей нежностью. Я никогда прежде не слышала, чтобы он называл меня моим домашним именем. Я заворожённо смотрела на него, не в силах отвести глаз, пока мои щёки не вспыхнули пунцовым румянцем.

— В народе это называют «спрятать красавицу в золотом тереме», — выдохнула я, и мои глаза невольно округлились от снисходительной, беспомощной улыбки.

Я прекрасно понимала, что Каллум никогда не раскроет мне свой грандиозный план целиком. В этой жизни он оставался точно таким же, как и в прошлой: чем смертоноснее и опаснее становилась обстановка вокруг, тем более вальяжным, невозмутимым и леденяще-спокойным он казался. Эта его пугающая мягкость была предвестником кровавой бури.

Опустив подбородок на резные деревянные перила, я задумалась на мгновение, но всё же решилась озвучить то, что камнем лежало на сердце: — Каллум, касательно этого императорского указа о браке... Я и Адриан Авгу….

Договорить мне не удалось. Прежде чем с моих губ сорвался последний слог, бледный палец Каллума бесцеремонно и властно прижался к моим губам сквозь тонкую ткань светло-алой вуали. Я удивлённо вскинула голову. Каллум медленно, с пугающим упоением очертил контур моих губ сквозь шёлк, заставляя меня содрогнуться от этого интимного жеста. Подавшись вперёд, он склонился к самому моему уху, обдавая дыханием, от которого по коже пробежали мурашки:

— Если послушная служанка станет произносить имена других мужчин, хозяину придётся наказать её... собственными устами.

На таком близком расстоянии его тёмные, полные одержимости глаза не отражали ничего, кроме моего силуэта. В этой бездне была только я.

Мои ресницы исступлённо задрожали. В этот миг, словно ставя на кон саму свою жизнь и отдаваясь во власть этого безумия, я приоткрыла рот и осторожно, едва ощутимо прикусила кончик его пальца через вуаль: — Тогда накажи меня.

Взор Каллума мгновенно опустился к моим губам, удерживающим его палец. Уголки его губ едва заметно

Однако, упиваясь своей мимолётной победой, он не стал действовать первым. Принц лишь медленно, со скрытой грацией разомкнул объятия, раскрывая одну руку, и произнёс низким, хриплым от сдерживаемой страсти голосом: — Шагните ближе, моя госпожа. И примите своё наказание.

На мгновение я заколебалась. Сердце в груди билось как безумное, готовое вот-вот разорваться. Но я сделала один роковой шаг вперёд, а затем — ещё один, окончательно переступая черту, за которой пути назад не было. Я робко прижалась щекой к его холодной груди, но в ту же секунду его сильная ладонь по-хозяйски перехватила меня за талию, намертво прижимая к своему телу. Другой рукой он нежно, но властно приподнял мой подбородок, заставляя смотреть на него.

Когда его тёмная, всепоглощающая тень окончательно накрыла меня, я покорно закрыла глаза. В этот миг во мне горело абсолютное, кристально чистое понимание: в этой вселенной, за все грядущие перерождения, я никогда больше не встречу того, кто смог бы заставить меня погрузиться в такое сладостное, фатальное и неизлечимое безумие, как Каллум Рейн.

* * *

Юлиан Валериус

Парадный вход нашей резиденции Валериусов был ярко освещён. Мы с отцом даже не успели переодеться в официальные военные мундиры и поспешно вышли на крыльцо, едва услышав тревожный гул. Перед воротами уже выстроились два отряда столичной гвардии. Их руки зловеще лежали на эфесах наполовину обнажённых мечей, а во всём их облике сквозила неприкрытая, леденящая угроза. Эти люди пришли сюда явно не с добрыми намерениями.

Впереди карателей замерли два боевых жеребца — огненно-рыжий и вороной. На рыжем коне восседал молодой евнух в охристом одеянии с роскошным кахолонговым поясом — это был главный дворцовый евнух Северус. На вороном жеребце сидел мужчина в тёмно-красном чиновничьем облачении с суровым и хищно-красивым лицом — Маркус Август, заместитель министра по налогам и сборам и старший брат Адриана.

У меня внутри всё похолодело.

В Остерии высшая военная и политическая власть сейчас расколота между тремя мощными фракциями, и сегодня сразу две из них явились к нашему порогу. Единственным человеком во всей империи, который мог одновременно подчинить себе и дворцовых кастратов, и Министерство доходов, был сам Император Октавиан.

И это предвещало лишь одно: игра пошла по самому жестокому, смертоносному сценарию.

Действительно, евнух Северус издевательски-медленно продемонстрировал свою золотую верительную бирку и, не слезая с коня, громогласно провозгласил на весь двор: — По высочайшему указу Его Величества! Наследник престола, пребывавший в изгнании, мог быть вероломно захвачен или подло использован зловещими бунтовщиками. Молодому генералу Юлиану Валериусу предписывается немедленно возглавить войска, дабы содействовать нам в установлении истинной личности Седьмого принца и искоренении изменников и бунтарей!

В моей голове в ту же секунду пронеслась тысяча лихорадочных, безумных мыслей, но внешне я остался холоден как лёд. Я лишь слегка склонил голову в почтительном поклоне: — Ваш покорный слуга принимает волю престола! Позвольте мне переодеться в доспехи и взять боевое снаряжение, прежде чем я поведу отряд вперёд.

— Его Величество особо подчеркнул, что дело государственной важности не терпит ни мгновения отлагательств. К чему эти излишние церемонии? — Северус приторно ухмыльнулся и сделал приглашающий жест рукой. — Молодой генерал, прошу вас. Не заставляйте Императора ждать.

Удар императорского дворца оказался слишком стремительным. Они ударили на опережение, действуя так быстро, чтобы никто из нас не успел опомниться, среагировать или предпринять обходной манёвр.

Внешне абсолютно спокойный, я принял из рук личного слуги кавалерийскую плеть и верный фамильный меч. Перед тем как вскочить в седло, я как бы невзначай трижды постучал указательным пальцем по рукояти плети.

Моя сестра-двойняшка Валерия, стоявшая чуть позади в полумраке коридора, мгновенно перехватила этот короткий жест. Она незаметно отступила на шаг назад и бесшумно растворилась в густых ночных тенях резиденции. Мы с ней вместе выросли в суровых военных лагерях, делили все тяготы походов, и она без слов поняла мой скрытый сигнал.

Не прошло и времени, за которое успевает остыть половина чашки чая, как из задних ворот резиденции Валериусов незаметно вылетел одинокий всадник. Срезая углы и пуская коня во весь опор по тёмным, глухим переулкам, всадник мчался наперерез року — туда, где укрывались Элара и Каллум, к придорожному постоялому двору.

* * *

Элара Валериус

После ужина суматоха на постоялом дворе наконец улеглась, оставив лишь редкие огоньки фонарей, сиротливо рассеивавшие бесконечную ночную тьму.

Я толкнула тяжёлую дверь и вошла в комнату. Мои влажные, распущенные волосы тяжёлым шёлком рассыпались по плечам, а на теле по-прежнему оставались нежно-голубой жакет и юбка, в которых я ходила днём. Кожа на плечах и кончики пальцев до сих пор сохраняли нежно-розовый оттенок после долгого томления в горячей воде.

Каллум стоял у самого окна, сосредоточенно полируя кусочком плотного сукна изящную вещицу из белого кахолонга. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и его пронзительный, глубокий взгляд замер на мне, изучая каждую деталь моего облика с пугающей, собственнической нежностью.

— Я не взяла с собой сменную одежду для сна, — нарушила я молчание, плотно притворяя за собой дверь.

Казалось, Каллум только и ждал этих слов. Налюбовавшись моим растрёпанным после купания видом, он неторопливо убрал кахолонговую фигурку и сукно в потайной ящик стола, поднялся и подошёл к высокому лакированному шкафу, украшенному искусной резьбой. Когда его створки распахнулись, я невольно ахнула от изумления.

Весь шкаф был аккуратно заполнен женскими нарядами: там красовалось больше десятка роскошных платьев, тончайших накидок и шёлкового белья — всё, что только могло пригодиться благородной леди.

— Подойдите, моя госпожа, — спокойно позвал Каллум, обернувшись ко мне.

Я нерешительно приблизилась. Принц достал платье тёплого абрикосово-розового оттенка, приложил его к моему силуэту, оценивая размер, но затем покачал головой и вернул на место, выудив другой наряд — цвета нежного цветка лотоса. Я стояла смирно, позволяя ему методично перебирать и сравнивать ткани, пока в моей груди разливалось горькое, щемящее чувство.

Он продумал всё до мельчайших деталей, соткав для меня идеальный план побега... Но в этих расчётах он совершенно забыл позаботиться о собственной безопасности. Всё в точности как в моей прошлой жизни: ради меня этот безумец был готов шагнуть в самое пекло.

Наконец Каллум остановил свой выбор на тончайшем шёлковом нательном платье и струящейся верхней юбке цвета зимней луны, аккуратно перекинув их через мою руку. Заметив, что я замерла словно изваяние, он слегка приподнял брови: — Не беспокойтесь, моя госпожа. Эти одежды пошиты по вашим точным меркам, они должны

Его вкрадчивый голос мгновенно вернул меня к реальности. Я крепко прижала к груди ворох шёлка, обвела взглядом комнату и, помедлив, тихо спросила: — А где... где буду спать я?

Каллум проследил за моим растерянным взглядом и негромко, хрипло рассмеялся: — Ложе здесь довольно просторное. Я полагал, ваша милость и сама это прекрасно видит.

— Разумеется, я вижу.

Я уже давно оставила тщетные попытки спорить с ним о том, что двум людям полагается иметь две разные постели. В конце концов, разве не я сама согласилась сегодня примерить на себя роль его «послушной служанки»?

Вдруг за окном раздался резкий, тревожный взмах крыльев. Какая-то ночная птица сделала крутой вольт в воздухе, опустилась на конёк противоположной крыши и, накренив голову, замерла, словно прислушиваясь к далёкому, едва различимому гулу копыт.

Взгляд Каллума мгновенно остыл, наливаясь леденящей чернотой. Он протянул руку, ласково коснулся моих влажных, прохладных волос и тихо, но непреклонно произнёс: — Переодевайтесь и ложитесь в постель. Ведите себя послушно и ни в коем случае не выходите наружу.

Я посмотрела в его глаза, напоминавшие застывший тёмный лёд, и безропотно кивнула. Каллум стремительно вышел, притворив за собой дверь. Свет коридорного фонаря на мгновение выхватил его силуэт — суровый, хищный и безжалостный, словно тень самого бога смерти. Как только шаги принца затихли в глубине коридора, на постоялый двор опустилась зловещая, удушающая тишина.

Немного подумав, я подошла к двери и осторожно задвинула тяжёлый деревянный засов.

Едва я успела сменить промокшую одежду на сухое белоснежное платье, как на бумажной ширме двери снова выросла смутная тень. Раздался тихий, едва слышный стук.

— Вторая младшая госпожа, — донёсся шёпот.

Я мгновенно узнала этот голос и бросилась к порогу: — Клеон?

— Это я, — гвардеец Клеон говорил предельно тихо, с величайшей осторожностью. — Меня прислала старшая госпожа Валерия. Я должен немедленно вернуть вас в резиденцию Валериусов.

Я приоткрыла дверь на крошечную щёлку, чтобы убедиться, что за его спиной нет погони, и лишь затем полностью сняла засов, впуская гвардейца внутрь комнаты.

— Что произошло в городе? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

— Только что главный дворцовый евнух Северус и заместитель министра по налогам и сборам Маркус Август, действуя по прямому императорскому указу, привели к нашим воротам отряды столичной гвардии. Они приказали молодому генералу Юлиану немедленно возглавить войска, чтобы подтвердить личность Седьмого принца и покарать изменников, — лаконично доложил Клеон. — Что было дальше, мне неведомо. Стараясь действовать втайне, госпожа Валерия сказала, что резиденция Валериусов сейчас окружена шпионами и находится в смертельной опасности. Сама она не могла покинуть поместье, а потому велела мне во что бы то ни стало спасти вас и доставить домой.

При этих словах моё сердце окончательно ухнуло в бездну. Я не ожидала, что этот сокрушительный удар со стороны Императора Октавиана последует так молниеносно.

Какие ещё «изменники» могли окружать Каллума? Это был лишь предлог. Дворец жаждал вырвать Безумному Регенту клыки и когти ещё до того, как он успеет заявить свои законные права на престол Остерии и укрепить свои позиции. Более того, заставив именно наш род Валериусов вести карательные отряды, Император устроил жестокую проверку нашей верности, намереваясь одним выстрелом убить двух зайцев.

Мои лихорадочные мысли прервал нарастающий шум, доносившийся с переднего двора. В этот глухой предрассветный час непривычный гул голосов и лязг оружия звучали особенно зловеще.

Я заставила себя взять волю в кулак и повернулась к гвардейцу: — На улице есть чужаки?

— Когда я пробирался сюда, у заднего крыла никого не было, — ответил Клеон. — Прошу вас, младшая госпожа, следуйте за мной.

Помедлив секунду, я схватила со стола светло-алую вуаль, судорожно сжала её пальцами и поспешно закрепила на лице, полностью скрывая свои черты.

Когда мы добрались до излома крытой галереи, я резко остановилась. Всего час назад я стояла на этом самом месте плечом к плечу с Каллумом, любуясь ночным садом. Но теперь моему взору открылась леденящая душу картина: парадный двор был до отказа забит императорскими гвардейцами, чьи обнажённые мечи зловеще поблёскивали в багровом пламени факелов.

В самом центре двора, на коленях, заставили стоять двух связанных людей.

Мои глаза испуганно расширились, когда я узнала в одном из избитых, истекающих кровью мужчин личного слугу Каллума, который ещё днём передавал мне весточку от принца. Это был Бран — тот самый весёлый юноша, который всегда так открыто улыбался.

— В годы изгнания Вашего Высочества бог знает сколько презренных бунтовщиков и грязных изменников вилось вокруг вас, пытаясь использовать или причинить вред королевской крови. Глядите, сегодня мы поймали двоих главарей этого восстания! — молодой чиновник в одеждах евнуха с силой прижал голову Брана к сырой земле и с притворной почтительностью обратился к замершему неподалёку Каллуму: — Интересно, как Ваше Высочество желает поступить с этими предателями? Обезглавить на месте или подвергнуть четвертованию?

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я прекрасно понимала, в какую дьявольскую ловушку загнали Каллума. Он ни в коем случае не мог признать Брана своим человеком. Стоило ему проявить хоть каплю жалости или признания, как Дворец тут же обличил бы его в тайном создании мятежной фракции и государственной измене.

Сам Каллум стоял чуть поодаль, скрытый густыми ночными тенями. Его лица было не разглядеть, но я буквально кожей чувствовала, что в эту секунду на его губах играет привычная, безумная и леденящая душу ухмылка.

В следующее мгновение в воздухе коротко и ослепительно полыхнула сталь.

Всё произошло слишком стремительно — я даже не успела до конца осознать случившееся. Острое лезвие вонзилось прямо в грудь Брана, и когда Каллум с абсолютным, гробовым спокойствием разжал пальцы, его шёлковый тёмный рукав уже окрасился огромными багровыми пятнами чужой тёплой крови.

Тела Брана и второго пленника одно за другим безжизненно повалились на землю. Во дворе воцарилось мёртвое, грозовое молчание. Каллум Рейн лично оборвал жизнь своего преданного слуги, безжалостно похоронив тайну под слоем свежей крови.

Притворная, слащавая улыбка на лице евнуха Северуса мгновенно застыла. Все присутствующие во дворе гвардейцы оцепенели от сковывающего ужаса, не смея даже вздохнуть.

Каллум медленно, с вызывающим изяществом разжал окровавленные пальцы. Клинок с резким, чистым металлическим звоном упал на каменные плиты, оставив на них багровые брызги. В его осанке не было ни капли раскаяния или страха перед дворцовыми ищейками — лишь леденящая, абсолютная пустота. В этот миг в нём ожил безумный, жестокий тиран, для которого чужие жизни — не более чем пыль.

— Раз уж эти мятежники

Он обвёл неторопливым, леденящим взглядом застывших мужчин и вкрадчиво, с едва уловимой издевкой добавил: — Господа проявили величайшее рвение, защищая мою жизнь. Желаете ли вы с почтением вернуться во дворец, дабы просить у Его Величества наград за верность... или же вы намерены допросить этого принца прямо сегодня ночью, здесь, в дорожной грязи?

Северус опустил взгляд на два безжизненных, истекающих кровью тела у своих ног. Его холёное лицо побледнело, став серым как пепел, а по спине, очевидно, пробежал смертный хлад. Спесь и высокомерие главного евнуха испарились без следа. Он явно осознал, что перед ним стоит вовсе не беззащитный, загнанный в угол принц в изгнании, а непредсказуемое чудовище, готовое без колебаний перерезать глотку любому, кто осмелится сделать шаг навстречу. Потребовалось немало усилий, чтобы евнух выдавил из себя жалкую, дрожащую улыбку: — Как... как мы смеем, Ваше Высочество. Упаси нас боги.

— Вот и славно. Уберите здесь всё. Это зрелище оскорбляет мой взор, — бросил Каллум.

Едва заметно шевельнув уголком губ в презрительной усмешке, он развернулся и пошёл прочь. Он без малейшего сожаления проигнорировал и Северуса, и застывшего каменным изваянием Маркуса Августа, на чьих лицах смешались ярость, бессилие и первобытный страх. Каллум удалялся вглубь галереи, оставляя за собой шлейф чужой смерти, окутанный аурой тотального, зловещего превосходства.

— Вторая младшая госпожа? — тихо, сдавленно выдохнул Клеон у самого моего уха. Его ладонь судорожно сжимала рукоять меча. Он явно всем телом ощущал исходящую от принца опасность и понимал: если мы не уйдём сейчас, эта пугающая тьма поглотит и нас.

— Клеон, возвращайся один, — услышала я собственный голос. Он прозвучал хрипло, надломленно от созерцания этой кровавой бани, но в нём звенела непоколебимая, фатальная решимость.

— Младшая госпожа! Но госпожа Валерия приказала...

— Не беспокойся, я знаю, что делаю, — я неотрывно смотрела на удаляющийся силуэт Каллума. Он шёл в полном одиночестве, а его бледные руки были по локоть покрыты свежей кровью преданного Брана.

Внутри меня бушевал пожар из ужаса и неодолимого, болезненного притяжения. Этот мужчина рушил всё на своём пути, но я не могла бросить его в этой бездне. Мой голос окреп, наполняясь железной волей: — Возвращайся в резиденцию. Уходи!

Гвардеец Клеон перевёл испуганный взгляд с приближающегося к жилым комнатам Каллума на меня. Борьба в его душе длилась всего мгновение — долг воина отступал перед безумием происходящего. Наконец он почтительно склонил голову и беззвучно растворился в густых ночных тенях, оставив меня наедине с моим прекрасным, жестоким и обречённым безумцем.

* * *

Евнух Северус

Когда изувеченные тела наконец оттащили в сторону, моя фальшивая, приторная улыбка окончательно сползла с лица. Пальцы внутри широких рукавов охристого халата мелко дрожали, и я ничего не мог с этим поделать. За долгие годы службы во дворце Империи Остерии я видел сотни предательств, жестоких казней и хладнокровных расправ. Но то, что произошло мгновением ранее, выходило за рамки человеческого понимания.

Каллум Рейн... Он не просто жестокий принц, борющийся за трон. В его жилах течёт не кровь, а жидкий лёд. Я никогда в жизни не встречал подобного существа. В его тёмных глазах не было ни ярости, ни сожаления, ни секундного колебания, когда он вонзил сталь в грудь собственного, преданного пса. Абсолютная, зловещая пустота. Точно так же древние демоны, о которых пишут в старинных свитках, ломают сухие ветви, не задумываясь об их ценности. Этот человек — истинное чудовище, полностью лишившееся человеческой природы, и от этой мысли меня до самых костей пробирал первобытный, удушающий ужас.

Я медленно перевёл дыхание и опустился перед трупами на колено, силясь сохранить остатки дворцового величия. Моё сердце исходило ядовитой злобой и досадой. Я потратил столько сил, задействовал лучших ищеек, чтобы выследить этих двоих заговорщиков — ключевых людей в окружении Седьмого принца! Я шёл сюда, уверенный, что держу в руках неопровержимые улики его измены, которые преподнесу Императору Октавиану. А теперь? Каллум просто уничтожил их на моих глазах. Вместо заслуженного триумфа и наград я остался ни с чем, наедине с кучкой бесполезного мяса. Без живых свидетелей я не могу доказать факт создания тайной фракции.

Я коснулся пальцами ещё тёплой шеи мертвеца. Пульса не было. Рана оказалась смертельной — Безумный Принц бил наверняка, безжалостно обрывая нити, ведущие к его тайнам.

— Главнокомандующий евнух Северус удостоверился? — раздался надо мной леденящий, высокомерный голос Юлиана Валериуса.

Молодой генерал стоял прямо, его ладонь демонстративно покоилась на эфесе фамильного меча, а в глазах сквозила неприкрытая насмешка. Молодёжь из рода Валериусов всегда отличалась излишней гордостью, и сейчас его спокойствие уязвляло меня не меньше, чем безумие принца.

Я медленно убрал руку от окровавленной плоти, достал шёлковый платок и принялся неторопливо, тщательно вытирать пальцы от багровых капель. Мне нужно было вернуть контроль над ситуацией, показать этим чистоплюям-военным, что Дворец по-прежнему видит их насквозь. Я растянул губы в хищной, зловещей усмешке: — Действительно, они мертвы. Что ж, обременю молодого генерала последней услугой: прикажите своим людям отвезти эту падаль к подножию горы Владыки Мёртвых, дабы предать их земле.

Я отчётливо заметил, как Юлиан на мгновение вскинул глаза, и в их глубине промелькнула тень замешательства.

Они думали, что их родовые секреты надёжно похоронены. Восемь или девять лет назад, когда армия Валериуса только формировалась, военная дисциплина в их рядах была чудовищной, а преступления совершались сплошь и рядом. Ущелье у подножия горы Владыки Мёртвых — стало тем самым местом, где тайно казнили дезертиров и карали государственных преступников. Только когда генерал Дамиан навёл в войсках железный порядок, эти бесчинства прекратились. Посторонние и знать не знали о существовании этого жуткого ущелья. Мои шпионы проделали великолепную работу, раскопав это грязное бельё, и сейчас напоминание о горе Владыки Мёртвых послужило отличной, скрытой угрозой для этого наглого мальчишки.

Юлиан ничего не ответил — у него попросту не было времени на размышления. Он резко развернулся, легко вскочил в седло своего боевого коня и сделал короткий знак подчинённым. Солдаты без лишних церемоний забросили тела двух «мятежников» на телегу, прикрыв их соломенной рогожей. Спустя минуту отряд Юлиана покинул постоялый двор, направляясь в сторону городских ворот.

* * *

Элара Валериус

Каллум медленно поднимался по багрово-лакированной деревянной лестнице. С каждым шагом его силуэт казался всё более зловещим. Он лениво приподнял

Он равнодушно нахмурился, словно это была не кровь преданного человека, а пролитые чернила, вскинул взор и заметил меня. Я замерла, прячась в густой тени на изломе крытой галереи.

Его шаги на едва заметное мгновение замерли. Словно повинуясь какому-то редкому, почти человеческому порыву, Каллум поспешно спрятал пахнущую железом и смертью руку за спину. Затем он продолжил свой неторопливый подъём, свернул за угол и вырос прямо передо мной.

— Непослушная, — тихо слетело с его губ.

Он попытался прикрыться своей привычной, обманчиво-мягкой улыбкой. Но она не могла скрыть ту леденящую свирепость, что всё ещё бурлила вокруг него, как и ту мимолётную, едва уловимую панику, которая на долю секунды отразилась в его глазах. Он ведь ясно приказал мне не выходить, отчаянно не желая, чтобы я видела эту сковывающую кровь и его собственное чудовищное безразличие. Каллум потянулся было рукой к моему уху, чтобы шутливо ущипнуть, как делал прежде, но, вовремя вспомнив про липкие багровые капли на пальцах, небрежно опустил её вдоль тела.

Я смотрела на него не мигая, пока в глазницах не закипели горючие слёзы, размывая его силуэт. Сердце разрывалось от боли — наполовину из-за трагической гибели Брана, наполовину из-за самого Каллума.

В своей прошлой жизни я была слепа. Я помнила Безумного Регента на пике его неограниченного, ослепительного величия, когда он повелевал всей Остерией. Но я совершенно забыла, какой ценой достаётся этот трон, возвышающийся над миром. Трон, к которому вела дорога, вымощенная бесчисленными трупами и реками крови... Остерианский престол требовал в жертву саму его душу, его собственную кровь.

Прежняя Элара лишь трепетала перед его безжалостной свирепостью, но нынешняя я — я до крика, до безумия сострадала той нечеловеческой стойкости и муке, что скрывались за его грозным величием.

Сдерживая подступающие к горлу рыдания, я опустила взгляд. Вопреки здравому смыслу, я протянула руки, бесцеремонно вытащила его окровавленную ладонь из-за спины и крепко сжала в своих ладонях. Не произнося ни слова, я упрямо потащила Принца-регента за собой в комнату. Чужая, скользкая кровь мгновенно испачкала мои бледные, тонкие пальцы, вызывая подсознательную тошноту, но я лишь крепче, с отчаянной яростью сжала его руку. Каллум, поражённый моей внезапной властностью, даже забыл отстраниться. Он покорно позволил мне затащить себя в покои и усадить на край просторного ложа.

Я лихорадочно приготовила таз с чистой водой, поставила его на столик возле кровати и, бережно взяв его длинные, изящные пальцы, опустила их в прозрачную влагу. Тёмно-красные струи крови тут же начали расползаться, окрашивая воду в зловещий рубиновый цвет. Я безмолвно вылила её, принесла новый таз с кристально чистой водой и, взяв мягкую хлопковую ткань, принялась методично, один за другим, отмывать его пальцы. Мои ресницы исступлённо дрожали, а руки ходили ходуном от едва сдерживаемой дрожи.

Каллум неподвижно сидел передо мной. Сперва он взирал на происходящее с полным равнодушием, но постепенно обманчиво-лёгкая улыбка сошла с его губ.

* * *

Каллум Рейн

— Что делает моя госпожа? — тихо, едва слышно спросил я.

За мою долгую, полную кошмаров и пролитой крови жизнь я пережил слишком много предательств, смертельных ядов и ранений. Я давно забыл, какова на вкус настоящая боль, и не верил в неё. Моё тело было лишь податливым орудием: если бы мне отрубили руку, я бы безжалостно прирастил её на место; если бы враги вскрыли мою грудную клетку, я бы хладнокровно заткнул эту зияющую рану — таков был мой привычный, чудовищный способ выживания в мире, где каждый с самого рождения желал мне гибели.

Но сейчас, глядя на её трепещущие, влажные от пролитых слёз ресницы, я впервые оказался в абсолютном, пугающем замешательстве. Моя внутренняя бездна дала трещину. Я совершенно не знал, как реагировать на эту болезненную нежность, и чем заполнить ту внезапную пустоту, что стремительно разрасталась в моём израненном, ледяном сердце. Должно быть, именно это смертные и называли болью. Болезненной пыткой, которая при этом была сладка, словно ядовитый дикий мёд.

Не поднимая головы и отчаянно подавляя рвущийся наружу всхлип, Элара прошептала: — Разве омывать руки своего господина — это не прямая обязанность его... послушной служанки?

При этих словах нерушимый лёд в моей душе вдруг дрогнул и оттаял, уступая место безумному, почти мазохистскому, саморазрушительному наслаждению. Служанка? Какое жалкое, ничтожное слово для той, кто подчинил себе мою тьму. Я опустил отмытую её руками ладонь на своё колено, не в силах сопротивляться неодолимому притяжению, подался всем телом вперёд и осторожно коснулся кончиком своего носа её трепещущих, похожих на крылья бабочки ресниц. Я жадно впитывал её тепло, а затем медленно скользнул ниже, к её дрожащим губам.

— Моя госпожа — драгоценна, — порочно и хрипло выдохнул я, упрямо выделяя каждое мгновение этого слова, навек выжигая и отбрасывая прочь статус безликой служанки.

Она была моей единственной святыней в этом проклятом мире. Пусть мои руки всё ещё пахли смертью и были по локоть омыты в крови, но этот поцелуй... мой поцелуй, отданный ей, оставался кристально чистым.

Глава 11

Элара Валериус

Наш короткий поцелуй — бережный, словно попытка удержать нечто хрупкое и бесконечно ценное — дышал щемящей, отчаянной нежностью. Я замерла, страшась сделать даже вдох. От этого хриплого, идущего из самой глубины души слова «драгоценна» у меня перехватило дыхание, заполняя грудь горькой, удушающей болью.

В той, прошлой жизни, обернувшейся кошмаром, я потеряла всех. У меня не осталось семьи, никто не шептал мне нежных слов утешения — я жила в абсолютном одиночестве и умерла совсем одна. Но в этой жизни всё изменилось: моя семья была цела, родные и близкие были живы. Рядом со мной был тот, кто без колебаний рисковал собственной душой и телом ради моего спасения, и всё же... моё сердце всё равно исходило кровью от этой невыносимой муки.

Весь этот бесконечный день мне отчаянно хотелось спросить Каллума — Неужели ты никогда не думал о том, что твоя жизнь могла бы быть хоть немного легче? Без этой вечной борьбы на грани гибели?

Но я молчала. Молчала, потому что слишком хорошо знала ответ: Каллум никогда не думал об этом. По-настоящему никогда. В его израненной душе собственная жизнь всегда стояла на самом последнем месте. Он готов был до самого конца цепляться за то, во что

Он ведь прекрасно понимал: подчинись семейство Валериусов брачному указу Императора Октавиана, держись он сам как можно дальше от меня — и он избавил бы себя от бесчисленных бедствий и опасностей. Но этот безумец предпочёл шагнуть в самое пекло.

Заметив, что я погрузилась в свои невесёлые мысли, Каллум вытащил руку из покрасневшей воды и слегка раскрыл объятия: — Подойди.

Он всегда был скуп на пустые обещания, предпочитая доказывать всё действиями.

Я послушно опустилась на край ложа, взяла чистую хлопковую ткань, мягко потянула его за руку и принялась бережно перевязывать изрезанную ладонь. Пламя свечи безмолвно плясало за тонким шёлковым абажуром, пока мы оба молчаливо обходили стороной то кровавое безумие, что только что разыгралось во дворе.

* * *

— Ночь уже глубока, а постель до сих пор не согрета, — нарушив затянувшуюся тишину, лениво и вкрадчиво протянул Каллум спустя долгое время.

Проглотив подступившую к горлу горькую обиду и жжение в носу, я тихо отозвалась: — Когда пойдёшь мыться, помни, что рану нельзя мочить.

Каллум опустил на колено руку, туго стянутую белоснежным бинтом, и наклонился ко мне так близко, что я ощутила его прохладное дыхание: — У меня из рук вон плохая память... Если только моя драгоценная послушная служанка не соизволит лично прислуживать мне и присматривать за каждым моим шагом.

Я с напускной строгостью взглянула на него сквозь пелену влажных глаз, но спорить не стала. Сбросив расшитые туфельки, я забралась на постель прямо в тонких белоснежных шёлковых чулках и улеглась у самой стены, повернувшись к Каллуму спиной. Я панически боялась, что он увидит те чувства и слёзы, что вот-вот готовы были хлынуть из моих глаз.

Августовская ночь всё ещё дышала тяжёлым летним зноем, и с постели даже не убрали циновку — какая здесь могла быть нужда согревать постель? Всё это было лишь его уловкой, его собственным способом мягко убаюкать меня, оградив от ночных кошмаров.

И я намеренно позволила ему этот обман. Не желая рушить его хрупкий, трогательный замысел, я послушно и медленно сомкнула веки, погружаясь в зыбкий сон под его безмолвной защитой.

* * *

Каллум Рейн

Я ещё очень долго сидел на самом краю ложа, не сводя пристального, гипнотического взгляда с её безмятежного спящего лица. Моя пугливая, хрупкая Элли... Её чистые глаза ни в коем случае не должны были оскверняться видом грязной, порочной крови, которую я пролил этой ночью. Мир вокруг нас был полон скверны и предательства, но рядом со мной она должна была знать лишь абсолютный покой.

Я лениво, размеренно постукивал указательным пальцем по своему колену. Это монотонное движение, обычно предвещавшее для моих врагов скорую и мучительную смерть, сейчас было наполнено странной, глубокой нежностью. Я чуть опустил взор, жадно впитывая каждую черту её лица, словно пытался навек запечатлеть этот образ в своей проклятой, леденящей душу памяти. Она была моим единственным якорем в этой бездне.

Лишь когда её дыхание сделалось совсем глубоким, ровным и умиротворённым, я медленно подался вперёд, стараясь не издать ни единого звука. Мои пальцы безошибочно коснулись едва заметного выступа за гобеленом, висевшим у самого изголовья кровати, и плавно надавили на него.

С едва слышным, приглушённым шорохом повернулся скрытый в стене механизм. Тяжёлая каменная кладка бесшумно развернулась вокруг своей оси, являя зыбкому свету свечи крошечную, абсолютно недосягаемую для посторонних тайную комнату, которую я предусмотрительно приготовил заранее.

Ложе плавно, без малейшего скрипа отъехало внутрь этого потайного убежища, после чего стена вновь сомкнулась, идеально восстанавливая первозданный вид покоев.

Теперь моя драгоценность была в безопасности. В этом каменном коконе её не достанет ни один клинок, ни один соглядатай из Алой Канцелярии, и ни одна живая душа в Империи Остерии не сможет отнять её у меня.

Обеспечив ей надёжную защиту, я пододвинул тяжёлое кресло к огромному окну, затянутому непроглядной, зловещей ночной тьмой, и неторопливо опустился в него. Мои глаза неотрывно всматривались в бездну за стеклом, словно я уже видел приближение неизбежной бури и терпеливо выжидал её начала.

В этой давящей, мёртвой тишине я лениво принялся заваривать себе свежий чай, наслаждаясь ароматом горьких трав. Ночь была полна скрытых угроз, но я был полностью готов встретить любого, кто осмелится посягнуть на то, что принадлежало мне.

* * *

Ирэ

Великий обман Безумного Регента

Повозка летела во весь опор по разбитой ночной дороге и замерла лишь у полуразрушенного заброшенного храма в глухом пригороде Остерхольда. Здесь, в густых удушающих зарослях, нас уже преданно ждали верные люди, готовые раствориться в темноте по первому знаку.

Я бесшумно подошёл к карете и одним резким движением приподнял тяжёлый кожаный полог. Внутри, в зыбком полумраке, сидели двое мужчин с обнажёнными торсами. Их грудные клетки были туго, намертво стянуты плотными окровавленными бинтами, сдерживающими напор сочащейся багровой влаги. Увидев меня, они, превозмогая жгучую муку, смиренно сложили руки в уважительном приветствии. Бран... Мой старый боевой товарищ Бран, чьё сердце Его Высочество Каллум Рейн только что прилюдно пронзил своим клинком на глазах у бледного от ужаса евнуха, даже попытался привычно ухмыльнуться. Рана на его груди была глубокой, страшной на вид, но выверенной с точностью до волоска — кинжал Принца прошёл мимо смертельной артерии. Наш повелитель владел искусством убивать и даровать жизнь с поистине дьявольским, ювелирным изяществом.

Я молча швырнул им два увесистых, заранее приготовленных тюка с вещами.

— Внутри ваши новые личности, подорожные грамоты Империи и верительные жетоны, — процедил я сквозь зубы, чутко вслушиваясь в каждый шорох ночного леса. — Действуйте предельно осторожно. Ищеек Алой Канцелярии нельзя недооценивать.

Двое мужчин синхронно кивнули, глухо отозвавшись: «Слушаюсь, командир». Превозмогая боль, они лихорадочно переоделись в привезённые мной доспехи и мундиры столичного гарнизона. Один за другим они бесшумно выскользнули из повозки и мгновенно растворились в толпе поджидавших их теневых стражей, словно их никогда и не существовало.

Я провожал их взглядом до тех пор, пока ночная мгла окончательно не поглотила их силуэты. Время неумолимо поджимало, хвост императорской погони мог показаться в любую секунду. Я отвязал лошадей от повозки, крепко перехватив поводья, а затем выудил из глубин кареты заранее припрятанный кувшин с крепким спиртом. Я безжалостно, щедро облил им деревянную обшивку, мягкие сиденья и окровавленные половицы — всё, чего касались раненые.

Короткая искра от огнива — и сухое дерево с голодным, яростным рёвом поглотило пламя. Огненные языки исступлённо заплясали во тьме, пожирая последние материальные следы великого обмана моего господина.

Я остался стоять в сине-чёрном мареве предрассветного тумана, крепко удерживая под уздцы коня. Мой взор был устремлён вдаль, туда, где за горизонтом затаился Остерхольд. Длинная, кровавая ночь подходила к концу, но я слишком хорошо знал характер Каллума Рейна: эта багровая буря, закрученная его безумной волей, не утихнет. Всё только начиналось.

* * *

Элара Валериус

Я спала очень чутко из-за запредельного, сковывающего страха за судьбу Каллума Рейна. Поэтому, едва он привёл в действие потайной механизм, чтобы укрыть меня в секретной камере, я мгновенно очнулась. Но я превосходно сыграла свою роль, заставив себя замереть и не позволив Безумному Регенту заметить моё пробуждение. Лишь когда тяжёлая каменная стена потайной комнаты сомкнулась вновь и вокруг воцарилась зловещая тишина, я осмелилась открыть глаза в этой душной полутьме.

Долгое время я сидела неподвижно в глухом безмолвии, отчаянно борясь с паническим страхом перед замкнутым склепом и заставляя себя цепляться за реальность, чтобы не погрузиться в забытье.

Внезапно едва уловимый, свистящий звук прорезал тишину — словно что-то острое сокрушительным ударом вонзилось в стену, отделяющую мой кокон от главных покоев. Я напрягла слух. Мгновение — и до меня донеслись глухие, пугающие отзвуки яростной, смертельной схватки.

Я бесшумно села на постели, вглядываясь в глухую стену. Сердце испуганной птицей билось о рёбра от дикого, парализующего ужаса. Что делал Каллум? С каким чудовищем он сражался там, один на один со своей предрешённой судьбой?

Когда первый приступ паники отступил, ко мне вернулось леденящее понимание происходящего. Те, кто жаждал вырвать Безумному Регенту клыки и когти, заставив его прилюдно расправиться со своими верными людьми, не удовлетворились бы одной лишь мнимой смертью его слуг. Эти твари неизбежно должны были вернуться, чтобы лично проверить, действительно ли Каллум остался без защиты, уязвим, беспомощен и одинок.

И лучшим способом для такой проверки было внезапное, безжалостное ночное покушение. Каллуму оставалось только терпеть. Терпеть эту кровавую пытку до тех пор, пока враги полностью не развеют свои подозрения...

Бессилие и разрывающая душу боль затопили меня в этой темноте, как ледяной прилив. Пальцы мгновенно онемели от холода, и я до крови прикусила губу, не смея издать ни единого звука, чтобы случайно не выдать себя и не разрушить его замысел.

Спустя вечность смутные звуки снаружи затихли. Но каменная стена потайной комнаты так и не открылась. Снаружи воцарилось такое жуткое, мертвенное безмолвие, от которого по коже пробегал мороз.

Я просидела неподвижно ещё немного, но моя тревога переросла в настоящее безумие. Не выдержав, я босиком соскользнула с кровати, осторожно подошла к стене и отыскала за книжным шкафом у самого края два крошечных вентиляционных отверстия.

Я прижалась лицом к холодному камню и заглянула в эти крошечные дырочки... О Богиня Милосердия, Элария... Покои были полностью разгромлены, на полу хаотично торчали оперённые стрелы. Но самое страшное... Вся спина Каллума была залита багровой, сочной кровью. Из самого центра этого стремительно расползающегося пятна торчало холодное остриё клинка. Кинжал, тонкий и безжалостный, как осенняя вода, пронзил его левое плечо насквозь спереди назад, пройдя всего в каком-то сантиметре от сердца и лёгких!

Моё собственное сердце словно пронзили этим же клинком, из него хлынула невидимая кровь. Только теперь, глядя на эту страшную рану, я наконец поняла, почему на теле Каллума из моей прошлой жизни было столько блёклых старых шрамов. Любой из них мог бы мгновенно унести половину жизни обычного человека, но он... он нёс их на себе годами, превращая свою жизнь в бесконечный ад.

Там, за стеной, Каллум резко перехватил рукоять оружия одной рукой. Я беспомощно наблюдала, как окровавленное лезвие со скрежетом выходит из его тела. Хлынул бурный поток свежей крови, окропив пол яркими, брызнувшими в разные стороны каплями — словно расцвели зловещие цветы багровой сливы на снегу.

Каллум даже не застонал. Онемев от привычной муки, он с дьявольским, жутким автоматизмом затянул зубами повязку на ране, останавливая кровотечение. Он пнул испачканную одежду в самый тёмный угол, скрывая следы бойни, и прошёл за ширму. Сквозь просветы я видела его обнажённую, мертвенно-белую, но пугающе сильную и могучую фигуру, когда он переодевался в чистые одежды. Когда он повернулся лицом, моё дыхание окончательно перехватило. Его лицо было леденящим, белым, как саван, без единого намёка на живую кровь.

В горле застрял удушающий всхлип, но я изо всех сил прикусила губу, загоняя трепещущий выдох обратно. Я не могла выйти. Не могла обнять его, приложить целебное снадобье и бережно перевязать. Я ведь не знала, какие ещё невидимые хищники следят за ним из темноты, жадно выжидая его слабости. Всё, что я могла сделать — это оставаться в своём крошечном пространстве, не обременяя его лишними заботами.

Путь Каллума был слишком опасен, слишком тернист. Любая слабость, любое уязвимое место рядом с ним означало неминуемую гибель. Если бы его враги прознали, что Безумный Регент отдал своё израненное сердце младшей дочери генерала Дамиана Валериуса... Я боялась даже помыслить о тех ужасах, что обрушились бы на мой дом.

* * *

Тёплый свет, струящийся сквозь крошечное отверстие величиной с бобовое зёрнышко, упал на мои покрасневшие, полные слёз глаза. Я в полузабытьи поднесла руку к лицу, ощущая липкую влагу на пальцах.

Снаружи Каллум, должно быть, наспех смыл с себя кровь. Он вошёл в комнату, и от него повеяло сыростью и холодом. С кончиков его волос капала ледяная вода, делая его точёные, безупречные черты призрачно-бледными, почти нечеловеческими — словно передо мной стоял не живой мужчина, а прекрасный и жестокий демон. Он распахнул окно и бросил щепотку благовоний в звероподобную курильницу. Белоснежная, молочная струйка ароматного дыма заскользила вверх, лениво скрывая удушливый запах свежей крови.

Затем он выдвинул ящик низкого комода у кровати, достал оттуда кусок шерстяного войлока и воск. Опустившись возле курильницы, он с невероятным, фанатичным усердием принялся полировать какой-то предмет. Угол обзора через замочную скважину был слишком мал, и я не могла разглядеть, что именно находилось в его руках. Могу лишь догадываться, что это было нечто бесконечно важное, священное для него. Движения Каллума были такими нежными, бережными, а его бледный профиль в этот момент казался почти благоговейным, словно он молился

Лишь когда благовония в звероподобной курильнице почти догорели, а металлический запах крови окончательно развеялся, он с удовлетворением спрятал искусно вырезанную, сияющую вещь и направился к потайной комнате.

Я судорожно вытерла мокрые от слёз глаза и бросилась на постель, принимая позу спящей. Практически в то же мгновение скрытая дверь повернулась. В темноту склепа хлынул поток тёплого света, и высокая, властная тень мягко окутала моё хрупкое тело, лежащее на боку.

Дверь закрылась, погружая нас во мрак. Каллум опустился рядом и осторожно, словно боясь сломать, обнял меня за талию, прижимая к себе. Точно так же, как в моей прошлой жизни — властно, собственнически, забирая меня целиком в свои объятия.

Моя спина, прикрытая лишь тонким шёлком домашнего платья, коснулась его груди. Меня мгновенно пробил крупный, неудержимый озноб. Горячие слёзы хлынули из-под плотно сомкнутых ресниц, впитываясь в волосы у висков. Тело Каллума было слишком холодным. Ужасающе холодным, почти лишённым живого человеческого тепла.

И в этот миг я содрогнулась, вспомнив, как в прошлой жизни, когда обострялся его недуг, он точно так же дрожал всем телом, а его зубы отчаянно стучали от непереносимой стужи, навек замораживая и моё несчастное сердце.

* * *

Каллум Рейн

Я был слишком тяжело ранен и истощён до абсолютного предела. Моё сознание мутилось от потери крови, а тело сковала свинцовая усталость, поэтому я с трудом заметил, как её хрупкая фигура на мгновение окаменела в моих объятиях, когда я привлёк её к себе. Мне казалось, что весь мир вокруг нас рушится, и лишь она одна остаётся неподвижной точкой в этом хаосе.

Я уткнулся лицом в её шею, ловя губами ускользающее тепло, и моё прохладное дыхание коснулось её ушка. Мой голос звучал пугающе тихо, хрипло и надрывно, возвращая меня в ту яростную ночь, когда мы отчаянно спорили во время свадьбы её брата Юлиана:

— Кажется... теперь я немного понимаю, что моя госпожа имела в виду, когда говорила о том, чтобы «быть вместе до самой смерти».

Я едва слышно, горько хмыкнул, сильнее сжимая пальцы на её талии, словно пытался привязать её душу к своей, проклятой.

— Посмотри на нас, делящих это ложе в глухой темноте. Разве то, как мы лежим здесь, погребённые в каменных стенах, не напоминает совместное захоронение после кончины?

Но эта мимолётная, безумная мысль тут же заставила мою собственную тьму испуганно огрызнуться. Сама идея того, что она может исчезнуть, обратившись в прах, причинила мне такую острую боль, пред которой померкло даже разорванное клинком плечо. Я судорожно вздохнул и поспешно опроверг собственные слова, тихо и упрямо качнув головой:

— Впрочем... нет. Моя Элли не умрёт. Я не позволю преисподней даже взглянуть в сторону своей госпожи.

Прошло ещё несколько секунд томительного безмолвия, прежде чем остатки сил окончательно покинули меня. Я медленно закрыл глаза, чувствуя, как сознание уплывает в небытие, и нежно уткнулся кончиком носа в её мягкие, пахнущие чистым шёлком волосы. Мой слабеющий голос опустился до едва различимого, благоговейного шёпота:

— Отдыхай, Элли.

* * *

Элара Валериус

Сон окончательно покинул меня. Я открыла глаза, безучастно вглядываясь в душную темноту потайной комнаты. Выждав, пока тяжёлое дыхание Каллума у самого моего уха не стало глубоким, ровным и размеренным, я принялась медленно, едва ощутимо, сантиметр за сантиметром разворачиваться к нему лицом.

Это движение было болезненно, пугающе знакомым — в моей прошлой жизни я проделывала его бессчётное количество раз, когда безмолвно сопровождала Безумного Регента в постель во время его страшных ночных приступов боли в ногах. Мои действия были отточены до автоматизма: лёгкие, плавные, уверенные. Но если тогда моё сердце сковывал леденящий, дикий ужас перед его непредсказуемой жестокостью, то сейчас... сейчас в груди горела лишь разрывающая, непреходящая, щемящая боль.

«Я не хочу умирать вместе с тобой. Я хочу жить с тобой, Каллум, — беззвучно, одними губами взмолилась я в пустоту, глядя на его невидимый силуэт. — Жить гордо, во всём величии и блеске, которого ты достоин».

В этой вязкой ночной тьме я едва различала лишь общие контуры его могучей фигуры. Я робко гнездилась ближе, отчаянно пытаясь согреть его мертвенно-холодное тело теплом собственного существа. Сколько ещё раз судьба обойдётся с ним так жестоко? Сколько предательств, сокрушительных ударов и глубоких ран ему суждено перенести, прежде чем наступит тот заветный рассветный день? Если бы этой ночью я не очнулась от своего чуткого сна, Каллум, вероятно, никогда бы не позволил мне узнать, какие смертельные, изощрённые опасности подстерегают его на каждом шагу. Даже стоя на самом краю бездны, он бы скрыл от меня всё это, предпочитая задыхаться в собственном одиночестве, но оберегая мой покой.

До сих пор я эгоистично размышляла лишь о том, что Каллум может сделать ради спасения семейства Валериусов, но почти никогда не задумывалась, чем я сама способна пожертвовать ради него. Я малодушно тешила себя иллюзиями, надеясь на призрачный, идеальный исход. Я отчаянно не желала расставаться с Каллумом и в то же время была не в силах отпустить или подставить под удар свою семью.

Но теперь я слишком отчётливо понимала: это слепое, глупое упрямство ничем не отличается от попытки утолить жажду ядовитым вином. Та временная передышка, которую мы получили, уклонившись от навязанного Императором Октавианом брачного указа, была лишь трусливым бегством от реальности. Избегая неизбежного, мы просто переложили всё сокрушительное давление, подозрения дворца и смертельную угрозу на плечи моего отца, моего брата... и самого Каллума.

Придворные интриги Остерии и государственные дела — это зыбучие пески, где каждый неверный шаг обрекает на гибель. В своей прошлой жизни Каллум был абсолютно свободен, жесток и не обременён никакими привязанностями, что и позволяло ему действовать так безудержно, свирепо и бесстрашно, не боясь потерять ничего, кроме собственной жизни. Теперь же я стала его уязвимостью. Моё присутствие связало Безумного Регента по рукам и ногам, став его самой опасной слабостью.

Снаружи донёсся едва различимый, далёкий крик петуха — первый предвестник неумолимо наступающего утра. Я с предельной, филигранной осторожностью приподняла тяжёлую, скованную глубоким сном руку Каллума. Его сильная, но всё ещё пугающе прохладная ладонь послушно скользнула обратно под тонкое одеяло. Я методично, сантиметр за сантиметром, бережно подоткнула края, укутывая его, словно величайшую и самую хрупкую драгоценность этого порочного мира.

Затем я медленно села на постели и опустила босые ступни на леденящие каменные плиты пола.

Осторожно на ощупь отыскав на стене едва заметный, неприметный потайной квадрат, я мягко нажала на него. Скрытый механизм беззвучно повиновался,

Я обернулась, бросив последний взгляд назад. Бледный, синевато-белый предрассветный свет раннего утра струился из разбитого окна главной комнаты, падая на спящее лицо Каллума. В эти редкие, украденные у кошмаров мгновения он казался непривычно безмолвным, мирным и пугающе беззащитным. Приоткрытый платяной шкаф неподалёку всё ещё ломился от роскошных, изысканных платьев, которые он с такой тщательностью выбирал для меня. Весь этот день, проведённый рядом с ним, был лишь сладким блаженством, которое я эгоистично украла у суровой реальности.

На мгновение мне стало невыносимо, удушающе тоскливо. Накатила волна щемящей грусти: я подумала, что должна оставить Каллуму хотя бы короткое прощальное письмо, но в разгромленных покоях невозможно было отыскать ни чистого клочка бумаги, ни капли чернил. Почти вся изящная мебель в комнате была безжалостно уничтожена ночной схваткой, и лишь массивное бронзовое зеркало на туалетном столике чудом уцелело, аккуратно возвышаясь над деревянными обломками. Мелькнула горькая, отчаянная мысль: доведётся ли мне ещё хоть раз в жизни бережно завязать его непокорные тёмные волосы лентой, глядя на наше общее отражение?

Стоило мне подумать об этом, как в глубине тусклой бронзовой глади зеркала внезапно соткалось чужое отражение — бледное, дьявольски красивое лицо.

Мои пальцы судорожно дрогнули, а дыхание перехватило. Я в испуге и изумлении резко обернулась назад.

Каллум... Он проснулся. Бог весть, когда он успел абсолютно беззвучно подняться с постели, преодолев разделявшее нас расстояние. Накинув лишь лёгкий тёмный халат, он стоял, небрежно прислонившись спиной к косяку открытой потайной двери, и неотрывно, гипнотически смотрел на меня своими бездонными, чернильно-чёрными глазами. Его кожа после ночной потери крови была настолько мертвенно-белой, порочной и прозрачной, что на её фоне и пугающая глубина его зрачков, и смоляной разлёт волос казались неестественно, глубоко тёмными. Он выглядел как прекрасный и опасный призрак, явившийся за моей душой.

— Госпожа поднялась так рано, — на его бледных губах заиграла едва уловимая, леденящая кровь улыбка, в которой сквозила горькая, опасная обречённость. — Куда же моя Элли собирается уйти от меня на этот раз?

Глава 12

Элара Валериус

Я смотрела на Каллума, словно ребёнок, пойманный за чем-то предосудительным. Я никак не ожидала, что он проснётся так быстро. Прежде чем тщательно заготовленные слова успели сорваться с моих дрожащих губ, Каллум тихо, сухо закашлялся и медленно вышел из давящей тьмы потайной комнаты.

— Ночью в покои пробрались мыши, — небрежно обронил он, и его хриплый голос заставил меня внутренне содрогнуться от подступивших воспоминаний о ночной бойне. — Я ещё не успел навести здесь порядок. Моей госпоже стоит быть внимательнее, когда ты будешь здесь ходить.

Я замёрла, поражённая тем, как именно прозвучали эти слова. Со вчерашней ночи, словно переступив некую невидимую, но священную черту, Каллум неуловимо изменился. Он всё ещё подчёркнуто и благоговейно назвал меня «моей госпожой», сохраняя это незыблемое, глубокое почтение к моему статусу, но в то же мгновение... впервые открыто перешёл на «ты».

«Моей госпоже... когда ты будешь ходить». Этот парадоксальный, пьянящий сплав преданности и абсолютной, обнажённой близости обжег сильнее любого признания. То ли он подсознательно почувствовал, как намертво связала нас вчерашняя ночь во тьме секретной камеры, пока он безмолвно истекал кровью, то ли его израненное сердце просто устало лгать самому себе. Но прежняя искусственная дистанция рухнула прахом. В его неизменном почтении больше не осталось наигранной рабской покорности; отныне под маской верного слуги скрывался мужчина, который выжил в аду и беззвучно заявил свои полные права на мою душу.

Одним ленивым, привычным нажатием пальца он привёл в действие скрытый механизм. Тяжёлое ложе беззвучно сдвинулось назад, заняв своё прежнее место, а массивная каменная стена сомкнулась за его спиной с безупречным, пугающим совершенством.

Бледный предрассветный свет, холодный и серебристый, словно сталь клинка, почти прозрачно очертил его безупречные, резкие черты. На губах Каллума застыла лёгкая, едва уловимая улыбка, но в его чёрных, леденящих глазах затаилась бездонная, непроницаемая стужа.

Я поспешно отвела взгляд, пытаясь скрыть бушевавшую внутри бурю, и через силу заставила себя заговорить: — Каллум, я...

— Ты ведь даже ещё не умылась, моя госпожа. К чему такая отчаянная спешка?

Он мягко прервал меня, пряча опасный блеск в глубине зрачков. Его взор скользнул по моим распущенным, струящимся по плечам волосам, после чего он выдвинул единственный уцелевший ящик комода и достал оттуда резной гребень. — Садись. Я сам уложу твои волосы.

Не оставляя мне выбора, он нежно, но непреклонно усадил меня в единственное уцелевшее кресло, заставив повернуться лицом к тусклому бронзовому зеркалу на туалетном столике.

Каллум взял расчёску и неторопливо, мучительно медленными и бережными движениями принялся перебирать прохладные пряди моих волос, собирая их в причёску. Его прикосновения были настолько естественными, что, не увидь я этой ночью своими собственными глазами то леденящее душу, кровавое испытание, я бы непременно поверила, что это самое обычное утро. Самое тихое, мирное утро в нашей жизни.

Каллум собрал мои волосы в простой свободный пучок. Из-за отсутствия опыта причёска получилась слегка растрёпанной и небрежной, что лишь добавило моему отражению в зеркале меланхоличного, болезненно прекрасного весеннего очарования.

— Каллум.

Я не стала разоблачать ту жестокую, багровую проверку, что разыгралась здесь под покровом ночи. Лишь крепче сжала пальцы в кулаки, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и ровнее: — Мне нужно вернуться домой.

Я пристально следила за каждым изменением в его лице через зеркальную гладь.

— Погода сегодня на редкость чудесная, — отозвался он с абсолютным, сводящим с ума хладнокровием, искусно игнорируя мою просьбу. — Вот разделим утренний мясной бульон, и я возьму тебя на прогулку по Остерхольду.

Мои ногти до крови вонзились в ладони. Я отчётливо видела, что Каллум намеренно уводит разговор в сторону. Он был слишком умён, слишком пугающе проницателен к человеческим сердцам — прояви я хоть каплю нерешительности, вины или страха, мне ни за что не удалось бы обмануть его зоркий взор. Я тихо вздохнула, развернулась к нему и, перехватив его прохладную руку, поднялась с кресла, чтобы высказать всё до конца: — Послушай меня, Каллум. Я должна немедленно вернуться в поместье Валериусов.

Его напускное равнодушие не исчезло, но взгляд мгновенно обострился. Каллум безмолвно смотрел на меня долгую, удушающую секунду, а затем тихо, зловеще рассмеялся, отчего у меня по спине пробежал мороз.

— Я так привык примерять на себя роль покорного, ничтожного слуги перед моей драгоценной Элли... и так редко позволяю себе гневаться в твоём присутствии. Должно быть, из-за

Он шагнул ближе, его высокая фигура полностью затмила предрассветный свет. Каллум властно приподнял мой подбородок своими холодными пальцами и выдохнул прямо мне в губы: — Этот строптивый рот определённо заслуживает сурового наказания.

Когда его бледное лицо оказалось совсем близко, мой внутренний инстинкт потребовал упереться ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но, вовремя вспомнив о его страшной, сочащейся кровью ране на левом плече, я в панике остановила себя. Вместо этого я неловко прижала указательный палец к его бледным губам. Его губы были пугающе прохладными, почти безжизненными на ощупь.

Сглотнув подступившие к горлу горькие слёзы, я заставила себя произнести слова, сотканные из яда и лжи: — Мне искренне понравилось играть с тобой в эту маленькую игру последние два дня, Ваше Высочество. Но учитывая нынешнее положение дел во дворце, я не могу быть столь эгоистичной, чтобы бросить всё и бездумно сбежать вместе с тобой.

— Играть?

Каллум медленно опустил взор, словно пробуя это горькое слово на вкус. В глубине его тёмных зрачков яростным, сокрушительным вихрем закружились чернильно-чёрные тучи, готовые уничтожить весь мир, но в следующее мгновение они безвозвратно канули в мёртвую, удушающую неподвижность.

Я знала, что обязана довести этот кошмар до конца. Каждый миг, проведённый мной подле Каллума, ложился неподъёмным бременем и смертельной опасностью как на дом Валериусов, так и на самого Каллума.

— С нашей самой первой встречи в Обители Желаний десять месяцев назад и до этого дня... мне больше нечего тебе дать. Ты обрёл абсолютное могущество, подчинив себе и слово, и клинок. Пришло время тебе вернуться к истокам и вновь стать тем, кем тебе предначертано — великим принцем. Займи свой трон.

Я сделала глубокий, судорожный вдох и выдавила из себя самую безупречную, сияющую улыбку, пока моя душа разрывалась на кровавые клочья: — Мне ведь тоже пора возвращаться под кров родного дома... чтобы вовсю готовиться к собственной свадьбе!

Каллум замолчал. Тишина, воцарившаяся между нами, была оглушительной.

* * *

Каллум Рейн

Я читал её мысли по широко распахнутым, испуганным глазам. Элли, моя хрупкая, глупая Элли, должно быть, гадала, не собираюсь ли я прямо сейчас запереть её в сундуке, спрятать в самом тёмном, глухом подземелье, куда никогда не проникнет солнечный свет. Мой пристальный, тяжёлый взгляд стал для неё невидимой клеткой, полностью лишая малейшей возможности сбежать.

И, видит бездна, я действительно думал об этом.

Семейство Августов... Ничтожные, алчные лицемеры, жаждущие дешёвой славы. Они наивно полагали, будто навязанный Императором Октавианом брак позволит им без труда поглотить остатки былой военной мощи дома Валериусов. Стоило Элли произнести лишь одно короткое «нет», и у меня нашлись бы тысячи изощрённых способов заставить Адриана Августа бесследно исчезнуть с лица земли, превратив эту помпезную свадьбу в поминки. Что до остальных членов её семьи — мне было плевать, я оставил бы их в живых лишь ради неё, ведь их судьбы никогда не входили в мои истинные планы...

Но она... она посмела сказать, что возвращается ради этого брака.

Ха. Она добровольно соглашалась вернуться и разделить ложе с Адрианом.

Моя мягкая, фальшивая улыбка сошла с лица, обнажая мертвенную бледность кожи. Шпилька из белоснежного кахолонга, которую я так и не успел ей подарить, сокрушительной силой вонзилась в мою собственную израненную ладонь. Острый резной конец распорол плоть, и тёплая, багровая кровь хлынула наружу, мгновенно пробуждая меня от этого нелепого, призрачного сна о мимолётном счастье.

Я тихо, глухо хмыкнул. В моих глазах, словно ядовитый туман, медленно разлилось зловещее, иссиня-чёрное безумие.

Я прекрасно помнил те дни, когда ещё носил безликую маску её преданного пса по имени Вейн Трой. Моя благородная госпожа тогда со слезами на глазах твердила мне, что в её сердце заключено слишком много дорогих ей людей. Она говорила, что каждая отнятая мной жизнь — это всё равно что безжалостный удар кинжалом в её собственную грудь. И если я убью их всех, её сердце попросту умрёт...

Что ж, видишь? Твой верный слуга Вейн Трой до сих пор безукоризненно помнит все твои наставления.

Поэтому я не стану проливать кровь Адриана Августа. Как бы я, твой преданный слуга, посмел нанести удар в самое твоё сердце?

Я ласково, но с явным оттенком подступающего сумасшествия улыбнулся. Удерживая её затылок, я медленно скользнул прохладной шпилькой в её растрёпанный пучок волос, бережно поправил угол и выдохнул ей прямо в лицо хриплым, срывающимся на безумие шёпотом:

— Как насчёт того... чтобы я преподнёс Элли собственную жизнь в качестве свадебного дара?

Она застыла, потрясённая до глубины души. Элли не смела даже шелохнуться, боясь коснуться скрытого в её волосах украшения, и не находила слов для ответа. На её бледном лице отразился неподдельный ужас.

— Каллум... — её тонкие брови болезненно сошлись на переносице.

— Разве мой дар тебе не по душе? — с тихой, пугающей нежностью переспросил я.

Вчерашняя глубокая рана на моей ладони полностью открылась, и с пальцев на пол крупными каплями срывалась свежая кровь. Игнорируя эту жгучую боль, я приподнял руку и краем своего чистого шёлкового рукава осторожно, почти благоговейно стёр багровые капли, случайно испачкавшие её волосы у самого виска.

— В конце концов... эта проклятая жизнь когда-то была подобрана и спасена моей госпожой. Тебе ей и распоряжаться.

— Ты не умрёшь. Тебе нельзя умирать, — её пушистые ресницы судорожно дрогнули, но в следующее мгновение она вскинула голову, и в её глазах вспыхнула непреклонная, яростная решимость. — Потому что ты — Каллум Рейн. Тот самый сильный, расчётливый и непобедимый Каллум, которого я знаю.

В её расширившихся зрачках читалось безмолвное, отчаянное напоминание.

Когда-то она подарила мне четыре желания. Я до последнего звука помнил каждое из них — они были выжжены в моей памяти глубже, чем любые шрамы на израненной коже.

Первое — принять меня как почётного гостя, даровав защиту и кров в меру её скромных девичьих сил. Второе — то нелепое, согревающее душу пожелание в Ночь Падающих Звёзд: «Пусть всё в твоей жизни складывается так, как ты пожелаешь, и пусть каждый год приносит тебе покой». Третье — её клятвенное обещание пока не связывать себя узами брака и навсегда остаться под защитой стен дома Валериусов.

И четвёртое... Четвёртое позволяло мне забрать из её родного поместья любую, самую дорогую ценность. И я забрал её саму.

Но сейчас, пристально всматриваясь в её застывшее, бледное лицо, я читал в расширившихся зрачках немое, отчаянное «прости». Моя прекрасная госпожа собиралась

Её странные, пророческие страхи перед будущим вновь изменили ход самой судьбы, увлекая нас в непредсказуемом направлении. Моё великое восхождение на трон Империи Остерии ещё не было завершено. Если бы наша тайная связь с генералом Дамианом и домом Валериусов сейчас выплыла наружу, это обернулось бы сокрушительной катастрофой для обоих благородных семейств.

Она наивно полагала, что спасает меня. Думала, что ей нужно лишь успокоить разгневанного отца, усмирить яростный пыл брата Юлиана, залечь на дно и мягко подтолкнуть меня обратно — на тот кровавый, предначертанный путь, по которому мне суждено пройти. Чтобы я остался один — свободный от привязанностей, неостановимый, держащий весь этот проклятый мир у своих ног.

Утреннее солнце медленно выползало из-за черепичных крыш Остерхольда, безжалостно рассеивая спасительный полумрак в комнате. Глаза Элары блеснули холодным, решительным светом. Она отступила на шаг и вдруг склонилась предо мной в изящном, безупречном реверансе — глубоком жесте полнейшего почтения, каким провожают высокопоставленных чужаков.

Когда она вновь выпрямилась, в её взгляде не осталось прежней бури. Лишь мёртвое, безжизненное спокойствие.

— Прощай, Вейн Трой, — тихо сорвалось с её губ.

Её прощальная улыбка была невыносимо, раняще прекрасна. Она развернулась и уверенно направилась к выходу. Но стоило её тонким пальцам коснуться массивной дверной ручки, как из моей груди сам собой вырвался сухой, раздирающий кашель. Глухой, натужный звук, словно я пытался выплюнуть вместе с воздухом собственные искалеченные внутренности.

Элара не обернулась. Я видел нечеловеческое напряжение в её спине, но она не позволила себе даже дрогнуть. За порогом, в светлом коридоре, я чутко уловил едва слышные, суетливые шаги её преданной служанки Марты. О, я почти физически осязал, как они обе спешат — Марта наверняка заранее подготовила всё для этого поспешного бегства, боясь, что я не отпущу её госпожу. Напрягая последние силы, Элли сделала шаг за порог и устало, надрывно выдохнула в темноту коридора:

— Уходим.

Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, окончательно разделив эту комнату на ослепительный предрассветный свет и непроглядную тень.

Когда яростный приступ кашля наконец утих, я медленно выпрямился. Мои бледные, искусанные губы окрасились свежей багровой кровью. Я коротко, разочарованно цыкнул, глядя на пустую дверь, за которой только что исчезла её тень.

Моя маленькая игра в беззащитную, раненую жертву больше не работала. Моё притворное бессилие и жалобный вид больше не имели над ней прежней власти. А ведь раньше... Раньше моя благородная госпожа непременно прибежала бы обратно, заламывая руки от тревоги. Она бы всматривалась в моё лицо со смесью искренней боли и страха, преданно шепча: «Как же ты довёл себя до такого состояния?»

Я болезненно дёрнул уголком рта. В горле снова вскипел густой металлический привкус. Я равнодушно сглотнул вскипевшую кровь и небрежно смахнул тыльной стороной ладони багровую струйку, мазнувшую по губам. Какой толк разыгрывать слабость, когда свидетелей не осталось? Кто теперь станет проливать слёзы над моей мнимой уязвимостью?

Словно напитавшись этой свежей кровью, мертвенная бледность моего лица ненадолго отступила, уступая место хищному, пугающему румянцу. Губы расцвели ярким, зловещим кармином, делая мой облик почти неестественно, дьявольски красивым.

Моя маленькая птица... Моя послушная Элли всё-таки вырвалась из клетки и улетела прочь, стремясь вернуться в свой тихий, безопасный лес. Что ж, пусть летит. Назад дороги нет.

Я ведь предупреждал её: если в один прекрасный день моя птица устанет от ветви, на которой сидит, я просто сожгу этот лес и заберу себе сам кусок неба, чтобы навсегда оставить её в плену. Какую бы сладкую ложь она теперь ни шептала, какие бы жалобные мольбы ни расточала — я закую её в золотые цепи и никогда больше не выпущу на волю.

Я сухо, леденяще рассмеялся, и этот смех зловещим эхом отразился от пустых стен. Мне не будет жаль её. Ни капли. В конце концов, разве я с самого рождения не был порочным, гнилым семенем?

* * *

Элара Валериус

Всю дорогу обратно Марта испуганно косилась на меня. В её глазах застыла отчаянная тревога; она то и дело открывала рот, силясь что-то сказать, но в последний момент робко осекалась. Раннее осеннее солнце стояло высоко, заливая мир ярким, иссушающим зноем, но я не чувствовала ни тепла, ни света. Моя душа словно осталась там, в запертой, пропахшей кровью комнате Каллума Рейна.

Я совершенно не помнила, как вышла из постоялого двора. Ноги двигались сами, словно чужие. Но стоило нам миновать потайную заднюю дверь, как из густой тени деревьев почти мгновенно выросла высокая фигура. Мужчина бросился ко мне, ломая ветви.

— Элли!

* * *

Юлиан Валериус

Рассветное солнце медленно поднималось над Остерхольдом, но я не чувствовал его тепла. Весь покрытый холодной утренней росой, я неподвижно стоял в тени деревьев у потайной двери постоялого двора. Мои глаза горели, воспалённые от дикого, изнуряющего напряжения. Кажется, за всю ночь я разучился моргать, не смыкая глаз ни на секунду.

В моём сердце бушевал пожар из удушающего страха и безумного облегчения, когда я наконец увидел знакомый силуэт. Всю эту проклятую ночь я провёл здесь, на ветру, словно каменное изваяние. Я ведь видел тех наёмных убийц. Своими глазами из укрытия наблюдал, как они беззвучно проскальзывали во тьму и возвращались обратно, чтобы устроить Каллуму ту багровую, смертоносную проверку. Но согласно нашему уговору, я не имел права даже шелохнуться. Любое моё движение, малейшее вмешательство выдало бы присутствие дома Валериусов и обрекло бы всю нашу семью на плаху.

Я не представлял, как вынес эту бесконечную половину ночи. Моё сердце разрывалось от горького, удушающего раскаяния. Я бесчисленное количество раз проклял собственную мягкотелость за то, что пошёл на поводу у её отчаянных мольб, отпустил из поместья и дал эти жалкие два дня на прощание. Я до безумия боялся не только за жизнь сестры. Меня до дрожи ужасала мысль, что в порыве своей слепой, безумной любви моя глупая Элли совершит непоправимое — останется с Седьмым Принцем, навлекая невиданную катастрофу на весь наш древний род.

Но она вернулась. Вышла из ворот, захлёбываясь беззвучными слезами.

Я шагнул навстречу, ломая ветви, и мой голос сорвался на хрип:

— Элли!

— Брат... — едва вымолвила она.

Этого короткого слова хватило, чтобы хрупкая плотина внутри её измученной души рухнула прахом. Слёзы, которые она так отчаянно, до боли сдерживала всю дорогу, хлынули из глаз нескончаемым потоком. Сестра ускорила шаг, почти побежала и со всего маха порывисто бросилась в мои объятия. Так утопающий, чьи лёгкие

— Брат, мне... мне так плохо, — прошептала она, дрожа всем телом.

Я инстинктивно поднял руку, намереваясь бережно погладить её по голове, как делал в детстве, защищая от любых кошмаров. Но мои пальцы внезапно наткнулись на что-то холодное и острое. В её растрёпанных волосах была скрыта шпилька из белого кахолонга, густо испачканная чужой, ещё свежей кровью.

Мне не нужно было ничего объяснять. Я слишком хорошо знал, чья это кровь.

В груди болезненно укололо, а к горлу подступила глухая ярость вперемешку с горькой жалостью. Этот монстр всё-таки оставил на ней свой след. Я резко отвёл взгляд, скрывая промелькнувшую в глазах жгучую боль, и заставил свой голос звучать максимально тихо, ровно и успокаивающе:

— Наша Элли обязательно встретит на своём пути много прекрасных людей. Твоя жизнь будет полна радости и светлых дней. Ты будешь счастлива... и благословенна до самой старости.

— Счастлива? — она вымученно улыбнулась сквозь пелену слёз, и от этой улыбки моё сердце едва не разорвалось на части.

В её пустом взгляде читалось страшное оцепенение.

Я осторожно увлёк её за собой. К счастью, я заранее подготовил неприметный, наглухо закрытый экипаж, чтобы незаметно и без лишних глаз привезти сестру обратно в родовое гнездо. Всю дорогу я молча наблюдал за ней. Её лицо выглядело совершенно мертвенным, серым от пережитого ужаса. Когда мы наконец вошли под кровлю родного дома, её вид мог испугать любого. Наш грозный, непоколебимый отец, всегда строгий и непреклонный, при виде дочери не проронил ни единого слова упрёка.

Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул. В его глазах отразилась та же вековая усталость, что давила на мои плечи. Отец мягко коснулся её поникшего плеча:

— Слава богам, ты вернулась. Моя хорошая дочь... ступай к себе. Тебе нужно как следует отдохнуть.

Я проводил её взглядом до самых покоев. Ни одна живая душа вне этих стен не знала, под каким чудовищным, удушающим давлением находилась семья Валериусов в эти бесконечные сорок восемь часов. Мы шли по лезвию бритвы. Одно неверное движение, один слух — и Алая Канцелярия стёрла бы нас в порошок, не оставив от нашего рода даже памяти.

* * *

Элара Валериус

Я вернулась в свои покои, заперла дверь и без сил опустилась на край постели. Разум был пуст. Перед глазами стоял бледный образ Каллума. Вспомнив о вещи, которую он с такой пугающей нежностью вонзил в мою причёску, я медленно поднялась и подошла к бронзовому зеркалу.

Осторожно, стараясь не дышать, я вытащила украшение и поднесла к свету. Это была шпилька из белоснежного, безупречно отполированного кахолонга с изящной гравировкой в виде клубящихся облаков.

Нет, назвать её просто кахолонговой шпилькой было бы преступлением. Сама основа камня действительно сияла первозданной белизной, но, что самое поразительное, поверх резных облачных узоров зловещей, неописуемо прекрасной багровой дымкой разливался густой кровавый оттенок. Это выглядело изысканно, но не блекло; ослепительно, но ни капли не пошло.

Подобный редчайший окрас камня невозможно было купить ни за какие сокровища мира, не говоря уже о том, что каждая линия, каждый изгиб резьбы были выполнены с непревзойдённым, почти божественным мастерством. Каллум вырезал её сам. Своими руками.

Я судорожно закрыла глаза. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, болезненной силой. Я крепко прижала окровавленную шпильку к груди, прямо напротив бьющегося сердца, и медленно, беззвучно плача, свернулась калачиком на холодной постели.

* * *

В ту же ночь моё тело охватил сокрушительный, испепеляющий жар. С тех пор как прошлой осенью я вернулась из небытия, изменив предначертанное течение времени, я изо всех сил старалась беречь своё здоровье и почти не поддавалась недугам. Но эта лихорадка ворвалась внезапно, словно жестокая кара за попытку обмануть сам рок. Жар то отступал, то накатывал с новой силой, заставляя даже опытнейших придворных лекарей в полной растерянности разводить руками. Но я сама слишком хорошо знала: корень этой болезни таился не в плоти, а в моём измученном, разбитом сердце.

Я была слишком, невыносимо истощена.

За весь этот год, прошедший с момента моего перерождения, я сделала всё возможное и невозможное, чтобы предотвратить одну катастрофу, но стоило мне отвести удар, как на её месте тут же вырастали вторая и третья... Бесконечная паутина заговоров, непрекращающийся страх за близких, повсюду подстерегающие опасности — всё это до последней капли выпило мои душевные и физические силы. Порой в полузабытьи меня посещала малодушная мысль: «Пусть всё закончится. Пусть бездна наконец заберёт меня». Но вспоминая отца, брата и всю семью Валериусов, ради спасения которых я прошла через ад, вспоминая того, кто когда-то безумно и нежно улыбался, называя меня своей «драгоценностью», я не находила в себе права сдаться.

Единственным утешением в этом багровом кошмаре было то, что из-за моей тяжёлой болезни навязанный брак с Адрианом Августом пришлось временно отложить.

* * *

Глубокой ночью служанка, уставшая караулить и подносить мне целебные отвары, крепко уснула, уронив голову на стол. Моё сознание безумно металось между ледяной бездной и бушующим пламенем, отчаянно пытаясь отыскать хоть крупицу трезвости в раскалённых тисках бреда. Всё тело казалось тяжёлым, словно налитым расплавленным железом.

С трудом приоткрыв воспалённые веки, сквозь полупрозрачную дымку занавесей я смутно различила чью-то фигуру. У самого края моей постели кто-то сидел.

Этот силуэт... я узнала бы его из тысячи, даже если бы ослепла. Каллум.

Он не произносил ни слова, лишь безмолвно, неподвижно созерцал меня сквозь полумрак, подобно ледяному изваянию, сотканному из самой ночной тьмы. В его взгляде, казалось, застыла вся скорбь и безумие этого мира. Я была уверена, что это лишь жестокая галлюцинация, порождённая лихорадкой. Отчего-то мне нестерпимо захотелось разрыдаться, протянуть к нему руки и позвать по имени, но пересохшее, воспалённое горло не издало ни звука. Силы окончательно покинули меня, и я снова провалилась в беспамятство.

Когда на рассвете я пришла в себя, место за занавесками было пусто. Осталось лишь щемящее, леденящее чувство абсолютного одиночества.

* * *

К тому времени, как моё состояние наконец стабилизировалось, в Остерхольде уже праздновали Ночь Осенней Луны. Беатрис Гире пришла навестить меня в поместье Валериусов, принеся с собой лучик живого тепла и света, в котором я так нуждалась — ведь мои вкусовые рецепторы были совершенно сожжены горькими травяными отварами.

Из уст Беатрис я со временем, по кусочкам, узнала о множестве событий, произошедших за те полмесяца, что я провела в беспамятстве.

Например, её бабушка, старая леди Гире,

Ещё одна новость заставила моё сердце пропустить удар: Каллум Рейн успешно прошёл проверку Императора Октавиана и вернулся во Дворец Солнечного Трона, полностью восстановив свой статус законного принца. Однако Кронпринц прилагал все усилия, чтобы оттеснить и изолировать новоявленного соперника, из-за чего Седьмому принцу приходилось вести себя крайне незаметно и держаться в тени...

— Кстати, в следующем месяце устраивают большую осеннюю охоту, — Беатрис ловко очищала для меня спелую грушу, бросая короткие, проницательные взгляды. — В список приглашённых внесены абсолютно все высшие военные и гражданские чины, а также наследники знатных родов. Элли, не хочешь поехать и взглянуть? Седьмой принц тоже там будет.

Я удивлённо вскинула глаза, не успев скрыть вспыхнувшего волнения.

Беатрис отрезала сочный кусочек и без церемоний отправила его мне в рот, лукаво улыбаясь:

— С самого момента, как я переступила порог твоих покоев, ты то и дело, намеренно или нет, пытаешься выведать хоть какие-то вести о Седьмом принце. Даже не думай, что я этого не заметила.

Глава 13

Элара Валериус

Я постаралась задать несколько мимолётных вопросов о положении Каллума Рейна, искренне полагая, что держусь максимально отстранённо и равнодушно. Но я никак не ожидала, что даже Беатрис заметит мою затаённую тревогу. Это был дурной знак. Опасный промах для той, кто пытается скрыть свою душу от чужих глаз.

Я осторожно проглотила кусочек груши. Мой язык, иссушенный и онемевший от горьких лекарств, совершенно не различал вкуса — было ли это сладко или кисло, всё казалось безвкусным пеплом. Мягко улыбнувшись, я ответила:

— Когда во Дворце Солнечного Трона столь внезапно объявляется потерянный наследник, разве это не может вызвать любопытства? Особенно у такой затворницы, как я, едва оправившейся от смертельного недуга.

— Твоя правда, — Беатрис отправила в рот очередной кусочек, подперев подбородок изящной ладонью. — Но, поговаривают, Император Октавиан совсем не жалует этого обретенного Седьмого принца. За всё это время ему даже не пожаловали официального титула, да и его истинного обличья почти никто при дворе не видел.

Беатрис нахмурилась, задумчиво протянув:

— Как по мне, этому Седьмому принцу было бы куда лучше остаться безликим простолюдином на свободе! Зачем добровольно возвращаться во дворец и лезть в эти грязные, полные яда дворцовые интриги?

Я смиренно опустила глаза, уставившись на шёлковую ткань одеяла. Я-то слишком хорошо знала, ради чего Каллум вернулся в это змеиное логово. Там, под золочёными плитами дворца, была заживо погребена его собственная кровь, а в сердце горела неугасимая, леденящая ненависть.

От этих мыслей в груди снова болезненно сжалось, потянув острой, удушающей болью. Ловушка судьбы захлопывалась. Чтобы хоть как-то прийти в себя и сдержать подступивший к горлу комок, я быстро взяла со столика солёную сливу и положила её в рот. За последние два месяца, полных обманчивой нежности и покоя, я совершенно отвыкла от резких вкусов. Внезапная, глубокая кислинка обожгла моё воспалённое горло. Сглотнув, я хриплым, сорвавшимся голосом поспешила перевести разговор на другую тему:

— Полно об этом, Беатрис. Ты вскользь упомянула, что твоя помолвка уже решена... Из какого же дома твой наречённый?

Круги безжалостной судьбы

Стоило мне произнести эти слова, как тонкие брови Беатрис уныло поползли вниз. Она с напускным безразличием отмахнулась:

— Внук верховного наставника Честера... Кристиан Честер.

При звуках этого имени моё сердце пропустило удар, а спину обдал леденящий пот. Кристиан Честер! Я слишком хорошо помнила его по своей прошлой, кошмарной жизни. Беатрис и тогда вышла за него замуж. Этот человек был лишь красивой, благородной маской снаружи, но абсолютно гнилым и ничтожным внутри. Его порочная, развратная натура расцвела пышным цветом сразу после свадьбы. А позже... позже этот безумец, изрядно захмелев на одном из пиров, посмел публично оскорбить Принца-регента Каллума Рейна. По приказу Безумного Регента ему заживо вырвали язык прямо на глазах у замершей от ужаса толпы...

Рок неумолимо делал круг, возвращая всё к исходной, кровавой точке.

— Я должна радоваться за тебя, Беатрис, — я тщательно подбирала каждое слово, стараясь, чтобы мой голос звучал как предостережение, а не пугающее пророчество. — Но до поместья Валериусов доходили слухи, что Кристиан Честер чрезмерно высокомерен, склонен к безрассудному тщеславию, да и его репутация среди благородных дам весьма сомнительна. Тебе стоит взвесить всё ещё раз, прежде чем связать с ним судьбу.

Я была уверена, что Беатрис и сама подозревала, что семейство Честер попросту подкупило сваху, а мои слова лишь укрепили её тайные страхи, разжигая в её бунтующей душе ещё большее отвращение к этому браку. Однако, глядя на меня, она явно не захотела обременять меня своими невзгодами. Она беспечно откусила кусок груши, переводя всё в шутку:

— Да ну его, не будем портить день разговорами об этом индюке. Знаешь, вчера, когда я переписывала благословенные псалмы для здоровья моей бабушки, я заодно скопировала целый свиток и для тебя. Наш фамильный священник уже отнёс их в Храм Парящих Облаков, где настоятель лично окропил их святой водой. Элли, если ты положишь этот свёрток под подушку перед сном, он обязательно отгонит от тебя любые несчастья, кошмары и злые чары.

С этими словами Беатрис бережно извлекла из складок плаща расшитый золотыми нитями парчовый мешочек, внутри которого лежала увесистая стопка исписанных листов. Я прекрасно знала, как сильно Беатрис ненавидит чтение и каллиграфию — для её деятельной натуры это всегда было изощрённой пыткой. И то, что ради моего исцеления она добровольно провела долгие часы за скучным переписыванием псалмов, глубоко тронуло моё сердце, даруя каплю долгожданного утешения.

— Спасибо тебе, Беатрис, — я обеими руками приняла драгоценный дар и бережно спрятала его под шёлковую подушку. Пытаясь разогнать сгустившиеся тучи, я слабо улыбнулась: — И где же сейчас тот твой юный господин, мастер изящного слога, который помогал тебе?

— Какой ещё господин? — Беатрис на мгновение растерялась, но тут же вспомнила скромного учёного, которого мы повстречали в Ночь Падающих Звёзд, и удручённо махнула рукой: — Ах, ты про Николаса Лерна! О чём ты говоришь, откуда у меня сейчас средства, чтобы нанимать его для переписывания книг? Я

— Кто?! — я застыла, решив, что лихорадка окончательно повредила мой слух. — Как, ты сказала, его имя?

— Николас Лерн! Николас — как святой покровитель странников, и Лерн — как древний клан ушедших мастеров, — Беатрис подозрительно прищурилась, внимательно всматриваясь в моё внезапно побледневшее лицо. — Элли, да что с тобой такое? На тебе лица нет.

Хладнокровный Судья.

Это он! Это точно он! Разум взорвался от осознания. Я оцепенела на долгий миг, а затем резко, с пугающей серьёзностью схватила Беатрис за руку, сжав её пальцы:

— Беатрис... умоляю тебя, найди Николаса Лерна. Найди его, чего бы это ни стоило, и держи при себе, обеспечь его всем необходимым!

Я смутно, но отчётливо помнила из прошлой жизни: когда Кристиан Честер спьяну оскорбил Регента и был приговорён к страшной казни, человеком, который вёл это громкое дело, был не кто иной, как верный пёс Каллума Рейна. Новоназначенный младший судья Алой Канцелярии, лучший выпускник Королевской академии — Николас Лерн, которого весь Остерхольд в страхе именовал «Хладнокровным Судьёй». В столице Империи просто не могло быть двух Николасов Лернов!

Беатрис была окончательно сбита с толку. Она отложила надкусанную грушу и испуганно протянула руку к моему лбу:

— Элли, ты точно в порядке? У тебя снова жар? Зачем ты говоришь такие странные, пугающие вещи?

* * *

После того как Беатрис ушла, в покои вошла Марта. Она тихо доложила, что семейство Августов прислало редкие лекарства и дорогие подношения для моего выздоровления. По словам Марты, сам Адриан Август дважды тайно навещал меня. Каждый раз он подолгу сидел у дверей моих покоев, погружённый в глубокую скорбь, и уходил лишь под вечер со слезами на глазах.

В те дни я балансировала на грани жизни и смерти, бредила в огне лихорадки и теперь не знала, не преувеличивает ли Марта его страдания. Однако... я отчётливо помнила, как в моменты зыбкого полузабытья несколько раз ощущала чьё-то незримое, тяжёлое присутствие далеко за пределами моих постельных занавесей. Кто-то неотрывно наблюдал за мной из темноты.

Неужели мой собственный разум сыграл со мной эту злую шутку? Неужели из-за вечной тоски и смятения в сердце я приняла силуэт несчастного Адриана за Каллума?

Я бессильно откинулась назад на шёлковые подушки, пальцы сами собой коснулись скрытой в волосах холодной кахолонговой шпильки. В моей груди словно зияла огромная, рваная рана, сквозь которую со свистом гулял ледяной осенний ветер. Как он там? Как поживает мой Безумный Регент в своём золочёном дворцовом аду?

Я прикрыла глаза и тихо, обречённо вздохнула. Богиня всеобщих судеб, я действительно сошла с ума.

* * *

Даэн Рейн

Слуга вытолкнул вперёд старую дворцовую служанку с проседью в волосах. Он с силой надавил на её сгорбленную спину, заставляя рухнуть на колени прямо предо мной.

Я приподнял тяжёлые, затуманенные вином веки, окинул взглядом дрожащую старуху, которая безумно бормотала что-то себе под нос, и поморщился: — И это всё? Всего лишь полоумная карга?

— Мой господин, — угоднически отозвался слуга, склонив голову. — Ваш верный слуга лично всё проверил. Из всех, кто в те годы прислуживал Императрице-матери Беатрис, в живых осталась только эта бывшая служанка.

Двадцать семь лет. Человек, который умудрялся скрываться целых двадцать семь лет после того, как его отпустили со службы из дворца, внезапно объявился всего несколько дней назад. Но если в событиях прошлых лет не крылось никакой зловещей тайны, почему же все остальные слуги Дворца Непорочной Луны либо мертвы, либо пустились в бега?

От этой мысли у меня потемнело в глазах. С трудом сдерживая глухой гнев, я взмахом руки отослал слугу прочь. Для этого расследования мне пришлось втайне одолжить людей из Императорской гвардии, сделав всё так, чтобы ни евнух Северус, ни сама Императрица-мать ничего не узнали.

Покачиваясь, я поднялся на ноги, подошёл ближе и лениво пнул напуганную старуху носком сапога.

— Старая дрянь, — хрипло и грубо бросил я, — ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Я — Даэн Рейн, Кронпринц Восточного дворца. И у меня есть к тебе пара вопросов…

Мне не следовало произносить это вслух. Стоило старухе услышать слова «Кронпринц Восточного дворца», как она раненым зверем резко вскинулась с колен. Её затуманенные, покрытые бельмами глаза широко распахнулись, отражая первобытный, дикий ужас. Она отчаянно замахала своими иссохшими, похожими на сухие ветки руками, пытаясь закрыться от меня.

— Я ничего не говорила! Эта рабыня ничего не знает! Не убивайте меня, заклинаю, не убивайте!

Острые ногти едва не полоснули меня по лицу. Теряя остатки терпения, я рявкнул, хватая её за шиворот: — Говори живо! Что именно произошло тогда? Кто хочет твоей смерти?!

— Убрать мать, оставить дитя… Убрать мать, оставить дитя… — невпопад, захлёбываясь слюной, монотонно забормотала карга. Сколько бы я ни тряс её, как бы ни давил, из её синюшных губ вырывалась лишь эта невнятная, безумная фраза.

— Убрать мать… оставить дитя? — повторил я, пробуя эти слова на вкус. Внезапно их истинный, леденящий душу смысл дошёл до меня. Осознание обожгло разум. Охваченный внезапной паникой и яростью, я с силой швырнул женщину обратно на холодный пол и закричал, срывая голос: — Ах ты, старая ведьма! Какую чушь ты несёшь?! Я — сын Императрицы! Я — законный наследник престола Империи Остерия!

— Пощадите, Ваше Высочество, умоляю, смените гнев на милость… Кин уже сбросили в колодец, они все мертвы! — Старуха ткнула дрожащим пальцем куда-то в пустоту, а затем резко прижала его к губам, подобострастно, почти ласково шепча, словно убаюкивала капризное дитя: — Никто не узнает, откуда взялся Второй принц, никто. И эта рабыня тоже не проговорится…

Я, Кронпринц Даэн Рейн, был вторым по старшинству среди сыновей покойного Императора. Кому предназначалось имя «Второй принц» в этих стенах, было кристально ясно.

Шок, пополам с удушающей яростью, затопил моё сознание. В ушах бешено застучала кровь, перед глазами всё поплыло, словно в безумном кошмаре. Я мёртвой хваткой вцепился в воротник старухи, безжалостно скручивая ткань и хрипя ей прямо в лицо: — Кто такая Кин?! Отвечай! Говори!

Старуха, задыхаясь в моих пальцах, вытаращила глаза так, что они едва не вылезли из орбит, и судорожно заклокотала: — Кин… была личной служанкой Императрицы… родной… родной матерью Второго принца… Императрица была бесплодна, она не могла иметь детей, поэтому позволила Кин… кх-ха…!

Она не выдержала. От пережитого ужаса и нехватки воздуха тело старухи забилось в судорогах. Изо рта хлынула пена вперемешку со слюной, и она без чувств повалилась на пол, так и не успев

В этот миг я ощутил себя так, словно в меня ударила молния. Силы мгновенно покинули тело, и я рухнул на колени рядом с ней. Руки и ноги стали ледяными, кровь будто застыла в жилах.

Когда эти проклятые слухи только поползли по Остерхольду, я был полон решимости докопаться до истины, уверенный в своей непогрешимости. Но теперь, услышав признание дворцовой служанки, которая своими руками принимала роды… меня поглотила бездонная, удушающая паника. Каждая клетка моего существа кричала от страха.

Если я… если я не законный сын Императрицы-матери Беатрис? Если я — всего лишь ублюдок, рождённый безродной, грязной служанкой? Ничтожная пешка, которой Императрица воспользовалась, чтобы укрепить свою власть на троне?! Тогда… тогда тайная поддержка могущественного клана Августов, преданность министров, вся моя жизнь и сам титул Кронпринца — всё это лишь мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего дуновения ветра. Я останусь ни с чем. Меня казнят или выбросят на улицу как собаку!

Обмякшее тело старой карги спешно утащили прочь. Оставшись один, я дрожащими руками схватил целый кувшин вина, жадно, захлёбываясь, выпил его до дна и с диким воплем швырнул сосуд в стену. Осколки со звоном разлетелись по залу.

Убить её? Избавиться от свидетельницы прямо сейчас? Нет. Нельзя.

Моя царственная мать, Императрица-мать Беатрис, на первый взгляд казалась отрешённой от мирской суеты, проводя дни в молитвах, но на самом деле её замыслы были глубже самой бездны. Я должен оставить себе путь к отступлению. Если наступит день, когда мать решит предать меня и лишить короны, эта выжившая из ума карга станет моим главным козырем. Моим лучшим щитом и карающим мечом.

На моём лице проступила искажённая, безумная улыбка, которая выглядела куда страшнее самых горьких слёз. Внутри всё дрожало от ужаса перед будущим, но я заставил себя верить, что поступил невероятно, гениально хитро.

* * *

Элара Валериус

К тому времени как я наконец смогла свободно ходить, палящее, яростное солнце Остерхольда сменилось прохладным и мягким теплом, а листья под карнизами нашего поместья тронула лёгкая желтизна.

Несколько увядших лотосов одиноко покачивались у понтонного моста через пруд. Но у воды больше не было человека, который небрежно, с ленивой грацией бросал бы корм карпам, пытаясь заманить меня в свои опасные сети. Каллум Рейн уехал.

Королевская осенняя охота началась с невиданной помпезной, но я в итоге осталась дома. Во-первых, у меня действительно не было сил после болезни, а во-вторых… я просто не знала, как смотреть ему в глаза. В последние дни меня преследовали кошмары. Я часто видела во сне тот момент, когда помахала ему на прощание и встретила его взгляд. Чёрные неподвижные глаза Каллума причиняли мне сильную боль, резали мне сердце без ножа, обещая скорую расплату.

Проведя несколько дней в тишине родных стен, я заставила себя хладнокровно взглянуть на то, что происходит вокруг. С тех пор как Император Октавиан Рейн всего лишь парой брошенных слов разделил военную власть моего отца, генерала Дамиана Валериуса, вся наша семья жила под гнётом постоянного страха. Не имея прямых улик, подтверждающих заговор дома Валериусов с кем-то из принцев, Его Величество сменил гнев на милость и начал действовать тоньше, пытаясь умилостивить отца и брата мнимыми почестями.

Что же касается Каллума… Я шумно выдохнула, прогоняя образ Безумного Регента. Ладно, сейчас главное — найти способ и дальше оттягивать дату моей свадьбы.

Пока я была погружена в эти безрадостные думы, с улицы донёсся стук копыт. Мой брат Юлиан и сестра Валерия вернулись из лагеря правителя на день раньше, чем планировалось.

— Юлиан! Валерия! — я поспешила выйти к ним навстречу. В груди шевельнулась тревога. — Вы разве не должны сопровождать Императора до конца осенней охоты? Почему вы вернулись так рано?

Я панически боялась, что во время охоты что-то пошло не так. Ведь хотя Каллум и считался «опороченным» принцем, лишенным права на престолонаследие, одно его присутствие в охотничьих угодьях могло разрушить хрупкий баланс сил во дворце и стать бельмом на глазу для многих высокородных господ.

Валерия, не обладавшая проницательностью Юлиана, легкомысленно отмахнулась, спрыгивая с седла: — Император Октавиан внезапно подхватил сильнейшую простуду. Его драгоценное здоровье пошатнулось, поэтому весь лагерь свернули, и мы поспешно вернулись во дворец.

Я тихо выдохнула: «Ох, слава Богам». Тяжёлый камень скатился с души.

Юлиан заметил, как дрогнули мои плечи. Он спешился, подошёл ближе и с сочувствием произнёс: — Кстати, Элли, приближается день рождения Императрицы-матери Беатрис. Буквально только что доверенная фрейлина из Дворца Непорочной Луны доставила королевский указ. Тебя вызывают во дворец для участия в торжествах.

Мои брови, которые только-только расслабились, вновь болезненно сошлись на переносице. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Юлиану тоже не хотелось отпускать меня туда. Но ещё больше он не желал, чтобы я из-за своей связи с Каллумом Рейном оказалась втянута в кровавый водоворот дворцовых интриг.

— Валерия пойдёт с тобой и присмотрит за всем. Готовься, Элли. Моё сердце не на месте, но мы не можем отказать Императрице.

На девятый день десятого месяца в главном дворце Остерхольда развернулось грандиозное празднество.

Едва забрезжил рассвет, я встала, умылась и облачилась в строгое церемониальное платье из тяжёлого шёлка с широкими, струящимися рукавами. До той страшной катастрофы, уничтожившей мою семью в прошлой жизни, оставалось ещё немного времени. Если память мне не изменяла, в этот период Каллум старался держаться в тени. Он вёл затворнический образ жизни и почти не показывался на глаза придворным чиновникам и аристократам.

Придёт ли Каллум на этот банкет? Скорее всего, нет. Я отчётливо помнила, что в моей прошлой жизни среди высокопоставленных гостей, перед которыми заискивал мой дядя, Каллума Рейна не было… Я замерла перед зеркалом, не понимая, что чувствую сильнее — облегчение или щемящее, глухое разочарование.

Для торжества такого уровня каждая деталь наряда знатной леди должна была строго соответствовать её титулу. Чтобы не привлекать лишнего внимания и избежать завистливых пересудов, я немного подумала и решительно вынула из причёски изящную шпильку из бледного кахолонга с узором в виде закрученных облаков. Я спрятала её в самый дальний ящик комода. Эта вещь слишком сильно напоминала о нём.

К восьми вечера у дворцовых ворот Сияния выстроилась вереница роскошных карет. Запах дорогих благовоний и шёлк знамён кружили голову.

Едва я вышла из экипажа вместе с Валерией, как заметила статную, поразительно красивую фигуру. Парень уверенно шёл к нам, его фамильные кулоны на поясе мелодично звенели при каждом шаге. Он приветливо и открыто улыбнулся: — Элара!

Я заставила себя мягко улыбнуться, соблюдая все правила этикета: — Надеюсь, ты недолго ждал, Адриан?

Адриан человек смотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло неподдельное, восторженное восхищение. Сегодня мои волосы были уложены в высокую, сложную причёску, открывающую тонкую, фарфоровую шею. Нежно-алое церемониальное платье трепетало на осеннем ветру, и Адриану, судя по его затаившему дыханию взгляду, казалось, будто даже само солнце померкло рядом со мной.

Он галантно повёл рукой, указывая дорогу: — Прошу тебя, Элара. Прошу вас, леди Валерия.

Стоило нам войти в огромный банкетный зал Солнечного Трона, как среди гостей пронёсся едва слышный гул. Министерство церемоний явно получило чёткие указания от Императора: несмотря на то, что род Валериусов представлял военную элиту, а род Августов — высшую гражданскую власть, наши столы были поставлены вплотную друг к другу. Нас намеренно сажали вместе, как помолвленную пару.

Что ж, пускай. Я едва заметно нахмурилась, но была вынуждена опуститься на стул рядом с Адрианом.

Но не успели мы устроиться, как по залу покатилась новая, куда более мощная волна шёпота и явного замешательства. Напряжение в воздухе стало осязаемым, почти удушающим. Кто-то из стоящих позади придворных испуганно выдохнул: — Смотрите… Седьмой принц! Он тоже здесь!

Моя рука, державшая изящный чайник, дрогнула. Две горячие капли упали на шёлк скатерти, обжигая пальцы.

Зачем он пришёл?! Неужели моя память снова дала сбой? Неужели это прошлое меняется прямо у меня на глазах?!

В следующее мгновение глашатай-евнух выкрикнул высокую, пронзительную ноту, которая эхом разнеслась под сводами зала: — Седьмой принц Каллум Рейн прибыл!

Сквозь ряды расступившихся вельмож, мимо расшитых золотом гобеленов и испуганно затихших бледных лиц, неторопливым, хищным шагом шёл он. Пурпурные королевские одежды струились по его плечам, а голову венчала изящная резная корона.

В этот короткий миг моё сердце просто перестало биться. Время остановилось, а реальность подёрнулась кровавой дымкой. Передо мной стоял Безумный Регент из моих кошмаров — тиран, палач из моей прошлой жизни, явившийся забрать то, что принадлежит ему по праву.

Глава 14

Адриан Август

Каллум Рейн провёл всю свою юность в унизительном изгнании, на самых задворках Империи Остерия. В представлении каждого из присутствующих здесь аристократов он должен был предстать неотёсанным, забитым и нищим оборванцем.

Тем сокрушительнее был удар. Когда в дверях зала Солнечного Трона выросла эта высокая, статная фигура в струящихся пурпурных шелках, перехваченных дорогим поясом, изумление в глазах гостей на мгновение вытеснило всё их высокомерное презрение. Он был бледен, порочно красив и держался с пугающим величием. Придворные долго колебались, прежде чем один за другим начали нехотя подниматься, чтобы засвидетельствовать почтение.

Я встал вместе со всеми, учтиво сложив руки в приветственном жесте. Но стоило мне вглядеться в лицо Седьмого принца, как дыхание перехватило, а тело словно сковал могильный холод. Я застыл на месте, не в силах опустить рукава.

Этого не может быть…

Почему черты лица Седьмого принца один в один повторяли облик того грязного пса, того Теневого Раба по имени Вейн Трой?! Того самого гвардейца, который посмел крутиться возле моей невесты и соблазнять её, толкая на позорное нарушение приличий?!

Вейн Трой… Каллум Рейн…

Мой кадык судорожно дернулся. Я медленно, словно в тумане, опустил руки и неосознанно скосил глаза на Элару, сидевшую рядом.

Моё сердце пропустило удар. Элара смиренно опустила взгляд, склонившись в глубоком реверансе вместе с остальными благородными леди. Но её длинные ресницы мелко, испуганно дрожали, а в глазах, подсвеченных отблеском заколки, дрожали едва заметные, блестящие слёзы. В её позе, в каждом движении сквозило такое дикое, отчаянное смятение, какого она ни разу не проявляла, оставаясь наедине со мной. Как бы она ни пыталась казаться равнодушной передо мной, сейчас её выдавала каждая деталь.

Ей явно требовались все силы её гордого существа, чтобы просто сдержаться и не поднять на него глаза.

На наших глазах подол глубокого пурпурного одеяния Каллума проплыл мимо. Черные кожаные сапоги ни на мгновение не задержались возле нашего стола. Ветер, поднятый его шагами, стих, и по залу растёкся прохладный, едва уловимый аромат сандалового дерева, не оставив после себя и следа.

— Элара? — тихо, с затаённой тревогой в голосе позвал я её.

Только тогда моя невеста словно очнулась от какого-то жуткого гипноза. Она медленно поднялась и вернулась на своё место, но её мысли были уже далеко не здесь.

Каллум занял своё почётное место во главе стола. Он лениво пригубил вино из кубка, и контраст пурпурного шёлка с его смоляными волосами делал его бледное лицо ещё более хищным, красивым и надменным. Его блуждающий, ледяной взгляд ни на секунду не задержался на местах, где сидели наши семьи — Валериусы и Августы. Он вёл себя так, словно действительно был здесь случайным незнакомцем, заглянувшим на королевский пир исключительно ради бесплатного вина.

Но я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает глухой, ревнивый ужас. Зачем он пришёл? И какую игру они ведут за моей спиной?

* * *

Элара Валериус

В моей душе бушевала настоящая буря. И хотя я отчаянно заставляла себя не смотреть в его сторону и даже не думать о нём, пересуды о Седьмом принце вокруг меня не утихали ни на миг. Слухи и колкие смешки со всех сторон жужжали над ухом, точно назойливые болотные мошкары, отравляя воздух.

Я сделала глубокий, судорожный вдох. Чтобы хоть как-то отвлечься и унять бешено колотящееся сердце, я принялась хватать со стола изысканные пирожные и сушёные фрукты, отправляя их в рот одно за другим. В груди зияла огромная, сквозная пустота — казалось, только если я буду без остановки поглощать еду, мне удастся заполнить этот леденящий вакуум и заглушить наползающий ужас.

Сидевший рядом Адриан Август незаметно пододвинул ко мне чашу с прохладным чаем. В его глазах, устремлённых на меня, читались неприкрытая тревога и тяжёлая, давящая забота. Он явно что-то подозревал.

К счастью, очередной громогласный возглас глашатая возвестил о прибытии Кронпринца, и только тогда удушливые сплетни о Каллуме наконец утихли.

Стоило Даэну Рейну увидеть своего сводного брата, как в его глазах вспыхнула холодная, злорадная усмешка. Он вальяжно двинулся вперёд, шурша дорогими одеждами.

— А у Седьмого брата, я гляжу,

Даэн говорил, намеренно источая яд, и многозначительно зыркнул в сторону своих приближённых.

Тут же один из чиновников в зелёной мантии, мгновенно уловив намек господина, подобострастно поднялся с места. Высоко подняв кубок с вином, он провозгласил: — Его Высочество Кронпринц чтит достойных и проявляет невероятное великодушие к своим братьям, демонстрируя истинный облик мудрого и милосердного будущего правителя! Я глубоко тронут этим зрелищем и почтительно пью за здоровье Его Высочества Кронпринца и Седьмого принца!

Кронпринц Даэн бросил на Каллума высокомерный взгляд и нацепил притворную, глумливую улыбку: — Вино у нас отменное, да вот беда — некому его разливать. Я тут вспомнил, Седьмой брат… Ты ведь так долго пробыл в изгнании и, как поговаривают, весьма близко ознакомился с искусством прислуживать господам. Не окажешь ли ты услугу? Налей-ка мне вина, чтобы мы, братья, могли выпить и побеседовать по душам?

Кронпринц и его верные псы откровенно издевались, разыгрывая этот спектакль по нотам. Они прилюдно тыкали Каллума лицом в его прошлое, когда он был низведён до положения бесправного раба, и теперь замерли в предвкушении, желая увидеть его абсолютный позор.

Среди сотен гостей в зале Солнечного Трона не нашлось ни единой души, кто рискнул бы подать голос в защиту Седьмого принца. Я почувствовала, как мои пальцы мертвой хваткой вцепились в край стола, а брови гневно сошлись на переносице. Внутри всё клокотало от несправедливости.

В этот момент Валерия, сидевшая рядом, резко, но осторожно накрыла мою ладонь своей и едва заметно покачала головой, призывая к благоразумию.

Она была права. Наша семья Валериусов только-только выбралась из эпицентра императорского гнева, а Седьмой принц ещё не успел обрести здесь твёрдую почву под ногами. Заступись я за него сейчас — это лишь даст врагам новое оружие против нас и окончательно подставит под удар самого Каллума. Я прекрасно понимала страх сестры, но в груди всё равно стоял удушливый, горький ком.

Пока я судорожно пыталась справиться с эмоциями, звенящую тишину зала нарушило нежное журчание — вино тонкой струйкой полилось из яшмового кувшина.

Я затаила дыхание. Каллум Рейн с безупречной, мягкой улыбкой самолично наполнил кубок и преподнёс его Даэну, не выказав ни капли обиды.

— Царственный брат мудр и могущественен, и его искренне любит весь народ Остерии. Этот кубок вина по праву должен быть поднесён твоим смиренным младшим братом в знак глубокого уважения. Надеюсь, Царственный брат не сокроет от меня жемчужины своей мудрости и снизойдёт до того, чтобы наставлять меня и впредь.

Даэн явно не ожидал от него такой безропотной покорности. На его лице расплылась самодовольная, пьяная улыбка. Он раскатисто расхохотался и с гордостью принял кубок, осушив его одним жадным глотком.

Это было редкое, неизвестное мне вино, но, судя по всему, чудовищно крепкое. Едва огненная жидкость упала в желудок Кронпринца, она вспыхнула внутри него, точно факел, брошенный в чан с кипящим маслом. Разум Даэна мгновенно затуманился. На его щеках проступил пунцовый румянец, взгляд стал блуждающим и мутным. Он бесцеремонно хлопнул Каллума по плечу, заплетающимся языком выкрикивая на весь зал: — Седьмой брат, а ты… ты оказывается такой понятливый! Когда в будущем я взойду на императорский престол, я непременно дарую тебе какое-нибудь захудалое княжество и оставлю при себе, чтобы хорошенько заботиться о тебе! Я нареку тебя… точно! Пожалую тебе титул «Князь Потерявший Разум»! Как тебе, а? Ха-ха-ха-ха!

Смех Кронпринца оборвался в гробовой тишине. Все присутствующие на банкете аристократы вмиг обмякли от ужаса, спины у всех похолодели. Зал сковал мертвенный, звенящий страх.

Нынешний Император Октавиан был ещё жив и восседал на троне, а Кронпринц, в стельку пьяный, уже вовсю распоряжался землями и титулами, которые раздаст «после своего восхождения». Это было не просто глупостью — это пахло государственной изменой и предвещало скорую, кровавую бурю.

* * *

Евнух Северус

Я сопровождал Их Величества, беззвучно ступая по холодным плитам коридора, когда из распахнутых дверей зала Солнечного Трона донеслись эти пьяные, святотатственные речи.

Маленький евнух, дежуривший у входа и обязанный во всеуслышание объявлять о прибытии венценосных особ, в этот миг обернулся. Увидев Императора Октавиана и Императрицу-мать Беатрис, замерших прямо у него за спиной, он мгновенно уподобился душителю, которому пережали горло. Парень посинел, выпучил глаза от дикого, парализующего страха и не смог выдавить из себя ни единого звука, лишь беззвучно ловя ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

А у меня внутри всё заледенело. Моё сердце готово было разорваться от ужаса.

Его Величество, Император Октавиан, ещё не оправившийся от тяжёлой простуды, тяжело и хрипло дышал. Услышав дерзкую, безумную чушь Кронпринца о том, что тот творит в своих мечтах «после восхождения на престол», правитель изменился в лице. Его кожа в одно мгновение стала иссиня-чёрной от удушающего, багрового гнева. Вены на лбу вздулись, а пальцы, сжимавшие край накидки, задрожали так сильно, что костяшки побелели. Стоявшая рядом со мной Императрица-мать Беатрис оставалась внешне безучастной, но её пальцы, перебиравшие костяные бусины вервицы, замерли. И этот покой пугал сильнее любой бури.

Личный слуга Кронпринца из Восточного дворца, бледный как покойник, с серым лицом, бросился вперёд. Он судорожно, ломая ногти, вцепился в рукав своего господина, пытался удержать Даэна Рейна, который продолжал нести этот пьяный бред: — Мой господин! Заклинаю вас, замолчите! Довольно! Его Величество… Его Величество уже здесь!

Только тогда Даэн, покачиваясь и цепляясь за стол, соизволил направить свой мутный, затуманенный вином взор на вход. Стоило ему разглядеть массивные фигуры Императора и Императрицы, застывшие в проёме, как хмель мгновенно выветрился из его головы, уступив место животному испугу.

Он попытался встать, его ноги подкосились, и он едва не рухнул, опрокинув блюдо с яствами. Кое-как удержав равновесие, Кронпринц повалился на колени, отвешивая земной поклон и заикаясь от подступившего к горлу страха: — Ваш… ваш сын бьёт челом пред О… Отцом-Императором! Долгих лет правления, десять тысяч лет! Матушка-Императрица, тысячу лет жизни!

Я смотрел на эту позорную сцену, и холодный пот градом катился по моей спине под шёлковой мантией. Даэн Рейн был жалок. Но куда страшнее Кронпринца в этот миг был тот, кто сидел напротив него.

Мой взгляд на секунду перевёлся на Седьмого принца, и у меня перехватило дыхание. Каллум Рейн всё ещё держал в бледных пальцах яшмовый кувшин. На его

Я поспешно опустил голову, боясь, что Седьмой принц заметит мою проницательность, и беззвучно взмолился Богине Милосердию Эларии, чтобы эта грядущая кровавая баня не унесла и мою жизнь.

* * *

Элара Валериус

Совершенно неожиданно для всех, окончательно потеряв равновесие от удушающего хмеля, Кронпринц покачнулся и с грохотом повалился прямо на пол, являя собой самое позорное, жалкое зрелище, какое только можно было вообразить.

Сотни аристократов в едином порыве склонились в глубоких поклонах, приветствуя вошедших монархов. Гости едва сдерживали дикий хохот, но никто не смел издать и звука. Сидевшая рядом со мной Валерия до боли закусила губу — её рот буквально подёргивался от отчаянных попыток сохранить невозмутимый вид.

В моей душе в этот миг восторжествовала мрачная справедливость. Я злорадно подумала: «Так тебе и надо, ничтожество! Это лишь малая доля того, что ты заслужил».

Император Октавиан опустился на свой трон. Лицо его было чернее грозовой тучи. Лишь ради праздника своей супруги он сдержал бушевавший внутри гнев и процедил сквозь зубы: — Все подданные могут встать.

Императрица-мать Беатрис грациозно опустилась по правую руку от повелителя. Обведя зал проницательным взглядом, она заговорила с притворной, вкрадчивой мягкостью, стремясь сгладить неловкость: — Младшая леди Валериус и юный лорд Август — поистине прекрасная, одарённая пара. Моё сердце радуется, глядя на них. Мне интересно, сильно ли улучшилось здоровье леди Элары за последнее время?

Мне всё было кристально ясно. Коварная Императрица перевела разговор на меня вовсе не из милосердия или заботы. Ей просто нужно было срочно отвлечь внимание придворных от позорной выходки своего непутёвого сына-Кронпринца.

И её план сработал безупречно. В то же мгновение сотни взглядов, полных любопытства и скрытого злорадства, переместились на нас с Адрианом.

Сжав всю свою волю в кулак, я сделала шаг вперёд. Мои длинные широкие рукава взметнулись, когда я изящно опустилась на колени в поклоне: — Благодарю за вашу великую милость, Ваше Величество. Ваша покорная слуга долго и тяжело болела, мне не следовало приходить сегодня и омрачать своим недугом столь светлое празднование вашего дня рождения.

Закончив речь, я слабо прикрыла губы шёлковым рукавом и притворно, тихо закашлялась. В этот миг я знала, что выгляжу бледной, хрупкой и беззащитной, словно надломленный цветок на ветру.

— Ну что ты, всё в порядке, — Императрица-мать благосклонно улыбнулась, слегка прикрыв глаза. — Твоё тело слабо, дитя, и тебе нужно какое-нибудь радостное, пышное событие, чтобы окончательно разогнать остатки болезни. В моих глазах сегодняшний благословенный день — лучший повод. Почему бы нам прямо сейчас не назначить точную дату твоей свадьбы с лордом Адрианом? Заодно это станет добрым ответом твоему отцу, генералу Дамиану Валериусу, за все его верные труды на благо Остерии.

Мои плечи мелко, судорожно дрогнули. Холодный ужас сковал позвоночник.

В Остерхольде все в один голос славили Императрицу Беатрис как набожную, святую и великодушную женщину. Но сейчас, глядя на её мягкую улыбку, я видела лишь зловещую, расчётливую ведьму, чья мнимая добродетель скрывала бездонную пропасть эгоизма! Она заживо хоронила меня, отдавая в чужую семью ради спасения репутации своего сына.

Кронпринц Даэн Рейн, всё ещё нелепо барахтаясь на полу после своего позорного падения, пьяно сощурился, уставившись на меня снизу вверх. В его мутных, налитых кровью глазах явственно вспыхнула грязная, неприкрытая похоть вперемешку с удушающей злобой.

Его скотские намерения были мне слишком хорошо известны. Он спал и видел, как сделает меня своей игрушкой, растопчет гордость дома Валериусов и силой утянет в свои покои Восточного дворца. И теперь, когда моя помолвка с Адрианом Августом обретала законную силу прямо на его глазах, Кронпринц буквально задыхался от ярости и уязвлённого эго. Я видела, как плотоядный голод в его багровом взоре на секунду сменился диким гневом — он ненавидел Адриана за то, что это сокровище ускользает из его грязных рук.

Однако сейчас Даэну нужно было спасать собственную шкуру перед разгневанным Императором Октавианом. С трудом сдерживая клокочущую досаду и обиду, он поспешно закивал, заискивающе соглашаясь с волей Императрицы-матери Беатрис. Но его гнилая натура не могла успокоиться просто так. Уловив краем глаза неподвижную фигуру Каллума, Кронпринц мгновенно решил перенаправить свой гнев и использовать момент, чтобы прилюдно, как можно больнее полоснуть Седьмого принца ржавым ножом по живому.

С трудом приняв сидячее положение и оперевшись на залитый вином стол, Даэн гадко, вызывающе усмехнулся и выкрикнул на весь зал:

— Седьмой брат, а ты что думаешь по этому поводу? Разделяешь ли ты радость за будущий союз нашей прекрасной леди Элары?

Вопросы о браках, скреплённых высочайшим императорским указом, вообще не предназначались для ушей опального, презираемого всеми принца. Даэн сделал это с одной целью — прилюдно унизить Каллума, ведь по дворцу давно ползли слухи, что род Валериусов когда-то имел тайные дела с изгнанником.

Я низко опустила голову, не смея поднять глаз. Я не видела лица Каллума.

До моих ушей донёсся лишь его леденящий, абсолютно равнодушный голос, прозвучавший откуда-то из глубины зала. В его тоне не было ни капли прежней теплоты, ни секундного колебания: — Когда исполняются заветные желания, это приносит счастье в каждый дом.

Хотя я до боли впивалась ногтями в ладони, готовя себя к худшему, это хладнокровное, брошенное мимоходом «исполняются желания» полоснуло по моему сердцу, точно ржавый клинок. Грудь обожгло невыносимой, острой болью.

Я долго не могла поднять головы, замерев на коленях перед троном. Было такое чувство, будто я только что заживо заглотила кусок острого, ядовитого льда, который сковал мои лёгкие. Я напрочь забыла, как дышать, забыла все заготовленные слова и аргументы, которыми собиралась защищаться. Всё было кончено. Он сам отказался от меня.

Над моей головой, словно сквозь толщу воды, прозвучал глубокий голос Императора Октавиана: — Да будет так.

В ту же секунду зал Солнечного Трона взорвался ликующими, фальшивыми поздравлениями. Адриан Август сдержанно, величественно улыбался, с безупречной грацией принимая поклоны и речи от наводнивших наш ряд лордов и наследников знатных родов.

Я стояла посреди этого оглушительного, лицемерного шума, абсолютно опустошённая. Мой взгляд скользнул

Там было пусто. Каллум Рейн поставил на стол свой недопитый кубок с вином и молча покинул пиршество. От начала и до самого конца он ни разу не повернул головы и не посмотрел в мою сторону. Он ушёл, оставив меня во тьме.

* * *

Евнух Северус

После завершения празднования дня рождения мы вернулись во Дворец Непорочной Луны. Внутренние покои тонули в полумраке, тяжёлые портьеры крали звуки, превращая роскошный зал в подобие склепа.

Её Величество, Императрица-мать Беатрис, застыла посреди главного зала, словно изваяние из холодного мрамора. Она смотрела на Кронпринца Даэна Рейна, который едва держался на ногах. Он покачивался из стороны в сторону, словно сломанный камыш на ветру, хмель всё ещё туманил его рассудок.

— Осознаёт ли Кронпринц свою ошибку? — ледяным, неестественно спокойным голосом спросила она. От этого тона у меня по спине пробежали мурашки.

— Твой сын… чуть было не испортил торжество в честь дня рождения Матушки-Императрицы. Твой сын признаёт свою вину! — Даэн глупо, пьяно улыбнулся и качнул головой. Взмахнув тяжёлым парчовым рукавом, он нетвёрдым шагом сделал шаг вперёд, расплёскивая остатки благоразумия: — Но Матушке-Императрице не о чем беспокоиться. Когда в будущем твой сын возьмёт в свои руки всю полноту власти в Остерии, я устрою для тебя ещё более грандиозное, небывалое празднество, дабы доказать свою сыновнюю почтительность!

Слушая этот безумный, святотатственный бред, я даже не затаил дыхание. На моих губах сама собой проступила едва заметная, горькая и насмешливая улыбка. Настоящее ничтожество. Совершенно безнадёжный дурак, впустую растративший все многолетние труды, все бессонные ночи и безупречное воспитание, которое вложила в него Императрица. Он говорил о власти в присутствии женщины, которая эту власть держала мёртвой хваткой.

Тонкие, подобные крыльям мотылька брови Императрицы Беатрис слегка дрогнули, а в глазах мелькнула опасная, смертоносная стужа. Она едва заметно кивнула мне и произнесла мертвенно-холодным тоном: — Северус, приведи Кронпринца в чувство. Пусть протрезвеет.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — я мгновенно склонил голову.

Прекрасно понимая негласный приказ госпожи, я бесшумно, точно тень, приблизился к пьяному наследнику престола. На моём лице застыла маска вежливого сожаления.

— Ваше Высочество, прошу меня простить, — негромко произнёс я.

Затуманенный вином разум Даэна среагировал слишком поздно. Он даже не успел сообразить, что происходит, и удивлённо захлопал глазами, как вдруг раздался резкий, оглушительный всплеск. Одним точным, безжалостным толчком я заставил его тело взмыть в воздух. Словно набитый тяжёлым песком мешок, Кронпринц вылетел из дверей зала и с грохотом рухнул прямо в храмовый пруд с лотосами, раскинувшийся перед дворцом. Этот водоём был посвящён Богине Милосердия Эларии, но сейчас в нём не было ни капли милосердия.

— Спасите… Помогите!.. Х-ха… — Даэн захлёбывался, отчаянно молотил руками по воде, взбивая грязную пену и давя нежные стебли священных цветов.

Его благородная, венценосная мать медленно подошла к краю высоких каменных ступеней. Её роскошные императорские одежды, расшитые золотыми нитями, выглядели величественно и безупречно. На лице Беатрис не было ни гнева, ни печали, ни радости — лишь абсолютное, леденящее душу безразличие.

Да, именно безразличие. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Она смотрела на него не как на любимого первенца, а как на бракованную, бесполезную вещь, которую в любой момент можно выбросить на помойку истории и заменить другим, более покорным орудием.

Кое-как, отплевываясь от застоявшейся воды и цепляясь за острые края каменной резьбы на бортике пруда, Даэн сумел удержаться на плаву. С его растрёпанных волос свисали зелёные водоросли, дорогая шёлковая мантия облепила тело, а сам он жалко и крупно дрожал от пронизывающего ночного холода.

— Я могу защитить тебя раз или два, Даэн. Но я не стану делать это десять или сто раз, — Императрица-мать сверху вниз взглянула на промокшего сына, и её голос прозвучал как смертный приговор. — Пусть Кронпринц останется здесь до утра. Поразмышляй в тишине над своим поведением.

* * *

Даэн Рейн

Вся хмельная дурь мгновенно, без остатка выветрилась из моей головы, вытесненная леденящим, первобытным ужасом. Ледяная вода храмового пруда обожгла кожу, но ещё больнее мой разум обожгло страшное, отрезвляющее осознание. Теперь мой рассудок был пугающе, кристально чист.

Тяжёлые деревянные двери дворцового зала Дворца Непорочной Луны безжалостно захлопнулись прямо перед моим носом. Отрезая свет, отрезая тепло, отрезая меня от всего мира. Я судорожно утёр лицо ладонью, счищая налипшие водоросли, и мой дикий, налитый кровью взор уставился на слуг и младших евнухов, которые замерли неподалёку на коленях, низко опустив головы.

В этот измученный, позорный миг мне казалось, что эти обычно покорные, угодливые и безликие твари тайно насмехаются надо мной. В каждом склонённом силуэте, в каждом едва заметном движении мне виделись высокомерные ухмылки, беззвучно высмеивающие мою глупость, моё беспомощное, жалкое ничтожество.

Мои глаза вспыхнули яростным, безумным огнём. Страх внутри меня внезапно переродился в удушающую, чёрную обиду и глухой, клокочущий гнев. Я ненавидел всех вокруг. Но сильнее всего я ненавидел ту грязную, рабскую кровь служанки Кин, что текла в моих собственных венах, каждую секунду напоминая о моём истинном, позорном происхождении.

Боги, теперь я понимал всё. До единой детали! Вот почему эта женщина, Императрица-мать Беатрис, за все двадцать семь лет моей жизни так и не подарила мне ни капли искреннего тепла, ни единого грамма материнской любви. Она ведь не моя мать. Я для неё — пустое место. Безродный ублюдок, грязный плод греха её служанки, ничтожная и временная пешка, которой она воспользовалась лишь для того, чтобы укрепить своё положение на троне Империи Остерия!

Она возвела меня на недосягаемую высоту Кронпринца, но сегодня, когда я оступился, она без малейших колебаний швырнула меня в грязную воду как паршивого пса на потеху слугам. Если завтра тайна моего рождения выплывет наружу, она самолично отдаст приказ палачам Алой Канцелярии отрубить мне голову, лишь бы защитить свою безупречную репутацию! Я нахожусь на самом краю бездны. Мой статус, моя жизнь, поддержка могущественного клана Августов — всё это висит на волоске. Если она решит избавиться от меня и заменить другим принцем, я останусь ни с чем.

Я судорожно вцепился ногтями в холодный камень бортика, и изо рта вместе с ознобом вырвался хриплый, безумный смешок.

«Ну хорошо… Считаешь меня вещью, матушка? Думаешь, я послушно пойду на плаху, когда тебе надоест эта игра?»

Внутри меня, выжигая остатки страха, поднималось тёмное, беспощадное чудовище. Мой взгляд, устремлённый на закрытые двери, обещал лишь одно — скорую и страшную месть. Старая карга-служанка жива, и она станет

* * *

Каллум Рейн

С вершины Башни Лазурного Небосвода, что высилась по соседству с Дворцом Непорочной Луны, открывался безупречный вид на весь этот величественный, прогнивший змеиный свивальник. Холодный ночной ветер трепал полы моей тяжёлой пурпурной мантии, но я не чувствовал стужи. Я стоял у самого края перил, равнодушно наблюдая сверху вниз за тем, как Кронпринц Даэн, точно паршивый, захлебывающийся пёс, жалко барахтается в тёмной воде лотосового пруда.

Какое упоительное, ничтожное зрелище.

— Ваше Высочество, — бесшумно соткался из темноты у меня за спиной мой гвардеец, облачённый в доспехи императорской стражи. Его рука лежала на эфесе меча, а голос звучал приглушённо и жёстко: — Приказать людям убрать стражу со ступеней? Мы можем подстроить несчастный случай… Кронпринц просто поскользнётся и беззвучно утонет в этом пруду прямо сегодня.

— В этом нет нужды, — отозвался я, даже не обернувшись.

В моих руках были дорогие перчатки из тончайшей тёмной кожи, которыми я лениво, размеренно похлопывал по ладони. Губы сами собой тронула мягкая, обманчиво ласковая улыбка, а на бледном, застывшем лице проступила едва уловимая тень того самого безумия, от которого у моих врагов леденела кровь.

— Смерть — слишком простое и милосердное дело, — тихо, почти нежно прошептал я, и в этом шёпоте сквозила бездонная тьма. — Как я могу позволить моему дорогому венценосному брату отделаться так легко? Избавить его от страданий прямо сейчас было бы непростительной расточительностью.

Я хотел, чтобы они жили. И он, и его фальшивая, высокомерная мать — Императрица Беатрис. Я собирался заставить их по капле испить весь тот ад, через который они когда-то заставили пройти меня. Каждую секунду унижения, каждый шрам на моём теле, каждую крупицу боли я верну им. Медленно. Расчётливо. Смакуя каждый их обречённый вздох. Я верну всё это этой жалкой чете в стократном размере.

Мой равнодушный взгляд скользнул мимо золочёных крыш великолепных павильонов, богато украшенных залов и замер на далёкой, едва освещённой факелами дворцовой дороге.

Боги наделили меня проклятием — безупречным, слишком острым зрением. И даже сейчас, когда одинокие фигурки людей на ночном тракте казались не больше лесных муравьёв, я мгновенно, без секундного колебания вычленил среди них один-единственный силуэт. Элара. Её изящная, хрупкая и до боли знакомая фигура медленно удалялась от дворца в сопровождении Адриана Августа.

Моя улыбка, мгновение назад казавшаяся ласковой, медленно сползла с лица, оставив лишь мертвенную, ледяную маску. Хруст. Я резко, с глухим щелчком до боли сжал перчатки в кулаке. Счастье в каждый дом, верно? Пусть будет так.

Не сказав больше ни слова, я развернулся и начал медленно спускаться по каменным ступеням башни, уходя обратно во тьму, где мне и было самое место.

* * *

Элара Валериус

Уже за пределами массивных дворцовых ворот Валерия стремительно догнала меня.

— Элли!

Она крепко схватила меня за руку, и в её глазах без лишних слов читалась такая глубокая, искренняя тревога, что у меня перехватило дыхание.

— Ты как, в порядке? Что произошло там, в зале?

Мои растерянные, разлетевшиеся в прах мысли наконец-то начали собираться воедино. Только сейчас, когда ночной воздух коснулся моего разгорячённого лица, я с ужасом осознала, что в порыве чувств поспешно покинула банкет. Я ушла, даже не поклонившись Императрице-матери вместе с Адрианом Августом, как того требовал строгий придворный этикет Остерии. Это было непростительно, дерзко и глупо. К счастью, в тот момент голова Её Величества была полностью занята позорной выходкой Кронпринца Даэна, и она попросту не заметила моего поспешного исчезновения.

Я слегка качнула головой, изо всех сил стараясь выдавить безмятежную, лёгкую улыбку, чтобы не пугать сестру: — Всё хорошо, Валерия. Со мной всё в порядке.

Не слушая моих слабых оправданий, Валерия решительно увлекла меня за собой, помогла подняться в нашу семейную карету и с силой задёрнула плотные шёлковые занавески, отрезая нас от любопытных глаз дворцовой стражи.

Стоило нам остаться вдвоём в полумраке экипажа, как она протянула руки и бесцеремонно обхватила ладонями моё лицо. Валерия принялась беспардонно сжимать и тискать мои щёки, пока моё лицо несчастно не сморщилось, превратившись в забавную гримасу, а затем нежно ущипнула меня: — Если тебе плохо, просто скажи об этом вслух, Элли. Не смей держать всё в себе!

Я растерянно замерла, глядя на неё сквозь подступившие слёзы.

— Неужели ты думала, что твоя сестра слепая и ничего не заметит? — Валерия тяжело, сокрушённо вздохнула, и в её голосе проступила непривычная горечь. — В твоём сердце больше нет той детской, чистой влюблённости в Адриана, верно? Ты смотришь на него как на чужого. Эта змея, Императрица Беатрис, сегодня под предлогом заботы о твоём здоровье и «изгнания болезни» намертво заблокировала нам все пути к отступлению. Теперь даже притвориться смертельно больной не выйдет — она заставит тебя пойти под венец. В ней нет ни капли истинного благородства, одна лишь холодная жестокость. Но, Элли… если этот навязанный брак принесёт тебе одни лишь страдания, я бы предпочла, чтобы ты отказалась. Плевать на последствия! Пусть даже это сочтут за неповиновение воле короны, пусть нас ждёт конфискация всего имущества рода Валериусов и сырые застенки Алой Канцелярии, я всё равно…

— Валерия, тише! — я испуганно прервала её, бросившись вперёд, и крепко, до боли обняла сестру за плечи, утыкаясь носом в её плащ. — Умоляю тебя, никогда не говори таких страшных вещей. Не смей даже думать об этом.

Моё сердце бешено колотилось. Во время прошлогоднего северного похода я дорогой ценой, балансируя на грани жизни и смерти, едва сумела обмануть безжалостный рок. Я сделала всё, чтобы изменить предначертанную судьбу, чтобы мои любимые, дорогие сердцу родные остались живы и были рядом со мной. Как я могла теперь позволить всему этому пойти прахом из-за моей минутной слабости, из-за глупых, эгоистичных душевных ран? Моя боль — ничто по сравнению с их жизнями.

К тому же, в тот самый день, когда я приняла роковое решение навсегда оставить Каллума Рейна, я чётко осознавала: что бы ни принесло мне грядущее, какие бы круги ада мне ни пришлось пройти, я больше не имею никакого права чувствовать себя обиженной или несчастной. Это была цена его спасения.

Это был путь, который я выбрала для себя сама. И теперь мне оставалось только идти по этой беспросветной, тёмной дороге до самого конца, чего бы мне это ни стоило.

Валерия, сидевшая по-мужски широко и уверенно, сгребла меня в

Я чувствовала, как под её ладонью мерно бьётся сердце, и знала, о чём она думает. Валерия наверняка вспоминала горькие слова нашего брата Юлиана, которые он обронил перед нашей поездкой во дворец: «Валерия, это лишь наше бессилие. Мы виноваты в том, что не можем дать нашей маленькой Элли права выбора».

Императорская власть душила, как ядовитый туман. Воля Октавиана Рейна была подобна незыблемому небосводу, который мог в любой момент рухнуть и раздавить нас, а все былые воинские заслуги нашего отца, генерала Дамиана Валериуса, перед лицом тирана оставались лишь хрупкими мыльными пузырями.

Чтобы изменить этот проклятый порядок вещей, Остерии требовалось совершенно другое небо. Небо, окрашенное в кроваво-пурпурные тона Безумного Регента.

* * *

Поскольку указ был издан под благовидным предлогом «изгнания болезни», чиновники из Министерства обрядов зашевелились с пугающей быстротой. Колёса бюрократической машины Остерии завертелись, и не успела я прийти в себя, как дату моей свадьбы с Адрианом Августом безжалостно назначили на самый конец года. Оставались считанные месяцы.

Я перестала появляться на публике, запершись в четырёх стенах. Чтобы окончательно не сойти с ума от удушающих, хаотичных мыслей, я заставила себя сосредоточиться на главном — ускорить поиски того кукловода, который стоял за убийством Лианы Торн.

Мне необходимо было отвлечься. А ещё… ещё я до дрожи боялась, что после свадьбы, став замужней дамой под бдительным надзором клана Августов, я навсегда потеряю возможность помогать Каллуму Рейну. Я должна была успеть. Как минимум перед тем, как моя жизнь окончательно превратится в пепел, мне нужно было узнать, какой скрытый враг плетёт заговоры против дома Валериусов и уже не раз пытался оборвать жизнь Седьмого принца.

И Боги словно услышали меня. Служанка из поместья барона Торна, которую мои люди безрезультатно искали добрых полгода, сегодня наконец-то оставила след.

— Ты хочешь сказать, что Элена, личная служанка Лианы Торн, скрывается в борделе?! — я от неожиданности спрыгнула с садовых качелей, едва не запутавшись в подоле платья, и во все глаза уставилась на подбежавшего Клеона.

— Получив наводку от нашего информатора, ваш покорный слуга лично проник в это заведение, прихватив с собой портрет, чтобы во всём удостовериться. Внешность совпадает почти идеально, — доложил гвардеец Клеон, почтительно склонив голову. — К тому же, у этой женщины на лбу красуется заметный шрам — как раз на том месте, где, по слухам, Элена расшибла себе голову о каменную колонну во время допроса в поместье Торна.

Элена была зарегистрированной рабыней. Без вольной грамоты и подорожных листов она просто не могла сбежать далеко из столицы. Я подозревала, что она прячется где-то в трущобах Остерхольда, но мне и в голову не могло прийти, что девка осядет в весёлом доме.

— Почему ты сразу не схватил её и не привёл ко мне? — нахмурилась я.

Лицо Клеона исказилось от неловкости.

— Госпожа Элара не знает… Это непростая таверна для утех. Здание чётко разделено на Передний и Задний дворы. В Переднем дворе развлекается обычный люд и стражники, а вот Задний двор предназначен исключительно для высокопоставленных чиновников, лордов и высшей знати Империи. Чтобы попасть туда, нужен особый именной жетон, а охрана там — свирепые наёмники. Я побоялся спугнуть нашу добычу, поэтому не решился прорываться силой.

«Задний двор для избранных...» Это до боли напоминало мне порядки в «Обители Желаний» на подпольном рынке.

В моей голове мгновенно вспыхнула догадка.

— Есть один человек, у которого точно найдётся подобный жетон! Клеон, немедленно отправляйся к Беатрис Гире, графине Танмарк. Передай, что я умоляю её о срочной помощи!

Гвардеец коротко кивнул и стремительно исчез в тени садовых аллей.

* * *

Адриан Август

Выйдя из ратуши Министерства обрядов, где мы наконец-то утвердили дату нашего венчания, я чувствовал себя окрылённым. Но стоило мне дойти до дворцовых ворот, как праздничное настроение испарилось.

Я увидел, как неподалёку в неприметную карету садится Седьмый принц Каллум Рейн. Экипаж тронулся, направляясь в сторону городского рынка.

При виде этого угрюмого бастарда моё сердце болезненно сжалось. В памяти услужливо всплыла та проклятая ночь на празднике, когда я случайно застал его в Башне Лазурного Небосвода. Он целовал мою Элару. Целовал её с такой яростной, собственнической подлостью, словно клеймил свою рабыню.

Внутри меня вскипела глухая обида. Перехватив поводья коня, я осторожно двинулся следом за его каретой. Я должен был своими глазами увидеть, какие грязные дела замышляет этот Седьмой принц, который так расчётливо и подло втёрся в доверие к младшей леди Валериус.

Мы кружили по улицам Остерхольда довольно долго, пока карета принца не свернула на улицу Четырёх Ветров и окончательно не исчезла за углом.

Я спешился, ведя коня под уздцы, и заглянул в переулок, куда завернул экипаж. Мой взгляд упёрся в помпезный фасад, источающий приторный запах дешёвых румян, пудры и хмеля. Это был весёлый дом. Самый злачный публичный бордель Остерхольда.

«Седьмой принц шляется по борделям?» — на моих губах заиграла презрительная, торжествующая усмешка.

Впрочем, чего ещё ожидать от отребья с грязной кровью? Неудивительно, что этот порочный, распутный мерзавец сумел так легко заморочить голову невинной, чистой Эларе. Мне стало до безумия жаль мою бедную невесту. На императорском банкете она, бедняжка, всё ещё тосковала, провожая взглядом этого ветреного, неверного предателя, не понимая, что её просто использовали.

Только я один любил её искренне, всем сердцем. Только я был достоин её чистоты.

С издевательским смешком я развернулся, намереваясь немедленно поехать к Эларе и открыть ей глаза на истинное лицо её «кумира», как вдруг страшный, сокрушительный удар обрушился на мой затылок. В глазах мгновенно потемнело. Боль была такой невыносимой, что я даже не успел вскрикнуть и кулем повалился на грязную мостовую.

Чьи-то сильные руки подхватили моё обмякшее тело и беззвучно поволокли в полумрак потайной боковой двери публичного дома.

А в самом конце тупика, у той самой двери, в глухой тени переулка стояла та самая «исчезнувшая» карета. Тот, кто сидел внутри, хладнокровно срежиссировал всё от начала до конца.

— Ваше Высочество, крыса в мышеловке. Человек успешно доставлен внутрь, — негромко отчеканил слуга, заглядывая вглубь экипажа.

Свежий порыв ветра на секунду приподнял тяжёлую шёлковую занавеску кареты, и тонкий луч бледного света скользнул внутрь, на мгновение осветив точечный силуэт благородного молодого человека, лениво откинувшегося на бархатные подушки у окна.

Всего один миг — и перед глазами предстал лик безупречной, леденящей душу мужской красоты.

— Прекрасно, — сорвался с его губ тихий шёпот.

Каллум

Глава 15

Элара Валериус

С наступлением сумерек огни столицы лениво разгорались один за другим, окутывая Остерхольд призрачным маревом. Для весёлых домов наступало самое прибыльное время — час, когда их двери гостеприимно распахивались навстречу жаждущей порочных утех толпе.

Сидя в полумраке кареты, я следовала безумному плану Беатрис Гире. Мои пальцы поправили подол нежно-золотого шёлкового платья из тончайшего газа. Бросив взгляд в полированное зеркало, я едва узнала собственное отражение: длинные волосы были уложены в высокую, сложную причёску, на лбу красовалась изящная мушка в виде цветка, а алые губы и нежный румянец оттеняли непривычную, почти греховную красоту. Я выглядела ослепительно и чуждо.

Беатрис каким-то чудом сумела раздобыть заветный жетон для входа в Задний двор таверны. Изначально я планировала, что гвардеец Клеон возьмёт этот знак и сам выкрадет оттуда беглую служанку Элену. Но реальность разбила наши надежды: Задний двор охранялся свирепыми наёмниками, и там действовало незыблемое правило — один жетон на одного гостя. Входить разрешалось, а вот выйти обратно, да ещё и вынести живого человека, было чистым самоубийством.

К тому же, некоторые тайны нельзя было доверять чужим ушам. Мне требовалось лично, глядя в глаза, допросить Элену. Взвесив все риски, я решилась на этот отчаянный шаг.

Мои мысли прервал толчок — карета остановилась. Занавеска дёрнулась, и внутрь запрыгнула Беатрис, облачённая в мужской костюм синго оттенка. Для пущей убедительности графиня Танмарк приклеила над губой бутафорские тонкие усы, а на её поясе покоилась свёрнутая кольцами длинная плеть. Она выглядела точь-в-точь как смазливый, легкомысленный молодой повеса из благородного рода.

Увидев меня при полном параде, «юный лорд Гире» восхищённо округлил глаза и застыл на месте: — О Боги, Элли… Ты сегодня… Ты просто…

Наша доблестная графиня, питавшая стойкое отвращение к книгам и высоким штилям, отчаянно зажевала губами. Она долго щёлкала языком, тщетно пытаясь подобрать достойные слова, и наконец выдохнула: — Только сейчас я поняла, что слухи не лгут. Титул первой красавицы Остерхольда принадлежит тебе по праву!

С этим вызывающим макияжем куртизанки, в роскошных золотых шелках, я казалась не просто изнеженной наложницей, а скорее тёмным божеством или сошедшей с небес коварной нимфой. Сама я чувствовала себя отвратительно. Белила на лице казались слишком плотными, а ткань платья — пугающе тонкой.

Я недовольно нахмурилась, поправляя вырез: — Этот наряд слишком фривольный и вызывающий. Мне не по себе.

Столь смелое платье и кричащие румяна мне приходилось надевать лишь однажды в прошлой жизни — когда я была вынуждена прислуживать Каллуму Рейну. Если бы не этот злосчастный единственный жетон, и, если бы моё истинно женское лицо и тонкую фигуру не было так легко распознать под мужским плащом, я бы в жизни не согласилась на эту глупую авантюру — притвориться любимой игрушкой «лорда Гире».

— Пусть таверна «Лунная гавань» и не принимает благородных дам, но богатым господам не запрещено приводить сюда своих наложниц ради обучения изящным искусствам. Элли, просто подыграй мне. Побудь моей фавориткой, пока мы не пройдём в Задний двор, а там ищи свою девку, — Беатрис сосредоточенно повторила план, после чего зыркнула на гвардейца Клеона и его брата, ждавших снаружи. — А вы двое оставайтесь в Переднем дворе. Подстрахуйте нас, но тихо, без шума.

Прикрыв лицо плотной вуалью, я последовала за своим названным «хозяином» вон из экипажа.

Оглушительный шум, смех и сияние сотен хрустальных фонарей мгновенно поглотили нас. Вокруг щебетали продажные девицы, лилось дорогое вино — здесь царила атмосфера удушающей, кричащей роскоши. Но стоило нам переступить порог «Лунной гавани», как странное, липкое чувство дежавю сковало мои мысли. По мере того как мы продвигались вглубь, это ощущение только усиливалось. И когда мы пошли по извилистой, расписной галерее Заднего двора, а впереди показались резные карнизы западной чайной комнаты, у меня не осталось сомнений. Я уже была здесь.

В тот проклятый день, когда меня ранили отравленным кинжалом в руку, Каллум тайно принёс меня именно сюда, чтобы обработать рану. Значит… у Седьмого принца были свои соглядатаи и шпионы в самом сердце этого вертепа?

Мои мысли пустились вскачь, но Беатрис бесцеремонно приобняла меня за плечи и громко, фальшиво захихикала, прерывая мои думы: — Я слышал, что танец госпожи Лилии не имеет равных во всей Империи! Я специально привёл свою куколку, чтобы она поучилась у мастера и услаждала мой взор долгими зимними вечерами!

Перед нами вырос суровый наёмник, проверявший жетоны. Осмотрев костяной знак, он вернул его Беатрис, но преградил путь Клеону: — Господин и его дама могут проходить. Но слугам и гвардии вход строго воспрещён.

Я слегка повернула голову, подавая Клеону едва заметный знак глазами. Тот почтительно отступил, увлекая брата за собой в толпу — они знали, где занять позиции для наблюдения.

Павильоны Заднего двора разительно отличались от кричащей пестроты главного здания. Здесь царила изысканная, обманчивая тишина, прерываемая лишь порочным, тягучим рокотом струн пипы и цитры. Слуга вёл нас к уединённому домику танцовщицы, как вдруг на одном из поворотов галереи дорогу нам преградила подвыпившая компания молодых аристократов.

Тот, что шёл впереди, с лоснящимся от пудры лицом, по-хозяйски приобнимал своего приятеля за плечо и сально ухмылялся: — Честер, ну колись! Каков на вкус этот язычок девки Элены? Стоила она тех денег?

Тот, кого назвали «Честером» — молодой парень лет двадцати пяти с густыми бровями и крупными чертами лица, с виду казавшийся вполне приличным, — стоило ему открыть рот, мгновенно обнажил свою гнилую суть. Он похотливо сощурился и выдал: — Скажу тебе так: эта тварь способна выпить из тебя душу и растворить кости. Поездка окупилась с лихвой.

— Ха-ха-ха! Ещё бы, наш Честер знает толк в породистых кобылках!

Их дальнейший грязный лепет был настолько омерзительным, что меня едва не стошнило. Но внезапно Беатрис, шедшая рядом со мной, резко замерла. Я удивленно обернулась и тихо позвала её: — Беатрис?..

Она словно не слышала. Графиня Танмарк мёртвой хваткой вцепилась взглядом в эту кучку столичных бездельников, и её лицо стремительно налилось ядовитой, бешеной яростью. Я перевела взгляд на гогочущего парня, и до меня наконец дошло: этот самый похотливый «Честер» был не кем иным, как Кристианом Честером — внуком верховного наставника и официальным женихом Беатрис!

Прежде чем я успела остановить её или хотя бы

Одним резким движением она сорвала с пояса тяжёлую плеть. Шагнув вперёд, графиня взмахнула рукой — и кожаная змея с яростным свистом рассекла воздух. Гулкий удар! Закреплённый под потолком стеклянный фонарь разлетелся вдребезги, галерея погрузилась в полумрак, а Кристиан Честер со свистом покатился назад, истошно воя от боли. На его лице, прямо через всю щеку, мгновенно вздулся багровый, окровавленный след от удара.

Зажимая изуродованное лицо руками, Честер брызгал слюной от шока и злобы: — Ты кто такой, ублюдок?! За что ты меня ударил?!

Беатрис, которая и до этого дня люто ненавидела этот навязанный семьёй брак, сейчас была в полном безумии от ярости. Перехватив рукоять плети, она злобно выплюнула ему в лицо: — Я твой кошмар, скотина! Я бью тебя, животное в человеческом обличье, похотливый ты ублюдок!

Крики Честера и панические вопли его дружков мгновенно переполошили скрытую охрану этажом ниже. Раздался топот тяжёлых сапог. Останавливать Беатрис было уже поздно — завязалась глухая, яростная потасовка.

Понимая, что план сорван, я бросилась прочь из этого хаоса, лавируя между колоннами. Мне нужно было срочно бежать к подсобным помещениям Заднего двора, которые успел разведать Клеон — именно там должна была прятаться Элена.

Но стоило мне взволнованно вбежать на лестничные пролёты, как я едва не врезалась, в спускающегося навстречу мне, мужчину. Взглянув на него, я похолодела — передо мной стоял молодой Барон Крейг, тот самый несостоявшийся ухажёр, который когда-то сватался ко мне, а после опозорился, сойдясь с лисоподобной содержанкой.

Не зря Задний двор «Лунной гавани» охранялся с такой свирепостью. Это место было истинным логовом тигров и драконов Остерхольда. Здесь на каждом третьем шагу можно было лоб в лоб столкнуться с высокопоставленным чиновником или тайным лордом, ищущим порочных утех.

Мы были знакомы. Панически боясь разоблачения, я судорожно опустила голову, пытаясь прошмыгнуть мимо, но тяжёлая мужская рука мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье.

— А ну стоять.

Моё сердце испуганно пропустило удар. Неужели узнал?! Я наклонила голову ещё ниже, так что из-под шёлковой вуали были видны лишь мои мелко подёргивающиеся, подобные вороновым перьям ресницы.

Однако Барон Крейг лишь удивлённо хмыкнул, бесцеремонно оглядывая мою фигуру сверху вниз: — Как звать тебя, милашка? Что-то я не видел тебя здесь раньше. Какая редкая птичка…

С этими словами он протянул свою наглую руку, намереваясь сорвать с моего лица тонкую вуаль.

Только-только успокоившийся пульс вновь взлетел до предела. Спасая лицо, я судорожно прижала ткань к щекам и резко отшатнулась назад — и в следующее мгновение спиной врезалась в чью-то широкую, твёрдую, как каменная скала, грудь.

Весь мир вокруг меня в одно мгновение погрузился в оглушительную, звенящую тишину.

Меня окутал знакомый, леденящий аромат дорогого сандала с тонкими нотами горькой пыльцы. Этот запах мгновенно, до дрожи в костях напомнил мне о пурпурном подоле мантии, который на императорском банкете даже не замедлил своего шага возле меня.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Моё сердце сначала судорожно сжалось, превратившись в крошечную ледяную точку, а затем взорвалось невыносимой, бесконечной и острой болью. Каллум. Это был он.

* * *

Адриан Август

Когда я наконец пришёл в себя, за узким решетчатым окном уже прочно воцарилась глухая, беспросветная ночная тьма.

— Где… где я?

Голова раскалывалась, а затылок ныл от тупой, пульсирующей боли. Я попытался сесть, потирая онемевшую шею, и в ужасе замер. Стряхнув остатки наваждения, я обнаружил, что на мне нет ничего, кроме тонкой, распахнутой на груди нижней рубахи. Я лежал на вызывающе мягкой кушетке, укрытой полупрозрачными шелковыми занавесками, а прямо ко мне, нежно воркуя и что-то несвязно бормоча сквозь сон, прижималась незнакомая обнажённая женщина. Её гладкая, лоснящаяся кожа коснулась моего бедра.

Меня словно ошпарило кипятком. Охваченный диким, первобытным шоком, я кубарем скатился с кушетки на пол. Падая, я зацепил стоявший у изголовья столик, и груда стоявших на нём кубков и кувшинов с оглушительным, дребезжащим грохотом полетела на паркет.

— Ну и чего ты разбушевался? — недовольно протянула девица.

Грохот посуды окончательно развеял её сон. Ворча и сладко потягиваясь, она неспешно села на постели. Её шпильки давно выпали, длинные светлые волосы тяжёлыми волнами рассыпались по плечам, а соскользнувшее шёлковое одеяло обнажило такие соблазнительные, греховные изгибы тела, от которых любой мужчина потерял бы голову.

Но у меня в тот миг не было ни капли смелости, чтобы созерцать это непотребство. Вся моя благородная кровь хлынула к лицу, краска стыда залила щеки, и я судорожно отвернулся, выставив перед собой дрожащую ладонь: — Мисс, умоляю вас, прикройтесь! Наденьте одежду! Это… это верх неприличия! Это недопустимо!

— Господин шутить изволит? — девица залилась звонким, издевательским смехом. — В наше заведение приходят как раз для того, чтобы одежду снимать. Что-то я не припомню ни одного дурака, который бы у нас натягивал на себя шмотки.

В ней не было ни капли стыда. Словно змея без костей, она плавно перетекла к краю кушетки и попыталась ластиться ко мне, продолжая хихикать: — К тому же, всего час назад ты сам с таким удовольствием избавлялся от лишнего, мой милый лорд. Что изменилось?

В моей голове словно рой диких ос зажжужал. Моё безупречное воспитание, правила этикета, гордость сына канцлера — всё это рассыпалось в прах. Позабыв о манерах, я грубо толкнул её в плечо, заставляя отпрянуть: — Вы лжёте! Вы бесстыдно мне врете! Я… я никогда бы не…

Задыхаясь от унижения, я бросился проверять остатки своего одеяния. Я рос в строгой благородной семье, никогда в жизни не разделял ложе с женщиной и теперь, в этом кошмаре, просто не мог понять: лишили меня моей чистоты и чести или ещё нет? Разум отказывался служить, мысли путались, но, когда мой взгляд упал на собственное тело, сердце камнем рухнуло в бездну. На моей груди и животе красовались несколько ярких, вызывающе алых отпечатков чужих накрашенных губ. Руки и ноги в одно мгновение сделались ледяными.

Куртизанка, наблюдавшая за тем, как моё лицо стремительно меняет цвет с пунцово-красного на смертельно бледный, не на шутку испугалась. Она протянула руку и осторожно ткнула меня длинным ногтем, выкрашенным киноварью: — Слушай, милорд… ты в порядке? Живой вообще?

Стуча зубами от подступивших к горлу рыданий, я судорожно запахнул ворот рубахи. Пальцы тряслись так сильно, что я трижды пытался завязать пояс, но шёлковый шнур каждый раз выскальзывал из рук. В моих глазах закипели горькие слёзы бессилия.

Спустя вечность я хрипло, едва узнавая собственный

Видя, как судорожно дергается мой кадык и как я сглатываю подступившие слёзы, куртизанка лишь недоуменно изогнула бровь и поморщилась.

— Господин…

— Я сказал — вон! — сорвался я на крик.

Она лишь раздражённо закатила глаза, фыркнула, небрежно накинула свой халат и, громко хлопнув дверью, покинула комнату.

Я остался сидеть на полу среди осколков, сломленный и раздавленный. Вся моя жизнь, моё доброе имя, моя любовь к Эларе — всё было растоптано в этой грязной комнате. Было ли это гнусной ловушкой хозяев борделя? Или… или это дело рук Седьмого принца, этого дьявола Каллума Рейна?

Крепко сжав кулаки, я, цепляясь за край кушетки, заставил себя подняться. Шаг за шагом, превозмогая тошноту, я начал подбирать с пола свои разбросанные вещи: парадный камзол, исподнее, разорванный шейный платок и драгоценный пояс из кахолонга. Я собирал их так, словно пытался склеить осколки своего разбитого, уничтоженного достоинства. Чем больше вещей я поднимал, тем сильнее жгло глаза от непролитых слёз.

Вдруг дверь со скрипом отворилась снова.

Я испуганно и затравленно вскинул голову, ожидая возвращения девки, но вошедшая оказалась маленькой, невзрачной служанкой. В руках она несла поднос со свежим чаем, а на её лбу отчетливо белел старый, неровный шрам.

— Господин, ваш чай… — робко начала она.

Но стоило девушке поднять глаза и разглядеть моё лицо, как её затрясло от неописуемого, дикого ужаса. Фарфоровая чашка выскользнула из её безвольных пальцев и с пронзительным звоном разлетелась у её ног.

Я тоже мгновенно узнал её. Паника захлестнула меня с головой, и я рефлекторно прижал к груди охапку своих вещей, пытаясь прикрыться: — Элена?!

Эта девка… разве она не была той самой бесследно исчезнувшей личной служанкой Лианы Торн, которую обыскалась вся стража?

Мы застыли, в упор глядя друг на друга. В расширившихся зрачках Элены плескался такой первобытный страх, словно перед ней разверзлась бездна Алой Канцелярии. Она резко развернулась, намереваясь броситься наутек.

Её реакция была слишком неестественной, слишком безумной. К тому же, она застала меня в таком непотребном, позорном виде! Во мне одновременно вспыхнули жгучий стыд и яростная обида. Сделав шаг вперёд, я попытался удержать её, отчаянно оправдываясь: — Мисс Элена, постойте! Всё совсем не так, как вы подумали! Я не…

Но служанка отреагировала так, словно перед ней явился сам восставший из мёртвых призрак, пришедший за её душой. Она истошно, надрывно закричала, захлёбываясь слезами. Девица судорожно дёргала ручку запертой двери, а когда поняла, что та не поддаётся, в ужасе забилась в самый угол комнаты, закрывая голову руками и умоляя: — Прошу вас, пощадите! Я ничего не видела! Это леди Лиана тогда случайно наткнулась на вашу тайную встречу! Клянусь Богами, я ничего не слышала, ни единого слова! Не убивайте меня, прошу, пощадите, молодой господин Август!

«Тайную встречу?.. Наткнулась на секрет?..»

Внутри меня всё похолодело. Мой гнев мгновенно улетучился, уступая место зловещему, леденящему предчувствию. Я застыл на месте, во все глаза глядя на бьющуюся в истерике служанку: — О какой ещё тайной встрече ты говоришь?

* * *

Элара Валериус

Прямо под сводами расписной галереи Заднего двора я ощутила, как мою талию бесцеремонно и крепко обхватили сзади. Спина мгновенно упёрлась в чью-то широкую, твёрдую, как скала, грудь.

— О, неужели у нас здесь новенькая?

Над моей головой раздался едва слышный, бархатистый смешок. Этот знакомый до боли голос звучал обманчиво лениво, но в его глубине скрывалась пугающая бездна. — Ну надо же… Барон Крейг, неужели почтенный наследник знатного рода тоже позарился на эту редкую птичку?

Я слышала этот голос тысячи, десятки тысяч раз в прошлой жизни, но никогда ещё моё сердце не колотилось от такой дикой, удушающей паники, как сегодня. В памяти безжалостно вспыхнул недавний императорский банкет и тот чужой, леденящий, пустой взгляд, которым Каллум Рейн наградил меня на глазах у всего двора.

Мы оба сделали свой выбор. И наша встреча здесь, в столь непотребном месте, была верхом абсурда и катастрофы.

Впрочем, Барон Крейг растерялся не меньше моего. Он присутствовал на праздновании дня рождения Императрицы-матери и, разумеется, мгновенно узнал величественного молодого человека в тёмно-пурпурных шелках, стоявшего передо мной. Пусть Седьмой принц пока не имел реальной власти и поддержки при дворе, он всё равно оставался сыном правящего монарха. Барон Крейг любил красивых женщин, но не был настолько глуп, чтобы ради мимолётной забавы наживать себе врага среди императорской крови.

Отодвинувшись, он примирительно и подобострастно улыбнулся, убирая руки: — Если эта девица приглянулась Вашему Высочеству, как я посмею встать у вас на пути? Уступаю её вам с великим почтением.

— Вот и славно, — холодно обронил Каллум.

Он держал меня так, словно понятия не имел, какая именно женщина бьётся в его руках. Его голос оставался безразличным и ровным: — На сегодняшнюю ночь её будет вполне достаточно. Господа, прошу вас, проходите вперёд.

Только сейчас, сквозь пелену паники, я заметила, что за спиной принца стоят двое мужчин средних лет. Судя по их строгим, хоть и гражданским одеждам, это были высокопоставленные столичные чиновники, выбравшиеся на тайную ночную прогулку.

Оказавшись в ловушке, из которой не было выхода, я даже не успела придумать план побега. Каллум крепко перехватил меня за плечи и властно увёл вверх по деревянной лестнице. Мы вошли в богато убранные покои, стены которых были сплошь покрыты золотой резьбой. Свечи в массивных канделябрах вспыхнули ярким пламенем, заливая комнату светом, отчего жемчужные занавески запереливались ослепительным блеском.

За шёлковой ширмой уже сидел музыкант. Из-под его пальцев полились чарующие, безупречные звуки цитры, напоминающие рокот чистой горной реки и крик феникса.

Каллум вальяжно опустился в кресло напротив чиновников, налил себе кубок вина и лениво перевёл взгляд на меня, застывшую в своём золотом прозрачном платье: — Как твоё имя?

Он спросил это так буднично, словно действительно видел меня впервые.

Впрочем, неужели в таком виде — с плотным слоем белил, яркими румянами и скрывающим лицо газовым платком — меня вообще можно было узнать? Я впервые в жизни чувствовала себя настолько связанной по рукам и ногам. Под его пронзительным, сканирующим взглядом я не смела даже поднять головы, мечтая лишь об одном: поскорее сбежать отсюда и отыскать служанку Элену.

Но я не могла пошевелиться. И уж тем более не смела издать ни звука. Этот незнакомый, холодный взгляд Седьмого принца весил больше, чем железные кандалы Алой Канцелярии, намертво пригвождая меня к полу. В голове царил полнейший хаос. Худшей ситуации и нарочно нельзя было придумать.

Чиновники многозначительно переглянулись. Тот, что был помоложе, взволнованно кашлянул и, подавшись вперёд, негромко заговорил: — Ваше Высочество… Мы пошли на огромный риск, явившись в это злачное место, дабы обсудить с вами дела государственной важности. Мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы предаваться плотским утехам с девками…

— Танцуй, — нагло перебил его Каллум. Он даже не взглянул на говорившего, лишь хищно прищурился, разглядывая мой тонкий силуэт в полумраке комнаты.

Я замерла, и сердце моё ушло в пятки. Танцевать?!

Я никогда не умела этого делать! Да, по плану Беатрис я должна была изображать наложницу-танцовщицу, но это была лишь маскировка!

— Седьмой принц… — попытался воззвать к его разуму чиновник, всё ещё надеясь прощупать почву для заговора.

Но Каллум с глухим стуком поставил кубок на стол и отчеканил, понизив голос на октаву: — Танцуй.

Вес этого единственного слова был подобен многотонной скале, обрушившейся на мои плечи. Не имея выбора, я заставила своё онемевшее тело подчиниться. Подчиняясь ритму струн цитры, я медленно, неуклюже развела руки в стороны.

Я выросла в резиденции великого генерала. Меня учили игре на музыкальных инструментах, шахматам, каллиграфии и живописи. Благородной леди Валериус незачем было перенимать постыдные навыки продажных девиц, развлекающих мужчин своим голосом и телом. За обе свои жизни я знала всего один-единственный танец. Тот самый, который Каллум силой заставил меня выучить в моём кошмарном прошлом. Тогда он заявлял, что желает видеть, как золотые бубенцы звенят и бьются о мою белоснежную кожу при каждом движении.

В той, прошлой жизни, я ужасно боялась его, чувствовала себя глубоко оскорблённой и учила движения неохотно, спустя рукава. Разумеется, сейчас я забыла половину шагов. К тому же, тот танец требовал совсем другого, быстрого и страстного ритма, и совершенно не сочетался с этой возвышенной, нежной мелодией цитры. Мои движения выходили рваными, неловкими, спотыкающимися.

Я весь танец смотрела исключительно на собственные пальцы ног и летающий золотой подол, не смея поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Судя по гробовому, потрясённому молчанию двух высокопоставленных мужей, моё выступление было поистине жалким зрелищем. Настоящая пытка.

Когда последняя струна затихла, в комнате повисла такая мёртвая тишина, что было слышно лишь моё прерывистое, тяжёлое дыхание.

Я не могла оставаться здесь ни секунды больше. Спешно изобразив подобие поклона, я развернулась, собираясь бежать, как вдруг среди этой удушающей тишины раздались неожиданные, размеренные хлопки.

— Восхитительно.

Каллум, словно только что узрел шедевр мирового искусства, громко зааплодировал и искренне, раскатисто расхохотался. Он смеялся так сильно, что его широкие плечи вздрагивали.

Этот смех сковал меня по рукам и ногам, я застыла посреди комнаты, не в силах сделать и шага к выходу. Чиновники тоже пребывали в полном недоумении, испуганно переглядываясь между собой.

Оборвав смех так же внезапно, как и начал, Каллум скосил на них глаза и спросил с леденящей улыбкой: — Ну? Разве это не было прекрасное зрелище, господа?

— Прекрасно… Истинно прекрасно… — угодливо закивали те, вынужденные натянуть фальшивые улыбки и вяло похлопать в ладоши.

— Подойди ближе, — ласково приказал Каллум, и на его лице отразилось крайнее удовлетворение.

Путь к спасению был отрезан. Мелкими, семенящими шажками я послушно подошла к его столу, по-прежнему низко склонив голову.

— Сядь, — последовал новый приказ.

Мои глаза, единственное, что не скрывала плотная вуаль, испуганно метнулись по сторонам. В комнате было всего три стула, и все они были заняты мужчинами. Свободных мест просто не существовало.

Заметив моё замешательство, Каллум медленно раздвинул колени и принялся мерно, лениво постукивать пальцами по своему бедру. Его намёк был более чем очевиден.

Он хочет… чтобы я села к нему на колени? Прямо перед этими двумя чиновниками, чьи истинные помыслы нам неизвестны? Это было слишком… вульгарно. Слишком бесстыдно!

Когда этот человек был моим покорным слугой Вейном Троем, он выполнял любое моё слово и не смел поднять глаз. Когда в прошлой жизни он стал грозным Принцем-регентом, он дышал лишь жаждой крови и был абсолютно равнодушен к женщинам. Кто бы мог подумать, что, став Седьмым принцем, он превратится в такого неразборчивого, похотливого гуляку…

Впрочем, стоп. Какое право нынешняя я имела судить его? Я сама разрушила всё между нами.

Я до крови прикусила губу, изо всех сил пряча рвущиеся наружу эмоции. Не давая себе времени на лишние раздумья, я резко упёрлась ладонью в край тяжелого стола из чёрного дерева и в одно лёгкое, грациозное движение запрыгнула вверх, опустившись прямо на лакированную столешницу.

От моего резкого движения пара кубков опрокинулась. Тёмное вино хлынуло на скатерть, капля за каплей пропитывая мой золотой подол юбки, и в свете свечей эти влажные пятна заискрились холодным, ослепительным блеском.

Чиновники в шоке разинули рты от такой дерзости. Даже сам Каллум на мгновение замер, явно не ожидая подобной выходки. Но уже через секунду в его глазах вспыхнул опасный, искренний азарт. Рука, которая только что лениво постукивала по колену, медленно поднялась и легла на мою спину.

Затем, сквозь тончайшую ткань платья, его пальцы медленно, тягуче повели вниз по изгибу моего позвоночника, едва ощутимо огладив чувствительную ложбинку на талии.

Всё моё тело мгновенно превратилось в натянутую струну. Словно враг нащупал мою самую уязвимую, смертельную точку. Я рефлекторно, крупно вздрогнула всем телом. Если бы выражение лица Каллума в этот момент не было столь фривольным, отстранённым и ленивым, я бы решила, что он узнал меня. Но его жест казался лишь мимолётной лаской господина, дорвавшегося до податливого женского тела.

По крайней мере, чиновники увидели ровно то, что хотели: перед ними был принц, по уши погрязший в женских юбках и дешёвых утехах, у которого нет ни ума, ни амбиций для борьбы за императорский престол.

Поняв, что Седьмой принц окончательно увлёкся девкой и дела государственные его не заботят, гости переглянулись, поклонились и поспешили откланяться.

Стоило дверям за ними захлопнуться, как маска сладострастия мгновенно сползла с лица Каллума. Игривая улыбка испарилась, уступая место его истинному лицу — пугающей, тёмной, леденящей неподвижности. Рука, которая до этого небрежно покоилась на моей талии, скользнула вниз и лениво вернулась на его собственное колено.

Эта резкая перемена заставила моё бешено колотящееся сердце немного успокоиться. Я оказалась права. Каллум просто играл роль перед шпионами.

Спектакль окончен, а значит, мне тоже пора уходить. Мои пальцы ног коснулись пола, и я попыталась незаметно соскользнуть со стола, используя этот момент, чтобы сбежать.

Но не успела я сделать

Я мысленно прокляла всё на свете. Покорно смирившись со своей участью, я повернулась, налила в чистый кубок свежего вина и, низко опустив голову, протянула его принцу на раскрытых ладонях.

Но Каллум даже не прикоснулся к чаше.

Он медленно поднял свои бездонные, чёрные как ночной лёд глаза, в которых заплясали зловещие, торжествующие искры, и тихо, с ленивой усмешкой произнёс: — Когда-то в прошлом я лично кормил мою молодую госпожу с рук. И помнится мне, Элли… ты принимала угощение совсем не так.

Глава 16

Элара Валериус

— Молодая госпожа, — леденящим, вкрадчивым тоном произнёс Каллум Рейн.

Этот безумец... Он с самого начала узнал меня! Этот кошмарный человек намеренно притворялся неосведомлённым, заставляя меня извиваться и разыгрывать жалкий спектакль, лишь бы скрыть свою личность. Он наблюдал за мной, как за балаганным шутом, упиваясь каждым моим испуганным движением. Какая дьявольская, извращённая жестокость...

Последняя преграда между нами рухнула, словно тонкая бумажная ширма, проткнутая пальцем. Лицо мгновенно обожгло лихорадочным, стыдливым румянцем. Фарфоровая чаша, которую я так отчаянно пыталась держать ровно, задрожала, пуская мелкую рябь по чайной глади. Перед глазами всё внезапно поплыло, а к векам прилила душная, горячая волна — верный предвестник накатывающей паники. Прошлые кошмары, сцены из моей прежней жизни, когда он насильно вливал в мой рот горькие снадобья, делясь своим обжигающим дыханием, в одно мгновение прорвали плотину памяти. Они захлестнули всё моё сознание безумным, сдерживаемым до этого момента потоком, начисто вытесняя реальность и заполняя мысли до самого предела.

Каллум откровенно наслаждался моим беспомощным, загнанным видом. В его тёмных глазах вспыхнула едва заметная, но невыносимо жестокая игривость. Он медленно, почти лениво поднёс руку к моему лицу, намереваясь сорвать лёгкую шёлковую вуаль. В самом деле, разве можно подносить господину изысканное вино, прячась за тканью?

Но я резко отпрянула назад, словно очнувшись от смертоносного гипноза. Тончайшая ткань лишь скользнула по кончикам его бледных пальцев и улетела прочь, бесследно растворившись в полумраке душной комнаты.

Двое гражданских чиновников только что покинули обитель утех, а этот весёлый дом Остерхольда был слишком опасным местом, где мешались благородные лорды и отбросы общества. Я не могла знать наверняка, не следит ли кто-то за Седьмым принцем из глубоких теней. Если я сейчас открою своё лицо и выдам происхождение, дом Валериусов будет обречен на вечный позор и гибель. Забыв обо всех правилах приличия, я даже не склонилась в прощальном реверансе, а просто развернулась и в панике бросилась бежать прочь из комнаты.

Каллум не сделал ни единого движения, чтобы удержать меня.

Я выскочила в полумрак коридора, судорожно хватая ртом холодный воздух. Моё сердце колотилось в груди так бешено и оглушительно, словно раненая птица, исступлённо бьющаяся о рёбра. Но не успела я отбежать далеко, как всякая способность двигаться внезапно покинула меня, будто невидимые нити марионетки натянулись до предела.

Дикий, парализующий страх сковал всё тело, и ноги словно намертво приросли к полу. Я застыла посреди погружённого в глубокие тени перехода, совершенно беспомощная, не в силах сделать больше ни единого шага, пока в ушах тяжёлым набатом отдавался стук собственного пульса.

Снизу, со стороны внутреннего дворика, донёсся оглушительный грохот выбиваемых дверей. Отряд императорской гвардии и каратели из Алой Канцелярии железным, безжалостным потоком хлынули внутрь здания. Командир гвардейцев, высоко вскинув свиток с гербовой печатью, яростно взревел:

— Обыск! Всем немедленно выйти и построиться в линию! Любое неповиновение будет караться смертью на месте за измену и препятствие правосудию!

Крики ужаса, визг испуганных куртизанок и звон разбитого хрусталя мгновенно заполнили весёлый дом, ещё секунду назад утопавший в роскоши, вине и пороке. Начался безумный хаос. Обычно чиновники и стража приходили сюда лишь для видимости, собирая налоги в переднем дворе и никогда не осмеливаясь соваться во внутренние покои. Ведь там, в уединённых будуарах и за тяжёлыми бархатными портьерами приватных лож, услаждали себя самые влиятельные аристократы Империи Остерия, ссориться с которыми никто не желал.

Но появление личной гвардии Императора Октавиана означало одно: это не рядовая проверка. На этот раз дело не ограничится простым предупреждением от властей. Грядёт нечто зловещее.

Я затаила дыхание и всмотрелась в толпу внизу сквозь резные перила. Впереди гвардейцев шёл человек, чьё лицо заставило моё сердце превратиться в кусок льда.

Маркус Август?! Заместитель министра по налогам и сборам и старший брат Адриана... Что он делает в этом вертепе порока?

Спускаться вниз сейчас было бы безумием — я лицом к лицу столкнусь с ищейками Алой Канцелярии. Судорожно сжавшись, я поспешно скользнула в тень за массивную каменную колонну коридора, молясь всем богам Остерии остаться незамеченной.

Внизу, во дворе, гвардейцы один за другим безжалостно вышибали двери комнат. Они бесцеремонно вышвыривали наружу полуодетых, застигнутых врасплох мужчин и плачущих женщин, сгоняя их в общую кучу, словно скот на убой. Что это за безумная облава? Кого именно они так яростно ищут в этой обители порока?

Моё сердце тревожно пропустило удар, и я инстинктивно оглянулась назад, на полуоткрытую дверь комнаты, которую только что покинула. Там, в зловещем полумраке, Каллум Рейн всё так же спокойно держал в руках кубок с вином, которое я налила ему всего несколько минут назад. Он медленно поднёс его к губам, едва уловимо вдыхая аромат, и на его бледном лице застыло абсолютное, леденящее равнодушие. Казалось, весь этот хаос и крики внизу не имели к нему ни малейшего отношения. Странно... значит, эти гончие пришли не за Седьмым принцем?

Мои разорванные мысли оборвались, когда грубые крики стражников внизу внезапно утихли, сменившись гробовой тишиной. Из одной из комнат, спотыкаясь, под конвоем вышел Адриан Август, встретившись лицом к лицу с десятками изумлённых взглядов. Хотя он и успел наспех запахнуть камзол, его аристократический воротник был безбожно смят, а светлые волосы на висках растрёпаны. Было очевидно, что его безмятежный «отдых» здесь прервали самым бесцеремонным образом.

В то же мгновение толпа дворян и молодых повес, до этого испуганно дрожавших под прицелом арбалетов, замерла. Они долго, с нескрываемым, извращённым любопытством разглядывали Адриана. Их взгляды, подобные острым клинкам, казалось, хотели заживо содрать с него эту фальшивую маску безупречного, чистого праведника. А затем двор оглушил взрыв издевательского, ядовитого хохота.

Какая злая, сокрушительная ирония судьбы!

— Кто бы мог подумать, что наш непорочный господин Адриан, второй сын канцлера, тоже не прочь осквернить свои благородные помыслы в постели куртизанки! — донёсся чей-то глумливый выкрик.

— Поистине, в тихом омуте черти водятся, забавно!

Адриан не удостоил толпу ни единым словом. Его глаза были воспалёнными и красными, он стоял перед суровым старшим братом, выглядя совершенно потерянным, словно всё ещё отчаянно надеялся, что этот позор — лишь дурной сон, порождённый вином. Наконец, с видимым трудом, его губы дрогнули, и он с трудом выдавил из себя:

— Брат...

Лицо Маркуса Августа в этот миг представляло собой поистине неописуемое, пугающее зрелище.

Глядя сверху на застывшую спину Адриана, я почувствовала, как по телу прошла волна искреннего изумления и горького разочарования. В моей памяти Адриан всегда оставался человеком простым, благородным, пусть и упрямым в своём книжном высокомерии. Он никогда не был похож на тех, кто ищет мимолётной услады в объятиях продажных женщин. Нас словно затягивало в водоворот, где всё было глубоко неправильно, искажено до неузнаваемости.

— Какая жалость. Чей-то чистый, непорочный жених на поверку оказался обычным завсегдатаем в постели блудницы, — раздался прямо за моей спиной низкий, бархатный голос Каллума.

Он подошёл бесшумно, словно сама тёмная ночь, и его высокая, властная фигура полностью накрыла меня своей тенью, отрезая от остального мира. Я почувствовала, как по коже пробежали ледяные мурашки от этой пугающей близости. Каллум издевательски цокнул языком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: на его губах играет та самая — безумная, полная чистейшего яда и торжества — улыбка, от которой моё сердце сжималось в тиски предсмертного ужаса. Он упивался этой сценой, смакуя крушение чужих иллюзий.

«Ничего жалкого в этом нет», — отстранённо подумала я, упрямо глядя перед собой и заставляя внутренний голос звучать максимально твёрдо.

Моё сердце оставалось абсолютно глухим и безучастным к публичному позору Адриана Августа. Мне ведь никогда не было до него дела. Все его мнимые добродетели, книжное благородство и этот внезапный, сокрушительный крах репутации — всё это скользило мимо моего сознания, словно блёклые, далёкие тени. Моя душа была слишком истощена борьбой за выживание и спасение рода Валериусов, чтобы я могла тратить драгоценные капли сострадания на того, кто никогда по-настоящему ничего для меня не значил.

Пускай Каллум Рейн сколько угодно упивался своим ядовитым торжеством, шепча мне в затылок эти обжигающие слова — его издёвки били мимо цели. Ему не суждено было уязвить ту, чьё сердце в прошлой жизни уже было сожжён дотла.

Я чувствовала, как леденящий взгляд Каллума Рейна буквально впился в моё лицо над вуалью. Он жадно, с каким-то извращённым предвкушением ловил малейшее проявление моих чувств, выискивая в моих глазах хотя бы тень сожаления, ревности или разъедающего гнева из-за предательства Адриана.

Но моё сердце оставалось абсолютно невозмутимым, а взгляд — чистым и прозрачным, словно застывшее зимнее озеро. В нём не отразилось ни капли той обиды или мрачной тоски, на которую он так отчаянно рассчитывал. Видя это, Каллум заметно помрачнел. Язвительная насмешка, секунду назад игравшая на его губах, бесследно растаяла, уступив место глухому, леденящему раздражению. Моё хладнокровие явно пришлось ему не по вкусу.

Однако у меня совершенно не было времени беспокоиться о его уязвлённом эго или сокрушаться о позоре Адриана Августа. Всё это больше не касалось меня. Моё сердце давно остыло к былым привязанностям, и сейчас моей единственной целью было как можно скорее отыскать Элену.

Сейчас, когда Обитель утех погрузилась в абсолютный хаос, а напуганная стража была полностью смята ищейками Алой Канцелярии, наступило идеальное время, чтобы ловить рыбу в мутной воде. Я сделала несколько быстрых шагов вперёд, на мгновение замерла, собираясь с духом, и решительно пошла вниз по лестнице. На ходу я едва заметно кивнула Клеону, который неотрывно следил за мной с верхнего яруса парадного двора.

Верный гвардеец мгновенно понял мой знак. Пользуясь суматохой и паникой, он бесшумно скользнул в толпу, пробираясь к внутреннему двору, чтобы прикрыть мою спину на пути к дровяному сараю.

* * *

Каллум Рейн

Я ещё какое-то время стоически стоял в тёмном коридоре, глядя на то место, где только что исчез её силуэт. Мои зубы едва заметно сжались от глухого, ядовитого раздражения. Девчонка посмела остаться равнодушной. Она не пролила ни единой слезы, не закричала от боли и обиды, когда её идеальный мир треснул по швам.

Резко повернувшись, я вернулся в свои покои и плотно затворил за собой дверь, отсекая крики, доносившиеся со двора. Жалкой лютнистки в комнате уже не было. Вместо её перепуганного лица в глубокой тени у окна меня безмолвно ожидал мужчина в плотно облегающих чёрных одеждах — Теневой Раб, чьё лицо было надёжно скрыто маской.

— Как ваше высочество и планировало, эта служанка, Элена, уже встретилась с Адрианом Августом, — бесстрастно доложил лазутчик.

— Очень хорошо, — я завёл руки за спину, ощущая, как губы сами собой растягиваются в предвкушающей улыбке.

Лишить жизни этого никчёмного праведника Адриана было бы слишком скучно и милосердно. Я всегда предпочитал другое — изощрённо, по кусочкам уничтожать само его сердце, ломая дух.

— А та молодая госпожа, что только что была здесь? — осторожно подал голос Теневой Раб.

— Глупая кошка, которая случайно забежала в мои сети, — небрежно бросил я, уязвлённый тем, как легко она ускользнула от моего давления. — Я просто немного поиграл с ней.

Лазутчик не посмел расспрашивать дальше, лишь покорно склонил голову и добавил:

— Только что я видел, как эта госпожа направилась в сторону дровяного сарая. Похоже, она тоже ищет ту служанку. Прикажете вашему слуге остановить её и вернуть назад?

Моё лицо на мгновение напряглось, а в груди вспыхнул дикий, хищный азарт. Так, значит, у моей маленькой кошки припрятан свой собственный туз в рукаве? Хм, а она отрастила острые коготки.

— Не нужно, — холодно отозвался я.

Я не только не собирался мешать её планам, напротив — я лично помогу этому делу свершиться. Позволить Эларе просто увидеть, как второго молодого господина Августа волочат по грязи, сорвав с него одежды — этого было ничтожно мало для моего аппетита. Я желал большего. Я хотел заживо содрать лицемерную, благородную маску со всего семейства Августов. Я собирался шаг за шагом разрушить, растоптать и превратить в жалкий пепел всю ту детскую дружбу, преданность и мнимую праведность, в которые она так

Разрушение чужой чистоты всегда приносило мне самое изысканное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

* * *

Элара Валериус

Я нашла Элену в полутёмной подсобке. Она забилась в самый дальний угол среди сваленных в кучу дров и старого хлама, дрожа всем телом. Я шла сюда, намереваясь устроить ей жёсткий допрос с глазу на глаз, сорвать маски и выведать всё. Но стоило мне приблизиться, как стало ясно: девчонка пережила сильнейший психологический шок. Из её груди вырывались лишь невнятные, удушливые всхлипы, она безудержно рыдала, вцепившись в свои лохмотья, и совершенно потеряла способность говорить разумно, наотрез отказываясь идти на какой-либо контакт.

Времени на уговоры не было. Снаружи в любую секунду могли появиться каратели Алой Канцелярии. Чтобы не привлекать внимания гвардейцев ищейки, мне пришлось пойти на крайние меры. Один короткий жест — и Клеон точным, глухим ударом лишил её чувств. Мы воспользовались царящей кругом неразберихой: взвалив обмякшее тело Элены на плечо, Клеон скользнул к неприметной боковой двери. На удивление, в этом бушующем море паники никто не обратил на нас внимания. Мы вырвались из этого проклятого вертепа незамеченными.

Вскоре условленного места за пределами Обители утех достиг и второй наш гвардеец, Кром, приведший Беатрис Гире. Моя бесшабашная подруга только что устроила грандиозный погром — она в ярости до полусмерти избила Кристиана Честера, и от гнева у неё даже отвалились её фальшивые усики, с помощью которых она пыталась сойти за юношу. Несмотря на пережитое, Беатрис наотрез отказалась садиться в мою карету. Разгорячённая, тяжело дышащая, она вскочила на своего коня и в одиночку помчалась обратно. Позабыв о собственной безопасности, я искренне за неё испугалась и приказала Крому следовать за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она доберётся до дома в целости и сохранности.

Наш экипаж ещё не успел доехать до фамильного поместья Валериусов, когда лежащая без сознания Элена с хриплым вздохом пришла в себя. Едва осознав, что находится внутри моей кареты, она в ужасе замерла, а в следующий миг резко вскочила, безумно озираясь, и попыталась на ходу выпрыгнуть наружу, прямо под колёса движущегося экипажа.

— Выпустите меня! Отпустите!

Из её бессвязного, захлёбывающегося шёпота я едва могла разобрать слова. Страх перед кем-то невидимым совершенно лишил её рассудка. Те люди... они пообещали ей жизнь, если она будет покорно исполнять приказы, но, если попытается сбежать — её ждёт лютая смерть.

Я сделала знак Клеону, и он мягко, но надёжно перехватил её, удерживая на сиденье и лишая возможности навредить себе.

— Не бойся, — я постаралась придать своему голосу максимальную мягкость, хотя внутри всё сжималось от дурного предчувствия. — Раз уж я вытащила тебя из этого ада, я сделаю всё возможное. Резиденция генерала Валериуса обладает достаточным влиянием и ресурсами, чтобы защитить тебя от кого угодно.

Я наклонилась ближе, заглядывая в её полные первобытного ужаса глаза, и произнесла тихим, но непреклонным тоном:

— Я лишь хочу знать правду. Что произошло в тот день, прямо перед смертью Лианы Торн?

Элена лишь отчаянно затрясла головой, отползая вглубь кареты:

— Вторая мисс... Вы ведь тоже пришли сюда от имени семейства Августов, верно? Эта рабыня знает всё! Вы и второй молодой господин Адриан обручены, вы на стороне дома Августов....

«Тоже?» — внутри меня что-то болезненно оборвалось, оставив леденящий след.

— Кто ещё допрашивал тебя? — выведывала я, затаив дыхание.

Элена лишь шмыгнула носом и упрямо замолчала, намертво сжав губы.

В этот момент во мне проснулась холодная, расчётливая решимость хозяйки положения. Хватит девичьей мягкости — на кону стояли жизни моей семьи. Я выпрямила спину, плотно прижавшись к стене кареты, изменила позу и посмотрела на неё сверху вниз ледяным, пронизывающим взглядом:

— Раз другие люди уже нашли тебя, это значит лишь одно: твой секрет больше не принадлежит тебе. Ты потеряла всякую ценность как свидетель, Элена. Если ты сейчас не ухватишься за эту последнюю соломинку в лице дома Валериусов... знаешь ли ты, что стоит мне оставить тебя на ближайшей обочине, как истинный убийца оборвёт твою жизнь в следующую же секунду?

Мой леденящий анализ подействовал мгновенно. Элена задрожала так сильно, что её зубы застучали.

— Я всё скажу, всё скажу! Молю, вторая мисс, не бросайте эту рабыню! — она судорожно рухнула на колени. — До того, как вы вошли, мне приказали принести чай в одну из приватных лож... И там я столкнулась со вторым молодым господином Адрианом. Я подумала... подумала, что он явился за мной из-затого дела. И в панике я выложила ему всё.

Она продолжала твердить о доме Августов, и липкое, зловещее предчувствие сковало моё сознание.

— Что именно ты ему рассказала? — тихо, сдерживая дрожь, спросила я.

— Я рассказала ему о том, что случилось незадолго до гибели молодой хозяйки.

Элена судорожно теребила рукав своего грубого платья, захлёбываясь слёзами:

— В тот день, когда молодая хозяйка вернулась в водный павильон, она случайно увидела вторую мисс... увидела вас в непозволительной близости с тем теневым гвардейцем. Она пришла в ярость и хотела... хотела немедленно отправиться в поместье Августов, чтобы раскрыть вашу постыдную связь со слугой молодому господину Адриану. Лиана надеялась этим навсегда убить в нём желание жениться на вас. Но резиденция Августов охранялась слишком строго, молодая хозяйка не смогла пройти внутрь. Нам пришлось караулить у ворот почти два часа, планируя выследить экипаж Адриана, когда он поедет по делам, и найти возможность раскрыть это дело.

— И что было потом? — мой голос стал глухим, сердце колотилось где-то у горла.

— Потом мы дождались, пока из ворот поместья наконец выехала богато украшенная карета. Молодая хозяйка услышала, как слуги уважительно назвали пассажира «молодой господин Август», и мы поспешили следом. Наш экипаж отстал на шаг. Когда мы наконец нагнали их, карета уже остановилась у Башни Хмельного Небосвода, а молодой лорд поднялся в приватные покои на верхнем этаже. Хозяйка Лиана, не помня себя от гнева, проскользнула следом...

Вспоминая события того рокового дня, Элена зашлась в беззвучной истерике, её тело колотило крупной дрожью.

— Но в доме Августов два молодых господина... Мы перепутали кареты! Мы выследили не того брата! В уединённом будуаре находился старший сын — Маркус Август. И он был не один. Он о чём-то тихо беседовал с бледнолицым, мягким на вид мужчиной. Господин Маркус уважительно величал его «управляющий Северус». Они говорили о каком-то «испорченном зерне для армии». Я стояла слишком далеко у дверей и не могла разобрать деталей, но я видела, как лицо молодой хозяйки Лианы

Слёзы с новой силой хлынули по её щёкам.

— А в следующее мгновение... молодую хозяйку обнаружили.

Слова Элены обрушились на моё сердце подобно тяжёлому кованому молоту, разбивая вдребезги остатки прежней реальности.

Старший молодой господин Август — это, без сомнения, Маркус Август, безжалостный заместитель министра. А «управляющий Северус» — не кто иной, как всесильный верховный евнух Северус.

Когда погибла Лиана Торн, трагедия с отравленным армейским зерном ещё даже не произошла! То, что они обсуждали это заранее, могло означать лишь одно: они вели тайный, смертоносный заговор, целью которого было подставить и уничтожить моего брата Юлиана. И без прямого участия министерства налогов и сборов провернуть такую масштабную подмену припасов за спиной короны было бы попросту невозможно.

Какая горькая, убийственная глупость... Я, слепо полагаясь на обрывки воспоминаний из своей прошлой жизни, видела врага лишь в правом заместителе министра, Олдене Грале. Мне и в голову не могло прийти, что левый заместитель — Маркус Август, которого мы считали верным другом семьи, — с самого начала был главным сообщником и палачом в руках Северуса.

Значит ли это, что весь род Августов, веками кичившийся своей неподкупностью и верностью престолу, на деле являлся сборищем лицемерных предателей?

— Значит... Маркус Август убил твою хозяйку? — мой голос упал до зловещего шёпота, в котором закипала первородная ярость.

— Эта рабыня ничего не знает, клянусь, не знает! Когда господин Маркус поймал молодую хозяйку за подслушиванием, он ни капли не рассердился. Напротив, он был пугающе вежлив и с мягкой улыбкой пригласил её войти выпить чаю, — всхлипнула Элена. — Я не знаю, о чём они говорили за закрытыми дверями. Но когда Лиана вышла оттуда, на ней живого места не было от ужаса. А вскоре...

А вскоре произошло то, о чём знал весь Остерхольд.

Лиана Торн скончалась в страшных муках от яда. От «Убийцы Стоглавых Цветов».

Того самого редчайшего, неизлечимого токсина, который в моей прошлой жизни оборвал и моё собственное существование...

Внезапная догадка ослепила меня, словно вспышка тёмной молнии, заставив кровь застыть в жилах. Так вот кто... Вот кто в моей прошлой жизни подсыпал этот яд, желая использовать моё тело, мою слепую любовь, чтобы отравить Каллума Рейна! Это был не безликий враг. Это был Маркус Август!

Но ради чего?

В обеих жизнях семейство Августов, прикрываясь маской многолетней преданной дружбы с домом Валериусов, планомерно, изощрённо уничтожало моего брата, меня, а заодно и Каллума. Неужели они творили эти зверства ради своих призрачных «ортодоксальных принципов» и блага Империи, или же за их фальшивой святостью скрывались куда более гнусные, корыстные мотивы?

Кровавый крах и тотальное истребление рода Августов, случившиеся в моей прошлой жизни от рук обезумевшего Каллума, теперь обрели кристально ясную, страшную причину. Одна зловещая улика за другой цеплялись друг за друга, сплетаясь в удушающую сеть чудовищной истины. Мой мир рухнул, оставив меня наедине с подлинным чудовищем, носившим маску праведника.

* * *

Я тайно укрыла Элену в уединённом, заброшенном флигеле нашего поместья, позаботившись о том, чтобы ни одна живая душа не заметила её присутствия. Мне до боли необходимо было лично подтвердить ужасающую догадку, поэтому, на следующий день, не теряя времени, я велела собрать богатые дары и отправилась с официальным визитом в резиденцию Августов — к Адриану.

Весть о том, что примерный и благородный Адриан Август был пойман в Обители утех, уже успела разлететься пожаром по всему Остерхольду. Для обычного повесы этот инцидент не значил бы ничего, но для наследника древнего, сурового аристократического клана с вековой безупречной репутацией подобное пятно на чести семьи было несмываемо. Родовые законы требовали жестокой кары. Когда меня впустили в фамильную молельню, Адриан неподвижно стоял на коленях перед алтарями предков, безмолвно замаливая свой позор. По его мертвенной бледности и дрожи в теле было ясно, что он искупает вину уже очень много часов.

Увидев меня, его и без того бескровное лицо побледнело ещё сильнее, а в некогда чистых, ясных глазах плескались жгучая вина и горькое раскаяние. От слабости его тело едва заметно пошатнулось, и я тут же тихо, но твёрдо произнесла:

— Не двигайся.

Адриан покачал головой. Пересиливая парализующую, невыносимую боль в онемевших коленях, он медленно, с трудом повернулся в мою сторону, бережно сложил ладони и склонился передо мной в глубоком, сокрушённом поклоне.

— Прости меня, Элли, — его голос, растерявший прежнюю звонкость, звучал хрипло и тяжело, словно наждачная бумага. — Я оступился... проявил непростительную слабость. Мне так стыдно перед тобой...Мне так жаль.

— Всё в порядке, тебе не нужно извиняться, — ответила я, спокойно наливая ему чашу тёплого чая и протягивая её с мягкой, почти безразличной улыбкой. — Я всегда уважала тебя как старшего брата. Если в будущем нам суждено сочетаться браком по императорскому указу, я не стану препятствовать тебе брать любовниц.

Плечи Адриана судорожно вздрогнули.

* * *

Адриан Август

Каждое её слово, омытое этой кроткой, невыносимой мягкостью, вонзалось в моё сердце подобно отравленному лезвию. О, лучше бы она кричала на меня! Лучше бы швырнула эту чашу с чаем мне в лицо, прокляла, ударила, потребовала ответа за мой позор! Но её голос оставался ровным, а взгляд — чистым и безмятежным.

Я смотрел на неё снизу вверх, задыхаясь от боли, и внутри меня всё выжгло страшным, окончательным прозрением: так прощают лишь тех, кого никогда не любили. Её безупречное, милосердное безразличие убивало вернее любого палача. Позволить мне брать любовниц? Для женщины, которая любит своего мужа, такая мысль была бы равносильна гибели. Для Элли же это был лишь пустяковый компромисс, деловой уговор между двумя чужими людьми.

Когда я наконец заставил себя поднять голову, мир перед глазами плыл, застланный багровой пеленой подступающих, обжигающих слёз. В груди клокотало столько слов — безумных, отчаянных попыток оправдаться, защитить остатки своей растоптанной чести, закричать, что всё это была ловушка, что я никогда бы не предал её! Но мой кадык лишь судорожно, беспомощно дёрнулся. Грязная, удушливая реальность сдавила мне горло. Кем я был теперь? Осквернённым, падшим грешником, чьё имя полощут в притонах Остерхольда. Я потерял всякое право просить сострадания у своей чистой, недосягаемой Элли.

Закусив губу до крови, чтобы сдержать позорный рыдая, я выдавил из себя лишь глухой, едва слышный шёпот:

— Хорошо.

Каменные плиты родовой молельни казались ледяными, но боль в онемевших, разбитых коленях была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей душе. Если бы не этот проклятый императорский указ, сковавший наши судьбы... Если бы на весах не стояло

Я не мог умереть, но и жить прежним Адрианом я тоже больше не мог. Осознание собственного ничтожества перед ней сломало мой хребет. Отворачивая лицо, чтобы она не видела моих слёз, и чувствуя, как с каждым словом из меня уходит сама жизнь, я с трудом, превозмогая удушье, добавил:

— В будущем... ты тоже вольна поступать так, как пожелаешь. Я.… не стану тебя ограничивать.

Это было всё, что я мог ей отдать — её свободу. Если моё тело и моё имя отныне принадлежали этому фальшивому браку, то её сердце я больше не смел удерживать. Пусть любит другого, пусть тайно отдаёт свою нежность тому, кого посчитает достойным — я, растоптавший собственную чистоту, больше никогда не посмею упрекнуть её или встать у неё на пути.

Глава 17

Элара Валериус

Я искренне изумилась: что крылось за этими словами? Неужели он давал мне негласное благословение на мои тайные встречи с Каллумом? Прежде чем я успела осмыслить это, за нашими спинами раздался намеренный, сухой кашель.

Обернувшись, я почувствовала, как моё сердце пропустило удар. Маркус Август. Прежде чем я успела придумать, как подобраться к нему незаметно, этот человек сам явился ко мне. Своим изяществом и ярким талантом Маркус во всём уступал младшему брату. Внешне он казался тихим, элегантным и совершенно заурядным — обычный придворный аристократ, которого легко потерять в толпе. Ни единая черта его лица не выдавала в нём безжалостного монстра, плетущего кровавые интриги и ломающего чужие судьбы.

— Маркус Август, — поприветствовала я его, скрывая внутреннюю дрожь под маской учтивости.

— Мисс Элара, — ответил он вежливым поклоном, после чего сразу повернулся к брату. — Дедушка прислал меня узнать, что именно произошло прошлой ночью. Ты действительно...

Из уважения к моему присутствию Маркус не стал договаривать грязные подробности облавы.

— Я ничего не знаю, — Адриан бросил короткий взгляд на меня, словно взвешивая что-то на весах собственной совести, и после долгой паузы добавил: — Тебе стоит получше расследовать дела других принцев.

При этих словах мои пальцы похолодели. Из немногих оставшихся в живых принцев крови никто не посмел бы тронуть Наследника, Третий принц был лишён рассудка от рождения, а Младший едва вышел из младенческого возраста. Единственный, против кого Маркус мог вести тайное следствие... Каллум Рейн. На что намекал Адриан?

— Сам отвечай за свои грехи, не смей перекладывать вину на других, — сурово и набожно оборвал его Маркус, но лицо его оставалось пугающе спокойным. — Принцы крови на то и принцы, чтобы купаться в роскоши и пороках. Никто не посмеет контролировать их шаги и следить за тем, как часто они посещают злачные места. Ты же, Адриан — прямая линия нашего рода, надежда деда, от тебя ждут великих свершений.

Подобные, на первый взгляд обыденные слова заставили моё сердце упасть в бездну. Я не была глупой: Маркус Август только что сам выдал себя с головой. Откуда ему было так точно известно о каждом тайном шаге Седьмого принца в Обители утех? Информацию, которую я тщетно пыталась разузнать, Адриан вытянул из брата одним лишь искусным намёком. Младший брат тоже начал подозревать Маркуса.

Но Адриан не знал, что главная свидетельница Элена уже находится в моих руках, и потому не таился перед старшим братом, ошибочно думая, что я — наивная глупышка, неспособная распутать этот зловещий узел.

С тяжёлым сердцем и сложным выражением лица я сослалась на неотложные дела и поспешила покинуть этот проклятый дом. Оказавшись в родных стенах, я без колебаний, слово в слово передала брату Юлиану всё, что открыла мне Элена.

Юлиан был глубоко потрясён. Он лично устроил повторный, жёсткий допрос служанке в тайном подвале, и когда истина окончательно обнажилась, его суровые, мужественные брови сошлись на переносице:

— Вот почему император так стремительно узнал о том, что дом Валериусов тайно расследует местонахождение Седьмого принца... Я подозревал многих, но никогда бы не подумал на дружбу наших семей, длившуюся десятилетиями. Эта мнимая верность клана Августов стала для них идеальным рычагом, чтобы манипулировать нами и держать за горло...

Получалось, что и навязанный императорский указ о нашем браке с Адрианом был лишь искусно расставленным капканом, призванным со временем поглотить и полностью уничтожить наш клан. Лицо Юлиана потемнело от глухой ярости. Он устало вытер лицо ладонью и твёрдо произнёс:

— Не переживай, Элли. Я немедленно отправляюсь к отцу. Мы обсудим контрмеры. Нас так просто не сломать.

Огромный камень, давивший на мою грудь, упал лишь наполовину. Ведь в этом смертельном водовороте интриг вместе с нами кружился и Каллум Рейн. Теперь я отчётливо понимала, что появление Элены в Обители утех, скорее всего, было его рук делом. Но у Каллума в этой жизни не было воспоминаний о прошлом. Он не знал, что погибшая Лиана Торн и вся моя семья — лишь пешки, которыми Маркус Август жертвует, чтобы расчистить себе путь к абсолютной власти. Истинной, главной целью Маркуса, той фундаментальной угрозой, которую дом Августов панически боялся и жаждал стереть с лица земли, был сам Каллум. Трагедия прошлой жизни не должна повториться. Я обязана была предупредить его.

Немного поразмыслив, я отправилась в лавку мастеров на рынке и купила изящную вотивную свечу с экраном из тончайшего, полупрозрачного веллума — подобные светильники в Остерхольде обычно зажигали в залах поминовения или во время тайных молитв. На этом пергаменте я бережно, едва заметными штрихами набросала угольком аллегорический рисунок — «Дитя, скрывающееся в тенях». Маленький ребёнок прятался за тяжёлой алтарной портьерой, прижав палец к губам в безмолвном призыве к молчанию и указывая на притаившуюся под креслом змею.

Ниже я вывела шесть стихотворных строк. На первый взгляд они казались мрачной религиозной элегией, но если прочесть только первые буквы каждой строки, они складывались в одно-единственное имя-предупреждение:

Алая кровь запятнает невинный рассвет,

Вкогтях у святош сокрыт смертоносный секрет.

Где праведник змеем ползёт по чужим алтарям,

Узрей эту тень, что неслышно идёт по следам.

Страшись тех ладоней, что крест вознесли над тобой,

Там прячется враг, управляющий нашей судьбой.

Когда Каллум Рейн зажжёт огонь внутри этого светильника, пламя пронижет пергамент, тени оживут, а буквы проступят сквозь полумрак, обнажая

Предостережение вышло туманным ради моей собственной безопасности, но с дьявольским, изощрённым интеллектом Каллума Рейна он без труда распутает эту анаграмму.

Сделав это, я велела кучеру развернуть карету и кружным путём направилась к поместью Гире. У ворот резиденции толпился взбудораженный, шепчущийся народ. Пройдя через главные двери, я застала Беатрис, которая раздражённо ворчала слугам:

— Подумаешь, великая беда! Ну расторгла я помолвку, и что с того? Земля сошла с орбиты?

Подруга бурно и зло объяснила ситуацию: что, когда прошлой ночью она застукала своего жениха, Кристиана Честера, в публичном доме и в ярости прилюдно отхлестала его кнутом больше десятка раз, семья Честер, не желая терять лицо и подло пользуясь тем, что в доме Беатрис сейчас не осталось влиятельных мужчин, способных за неё заступиться, объявила о разрыве под предлогом её «своенравия, неоправданной агрессии и полного отсутствия женской добродетели». В таких делах, даже если виноват мужчина, за общественный позор всегда клеймил девушку. Её репутация в высшем свете была растоптана. Мне было невыносимо горько за Беатрис, и я испытывала жгучий стыд от того, что вынуждена обременять её своими заботами в столь тяжёлый для неё час.

— Тебе всего лишь нужно передать это письмо с приглашением Седьмому принцу, верно? — выслушав меня, Беатрис великодушно махнула рукой, силясь скрыть внутреннюю боль за гордой, независимой улыбкой. — Пустяки, это меньшее, чем я могу помочь.

Я знала её гордую натуру: хозяйка Цветочной долины никогда бы не показала свои слёзы миру. Я преподнесла ей бархатную шкатулку с драгоценным эликсиром жизненной силы из редких горных кореньев и флакон алхимического бальзама долголетия, предназначенные для её престарелой бабушки, леди Гире, после чего тихо добавила:

— Мне нельзя лично искать встреч с Седьмым принцем. Никто не должен знать, что между домом Валериусов и Каллумом Рейном есть хоть какая-то связь. Поэтому это приглашение и свеча должны уйти исключительно от имени поместья Гире.

Клан Гире давно лишился реальной политической власти, их контакты с принцем-изгоем не вызвали бы никаких подозрений у правительственных шпионов.

— Без проблем, — согласилась Беатрис. — Но этот Седьмой принц — сущий затворник, он почти не покидает свои мрачные, холодные чертоги. Сомневаюсь, что он вообще взглянет на записку от моей семьи.

Я бережно передала ей запечатанное послание и свечу-предостережение. До Ночи Всех Святых или поминальных дней, когда в Остерхольде принято зажигать подобные вотивные светильники, оставалось ещё очень долго, поэтому Беатрис удивлённо изогнула бровь. Однако расспрашивать из деликатности она не стала и тут же подозвала доверенного управляющего.

— Спасибо тебе, — я искренне склонилась перед ней в поклоне.

Моя официальность рассмешила подругу, и она шутливо, любя ущипнула меня за щеку:

— Глупенькая Элли! Между нами, сёстрами, нет места этим церемониям.

Я слабо улыбнулась в ответ. А затем произнесла с абсолютной, звенящей серьёзностью:

— Беатрис, ты заслуживаешь того, кто будет по-настоящему ценить и оберегать тебя.

Уже возвращаясь в карете обратно, я приоткрыла шёлковую занавеску окна и обратилась к Клеону, шедшему рядом с экипажем:

— Помоги мне тайно разыскать человека по имени Николас Лерн. Лерн — выходец из обедневшего дворянского рода, скорее всего, сейчас он нищий, голодающий студент, усердно готовящийся к столичным экзаменам в следующем году. Найди его. И начни оказывать ему щедрое покровительство и денежную помощь, но делай это исключительно от имени хозяйки Цветочной долины — Беатрис Гире. Окружи его искренней, ненавязчивой заботой.

По моим чётким воспоминаниям из прошлой жизни, Николас Лерн в будущем займёт пост верховного судьи Судебного приказа, став ярчайшей восходящей звездой новой придворной знати и — что важнее всего — правой рукой, карающим мечом и самым преданным союзником Каллума Рейна. Этот человек обладал блестящим будущим, железными принципами и никогда не был замечен в порочных увлечениях. Он был в тысячу раз надёжнее и благороднее ничтожного Кристиана Честера.

Я искренне надеялась, что Николас Лерн навсегда сохранит в сердце благодарность к Беатрис за её своевременную помощь в дни его нищеты. И когда он взлетит на самую вершину имперской власти, его могущественное крыло станет для неё нерушимой опорой, способной защитить мою дорогую подругу от любых штормов жестокой судьбы.

* * *

Каллум Рейн

С наступлением ночи завыл пронзительный, леденящий северный ветер поздней осени. Ни звёзд, ни луны не было видно за плотной, удушающей пеленой грозовых туч, затопивших небо над Остерхольдом.

Я стоял на открытой галерее, облачённый в шёлковые пурпурные одежды, и лениво любовался запертой в золотой клетке певчей птицей. Её тонкая лапка была намертво привязана изящной золотой цепочкой. Перебирая в пальцах сухую травинку, я дразнил несчастное создание, заставляя её испуганно взлетать вверх, чтобы в следующее мгновение звенья безжалостно дёргали её назад, швыряя на дно клетки. Это бессмысленное, обречённое трепыхание доставляло мне невыразимое, бесконечное удовольствие.

В этот момент в тени за моей спиной беззвучно вырос верный слуга.

— Ваше высочество, сегодня днём посыльный из поместья Гире доставил свиток с приветствием, а также вотивную свечу.

Обычно я не утруждал себя общением с людьми и никогда не читал льстивые приветственные карточки столичных вельмож. Однако раз слуга осмелился доложить об этом мне лично, в подношении семейства Гире явно крылось нечто особенное.

— Что за весть они принесли? — спросил я, не оборачиваясь. Мой голос звучал обманчиво лениво, мягко и совершенно безвредно.

Слуга почтительно склонил голову, едва смея дышать: — Всего одна фраза, милорд: «Пусть все желания исполнятся, пусть каждый год принесёт мир и покой».

На моём лице не отразилось ни единой эмоции. Чуть повернув сухой стебель в пальцах, я холодно скомандовал: — Принеси это мне. Я взгляну.

Слуга поспешно вернулся, держа в руках послание и ту самую вотивную свечу с экраном из тончайшего пергамента.

Я развернул плотный свиток. Почерк был элегантным, летящим и слишком... знакомым. Линии казались сухими, местами прерывистыми — знак того, что мастер использовал излишне жёсткое, упрямое перо, которое плохо удерживало чернила. Уж точно не дорогое лебединое оперение, принятое у знати Остерии.

Опустив глаза, я презрительно усмехнулся собственным мыслям. С сухим, резким хлопком я свернул послание и небрежно швырнул его на столик. От этого звука слуга испуганно втянул голову в плечи и поспешно скрылся во тьме.

Свеча осталась лежать предо мной. Её нетронутый вид казался мне злой, почти издевательской насмешкой, упрямо пробуждающей воспоминания о былых временах в резиденции Валериусов. Потеряв всякий интерес к издевательствам над птицей, я подошёл к столу и

На полупрозрачном веллуме красовался аккуратный угольный рисунок: дитя, прячущееся под цветущим деревом в глубоких тенях, прижав палец к губам, словно играя в прятки с невидимыми глазу спутниками. А рядом чернели те самые шесть стихотворных строк. Я медленно скользнул по ним взглядом, без труда дешифруя скрытый акростих по первым буквам:

Алая кровь запятнает невинный рассвет.

В когтях у святош сокрыт смертоносный секрет.

Где праведник змеем ползёт по чужим алтарям.

Узрей эту тень, что неслышно идёт по следам.

Страшись тех ладоней, что крест вознесли над тобой,

Там прячется враг, управляющий нашей судьбой.

А-В-Г-У-С-Т.

Вглядываясь в эти строки, я опасно сузил глаза. И это всё?

Моё эго Седьмого принца было глубоко, искренне неудовлетворенно. Провернуть столько тайных махинаций, задействовать Беатрис Гире лишь ради того, чтобы прислать мне этот туманный ребус и напомнить об осторожности? Как ничтожно мало. Как минимум, моя маленькая Элли должна была написать мне покаянное письмо на тысячу слов, подробно расписав свои грехи, и только тогда я, возможно, снизошёл бы до того, чтобы обращаться с ней чуть мягче в будущем. В конце концов, я был мстительным, глубоко испорченным человеком, который никогда ничего не забывает.

Я поднёс огниво и зажил фитиль. Тёплый, дрожащий огонь мгновенно прорезал полумрак, заставив мои тёмные глаза хищно блеснуть отражённым пламенем. Пергаментный экран вспыхнул изнутри, являя миру зловещие очертания прячущегося ребёнка и змеи.

Я медленно выпустил светильник из рук. Подхваченный нарастающим потоком горячего воздуха, он плавно поднялся вверх, вылетая за пределы галереи. Но стоило ему покинуть спасительную сень крыши, как яростный, ледяной порыв ночного ветра с силой ударил по веллуму. Тонкий пергамент отчаянно затрепетал, пламя мгновенно прожгло в нём сквозную дыру, и в ту же секунду изящный светильник превратился в горсть чёрного, мёртвого пепла. Огненные искры со свистом разлетелись во тьме, не оставив от подарка Элары даже деревянного каркаса.

— Прекрасный ветер, — прошептал я, заворожённо глядя на кружащуюся в ночи сажу.

Мои губы сами собой изогнулись в улыбке, полной изысканного торжества, граничащего с чистым безумием. Я больше не мог, не желал ждать. Империя Остерия слишком долго пребывала в сонном, лицемерном покое. Я лично использую этот яростный ночной ветер, чтобы преподнести Наследнику престола один грандиозный, незабываемый и смертоносный подарок.

* * *

Элара Валериус

Появление Элены заставило мою семью окончательно прозреть. Безупречный, благородный фасад клана Августов раскололся, обнажив пугающую правду и вынудив нас полностью пересмотреть наши многолетние отношения.

Несколько ночей подряд мой отец, генерал Дамиан Валериус, мой старший брат Юлиан и сестра Валерия засиживались в тёмном кабинете с самого вечера и до глубокой ночи, пытаясь отыскать выход из смертельной западни.

— Если Августы ведут двойную игру и тайно предают корону, выдать Элли за Адриана — значит добровольно отдать её в заложники! Моё сердце этого не вынесет, это абсолютно недопустимо! — Валерия взволнованно расхаживала по комнате, и её голос звенел от сдерживаемых слёз и ярости.

Лицо Юлиана, сидевшего у стола, оставалось мрачнее грозовой тучи.

— Императорский указ о браке — это не то, что можно просто разорвать или проигнорировать, Валерия. Всё гораздо сложнее и опаснее, чем ты думаешь. Клан Августов держит нас за горло.

Валерия в отчаянии всплеснула руками, повернувшись к брату: — Это нельзя, то невозможно! Что тогда ты предлагаешь?! Нам просто сидеть и ждать, пока они поглотят дом Валериусов?!

Я молча сидела в тени портьеры, слушая их ожесточённый спор. За высокими окнами кабинета выл яростный, леденящий северо-западный ветер поздней осени. Тот самый ветер, что бушевал в Остерхольде этой ночью. От его заунывного гула мороз пробегал по моей коже.

Прежде чем они успели прийти хоть к какому-то решению, в дубовую дверь кабинета резко, оглушительно постучали. На пороге появился запыхавшийся, бледный Клеон.

— Молодой генерал! — тяжело дыша, выдохнул гвардеец. — Срочные и страшные вести из дворца!

Срочные вести из дворца... Моё сердце испуганно пропустило удар. В Восточном дворце Наследника престола произошло нечто грандиозное?

Едва переводя дыхание от бешеного бега, гвардеец заговорил, и его торопливый, прерывистый рассказ мгновенно заставил время в кабинете остановиться.

— Около трёх часов ночи в личной сокровищнице Наследника престола в Восточном дворце вспыхнул разрушительный пожар. Северо-западный ветер в считанные мгновения раздул коварное пламя, и огонь тяжёлой стеной растёкся по перекрытиям, угрожая перекинуться на главные покои императорского дворца!

Отец и Юлиан резко поднялись со своих мест. Клеон сглотнул и продолжил ещё тише, отчего его слова прозвучали как погребальный набат:

— Перепуганный катастрофой Император Октавиан отдал экстренный приказ: молодому генералу Юлиану и верховному евнуху Северусу немедленно взять отряды императорской гвардии и совместными усилиями обуздать стихию. Но посреди полыхающего ада, едкого дыма и рушащихся стен это тушение пожара привело к экстраординарной, сокрушительной находке... В уцелевших потаённых подвалах личной кладовой Наследника престола гвардейцы обнаружили то, что было надёжно скрыто от посторонних глаз: сотни превосходных боевых луков, тяжёлые кованые доспехи, а главное — ослепительную пурпурную мантию, расшитую запретным золотым шитьём с личным тотемом действующего Императора, и точную копию священной короны Остерии! Наследника престола прямо сейчас уличили в подготовке государственного переворота и узурпации власти!

В кабинете воцарилась мёртвая, удушающая тишина. Отец и брат застыли, поражённые масштабом открывшейся бездны.

А у меня перехватило дыхание, и холодный пот прошиб всё тело. Сердце бешено, болезненно заколотилось в груди.

Боги... Я ведь всего лишь отправила ему туманную вотивную свечу с предупреждением об Августах. Я лишь хотела, чтобы он был осторожен. Но пока мы с семьёй трусливо прятались в четырёх стенах, робко пытаясь придумать план защиты, Каллум Рейн одним движением руки поджёг и перевернул всю шахматную доску Империи. Он не стал защищаться — он пошёл на опережение, изощрённо уничтожая Наследника и на корню ломая планы Маркуса Августа. Его гений был пугающим, кровавым и абсолютно, восхитительно безумным.

Глава 18

Даэн Рейн

Восточный дворец полыхал. Половина личной кладовой уже обрушилась с оглушительным грохотом, и сквозь проломы в потолке внутрь парадной залы валил удушливый, густой чёрный дым.

В главном чертоге стон растерзанного пламени мешался с резким, пронзительным звоном — это драгоценный кахолонг и тончайший фарфор разлетались вдребезги у моих ног. Я распластался ниц на ледяных каменных плитах, содрогаясь всем телом. Из глубокой раны на виске, рассечённом королевским гневом, стремительно сочилась густая, тёмная кровь, пачкая мои разорванные одежды.

Едва весть о катастрофе разнеслась по дворцу, в полыхающую залу стремительно вошла Императрица Беатрис. Прекрасная, точно высеченная изо льда женщина, которая подарила мне

— Взгляни! Взгляни, какого прекрасного сына ты вырастила для Остерии! — громоподобный голос Императора Октавиана заставил содрогнуться обгоревшие стены.

Императрица Беатрис покорно склонила голову, шурша тяжёлыми парчовыми юбками.

— Ваше Величество, умоляю, укротите свой гнев. Ваше венценосное здравие превыше всего для этой Империи.

Липкая, горячая кровь заливала мне глаза, склеивала ресницы и мешала дышать, но я не смел даже поднять руку, чтобы утереть её рукавом. Парализующий, дикий ужас сковал мои конечности. Перебирая коленями по осколкам разбитых ваз, я упрямо полз вперёд, непрерывно бьясь лбом о холодный камень, захлёбываясь собственными слезами и мольбами:

— Отец! Твой сын невиновен! Это подлая ложь, меня подставили! Кто-то намеренно очернил моё имя! Молю тебя, Венценосный Отец, прикажи провести честное расследование! Прояви милосердие!

— Ах ты дерзкий, ничтожный щенок! Ты ещё смеешь пререкаться со мной и изворачиваться?!

Из груди Императора вырвался хриплый, надрывный кашель. Его дрожащий палец, увенчанный перстнем с печатью, упёрся прямо в моё бледное лицо:

— На пиру в честь дня рождения твоей матери ты прилюдно, перед лицом всех высших лордов и благородных леди Остерхольда, произносил наглые, высокомерные речи! Дни напролёт в Восточном дворце ты только и делал, что потакал своим порокам, напрочь позабыв о долге и самосовершенствовании! Ты пировал и устраивал оргии со слугами и грязными евнухами, самовольно провозглашая фавориток «Императорскими наложницами» и раздавая титулы управителей! За одно это кощунство я имею полное право казнить тебя за государственную измену прямо здесь!

Я судорожно втянул голову в плечи. Горло сдавило спазмом, и все мои отчаянные, рыдающие протесты в один миг застряли комом в груди. Меня трясло так, словно в залу ворвался зимний буран.

Ещё совсем недавно, когда отец вернулся с осенней охоты тяжело занедужившим, мне было дозволено в течение двух дней помогать ему проверять государственные свитки и донесения. Тогда, коснувшись власти, я впервые ощутил этот пьянящий, божественный вкус абсолютного могущества. Это вскружило мне голову. Я стал самонадеянным, высокомерным дураком. Мне казалось, что мои тайные забавы и вольности в стенах дворца скрыты от всего мира тёмной вуалью... Я и представить не мог, что отец с самого начала знал о каждом моём шаге. О каждой моей гнусной тайне.

Видя, как я застыл в полном, ничтожном оцепенении, не находя слов для оправдания, Император окончательно убедился, что все слухи о моём безумном и непозволительном поведении были чистейшей правдой. Его ярость вспыхнула с новой, сокрушительной силой.

— Запомни раз и навсегда, Даэн! — Октавиан Рейн сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня, точно могильная плита. — Всё, что у тебя есть — титул, роскошь, само право дышать этим воздухом, — было даровано тебе мной! Я своею волей возвёл тебя на этот пьедестал, и я же могу швырнуть тебя в бездну, лишив всего!

Резко развернувшись, отец взмахнул тяжёлыми пурпурными рукавами и стремительно зашагал прочь из полуразрушенной залы.

— Отец!.. Матушка, матушка, не оставляйте меня! — закричал я в безумной истерике, бросаясь вперёд.

Мои окровавленные пальцы судорожно мёртвой хваткой вцепились в подол роскошной фениксовой мантии Императрицы Беатрис, словно за последнюю щепку посреди бушующего, смертоносного шторма. Но в глазах матери не было ничего, кроме пугающей, леденящей пустоты. Она даже не посмотрела на меня. В ту же секунду безликие дворцовые слуги безжалостно шагнули вперёд и принялись один за другим с силой разжимать мои сведённые судорогой пальцы, оттаскивая меня назад.

— Канцлер! Канцлер Август! — взмолился я, оборачиваясь к дверям.

Там, прямо за порогом, опираясь на свою верную трость, неподвижно стоял старый глава великого клана, а рядом его бережно поддерживал за локоть старший сын, Маркус Август. В моих глазах, застиланных слезами и кровью, вспыхнул последний проблеск безумной надежды.

— Я единственный законный наследник этого престола! Родная кровь! Вы ведь поможете мне? Вы не оставите меня на растерзание?!

Седая, предлинная борода старого канцлера едва заметно задрожала. Он тяжело, со свистом выдохнул сквозь ноздри, но на его старческом лице не дрогнул ни один мускул. Медленно, с холодной и расчётливой покорностью судьбе, старик отвернулся, и Маркус Август безмолвно повёл его прочь по коридорам. Нас связывали годы интриг, но теперь я стал для них лишь зачумлённым трупом, от которого нужно держаться подальше.

За окнами завывал свирепый ночной ветер, и сквозь пелену дыма до моего слуха ещё доносился удаляющийся, смертельно уставший голос Императора Октавиана.

— Старик Август, скажи мне честно... что ты думаешь по поводу всей этой чертовщины с лишением титула и назначением нового преемника?

— Смена Наследника престола — это великое таинство государства, оно затрагивает нерушимые сакральные ритуалы Остерии, — донёсся глухой, надрывный шёпот старого канцлера. — Здесь нельзя рубить с плеча. Дождёмся, пока на свет появится императорский внук. Только тогда Ваше Величество сможет принять окончательное, взвешенное решение.

— Что ж.… в таком случае мы подождём ещё два месяца, — тяжело вздохнул Император. — Конец года всегда приносит слишком много тревог. Праздник Зимнего Солнцестояния уже близко, а я.… я так смертельно устал от этого всего...

Их шаги стихли. В огромной, разорённой и закопчённой зале Восточного дворца не осталось никого. Я остался совершенно один. Я — Даэн Рейн, великий Наследник престола, теперь остался беспомощно распростёртый на ледяном полу, раздавленный и покинутый всеми. Лишь моя изломанная тень металась по обгоревшим стенам, напоминая в полумраке уродливого, притаившегося призрака.

Постепенно парализующее отчаяние внутри меня начало мутировать. Страх уходил, уступая место безудержной, ядовитой и всепоглощающей ненависти, которая пустила корни глубоко в моё разорванное сердце. Они заплатят. Все они заплатят за этот позор.

* * *

Элара Валериус

Конец года всегда приносил с собой череду пышных балов и помпезных дворцовых приёмов, но нынешнее торжество ощущалось по-особенному зловеще. Триста лет назад именно в день Зимнего Солнцестояния была основана великая Империя Остерия, поэтому этот праздник уступал по размаху разве что Ночи Всех Святых и в народе ласково именовался «Вторым Новым годом».

В этом году всё шло по давно заведённому, почти ритуальному укладу. Император Октавиан приказал Ведомству Церемоний устроить грандиозный пир во дворце, совмещённый с торжественным богослужением во славу небес и щедрыми наградами для гражданских и военных чинов, верно служивших короне весь год.

Из-за объявленной императорской помолвки с Адрианом Августом в списки званых гостей вписали и моё имя. Помолвка, ставшая моим смертным приговором.

За окном экипажа выл пронзительный, леденящий северный ветер, а свинцовые тучи нависли так низко над Остерхольдом,

Широкие столичные улицы кишели каретами знати, и наш экипаж двигался мучительно медленно. Я сидела в полумраке, плотно укутавшись в длинный плащ кроваво-алого цвета. Случайно бросив взгляд на небольшое овальное зеркало в резной серебряной оправе, закреплённое на стенке экипажа, я увидела своё отражение. Мягкий воротник из кроличьего меха обрамлял моё лицо, подчёркивая изящные черты и делая кожу бледной, почти прозрачной — словно у призрака.

Вдруг карета резко накренилась от сильного толчка. Меня швырнуло в сторону, и я больно ударилась предплечьем о деревянную обшивку стены.

— Что произошло? — строго спросил отец, тут же придерживая меня за руку.

Один из сопровождавших нас гвардейцев проверил колёса и виновато доложил снаружи: — Господин генерал, железный обод правого колеса лопнул.

Поломка экипажа на полпути к императорскому дворцу... В Остерии это всегда считалось дурным, зловещим предзнаменованием.

Я нахмурилась, чувствуя, как в груди разрастается необъяснимая, липкая тревога. Память о моей прошлой, кошмарной жизни безжалостно напоминала о том, какая чудовищная катастрофа разразится в столице на исходе этого года. Из-за этих воспоминаний каждый мой день превратился в хождение по тонкому, трескающемуся льду, где один неверный шаг означал гибель всего моего рода.

Лицо отца тоже сделалось суровым и мрачным. Видя, что починка колеса займёт слишком много времени, он решительно перекинул через плечо походный плащ.

— Мы не можем опоздать на императорский банкет, Элли, — твёрдо произнёс он, не терпящим возражений тоном. — Я отправлюсь во дворец верхом прямо сейчас. Если колесо не починят в ближайшее время, пусть Клеон отвезёт тебя обратно домой. Я сам объясню твоё отсутствие Императрице Беатрис и главе клана Августов.

Я ненадолго задумалась, содрогаясь от воя ветра за тонкими стенками, а затем тихо, но проникновенно добавила, заглядывая отцу в глаза: — Отец, скоро в столице начнутся великие беды. Пожалуйста, будь предельно осторожен.

— Я знаю, дитя моё, — коротко кивнул он.

Отец покинул карету и оседлал одного из гвардейских коней. Его плащ яростно развевался на леденящем ветру, пока он в одиночестве мчался к массивным дворцовым воротам.

Снаружи раздался монотонный, раздражающий стук инструментов — слуги принялись за ремонт. Я осталась в карете совершенно одна, погружённая в свои невесёлые думы.

Несколько недель назад я втайне вверила Беатрис Гире вотивную свечу и запечатанное послание с намёком для Каллума Рейна. Но ответа так и не последовало. Понял ли Безумный Регент моё скрытое послание? Заметил ли зашифрованное в стихах имя предателя Августа?

Если верить моим воспоминаниям из прошлой жизни, кровавая баня, которую Каллум устроит в Зале Солнечного Трона — когда он безжалостно убьёт собственного брата и отца, — должна произойти на исходе года, примерно через месяц.

Но у меня, к несчастью, не было этого месяца. Моё личное время стремительно истекало, утягивая меня в бездну. Всего через семь дней должна была состояться моя свадьба с Адрианом Августом. Мой персональный, неизбежный ад.

Если мне улыбнется удача, возможно, после того как уляжется пыль от грядущей столичной катастрофы, моя семья выживет и сумеет получить для меня разводное письмо.

Наверное, такова была истинная, жестокая цена изменения судьбы. Невозможно переписать рок так, чтобы абсолютно всё сложилось по твоему желанию. За спасение близких приходится платить собственным счастьем.

Пока я размышляла об этом, карета со скрежетом и глухим стуком снова резко накренилась, на этот раз в другую сторону. После секундного замешательства снаружи донёсся робкий, испуганный голос слуги: — Госпожа... обод на втором колесе... он тоже лопнул.

Мой сегодняшний пышный наряд совершенно не подходил для верховой езды, а искать другую карету в предпраздничной суматохе было уже слишком поздно. Впрочем, глубоко внутри я ощутила странное, почти блаженное облегчение. Мне не придётся фальшиво улыбаться во дворце, вести пустые светские беседы и разыгрывать покорную невесту перед Августами.

— Поворачиваем назад, — устало, но спокойно скомандовала я. — Мы возвращаемся домой.

* * *

Валерия Валериус

Огромный Чертог Пурпурной Славы сиял ослепительным, но удушающим великолепием. Император Октавиан только что завершил свои нескончаемые, заунывные молитвы к небесам, и теперь вся столичная знать, прекрасные леди и принцы крови чинно рассаживались в два ряда для дегустации яств и праздничных развлечений.

Я стояла у высоких парадных дверей, облачённая в тяжёлые гвардейские доспехи Имперского Патруля. За плечами покоился верный лук и колчан с превосходными стрелами. Моей прямой обязанностью сегодня была охрана покоя императорских наложниц и знатных дам Остерии.

Я внимательно осмотрела пиршественный зал. Мой отец, генерал Дамиан Валериус, как раз размашистым шагом направился к своему почётному месту. Я тут же вытянула шею, преданно заглядывая ему за спину, но Элли с ним не было. Более того, я заметила, что места великого клана Августов тоже пустовали. Поговаривали, что старый канцлер Август, разгневанный недавним арестом Адриана за распутство в борделях, спешно сказался больным и проигнорировал императорский банкет.

Размышляя о лавине последних тревожных событий, я чувствовала, как на душе скребут кошки.

Едва отец поравнялся со мной, я сделала полшага вперёд и тихо спросила: — Отец, а где Элли? Почему ты один?

— Карета сломалась на полпути, она вряд ли доберётся до дворца, — коротко и хмуро бросил отец, а затем его голос упал до едва различимого шёпота: — Валерия, стража у главных ворот сегодня выглядит незнакомой. Держи глаза открытыми и не смей расслабляться ни на миг.

— Я понимаю, отец, — ответила я, и по моей спине пробежал неприятный холодок.

Не успел отец отойти к своему столу, как из коридора раздался звонкий, невыносимо жизнерадостный мужской голос: — Командир Валериус!

Я едва удержалась от того, чтобы со всей силы не закатить глаза. Обернувшись, я увидела именно того, кого и ожидала — молодого принца Элиана Рейна, маркиза Наксосского, племянника самого Императора. Этот несносный юноша, обожавший бездельничать и возиться со столичными собаками и кошками, просто физически не мог пропустить столь грандиозное зрелище. На нём были щегольские бело-золотые одежды. С широкой, обезоруживающей улыбкой он подбежал прямо ко мне.

— Командир Валериус, я только что попробовал за столом восхитительное цветочное пирожное. Это просто шедевр кондитерского искусства! Вы обязательно, слышите, обязательно должны его отведать!

И с этими словами он — совершенно бесстыдно, на глазах у всех присутствующих лордов и гвардейцев — протянул мне красивое лакомство, которое явно утащил с банкетного стола. Я посмотрела на его сияющее лицо и

— Пусть никто не сдерживает себя сегодня! Пейте и веселитесь от всей души! — громоподобно провозгласил Император Октавиан, высоко поднимая золотой кубок.

Все чиновники и военачальники дружно поднялись, отвечая на монарший тост, и пир официально начался. В воздухе поплыли чарующие звуки лютен, кружились в изящном танце прекрасные девы, а серебряные колокола звенели, создавая иллюзию абсолютного, непоколебимого процветания Остерии.

Но в самый разгар веселья массивные двери чертога с глухим стуком распахнулись. На пороге появился человек, чей вид заставил музыку оборваться на полуслове.

Это был Даэн Рейн, бывший Наследник престола. На нём были простые, грязные одежды, некогда роскошные волосы были растрёпаны, а ноги — совершенно босы. Он стоял посреди залы, являя собой жуткий, вопиющий контраст с разодетой в шелка придворной знатью.

В чертоге воцарилась мёртвая тишина. Взаимные поздравления за столами мгновенно утихли, а лицо Императора Октавиана в один миг потемнело, став чернее дна закопчённого котла. Хотя историю с тайным складом оружия тщательно замяли, у стен дворца были уши. Вызывающее поведение Даэна в последнее время позволило каждому в этом зале догадаться, что принц попал в глубочайшую опалу.

— Тебе надлежало сидеть в Восточном дворце и молить небо о прощении за свои бесчинства. Зачем ты явился сюда? — сурово и грозно спросил Император.

— Мой Венценосный Отец, Ваш нижайший и преданный сын посмел явиться без приглашения, признавая, что подвёл Ваше Величество и нарушил священные наставления матери, — вкрадчиво, с приторной и безупречно разыгранной вежливостью заговорил Даэн. Каждое его слово перед лицом притихшей знати звучало подчёркнуто учтиво, словно он исполнял идеальный придворный танец. Его босые ступни мелко дрожали на ледяных мраморных плитах, но на лице застыла маска глубочайшего, смиренного почтения. Он послушно опустился на колени, отвешивая безукоризненный земной поклон. — Я потерял сон и покой. В этот священный день Зимнего Солнцестояния я пришёл, чтобы пасть ниц и молить о прощении у Венценосного Отца и всей Остерии. Я умоляю Ваше Величество дать мне последний шанс раскаяться лицом к лицу! Если лорды Империи по-прежнему считают меня недостойным... я.… я готов добровольно уступить титул Наследника тому, кто более заслуживает его!

Я издала едва слышный, презрительный смешок. Наблюдая за тем, как бывший Наследник бьётся лбом о камень, заливаясь горючими слезами, я цинично подумала: «Что за дешёвый спектакль ты здесь разыгрываешь?»

Отец на своём месте тоже сидел мрачнее ночи, внимательно наблюдая за этой сценой издалека.

Лицо Императора Октавиана немного смягчилось. Как-никак, перед ним на коленях ползал его собственный сын.

— Умение признать свои ошибки и исправить их — благодетель, не караемая смертью. Если у тебя есть что сказать — говори.

Даэн поднялся с колен, плавно взял кубок с вином с подноса застывшей рядом служанки и расправил плечи.

— Много лет назад Венценосный Отец провозгласил меня Наследником. За все эти годы в этом статусе я не добился ничего, никогда не прикасался к государственным свиткам и не управлял делами Империи...

Эти взвешенные, горькие слова были совершенно не похожи на то, что мог бы изрыгнуть распутный и глупый принц. Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает дурное предчувствие. Что-то здесь было в корне неправильно.

И моё чутьё воина не подвело. В следующее мгновение Даэн резко развернулся и указал кубком прямо на Императора, восседавшего на троне. Его скорбная маска в один миг исказилась, превратившись в уродливую, безумную гримасу: — И всё потому, что мой Венценосный Отец оберегал свою власть от собственного сына, как от закоренелого вора! Ему нужен не преемник, не Наследник престола! Ему нужен послушный шут, безвольная марионетка, безропотно исполняющая каждую его прихоть!

Чертог взорвался оглушительным, паническим ропотом. Бывший Наследник окончательно лишился разума, раз осмелился всенародно, прилюдно оскорбить правителя Остерии!

— Почему ты никогда не желал слушать оправдания своего сына?! Почему?! — лицо Даэна налилось бешеной кровью, он до хруста сжал кубок в кулаке и закричал на весь зал: — Почему?!

Едва смягчившееся лицо Императора мгновенно окаменело. На его виске вздулась толстая синеватая вена, а из груди вырвался яростный рык: — Наследник, ты безумен! В тебя вселился демон!

— Да, да! Я безумен! Но это ты, ты сам довёл меня до этого края! — Даэн безумно, хрипло расхохотался, его голос сорвался на крик. — Ты не позволяешь мне прикоснуться к имперской власти, но и не прощаешь мне моих слабостей! Титул Наследника для тебя — лишь игрушка, которую ты даруешь и отнимаешь по своей прихоти! Быть твоим сыном — это невыносимая, адская мука! В твоих глазах я никогда не был принцем! Я был лишь верным псом, которого ты ласкаешь, когда в духе, и безжалостно бьёшь ногами, когда разгневан!

С оглушительным звоном Даэн со всей силы швырнул драгоценный кубок на каменные плиты.

Это был сигнал.

Олден Граль, сидевший ближе всех к Императору, среагировал первым — но совсем не так, как подобало верному подданному. Вместо защиты правителя его клинок с сухим щелчком покинул ножны. В ту же секунду генерал Люциан Кроу и заместитель командующего патрулём со свистом взмахнули оружием, а вслед за ними в Чертог Пурпурной Славы, сметая верную стражу, бурным потоком хлынули наёмники и гвардейцы в тяжёлых боевых доспехах!

Глядя на их искажённые яростью лица, я в один миг обо всём догадалась. Там, где на кону стоит безграничная нажива, не бывает абсолютной верности. Даэн совершенно точно пообещал этим алчным псам щедрые родовые земли, несметные богатства и графские титулы, если они нарушат присягу и помогут ему взойти на престол. И для этих изменников призрачный куш стал достаточным поводом, чтобы без раздумий пойти на самое страшное преступление в истории Остерии.

Осколки разбитого фарфора усеяли пол, отражая холодный, смертоносный блеск сотен обнажённых мечей, заполнивших чертог. Путь назад был отрезан.

* * *

Каллум Рейн

В моих покоях пахло смертью. Шесть или семь трупов безвольно валялись на ледяных плитах — безликие евнухи и дворцовые служанки, жалкие соглядатаи, подосланные ко мне из Восточного дворца и других потаённых углов этого прогнившего места. Теперь они лежали, неестественно изломанные, в быстро остывающих лужах собственной тёмной крови. Очищение началось. Их хозяева всё равно не переживут сегодняшний день, так с какой стати мне щадить этих суетливых дворцовых крыс?

Трупы поволокли прочь, оставляя на камне грязные багровые полосы. Слуги выплеснули несколько чанов с ледяной водой, и уже через пару мгновений мраморные ступени заблестели как новые, лицемерно скрывая следы недавней резни.

Один из моих верных теневых вестников, только что получивший секретное донесение, торопливо пересёк внутренний двор. Его шаги были быстрыми, а лицо — сосредоточенным. Преклонив колено, он приглушённо доложил: — Ваше Высочество, Восточный дворец заглотил наживку и сделал свой ход. Бран и остальные наши люди тоже полностью готовы. Должны ли мы...

Я сидел у изящной бронзовой курильницы, выполненной в форме свирепого мифического зверя, и неторопливо, с пугающей тщательностью вытирал ладони шёлком. Я тёр свои холодные, бледные пальцы до тех пор, пока костяшки не окрасились в болезненно-красный цвет. Мне было жизненно необходимо избавиться от этого удушливого, липкого запаха чужой смертности. Лишь покончив с этим, я небрежно откинулся на спинку кресла возле окна и взял со стола миниатюрную фигурку, выточенную из редкого чёрного обсидиана. Я принялся медленно, сантиметр за сантиметром, поглаживать её безупречно гладкую поверхность.

— Затягивать ловчую сеть нужно медленно, без суеты, — ровным, леденящим душу голосом произнёс я. — Ждите.

Я ведь только-только сумел закрепиться в этом проклятом императорском дворце. Если не считать Брана и Ирэ, которым пришлось инсценировать собственную смерть, чтобы внедриться в ряды личной императорской гвардии, преданных мне клинков было ничтожно мало. Впрочем, истинная месть — это искусство, не терпящее спешки. Она должна созреть, точно изысканный яд. Я хотел подождать, пока Император Октавиан и этот ничтожный Даэн полностью, без остатка уничтожат друг друга. Когда они оба захлебнутся собственной желчью и кровью, оставшиеся жалкие ошмётки их власти окажутся заперты в моей ловушке, точно мыши в банке. И тогда они уже ни за что не смогут остановить моё восхождение.

— Ваше Высочество, есть кое-что ещё.

— Говори.

— Согласно вашему замыслу, наши люди повредили колёса у кареты семейства Валериусов и перекрыли соседние улицы, но... это не помогло остановить старого генерала.

Вестник низко склонил голову, судорожно сглотнув вязкую слюну, прежде чем едва слышно договорить: — Генерал Дамиан Валериус бросил карету и в одиночку, верхом на коне, прорвался в полыхающий дворец.

Моя ладонь, скользившая по прохладному камню фигурки, на мгновение замерла. Я слегка прищурился, подставляя своё лицо под холодные лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь оконную раму.

— Вот как, — протянул я. — Значит, он всё-таки явился на пир?

Несмотря на мой обманчиво спокойный, почти равнодушный тон, у вестника, похоже, мороз пробежал по коже. Он мгновенно рухнул на оба колена, едва не касаясь лбом пола: — Моя вина, Ваше Высочество! Я недоглядел! Прикажете исправить ошибку? Мы можем обернуть это в нашу пользу и силой заставить генерала Валериуса содействовать нам изнутри...

— В этом нет необходимости, — отрезал я, даже не взглянув на него.

Дамиан Валериус — слишком прямолинейный, закостенелый в своей глупой чести вояка. Да, под гнётом императорских подозрений и бесконечной травли со стороны Октавиана он согласился тайно оказать мне пару мелких услуг и предоставить некоторые удобства. Но это вовсе не означало, что этот благородный старик одобрит мои безумные, залитые чужой кровью замыслы. Его руки слишком чисты для той бездны, в которую я собираюсь низвергнуть Остерию.

Если только...

Я опустил взгляд на фигурку из чёрного обсидиана, бережно покоившуюся в моей ладони. Мои пальцы скользнули по искусно вырезанным, до боли знакомым чертам лица Элары.

Если только я не использую его обожаемую дочь, чтобы навсегда связать его по рукам и ногам и утащить за собой на самое дно.

* * *

Элара Валериус

Я сидела в цветочном зале, чувствуя, как моё правое веко нервно и мелко дёргается. В груди разрасталась необъяснимая, удушающая тревога, словно невидимые тиски сжимали моё сердце, не позволяя сделать нормальный вдох.

— Элли? — донёсся до меня тихий голос.

Мама позвала меня несколько раз, прежде чем я наконец вздрогнула и пришла в себя. Выдавив слабую, бледную улыбку, я посмотрела на неё: — Мама, прости. О чём ты спрашивала?

Сесилия, сидевшая подле нас, обеспокоенно сжала мою холодную ладонь: — Матушка интересовалась, не хочешь ли ты внести какие-то изменения в список своего приданого?

Я перевела взгляд на длинный свиток из плотной красной бумаги, украшенный роскошным золотым тиснением. Список вещей для моей грядущей свадьбы с Адрианом Августом... Мои ресницы дрогнули и тяжело опустились, скрывая вспыхнувшую в глазах горечь: — Нет нужды. Я полностью полагаюсь на решения матушки.

Я ловила на себе сочувственные взгляды мамы и прекрасно знала: она видит мою глубокую, неизбывную тоску, которая грызла меня изнутри. Ей не нужно было ничего объяснять. Мы с молодым господином Августом знали друг друга с самого детства, но между нами никогда не было той безумной, искренней любви, что связывает мужчину и женщину. Нас соединяла лишь сухая, братская привязанность и.… безжалостный императорский указ о помолвке, ставший нашей общей клеткой.

Я знала, что матушке известно от отца о моём шансе сбежать, скрыться от этого вынужденного брака и спасти свою свободу. Но ради высшей цели, ради безопасности и выживания всего нашего рода, я сознательно сделала иной выбор — покорно вернулась в родной дом и склонила голову перед роком. Я видела это в её глазах и остро чувствовала, как её материнское сердце прямо сейчас обливается кровью от безграничной жалости ко мне.

Она тяжело, сокрушённо вздохнула, но не успела произнести ни слова — тишину поместья разорвал неистовый, яростный стук копыт за воротами.

Этот звук разительно отличался от привычного, размеренного возвращения отца или брата со службы. Лошади мчались во весь опор, их галоп был хаотичным, прерывистым и паническим. Не успели мы подняться с мест, как двери зала с грохотом распахнулись.

На пороге стоял Юлиан. Он уже успел облачиться в боевые серебряные доспехи, и от его массивной фигуры веяло леденящим уличным сквозняком.

— Элли, матушка, Сесилия, — его голос, обычно звонкий и весёлый, сейчас звучал беспрецедентно хрипло и надрывно. В нём звенел чистый, оголённый страх. — Немедленно запритесь в доме. Что бы ни произошло снаружи, какие бы звуки вы ни услышали — ни в коем случае не смейте выходить за ворота.

* * *

Успокоив бледную маму и дрожащую Сесилию, я дождалась, пока Юлиан выйдет, и бесшумно скользнула вслед за ним во внутренний двор. Там, в неровном свете факелов, уже собрались несколько доверенных и полностью вооружённых генералов армии Валериусов. Они о чём-то ожесточённо, вполголоса

— Его Величество разделил военную власть в столице на три независимые части! — гневно и надрывно шептал один из офицеров. — Теперь, если мы хотим законно двинуть отряды на помощь Императору, нам всё ещё требуются приказы от Ведомства по налогам и сборам и подписи этих чертовых дворцовых евнухов! Да мы просто физически не успеем, нас вырежут первыми!

Другой генерал горько, почти безумно рассмеялся, сжав кулаки: — Выведем войска самовольно — нас тут же объявят государственными изменниками и казнят весь род! Куда ни кинься, всюду проклятая ловушка. Мы связаны по рукам и ногам!

— Отец и Валерия всё ещё заперты в чертогах дворца. Они в самом эпицентре, и мы не имеем права бросить их на растерзание, — решительно и твёрдо оборвал их Юлиан. — Выдвигайтесь первыми. Мобилизуйте всех доступных гвардейцев поместья и ведите их к Воротам Сияния. Даже если мы не сможем действовать в открытую, мы обязаны продемонстрировать силу и запугать мятежников...

В этот момент Юлиан резко обернулся и застыл как вкопанный, заметив меня, стоящую в тени колонны.

— Элли!

Он нетерпеливым взмахом руки отослал своих подчинённых выполнять приказы, а сам стремительно подошёл ко мне, тяжело опустив ладонь на эфес своего меча. Я посмотрела на металлический блеск его чешуйчатых доспехов и, почувствовав, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия, прямо спросила: — Брат, что на самом деле произошло в императорском дворце?

Юлиан заглянул в мои глаза, и я позволила ему увидеть весь тот затаённый страх, что содрогал меня изнутри. Я заметила, как резко изменилось его лицо — должно быть, он в это самое мгновение вспомнил мои недавние пророчества о страшном хаосе, который поглотит Остерхольд на исходе года. Брат мгновенно понял, что скрывать от меня правду или пытаться уберечь глупой ложью теперь совершенно бессмысленно. Тяжело вздохнув, он глухо произнёс: — Даэн Рейн поднял вооружённый мятеж прямо во время праздничного банкета Зимнего Солнцестояния. Он заблокировал выходы, взял в заложники более трёхсот высших чиновников и благородных леди в Чертоге Пурпурной Славы и прямо сейчас силой вынуждает Императора Октавиана отречься от престола.

В моей голове в тот же миг воцарилась звенящая, мертвенная пустота. Словно осколки разбитого зеркала, все мои разрозненные, ускользающие воспоминания из прошлой кошмарной жизни внезапно соединились, замыкая идеальный, страшный круг.

Я наконец-то поняла, какую именно деталь я упустила в своей прошлой судьбе, пока беспомощно и слепо лежала на смертном одре, сгорая от неизлечимой болезни...

Этот грандиозный дворцовый переворот. Кровавая баня, которая должна была послужить идеальной сценой для Каллума Рейна. Место, где Безумный Регент соберёт свои страшные плоды и полностью, до основания зачистит весь императорский двор. Даэн и Император Октавиан планомерно уничтожат друг друга, один из них неизбежно падёт, а оставшиеся, израненные и обескровленные выжившие окажутся заперты в безжалостной ловушке Каллума, словно мыши в банке. Никто и ничто во всём мире не сможет остановить его ледяную, карающую поступь к абсолютному величию...

Но в той, прошлой жизни, во время этого хаоса моих отца и брата не было в столице! Онине стояли у Ворот Сияния с оружием в руках. Тогда, их уже не было в живых. Теперь же они — единственная, непредвиденная и смертельно опасная переменная в дьявольском плане мести Седьмого принца. Переменная, которую Каллум, не задумываясь, может стереть с лица земли ради своего триумфа.

Я судорожно втянула воздух в лёгкие, чувствуя, как по щекам готовы хлынуть слёзы, и с отчаянной мольбой посмотрела на брата: — Юлиан... ты можешь поверить мне ещё один, последний раз?

— Конечно, Элли! О чём ты говоришь? — без малейших колебаний кивнул он.

От раскрытия истинного виновника в деле с отравленным зерном до разоблачения настоящей личности Вейна Троя, от двуличия клана Августов до моего пугающего пророчества о зимнем хаосе — слишком много моих слов уже успело обратиться в суровую, неоспоримую реальность. У Юлиана просто не оставалось причин сомневаться во мне.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе.

— Что бы ни случилось во время этого дворцового переворота... умоляю тебя, спаси нашего отца и Валерию. Но ещё... я заклинаю тебя, защити Седьмого принца. Сбереги Каллума Рейна. Я умоляю тебя, помоги ему выжить!

В своей прошлой жизни Каллум вырезал весь этот прогнивший мир до самого основания. Он взошёл на окровавленный императорский престол самым страшным, саморазрушительным путём, неся на своих плечах лишь леденящее одиночество, вечную тьму и самые ядовитые проклятия людского рода. Он стал чудовищем, потому что никто никогда не пытался протянуть ему руку помощи в момент его падения.

Но если в этой жизни мне под силу повернуть вспять само течение безжалостного рока, я сделаю всё, чтобы Каллум Рейн обрёл власть над Остерией не через тотальное безумие и проклятия. Я хочу, чтобы мир наконец разглядел его истинный гений и заставил каждого уважать его.

Я обязана спасти его израненную душу. Превратить безумца, презиравшего любые человеческие законы, в справедливого и праведного героя.

Глава 19

Валерия Валериус

Чертог Пурпурной Славы превратился в земное чистилище.

Повсюду на леденящем мраморе лежали неестественно изломанные тела служанок и евнухов, а разлитое дорогое вино смешивалось с густыми струями человеческой крови, медленно стекавшими в углубления плит. Под яростные, оглушительные крики «Защищайте Императора!» чертог безостановочно содрогался от предсмертных воплей. Немногие уцелевшие гвардейцы окружили монарха, отчаянно отбиваясь и отступая к самому трону, но бежать было некуда — Чертог Пурпурной Славы со всех сторон заблокировали разношёрстные отряды мятежников.

Парадное одеяние моего отца, генерала Дамиана Валериуса, было насквозь пропитано чужой и своей кровью. Он стоял в самом авангарде, возглавляя остатки личной стражи, и от его могучей фигуры веяло такой сокрушительной, первобытной мощью, словно один этот воин был способен сдерживать десятитысячную армию.

Мы с принцем Элианом Рейном, как могли, прикрывали перепуганных придворных фрейлин за нашими спинами. Кроме нас двоих и отца, едва ли хоть один гражданский или военный чин Остерии осмелился подняться со своего места, чтобы преградить путь бунтовщикам. Трусливое стадо лишь сжималось от ужаса.

Я тяжело опиралась спиной о массивную колонну, до боли сжимая в руке верный изогнутый клинок. Рядом, прерывисто и хрипло дыша, стоял Элиан. В его руках был лук, нагло вырванный из рук какого-то мертвеца, но колчан на его поясе был уже пуст.

Наш высокомерный Император Октавиан, должно быть, в самых страшных кошмарах не мог представить, что в момент смертельной опасности защищать его до последнего вздоха будут не преданные лизоблюды, а

Мы держали оборону две четверти часа. Всего тридцать минут, которые показались вечностью.

После очередной волны яростной резни раненые и убитые усеяли весь пол. Последние личные телохранители правителя пали один за другим. Мы с Элианом тоже были тяжело ранены, истекали кровью, а наше оружие мятежники с триумфальным хохотом отобрали.

— Ты... хмыкнула… посмеялась надо мной! — Даэн Рейн с дикой, животной ухмылкой подскочил ко мне и мертвой хваткой вцепился в мой высоко завязанный хвост. Силой заставив меня закинуть голову, он заглянул в мои полные ненависти, горящие глаза и ядовито прошипел прямо в лицо: — Как только я взойду на престол, я займусь тобой лично, командир Валериус. Обещаю, это будет долго и незабываемо.

Император Октавиан сидел за роскошным столом в полном оцепенении. Его корона съехала набок, седеющие волосы на висках растрепались — казалось, правитель Остерии постарел разом на добрый десяток лет. Он понимал, что заложники в зале — это цвет лучших аристократических родов, чьи родственники командуют легионами на границах. В руках безумного Даэна они были идеальным рычагом, чтобы подчинить себе всю армию Остерии. Положение было катастрофическим.

— Ну же, Венценосный Отец! Твоя партия проиграна, к чему это глупое упрямство? — Даэн бесцеремонно выдернул из толпы пленников двоих заложников, парня и девушку в богатых одеждах, и приставил нож к их горлу. — Передай мне престол, подпиши указ, и я позволю тебе мирно дожить свои дни в глуши... Если откажешься — они заплатят за твоё тщеславие своими жизнями!

Император помедлил секунду. И этого мгновения Даэну хватило — он со звериной жестокостью полоснул заложников по шеям прямо на глазах у отца.

Чертог захлебнулся в новой волне истошных женских криков. Беспомощно наблюдая за этой хладнокровной казнью, я до хруста сжала зубы, чувствуя, как на губах закипает кровь.

— Тварь…!

Элиан, тяжело дыша, подтащил свою сломанную, окровавленную ногу ближе ко мне. Ни на кого не глядя, он молча и крепко сжал мою ладонь, пытаясь пальцами зажать мою самую глубокую рану, чтобы остановить кровотечение. Его рука дрожала, но хватка была надёжной.

Тем временем Даэн в полном исступлении мерил шагами зал. Его растрёпанные волосы безумно развевались от ледяного северного ветра, ворвавшегося сквозь разбитые окна, делая его похожим на восставшего из могилы призрака.

— Что же ты молчишь, Венценосный Отец? Где же твоя хвалёная мудрость и безграничная милость к своим подданным? — он сорвался на хриплый, лающий крик. — Почему ты не ведёшь себя как истинный владыка? Почему не заслонишь их своим телом?! Смотри, я ведь почти всех их вырезал из-за тебя!

За столом у Императора Октавиана судорожно заходили желваки. Но он упрямо продолжал хранить мёртвое молчание. Между спасением чужих жизней и сохранением собственной абсолютной власти он до самого конца выбирал власть.

Отчаяние тяжёлым саваном накрыло чертог. Угасающие взгляды людей ещё были обращены к дверям в надежде на явление дворцовой гвардии. Но я прекрасно знала: без единого приказа от всех трёх ведомств гвардейцы снаружи не имеют права обнажить мечи. К тому же, у меня внутри шевельнулось страшное подозрение... Накануне Каллум Рейн тайно взял в заложники семьи командиров этой самой дворцовой стражи. Не зная, где спрятаны их близкие, гвардейцы у ворот просто не посмеют сделать ни единого шага, боясь погубить родных. Мы были полностью отрезаны от мира.

Время утекало минута за минутой. В яростной схватке погибла почти половина мятежников Даэна, но и мой отец с остатками бойцов были полностью истощены, едва удерживая мечи. Небо за окнами стремительно чернело, а удушливый запах свежей крови заполнил всё пространство чертога.

Даэн на пару минут выходил наружу, а вернувшись, в слепом припадке ярости зарезал ещё нескольких лордов. Даже с клинком у самого горла Император Октавиан наотрез отказывался подписывать отречение. Он напоминал старого, умирающего волка, который до последнего хрипа сжимает зубами кусок мяса, пытаясь сохранить остатки своего монаршего достоинства.

Лицо Даэна исказила гримаса чистого, животного бессилия. Судорожно вцепившись ногтями в собственные растрёпанные волосы, он безумно заорал на заместителя командующего патрулём:

— Найди Имперскую Печать! Сломай ему пальцы, но заставь написать этот проклятый указ!

— Ваше Величество, простите меня, — глухо произнёс заместитель командующего, глядя на Императора.

Он высоко занёс свой длинный меч, лезвие которого блеснуло холодным, безжалостным светом над головой правителя.

* * *

Даэн Рейн

Всё кончено. Мой заместитель уже занёс длинный меч над головой старика, готовый поставить кровавую точку в истории его правления. Ещё секунда — и корона Остерии будет моей!

Вдруг раздался глухой, влажный хруст. Из груди моего генерала, прямо сквозь расшитое золотом полотно, с мерзким чавканьем вырвалось окровавленное остриё чужого клинка. Оружие со звоном выпало из его безжизненных рук. Из его рта хлынула густая кровь, окропив моё лицо удушливой тёплой гнилью, и он замертво рухнул на колени.

Моё сердце пропустило удар. На секунду в чертоге воцарилась звенящая, мертвенная тишина, а затем в проёме разбитых дверей открылся силуэт, от вида которого у меня внутри всё покрылось ледяной коркой.

Каллум.

На нём не было тяжёлых, уродливых боевых доспехов — лишь его привычное, безупречно скроенное фиолетовое одеяние, плавно колыхавшееся при каждом шаге. Чернильно-чёрные волосы были наполовину распущены и мягкими волнами падали на плечи. Если бы не мелкие капли чужой крови, запятнавшие его неестественно бледную щёку, и тёмные подтёки на широких рукавах, можно было подумать, что этот ублюдок просто ошибся дверью во время своей неспешной вечерней прогулки.

От его ледяного, потустороннего спокойствия у меня перехватило дыхание, а по спине пробежал дикий, животный ужас. Человеческая кровь на его лице казалась липкой, чужеродной, но он даже не пытался её стереть, словно она была частью его извращённого, жуткого величия.

— Ты... как ты вообще сюда прорвался?! — мой собственный голос сорвался на визг, челюсть затряслась от накатившего спазма. Лицо горело, паника нарастала. Почуяв смертельную опасность, я в истерике завопил своим солдатам: — Схватить его! Живо убейте этого выродка! Убейте-е-е!

Но мятежники, ещё мгновение назад готовые рвать зубами гвардейцев, даже не шелохнулись. Они застыли вокруг него, точно каменные изваяния, опустив головы и боясь даже дышать в его присутствии.

Я пятился назад, к проклятому трону, спотыкаясь о трупы и чувствуя, как подошвы скользят по липкому мрамору. Накативший ужас душил меня, выжимая из лёгких остатки воздуха. Почему моя

— Где лучники?! Где Люциан Кроу?! — срывая связки до хрипа, безумно орал я в пустоту залов. — Мать вашу, где все?! Кто-нибудь, ответьте мне!

Разумеется, мне никто не ответил.

— Твоя тысяча бунтовщиков за дверями этого чертога... — Каллум остановился и мягко, вкрадчиво улыбнулся. От этой змеиной, ласковой ухмылки у меня зашевелились волосы на голове. Он смотрел на мои судороги так, словно наслаждался вкусом самого дорогого вина. — Боюсь, дорогой старший брат, ты больше никогда их не увидишь.

Сопровождаемый лишь парой безликих преданных теней, он неторопливо шёл вперёд, изящно перешагивая через извилистые багровые реки, заполнившие пол. Мои верные псы, пытавшиеся в глупом порыве преградить ему путь, беззвучно падали один за другим, точно срезанные косой цветы. Под клинками его людей они умирали мгновенно, без криков, превращаясь в жуткие элементы его личного, триумфального сада смерти. Для Каллума это не было битвой. Это было представление. Изящный, безупречный кошмар.

Он остановился у стола и едва заметно склонил голову перед полуживым Императором, ни на мгновение, не теряя своего высокомерного, леденящего изящества: — Ваш недостойный сын немного опоздал с упреждением мятежа. Прошу покорно простить мою медлительность, Венценосный Отец.

В его ровном голосе не было ни капли почтения или страха. Его глаза оставались глубокими, абсолютно чёрными омутами, в которых не отражалось ни единой искры человеческого сострадания. Это был монстр в человеческом обличье.

Я с ужасом увидел, как изменилось лицо нашего великого отца. Император Октавиан, положивший жизнь на интриги и заговоры, сейчас выглядел жалко. Он судорожно хватал ртом воздух, понимая, что его шкуру спасает сын, которого он всю жизнь презирал, гноил на окраинах и держал за бешеное животное. Отец не был дураком и понимал, что Седьмой принц пришёл сюда не из сыновней любви. Но у него просто не осталось выбора.

Грудь старика ходила ходуном, он сипло, униженно вытолкнул из себя: — Сын мой... помоги мне уничтожить этих изменников. Очисти дворец, и я официально дарую тебе титул принца Остерии и удел в десять тысяч дворов!

Уголки губ Каллума едва заметно дернулись вверх. О, как же сильно, как уничтожающе иронично он усмехнулся.

Надо же! Стоило острому клинку коснуться дряблой императорской шеи, как старый волк снизошёл до того, чтобы признать этого «выродка» своим сыном и швырнуть ему титул. Я видел эту пустую, мёртвую усмешку Каллума и понимал: этот щедрый жест опоздал на целую вечность. Седьмому принцу больше не нужны были подачки.

Олден Граль, этот трусливый шакал, жавшийся у дверей заднего чертога, первым понял, что моя карта бита. В диком ужасе он швырнул свой окровавленный нож на пол и позорно сбежал сквозь потайной ход, точно побитая, скулящая собака. Тварь! Все они предатели!

Мои глаза буквально вылезали из орбит от бешеной ярости и бессилия. Оставшиеся три калеки из моей стражи пятились вместе со мной, пытаясь закрыть меня своими щитами. Вокруг смыкалось кольцо теневых убийц Каллума. В полном отчаянии я принялся дико, слепо озираться по сторонам, крича в темноту дальних углов, где прятались выжившие: — Матушка-Императрица! Матушка, помоги своему сыну! Неужели ты стоишь и смотришь?! Неужели ты забыла, ради чего и как этот твой сын вообще появился на свет?!

Я цеплялся за последнюю соломинку, надеясь, что страх за собственные амбиции заставит её вынырнуть из тени. Мой крик сорвался на истошный, безумный ультразвук, закладывающий уши: — Матушка! Если я проиграю, твой самый грязный секрет всплывёт наружу! Слышишь?! Мы в одной лодке, ты не сможешь отмолчаться... Кх!..

Договорить мне не дали.

Резкая, обжигающая вспышка боли разорвала мою грудную клетку ровно посередине. С тихим, едва слышным свистом из полумрака вылетело короткое стальное лезвие, с хирургической точностью пробив моё сердце навылет.

Вместо крика из моего горла вырвался лишь глухой, прерывистый хрип. Весь мир вокруг меня покачнулся и начал стремительно темнеть. Опустив дрожащий взгляд вниз, я в полном, абсолютном неверии уставился на рукоять ножа, торчащую из моей груди, и на тёмную струю крови, мгновенно пропитавшую шёлк одежд.

Моё грузное тело тяжело рухнуло вперёд, прямо на холодные плиты, и подо мной начала стремительно растекаться багровая, дымящаяся лужа. Из моего рта толчками хлынула густая пена. Из последних сил, хрипя и задыхаясь собственной кровью, я выдавливал из себя шёпот: — Мама... почему... за что?

Мои пальцы в предсмертной судороге царапали холодный мрамор, вытягиваясь по направлению к изящной женской фигуре, которая так и осталась неподвижно стоять в полумраке за колоннами. Она даже не вздрогнула. Моя собственная мать... она выбрала заткнуть мне рот навсегда, чтобы спасти себя.

Сквозь застилающую глаза пелену я увидел отца. Старик лишь бессильно откинулся на спинку своего кресла, тупо глядя в пространство. Ему было плевать. Оставшиеся в зале мятежники, спасая свои шкуры, бежали, наступая и топчась тяжёлыми сапогами прямо по моему ещё тёплому телу, ломая мои кости. Для них я уже был просто куском мяса.

И в этот самый миг, когда моя душа уже готова была сорваться в преисподнюю, до моих ушей донёсся звук.

Смех.

Тихий, хриплый, раскатистый смех Каллума. Он эхом разносился под высокими сводами залитого кровью Чертога Пурпурной Славы. В его бледном лице, озарённом этой пугающе спокойной, безмятежной улыбкой, было столько торжествующей, леденящей и извращённой красоты, что я окончательно понял: много лет назад они с матерью начали эту игру в обоюдное уничтожение, и сегодня Каллум закрыл этот долг до последней капли. Он победил всё и всех.

— Ирэ. Бран, — лениво, почти ласково донёсся до меня его отдаляющийся голос. Я видел, как он перевёл свой мёртвый взгляд на трясущихся от ужаса выживших министров и лордов. — Живее. От имени Его Величества... безжалостно казните абсолютно всех «бунтовщиков».

Это последнее, что я услышал, прежде чем окончательно погрузиться во тьму. Этот безумец не собирался оставлять свидетелей. Он забирал эту Империю себе.

* * *

Юлиан Валериус

У стен Чертога Пурпурной Славы мои отряды действовали безупречно. Возглавив верные полки, я быстро и жёстко зажал в железные тиски тысячу сдавшихся мятежников Даэна. Мой голос звучал над площадью, отдавая короткий, не терпящий возражений приказ: дочиста разоружить бунтовщиков, лишая их малейшего шанса на сопротивление.

Едва покончив с этим, я повернулся к своим людям и немедленно отправил Клеона и Кайла вперёд. Они должны были любой ценой прорваться в чертог, чтобы вытащить оттуда Валерию и раненого Императора.

Но стоило моим гвардейцам распахнуть массивные двери, как из темных глубин залов донеслись новые вопли. От этих звуков кровь застыла

Лицо моего отца, генерала Дамиана Валериуса, исказилось от изумления и страшного, дурного предчувствия. На его старых ранах, едва прикрытых доспехами, снова выступила свежая кровь, но, услышав этот кошмарный крик, он забыл о боли. Отец инстинктивно рванулся назад, к полыхающему залу, готовый броситься в этот ад.

Я среагировал мгновенно. Вовремя и крепко перехватив его за плечи, я всем своим весом удержал его на месте, не позволяя сделать роковой шаг: — Отец, стой. Туда уже нельзя.

Над Остерхольдом яростно ревели боевые знамёна. Ледяной северный ветер кружился в бешеном танце, бросая нам в лица первый, чистый и хрупкий снег этого кровавого исхода года. Я смотрел на падающие хлопья, смешивающиеся с пеплом, и понимал: конец старого мира начался.

* * *

Элара Валериус

— Снег идёт, так холодно! — Марта зябко потёрла ладони, с глухим щелчком закрывая твёрдую дубовую дверь.

Повернувшись, она бросила взгляд на нетронутый свадебный наряд и роскошную корону, покоившиеся на столе, и тихо, сокрушённо вздохнула. Слишком хорошо зная моё состояние, служанка аккуратно вложила в мои слегка остывшие пальцы маленькую медную грелку с тлеющими углями.

— Госпожа, ну же, — мягко, заискивающе заговорила она, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Самые искусные белошвейки столицы трудились над этим венчальным платьем целых три месяца! Оно вышло таким прекрасным... Неужели моя госпожа даже не примерит его перед торжеством?

— Нет нужды, — безразлично отозвалась я, продолжая невидящим взором смотреть в окно. Все мои мысли всё ещё были там, в императорском дворце, откуда я отчаянно ждала вестей от отца и Валерии.

— Ну пожалуйста, примерьте! Вы будете выглядеть в нём просто сказочно! Если где-то окажется широко или узко, я сию минуту велю мастерицам всё переделать.

Мысли Марты были прозрачны и просты: она лишь отчаянно пыталась хоть немного растормошить меня и поднять мне настроение, свято веря, что любая девушка расцветёт от вида изысканных шелков и драгоценностей.

Понимая, что спорить бесполезно, я устало выдохнула: — Хорошо. Выйди пока, я примерю его сама.

Марта радостно закивала и послушно выскользнула за дверь, оставляя меня наедине со своим роком.

Я ещё немного посидела в тишине, после чего поднялась, сняла тёплую лисью накидку и верхнее платье. С распущенными, тяжело падающими на плечи волосами я подошла к аккуратно сложенному белому шёлку и робко коснулась его кончиками пальцев.

Когда я встала перед большим бронзовым зеркалом, моё собственное отражение на мгновение ослепило меня. Венчальный наряд был неописуемо хорош: безупречно белый, сияющий шёлк, расшитый тончайшей золотой нитью и усыпанный отборным речным жемчугом. Тяжёлые многослойные юбки спадали к моим ногам, словно пышные, нежные лепестки распускающегося белого пиона. Казалось, всё величие Остерии было соткано в этой ткани. Вот только на своих плечах я ощущала вовсе не роскошь, а неподъёмную, удушающую тяжесть чуждой мне жизни.

Я не простояла в нём и пары минут, как внутри поднялось глухое, яростное нетерпение. Мне захотелось немедленно сорвать этот шёлк, швырнуть его в угол и больше никогда не вспоминать об Адриане Августе.

Но стоило моим пальцам коснуться завязок на поясе, как за дверью раздался внезапный, истошный крик Марты, который тут же оборвался.

Я резко обернулась, но не успела даже позвать стражу — дубовые двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались безликие тени. Острая, ослепляющая боль полоснула по шее, в глазах мгновенно поплыли тёмные круги, и я безвольно рухнула во тьму, теряя сознание.

* * *

Меня привели в чувство чужие, приглушённые голоса примерно через две четверти часа.

Руки и ноги были намертво стянуты грубыми верёвками, впивающимися в кожу, а сама я лежала на каком-то леденящем, сыром камне. На голову был натянут плотный чёрный мешок, в котором оставили лишь крошечную, уродливую прорезь для воздуха.

Совсем рядом со мной раздался знакомый, елейный и одновременно дрожащий от панического страха голос Олдена Граля.

— Ваш покорный слуга совершил непростительную глупость! Вынужденный подчиниться безумным приказам покойного Даэна Рейна, я безвольно преступил законы императорского величия... Я глубоко, до глубины души раскаиваюсь в содеянном и приполз на коленях, дабы умолять Ваше Высочество о справедливой каре!

«Олден Граль?» — я внутренне содрогнулась под чёрной тканью.

Изначально я решила, что Даэн подослал своих людей выкрасть меня, дабы шантажировать моего отца и заставить генерала Валериуса сдаться. Но теперь картина складывалась иначе. С Даэном всё кончено, а «Ваше Высочество», перед которым этот слизняк сейчас пресмыкается в грязи, мог быть только один человек...

Я мгновенно прекратила любые попытки вырваться и замерла, боясь издать хоть звук.

Олден Граль грубо толкнул меня вперёд, заставляя распластаться по ледяным плитам, и заискивающе продолжил: — В знак своей искренней, абсолютной преданности новому владыке, я принёс Вашему Высочеству скромный дар!

Ткнувшись лицом в холодный камень, я мысленно прокляла Граля всеми известными мне бранными словами. Если этот мерзавец хочет вымолить себе пощаду за измену, при чём здесь, к дьяволу, я?!

— Я прослышал, что в годы своего изгнания Ваше Высочество претерпели немало бед и были вынуждены прислуживать этой высокомерной девке, терпя от неё колоссальные унижения. Сегодня я преподношу её вам. Сделайте с ней всё, чего пожелает ваша праведная месть, мой господин!

Что ж. Даже прожив две жизни, я так и не смогла сбежать от этой проклятой участи — снова стать чьим-то «подарком».

* * *

Каллум Рейн

Человек, замерший передо мной на коленях, продолжал брызгать слюной, захлёбываясь собственным подобострастием. Я медленно двинулся вперёд. Шаг за шагом. Смертоносная, тяжёлая ткань моего плаща едва слышно шуршала по запорошенному мрамору, а в морозном воздухе разливался едва уловимый, чистый древесный аромат с нотами северного мака.

Я приблизился к распластанной на камнях фигуре и одним резким, точным движением сорвал с её головы уродливый чёрный мешок.

Небо над Остерхольдом напоминало густые, непроглядные чернила. Весь двор резиденции был залит неровным, пляшущим светом сотен факелов, а падающий с небес редкий снег окрашивался в пламени костров в красивый, бледный золотистый оттенок. И эти хрупкие, сияющие хлопья ложились на мой тёмный плащ и падали прямо в кристально чистые, испуганные глаза Элары. Стоило им коснуться её ресниц, как они мгновенно таяли, превращаясь в блестящие, дрожащие слёзы.

Вокруг нас, вмерзая в ледяные плиты

Я лениво коснулся пальцами своего подбородка и медленно наклонился, рассматривая лежащую у моих ног пленницу. На этих грубых, тёмных камнях её белоснежное платье казалось сияющим островком абсолютной, невозможной чистоты — словно безупречный цветок, распустившийся посреди пепла и мёртвого зимнего пейзажа. Роскошные тёмные волосы беспорядочно рассыпались по её хрупким плечам, создавая резкий, манящий контраст с кипенно-белым шёлком. Мой взгляд медленно скользил по её нежному, до боли знакомому лицу, пока наконец не замер на золотом тиснении и жемчуге её венчального наряда.

Свадебное платье. Наряд, который она надела для Адриана Августа.

В глубине моей чёрной души вспыхнуло яростное, безумное алое пламя. Я слегка прищурился, и из моего горла вырвался тихий, обманчиво лёгкий смешок. Какая ирония. Моя маленькая Элла попалась в ловушку в самый неподходящий для этого день.

Я не сомневался: в её глазах я сейчас выглядел как истинный злобный маньяк, который должен испытывать колоссальное, извращённое удовлетворение, видя её в столь жалком и беспомощном положении.

— И как же ты умудрилась так знатно вляпаться, а, Элли? — тихо, с вкрадчивой усмешкой протянул я, опускаясь ещё ниже.

Мой взор скользнул вниз и намертво зафиксировался на её тонких запястьях. Белоснежная, фарфоровая кожа Элары была варварски стянута толстой пеньковой верёвкой, которая успела оставить глубокие, кровоточащие багровые борозды. Выглядело это чертовски жалко. И это зрелище... оно причиняло мне странную, почти физическую боль.

Я неотрывно, гипнотически смотрел на эти красные, опухшие раны слишком долго. Мои пальцы сами потянулись к рукояти. Вспышка холодной стали — и короткое лезвие моего ножа с тихим свистом перерезало путы на её руках, заставив обрывки верёвок бессильно упасть на землю.

Заметив, что я благосклонно принял его «подношение» и не отверг девушку, Олден Граль буквально расцвёг от счастья. Он засуетился, готовый лизать мои сапоги, и во весь голос закричал, присягая на верность: — Ваш покорный слуга Олден Граль отныне отрекается от тьмы ради вашего великого света! Я готов служить Вашему Высочеству до последнего вздоха, отдавая свою жизнь за ваше величие!

Слыша эти до боли знакомые, избитые фразы, которые ещё никого в этом мире не спасли от плахи, я лишь слегка дёргнул уголком губ. Что ж, этому ничтожеству уже не помогут даже все боги Остерии, вместе взятые.

— Вот как? — я опасно сощурил глаза, являя миру свою самую безупречную, ласковую улыбку. — В таком случае... я с радостью исполню твоё заветное желание.

В следующую секунду я резко притянул Элару к себе и крепко обнял, прижав её спиной к своей груди. Мои руки сжались вокруг неё так сильно, что она не могла пошевелиться.

— Вырезать их всех, — абсолютно спокойно, ровным голосом скомандовал я своим теням.

И в ту же секунду, когда мои гвардейцы взмахнули мечами, я резким движением взметнул край своего тёмного плаща, надёжно укрывая Элару от брызг хлынувшей чужой крови. Мой мир принадлежал только ей, а этот грязный скот заслуживал лишь одного — удобрять своими телами камни моего двора.

Глава 20

Юлиан Валериус

Дворцовая стража действовала оперативно: внутренние залы и подступы к Чертогу Пурпурной Славы были зачищены, а тела убитых десятками грузили на телеги, запряжённые волами. Большинство погибших оказались наёмниками, ведомыми лишь жаждой наживы, но среди трупов хватало и других лиц.

Впрочем, какое это теперь имело значение? Поняв, что выхода нет, обезумевшие «бунтовщики» в суматохе «случайно» прикончили нескольких ключевых доверенных лиц Императрицы и самого Императора. Вполне объяснимая трагедия во время штурма, не так ли?

Сам Император Октавиан был смертельно слаб. Потрясённый до глубины души предательством старшего сына, он немедленно слег и приказал перевезти себя в Элизийский дворец, расположенный к северу от Императорского города. Это так называемое «восстановление сил» больше походило на поспешное, трусливое бегство загнанного-животного. Даже самый свирепый волк рано или поздно стареет, теряя клыки. В этой игре на обоюдное уничтожение между отцом и сыном Октавиан заплатил слишком высокую цену.

В полумраке чертога Элизийского дворца я преклонил колено, честно и прямо чеканя слова: — Ваше Величество, я вошёл во дворец с войсками, не имея на руках указа от всех трёх ведомств. Я грубо нарушил военную дисциплину и смиренно прошу о наказании.

— Единственным намерением молодого генерала было спасение моей жизни, это более чем простительно. Я освобождаю тебя от любой вины.

Из-за тяжёлой ширмы показался бледный силуэт Императора. Его голос звучал хрипло, истомлённо: — Сегодня этот безумный выродок Даэн обещал чины и земли, дабы переманить на свою сторону Северный гарнизон Люциана Кроу и вынудить меня отречься от престола во время Зимнего Фестиваля. К счастью, благодаря генералу Валериусу и его дочери, которые рисковали жизнями ради моей защиты, я сумел пережить это бедствие. Моё сердце помнит этот подвиг, и я щедро награжу столь верных и праведных подданных!

Я сразу понял, что это наш лучший, возможно, единственный шанс. Украдкой я скосил глаза на отца, стоявшего рядом со мной.

Отец, превозмогая боль от свежих ран, опустился на колени, и подол его генеральского одеяния коснулся пола.

— Исполнение долга — прямая обязанность вашего слуги, Ваше Величество. К тому же, ваша мудрость и добродетель хранятся самими небесами. Я не смею требовать наград. Но ваш слуга стар и слаб, да и моя супруга постоянно болеет. Если бы Ваше Величество позволили моей младшей дочери остаться подле нас, дабы скрасить нашу старость в семейном кругу... я был бы благодарен вам до конца своих дней.

Отец бил в самую цель. Император прекрасно понял, что мой отец требует немедленно отозвать указ о помолвке Элары с молодым господином Августом.

Но слово правителя Остерии не могло быть взято назад — отменить указ сейчас означало бы публично признать собственную неправоту и слабость перед вассалом.

Император Октавиан надолго задумался, после чего сухо произнёс: — Генерал Валериус слишком скромен! В древние времена полководцы и в семьдесят лет надевали доспехи ради битвы. Ваше верное сердце и праведное мужество находятся в самом расцвете сил, так что о покое думать рано. Ночь глубока, да и снег разыгрался — генералу стоит поспешить домой ради отдыха. Завтра, после того как я проконсультируюсь с Ведомством Дворцового Протокола, мы детально обсудим награды согласно вашим заслугам!

Когда мы покинули Элизийски дворец, тучи над нами сгустились ещё сильнее, отражая тяжёлые думы отца. Спускаясь по роскошной белой мраморной лестнице, уходящей вниз, словно дорога в небеса, отец не выдержал и тихо спросил: — Юлиан,

Я сразу понял, о чём он. Отец спрашивал про тех министров и придворных, которые так вовремя «пали от рук бунтовщиков». Те, кто погиб первыми, были либо личными ищейками Императрицы Беатрис, либо... судьями и чиновниками, которые несколько лет назад вели сфабрикованное дело о «покушении и бегстве госпожи Алаиры» — матери Каллума.

Контролируя остатки мятежников снаружи, я находился всего в нескольких ярдах от дверей чертога. У меня была физическая возможность вмешаться и остановить эту резню.

Но я этого не сделал.

После сегодняшней ночи этот двор больше не будет принадлежать старому Императору. В этой партии я сознательно выбрал довериться своей сестре и её планам.

— Это не то, что можно объяснить парой слов, отец, — глухо ответил я, глядя под ноги. — Тебе лучше вернуться домой и расспросить обо всём саму Элару.

Ни я, ни отец даже в самом страшном кошмаре не могли предположить, что дома Элары мы больше не застанем.

Когда мы вернулись в поместье Валериусов, Марта стояла на коленях посреди главного зала. На её шее наливался огромный багрово-пурпурный синяк от удара, а сама она рыдала так безутешно, что её плечи судорожно вздрагивали.

— Похитители... они воспользовались тем, что все наши воины ушли во дворец, а защита поместья была ослаблена, — сквозь горькие слёзы выдавила она, заметив нас. — Они сначала оглушили слуг, а затем... затем силой утащили госпожу Элару!

Глаза Валерии налились багровой сеткой от дикого, изнуряющего утомления и ярости. Она тяжело дышала, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Когда я выслежу ублюдка, который это сделал, я лично искромсаю его на тысячи кусков! — выплюнула она, и в её голосе звенела неприкрытая жажда крови. Позади неё колыхались тени огромного пустого зала нашей резиденции, подчёркивая воцарившийся вокруг хаос.

Я заставил себя оставаться холодным. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь, неизбежно ведущая к гибели. Шагнув вперёд, я мягко, но крепко приподнял подбородок плачущей Марты, заставляя её повернуться к свету факела. На её бледной шее багровел уродливый, неровный кровоподтёк.

— Они оставили какое-нибудь послание? Требование выкупа? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри уже разгоралось ледяное пламя тревоги за сестру.

Марта лишь судорожно зашлась в рыданиях, размазывая слёзы по испачканному лицу:

— Я обыскала каждый угол, господин Юлиан! Никаких записок, никаких требований... Ничего нет!

Я задумчиво провёл пальцем по краю травмы на её коже. Мои подозрения крепли с каждым мгновением, складываясь в отчётливую, пугающую картину.

— Судя по характеру повреждения, нападавший ударил Марту несколько раз, прежде чем она окончательно потеряла сознание. Это указывает на суету, нетерпеливого дилетанта, который действовал в дикой спешке. Деньги его не интересуют, — заключил я, выпрямляясь во весь рост. Одинокие хлопья снега, залетавшие в приоткрытое окно, таяли на холодном полу. — Дерзнуть проникнуть в резиденцию генерала Валериуса, чтобы украсть молодую леди — это не уровень обычных лесных разбойников. К тому же, нанести удар именно тогда, когда вся наша семья была заблокирована на аудиенции в императорском дворе... Нападавший прекрасно знал, что происходит за стенами Чертога Пурпурной Славы, и рассчитал каждую секунду.

Валерия резко округлила глаза, в которых отразился подсознательный страх:

— Кто-то из дворцовой клики?

Она сделала шаг ко мне, почти невесомо коснувшись эфеса своего меча. Неужели выжившие прихвостни покойного Даэна Рейна, сообразив, что их мятеж с треском провалился, решили выкрасть Элли? Пленница из рода Валериусов — идеальная разменная монета, чтобы выторговать у нового Регента свои жалкие жизни или заставить нашего отца отступить.

Мой отец даже не прикоснулся к чаше с горячим мясным бульоном, приготовленным, чтобы согреть его после ранений. Он стоял у стола, монументальный и страшный в своём безмолвном гневе. Медленно, со зловещим хрустом суставов он сжал кулак.

— Проверить всё немедленно, — пророкотал отец, и его глубокий бас заставил пламя факелов дрогнуть. — Выясните, кто из сегодняшних бунтовщиков Даэна сумел ускользнуть из дворца во время всеобщего хаоса и резни. Ищите среди них.

Валерия, невзирая на собственные раны и сочащуюся сквозь повязки кровь, круто развернулась, готовая ринуться к дверям. Но я наотрез преградил ей путь, властно опустив руку её на плечо.

— Останься здесь. Займись поместьем и немедленно придуши любые слухи среди слуг. Новость об исчезновении Элли не должна покинуть этих стен. Особенно сейчас, когда к нам то и дело шныряют ищейки из семейства Августов. Если они пронюхают о случившемся, старый канцлер и его сыночек Адриан раздуют из этого такой скандал, что мы потеряем всякое влияние при дворе.

На секунду в глазах Валерии полыхнуло яростное упрямство — истинный огонь Валериусов, — но, встретив мой непреклонный взгляд, она тяжёло выдохнула и неохотно отступила, признавая мою правоту.

* * *

Элара Валериус

Ветер и снег неистовствовали за стенами резиденции, безжалостно срывая с заледеневших деревьев морозные хлопья и ледяные цветы. Но здесь, во дворе Седьмого принца, бушевала иная стихия. Падающий с небес чистый снег мгновенно укрывал тяжёлые, багровые пятна крови на мраморных плитах.

Каллум надёжно спрятал меня под своим тяжёлым чёрным плащом, создав для меня крошечное, уединённое убежище. Мой нос уткнулся в его грудь, впитывая едва уловимый, родной древесный аромат, исходивший от его тела. Горький запах морозной хвои и благовоний полностью перекрывал удушливый, металлический шлейф недавней бойни.

— Выньте у Олдена Граля мозги и печень. Скормите их собакам, — ровным голосом скомандовал Каллум. Его грудная клетка едва заметно завибрировала, когда он произносил эти чудовищные слова.

По какой-то причине я отчётливо почувствовала: его тон больше не был легкомысленным или издевательски-игривым, как в моей прошлой жизни. В нём сквозила леденящая, почти неосязаемая, но глубокая личная ярость. Он был зол на Граля... но почему? Неужели из-за того, что тот посмел прикоснуться ко мне и связать?

Прежде чем я успела разгадать эту внезапную перемену в его настроении, плотная ткань, защищавшая меня от внешнего мира, соскользнула с моих плеч. Пляшущий свет факелов и костров снова хлынул мне в лицо.

Прижимаясь к его груди, я медленно подняла голову. Мой взгляд скользнул вдоль его точёной, безупречно бледной линии челюсти и встретился с невероятно знакомыми, глубокими, как чернила, глазами. Я тихонько моргнула и, вопреки всему, едва заметно улыбнулась ему — нашей безумной, долгожданной встрече.

В подобных обстоятельствах, находясь в логове опаснейшего человека империи, я всё ещё улыбалась ему.

Тёмные брови Каллума едва заметно дрогнули, и он инстинктивно перехватил меня за запястье. Его пальцы прижались как раз к тому месту, где грубая пеньковая верёвка стерла

Каллум мгновенно разжал хватку. Секунду он буравил взглядом мой покрасневший, опухший сустав, а затем его намерения резко изменились. Вместо раненого запястья его пальцы капканным захватом сомкнулись чуть выше — он жёстко перехватил моё предплечье. Он круто развернулся и властно повлёк меня за собой. Мне ничего не оставалось, кроме как безропотно следовать следом, послушно семеня и едва успевая переставлять ноги в тяжёлых юбках, пока он тащил меня через заснеженный двор и бесконечные извилистые коридоры резиденции.

Не зная жалости, он с размаху выбил ногой тяжёлую дубовую дверь своих покоев.

Нас встретило ослепительное, обволакивающее тепло. Очертания этой спальни были мне до боли знакомы — они до мельчайших деталей повторяли интерьер его личных покоев из моей прошлой жизни. На мгновение это сходство подарило мне странное, почти пугающее ощущение возвращения домой. Но сейчас было не время предаваться меланхолии. Каллум выглядел крайне раздражённым.

— Помедленнее... пожалуйста, помедленнее! — выдохнула я, то и дело спотыкаясь о подол платья.

Его шаги не казались быстрыми, но из-за его длинных ног я едва поспевала за ним, практически волочась следом. Каллум демонстративно проигнорировал мою жалобу. Захлопнув за собой дверь, он бесцеремонно довёл меня до резного широкого ложа в глубине покоев.

Высокие напольные лампы в виде цветущих ветвей сияли подобно созвездиям, медные чаши ломились от раскалённых углей, источая тёплый уют, а из литых бронзовых курильниц струился изысканный аромат. Вот только сам Каллум казался сотворённым из векового льда и одиночества, которое не способно было растопить ни одно пламя в мире.

* * *

Каллум Рейн

Я небрежно сбросил плащ прямо на пол и опустился на край резной кушетки, неотрывно глядя на застывшую передо мной девчонку. Мой разум цинично взвешивал, как именно стоит поступить с этим «подарком», который когда-то, в годы моего изгнания, обрёк меня на столь колоссальное унижение.

Невозможно было отрицать: Элара Валериус была чертовски хороша. Фарфорово-белая кожа, чернильные волны шёлковых волос... Но это белоснежное, расшитое золотом подвенечное платье... Оно казалось мне уродливым, инородным клеймом. Оно буквально выжигало мне глаза, напоминая о том, чьей невестой она едва не стала. Оно раздражало меня до зубовного скрежета.

Я медленно прищурился. Время платить по счетам пришло.

Едва заметным, отточенным движением моих пальцев я извлёк скрытый в рукаве кинжал — тонкий, словно прозрачная осенняя вода. Сталь лениво и опасно закружилась между моих пальцев.

— Подойди сюда, — тихо приказал я.

Элара на мгновение задумалась, после чего послушно сделала два шага в мою сторону. Я даже не поднял головы, заставляя её подойти ещё ближе. Наконец, подол её пышной шёлковой юбки практически коснулся моих коленей.

Только тогда я медленно поднял на неё взгляд, тяжёлый и испытующий. Остриё моего клинка коснулось шёлка её длинного, свисающего рукава у самого запястья и плавно поползло вверх. Не торопясь, я вёл лезвием по её руке, миновал локоть и остановил холодный металл у самой талии.

Я слегка надавил, заставляя сталь врезаться в ткань. Подвенечный наряд был сшит в несколько слоёв, но клинок был достаточно острым, чтобы Элара мгновенно прочувствовала всю опасность этого жеста. Я отчётливо увидел, как её тело напряглось, а грудь замерла — она судорожно затаила дыхание под моим ножом, не смея шелохнуться

Лёгкий взмах кинжала. Раздался тихий, едва слышный треск разрываемого шёлка, и белоснежный пояс, расшитый жемчугом, бессильно опал к её ногам. Она вздрогнула всем телом, но осталась стоять неподвижно, не сделав ни шагу назад.

Мой кинжал поднялся выше, скользнув по контуру её вздымающейся груди. Ещё один точечный надрез — и шёлковые завязки платья лопнули. Роскошный подвенечный наряд, над которым три месяца рыдали лучшие мастерицы столицы, бессильно соскользнул до её локтей, обнажая безупречно чистое, простое нижнее платье.

Следом завязался черед юбок. Великолепное свадебное платье Адриана Августа кусок за куском умирало под моим лезвием, превращаясь в груду растерзанных, изрезанных белых лоскутов. Они осыпались к её стопам, напоминая растоптанные, увядшие лепестки бледной зимней пионы.

Пока от её вычурного наряда не осталось ничего, кроме девственно-чистого нижнего белья, белого, как первый нетронутый снег.

Боялась ли она меня? Ни капли.

Любая другая благородная дева на её месте уже зашлась бы в истерике от ужаса. Но Элара даже не взглянула на разорванный, уничтоженный шёлк у своих ног. В её глазах не было ни капли страха передо мной.

И этот её покой подействовал на меня странно. Глухая, удушающая ярость, которая с самого утра давила на моё сердце из-за её скорой свадьбы, начала медленно отступать. Видеть, как этот проклятый, сшитый для другого мужчины наряд лоскут за лоскутом сползает с её тела, принесло мне истинное, почти физическое облегчение.

Истерзанные остатки белого верхнего шёлка всё ещё двусмысленно цеплялись за её предплечья, придавая ей вид пленительной, порочной наложницы. Элара сокрушённо вздохнула, и сама сбросила эти лоскуты, позволив им окончательно упасть на мрамор.

Она прекрасно поняла, что этот наряд вызывал у меня лишь глухую ярость. И хотя в одной лишь тонкой нижней сорочке возле жаровни ей явно было зябко, она не проронила ни слова протеста. Довольный её поразительной покладистостью, я наконец спрятал клинок обратно в рукав.

Элара быстро сориентировалась: она подняла с пола мой брошенный плащ и поплотнее укуталась в него. Чёрный лисий воротник мгновенно очертил её лицо, сделав его визуально крошечным, фарфоровым и сияющим.

Я слегка приподнял веки, но предпочёл промолчать. Заметив моё молчание, она поспешила воспользоваться моментом и тихо, вкрадчиво спросила:

— Моя семья не знает, что я нахожусь здесь, в качестве... «гостьи» Вашего Высочества. Отец и брат наверняка сходят с ума от тревоги. Могу я отправить им хотя бы короткую весточку?

Я вальяжно откинулся на подушки кушетки, поджав под себя ноги, и холодно усмехнулся:

— А ты как думаешь, Элли?

* * *

Элара Валериус

Этот взгляд я знала слишком хорошо. Он означал твёрдое, не подлежащее обжалованию «нет». Мой разум тут же услужливо воскресил события ещё этой жизни, произошедшие всего несколько месяцев назад. Тогда я точно так же, прикрываясь заботой о спокойствии родителей, вымолила у него возможность отправить весточку, а сама использовала это как предлог, чтобы тайно встретиться с братом Юлианом — и сбежать на рассвете, оставив Каллума ни с чем. Для человека с его обострённой паранойей и израненной душой это был сокрушительный удар по едва зарождавшемуся доверию. Он больше не собирался совершать ту же ошибку.

— Кажется, моя госпожа круто заблуждается насчёт своего нынешнего положения, —

Но я даже не смутилась. В моей прошлой жизни я видела его в моменты куда более страшного безумия — когда он, залитый кровью врагов, восходил на окровавленный регентский престол. Я знала каждую трещину в его броне, знала, что за этой жестокой маской скрывается глубоко несчастный, отчаянно нуждающийся в любви человек. Эта искренняя, непреодолимая нежность, которую я больше не могла (да и не хотела) в себе подавлять, подсказала мне правильный тон. Я знала, как укротить его внутреннего зверя.

— И что же... что именно может дать мне такое право? — мягко спросила я. Мой голос прозвучал намеренно сладко, а на губах заиграла лёгкая, обезоруживающая улыбка. Я сделала полшага вперёд, сокращая расстояние между нами.

— К чему спешка? — двусмысленно протянул Каллум. В его чернильных глазах вспыхнул опасный, хищный азарт, от которого у обычной девушки пошли бы мурашки по коже. — Мне нравится играть медленно.

Он умышленно выделил голосом слово «играть», смакуя его, словно редкий яд. Я не знала, какие именно мрачные черти плясали в его мыслях в этот момент, но отступать не собиралась. Мне нужно было пробить его защиту, напомнить ему о связи, которую он в этой временной петле ещё не мог до конца осознать.

— Но даже самому покорному подарку нужно как-то приводить в порядок волосы, — я качнула головой, позволяя тёмным прядям рассыпаться по плечам. — Я уходила в такой спешке, что забыла взять свою любимую шпильку.

Я заглянула прямо в его душу, ловя её отражение в расширенных зрачках, и тихо, едва слышно добавила: — Ту самую, из белого кахолонга, с тонкими багровыми прожилками, вырезанную в форме спирального облака.

Я отчётливо увидела, как его длинные, изящные пальцы на мгновение замерли.

В следующую секунду Каллум резко поднялся. Его высокий, широкоплечий силуэт мгновенно навис надо мной, полностью заслонив тёплый свет напольных ламп и погрузив меня в свою тёмную тень.

— Моей госпоже не стоит пытаться играть со мной в эти дешёвые уловки. Они не сработают.

Он наклонился к самому моему лицу. Я ощутила опаляющее, прерывистое дыхание у самого своего уха. Его ладонь, прохладная и властная, лениво скользнула по моим волосам, перебирая шёлковые пряди с пугающей, собственнической нежностью. Его тихий смешок прозвучал зловеще, обжигая кожу: — С моей параноидальной, злопамятной натурой... я никогда не совершаю одну и ту же ошибку дважды.

«Ты говоришь так каждый раз, Каллум, но в итоге всё равно позволяешь мне победить», — с грустной, но тёплой улыбкой подумала я про себя, сдерживая вздох.

Высказав свою угрозу, Каллум демонстративно потерял ко мне всякий интерес, резко отстранившись. В дверь коротко постучали, и вошедший слуга безмолвно передал ему тяжёлую кожаную папку с реестром государственных дознаний.

Устроившись поудобнее на кушетке, он принялся лениво перелистывать плотные страницы. Время от времени он с тихим скрипом обмакивал острое вороново перо в чернильницу, оставляя на полях размашистые пометки чернилами цвета запёкшейся крови. В комнате воцарилась удушающая, почти осязаемая тишина. Был слышен лишь лёгкий, уютный треск прогорающих углей в медных жаровнях.

Поскольку я не была связана, я покорно стояла в стороне, переводя дух. Но пережитый за день кошмар — похищение, страх, уничтожение свадебного платья и эмоциональные качели с Каллумом — окончательно лишили меня сил. Ноги налились свинцовой усталостью. Чтобы не раздражать его лишними перемещениями, я тихо опустилась на невысокую деревянную скамеечку для ног, стоявшую прямо возле его ложа.

Я плотнее укуталась в его огромный чёрный плащ, обхватила колени руками и устроила на них подбородок. От этого движения мои волосы рассыпались в стороны, полностью обнажая шею. Ткань сорочки натянулась, и я почувствовала тупую, ноющую боль сзади.

Должно быть, эти криворукие ищейки Олдена Граля слишком грубо схватили меня, когда тащили из поместья, совершенно не соизмерив свою животную силу. Наверняка там остался уродливый фиолетовый синяк. В прохладе комнаты повреждённая кожа неприятно пульсировала.

Вдруг звенящую тишину спальни нарушил резкий, намеренный кашель Каллума.

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась, вопросительно и удивлённо глядя на него снизу вверх.

Каллум с сухим, громким стуком захлопнул реестр. Его потемневший, тяжёлый взгляд был намертво прикован к моей шее — туда, где наливалась гематома. В его глазах полыхнуло что-то душное, яростное и безумно собственническое. Он властно кивнул на свободную, самую тёплую сторону кушетки, подогреваемую скрытыми внутри дымоходами:

— Забирайся сюда. Согрей постель.

* * *

Элара Валериус

Я медленно, очень медленно моргнула, переваривая его слова. О, это двусмысленное понятие было мне слишком хорошо знакомо по моей прошлой, полной трагедий и штормов жизни. Но главное — я действительно смертельно устала. Весь этот бесконечный день во дворце, балансирование на грани жизни и смерти, мятеж в столице... силы просто покинули меня.

Я поднялась со скамеечки, бережно сняла с плеч его огромный, тяжёлый чёрный плащ и аккуратно повесила его на стоявшую поблизости деревянную стойку. Мои угольно-чёрные волосы мгновенно рассыпались по спине, живым шёлком спускаясь до самой талии. Оставшись в одной лишь тонкой нижней сорочке, я поспешила перебраться на кушетку с противоположной, свободной стороны.

Я затылком уловила, как тяжёлый, обжигающий взгляд Каллума скользнул по изгибу моей поясницы. Но прежде чем Безумный Регент успел в полной мере насладиться этим зрелищем или передумать, я проворно юркнула под плотное, тёплое одеяло, спрятавшись в нём почти целиком — так, что снаружи остались лишь кончик носа да глаза. Мои движения были плавными, отрепетированными самой памятью души: я даже успела аккуратно распределить волосы по обе стороны мягкой подушки, как делала это сотни раз прежде.

Каллум надолго лишился дара речи. На его безупречно бледном лице застыло крайнее изумление. На мгновение мне показалось, что в глубине его чернильных зрачков промелькнуло странное, почти болезненное узнавание — словно он соприкоснулся с дежавю, увидав эту картину в каком-то позабытом им древнем сне.

В спальне разливалось обволакивающее тепло, и из-за этого шлейф свежей крови на его одежде начал проступать отчётливее, пропитывая ткань тёмными багровыми пятнами. Этот металлический запах смерти вступал в пугающий, резкий контраст с лёгким, едва уловимым цветочным ароматом, который исходил от моей кожи. Каллум брезгливо и раздражённо нахмурился, глядя на свои запачканные рукава. Он молча поднялся и направился в смежную купальню. Дубовая дверь приоткрылась, на мгновение впустив в комнату мертвенно-бледные отсветы зимнего снега из коридора, а затем с тихим стуком захлопнулась, окончательно отсекая завывания бури за окном.

Покои погрузились в

— Высечь труп Олдена Граля триста раз плетьми, а затем выставить его останки на позорный столб у городских ворот, — безжалостно приказал он.

Я знала, что Ирэ наверняка поражён. Приказать растерзать Олдена Граля ещё во дворе было жестокой карой, но осквернение мёртвого тела говорило лишь об одном — мой тиран был в настоящем, неуправляемом бешенстве. Тот безумный дикарь, которого я боялась в прошлой жизни, никуда не исчез. Но в то же время... теперь это была его страшная, извращённая месть за меня.

В спальне воцарился абсолютный, звенящий покой. Я уткнулась лицом в подушку и сладко, расслабленно зевнула. Мрачный принц из этой реальности всё же ещё сохранял в себе крохи человечности; в нём пока не взросла та разрушительная, удушающая одержимость, которая сжигала его дотла в моём прошлом. Бедный глупый регент... Он даже не догадывался, что по всем правилам тёмного двора «согревать постель» полагается совершенно без одежды, отдавая тепло обнажённой кожи шёлку простыней. Раз я осталась полностью одетой, а он не проронил ни слова протеста — значит, его и правда было удивительно легко укротить в этот раз.

Мои губы тронула лёгкая, нежная улыбка. Я поглубже зарылась в одеяло, сдвигаясь к самой стене, ближе к тёплым дымоходам. Моё измученное восстанием в Остерхольде сердце наконец-то обрело желанный покой. Усталость навалилась на меня непреодолимым свинцовым щитом, и я мгновенно погрузилась в мягкий, безмятежный сон.

* * *

Каллум Рейн

Когда я вернулся в спальню после купания, от моей кожи всё ещё исходил свежий, влажный аромат чистой воды и лёгкая прохлада. Мои длинные чёрные волосы были распущены, влажными прядями цепляясь за плечи, а ворот тонкой шелковой рубахи оставался широко распахнут, обнажая бледную, крепкую грудь. Холод никогда не пугал меня — ледник, застывший в моей собственной душе, был куда более жестоким.

Элара уже спала. Безмятежно, глубоким, беспамятным сном.

Я замер у края кушетки, неотрывно разглядывая её. Эта девчонка свернулась калачиком, повернувшись лицом к стене, словно пыталась спрятаться от меня или от всего этого жестокого мира. В одной лишь тонкой нижней сорочке её плечи казались пугающе хрупкими и худыми — точь-в-точь лепестки обречённого на гибель зимнего цветка, замерзающего на лютом морозе. Она выглядела такой беззащитной, что я мог бы сломать её одной рукой. И всё же... я не мог отвести глаз.

Я медленно наклонился над ложем. Мои пальцы, ещё хранившие смертоносную точность после недавней бойни, коснулись её плеча и властно, но осторожно повернули её к себе. Я долго, затаив дыхание, вглядывался в её спящее лицо. Она даже не пошевелилась. Мои брови инстинктивно сошлись у переносицы от укола глухого раздражения.

«Надо же, какая беспечная...» — цинично подумал я про себя.

Она спала в покоях Безумного Принца так спокойно, словно находилась под защитой самого преданного стража в поднебесной. Неужели она думала, что раз я вытащил её из лап Олдена Граля, то внезапно стал милосердным? Какая глупость. Я мог бы перерезать её изящную шею прямо сейчас, а она бы даже не успела осознать свою смерть.

Чтобы окончательно убедиться в её абсолютной безоружности передо мной, я склонился ещё ниже и лёгким, коротким потоком воздуха дунул на её длинные, пушистые ресницы. Никакой реакции. Она действительно полностью ушла в мир грёз, доверив мне свою жизнь. Моя покорная, хрупкая... и только моя.

С тихим вздохом я дотянулся до прикроватного столика и взял небольшую баночку с целебным бальзамом. Набрав немного мази, я с едва слышным шорохом растёр её между ладонями, согревая теплом собственного тела. Её изнеженная, аристократическая кожа не вынесла бы прикосновения моих вечно холодных рук.

Затем мои пальцы, способные безжалостно ломать чужие кости, коснулись её запястий. С максимальной осторожностью, едва касаясь, я принялся втирать бальзам в покрасневшую, содранную грубыми верёвками кожу. Закончив с руками, я перевёл взгляд на её шею. Уродливая фиолетовая гематома наливалась на безупречной белизне, и этот след чужих рук отозвался во мне вспышкой бешеной, тёмной ярости. Никто во всём мире не имел права оставлять на ней свои отметины. Никто не смел причинять ей боль. Я аккуратно обработал синяк лекарством, чувствуя, как под моими подушечками пальцев постепенно успокаивается пульсация её раненой кожи.

Убрав баночку, я приподнял тяжёлое одеяло и скользнул на кушетку рядом с ней. Мои движения были хищными, но бесшумными. Решительным, собственническим жестом я притянул её мягкое, податливое тело к своей груди, полностью запечатывая её в своих объятиях. Взмахом руки я погасил последнюю горящую в углу свечу, погружая комнату в непроглядную тьму.

Моё лицо в темноте оставалось бесстрастным — привычная холодная маска вернулась на своё место, — но руки сомкнулись на её талии мёртвой хваткой. Мы соединились спина к груди, словно два идеально подогнанных, неразрывных боевых лука. Её живое, ровное тепло медленно проникало сквозь ткань моей рубашки, согревая моё замёрзшее, израненное сердце. И в этой тёмной, опасной тишине я отчётливее всего понимал: теперь пускай хоть вся Империя Остерия сгорит дотла, я никогда больше не выпущу её из рук.

Глава 21

Элара Валериус

Я задыхалась. Во сне мне казалось, будто мою талию сдавили жёсткие железные тиски, из которых невозможно вырваться, как бы я ни билась. Страх сковал по рукам и ногам, порождая один кошмар за другим, и вся ночь превратилась в сплошную, изнурительную пытку.

Когда я наконец открыла глаза, в комнате уже вовсю царил ясный зимний день. Ложе рядом со мной пустовало и успело полностью остыть — Каллума нигде не было.

Я устало потёрла глаза и со вздохом облегчения осмотрела свои запястья. Припухлость сошла, содранная кожа больше не горела живым огнём, а в воздухе разливался лёгкий, едва уловимый бруснично-травяной аромат целебной мази. Я заставила свой сонный разум собраться с мыслями. Брошенное на полу разорванное свадебное платье безмолвно напоминало о вчерашней бойне, дворцовом перевороте и ищейках, ворвавшихся в моё родовое поместье. Всё это казалось затянувшимся, дурным сном.

Я не видела родных со вчерашнего дня. Сложно даже представить, в каком ужасе и отчаянии сейчас пребывают отец и Юлиан.

Стоило мне подняться с постели, как дубовые двери беззвучно отворились. В покои цепочкой вошли несколько немногословных, идеально вышколенных служанок. Они несли медные тазы с тёплой водой, чистые полотенца и свежие одежды. Старшая из них почтительно склонилась в глубоком реверансе: — Леди,

Я спустилась с кушетки и придирчиво осмотрела поднос. Тёплое зимнее платье абрикосового оттенка, нижние юбки, подбитый мехом плащ — всё было на месте. Не хватало лишь одного. Самого важного.

— Здесь чего-то не хватает, верно? — тихо спросила я, указав на пустующий бархатный ложемент для украшений. — Где шпильки для волос?

— Всё на месте, леди, — ровно, не поднимая глаз, отозвалась служанка. — Мы принесли ровно то, что приказал подготовить Его Высочество. Никаких шпилек.

«Ах, Каллум... мелкий, злопамятный параноик», — мысленно выдохнула я, едва сдерживая ироничную улыбку.

Я сразу поняла его замысел. Это была его излюбленная, пускай и детская «месть» за вчерашнее упоминание шпильки из белого кахолонга. Я явно задела его за живое, и теперь Безумный Регент наказывал меня в своей извращённой манере: возвращать моё сокровище он не собирался, но и других украшений не дал, заставляя ходить простоволосой. Присутствующие служанки держались подчёркнуто холодно. Для них я была лишь очередной красивой игрушкой, присланной, чтобы ублажить тёмного принца в его постели, и долго здесь не задержится.

Не показывая своего замешательства, я подошла к письменному столу, уверенно взяла оттуда длинную костяную спицу для вскрытия писем из слоновой кости и ловким, привычным движением скрутила волосы у затылка в свободный, низкий узел. Абрикосовое платье идеально село по фигуре, выгодно подчеркнув бледность кожи и придав моему облику хрупкое, нежное очарование.

Быстро закончив с завтраком, я решилась выглянуть наружу. За дверями спальни расстилался укутанный снегом внутренний двор. С изумрудных карнизов свисали тяжёлые шапки льда, кружился морозный туман, а слуги в коридорах лишь молча склоняли головы при моём приближении. Никто не преградил мне путь.

Осмелев, я приподняла подол юбки и пошла бродить по резиденции. Вокруг расстилалось бескрайнее белое море, но сквозь пелену снегопада я то и дело узнавала знакомые очертания. Моё сердце пропустило удар. Странно... Это был мой самый первый визит в замок Каллума в этой жизни. Так почему же каждый кирпич, каждая башенка и узорчатая плитка казались мне настолько родными?

Увидев слугу, спешащего куда-то с пустым подносом, я окликнула его: — Где твой господин?

— Его Высочество занимается государственными делами в Малом зале, леди, — почтительно отступив назад, ответил парень.

Я поблагодарила его и направилась в указанную сторону. И снова никакой стражи, никаких препятствий.

Лишь ступив на порог Малого зала, я окончательно осознала, откуда родом это пугающее дежавю. Этот замок был точным, ещё не завершённым наброском той жуткой, величественной Регентской Цитадели из моей прошлой жизни. Даже обстановка в зале — расположение камина, ковров и резных ширм — один в один повторяла то, что я помнила.

Каллум вальяжно полулежал на кушетке, облачённый в свободный, похожий на мантию домашний роб из тяжёлого тёмно-пурпурного бархата, подбитый изнутри дорогим шёлком. Его угольно-чёрные волосы каскадом спадали на плечи, а над лбом покоился изящный, пугающе острый венец-обруч из чернёного серебра — знак его абсолютной власти как Безумного Регента. Широкие полы и длинные, разрезанные по локтям рукава его одеяния безупречными складками свисали почти до самого ковра, не выказывая ни единой морщинки. Он сосредоточенно изучал какой-то пергаментный свиток, скреплённый зловещей сургучной печатью Алой Канцелярии.

Заметив, что я робко подглядываю из-за двери, Каллум едва заметно дёрнул уголком тонких губ и, не поворачивая головы, приказал: — Подойди.

Я вошла, стараясь держаться уверенно. При каждом шаге подол моего платья мягко колыхался, а пара выбившихся тёмных прядей упала на лицо. Я намеренно выставила напоказ костяную спицу, которой заколола волосы. Ему хотелось проучить меня? Что ж, его маленькое наказание лишь заставило меня проявить изобретательность.

Поскольку свободных кресел поблизости не оказалось, я совершенно естественно присела на противоположный широкий подлокотник его ложа. Перед Каллумом на изящном резном столике из тёмного дерева красовался фарфоровый поднос с золотистыми миндальными бисквитными пирожными, а поблизости стоял хрустальный соусник, наполненный густым, рубиново-красным брусничным конфитюром.

Я посмотрела на него и мягко спросила: — Ваше Высочество уже позавтракал?

Каллум ничего не ответил. Он перевёл на меня свой тяжёлый, нечитаемый взгляд, а затем небрежным жестом швырнул важный свиток прямо в бронзовую жаровню с раскалёнными углями. Мы молча наблюдали, как пламя мгновенно сожрало бумагу, превращая её в чёрный пепел. Сразу после этого он лениво пододвинул тарелку с бисквитами в мою сторону.

Я решила, что он угощает меня. Несмотря на то, что я была сыта, из вежливости я взяла одно пирожное, аккуратно обмакнула его край в кисло-сладкий рубиновый конфитюр и сделала маленький, аккуратный укус.

В ту же секунду выражение лица Каллума изменилось, став пугающе сложным. Он медленно поднял свои красивые, затенённые ресницами глаза и спросил с леденящей издёвкой: — Тебя прислали в этот замок как живой трофей, Элара. Но понимает ли моя госпожа, зачем именно она здесь находиться?

Я на мгновение замерла. Точно. В этой реальности я — всего лишь «подарок», призванный утихомирить его ярость. Я слишком долго была избалованной графской дочерью и почти позабыла, каково это — служить чужой прихоти.

Но страха не было. Я ослепительно и искренне улыбнулась ему. В этой улыбке не было ни капли рабской покорности. Раз уж судьба отмерила мне всего несколько дней относительного затишья перед грядущей бурей, я собиралась насладиться этой игрой сполна.

— Хорошо, — я отложила надкусанное лакомство, взяла с блюда новое, свежее пирожное и осторожно поднесла его к самым его губам.

— Прошу вас, Ваше Высочество. Позвольте мне услужить.

* * *

Каллум Рейн

Эта девчонка подносила пирожное к моим губам, улыбаясь так дерзко и лучезарно, словно мы были равными. В её глазах не было священного трепета перед Безумным Регентом — лишь пугающее, абсолютное спокойствие, которое одновременно бесило и манило меня. Она даже умудрилась заколоть свои шёлковые волосы костяным стилусом для писем, превратив моё наказание в милую шутку.

Я слегка откинулся назад, критически окинув её взглядом.

— Мало конфитюра. Начисто лишён вкуса.

Она растерянно моргнула и потянулась обратно к хрустальному соуснику, чтобы обмакнуть пирожное глубже. Но мне была безразлична еда. Мне нужна была она.

Я перехватил её тонкое запястье. Я не стал применять силу, а просто мягко, но властно прижал ладонь прямо к её свежему синяку — тому самому, что оставили псы Олдена Граля. Под моей ладонью её пульс испуганно дрогнул, а сама она едва заметно вздрогнула от резкого укола боли.

— Конфитюр нужно оставлять не на пирожных, — хрипло процедил я, заставляя её выпустить сладость из пальцев.

Другой рукой я зачерпнул на палец добрую порцию густого, рубиново-красного ягодного

Картина была ошеломляющей. Густой, блестящий рубин на её губах вспыхнул жидким глянцем, заставив её кожу казаться ослепительно, неестественно белой. Это было порочно, грязно и сводило меня с ума.

Я подался вперёд, окончательно лишая её пространства. Элара затаила дыхание, её длинные пушистые ресницы мелко затрепетали. Слегка наклонив голову, я прижался своими губами к её губам. Сначала это было короткое, дразнящее прикосновение, но в следующую секунду я скользнул кончиком языка по её рту, тщательно, каплю за каплей слизывая сладкую ягодную кислинку. Я намеренно замедлял каждое движение, растягивая пытку, упиваясь её податливостью. Я смаковал не конфитюр. Я пил её душу, забирая себе её дыхание.

— Ваше Высочество! Заместитель министра Маркус Август и молодой господин Адриан Август просят срочной аудиенции! — разорвал тишину зала далёкий, зычный голос слуги от подножия лестницы.

Августы. Семья канцлера.

Элара мгновенно очнулась от наваждения. В её глазах вспыхнул панический страх. Она судорожно рванулась назад, пытаясь вырваться, отпрянуть от меня, спрятать свои испачканные джемом губы. Но внутри меня сокрушительной волной вскипела тёмная, удушающая ярость.

Ты испугалась за него? Захотела вернуться к своему несостоявшемуся мужу?! Никогда.

Я жёстко зафиксировал её талию, рванув на себя и силой усаживая к себе на колени. Мои объятия превратились в стальной капкан. Я открыл глаза, и мой взгляд стал бездонным и мрачным. Раз уж её прежний жених явился сюда, я заставлю его страдать. Я хочу, чтобы он увидел её здесь. Я сведу с ума нас обоих.

— Пусть войдут, — хрипло, едва переводя дыхание, выкрикнул я в сторону закрытых дверей.

Я почувствовал, как тело Элары под моими руками окончательно окоченело от ужаса. Она явно не желала, чтобы Адриан Август застал её в таком двусмысленном, порочном положении на коленях у Безумного Принца.

Тяжёлые створки распахнулись. Из коридора уже доносились отчётливые, гулкие шаги приближающихся мужчин. Время текло на секунды, но я и не думал останавливаться. Моё горячее дыхание обжигало её шею, я впился в её рот глубоким, собственническим поцелуем, утягивая её на самое дно своего личного безумия.

— Кал... лум... — задохнувшись, попыталась позвать она, упираясь ладонями в мою широкую грудь. Она отчаянно пыталась оттолкнуть меня, но я не сдвинулся ни на миллиметр.

Шаги за дверью гремели всё ближе, отсчитывая мгновения до их появления на пороге. Её сердце колотилось о мои рёбра. В полной растерянности её пальцы судорожно вцепились в ворот моей мантии, из груди вырвался глухой, задушенный стон. Она была полностью сломлена страхом.

В самый последний миг, когда сапоги гостей уже готовы были пересечь невидимую границу Малого зала, я резко взмахнул широким рукавом.

С сухим, громким шуршанием полураспущенная шёлковая завеса сорвалась с верхних креплений и тяжёлой волной рухнула вниз, полностью отрезая наше ложе от остального пространства зала. Плотная ткань надёжно скрыла нас, оставив в полумраке.

И ровно в эту секунду Маркус и Адриан Август переступили порог.

* * *

Элара Валериус

Дымчатая шёлковая завеса мягко колыхалась от сквозняка, а холодный зимний свет, отражаясь от дворцового снега во дворе, проникал в зал сквозь узкие щели резных мраморных панелей. Один тонкий, бледный луч этого света упал прямо в бездонные, обманчиво спокойные глаза Каллума, и в этой тёмной глубине я отчётливо увидела пляшущие искры опасного, запретного безумия.

Меня словно сначала подбросило в безумную высь, а затем резко швырнуло в ледяную бездну — моё сердце колотилось так дико, что готово было вот-вот разорваться в груди.

— Заместитель министра по налогам и сборам Маркус Август и Адриан Август свидетельствуют своё почтение Его Высочеству Седьмому Принцу, — раздался из-за двери звучный голос.

Братья Августы вошли в зал. Один — суровый и собранный старший брат, другой — яркий и молодой. Они замерли перед портьерой, чинно соединив рукава в глубоком, подчёркнутом поклоне перед невидимым для них правителем.

От одной мысли, что Адриан — человек, за которого я ещё вчера должна была выйти замуж, — стоит всего в паре шагов отсюда, отделённый от нас лишь тонким слоем прозрачного шёлка, моё сердце сжалось в тиски. На моих мертвенно-бледных щеках против воли проступил лихорадочный, стыдливый румянец. Дыхание стало неровным, прерывистым и рваным; я отчаянно пыталась не выдать своего присутствия ни единым вздохом. От этого судорожного напряжения костяная шпилька выскользнула из моих пальцев и с тихим стуком упала на пол, отчего тяжёлые волны длинных тёмных волос рассыпались по моей талии. Уголки моих губ всё ещё были испачканы рубиновыми каплями брусничного конфитюра. В этот миг я, должно быть, выглядела неописуемо жалко, порочно и беззащитно — настоящая добыча, пойманная хищником.

Роскошный пурпурный роб Каллума сильно измялся там, где я судорожно сжимала дорогую ткань своими пальцами, но его это совершенно не волновало. Ленивым, вальяжным жестом он прижал ладонь к собственному виску, а другой рукой медленно повёл вверх по моей тонкой талии. Его пальцы бережно и нежно поглаживали мою спину, словно он пытался успокоить насмерть перепуганную дикую кошку, зажатую в углу.

* * *

Адриан Август

С самого первого шага в этот зал меня не покидало ощущение, что мы с братом ступили в логово дремлющего чудовища. Тёмное, сокрушительное величие Каллума Рейна давило на плечи с такой силой, словно на нас опустилась невидимая гранитная плита. Даже скрытый за шёлковой завесой, этот человек источал удушающую, леденящую ауру абсолютной, почти божественной власти. Это было пугающее и одновременно завораживающее могущество тёмного владыки из древних легенд, перед которым смертные могли лишь пасть ниц, моля о пощаде. Моё сердце трепетало от невыносимого страха, а дыхание перехватило.

Сквозь полупрозрачное, зыбкое марево узорчатой завесы мы ясно видели то, чего нам видеть не полагалось: силуэт женщины, сидящей в непозволительной, шокирующей близости прямо на коленях у Безумного Регента. И пусть её лицо оставалось размытым пятном, её изящный, гибкий стан казался невероятно соблазнительным, хрупким и беззащитным в его властных, опасных объятиях. Из-под расшитого края портьеры недвусмысленно виднелся пышный подол абрикосового платья, пряди распущенных чёрных волос и мысок изящной туфельки, который едва заметно вздрагивал при каждом её судорожном вздохе. Это было волнующее зрелище подлинного, неприкрытого грехопадения, происходящего прямо во дворце. В глубине моей души шевельнулось странное, смутное предчувствие, но сковавший меня ужас перед Регентом выжег все остальные мысли.

Мы с Маркусом обменялись быстрыми, полными паники взглядами. Старший брат едва заметно качнул головой, требуя от меня абсолютного самообладания, и мы поспешно отвели глаза, отчаянно делая

— Если у вас есть государственные дела — говорите, — равнодушно и леденяще-холодно отозвался Каллум.

Этот глухой, властный голос, прозвучавший из-за шёлка, заставил кровь окончательно застыть в моих жилах.

* * *

Элара Валериус

Его тёмный взгляд оставался намертво прикован ко мне. Он с каким-то садистским, упоительным удовольствием впитывал весь мой страх, дрожь и стыд, наслаждаясь моей беспомощностью перед лицом прошлого жениха.

Маркус развернул пергаментный свиток: — Прошу Его Высочество ознакомиться со списком наград от Императора Октавиана. В знак особой милости повелитель дарует вам лучших рабынь-танцовщиц и благородных дев...

Услышав, что Император прислал ему красавиц для утех, я невольно вскинула голову и крепко, обиженно сжала губы.

Лицо Каллума оставалось безмятежным, но в глазах полыхнуло опасное пламя. С тихим, хриплым смешком он снова склонился к моему лицу, намереваясь слизать остатки сладости прямо с моих губ.

«Опять?! Прямо при них?!»

Разозлившись от его невыносимой наглости и собственного бессилия, я попыталась яростно отвернуться, но Каллум без малейших усилий жёстко перехватил мой подбородок своими ледяными пальцами, лишая шанса на побег. Когда его горячее, дразнящее дыхание вновь опалило мои губы, я окончательно потеряла контроль от паники. Зажмурившись, я просто резко сомкнула зубы, со всей силы укусив его за самый кончик дерзкого, бесстыдного языка.

Каллум предсказуемо издал тихий, утробный стон, в котором болезненная судорога смешалась с порочным, глубоким удовольствием.

Этот приглушённый звук, полный двусмысленной истомы, разумеется, чётко долетел до тех, кто стоял за завесой. Адриан Август резко нахмурился, в его глазах вспыхнул гнев пополам с брезгливостью, и он демонстративно отвернулся к окну.

Каллум слегка приоткрыл рот, слизывая выступившую каплю крови с прокушенного языка. Эта лёгкая боль, казалось, лишь сильнее разожгла в его глазах жгучий, безумный интерес. Вместо того чтобы отпрянуть, он прижал меня к себе ещё крепче, почти ломая мои рёбра, и, едва переводя дыхание, насмешливо произнёс в пустоту зала:

— Я могу понять, почему заместитель министра Август так занят делами. Но по какой причине второй господин Август, не обременённый никаким официальным титулом, чином или должностью, тоже явился ко мне во дворец?

* * *

Адриан Август

На мгновение у меня перехватило дыхание, а к горлу подступила горькая, обжигающая ярость. Слова застряли в груди, превращаясь в яд.

Человек, скрывающийся за этой шёлковой завесой... Всего несколько коротких месяцев назад он был никем. Жалким, презираемым слугой по имени Вейн Трой — ничтожеством из грязи, которое обязано было ползать у нас в ногах и безропотно сносить любые удары. И вот теперь это чудовище воссело на вершине мира, став главным и самым безжалостным победителем в кровавой дворцовой бойне.

Ненависть душила меня, дикая, первобытная и неодолимая. Мои ногти с силой впились в ладони, почти до крови, пока я смотрел на колышущуюся портьеру, за которой дышала эта тварь. С каждым днём наша с Эларой свадьба становилась всё ближе, и этот факт отравлял моё существование предчувствием неминуемой катастрофы. Я до безумия, до дрожи в суставах боялся, что его грязные, омытые чужой кровью руки потянутся к моей чистой, хрупкой Элли. Страх, что этот безумный монстр сделает её своей очередной мишенью, заставил меня наступить на горло собственной гордости. Только поэтому я переступил порог его проклятого замка под лживым предлогом поздравлений — чтобы лично выведать, насколько близко опасность подобралась к той, кого я поклялся защищать.

С трудом подавив клокочущий в груди гнев и заставив дрожь исчезнуть, я выпрямил спину. Мой голос прозвучал кристально чисто, уверенно и твёрдо, полностью маскируя бушевавшую в душе бурю:

— Ваше Высочество — истинный герой Остерии, рискнувший собственной жизнью ради спасения короны в час великой смуты в Остерхольде. Для меня, как для верного подданного империи, долг и великая честь — лично засвидетельствовать своё почтение столь великому человеку.

* * *

Каллум Рейн

«Какая высокопарная, напыщенная ложь».

Я едва заметно усмехнулся про себя, глядя на то, как этот праведный мальчишка Адриан пытается скрыть свою удушающую ненависть за безупречным придворным этикетом. Какое жалкое, предсказуемое зрелище. В моих руках в этот момент затрепетало нежное запястье Элары — она отчаянно пыталась вырваться, её пульс дико бился под моими пальцами, словно у пойманной в силки птицы. Эта её паника, этот сладкий страх лишь сильнее разжигали моё любопытство и пробуждали тёмный азарт. Притянув её ближе к себе, я выдохнул ей прямо в макушку низким, слегка хриплым голосом, который, однако, был отлично слышен по ту сторону плотного шёлка:

— Раз так, к чему эти пустые церемонии? Раз уж вы здесь, поклонитесь поскорее и свободны.

Адриан замер снаружи, явно ошеломлённый моей вопиющей бесцеремонностью. Но мне этого было мало. Жестокая, восхитительная в своём безумии мысль пришла мне в голову. Я мягко, но непреклонно развернул Элару лицом к дымчатой завесе, заставляя её смотреть сквозь полупрозрачное желтоватое марево прямо на своего благородного жениха. О, если бы этот праведник знал, кто сейчас сидит на моих коленях!

— Кланяйся, — небрежно бросил я, обращаясь к человеку за ширмой, но глядя прямо в широко распахнутые, полные ужаса глаза моей пленницы.

У Адриана не оставалось выбора. Он был вынужден смирить гордыню, почтительно прижать ладонь к груди и склониться в глубоком, безупречном придворном поклоне, выражая своё высшее почтение той, кого клялся защищать, даже не подозревая об этом. Я созерцал это безмолвное, слепое унижение со смаком, чувствуя себя истинным кукловодом.

Маркус Август, заметив замешательство младшего брата, поспешил взять удар на себя, пытаясь вернуть беседу в деловое русло. Сложив ладони перед грудью, он поспешно заговорил:

— Ваш покорный слуга лично осмотрел тела казнённых мятежников, включая остатки приспешников бывшего заместителя министра Олдена Граля…

— О, господин Август, — я бесцеремонно перебил его, позволив лёгкой, почти ласковой улыбке коснуться моих губ. Однако мой тон оставался леденящим. — Вы не только управляете казной империи и надзираете за поведением чиновников, но теперь ещё и хотите допрашивать меня о том, как именно я расправляюсь с предателями? Вы поистине обременены государственными заботами. А знаете ли вы, отчего умер Олден Граль?

Маркус снаружи мгновенно умолк. Опасная тишина в зале стала осязаемой, удушающей.

— Оттого, что совал свой нос в дела, которые его совершенно не касались, — ответил я вместо него, чеканя каждое слово.

Тонкая, изящная и

Он инстинктивно склонил голову ещё ниже, поспешно отступая:

— Повинуясь императорскому указу, я лишь разделяю военные тяготы с суперинтендантом и верховным главнокомандующим. Моё пребывание на этой должности без должных заслуг — лишь стыд для меня.

Поняв моё истинное настроение и не желая испытывать судьбу, Маркус Август быстро сориентировался. Произнеся эти дежурные слова напускного самоуничижения, он уже готов был отступить назад, уводя импульсивного Адриана прочь из моего логова.

— Погодите, — лениво окликнул я их, останавливая у самого выхода.

Я перехватил Элару за талию, прижимая её сопротивляющееся тело к своей груди так плотно, чтобы она кожей чувствовала каждое движение моих губ. Склонившись к самому её ушку, я медленно, наслаждаясь моментом, произнёс достаточно громко, чтобы звук долетел до дверей:

— Передайте мои самые искренние пожелания вашей невесте, второй господин Август.

Это был прямой, неприкрытый вызов, сокрушительный щелчок по носу его мужской гордости. Я почти физически ощутил, как Адриан там, за занавеской, задрожал от бешенства, а его бледное аристократическое лицо залила краска слепого гнева. Этот наивный дуралей даже не догадывался, что его обожаемая «Элли» уже превратилась в хрупкую птицу, запертую в золотой клетке моих объятий, и её судьба целиком принадлежит мне.

Маркус, однако, сохранил ледяное хладнокровие. Намертво удерживая готового сорваться брата, он ровно ответил:

— От имени будущей супруги моего брата я благодарю Ваше Высочество за столь лестное внимание.

Братьям больше нечего было сказать. Маркус, мёртвой хваткой вцепившись в плечо своего безмолвно кипящего от бессильной ярости брата, поспешно увёл его прочь. Они без лишних слов покинули Малый зал, стараясь шагать чинно и гордо, но я отчётливо видел, как судорожно напряглись их спины под шёлковыми камзолами.

* * *

Элара Валериус

Едва тяжёлые дубовые двери с глухим, зловещим стуком захлопнулись за ушедшими братьями Августами, окончательно отрезая нас от остального замка, я за дымчатой шёлковой завесой наконец со свистом выдохнула воздух, который всё это время судорожно удерживала в груди.

Произошедшее только что превосходило по степени ужаса и порочного накала всё, что мне когда-либо приходилось переживать. И этот безумный трепет рождался вовсе не из-за сладости самого порочного действа — нет, это был шок от полного краха моих внутренних устоев и моральных принципов.

Он сотворил это... прямо на глазах у Адриана Августа.

Мои мочки ушей горели пунцовым огнём, наполовину от жгучего стыда, наполовину от глухого раздражения. Не в силах больше выносить эту удушающую близость, я резко рванулась, преодолевая сопротивление жёстких пальцев Каллума, и попыталась встать.

Но колени предательски подогнулись от пережитой паники. Стоило моим ногам коснуться холодного пола, как я сильно покачнулась и едва не рухнула. Лишь в последний миг мне удалось удержать равновесие, судорожно ухватившись ладонями за широкое, крепкое плечо Каллума.

Мои пальцы казались совсем мягкими, лишёнными костей, а испуганный толчок вышел слабым, словно безобидная кошачья царапина. Каллум даже не шелохнулся от моего натиска. На его безупречном лице проступила насмешливая, тёмная улыбка, и он негромко рассмеялся.

— Моя дорогая госпожа, твоя неблагодарность поистине поразительна. Стоит тебе получить желаемое, как ты тут же отворачиваешься, делая вид, будто мы незнакомы. А ведь ещё мгновение назад ты так отчаянно цеплялась за меня. Взгляни, ты совершенно измяла мои дорогие одежды.

— Ты сначала бессовестно мучаешь меня, а потом ещё и обвиняешь? — возмутилась я, яростно вытирая тыльной стороной ладони свои покрасневшие, припухшие от его поцелуев губы. — Ты перешёл все границы.

Стоило мне вспомнить, как близко за тонкой тканью стоял Адриан, как к горлу снова подкатил удушающий страх. Я сердито выделила каждое слово: — Слишком, слишком далеко зашёл!

Моя бурная, живая реакция, кажется, доставила ему истинное удовольствие. В его безумном, глубоком взгляде промелькнуло нечто странное — извращённое, пугающее уважение к моей непокорности. Каллум не хотел видеть во мне сломленную, безвольную куклу; его израненная, тёмная душа требовала этого яростного отпора, признавая во мне равную.

— О, так это, по-твоему, «далеко зашёл»? — угол его тонких губ едва заметно дёрнулся.

Он медленно наклонился, поднял с ковра упавшую костяную спицу для вязания и бережно, удивительно осторожным движением собрал мои растрёпанные длинные волосы в свободный узел. Несмотря на его жестокие слова, в этих прикосновениях сквозило странное, почти благоговейное почтение — так поклоняются хрупкому и драгоценному божеству. Закончив, он произнёс совершенно спокойно: — Я рождён с ледяным сердцем и абсолютно равнодушен к чужой боли. Просто раньше у меня не поднималась рука зайти с тобой по-настоящему далеко.

— Твое безумие вовсе не в хладнокровии или ледяном сердце! — я окончательно потеряла самообладание и гневно нахмурилась. — Это... это должно было стать изящным таинством для двоих. Зачем нужно было намеренно осквернять всё на глазах у семейства Августов?

Каллум вскинул голову, его чёрные глаза опасно сузились. Спустя долгую, звенящую паузу он тихо переспросил: — О, значит, осквернять?

— А разве нет? — я раздражённо дунула на упавшую на глаза непослушную прядь волос, окончательно на него разозлившись. — Маленький безумец.

Каллуму явно польстило это прозвище. Впрочем, он и впрямь был совершенно, абсолютно безумен.

— Не торопись, Элара. У меня в запасе ещё множество способов поиграть с тобой, — его смех прозвучал дико, разнузданно и свободно. — А когда я окончательно «наиграюсь», я просто вышвырну тебя вон из своей резиденции. Если будешь послушной и покорной, возможно, ты ещё даже успеешь обменяться брачными клятвами со своим ненаглядным Адрианом Августом.

Он произнёс эти жестокие слова, отчаянно пытаясь уколоть и ранить меня, но стоило ему самому упомянуть «брачные клятвы с Адрианом», как его собственные челюсти судорожно сжались, а сам он яростно заскрежетал зубами от неконтролируемой, удушающей и болезненной ревности, которую не мог скрыть.

Видя этот его невыносимый, сочащийся ядом рот, я не выдержала. Я просто схватила со стола кусочек пирожного и со всей силы затолкнула его прямо в его несносный, злословный рот, затыкая этого безумца.

Глава 22

Адриан Август

Землю укутал плотный белый саван. Весь мир погрузился в оглушительную тишину, и величественный Остерхольд замер в своём безмолвии. Снежные хлопья медленно опускались на пустынную улицу, укрывая холодную мостовую. Мы с Маркусом ехали верхом, но неторопливый, размеренный шаг наших лошадей лишь подчёркивал то удушающее, грозовое напряжение, что повисло между нами после визита в резиденцию Седьмого Принца.

— Брат, неужели ты не остановишься? — я наконец натянул поводья, заставляя

Маркус даже не повернул головы, его голос прозвучал пугающе ровно и бесстрастно: — Твоя натура слишком чиста, Адриан, и ты ещё не испытал истинных жизненных невзгод. Ты наивно полагаешь, будто можно просто отойти в сторону и переждать бурю. Но ты не знаешь главного: стоит лишь раз волею судеб ступить в липкую паутину придворной политики, и выбраться из неё живым уже невозможно.

— Во все времена коварные и беспринципные чиновники плели свои заговоры, прикрываясь интересами государства! — воскликнул я, и мой лунно-белый плащ взметнулся от резкого движения руки. — Но твоя тайная связь с евнухом Северусом — это не просто опасная игра, Маркус. Это форменное самоубийство! Я больше не могу безмолвно на это смотреть. Я обо всём расскажу дедушке. Уж старик точно найдёт выход из этого тупика и спасёт честь нашей семьи.

Маркус резко рванул поводья. Его породистый конь замер как вкопанный, взметнув копытами снежную пыль. Старший брат медленно повернулся ко мне, и его лицо, обычно такое мягкое, сдержанное и спокойное, сейчас казалось зловещим и тёмным, словно его высекли из мрачного гранита.

— Слишком поздно, — отчеканил он, и от его ледяного тона у меня похолодело внутри. — Олден Граль владел неопровержимыми уликами, доказывающими тайные сношения Восточного дворца с нашим дедушкой. И теперь, после казни Граля, все эти свитки попали прямиком в безжалостные руки Каллума Рейна. Понимаешь ли ты теперь, бездумный дурак, какая опасность нависла над нами? В этой игре стоит потянуть за одну ниточку — и рухнет абсолютно всё. Если ты сейчас посмеешь нарушить наш строй своей глупой праведностью, это будет равносильно тому, что ты самолично толкнёшь больше сотни членов семейства Августов в бездну необратимой катастрофы.

Я смотрел на родного брата и чувствовал, как между нами разверзается непреодолимая пропасть. Хрупкий мир моих прежних убеждений разлетался вдребезги. Сначала дедушка, потом отец... а теперь ещё и старший брат, которым я всегда восхищался. Все они добровольно погрязли в этой политической грязи.

Я горько, обречённо усмехнулся, и с моих губ сорвался полный боли вопрос:

— Зачем?

Ну почему государственные мужи обязательно должны примыкать к безжалостным фракциям и рвать друг другу глотки за власть? Неужели в этом огромном мире нельзя просто честно жить, занимаясь своими делами и не пачкаясь в чужой крови?

— Ведь семейство Валериусов тоже никуда не вмешивалось и пыталось остаться в стороне.

В глазах Маркуса впервые за долгие годы проступило жгучее, ядовитое презрение. Он посмотрел на меня, как на капризного, оторванного от реальности ребёнка.

— И посмотри, во что превратилась их жизнь! Если бы не слепая удача, прошлой осенью весь их род был бы безжалостно вырезан до единого человека. А ты... Причина, по которой ты вырос в сытости и роскоши, носишь дорогие одежды, шёлковые камзолы и можешь свысока, с благородной миной допрашивать меня о морали, заключается лишь в одном. В том, что кто-то другой всё это время принимал на себя весь ледяной ветер, всю дорожную грязь и кровь этого мира, оберегая твой покой.

Маркус бросил последний взгляд на мои покрасневшие, полные слёз и отчаяния глаза, и на его лице застыла маска жёсткого, холодного безразличия: — Если ты всё ещё хочешь пойти и разоблачить нас — я не стану тебя удерживать. Иди. Но помни: вместе с твоей хвалёной чистой совестью на эшафот безропотно взойдут три поколения рода Августов. Они заплатят своими головами за твоё высокомерие.

С этими словами он резко развернул коня и пустил его в галоп, мгновенно скрывшись за стеной падающего снега.

Я остался стоять посреди безмолвной улицы в полном одиночестве. Ледяной ветер безжалостно хлестал меня по лицу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той бурей, что разрывала мне грудь.

Не помня себя от ярости и бессилия, я с силой взмахнул хлыстом, вонзая шпоры в бока коня. Мой галоп по безлюдному Остерхольду был похож на безумное бегство от самого себя. Снег летел во все стороны, ветер пронзительно свистел в ушах, но ни бешеная скорость, ни ледяной воздух не могли выжечь ту удушающую, разрывающую сердце боль.

Собственная совесть обернулась острым безжалостным клинком, который ежесекундно вонзался в душу, лишая сна и покоя. И самое страшное... У меня больше не было лица, чтобы явиться в дом семейства Валериусов. Как я мог теперь смотреть в глаза моей чистой, обожаемой Элли, зная, в какую пучину заговоров погружена моя собственная семья? Всё моё существование казалось теперь одинокой, жалкой щепкой, брошенной в бушующее, горькое море, у которой не осталось ни направления, ни надежды когда-либо отыскать верный путь.

* * *

Элара Валериус

Едва тяжёлые дубовые двери захлопнулись, уводя братьев Августов прочь, Каллум тоже жестом приказал своим людям удалиться. Я осталась в резиденции Безумного Регента совершенно одна.

Послушная собственному любопытству, я принялась бесцельно бродить по огромному замку. Должно быть, Каллум отдал своим гвардейцам особые распоряжения на мой счёт: мне дозволялось совершенно свободно перемещаться по коридорам и залам, и лишь у самых главных ворот стражники вежливо, но непреклонно преградили мне путь.

Ориентируясь на смутные воспоминания из моей прошлой жизни, я без труда отыскала дорогу к его личному рабочему кабинету. Полки ломились от старинных фолиантов; я выбрала два свитка посвежее и устроилась в кресле. Время текло незаметно, пока сумерки за окном окончательно не утонули в глухой чёрной ночи. Потерев затёкшую шею, я поднялась и обнаружила, что кто-то из слуг уже бесшумно зажёг изящный светильник под шёлковым абажуром, а на столике рядом исходил паром поднос с горячим ужином.

Местные слуги и горничные, точь-в-точь как в моём прошлом, передвигались по коридорам без единого звука. Они были безмолвны, бледны и покорны, словно бездушные марионетки, чьи нити крепко зажал в своих ладонях жестокий кукловод. Сама атмосфера этого места дышала леденящим контролем Каллума.

Закончив с трапезой, я поддалась внезапному порыву. Подозвав застывшую в коридоре служанку, я велела принести в спальню шёлковую ткань, иголки и разноцветные нити. Устроившись у постели при мерцании множества свечей, заполонивших комнату подобно далёким звёздам, я набросала на ткани контур для ароматного саше.

Я так давно не держала в руках иголку, что пальцы поначалу казались совершенно непослушными. Добрую половину ночи я только и делала, что распарывала кривые стежки и сшивала ткань заново, пока мне наконец не удалось вышить то, что всегда получалось у меня лучше

Когда я прикрепила к готовому саше тёмно-зелёные шёлковые кисточки, свеча в лампе уже почти догорела, испуская последний слабый вздох.

Ночь близилась к концу, а Каллум всё ещё не вернулся.

В голову невольно закралась непрошеная мысль: неужели он действительно отправился в то новое поместье, чтобы лично оценить дюжину преподнесённых Императором Октавианом «красавиц»? Впрочем, я тут же тряхнула головой, прогоняя это глупое предположение. Каллум не был из тех мужчин, чью душу можно легко поймать в капкан плотских утех. Его безумие лежало совсем в другой плоскости — оно требовало власти, контроля и крови.

Сладко зевнув, я решила больше его не ждать. Наскоро умывшись, я сбросила туфли и чулки, забралась на просторную кушетку и, укрывшись тёплым стёганым одеялом, мгновенно провалилась в глубокий, беспамятный сон.

* * *

Когда я открыла глаза, комнату уже заливал яркий дневной свет. Я лениво потянулась и повернула голову, но в следующее мгновение моё сердце пропустило удар: в кресле подле кушетки, неподвижно скрестив ноги, восседал человек.

С его тёмного дорожного плаща всё ещё стекали капли подтаявшего ночного снега, выгодно подчёркивая смертельную, хищную красоту его мертвенно-бледного лица. Каллум сидел, низко опустив голову и погрузившись в какие-то свои мрачные думы, а залегающие под его ресницами тёмные тени делали его образ неописуемо зловещим, холодным и пугающим — словно тёмный бог, отдыхающий после кровавой жатвы.

Я моргнула раз, другой, прогоняя остатки сна. В моём голосе против воли проступили сонные, слегка гнусавые нотки:

— Ты не возвращался всю ночь?

Каллум лениво вскинул на меня свои бездонные глаза:

— Наш великий Император Октавиан столь щедр, что одарил меня роскошной резиденцией и целой свитой искушённых дев. Разумеется, я был просто обязан пойти и лично взглянуть на этот цветник.

Я на мгновение замерла, чувствуя, как внутри разливается странный холод.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся в издевательской, тонкой усмешке, и он добавил:

— Однако я запереживал, что кое-кто будет слишком горько тосковать в одиночестве в пустом доме, а потому поспешил вернуться назад. Но, как вижу, я зря торопился — ты спала без задних ног и весьма сладко.

По его притворному, сочащемуся напускным равнодушием тону я сразу поняла: лжёт. Наверняка всю ночь провёл в Алой Канцелярии, отдавая приказы о новых казнях.

Я иронично фыркнула и рывком откинула одеяло, собираясь подняться, как вдруг из складок одежды на моей груди с тихим шорохом выпало что-то тёмно-зелёное.

Это было то самое ароматное саше, которое я так судорожно вышивала полночи.

Взгляд Каллума мгновенно переместился на упавший мешочек. В его чёрных глазах промелькнул острый, изучающий интерес, смешанный с немым вопросом.

Я притворно покашляла, стараясь скрыть смущение, поспешно перехватила саше пальцами и, наскоро поправив платье, ступила босыми ногами на мягкий, согретый камином ковёр.

— Я заметила, что ты никогда не носишь при себе благовоний, — заговорила я, приближаясь к нему шаг за шагом. — Вчера мне совершенно нечем было заняться, вот я и решила ради шутки сшить для тебя одно...

Но стоило мне подойти вплотную, как в мои ноздри шлейфом ударил стойкий, едва выветрившийся, резкий металлический запах свежей крови. Он буквально пропитал его плащ.

Я тихонько вздохнула про себя, сокрушённо качнув головой, но сделала вид, будто абсолютно ничего не заметила. Опустившись перед ним на колени, я мягко улыбнулась и подняла мешочек повыше:

— Позволь, я сама прикреплю его к твоему поясу.

Каллум замер, не мигая глядя на неумелое, но сшитое с пугающим усердием саше в виде кролика. В этой его долгой, звенящей тишине сквозило странное, глубокое потрясение — словно этот дикий, безумный монстр впервые в жизни столкнулся с проявлением чистой, бескорыстной заботы и просто не знал, как на неё реагировать.

Спустя долгую вечность он медленно, почти благоговейно приподнял своё одеяние, обнажая передо мной свой абсолютно пустой пояс, на котором не было ни единого украшения.

Глава 23

Элара Валериус

Я опустилась перед ним на колени, мои пальцы едва коснулись его пояса, и в тот же миг металлический запах крови стал ещё более отчётливым. Приглядевшись, я с тихим ужасом заметила крошечные багровые брызги, запятнавшие потемневшие серебряные бляхи. Едва я вздрогнула и на секунду замялась, как Каллум властно перехватил мою ладонь, прижимая её к своей талии.

Я вскинула голову и встретилась с его абсолютно нечитаемым, глубоким взглядом.

— Составь мне компанию, пока я моюсь и переодеваюсь, — небрежно, словно о чём-то совершенно обыденном, произнёс Каллум.

Я опешила.

Составить... компанию? Мне?

В купальне нас встретила огромная купель, высеченная из цельного белого камня. Пусть она и не была столь вычурно украшена золотом и киноварью, как в моей прошлой жизни, стоило тяжёлым дверям распахнуться, как мои глаза ослепли от обилия шёлкового тюля и густого, влажного пара.

Слуги безмолвными тенями внесли чистые одежды, полотенца и изящные флаконы с маслами, после чего тихо закрыли за собой двери и растворились в полумраке коридоров. Они уходили беззвучно, словно марионетки, оставляя нас наедине с этой зловещей белизной камня.

Каллум ленивым жестом скинул с плеч тяжёлый дорожный плащ прямо на кушетку и широко раскрыл руки навстречу мне.

Что ж. Покорно вздохнув, я подошла ближе и принялась помогать ему распутывать завязки пояса и снимать верхнее одеяние. Тёмная ткань искусно скрывала пятна, но стоило мне стянуть её, как у меня перехватило дыхание: подол его нижней шёлковой рубахи насквозь пропитался свежей, ещё не успевшей высохнуть кровью.

Сердце болезненно пропустило удар.

С трудом взяв себя в руки, я осторожно развязала тесёмки исподнего, обнажая его крепкий, пугающе бледный торс. Его иссиня-чёрные волосы, наполовину собранные, наполовину рассыпавшиеся по широким плечам, создавали резкий, почти мистический контраст с белизной кожи. В его облике сквозила холодная, величественная и смертоносная сила. К моему огромному облегчению, хотя на его теле и было много чужой крови, никаких новых уродливых ран я не обнаружила.

Едва я успела облегчённо выдохнуть, как тишину нарушил вкрадчивый, слегка хриплый голос Каллума:

— Моей госпоже нравится то, что она видит?

Я вздрогнула, внезапно осознав, что мой взгляд действительно задержался на его теле слишком уж бесцеремонно.

Мягко улыбнувшись, я ответила со всей искренностью, на которую была способна:

— Ваше Высочество обладает непревзойдённой, исключительной красотой. Разумеется, созерцать тебя — истинное удовольствие для глаз.

Таких слов он точно никогда не слышал от меня в те времена, когда звался безродным

— В таком случае подойди ближе и рассмотри всё как следует, — Каллум горько, почти безумно усмехнулся и одним уверенным движением распустил завязки брюк. Его узкая талия и длинные ноги пришли в движение; в густом тумане промелькнул тёмный силуэт, заставив мои пальцы судорожно дрогнуть.

Я поспешно отвернулась, чувствуя, как щёки заливает жгучий жар. Даже пройдя через две жизни, созерцание этой его интимной наготы по-прежнему заводило моё сердце в бешеный, испуганный ритм.

Каллум же повёл себя так, словно меня здесь вовсе не существовало. Он лениво перешагнул через бортик купели, и тихий всплеск воды эхом разнёсся по комнате, заставляя клубы пара колыхаться. Он опустился в горячую воду, небрежно закинув сильные, мускулистые руки на белокаменный край купели и слегка приподняв подбородок.

Стоило засохшей крови коснуться воды, как от его тела побежали бледные алые разводы, мгновенно растворяясь в прозрачной толще.

Густой туман ласково окутал его со всех сторон. Время от времени с его безупречно белых пальцев срывались тяжёлые капли, порождая на водной глади мелкую рябь. В этот миг он походил на прекрасного, но зловещего демона, который по чистой случайности забрёл в мир смертных.

Не дождавшись от меня никаких действий, Каллум медленно приоткрыл глаза и, повернув голову, с лукавым прищуром спросил:

— Скажи, Элли, эта купель достаточно велика?

Вопрос показался мне крайне странным.

Я не сразу уловила скрытый подвох. Окинув взглядом просторный бассейн, я моргнула и ответила:

— Весьма велика.

— Раз она так велика, неужели моя госпожа боится, что в ней не найдётся места для ещё одного человека? — Каллум лениво постучал пальцами по мокрому камню бортика. Его безумный взгляд на секунду затуманился странной, пугающей нежностью. — Или мне стоит лично обучить тебя тому, как именно нужно «составлять компанию» своему господину?

Вот, значит, к чему он клонил с самого начала. Извечный, изощрённый круг его намёков.

Я с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и вежливо отказалась:

— В этом нет никакой необходимости, Ваше Высочество. У меня нет привычки принимать ванну по утрам. Наслаждайтесь купанием в одиночестве, — я поспешно опустила голову и ретировалась в наружные покои. Я слишком хорошо знала, что Каллум, при всём его непредсказуемом безумии, не станет преследовать меня абсолютно нагишом.

Только оказавшись в тёплой безопасности наружной комнаты, я заметила, что всё ещё судорожно сжимаю в кулаке вышитое ночью саше. От волнения я совершенно позабыла оставить его на подносе вместе с его сухими вещами.

Что ж, ладно. Отдам ему лично, когда он закончит.

Я опустилась на небольшую софу в предбаннике, прижала шёлковый мешочек к самой груди и медленно подняла ладонь, касаясь пылающего лица. Пары из купальни здесь не было, но мои щёки горели так, словно я сама только что вышла из кипятка.

Странно... Отчего я так разволновалась? В прошлой жизни я могла совершенно спокойно и хладнокровно лицезреть его наготу, но теперь, в этой жизни, затянувшийся мир и покой, должно быть, сделали мою кожу слишком тонкой, а меня саму — излишне робкой.

Поразмыслив об этом, я поднялась, подошла к умывальнику с чистой водой и быстро привела себя в порядок.

За окном не было ни дуновения ветра. Снег падал в абсолютной, величественной тишине, укутывая двор пушистыми хлопьями, похожими на цветки белой ивы.

Наружные покои соединялись с купальней через широкую арку. Благодаря скрытым под полом тепловым трубам и толстым шерстяным коврам, здесь царило блаженное тепло, даже несмотря на то, что двери в сад оставались приоткрытыми.

Бесшумная служанка принесла свежий чай и изящные сладости. Я полулежала на мягкой кушетке прямо напротив резной лунной арки, неторопливо потягивая обжигающий настой, и сквозь кружево деревянных переплётов любовалась безмятежным зимним пейзажем во дворе.

* * *

Каллум Рейн

Облачившись в свежие одежды, я вышел из купальни и замер на пороге.

В наружных покоях царила настоящая, неподдельная весна. На шёлковых подушках кушетки полулежала она. В своём простом домашнем платье, изящно удерживая тонкими пальцами чашу с прозрачным чаем. Её длинные, непослушные волосы мягкой волной струились вдоль изгиба талии, рассыпаясь вокруг подобно пролитой туши. В этой позе, без единого слова, читалась абсолютная, завораживающая элегантность, от которой моё израненное сердце болезненно сжалось.

На мгновение меня пронзило странное, почти дикое замешательство. Этот образ показался до боли знакомым — настолько, будто она принадлежала этому замку, этой тёплой комнате и мне самому уже целую вечность. Моя истинная госпожа, рождённая властвовать надо мной, даже когда я изо всех сил пытался казаться её жестоким хозяином.

Затянув потуже пояс на новой тёмной мантии, я медленно подошёл ближе. Мои вечно прохладные пальцы почти благоговейно, со священным трепетом скользнули по её распущенным волосам. Я не мог не коснуться её.

Она повернула голову, и уголки её губ невольно приподнялись: — Закончил?

Я опустился на свободное пространство софы рядом с ней.

— Я ещё никогда не видел столь дерзкого «подарка», который оставляет своего господина посреди купальни и преспокойно сбегает, чтобы развлекаться в одиночку, — выговорил я.

Мой глубокий, низкий голос вибрировал от леденящего недовольства. Но это была лишь маска, жёсткое притворство, попытка защитить уязвлённую гордость перед лицом её абсолютного спокойствия. Я ждал, что она испугается. Я отчаянно нуждался в её трепете, которым так привык упиваться, чтобы скрыть собственный страх перед ней.

Но Элара лишь мягко улыбнулась. Она ни капли не боялась моего вкрадчивого оскала. Напротив, она налила в чистую чашу свежего чая, подтолкнула её ко мне и ласково, точно укрощая дикого, смертельно опасного зверя, произнесла: — На улице такой мороз, а у тебя совершенно мокрые волосы. От холодного ветра легко подхватить хворь. Позволь мне высушить их для тебя?

Её слова ударили под дых, заставляя всё безумие внутри меня завыть от восторга и удушающей покорности. Я бросил мимолётный взгляд на её искреннее, тёплое рвение и медленно разжал пальцы, неохотно выпускать её шёлковые пряди.

Она взяла отрез мягкой сухой ткани, опустилась передо мной на колени прямо на кушетке и принялась бережно промакивать мои влажные локоны, аккуратно разделяя их. Я замер, не смея пошевелиться, заворожённо наблюдая за каждым её движением. Мои волосы были антрацитово-чёрными до самых корней, и Элли перебирала их своими тонкими, нежными пальцами гораздо дольше, чем требовалось. Она расчёсывала их, едва касаясь моей головы, и это прикосновение было единственным чистым, святым моментом во всём моём кровавом, чудовищном существовании. Я упивался её близостью, позволяя ей делать со мной всё, что угодно. Я был её верным рабом, запертым в иллюзии собственного величия.

Едва она закончила

Одним жёстким движением я достал из складок одежды короткий, трёхдюймовый кинжал и с сухим, резким стуком бросил его на столик, прямо под её хрупкую руку.

* * *

Элара Валериус

Лезвие было невероятно тонким, безупречно заточенным и отливало зловещим, леденящим стальным блеском.

Я инстинктивно подобралась, внутренне напрягаясь, и тихо спросила:

— Зачем это?

Каллум лениво приподнял веки и молча указал изящным пальцем на собственный подбородок.

Только теперь, присмотревшись, я заметила, что после суток непрерывных дел в Алой Канцелярии на его безупречной коже проступила едва заметная, синевато-серая щетина.

Этот мужчина становился всё более требовательным и капризным. Мало того, что я должна была раздевать его и согревать его постель, так теперь мне приходилось выполнять обязанности его личного цирюльника и брить ему бороду! Неужели все те многочисленные слуги в его резиденции существуют лишь для мебели?

Несмотря на мысленное ворчание, я добродушно взяла со стола холодный клинок и придвинулась ближе.

Расстояние между нами сократилось настолько, что я растерялась, не зная, с какого боку подступиться.

— И как мне это сделать? — совершенно искренне поинтересовалась я. В прошлой жизни мне никогда не доводилось выполнять для него столь интимную, доверительную работу.

Каллум коротко цыкнул языком и указал на небольшую шкатулку из белого камня, заранее приготовленную на подносе неподалёку:

— Сначала нанеси смягчающий бальзам, моя госпожа. Только потом принимайся за лезвие, иначе порежешь.

Эта процедура подозрительно напоминала...

Всё дело было в том, что этот замок слишком сильно походил на его резиденцию из моего прошлого. Сама обстановка пробуждала во мне старые воспоминания, то и дело заставляя воскрешать в памяти картины непозволительной, жгучей близости.

Я плотно сжала губы, послушно зачерпнула пальцами ароматное масло, согрела его в ладонях и принялась аккуратно втирать в его слегка шероховатую кожу на подбородке. Затем, затаив дыхание, я поднесла клинок и начала медленно сбривать волоски.

Я действовала с предельной осторожностью и абсолютной серьёзностью. Мы успели очистить лишь половину, а по моей спине от жуткого напряжения уже катились капли пота.

Внезапно я наткнулась на его прямой, глубокий взгляд. От неожиданности я вздрогнула.

Когда Каллум смотрел на меня так — неотрывно, пронзительно, проникая в самые потаённые уголки души, — мои руки начинали предательски дрожать. Поняв, что могу причинить ему боль, я отложила кинжал в сторону и беспомощно выдохнула:

— Ты так пристально смотришь на меня... Я просто не могу продолжать.

— Если моя госпожа действительно мечтает сбежать обратно в свой тихий дом, то лучшего шанса тебе уже не представится, — внезапно произнёс Каллум. Его голос упал до едва различимого, зловещего шёпота.

Я растерялась, не понимая, к чему он клонит:

— Что?

— Кругом ни души. Если ты сейчас поддашься порыву и вонзишь это лезвие мне в горло, твои шансы на успех будут невероятно велики, — Каллум внезапно железной, неодолимой хваткой перехватил мою руку, силой заставляя мои пальцы вновь сжать рукоять кинжала. Медленно, с пугающей плавностью он повёл мою ладонь вверх, пока холодная сталь не упёрлась прямо в его мерно вздымающийся кадык.

На его губах заиграла ленивая, безумная улыбка, а в бездонных глазах вспыхнуло то самое фаталистичное, жертвенное обожание, свойственное лишь ему одному.

— Вот так, Элли. Одно точное движение — и кровь хлынет из моей шеи подобно прекрасному алому цветку, а я не смогу издать ни единого звука. Ну же. Я вручаю свою жизнь в твои руки. Попробуешь?

* * *

Каллум Рейн

Осознание моих слов пронзило Элару, и её замешательство мгновенно сменилось неподдельным шоком. В следующую секунду уголки её прекрасных глаз болезненно покраснели от подступившего гнева.

— Что ты такое говоришь? — выдохнула она, отчаянно пытаясь вырвать свою руку из моей железной хватки. — Что ты несёшь, Каллум?!

Но я лишь рассмеялся — тихо, утробно, с той утончённой и изящной грацией, за которой скрывалось моё истинное, ненасытное безумие. Этот смех клокотал в груди, упиваясь её яростью.

— Я лишь констатирую факты, моя госпожа, — протянул я, глядя на неё снизу вверх. — Всего лишь учу тебя, как правильно от меня сбежать.

Очевидно, эта шутка показалась ей совершенно чудовищной. Элли нахмурилась, но вместо того, чтобы в панике спасать собственную жизнь, она сделала то, чего я никак не ожидал. Она не могла выдернуть клинок из моих пальцев, но до смерти боялась случайно полоснуть меня по шее. Приняв безумное в своей жертвенности решение, она резко вскинула свободную руку и ухватилась ладонью прямо за голое, острое лезвие, пытаясь закрыть собой его смертоносный край.

Увидев, как её нежные пальцы сжимают сталь, я инстинктивно и в ужасе ослабил хватку. Внутри меня всё перевернулось. Оказывается, в этом мире существовали вещи, способные напугать даже Безумного Регента, — страх пролить хотя бы каплю её драгоценной крови.

Элара гневно фыркнула и, мгновенно воспользовавшись моим секундным оцепенением, отбросила нож и обхватила моё лицо своими тёплыми ладонями. Она сжала мои щёки, заставляя моё высокомерное, дикое лицо намертво замереть напротив её взора.

— Не смей вести себя так безрассудно, ты меня понял? — её прекрасные глаза метали молнии, а в голосе звучало строгое предупреждение, в котором, впрочем, не было и капли настоящей угрозы. — Будь осторожен, иначе я действительно могу причинить тебе боль.

Эти мягкие, горячие ладони, удерживающие меня... Боги, одного их прикосновения было достаточно, чтобы до самого основания выжечь и растворить всю беспросветную тьму моей истерзанной души. В моих глазах вспыхнул лихорадочный, неестественно яркий блеск — моё сознание всегда становилось пугающе ясным, когда безумие окончательно брало верх.

— Неужели моя госпожа испугалась? — я долго, неотрывно всматривался в её лицо, и в моём шёпоте проступила щемящая, почти благоговейная нежность. — Если это будешь ты, Элли... я клянусь, я даже не стану защищаться.

У Элары, кажется, больше не осталось душевных сил злиться на мои безумные речи. Вместо ответа она со вздохом потянулась к столику, подхватила из тарелки сладкое пирожное и без лишних церемоний бесцеремонно заткнула им мой рот.

— Веди себя прилично, маленький безумец, — фыркнула она.

И я покорно подчинился её воле. Подогнув ноги, я безропотно откинулся на шёлковые подушки софы, наконец-то затихая. Мой рот был занят угощением, но мой взор оставался прежним — я по-прежнему жадно и неотрывно следил за каждым её движением, точно привязанная на цепь гончая, послушная лишь своей королеве.

Элли бережно стёрла остатки крошек с моего подбородка, отвернулась, чтобы вернуть короткий

Я был смертельно, чудовищно измотан. Всё моё существо, державшееся до этого на чистом упрямстве и паранойе, расслабилось рядом с ней. Потеряв всякую настороженность, я опустился ниже и без тени былой гордости устроил голову на её коленях, используя их как самую желанную подушку.

Я почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности. Наверное, дело было в том, что сейчас мой поступок выглядел слишком мирным и беззащитным. Подобно дикому, опасному хищнику, который впервые в жизни перевернулся на спину и доверительно обнажил брюхо, я демонстрировал ей такую абсолютную, пугающую преданность, какой не выказывал ещё никогда в жизни.

Вся её мимолётная досада испарилась без следа. Элли подалась вперёд, опираясь о край кушетки, и её руки мягко коснулись моего серебряного пояса с белым кахолонгом. После долгих, предельно аккуратных усилий она наконец умудрилась закрепить на нём то самое шёлковое саше.

— Не шевелись, — едва слышно шепнула она.

Я лениво перехватил её тонкие пальцы и бережно устроил её ладонь прямо возле своего лица. Прикрыв веки, я выдохнул в эту родную ладонь:

— Дай мне поспать. Совсем немного...

Сутки непрерывной скачки, заговоры, тайные и явные угрозы, кровь Остерхольда и бесконечный хаос Алой Канцелярии, текущий нескончаемым потоком, — я действительно был истощён до предела.

Баюкая мою голову на своих коленях, она принялась медленно и ласково поглаживать мои волосы, перебирая влажные пряди.

За окном в абсолютной тишине беззвучно кружился снег, и в этом благословенном покое время Остерии словно замедлило свой безумный бег, даруя чудовищу долгожданное спасение.

Глава 24

Элара Валериус

Каллум проспал всего полчаса, прежде чем внезапно вернуться к реальности.

Он резко открыл глаза, когда шаги его подчинённого слышались ещё шагах в десяти от дверей купальни. Его взгляд, чёрный как сама бездна, мгновенно обрёл леденящую ясность — в нём не осталось ни малейшего следа недавней усталости. К тому времени как гвардеец робко подал голос из-за резной лунной арки, Каллум уже поднялся на ноги и безупречно собрал свои длинные волосы. Хладнокровно бросив короткое: «Действуйте по плану», он покинул покои, растворившись в полумраке коридоров. Он снова исчез на большую часть дня — настоящее, абсолютно неутомимое чудовище.

Мои ноги затекли и онемели так, словно их безжалостно грызли тысячи муравьёв, и мне потребовалось немало времени, чтобы просто прийти в себя и подняться с софы. Наденет ли Каллум вышитое мной шёлковое саше на торжественный приём во дворец? Я не знала наверняка.

Ответ на этот вопрос отыскался ранним утром следующего дня.

Как обычно, я пробудилась от удушающего, тяжёлого ощущения чужого присутствия. Оглянувшись, я увидела Каллума — он лежал на боку, крепко и ревниво обнимая меня за талию, а его горячее дыхание мерно касалось моей шеи. Должно быть, он вернулся прямо из императорской резиденции Остерхольда после бессонной ночи, поскольку на нём всё ещё были роскошные тёмные регалии принца.

Я знала, что вчерашнее грандиозное празднество ознаменовало его официальное признание принцем крови и полноправным правителем Остерии. Теперь Безумный Регент Каллум Рейн находился всего в одном шаге от вершины своего абсолютного, кровавого могущества из моей прошлой жизни.

Стоило мне слегка шевельнуться, как Каллум проснулся. Одним властным, резким движением он силой развернул моё тело к себе, принимаясь пристально разглядывать моё сонные, заспанные черты. Его рывок оказался настолько порывистым, что завязки моего ночного платья ослабли, обнажая полоску белоснежной кожи и тонкую ключицу, мерно приподнимавшуюся в такт испуганному дыханию.

— Когда ты вернулся? — спросила я сонным, слегка хриплым голосом. — Хочешь немного поспать?

Взгляд Каллума медленно скользнул вниз, надолго замерев на моей открытой шее, прежде чем он глухо и сдавленно выдохнул:

— О каком сне ты говоришь, моя госпожа?

Проследив за направлением его глаз, я похолодела от смущения. Сгорая от стыда, я попыталась поспешно спрятаться под одеяло и затянуть ворот, но Каллум жёстко перехватил мою руку, прижимая её к постели. Он заворожённо изучал мои подрагивающие ресницы. Каллум никогда не брал то, что ему хочется, грубой силой — он обладал извращённым талантом заставлять жертву саму шагать в его капкан. Даже в его ленивом, затуманенном безумием взоре сейчас читалось такое колоссальное, сокрушительное давление, что я невольно содрогнулась.

В полумраке спальни тихо тлели серебряные угли, наполняя комнату едва уловимым благовонием. Вдруг из-за дверей донёсся торопливый голос стражника:

— Ваше Высочество, молодой генерал Валериус требует немедленной аудиенции!

Юлиан? Мой старший брат пришёл за мной?!

Я инстинктивно рванулась вверх, пытаясь сесть, но Каллум с пугающей лёгкостью перехватил моё запястье и намертво пригвоздил его к подушке. Нависнув надо мной всем телом, он медленно провёл кончиками прохладных пальцев от мочки уха вниз по моей шее, заставляя кожу покрыться мурашками. Его глаза потемнели от опасной, параноидальной ярости:

— Не смей к нему выходить.

— Каллум... прошу тебя, — тихо взмолилась я, глядя в его дикие, горящие фанатичным блеском глаза.

Его пальцы продолжали медленно очерчивать мою яремную вену, оставаясь абсолютно глухими к моим мольбам. Через мгновение гвардеец за дверью подал голос вновь, и его шаги казались куда более паническими:

— Ваше Высочество, молодой генерал прорвался силой! Он за заставой!

Каллум раздражённо нахмурился. Было очевидно, что продолжать эту интимную пытку сейчас бессмысленно. Я быстро ухватилась за эту возможность:

— Позволь мне увидеться с ним. Всего один раз, хорошо?

Он долго и пристально всматривался в моё лицо, словно взвешивая, стоит ли уничтожить меня прямо здесь, чтобы я никому больше не досталась, но затем внезапно разжал пальцы.

— Что ж, иди, — леденящим, пугающе спокойным тоном произнёс он.

Такая внезапная уступчивость заставила меня застыть в нерешительности. Заметив моё замешательство, Каллум тихо, безумно рассмеялся, и в его смехе проступила жуткая, ядовитая проницательность:

— Моя госпожа ведь так кропотливо вышивала для меня то шёлковое саше, так заботливо вешала его на мой пояс... Разве ты делала это не ради этого самого момента? Чтобы усмирить моё безумие и защитить своего драгоценного брата, когда он явится за тобой?

Я приоткрыла рот, растерянно хмурясь от его несправедливых обвинений:

— Каллум, это... это было вовсе не поэтому. Не только ради этого.

— Даю тебе полчаса, — он небрежно заправил выбившийся локон мне за ухо, и его прикосновение едва заметно обожгло кожу. — Пока я не передумал и не приказал перебить всех, кто посмел нарушить покой этого замка.

— Каллум, послушай, то саше...

— Пятнадцать минут, — безжалостно перебил он, и в его глазах вспыхнуло опасное, карающее пламя.

Почему время стремительно сокращалось, стоило мне

* * *

Каллум Рейн

Стоило торопливым, спешным шагам Элары затихнуть в глубине коридора, как всё мимолётное тепло, которое она так бережно во мне пробудила, испарилось без остатка. Я физически ощутил, как каменеют мышцы моего лица, лишаясь малейшего намёка на мягкость, а внутри вновь воцаряется привычная, мертвенно-холодная пустота. С моих губ сошло последнее подобие живого вздоха, оставляя лишь глухое, бездушное оцепенение.

Она бежала так быстро. Настолько отчаянно рвалась туда, во двор, к своему драгоценному брату... Она ведь в спешке даже позабыла накинуть тёплый плащ в такой мороз. И всё это — ради него. Вся её внезапная нежность, все её ласковые, умиротворяющие слова, целебный чай и шёлковое саше, которое она только что столь бережно закрепила на моём поясе, — всё это было лишь изящным, расчётливым щитом. Моя мудрая, прекрасная Элара всего лишь пыталась оградить свою семью от моего неизбежного гнева. Она искусно задобрила зверя, прежде чем выпустить его из клетки.

Эта мысль отозвалась во мне диким, извращённым восторгом напополам с удушающей, ядовитой ревностью. Она действительно верит, что может полностью приручить чудовище? Думает, что капли её притворного милосердия достаточно, чтобы сковать мои руки и заставить меня играть по её правилам?

Я медленно опустил босые ноги на леденящие каменные плиты пола. Отрезвляющий холод камня проникал в ступни, возвращая моим мыслям привычную, пугающую чёткость. Я не чувствовал физического дискомфорта — вся моя лихорадочная, тёмная сущность сейчас была сосредоточена там, в заснеженном парадном дворе, куда так стремительно унеслась моя единственная отрада. Если её преданность роду Валериусов так сильна, мне просто необходимо проверить её на прочность.

Лениво, едва приоткрыв губы, я позвал замершего за дверью гвардейца.

— Позовите Кайла. И пусть принесёт мой боевой лук.

* * *

Юлиан Валериус

Род Валериусов за три столетия взрастил немало прославленных полководцев, готовых пролить кровь за Империю Остерия. Но когда речь заходила о подлинном, благословенном богами военном гении, даже наш суровый отец признавал: во всём нашем поколении никто не мог сравниться со мной.

И сейчас, на фоне режущей глаза лазури черепичных крыш и падающего серого снега, мой белый полководческий плащ яростно развевался на ветру. Я прорывался сквозь плотное оцепление гвардейцев принца исключительно за счёт собственной первозданной силы, прокладывая дорогу сквозь живой заслон. Оставляя за спиной обезоруженных бойцов, я уже достиг срединного двора этой проклятой резиденции. Поскольку я явился без приглашения в логово самого опасного человека в государстве, я принципиально не обнажал свой верный клинок — Безумный Регент счёл бы это объявлением войны, а мне нужно было лишь вернуть свою сестру.

Вдруг сквозь пелену снегопада и давящую, зловещую тишину замка до меня донёсся прерывистый, задыхающийся от бега крик. Из глубины крытой деревянной галереи донеслось:

— Юлиан! Брат!

Я резко замер, и моё сердце болезненно сжалось. Повернув голову, я увидел Элли.

Приподняв подол простого домашнего платья, она стремительно сбегала по обледенелым каменным ступеням. Её лицо раскраснелось от быстрого бега и пронизывающего морозного воздуха. Едва оказавшись в кольце замерших гвардейцев, она властно и твёрдо приказала:

— Всем опустить оружие! Назад!

Набатные стражи Регента инстинктивно скосили глаза куда-то в сторону затенённой арки — туда, где, без сомнения, скрывался незримый взгляд их безумного господина. Получив какой-то тайный, неуловимый приказ, они послушно убрали клинки в ножны и безмолвными тенями отступили к стенам двора.

Элара облегчённо выдохнула, но я не дал ей времени опомниться. Сделав широкий шаг вперёд, я крепко перехватил её тонкое запястье и решительно увёл в сторону, укрывая за выступающей стеной от чужих глаз.

— Как ты, Элли? Жива? Он ранил тебя? — слова срывались с моих губ с глухим, едва контролируемым гневом. Осмотрев её растрёпанные, распущенные по плечам волосы и тонкие одежды, я почувствовал, как мои брови сошлись у переносицы. — В такую метель, без тёплого плаща... Этот монстр держит тебя в холоде? Он намеренно издевается над тобой?!

— Нет, Юлиан, всё хорошо, — Элара отчаянно закрутила головой, силясь усмирить мою ярость. — Когда мне сказали, что ты прорвался во двор, я так обрадовалась, что просто не успела нормально одеться.

Я немедленно сорвал со своих плеч тяжёлый, подбитый дорогим мехом военный плащ и укутал в него сестру с головой, пряча её от ледяного ветра. Страх за её судьбу выжигал меня изнутри.

— Скажи мне правду... Он обидел тебя? Принудил к чему-то? — я заставил себя произнести это, хотя от одной мысли, что этот порочный, отмеченный тьмой принц мог осквернить мою чистую сестру, у меня закипала кровь.

Элли на секунду замерла, явно осознав истинный, пугающий подтекст моего вопроса. На её лице проступила чистая, обезоруживающая улыбка, а в глазах зазвучала мягкая, умиротворяющая нежность:

— Каллум не обижал меня. Мне правда хорошо здесь.

В её словах не было фальши, но я всё ещё смотрел на неё с глубоким подозрением. Оставлять её в этой обители тьмы было равносильно безумию.

— В тот день, когда в столице вспыхнул дворцовый переворот, защита нашего поместья оказалась непростительно слабой. То, что тебя похитили, — моя вина, Элли. Мой неискупимый грех, — мой голос дрогнул от сдерживаемой боли. — Вернувшись и не застав тебя дома, мы с отцом чуть с ума не сошли от тревоги. Мы перерыли весь Остерхольд. И только сегодня утром, во время экстренного приёма, я увидел на кахолонговом поясе Принца-регента шёлковое саше... Я сразу узнал твой почерк, твои стежки. Тогда я понял, что ты томишься в этих проклятых стенах.

Единственным узором, который моей сестре удавалось вышивать с истинным мастерством, был благословенный белый кролик. У каждого в доме Валериусов хранился такой талисман, и мы знали каждый узелок её работы. Я сам носил её саше три или четыре года, сменив его на серебряное, украшенное ажурным виноградным узором, лишь после свадьбы с Сесилией в этом году.

— Я знала, что ты заметишь его, брат, — тихо отозвалась Элара, крепче кутаясь в мой плащ. — Но поверь, Каллум здесь ни при чём. Он прекрасно понимал, что это саше — мой тайный знак для тебя. И то, что он всё равно надел его на церемонию, говорит о его скрытом отношении. Он не собирался меня прятать.

Пытаясь развеять мои мрачные подозрения, она поспешно заговорила, оправдывая этого демона:

— Когда заговор

Олден Граль? — я на мгновение задумался, анализируя ситуацию. Подробности изгнания и рабского прошлого седьмого принца были строжайшей государственной тайной, запечатанной кровью. Как обычный прихвостень дворца сумел раздобыть эти сведения?

Мои размышления прервал тихий вопрос сестры:

— Что сейчас происходит во дворце, Юлиан? Какова обстановка в Остерхольде?

— Мутные, кровавые воды, — при упоминании имперских интриг моё лицо вновь посуровело. — Старые кланы и новоявленная знать замерли в хищном ожидании. В этой неразберихе слишком много бесстрашных безумцев, готовых урвать свой кусок пирога ценой чужих жизней.

* * *

Элара Валериус

Я болезненно сжала губы, слушая горькие слова брата. Теперь мне до боли отчётливо стало понятно, почему Каллум Рейн все эти последние дни возвращался в резиденцию, насквозь пропитанный чужой, ещё не успевшей остыть кровью. В Остерхольде назревала чудовищная, беспощадная буря, и её истинные масштабы заставили моё сердце похолодеть от дурного предчувствия. Надвигался хаос, в котором Каллум собирался сжечь весь этот мир.

— Но забудь об этом, Элли. Сейчас важно другое, — Юлиан внезапно рванулся ко мне и крепко перехватил мои плечи, заставляя смотреть ему прямо в глаза. В его взоре метались искры искренней, отчаянной тревоги, которая едва сдерживала бушевавшую внутри ярость. — Позавчера мы с отцом пытались воззвать к Императору Октавиану. Мы были готовы отдать абсолютно все наши выстраданные военные заслуги, фамильные привилегии и титулы, лишь бы он отменил указ о твоей помолвке с Адрианом. Но этот старый лис лишь притворился, что не понимает, о чём речь. Законными методами эту помолвку не расторгнуть. До дня свадьбы может случиться всё что угодно, Элли. Поэтому сейчас ты уйдёшь со мной. Возвращайся домой, под мою защиту.

Юлиан стремительно развернулся, готовый вести меня за собой сквозь любые кордоны безумных стражей Каллума, готовый прорубать нам путь мечом. Но я не двинулась с места. Словно вросшая в обледенелые камни двора, я лишь крепче сжала пальцами плотную, подбитую тёплым мехом ткань его полководческого плаща, удерживая брата.

Он обернулся. В его глазах отразилось глубокое, растерянное удивление, когда он тихо позвал меня:

— Элли? Чего ты ждёшь?

— Я не вернусь в поместье, Юлиан, — я глубоко вдохнула морозный, обжигающий лёгкие воздух и гордо вскинула голову. Мой голос не дрогнул. Он был наполнен той неистовой, пугающей решимостью, которую я черпала из горьких уроков своего тёмного прошлого. — Я останусь здесь.

— Ты... не хочешь возвращаться? — я увидела, как лицо Юлиана исказилось от шока и непонимания. Брат опустил яростный взгляд на мою фигуру, почти утонувшую в его огромном плаще. — Этот безумный ублюдок угрожает тебе? Он держит тебя здесь как заложницу, шантажируя силой нашей семьи и жизнями гвардейцев?!

— Я же сказала тебе, брат: это моё собственное, абсолютно осознанное решение, — я выдохнула облачко белого пара, которое тут же растаяло на летящем сером снегу.

— В прошлый раз у меня не было выбора, Юлиан, в этот раз я не хочу снова его бросать.

Глава 25

Элара Валериус

Пусть политическая ситуация в Остерхольде сейчас и напоминала безумный, кровавый хаос, Каллум Рейн, по крайней мере, больше не был тем бесправным, истерзанным Вейном Троем с Арены Зверей. Теперь ему не приходилось терпеть ежеминутные унижения, балансируя на грани жизни и смерти под плетьми надсмотрщиков.

И всё же Юлиан никак не мог успокоиться. Когда при дворе то и дело вспыхивали мятежи, а фигура нового Принца-регента приковывала к себе слишком много ненависти, как мой брат мог со спокойным сердцем оставить меня здесь одну?

— Нет, Элли, это исключено... — твёрдо начал он, но я перебила его.

— Я хочу рискнуть, Юлиан. Хочу сделать ставку, — мои глаза оставались абсолютно сухими, а мысли — кристально ясными. — Если до назначенного дня свадьбы ничего не изменится, что ж.… тогда я покорюсь судьбе.

— До этой проклятой свадьбы осталось всего четыре дня! Разве этого времени хватит, чтобы хоть что-то изменить? — Юлиан сердито нахмурился, в его голосе зазвенели нотки отчаяния. — Ты играешь со своей жизнью, Элли! На кону твоё будущее!

— Но, если я не выберу его сейчас, я буду жалеть об этом каждую секунду до конца своих дней.

Видя, что брат всё ещё собирается увести меня силой, я мягко прикусила губу и едва заметно улыбнулась. Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и произнесла едва слышно:

— Позволь мне открыть тебе один секрет, брат.

Мой взгляд наполнился чистым, прозрачным светом.

— Ты думаешь, что только наша семья сходит с ума из-за этого императорского указа о браке? Неужели ты думаешь, что Каллум не одержим этим?

Этот невыносимый мужчина готов был зубами скрежетать от удушающей, дикой ревности при одном лишь упоминании о моём несостоявшемся союзе с Адрианом Августом. Я знала его натуру. И потому я сознательно шла на этот безумный шаг, ставя всё на одну-единственную карту — на то, какое место я на самом деле занимаю в его израненном, тёмном сердце.

Юлиан промолчал, но в его яростном взоре мелькнула тёмная, мучительная борьба. Пользуясь его секундным замешательством, я осторожно потянула брата за широкий рукав, ласково уговаривая:

— Позволь мне хотя бы проводить тебя до ворот резиденции, хорошо?

Юлиан долго, испытующе всматривался в моё лицо, словно пытался отыскать в нём следы безумия, схожего с болезнью Регента, но в конце концов лишь тяжело и обречённо вздохнул. На моём лице расцвела ясная, облегчённая улыбка, когда мы вместе зашагали к массивным главным воротам.

— Нет, это всё же слишком опасно! — уже переступив порог резиденции, Юлиан внезапно резко развернулся и вновь мертвой хваткой перехватил моё запястье. — Я не смогу уснуть, зная, где ты!

Но стоило его пальцам сомкнуться на моей коже, как морозный воздух с оглушительным, яростным свистом разрезала стальная стрела.

Многолетний опыт выживания на полях сражений спас Юлиану жизнь — он инстинктивно рванул руку назад и отпустил меня в ту же долю секунды, когда тёмное оперение пронеслось в каких-то нескольких сантиметрах от его наручей. Тяжёлая боевая стрела с глухим, костяным треском вонзилась прямо в обледенелые плиты у нас за спинами.

Поверхность камня мгновенно покрылась уродливой паутиной глубоких трещин. Стрела ушла в землю без малого на десять сантиметров, а её стальной хвост всё ещё мелко и хищно вибрировал, издавая зловещий гул.

Юлиан бросил мимолётный взгляд на свой

— Элли, я всё же надеюсь, что твой разум когда-нибудь прояснится, — Юлиан яростно указал дрожащим пальцем на торчащее из земли древко. — Ты действительно добровольно хочешь остаться рядом с этим смертоносным чудовищем?!

Я тяжело вздохнула. Пятнадцать минут, которые мне милостиво выделил Каллум, истекли секунда в секунду.

— Он просто боится, что ты заберёшь меня отсюда. Как в прошлый раз, — я горько поджала губы и, аккуратно сняв с себя тяжёлый полководческий плащ брата, бережно протянула его обратно. — Обещаю, я буду отправлять весточку в поместье каждый божий день, чтобы вы знали: я жива и в безопасности. Пожалуйста, уступи своей Элли ещё один-единственный раз.

Эмоции Юлиана в этот миг были невообразимо сложными — смесь ярости, бессилия и глубокой братской любви отразилась на его благородном лице. Он молча принял плащ, сделал несколько шагов к своему коню, но затем снова замер. Брат обернулся и ещё очень долго, неотрывно смотрел на меня сквозь пелену летящего снега. Лишь когда я натянуто улыбнулась и ободряюще помахала ему рукой, он тяжело спустился по каменным ступеням и рывком вскочил в седло своего жеребца.

С крыши с тихим, едва слышным шорохом сорвался пласт подтаявшего снега.

Едва силуэт брата скрылся в морозном мареве, улыбка мгновенно сошла с моего лица. Я опустила взор на стрелу, сиротливо торчащую из расколотого кирпича, и тихо, устало вздохнула. Обхватив древко обеими руками, я с усилием выдернула его из земли, взвесила тяжёлое оружие на ладони и, резко развернувшись, решительно направилась обратно в спальню.

Что ж, пришло время запереть двери и наконец-то свести счёты с моим маленьким безумцем.

В просторной опочивальне не было ни единой души — всю прислугу словно ветром сдуло. Каллум всё так же сидел босиком на кушетке, застыв ровно в той же позе, в какой я его оставила. Он задумчиво и отрешённо вертел в своих бледных пальцах изящную резную фигурку из чёрного камня, полностью погружённый в свои пугающие мысли. Я крайне редко видела его настолько тихим, почти беззащитным на вид.

Заметив моё появление, Каллум на мгновение оцепенел. В его антрацитовых глазах промелькнуло искреннее, уязвимое изумление, которое он тут же поспешил скрыть за ленивой, привычно-лукавой усмешкой.

— Ты вернулась, моя госпожа, — он небрежно выпрямился, мимолётным движением пряча фигурку в потайной ящичек у изголовья софы. — Опоздала ровно на два вдоха.

— И как это понимать?! — я сердито нахмурилась и с яростным хлопком швырнула тяжёлую боевую стрелу на столик прямо перед его носом.

— О, ты об этой безделушке? — Каллум лениво подхватил стрелу кончиками пальцев и слегка щёлкнул ногтем по холодному стальному наконечнику. Раздался тонкий, чистый звон: «Динь». — Я ведь с самого детства отличаюсь крайней, неизлечимой злопамятностью. Поэтому я просто приказал Кайлу: если молодой генерал Валериус посмеет силой увести тебя из моего замка, пусть эта стрела навсегда лишит его дееспособности. Например, искалечит ему руку.

Встретившись со мной взглядом, полным искренней ярости, он безразлично пожал плечами, словно говорил о погоде:

— Всего лишь лишить руки, Элли. Я ведь не приказал его убивать.

— Это мой родной брат! — я встала прямо напротив него, скрестив руки на груди, моё лицо дышало суровым укором. — Если ты так сильно хочешь причинить ему боль, то с тем же успехом можешь направить это оружие прямо в моё сердце!

— Как бы я посмел причинить боль тебе, моя госпожа? — Каллум тихо, безумно рассмеялся, и в его вкрадчивом шёпоте зазвучала та самая пугающая, благоговейная нежность, от которой по спине бежали мурашки.

— Что ж, вынуждена разочаровать твоё извращённое воображение: я не ушла с братом. Так что твой безумный план с треском провалился, — я демонстративно сбросила с себя маску напускной строгости и со вздохом опустилась на софу прямо рядом с ним. — Раз уж Ваше Высочество Принц-регент поднялся к таким невероятным вершинам власти, но всё ещё добровольно готов опускаться до роли моего тайного любовника, зачем мне уходить?

Каллум резко вскинул голову. Он долго, почти ошарашенно вглядывался в моё лицо, словно пытался распознать подвох, а затем хрипло переспросил:

— Что ты сейчас сказала?

— Я сказала, что остаюсь здесь, с тобой! — я отчётливо, с нажимом выговаривала каждое слово. — И пусть в Остерхольде вовсю трубят об указе Императора Октавиана! Пусть через четыре дня к моей свадебной карете никто не придет, и праздничный пир семейства Август превратится в кровавое позорище — мне плевать! В конце концов, это ведь Принц-регент Каллум Рейн силой удерживал меня в своих покоях. Это Его Высочество просто не смог со мной расстаться...

— Дерзкая, — Каллум опасно сузил свои темные глаза, но в их глубине зажёгся лихорадочный огонь.

— А разве я не права? — от нахлынувших чувств мой голос дрогнул, а к горлу подступил горький, болезненный комок. Я резко отвернулась, пряча лицо, в носу подозрительно закололо. — Мой брат ушёл в гневе, родители отвернутся от меня за такой позор... У меня больше нет дома, Каллум. И если Ваше Высочество теперь не позаботится обо мне, в худшем случае мы просто умрём вместе через четыре дня.

Каллум молчал очень долго.

Обычно язвительный, острый на язык и безжалостный правитель Остерии сейчас выглядел непривычно притихшим, почти ручным. Его холодный, пронизывающий взор намертво пригвоздил меня к месту — в этой антрацитовой глубине бурлила и пенилась неведомая, пугающая тьма. Спустя мгновение этот хаос улегся, превращаясь в глубокий, бездонный и абсолютно неподвижный омут.

— Моя госпожа снова обманывает меня, — едва слышно, словно разговаривая с самим собой, прошептал он.

Каллум бросил мимолётный, полный яда взгляд на небрежно вышитое шёлковое саше, всё ещё висевшее у него на поясе, и криво, горько усмехнулся:

— В конце концов, даже этот подарок, расшитый твоими руками, был создан лишь ради того, чтобы подать весточку роду Валериусов. Ты использовала меня.

Я посмотрела на него с абсолютным, искренним неверием. В этот момент мне до безумия сильно захотелось вскрыть его красивую голову и посмотреть, какими уродливыми, искажёнными и извращёнными мыслями она забита!

Не говоря больше ни слова, я резко подалась вперёд и одним сильным рывком сорвала саше с его кахолонгового пояса.

Раздался лёгкий треск рвущихся шёлковых нитей, и слабая, издевательская улыбка застыла на губах Каллума. В ту же секунду его ладонь стальными тисками сомкнулась на моём запястье. Притянув меня вплотную к своему лицу, он выдохнул мне в самые губы — тихо, вкрадчиво, но с явным

— Верни его мне. Живо. Верни, пока я по-настоящему не разозлился, моя госпожа. Будь умницей.

— Раз ты с самого начала прекрасно знал о моих намерениях, зачем тогда вообще добровольно надел его на церемонию?! — в сердцах выкрикнула я, не на шутку разозлившись. — Ты ведь у нас такой невероятно умный и проницательный, Каллум! Почему же тебе ни разу не пришло в голову просто открыть это шёлковое саше и заглянуть внутрь?!

Вместо ответа я со всей силы швырнула злосчастный оберег обратно ему в грудь, после чего демонстративно отвернулась, усевшись на самый край постели спиной к нему, наотрез отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.

* * *

Каллум Рейн

Я подозрительно прищурился, глядя на её упрямо отвернувшуюся спину, и пальцами сжал это криво сшитое тёмное шёлковое саше. На ощупь ткань внутри скрывала что-то необычное, выделяющееся среди мягкой набивки.

Когда она вручила мне его вчера, государственные дела Остерхольда поглотили меня с головой. Я снимал этот оберег с пояса лишь в моменты предельной усталости, чтобы вдохнуть его тонкий аромат. Это было похоже на то, как смертельно раненый пьёт яд, чтобы утолить жажду — с какой-то мазохистской, болезненной ясностью и абсолютной готовностью заживо утонуть в этой пагубной зависимости. Из-за этого слепого упоения я даже не подумал усомниться в его содержимом.

Я помедлил секунду, а затем резким движением потянул за шёлковый шнурок, развязывая узел. Перевернув мешочек, я бесцеремонно вытряхнул сушёные травы и хлопок прямо на столик перед собой. Среди обычной мяты и гвоздики на деревянную поверхность с глухим стуком покатились два красных боба — «бобы тоски», размером с подушечку пальца. На их глянцевой багровой кожице были грубо, но поразительно старательно вырезаны руны. На одной — «Элли». На другой — «Трой».

В комнате мгновенно воцарилась оглушительная тишина. Я замер, чувствуя, как дыхание намертво перехватывает в груди. Опустив веки, я осторожно, словно боялся сломать, коснулся их подушечками пальцев. «Элли» и «Трой». Моё имя из рабского прошлого, имя ничтожного пса с Арены Зверей, которого все пинали ногами... Она вырезала его рядом со своим собственным. Мои пальцы раз за разом дрожащими движениями очерчивали эти неровные, неумелые линии, выжженные в моей душе.

Я тряхнул шёлковую ткань ещё раз. Из потайного шва выпал крошечный, аккуратно свёрнутый клочок бумаги. На нём её безупречным, изящным почерком были выведены две строчки: «Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой».

«Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой», — мысленно повторил я, чувствуя, как внутри разливается обжигающий, безумный жар. Я попытался сохранить привычную маску холодного безразличия, нацепил фальшивое спокойствие и тихо, с лёгкой усмешкой спросил:

— Люди обычно говорят об «одной жизни и одном мире». Почему моя госпожа пишет о «двух жизнях»?

Элара резко обернулась ко мне, в её глазах всё ещё горела упрямая, очаровательная обида:

— Потому что одной жизни слишком мало для твоих безумств!

В Остерхольде благородные дамы прятали «бобы тоски» в саше, чтобы выразить свою самую чистую любовь и искренность, символизируя бесконечную привязанность, способную пережить перерождения. Она провела половину ночи за этой вышивкой, колола свои нежные пальцы... а я, безумный и слепой, ничего не понял. Неудивительно, что она была так холодна со мной этим утром. Моя яркая, нежная Элли — даже когда она злилась и дулась в одиночестве, от неё невозможно было отвести взгляд. Она была моим личным, ослепительным божеством.

* * *

Элара Валериус

Я молча наблюдала за тем, как Каллум неотрывно смотрит на крошечный, измятый клочок бумаги в своей руке. И вдруг... он рассмеялся.

Сначала тихо, хрипло, но этот смех стремительно вырвался из его груди, становясь всё более безудержным, диким и громким, заполняя собой всю опочивальню. Его плечи мелко дрожали, а в уголках глаз выступили слёзы, окрасив их лихорадочной, пугающей краснотой. Это был пустой, безумный смех чудовища, которое вопреки всему неожиданно обрело своё единственное спасение на самом дне преисподней. Я никогда прежде не видела, чтобы Каллум смеялся так свободно, так отчаянно скинув все свои маски, и невольно растерянно нахмурилась, со смешанным чувством тревоги и болезненной нежности наблюдая за этим внезапным припадком.

Отбросив бумагу в сторону, он резко протянул ко мне свои длинные, прохладные руки и властно притянул меня к себе за плечи. Но я, всё ещё помня свою недавнюю обиду и его несправедливые обвинения, тут же упрямо дёрнулась, ускользая от его пальцев. Когда он попытался коснуться меня снова, я опять отшатнулась, проявляя редкое, совершенно нетипичное для себя упрямство. Я хотела, чтобы он понял: я здесь не ради его извращённых игр.

У моего Безумного Регента явно лопнуло терпение. Одним резким, собственническим движением он рывком рванул меня на себя, полностью заключая в свои удушающие, неистовые объятия, из которых невозможно было вырваться. Каллум сжал руки на моей талии так крепко, словно пытался физически удержать саму мою душу, не позволяя мне сделать даже вдох, и опустил подбородок на мою макушку, бережно и одновременно жадно потираясь лицом о мои мягкие волосы.

Он не произнёс ни слова. Я знала, что на его губах никогда в жизни не зазвучит жалкое, человеческое «прости» — монстры вроде него просто не умеют извиняться перед этим миром. Но эта отчаянная, до боли сильная хватка, это бешеное биение его сердца и безмолвное, обжигающее тепло были его единственным, самым искренним раскаянием. И я его приняла.

— Ты обречен, — глухо, уткнувшись лицом в его широкую грудь, пробормотала я, чувствуя, как злость окончательно капитулирует перед его скрытой уязвимостью. В моём голосе искренняя покорность судьбе сейчас странно смешалась с чистым, капризным кокетством. — Теперь я намертво привязана к тебе, мой маленький безумец.

В ответ Каллум сжал меня ещё сильнее, казалось, едва ли не до хруста в костях. Я физически ощущала, как внутри него бушует нестерпимое, пугающее желание буквально растворить меня в собственной крови, навечно вплавить в свои кости и навсегда спрятать от этого проклятого, жестокого мира в самых тёмных, недоступных глубинах своего израненного сердца.

Почувствовав это неистовое, почти удушающее напряжение, я слегка отстранилась. Уперевшись ладонями в его широкую грудь, я заставила его немного ослабить объятия и высоко подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Каллум замер, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз. Прямо на моих глазах на его бледных губах расцвела нежная, но абсолютно сумасшедшая улыбка, а в антрацитовой глубине глаз полыхнул лихорадочный, торжествующий огонь — он упивался моим признанием, смаковал мою добровольную покорность.

Медленно, не сводя с

— Хорошо. Тогда отправляйся в ад вместе с этим безумцем.