(не) Ангелочек для Альфы

Пролог

Яра Бах

(не) Ангелочек для Альфы

Мила

Я люблю утро.

Тот час, когда Небеса еще не проснулись, и тишина звенит в ушах, как самый чистый на свете колокольчик. Я выхожу на свой балкон — облачный, чуть зыбкий, но такой родной — и зачерпываю пригоршню дождевой воды из каменной чаши.

Вода пахнет грозой и свежестью. Я умываюсь, смотрю, как капли срываются вниз, в бесконечность, и думаю о них. О тех, кто там, в мирах. Кто сейчас просыпается, пьет кофе, спешит на работу и даже не подозревает, что сегодня может случиться чудо.

Что именно я делаю так, чтобы оно случилось.

Я не помню своей прошлой жизни. Совсем.

Иногда мне кажется, что это неправильно — жить с чистого листа, не зная ни горя, ни радости, ни потери. Но потом я смотрю на других — тех, кто помнит, кто носит в себе тяжесть обид, и понимаю: пустота внутри — это не проклятие. Это тихая гавань. Мне легко. Мне спокойно.

Я мечтаю о крыльях за спиной. О праве сойти в миры и коснуться рук тех, кто отчаялся. Просто быть рядом. Просто шепнуть: «Ты не один».

Но чтобы стать ангелом, мне нужно отпустить обиды прошлой жизни.

И пока я здесь. В Канцелярии судьбоносных встреч.

Я надеваю белое платье и касаюсь золотистого шеврона на груди. Моя гордость.

Прозрачная панель пульта светится теплым светом, когда я погружаю в нее ладони. И начинается магия.

Я вижу их. Тех, кому суждено встретиться.

Вот он — мужчина из мира техномагов. Угрюмый, уставший, давно разучившийся улыбаться. Он идет по мосту, смотрит под ноги, никого не замечая.

А вот она — девушка из соседнего квартала. Торопится на работу, опаздывает, злится на пробки.

Если ничего не менять, они разминутся на две минуты. Он пройдет мост до того, как она свернет на набережную. И не увидят друг друга. Не задержат дыхание. Не поймут, что могли бы стать друг для друга всем.

Я поправляю.

Чуть сдвигаю время — ей нужно задержаться у светофора на лишнюю секунду. Ему — замедлить шаг. Добавляю каплю грусти в его сердце — пусть остановится у перил, посмотрит на воду. Ей добавляю легкое волнение — пусть поднимет глаза, ища опору.

Их траектории сходятся.

Он оборачивается на плеск воды. Она поднимается на мост в ту самую секунду. Их взгляды встречаются.

Я вижу, как над их головами вспыхивает тонкая золотая нить. Тоньше волоса, но прочнее стали. Истинная пара. Те, кто созданы друг для друга.

Я откидываюсь на спинку кресла и улыбаюсь.

Это лучше любой награды. Я дышу этим.

А иногда, когда никто не видит, я позволяю себе чуть больше. Я не просто свожу их — я придумываю, как сделать это романтично. Пусть он уронит документы, а она поможет собрать. Пусть она вбежит в лифт за секунду до закрытия дверей, а он будет внутри и придержит створки. Пусть он скажет глупость, а она засмеется.

Я вздыхаю, глядя на свои творения.

Иногда мне так хочется оказаться на их месте. Почувствовать, как сердце замирает от одного взгляда. Как внутри разливается тепло, когда тебя касаются. Как кто-то смотрит и видит не просто девушку в белом платье, а целую вселенную.

Это вторая моя мечта. Я храню ее тайно глубоко внутри.

На Небесах не влюбляются. Здесь только работа. Только служение.

В тот день, когда в моем кабинете появилась Глава Канцелярии, я как раз заканчивала очередную встречу. Самую красивую за последнюю неделю. Я отправила мужчину в кафе, где женщина забыла зонт. Он должен был его заметить, догнать ее под дождем и…

— Мила.

Я вздрогнула. Подняла глаза и замерла.

Глава стояла в дверях. Ее лица нельзя было разглядеть — только глаза. Темные. Глубокие. Смотрящие прямо в душу.

— Тебе пора на круг перерождения.

Я медленно выпрямилась. Пальцы соскользнули с панели — и где-то в мире двое, возможно, так и не встретились.

— Госпожа… — голос дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. — Я стремлюсь стать ангелом. Я не хочу покидать Небеса.

— Мы не сотрем тебе память.

Я замерла.

— Ты спустишься в мир оборотней. — она говорила спокойно, буднично, будто отправляла меня в соседний отдел, а не в падение. — Они презирают истинность и убивают дарованных истинных, воюют за власть, помешаны на силе. Ничего святого. Только неконтролируемая жажда.

— Я не понимаю… при чем здесь я?

— Мы поможем тебе вспомнить прошлое, Мила. А взамен поможешь нам. Убеди главного вожака остановить вражду. Верни им истинность. Спаси тот мир.

У меня внутри похолодело.

— А если я не смогу?

Тишина стала вязкой и липкой.

— Тогда мы закроем для них круг перерождения, — голос Главы звучал ровно, без эмоций. — Навсегда.

Я сглотнула.

— Почему я? Почему не ангел? Не посланник?

— Всевышний решил, что пришло твое время. Доверься.

Я кивнула. Не потому, что согласилась. Потому что поняла: моего согласия никто не ждет.

Меня повели на очищение.

Поток света ударил в грудь — жгучий, пронзающий каждую клетку. Я закричала, но звук умер, не родившись. Свет выжигал меня изнутри, выметал все, чем я жила, все, чем дышала. Мои встречи. Мои сценарии. Мои тайные мечты о любви.

Я таяла.

Распадалась на атомы. Становилась легче пуха, прозрачнее дождевой капли, что умывала меня каждое утро.

А потом — трансформация.

Меня разорвало на миллиарды искр. И бросило вниз.

В падение.

Я падала сквозь облака — они рвали меня на части.

Сквозь ветер — он выл голосами тех, кого я никогда не знала.

Сквозь слои реальности — они мелькали перед глазами чужими лицами, чужими судьбами, чужими смертями.

Одно и то же лицо преследовало меня, я пыталась ухватиться, вспомнить, но не могла.

Я падала целую вечность.

А когда открыла глаза, надо мной было чужое небо. Серое. Тяжелое.

Я впервые за много лет почувствовала, как бьется сердце. Горячее. Живое. Мое.

То самое, которое когда-то уже останавливалось.

Глава 1

Мила

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми толчками.

Сначала запах. Сырая земля, прелая листва, хвоя — и этот тошнотворный железный привкус, который я почувствовала еще в первый миг. Кровь. Где-то совсем рядом.

Потом звуки. Грубые голоса, хруст веток под тяжелыми шагами, прерывистое дыхание зверей.

И только потом — боль.

Каждая клетка моего нового тела горела. Будто меня

— Живая, — раздалось надо мной.

Я с трудом разлепила веки.

На меня смотрели двое. Мужчины. Огромные, под два метра ростом, массивные, с тяжелыми челюстями и глазами, в которых плескалось что-то хищное, звериное. Это они. Оборотни.

Они не были в волчьей ипостаси, но от них разило зверем так сильно, что у меня защипало в носу.

— Ты кто такая? — рявкнул тот, что стоял ближе.

Я открыла рот, но тишина не прервалась. Горло перехватило спазмом. Я только что упала с небес. Я только что была звездной пылью.

Кто я теперь?

— Немая, что ли? — второй сплюнул под ноги. — И метки вроде нет.

— Метки? — наконец выдавила я.

Голос прозвучал отстраненно. Хрипло.

— Клановой принадлежности, — первый склонился ниже, вцепился мне в подбородок стальными пальцами и повертел голову из стороны в сторону, заглядывая за уши, под челюсть. Я дернулась, но он держал крепко. — Чистая. Ничья.

— Беглая? — второй прищурился.

— Или подкидыш. Одета как-то странно.

Я опустила взгляд и похолодела.

Я опустила взгляд и только сейчас заметила, как изменилась. Вместо небесной формы — длинная светлая рубаха. Волосы — длинные, тяжелые, чужие — рассыпались по плечам.

— Откуда ты взялась? — голос первого стал угрожающим. — Конец нейтральной полосы был 5 километров назад.

— Я… — я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я потерялась.

— Потерялась она, — хмыкнул второй. — Классика. Тащим ее к Главе или сразу режем?

У меня сердце ухнуло куда-то вниз.

— Если она беглая из другого клана, глава захочет знать, — первый пожал плечами. — Вяжи.

Меня дернули вверх, заломили руки за спину и стянули запястья чем-то твердым и гладким. Я вскрикнула — слишком грубо, слишком больно.

— Сама пойдешь или тащить?

— Сама, — выдохнула я.

Они переглянулись, будто мой ответ их позабавил.

— Сговорчивая, — хмыкнул второй. — Главе такие нравятся.

Меня повели через лес. Ноги подкашивались, тело не слушалось, каждый шаг отдавался болью в спине и плечах. Я спотыкалась о корни, цеплялась за ветки, но они не замедлялись — дергали, подгоняя криками.

— Дефектная? От тебя не пахнет зверем — бормотал первый, шагая впереди.

— Может, ловушка?

— И как такая слабачка могла бы нам навредить? Она помрет от одного удара.

Я кусала губы, чтобы не расплакаться.

— Далеко еще? — выдохнула я, когда ноги подкосились в очередной раз.

— Заткнись, — рявкнули в ответ. — Иди давай.

Я шла.

Потому что выбора не было.

Лес начал редеть. Впереди показались огни — редкие, тусклые, но живые. Запахло дымом, едой и снова — кровью. Теперь кровью пахло постоянно.

— Это что за… — раздался новый голос, когда мы вышли на открытое пространство.

Несколько мужчин сидели у костра. Все крупные, все с тяжелыми взглядами. При виде меня они замерли, и в их глазах зажегся тот же холодный интерес, что и у моих конвоиров.

— Нашли на границе, — бросил первый, подталкивая меня вперед. — Без метки. Без зверя.

— К главе ведите, — отозвался кто-то из сидящих. — Пусть решает.

Меня повели дальше.

Я пыталась запоминать дорогу, но все сливалось — темные силуэты домов, настороженные взгляды, запах шерсти и злобы. Где-то завыл волк — тоскливо, протяжно, и у меня мурашки побежали по коже.

Я здесь чужая.

Я здесь никто.

Впереди замаячил большой дом — устрашающий, темный, без единого огня в окнах. Меня подтолкнули к крыльцу.

— Жди здесь.

Один из конвоиров скрылся внутри. Второй остался со мной, сверля спину тяжелым взглядом.

Я смотрела на свои босые ноги, испачканные в грязи, на рваный подол. Руки немели от тугой фиксации. И я понимала: бесполезно надеяться на чудо.

Еще утром — если это можно было назвать утром — я умывалась дождевой водой и сводила судьбы за пультом.

А сейчас стояла на пороге логова зверя, и сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Дверь открылась.

— Зайди.

Я шагнула внутрь.

Глава 2

Мила

Внутри было темно.

Не просто сумеречно — темно, как в пещере. Глаза не успели привыкнуть, а меня уже втолкнули вглубь, и дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, неживым стуком.

Я замерла, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Тишина давила на уши. Где-то капала вода. Пахло деревом и чем-то диким, мужским, опасным.

— Подойди.

Голос пришел из темноты. Низкий, хриплый, с рычащими нотками, от которых у меня волосы на затылке встали дыбом.

Ноги не слушались. Но я сделала шаг. Второй.

Глаза начали привыкать. В глубине комнаты проступил силуэт — огромный, занимающий собой половину пространства. Мужчина сидел в кресле, но даже сидя он возвышался надо мной, как скала.

Еще шаг.

Огонь в камине вспыхнул ярче — будто кто-то подкинул дров, хотя рядом никого не было. Свет выхватил из темноты лицо.

И я перестала дышать.

Это было лицо, которое я видела в своих видениях во время падения. То самое, что ускользало, оставляя после себя сосущую пустоту.

И сейчас оно стало явью.

Резкие, грубые черты. Темные волосы, падающие на лоб. Ярко-голубые глаза смотрели на меня в упор, прожигали насквозь, до самого дна.

Я смотрела на него — и мир вокруг схлопнулся в точку.

А потом внутри меня что-то взорвалось.

Жар вспыхнул в груди, там, где сердце. Обжигающий, невыносимый, будто кто-то приложил раскаленное клеймо к голой коже. Я вскрикнула и схватилась за грудь, чувствуя, как под пальцами проступает что-то новое — орнамент, которого не было секунду назад.

Он поднялся.

Я не видела его движения — просто поняла, что он уже стоит передо мной, нависает черной скалой, и его рука тоже прижата к груди.

— Нет, — выдохнул он.

Это было не слово. Это был рык.

Я подняла на него глаза и увидела в голубой глубине безрассудную, неконтролируемую ярость.

— Ты… — он схватил меня за плечи, рванул край моей рубахи вниз, обнажая грудь.

Я дернулась, но он держал крепко, вглядываясь в то место, где только что горела боль.

Я проследила за его взглядом.

На коже, чуть выше сердца, проступил рисунок. Сложная вязь, переплетение линий, похожее на волчий след и одновременно на руну. Она светилась слабым золотым светом — пульсировала в такт ударам моего обезумевшего сердца.

Метка истинной.

— Сволочи, — прошипел он, отшатываясь от меня, как от прокаженной. — Какая же сволочь подкинула мне это…

Я стояла, прижимая к груди остатки рубахи, и не могла пошевелиться. Внутри все тряслось.

Он прошелся по комнате — огромный, страшный в своей ярости. Схватил со стола тяжелый стакан и швырнул его в стену. Грохот

— Ты знаешь, что это? — он резко обернулся ко мне, сверкнув глазами.

— Ис… истинность, — выдавила я.

Он подошел вплотную. Навис. От него пахло лесом, дымом и зверем — так сильно, что кружилась голова.

Я смотрела в его глаза и видела в них бурю. И еще что-то — глубоко внутри, на самом дне. То, что он отчаянно пытался задавить.

— Крис! — рявкнул он, не оборачиваясь.

Дверь распахнулась мгновенно. Те двое, что привели меня, замерли на пороге.

— В подвал. К остальным.

У меня сердце оборвалось.

— К остальным? — переспросила я.

Он посмотрел на меня — и в его взгляде не было ничего, кроме ледяной ненависти.

Меня схватили под руки и потащили к двери. Я успела обернуться и взглянуть на него в последний раз.

Он стоял ко мне спиной, но я видела, как его рука была прижата к груди. К тому месту, где под тканью горела метка.

Такая же, как у меня.

Парная.

Связавшая нас навечно.

Меня выволокли наружу. Ночь уже окончательно вступила в свои права — темная, безлунная, только звезды холодно поблескивали где-то высоко.

Подвал, куда меня привели, находился под одной из покосившихся построек. Тяжелая дверь, обитая железом. Засов толщиной в руку. Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости.

— Заходи.

Меня втолкнули внутрь.

В нос ударил запах. Затхлость, немытые тела, отчаяние. Я сделала несколько шагов вниз, в темноту, и услышала тихие всхлипы.

Глаза привыкли к полумраку.

Вдоль стен, на грязных тюфяках, сидели женщины. Молодые, красивые, с потухшими глазами. На груди у каждой, там, где сердце, тускло поблескивала метка.

Истинные.

Те, кого нашли. Те, кого приговорили.

— Новенькая? — раздался усталый голос из угла. — Добро пожаловать в клетку, сестра. Жить здесь почти не больно, когда привыкнешь.

Я сползла по стене и села прямо на холодный пол.

Сверху лязгнул засов.

Я в ловушке.

Я истинная того, кто меня ненавидит.

Глава 3

Мила

Я медленно обвела взглядом помещение, считая женщин. Четырнадцать. Пятнадцать. В темноте трудно разобрать. Они сидели вдоль стен на грязных тюфяках, каждая в своем коконе отчаяния.

Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с тупым любопытством, кто-то — с той особенной настороженностью, с какой смотрят на новеньких.

— Иди сюда, — раздалось из угла. — Не стой столбом.

Голос усталый, без интонаций. Я повернула голову и разглядела женщину. Лет тридцати, темные волосы собраны в небрежный пучок, большие карие глаза смотрели сквозь меня. Она похлопала по тюфяку рядом с собой.

Я сделала шаг. Второй. И села на предложенное место.

— Мила, — сказала я, опережая вопрос.

— Вера, — она усмехнулась одними уголками губ. — Третий год здесь. Ты чья?

Я положила руку на грудь, туда, где под тканью пульсировала метка.

— Главы.

Вокруг нас вдруг стало тихо. Те женщины, что до этого лежали неподвижно, приподнялись. Несколько голов повернулось в мою сторону.

Вера присвистнула.

— Ну… Ты либо самая счастливая, либо самая пропащая из нас.

— Почему? — спросила я ровно.

— Потому что он Альфа, — ответила женщина из другого угла, с пепельными волосами и испуганными глазами. — Самый сильный, самый несговорчивый. Говорят, он ненавидит истинность больше всех. Его мать убили из-за метки.

— Убили? — я повернулась к ней.

— Его отец, встретив истинную, решил бросить жену и ребенка. Та умоляла его не выгонять их, а он жестоко избил ее. Женщина не выжила. А Альфа Кай, мальчишкой, все это видел. Говорят, отец вышвырну его на улицу в лютый мороз и тогда Кай поклялся, что никогда не примет свою истинную. Что лучше сдохнет в гон, чем будет идти на поводу у инстинктов.

Я молчала, переваривая информацию. В груди разрасталась тяжесть, но не страх. Понимание. Вот она, брешь в его броне. Детская травма, ставшая проклятием для целого мира.

— А ты не плачешь, — заметила Вера, разглядывая меня. — Обычно новенькие первые сутки рыдают.

— Я не из тех, кто плачет понапрасну.

— Посмотрим, как долго ты продержишься, — Вера покачала головой. — Даю месяц.

Я промолчала. Спорить не имело смысла.

— Расскажите, — попросила я. — Я хочу понять, как вы здесь оказались.

Они переглянулись. А потом заговорили.

Первой была Вера.

— Я была женой Беты, — начала она тихо. — Хорошая партия, сильный клан. Думала, что люблю его. А потом встретила истинного.

Она расстегнула ворот грубой рубахи, показывая метку. Тусклую, почти погасшую.

— Он нашел меня на ярмарке. Просто шел мимо, увидел, и на груди расцвела метка. Понимаешь, в один миг? Я даже не поняла сразу, что случилось — просто сердце остановилось, а потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть, а левую грудь зажгло огнем.

— И что дальше?

— Брак расторгли в тот же день. Муж даже не посмотрел на меня. Сказал: «Иди к своему истинному, теперь ты его». Я пришла домой, к родителям, а они… они закрыли дверь. Сказали, что дочь, опозорившая род, им не нужна.

Вера говорила ровно, без эмоций, но я видела, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в край тюфяка.

— Три дня я ночевала на улице. Думала, что умру. А потом пришли его люди. Привели сюда. Истинный пришел на следующую ночь. Пометил. А наутро сказал: «Ты мне не нужна. Истинность — это проклятие. Но раз есть метка, ты моя собственность. Будешь сидеть здесь и ждать, пока понадобишься».

— И ты ждешь? — спросила я.

— А что мне делать? — Вера посмотрела на меня в упор. В ее глазах не было слез. Только сухая, выжженная пустота. — Убежать? Куда? За пределами клана меня поймают другие. Изнасилуют, убьют или продадут. Таков мир Кая. Истинные вне закона и принадлежат мужчинам. Мы нужны только раз в несколько месяцев, когда у зверя гон. Чтобы сбросить напряжение, чтобы не сдохнуть. А в остальное время мы здесь. Сидим и ждем.

— И так у всех?

— У всех, — кивнула девушка с пепельными волосами. Ее звали Алиса. — Мне было семнадцать. Я только школу закончила, мечтала получить профессию. Я красиво рисовала, думала устроиться к гончару и расписывать посуду, — она горько усмехнулась.

— И что случилось?

— Он пришел на выпускной. Старший сын Бэты Кая. Посмотрел на меня через весь зал — и все. Метка вспыхнула. Меня забрали в ту же ночь.

Алиса всхлипнула, вытирая слезы.

— Я надеялась, что со мной все будет по-другому, что я смогу растопить его сердце. Он был такой красивый… такой сильный… Я ждала, что он придет и скажет: «Ты моя, я тебя никому не отдам». А он… он просто приходил и брал.

— Тебя искали? Родители?

— Мать приходила, — тихо сказала Алиса. — В первый месяц. Стояла у ворот, кричала, просила отдать дочь. Ее прогнали. Сказали, что если еще раз появится, убьют. Больше я ничего о ней не слышала.

Она замолчала. В подвале стало тихо — только вода продолжала капать.

— Потом его женили на дочери соседнего клана, — продолжила Алиса. — Сильный союз, понимаешь? Двое детей уже. А я здесь. Четвертый год пошел.

— Четвертый год…

Другие женщины принялись делиться своими историями. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается огонь. Не жалость — гнев. Чистый, праведный гнев.

— И вы готовы это терпеть?

Алиса всхлипнула.

— А у нас есть выбор?

— Выбор есть всегда. Бездействие — это тоже выбор, — сказала я твердо.

Они смотрели на меня. Кто-то с надеждой, кто-то с раздражением, кто-то с той особенной усталостью, когда уже ничего не хочется.

Я молчала. Слова застревали в горле. Мысли путались, я пыталась найти решение, но пока была бессильна. Мне действительно придется ждать гона.

Сверху снова донесся смех. Кто-то запел пьяную песню. Там, наверху, кипела жизнь.

Я поднялась.

— Ты куда? — спросила Вера.

— К вам.

Я подошла к Вере. Опустилась перед ней на колени. Взяла ее руки в свои — холодные, костлявые, с въевшейся грязью. Она дернулась, попыталась отстраниться.

— Что ты делаешь?

— Тише.

Я обняла ее.

И через меня прошло. Тепло, светлое, чистое. Я вбирала ее боль, ее годы отчаяния, ее сломанные надежды. Вера замерла, а потом вдруг обмякла и заплакала. Не навзрыд — тихо, почти беззвучно. Слезы просто текли по щекам, падали на мои руки, и я чувствовала, как вместе с ними уходит часть ее тяжести.

— Ты что… ты что со мной делаешь? — шептала она.

— Забираю боль, — ответила я. — Хотя бы часть.

Я перешла к Алисе. Села рядом, обняла за плечи. Она уткнулась лицом мне в шею и разрыдалась — громко, взахлеб, как ребенок, который годами копил в себе эту боль.

— Я так устала быть никому не нужной, — шептала она. — Я так устала ждать, когда он придет… Я хочу жить. Понимаешь? Просто жить.

— Понимаю, — я гладила ее по спине. — Ты будешь жить. Я обещаю.

— Как?

— Пока не знаю. Но что-то придумаю.

Я обошла всех. Каждую. Слушала их истории, обнимала, чувствовала, как через меня проходит их боль. И с каждой историей внутри становилось тяжелее, но в то же время и светлее. Я наполнялась их страданиями, но взамен оставляла им каплю тепла. Каплю надежды.

Одна женщина — ее звали Тома — рассказала, что ее истинный вообще никогда не приходит. Он уехал из клана, оставив ее здесь «до востребования».

Другая — Ника — показала шрамы на запястьях.

— Я пыталась, — сказала она просто. — Два раза. Не получилось. Здесь даже умереть не дают.

Когда последняя девушка — совсем молодая, с испуганными глазами — заснула у меня на плече, я сидела и смотрела на них.

На эти сломленные судьбы. На женщин, которые стали сестрами по несчастью.

— Кто ты? — тихо спросила Вера, глядя на меня из полумрака.

Я помолчала. А потом решилась.

— Меня послали, — ответила я. — Сверху.

— Сверху?

— С небес, Вера. Я здесь, чтобы вернуть вашему миру истинность. Чтобы каждый оборотень понял: истинная — это не проклятие. Это дар.

Вера долго смотрела на меня. А потом усмехнулась — уже без горечи.

— Ну, если ты с небес, девочка, то здесь ад.

— Я заметила.

Где-то далеко завыл волк. Протяжно, тоскливо. Я закрыла глаза и мысленно обратилась туда, откуда пришла.

Я справлюсь. Я не подведу.

А вслух прошептала, глядя на спящих:

— Просто верьте. Хотя бы чуть-чуть. Этого достаточно, чтобы начать. Метка на груди зудела, там, наверху, кто-то явно не спит.

Глава 4

Мила

Воздух в подвале сперло. Моя метка не просто зудела — она горела, пульсировала багровым, выстукивая по костям ритм катастрофы. Я прижала ладонь к груди и почувствовала под пальцами жар, словно там, под кожей, разгоралось солнце.

А потом сверху донесся вой.

Протяжный, полный такой муки, что у женщин вокруг подкосились ноги. Алиса осела на тюфяк, закрыв голову руками. Вера вжалась в стену, став серой, как земля.

— Нет… только не это… — прошептала она. — Это гон Альфы. Если он войдет… мы все…

Она не договорила. Ей и не нужно было.

Сверху грохнуло. С потолка посыпалась крошка, и я зажмурилась, потому что внутри что-то рвануло — не от страха, от узнавания.

Я узнала этот голос.

Этого зверя.

Дверь взвизгнула железом. Когти полоснули по металлу, оставляя глубокие борозды. И в тот миг, когда реальность должна была обрушиться, меня накрыло.

* * *

Видение.

Я стою на поляне. На мне расшитое золотом платье, тяжелое, влажное. Я опускаю взгляд и вижу кровь. Мою кровь. Она пропитала ткань до самого низа, залила руки, капает с пальцев на пожухлую траву.

В двух шагах от меня — он.

Молодой воин с теми же ярко-голубыми глазами. Он стоит на коленях, стиснутый кольцом врагов, окровавленный, но не сломленный. Кай. Мой Кай.

Тот, кого я любила в прошлой жизни.

— Беги, Кай! — кричу я, бросаясь вперед, заслоняя его собой.

Я чувствую, как холодная сталь входит в мое тело. Раз. Второй. Третий. Мне больно, так больно, что темнеет в глазах, но я держусь, потому что он за моей спиной. Потому что он должен выжить.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо в последний раз.

И вижу в его глазах не благодарность. Не любовь. А холодный, трезвый расчет. Чтобы спасти свою жизнь и власть, он толкает меня вперед. Прямо на мечи. Прямо на смерть.

Последнее, что я помню перед темнотой — его спина. Он уходит, не оборачиваясь.

* * *

Я распахнула глаза, задыхаясь.

В подвале пахло сыростью и страхом. Надо мной нависал сводчатый потолок. А в груди полыхала такая жгучая обида, что я не могла вздохнуть.

Так вот почему я была в Канцелярии без памяти.

Вот та обида, которую я должна была отпустить, чтобы стать ангелом.

Вот кто забрал мою прошлую жизнь.

— Предатель, — выдохнула я.

И дверь подвала вылетела с петель.

Кай ворвался внутрь как ураган.

Он не шел — его несло. Тело уже наполовину вышло из-под контроля: мышцы перекатывались под разорванной рубахой, позвоночник выгибался, пальцы скрючились, выпуская когти. От него несло жаром, диким, звериным — воздух вокруг плавился.

Он рычал мое имя — хрипло, неразборчиво, будто зверь пытался говорить человеческим ртом.

Вера дернулась в попытке прикрыть меня, но Кай даже не взглянул. Просто отшвырнул тяжелой рукой, и она отлетела к стене, затихнув.

Он двинулся ко мне.

А я смотрела в его лицо — и видела того, кто убил меня. Того, ради кого я умерла. Того, кто даже не думал меня спасти.

— Не подходи! — закричала я, выставляя руки вперед. — Слышишь⁈ Я не спасу тебя! Больше никогда!

Но зверю было плевать.

Он настиг меня в два прыжка. Сгреб в охапку, прижал к груди — горячей, влажной от пота, дрожащей крупной дрожью. Я забилась, закричала, зацарапала его лицо, но он даже не почувствовал.

— Пусти! Пусти, тварь!

Он зарычал мне в шею. Клыки скользнули по коже — пробуя, ища место. Я замерла, потому что поняла: сейчас произойдет то, чего я боялась больше всего.

— Кай… — позвала я тихо, вкладывая в голос всю боль, что копилась неизвестно сколько жизней. — Не надо. Пожалуйста…

Он не слышал.

Клыки вошли в плоть — резко, глубоко.

Боль вспыхнула такая, что я ослепла. Она не шла ни в какое сравнение с ударами мечей в той жизни. Та боль была холодной, отстраненной. Эта — горячая, интимная, впивающаяся в самое нутро.

Я почувствовала, как его яд растекается под кожей. Как моя кровь смешивается с его слюной. Как метка на груди взрывается светом — невыносимым, золотым, прожигающим рубаху.

Золотая нить, с которой я сама работала на небесах, стала явью. Но она не соединяла нежно — она сковала нас тяжелой цепью, проросла в каждую клетку.

Кай оторвался от моей шеи, лизнул рану — и замер. Помутнение в глазах никуда не делось, но тело вдруг обмякло. Он сделал шаг назад, и я увидела, как трансформация откатывает: когти втягиваются, позвоночник выпрямляется, черты лица становятся человеческими.

Но разум явно не вернулся.

Он смотрел на меня — и не видел. Только нюхал воздух, раздувая ноздри, и снова тянулся.

— Нет… — прошептала я, пятясь.

Он шагнул следом. Рванул меня за руку, дернул на себя, и в следующую секунду я уже висела у него на плече — как мешок, как добыча.

— Отпусти! Куда ты меня⁈

Молча.

Он вынес меня из подвала, даже не взглянув на женщин, забившихся по углам. Лестница. Коридор. Тяжелая дверь слетела с петель. Комната — огромная, темная, с горящим камином.

Он швырнул меня на кровать.

Я откатилась, вскочила, но он уже нависал сверху. Навалился всем телом, прижимая к перине. Я чувствовала его вес, его жар, его возбуждение — твердое, невыносимо большое, упирающееся мне в бедро.

— Кай… — голос сорвался. — Очнись…

Но он не слышал. Он рвал мою рубаху — треск ткани, холодный воздух на коже. Его ладони — грубые, мозолистые — сжали мою грудь, сминая сосок. Я дернулась, ударила его по лицу, по шее, но он даже не моргнул.

А потом случилось то, чего я не ожидала.

Внизу живота вспыхнул жар. Не тот, что от метки — другой, тягучий, сладкий. Он разливался по венам, заставляя мышцы расслабляться, а дыхание — сбиваться.

Что это?

Яд. Его яд, что он впрыснул в меня при укусе. Он делал мое тело податливым. Он будил то, что должно было проснуться только по моей воле.

— Нет… — простонала я, но в голосе уже не было силы. Только хрип.

Кай наклонился, втянул носом запах у моей шеи — и зарычал довольно. Он чувствовал мое возбуждение. Он знал, что я уже теку для него.

Он раздвинул мои ноги коленом.

Я попыталась сжать их — бесполезно. Его сила была чудовищной. Он вошел в меня одним толчком. Я закричала от неожиданности и стыда, но крик перешел в стон, потому что следом за болью пришло нечто другое.

Острое. Сладкое. Бесконечное.

Он двигался во мне тяжело, ритмично, вколачивая в кровать. Каждый толчок отдавался внизу живота спазмом наслаждения. Мое тело предавало меня — оно отвечало ему, сжималось вокруг него, требовало еще.

Я кончила первый раз, когда он зарычал мне в ухо, кусая мочку. Кончила неожиданно для себя — волной, накрывшей с головой, выгнувшей спину. Слезы брызнули из глаз.

— Ненавижу… — выдохнула я сквозь всхлипы.

Он не слышал. Он просто брал свое.

Второй раз — когда он перевернул меня на живот и вошел сзади, глубже, до самого нутра. Я кончила, вцепившись в подушку, кусая губы в кровь, чтобы не закричать от этого унизительного блаженства.

Третий раз — когда он кончил сам, заливая меня горячей спермой, и я вместе с ним провалилась в судорогу, чувствуя, как пульсирует во мне его член.

Он рухнул сверху, придавив своей тяжестью. Дышал хрипло, рвано. Постепенно хватка ослабла, дыхание выровнялось.

Я лежала, не в силах пошевелиться. Между ног саднило, ныло, но там же пульсировало удовлетворение, от которого хотелось выть.

Он заснул. Просто отключился, уткнувшись носом мне в затылок.

А я смотрела в стену и плакала. Беззвучно, зло, размазывая слезы по подушке.

Ты снова меня использовал.

Ты снова взял то, что не принадлежит тебе.

Метка на груди пульсировала в такт его сердцебиению. Мы были связаны. Навечно.

Но он еще пожалеет о том, что появился на моем пути.

Глава 5

Мила

Сознание вернулось рывком, вместе с острой, пульсирующей болью.

Я открыла глаза и замерла, глядя в чужой потолок с тяжелыми дубовыми балками. Тело ощущалось как один сплошной ожог. Шею не просто жгло — ее разрывало изнутри яростным, хозяйским жаром. Между ног саднило так сильно, что каждое мимолетное движение вызывало дрожь и подступающую к горлу тошноту.

Я лежала на огромной кровати, в самом центре мужского логова. Простыни смяты в жгуты, подушка валяется на полу — немые свидетели того, как меня ломали этой ночью. Запах… Его запах. Он повсюду. Впитался в мои поры, запутался в волосах. Терпкий аромат дикого леса, горького дыма и разъяренного зверя.

В камине едва тлели угли. Комната тонула в предрассветном сумраке, тяжелая мебель казалась тенями затаившихся хищников. Спальня Альфы. Моя клетка.

Он стоял у окна. Спиной ко мне.

Мне открывался вид на мощную спину, исчерченную белыми шрамами. В его неподвижности сквозила такая первобытная угроза, что воздух вокруг него, казалось, вибрировал. Зверь не уснул. Он просто выжидал.

Я попыталась сесть. Простыня соскользнула, обнажая

Кай почувствовал мое движение. Обернулся.

Его глаза — ледяной ультрамарин, в которых еще не угасло животное пламя. Ни тени сожаления. Ни капли нежности. Только тяжелый, оценивающий взгляд хозяина, проверяющего, не сдохла ли его добыча после такой ночи.

— Очнулась, — голос низкий, вибрирующий, пробирающий до костей.

Я коснулась шеи. Кожа под пальцами была влажной, липкой от запекшейся крови. Глубокий, рваный укус. Метка. Я поморщилась, когда боль током прошила позвоночник.

— Ты укусил меня, — хрипло произнесла я. Мой собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.

— Зверь укусил.

Он произнес это с такой интонацией, будто это снимало с него ответственность. Будто это не его зубы разрывали мою плоть.

— Какая разница? — я вскинула голову, встречая его взгляд.

Он промолчал. Просто смотрел, как я, преодолевая слабость, пытаюсь встать. Ноги подкосились, я едва удержалась за край кровати, задыхаясь от боли в мышцах. Я чувствовала себя сломанной куклой, которую сначала использовали, а потом небрежно бросили.

Кай не шевельнулся. Не помог. Он стоял и смотрел, как я собираю себя по кускам.

— По древним законам, — его голос разрезал ледяную тишину, — если самец кусает истинную, он подтверждает выбор крови. Пути назад нет.

Я замерла, ожидая приговора. Он шагнул ко мне. Один шаг — и я почувствовала жар, исходящий от его тела, но не отступила.

— У нас три дня, — чеканил он, словно отдавал приказ. — Подготовка и ритуал слияния. Закон требует завершения.

— А если я откажусь?

Кай усмехнулся. Жестко, без единой искры тепла.

— У тебя нет такого права. Потому что я — Альфа. Потому что мой зверь теперь чует твой страх и твое возбуждение за километры. Я не смогу сдерживать его, пока мы не станем единым целым.

Он навис надо мной, подавляя своей мощью. И в этой близости я увидела правду: он бесился. Он ненавидел эту связь, ненавидел то, что его природа выбрала меня. Он был в ловушке не меньше моего.

— Ритуал будет не тем, что ты себе вообразила, — выплюнул он. — Это испытание на выживание. Ты должна подчиниться моему зверю. Принять его тьму. Мы погрузимся в транс, и там, внутри, ты будешь бороться. Если твоя воля слаба — ты умрешь. Если выдержишь — мы станем одним целым. Навсегда.

— Что я получу, если справлюсь?

— Я выполню одну твою просьбу.

— Я хочу позаботиться о женщинах в подвале.

— Я позволю тебе. Но ты будешь под присмотром. Пока я не решу, что ты достойна статуса Луны стаи.

— Испытательный срок? — я едва не рассмеялась ему в лицо от этой абсурдной жестокости.

— Ты будешь доказывать каждый день, что ты не проклятие. Ошибешься — я убью тебя лично. Даже если сам при этом буду выть от боли до конца своих дней.

Он сказал это так буднично, что по спине пробежал холод. Он не шутил.

В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Я смотрела на этого сломленного, яростного мужчину и понимала: он не знает другого языка, кроме насилия. Но я пришла сюда не воевать. И чем быстрее я справлюсь со своей задачей, тем быстрее я освобожусь от него.

Я здесь, чтобы приручить эту тьму нежностью.

— Поняла, — ответила я максимально спокойно.

Кай нахмурился. Он явно ждал слез, мольбы, истерики.

Он долго вглядывался в мое лицо, пытаясь найти подвох, а затем коротко кивнул и вышел, не оборачиваясь.

Я осталась одна. Ноги тут же стали ватными, и я рухнула на постель. Меня трясло. Дикий, первобытный ужас накатывал волнами, но я сжала кулаки. Три дня. А потом — схватка с его Тьмой.

Я заставила себя встать. Нашла его рубаху — огромную, грубую, пахнущую им. Натянула тяжелые кожаные штаны, перевязав их обрывком веревки на талии. В зеркале отразилось бледное привидение с клеймом на шее, но глаза… глаза горели решимостью.

Я вышла в коридор, чувствуя, как дом давит своей мрачностью. Спустилась вниз под оценивающим взглядом охраны и направилась прямиком на кухню.

Там было жарко и пахло безнадегой. Пожилая женщина и молодая девушка замерли, увидев меня.

— Кто ты? — спросила старшая, Зоя.

— Мила. Истинная Альфы.

Их взгляды — смесь ужаса и жалости — сказали мне больше любых слов. Они видели во мне очередную жертву.

— Покажите, где вода. Я буду мыть посуду, — я подошла к корыту, игнорируя их шок.

— Ты? Истинная? — ахнула молодая Таня.

— Я умею работать.

Ледяная вода обжигала пальцы, спина ныла, а укус пульсировал при каждом движении. Но я терла эти тарелки так, словно отмывала свою жизнь от этого кошмара.

— Тебя укусили… — прошептала Таня, глядя на мою шею. — И ты не в цепях?

— Нет. Через три дня ритуал. Если выживу — я приду за теми, кто в подвале. Кай обещал.

Зоя горько усмехнулась.

— Альфа не держит обещаний, дочка.

Я отложила тряпку и посмотрела ей прямо в глаза.

— В этот раз все будет иначе. Я пройду ритуал и получу право голоса. И я заставлю его услышать.

Зоя замолчала, всматриваясь в меня. В ее сухих глазах впервые промелькнула искра надежды.

Весь день я впахивала наравне с ними. Мои руки были красными от воды, одежда пропиталась паром, но к вечеру кухня сияла. Я видела, как меняется их отношение — от настороженности к робкому уважению.

— Ты не такая, как другие, — сказала Таня, когда я заканчивала работу.

— Просто у меня есть четкая цель.

Тень легла на порог. Кай.

Он стоял, заполняя собой всё пространство. Его взгляд прошелся по чистой кухне, по моим закатанным рукавам и остановился на укусе, который теперь стал еще ярче на бледной коже. Зоя и Таня буквально вжались в стены.

— Иди за мной, — прорычал он.

В коридоре он резко развернул меня, прижав спиной к стене. Его рука мертвой хваткой вцепилась в мое плечо.

— Ты позоришь меня. Хочешь, чтобы стая видела тебя прислугой?

— Я хочу, чтобы они видели, что я не боюсь работы. И достойна стать Луной, чтобы заботиться о них.

Его дыхание обжигало мне лицо. В глазах зверя боролись ярость и странное, болезненное любопытство.

— Через три дня ритуал, Мила, — прошептал он, склонившись к моему уху. — Готовься. Твоя самоуверенность может тебя убить.

Он отпустил меня и ушел, а я осталась стоять в пустом коридоре. Сердце колотилось в горле.

Я вышла на крыльцо. Внизу, в темноте двора, чернела дверь подвала. Моя цель. Мой крест.

Я коснулась метки на шее. Она горела.

Кай смотрел на меня сверху, с балкона. Наши взгляды скрестились, как клинки. Первый день подошел к концу. И я всё еще была жива.

Глава 6

Мила

Первый день после разговора на кухне превратился в рутину.

Я вставала затемно, когда небо за окном еще было сизым, а звезды не успели погаснуть. Тело ломило после каждой ночи, проведенной в одиночестве на огромной кровати Альфы. Я сворачивалась калачиком на самом краю, подтыкая под себя его рубаху, потому что в комнате было холодно, а дров в камине хватало только до полуночи.

Он не приходил.

Я просыпалась от собственного дрожащего дыхания, ощупывала шею — метка горела, пульсировала, но была моей единственной теплой вещью в этом ледяном доме.

— Где Альфа? — спросила я у Тани на второй день, когда мы вместе чистили картошку.

Та покосилась на дверь, понизила голос:

— В казарме ночует. С воинами. Он всегда так делал, еще до тебя.

— До меня?

— Ну… — она замялась, — он вообще редко в доме бывает. Только когда гон или когда совет стаи. А так — с мужиками, в лесу, на полигоне.

Я кивнула, делая вид, что меня это не задевает. Но внутри что-то сжалось. Не от ревности — от одиночества. Я здесь чужая, и даже тот, кто связан со мной кровью и меткой, предпочитает спать в казарме среди воинов, чем в собственной постели рядом со мной.

Зоя, пожилая женщина с цепкими руками и вечно усталыми глазами, первая начала меня учить.

— Не стой столбом, — бросила она мне на третий день, когда я закончила мыть полы в большой зале. — Вон белье накопилось. Пойдем, покажу, как стирать в такой воде, чтобы руки не сожрало.

Она учила меня всему. Как разводить огонь в печи, чтобы дым не ел глаза. Как месить тесто, чтобы оно поднялось даже в этом проклятом сыром подвале. Как штопать мужские рубахи — грубые, пропахшие лесом и кровью.

— Альфа рвет их каждую седмицу, — ворчала Зоя, показывая стежок. — В плечах широк, а рукава узкие. Дурацкий покрой. Умели бы хоть раз портного позвать, так нет, экономят на всем, а потом мы тут строчим.

Я училась быстро. Пальцы болели, костяшки саднили от щелока, но я не жаловалась. К вечеру валилась с ног, но спать уходила с чувством, что этот день прожит не зря.

Одна.

Всегда одна.

На третий день Зоя выглянула в окно и перекрестилась — странный жест для мира, где богов давно забыли.

А как же ритуал?

— Ушли, — прошептала она. — Все ушли.

— Кто?

— Воины. Альфа повел их на северную границу. Говорят, там соседний клан нарушил договор.

Я подошла к окну. Двор опустел. Только бабы сновали между домами, да редкие старики грелись на завалинках.

— Надолго?

— Кто ж знает… — Зоя покачала головой. — Бывает, на день уходят. Бывает, на седмицу. И не все возвращаются.

Слова упали в тишину тяжелыми камнями.

Я ждала.

День. Второй. Третий.

Я помогала на кухне, стирала, убирала в доме, носила еду старикам и женщинам с детьми. Меня перестали бояться. Сначала Таня, потом Зоя, потом и другие — они начали говорить со мной, не отводя глаз.

— Ты не похожа на истинную, — сказала мне одна молодая вдова, чей муж погиб в прошлом году. — Ты… как обычный человек.

— Я и есть обычный человек, — ответила я. — Просто с меткой.

— Нет, — она покачала головой. — Другим они даже шанса влиться в стаю не дают. Ты первая, кому позволили.

Я не знала, что на это ответить. Просто бралась за следующую работу.

На пятый день с северной дороги донеслись крики.

Я выбежала на крыльцо первой.

Они возвращались. Не все. Многие.

Те, кто шел своими ногами — хромали, держались за бока, за плечи. Те, кого несли — на самодельных носилках из плащей и жердей, с закатившимися глазами и белыми, как мел, лицами.

Я видела кровь. Много крови. Она заливала повозки, капала на землю, смешивалась с грязью.

— Помогите! — заорал кто-то. — Лекаря! Где лекарь⁈

Я кинулась к ним.

Старый лекарь Олф, сутулый, с вечно трясущимися руками, уже суетился в лазарете — небольшом срубе у задней стены усадьбы. Но помощников у него не было. Никто из женщин не хотел идти в лазарет — боялись крови, смерти, заражения.

— Давай сюда! — крикнул он, увидев меня. — Воду грей! Тряпки неси! Иглы! Шелк!

Я носилась между котлом с кипятком и ранеными, подавала, подхватывала, меняла повязки, которые мгновенно пропитывались кровью. Мне было все равно на запах, на вид рваных ран, на то, как хрустели сломанные кости под моими пальцами.

Я просто делала.

— Учись, — бросил Олф, когда я придержала воина, которому он зашивал плечо. — Шить умеешь?

— Умею.

— Тогда смотри. От края раны отступаешь полпальца. Вкалываешь иглу под углом, выводишь с другой стороны. Узел — на два оборота. Не тяни сильно, а то порвешь.

Я смотрела. Запоминала. И когда принесли следующего — молодого парня с рассеченным бедром — я взяла иглу в руки.

— Смелее, — Олф положил ладонь на мое плечо. — Ты не сделаешь хуже, чем уже есть. А если сделаешь хорошо — он выживет.

Я шила.

Кожа под иглой была горячей, живой. Кровь заливала пальцы, делала инструмент скользким. Но я вела стежок за стежком, ровно, аккуратно, так, как учила Зоя штопать мужские рубахи.

Только теперь рубаха была из плоти.

Парень выжил.

Я сшила еще троих в тот день. И одного — того, кто уже не дышал, но Олф сказал «пытайся, вдруг сердце забьется» — не смогла. Он ушел у меня под руками, глядя в потолок остановившимися глазами.

Я закрыла ему веки.

А потом вышла во двор и меня вырвало под кустом бузины.

Никто не видел. Никто не слышал.

Я вытерла рот рукавом и пошла обратно. Потому что там ждали другие.

На восьмой день принесли его.

Я услышала крики раньше, чем увидела. Что-то в воздухе изменилось — напряжение стало плотным, почти осязаемым. Воины, которые еще могли стоять, высыпали из лазарета и побежали к воротам.

Я вышла следом.

Носилки. Четверо мужчин несли их на плечах, бережно, словно боялись разбить драгоценность. На них лежал Кай.

Он был серым.

Не бледным — серым. Цвета мокрой золы. Губы — синие. Глаза закрыты, на лбу — глубокая рана, кровь запеклась коркой, смешавшись с грязью. Рука безвольно свисала, и я увидела, как неестественно вывернуто предплечье.

— Жив? — спросил кто-то.

— Едва, — ответили ему.

Я рванула

— Пусти!

И под моим напором они расступились.

Я взяла его за руку. Холодную, как лед. Пульс — тонкая ниточка, готовая оборваться в любой миг.

— Несите в дом, — сказала я. — В его комнату.

Кай весил, как скала. Но мы дотащили. Вчетвером, кряхтя и матерясь, занесли его на второй этаж, уложили на ту самую кровать, где он брал меня в гон.

Теперь он лежал на ней неподвижный, как каменное изваяние.

Олф пришел сразу. Распахнул веки Кая, посветил лампой, пощупал шею, заглянул под повязки.

— Плохо, — сказал он. И я впервые услышала в его голосе не усталость, а страх.

— Что нужно делать?

— Раны зашить — это ерунда, — Олф покачал головой. — Он потерял слишком много крови. И внутри… я чувствую, что-то сломалось. Может, ребро пробило легкое. Может, печень. Я не знаю точно, а резать его сейчас — значит убить.

— Есть другой способ?

Старый лекарь посмотрел на меня. Прямо. В упор.

— Есть. Сила истинных.

— Что это значит?

— Связь, — он кивнул на мою шею, на метку. — Она не просто так. Твоя кровь, твоя энергия может его вытянуть. Если ты войдешь в ритуал без его поддержки…

— Я готова.

Губы произнесли слова раньше, чем разум опомнился.

— Ты можешь умереть. Если отдашь слишком много — не вернешься.

Я сжала пальцы в кулаки. Раз уж хочу вознестись до ангела, придется отрабатывать, как бы он не поступил со мной в прошлой жизни.

— Когда начинать?

— Сегодня ночью. — Олф вздохнул. — Если дотянет до ночи.

Я осталась с ним одна.

В комнате горели свечи, отбрасывая пляшущие тени на стены. Кай лежал, дыша редко, хрипло. Я села рядом, взяла его руку в свои.

— Не смей умирать, — прошептала я. — Слышишь? Я не для того прошла через падение, чтобы ты сейчас взял и сдох.

Он не ответил.

Я смотрела на его лицо — грубое, резкое, даже во сне не потерявшее хищности. И вдруг поняла: я не хочу, чтобы он умирал. Не потому что он мне нужен. Не потому что я его люблю.

А потому что он мой. Проклятый, сломанный, жестокий — но мой.

И я вытащу его. Даже если придется отдать кусок себя.

За окном завыл ветер. Метка на груди вспыхнула золотом, и я почувствовала, как тонкая нить между нами натянулась, загудела, готовая принять мой дар.

Я ждала ночи.

Глава 7

Мила

Ночь пришла слишком быстро.

Я сидела у постели Кая, слушая его прерывистое дыхание, и чувствовала, как время сжимается в тугой узел. За окном завывал ветер, где-то внизу хлопали двери — дом готовился к чему-то, чего я не могла понять.

Олф появился на пороге с первыми звездами.

— Пора, — сказал он. И за его спиной я увидела других.

Зоя. Таня. Еще две женщины, которых я почти не знала — их звали Лада и Мирослава. Они несли в руках корзины с травами, свечами, белыми лентами и чем-то еще, что было скрыто под льняными тряпицами.

— Что вы делаете? — спросила я, поднимаясь.

— Готовим тебя, дочка, — Зоя поставила корзину на столик у окна. — Ритуал единения без самого Альфы — дело тонкое. Опасное. Но другого выхода нет.

Они принялись за дело быстро, слаженно, будто делали это сотни раз.

Вокруг кровати соорудили нечто вроде алтаря. Сначала сняли тяжелый балдахин — он полетел на пол, подняв облако пыли. Потом расстелили на полу вокруг кровати что-то белое, мягкое, пахнущее сушеными цветами. Свечи расставили по кругу — десятки, сотни, им не было числа. Женщины зажигали их от одной, и огонь перебегал с фитиля на фитиль, пока комната не засияла мерцающим светом.

— Ложись рядом с ним, — велел Олф.

Я послушалась. Кровать прогнулась под моим весом, и я почувствовала жар, исходящий от тела Кая. Он горел. Лихорадка пожирала его изнутри.

Но прежде чем лечь, я посмотрела на Олфа.

— Что я должна делать?

— Сначала мы пометим тебя, — ответил он. — Символы удержат твою душу между мирами. Ты идешь одна, без его воли. Без его поддержки. Эти знаки — твои якоря.

— Снимай рубаху, — сказала Мирослава. Голос у нее был низкий, спокойный, не терпящий возражений.

Я стянула через голову грубую ткань, оставшись в одной тонкой сорочке, которую дала мне Зоя. Женщины смотрели на мою метку — она горела багровым на ключице, пульсировала в такт сердцу.

— Садись на край, — велела Зоя.

Я села на край кровати, лицом к Каю. Он не открывал глаз, но его пальцы дернулись, когда я коснулась его руки. Чувствовал. Даже в этом забытьи он чувствовал меня.

Зоя достала из корзины глиняную плошку. Внутри была темно-рыжая паста, пахнущая пряностями и землей. Хна.

Первая линия легла на мое плечо. Тонкая, витиеватая, она щипала кожу, будто рисовали ее не краской, а огнем.

— Терпи, — бросила Зоя.

Я терпела.

Символы рождались на моей коже один за другим. Над сердцем — круг с точкой посередине. На животе — спираль, уходящая в бесконечность. На внутренней стороне запястий — руны, которых я не знала, но которые заставляли кровь петь. На шее, вокруг метки — венок из крошечных листьев, каждый завиток выверен до миллиметра.

Женщины работали молча, только дыхание нарушало тишину. Олф тем временем смешивал в кубке что-то из склянок — темное, густое, с резким травяным запахом.

Когда последний символ был нанесен, Зоя отстранилась и окинула меня взглядом.

— Готово, — сказала она. — Теперь ты помечена не только меткой истинности. Ты помечена древними знаками. Они проведут тебя сквозь тьму.

Я опустила глаза. Мое тело напоминало древний манускрипт — каждая линия что-то значила, о чем-то предупреждала, куда-то вела.

— Теперь ложись, — сказал Олф. — И дай свою левую руку.

Я легла на подушку рядом с Каем. Его дыхание обжигало мою щеку. Я протянула левую руку, и Зоя взяла ее. Таня одновременно взяла правую руку Кая. Они переплели наши запястья белой лентой — тонкой, но на удивление прочной. Лента пахла ладаном и чем-то горьким.

Олф затянул узел.

— Символ единства, — пояснил он. — Через него пойдет твоя сила. Держи крепко. Даже если будет больно — не рви.

Я сжала пальцы Кая. Они были горячими, сухими, но в ответ не дрогнули.

— Пей.

Олф поднес кубок к моим губам. Внутри плескалась мутная жидкость, пахнущая кровью, медом и чем-то неуловимо чужим.

— Что это?

— Напиток перехода. Он вырвет тебя из тела и отправит туда, куда нужно. Не бойся. Мы будем держать твои

Я взяла кубок свободной правой рукой. Он был теплым, почти горячим. И тяжелым — будто внутри плавился свинец.

— За один раз, — предупредил Олф.

Я зажмурилась и выпила.

Горечь ударила в нёбо, обожгла горло, растеклась по пищеводу жидким огнем. Я закашлялась, но допила до дна, чувствуя, как пустой кубок выскальзывает из пальцев.

— Закрой глаза, — голос Олфа доносился откуда-то издалека. — И не отпускай его руку.

Я послушалась. Веки стали тяжелыми, как каменные плиты.

Женщины затянули песню. Без слов. Просто звуки — низкие, тягучие, похожие на ветер в горах или на плач далекого зверя. Свечи моргнули раз, второй, третий.

А потом меня вырвало из тела.

Глава 8

Мила

Я стояла на лестнице.

Золотая лестница уходила вверх и вниз в бесконечности. Под ногами — ничто. Над головой — пустота. Только ступени, сотканные из света, и тишина, звонкая, как хрусталь.

Я сделала шаг. Второй.

И почувствовала тепло на ладонях.

Кто-то держал меня за руки. Крепко, уверенно, но не больно. Я опустила глаза и увидела их — два существа из чистого света. Они не говорили, не смотрели на меня — они просто вели, вплетая свои пальцы в мои, поддерживая, направляя.

Ангелы.

Настоящие ангелы.

Я не видела их лиц, не могла разобрать черт — только бесконечную нежность в их прикосновениях. Они тащили меня вверх, и я шла, не смея остановиться.

Лестница кончилась внезапно.

Я стояла на краю обрыва, а передо мной падала вода. Водопад, сотканный из света. Жёлто-голубые капли срывались вниз, разбивались о невидимую поверхность и превращались в туман, искрящийся миллионами огней.

Они влетали в меня.

Каждая капля проходила сквозь кожу, пронизывала каждую клетку, оставляя после себя тепло и свет. Я вдохнула — и мир внутри меня засиял. Я выдохнула — и из груди вырвалась дрожь.

Мне хотелось плакать.

Это место было таким родным. Оно пахло дождевой водой и утренней свежестью — тем самым утром, когда я стояла на своем облачном балконе и зачерпывала воду из каменной чаши.

Я соскучилась.

По небесам. По своей службе. По той тихой гавани, где мне не нужно было ничего, кроме как дарить другим встречи.

Я так хотела домой, что сердце разрывалось на части.

И тут я услышала тихое фырканье.

Я обернулась.

Она стояла на краю водопада — маленькая, серебристая, с гривой, которая струилась на ветру, хотя ветра не было. Лошадка. Она смотрела на меня знакомыми глазами — темными, глубокими, понимающими.

Я узнала ее. А она меня.

Когда-то давно, когда я была еще ученицей, мы резво скакали между облаками.

— Ты… — прошептала я.

Она шагнула ко мне, ткнулась мягким носом в плечо, потерлась о щеку. Я обняла ее за шею, чувствуя под пальцами шелковистую шерсть, пахнущую грозой.

Она подтолкнула меня. Вперед.

— Что там? — спросила я.

Она фыркнула и присела на передние ноги, приглашая сесть.

Я не стала спорить.

Вскочила на нее, вцепилась пальцами в гриву, и мы понеслись.

Мир вокруг распался на свет и ветер. Копыта лошадки не касались земли — они ступали по траве. Тонкие золотистые лучики стелились под нами, ласкали копыта, поднимались в воздух искрящейся пыльцой. Мы не бежали — мы летели, низко над светом, и время застыло, превратившись в тягучую карамель.

Впереди показалась церковь.

Белая, ослепительная, с одним куполом, устремленным в небо, которое было таким же белым. Ни окон. Ни дверей — только арка, зияющая темнотой.

Я не хотела туда заходить.

Лошадка замедлилась, остановилась у порога, и мне пришлось слезть. Она лизнула меня в щеку и отступила, исчезая в свете.

— Подожди… — прошептала я, но она уже растаяла.

Внутри было тихо.

Я перешагнула порог и оказалась в пустом зале. Стены уходили вверх, теряясь в бесконечности. Ни икон, ни скамеек, ни алтаря. Только трое мужчин в длинных светлых одеждах стояли в центре, глядя на меня.

Они не говорили. Просто улыбались — тепло, по-родному, будто знали меня всю жизнь.

Я сделала шаг к ним. Еще один.

Они тоже устремились навстречу. Один коснулся моего плеча, другой — волос. Третий взъерошил их, как ребенку, и я почувствовала, как что-то тяжелое уходит из груди.

— Пора, — сказали они без слов.

И меня выбросило в другой мир.

* * *

Грязь.

Смог. Кровь.

Я стояла посреди поля боя, и мир вокруг был черным от смерти. Земля превратилась в жижу из грязи и крови. Небо заволокло дымом — там, наверху, горело что-то большое, и пепел падал хлопьями, оседая на лицах мертвых.

Тела. Десятки. Сотни. Свои и чужие — не разобрать.

А среди них — он.

Кай.

Он сжимал в руке меч, но лезвие было сломано. Враги наступали со всех сторон — черные тени с красными глазами. Он не видел меня. Он не знал, что я здесь.

Но я видела удар, который должен был стать для него последним.

Я не думала.

Я просто бросилась вперед, заслонила его своим телом, и клинок вошел в мою спину.

Боль была острой, ледяной, но не такой, как я ожидала. Она была чужой — будто я принимала на себя не рану, а чью-то вину, чей-то грех.

Кай обернулся. Его глаза расширились, и я увидела в них боль. Не физическую — душевную. Он смотрел на меня, и в его взгляде было такое страдание, будто это ему вонзили нож в спину.

— Мила… — прошептал он.

И мир моргнул.

* * *

Новый мир. Дождь. Снаряды свистят над головой. Я лежу в окопе, прижимая к себе его голову. Он ранен в ногу, кровь хлещет фонтаном. Врачи не успеют. Я перевязываю его ногу, но рана глубокая, и я понимаю: этого мало, не хватит.

Я ложусь сверху, накрывая его собой, когда рядом рвется граната. Осколки впиваются в мою спину, плечи, ноги. Боль разрывает легкие, но я молчу.

В его глазах — слезы.

— Зачем? — шепчет он.

Я не отвечаю.

* * *

Третий мир. Стрелы. Их сотни, они летят с неба, и он стоит под ними, как дурак, раскинув руки. Я толкаю его в сторону, а сама падаю на колени, пронзенная тремя стрелами сразу. В грудь, в живот, в плечо.

Он подхватывает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как его руки дрожат.

— Прости, — говорит он. — Прости меня.

Я не понимаю, за что.

* * *

Четвертый. Пятый. Шестой.

Каждый раз я спасаю его. Каждый раз принимаю на себя удар, который

Каждый раз в его глазах — боль и сострадание.

Но внутри меня нарастает что-то темное.

Почему?

Почему я должна это делать?

Я не люблю его. Я не просила эту связь. Он в реальной жизни — холодный, надменный, жестокий. Он убил меня в прошлой жизни — толкнул на мечи, чтобы спасти себя. Он не ценил мою жертву. Не ценил мою любовь.

А теперь я снова спасаю его. Снова и снова.

И это испытание не заканчивается.

Седьмой круг.

Я стою посреди пустыни. Песок под ногами раскален, небо плавится. Он лежит в нескольких шагах от меня — без сознания, истекающий кровью. Над ним нависает тень — огромная, крылатая, с горящими глазами.

Я должна снова. Снова броситься. Снова заслонить.

Но ноги не двигаются.

— Нет, — шепчу я. — Нет. Хватит.

Я поднимаю лицо к небу. Там нет никого. Только белесая пустота.

— ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? — кричу я. Голос срывается, разрывает горло. — ПОЧЕМУ Я? ОН НИКОГДА НЕ СПАСАЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ МЕНЯ! ОН УБИЛ!

Тишина.

Я падаю на колени. Песок обжигает кожу.

— Я не люблю его, — шепчу я уже тише. — Я не должна… я не хочу…

А потом я смотрю на него.

Он лежит, бледный, окровавленный, и даже в забытьи его лицо искажено мукой. Его губы шевелятся. Я наклоняюсь ближе и слышу:

— Мила… прости… прости меня…

Я смотрю в его глаза — они открыты, но не видят. Или видят что-то другое? Меня? Ту, прошлую?

В его голосе такое отчаяние, что у меня что-то ломается внутри.

Я не верю ему. Не могу верить. Он был холоден и надменен. Он не ценил меня. Он легко отказался от меня, толкнул на верную смерть.

Но почему тогда я плачу?

Слезы текут по щекам, падают на песок, и вдруг небо над пустыней темнеет. Начинается дождь. Теплый, крупный, он стекает по моему лицу, смешивается со слезами, омывает песочную пыль.

Я стою под дождем и рыдаю. Внутри все переворачивается. Обида, злость, боль — все выходит наружу, капля за каплей, растворяясь в этой воде.

А потом дождь сменяется с благословенного на прожигающий, и кожа от капель начинает дымиться.

Громоздкие капли окропляют и прожигают даже песок.

И я понимаю, если не прикрою его, то мы оба сгорим заживо.

Я опускаю руки. Тело не слушается. Я так устала. Так больно. Так пусто.

Но я делаю шаг.

Второй.

И накрываю его собой, распластавшись на его груди, закрывая от летящей смерти.

— Это в последний раз, — шепчу я ему в самое ухо. — Слышишь? Последний.

Капли врезаются в тело одна за другой.

А я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.

Глава 9

Мила

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Сначала — звук. Капли где-то далеко. Потом — запах. Воск, кровь, травы. И только потом — боль. Не физическая — другая. Та, что живёт под рёбрами и дышит в такт сердцу.

Я открыла глаза.

Потолок. Тяжёлые дубовые балки. Я уже знала каждую трещину в штукатурке — разглядывала их по ночам, сворачиваясь на краю кровати. Сейчас они казались чужими. Будто я смотрела на них сквозь толщу воды.

Я повернула голову.

Кай лежал рядом. Не серый — живой. Кожа порозовела, губы налились цветом, грудь поднималась ровно, глубоко. Он дышал так, как дышит человек, которого только что вытащили с того света.

Олф склонился над ним. Старые дрожащие пальцы щупали пульс, проверяли зрачки, гладили лоб. Лекарь что-то шептал — то ли молитву, то ли заклинание.

— Вытащила, — услышала я его голос. — Вытащила, душа моя…

Он говорил не мне. Меня в этой комнате словно не существовало.

Я медленно села. Каждое движение давалось через силу — не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка — тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу — промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.

Почему-то меня это не удивило. И не задело.

Я спустилась на первый этаж. Запах утра — сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня — и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я прошла мимо.

Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом — никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.

Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал

Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.

Женщины спали. Вера — на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса — уткнувшись лицом в подушку. Тома — раскинув руки, будто падая.

Ведро с водой стояло у входа — почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды — ни крошки.

Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.

Я развернулась и вышла.

На кухне набрала чистых

Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере — она даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки — красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.

И снова ничего не почувствовала.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.

Только пустоту.

Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку — я не уворачивалась.

Мне было всё равно.

Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.

Ноги подкосились сами. Я рухнула под огромной старой сосной, прижалась спиной к шершавой коре. Корни торчали из земли, обнимали меня, а я позволила им.

Небо над головой светлело. Персиковая заря разливалась по горизонту, обещая тёплый день. Где-то там, за этим серым куполом, была моя обитель. Мой облачный балкон. Моя каменная чаша с дождевой водой. Мои встречи, которые я дарила людям.

Я закрыла глаза. И прошептала в пустоту.

— Заберите меня.

Тишина.

— Я не справляюсь, — голос дрогнул. Первый раз за эту ночь. — Я больше не могу.

Слёз не было — они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не могли вырваться наружу. Только сухой, колючий ком в горле.

— Я жертвую собой. Снова. И снова. А что получаю взамен? — я смотрела в небо, а оно молчало. — Он убил меня. Он предал меня. А я его спасаю. Почему? Зачем?

Тишина давила на уши. Где-то далеко залаяла собака, хрустнула ветка — и снова ничего.

— Я не хочу быть истинной, — прошептала я. — Я не хочу спасать этот мир. Я хочу домой. На мой балкон.

Я обхватила себя за плечи. Сорочка промокла насквозь, в точности облепила тело, и я вдруг поняла, что замерзла. Не просто продрогла — замерзла до костей, до стука зубов, до дрожи, которую не могла остановить.

— Пожалуйста, — я сжалась в комок, прижала колени к груди, стала маленькой-маленькой, чтобы меня не было видно. — Просто заберите меня. Я не справляюсь. Я слабая. Я не героиня. Я просто девушка… Я даже уже не хочу становиться ангелом.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту. Теплую, мягкую, без снов.

* * *

А потом пришла Она.

Я стояла посреди бесконечного белого поля. Ни травы, ни неба, ни горизонта — только белизна, от которой слезились глаза. Воздух был густым, как кисель, и пахло от него озоновой свежестью — грозой, которая никогда не разразится.

— Здравствуй, Мила.

Знакомый голос. Низкий, спокойный, с нотками стали, спрятанной под бархатом.

Глава Канцелярии возникла передо мной из ниоткуда. Её лица по-прежнему нельзя было разглядеть — только глаза. Тёмные. Глубокие. Сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то похожее на материнскую боль.

— Ты устала, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Вы слышали, — прошептала я.

— Мы слышим всё, — она сделала шаг ко мне. — Но забрать тебя обратно мы не можем.

— Почему?

— Потому что ты почти у цели.

Я горько усмехнулась.

— Какой цели? Я спасла его. Я сделала, что вы просили. Вернула истинность — ну, хотя бы показала, что она может быть полезна. Что дальше?

— А ты не заметила? — она склонила голову набок. — Женщины в подвале. Зоя. Таня. Раненые, которых ты зашивала. Они уже смотрят на тебя иначе.

— И что с того?

— А то, что они снова начали верить. Ты вернула им надежду, Мила. Не всем сразу. Но искра зажжена.

Я молчала, вглядываясь в её непроницаемое лицо.

— Но это не главное, — продолжила она. — Ты прошла наше испытание чистого сердца.

Я замерла.

— Те видения о прошлом — его предательство, его холодный взгляд, когда ты умерла у него на руках, это все ложь.

— Ложь? — переспросила я, и голос сел.

— Мы хотели узнать, сильна ли твоя преданность. Спасёшь ли ты его снова, если будешь думать, что он тебя предал. Если будешь ненавидеть. Если внутри всё будет кричать «он не достоин», — она помолчала. — Ты спасла его. На седьмом круге, когда уже не было сил. Когда кричала, что ненавидишь. Ты всё равно накрыла его собой.

В её глазах блеснуло что-то тёплое.

— Любовь бывает разной, она меняет свои состояния, Мила. И нет ничего ценнее, чем преданность. Ты доказала, что заслуживаешь правду. Ты верна себе, ему и нам.

Она протянула руку. Между пальцев вспыхнул золотой огонёк — маленький, пульсирующий, похожий на сердцебиение.

— Смотри.

Огонёк ударил меня в грудь — и мир взорвался образами.

Я вижу себя. Другую. В длинном платье, с тяжёлой косой, перекинутой через плечо. Рядом — Кай. Молодой, без шрамов, с горящими глазами. Он смеётся — открыто, звонко, запрокинув голову. Держит меня за руку. Смотрит так, будто я — весь его мир.

— Я никогда тебя не брошу, — говорит он. — Слышишь? Никогда.

Поле боя. Мечи. Кровь. Я бегу к нему, заслоняю собой. Клинки входят в моё тело — раз, два, три. Боль знакомая, почти родная.

Но теперь я вижу, что было дальше, в подробностях.

Кай не толкает меня. Он бросается ко мне, хватает за плечи, пытается оттащить. В его глазах — ужас. Настоящий, дикий, животный ужас.

— Не смей умирать! — орёт он. — Мила! НЕТ!

Он убивает их всех. Голыми руками. Сломанным мечом. Зубами. Прорывается ко мне, падает на колени, прижимает к груди. Его руки дрожат. Его лицо мокрое от слёз.

— Ты не должна была… это я должен был защищать тебя…

Я умираю у него на руках.

А потом — он стоит надо мной, мёртвой. Лицо каменное. Глаза пустые — как у меня сейчас. Он сжимает обломленное лезвие так, что из ладоней течёт кровь, капает на моё лицо, смешивается с моей.

— Ты была права, — говорит он кому-то за кадром. — Я приношу только смерть.

Он уходит. И я знаю: он не предатель. Он всего лишь не успел. А потом возненавидел себя. Убедил себя, что истинность — это проклятие, потому что она забрала меня.

Видение схлопнулось. Я стояла на белом поле, и слёзы наконец-то потекли по моим щекам. Горячие, живые, выжигающие ту пустоту, что поселилась внутри.

— Он любил меня, — прошептала я. — И до сих пор любит. Просто сломлен.

— Как и ты, — сказала Глава. — И ваша задача — исцелить друг друга. Не потому, что Небеса так решили. А потому, что вы сами этого хотите.

— Я не знаю, хочу ли, — честно ответила я.

— У тебя еще есть время передумать, — она улыбнулась, и я почувствовала это, хотя не видела её губ. — А пока посмотри на свою грудь.

Я опустила глаза.

Метка сияла золотом. Не багровым, не тусклым — ярким, живым, пульсирующим в такт сердцу. Вокруг неё проступали новые линии — тонкие, светящиеся, похожие на корни, которые врастали в меня.

— Способность видеть правду, — донеслось издалека. — Пользуйся.

Глава таяла, растворялась в белом свете.

— Подождите! — крикнула я. — Женщины? Мир оборотней?

— Ты уже знаешь, что делать, — услышала я напоследок. — Просто верь в себя.

* * *

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, ярко голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Там была боль. Острая, живая, настоящая. И надежда — робкая, тоненькая, как только что проклюнувшийся росток. И любовь — та самая, которая рычит и царапается. И злость. И страх. Всё перемешалось в тугой, живой комок.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Но я стояла.

Я посмотрела в сторону дома — туда, где остался Кай. Где спали в подвале женщины. Где Зоя мыла посуду, а Олф радовался спасению Альфы.

— Я вернусь, — сказала я тихо. Не ему. Себе.

И пошла обратно.

Босиком, в рваной сорочке, по холодной земле, усыпанной сосновыми иглами. Но теперь каждый шаг давался легче. Потому что я знала: я спасала не врага. Я спасала того, кто когда-то любил меня.

И возможно, полюбит снова.

Глава 10

Кай

Я помнил всё.

Не как сон — как клеймо. Каждую секунду той жизни. Как она смеялась, запрокинув голову, открыто, звонко. Как её пальцы лежали в моей ладони — маленькие, хрупкие, тёплые. Как она пахла дождём и свежестью, даже в пылу битвы.

И как она умирала.

На моих руках. Я держал её, а кровь текла сквозь пальцы, и я не мог её остановить. Я орал, звал на помощь. А она смотрела на меня и улыбалась — дура, как она могла оставить меня с улыбкой на устах…

— Ты справишься, — прошептала она. — Я в тебя верю.

А потом её глаза закрылись.

Я выжег из себя всё после этого. Каждое чувство, каждую эмоцию, каждый намёк на любовь. Я стал тем, кого боятся. Я разрывал глотки тем, кто смотрел на меня с жалостью. Я спал в казарме с воинами, потому что в пустой спальне меня душили воспоминания.

Я ненавидел истинность.

Эта тварь, что живёт под кожей и шепчет: «она твоя, защищай её». Она убила мою мать. Отец встретил свою истинную — и вышвырнул нас на мороз, как щенков. Мать пролежала в сугробе три часа, пока я, семилетний, тащил её к дому. Она умерла у меня на руках. С открытыми глазами. С одним вопросом: «За что?».

Я поклялся тогда. Никогда. Никогда не позволю истинности управлять мной. Лучше сдохнуть в гон, лучше разорвать себя на части, чем снова смотреть, как та, кого я люблю, умирает из-за меня.

А потом ее привели мои патрульные.

Та самая. Моя Мила. Снова невинная. Снова слабая. В глазах только страх.

— Ты убил меня, — кричала она.

И я молчал. Потому что она была права. Не успел. Не защитил. Дал ей умереть.

Я хотел убить её. В первый же день. Схватить за горло и сжать, пока хрустнут позвонки. Потому что легче было бы жить с её смертью на совести, чем снова видеть её живой — и ждать пока кто-то заберет ее, или я подведу ее сам.

Но она как всегда была лучше и сильнее меня.

Она мыла полы. Стирала бельё. Носила еду в подвал. Заботилась о моих же людях лучше меня самого.

— Зачем? — рычал я. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что так надо, — ответила она.

И я чуть не задушил её. Потому что в её голосе не было фальши. Она действительно верила. И эта вера сжигала меня сильнее любого огня.

А потом был ритуал.

Я был на грани. Лихорадка пожирала меня изнутри. Но связь — проклятая, ненавистная связь истинных — не давала мне провалиться в темноту.

Я видел всё.

Каждый круг. Каждый раз, когда она умирала за меня.

Первый.Поле боя. Меч в её спину. Она падает, заслоняя меня. Я кричу — но голоса нет. Только беззвучный вой, разрывающий грудь. Мои когти впиваются в ладони — я чувствую боль, но не могу пошевелиться.

Второй.Окопы. Грязь. Дождь. Она накрывает меня собой, когда рядом рвётся граната. Осколки входят в её тело — я слышу, как хрустят её рёбра. Моё сердце пропускает удар.

Третий.Стрелы. Она толкает меня в сторону, а сама падает на колени. Три стрелы — в грудь, в живот, в плечо. Я подхватываю её, и мои руки дрожат. Впервые за много лет я плачу. По-настоящему. Скулы сводит, горло дерет.

— Прости, — шепчу я. — Прости меня.

Она не слышит.

Четвёртый.Пятый. Шестой.

Она тает. С каждым кругом — всё бледнее, всё прозрачнее. Но продолжает вставать. Продолжает закрывать меня.

Я ненавижу её за это.

Ненавижу себя.

Ненавижу бога, который придумал эту пытку.

Седьмой.

Пустыня. Песок раскалён, небо плавится. Она стоит в нескольких шагах от меня — босая, в рваной сорочке. Надо мной нависает тень — смерть. Я не могу пошевелиться.

А она не двигается.

Смотрит на меня. И в её глазах — такая боль, что моё сердце останавливается.

— ПОЧЕМУ? — кричит она небу. — ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? ОН УБИЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ!

Каждое слово — как нож в мою грудь. Потому что она права. Я не спас её тогда. Я не успел. А теперь она снова умирает за меня, и это убивает меня самого.

Она падает на колени. Плачет. Я вижу, как слёзы текут по её щекам, смешиваются с

— Я не люблю его, — шепчет она. — Я не должна…

А потом небо темнеет. Дождь — нет, что-то иное. Кислота. Капли прожигают песок, оставляя воронки. Она смотрит на меня. Долго. И я вижу, как внутри неё что-то ломается.

— В последний раз, — говорит она тихо. — Это в последний раз.

И накрывает меня собой.

Распластывается на моей груди, закрывает от смерти. Капли впиваются в её спину — одна, вторая, десятая. Она вздрагивает, но не убирает рук.

— Слышишь? — шепчет мне в ухо. — Последний.

И тогда внутри меня что-то рвётся.

Та стена, которую я строил десятилетиями — из ненависти, из жестокости, из клятв, из трупов — рушится. Не падает — взрывается. Осколками впивается в моё нутро, и я чувствую боль. Настоящую. Ту, что прятал годами.

Она умирает за меня.

Снова.

А я лежу и смотрю.

Никогда.

Никогда больше.

Клянусь.

Клянусь своей кровью, своей меткой, своей шкурой.

Если она выживет — я стану её тенью. Её щитом. Её псом.

Я не позволю ей больше жертвовать собой.

Никогда.

Я очнулся рывком.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах шумело. Я сел — и мир качнулся, но я устоял.

— Альфа! — Олф отшатнулся. — Ты очнулся, слава…

— Где она? — мой голос был чужим — хриплым, низким, с рыком на последней ноте.

— Кто?

Я схватил старика за горло. Не сильно — просто прижал к стене.

— Моя истинная. Где она?

Олф побелел, закашлялся.

— Ушла… сразу после ритуала…

— Давно?

— Часа три… может, четыре…

Я отпустил его. Он сполз по стене, хватая ртом воздух.

На мне были бинты. Я сорвал их — кожа под ними затянулась, розовая, чистая. Раны исчезли. Её жертва воскресила меня.

— Если с ней что-то случится, — сказал я, глядя на Олфа, — я сдеру с тебя шкуру и скормлю псам.

Старик не ответил. Не мог.

Я вдохнул. Глубоко. И отпустил зверя.

Кости хрустнули — больно, сладко, привычно. Позвоночник выгнулся, когти прорезали пальцы, шерсть покрыла плечи. Я упал на четыре лапы и рванул к двери.

Коридор промелькнул. Лестница — в три прыжка. Дверь — с петель. Холодный воздух ударил в морду.

Я втянул носом.

Двор пах железом, страхом и остатками отчаянья. Но сквозь всё это — тонкая нить. Дождь. Свежесть. Она.

Я рванул, ведомый её запахом.

Лес. Ветки хлещут по морде, а я не чувствую. Корни — перепрыгиваю. Сердце колотится в такт лапам.

Где ты?

Где ты, глупая?

Почему ушла?

Я же поклялся.

Я буду тебя защищать.

Только вернись.

Запах стал сильнее. Я вылетел на поляну — и замер.

Глава 11

Мила

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Разговор с Главой Канцелярии — был ли он сном? Видением? Правдой? — оставил в груди жар. Способность видеть правду пульсировала под меткой, как второй пульс.

Он любил меня. Он не предал. Он сломлен.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Сорочка промокла насквозь, прилипла к телу, но мне было уже не холодно. Или я перестала замечать.

Я посмотрела в сторону дома. Туда, где остался Кай.

И пошла.

Босиком, по мху, по сосновым иглам, по холодной земле. Ветки цеплялись за рваную ткань, но я не уворачивалась. Я шла быстро, почти бежала, потому что внутри разгоралось одно-единственное желание — увидеть его. Живого. Настоящего. Своего.

Лес шумел, птицы перекликались в вышине, где-то далеко стучал дятел. Пахло хвоей, влажной корой и черникой — я вышла на поляну, усыпанную ягодой, и замедлилась, чтобы перевести дыхание.

И тут я услышала.

Топот. Тяжёлый, быстрый. Кто-то бежал по лесу. Навстречу.

Моё сердце пропустило удар.

Из-за деревьев вылетел волк.

Огромный, чёрный, с глазами цвета льда. Его шерсть переливалась в утреннем свете — синяя, почти маслянистая, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге. Он не рычал. Не скалился. Просто смотрел на меня.

Кай.

Я узнала его сразу — по взгляду, по тому, как он держал голову, по запаху, который уже стал для меня родным.

— Ты… — прошептала я.

Он сделал шаг. Второй. Я не отступила — не могла, не хотела. А он вдруг рванул вперёд, мягко, без агрессии, и сшиб меня с ног.

Я упала в мох, в чернику, и мир перевернулся. Волк навис надо мной, но не давил — просто стоял, дышал, смотрел. Его горячее дыхание обжигало моё лицо. А потом начал лизать. Шершавым, широким, тёплым языком провёл по щеке, по лбу, по подбородку, по губам — так, что я почувствовала его вкус. Соль и что-то дикое, родное.

Я засмеялась — неожиданно для себя, звонко, облегчённо, и слёзы вдруг брызнули из глаз.

— Кай…

Он урчал. Не рычал — урчал, как огромный довольный зверь. Гулко, низко, вибрацией проходя сквозь мою грудную клетку. И тыкался носом в моё плечо, в шею, в грудь, в живот. Бодал мягко, настойчиво, будто говорил:больше не убегай, больше не смей, я не переживу.

А потом отошёл на шаг, припал на передние лапы, подставляя спину.

Я смотрела на него и не верила.

— Ты хочешь… чтобы я села?

Он фыркнул и ткнул носом меня в колено, чуть нетерпеливо.

Я не стала спорить. Поднялась, закинула ногу на его широкую спину, вцепилась пальцами в густую, пахнущую лесом шерсть. Он поднялся легко, будто я ничего не весила.

И понёс.

Мир поплыл мимо — сосны, папоротники, черничные поляны. Ветки цепляли меня, но он уворачивался. Я прижалась к его тёплой шее, чувствуя, как подо мной перекатываются мышцы, как бьётся его большое сердце. Волк бежал плавно, мягко, чтобы меня не трясло, и я закрыла глаза, позволяя себя везти.

Дом показался из-за деревьев. Кай замедлился, остановился у самого крыльца.

Я слезла. Ноги коснулись холодных досок — и я поморщилась. Ступни были изранены — порезы от сосновых игл, ссадины, мозоли, кровь запеклась. А я и не заметила, как.

Волк опустил голову. И начал лизать мои ступни. Нежно, бережно, проводя шершавым языком по каждой ранке, очищая, заживляя, зализывая боль. У меня защипало в глазах.

— Спасибо, — прошептала я.

А потом он обернулся.

Шерсть втянулась, кости хрустнули — громко, с влажным треском — тело вытянулось, и передо мной стоял Кай. Голый. С мокрыми от росы волосами, прилипшими ко

— Не смей больше убегать, — сказал низко, хрипло, с рыком в горле.

И подхватил меня на руки.

Я обвила его шею, прижалась к горячей, влажной коже, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он нёс меня в дом, не обращая внимания на стражников, на прислугу. Влетел в спальню, рыкнул в коридор:

— Лохань с горячей водой! Живо!

Зоя засуетилась, но Кай уже не смотрел.

Он поставил меня на пол и начал стягивать с меня то, что осталось от сорочки. Грубо, нетерпеливо, пуговицы полетели в стороны. Я не сопротивлялась — не хотела. Он был осторожен лишь там, где видел ссадины, и руки его дрожали.

Лохань принесли быстро. Пар поднимался над водой, пахло ромашкой и мятой. Кай опустил меня в горячую воду — я замерла на миг от удовольствия, а потом откинулась на край, глядя, как он берёт тряпку.

Он мыл меня молча.

Водил влажной тканью по плечам, по шее, по груди. Смывал грязь, кровь, остатки хны. Каждое движение было бережным, почтительным, будто я была не женщиной, а святыней. Но я видела, как напряжены его челюсти, как расширены зрачки.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот Кай — не тот, кто рычал и брал силой. Не тот, кто швырял стаканы в стены. Этот Кай опускался передо мной на колени и смывал боль с моей кожи.

— Не надо молчать, — сказала я тихо. — Говори со мной.

Он поднял глаза. В них было столько всего — и боли, и благодарности, и голода.

— Я думал, ты умрёшь, — выдохнул он. — В ритуале. Каждый круг я думал — всё, сейчас сердце остановится. А ты вставала. Снова и снова.

— Ты это помнишь?

— Всё.

Он помолчал. Закончил мыть, завернул меня в широкое льняное полотенце — шершавое, пахнущее солнцем — и понёс на кровать. Я сидела на краю, а он сел рядом, взял баночку с мазью.

Начал с ног.

Втирал белую пасту в каждую царапину, в каждый порез, раз за разом, массируя, прогревая, пока ступни не перестали саднить. Потом — щиколотки, голени, колени. Я смотрела, как его большие, грубые пальцы осторожно касаются моей кожи, и чувствовала, как таю внутри.

А потом он поднёс мою ступню к губам и поцеловал.

Долго. Нежно. Будто просил прощения у каждой ранки.

— Кай…

— Я не мог простить себя, — сказал он, не поднимая глаз. — И истинность. То, что случилось с тобой в прошлой жизни. То, что я не успел. Я поклялся, что никогда больше не подпущу к себе любовь. Что лучше буду один. Что буду чудовищем.

Он поставил мою ногу на пол, встал на колени передо мной. Взял мои руки в свои.

— Но ты сломала эту стену. Ты боролась за меня. За нас.

Голос его дрогнул.

— Прости меня, Мила. Прости за то, что я не уберёг тебя тогда. Прости, что был слепым идиотом. Прости, что заставил тебя пройти через все это.

Я смотрела в его глаза — льдинки, в которых теперь горел огонь. И плакала. Слёзы текли по щекам, падали на наши сцепленные руки.

— Я так боялась, — прошептала я. — Не смерти — того, что я одна. Что я никому не нужна и меня никто не спасёт.

— Теперь не одна, — он коснулся губами моих пальцев. — Никогда.

А потом поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз — грубо, жадно, беря. А мягко, изучающе, будто пробовал на вкус, будто боялся сломать. Я отвечала, запустив пальцы в его влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя его язык, его дыхание, его запах.

— Мила, — прошептал он мне в губы. — Я хочу тебя. Не так, как в гон. По-настоящему. Можно?

Я кивнула. Слова застряли в горле.

Он начал целовать моё тело. Медленно, сантиметр за сантиметром. Шею — легкими, щекотными поцелуями, с влажными касаниями языка. Ключицы — чуть ощутимее, с намёком на укус, от которого я выгнулась. Грудь — обхватил губами сосок, провёл языком по кругу, заставив меня застонать, потом втянул в рот, посасывая, покусывая, пока я не вцепилась ему в плечи.

— Не молчи, — повторил он мои слова, отрываясь от моей груди с влажным звуком. — Я хочу слышать тебя.

Он спустился ниже. К животу — поцелуями, перемежающимися с долгими, медленными касаниями языка. Я чувствовала, как его горячее дыхание обжигает кожу, как мышцы живота непроизвольно сокращаются. Бёдра — он водил губами по внутренней стороне, так близко, но не касаясь самого сокровенного, дразня, заставляя меня извиваться.

— Кай… пожалуйста…

— Что? — его голос был низким, хриплым, с ноткой жестокого удовольствия. — Что ты хочешь?

— Тебя. Везде.

Он усмехнулся — тёмно, довольно — и раздвинул мои ноги.

Я сжалась на мгновение — слишком интимно, слишком откровенно. Но он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было пошлости. Только благоговение и голод.

— Дай мне, — попросил он. — Дай мне всё.

Я расслабилась.

Он раздвинул пальцами влажные нижние губы — я уже текла, и он это видел, чувствовал запах, и это заставляло его зрачки расширяться ещё больше. Наклонился и обхватил самое чувствительное место губами.

Горячее дыхание ударило в клитор — и я вскрикнула. Искры побежали по всему телу, от макушки до пяток, концентрируясь внизу живота тугой, пульсирующей волной.

Он сосал, теребил языком — то быстро, то медленно — рисовал круги, восьмёрки, проникал внутрь кончиком языка, и я таяла. Каждое движение отправляло волну наслаждения вверх по позвоночнику. Мои бёдра начали дрожать, я закусила губу, но стоны всё равно вырывались.

— Громче, — приказал он, не отрываясь.

А потом ввёл внутрь палец — один, потом два. Изогнул их, нащупал ту самую точку, и мой мир взорвался.

Я кончила с криком, выгнувшись дугой, вцепившись в простыни, в его волосы, в воздух — неважно. Волна накрыла меня с головой, заставила бедра сжаться вокруг его головы, а он не останавливался — пил мои соки, пока последняя судорога не затихла, и только тогда поднялся.

— Смотри на меня, — приказал он, нависая надо мной.

Я открыла глаза.

Он был твёрдым, горячим, готовым. Член стоял, пульсировал, с каплей на головке. Я провела по нему рукой — и он зарычал, схватил моё запястье, прижал к кровати.

— Не дразни. Я долго ждал.

Он вошёл. Медленно, до конца, позволяя мне почувствовать каждую клетку. Я застонала от того,

— Кай…

— Моя, — рыкнул он.

Он двигался во мне ритмично, глубоко, иногда сбиваясь на резкие толчки, когда терял контроль. Менял позы — я сверху, он снизу, я смотрела на его лицо, искажённое страстью, он сжимал мои бёдра, направлял, заставлял скакать быстрее. Потом на боку, его рука на моём клиторе, пальцы крутили, сжимали, гладили, и я кончала снова — тихо, протяжно, кусая подушку. Потом на четвереньках — он вошел сзади, глубоко, до самого нутра, и я кричала от каждого толчка.

Он целовал каждый шрам на моём теле — и старые, и новые. Я — каждый на его. Он входил в меня снова и снова, заставлял кончать, умолять, терять счёт.

— Считай, — приказал он, когда я кончила в… пятый? Шестой раз? — Сколько?

— Не помню…

— Плохо. Будем повторять.

Он кусал мои плечи, оставляя метки поверх метки истинности. Я чувствовала, как его клыки входят в кожу — остро, сладко, и от этого низ живота сводило новой волной.

А когда я слишком громко застонала от удовольствия, он легонько шлёпнул по ягодице. Звук получился звонким, влажным. Я всхлипнула от смеси боли и наслаждения.

— Это тебе за то, что убежала в лес, — прорычал он, и его член дёрнулся внутри меня.

— Ещё, — выдохнула я.

Он усмехнулся. Шлёпнул сильнее — по другой ягодице. Кожа горела, и от этого жара я кончила снова. И это было слишком порочно.

— И это за то, что хотела умереть за меня, — его голос стал низким, опасным. — Больше никогда. Слышишь? Никогда. Если ты умрёшь — я последую за тобой. И нам обоим будет адски больно.

— Кай…

— Теперь твоя единственная задача — быть любимой женщиной у мужа за пазухой, — сказал он, входя в меня особенно глубоко, прижимаясь всем телом, так что я чувствовала каждый сантиметр его кожи. — Поняла?

Я смотрела в его глаза и видела там истину. Сущую правду. Живую. Настоящую.

— Да, — прошептала я. А потом громче, на всю комнату, выкрикнула, задыхаясь от толчка: — ДА!

Моя метка вспыхнула золотом. Дар — способность видеть правду — подтвердил: каждое его слово, каждое движение, каждый взгляд были правдой.

Он любил меня. По-настоящему. По-волчьи. Навсегда.

Я обвила его ногами, притянула ближе, и он кончил — с рыком, содрогаясь всем телом, заливая меня горячей пульсирующей струёй. А я сжималась вокруг него, принимая его, чувствуя, как он наполняет меня не только семенем, но и собой.

Мы лежали в темноте, мокрые, спутанные, сбившиеся в один клубок. Его рука гладила мои волосы, мои пальцы чертили узоры на его груди.

— Прошу, не уходи, — сказал он.

— Куда я пойду? — ответила я. — Я дома.

Глава 12

Мила

Два года. Целых два года с того утра, когда я босиком, в рваной сорочке, брела по лесу навстречу чёрному волку.

Иногда мне кажется, что та жизнь была сном. Или не со мной — с другой Милой, которая не знала, как пахнут волосы Кая после того, как он час возится с младенцем. Как он шепчет, укачивая сына: «Тише, Мироша, мама спит». Как его огромные ладони, способные разорвать глотку любому врагу, осторожно массируют мои распухшие щиколотки по вечерам.

Всё изменилось.

Не сразу. Не по щелчку. Но изменилось.

Кай вернул истинность нашему клану. Не приказом — примером.

Сначала женщины в подвале не верили, когда я пришла за ними с ключами на второй день после ритуала. Вера смотрела на мою светящуюся метку и молчала. Алиса плакала. Тома спросила: «Это какая-то шутка?».

— Нет, — сказала я. — Альфа изменился. Дайте ему шанс.

Они не поверили мне. Они поверили ему, когда Кай собственноручно вывел их из подвала, встал перед ними на одно колено и сказал:

— Я был чудовищем. Простите. Истинная не проклятие. Она — дар. Я понял это слишком поздно, но теперь сделаю всё, чтобы вы жили как Луны, а не как пленницы.

Вера тогда сплюнула ему под ноги. Я думала, он взбесится. А он вытер лицо и сказал:

— Я заслужил.

Он доказывал это месяцами. Назначил женщин на советы. Отдал приказ: любой, кто поднимет руку на истинную, будет изгнан или казнён. Тех, кто похищал невест, отправили на рудники. А тем, кто уже жил в подвале, Кай выделил дома, дал работу, защиту.

Вера вышла замуж через полгода. За своего истинного — того самого, который сначала пометил её, а потом бросил. Он приполз на коленях, умолял о прощении. Вера послала его трижды. А на четвёртый раз — сдалась. Теперь у них двойняшки. И она улыбается.

Я часто вспоминаю тот день в подвале, когда она сказала мне: «Даю месяц». А я выжила и расцвела.

Истинные перестали быть проклятием. Они стали драгоценностями. Их берегли, лелеяли, носили на руках. Волки, обретя истинную связь, стали сильнее — в разы. Гон перестал быть пыткой, стал праздником единения. Дети рождались чаще, крепче, здоровее. Стая росла, и никто больше не смел нападать на наши земли — слухи о могуществе клана Кая разлетелись далеко за пределы нейтральных полос.

Я не знаю, заметили ли Небеса эту перемену. Но мне было всё равно.

Потому что самым главным чудом был Мироша.

Он родился через девять месяцев после ритуала. Крупный, голосистый, с отцовскими льдистыми глазами и моей улыбкой. Кай принял его из рук повитухи — и заплакал. Я впервые видела, как Альфа плачет. Он стоял, прижимая к груди крошечный свёрток, и слёзы текли по его шрамам.

— Сын, — прошептал он. — У меня есть сын.

А потом поднял на меня глаза — и я увидела в них такой страх, такую благодарность, такую любовь, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Я улыбнулась, обессиленная, счастливая. И провалилась в сон.

А ночью, когда Мироша уснул в своей люльке, а Кай дремал рядом, положив голову на край моей кровати, в спальню вошла Она.

Глава Канцелярии.

Я узнала её сразу — по глазам. Тёмным, глубоким, в которых плескалась вечность. Она стояла у окна, и лунный свет не касался её, обтекая, как воду.

— Ты хорошо потрудилась, Мила, — сказала она тихо.

Я не испугалась. Я была слишком уставшей и слишком наполненной новым счастьем, чтобы бояться.

— Вы пришли забрать меня?

— Предложить, — она склонила голову. — Ты выполнила задание. Мир оборотней спасён. Истинность вернулась. Ты можешь вернуться на Небеса. Стать ангелом, как и мечтала.

Я посмотрела на Кая. Он спал, положив голову на мою руку. Его

— А если я откажусь?

— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потеряешь крылья, которые могли бы вырасти. Забудешь о Небесах. Будешь стареть, болеть и однажды умрёшь, — она замолчала. — А он останется один. На много лет. Волки живут дольше.

Я знала. Я чувствовала каждой клеткой, что моя жизнь — человеческая жизнь — будет короткой вспышкой на фоне его долгого существования.

— Вы предлагаете мне бросить его? Оставить с младенцем на руках и исчезнуть? Чтобы он снова думал, что истинность забирает тех, кого он любит?

— Я предлагаю тебе вечность. Служение. Покой.

Я посмотрела на Мирошу. Он спал, раскинув крошечные ручки, и губы его беззвучно чмокали во сне.

— Здесь моя вечность, — сказала я. — Здесь. С ними.

— Ты уверена?

— Я никогда и ни в чём не была так уверена.

Глава долго смотрела на меня. Потом кивнула — один раз, будто именно этого ответа и ожидала.

— Тогда я заберу твой дар.

— Какой?

— Способность видеть правду. Она тебе больше не понадобится. Ты научилась верить без подтверждений.

Она протянула руку, и что-то золотое вытекло из моей груди — тонкая нить, та самая, которой я когда-то связывала судьбы на Небесах. Она свернулась в ладони Главы и погасла.

— Но метка останется, — добавила она. — Истинность — это уже ваше.

— Спасибо, — прошептала я.

— Это тебе спасибо, Мила.

Она шагнула назад, к окну, и начала таять в лунном свете.

— Я буду наблюдать, — сказала напоследок. — За вами. За вашими детьми. Будьте счастливы.

Она исчезла. А я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, просто в тепло, которое исходило от спящего рядом мужчины и нашего сына.

Я не пожалела. Ни разу.

* * *

— Мила, дай сюда ноги.

Я сижу в кресле у камина, живот уже такой огромный, что я не вижу своих ступней. Двойня. Два маленьких волчонка внутри меня пихаются, устраивая ристалища по ночам. Кай говорит, это сыновья. А я спорю. Он улыбается и гладит мой живот. Чует. Конечно, чует.

— Зачем тебе мои ноги? — спрашиваю я, хотя знаю зачем.

— Затем, что они распухли, а ты упрямица и не попросишь мужа позаботиться, но я видел, как ты морщилась, когда вставала.

Он опускается на колени передо мной. Берёт мою левую ступню в свои огромные ладони и начинает массировать — большими пальцами, по своду, по пятке, с силой, но нежно. Я откидываю голову и стону от удовольствия.

В комнате тихо. Тлеют угли в камине. Пахнет сушёными травами, которые Зоя развесила под потолком, и молоком — я только что кормила Мирошу, и он оставил мокрое пятно на моей рубашке. На ковре, свернувшись калачиком, спит наш первенец. Ему уже полтора, и он похож на Кая как две капли воды — те же льдистые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда он недоволен. Но характер — мой. Добрый. Открытый. Тянет ручонки ко всем, кто идёт мимо.

Сейчас он сжимает в кулачке ухо плюшевого волка — подарок Кая в первый месяц. Игрушка давно вытерлась, но Мироша не расстаётся с ней.

Кай переходит на правую ногу.

— Сегодня на совете Вера сказала, что снова беременна, — говорит он. — Её истинный весь день ходит с таким лицом, будто вот-вот лопнет от гордости.

— Я заметила. Он построил для нее беседку, которую она хотела.

— Подкаблучник, — усмехается Кай.

— Душка, — поправляю я.

Он поднимает на меня глаза. В них нет больше льда — только тепло и усталость. Он встаёт в пятом часу утра, чтобы покормить Мирошу и дать мне поспать. Он нянчится с сыном по ночам, когда тот плачет из-за зубов. Он приходит с тренировок, пропахший потом и лесом, и первым делом идёт не мыться — ко мне, погладить живот, пошептать что-то будущим сыновьям.

На его шее — свежий след от маленьких зубов. Мироша сегодня «помогал» папе бриться.

— Слушай, — говорю я, — а ты не жалеешь?

— О чём?

— Что я появилась в твоей жизни?

Он прекращает массировать. Смотрит на меня долго, пристально, будто я спросила что-то глупое.

— Ты каждую ночь снилась мне, — говорит он тихо. — В той жизни. И в этой. Я думал, схожу с ума.

— Кай…

— Я не умею говорить красиво, — он проводит большим пальцем по моей щиколотке. — Но ты — лучшее, что случалось со мной. И я слишком люблю себя, чтобы представить свою жизнь без тебя.

У меня перехватывает горло.

— Эгоист, — шепчу я.

— Твой эгоист, — он наклоняется и целует мой живот, прямо через рубашку. — И этих двоих тоже.

Внутри шевелится — будто соглашаются.

В этот момент Мироша просыпается. Садится в кроватке, трёт кулачками глаза, смотрит на нас насупленно. А потом улыбается — полу беззубым ртом, щуря льдистые отцовские глаза — и тянет руки к Каю.

— Па! — требует он. — Па-па!

Кай поднимается, подхватывает сына одной рукой, другой придерживает меня за плечо.

— Ты бы пошла спать, — говорит он мне.

— А вы?

— А мы с этим разбойником проветримся. Правда, Мирош?

Мироша хватает отца за нос и довольно угукает.

Я не спорю. Кай помогает мне подняться, ведёт в спальню. Я ложусь в огромную кровать, которая когда-то казалась мне клеткой, а теперь — самой надёжной гаванью на свете.

Он укрывает меня одеялом, поправляет подушки. Сажает Мирошу себе на плечи — мальчишка вцепляется в его волосы и хохочет.

— Спокойной ночи, моё сокровище, — шепчет Кай.

Он гасит свет. Я слышу, как они спускаются вниз.

Я закрываю глаза. Живот шевелится — двойня требует внимания.

Я кладу ладонь на него и улыбаюсь.

Никакие крылья не заменят мне этого.

Я дома. Навсегда.