Надежда для князя: переписать судьбу

Пролог

Надежда для князя: переписать судьбу

— Ты меня не уважаешь! — возмущённо рявкает Игорь.

— За что тебя уважать-то? — недоумеваю я. — Особенно после того, что ты только что устроил! Совести у тебя нет! Ты — просто животное!

Ещё полчаса назад я радостно бежала домой. Последняя клиентка отменила свой маникюр, но я была этому только рада. Хотела сделать сюрприз Игорьку. Увы, вышло наоборот…

Я открыла дверь и вошла в квартиру. Из комнаты доносились какие-то странные звуки.

Надо же, Игорь уже дома! — удивилась я. Сняла куртку, сполоснула руки и тихонько приоткрыла дверь.

На разобранном диване — Игорь с Машей! Той самой Машей, на пару с которой я снимаю крошечный косметологический кабинет. Она делает брови и ресницы, я занимаюсь ногтями.

А ещё мы учимся на заочном в одной группе. На психологов.

— Она сама пришла! — оправдывается окончательно потерявший пыл Игорёк.

После того, как я буквально вышвыриваю из нашей съёмной однушки бывшую теперь подругу.

— Сказала, ей надо распечатки какие-то забрать! Ну, а потом, слово за слово, в общем… Я правда не хотел!

Врёт ведь. Он в это время вообще-то на работе должен был быть. О чём я ему тут же и сообщаю.

— Ах да, я ведь так и не успел тебе сказать, — потупившись, объясняет он. — Меня опять уволили! Так что ты должна простить! Это всё от стресса!

Чувствую, как меня начинает трясти. От ярости. Я ведь знаю, почему его увольняют! У него всегда были большие проблемы с пунктуальностью!

— Знаешь что, Игорь? — решительно говорю я. — Собирай вещи и уходи! Твоя мама по тебе, наверное, очень соскучилась!

— Надя, ты — моя единственная настоящая любовь! Ну, пожалуйста! Я же всё объяснил!

— Всё, Игорь! На этот раз с меня хватит! В кои-то веки ты оказался прав: я правда тебя не уважаю!

Через неделю Новый год. Мы планировали встретить его за городом в компании общих друзей. Теперь же…

В итоге я праздную у своих родителей. Вместе со старшим братом, его женой и дочерью, которые приехали на праздники из Москвы.

— Ну вот, вся семья в сборе! — радуется мама.

Увы, вскоре она вновь садится на своего любимого конька. Принимается объяснять, как я неправильно живу. И брат ещё поддакивает.

Впрочем, сейчас мне почти не больно от их слов. Это мелочь по сравнению с Игорем.

Сижу в уголке под самой ёлкой. И чувствую себя брошенной Снегурочкой. Дура. Такие, как Игорь — не перевоспитываются. Надо было сразу его гнать!

Нет, не могу больше! Дожидаюсь времени открытия метро и ухожу. Не хочу я здесь ночевать!

Возвращаюсь в свою однушку. Теперь мне придётся экономить на всём. Ещё и с работой надо что-то решать. Постоянно видеть Машину рожу — выше моих сил.

Ну, почему мне так не везёт-то? Что я делаю не так?

Вот и сочельник. От старинного названия этого дня накануне Рождества веет теплом и уютом. Только это мало помогает. Нет у меня в этом году ни новогоднего, ни рождественского настроения.

А что, если погадать на суженого? — осеняет вдруг меня. Вообще-то я — не суеверная. Даже в знаки Зодиака не верю. Но ведь это просто народная традиция! Тянется из глубины веков.

Глядишь, послужит мне своего рода терапией. Поможет расслабиться и отвлечься. Может, даже посмеяться. Смех — лечит, да.

Немедленно лезу в интернет, чтобы узнать, как это сделать. Ага, зеркало у меня есть. И ещё какое! Огромное и явно старинное. Висит в прихожей и кажется совершенно чужеродным для панельной многоэтажки.

Игорь всё время порывался его выкинуть или хотя бы снять и вынести на балкон. Я останавливала его, ведь это имущество арендодателя. К тому же я в него всегда смотрюсь перед выходом из дома. Другого-то нет.

Вот сейчас оно мне и пригодится. Зажечь две свечи? Не проблема! В ящике кухонного стола валяется упаковка из десяти штук на случай отключения света.

Зажигаю тонкие фитильки. Щёлкаю выключателем и прихожая погружается во тьму. Встаю перед зеркалом и напряжённо вглядываюсь в бездонную серебряную глубину.

Ах да, там же ещё что-то сказать надо! Только идти за телефоном мне лень. И вообще, какая разница? Понятно же, что это просто забавная игра!

Внезапно по поверхности зеркала пробегает рябь. Это ещё что такое? Ну да, пламя свечей колеблется. Самый обычный сквозняк.

Я заставляю себя улыбнуться. И тут вдруг вспоминаю, как в детстве мы с подружкой вызывали духов. Тоже со свечами. Ещё и мелом на полу какую-то фигню рисовали.

Меня накрывает леденящий страх. Потому что тогда это закончилось не очень хорошо. Неизвестно откуда возникший в комнате ветер задул и перевернул свечи. А за стеной сорвалась и упала кухонная полка с посудой. Здорово нам тогда влетело…

Я тянусь к выключателю. Но вдруг вижу, как моё собственное отражение в зеркале расплывается и начинает меняться. Ноги становятся ватными. Вот только я почему-то не могу оторвать взгляд от бездонной глубины, заключённой в потрескавшуюся от старости резную раму.

— Нет-нет-нет! — отчаянно шепчу я.

В зеркале отражается мужчина. Светло-русый, голубоглазый и очень привлекательный. Вот только одежда на нём… Никто сейчас не носит такую!

Этого просто не может быть! Неужели я схожу с ума? Это же самая настоящая галлюцинация!

Откуда здесь ветер? Свечи гаснут. Но вместо кромешной тьмы меня окутывает призрачный свет, струящийся из серебристой глубины. Где я только что видела то, что никак не должна была. Потому что это однозначно противоречит всем известным законам природы!

До ушей доносится испуганный крик. Кажется, мой собственный.

Правда, это нисколько не помогает. Неведомая сила хватает меня и затягивает туда, в проклятое стекло. Которое почему-то вдруг превращается в гигантскую воронку. Клубящуюся туманом и переливающуюся всеми цветами радуги.

Глава 1

— Кризис миновал! Она будет жить! — доносится до меня приятный мужской голос с лёгкой хрипотцой.

Ему отвечает надтреснутый женский:

— Слава Богу! Вы — настоящий чудотворец! Ах, мне по гроб жизни с вами не расплатиться!

— Ну что вы, Елизавета Петровна! Считайте это просто возвратом долга! Ваш достопочтенный супруг в своё время мне очень помог. Если бы не он…

Повисает молчание. Меня охватывает странное чувство. Как будто в воздухе разливается

Что происходит? Кто эти люди? И где я вообще?

Открываю глаза и вижу белый потолок. С облупившейся лепниной! А на стене — не обои, а выцветшая ткань с разбросанными по ней идиотскими цветочками.

И тут до меня доносится тихий всхлип:

— Дай вам Боже… Алексей Семёнович… — сбивчиво продолжает всё тот же женский голос.

Мама! — сама собой приходит в голову мысль.

Стоп! Мою маму вообще-то зовут Ниной! Да и голос у неё… Я даже представить не могу, чтобы она так лепетала! Да что там, от голоса учительницы физики, закалённой многими поколениями нерадивых школяров — стены дрожат!

Меня накрывает паника. Неужели я сошла с ума и попала в дурку? У нас там скоро практика будет, кстати… Плакала теперь, похоже. Да и учёба.

Хорошо хоть имя своё помню. Надя. Всё правильно. Надя. Сорокина. Да нет, Баратынская же!

Ну всё… Точно крыша поехала! Собственную фамилию забыла. Так Сорокина или Баратынская?

Но ведь Баратынский — это такой поэт! Жил в XIX веке и, кажется, был другом Пушкина.

Мой двоюродный дедушка! — услужливо подсказывает память. Я точно брежу!

Словно в чудовищном калейдоскопе, передо мной мелькают картинки. Пышное платье с бантом на талии. Розовые туфельки из плотной блестящей ткани. Я бегу куда-то по траве.

— Смотрите, Наденька, какую я для вас бабочку поймал! — произносит голубоглазый мальчик с белокурыми локонами, спускающимися до самых плеч.

Он одет в короткие штанишки, а ноги обтянуты… чулками! И башмаки… Как в исторических фильмах!

Дом с белыми колоннами. Накрытый стол на террасе. Старая нянюшка с добрым морщинистым лицом.

Всё такое знакомое и родное. Откуда-то всплывает и место: Кирсановский уезд Тамбовской губернии.

Тамбовской… что? Какой ещё губернии? Это же область!

Имение конфисковано в казну! — накатывает вдруг ледяное осознание. Мне больше никогда не вернуться в сладкий мир моего детства!

Моего детства? Но причём тут я вообще?

Я не выдерживаю и всхлипываю. Так же, как эта женщина. Мама.

— Наденька! Драгоценная моя! — радостно шепчет она. — Жива! Господь миловал! Одна ты у меня осталась! Голубушка моя ненаглядная!

Её голос опять сбивается и она замолкает.

Я прикрываю глаза и продолжаю недоумевать. Неужели это правда шизофрения?

Не могу сдержать слёз. Пытаюсь отвернуться, но чувствую ужасающую слабость. Видимо, лекарствами накачали…

Напрягаю все силы и всё-таки поворачиваюсь. Лицом к стене. Не хочу я никого видеть сейчас. Надо разобраться.

Вот только не получается у меня ни в чём разобраться! Я тупо разглядываю пятно на ткани напротив моей головы. Кровь? Ржавчина?

Нет, не похоже это всё на дурку. Тогда где я? И кто я? Сорокина или Баратынская?

Ах да, Игорь же… Я его выгнала. Ну и правильно! А потом… Новый год! И одинокий сочельник в чужой однушке. Я так и не решила окончательно, продолжать её снимать или найти что-то другое.

Зеркало! — осеняет вдруг меня. Я аж вздрагиваю от пробившего позвоночник ужаса. Вот только ничего не помню толком.

Кажется, я погадать хотела! А ведь это грех. Знала же прекрасно. Не стоило лезть в такие вещи. Тем более, один раз это уже кончилось не самым лучшим образом.

Это всё от стресса. Просто потеряла сознание. Надо заснуть, и всё пройдёт.

Я зажмуриваю глаза и действительно засыпаю.

* * *

Яростный скрип промороженных дверных петель разрывает воздух. Дневной свет безуспешно пытается одолеть полумрак заполненного людьми подвала.

— С вещами на выход! — кричит стоящий в проёме мужчина в остроконечной шапке.

Солдат! Из этих…

— Обопритесь на меня, княгиня! — шепчет совсем юная женщина в монашеской одежде и подхватывает меня под руку.

Я не чувствую ничего. Всё умерло ещё тогда. Вместе с ним.

— Борис! — в ушах всё ещё стоит мой отчаянный крик.

Бегу изо всех сил туда, где топтали и кололи штыками того, кто был мне дороже самой жизни. Ни страха, ни сомнения.

Кто-то чёрный встаёт на пути. Неожиданный удар и я лечу лицом в снег. Всё кончено…

— Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят! — исступлённо шепчет та, что подпирает меня своим худеньким плечом.

— Отбегалась, контра! — злобно бросает солдат, лязгая затвором винтовки. — У, кровопийцы!

Этот правда не ведает, — проносится в голове. — А вот те, что над ним… Ещё как ведают!

Откуда я это знаю?

Шаг. Ещё шаг. Десяток ступенек вверх. Потом через двор. Здесь недалеко. До того самого подвала, откуда вчера весь день доносились выстрелы и крики.

Перед самой дверью силы окончательно покидают. Ноги подламываются. Последнее, что я вижу — облепленный грязью выщербленный камень верхней ступеньки.

Непроглядная тьма захлёстывает сознание. Прежде чем окончательно отдаться ей, я успеваю кое-что увидеть. Короткая вспышка. Как молния от края и до края. Голос везде и нигде:

— Ты ещё можешь всё изменить!

Глава 2

Я просыпаюсь в полумраке позднего зимнего рассвета. Это Питер, детка… Или нет? Я уже ни в чём не уверена!

Молча лежу и обдумываю всё, что со мной случилось в последнее время. Ещё и кошмар этот приснился. Жуть просто!

До меня доносится шорох, потом шаркающий звук шагов.

— Наденька, голубушка моя, ты спишь?

Как дико слышать такое! Моя мама никогда меня так не называла.

Как это не называла? Два потока воспоминаний словно схлёстываются в моём многострадальном сознании. Ну, точно шизофрения…

Нет, я не хочу! Вскакиваю и лишь в последний момент успеваю опереться на высокую спинку стоящего у кровати стула. Приступ головокружения едва не валит меня с ног.

Совсем рядом окно, наполовину прикрытое тёмной шторой. Обычное, деревянное, не стеклопакет.

Кажется, у нас блэкаут. На улице ни одного фонаря не горит! И окна в домах напротив не светятся, как положено, яркими прямоугольниками. Хотя ещё не полностью рассвело.

И сами дома… Это же явно исторический центр Питера! Как я здесь оказалась вообще?

Улица внизу белеет свежевыпавшим снегом. Дворник с лопатой сгребает его с тротуара. Странный он какой-то. С длинной пышной бородой. А одет в толстую… дублёнку, что ли? И в валенки!

Внезапно с улицы доносится странный звук. А в следующее мгновение внизу появляется самая настоящая повозка! Причём не на колёсах, а на полозьях! Запряжённая тройкой лошадей! Я ахаю и хватаюсь рукой за лоб.

Может, я в прошлое попала? — вспыхивает вдруг в голове. Да ну! Разве такое бывает?

А кто его знает? Оттуда ведь не возвращаются.

Меня прошибает страх. Я опускаю глаза и вижу свои ноги, торчащие из-под длинного белого подола. Я не ношу ночные рубашки!

Оглядываюсь по сторонам. Зеркало! Подскакиваю к нему. Узнаю. Нет, только не это!

Надо успокоиться. Это всего лишь стекляшка. Всего лишь? Я же помню, как тогда…Так может, посмотрюсь в него и всё опять станет, как было?

Надо только дойти до него. А ноги подгибаются от слабости.

— Наденька, тебе надо лежать! — говорит та женщина. — Доктор сказал…

Какой ещё доктор? Ах да, какой-то там Алексей Семёнович. Только я его не знаю!

Которому папенька помог! — услужливо подсказывает память. Не моя. Я не выдерживаю, кидаюсь на кровать и принимаюсь горько рыдать.

Наконец, осознаю, что перепуганная женщина мечется рядом со стаканом воды в руках.

— Кажется, я сошла с ума! У меня в голове всё перепуталось! — исступлённо шепчу я.

— Всё хорошо, Наденька! — восторженно шепчет женщина. — Ведь три недели в горячке пролежала! Воспаление лёгких. Я уж думала… Бог миловал!

Я что, заболела? Поэтому такая слабость?

Протягиваю руку и отхлёбываю воду.

— Лекарство вот ещё! — просит женщина. — Доктор велел!

Я решительно мотаю головой:

— Не надо! Может, от этого в голове мутится! Мне нужна ясность! Какое сегодня число?

— Так двадцать седьмое декабря! — отвечает она. — Позавчера Рождество Христово справили… Елочку вот только не ставили в этом году. Уж так ты занедужила сильно…

— Это ничего! — отвечаю я. — А год какой?

— Так тысяча восемьсот девяносто восьмой заканчивается, — недоумённо и слегка испуганно шепчет женщина.

Что⁈ Я аж дёргаюсь всем телом. Это какая-то шутка или розыгрыш? Может, я просто нахрюкалась в хлам, звали же в одну компанию… Но я вроде не пошла. Не люблю такое. Нет, не помню ничего. Как будто туман заволакивает.

Но лошадь… И повозка. Сани называется. И дворник…

Я обшариваю глазами комнату. На потолке нет люстры! И ни одной розетки! Наконец, замечаю на столе лампу. Керосиновую! Видела такую на даче у одних знакомых. Там свет часто отключают.

Если это розыгрыш, то кто-то очень сильно постарался. Я залезаю под одеяло и откидываюсь на подушки. Надо это всё обдумать.

Внезапно раздаётся тихий, но настойчивый стук.

— Это Вася! — женщина вскакивает и выбегает из комнаты. Я слышу щелчок отворяемой двери.

— Валенки скинь, натопчешь! — доносится до меня.

А через несколько секунд дверь моей комнаты распахивается и появляется мальчик в подпоясанном верёвкой меховом полушубке, лет десяти-одиннадцати на вид. С большой охапкой дров!

— Здравствуйте, барышня! — звонко произносит он и с грохотом сваливает их в углу.

Да там же печь! Выложена кафельной плиткой с голубым орнаментом!

Мальчик распахивает дверцу внизу и возится, складывая внутрь дрова. Я приподнимаюсь, но толком ничего не вижу. А вылезать из кровати при нём не хочу. Неприлично как-то.

Наконец, он уходит. А комната наполняется уютным потрескиванием поленьев и тихим ровным гудением пламени. Я вслушиваюсь в эти непривычные звуки. Они словно гипнотизируют, унося от реальности.

Неужели я и правда попала в прошлое? Иначе как объяснить всё?

Пока нет той женщины, я опять вскакиваю. Шлёпаю босыми ногами по чистому полу из гладко оструганных досок и подхожу к зеркалу. Голова кружится, но не так сильно. Касаюсь руками резной деревянной рамы и всматриваюсь.

Это не я! Точнее я, но лет десять как минимум назад! Я так классе в восьмом или девятом выглядела! Только волосы длиннее. И более пышные.

Сколько мне лет? Надо у той женщины спросить.

Ну, тогда точно подумает, что у меня крыша съехала! А я же знаю, нам рассказывали на лекции, что в старые времена тех, у кого с головой не в порядке, помещали в весьма неприятные заведения. Да ещё и пытались лечить откровенно варварскими методами.

Нет, надо как-то по-другому всё выяснить. Как? Например, обратиться к другой половине своего раздвоенного сознания. Она где-то здесь.

Чужая память охотно отзывается на мой запрос. Скоро восемнадцать будет! Как раз летом гимназию закончила…

Неплохо выгляжу! Особенно, если учесть, что после тяжёлой болезни. Щёки вот только осунулись и глаза запали.

Но волосы! Я в таком возрасте каре носила. И они не были такими густыми! Вымыть бы голову ещё. Видимо, я правда сильно болела. Вон, даже сейчас вспотела немного.

И что теперь делать? Если это прошлое… И зеркало не помогло. А оно ведь похоже на то самое…

Может, это какой-нибудь портал? Типа машины времени? Да ну, бред…

А как же тогда я здесь оказалась? Если это не розыгрыш. Неужели и правда перенесло в прошлое?

Вот только тело-то у меня другое! Не моё. Волосы другие. И маникюра на руках нет.

Правда, я ощущаю себя, как обычно. Ну, почти. Слабость. И голова немного кружится. А так руками-ногами двигаю, как будто своими. И чувствую всё.

Не знаю я, в общем…

Глава 3

— Ах, голубушка! Опять встала? — выговаривает вошедшая в комнату женщина.

Ну, не получается у меня даже мысленно называть её мамой! Даже несмотря на то, что моё альтер-эго в виде Наденьки Баратынской упорно этого требует.

Я — Надежда Сорокина! Из Санкт-Петербурга двадцать первого века! — упорно твержу про себя. Однако окружающая меня реальность — конец века девятнадцатого. И мне с этим жить!

Как доктор её назвал? Елизавета Петровна! Вот так и буду называть! — решаю я. Надо же, как императрица Елизавета, дочь Петра Первого!

О чём и заявляю ей, выпив принесённый мне стакан чая с восхитительной мягкой, ещё тёплой, булочкой с изюмом. И когда только она успела это раздобыть?

Моя шутка про императрицу вызывает, однако, неожиданный эффект. Лицо женщины искажается мучительной гримасой.

— Не надо, милая! Ведь папенька твой…

Память моей тёзки Баратынской опять приходит на помощь. Её отец действительно любил так шутить. Вот только в следующее мгновение на меня сваливается страшное.

Два года назад… Богатый особняк, не чета этой жалкой комнатушке. Кровь на полу кабинета…

— Его превосходительство… застрелиться изволили… — срывающийся голос камердинера до сих пор стоит в ушах.

Но это ещё не всё. Оказывается, вскрылась крупная растрата в министерстве, департаментом которого он руководил. За этим последовала конфискация имущества.

Я натыкаюсь на отчаянный протест. Наденька Баратынская не верила, что её отец мог так поступить! Но что толку? Её никто не воспринимал всерьёз!

Последние два года в гимназии

Я не могу не восхищаться её внутренней силой. Наденька всё-таки окончила гимназию с отличием! Словно назло всем!

Но где она теперь? Я пытаюсь разговаривать с ней. Зову даже. Только она не откликается. От неё остался лишь ворох воспоминаний, чем-то похожих на сны.

Я опять холодею, вспомнив тот сон, от которого проснулась этой ночью с бешено колотящимся сердцем. Ещё и подушка оказалась мокрой от слёз. Что это было? Предвидение будущего? Кажется, я уже ничему не удивлюсь.

— Не хочу больше лежать! — решительно произношу я.

Встаю и отдёргиваю занавеску ниши, где висят платья. Достаю скромное домашнее. Тёмно-синее. Впрочем, скромное по меркам Наденьки Баратынской.

Как по мне — это что-то невообразимо навороченное. Стоячий воротник. Пышные рукава, суживающиеся к локтям. И куча всяких дурацких рюшечек.

Но делать нечего, придётся это носить.

Я открываю дверцу печки и подкидываю дрова. Как на даче! Всегда любила смотреть на огонь.

Приседаю и долго смотрю на пляшущие язычки пламени. Лицо обволакивает приятное тепло. Я протягиваю вперёд руки. Пламя тотчас искривляется, словно притягиваясь к моим ладоням. Что это вообще? На всякий случай захлопываю дверцу.

Встаю и опять подхожу к окну. Уже не изумляюсь ни лошадям, ни нелепо одетым людям. Со мной действительно случилось странное. И мне придётся с этим жить.

Вот только перспектив у меня никаких особо нет. Я — бесприданница. Ещё и репутация семьи растоптана в прах. Из-за отца.

Наденька хотела пойти учиться дальше. В университет. Даже не верится. Потому что ещё там, в своей прошлой жизни, я читала, что с женским образованием в России девятнадцатого века было не очень хорошо. Тогда вообще считалось, что женщина должна сидеть дома, рожать детей и заниматься хозяйством.

Наденька была с этим не согласна. И тут я её полностью поддерживаю. Но что толку? Денег-то на учёбу всё равно нет!

Ещё она очень жалела, что у неё нет дара. Нет чего? Я старательно всматриваюсь в смутные образы. И ничего не понимаю.

Нет, ну в самом деле, это же бред какой-то! Магии не существует! Ну, не могла же она в это верить на полном серьёзе! Тем более, будучи православной!

Я никогда не была особо воцерковлённой. Так, ходила иногда на службы по праздникам. Знаю пару молитв, прочитала несколько православных книжек. Но этого достаточно, чтобы осознавать — магия, даже гадания и прочий оккультизм — в принципе несовместимы с верой! Строго запрещены даже. Потому что всё это считается грехом!

Но ведь Наденька точно не была атеисткой! Со слезами молилась за покойного отца. Знает целую кучу молитв. Так причём тут магия?

Я прижимаю ладони к вискам. Люди девятнадцатого века были весьма консервативными. Значит, этого не может быть!

Я опять подхожу к зеркалу. Будь другом, верни меня обратно, а? Я больше не буду! Никогда! Ни за что!

Мёртвое стекло в деревянной раме равнодушно блестит, отражая мой новый облик. А ведь мне идёт это платье! Я невольно любуюсь собой. Волосы бы только в порядок привести. Я расплетаю изрядно подрастрепавшуюся косу. В руку толщиной. Ага, вот и расчёска!

Но мои волосы! Это же просто чудо какое-то! Роскошь! Великолепие! Чем она голову мыла? И, кстати, есть ли тут хотя бы ванная?

Увы. Наденька была крайне удручена, что в этой жалкой квартире приходится мыться в огромном жестяном корыте на кухне. Поливая себя водой из медного кувшина! Не то, что раньше! Перед глазами встаёт ванная комната, отделанная мрамором и сияющая начищенной медью кранов. В том самом особняке, где она жила ещё два года назад.

— Маменька, мне бы помыться! — прошу я, когда Елизавета Петровна опять входит в комнату.

— После обеда уже! — отвечает она. Попрошу Фросю воды натаскать!

Кто такая Фрося, кстати? Ах да, прислуга. Только не наша. Хозяйская.

Между прочим, весь этот дом раньше принадлежал нашей семье! Это всё Михайла Петрович. Знакомый купец. Можно сказать, спас нас тогда. Через каких-то знакомых юристов оформил задним числом купчую на этот скромный особняк в Коломне. Поэтому его не конфисковали вместе со всем остальным.

Коломна — это же Адмиралтейский район! Самый центр Питера! — я сопоставляю старое название с привычными реалиями родного мира.

Кстати, он ведь за бесценок его, по сути, купил. Правда, тех денег всё равно хватило на оплату гимназии и скромную жизнь. Вот только сейчас они подходят к концу.

Хорошо ещё, за квартиру платить не надо. Михайла Петрович обещал, что позволит нам тут жить, сколько захотим.

Но ведь всё равно надо что-то решать! Ох, придётся мне, видимо, вместо учёбы искать какую-то работу.

Глава 4

Я открываю дверь и выхожу в гостиную. Дальше за ней кухня. Она же одновременно и столовая. Поначалу для Наденьки Баратынской это было просто чудовищным. Потом ничего, привыкла.

Готовит еду приходящая кухарка. Один раз в день. Остальное время мы питаемся, можно сказать, всухомятку. Разве что иногда разогреваем на ужин оставшееся от обеда.

Мне это не нравится. Осмотрюсь немного — начну готовить сама. Я ведь не дворянская дочь Наденька Баратынская, в конце концов!

Или всё же…? Да нет. Я всё ещё идентифицирую себя с Надей Сорокиной из двадцать первого века.

Ой, что это? Точнее, кто? Я замечаю на столике в углу клетку с большим зелёным попугаем.

Ничего себе! Какая прелесть! Как же его зовут? Ах да, Карлуша!

Подхожу поближе. Птица испуганно шарахается прочь. М-да, животное — не человек, и обмануть его не так-то просто!

Что ж, придётся выстраивать отношения заново. Надо сообразить, что он любит. Откуда-то из глубины сознания приходит подсказка, что Карлуша обожает яблоки и когда его выпускают полетать по комнате.

Вот с этого и начнём, значит. Я открываю дверцу клетки. Увы. Прозорливая птица не желает идти на контакт!

Ничего, дорогой, я всё равно завоюю твоё сердечко! Всегда мечтала о таком друге. Сначала родители были против, потом просто не до этого. Учёба, работа, съёмная квартира…

Для первого знакомства, пожалуй, хватит. Я подхожу к двери на противоположном конце комнаты и толкаю её вперёд.

Полная кухарка в платке и коричневом платье до пола с серым фартуком возится у плиты. Замечает меня и почтительно приветствует. Кланяется даже. Мне это кажется откровенно диким.

Елизавета Петровна сидит за обеденным столом. Перед ней

Память Наденьки в который раз выручает: её мать тщательно ведёт учёт всех расходов. Не от хорошей жизни, понятное дело. Увидев меня, женщина встаёт и всплёскивает руками:

— Сидела бы ты в гостиной, голубушка! Здесь чадно от плиты!

Я молча повинуюсь и ухожу. В конце концов, мне есть чем заняться. Надо проследить хотя бы основные вехи жизненного пути прежней хозяйки моего тела. Чему я и предаюсь почти до самого обеда, усевшись в большое уютное кресло у окна.

Остаток дня я посвящаю гигиеническим процедурам и размышлениям. Ещё немного пролистываю стоящие в шкафу книги, с лёгким недоумением рассматривая дореволюционный шрифт с ятями. Наденька их все давно перечитала.

Утром следующего дня я понимаю, что хочу на свежий воздух. Мне обязательно надо пройтись по улицам и сравнить этот город со знакомым по моей прежней жизни.

С лёгкостью сломив сопротивление Елизаветы Петровны, искренне уверенной, что мне не стоит выходить сразу после болезни, я надеваю пальто, изящную меховую шапочку, тёплые сапожки и выхожу.

Набережная Фонтанки нисколько не отличается от привычной. Разве что вместо автомобилей сани.

Да, кстати, были ли уже автомобили в то время? Не знаю. Пока не видела.

Мне попадаются только извозчики. И конка ещё. Что-то типа маленького трамвайчика, который волокут по рельсам лошади.

Вот и Аничков мост. Даже привычные статуи укротителей коней на месте. Рядом прохаживается городовой в шинели и с шашкой на поясе. Надо же, как в кино!

Я останавливаюсь у ограды набережной и смотрю вниз, на замёрзшую реку. С неба крупными хлопьями падает лёгкий снежок. Откуда-то издалека доносится мелодичный звон. Не то колокола, не то куранты.

Я вспоминаю, что сейчас Святки. А скоро — Новый Год! Ведь здесь всё ещё живут по старому стилю!

Правда, в те времена его не праздновали особо. Больший акцент делали на Рождество.

В те времена! Ну я и выразилась! Я ведь в них-то как раз и нахожусь!

Я грустно усмехаюсь. Вот что мне теперь делать, а?

Внезапно по ушам бьёт звук не то выстрела, не то взрыва. Пушка на Петропавловке? Да нет, ещё около одиннадцати часов!

— Убиили! — раздаётся истошный женский визг. Городовой подхватывает шашку и несётся куда-то в сторону канала Грибоедова. Да нет же, Екатерининского!

Я подавляю импульс побежать и посмотреть, что там случилось. Решительно разворачиваюсь и шагаю обратно к дому. Это не мой мир! И мне не стоит в это лезть! К тому же неизвестно, что там такое. Ни к чему подвергать себя опасности.

Что бы это могло быть, кстати? Бандитские разборки? Да ну, глупости! В Российской империи всё-таки был порядок.

И тут я вспоминаю про всяких там народовольцев, эсеров и прочих. Скорее всего, именно они это и устроили. Покушение на кого-нибудь, скорее всего. Ужас. Я ускоряю шаг. Правда, не выдерживаю долго. Тело всё-таки слабовато ещё.

Наконец, останавливаюсь передохнуть. И хватаюсь за сердце от очередного сюрприза.

Куда меня занесло всё-таки? Это не наш мир! Потому что когда я задумываюсь о политике, память моей предшественницы подкидывает очень странную информацию. Крепостное право было отменено не в 1861 и не Александром II! А Николаем I в 1826 году! После окончательного подавления восстания декабристов и его отголосков в других городах. Но в моём мире такого не было, я точно помню!

Вот, ещё одна головная боль… Хотя что мне до этого? Да нет, тут не отмахнёшься. Перед глазами вновь встаёт недавно увиденный и так ясно запечатлённый сон.

Мне опять кажется, что в нём мне показали будущее, в котором Наденька Баратынская станет княгиней Вяземской и погибнет в расстрельном подвале от рук победивших революционеров. Ненадолго пережив своего возлюбленного супруга.

Я отчаянно трясу головой, словно пытаясь прогнать, а желательно вообще изгладить из памяти жуткое видение. Не помогает! Но ведь мне же сказали, что я могу это изменить!

Как? Например, не выходить замуж ни за какого Вяземского. Уехать за границу, наконец. Заранее, не дожидаясь, пока наступит тот роковой Октябрь.

Я сжимаю ладонями виски. Аж голова болеть начинает. Скорей домой!

Поднимаюсь по лестнице на наш высокий второй этаж. После свежего уличного воздуха чувствую, как с чёрной лестницы тянет ароматом туалета. Ах да, там он и есть. Для прислуги и жильцов полуподвала. А во дворе — выгребная яма! Меня аж передёргивает. Я к такому точно не привыкла!

Господи, мне бы домой вернуться! Вот зачем я связалась с этим чёртовым зеркалом? Вот точно про него сказала! Оно самое и есть!

Раздеваюсь в передней и захожу на кухню. К счастью, кухарка уже ушла. Обед стоит на плите.

— Устала, Наденька? — ласково спрашивает Елизавета Петровна. — Не надо было тебе…

— Мама, там стреляли! — выпаливаю я.

— Ох, беда! Как чувствовала, не надо было тебе выходить!

— Это далеко было! И я туда не пошла смотреть!

— И слава Богу! Эти народовольцы на всё способны! Соберут толпу да кинут ещё бомбу!

Надо мне с этим разобраться, — соображаю я. Но Елизавета Петровна зовёт обедать и я с удовольствием подчиняюсь. Мы вместе накрываем на стол и усаживаемся за великолепную трапезу. Еда здесь — просто прелесть! Ну да, продукты всё-таки натуральные, без какой-либо химии. Не чета двадцать первому веку.

Закончив с обедом, помогаю убрать со стола. Мыть посуду придёт та самая Фрося. Мы платим ей каждый месяц за помощь по хозяйству.

Опускаюсь в так полюбившееся мне кресло в гостиной. И понимаю, что Елизавета Петровна всё-таки была права. Действительно не стоило выходить на улицу. Потому что мне внезапно и резко плохеет.

Глава 5

Всё начинается с лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Оно усиливается и усиливается, потом начинает отдаваться по всей руке. Аж до плечевых суставов. Ещё жутко ломит виски. Так, что в глазах темнеет.

Я креплюсь изо всех сил. Ни к чему волновать и без того нервную и болезненную Елизавету Петровну. Однако она всё равно замечает.

— Что с тобой, Наденька? — испуганно спрашивает она.

— Голова чего-то разболелась, — стараясь, чтобы мой голос звучал более-менее невозмутимо, отвечаю я.

— Ляг в постельку, голубушка! А вечером Алексей Семёныч зайти обещал.

Я действительно ложусь. Сворачиваюсь в позе эмбриона под одеялом. Потихоньку становится легче. Я даже засыпаю.

— Ну-с, как там наша больная? — раздаётся над моей головой.

Я открываю глаза. На столике ярко светит керосиновая лампа.

Доктор усаживается на стул.

— С этим всё нормально! — отвечаю я. — Даже кашля почти нет. И дышится легко. У меня другое что-то!

Я принимаюсь рассказывать про странное покалывание.

— Так-так-так! Это интересно! — заинтригованно и даже встревоженно произносит доктор.

Я напрягаюсь. Неужели это симптомы какой-нибудь страшной болезни?

— Насколько я знаю, ранее дар у вас не проявлялся! — продолжает он.

Опять дар… У меня аж сердце обрывается.

— Однако то, что вы мне описали — совершенно типичные признаки его первого пробуждения! Я слышал, это порой случается позже обычного возраста. Как правило, именно в такой ситуации, как у вас — после тяжёлой болезни или иного происшествия, когда имеет место быть угроза жизни!

Я испуганно замираю. Елизавета Петровна громко ахает.

Мои мысли судорожно мечутся в попытках отыскать в памяти Наденьки хоть что-то про это. Надо было сразу разобраться, а не отбрасывать это, как глупую чушь! Что-то тут явно есть. Особенно, если учесть, что мир, куда я попала — отнюдь не идентичен моему родному.

— Скажу сразу — я не специалист в этих вопросах! — качает головой Алексей Семёнович. — Но есть одни человек…

— Ах, доктор, ведь вы же знаете нашу печальную ситуацию! — всплёскивает руками Елизавета Петровна.

— Порфирий Андреевич — мой однокашник по университету! Думаю, он согласится проконсультировать Надежду безо всякой оплаты.

— Храни вас Господь, миленький! — вздыхает Елизавета Петровна. — Если бы хоть с этим у Наденьки вышло…

К собственному и Елизаветы Петровны удивлению встаю утром, как ни в чём не бывало. И сразу после завтрака иду налаживать отношение с Карлушей.

Сперва он подозрительно косится и отодвигается прочь, семеня лапками по своей жёрдочке. Я называю его ласковыми словами, как делала Наденька. Наконец, зелёное чудо всё-таки проникается доверием и вцепляется клювом в кусок яблока.

Я радостно смеюсь, предвкушая, как он будет сидеть у меня на руке, на плече и даже на голове. Всё, как у прежней хозяйки!

Через два дня мы стоим в приёмной известного на весь Петербург целителя. Именно так здесь называют тех, кто лечит не обычными методами, а с помощью магии.

За это время мне пришлось кардинально пересмотреть привычную картину мира. Да у меня чуть мозги не вскипели! Ведь я всегда считала магию чем-то сказочным и не имеющим ни малейшего отношения к реальности. А здесь её вполне себе официально изучают и используют.

Правда, далеко не у всех она имеется. В основном почему-то у аристократов. У простых людей встречается крайне редко. Хотя некоторые специалисты считают, что это отчасти связано с недостатком диагностики дара. Некоторые люди проживают жизнь, так и не узнав, что он у них есть.

Мой дар явно связан с огнём. Потому что мои ладони притягивают пламя. Что в печи, что на свечном фитильке. Даже если прикоснуться к нему, оно не обжигает сразу. Лишь через некоторое время начинает чувствоваться тепло, потом жар. Впрочем, я прекратила эксперимент, как только мне стало некомфортно.

Порфирий Андреевич выглядит совершенно не солидным. Я даже приняла его сначала за какого-то ассистента.

Низенький, худенький, с жиденькой бородкой и собранными в хвост не слишком густыми волосами, он не двигается, а суетится. Постоянно машет руками и вертит головой. Это ужасно не соответствует величественной обстановке его приёмной и кабинета с роскошной кожаной мебелью и стенами, облицованными панелями из экзотического дерева.

— Ну-с, присаживайтесь! — он указывает на кресло.

Я опускаюсь и оно ласково облегает моё тело, заставляя расслабиться и полностью отдаться ощущению невиданного комфорта.

— Главное — не напрягайтесь! Думайте о чём-нибудь приятном! — произносит целитель.

Сквозь прикрытые глаза я вижу, как он раскрывает на стоящем рядом столе нечто вроде чемоданчика и достаёт оттуда блестящий камешек. Подносит его к моему лбу. Потом проводит по вискам.

Вслед за камушком в его руках оказывается что-то металлическое. Я даже вздрагиваю от ледяного прикосновения к коже. Надеюсь, он не будет меня колоть или резать!

С облегчением вздыхаю, когда Порфирий Андреевич закрывает чемоданчик и принимается действовать руками. Берёт мои ладони и долго держит в своих. Зачем-то рассматривает мои пальцы.

Наконец, он кладёт одну руку мне под шею, где затылок, вторую — на лоб и замирает. Вскоре я не выдерживаю и начинаю ёрзать. Креплюсь изо всех сил, но уж слишком всё это волнительно. Я ещё не привыкла. Не приняла до конца ту реальность, в которую меня забросило непонятно каким образом.

Впрочем, мои мучения вскоре заканчиваются. Порфирий Андреевич выпрямляется и протягивает мне руку.

— Давайте переместимся к столу! Нам нужно поговорить об очень серьёзных вещах.

Я встаю и пересаживаюсь на стул. Наблюдаю, как Порфирий Андреевич придвигает к себе лист бумаги с гербовой печатью и принимается писать на нём мелким убористым почерком.

— Вы получите свидетельство о присутствии у вас дара огня! — произносит он. — Но это — не самое главное!

Он наклоняется над столешницей и произносит вполголоса:

— Есть ещё кое-что! И в ваших интересах сохранить это в тайне!

Глава 6

— Сохранить… что? — недоумённо спрашиваю я.

— Вы — сильнейший ментал! Пока не чувствуете, да. Ещё проявится. И вот тогда у вас начнутся очень большие проблемы!

Молча смотрю на него в полной растерянности. Я плохо понимаю, что это значит. Знаю из памяти Наденьки, что есть какая-то ментальная магия. Кажется, это что-то типа гипноза.

— Я… не понимаю! — отчаянно шепчу я.

— Колебания настроения от депрессии до экстаза. Тревога. Усиление имеющихся у вас фобий. Всё это — типичные проявления пробуждающегося ментального дара. Не все выдерживают, к сожалению. Иногда кончают самым печальным образом.

— Но у меня вроде нет ничего такого! — отвечаю я.

— Что ж, допустим, вы — исключение. Но не забывайте, что таковые лишь подтверждают правило!

— Простите, но я совсем, совсем ничего не понимаю!

— Как только о вашем даре станет известно — вас попытаются использовать!

— Как… использовать?

— Испокон веков сильные мира сего жаждали обладать детектором лжи! В перспективе — это как раз вы!

Сижу перед ним, совершенно ошарашенная. Что со мной теперь будет?

— Ваш дар только-только пробуждается. Возможно, в нем будет что-то ещё. Я пока ничего не могу сказать. Могу только настоятельно рекомендовать молчать об этом! Не говорить даже самым близким. Вплоть до родной матери. Иначе…

— Вы меня пугаете! — восклицаю я.

—

Он опять возвращается к прежней манере держаться, совершенно оставленной им во время осмотра, когда он вопреки своему обыкновению выглядел ужасно медлительным.

— Вас попытаются подчинить! Не стесняясь в средствах! Потом будут использовать! Абсолютно безжалостно и аморально. Особенно если ваш дар позволит не только воспринимать ментальное поле, но и воздействовать на него у других людей!

— Это как?

— Стирать память и создавать ложные воспоминания! Внушать всякое разное! Возможно, лишать рассудка и даже убивать.

Я в ужасе отшатываюсь и закрываю руками лицо.

— Возможно, до этого и не дойдёт! — доносится до меня. — Но в любом случае будет очень непросто! Впрочем, многое зависит от вас. Если вы сумеете это скрыть, будет легче.

— Да-да, конечно, я никому не скажу! — исступлённо шепчу я.

Но сам Порфирий Андреевич? Насколько ему-то можно доверять? Охваченная ужасом, я начинаю дрожать.

— Не бойтесь, Наденька! — он произносит эти слова так тепло и ласково, что я слегка успокаиваюсь. — Очень возможно, вы всё-таки справитесь. Не погубите ни себя, ни других. Пройдёте свой жизненный путь, не уклонившись в погибельную тьму.

— Я… слишком мало знаю, — отчаянно шепчу я. — И если буду искать сведения… Вдруг привлеку к себе внимание?

— Я помогу вам!

Меня опять прошибает страх. Что он попросит взамен?

— Да не переживайте вы так! Я не собираюсь вас ни обманывать, ни использовать! Я прекрасно представляю, к каким последствиям может привести злоупотребление даром и знанием. И не желаю себе проблем.

Молча смотрю перед собой. В никуда. Пытаюсь осмыслить. Но это плохо получается.

— Вы будете приходить ко мне! — продолжает Порфирий Андреевич. — Скажем, раз в неделю… У меня не так много времени. Но я найду. Просто не хочу, чтобы с вашей помощью натворили бед. В нашей богоспасаемой империи и так хватает неустройств. А я хочу иметь тихую и мирную старость!

Во мне вспыхивает вдруг страстное желание рассказать ему про свой сон. Про страшное будущее, до которого по историческим меркам рукой подать. Однако я сдерживаюсь. Чую, мне придётся стать настоящим виртуозом в этом искусстве.

Порфирий Андреевич вручает мне свидетельство с размашистой подписью:

— Не будь вы девушкой, вас приняли бы с распростёртыми объятиями в любое военное училище! — слегка шутливо произносит он. — Стихия огня очень широко используется в боевой магии! Впрочем, вам в любом случае стоит научиться себя защищать.

— Я даже не знаю, как к этому подступиться… — печально вздыхаю я.

— Не падайте духом, голубушка! Подождите-ка…

Целитель склоняется и выдвигает ящик стола. Перекладывает что-то, потом закрывает и выдвигает другой.

— Вот, возьмите! Прелюбопытная книжица!

Он протягивает мне маленький, но довольно толстый томик с чёрной обложкой. Я пробегаю глазами тиснёные золотом буквы: «Овладение стихиями как способ познания мира».

— Слегка заумно, — комментирует он. — Тем более для девушки. Впрочем, вы ведь окончили гимназию!

Порфирий Андреевич провожает меня в приёмную. Елизавета Петровна, судя по виду, просто извелась в томительном ожидании. Она вскакивает и бросается навстречу.

— Как? Что? — лепечет она.

— Всё хорошо! — галантно улыбается целитель, размахивая руками. — Просто великолепно! Я выписал свидетельство. Однако есть некоторые нюансы. Дар открылся поздно и довольно резко. Чтобы избежать проблем со здоровьем, потребуется небольшое вмешательство!

Елизавета Петровна в отчаянии заламывает руки.

— Не волнуйтесь, я возьму это на себя! — продолжает Порфирий Андреевич. — Интереснейший, знаете ли, случай. Просто не могу пройти мимо. Жду Наденьку через неделю. Здесь же. Прямо с утра.

Мы одеваемся и выходим на улицу. Елизавета Петровна горестно вздыхает, пересчитывая деньги в кошельке.

— Маменька, давайте не будем извозчика брать! — предлагаю я. — Пройдёмся пешочком лучше. Если вы не устали, конечно!

— Обед ведь простынет! — озабоченно отвечает она.

— Это ничего! Разогреем!

— Ах, Наденька, Наденька…

Она удручённо качает головой. Мне даже жалко её становится.

— Что ж, идём! — решительно произносит она.

Глава 7

Мы долго шагаем по зимнему городу. Лёгкий морозец пощипывает лицо. Сквозь редкую облачную дымку проглядывает холодное зимнее солнце.

Только мне совершенно не до того, чтобы ему радоваться. Я с горечью думаю: за что мне всё это? И как жить дальше? Мне страшно!

Мы выходим на набережную. Детишки катаются на коньках прямо по льду замёрзшей реки. Чуть поодаль прорубь, из которой несколько женщин черпают вёдрами воду. Мимо проносятся изящные сани, из которых доносится весёлый смех.

Этот Питер почему-то нравится мне гораздо больше, чем тот, к которому я привыкла в своей прошлой жизни. Странно. Ведь я бы всё отдала, чтобы туда вернуться!

Мне придётся остаться здесь. Выжить. Попытаться спастись от того ужаса, что мне показали во сне.

Я могу это изменить? Глупости! Разве такое в человеческих силах?

А вдруг? Собрать команду тех, кто поверит и пойдёт за мной. И предотвратить тот ужас и кровь.

Ах, о чём я думаю? Это что-то из области фантастики. Мне бы хотя бы просто прожить мирную и спокойную жизнь. В идеале создать семью, вырастить детей.

И что потом? Наблюдать откуда-нибудь из безопасного места то, что здесь будет твориться уже меньше, чем через двадцать лет?

Но что я могу сделать-то? Ведь ничего. Тем более, я — не мужчина. Кто за мной пойдёт?

Вот и наш дом. Перед центральным подъездом стоят сани Михайлы Петровича. Ну да, конец месяца. Приехал с жильцов деньги собирать.

Он, конечно, наш благодетель. Но, откровенно говоря, человек не слишком приятный. Наденьке как-то пришлось случайно услышать не предназначенный для её ушей разговор. Елизавета Петровна рассказывала своей подруге, как купец тиранит и даже бьёт жену, сам при этом изменяя ей направо и налево.

А уж его сынок, тот вообще… Меня аж передёргивает от воспоминаний, что остались от Наденьки. Однажды он даже облапать её попытался. Выпивши был. Так-то на трезвую голлву всего лишь непристойными предложениями ограничивался.

Мы заходим в свой подъезд и едва не сталкиваемся с жирной краснорожей тушей.

— Моё вам почтение, Лизавета Петровна! — произносит купец. — Разговор у меня к вам есть!

Я горестно вздыхаю, когда Елизавета Петровна приглашает его к нам в квартиру.

— Чаю подать прикажете? — предлагает она.

— Не обессудьте, барыня, я бы от чего покрепче не отказался! — вальяжно отвечает неприятный гость.

Вскоре перед ним стоит

— Иди к себе, Наденька! — машет рукой Елизавета Петровна.

Я молча повинуюсь. Выхожу и закрываю за собой дверь. Однако не до конца. И замираю, прислонившись к стене.

— Время-то нынче какое… — произносит купец. — Убытки одни. Сплошное разорение. Не знаю, как и жить дальше!

— Господь милостив, всё управит! — отвечает Елизавета Петровна.

— Так я к вам по какому делу, значит… — смачно рыгнув, продолжает он. — Вы тут уже давно живёте. За квартиру, значит, не платите!

— Ах, Михайла Петрович! Мы ведь вам и за дрова, и за прислугу…

— Так-то оно так, однако ж времена нынче уж больно тяжёлые пошли. Вы не переживайте, я с вас плату большую не возьму! Но и бесплатно пускать жить обстоятельства, так сказать, не позволяют.

— Вы же обещали!

— Так это когда было-то! Вы женщина образованная, должны понимание иметь!

— Сколько вы хотите?

Он называет сумму. Я понимаю, что это — конец. Тем более, мы и так давно снесли в ломбард все ценные вещи.

— Михайла Петрович, побойтесь Бога! Куда же мы с Наденькой пойдём? Да посреди зимы ещё!

— Вот про дочку вашу у меня к вам очень серьёзное предложение имеется!

Я напрягаюсь и затаиваю дыхание.

— Сынок мой, Ерошка, совсем от рук отбился! Женить его пора. Тогда хоть остепенится. А к барышне вашей он давно уже неровно дышит!

— Да как вы смеете! — возмущённо произносит Елизавета Петровна.

— И-и, барыня, я вас не неволю! А только вы подумайте! Хорошенько подумайте. Аккурат до конца следующего месяца. Либо платите, либо по рукам, да за свадебку! У вас, как говорится, товар, у нас — купец!

Передо мной встаёт отвратительный облик наглого мажора, чувствующего себя хозяином жизни. Высокий и сильный, но при этом какой-то… расхлябанный, что ли. Одетый по последней моде, но подчёркнуто небрежно. Жильцы дома постоянно сплетничали, как видели его кутящим в неприличных компаниях с непристойными женщинами. Брр…

Я с трудом перевожу дыхание. Ноги становятся ватными. Такое чувство, что вот-вот подломятся и я просто сползу по стене на пол.

— На вашем месте, Лизавета Петровна, я бы не чванился! Как-никак, законный брак вашей дочке предлагают! Учитывая ваши… гм, обстоятельства — я, можно сказать, вам благодетельствую!

Я всё-таки не выдерживаю и тихонько опускаюсь на пол. Это слишком ужасно, чтобы быть правдой!

Сквозь щель до меня доносится шум отодвигаемого стула. Потом громкое хлопанье входной двери. Ушёл!

Я поднимаюсь и выпрямляюсь на дрожащих ногах. Голова идёт кругом. Кое-как собравшись с силами, открываю дверь и вхожу.

Елизавета Петровна сидит за столом. Склонившись и опустив голову на сложенные перед собой руки. Это просто что-то невообразимое! Воспитанница института благородных девиц, она даже не сутулилась никогда.

Я подбегаю к ней и принимаюсь тормошить:

— Не плачьте, маменька! Мы справимся! Я работу какую-нибудь найду! Обязательно найду! Вот увидите, всё будет хорошо!

Елизавета Петровна поднимает голову и вперивает в меня полный отчаяния взгляд. А потом заходится в горьких рыданиях.

Я обнимаю её. Потом бегу за водой. Заодно ставлю чайник на плиту.

Опять возвращаюсь к столу и протягиваю ей стакан:

— Попейте, маменька! Господь милостив! Не пропадём!

Я утешаю её, как могу. Наконец, слышу свист закипевшего чайника. Завариваю чай. Плещу в чашку немного настойки из того графинчика и ставлю перед Елизаветой Петровной. Мне страшно. Она держалась так долго и так стойко. Неужели сломается теперь?

Вспоминаю про обед. Давно пора разогреть и поесть. Нельзя расслабляться. Надо жить дальше.

Глава 8

Итак, у нас остаётся месяц спокойной жизни. Кончатся Святки — надо искать работу. И новую квартиру заодно.

Да и сейчас экономить не помешает. Неизвестно, как оно всё будет. Я предлагаю Елизавете Петровне отказаться от услуг кухарки.

— Что ты, голубушка! Такой конфуз! Мы ведь не нищие, в конце концов! — отвечает она.

— Я сама буду готовить! — продолжаю настаивать я.

— Наденька, ты ведь дворянка, как-никак! — ужасается она. — Не дело это, чтобы от тебя кухней пахло!

Мне странно такое слышать. Я ведь из другого мира всё-таки. Где в принципе не было этих самых кухарок. Разве что у миллиардеров каких-нибудь.

Память прежней Наденьки подсказывает, что здесь мало-мальски обеспеченные люди в принципе не могут представить своей жизни без прислуги. С одной стороны, их можно понять. Уж очень сложно тут с бытом.

Не далее как вчера я попробовала сама принести ведро воды из колодца. Во-первых, болтавшие рядом женщины-простолюдинки уставились на меня так, словно я творю какое-то непотребство. Во-вторых, пока я к нам на второй этаж поднялась — расплескала часть воды и намочила платье. Жить без водопровода, да ещё в многоэтажном доме — это просто тихий ужас!

С другой стороны, когда я думаю о множестве несчастных женщин с увядшими лицами и руками, на которые смотреть страшно — я понимаю, что это всё-таки не дело. Они ведь почти ничего хорошего в своей жизни не видят! И иной судьбы им в принципе не светит.

Я опять принимаюсь думать о революции, которая в конечном итоге всех уравняла. Вот только какой ценой?

Не могу! Не хочу!

«Времена не выбирают — в них живут и умирают!» — всплывшая в сознании поговорка воспринимается совсем иначе, чем раньше. Словно насмешливый оскал той самой, которую обычно рисуют с косой.

Ещё этот Ерошка… Господи, за что?

Я вспоминаю кабинет Порфирия Андреевича и наш разговор. Куда ни кинь — везде проблемы. Что же мне делать-то?

Приласкав наконец-то привыкшего ко мне Карлушу, усаживаюсь с ногами в кресло и открываю выданную целителем книжицу. С трудом продираюсь через пару десятков совершенно неудобовразумительных страниц и решаю перейти к практическим экспериментам. Достаю свечу и пытаюсь зажечь с помощью своего дара.

Ага, разбежалась! Ничегошеньки у меня не выходит!

Зачем же он мне тогда то самое свидетельство выписал? Ну, толк-то какой от того, что пламя от моих ладоней в волнение приходит и не сразу меня обжигает, если к нему прикоснуться?

Делать нечего, читаю дальше. В голове начинает вырисовываться некая смутная картина.

Этот мир действительно отличается от моего прежнего! Здесь несколько другие законы природы. Та энергия, что была глубоко спрятана в фундаментальных структурах материи моей прежней Вселенной, здесь как бы разлита в пространстве. И наличие дара позволяет с ней взаимодействовать.

Всего лишь законы природы…

И спросить-то об этом некого! — сетую я. — Хотя тот же Порфирий Андреевич возможно подсказал бы. Но не говорить же ему, кто я на самом деле.

В конце концов я просто отгоняю эти печальные мысли и принимаюсь думать не о магии, а о гораздо более прозаических вещах. Где я смогу найти работу?

Опять обращаюсь к моей предшественнице. Кстати, начинаю замечать, что остатки её сознания словно блёкнут и потихоньку растворяются. Часть просто улетучивается, часть каким-то странным образом встраивается в моё собственное. Так, что я даже начинаю путаться, где мои воспоминания, а где — её.

Соображаю, что надо поскорей просмотреть внутренним взором и осмыслить всё, что от неё осталось. Иначе что-то исчезнет без следа и я просто не буду знать множества очень важных вещей.

Я выискиваю то, что касается работы для незамужней девушки, имеющей аттестат престижной столичной гимназии. Первое, на что натыкаюсь — это гувернантка. Но тут всё не так, как у нас. Нужно иметь рекомендации. А где я их возьму, особенно учитывая изрядно подмоченную репутацию нашей семьи?

Если бы не благородное происхождение Елизаветы Петровны, нас бы и дворянства лишили. Потому что покойный папенька считается самым настоящим преступником.

Я натыкаюсь на яростный протест. Наденька была искренне убеждена, что он не мог сделать всего того, в чём его обвиняют. Да и сама его смерть…

Я вглядываюсь в трогательные картины её детства. Именно папенька, Павел Григорьевич, рассказывал ей о Боге и учил первым молитвам. Он был искренне и глубоко верующим человеком. А таковые обычно не кончают жизнь самоубийством.

Может, его и правда подставили и убили? Наденька так и полагала, кстати. И я склоняюсь к тому, чтобы с ней согласиться. Боже, как всё сложно-то…

В назначенное время я иду к Порфирию Андреевичу. Одна и пешком. Встаю затемно, наскоро завтракаю куском хлеба с сыром и выхожу на улицу, решительно отмахнувшись от увещеваний Елизаветы Петровны сопровождать меня или хотя бы взять извозчика.

— Нет уж, маменька, — твёрдо говорю я, — пока нам привыкать жить по средствам. Не замуж же за Ерошку идти!

Город давно проснулся. Извозчики, кухарки с кошёлками. Дети. Их здесь на удивление много, не то, что в моём родном мире. Где их и рождается всего ничего, да к тому же они целыми днями заперты за массивными железными решётками детсадов и школ.

Я вглядываюсь в их румяные лица. Многие одеты совсем бедно. Почти оборванцы. Но в их глазах столько бодрой энергии и веселья, что я им даже завидовать начинаю!

Когда я жалуюсь Порфирию Андреевичу на то, что мой дар напрочь отказывается работать, он принимается смеяться. Я смотрю на него в полной растерянности, пока он, наконец, не замолкает.

Глава 9

— Наденька, чтобы уверенно овладеть своим даром, люди усердно трудятся месяцами, а порой и годами! — принимается объяснять целитель. — Да, у некоторых это происходит быстрее. Скорее всего у вас будет именно так. Потому что дар открылся поздно и резко. Но это ни в коей мере не означает, что вы получите его, так сказать, даром!

— Но как тогда?

— Готовьтесь к тому, что вам придётся очень много работать!

— Я даже не представляю, с чего начать!

И тут Порфирий Андреевич принимается расспрашивать меня, что я вычитала из данной им книги. Я рассказываю, а он задаёт всё новые и новые вопросы. Потом поясняет и уточняет некоторые недопонятые мною вещи.

— Наденька, вы — самая настоящая умница! — произносит, наконец, он. — А теперь — смотрите!

Целитель показывает мне несколько упражнений. Они кажутся мне откровенно нелепыми. Например, я должна, не отрываясь, смотреть на свои пальцы, пока не почувствую в них пульсацию и не увижу крошечные искорки.

— На первые пару недель достаточно пульсации! — объясняет Порфирий Андреевич. — Потом уже шагнёте дальше!

Я прошу у него бумагу, чтобы записать. Он вручает мне аккуратный блокнотик и ещё раз всё повторяет.

Так будет надёжней. Потому что в моей жизни слишком много всего. Голова пухнет.

Целитель назначает мне дату и время следующей консультации и прощается. Я иду домой.

Перед поворотом на набережную Фонтанки путь преграждает целая толпа. Я замечаю в ней крепких мужчин в шинелях. Что происходит?

Внезапно дверь дома, перед которым столпились люди, распахивается и двое в синих фуражках выводят на улицу совсем молодого парня с заломленными за спину руками. Следом за ними ещё один тащит какие-то бумаги.

— Молоденький-то какой! — жалобно ахает замотанная в платок баба.

— Так ему, смутьяну! — произносит стоящий рядом мужчина в потёртом пальто. — Чтоб народ с панталыку не сбивал!

Мне становится не по себе. Я ведь знаю про будущее. Про то, чем всё это закончится. Про реки крови, которыми зальют страну такие вот мальчики.

Волна ледяного ужаса прокатывается по спине.

Не всё так однозначно! — пытаюсь увещевать себя я. — В конце концов, СССР тоже не был исчадием ада. Фашистов одолели. Космос начали покорять.

Этот мир — совсем другой? Но ведь я уже убедилась, что многое в нём абсолютно идентично моему родному. Как же я теперь жалею, что не слишком интересовалась историей! Понимала бы гораздо больше сейчас.

Ты ещё можешь это изменить! — всплывает в сознании.

Вы что, издеваетесь? — так и хочется выкрикнуть мне. Вот только — кому?

Я протискиваюсь сквозь толпу. Выхожу на набережную. И понимаю, что просто не в силах идти дальше. То, что обуревает меня сейчас — едва не валит с ног. Я облокачиваюсь на ограждение и смотрю вниз, на замёрзшую реку. Откуда-то доносятся звонкие детские голоса и смех. Но мне сейчас не до того, чтобы туда смотреть.

Красные и белые. Страшная кровавая рана, зияющая в душе моего народа. Это никуда не ушло.

Я опять вспоминаю родной мир. Больше века промелькнуло с того самого Октября. Но примирения так и не случилось.

А мой собственный душевный раздрай? В детстве меня воспитывала бабушка. Убеждённая коммунистка. Она читала и рассказывала про «дедушку Ленина» и прочих героев-революционеров.

Она умерла, когда мне было двенадцать. Как раз тогда у меня появился доступ к интернету. Лавина материалов о коллективизации и репрессиях едва не свела меня с ума.

Это наша история. И что мне делать? Выбрать сторону и тупо

Я совершенно точно знаю, что ни у одной позиции нет абсолютной правоты. В СССР действительно помимо всего хорошего было много и плохого. Но ведь и здесь, в Российской империи, полно зла и вопиющей несправедливости!

Память прежней Наденьки щедро делится конкретными примерами. Так называемый «Циркуляр о кухаркиных детях», серьёзно затруднивший поступление в гимназию детям простых людей. В моём родном мире это тоже было. И что там, что здесь — вызвало огромное возмущение очень многих думающих людей.

Меня осеняет вдруг: тот, кто его издал, возможно, сам того не желая, здорово сыграл в пользу тех самых революционеров! Обрубить социальные лифты одарённым людям из простонародья — что может быть хуже? Вместо того, чтобы спокойно учиться, реализовывать свои таланты и потом трудиться на благо родной страны, они жестоко обижены и обозлены. И, несомненно, охотно прислушаются к «сбивающим народ с панталыку».

А беспросветная жизнь прислуги? А чудовищные условия труда у рабочих?

В мозгу словно щёлкает что-то. Да ведь отец Наденьки как раз и пытался это изменить! Руководитель департамента торговли и мануфактур, он разработал целый закон о фабричной инспекции, призванный реально защитить права простых трудящихся. Ограничить продолжительность рабочего дня десятью часами. Навести порядок с работой несовершеннолетних. Установить минимальную зарплату, право на отпуск и пособие по болезни.

После того, как с ним случилась беда, про этот проект словно забыли вообще! А тот, кто встал на место трагически погибшего Павла Григорьевича, сделал всё, чтобы превратить всё-таки созданную фабричную инспекцию в пустышку, абсолютно не способную защитить реально страдающих людей от беспредела алчных дельцов.

Это случайность? Или же…

Глава 10

Что, если кто-то ведёт большую хитрую игру, вполне осознанно и целенаправленно толкая Российскую империю к катастрофе? — приходит мне в голову.

Нет, это уже слишком! Где политика, и где — я? Да и бред это. Идиотская конспирология!

И что мне до этого вообще? Я точно не смогу ничего изменить. Разве что лично для себя. Я даже знаю имя того человека, с кем ни в коем случае не должна связывать свою судьбу! Князь Борис Вяземский.

Мне нужно как-нибудь встать на ноги. Развить свой дар. А потом уехать куда-нибудь за границу. Вместе с мамой. И жить там тихо и спокойно. Вдали от страшных бурь, что скоро беспощадно прокатятся по этой земле.

Но ведь это… низко! Подло, в конце концов!

А что я могу сделать? Даже если я приду и скажу, что я из другого мира и знаю будущее, мне никто не поверит! Не дослушают даже. Просто укоризненно покачают головами и запихнут в местную психушку.

Сердце заходится от боли и отчаяния. На глазах выступают слёзы. Господи, как же мне быть-то?

Я подумаю об этом позже! — твёрдо говорю себе. В конце концов, меньше, чем через месяц — нас с квартиры попросят! С этим срочно надо что-то решать!

Я заставляю себя отлепиться от ограды набережной и идти домой. Ни к чему волновать лишний раз Елизавету Петровну.

Подхожу к нашему дому. Через парадный вход таскают какую-то мебель. Иду сквозь арку во двор, к чёрному входу.

— Здравствуй, Надюша!

Нет, только не это! Ерошка!

Я в ужасе отшатываюсь. Так, что даже роняю перчатку.

Он наклоняется, подбирает её, но вместо того, чтобы отдать мне, крепко сжимает в своей руке.

— Погулять со мной не хочешь? Ты ведь любишь театр?

В сознании рождаются яркие образы давно потерянного мира. Елизавета Петровна была завзятой театралкой. Они с отцом обычно бронировали целую ложу. Я тоже порой присутствовала. Втихаря, впрочем. Потому что устав нашей гимназии запрещал учащимся посещать подобные заведения.

Однако Павел Григорьевич позволял мне нарушать правила. Может, потому, что они всегда выбирали исключительно приличные спектакли?

Вот что мне ответить теперь? Наконец, всё-таки прерываю затянувшуюся паузу:

— Давно разлюбила! К тому же я сильно занята!

— Вот как? И чем же?

— Какое вам до этого дело?

— Мой папаша вчера говорил с твоей мамашей… Надеюсь, она тебе уже сообщила?

— Зарубите себе на носу, — решительно произношу я, — я никогда не стану вашей женой!

— Куда ты денешься? — усмехается мажор. — Вы же — нищие!

Кровь бросается в лицо. Мне хочется расцарапать наглую ухмыляющуюся рожу.

— Перчатку отдайте! — требую я.

Он протягивает её мне, но отдёргивает руку, как только я намереваюсь взять.

— Тю-тю! — он раскатисто хохочет и забрасывает её на крышу дровяного сарая.

Я разворачиваюсь и бегу к чёрному входу, со страхом до дрожи ожидая, что негодяй будет меня преследовать. К счастью, он не осмеливается.

Поднимаясь по лестнице, я изо всех сил пытаюсь успокоиться. Я не должна подавать виду, что что-то не так! Елизавете Петровне и так тяжело. А кроме неё у меня никого здесь нет.

Пока меня не было, кухарка успела приготовить обед. Но Елизавета Петровна его даже не касалась. Ждала меня.

— Ну, как, Наденька? — взволнованно спрашивает она.

— Всё в порядке, мама! — изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал бодро, отвечаю я.

— Что Порфирий Андреевич сказал?

— Всё хорошо! Дал мне упражнения для развития дара. Говорит, это не сразу придёт!

— Наденька, голубушка, может, и вовсе ни к чему тебе утруждаться? — тихо произносит Елизавета Петровна. — Зачем девушке боевая магия?

Я тотчас вспоминаю совсем недавнюю стычку с Ерошкой. Ох, сказала бы я ей сейчас… Но здесь так не принято. Впрочем, оно и к лучшему. Культуре общения, принятой у здешних образованных людей, стоило бы поучиться очень многим даже в моём родном мире.

Я убираю верхнюю одежду, споласкиваю руки под жестяным умывальником и накрываю на стол. Мы молча обедаем и я усаживаюсь в своё любимое кресло. С той самой книжкой. Сначала теория, потом — практика. Не отступлюсь! Ни за что!

Даже не успеваю оглянуться, как пролетают три часа. За окном начинает темнеть. Елизавета Петровна зажигает керосиновую лампу и ставит на столик рядом с моим креслом. Сама же опускается на стул с другой стороны и принимается штопать чулки. Мы и правда нищие…

Я печально вздыхаю и смотрю на Карлушу, который с откровенно унылым видом сидит на своей жёрдочке. Как будто всё понимает.

— Давайте помогу! — говорю я.

Елизавета Петровна поднимает

Я штопаю дыру на пятке и размышляю о наших финансах. Дела обстоят откровенно печально. Не так давно Елизавета Петровна снесла в ломбард последние серьги. Осталось лишь обручальное кольцо. Память об отце.

— Мама, давайте подумаем хорошенько, что ещё можно продать! — говорю я. — Из мебели, вещей. Нам ведь всё равно переезжать.

— Я уже думала, Наденька! Стулья из гостиной. Если что, будем пользоваться теми, что держим у обеденного стола на кухне.

— И платьев мне столько не надо! — говорю я.

— Ну что ты, голубушка! — качает головой Елизавета Петровна. — Они тебе обязательно пригодятся!

Она замирает, удручённо качая головой. Знаю, думает обо мне. Как бы устроить получше моё будущее. Она очень переживает, что я — бесприданница. Мечтает, чтобы я обязательно связала свою судьбу с дворянином. Вот только, боюсь, мне это не светит. Ну и ладно, был бы человек хороший!

А что князь Вяземский? Какими судьбами он с Наденькой вообще пересёкся-то? Точнее, пересечётся ещё.

Лучше бы этого никогда не случилось. Потому что я не хочу, чтобы было, как в том сне!

Глава 11

Что бы ещё продать? Я вспоминаю про книги и подхожу к шкафу. Жаль, конечно, расставаться с таким богатством. Но не таскать же с собой по съёмным квартирам.

Да и места у нас там не будет. Я уже прикинула здешние цены и поняла, что мы сможем позволить себе всего лишь одну комнату.

Снесу-ка я их к букинистам на Вознесенский проспект! — соображаю я. Опять память Наденьки подсказала. Она любила читать и первое время после переезда в нынешнюю квартиру постоянно наведывалась в те подвальчики, заваленные старыми книгами.

После катастрофы с отцом несчастная почти полностью отдалилась от людей. Хотя, скорее, они от неё. Только книгами и спасалась.

Я отыскиваю кошёлку и кладу туда несколько увесистых томиков, завёрнутых в старую газету. Завтра с утра и схожу. Заодно объявления поклею. Ведь рядом с нами большой рынок. Тот самый, что в моём родном мире через много-много лет превратится в Сенную площадь и «Апрашку».

Не самое приличное место, надо сказать. Могут обворовать запросто. Надо быть осторожной.

Выхожу из дома сразу после завтрака. Бедная Елизавета Петровна в тихом ужасе от моих намерений. Но вынуждена смириться.

Я уже заметила, что ей так проще. Она скорее ведомая. Плохо у неё с инициативой. А это значит, что мне придётся не только надеяться исключительно на себя, но ещё и о ней заботиться.

Да и Наденька тоже не сильно от неё отличалась. Окажись я здесь раньше — давно бы действовала уже. По крайней мере, сразу после окончания гимназии что-нибудь с работой начала бы решать. И это мне тоже ещё предстоит. Но сначала надо продать вещи и решить вопрос с новой квартирой.

— Барышня! — раздаётся густой хриплый голос. — Это не ваша случайно?

Узнаю нашего дворника. Даже вспоминаю, что его зовут Потапыч. Он и правда, кстати, на медведя похож. Здоровенный, бородатый, в неуклюжем тулупе с косматым воротником и мохнатой шапке.

А в руке у него моя перчатка! Та самая, которую мерзавец Ерошка забросил на крышу сарая. Я благодарю Потапыча, а он спрашивает дальше:

— Никак вы с квартиры съезжаете⁇

— Да, в конце месяца. Мебель бы нам кое-какую продать.

— Поспрашиваю людей. Глядишь, и купят, — басит в ответ дворник.

— Спасибо! — улыбаюсь я и иду дальше.

Холодно сегодня. Даже ноги стынут. Но я упорно шагаю к Вознесенскому проспекту.

В книжных подвальчиках дыхание превращается в пар. Я ожесточённо торгуюсь с букинистами до тех пор, пока кошёлка не становится пустой и лёгкой. На рынок, что ли, заглянуть? Только на карманника бы не нарваться. Мне это сейчас совсем ни к чему.

Растираю варежкой застывшие щёки и нос. Наконец, не выдерживаю и покупаю у уличного торговца стаканчик горячего сбитня.

Вкусно-то как! Просто непередаваемо! Как жаль, что в моём прежнем мире это исчезло без следа. Да что там, много чего хорошего исчезло…

Я вздыхаю и поворачиваю к дому. А вечером к нам приходят смотреть стулья. Молодец, Потапыч, не подвёл!

На следующий день начинаю поиски новой квартиры. Сезон сейчас не очень подходящий. Да и выбор из-за ограниченных средств не ах.

Я просто не понимаю: ну, как можно жить в таких условиях? Например, в полуподвале с узеньким окошком под потолком и заплесневевшими углами? Кошмар. Просто кошмар!

Узкие и длинные комнаты с крошечным окном в одном торце. Жить в вечном полумраке? Нет уж, увольте!

Или ужасные чердаки с вонючими лестницами. Плохо, когда у тебя нет денег.

Я утешаю себя, что это — временно. Найду работу, поднакоплю и переедем в более приличное место. Но как же всё это долго и муторно. Вечером возвращаюсь домой несолоно хлебавши.

Пью чай. Магией бы заняться. И так вчера день пропустила.

Как же тяжело сейчас за это браться! Мысли заняты совсем другими вещами.

Как-нибудь переживём, — пытаюсь утешить себя я. Зима кончится, станет полегче. Скоро хоть не так темно и мрачно будет по вечерам.

Проблема в том, что дворянке, особенно девушке, не слишком приличествуют очень многие занятия. Даже те женщины, что заканчивают университет, как правило, не работают. Разве что некоторые занимаются наукой, преподаванием, благотворительностью. Либо помогают своим мужьям в их профессиональной деятельности. Что-то вроде секретарши.

Даже шить считается не очень приличным, хоть и терпимым. Более-менее спокойно воспринимаются переписывание нот либо печатание текстов на машинке.

Но больше всего моя ситуация осложняется скандалом с моим покойным отцом. Мало кто захочет иметь дело с дочерью преступника, да ещё и самоубийцы.

Всё-таки достаю книгу по магии. Вчитываюсь. Она уже не кажется мне такой заумной, как поначалу. Потом делаю упражнения. С удивлением замечаю, что на кончиках моих пальцев и правда рождаются крошечные искорки. Порфирий Андреевич точно будет доволен!

Внезапно за окном раздаются какие-то крики. Я выглядываю и вижу столпившихся на тротуаре людей.

Надо же, там городовой! Что происходит?

Да это же Ерошка с компанией! Кое-кого я даже узнаю. Не сама, конечно, а с помощью наследия прежней Наденьки.

Городовой хватает его за рукав. Купеческий сынок пытается отпихнуть его другой рукой. На помощь стражу порядка приходит какой-то мужчина в гражданской шинели.

Начинается яростная перебранка.

— А что я? Я — ничего! — вопит Ерошка.

Городовой встряхивает его за шкирку и

Вечером приходит Фрося, чтобы вымыть посуду, и рассказывает Елизавете Петровне об очередном скандале в купеческой семье.

— Опять хозяину раскошелиться пришлось! Полиции дать, туда-сюда! И девице ещё той.

Елизавета Петровна ахает и прогоняет меня в гостиную. Однако словоохотливая прислуга успевает сообщить, что избитая до полусмерти девица — лёгкого поведения и даже имеет соответствующий билетик.

Меня накрывает возмущением. Разве это значит, что её можно бить?

Ненавижу Ерошку! Он ведь и со мной запросто так поступить может. И я ничего не смогу сделать! Его папаша всё равно откупится.

Я принимаюсь шагать по гостиной из угла в угол. Мне откровенно не по себе. Аж паника подкатывает. Это всё стресс. А может, ментальный дар пробуждается? Порфирий Андреевич говорил же…

Бросаюсь с размаху в кресло. Никто меня не защитит. Никто не поможет. Давлю подступающие рыдания.

Глава 12

Смахиваю набежавшую слезу и выставляю перед собой руки. Где же ты, мой огненный дар? Ты мне так нужен сейчас!

Знакомое ощущение пульсации появляется почти мгновенно. Это я уже хорошо освоила. Но что толку?

Перед глазами опять встаёт ухмыляющаяся рожа Ерошки. Белёсые волосы и поросячьи глазки почти без ресниц. Руки с короткими толстыми пальцами. Через пару лет он наверняка раскабанеет и станет точной копией своего папаши.

«Вы же нищие!» — при воспоминании об этих гадких словах во мне вскипает самая настоящая ярость.

Между почти сведёнными ладонями рук вспыхивает яркая голубая искра. От неожиданности я вздрагиваю всем телом. Но ничего страшного не происходит. А если повторить?

Через несколько минут отчаянных усилий это, наконец, удаётся. Потом ещё и ещё. Я подбегаю к стоящей на полочке свече и пробую её зажечь. Получилось! Моё ликование не передать словами!

Ноги и руки слегка дрожат. Я вытираю вспотевший от напряжения лоб и бросаюсь на кухню. Фрося всё ещё там. Домывает чугунок.

Возвращаюсь в гостиную. Неужели это действительно не привиделось? Да нет же: вон, свеча горит!

Здорово-то как: не придётся больше деньги на спички тратить! Надо бы ещё с керосиновой лампой попробовать.

Опять меряю шагами комнату. Вне себя от радостного возбуждения. Ох, не нравятся мне эти скачки настроения… Но тут уж ничего не поделаешь. Придётся научиться с этим справляться.

Звук закрывшейся за Фросей двери заставляет меня устремиться на кухню.

— Мама, смотрите! — кричу я.

Елизавета Петровна, успевшая встать со стула, падает обратно и застывает с открытым ртом.

— Это ещё не всё! — смеюсь я.

Бегу в гостиную за свечой. Задуваю её и зажигаю вновь.

— Наденька, да как же это… — растерянно лепечет Елизавета Петровна.

— Получилось! Получилось! — не перестаю ликовать я.

Бросаюсь ей на шею. Крепко обнимаю и расцеловываю в обе щеки.

Утром следующего дня я опять собираюсь на поиски квартиры. Точнее, комнаты. Но не успеваю одеться, как в дверь стучат.

Михайла Петрович собственной персоной. У меня аж сердце обрывается. Он к нам явно не с добром.

— Иди в свою комнату, Наденька! — велит Елизавета Петровна.

Да простит она меня, но я опять буду подслушивать!

— Мы тут, значит, подумали… Обсудили, так сказать, — начинает купец. — В общем, вы время-то не тяните! Давайте уже, весёлым пирком — да за свадебку!

— Что вы, Михайла Петрович! Ещё и месяц не кончился даже! — с дрожью в голосе отвечает… мама.

Словно тёплая волна пробегает по телу. Мы с ней — в одной лодке! Мы — вместе!

Я вздрагиваю вдруг от ощущения, что прежней Наденьки больше нет. Всё, что от неё осталось — окончательно слилось с моей собственной сущностью. И это гораздо важнее и значимее, чем тот разговор, который я так нагло подслушиваю сейчас.

— Чего тянуть? — гундосит купец. — Нечего! Великий пост нынче рано, так надо обвенчать успеть молодых!

— Но послушайте! — решительно протестует мама. — Наденька ведь согласия своего не давала! И не даст!

— Ну тогда, значит, квартиру освобождайте! Прямо завтра!

— Но как же…

— Я — хозяин, значит, в своём праве! Не уберётесь по-хорошему — прикажу дворнику все вещички ваши на улицу выставить!

Обвожу взглядом гостиную. Стульев уже нет. Книжный шкаф, кресло, диван и стол. Ещё спальня. Буфет на кухне. Стол и стулья. Посуда. Одежда. Это же ужас просто! И вот так внезапно…

Карлуша взлетает со своей клетки и садится мне на плечо. Признал окончательно всё-таки. Бедный, скоро ему опять придётся привыкать к новому.

Судя по звуку захлопнувшейся двери, незваный гость нас покинул. Я бегу на кухню и обнимаю маму.

— Всё будет хорошо! — шепчу я. — Побегу квартиру искать! А вы потихоньку вещи собирайте!

Выскакиваю на улицу и едва не врезаюсь в Потапыча.

— Куда это вы так припустили, барышня? — недоумённо спрашивает дворник.

— Квартиру искать! Комнату, точнее! — скороговоркой произношу я.

— В какую ж цену вы ищете?

— Не дороже восьми рублей!

— Ну что ж, Бог в помощь вам! Да и я людей поспрашиваю.

— Спасибо! — отвечаю я уже на бегу.

Местные цены меня просто поражают! По меркам нашего мира здесь очень дешёвые и при этом абсолютно натуральные продукты. Одежда же, вещи и жильё стоят безумно дорого.

Люди платят за жильё треть, а то и половину своего жалованья. Очень мало у кого оно в собственности.

Вспоминаю, как ещё в родном мире люди из Западной Европы удивлялись, что в России у большинства людей — свои собственные квартиры или дома. Наследие СССР, да. Так что я бы поостереглась мазать его сплошной чёрной краской.

Вот только революция… С последующей гражданской войной и внутренней политической борьбой, выплеснувшейся в виде репрессий. Неужели мне придётся самолично всё это пережить? Или хотя бы наблюдать. Из безопасного далёка, ага.

Обхожу несколько доходных домов. То слишком дорого, то качество жилья совершенно чудовищное.

Умудрённая опытом прежнего мира, я прекрасно знаю, что пропитанные грибком стены — опасны для жизни. Да и эффективных средств от клопов и тараканов здесь ещё не придумали. Надо будет, кстати, у Порфирия Андреевича спросить, помогает ли магия против паразитов?

В общем, опять возвращаюсь домой несолоно хлебавши. Ну ничего, пообедаю — и побегу искать дальше.

Однако перед самым подъездом меня перехватывает Потапыч:

— Земляк мой говорит, у них в доме комната чердачная свободна! Всего шесть рублей.

—

— А это уж вы сами сходите посмотрите!

Выслушиваю, куда идти и кого там спрашивать и тотчас бегу. Комната действительно оказывается вполне приличной. Сухая, чистая, просторная. Да и сам дом очень даже неплохой. Даже на лестнице туалетом и помоями не пахнет.

Хорошо, у меня с собой деньги. Ведь с новых жильцов требуют плату хотя бы за месяц вперёд.

Тщательно прочитываю договор. Расписываюсь в книге. Получаю квитанцию. Обещаю, что после обеда приведу маму, которая всё подтвердит уже своей подписью.

Теперь надо ломовых извозчиков на завтра искать. Именно так здесь называют тех, кто перевозит не людей, а грузы.

Со всех ног несусь домой и сообщаю маме радостную новость. Он обнимает меня и ласково произносит:

— Голубушка моя, что бы я без тебя делала?

Мне почему-то нравится это слышать. Всё-таки семья у Наденьки была, что надо.

Глава 13

После обеда мы выходим и договариваемся насчёт перевозки вещей. Потапыч и его сынок Вася помогут нам с погрузкой.

Весь остаток дня пакуем наши пожитки. Впрочем, час на свои тренировки я всё-таки урываю. Потому что в ближайшие два дня это вряд ли удастся.

Сразу после завтрака начинаем таскать вещи. Наконец, остаётся только клетка с Карлушей. Я хорошенько заматываю её шерстяным одеялом.

Вот мы и на новом месте. Сразу же открывается моя первая промашка. Мама ахает, обнаружив, что в окне лишь одна рама.

— Никаких дров не хватит протопить! — сетует она. — Да и печка мала совсем!

Печь здесь и правда небольшая. Хорошо хоть, кирпичная. Только сверху вделана чугунная плитка в качестве конфорки.

Хозяин обещает прислать плотника вставить вторую зимнюю раму. Но тут обнаруживается моя вторая промашка. Я складываю в печь щепу и дрова. Мне даже удаётся зажечь их с первого раза с помощью своего дара. Но через минуту комната наполняется удушливым дымом! Я не заметила трещины в кирпичной трубе!

Распахиваю настежь окно. Хорошо хоть Карлушу не успела развернуть. Мама спускается за хозяином.

— Ничего страшного, сегодня же печник придёт! — обещает он. — Тут на день работы! Завтра к обеду управится. Раз такое дело, плату вам только с послезавтра считать буду!

Так ведь до завтра ещё дожить надо. Придётся искать ночлег.

— Снимем гостиницу! — предлагает мама. — Тут поблизости есть пара недорогих, но приличных.

Вот только в первой же нас разворачивают из-за попугая. Не положено с живностью, и всё тут!

Совершенно удручённые, мы идём к выходу.

— Елизавета Петровна! — восклицает вдруг пожилая женщина со знакомыми чертами лица.

Это же Глаша, прислуга из особняка, где мы жили раньше! — осеняет вдруг меня. Мама ласково улыбается в ответ. И рассказывает о наших злоключениях.

— Беда-то какая! — всплёскивает руками Глаша. — И за что только страдаете? Супруг-то ваш покойный… Золотой ведь человек был!

Мама горестно вздыхает.

— А я здесь номера убираю! — объясняет бывшая горничная. — Но если вам уж совсем деться некуда, приходите ко мне! Мои-то на праздники в деревню уехали. Детишек навестить. Так что место найдётся. Если вас, конечно, не смущает, что соседи там. Впрочем, вы не переживайте! Народ приличный, чистый, непьющий.

— Что ж, мы будем вам искренне признательны! — тихо отвечает мама.

— Ну тогда подождите малость! Я сейчас отпрошусь по-быстрому и вас сведу. Тут рядышком совсем!

Вслед за Глашей мы спускаемся по лесенке в полуподвал. В нос ударяет запах готовящейся еды. Кажется, варят щи. Меня охватывает нехорошее предчувствие. Впрочем, всё оказывается не так страшно.

Комната довольно большая и чистая. Света, конечно, маловато — он попадает сюда из двух узких оконцев под потолком.

Мы переступаем порог и останавливаемся, совершенно сконфуженные и растерянные. Я про съёмные даже не комнаты, а углы — только в книжках читала!

На нас тотчас устремляются взгляды Глашиных соседей: играющих на полу детей и женщины, которая как раз высыпает что-то в кипящий на плите чугунок.

— Здравствуйте! — слегка ошарашенно произношу я.

Мама повторяет за мной. Женщина у плиты здоровается в ответ.

— Хозяева мои бывшие! — представляет нас Глаша. — Поночуют тута, пока моих нет!

Она указывает нам большую кровать, отделённую от комнаты занавеской.

— Раскладывайтесь спокойненько!

— Мы только за вещами сходим! — произношу я.

— Ну вот и славно! — улыбается Глаша. — Я тогда на службу побегу, а Галя вам всё, что надо, подскажет.

Выходим с ней на улицу и возвращаемся в нашу комнату. Бородатый плотник уже вставляет в окно зимнюю раму.

Беру кое-что из белья. Потом достаю керосиновую лампу. Вспоминаю, что у нас есть коробка леденцов. Надо прихватить, угостить детишек.

Захожу в дворницкую, где любезно согласились принять нашего Карлушу, пока мы ищем ночлег. Опять заматываю клетку в одеяло. Всю недолгую дорогу изощряюсь в красноречии, успокаивая шагающую рядом с совершенно убитым видом маму:

— Вы только не расстраивайтесь! Это всего на одну ночь! Ну и что, что мы дворяне! Младенец Христос вон вообще в пещере родился!

Правда, это мало помогает. Она реально шокирована происходящим. Как же мне её жаль! Она всю жизнь самоотверженно служила папе и мне, а тут такое свалилось…

Но ведь она не старая ещё. Сорок с небольшим — вообще не возраст для женщины. Такие, как она, и замуж выходят, и даже детей рожают.

Правда, замуж она вряд ли пойдёт. Потому что папу очень сильно любила. До сих пор только тёмные платья носит и молится за него каждый день.

Как же мне хочется поскорее встать на ноги! Зарабатывать нормально, чтобы жить прилично. Чтобы она тоже ни в чём не нуждалась.

Я ставлю клетку на Глашин стол и разворачиваю одеяло. Комната оглашается восторженными криками заворожённо следящих за мной детей. Их тут двое — девочка лет шести-семи, и мальчик помладше.

— Тише вы, оглоеды! — добродушно бранится та, которую бывшая горничная назвала Галей.

Мама явно чувствует себя не в своей тарелке. Очень скованно и напряжённо.

— Вы отдохните, книжку почитайте! — предлагаю я и чуть ли не силой усаживаю её на простой деревянный стул.

Споласкиваю Глашин чайник, наливаю воды и ставлю на плиту. Потом застилаю кровать нашим собственным бельём. Будем спать на ней вместе с мамой.

Достаю коробку с леденцами и трясу, чтобы отвлечь детей от Карлуши, который уже посматривает на них с явной опаской.

— Любите такое?

Галя опять принимается браниться. Увещевает их вести себя тихо, так как пришли благородные гости.

Вот не могу я этого понять! Всё-таки выросла в мире, где нет всех этих сословных различий. Нравятся ли мне они? Не знаю даже. С одной стороны, это вроде и льстит самолюбию. С другой — неприятно как-то. Чувствуешь себя словно отделённой от остальных невидимой стеной.

Глава 14

Я принимаюсь думать, что то, как жили Наденька с мамой — совершенно неправильно. Практически в полной изоляции от мира. Нет, не понимаю я этого. И обязательно изменю!

Всё осложняется ещё и тем, что мама вышла замуж вопреки воле своих родных. Которые после этого порвали с ней всякое общение и даже, по слухам, прокляли. Кажется, это одна из причин, почему мама выглядит такой подавленной. Похоже, чувствует себя виноватой. И как ей помочь — ума не приложу.

Может, я смогу это сделать, когда у меня проснётся ментальный дар? Хорошо бы. Позаниматься бы надо. Правда, сложно будет в такой обстановке. Не очень-то получится сконцентрироваться. Но хотя бы книгу дальше поизучаю.

Я кормлю Карлушу его любимым яблоком. Наливаю в поилку свежей воды. Дети ловят глазами каждое моё движение.

Я соображаю вдруг, что мы завтракали ранним утром, а теперь давно пора обедать. Да что там, вечереет уже.

— Вы, почтенные, ежели не побрезгуете, можете с нами отобедать! — предлагает вдруг Галя. — Мой-то со старшим ещё нескоро с работы придут. Сейчас вот только Машку за хлебом отправлю!

— С удовольствием! — отвечаю я. — Я тоже вместе с ней схожу. Куплю чего-нибудь к чаю.

Я одеваюсь сама и помогаю девочке повязать голову платком.

— Покажешь мне, где здесь лавочка, так ведь? — спрашиваю я её.

— Да, балышня! — улыбается она.

Мы доходим до угла. Там, тоже в подвальчике, находится небольшой магазинчик, где торгуют хлебом и прочей выпечкой. Впрочем, совсем не изысканной. Предназначенной для простых людей.

Но хлеб здесь всё равно вкусный. Даже самый простой ржаной. Аромат от него — просто восхитительный. И никакой химии!

Я добавляю Маше копейку, чтобы она взяла свежую буханку, а не вчерашнюю, которая стоит дешевле. Сама же беру мягкий белый батон и полный бумажный пакет маленьких круглых булочек.

Я без проблем нахожу общий язык с Галей и её детьми. Ну, не чувствую я между нами никакой особой разницы! Тем более сейчас, в нашем печальном положении. Правда, где-то внутри немножко свербит доставшееся от прежней Наденьки ощущение некоторой неправильности происходящего.

Я вызываюсь принести воды для мытья посуды. Маша охотно сопровождает меня до ближайшей колонки. Оказывается, здесь уже такое есть.

Закончив с этим, усаживаюсь на табурет и открываю свою книгу. Маша с братиком тихо возятся в углу, посасывая леденцы, которыми я их угостила.

Я же старательно вчитываюсь в хитросплетения магических техник.

Вот ведь странно, до сих пор не могу полностью поверить, что всё это абсолютно реально! Даже несмотря на то, что уже несколько дней как зажигаю без спичек свечи и лампу. Думаю, Порфирий Андреевич будет доволен!

Часов в восемь вечера я слышу топот перед входной дверью. Кажется, это Галин муж со старшим сыном. Они оба работают на судостроительном заводе, хотя мальчику всего тринадцать.

Вошедшие окидывают нас с мамой удивлёнными взглядами. Я чувствую себя весьма неловко, пока Галя объясняет, что мы «из благородных».

Отец с сыном ужинают и пьют чай. Мать семейства убирает со стола. Вскоре приходит и Глаша. Недолго повозившись с какими-то тряпками, она укладывается спать. Говорит, покушала у себя в гостинице.

— Федь, а ну-ка дров натаскай! Да воды принеси! — командует Галя.

Парень нехотя поднимается. Смотрит в сторону с откровенно недовольной гримасой.

— Ты рожу-то не криви! — замечает мать.

Федя горестно вздыхает, суёт ноги в обрезанные валенки и выходит. Представляю, как бы отреагировал на такую просьбу его ровесник из моего родного мира! Особенно после долгого рабочего дня наравне со взрослыми. Нет, всё-таки здешние дети вызывают у меня искреннее восхищение!

Мальчик сваливает дрова в углу и хватает ведро. Возвращается и спотыкается на половике у входа. Вода плещет на штаны.

До меня доносится неприличное слово.

— Ах ты ж поганец! — взвизгивает Галя. — Смотри, Бог накажет!

— Да может Его и нету-то! — раздражённо ворчит Федя.

Его отец, казалось, мирно дремлющий прямо за столом, аж подскакивает, с грохотом роняя стул.

— Убью! — вопит он.

А в следующее мгновение проносится мимо меня так, что я отшатываюсь к стене. Он хватает Федю за воротник, встряхивает и с размаху бьёт прямо по голове.

— Душу из тебя вытрясу, ирод! — рычит он.

— Не надо! — отчаянно кричу я.

Но озверевший хозяин не обращает на меня ни малейшего внимания. Я и представить не могла, что в смирном на вид мужчине прячется столь яростная стихия гнева.

Надо спасать ребёнка! Но как? Как его остановить-то? — лихорадочно соображаю я.

Я же психолог, в конце концов! Думай же, думай!

Надо просто опереться на то, что является для него авторитетом! — осеняет меня. И, кажется, я знаю, что это!

Окрылённая своей догадкой, я решительно шагаю к разбушевавшемуся хозяину:

— Зачем же вы так, миленький? — твёрдо и громко произношу я. — Ведь Бог — есть любовь!

Рука, уже готовящаяся нанести очередной удар, застывает в воздухе. Прямо немая сцена какая-то. Я сама от себя не ожидала, если честно.

— Что вы, право… — едва не заикаясь, произносит хозяин. — Проучить ведь стервеца надо! Чтоб безбожником не вырос! Чай, и в Писании сказано, чтоб, значит, розги не жалеть!

Может, в Ветхом Завете и сказано! — не отступаю я. — А в Новом — как раз про любовь написано! Хотите, прочитаю? У нас есть!

Я шагаю к маме, которая совершенно ошеломлённо взирает на происходящее.

— Дай мне твою Библию!

Стою посреди комнаты и перелистываю страницы. Кажется, нашла! Читаю.

Вся семья замирает, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот, видите? — спрашиваю я, закончив нужный отрывок.

— Так-то оно так, дак ведь всё равно не дело! — качает головой хозяин.

— Бать, я больше не буду! — тянет Федя.

— Смотри мне! Да барышню благодари!

Мальчик поворачивается ко мне и склоняет голову.

— Спасибо вам, барышня! — подаёт голос Галя. — Добрая вы! Дай вам Боже жизненного устройства

Глава 15

Хозяин опять опускается на свой стул и хлопает тяжёлой ладонью по соседнему, взглядывая на сына. Тот послушно опускается рядом.

— Это где ж ты такой ереси наслушался? — спрашивает отец.

— Да ребята на заводе листок дали почитать. А там написано, что никакого Бога нет, а мир сам по себе образовался.

— Феденька, ты ж у нас не дурачок всё-таки! — всплёскивает руками Галя. — В школе ведь учился. Ну, как можно в такие бредни-то верить? Сам по себе даже суп не сварится! А тут, страшно помыслить — мир!

— Ну, там ещё было написано, что Бога специально эти, експлотаторы выдумали! Чтоб, значит, рабочих обманывать. Чтоб мы терпели, когда нас грабят и угнетают. И надеялись, что в Царстве Небесном за это вознаградят. А оно, может статься, и вовсе небывальщина!

— Ну-ну, поговори ещё! — грозно произносит отец. — Чтоб не водился больше с этими смутьянами! Не доведут до добра.

— А как же Фомич, ну, управляющий? — недоумённо произносит Федя. — Гад ведь он самый настоящий! Штрафует ни за что, ни про что. А то и в морду бьёт. Ваську вон мелкого до крови прибил! А как праздник, так стоит в церкви с умильной рожей!

Хозяин мрачнеет. Потом произносит:

— Это всё потому, что царь-батюшка про наши обиды не знает! Скрывают от него. Верно люди говорят: надо нам, горемычным, собраться да пойти крестным ходом ко дворцу. Пасть на коленочки и бить челом. Государь услышит про наши горести да ослобонит! Накажет супостатов, что над народом измываются!

Я замираю, охваченная ужасом. Потому что это уже было в истории моего родного мира. Грандиозное народное шествие, организованное провокаторами и закончившееся самым настоящим побоищем под названием «Кровавое воскресенье». За которым последовала беспощадная «первая русская революция».

Меня вновь пронзает жуткое чувство обречённости. Как будто некая тёмная сила старательно разыгрывает заранее составленный сценарий, ведущий Российскую Империю в погибельную пропасть.

Мы укладываемся спать. Я растягиваюсь на кровати рядом с мамой. Этот сумасшедший день начисто выпил из меня силы. Но едва я начинаю засыпать, как с противоположной стороны комнаты раздаётся ритмичный скрип деревянной кровати.

Когда до меня доходит, чем занимаются Галя с мужем, отгородившись от остальной комнаты с другими жильцами лишь ситцевой занавеской, я краснею до корней волос. Да как так можно вообще?

Наконец, я соображаю, что не стоит их за это осуждать. Скорее пожалеть надо. Такая уж тут жизнь. Ну, нет у большинства простого народа никакого личного пространства!

Впрочем, я знаю: это обязательно изменится. Хоть и очень нескоро. И понимаю, что столь осуждаемые и высмеиваемые в моей реальности коммуналки — когда-то были настоящим прогрессом по сравнению вот с этим. Погружённая в печальные мысли, сама не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Однако отчего-то просыпаюсь среди ночи и у меня больше не выходит заснуть. То ли из-за раскатистого храпа Фединого отца, то ли просто от нервов. Лежу и думаю о вчерашнем.

Вбивать почтение к Богу с помощью кулаков — не самая хорошая идея. Я невольно вспоминаю Наденькину гимназию. Учитель закона Божьего требовал зубрить свой предмет от корки до корки.

И что же? Некоторые девочки здорово возмущались. Понятное дело, в своём кругу, чтобы взрослые не слышали. Причём не только деспотом-педагогом, но и самим предметом. Высмеивали его даже. Мол, зачем это в современном мире с его научным и техническим прогрессом?

Так стоит ли удивляться, что те самые дети, в мозги которых так старательно впихивали закон Божий, подросли и отбросили всё, чему их учили? А некоторые из них и вовсе взрывали храмы и расстреливали верующих.

Я ведь успела неплохо изучить нашу Коломну. И обнаружила, что в Питере двадцать первого века нет тех церквей, что сейчас украшают здешние улицы. Получается, их просто уничтожили!

Лично у меня сложные отношения с религией. Однако крушить исторические памятники — точно не дело!

С утра пораньше отправляюсь в уже знакомую лавочку за свежей выпечкой. Уж очень она тут вкусная! Я даже за свою фигуру переживать начинаю. Но пока вроде ничего такого не заметно. Скорее наоборот — телу прежней Наденьки не помешает немного округлиться.

Галин муж с Федей уходят на работу ни свет, ни заря. Хозяйка вручает им небольшую кошёлку с остатками вчерашней еды.

Глаша выходит из дома сразу после них. Ей хорошо, работа совсем рядом.

Я опять принимаюсь думать, куда бы устроиться. Может, попробовать податься в какой-нибудь модный магазин? Или куда-нибудь в бюро, печатать на машинке? А что, я на клавиатуре компьютера текст вслепую набирала!

Правда, здесь алфавит немного другой. С ятями и прочими значками. Но я вроде уже привыкла. В общем, надо будет купить газету с объявлениями о вакансиях.

Ещё думаю, как же мне всё-таки покончить с доставшейся от прежней Наденьки изоляцией от людей и мира. И принимаюсь вспоминать, с кем из её прежних подруг можно было бы попытаться восстановить отношения.

Конечно же, с Верочкой Новосельцевой! Она — одна из немногих, кто не отвернулся от Наденьки после катастрофы с отцом.

На меня накатывают воспоминания, как Наденька вернулась в гимназию после похорон Павла Григорьевича и обнаружила, что никто не хочет сидеть с ней за одной партой. Одна только Вера согласилась.

Ох, Наденька, Наденька… Сложно её осуждать, конечно. Пережить такое — не шутка. Но зачем же было так отдаляться от людей?

Впрочем, тут скорее Елизавета Петровна подала дурной пример. И её тоже надо как-то вытаскивать из этого печального состояния.

Ну ничего. Обживёмся в нашей комнатке — обязательно этим займусь. Я же психолог, в конце концов! Хоть и недоучившийся.

Я наблюдаю, как Маша старательно чистит картошку. Умница просто! Так ловко управляется с ножиком. Совершенно невероятное достижение для большинства её ровесниц в моём прежнем мире.

Надо бы сходить в нашу комнатку. Посмотреть, как там и что.

Печник, оказывается, ещё вчера всё исправил. Хозяин говорит, вечером можно будет начинать топить.

Глава 16

Это, конечно, здорово, вот только в комнате теперь жуткая грязища. Хорошо хоть мы с мамой тщательно накрыли простынями кровати со сложенными на них вещами.

Делать нечего, после обеда иду убираться. Галя даже Машу свою мне в помощь отправляет.

С бойкой малышкой работа действительно спорится быстрее. Она — просто прелесть!

Я придумываю игру в рычащих зверей. Чтобы научить её выговаривать звук «р». Маша старается изо

Со школами здесь, кстати, вовсе не так уж плохо. При желании родителей отправить ребёнка учиться это совсем несложно осуществить. Даже самым бедным. По крайней мере, в городах и на уровне начального обучения.

Помимо церковно-приходских школ здесь имеются и частные, причём порой абсолютно бесплатные. Очень многие обеспеченные люди охотно жертвуют деньги на народное просвещение. Порой даже владельцы заводов организуют школы для детей рабочих.

Да что там, даже на уровне правительства вовсю обсуждается введение бесплатного и всеобщего четырёхклассного обучения по всей стране. Причём про это я ещё в своём прежнем мире читала в какой-то исторической статье. Так, значит, уверения, что до революции простые люди не имели возможности учиться — просто лживая пропаганда?

Утром следующего дня мы с мамой благополучно перебираемся в нашу новую комнату. Вот только Маша едва не плачет. Не желает расставаться со мной и Карлушей. Я уверяю её, что она сможет приходить к нам в гости.

Одновременно с поисками работы я решаю сходить к Верочке Новосельцевой. Кажется, она сейчас учится в университете на филологическом.

Однако застать её дома оказывается довольно непросто. Она рано уходит и возвращается обычно поздно. Потому что посещает какой-то студенческий кружок.

Лишь на третий день мне улыбается удача. Вот только я не верю своим глазам! В памяти Наденьки Верочка отпечаталась, как милая элегантно одетая девушка с пышной причёской.

Сейчас же я вижу перед собой коротко подстриженную особу в шляпе, похожей на мужскую. И в тёмно-синем пальто мужского же фасона, начисто скрадывающего все изгибы женской фигуры. Это просто уму непостижимо!

— Наденька!

Она всё-таки узнаёт меня.

— Здравствуйте, Верочка!

Мы даже обнимаемся.

— Как вы, учитесь? — спрашивает она. — Совсем пропали! Мы думали, вы за границу уехали!

— Да нет, что вы! У себя, в Коломне. Только квартиру сменили. А насчёт учёбы — нет, не учусь. Работу ищу.

— Может, вам помощь нужна?

— Если только с работой, — отвечаю я.

— У вас совсем всё плохо?

Я молча киваю.

— Зайдите к нам! Я с мамой поговорю. Она с графиней Закревской и ещё кое-кем музыкальную школу для детишек открыла. Там постоянно требуется ноты переписывать. Всё лучше, чем ничего!

Вот это мне счастье привалило! — соображаю я.

Отдаю одежду прислуге и вхожу в гостиную. Мне навстречу буквально выпархивает женщина с высокой причёской и целым ворохом воздушных кружев на платье. Полная противоположность своей дочери.

— Наденька, милая, очень рада тебя видеть! — улыбается она.

Мы садимся пить чай. Верочка принимается объяснять, что мы стеснены в финансах и я ищу работу. В итоге я и правда получаю заказ на переписывание нот! Вот мама обрадуется!

Верочка провожает меня с толстой папкой в руках. А в моём кошельке деньги на покупку нотной бумаги и даже аванс. Это просто чудо!

— Послушайте, Наденька, как насчёт того, чтобы посетить наш студенческий кружок? — спрашивает вдруг она. — Послезавтра у нас намечается интереснейшая лекция по астрономии!

Я с радостью хватаюсь за её предложение и запоминаю время и место.

Лечу домой, как на крыльях. Такое чувство, что душа поёт. Нет, пора что-то делать со своими эмоциями! Они явно зашкаливают. Одна радость, что завтра пойду к Порфирию Андреевичу. Надо будет обязательно спросить совета.

Целитель здорово удивлён моему прогрессу. Он опять осматривает меня и даёт новые упражнения.

Вот только насчёт ментального дара ничем утешить не может. Придётся просто терпеть и стараться себя контролировать.

— Тренируйте силу воли, Наденька! Учитель обуздывать свои порывы. Это вам в любом случае пригодится! Главное — не волнуйтесь! Вы всё-таки девушка, и даже несколько излишняя эмоциональность никого особо не удивит. Вы обязательно справитесь!

Хороший он. Умеет вселять веру в свои силы.

По пути домой захожу в канцелярскую лавку и покупаю пачку нотной бумаги. Сегодня же приступим к работе. Вместе с мамой.

Я рада, что переписывание нот займёт её и отвлечёт от мрачных мыслей. Потому что мы живём совсем не так, как подобает дворянам.

Во-первых, без прислуги. Во-вторых, питаемся в столовой, а дома разве что чай пьём. Потому что я быстро убедилась, что готовить и жить в одной и той же комнате — абсолютно нереально.

Попробуй-ка, потаскай воду на четвёртый этаж! Мы теперь и мыться ходим в общественную баню. В нашей комнате просто нет для этого места. Она и так-то вся мебелью забита.

Через пару часов переписывания нот я начинаю закипать. Жизнь без ксерокса — просто мрак! Над тем, что в моём прежнем мире занимало какую-то жалкую секунду — приходится корпеть чуть ли не по полчаса. Особенно учитывая отсутствие шариковых ручек.

Может, мне их производство тут открыть? Хорошая идея, кстати. Жаль, что я представляю лишь общий принцип их устройства. Откуда я могла знать, что стану попаданкой?

В любом случае, мне явно стоит использовать свои знания о технологиях будущего. Вот бы учиться пойти. Но пока даже не представляю, куда лучше.

Это всё потому, что я не знаю, что мне вообще делать.

Допустим, решу наши насущные проблемы — и что дальше? Может, и правда лучше за границу?

Почему бы и нет, кстати? Наденька владела французским и немецким. Даже книги на них читать могла. Теперь же эти знания принадлежат мне.

Правда, это тоже не гарантия мирной спокойной жизни. Во-первых, неизвестно, насколько история здешнего мира отличается от моего прежнего. Может, здесь революция не только в России случится?

Во-вторых, и в моём родном мире двадцатый век что в Европе, что в Азии был весьма бурным временем. Если только в Америку эмигрировать. Но, если честно, как-то не хочется туда.

Смотрю, у мамы получается с этими нотами гораздо лучше. Она всё-таки большая аккуратистка!

— Ты куда, Наденька? — спрашивает она, когда я собираюсь в студенческий кружок к Верочке.

— Я же рассказывала вам про кружок!

— Ох, не нравится мне это! — обеспокоенно качает головой мама. — Не хочу, чтобы ты общалась со всякими нигилистами, которые отрицают веру в Бога, мораль и даже любовь к собственной стране!

— Ну что вы, маменька! Я с ними нисколечко не согласна! Просто, поймите, нельзя от людей отстраняться! Вот же, я выбралась к Верочке и сразу подработку получила!

— Так-то оно так, но ты всё же будь осторожной!

— Да, конечно!

Я

Глава 17

— Позвольте представить мою подругу по гимназии! — произносит Верочка. — Надежда Баратынская! Знаете, у неё имеется огненный дар!

Это-то зачем растрепала? — про себя недоумеваю я, обводя взглядом собравшуюся в гостиной весьма разношёрстную компанию.

В основном молодые люди. Девушек совсем мало. Причём только я выгляжу так, как, в общем-то, и подобает выглядеть девушке по здешним меркам. Элегантное платье, длинные волосы, уложенные в причёску.

Первые дни тяжеловато было к этому привыкать. Но потом втянулась и даже полюбила. Ну, нравится мне себя такой в зеркале видеть!

Верочка представляет собравшихся. Ого, даже пара дворян среди них есть! Брат и сестра Валуевы.

Остальные же — так называемые разночинцы. Но все образованные и явно любознательные. Живые умные глаза не дадут соврать!

Из прихожей доносится шум.

— Благовольский! — разносится по гостиной.

Верочка объясняет мне, что это тот, кто будет сейчас читать лекцию, и вообще очень интересный молодой человек. А зовут его Николай.

Красивая фамилия, — приходит мне в голову.

— Он дворянин? — спрашиваю я и тут же понимаю, что моя ипостась из XXI века сморозила глупость.

Верочка окидывает меня удивлённым взглядом и принимается объяснять:

— Он из духовных, его отец — священник. Только Коля — совсем не такой! Он вообще не верит во все эти древние фантазии!

Какой же лицемерный у них мирок! — соображаю я. Официально все такие православные, во всех учебных заведениях закон Божий изучают, а по факту…

В гостиную входит высокий и весьма симпатичный черноглазый парень в мундире Политехнического института. То-то Верочка о нём с таким придыханием говорит!

Да и не она одна, похоже, к нему неровно дышит. Вон как остальные девушки на него смотрят!

Этот Николай, похоже, пользуется здесь немалым авторитетом. Потому что когда он начинает свою лекцию, все замолкают и даже перестают курить и шаркать ногами.

Проклятое курение меня просто добивает! Здесь ещё не осведомлены о печальных последствиях никотиновой зависимости. Поэтому дымят даже при детях. Мне же остаётся только терпеть.

Как и обещано Верочкой, Благовольский ударяется в астрономию и вещает о планетах Солнечной системы. Правда, здешней науке ещё далеко до того уровня, который имелся в моём мире. И мне порой становится откровенно смешно.

Особенно когда он принимается рассказывать про Марс. Про то, что там якобы есть каналы, видимые в телескоп и наверняка живут разумные существа.

Так вот, значит, чем вдохновлялся Алексей Толстой, когда писал свою «Аэлиту»! Даже жалко немного, что впоследствие наука доказала необитаемость и вообще безжизненность этой планеты.

Я не выдерживаю и поднимаю руку. Благовольский окидывает меня удивлённым взглядом.

— Как вы себе представляете жизнь на Марсе, если там ужасно холодно? — спрашиваю я. — Ведь планета находится намного дальше от Солнца, чем наша Земля!

Зачем я в это влезла вообще? Сама не понимаю! Привлекла к себе внимание только. Вон как на меня теперь все смотрят!

Хотя ничего такого страшного я не сказала. Никаких секретов будущего не раскрыла.

Благовольский рассказывает о каких-то астрономических наблюдениях. Я в таких тонкостях не сильно разбираюсь. Просто побывала когда-то в планетарии и кое-что знаю. Ах да, фантастики ещё начиталась.

Вот, кстати, может, мне тут плагиатом заняться? Пересказывать прочитанные в будущем книги? Это же настоящий фурор может произвести. Ну и прокормит заодно. Народ здесь в массе своей читающий, не то, что мои прежние современники.

Всё это с быстротой молнии проносится в моём сознании, пока Благовольский рассказывает про телескопы.

А ведь он правда симпатичный. И очень увлечённый. Аж глаза горят! Наверняка из него вышел бы очень толковый учёный. Или вообще космонавт. Слишком рано родился, да. И переживёт ли всё то, что скоро начнёт происходить?

Совсем скоро он переводит свою речь на критику косного и мракобесного самодержавия, якобы препятствующего развитию науки. Ещё и Церкви достаётся. Он даже про преследования Галилея и Коперника упоминает.

А потом заявляет откровенный бред! Что якобы Библия учит о Земле, стоящей на трёх китах!

Смешно просто. Даже я из XXI века, никогда не изучавшая закон Божий, знаю, что ничего такого там нет. Я ж Библию читала всё-таки. Для общего культурного развития. А память на тексты у меня хорошая. Я опять поднимаю руку.

— Позвольте не согласиться! Насколько я помню, ещё в Ветхом завете, а именно, в книге Иова чётко и ясно говорится, что Творец «повесил Землю ни на чём»! В общем, в полном соответствии с прекрасной и точной наукой астрономией!

Я даже улыбаюсь, сама не понимая, отчего.

Благовольский вперивает в меня огненный взгляд. Аж мороз по коже. Кажется, в нём есть что-то демоническое.

— Вы уверены? — твёрдо спрашивает он.

— Но ведь это легко проверить! — отвечаю я. — Просто открыть книжку и прочитать!

Нисколько не удивлена, что у хозяев квартиры, где мы собрались, Библии не находится. Однако кружок совершенно взбудоражен моим заявлением. Все возбуждённо спорят и жаждут немедленной проверки.

Наконец, кто-то догадывается спросить у соседей. Простоватый на вид парень в поношенном сюртуке приносит книгу и почему-то вручает мне. Я листаю и нахожу нужное место. Прочитываю вслух. Опять немая сцена!

Нет, не понимаю я своих предков! Я вот вообще агностиком себя считаю. И в церковь не хожу даже. Они же все эти вещи лучше меня знать должны. Так почему?

Или, может, их просто перекормили всем этим и у них отторжение пошло? Короче, чувствую себя в полной растерянности.

Сомневающиеся толпятся вокруг меня, чтобы самолично заглянуть в текст. Молча отходят, изумлённо пожимая плечами.

— Ишь ты! Уела! — шепчет тот простоватый парень, вручивший мне книгу.

Вот зачем я вообще в это ввязалась? — корю себя вновь.

Глава 18

— Папироску не желаете? — предлагает мне Верочкина подруга Ольга после того, как мы пьём чай со вкуснейшими маленькими пирожками.

— Я не курю! — отвечаю ей. — Это не полезно для здоровья!

— Глупости! — усмехается она.

— И внешность портит! — соображаю, наконец, я. — Зубы теряют белый цвет. И даже кожа на пальцах желтеет. И вообще, я читала в одном журнале, что это плохо отражается на детях, особенно если мать вдыхает никотин во время беременности!

Ольга смотрит на меня широко раскрытыми слегка испуганными глазами. И даже отодвигается прочь.

— Какая вы однако правильная! — с

Ох, не нравится мне, как он на меня смотрит.

— Боюсь, мы с вами совершенно разные люди, — начинаю я.

— Но нас объединяет интерес к астрономии, не так ли?

— Да, но…

— Я хочу пригласить вас на нашу следующую встречу! Я уеду ненадолго, потом вернусь. И буду рассказывать про звёзды. Вы ведь наверняка любите смотреть на звёздное небо?

— Люблю! — киваю я.

Странный он всё-таки. Я его, можно сказать, в грязь лицом макнула. Подорвала авторитет. А он вот так… Нет, всё-таки есть в нём что-то ужасно привлекательное!

И тут я замечаю скрестившиеся на мне недобрые взгляды Ольги и ещё одной девушки. Похоже, им не очень-то нравится происходящее.

Мы расходимся. Меня отправляются провожать сразу трое молодых людей. Но я этому только рада. Потому что мы действительно засиделись допоздна.

Тот, с простоватым лицом, идёт рядом и молчит. Двое других расспрашивают меня о жизни и учёбе. Мне слегка не по себе. Я не знаю, как рассказывать о семье. Ведь мой отец…

Наконец, речь заходит о нём. Я набираюсь решимости и отвечаю:

— Я не верю, что он — преступник! Мне кажется, он просто стал жертвой грязных интриг. Он не мог, поймите!

Я принимаюсь рассказывать, каким человеком он был. Его даже прислуга до сих пор добром вспоминает!

Не умалчиваю и о том, как бывшая горничная Глаша приняла нас погостить в нашей затруднительной ситуации. И, наконец, говорю про неосуществившиеся планы Павла Григорьевича улучшить жизнь рабочих.

Вот, наконец, и дом. При нашем приближении от стены вдруг отделяется тёмная фигура и скрывается в подворотне.

Меня провожают до самого чердака. Я благодарю и прощаюсь.

— Ах, Наденька, что же ты так поздно? — взволнованно произносит мама. — Я вся извелась, хотела уже на улицу выйти. Опасно ведь девушке в такое время одной!

— Ну что вы, мама, там, на кружке — очень приличные люди! Образованные, порядочные. Меня проводили даже!

Я умываюсь над тазиком. Собираюсь было распустить причёску и улечься, но тут мне приходит в голову одна вещь.

— Мама, я не помешаю, если оставлю лампу и попишу немного?

— Конечно, милая! И я с тобой посижу! Мне всё равно не спится.

Я достаю лист бумаги. Долго думаю, прежде чем начать. Наконец, пишу: «Приключения в дебрях венерианских джунглей». Потом, может, придумаю название поблагозвучней.

Я увлекаюсь сюжетом, сплетённым из множества прочитанных в родном будущем книг и постоянно забываю про то, что нужно макать перо в чернильницу. Мама сидит рядом и смотрит, как я то пишу слишком жирно, то, напротив, царапаю бумагу сухим пером.

— Это же самый настоящий приключенческий роман получается! — восторженно шепчет она.

Я ничего не отвечаю. Мне не до этого вообще. В голове бушует поток фантастических образов.

— Давай ты будешь диктовать, а я записывать! — предлагает вдруг мама.

Я с радостью вручаю ей перо и передвигаю к ней лист с чернильницей. Проходит несколько часов, прежде чем я, наконец, соображаю, что эдак и до утра можно досидеть. Да и мысли уже не такие быстрые.

На следующий день опять садимся переписывать ноты. Завтра отнесу их Новосельцевым и получу остаток денег. Это, конечно, хорошо, но слишком мало.

Свою первую книгу я как минимум месяц буду писать. Потом придётся ещё и на машинке перепечатать. Дальше уже обивать пороги издательств и журналов.

И не факт, что возьмут, кстати. Первый опыт, как тот самый блин — вполне может комом оказаться. Слишком уж это новое и необычное по здешним меркам.

Ну и ладно! Тогда буду писать какое-нибудь фэнтези. Или романтические слезодавилки про сироток в стиле Лидии Чарской. Так даже лучше, чем на дядю работать.

Машинку бы печатную ещё купить. Можно ведь и заказы на перепечатку чужих рукописей принимать.

Всё это мелко, конечно. Лучше бы какое-нибудь изобретение из будущего запатентовать.

Как же жалею теперь, что я — гуманитарий, а не технарь! Потому что я слишком плохо знаю, как устроены даже те вещи, которыми я много и активно пользовалась в своём мире. Разве что в общих чертах. Но для организации производства этого слишком мало.

Верочка Новосельцева восторженно взмахивает руками, когда я вхожу в их дом.

— Ты произвела настоящий фурор! — заявляет она. — А Дима, Сева и Витя, которые тебя провожали — можешь считать, у твоих ног!

Меня это не особо радует. С одной стороны, конечно, хорошо, что у меня появились хоть какие-то знакомые, для которых я — просто человек, а не презираемая дочь преступника и самоубийцы. С другой — любовный интерес к моей скромной персоне мне сейчас точно ни к чему.

Хотя этот Благовольский… Он правда замечательный! Вот только явно благоволит тем самым народовольцам, которых я откровенно боюсь. Поэтому мне однозначно не следует с ним сближаться. Может, даже и на его лекцию идти не стоит. Впрочем, я ещё подумаю.

Мама Верочки приглашает меня остаться к чаю. Говорит, есть ко мне разговор.

— Графиня Натали Закревская ищет учительницу для своих дочурок, — начинает она. — Уже два года, как они воспитываются с гувернанткой-англичанкой, однако мать полагает, что пора давать им русскую грамоту. Когда она это сказала, я сразу вспомнила о тебе!

— Спасибо! — радостно улыбаюсь я.

Уверена, вы найдёте общий язык! — улыбается в ответ Верочкина мама. — Натали — урождённая Вяземская. Умна, добра и щедра. Мы с ней очень много занимаемся благотворительностью. Особенно в деле народного просвещения.

Вяземская? Когда я слышу это имя, у меня аж сердце замирает. Потому что я точно знаю, что мне лучше держаться подальше от этого рода!

Глава 19

— Завтра вечером Натали будет у меня с визитом! — продолжает Верочкина мама. — Ты тоже обязательно приходи!

Мои сомнения, похоже, отражаются у меня на лице.

— Нет-нет, не переживай! — убеждает меня Новосельцева-старшая. — Ты ведь закончила гимназию с отличием!

— Но… — начинаю и тотчас заикаюсь я.

— Если ты о своей семейной истории, — тихо и вкрадчиво произносит она, — так Натали не страдает предрассудками и прекрасно понимает, что дочь не может и не должна отвечать за отца!

Я опускаю взгляд. Мне больно и горько. Она тоже думает…

— Не печалься, Наденька! — ласково говорит Новосельцева. — Ты ведь такая милая! Я очень рада, что ты опять стала общаться с Верочкой! Может, хоть повлияешь

Я её понимаю. Да одна нынешняя внешность Верочки чего стоит! Зачем они так делают вообще? Что и кому хотят доказать? Как дети, ей Богу!

И потом, длинные платья, волосы — это же так красиво! А здешние украшения и причёски! Чувствовать себя женственной, элегантной, немного загадочной — это как раз одна из вещей, которые мне так нравятся в том прошлом, куда меня занесло!

— Я попытаюсь! — тихо отвечаю я.

Вот кто меня за язык тянул? — осекаюсь я. Но сказанного не воротишь. К тому же я не хочу, чтобы Верочку вовлекли во что-то опасное.

Раздаётся лёгкий стук. Моя подруга просит разрешения войти.

— Да-да, мы уже закончили! — отвечает её мама.

Верочка приглашает меня побыть у них ещё. К ней должны прийти друзья. Немного поколебавшись, не стоит ли мне лучше отправиться домой писать свою книгу, я всё-таки решаю остаться.

Узнаю знакомые лица. Валуевы. Ольга. Дима и Сева, которые меня вчера провожали.

Прислуга приносит чай с великолепными пирожными с тающим во рту нежным сливочным кремом. Нет, скоро у меня точно начнутся проблемы с фигурой! Спортом, что ли, каким-нибудь заняться?

Впрочем, я ведь постоянно пешком хожу. Да и магия много сил отнимает. Поэтому пока можно, пожалуй, и не ограничивать себя в здешних гастрономических изысках.

Закончив с чаем, вся компания собирается тесной кучкой вокруг дивана. Мне кажется, или на меня смотрят с некоторым подозрением?

— Наде можно доверять! — уверенно произносит Верочка.

— Я тоже так считаю! — замечает Дима.

— И я! — басит Сева, тот самый парень с простоватым лицом.

Мне становится малость не по себе. О чём таком они собираются говорить?

Верочка принимается рассказывать о каком-то знакомом, которого арестовали жандармы. Ещё и улики у него нашли: прокламации и средства для их печати.

— Объясните мне, пожалуйста, зачем это всё? — не выдерживаю я. — Зачем такой риск? Может, лучше просто делать своё дело на совесть, попутно помогая тем нуждающимся в помощи, с которыми столкнёт жизнь?

Они смотрят на меня, как на дурочку! Ольга кривит губы в презрительной усмешке.

— Вы просто не понимаете, Надежда! — начинает Дима. — Вы, с одной стороны, очень правильная девушка! То, что вы рассказали о вашем отце — говорит о многом. И то, что не гнушаетесь простым народом. Но этого мало! Вы должны осознать, что единственный способ дать всем людям нормальную жизнь — уничтожить самодержавие! Освободить народ от гнёта эксплуататоров, жандармов, церковников, наконец!

Я даже не знаю, что ему ответить. Я ведь понимаю, что множество людей здесь действительно страдают и терпят несправедливость.

Но как донести до него, что на место уничтоженных капиталистов и жандармов немедленно встанет какая-нибудь партийная бюрократия и всякие там чекисты, НКВД и прочие? И последнее будет для многих хуже первого!

Да, в конечном итоге всё более-менее стабилизируется. Будет и победа в страшной войне, и научный прогресс. Но какой ценой?

Да и недолго всё это продержится. Сам же осчастливленный свободой и равенством народ с радостью продаст все достижения социализма за джинсы и колбасу. Там, в XXI веке, мама и бабушка много всего порассказывали…

А на место православия сначала придёт научный коммунизм. Над ним кстати, стебались в последние годы СССР точно также, как многие здесь над верой отцов. Да ведь его и вдалбливали примерно как здесь закон Божий! Заставляли зубрить, оценки ставили.

Потом же… И мама, и бабушка искренне возмущались тупостью людей, которые заряжали воду перед телевизором, внимали всяким кашпировским и чумакам, и несли свои деньги МММам, гадалкам и астрологам.

Но не могу же я всё это рассказать! Мне ведь не поверит никто.

Я печально вздыхаю. Как найти слова? Нет, не смогу я ничего изменить! Это просто не в человеческих силах.

Чувствую, как подступают слёзы. Опускаю глаза.

— Простите, Надежда, я ни в коем случае не хотел вас обидеть! — извиняющимся тоном произносит Дима.

— Нет-нет, вы нисколько не обидели! — заверяю я. — Просто всё это так сложно и страшно!

— Страшно, да! — вступает в разговор Ольга. — Но мы должны побеждать свой страх! Должны бороться за народное дело! Даже если это сопряжено с опасностями и лишениями!

Её глаза горят каким-то фанатичным блеском. Она ведь правда в это верит! И правда готова отдать право распоряжаться своей жизнью тем, кто за всем этим стоит.

Они не ведают, что творят! — всплывают в голове слова из привидевшегося мне кошмара. Они — как марионетки, да. Но те, кто дёргает за ниточки…

Я всё-таки всхлипываю. Сердце разрывается от боли и ужаса. Господи, как же я хочу вернуться домой!

— Ах, мы совсем расстроили Надю! — произносит вдруг Верочка. — Не дело это! Давайте лучше поговорим о планах лекций нашего кружка!

— Женский вопрос надо обязательно! — моментально предлагает Ольга. — Мы — ничуть не хуже, чем мужчины!

Вот тут я с ней полностью согласна. Однако странные у них какие-то методы решения проблемы неравноправия. Курить, стричься, одеваться не пойми как.

— Конечно, ничуть не хуже! — решительно произношу я. — И именно поэтому я считаю, что мы не должны под них подлаживаться! Мне, допустим, нравятся мои платья и причёски. Почему я должна от них отказываться? Я хочу быть самой собой! Я — женщина. Моя женственность для меня — большая ценность! И она ни в коей мере не делает меня хуже и второсортней мужчин!

— Интересная у вас позиция! — произносит Дима. — Знаете, мне тоже нравится, когда у женщин длинные волосы!

Глава 20

Ольга поворачивается к нему:

— А вы никогда не думали, чего стоит красота? Ухаживать, мыть, сушить, расчёсывать! А эти замысловатые платья? А прачки, прислуга — знаете, сколько они трудятся над нарядами своих хозяек?

— Ольга, это ни в коей мере не значит, что мы должны отказаться от красивого! — не сдаюсь я. — Можно ведь пойти по другому пути! Развивать технологии! Взять хоть тот же уход за волосами! Можно ведь и не заваривать эти травы. Не разводить в тазиках мыло. Просто продумать рецепт и произвести на фабрике красивый флакончик с моющим средством, содержащим всё необходимое для здоровья волос!

— Правильно! — кивает Верочка.

— А ещё провести водопровод

— Согласен! — оживлённо кивает Дима. — На мой взгляд, Надежда сейчас предложила просто замечательное решение! Освободить женщин, и прежде всего страдающую прислугу! С помощью машин и усовершенствования быта. Есть ещё и другие аспекты, конечно. Но тем не менее…

— С вами очень интересно, правда! — улыбаюсь я. — Но уже поздно! Моя мама будет ужасно волноваться!

— Мы вас проводим! — говорит Сева.

Я обращаю к нему благодарный взгляд.

— А что Благовольский, кстати? — спрашивает вдруг Валуев. — Когда он вернётся?

— Обещал, что скоро! — произносит Ольга.

Верочка смеривает её откровенно недоумённым взглядом.

— Может, он ещё и сказал, куда и зачем отправился? — ехидно замечает она.

— Нет! — с нажимом произносит Ольга. — Нам лучше и не знать! Ты же понимаешь, что он вовлечён в очень серьёзные дела!

— Как вам Благовольский, Надежда? — спрашивает вдруг почти всё время молчавшая Валуева.

— Не знаю даже, с одной стороны, он, конечно, очень привлекательный во многих отношениях…

Ух ты, как они скривились! Явно опасаются появления конкурентки.

— С другой… — продолжаю я. — Вот мы только что говорили про женский вопрос. Я для себя однозначно решила — никаких отношений с мужчинами, пока не встану на ноги! Независимость в финансах, наличие дела, которое всегда прокормит — ключ к свободе!

— Я говорил, кстати, что вспомоществование женскому образованию совершенно необходимо! — произносит Валуев.

— Надежда, вам обязательно нужно сделать доклад по женскому вопросу! — произносит Дима. — Вам однозначно есть, что сказать!

— Я… подумаю! — киваю я. — И мне точно пора!

Дима и Сева выходят меня провожать. Весь долгий путь до нашего дома мы обсуждаем женский вопрос.

— Опять ты поздно, Наденька! — укоризненно качает головой мама.

Я же рассказываю ей про графиню Закревскую и перспективу давать уроки её дочерям.

— Слава Богу! — радостно восклицает она.

Я думаю опять взяться за свою повесть про приключения на Венере. Но вместо неё начинаю писать вдруг рассказ. Про Петербург будущего и про уверенную в себе красивую женщину, которая успешно сочетает любимую работу и счастливую семью. Где изображаю кажущуюся пока фантастической в этом мире бытовую технику. Ту самую, которой почти ежедневно пользовалась в своём.

Радикальненько, пожалуй, получается по здешним меркам, — соображаю я. — Но ведь логично! Зачем нужна прислуга, когда не надо таскать воду, дрова и выносить помои? Когда в доме имеются стиральная и посудомоечная машина, а на кухне — комбайны и мультиварки? И, главное — никаких революций не надо!

К обеду следующего дня я дописываю свой рассказ. Меня правда здорово зацепила эта тема!

Но теперь пора готовиться к важной встрече. Надо произвести впечатление на Закревскую! Потому что мне очень нужна эта работа. Даже несмотря на риск пересечься с человеком, которого мне желательно никогда не видеть.

Я надеваю одно из лучших платьев. Делаю скромную аккуратную причёску. Выхожу. Мама предлагает взять извозчика, но я отказываюсь. Привыкла уже пешком. Мне нравится даже. А ещё тут выхлопных газов от машин нет! Хотя парочку довольно милых ретроавтомобилей я уже успела увидеть.

Натали Закревская — действительно очень приятная женщина. В этом году ей должно исполниться тридцать. У неё трое детей. Старший сын, уже гимназист, и две девочки. Одной почти пять, другой — почти шесть.

Мы договариваемся, что я буду приходить каждое утро на три-четыре часа. Учить девочек русской грамоте и письму, читать и обсуждать с ними книги.

— Пятьдесят рублей в месяц вас устроит? — спрашивает она.

— Да, вполне! — отвечаю я.

Даже не ожидала такой щедрости! Если всё сложится, через пару месяцев мы сможем переехать на более приличную квартиру. Правда, я уже знаю, что лучше подождать до конца весны. Тогда многие переселяются на дачи и в городе освобождается жильё.

Уже на следующий день прихожу в особняк Закревских. Знакомлюсь со своими ученицами. Старшая, Любочка — довольно бойкая, младшая — поспокойней.

Но, думаю, сработаемся! Я же психолог, в конце концов! Да и с детьми возиться всегда любила. Даже в родном мире. Пока мой брат в Питере жил — всё время с племяшкой нянчилась.

Затюканные, откровенно говоря, дети. Чопорная англичанка, похоже, держит их в ежовых рукавицах. Манеры и всё такое. Это хорошо, конечно. Но в меру.

Я вспоминаю детские игры. Специально изучала, когда одно лето подрабатывала вожатой в детском лагере. Жаль, что втроём далеко не во все поиграешь. Но мне всё равно удаётся расшевелить своих учениц. Надо, чтобы они с удовольствием ждали моих уроков.

Да и их я стараюсь поживее проводить. Выбираю самые интересные детские книжки для чтения. Мы даже маленькие сценки по ним ставим.

Девочки так смешно говорят! Постоянно вставляют английские слова. Хорошо хоть я изучала английский в родном мире. Наденька знает только французский и немецкий.

Кажется, ученицы меня полюбили! Любочка даже зовёт прийти на свой день рождения. Тащит меня за руку к маме и требует, чтобы она меня пригласила.

— Конечно, приглашаю! — улыбается Натали.

На миг мне становится немножко не по себе. Как отреагируют на моё появление другие гости? Впрочем, это их проблемы! И вообще, этот страх — не мой! Он остался от той, прежней Наденьки. А у меня теперь новая жизнь!

Ловлю себя на том, что иногда чувствую себя почти счастливой. Неужели всё правда налаживается?

Глава 21

Верочка Новосельцева приходит ко мне в гости. Опять зовёт меня на кружок. Играет с Карлушей. Он её помнит, оказывается!

— Надеюсь, ты готовишь доклад по женскому вопросу? — спрашивает она.

— Я целый рассказ написала!

— Дай посмотреть!

Я сую ей тонкую стопку исписанных листков.

— Да это же… Просто чудо! — восклицает подруга. — Ты обязательно должна это прочесть на кружке! И я попрошу Благовольского, чтобы он помог напечатать в каком-нибудь журнале. У него есть связи!

Опять Благовольский! Я так и не решила, стоит ли идти к нему на лекцию. Странный он какой-то. И привлекательный, и в то же время… опасный, что ли. Особенно если учесть разговоры про какие-то серьёзные дела. Только проблем с полицией

Но, в конце концов, я ведь обещала Верочкиной маме. Она нам так много помогла!

Мы выходим прогуляться. Я пытаюсь донести до Верочки, что нельзя осчастливить людей насильно. Надо, чтобы они сами дозрели, поняли и изменили свою жизнь.

— Ну так мы и занимаемся главным образом просвещением! — отвечает она. Знаешь, сколько талантливой молодёжи отказывается от блестящей карьеры и городского комфорта и едет в глубинку простыми учителями или докторами?

Они не просто работают. Они служат народу, открывая ему глаза на правду!

Я искренне уважаю таких людей. Вот только где-то в глубине души шевелится подозрение, что их просто используют. Безжалостно эксплуатируют светлые и чистые порывы юных душ, страстно желающих служить добру.

С другой стороны, может, я себя просто накручиваю? Может, ничего и не происходит такого страшного?

Мы оборачиваемся на стук копыт.

— Жандармы… — цедит сквозь зубы Верочка.

Её взгляд пылает ненавистью.

А всадники очень даже ничего! — приходит мне в голову. Красивые, статные. Настоящие мужчины! Хотя глупо, конечно, по таким параметрам оценивать. Надо глубже смотреть.

Что они несут людям? Они-то сами, понятное дело, искренне убеждены, что защищают родину от опасных поджигателей. И в чём-то они действительно правы.

С другой стороны, тут процветают такие, как купец Михайла Петрович. Или жестокий управляющий Фомич, про которого рассказывал Федя. А то, что дети по шестнадцать часов работают, это как? Или жрицы любви, среди которых полно несовершеннолетних, попавших туда не от хорошей жизни? Стоит ли защищать такое?

Голова идёт кругом. Я опять начинаю во всём сомневаться. Когда-то в детстве я была уверена, что Октябрь 1917 — величайшее благо, изменившее к лучшему судьбы не только России, но и мира.

А потом, будучи подростком, прочитала «Архипелаг ГУЛАГ»… Там много вранья, конечно. И откровенно болезненных фантазий. Но даже если десятая часть описанных там ужасов имела место — это же недопустимо и бесчеловечно! А Гражданская война?

Мой отец пытался это предотвратить! Если бы его проект удалось реализовать, рабочие вряд ли стали бы слушать всех этих агитаторов!

А ведь он наверняка не один такой был. И мне, если честно, хочется присоединиться именно к этой партии! Ни с разрушителями до основания, ни с охранителями, игнорирующими реальные неустройства и несправедливость — мне точно не по пути!

— Ты всё-таки молодец, Надя! — отчего-то печально произносит Верочка. — Всегда была такой целеустремлённой. Ты правильно делаешь, что сначала хочешь встать на ноги. Не то, что я…

— Но что тебе мешает? — недоумеваю я. — Ты, тем более, в университете учишься!

— Ах, тебе не понять… Но знаешь, я даже завидую. Иногда действительно лучше не снимать розовые очки!

— О чём ты? — переспрашиваю я.

— Знаешь, когда я ещё верила в Бога, мне было так спокойно, так легко! Я понимала, как надо и как не надо. Была какая-то опора, система координат. Теперь же… Один мучительный раздрай в душе! И пропасть! Бездна!

— Но кто тебе не даёт опять поверить? Ну, или убедиться в противоположном мнении и успокоиться? Разберись в вопросе. Почитай книги. С людьми пообщайся. Есть же верующие по-настоящему.

— Если бы это было так просто…

Такое чувство, что подруга сейчас заплачет. Вот что мне ей сказать, а? Я ведь сама не верю!

Нет, я конечно верю, точнее, знаю даже, что что-то там такое есть. Народовольцы же учат, что человек умрёт, его съедят черви и больше ничего не будет. Вот это точно бред.

Там правда что-то есть! Но верить в Бога, святых, ангелов и чертей как-то не получается у меня.

— Благовольский… — всхлипывает Верочка. — Иногда мне кажется, что он — страшный человек! Но я ничего не могу с собой поделать! Потому что я… я… его люблю!

Я обнимаю её. Крепко-крепко. Прижимаю к себе. Мы стоим так прямо посреди тротуара. Ну и пусть! Обойдут, кому надо!

— Верочка, милая, ты такая хорошая, — тихо говорю я. — Ты меня спасаешь уже не в первый раз! И мне так горько, что я даже помочь тебе ничем толком не могу.

— Помолись за меня! — произносит вдруг она.

— Хорошо, — шепчу я.

Господи, если ты, конечно, есть, — мысленно произношу я. — Помоги, пожалуйста, моей подруге Вере! Пусть она либо будет счастлива с этим Благовольским, либо поймёт, что он — ей не пара. И без мучений, если можно. Она правда очень хорошая!

Дико это как-то, если честно. Я ведь правда не верю. Но, может, есть какая-то добрая сила, которая услышит?

Мы прощаемся. Я возвращаюсь домой. Надо книгу дальше писать. И подготовиться к завтрашним урокам. Придумать что-нибудь интересное для моих девчонок.

И ведь Любочкин день рождения же ещё совсем скоро! Надо подумать, что мне надеть. Хорошо хоть, подарок уже приготовлен.

Стою в парадной гостиной Закревских. На мне одолженные Верочкой серьги и ожерелье. Неприлично всё-таки совсем без всего. Я же дворянка!

Наде Сорокиной смешно. А Наденьке Баратынской — нет!

— Познакомьтесь, Наденька, это мой кузен Борис Вяземский! — произносит Натали.

Пол словно уходит из под ног. Перехватывает дыхание.

Нет, только не это! За что? Неужели неумолимая поступь Рока безжалостно протащит меня предначертанным путём и я ничего не смогу изменить?

Тону в глазах цвета неба. Кажется, сейчас остановится сердце…

— Очень приятно! — доносится до меня.

Даже не сразу понимаю, что это мой собственный голос.

Глава 22

Я видела его в зеркале! Это всё-таки свершилось!

Но ведь это ничего ещё не значит! — увещеваю себя. Ну, познакомилась. Что ему какая-то бесприданница, да ещё и со скверной репутацией? Главное — не вызвать к себе интереса!

Ко мне подбегает разнаряженная Любочка и утаскивает меня в детскую. Как же я ей благодарна! Взглядываю на князя с извиняющейся улыбкой и покидаю гостиную.

— Она такая милая! Девочки её просто обожают! — успеваю услышать за спиной воркующий голос графини.

Детская кишмя кишит маленькими леди и джентельменами. Кажется, мне придётся сегодня поработать аниматором! Но так лучше, чем общаться с высокопоставленными гостями Натали.

Вечереет и детей развозят по домам. Любочку с сестрой уводит гувернантка. Однако праздник не кончается. Я собираюсь уйти домой, но Натали не позволяет.

— Вас отвезут, не переживайте! — уверяет она.

Делать нечего. Я остаюсь.

Не успеваю толком оглядеться, как ко мне подходит Борис. Спрашивает о Елизавете Петровне. Я отвечаю. Как же

Он сообщает, что работает в статистическом департаменте. Не верю своим ушам. Такой мужчина — и занимается какими-то циферками!

Он ведь и правда великолепен. Высокий, статный. Атлетичный даже. Скорее военного напоминает. И в голову не придёт, что он какой-то там унылый чиновник.

— Статистика? Это, наверное, скучно? — спрашиваю я.

— Что вы, Надежда! — горячо восклицает он. — Статистика — это не просто сухие цифры! Это — мощный инструмент для понимания мира! Она позволяет увидеть закономерности там, где иные видят лишь случайность! Выявить скрытые взаимосвязи между различными процессами и явлениями! И даже предсказать будущие тенденции!

— Ого, какой он увлечённый! — соображаю я. Даже не думала никогда в таком ракурсе.

— Простите, я не слишком разбираюсь в таких вещах! — улыбаюсь я. — Всего лишь закончила гимназию.

— Ну что вы, Надежда! У вас всё впереди!

Какая у него улыбка светлая! Но я ни в коем случае не должна им очаровываться. Правда, и недостатков в нём, на которых можно было бы сосредоточиться, не найти при всём желании.

Я с интересом слушаю, как Борис рассказывает случаи из практики. Когда именно благодаря анализу статистических данных были приняты решения, которые здорово облегчили людям жизнь.

Он даже чем-то напомнил мне Павла Григорьевича. Такой же неравнодушный к нуждам простых людей.

Надеюсь, он сам не принадлежит к народовольческим кругам? Я же знаю, что среди них даже отпрыски высокопоставленных родов попадались.

Наконец, полный мучительного напряжения вечер подходит к концу. Я прощаюсь с Борисом и Натали, и меня действительно довозят до самого дома в экипаже одной из подруг графини Закревской.

Мама взволнованно расспрашивает, как прошёл праздник. Я отвечаю, что без эксцессов. Даже не заметила, чтобы на меня кто-то косо посмотрел.

Пытаюсь донести до неё, что пора кончать с изоляцией от мира. Порывшись в памяти Наденьки, привожу ей имена её бывших подруг. Увы, она лишь удручённо качает головой в ответ. Но я не отступлюсь! В конце концов, мама — никакая не старуха. И у неё тоже должна быть своя интересная жизнь!

Тем временем подходит намеченная дата заседания по женскому вопросу. Всё те же люди собираются всё в той же квартире. Её снимает один из участников, студент Института инженеров путей сообщения.

Я прочитываю свой рассказ. Фееричная минута славы наполняет радостью душу. Сам Благовольский рассыпается в комплиментах. И уверяет, что обязательно напечатает его в журнале. Я отдаю ему свой экземпляр. Спасибо маме, переписала его начисто.

Однако далее разгорается ожесточённый спор. Кружок делится на две партии. Одна отстаивает описанный мною путь технического прогресса, вторая же яростно доказывает, что никакие технологии не помогут улучшить жизнь до тех пор, пока не будет сброшено самодержавие.

— При чём тут вообще самодержавие? — недоумеваю я. — Водопроводу и канализации плевать на общественные классы! Они готовы одинаково усердно служить всем!

— Ты ничего не понимаешь! — взвивается с места Ольга. — Сначала надо расчистить место! И только потом — строить!

На моей стороне — Сева и Дима. И Валуев тоже. Верочка смотрит на нас слегка растерянно. Такое чувство, что её мысли витают где-то очень далеко.

И, кажется, я догадываюсь, где. Вон как на Благовольского смотрит!

Тот изо всех сил пытается нас примирить. Утверждает, что одно немыслимо без другого. И технический прогресс нужен, и свержение самодержавия тоже.

Ох, чувствую, не продержусь я долго в этой компании. Попросят меня отсюда рано или поздно.

Ну и пусть! Правда, как тогда Верочку от опасности остеречь? Я же обещала, в конце концов! Да и не в этом дело. Мне самой её очень жаль. Я же вижу, как она страдает.

Да и Ольге тоже искренне сочувствую. Узнала недавно, что её родная мать из дома выгнала! Уму непостижимо!

Теперь девушка снимает комнату вместе со своей подружкой по женским педагогическим курсам. И ждёт конца учебного года, чтобы получить свидетельство и уехать в деревню учить крестьянских детей.

Понятное дело, на дружбу с ней я не рассчитываю. Потому что я ей однозначно не нравлюсь. Полагаю, главным образом из-за Благовольского. Ведь невооружённым глазом видно, как она по нему сохнет.

Да что они в нём нашли такого, чтобы так с ума сходить? Даже дворянка Валуева и то к нему неровно дышит. Одна я пока держусь. Хоть и признаю, что он действительно весьма интересный.

Дима и Сева опять идут меня провожать. Но перед поворотом на мою улицу мы натыкаемся на лежащего прямо посреди дороги человека. Мои провожатые наклоняются над ним.

— Мертвецки пьян! — произносит Дима.

— Его бы куда-нибудь в тепло! — отзываюсь я. — Застынет ведь на таком морозе!

— Здесь ночлежка поблизости, — говорит Сева.

— Я сама до дома дойду, тут недалеко! — заверяю их я.

Смотрю, как они поднимают и подхватывает под руки незадачливого гуляку и бегу домой.

Перед самым домом мне наперерез бросается тёмная фигура. И в ту же секунду раздаётся звук запускаемого двигателя припаркованного рядом автомобиля.

Глава 23

— Здравствуй, Наденька, здравствуй, милая! — произносит Ерошка. — Поздновато ты! Негоже приличной девушке в такое время по улицам шататься!

— Вам-то какое дело? — спрашиваю я, отступая на пару шагов.

Он тянет ко мне свои загребущие руки. Я опять отшатываюсь назад.

— Папаша тебе по-хорошему предлагал! — произносит он. — Побрезговала? Пожалеешь!

— Руки уберите! — твёрдо произношу я.

— Поехали! — произносит он и хватает меня за рукав.

Я вырываюсь и бегу в сторону нашего дома. Увы, через пару шагов гад догоняет меня и хватает за пальто.

— Пусти! — отчаянно кричу я.

В голову приходит, что при нападении нельзя звать на помощь. Испугаются. Лучше кричать, например, «пожар». Так я и делаю.

Только это не помогает от слова совсем. Купеческий сынок невозмутимо тащит меня к ревущему двигателем авто.

Я пытаюсь отбиваться, но он встряхивает меня и угрожает придушить. И тогда я вспоминаю про свою магию.

Рукав дорогого пальто вспыхивает на удивление ярким пламенем. Ерошка истошно вопит и тотчас меня отпускает. Бросается на землю и принимается кататься загоревшимся боком по свежевыпавшему снегу. Остервенело сбрасывает с другой руки занявшуюся пламенем при попытке себя потушить перчатку.

Замираю от ужаса. Надеюсь, я не причинила ему серьёзных повреждений! Не

Впрочем, рукав быстро гаснет. Ерошка приподнимается. Потом вскакивает и шагает к автомобилю. На мгновение обернувшись ко мне, цедит сквозь зубы:

— Сука! Ответишь за всё!

Яростный хлопок дверцы автомобиля выводит меня из оцепенения. Скорей домой!

Но не успеваю сделать и пары шагов, как из ближайшего дома выскакивает взлохмаченный дворник с лопатой наперевес.

— Где пожар? — кричит он.

Наконец, замечает догорающую перчатку. Швыряет на неё пару лопат снега.

— Айяяй, барышня!

Я срываюсь с места и несусь к своему дому. Врываюсь в подъезд и бегу пару пролётов вверх, пока не начинаю задыхаться.

Прислоняюсь к стене. Надо успокоиться! Главное, чтобы мама ничего не заподозрила! Ей такие стрессы точно ни к чему.

Бешено колотящееся сердце немного унимается и я шагаю дальше.

Не говорю маме ни полслова. А вот Порфирию Андреевичу рассказываю всё как есть. Он аж задумывается.

— Н-да, Наденька... С этим определённо надо что-то решать! Вам придётся научиться себя защищать!

— Как? — недоумеваю я. — Я боюсь!

— Я поговорю кое с кем и дам вам знать! — обещает он.

На этот раз мы наконец-то добираемся до ментального дара. Упражнения по его инициации ещё более нудные. Всё исключительно в воображении. И удержать концентрацию на призрачных мыслительных конструкциях невероятно трудно.

— Работайте, Наденька! — напутствует меня целитель. — У вас обязательно получится!

Спасибо ему, конечно. Вот только если он найдёт мне учителя по самообороне, чем я с ним расплачиваться буду? Тем более я хочу накопить денег и попробовать найти нормальное жильё. Желательно всё-таки с водопроводом.

Ой, голова кругом идёт! А мне ещё книжку дописывать надо!

К чести Благовольского, он действительно договаривается с одним из журналов насчёт печати моего рассказа. Я целых двадцать рублей за него получаю! Не ожидала даже. После этого мне как-то неудобно отказаться от присутствия на его лекции про звёзды.

Настраиваю себя сидеть молча и ни во что не встревать. Однако опять не выдерживаю и ввязываюсь в ожесточённый спор. Всё из-за того, что с высоты знаний XXI века здешние представления кажутся наивным лепетом.

Я, наверное, здорово разочаровываю присутствующих своими высказываниями, что полёты в космос — отнюдь не простое дело. Мне пытаются возражать, но я рассказываю про невесомость, о которой здесь самые туманные представления. Про вакуум и про опасное космическое излучение. Всё это уже открыто здешней наукой, но не слишком-то на слуху.

В конечном итоге все постепенно выходят из спора в силу отсутствия аргументов. Кроме нас с Благовольским. Он здорово начитан. К тому же азартен.

Наконец, я осознаю, что пора бы остановиться. Иначе точно раскрою свою тайну. Ляпну про что-нибудь эдакое, до чего пока не докопалась местная наука.

Я улыбаюсь и произношу:

— Давайте на мировую! Знаете, есть такая поговорка: практика — критерий истины. Вот когда действительно до этих полётов дойдёт, тогда и выяснится всё! И спорить не придётся.

Все облегчённо вздыхают. Вот только Ольга смотрит на меня, как на врага. Полагаю из-за того, что Благовольский улыбается в ответ и окидывает меня весьма жарким взглядом.

Что он во мне нашёл, не понимаю? Я же откровенно подрываю его авторитет!

На этот раз он вызывается меня проводить. И достаточно жёстко отшивает Севу и Диму, которые тоже хотели присоединиться.

На Ольгу я даже смотреть боюсь. Да и перед Верочкой неудобно. Но, в конце концов, я же не собираюсь допускать никаких вольностей с объектом их страсти!

Благовольский расспрашивает меня о семье и учёбе. Перемежая это комплиментами. Приятно, конечно. Даже не знаю, что приятнее — когда восхищаются твоим умом или твоей внешностью. Лично мне и то и другое нравится.

Мы проходим место, где нет фонарей.

— Взгляните, Надежда! — произносит вдруг Благовольский.

Я поднимаю голову. Ясная морозная ночь открывает великолепнейший вид на звёздное небо.

— Вы даже не представляете, как я хотел бы оказаться сейчас вместе с вами на космическом корабле, покоряющем межзвёздные пространства! Трудиться вместе, исследовать ещё непознанное. Раскрывать тайны, над которыми человеческий разум бьётся долгие века, да что там, тысячелетия!

От его слов веет духом ефремовской фантастики. Какой-нибудь «Туманности Андромеды». В голову приходит, как летом на даче я зачитывалась этими книгами. Как раз десятый класс закончила. О, как я тогда мечтала о захватывающей и наполненной смыслом жизни с чистыми и возвышенными отношениями!

Блаженные воспоминания о безмятежной по сравнению с моим нынешнем положением юности накатывают на меня, как ласковая волна. Уносят все горести и тревоги. Расслабляют.

Лицо Благовольского всё ближе. Оно кажется таким одухотворённым. Я откровенно любуюсь его правильными чертами и сияющими глазами.

— Наденька, вы — просто богиня! — шепчет он и наклоняется к моим губам.

Глава 24

Прохладное прикосновение его губ заставляет меня задрожать. Благовольский обхватывает меня за плечи. Я вдруг ловлю себя на том, что ощущаю всё происходящее как бы со стороны. Я не должна!

Вот только его губы жадно впиваются в мои. Меня захватывает и закручивает в какой-то безумный водоворот. Одновременно с этим часть моего сознания пребывает в полной растерянности и недоумении. Как будто это вообще не со мной происходит!

Вот только тело жарко откликается на столь неожиданный напор. Я начинаю ощущать непреодолимое желание идти, куда он скажет. Прямо сейчас — нестись с горы по сумасбродной колее обжигающих ласк. Вместе с ним.

Сама не понимаю, как только у меня получается не сорваться в этот безумный полёт. Я выворачиваюсь из его объятий.

— Не надо, прошу вас! — отчаянно, почти умоляюще шепчу ему.

— Как устоять? Скажите, как? — с нажимом в голосе шепчет он в ответ. — Вы такая...

Он вздыхает. Я понимаю, что надо срочно что-то делать. Иначе это плохо кончится.

— Уже поздно! — произношу я. — Моя мама волнуется! Она никогда не ложится спать, пока я не вернусь.

— Что ж... Я понял! — произносит Благовольский и шагает дальше.

Я ощущаю себя откровенно некомфортно. Даже какое-то чувство вины накатывает. Сначала перед Благовольским. Ну, в самом деле, что такого — поцеловаться с классным парнем под светом

Но тут меня захлёстывает уже посерьёзней. Я ведь, получается, предала Верочку!

Она доверила мне свою тайну. Да ведь я и сама видела, как она на него смотрит. Господи, как же мне стыдно!

Но я не хотела! Да и не хочу никаких отношений с ним! Или хочу? В конце концов, я же не виновата, что он меня выбрал!

Ох, не понимаю я ничего. Голова кругом идёт.

Благовольский доводит меня до дома. К счастью, больше не делает ничего такого. Лишь когда прощаемся, коротко обнимает и целует в лоб. И ласково улыбается.

Я взлетаю по лестнице в полном смятении чувств. Что делать со всем этим?

Долго ворочаюсь, не в силах заснуть. Меня опять мучает жуткий раздрай в душе.

Чтобы отвлечься, принимаюсь думать о том, что у нас отложено почти сто рублей. И, возможно, мне стоит купить на них печатную машинку. Потому что в мире, не знающем принтеров и ксероксов — это означает всегда иметь кусок хлеба.

Надо будет обязательно узнать, сколько они стоят. В конце концов, ради такой перспективы вполне себе стоит затянуть пояса на пару месяцев.

Да и не так уж это и критично будет. В конце концов, мама ведь тоже работает — переписывает ноты. Сама вызвалась продолжить это делать, даже когда я стала преподавать у Закревских.

Оно и к лучшему, может. Утомительное занятие, но хоть как-то отвлекает её от печальных мыслей. Ох, как же мне хочется свозить её на какой-нибудь курорт!

Первую половину следующего дня провожу с девочками Закревских. После чего сразу иду домой. Пора, наконец, уделить внимание упражнениям, что дал мне Порфирий Андреевич.

Ближе к вечеру мальчик приносит от него записку. Надо будет успеть забежать к нему завтра с утра, до моих уроков.

Мне даже неудобно. Столько хлопот человеку доставляю. С другой стороны, иногда мелькает мысль, что у него ко мне может быть определённый интерес. Из-за моего дара.

А что? Сейчас он помогает мне. Потом попросит помочь ему. Но, кстати, почему бы и не помочь? Если, конечно, это не будет связано с чем-то предосудительным.

Порфирий Андреевич рассказывает о своём знакомом, отставном офицере полиции.

— У него частное сыскное агентство, — объясняет целитель. — Хотя, это, пожалуй, слишком громко сказано. Он ведь, по большому счёту, в одиночку работает. И прекрасно владеет огненным даром!

— Но какой ему резон тратить на меня время и силы? — недоумеваю я.

— Поверьте, я не просто так именно о нём подумал! Он почему в отставку-то вышел? Из-за дочери. Жена умерла, а девочка унаследовала от неё слабое здоровье. Больше дома сидит, чем гимназию посещает. Ей нужны частные уроки. Уверен, вы справитесь!

— Полагаю, да! — киваю я.

— Ну вот и замечательно! Тогда не будем откладывать в долгий ящик.

Он диктует мне адрес и говорит, что Игорь Васильевич готов принять меня прямо сегодня вечером.

Его дочь Варя действительно выглядит худой и бледной. Но главное — большая умница. Ей почти шестнадцать и она в пятом классе гимназии. Мы быстренько договариваемся насчёт графика занятий по вечерам, и я перехожу в гостиную к Игорю Васильевичу.

— Ну-с, продемонстрируйте, что у вас получается! — просит он.

Я зажигаю довольно большой клубок пламени. От него аж искры сыплются.

— Полегче! — произносит сыщик. — Вы расходуете слишком много энергии!

— Я не знаю, как нужно! — отвечаю я. — Порфирий Андреевич помог немного, но он ведь не огненный маг!

— Ничего, дело поправимое! — вдохновляюще улыбается Игорь Васильевич и принимается объяснять про энергетические каналы.

Я ухожу от него с целой пачкой исчерканных схемами и исписанных упражнениями листков. Когда только найти время, чтобы всё это отработать?

Весь следующий день посвящаю магии. Потому что Закревские всей семьёй уехали к кому-то в гости.

Заодно хлопочу по хозяйству. Ещё общаюсь с моим Карлушей. И, конечно же, продолжаю писать книгу.

Здесь, кстати, тоже есть фантастика. Правда, несколько наивная и примитивная по сравнению с привычной мне по XXI веку. Однако её охотно читают и обсуждают.

Интересно, как примут мою? Скоро узнаю!

И вообще, меня не покидает искреннее восхищение массовым интересом здешней молодёжи к различным наукам. Просто удивительно, что вместо культа наживы и развлечений в окружающем меня обществе господствуют идеи служения высоким идеалам типа просвещения или народного блага, а ещё — стремление к саморазвитию.

Я в который уже раз задумываюсь, что окружающая меня Россия вполне может построить светлое будущее со справедливостью и прогрессом даже без всяких революций.

Глава 25

Почти каждый вечер прихожу к Варе. У неё полный завал с немецким! Если французский она более-менее знает благодаря покойной маме, то второй иностранный у неё очень слаб. К тому же, судя по её рассказам, ей не повезло с учителем.

Впрочем, у неё и с другими предметами проблем хватает. Поэтому работы у меня много. В ближайший месяц уж точно.

В те дни, когда Игорь Васильевич приходит пораньше, он занимается со мной развитием огненного дара и защитными магическими техниками. Но не только.

Он полагает, что нужно уметь защищать себя и без помощи магии. Объясняет, что есть средства, с помощью которых её можно заблокировать. Определённые вещества либо артефакты. Один из них он даже демонстрирует прямо на мне.

— Наденьте эту цепочку и попробуйте зажечь огонь! — просит он.

Я повинуюсь. И оказываюсь в полной растерянности оттого, что у меня не выходит даже крохотной искорки. Это откровенно пугает.

В один из вечеров он даже везёт меня в тир и учит стрелять из пистолета. К моему удивлению, с нами увязывается и Варя. Я всё больше задумываюсь, что она не так проста, как казалась в начале нашего знакомства.

И с отцом у неё отношения какие-то странные. Внешне вроде и тёплые, но в то же время чувствуется, что настоящего доверия между ними нет.

Впрочем, это не моё дело. У меня своих забот и проблем хватает. Взять хоть Благовольского. Я его

Я не хочу с ним никаких отношений! Вот только при взгляде на него ощущаю странное. Самое настоящее влечение.

Стараюсь не подавать вида. Веду себя с ним, как ледышка. Однако это даётся мне очень непросто.

Верочка и Ольга влюблены по уши. Если бы не связывающее их общее дело, как они выражаются, «борьбы за народное счастье», они бы уже давно разругались в пух и прах.

Да и меня бы из кружка выжили. Особенно после той прогулки под звёздным небом с их кумиром. Хорошо хоть, никто не видел и не знает, что там между нами произошло. Мне же даже вспоминать об этом стыдно.

Добрая Верочка, впрочем, быстро отошла и общается со мной, как и прежде. Вот с Ольгой сложнее. Я чувствую, что она меня откровенно ненавидит.

Зачем я туда хожу вообще? Сама не понимаю. Хотя те же Валуевы — очень милые люди. Мы даже друг у друга в гостях побывали.

Но главное — не это. Меня словно тянет туда какая-то непонятная сила. Я пытаюсь найти рациональные объяснения. Получается не очень. И я продолжаю ходить на этот кружок. Утешая себя тем, что там всё-таки интересно.

Это и правда так. Например, сейчас читаются крайне интересные доклады про транспорт. И нынешний, и будущий. Всё-таки у нас студенты-технари в основном.

Вот только Благовольский... Он всё ещё продолжает подкатывать ко мне, хоть и не напрямую. Как долго я продержусь?

В один прекрасный день прихожу к Варе и обнаруживаю её коротко подстриженной. И заплаканной к тому же. Похоже, Игорь Васильевич её не понял. Да что там, она даже не разговаривает с ним! А он жутко переживает, хоть и не подаёт виду.

Я шутливо интересуюсь, чем вызвана столь радикальная смена причёски.

Варя напрягается. Потом вдруг выпрямляется и решительно произносит:

— Мне надоело быть послушной куклой! Я — эмансипированная женщина!

Я принимаюсь уверять, что она — самая настоящая умница. Героически побеждает свою болезнь и слабость. Трудится и идёт к успеху. Пытаюсь донести до неё, что она нисколько не уступает в этом мужчинам. Наоборот, многие их них могут только ей позавидовать.

Она слегка успокаивается. Но всё равно продолжает бурчать про отжившие традиции и порабощение. Не понимаю, кто её порабощает-то? Вижу ведь, как её отец в лепёшку разбивается, чтобы дать ей всё самое лучшее, вплоть до исполнения малейших капризов.

Не хватало ещё, чтобы она курить начала или с народовольцами общаться. Хотя, может, уже. Бедный Игорь Васильевич!

Он как-то упоминал, что не раз сталкивался с тем, что ниточки расследуемых им циничных и грязных преступлений вели в народовольческие круги. А теперь это вползает в его собственный дом!

Как-то не получается у меня остаться равнодушной. Я принимаюсь рассказывать Варе про свой взгляд на пресловутый женский вопрос. Про то, что надо не подражать внешним атрибутам, присущим мужчинам, а учиться и развиваться. Чтобы помогать людям и строить светлое будущее. Да даже рожать детей и воспитывать их достойными людьми — это ведь тоже служение высокому и светлому!

Упоминаю про наш кружок и свой рассказ.

— Так это вы — Надежда Б.? — восклицает вдруг Варя и срывается с места.

Не успеваю удивиться, как она приносит тот самый журнал с моим рассказом. Меня даже слегка пугает, что она смотрит на меня с восторженным обожанием.

— У тебя ведь контрольная по немецкому скоро! — мягко произношу я.

Несколько дней спустя я возвращаюсь домой от Закревских. В воздухе пахнет весной. Звук капели и упоённое чириканье воробьёв не дадут соврать.

Перед богатым особняком припаркованы два автомобиля. Рядом с одним из них стоят и разговаривают двое мужчин.

Ничего себе, там Благовольский! Его собеседник в небрежно накинутом дорогом пальто и костюме с галстуком — явно кто-то высокопоставленный. Ну, или просто очень обеспеченный.

Что их может связывать, интересно? — недоумеваю я. Благовольский так увлечён беседой, что даже не замечает, как я прохожу мимо. Это совсем на него не похоже.

Интересно, с кем же он разговаривал? Я ловлю вдруг себя на том, что не могу воспроизвести в памяти лица того человека. Старательно напрягаюсь, но безуспешно. Как такое может быть? Я же только что видела его совсем близко и хорошо рассмотрела!

Глава 26

Наверное, просто устала! — утешаю я себя. Или Благовольский всё внимание на себя перетянул. Я улыбаюсь и шагаю дальше. Скоро весна!

На очередной консультации Порфирий Андреевич рассказывает мне о ментальных щитах. И даже объясняет, как их ставить. Обещает, что в следующий раз мы даже попрактикуемся. Если я, конечно, буду добросовестно выполнять упражнения.

Я уже чувствую ментальное поле! Хоть и совсем чуть-чуть, потому что меня сразу из него выносит. Где бы ещё сил и времени взять, чтобы всё успеть?

Заканчиваю уроки у Закревских. Иду к выходу и внезапно ощущаю сползающий с ноги чулок. Надо поправить!

Я приоткрываю первую попавшуюся дверь. Покашливаю слегка. Вроде никого. Вхожу в комнату. Кажется, это одна из гостевых.

Но только задираю платье и принимаюсь за дело, слышу шаги за дверью. Ой, как неудобно! Бросаюсь к тяжёлой гардине, что свисает до самого пола и прячусь. Может, вообще мимо пройдут.

Увы. Причём это даже не один человек, а двое.

— Натали, вы должны меня выслушать! — раздаётся взволнованный мужской голос.

Я тотчас узнаю графа, супруга моей работодательницы. Вот ведь занесла меня нелёгкая!

— Мне больше не о чем с вами говорить! — звучит ответ.

Голос графини кажется искажённым. Как будто сдавленный или сквозь слёзы. У них что-то случилось?

— Как вы могли? — продолжает она. — Так низко! Так подло! Особенно теперь, когда я вновь готовлюсь стать матерью вашего ребёнка!

Ого, вот так новость! — соображаю я. По ней пока не заметно ничего.

— Поймите, Натали, я ни в малейшей степени не хотел вас расстроить! Но вы должны меня понять!

— Понять что? Что вы променяли вашу законную супругу на эту? Где ваша брезгливость, в конце концов? Она же не только с вами путается!

— Натали, поверьте, я никогда в жизни не променяю вас ни на кого бы то

— Молчите! Это так низменно! — перебивает его графиня.

— Это всего лишь природа! Мы ведь приматы! А этим существам в принципе не свойственна моногамия!

— О чём вы, Серж? Я не желаю слушать этот бред!

— Это не бред! Это наука! Теория происхождения видов!

Это ложь и гнусность! — возмущённо произносит графиня. — Человек — венец творенья! Призван к совершенству! К высокому и светлому! А вы...

Сердце сжимается от жалости к несчастной женщине. Да ещё и в положении... Господи, хоть бы это на её здоровье не отразилось!

Как же я её понимаю. У самой на глазах слёзы выступают. Я ведь тоже такое пережила.

— Ну, хотите, я перед вами на колени встану? — продолжает граф. — Я люблю только вас, поверьте!

— Оставьте меня! — всхлипывает несчастная. — Уходите прочь! К этой вашей... обезьяне!

Шаги. Громко хлопает дверь. Но граф всё ещё здесь. Я слышу, как он чертыхается и принимается метаться по комнате. Наконец, выскакивает. Многострадальная дверь захлопывается с таким грохотом, что аж карниз над моей головой трясётся.

Подождав немного, я выхожу и бегу домой. Бедная Натали!

В голову приходит, что я только что нащупала один из ответов на загадку популярности пропаганды народовольцев. В памяти встают давно, казалось бы, забытые строки пошленького детского стишка:

— Хорошо быть кисою,

Хорошо — собакою:

Где хочу — пописаю,

Где хочу — покакаю!

У взрослых, понятное дело, другие развлечения. Но смысл всё тот же. Вера в Бога мешает людям жить! Заставляет ограничивать свои не слишком приличные желания.

А пресловутый дарвинизм даёт полное оправдание грязным страстям и уничтожает муки совести! Ну, что взять с выходца из животного мира?

Вместо подлости и предательства — всего лишь инстинкты. Вполне возможно, что и мой Игорёк в родном XXI веке думал точно так же.

Как же это гнусно всё! И вообще, если уж они так хотят животным подражать, лучше бы о лебединой верности вспомнили!

Но тут меня словно ледяной водой окатывает. Я ведь тоже не могу назвать себя верующей. Хотя, казалось бы, на практике убедилась, что помимо обычной материальной реальности существует и сверхъестественная.

Однако я точно не верю в какого-то там карающего за грехи Бога! А что, если из точно таких же низменных соображений? Но как же трудно принять, что за каждый твой поступок по отношению к другим, за каждое сказанное тобой слово придётся давать ответ!

Впрочем, придётся ли? Может, оно всё и правда не так. Ну, есть какая-та сила. Нематериальный мир, допустим. Рано или поздно наука обязательно и до этого докопается. Надо просто жить по-человечески, да и всё! По совести, короче.

А что такое это самая совесть? В родном мире я порой натыкалась на утверждения, что это — всего лишь фикция. Так называемый социальный конструкт, условность, порождённая конкретным обществом, в которую все почему-то согласились верить. Причём в разные времена и в разных странах одни и те же социальные конструкты могут различаться вплоть до противоположности.

Но если это действительно так? Меня охватывает жуткое чувство, что окружающий мир становится зыбким. Расползается. Разваливается. В нём нет ничего прочного и стабильного. Не на что опереться. Ах да, Верочка же мне как раз про что-то подобное говорила...

И что теперь? Бежать в церковь и биться головой в пол, как некоторые тут? Да и в моём родном мире такие встречались. Ну, бред же! В общем, не знаю я...

А я ведь Верочке даже советы давала. Книги читать, со знающими людьми общаться.

Насчёт людей и мне самой интересно. С кем бы таким побеседовать? Пойти в церковь позадавать вопросы священнику?

Смысла не вижу. Они тоже разные бывают. И среди них явно полно неадекватов. Фанатиков. А то и провокаторов. Типа того по фамилии Гапон, что организовал в моём родном мире небезызвестное Кровавое воскресенье.

Я вспоминаю вдруг, как наш класс возили на экскурсию в Иоанновский монастырь на Карповке. Где похоронен святой Иоанн Кронштадтский. Здесь и сейчас он как раз должен жить и здравствовать.

Точно, есть такой! — подсказывает ипостась Наденьки Баратынской. А что, если мне к нему съездить?

Почему бы и нет, кстати? Кронштадт заодно посмотрю. Вот только одной скучно. Может, Верочку с собой позвать?

Глава 27

Надо же, какой светлый человек этот отец Иоанн! — невольно думаю я. А глаза у него — просто удивительные!

Мы с Верочкой стоим в Андреевском соборе Кронштадта, стиснутые наполнившей его толпой почитателей священника, прослывшего чудотворцем.

Всё было бы хорошо, вот только эта самая толпа портит всё впечатление. Причём отнюдь не тем, что в ней полно лиц откровенно бомжацкого вида. Просто эти люди ведут себя примерно так же, как фанаты какой-нибудь поп-звезды в моём прежнем мире. Из-за этого здесь даже используются странные для храма меры безопасности — богомольцы отделены от алтарной части собора крепкими загородками.

Внезапно я ловлю себя на том, что ощущаю напряжение ментального поля. Правда, всего лишь проблесками. Слаба я ещё в этом.

Начинается проповедь. Я уже привыкла к тому, что здесь это нечто до жути занудное. Поэтому искренне удивляюсь, что отец Иоанн говорит живо и эмоционально. Обычным простым языком. А уж когда понимаю, что речь идёт именно о том, что сейчас больше всего меня волнует — слушаю, затаив дыхание.

— Некоторые люди полагают, что изменят мир к лучшему с помощью революции, — слова священника заставляют меня вздрогнуть. — Вот только это всё равно, что лечить головную боль с помощью гильотины! Лекарство — хуже и разрушительней самой болезни!

Неудивительно, что его люто ненавидят такие, как Благовольский. Или Ольга, — соображаю я.

— Стой там, где поставил тебя Господь и борись с грехом в себе! Не делай несправедливостей! Не обманывай, не обижай и не угнетай! Ни высшего, ни низшего тебя! Если так станут поступать даже не все, но большинство — никаких революций не понадобится!

Простые, безыскусные слова. Но как же он прав! Если бы все действительно жили по

Хотя, с другой стороны, здесь я, кажется, не права! Определённый прогресс всё-таки имеется. Но не успеваю додумать до конца, как понимаю, что проповедь уже закончилась.

Толпа начинает волноваться и притискивает нас с Верочкой к решётке. Мы уже жалеем, что сюда пробрались.

А в следующее мгновение отец Иоанн вместо того, чтобы вернуться в алтарь, решительно шагает вдоль загородки и останавливается прямо напротив нас.

Я ощущаю вдруг непреодолимое желание посмотреть ему в глаза. Поднимаю взгляд. Это явно что-то потустороннее! Как голубое небо, пронизанное светом!

Ментальное поле! — осеняет, наконец, меня. Но не то, что демонстрировал мне Порфирий Андреевич. Это даже описать трудно. Оно распространяется в пространстве, словно тонкое благоухание. Одновременно излучает свет и тепло. Впрочем, эти слова слишком примитивны, чтобы выразить то непередаваемо сладостное ощущение, которое испытываешь, когда тебя касаются эти дивные лучи.

Отец Иоанн благословляет меня и произносит только одно слово:

— Дерзай!

Ошарашенная Верочка ахает, а я замечаю, что на меня со всех сторон устремлены изумлённые взгляды. Немедленно бежать!

Я хватаю подругу за руку и устремляюсь назад, к выходу. Мы с трудом протискиваемся через толпу, едва не изорвав одежду.

Что это было? — недоумеваю я. Он что, тоже маг? Или это что-то другое? Но как это сочетается вообще?

Половину обратного пути на санях через всё ещё покрытый льдом Финский залив Верочка горько рыдает у меня на груди. Из-за Благовольского. Твердит, что хочет вырвать из сердца эту ядовитую страсть.

Вот уж точно! Хорошее она слово подобрала! Этот Благовольский — действительно какой-то ядовитый.

Я в который уже раз даю себе зарок не вестись на его очарование. Не думать о нём вообще. Вот только кружок... Я уже успела привязаться к тем же Валуевым. И к Диме. И потом, там правда интересно! Так почему я должна отказываться?

Но что имел в виду отец Иоанн, когда сказал мне «Дерзай», на что он меня благословил? Мне становится не по себе. Кто я такая, чтобы изменить историю?

Мысль перескакивает вдруг на Бориса Вяземского. Натали постоянно передаёт от него привет. Он сейчас в служебной поездке в Москве, но скоро обещает вернуться. А я не хочу с ним встречаться!

Если я и могу что-то изменить — так хотя бы избежать связи с ним и последующего трагического конца. Может быть, даже аккуратно намекнуть ему, конечно же, позже, не сейчас, что стоит задуматься об отъезде за границу.

Вот только, боюсь, он на это не пойдёт. Да что там, когда начнётся война, он запросто и на фронт отправится. Натали рассказывала, что он закончил кадетский корпус. Но отказался от военной карьеры, сочтя, что принесёт гораздо больше пользы на гражданской службе.

Князь Вяземский — искренний человек и любит свою родину. Я ему в этом в подмётки не гожусь.

Но ведь нельзя же так! Правда, нельзя! Оставаться равнодушной, когда всё вокруг катится непонятно куда. Хотя почему непонятно? Мне-то как раз больше всех здесь понятно!

Может, всё-таки попробовать рассказать кому-нибудь высокопоставленному? Вдруг кто-то да прислушается?

Я печально вздыхаю. Нет, никто не поверит, что я явилась сюда из будущего.

Похоже, придётся всё-таки дерзать самой. Даже если суждено погибнуть. Но хоть с чистой совестью.

Ага, легко сказать. Но как до дела дойдёт — сольюсь ведь! Вон, чуть с ума не сошла от страха, когда на меня Ерошка напал. А народовольцы-то позубастее будут.

Опять принимаюсь думать о Благовольском. Ольга намекала, что у него есть какие-то серьёзные дела помимо кружка и пропаганды.

А рассказы Игоря Васильевича? Неужели он правда замешан в чём-то страшном?

Глава 28

— Нет, нет и нет! — машет руками Натали. — Вы идёте с нами!

— Но, право, мне так неудобно! — изо всех сил отнекиваюсь я.

— Да ведь это премьера! Обещает произвести настоящий фурор! — продолжает уговаривать графиня.

Я не хочу идти в театр по двум причинам. Во-первых, у меня нет драгоценностей. И даже модной шляпки. А посещение таких заведений предполагает определённый дресс-код.

Но это хоть и лежащая на поверхности, но не главная причина! Я не хочу сближаться с Борисом Вяземским! Вот чует моё сердце, именно он стоит за этим приглашением.

Непонятно только, что он во мне нашёл? Я ведь точно не котируюсь, как приличная невеста. Тем более, для человека столь высокого положения. Он уже статский советник!

Ох уж эта Натали! Всё-таки уламывает меня в конце концов.

Делать нечего, иду на поклон к Верочке. Я должна выглядеть прилично, чтобы не опозорить мою работодательницу.

В назначенный день я не ухожу домой после занятий с девочками. Провожу у Натали всё время до того, как за нами приезжает автомобиль, чтобы отвезти в театр.

За рулём сам Вяземский! Натали всплёскивает руками от удивления.

Я ещё ни разу не ездила на таком транспорте. И он, конечно, здорово проигрывает привычным по родному миру автомобилям. Слишком громкий звук двигателя. Тряска. Да ещё и холодно в нём, никакого подогрева сидений или хотя бы воздуха не предусмотрено. Однако по здешним меркам — это последний писк технического прогресса.

Не могу удержаться от того, чтобы порасспрашивать Бориса про устройство и управление машиной. В конце концов, у меня тоже имелись водительские права.

У Закревских забронирована целая ложа: Натали, её племянники, кузен Вяземский и я.

Задумываюсь, куда же делся её муж? С тех пор я так и не видела графа. Неужели и правда свалил к той самой «обезьяне»?

Но не спрашивать же. Да, может, об этом и не знает никто. Если бы не недоразумение с чулком, заставившее меня услышать не предназначенное для моих ушей, я бы и не подумала, что в семье Закревских может такое приключиться. Они всегда казались мне образцом счастливого брака.

Натали молодец. Я искренне восхищаюсь её силой духа. Держится так, что и не заподозришь ничего.

Наконец, моё любопытство удовлетворяется. Натали сообщает кузену, что граф уехал за границу. Они обмениваются

Наденька Баратынская просто обожала театр. Я же к нему, можно сказать, равнодушна. Беру бинокль и принимаюсь рассматривать сначала покрытые толстым слоем грима лица актёров и их наряды, потом перехожу к зрителям.

Моё внимание привлекает одна из лож. В ней лишь двое мужчин. Которые, как и я, не слишком увлечены происходящим на сцене.

Один из них уже пожилой и с пышной бородой. Второй — помоложе. Я навожу бинокль на его лицо.

Внезапно он вздрагивает и принимается озираться. Как будто почувствовал, что на него смотрят. Надо же, даже от сцены отвернулся!

И тут я замечаю что-то странное. Лицо, которое я только что рассматривала, словно изгладилось из моей памяти. Кажется, где-то я такое уже видела!

Ах да, Благовольский! Который так оживлённо беседовал очень возможно именно с этим типом, что даже не обратил внимания, как я прошла совсем рядом.

Дождавшись антракта, я указываю на столь заинтересовавшую меня ложу:

— Кто это, с такой пышной бородой? Кажется, кто-то известный, но не могу вспомнить!

— Так это же де Монтебелло, посол Франции! — отвечает Натали.

— А рядом с ним?

— Кажется, это какой-то банкир из Европы! Может, Борис точнее подскажет?

— Увы, не подскажу! Запамятовал, простите! — разводит руками князь.

Что общего может быть у Благовольского с каким-то банкиром? — недоумеваю я. Они же, по идее, идеологические противники! Хотя, есть же версия, что революционно движение в России спонсировали некие западные силы. Так что всё может быть. Ох, как же мне не хочется в это лезть! И противно, и опасно.

Впрочем, подумаю об этом потом. Сейчас у меня намечается другая проблема. Борис явно посматривает на меня с интересом. И с этим надо что-то делать.

Он мне нравится, если честно. Кажется таким светлым и добрым. Да и Натали много хорошего про него рассказала. В детстве они были не разлей вода.

Но нельзя! Мне же ясно было сказано, что я должна переписать судьбу!

И вообще, ни к чему мне сейчас отношения с мужчинами. Надо хотя бы на ноги встать. Вот бы у меня с книжками получилось, а? И работа интересная, и доход стабильный.

Между тем Борис принимается расспрашивать меня о планах на лето. Что он ещё задумал?

— Ну, какие у меня могут быть планы? — улыбаюсь я. — Буду работать! Ещё учиться.

— Вы про магию? Натали рассказывала о вашем даре. Это даже забавно: у вас — дар огня, у меня — дар воды!

— Да, занимаюсь потихоньку, — откровенно смущённо отвечаю я.

Как же прав был Порфирий Андреевич! Вон как слухи-то разлетаются.

И тут опять вмешивается Натали и заявляет, что хочет пригласить меня к ним на дачу.

— Любочка и Катенька очень к вам привязались! — заявляет она.

— Но я не могу оставить маму одну в городе!

— Неужели вы думаете, что ей не найдётся уютной комнаты в нашем огромном загородном доме? — настаивает графиня.

— Я... подумаю! — отвечаю ей.

Тем временем начинается следующее действие, и я опять берусь за бинокль.

Ведь и правда, не успеешь оглянуться — а там уже лето. И было бы действительно неплохо хоть куда-нибудь выбраться.

Вот только Борис... Меня опять охватывает чувство, что какая-то сила так и норовит подтолкнуть нас к сближению. Но я не собираюсь ей поддаваться!

На сцене кипят страсти. Звучит бурная мелодия, она становится всё громче и громче, и тут раздаётся грохот!

Борис отпихивает нас с Натали вглубь ложи. Кричит, чтобы мы сели на пол.

Кажется, это был выстрел! Я чувствую, как у меня подгибаются ноги. На Натали и вовсе лица нет.

Я всё-таки уговариваю её опуститься на пол. Потом сажусь рядом и обнимаю её за плечи.

— Всё будет хорошо, Наталья Эрастовна! — бормочу я, чтобы хоть как-то её успокоить. — Ну, кому мы с вами нужны, в конце концов? Мы же не какие-то там высокопоставленные особы, на которых обычно покушаются! Сейчас полиция, жандармы прибудут!

Разговариваю с ней, как с ребёнком. Но, кажется, помогает. Её напряжённое лицо немного разглаживается.

Глава 29

Борис выглядывает из ложи в коридор. Наконец, зовёт нас подняться и следовать за ним. Выводит из здания и отвозит домой.

На следующий день я узнаю, что в театре действительно произошло покушение. На графа Строганова из министерства внутренних дел. Он, к счастью, не пострадал, а вот сидевший рядом с ним в ложе его секретарь тяжело ранен.

Преступника удалось задержать. Я нисколько не удивляюсь, что он оказался студентом из народовольческих кругов.

Весь Петербург бурно обсуждает случившееся. Я аккуратно выспрашиваю у мамы про графа Строганова. Почему именно он?

Как ни странно, он не замешан ни в репрессиях по отношению к народовольцам, ни в каких-либо жестоких законодательных инициативах. Наоборот, мама описывает его как сторонника либеральных идей. Так за что же его хотели убить?

Очередное собрание нашего кружка тоже ничего не проясняет. Все искренне сочувствуют арестованному. Даже несмотря на то, что ни в чём не повинный секретарь Строганова умер в больнице.

Когда я упоминаю об этом, лицо Благовольского искажается недовольной гримасой:

— Сделать революцию в белых перчатках не получится! — назидательно произносит он. — Неизбежно придётся ручки запачкать!

И в который уже раз принимается объяснять, что Российской империи как воздух необходима эта самая революция. Он начинает перечислять творящиеся несправедливости. Приводит примеры коррупции. Рассказывает об откровенном произволе и злоупотреблениях власть предержащих.

Я ему верю, кстати. Уже успела наслушаться много всего. И от мамы, и у Закревских. Все эти проблемы действительно существуют.

Но неужели нет другого варианта их решить, кроме войны всех против всех и рек крови?

После пережитого в театре доктор рекомендует графине Закревской постельный режим. Я жутко переживаю за её ребёнка. Вот за что малышу такие стрессы?

К счастью, Натали не падает духом. И по окончании предписанных доктором двух недель в постели собирает у себя гостей.

Приглашает и меня. И не отказаться никак. Графиня называет меня своим «добрым ангелом» и уверяет

Глупости, конечно. Это всё Борис. Если бы не его самообладание и не распространяемая им вокруг атмосфера спокойствия и уверенности, я вряд ли смогла бы и собой овладеть, и его кузину поддержать.

Разговор заходит о покушении на Строганова. Присутствующие, как и я, удивляются странному выбору народовольцев.

— Для них достаточно того, что он — из министерства внутренних дел! — уверяет подруга графини.

— Однако он не имеет никакого отношения ни к сыскному, ни к охранному отделению, а принадлежит к хозяйственному департаменту, — замечает Борис.

— Действительно странно! — кивает Натали.

— Самое пикантное, что в министерстве сейчас идёт довольно острая подковёрная борьба, — продолжает князь Вяземский. — Так вот — Строганов продвигает законопроект о государственном регулировании трудовых отношений! Если он добьётся успеха, это сильно улучшит положение наёмных рабочих! Ограничение рабочего дня. Официально установленные выходные и праздники. Пособие по болезни, наконец!

— Не понимаю, где логика у этих людей? — качает головой Натали. — Они ведь сами утверждают, что борются за народное благо!

У меня в голове словно что-то перещёлкивает. Отец Наденьки Павел Григорьевич! Он ведь тоже предлагал похожий проект. И чем всё закончилось?

Два примера, конечно, слишком мало, чтобы говорить о закономерности. Но я твёрдо уверена, что это — никакая не случайность! Вот только что с этим делать, даже не представляю.

Наконец-то дописываю свою книгу про космическое путешествие на Венеру. Сама себе удивляюсь. Потому что прихожу к выводу: кроме приключенческого сюжета в ней должна быть что-то ещё. Какая-то глубина, что ли.

Попытка ответить на вопрос о смысле. Зачем вообще люди рискуют, исследуя космическое пространство и другие планеты? Чтобы умножить знание, богатство, силу? Или ради чего-то ещё?

Да стоит ли вообще устраивать экспансию в космос, если мы способны принести туда лишь наши земные страсти и дрязги? Какой смысл в заселении других планет, если мы воспроизведём там всё то же самое, от чего страдаем и на Земле?

А что, если в родном ХХI веке именно по этой причине не сбылись прогнозы фантастов об экскурсиях на лунные базы и городах на Марсе? Может, само мироздание воспротивилось расползанию с Земли бацилл ненависти и алчности?

Зачем я тогда это пишу вообще? Я вскакиваю со стула и принимаюсь метаться по нашей крошечной комнатушке. Даже Карлуша испуганно вспархивает со своей клетки.

Но смысл? В чём тогда смысл существования столь огромной Вселенной? И, кстати, как это объяснить с точки зрения христианства?

Я хватаю мамину Библию и открываю в самом начале. Сотворение мира. Миф? Попытка древних объяснить мир с помощью доступных и привычных образов?

Моё внимание привлекает вдруг сочетание заповедей, данных первым людям. Возделывать и хранить землю. А ещё — плодиться и размножаться.

Вот так прямо, на уровне руководства жизни! Но ведь ресурсы Земли ограничены. Да, грамотно обустроенная и бережно возделываемая планета действительно может прокормить огромное количество людей. А потом что?

Так может, для этого и нужны сияющие на небе бесчисленные звёзды? А Земля — действительно всего лишь колыбель, из которой подросшее человечество должно вылезти и шагать дальше? Никогда раньше не смотрела на это с такого ракурса. Но ведь логично же!

Глава 30

Получается, ни огромность Вселенной, ни покорение космоса нисколечко не противоречат христианской картине мира! Так почему же людям внушают, что это никак не сочетается? Почему постоянно делается акцент на том, что Церковь всегда была противницей науки и особенно её попыток проникнуть в тайны простирающегося над нами неба?

С другой стороны, ведь сама наука зародилась именно в средневековых монастырях! А тот же Исаак Ньютон помимо исследований в области физики писал богословские трактаты.

Да полно на самом деле великих учёных, которым христианство совершенно не мешало устремляться разумом в неизведанные прежде сферы, открывая законы природы. Паскаль, Фарадей, Пастер. Даже генетику и то монах Мендель основал! Об этом даже в учебнике по биологии написано было.

Такое чувство, что у меня сейчас мозги вскипят от всех этих мыслей. Надо на что-то другое переключиться. Например, на магию! Скоро ведь опять к Порфирию Андреевичу идти.

Ох уж эти ментальные упражнения! Делаю над собой некоторое усилие, чтобы за них взяться. Зато это помогает обрести спокойствие и душевное равновесие. А мне они нужны, как воздух.

Прихожу на очередной урок к Варе. Она рассказывает о встрече, как она выражается, с «прогрессивными людьми». И чуть ли не с придыханием произносит фамилию Благовольского.

— Он такой! Такой! Вы даже не представляете!

Я собираюсь было рассказать ей, что знаю этого человека. Но вовремя останавливаюсь. Ведь вцепится, как клещ, чтобы я привела её в наш кружок!

А это ей точно ни к чему. Ей вообще-то к экзаменам за пятый класс надо готовиться, а не забивать голову опасными иллюзиями.

Однако меня несколько пугает её восторженность. Она чуть ли глаза не закатывает. Что в этом Благовольском заставляет женщин так на него реагировать? Да что там, я ведь и сама на себе испытала! До сих пор стыдно.

Опять сижу в кабинете Порфирия Андреевича.

— Ну-с, Наденька, вы, я вижу, готовы опробовать создание ментального щита! — произносит целитель. — Сначала испытаете на себе. Я, конечно, слаб, не чета вам, но представление получите!

Выхожу от него через два часа. Выжатая, как лимон. Зато теперь мне никакая ментальная магия не страшна! Не то, чтобы совсем никакая, конечно. Но магов такого уровня, чтобы пробивать щиты — во всём мире можно по пальцам перечесть. Порфирий Андреевич даже намекнул, что, скорее всего, я тоже войду в их число.

Даже не знаю, радоваться или наоборот. Как говорится, кому много дано, с того больше и спросится. Вот что мне в родном мире спокойно не жилось?

По дороге домой опять размышляю о своей фантастике. Может, мне и правда сделать героев более органичными этому миру, вложив в их уста размышления о смысле познания Вселенной с позиции христианской картины мира?

С другой стороны, я привыкла, что практически вся фантастика моего родного мира написана с позиции атеизма. И ничего вроде страшного не происходит. Взять хоть тех же советских фантастов. Они же правда писали добрые

Да и то, что я на кружке слышу, разве это не вдохновляюще? Построение справедливого общества, где у каждого будет возможность развивать свои склонности и таланты. Где будет править не конкуренция и рынок, а разум и логика.

А откуда тогда антиутопии возникли? — приходит мне вдруг в голову. Получается, если действовать чисто с позиции разума и логики, можно ведь и до нехорошего запросто докатиться.

Тотальный контроль. Эвтаназия. А что — логично же. Всё для общего блага. Для того, чтобы ни сам больной или неполноценный не страдал, ни окружающие, вынужденные за ним ухаживать.

Фашизм опять же. Побеждает сильнейший, а слабый... Его проблемы, в общем. Идеи духовного предшественника Гитлера философа Ницше — это ведь перенесённый на человеческое общество дарвинизм!

Получается, должно быть что-то Высшее. Некая Идея, которая при случае способна будет противостоять даже разуму и логике. В тех случаях, когда следование только им грозит увести человечество на совершенно разрушительный путь.

Ох, не философ я! Никогда не любила эти хитросплетения. На лекциях зевала. А теперь приходится всё это осмысливать. И деваться некуда.

Дома сажусь за книгу. Пишу, как герои размышляют о светлом будущем. О том, что задача человечества — по заповеди Божьей возделывать и хранить Творение.

Чтобы оно было не заросшим ядовитыми сорняками и не заваленным мусором опасным и враждебным пустырём, но дивным садом. Где среди благоухания цветов и плодов, зелени трав и деревьев стоят прекрасные терема, гармонично сочетающие близость к природе и высочайшие технологии.

И в них живут счастливые и весёлые люди. Которые не воюют друг с другом, а вместо этого изучают Творение, заботятся о тех, кто рядом, и летают к другим звёздам.

На душе становится легко и светло. Я всё-таки написала книгу!

Но что дальше? Надо попробовать её в какой-нибудь журнал продвинуть. Вон, рассказ же мой напечатали тогда.

Вот только у меня в этой сфере никаких связей нет. И не придёшь же просто так, с улицы. Кто тебя слушать будет? Опять, значит, с Благовольским разговаривать. Ничего, как-нибудь справлюсь.

Я и повод для разговора уже придумала. Проведу на нашем кружке лекцию про терраформирование. То есть преобразование мёртвых планет в пригодные для жизни человека. Эта идея и здесь носится в воздухе. Но, конечно же, не сформулирована и не проработана так, как в моём родном мире.

Я набрасываю план доклада. Надо хорошенько подумать, о каких технологиях можно упоминать, а какие ещё не открыты здешней наукой.

Глава 31

Мне даже приходится посетить библиотеку. И не один раз. Жить без интернета, в котором можно в мгновение ока получить любую справку — просто ужасно!

Однако в конце концов я всё-таки составляю мало-мальски приемлемый доклад. Рассказываю о самой идее терраформирования.

И о конкретных приёмах типа концентрирующих и направляющих на планету солнечный свет зеркал на орбите, или создания парникового эффекта. Что могло бы поднять температуру на том же Марсе и сделать возможными дальнейшие шаги по превращению ледяного шарика в комфортный для людей мир. Например, заселение поверхности микроорганизмами и растениями типа мхов и лишайников, которые начнут создавать почву и обогащать атмосферу кислородом.

Даже Благовольский слушает с интересом. Я же опять думаю, что совершенно не понимаю этого человека. С одной стороны, он такой увлечённый и неравнодушный. Готовый к усердному труду и даже самопожертвованию ради идеалов, в которые верит. Вот только эти самые идеалы...

Опять вспоминаю его слова про запачканные руки. Он ведь на кровь намекал! Вот откуда в нём это взялось? Запросто мог бы с его энергией стать выдающимся учёным. А он — в революцию подался.

Мой взгляд падает вдруг на Ольгу. Я даже слегка пугаюсь. Она выглядит совершенно нездоровой. Ужасно похудела и осунулась. Даже глаза запали. Что с ней творится?

Поговорить бы с ней. Может, ей нужна помощь? Поддержка моральная хотя бы. Но ведь не доверится.

Она меня здорово недолюбливает. Из-за Благовольского. Хотя, наверное, не только. Судя по всему, я ей ещё в чём-то не ко двору пришлась.

— Вы проделали грандиозную работу! — произносит Благовольский. — Так глубоко продумали столь сложный вопрос! Так кропотливо собрали сведения!

Ольгу аж передёргивает. От других же я же ловлю устремлённые на меня взгляды, полные восхищения.

— Я всё застенографировала! — произносит Леночка Валуева. — Недавно как раз курсы закончила!

— Думаю, из этого выйдет неплохая статья! — улыбается Благовольский.

Раз такое дело, я подсовываю ему свою книгу, старательно переписанную мамой с моего черновика. В его глазах вспыхивает самое настоящее изумление.

— Фантастическая повесть? С удовольствием почитаю!

Я же ловлю себя на том, что, несмотря на всю его обходительность и даже восхищение мною, он полностью потерял для меня всю свою притягательную силу. Обычный молодой симпатичный студент, только и всего. И чего вдруг я им так очаровалась поначалу?

Даже вздыхаю с облегчением. Столь беспокоивший меня морок всё-таки развеялся. Наверное, потому, что я всё-таки не наивная выпускница гимназии Наденька Баратынская, а слившаяся с её телом и остатками сознания попаданка из будущего. К тому же имеющая за плечами опыт серьёзных отношений.

Вот бы ещё Верочке помочь. Она ведь до сих пор по нему сохнет. Хоть и пытается с этим бороться.

К моему удивлению, Благовольский отправляется провожать именно её. Со мной, как обычно, увязываются Дима и Сева. По дороге я обсуждаю с ними свою концепцию светлого будущего, сочетающуюся с христианской картиной мира.

— Это правда очень ново! Неожиданно! Такой необычный ракурс! — восхищается Дима.

Сева только поддакивает. Он вообще не слишком общительный. Похоже, интроверт. Или просто не слишком уверен в себе. Он ведь из рабочей семьи, и даже в университете не учится. Закончил реальное училище и работает в часовой мастерской.

Теперь каждое своё утро я начинаю с упражнений и установки ментального щита. Порфирий Андреевич велел тренировать это постоянно и так с ним и ходить. Ни я, ни он не думаем, что мне угрожает какая-то опасность в этом плане. Просто это хорошая практика, способствующая развитию дара.

Моя стихийная магия огня тоже здорово окрепла. Всё благодаря Игорю Васильевичу.

Я даже научилась делать штуки, которые в фэнтезийных произведениях родного мира назывались файерболами. Никакой Ерошка со своими прихвостнями

Правда, я искренне надеюсь, что такого со мной не случится. Ну, кому я нужна, в самом деле?

Возвращаюсь домой после очередного занятия с Варей. Как же меня беспокоит её увлечение идеями народовольцев. Она только об этом и говорит. С большим трудом удаётся переключить её на уроки.

Прямо перед моим домом от стены отделяется человек и бросается мне наперерез. Я уже начинаю сплетать защитное заклятье, когда понимаю вдруг, что это — Верочка Новосельцева.

— Надя, наконец-то! — совершенно осипшим голосом произносит она.

Совсем продрогла, бедная, — соображаю я и приглашаю её подняться к нам выпить горячего чая.

— Нет, нет, мне обязательно нужно с тобой поговорить!

То, что я слышу, повергает меня в шок:

— Я падшая! Благовольский... Я не должна была... А я...

Верочка захлёбывается слезами. Дрожит одновременно от холода и от рыданий.

Я обнимаю её и прижимаю к себе. Не самое подходящее место посреди вечерней улицы. Но ведь это ужас просто! Если я, конечно, правильно поняла. Неужели Благовольский её соблазнил?

— Я не знаю, что со мной! — отчаянно шепчет подруга. — Говорю себе, что нельзя. Что у нас нет и не может быть никакого будущего. Но рядом с ним... Как будто морок какой-то на меня находит! Я вчера всю ночь не спала!

Её голос срывается, а по щекам бегут слёзы. Что же мне делать?

Глава 32

Я увлекаю Верочку за собой. Тащу её в подъезд и к нам на чердак. Но перед самой дверью она наотрез отказывается заходить. Из-за мамы, да. Все мои увещевания бесполезны.

— Стой тут! — говорю я. — И не вздумай никуда уходить! Я сейчас!

Сбивчивой скороговоркой объясняю маме, что у Верочки большая личная драма и она в таком состоянии, что я не могу оставить её одну. Говорю, чтоб не волновалась за меня. Я не пропаду. В конце концов, я ведь уже демонстрировала маме свои навыки. И бояться мне нечего. Даже в ночном городе.

Понимаю, это всё равно не поможет. Мама не ляжет спать, пока я не вернусь. Но другого выхода у меня нет!

Совершенно озябшая Верочка прислонилась к стене. Я подсвечиваю коридор магическим пламенем. Боже, хоть бы она в обморок не упала!

Подхватываю Верочку под руку и тащу вниз. Надо отвезти её домой.

Доходим до гостиницы, где обычно даже по ночам стоят извозчики. Ну и цену они ломят! Но деваться некуда. Едем к Новосельцевым.

Верочка совсем расклеилась. Я пытаюсь договориться, что сказать её маме. Кажется, бесполезно.

— Вера, очнись же! — увещеваю я. — Если сказать, что ты переживаешь из-за сильной размолвки с подругой?

Верочка всхлипывает. Потом кивает:

— Я правда... С Ольгой... Из-за него...

Господи, что же делать? Ну, какая же всё-таки мразь этот Благовольский! Запудрил мозги девчонкам. Наивным идеалисткам. Невинным, неопытным. Как теперь их вытаскивать?

Я же знаю, что никакие доводы разума не помогут. Сама однажды повелась. Это правда как морок.

Может, сказать её маме? Попросить, чтобы увезла дочь куда-нибудь подальше?

Отметаю эту идею. Это напрочь разрушит доверие подруги. И тогда я вообще ничего не смогу сделать. Да что там, уже хорошо, она ко мне побежала, а не в прорубь!

Нет, всё-таки, здешняя молодёжь — тонкие, чувствительные натуры. Но ведь это — хорошо! Именно такие и способны построить пресловутое светлое будущее!

Но в моём мире они по большей части погибли. Лучшие. Мечтатели. Идеалисты. Те, кто жил не ради себя.

Революция. Гражданская война. Великая Отечественная.

Они шли добровольцами туда, где трудно и опасно. Слишком многие не смогли выжить. Не смогли родить и вырастить детей.

Зато это вполне себе удалось разного рода жулью и корыстным приспособленцам. И просто равнодушным обывателям. Всем тем, кто отсиделся в безопасных тёплых норках. Их потомкам, тем, кто продавал и предавал. Торговал Родиной. Шёл к власти по головам ближних.

А что, если именно это и было главной целью тех самых сил, что столкнули Россию, да и весь мир в кровавую мясорубку революций и мировых войн? — осеняет вдруг меня.

Господи, неужели ничего нельзя сделать? Я сама чуть не плачу.

Вот и дом Верочки. Прошу извозчика не уезжать и вытаскиваю её из экипажа. Она плетётся за мной, как безвольная кукла.

— Ты распереживалась из-за ссоры с подругой! — вдалбливаю по дороге я. — Я скажу об этом твоей маме и она всё поймёт! И не будет задавать лишних вопросов! Всё будет хорошо!

Когда я на следующий день возвращаюсь домой после занятий у Закревских, мама протягивает мне записку:

— Какой-то молодой человек принёс! — объясняет она. — Студент!

Разворачиваю бумагу. Благовольский! Хочет встретиться. Что это он надумал вдруг? Или насчёт книжки?

Объясняю взволнованной маме, что речь идёт не о сердечных делах, а об издании моей повести. Она облегчённо вздыхает:

— Ты бы лучше отдохнула, ладушка! Ведь полночи вчера проездила!

— Нет, надо идти! — отвечаю я.

Благовольский встречает меня с улыбкой, которую ещё совсем недавно я сочла бы неотразимой. Вот что на меня тогда находило, а?

— Статья про терраформирование планет уже отдана в печать! — сообщает он. — А вот с повестью несколько сложнее. Вам придётся кое-что подредактировать!

— И что же?

— Вычистить оттуда поповщину!

— Какую ещё поповщину? — удивляюсь я — Там среди героев ни одного попа нет!

— Понимаете, Надежда, прогрессивная литература должна формировать у читателей научное атеистическое мировоззрение! — произносит он.

— А они об этом просили? — недоумеваю я.

— Какая разница! Большинство отравлены религиозным дурманом. И мы, как осознавшие пагубность отжившего строя, должны с этим бороться!

— Но причём тут христианство? Разве оно — не союзник прогресса? Разве оно не учит людей быть справедливыми, жить по совести, не обижать и не угнетать друг друга? И вообще, первые христианские общины были самыми настоящими коммунами!

— Вы меня обижаете! — возмущённо произношу я.

— Простите, я не хотел, — он словно осекается вдруг и кардинально меняет тон.

Повисает молчание. Мы шагаем по набережной, глядя на всё ещё покрытую льдом Неву.

— Хотите, я расскажу вам то, что не открывал никому и никогда? — произносит вдруг он.

— Я не настаиваю, но если вам угодно... — тихо отвечаю я.

— Вы, может, не в курсе, но мой отец — священник. Впрочем, мы с ним давно не знаемся. Он даже меня проклял!

— Это очень печально, — отвечаю я.

— Знаете, как он учил меня молитвам и прочему из Закона Божьего? Клал рядом розгу и стегал по рукам за малейшую ошибку. И заставлял зубрить от корки до корки.

— Это просто ужасно! — ахаю я. — И совершенно не по-христиански!

— Вот тут вы опять не правы! — усмехается он. — В Притчах Соломоновых сказано: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына»!

Я решительно взглядываю ему в глаза.

— Во-первых, сейчас время Нового Завета, — начинаю я. — Да и с самой этой фразой не всё так просто!

Я сталкивалась со спорами по поводу неё ещё в родном мире. На одном из семинаров мы обсуждали тему авторитарного воспитания. И в качестве примера как раз использовался этот отрывок. Вот только одна из студенток в пух и прах разбила своими аргументами утверждение, будто Библия призывает родителей к насилию над детьми.

Принимаюсь объяснять, что в церковно-славянском переводе Библии вообще вместо «розги» стоит «жезл». В древние времена это — символ власти. И смысл изречения не в том, что надо бить детей, а в том, что надо использовать родительскую власть по назначению: заниматься воспитанием ребёнка.

Не допускать, чтобы он рос, как трава. Не сбрасывать с себя ответственность за него на других людей или учреждения. То есть добросовестно исполнять родительские обязанности, только и всего.

— С вами непросто спорить! — отвечает Благовольский. — Но меня вам не переубедить! Даже не надейтесь! Я ведь всё это не в теории проходил, а на своей шкуре испытал!

Я совершенно явственно ощущаю, что за своей кривой улыбкой он прячет самую настоящую боль. Мне становится его отчаянно жалко.

— Я очень вам сочувствую! Правда, очень! Ваш отец был категорически неправ! Но, послушайте, ведь бывают же дурные, недобросовестные доктора, правильно? Только это ни в коем случае не означает, что теперь надо полностью отказаться от медицины вообще!

Глава 33

Мы шагаем дальше. Благовольский хранит мрачное молчание.

— Понимаете, Надежда, нам с Боженькой не по пути! — произносит, наконец, он.

— Я не собираюсь вас переубеждать, — аккуратно отвечаю я. — И вообще, уважаю ваш выбор! Точно так же, как вы должны уважать выбор других людей!

— Даже если этот выбор неправильный? — усмехается Благовольский.

— С чего вы взяли? Вопрос существования Бога — он, знаете ли, очень непростой. Ни одна сторона не может привести достоверных доказательство Его наличия или отсутствия. Просто некоторые верят, что Он — есть, а некоторые — что Его нет. Только и всего. И, на мой взгляд, это не должно быть поводом для конфликтов!

— Вы говорите о свободе совести! — отвечает Благовольский. — Но у нас её нет! Попробуйте-ка перейти из православия в другую веру. Немедленно распрощаетесь с государственной службой!

— Лично я — за свободу совести! — улыбаюсь я. — Причём для всех и в любую сторону. Поверьте, навязывание атеизма ничуть не лучше принудительного изучения религиозных догматов!

— Не соглашусь с вами! — в свою очередь улыбается Благовольский. — Задача прогресса — сформировать у как можно большего числа людей научное, сугубо материалистическое мировоззрение.

— Даже насильственным путём?

— Полагаю, это излишне! Достаточно получить доступ к системе образования. Что мы, в общем-то, и делаем. Воспитанные таким образом новые поколения смогут отбросить религиозные предрассудки и построить новое прогрессивное общество!

Вот как ему объяснить, что я успела пожить именно в таком обществе? И не могу сказать, что оно хоть чем-то лучше, чем то, в которое я попала в этом странном мире. А уж если 90-е вспомнить... Мама и бабушка мне много чего порассказали.

Я ощущаю себя откровенно приунывшей и совершенно бессильной. Господи, как же ему объяснить-то?

— Скажите, Надежда, у вас случайно нет ментального дара? — произносит вдруг Благовольский.

— Только стихия огня! — с улыбкой отвечаю я.

Сама удивляясь, каким чудом мне удаётся сохранить самообладание и не подать вида, что я шокирована и даже испугана. Всё-таки мои наставники Порфирий Андреевич и Игорь Васильевич помогли мне измениться и стать сильнее.

— Вы точно в этом уверены? — спрашивает Благовольский.

— Меня проверяли и у меня есть официальное свидетельство! — стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и непринуждённо, произношу я.

— Мне почему-то показалось, что с вашим необычно ясным умом, сочетающимся со склонностью к мистицизму — что-то такое у вас должно быть.

— Говорят, это очень редко встречается, — замечаю я.

— Дар часто дремлет, незамеченный и неузнанный, — продолжает он.

— Ну, у меня всё-таки был доступ к соответствующим специалистам! — опять улыбаюсь я.

Ох, не нравится мне это! С чего вдруг он спросил? Неужели я где-то прокололась?

А если он сам — маг? — осеняет вдруг меня. Такое чувство, что земля уходит из-под ног. Я едва не спотыкаюсь. Да ведь это объясняет все странности!

Стоп. Не сейчас. Сначала надо непринуждённо закруглить наш разговор. Чтобы не вызвать дальнейших подозрений.

— Мы, кажется, отклонились от темы нашей встречи! — решительно произношу я. — Что с моей повестью?

— Если подредактируете, как я сказал — её напечатают и вы получите неплохой гонорар!

— Не считаю нужным! — парирую я. — Верните мне рукопись!

— Как скажете, Надежда, — кивает Благовольский.

Уж не приобрела ли я в его лице опасного врага? Впрочем, мне кажется, рано или поздно это всё равно произошло бы.

Мы прощаемся и расходимся. Каждый

Я иду и думаю, что Благовольский — очень несчастный человек. Озлобленный и с надломленной душой. Жаждущий разрушить до основания тот мир, что когда-то причинил ему столько боли.

Но ведь это — не оправдание для того, чтобы действительно разрушать и убивать. В ушах опять звучит грохот того выстрела в театре. И это только начало.

По спине пробегает холодок страха. Он меня заподозрил... Порфирий Андреевич не зря предупреждал!

Но как он додумался? Ах да, ментальный щит, с которым я всё время хожу для тренировки. Может, он его почувствовал?

Впрочем, есть вероятность, что я просто себя накручиваю. Может, он и не маг вовсе. Но почему тогда он так воздействует на девушек? И, кстати, после моих экспериментов с ментальным щитом он и правда растерял в моих глазах всю свою невероятную притягательность!

А как же Верочка? И Ольга? Как им помочь? Но, может, я ошибаюсь всё-таки? Дай-то Бог!

Поднимаюсь по лестнице и слышу из-за нашей двери звонкий, как колокольчик, голосок. Кажется, это Маша!

Точно. Болтает с моей мамой. И обе выглядят совершенно счастливыми. Даже мама радостно улыбается.

А я букву «рэ» говорить научилась! — хвастается девочка.

Мы засиживаемся допоздна, и я провожаю малышку до самого дома. Даже на минутку заглядываю в гости. К счастью, хоть у Галиной семьи всё благополучно. По их меркам, конечно.

На обратном пути ко мне привязывается какой-то подвыпивший гуляка. Я пытаюсь по-хорошему объяснить, что спешу домой и не заинтересована ни в каком знакомстве. Увы, не доходит. Приходится швырнуть ему под ноги тот самый недавно освоенный файербол. Надо же, как быстро он бегает!

Да, я теперь не беззащитная жертва! Вот только поможет ли это в схватке с теми страшными и всё ещё неопределёнными для меня силами, что толкают мой новый мир в кровавую пропасть революций и мировых войн?

С другой стороны, может, на этом ответвлении мирового древа благодаря немного другим законам природы, позволяющим магию — не всё так печально? И даже обычный маленький человек может подтолкнуть какие-то колёсики этого самого мироздания и повернуть всё иначе?

Что ж, поживём — увидим!

Глава 34

Если честно, я не хочу больше ходить на кружок к Благовольскому! Однако иду, чтобы забрать свою рукопись.

Ох, чуяло моё сердце, что не надо было! Потому что тема сегодняшней встречи — половой вопрос! Благовольский толкает бурную речь на тему ханжества и лицемерия христианской морали. Приводит кучу реальных, и от того ещё более омерзительных примеров. От насилия помещиков времён крепостного права до современных домов терпимости.

Вот этого мне правда не понять. Даже в родном мире, весьма дистанцированном от христианства и его морали, подобные вещи — под запретом и наказываются по закону. Здесь же... Право, это совершенно ужасно, когда на одном конце улицы стоит подобное заведение, а на другом — церковь. Как это может сочетаться?

Я всё-таки не удерживаюсь и спрашиваю, причём тут вообще христианство? Ведь подобные вещи — являются грехом и однозначно противоречат заповедям.

— Видите ли, Надежда, подобные вещи как раз таки очень даже удачно дополняют друг друга! Из дома терпимости — в кабак! Потом в церковь — грехи замаливать! И никаких тебе мук совести: Боженька всё простит!

— А с чего вы так уверены, что простит? Покаяние — это вообще-то перемена сознания, или ума. Именно такое слово стоит в греческом оригинале библейского текста. Мы ведь люди образованные, в гимназии древние языки учили!

— Попрошу всё-таки не отклоняться от нашей темы — полового вопроса! — решительно произносит Благовольский, оставляя меня без ответа.

А пару минут спустя ляпает такое, что у меня просто челюсть отвисает:

— Заняться любовью — всё равно, что выпить стакан воды!

Я обвожу взглядом комнату. Примерно половина присутствующих выглядят откровенно шокированными. Да я и сама была бы, если бы не слышала про такие воззрения ещё в своём родном мире.

Благовольский же принимается развивать тему, объясняя, что половая потребность — всего лишь инстинкт. Точно такой же, как жажда или голод. И усложнять его удовлетворение, как он выразился, «буржуазными условностями» — глупо и нелепо.

Я чувствую, что начинаю закипать. Надо успокоиться! — твержу я себе. Не хватало ещё устроить здесь позорную перебранку.

Благовольский продолжает вещать о том, что семья, как союз мужчины и женщины, изжила себя и новое общество отменит её за ненадобностью. Ну, это уже слишком!

— Позвольте задать вопрос! — всё-таки поднимаюсь я. — Если любовь — это всего лишь инстинкт, то почему людям так больно, когда им изменяют? И потом, половой вопрос ведь не только собственно пары касается, но и детей, которые, как все знают, появляются в процессе вышеупомянутых отношений. Значит, должно всё-таки наличествовать чувство ответственности!

Благовольский открывает рот, чтобы что-то сказать, но сидящая в уголке Ольга внезапно вскакивает на ноги, с грохотом опрокинув стул, на котором сидела, и выбегает вон. Я невольно перевожу взгляд на Верочку. Та дрожит и бледнеет на глазах.

— Это всё предрассудки! Неправильное воспитание, заложившее в головы мракобесные представления! — произносит, наконец, Благовольский.

Но тут поднимается Валуев и произносит:

— Не так давно мою сестру домогался твой приятель Кудрецов! Как и ты, говорил про стакан воды! Я, наверное, тоже неправильно воспитан. Потому что набил ему морду!

Его сестра вспыхивает и закрывает лицо руками.

— А как же любовь? — отчаянно шепчет бледная, как мел, Верочка.

— Мне кажется, все эти разговоры об инстинктах и стакане воды — всего лишь попытка оправдать скотство и нежелание нести ответственность за последствия своих вожделений! — решительно произношу я.

Разгорается жаркая перепалка. Благовольский пытается призвать к порядку, но его никто не слушает. Он обращает ко мне взгляд, в котором смешаны ярость и... ненависть. Я принимаюсь разглядывать облупленный потолок. Наконец, споры утихают.

Валуев шагает к выходу, таща за руку свою сестру. Ну и правильно делает!

— Лучше бы про космос опять поговорили! — удручённо произносит Дима.

Хорошая идея, кстати.

— А что, давайте поговорим! — твёрдо произношу я. — Про космос, про терраформирование и вообще путешествия на другие планеты. Приходите ко мне в эту субботу! В тесноте — да не

Я отворачиваюсь от Благовольского и иду в переднюю. Хочу снять с вешалки пальто, но меня опережает Дима:

— Я вас провожу!

За его спиной, словно безмолвный страж, маячит Сева. Два моих верных кавалера доводят меня до дома. Причём всю дорогу убеждают, что они вовсе не думают ни о каких стаканах воды и что Благовольского явно занесло не в ту степь.

Мама, совершенно огорошенная моим сообщением о том, что в субботу придут гости, в отчаянии заламывает руки:

— Принимать гостей в таком убожестве!

— Мама, успокойтесь, это не такого плана люди, которым важны всякого рода условности!

— Но это не условности, а элементарное уважение к гостям! — не соглашается она.

Я принимаюсь её утешать:

— Одну кровать заложим подушками и накроем покрывалом. Будет, как диван. Распакуем коробку с чайным сервизом. Ещё у соседей стулья попрошу.

На следующий день опять иду к дочкам Натали. Заодно засовываю в сумку переписанные мамой ноты. Труженица она всё-таки. Но ничего, даст Бог, летом всё-таки получится вывезти её на дачу к Закревским.

После занятий Натали приглашает меня на чай. Уроков с Варей сегодня нет, и я остаюсь.

— Говорят, вы публикуетесь в журналах? — спрашивает вдруг графиня.

Глава 35

— Думаю, говорить так было бы преувеличением! — отвечаю я. — У меня напечатали всего один фантастический рассказ.

— Мне сообщили об этом! Но тот журнал... Не понимаю, что у вас общего с подобными людьми! Они же чуть ли не в открытую поддерживают народовольцев! Их даже закрывали уже, и не один раз!

Я соображаю, что, кажется, испортила свою репутацию. Хоть бы она мне от места не отказала!

— Я не знаю никого в том журнале. Просто один приятель Верочки Новосельцевой поспособствовал. Правда, потом мы с ним разругались в пух и прах. Потому что я категорически не поддерживаю его идею о насаждении атеизма и разрушении нашего общества, включая семью!

— Это просто ужасно! Анна жутко переживает за дочь!

— Я тоже. Вы даже не представляете, как сейчас тяжело моей подруге. И я не знаю, чем ей помочь!

Натали берёт мою руку в свои. И тихо говорит:

— Может, мы вместе что-нибудь придумаем?

В моём сознании совершается чудовищная борьба. Довериться ей? Я давно уже жажду разделить хоть с кем-нибудь то, что меня отягощает. Но имею ли я право загрузить проблемами и без того страдающую женщину, которая, к тому же, ждёт ребёнка?

— Простите, я не смею вовлекать вас в наши проблемы! Ведь у вас и своих забот хватает.

— Наденька, милая, если не мы, взрослые, вас поддержим, то кто? Неужели вы полагаете, что я — старая лицемерная морализаторка, давно забывшая свои юные годы?

— Ну, что вы, какая же вы старая! — улыбаюсь я. — Вы — молодая и красивая!

Натали тихонько смеётся:

— Вот видите, мы с вами — не настолько далеки, чтобы не понять друг друга!

Тогда я рассказываю ей всё. И про кружок, и про Верочку. И даже про Варю.

Натали пригорюнивается.

— Я не раз слышала подобное. Но не верила, что всё настолько плохо, — тихо отвечает она. — Но то, что вы пытаетесь этому противостоять — вызывает восхищение!

— Был бы ещё толк с этого, — уныло отзываюсь я.

— Так ведь он уже есть! То, что вы смогли перетянуть к себе людей из того кружка — это просто замечательно!

— Ещё неизвестно, чем дело кончится, — продолжаю упорствовать я. — Понимаете, эта пропаганда очень хитра. Борьба за высокие идеалы смешана в ней с разрешением предаваться откровенно животным страстям. Ах, если бы вы слышали только...

Я едва не плачу от бессилия и отчаяния, пересказывая ей последнюю речь Благовольского.

— Надо бороться, — шепчет Натали. — Просто бороться. Там, где мы есть. Знаете, мы собираемся открыть начальную школу в одном из пригородов. С расширенной программой. Чтобы дети даже самых бедных крестьян и подёнщиков могли подготовиться к поступлению в реальное училище или гимназию. И поддерживать талантливых и одарённых, в том числе внося плату за их образование.

— Но ведь это — капля в море! Да и учителя... — я рассказываю ей про Ольгу, студентку учительских курсов. И про то, как Благовольский сообщил, что они уже вовсю внедряются и берут под контроль систему образования.

— Я обязательно буду иметь это в виду при наборе персонала! — произносит Натали.

Вот только я сомневаюсь, что это поможет. Эти люди могут кем угодно прикинуться. Лишь бы получить доступ к детским умам. Разве что ментальная магия. Порфирий Андреевич говорил, что скоро я смогу легко определить, лжёт человек, или нет.

Вот только нельзя ведь... Раскрыть эту тайну — поставить себя под угрозу. Но если она уже раскрыта? Тот разговор с Благовольским не идёт у меня из головы. Если у него и правда ментальный дар, я здорово рискую!

Перед тем, как попрощаться, вспоминаю про мамины ноты.

— Ах да, я должна вам отдать... — произношу я и протягиваю Натали толстую пачку бумаги.

Как бы то ни было, когда я выхожу от Закревских, чувствую себя на удивление светло и легко. Словно с души сняли тяжеленный камень. Я больше не одна!

На следующей встрече с Порфирием Андреевичем я спрашиваю его про различение лжи и правды.

— Непростая задача, — качает головой он. — Впрочем, вы её одолеете. Немного тренировок, и всё. Ваш дар развёртывается очень быстро. Вот только подумайте: сможете ли вы понести столь тяжкое бремя?

— Не понимаю, о чём вы?

— После того, как вы овладеете данным навыком, ваша жизнь изменится и больше никогда не станет прежней! Возможно, вы здорово разочаруетесь в людях. Знаете, некоторые и вовсе черствеют душой и превращаются в самых настоящих циников! Даже сильные мужчины. Вы же...

— Понимаете, это нужно для дела! — принимаюсь объяснять я и рассказываю ему про проект школы Натали. — Я хочу ей помочь! Придумаю, как объяснить всё, чтобы не раскрыть свою тайну.

— Что ж, раз вы выбрали сторону в этой

Я иду домой. В городе бушует весна. А в голове опять полный сумбур. Что, если я взвалила на себя груз, который меня раздавит? Кто я такая, чтобы бросать вызов подобным силам? Да они на меня наступят и не заметят!

Вот и та самая суббота. Я помогаю маме обустроить всё для приёма гостей. В дверь кто-то скребётся. Маша!

— Можно? — звонким, как колокольчик, голоском, спрашивает она.

— Конечно! — улыбаюсь я.

Ничего, пусть посидит, послушает. Не отправлять же восвояси. Если заскучает — подсуну ей книжку с картинками.

Вот и Дима с Севой. И Валуевы.

Приветствуют нас с мамой и выкладывают на стол угощение: пирожки, печенье и даже пирожные. У Маши аж глаза разбегаются.

Она чувствует себя немного смущённой. Потому что все обращают на неё внимание. Здороваются и знакомятся. Но вскоре привыкает и весело болтает с моими гостями.

Ещё пара человек, слегка запоздавших. Где же Верочка? Она ведь обещала прийти!

В душе зарождается лёгкое беспокойство. Всё ли с ней в порядке? Как бы то ни было, надо начинать наше мероприятие. Мы же не только для чаепития собрались.

Как я и надеялась, никакая теснота не помешала создать дивную атмосферу смелых дискуссий и мечтаний. А Валуев приносит интереснейшую книжку под названием «Грёзы о земле и небе». Я просто остолбенела, услышав имя автора: Константин Циолковский!

Получается, в этом мире он тоже есть! И я даже могу с ним встретиться!

Вот бы объединить всех стремящихся к познанию Вселенной людей! Только не на том фундаменте мёртвого рационализма и отрицания духовной реальности, что предлагают материалисты. А совместить оба направления, каждое из которых могло бы обогатить друг друга.

В конце концов, может, получится добиться того, чтобы хотя бы в этом мире прогресс технический шёл вровень с прогрессом духовным? Что однозначно уберегло бы человечество от тягчайших катастроф.

Глава 36

Я иду домой от Закревских. И замечаю вдруг плетущуюся по улице женщину. Такое чувство, что она сейчас упадёт!

Да ведь это Ольга! Хотя она должна быть у себя на занятиях. Но нет, точно она!

Я тотчас подбегаю. Такое чувство, что она вообще ничего вокруг не замечает! Ввалившиеся глаза горят каким-то безумным огнём. Я тормошу её за рукав.

— Ольга, Ольга, что с вами? Что происходит? — пытаюсь достучаться до неё я.

— Пусти меня! — яростно вскрикивает она и стряхивает мою руку.

— Я помогу вам, скажите только, чем! — говорю я.

— Мне уже никто не поможет! — отчаянно шепчет она и делает шаг вперёд.

Внезапно её поводит в сторону и она едва не падает. Хорошо, успеваю подхватить.

— Да что случилось? Скажите же, наконец! Вы же не одна! Ваши друзья готовы вам помочь!

— Готовы помочь? — криво усмехается она. — Да стоит им узнать, куда я иду, они отвернутся с презрением! Сделают вид, что никогда меня не знали!

— Напрасно вы так! Ведь друзья как раз и познаются в беде!

— Друзья? В беде? — переспрашивает она. — Ну и пусть! Эксперимент, да! Проверю, как оно будет! Так вот: я иду на аборт!

Она принимается хохотать. Этот безумный смех леденит душу.

Тогда я делаю шаг вперёд и крепко сжимаю её в объятиях. Она дёргается пару раз и затихает.

Мы застываем прямо посреди улицы. Но тут она начинает говорить:

— Благовольский обо всём договорился! У него знакомый один, студент-медик. Вот иду к нему на квартиру!

— Благовольский? Отец? — недоумённо переспрашиваю я.

— Да какой он, к чёрту, отец! — яростно взвивается Ольга. — Он не давал никаких обещаний. Так прямо и сказал, вот!

— Ольга, вы же тут неподалёку живёте. Пойдёмте к вам. Спокойно сядем, поговорим.

— О чём?

— О том, что вы — заслуживаете счастья! А не вот этого всего.

Ольга всхлипывает, а я прикидываю, где её дом. Верочка же показывала. Потихоньку тяну её за собой. Она даже не сопротивляется.

Мы заходим в убогую квартиру и я помогаю ей раздеться. Усаживаю на диван. Потом бегу на крошечную кухню, раздуваю угли в плите и ставлю чайник.

Я не хочу, чтобы она это сделала! Криминальный аборт в эпоху до изобретения антибиотиков — считай, что смертный приговор!

А ребёнок? Жестокая расправа с беззащитным существом — это то, мимо чего я точно не смогу пройти!

Мне было десять лет, когда я отобрала кота у подростков-живодёров. Налетела на них, как фурия. Одному чуть ухо не оторвала. После этого кое-кто обходил меня стороной, считая бешеной психопаткой. Но мне было по барабану, потому что кот всё-таки сбежал!

А тут ведь — человек! Крошечный, не способный даже закричать и позвать на помощь.

— Вы напрасно думаете, что от вас отвернутся! — увещеваю я. — Поверьте, настоящие, достойные — останутся с вами! И не просто останутся, а помогут и поддержат! Вы ведь почти закончили курсы! Ещё два месяца — и получите диплом учителя!

— Надо же, какая ты оптимистка! — ехидно парирует Ольга. — Вот увидишь...

— Увижу! Как все тебе помогают! — отвечаю я. — И я первая начну!

— Этот ребёнок... Он никому не нужен, пойми! Даже собственному отцу.

— Это сейчас не нужен! — отвечаю я. — Но погоди, этот Благовольский ещё поболтается, а потом человеческое естество всё равно возьмёт своё и он захочет близкого человека рядом. А тут — ребёнок! Тот, кто любит тебя любым. Любит бескорыстно и беззаветно!

— Он сказал, что я должна принести жертву делу освобождения!

— С какой это стати он распоряжается твоим телом? — недоумеваю я. — Помнишь, на кружке говорили, что только женщина имеет право распоряжаться собой! И вообще, как он смеет заставлять тебя рисковать жизнью? Ладно бы ради чьего-то спасения или какой-то великой цели. Но ради убийства беззащитного существа? Ради того, чтобы самому ни за что не отвечать? Не нести никаких расходов и хлопот?

— Всё будет хорошо, правда! Дети — это счастье! — шепчу я.

— На что я буду жить? — произносит Ольга, прорыдавшись. — Ещё и его... или её кормить...

— С твоим образованием — это вообще не проблема! Давай, знаешь, что сделаем? Соберём тебе денег на печатную машинку! Знаешь, сколько они зарабатывают? И заказов всегда полно! И ходить никуда не придётся. Ещё уроки давать можно. Договориться, чтобы ученики к тебе приходили, и всё!

— Но ведь это дорого же очень! — с сомнением произносит Ольга.

— А друзья на что? — отвечаю я.

И тут понимаю, что Благовольский этого так не оставит. А если он и правда маг, то всё равно заставит свою несчастную жертву убить ребёнка, отцом которого он не хочет быть.

Стакан воды выпил, надо же! — возмущённо думаю я. Тоже мне, борец за народное счастье! Ну уж нет, не отдам я тебе Ольгу!

Вот только как это провернуть? Нельзя же в открытую сказать, мол, давай-ка я поставлю тебе ментальный щит! Но ведь и лгать тоже нехорошо. Наконец, в голове начинает кое-что вырисовываться.

Я иду на кухню и наливаю чай. Приношу и ставлю перед Ольгой. Себе тоже беру чашку. Ещё и вазочку с печеньем на кухне обнаруживаю.

— Ты слышала когда-нибудь о загадках человеческой психики? — спрашиваю я.

И принимаюсь рассказывать о разных интересных штуках типа гипноза, аутогенной тренировки и т.п.

Ольга с интересом слушает.

— Если хочешь, я могу сделать одну вещь! — предлагаю, наконец, я. — Которая поможет тебе успокоиться и обрести душевное равновесие. Немного странные ощущения, но это — совершенно не опасно!

Ольга молча кивает. И тогда я устанавливаю ей ментальный щит. Она даже не сопротивляется нисколько. При контакте с её сознанием на меня накатывает ощущение какой-то... подавленности, что ли.

Неужели это тоже сотворил Благовольский? Или просто тяжёлые переживания так подкосили?

Глава 37

Верочка Новосельцева явно меня избегает. Вплоть до того, что сказалась больной, когда я пришла её навестить.

Мне реально страшно за неё. Из-за Благовольского, конечно же. Я боюсь, он вовлечёт её во что-то сильно нехорошее.

Но как быть? Рассказать её маме? И что? Верочка совершеннолетняя. Просто уйдёт из дома, вот и всё. Порвёт единственную нить, связывающую с теми, кто её любит и может поддержать.

Ох уж этот Благовольский... И, главное, сделать ничего нельзя. Потому что никаких фактов, свидетельствующих о его причастности к чему-то противозаконному, у меня нет. Ну, а то, что он девушку обманул и бросил — так дело житейское.

Я не питаю иллюзий — найдётся целая куча лицемеров, которые именно Ольгу во всём и обвинят. Скажут, сама виновата, нечего было уши развешивать.

Неправильно это. Для нормальных людей нормально друг другу доверять. А не искать везде подвох и обман. Вот только как отличить этих самых нормальных от всяких там проходимцев?

Впрочем, скоро у меня начнёт с этим получаться. Порфирий Андреевич обещал. Тем более, я старательно занимаюсь каждый день.

Следующее заседание нашего кружка проходит у Валуевых. По пути к ним захожу за Ольгой. С трудом, но уговариваю её пойти со мной. Не хочу, чтобы она сидела одна в своей квартирке наедине с грустными мыслями.

Всю дорогу увещеваю её не беспокоиться ни о чём. Думать о ребёнке. Просто жить, беречь себя и его. И, конечно же, получить диплом. Совсем немного осталось. Уже в мае начнутся экзамены.

— Главное, знай: нужна будет помощь — сразу зови! — уговариваю её.

Я уже поговорила о её ситуации с графиней Закревской. Та даже пообещала помочь материально. Совсем скоро думаю объявить среди всех знакомых сбор на подарок для Ольги по случаю окончания курсов.

Думаю, наберём ей на печатную машинку. Если что, в свои накопления залезу. Когда речь идёт о человеческой жизни — деньги отходят на второй план. В конце концов, мы с мамой не голодаем. Да и крыша над головой вполне себе приемлемая у нас.

Ольга задумчиво произносит:

— Спасибо тебе! Знаешь, я просто недоумеваю, что на меня нашло тогда. Втюрилась без оглядки. В кого? Теперь поняла. Как будто розовые очки упали.

Я слегка напрягаюсь.

— Этот Благовольский — просто ничтожество! — продолжает она — Как, ну как я могла на него повестись? Корю себя, не знаю как!

— Не надо, Оля! — мягко отвечаю я. — Просто мы, женщины, хотим верить в лучшее. В чистые, добрые намерения. А кое-кто этим беззастенчиво пользуется. Ты ни в чём не виновата, пойми!

— Представляешь, он ещё посмел недовольство выражать, что я не пошла потрошиться к его приятелю! — с обидой отвечает Ольга. — Тогда я ему сказала коротко и ясно: моё тело — моё дело!

— Ты просто молодец! — отвечаю я. — Так и надо с подобными!

На кружке Дима сообщает с ехидной усмешкой, что видел Благовольского с покоцаной рожей. Вся щека расцарапана пятернёй. Ольга вспыхивает.

Я кладу ей руку на плечо. Неужели она к этому причастна? Ну и правильно! Так и надо мерзавцу!

Приглашаю Ольгу в гости. Ещё и Маша заявляется. Как всегда, неожиданно. Приходит, когда мать отпускает.

Галя почему-то думает, что её дочь нам надоедает. Беспокоит, отвлекает от дел. Как будто не верит, что мы с мамой всегда рады видеть Машу. Тем более, девочка ещё и помогать по хозяйству всё время пытается. То пол вымоет, то печку почистит. И не желает слушать никаких возражений!

Знакомлю Ольгу с маленькой гостьей. Совсем скоро они мило щебечут над книжкой с картинками.

Это выглядит как самый настоящий урок! Я уже показала девочке некоторые буквы, и теперь она хвастается своими знаниями. Ольга же подсказывает, как сливать их в слоги и даже читает с ней коротенькие слова. Настоящая учительница, в общем!

Наконец, мы прощаемся. В кои-то веки у Ольги светлое и радостное лицо. Она крепко обнимает меня и шепчет:

— Спасибо тебе за всё!

Я почти уверена теперь, что Благовольский — действительно маг. Надо как-то спасать Верочку! Вот только что я могу сделать, если

Спрашиваю совета у Натали. Она находит выход:

— Я приглашу её к нам на чай! Ты, конечно же, тоже придёшь. Вот и поговорите!

В назначенный день я остаюсь у неё после занятий с девочками. Только всё идёт совершенно не по плану.

Я и думать не могла, что на чай заявится её кузен! Вот уж кого я меньше всего желала бы видеть.

Нет, не потому, что он какой-то там нехороший. Наоборот. Совсем наоборот. Я уже не раз ловила себя на том, что он вызывает у меня явный интерес.

Борис — очень светлый человек. Как будто антипод Благовольского. И внешне, и вообще.

Настоящий мужчина. Защитник. После того страшного инцидента в театре я постоянно ловлю себя на том, что желала бы видеть рядом с собой именно такого человека. Смелого, надёжного, решительного.

Нельзя! Даже думать об этом ни к чему. Держаться от него подальше — вот и всё.

Верочка выглядит смущённой и ведёт себя крайне скованно. Разговаривает со мной очень сухо. Почему? Ведь у нас с ней не было ни малейшей размолвки!

Это всё Благовольский, — уныло констатирую я. — Задурил ей голову своей магией!

Но ведь сказать ей об этом — не поверит. И даже если я решусь открыть свою тайну и предложу ей поставить ментальный щит — не согласится.

Вообще здесь многие относятся с опаской к таким вещам. Даже Церковь менталов недолюбливает.

Удивительно, как с Ольгой прокатило. Впрочем, это не моя заслуга. Просто несчастная была совершенно сломлена и обессилена.

Глава 38

Конечно же, я не оставляю Верочку в покое. Пытаюсь её расшевелить, расспрашивая, чем она сейчас занимается.

Она рассказывает, что вступила в благотворительное общество, которое помогает потерявшим трудоспособность рабочим. И тут же жалуется, что оно ужасно косное и состоит преимущественно из пожилых унылых дам, которые совершенно не желают знать о новых общественных веяниях.

— Но это же здорово! — восхищаюсь я. — Может, у тебя получится как-то донести до них то, чем живёт молодёжь. Чтобы не было этой чудовищной пропасти между поколениями.

Верочка окидывает меня почти равнодушным взглядом и переводит разговор на другую тему. Ох, не нравится мне всё это! Господи, как же ей помочь-то? Ведь она совершенно на саму себя прежнюю не похожа!

И тут Натали достаёт вдруг рукопись моей фантастической повести.

— Ты отдала её мне вместе с нотами! — улыбается она. — И, знаешь, я так зачиталась, что очнулась уже сильно за полночь! По-моему, это просто великолепно! Тебе обязательно надо печататься!

— Однозначно! — кивает Борис.

Она что, и ему дала почитать? — слегка возмущённо недоумеваю я.

— Искренне восхищён вашим талантом! — продолжает князь.

Мне становится откровенно неловко. В конце концов, хоть и частично, но это всё-таки плагиат! Ведь некоторые сюжетные ходы я откровенно надёргала из произведений фантастов моего родного мира.

Впрочем, моего тут тоже много, — утешаю себя я. — Особенно та светлая идея о том, что наука, прогресс и вера не должны противоречить друг другу.

— Очень необычная книга! — улыбается Борис. — Вроде и жанр совершенно прогрессивный и футуристический, и при этом нет ощущения разрыва и конфликта с вековыми устоями, в своё время сформировавшими наш народ и нашу страну. Скорее — дерзкая попытка смахнуть пыль с древних драгоценных святынь и заставить их засиять новыми гранями!

— А мне посоветовали «вычистить поповщину»! — произношу я.

— Смею полагать, тот, кто это сказал — не обладает большим умом, — решительно отвечает Борис. — А вот нехорошими намерениями — вполне возможно!

— Вынуждена с вами согласиться, — отвечаю я. — Как бы то ни было, с тем самым журналом, куда я хотела пристроить свою повесть, ничего не вышло. Потому что я отказалась убирать то, к чему пришла после нелёгких раздумий!

— Это и к лучшему! — замечает Натали. — С подобными людьми лучше не иметь никаких дел.

— Я поспрашиваю своих знакомых, — произносит Борис. — Только надо бы сделать печатные копии.

— Очень кстати напомнил, — отвечает Натали. — Есть девушка в весьма затруднительном положении, знакомая Надежды. Ей нужна печатная машинка! Я могу попросить тебя это организовать?

— Конечно! — кивает Борис.

— Тогда я начну собирать деньги! — говорю я. — Хорошо было бы сделать ей подарок к окончанию курсов!

Князь развозит нас с Верочкой по домам на своём автомобиле. Мы с подругой сидим сзади и я пытаюсь её разговорить. Увы, безуспешно. Она ведёт себя, как... зомби! Вот такое страшное впечатление у меня складывается. И что с этим делать — ума не приложу.

Даже если я кому-то об этом сообщу — где доказательства? Некоторые и вовсе могут подумать, что я просто не поделила с Верочкой ухажёра и теперь выдумываю Бог знает что.

Вот и особняк Новосельцевых. Борис останавливает машину, выходит и открывает Верочке дверь. Мне становится не по себе, ведь дальше мы поедем наедине.

— Вы не могли бы представить меня своей матери? — спрашивает вдруг Борис.

— Только не сейчас! — обеспокоенно отвечаю я. — Она будет очень смущена столь неожиданным визитом!

— Да-да, конечно! — соглашается он. — Как-нибудь в другой раз.

Повисает молчание.

— Я хочу сказать ей, — неожиданно произносит Борис, — кое-что о вашем покойном отце. Простите, если всколыхнул болезненное. Просто и вы, и она должны знать, что есть те, кто считает происшедшее с ним чудовищной ошибкой!

Такое чувство, что сердце пропускает удар. Я не сразу прихожу в себя, чтобы ответить:

— Я уверена, он не мог этого сделать! Даже если бы и был виноват, что тоже абсолютно невозможно, он точно не наложил бы на себя руки! Он был искренне верующим человеком, поймите!

— Я... наслышан, — кивает князь.

— Я всё время думаю, что он стал жертвой! — продолжаю я. — Только как доказать?

— Трудный вопрос, — задумчиво произносит Борис.

Надо же, как быстро мы приехали. Даже жалко. Хотя, может, и к лучшему. Теперь всю ночь не засну после этого

Князь распахивает дверцу и поддерживает меня своей твёрдой рукой.

— Я провожу вас до квартиры! — настаивает он.

— Здесь не опасно! — улыбаюсь я. — И потом, у меня всё-таки дар! Когда на меня Ерошка напал...

— Как?! На вас напали?

Боже, зачем я это ляпнула? Разволновалась совсем. Понесло.

— Это так, пустяки! Просто один придурошный купеческий сынок.

— Расскажите!

— Уже поздно! Да и зачем? Право, это совершенно не заслуживает внимания!

— Если вам кто-то угрожает, я настоятельно прошу немедленно сообщить об этом мне! — твёрдо произносит Борис. — И даже не думайте ни о каком стеснении и неудобстве!

— Ну вот, я вас расстроила! Наговорила всякой ерунды! Не обращайте внимания!

Мы поднимаемся по лестнице.

— Берегите себя, Надежда! — просит Борис, прежде чем попрощаться.

Я накидываю засов и раздеваюсь в крошечной выгородке. Мама всё ещё сидит над своими нотами. Я уже даже грозилась, что не буду ей вообще их больше приносить. Бесполезно. Она говорит, что ей так легче.

Передать слова Бориса про отца? Нет, не могу сейчас. Да и знаю, что она точно начнёт плакать. Потом. Завтра. А сейчас — спать! Если получится, конечно.

Глава 39

Передо мной вновь и вновь встаёт светлое и радостное лицо Бориса. Он — просто замечательный!

Мне становится горько оттого, что у нас нет никакого будущего. А ведь меня к нему тянет! Правда тянет! И с этим надо что-то делать. А что — непонятно. Как не дать себе влюбиться и потерять голову?

Вновь и вновь прокручиваю в памяти тот кошмарный сон. Увещеваю себя, что именно это будет итогом наших отношений. А я должна всё изменить! Мне ведь ясно сказали, что это — возможно! Да и отец Иоанн...

Может, мне вообще ни к чему замуж выходить? Ведь это очень трудно — совместить общественную деятельность с семейной жизнью. А я уже наметила для себя кое-что!

Надо каким-то образом соединить людей, увлечённых наукой. Создать некое общество, которое в том числе будет помогать тем, у кого нет средств на исследования. При этом оно однозначно должно позиционировать себя, как христианское!

Ещё в прежнем мире я наткнулась на высказывание, что мир — это своего рода книга, свидетельствующая о его Творце. Следовательно, изучение Вселенной — тоже своего рода служение Богу.

Мы дадим бой эволюционистам! Тем, кто полагает, что человек — всего лишь разновидность животного. Ничтожный, одержимый низкими инстинктами примат. Мы не позволим этому учению породить ГУЛАГ и фашизм!

Ох, кем я себя возомнила? Может, у меня самая настоящая мания величия? Но не могу я равнодушно смотреть на то, что происходит! Потому что знаю, к чему всё идёт.

Наутро я рассказываю маме про Бориса. И про то, что он говорил об отце. Ещё не дослушав до конца, она тянется за платком. Прикладывает к глазам.

Я ощущаю вдруг, что она изо всех сил делает вид, что с ней всё в порядке. А на самом деле ощущает себя летящей в бездну.

Я обнимаю её крепко-крепко. И шепчу на ухо, что она — самая лучшая и я её люблю.

Что это было? Неужели и правда тот самый ментальный дар? Но ведь это здорово даже! Почему Порфирий Андреевич меня пугал? Ведь наоборот — хорошо же! Понимая, что люди на самом деле чувствуют — можно им помочь!

Я возвращаюсь мыслями в родной мир. Именно это и было, пожалуй, основным мотивом моего выбора стать психологом. Значит, я правильно иду!

Я обегаю знакомых по кружку и собираю деньги для Ольги. Передаю их Натали. Она обещает добавить недостающее и раздобыть через Бориса печатную машинку. Скоро у Ольги будет верный кусок хлеба для себя и ребёнка!

На очередной встрече нашего кружка я спрашиваю Валуевых про Верочку Новосельцеву. Они всё-таки хоть как-то общаются.

Катя Валуева, которая учится вместе с моей несчастной подругой, тоже здорово за неё переживает. Говорит, в последнее время она регулярно пропускает занятия.

— Благовольский? — спрашиваю я.

— Он самый! — грустно кивает Катя. — И ещё она в своём благотворительном обществе готовится к какому-то важному заседанию. Туда должен прибыть сам граф Строганов! Тот самый, что выдвинул весьма прогрессивный проект, защищающий права наёмных рабочих!

Я аж холодею. Потому что вспоминаю покушение в театре. А что, если...?

Кажется, я становлюсь параноиком! Но что-то непонятное внутри тревожно вопит об опасности.

— С тобой всё в порядке, Надя? — участливо спрашивает Катя. — Ты как будто не здесь! И словно испугалась чего-то.

— Прости, задумалась! — улыбаюсь я. — За Верочку переживаю. Особенно после истории с Ольгой.

— С Ольгой да, — кивает Катя. — Просто чудовищно вышло! Я ведь помню, какой она была в начале. Такой светлой и искренней. Полной энергии. Этот Благовольский — как вампир какой-то! Да я и сама, чего уж греха таить, едва не повелась...

Я узнаю про общество, в котором состоит Верочка, и иду туда вступать. Даже пожертвование вношу.

Полезная организация, кстати. Даже несмотря на то, что и правда состоит в основном из унылых пожилых дам. Зато они делают много полезного! Устраивают на лечение тяжело заболевших рабочих. Покупают им лекарства. Посещают в больницах и поддерживают их семьи.

Я регулярно пересекаюсь с Верочкой, но она демонстративно меня игнорирует. Однако я всё-таки рядом. И буду присутствовать на том самом заседании, куда приедет Строганов.

Вскоре я узнаю, что именно Верочка должна будет поздравить его от лица общества и даже вручить какой-то подарок. Мне становится откровенно не по себе. Ведь это — очень удачная ситуация для организации покушения!

Я прикидываю, не стоит ли мне обсудить это хотя бы с Игорем Васильевичем. Но быстро отметаю этот вариант. С чего вдруг он мне поверит? Скажет, просто фантазирую. Ещё, чего доброго, перестанет воспринимать всерьёз.

В конце концов, у меня есть дар огня! И Игорь Васильевич неплохо натренировал меня противостоять с его помощью даже вооружённому человеку.

Так что если Благовольский, допустим, вручит Верочке пистолет, чтобы убить Строганова, я точно смогу этому помешать.

Вот со временем у меня теперь просто

Мама тоже покоя не даёт. Говорит, нельзя так много работать и учиться. Ещё утверждает, что я выгляжу уставшей и даже похудела. Мне так не кажется. Но, может, со стороны виднее.

Я отговариваюсь, что скоро лето и мы с ней отправимся на дачу к Закревским, где сможем вволю наотдыхаться. И вообще, она тоже хороша со своим корпением над нотами!

Глава 40

Украшенный цветами и драпировками зал готов к приёму высокого гостя. Я жутко волнуюсь с самого утра. Но стараюсь не подавать вида. Кажется, получается.

А вот Верочка выглядит совершенно равнодушной и безучастной. Сидит с приклеенной улыбкой. Как кукла какая-то.

Мне откровенно страшно. Потому что я улучила момент и обыскала её сумку и карманы пальто в передней. Никакого пистолета там не нашлось. Да и с собой у неё, похоже, ничего такого нет.

Может, спрятан под платьем? Или же она должна взять его в каком-нибудь условленном месте?

Большинство стульев в зале оказываются занятыми, когда к нам подскакивает чопорная дама-распорядительница:

— Вера Петровна, он уже подъехал! Вы должны приготовиться! Помните же, что сначала выступит наш попечитель, потом председательница, потом пойдёте вы!

Она утаскивает Верочку в расположенную неподалёку комнату. Я тихонько выскальзываю из зала.

Верочка выходит в коридор, с трудом удерживая двумя руками подарок. Это бюст древнегреческого политика Клисфена, родоначальника Афинской демократии. Он перевит лентой с поздравительной надписью.

У меня в голове словно перещёлкивает что-то. А что, если никакого пистолета и правда нет? А есть бомба? Я преграждаю Верочке путь и протягиваю руки к статуэтке.

— Ух ты! Дай посмотреть! — изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо, произношу я.

Верочка отшатывается прочь, едва не теряя равновесие. Я подхватываю тяжеленный бюст и тяну к себе. Она не отпускает!

Знает ли она? Или её используют вслепую?

— Я просто посмотрю, только и всего! Скульптор — настоящий мастер! — продолжаю уговаривать её я.

— Нашла время, Надежда! — сердито говорит Верочка. — Меня ждут!

— Я быстро!

Решительно вырываю у неё статуэтку и ныряю в ближайшую комнату. Хорошо, вход в зал с лестницы с другой стороны.

Возмущённая Верочка несётся за мной и хватает меня за платье.

— Что ты делаешь! — яростно шипит она. — Совсем рехнулась, что ли?

Я переворачиваю бюст вниз головой. Мне кажется, или он правда слишком тяжёлый? Вообще-то литые из металла вещи обычно делают полыми внутри!

Верочка пытается вырвать подарок из моих рук. С него даже лента слетает. Однако я успеваю заметить, что в основание статуэтки вделана кое-как зашлифованная по краям пластина.

А ну-ка... Я закрываю глаза и концентрируюсь. Ведь мой огненный дар позволяет ощущать присутствие сродственных этой стихии веществ — всяких там легковоспламеняющихся и даже взрывчатых. Игорь Васильевич и это успел объяснить. Хоть и довольно поверхностно.

Кажется, что-то такое отзывается даже. Но тут Верочке, наконец, удаётся перетянуть статуэтку на себя.

Теперь уже я хватаю её за платье.

— Подожди! — шепчу я. — Здесь что-то нечисто! Ты ведь знаешь, что на Строганова недавно было покушение!

Верочка обращает ко мне полный недоумения взгляд:

— Причём тут это? Надя, ты совсем с ума сошла! Пусти меня сейчас же!

Похоже, её всё-таки используют втёмную. Как бы ещё не в качестве смертницы.

Вдобавок ко всему я не имею ни малейшего представления, какие технологии используют здешние народовольцы-бомбисты. Часовой механизм? Управление с помощью радиоволн? Или такое ещё не изобрели?

Ну, не разбираюсь я в этом ни капельки! Господи, как же быть-то?

Взгляд упирается в окно. Я решительно выхватываю злополучный бюст и подбегаю к нему. Прижимая к себе статуэтку, дёргаю ручку, открывающую створку рамы.

Верочка возмущённо верещит и вцепляется в несчастного Клисфена. Я бесцеремонно отпихиваю её локтем. Выглядываю в окно. Внизу никого. Оно выходит на задний двор, мощёный камнем. Если там что-то есть, возможно, удар будет достаточно сильным, чтобы это сработало.

— Нет! — истошно вопит Верочка, когда я швыряю статуэтку вниз.

Я успеваю схватить её за платье и оттащить в межоконный проём. Одновременно с этим снизу раздаётся грохот.

Хорошо хоть стекло не вылетает. Просто трескается. Откуда-то издалека доносятся крики.

Ошарашенная Верочка замирает на месте. В лице — ни кровинки.

Не успеваю ничего сообразить толком, как в комнату врываются двое мужчин в форме. Вот не разбираюсь я во всех этих прибамбасах! То ли полиция, то ли охрана какая-то.

— Вот они, голубушки! — кричит бегущий следом за ними тип в фуражке, указывая на нас с Верочкой.

Я в полной растерянности. Кажется, нас сейчас арестуют!

Но ведь я ни в чём не виновата! Да и Верочка тоже. Этот Благовольский просто задурил ей голову. Однозначно с помощью магии. Что теперь будет?

Сопротивляться с помощью дара? Тотчас отметаю эту идею. В конце концов, эти люди — не враги!

Всё это бешеным галопом проносится в голове, пока я, наконец, не ощущаю, как двое полицейских крепко держат меня за локти. Откуда их столько понабежало-то? Ну да, Строганов же...

С ужасом замечаю, как Верочка дёргается в руках полицейских, а потом беспомощно обмякает. Упала в обморок? Или что-то хуже?

— Помогите ей! — прошу я, невольно вырываясь из цепких рук.

— Не трепыхайтесь, дамочка! — возмущённо произносит полицейский. — Раньше надо было думать!

— Да сделайте же что-нибудь! — отчаянно кричу я. — Позовите доктора! Она ни в чём не виновата!

— Вот они, эти нигилистки! — высокопарно произносит один из полицейских, обращаясь к вошедшему в комнату офицеру. — Что-то у них, видать, не так пошло! Не попустил Господь!

Впериваю в вошедшего молящий взгляд:

— Я всё объясню! Просто это долго рассказывать! Давайте сядем и спокойно обо всём поговорим!

— Да уж сядете теперь, можете не беспокоиться на этот счёт! — ехидно приговаривает всё ещё удерживающий меня за локоть полицейский.

Глава 41

Это кошмар

Хорошо хоть с Верочкой всё более-менее в порядке. К ней всё-таки позвали доктора. Просто удивительный гуманизм даже по меркам XXI века, учитывая, за кого нас принимают.

Впрочем, с Верочкой всё действительно сложно. И мне за неё реально страшно. В таких делах даже связи её семьи не помогут.

Я надеюсь лишь на то, что следствие примет во внимание её состояние. Она ведь не по доброй воле в это влезла. Да ещё и погибла бы вместе со Строгановым, если бы у меня не получилось отнять и выкинуть ту статуэтку.

Кажется, мне действительно удалось изменить ход истории! — осеняет вдруг меня.

Или всё-таки нет? Кто помешает организовать ещё одно покушение на графа, желающего разрешить рабочий вопрос безо всяких революций?

Уже в третий раз рассказываю про своё знакомство с Благовольским и последовавший затем конфликт. Кое о чём умалчиваю, конечно. Наши с ним поцелуи и его печальная семейная история точно не имеют никакого отношения к делу о покушении на Строганова!

Внезапно дверь с грохотом распахивается. Я аж подскакиваю на своём жёстком стуле.

Князь Вяземский! А следом за ним какой-то усатый незнакомец в дорогом костюме.

— Это ещё что такое? Кто вас сюда пустил? — возмущённо произносит хозяин кабинета.

— Я настоятельно требую допустить к Надежде Павловне Баратынской присяжного поверенного! — безапелляционно заявляет Борис.

Поднимаю на него совершенно растерянный взгляд. Присяжной поверенный — это же адвокат, — соображаю я. Именно так их называли до революции. Но почему вдруг? Или это Натали подсуетилась?

Я поднимаюсь со стула и бросаюсь навстречу князю.

— Моя мама! Вы не могли бы навестить и успокоить её? Я очень за неё переживаю!

— Не волнуйтесь, Надежда, я обязательно это сделаю! — отвечает Борис.

— И Верочка! Она ни в чём не виновата! — принимаюсь объяснять я. — Это всё Благовольский! Задурил ей голову! Не только ей, впрочем. Я вообще подозреваю, что он — ментальный маг!

Борис прикладывает руку к груди и произносит:

— Можете быть уверены, я этого так не оставлю! Главное, ни о чём не беспокойтесь! Я сделаю всё, чтобы вы оказались дома сегодня же! Вас покормили, кстати?

— Я не голодна! — уверяю его.

Он обращает негодующий взгляд на офицера за столом.

— Я закажу вам обед! — решительно произносит князь.

Перед тем, как уйти, он представляет поверенного. Тот усаживается рядом со мной.

— Так что же побудило вас выбросить статуэтку в окно? — спрашивает офицер.

— Мой дар огня позволяет ощущать присутствие рядом некоторых веществ! — отвечаю я.

— У вас имеется магический дар?

— Да, даже официальный сертификат есть!

Офицер взглядывает на меня с некоторой опаской. Потом переводит глаза на адвоката.

— Вы, главное, не волнуйтесь! — стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и непринуждённо, говорю я. — Я ведь уже сто раз могла его применить. Но у меня и в мыслях этого нет!

По спине пробегает лёгкий холодок страха. Не хватало ещё, чтобы мой дар заблокировали. Игорь Васильевич объяснял же...

— Мне ни к чему вас обманывать! — продолжаю я. — Главное — граф Строганов не пострадал. И Вера Новосельцева жива осталась. Она даже не подозревала, что со статуэткой что-то не так!

Посыльный из трактира приносит мне обед. После этого я вновь отвечаю на кучу вопросов и подписываю всякие протоколы. Правда, перед этим их прочитывает адвокат.

Ближе к вечеру опять появляется Борис. Чтобы отвезти меня домой.

С облегчением вздыхаю, оказавшись на свежем воздухе. Даже в машину садиться не хочется. Но предложить князю пройтись пешком было бы слишком нагло с моей стороны. Он и так столько для меня сделал. Неудобно перед ним просто до жути.

— А Верочка? — спрашиваю я.

— К сожалению, пока не дома, — отвечает Борис. — Впрочем, и не в камере. Её отвезли в больницу. Будут обследовать на предмет ментального воздействия. Она ведёт себя... скажем так, не совсем адекватно.

— Но вы же верите, что она — не виновата? — настойчиво переспрашиваю я.

— Расскажите мне, как это случилось! — просит князь.

— Я... с удовольствием бы! Только это слишком долго будет. И потом, у меня уже язык заплетается! Я сегодня всё это столько раз повторила! Но если вы настаиваете...

— Что вы, я понимаю! — улыбается он. — Как-нибудь в другой раз.

Борис заводит двигатель и автомобиль трогается. Князь высаживает меня у дома и тоже выходит.

— Вот, Елизавета Петровна! Доставил в целости и сохранности!

Мама всхлипывает и бросается мне на шею. Я растерянно лепечу слова утешения. Понимая, что это бесполезно. Обнимаю её и поворачиваюсь к Борису:

— Не знаю, как мне благодарить вас!

— Что вы, Надежда Павловна! — отвечает он. — Это всего лишь мой долг! Ах да, я совсем забыл! Это от моей кузины!

Он протягивает мне свёрнутый листочек. Я отцепляюсь от мамы и разворачиваю его. Записка от Натали!

Не падайте духом, Надежда! Я за вас молюсь! И девочки вас ждут!

На сердце становится тепло. Я даже улыбаюсь.

Борис прощается и уходит. Я накидываю засов и иду ставить чайник. Надо приводить маму в чувство. Придётся рассказывать о случившемся. Аккуратно, выбирая выражения. А у меня правда язык заплетается. Но ведь она не уснёт, если я её не успокою.

— Князь Вяземский сказал, меня вызовут, как свидетеля! — горестно всхлипывает мама.

— Там не чудовища сидят! — спокойно произношу я. — Самые обычные люди. Просто надо будет ответить на вопросы, вот и всё!

Я реально удивлена, кстати. Мне никто не тыкал, не угрожал. Всё было предельно вежливо. Это потому, что я дворянка? Или здесь в принципе принято такое обращение даже с подозреваемыми в тяжких преступлениях?

Глава 42

Я ложусь в постель и понимаю, что попала! То, что случилось сегодня — практически уничтожило всякую

Он ведь и без того вызывал у меня всё большую симпатию. Теперь же...

Вновь и вновь воспроизвожу в памяти его решительное вторжение в полицейский участок. Его воинственный вид, свидетельствующий, что он будет биться за меня до конца. И ведь получилось же!

Я здорово опасалась, что меня отправят к ментальному магу. Чтобы выяснить, говорю ли я правду. Дело всё-таки далеко не рядовое.

И тогда вскрылся бы мой ментальный дар! Меня внесли бы в специальный реестр. Ещё и контролировали бы регулярно. И наверняка попытались бы привлечь к какой-нибудь государственной службе. Могли бы и надавить, и бесплатное образование посулить.

Я, конечно, понимаю, что бумажный архив — более надёжен, чем электронная база данных, которыми в моём родном мире торгуют направо и налево. Но даже так — это возможность утечки информации о моём даре. С последующими печальными последствиями, о которых предупреждал Порфирий Андреевич.

А я всё-таки рассчитываю жить, как все нормальные люди. Свободно и без страха ходить и ездить, куда хочу.

Вот только Благовольский... Он ведь уже меня подозревает! Но реальных доказательств у него всё равно нет. Да, может, его арестуют всё-таки. Наверняка уже в розыск объявили.

Надо будет Ольгу навестить. Хоть бы только к ней из полиции не заявились. А ведь могут вполне.

Я просыпаюсь на удивление рано. И мама уже встала. Ну да, ведь уже почти что белые ночи наступили. Надо будет завесить окна другими шторами, поплотнее.

Иду растапливать печь. Чтобы вскипятить чай и разогреть пирожки на сковородке под крышкой. Жаль, духовки нет. Я бы сама иногда пекла что-нибудь вкусненькое.

Вот только мама... Всё ещё выглядит испуганной и обеспокоенной.

— Пойми, ладушка моя, кроме тебя у меня никого нет! — тихо и горестно произносит она.

Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время увещевать её выйти, наконец, из своей чудовищной изоляции. Но и оставлять этого так нельзя!

— Вы напрасно упрекаете меня! — произношу я. — Что же мне, надо было бросить Верочку в беде? И графа Строганова пусть бы убили, да?

— Но ведь можно же было как-то иначе! Не самой туда идти! — отчаянно взывает мама.

— И кто бы мне поверил? У меня ведь никаких доказательств не было! — принимаюсь объяснять я. — Так, туманные догадки!

— Наденька, милая, ты так изменилась в последнее время! — вздыхает мама.

Я едва не вздрагиваю. Неужели она что-то заподозрила?

Заставляю себя успокоиться. Отвлечься. Мы правда одна семья. Должны понимать и поддерживать друг друга. Я обнимаю её и кладу голову ей на плечо.

А в следующее мгновение на меня обрушивается целая буря эмоций. Страх. Желание защитить. Растерянность и недоумение.

Да что со мной творится-то? Аж в глазах темнеет. И тут до меня доходит, что это — не мои чувства!

Мне стоит огромных усилий сдержаться и не издать восклицание ужаса. Это что, и есть тот самый ментальный дар? Я что, буду вот так чувствовать других людей? Я же не выдержу просто!

А Борис? А если с ним это? А если он... Я что, и его чувства тоже буду воспринимать?

Нет, только не это! Надо срочно бежать к Порфирию Андреевичу!

Надеюсь, он поймёт. И не рассердится, что я свалюсь, как снег на голову, в неурочное время.

Иду переворачивать пирожки. Мама сидит с опущенной головой. И дрожит. Вот как я её оставлю?

— Мама, вы ведь видите, что происходит! — принимаюсь увещевать её я. — Это как самая настоящая война! Только здесь не получится остаться в стороне. Даже если ты — слабая девушка.

Мама ничего не отвечает. Только вздыхает и всхлипывает.

— Вот смотрите, ещё зимой я просто вышла подышать воздухом. И что же? Прямо в центре города что-то взорвали! Потом Натали позвала меня в театр, где стреляли в графа Строганова и смертельно ранили его секретаря! Теперь вот это. Они не остановятся, поймите! А когда придут к власти — зальют страну реками крови! И нас с вами — тоже не пощадят!

Я с трудом осекаюсь, чтобы не сказать большего. Того, что знаю из родного XXI века.

Наконец, собираюсь с мыслями и привожу ей крылатую фразу из латыни:

— Делай, что должно, и будь, что будет! Понимаете, мама, главное — чтобы моя совесть была чиста! А остальное — как Господь управит!

Вот как я заговорила, надо же! Как здесь принято, в общем. Хотя сама всё ещё ощущаю себя скорее агностиком.

Мне нравится идея Бога. Она правда светлая и красивая. А ещё даёт надежду. Но однозначно утверждать, что я верю, да ещё именно так, как учит Православная Церковь — я всё-таки не могу.

Мама обнимает меня. Крепко прижимает к себе исхудавшими руками и опять плачет.

Но как иначе-то? Не могу же я её обманывать, что стану сидеть тихо и всё такое. Потому что не стану! После того, что вчера случилось — уж точно!

Сижу в кабинете у Порфирия Андреевича и размазываю по лицу слёзы. Целитель подносит мне стакан воды. Даже лекарство какое-то туда капает.

— Успокойтесь, Надежда! — ласково, почти как ребёнку, внушает он. — В первый раз всегда так. Вы же сами хотели... Впрочем, есть разновидность ментального щита, которая действует, как плотная завеса. Дать вам схему?

— Да! — не задумываясь, выпаливаю я.

Порфирий Андреевич тянется за листом бумаги.

Выслушав его объяснения, я принимаюсь рассказывать о покушении и о полиции. И о своих подозрениях относительно Благовольского.

Целитель застывает в глубокой задумчивости. Потом произносит:

— Вы справитесь, Надежда! Обязательно справитесь!

Я опускаю взгляд.

— Кроме всего прочего, вы должны знать: восприятие ментального поля — в принципе нельзя заблокировать, — добавляет он. — Это с вами уже навсегда!

Лёгкий стук в дверь прерывает нашу беседу. Это оказывается ассистент целителя.

— У вас пациентка записана! Уже через десять минут приёмный час!

— Простите! — ахаю я.

— Всё в порядке, Надежда! Вы правильно сделали, что пришли!

Глава 43

Ближайшие две недели хожу в полицию, как на работу. Ну, сколько можно повторять

Хорошо хоть, Натали поддерживает. Прямо восхищается даже. Говорит, я очень умная и отважная.

Правда, я сама так не считаю. Любой на моём месте додумался бы. И, может, сделал бы всё гораздо умнее. А не так коряво и рискованно, как вышло у меня.

Но, главное, все остались живы. И Верочку, наконец, отпустили. Родители немедленно увезли её за границу. Так быстро, что мы с ней даже повидаться не успели. Впрочем, Натали сказала, что моей подруге в принципе не до этого.

Верочка совершенно подавлена происшедшим. Ей надо восстанавливаться. Мать даже записала её на приём к какому-то европейскому светилу, специалисту по душевным расстройствам.

Ольга тоже благополучно пережила визиты в полицию. Говорит, взяла себя в руки ради ребёнка. Материнство вообще преобразило её самым удивительным образом! Она даже курить бросила. Потихоньку сдаёт экзамены на своих курсах. А её подарок на окончание и получение диплома уже стоит в кладовой на первом этаже особняка Закревских!

Я боялась, как буду после всего этого общаться с Борисом. Однако он уехал по службе в Москву. Как же я этому рада! Потому что в душе страшный раздрай.

То, как он на меня смотрел в последний раз — не идёт из головы. И я понимаю, если он сделает ещё шаг навстречу — я просто не смогу устоять.

Нет, я борюсь, конечно. Увещеваю себя, что мы не должны быть вместе. Привожу на ум и тот пророческий сон, и массу других аргументов.

Но такое чувство, что все мои усилия — напрасны. Он просто развеет мои мыслительные конструкции одной фразой. Или даже взглядом.

Ну, что он во мне нашёл такого, не понимаю!

Вот что я в нём нашла — это можно чуть ли не до бесконечности перечислять! Во-первых, его глаза! Во-вторых, голос! В третьих, то, как он себя ведёт по отношению ко мне! Да и к другим тоже. Натали много чего порассказывала.

Вот что такое — настоящий мужчина! Я даже не надеялась, что подобные на самом деле в реальной жизни бывают! А уж чтоб самой встретить...

Хотя, если уж на то пошло, из памяти прежней Наденьки вырисовывается именно такой образ её отца. Значит, бывают они всё-таки! Не только в фантазиях несчастных одиноких женщин обитают, но и в бренном мире.

Только от этого даже больнее становится. Потому что я ужасно боюсь, что наши отношения добром не кончатся!

А что, если рассказать ему всё? — осеняет вдруг меня. Разделить с ним этот груз?

Тут же отбрасываю эту идею. Потому что это слишком даже для такого человека, как Борис! Он будет меня жалеть, да. Наверняка не отвернётся с презрением.

Но чтобы поверить? Спишет на мою богатую фантазию, которой он так восхищался, прочитав мою фантастическую повесть.

Да, кстати, меня прямо зуд охватывает, что бы ещё такое написать? Так хочется осмыслить, отразить в очередной захватывающей истории все терзающие меня недоумения! Может, как раз что-нибудь про попаданку написать?

Точно, это идея! И станет для меня самой настоящей психотерапией! То, что надо сейчас. Потому что я правда с трудом справляюсь со всем, что обрушилось на меня в последнее время.

Спасибо Порфирию Андреевичу! Если бы не он, я наверняка надломилась бы. Как Верочка. А так благодаря его технике я пока поставила на паузу восприятие чужого ментального поля. Ну, не совладать мне с этим на данном этапе своего развития, как ни крути!

Хотя вещь, конечно, ценная. По-настоящему понимая людей — можно очень эффективно им помогать. Вот только страшно всё равно. Это такая ответственность!

Натали, по которой уже здорово заметно её положение, радуется скорому переезду на дачу. Загородный особняк Закревских расположен на Каменном острове. На рубеже XIX и XX веков он был тихим дачным районом, где проводили лето многие петербургские дворяне и просто обеспеченные люди.

Красивое, кстати, место: уютные дома, построенные модными архитекторами, пейзажный парк в английском стиле.

Незадолго до переезда она приглашает меня на чай. По её словам, в узком кругу знакомых семьи.

Да если бы я только знала, кто там будет! Граф Строганов собственной персоной!

— В высшей степени приятно с вами познакомиться! — произносит он после того, как Натали меня представляет.

Я отвечаю и улыбаюсь ему, внутренне содрогаясь в ожидании тяжёлого для меня разговора о недавно происшедшем.

Так оно и случается. Я бойко оттараториваю свой рассказ. Наверное, ночью меня разбуди — и то воспроизведу. После многократного повторения всего этого в полиции.

— Я вам искренне благодарен! — произносит Строганов.

Я опускаю взгляд. И вдруг меня словно торкает что-то. Я выпрямляюсь и решительно взглядываю ему в глаза. А потом принимаюсь рассказывать о своём отце. И о его проекте по регулированию трудовых отношений, аналогичному тому, что продвигает сейчас граф.

— Понимаете, я не верю, что мой отец — преступник! И уж тем более, что самоубийца! — с жаром произношу я. — Полагаю, с ним расправились те силы, что сейчас ополчились против вас!

Повисает молчание. Я не отвожу взгляда. Это мой долг, в конце концов!

— Скажу откровенно — этой версии придерживаетесь не только вы! — слегка напряжённо произносит высокопоставленный визитёр. — Однако всё не так просто, как кажется. Вы даже не представляете, какая борьба совершается наверху!

Я и правда не представляю. Разве что абстрактно. Ну, не знаю я их расстановки сил! Неужели ещё и в это теперь вникать придётся?

Глава 44

На следующий день я опять у Закревских. Любочка и Катя наперебой рассказывают о скором переезде на дачу. Предвкушают, как будут играть в саду. И очень радуются, что Натали пригласила меня провести у них лето.

Я заканчиваю занятия и собираюсь уйти. Не тут-то было! Мне навстречу выходит князь Вяземский.

— Очень кстати, Надежда Павловна! — говорит он. — Я как раз хотел кое-что с вами обсудить! Если вы, конечно, не торопитесь!

Лихорадочно соображаю, что же ему ответить. Сказать, что занята? Или лучше всё-таки поговорить? Всё равно ведь не отстанет! Да и мне самой хочется, если честно.

И время у меня есть. Моя ученица Варя благополучно сдала почти все экзамены. Только

— Нет, сегодня никуда не тороплюсь! — отвечаю я.

— Это просто замечательно! — улыбается Борис. — Вот только Натали, к сожалению, не составит нам компанию. Ей сегодня к доктору. Поэтому предлагаю просто пройтись. Погода сегодня чудесная!

У меня отлегает от сердца. Раз он надеялся на присутствие Натали, значит, не собирается обсуждать ничего личного!

Мы выходим на улицу и идём в сторону Невы. Погода действительно как летом. А редкая в центре зелень, такая свежая, ещё не успевшая ни запылиться, ни поблёкнуть — радует глаз.

— Я поговорил насчёт вашей повести, — начинает Борис. — И не с одним человеком. Знаете ли, вырисовывается совершенно парадоксальная картина! Те журналы, что посвящены естественным наукам и при этом охотно публикуют фантастику, смущает наличие в вашей книге христианских мотивов. Они требуют редактуры в этом плане. А более консервативные издания смущает сам жанр. И некоторые моменты вроде участия в экспедиции женщин на равных с мужчинами.

— То есть мне ничего не светит? — спрашиваю я.

— Я с этим категорически не согласен! — произносит Борис. — И хочу поделиться с вами одной идеей! Именно вы, кстати, меня на это и вдохновили!

Надо же, — недоумеваю я. Чем же я могла его вдохновить?

— Ваша мысль о том, что христианство и естественные науки не должны друг с другом конфликтовать, засела во мне, как заноза! Я всю свою поездку об этом размышлял! И пришёл к выводу, что это может стать действенным средством, которое способно предотвратить намечающееся противостояние между теми, кто искренне увлечён научным познанием, и теми, кто считает своим долгом сохранение вековых устоев, доставшихся нам от предков!

— Знаете, а ведь мы с вами, получается, единомышленники! — не в силах сдержать своей радости, произношу я. — Я так много думала об этом! У меня даже есть мечта — создать христианское общество, покровительствующее самым смелым научным исследованиям. Чтобы никто не мог упрекнуть, что вера в Бога ставит палки в колёса научному прогрессу. На самом деле она всего лишь требует, чтобы таковой соответствовал прогрессу духовному и нравственному. Ведь чем более мощные сил природы покоряются людям, тем большая ответственность на нас ложится!

Борис берёт меня за руку, опережает немного и взглядывает в глаза. Я останавливаюсь.

— Вы даже не представляете, как я счастлив, что встретил вас! — произносит он.

Мне становится не по себе. Я ощущаю, как вспыхивает лицо. Боже, какое счастье, что я поставила себе тот щит и не могу считывать его эмоции! Иначе не знаю, что со мной случилось бы. Наверное, бежала бы сейчас прочь, не разбирая дороги!

Его рука всё ещё сжимает мою. От этого одновременно и сладко, и страшно. Я точно играю с огнём!

Но ведь огонь — моя стихия! Покорная и подвластная моей воле!

Ах, это другое... А прямо сейчас я боюсь посмотреть Борису в глаза. Потому что... искры! Пылающие и воспламеняющие до полной потери разума и всякого контроля!

Но ведь я знаю: если поддамся — мы оба сгорим в беспощадном костре безжалостной истории. Для которой люди — всего лишь щепки.

Я не должна! Нельзя допустить... Но где взять силы?

— Простите, я, кажется, смутил вас! — произносит Борис.

Я не сразу нахожу, что ответить.

— Всё хорошо! — шепчу я. — Я правда рада, что вы меня понимаете!

Мы шагаем дальше. Вот и набережная Невы. Порыв ветра едва не сбрасывает лёгкую летнюю шляпку с моей головы. Я придерживаю её рукой.

Здесь очень красиво. Стрелка Васильевского острова — одно из моих любимых мест. Так было и там, в моём прежнем мире. Я гуляла здесь с друзьями. Потом с Игорем...

Больно вспоминать. Впрочем, чего уж там? Ведь это было в другой жизни. С которой давно покончено. Я сама стала другим человеком.

Быстро, однако, влилась в новый мир. Ещё и полгода не прошло. А кажется, будто целая жизнь. Ну да, Наденькина же...

Смогу ли я когда-нибудь разделить и это? Хоть с кем-нибудь? Рассказать всё, без утайки? Задать всё ещё мучающие меня вопросы о тайнах мироздания?

— В общем, я тут подумал и решил издавать журнал, посвящённый естественным наукам! — решительно произносит Борис. — Но при этом категорически не приемлющий атеизма, отрицания семьи и любви к родине, и вообще попрания достоинства человека в плане сведения его к мыслящему животному! Есть и другие, кто заинтересовался и готов сотрудничать. Немногие, конечно. Я хотел бы пригласить и вас!

— С удовольствием! — восклицаю я. — Вот только смогу ли я принести пользу? У меня ведь ни образования, ничего. Только гимназия. И множество совершенно бессистемно прочитанных книг.

— У вас — живой и ясный ум! Доброе и неравнодушное сердце! А остальное — приложится, поверьте!

— Спасибо, мне, право, неловко такое слышать! — откровенно смущённо произношу я.

Опять этот жар на щеках! Ну, зачем он так меня идеализирует-то? Я же знаю, какая я на самом деле!

Глава 45

Ох уж этот Борис! Казалось бы, он до ужаса деликатный и безукоризненно вежливый. И в то же время я совершенно явственно ощущаю, что он заявил на меня свои права. Такой — не отступится! И что мне теперь делать?

Он провожает меня до самого дома. Прощаясь, сжимает мою руку и смотрит в глаза. Не пытается поцеловать. Не переходит ту грань, которую я могла бы использовать как повод для дистанцирования от него. Как будто интуитивно чувствует что-то.

Но как быть с тем сном? Я не должна! А я никак не могу этому воспрепятствовать!

А ведь я... кажется, всё-таки его уже люблю! И ничего не могу с этим поделать!

— Мы скоро увидимся, — тихо произносит он. — Впереди — дачный сезон. Обещаю показать вам множество красивейших мест!

Хорошо, — чуть слышно отвечаю я и несусь вверх по лестнице.

В голове полный сумбур. А я вообще-то новую книгу начать планировала. Вот как теперь, если мысли о другом совершенно?

Это просто весна голову вскружила! — увещеваю себя я и заставляю думать о насущных делах.

Даю последний урок

А ведь точно не зря! Я даже мыслить стала немного по-другому. Больше не воспринимаю себя беспомощной и беззащитной. Мой наставник приглашает меня вместе с мамой отпраздновать окончание учебного года. Я с удовольствием соглашаюсь.

Однако дело едва не срывается. Потому что уговорить маму пойти со мной оказывается совершено неподъёмной задачей!

Я понимаю, что у неё тяжёлая травма. Знаю кое-что из памяти Наденьки.

Родители поженились вопреки воле своих родных. Однако жили счастливо, пока не случилось то страшное. Вот только вместо поддержки в горе мама пережила предательство. От неё отвернулись те, кого она считала хорошими знакомыми и подругами.

В конце концов мама расплакалась даже. И что мне делать? Как её уговаривать?

Ах, бесполезно это сейчас! Я просто обнимаю её. И сижу рядом весь вечер. Господи, неужели она так и не сможет выбраться из этого кошмара?

Да что там, она даже на дачу к Закревским ехать не хочет! Говорит, лучше останется в городе.

Ну уж нет! Тут я точно костьми лягу, но её не оставлю.

— Хорошо! Тогда я останусь с тобой! — заявляю я. — Ты сама всё время говоришь, что кроме меня у тебя никого нет! Так вот — мне совесть не позволит отдыхать без тебя! Лучше уж буду сидеть в душном и пыльном городе!

Мама взглядывает на меня в полной растерянности. И опять плачет. Ох, плохой из меня психолог!

Я ворочаюсь всю ночь, размышляя, как на неё повлиять. Но в голову так ничего и не приходит.

Однако наутро мама говорит вдруг, что поедет на дачу к Закревским. И пойдёт со мной к Варе и Игорю Васильевичу! Я крепко обнимаю её и расцеловываю в обе щеки.

Тем временем Ольга сдаёт экзамены. Завтра ей выдадут диплом учительницы! Вот только в её положении от него немного толку.

Хоть мне в целом и нравится мой новый мир, есть в нём и то, что вызывает сильнейшее отторжение. И это — лицемерие! Внебрачный ребёнок считается стыдом и позором. А репутация учительницы должна быть приличной.

Никто не спорит — лучше, когда дети рождаются в семье. Но ведь всякое может в жизни случиться! Мы все не без греха. Все делаем ошибки. Только одни за них расплачиваются по полной программе, а другие — нет!

И это возмущает меня до глубины души. Почему мужчины могут посещать существующие здесь вполне официально дома терпимости и продолжать считаться порядочными людьми? А несчастные женщины, удовлетворяющие их вожделения, считаются падшими грешницами, навсегда потерянными для общества?

Почему такие, как Благовольский, могут спокойно бросать детей, зачатых в результате отношений с обманутыми ими девушками и не нести за это никакой ответственности? Общество осудит вовсе не их, но ту несчастную, что доверилась обманщику!

Достанется и ни в чём не повинному ребёнку. Он вырастет с клеймом незаконнорожденного. Его будут дразнить и презирать. Вот хоть убей, не понимаю, как всё это согласовывается с христианской любовью!

Взбудораженная этими мыслями, тем же вечером я вываливаю их на Натали и Бориса. Ну, не могу я больше держать такое в себе! И не хочу. В конце концов, первый шаг к решению проблемы — хотя бы её озвучить!

Натали горестно вздыхает и молчит. Борис тоже не сразу находит слова. Однако соглашается со мной.

— Вы говорите, завтра у них вручение дипломов? — переспрашивает он.

— Именно!

Я сижу в зале и слушаю, как поздравляют выпускниц и желают им успехов на ниве народного просвещения. Слегка смущённая Ольга выходит и получает свой диплом. Дабы не вызвать к себе недоброжелательного внимания, ей приходится носить поверх платья длинную мешковатую кофту, скрывающую округлившийся животик.

По окончании церемонии я беру её под руку и веду на улицу. Прямо к автомобилю Бориса.

У Ольги аж глаза расширяются от удивления, когда князь выходит и открывает ей дверцу.

— А это — твой подарок на окончание учёбы! — говорю я, указывая на стоящую на сиденье большую коробку, к которой Натали даже прикрепила пышный розовый бант.

— Ундервуд! — растерянно читает Ольга, словно не веря своим глазам.

Борис выбрал хорошую модель. Надёжную и удобную. Ольга дотрагивается до коробки и всхлипывает.

Борис везёт нас к ней на квартиру. Я уже успела уговориться с её соседкой. И не только с ней!

— Поздравляем! — звучит громкий хор голосов, как только мы с Ольгой входим в квартиру.

Накрытый стол буквально ломится от всяких вкусностей. Катя Валуева крепко обнимает Ольгу. А её брат вместе с другими юношами бросается к Борису помогать распаковывать драгоценный подарок.

Где-то в глубине души брезжит озарение, что судьбу действительно можно переписать. В лучшую сторону!

Глава 46

Вечером Борис отвозит меня домой.

— Какие светлые люди! — восхищённо произносит он. — С такими друзьями Ольга точно не пропадёт!

— Конечно! — отвечаю я. — Вот только сдаётся мне, что именно на подобных им ведут охоту такие, как Благовольский. Как будто хотят направить их жажду справедливости и живую юную силу в совершенно разрушительном направлении.

— Вы правы, — кивает Борис. — И с этим надо что-то делать! Причём явно нетривиальное. Потому что никакие охранительские запреты тут не помогут.

Я поднимаюсь по лестнице и опять думаю о проклятом сне. А что, если его тоже можно переписать?

Я рискую, конечно. Имею ли право? Ведь не только собой. Борис точно заслуживает счастья! А не трагической смерти в самом расцвете лет.

Господи, поговорить бы с кем-нибудь! С мудрым и рассудительным. И обязательно добрым.

Может, всё-таки рискнуть с Порфирием Андреевичем? Ах, нет! Нельзя никому рассказывать такие вещи. Или можно? Не знаю я. Запуталась совсем.

Но Борис же... Если мы с ним... Мне ведь придётся ему всё рассказать. Иначе это будет нечестно! Он должен знать, кто я и откуда! Но как решиться?

А если это всё испортит? Ведь у нас такие грандиозные планы! Если выйдет с журналом и с обществом, вдруг у нас и правда получится разрушить тёмные козни?

Ах, если бы... Вот только они сильны. Боюсь,

Где он сейчас, кстати? Знаю, что в розыске. Прячется в городе? Или сбежал за границу?

А ведь он реально опасен! — соображаю я. Вдруг решит отомстить? Ведь есть за что. Я развалила его кружок. Вытащила Ольгу из-под его влияния. Сорвала покушение на Строганова.

Мне становится откровенно не по себе. Боюсь, я к такому всё-таки не готова.

Принимаюсь успокаивать себя, что Благовольский в бегах. За ним сейчас охотятся и жандармы, и полиция. В такой ситуации ему явно не до личной мести. Самому бы спастись.

Вот только всё не так просто. Я ведь знаю, что на том заседании, где собирались убить Строганова, должен был находиться человек с огненным даром, который инициировал бы бомбу. Но его не то, что не арестовали, но даже не вычислили. А охрана и полиция не сообразили немедленно заблокировать помещение и никого не выпускать. Это случайность, или...?

Ох, как бы успокоиться, а? Ну, что толку сейчас об этом думать? Я стучусь в нашу дверь и обнимаю маму. Мы принимаемся готовиться к завтрашнему визиту к Игорю Васильевичу.

— Надо обязательно что-нибудь подарить этой девочке! — говорит мама.

Я перебираю немногие оставшиеся у нас книги и нахожу подходящую для подарка. Красиво упаковываю и перевязываю ленточкой.

Игорь Васильевич и Варя приветствуют нас и ведут в гостиную. Мой наставник осыпает меня комплиментами. Так, что мне даже неловко становится.

— Что вы, — протестую я. — Это не моя заслуга! Это всё Варя! Если бы она не трудилась столь усердно — ничего бы у меня не вышло!

Взгляд мамы падает на стоящий в гостиной рояль. Я вспоминаю вдруг, что раньше она много играла. Папа очень любил её слушать.

А вот у Наденьки с музыкой не заладилось. Как и у меня, впрочем. Мне даже музыкальная школа в родном мире впрок не пошла. Максимум, что в итоге освоила — пару аккордов на гитаре.

Но мама...

— Игорь Васильевич, вы не позволите моей маме что-нибудь сыграть? — спрашиваю я, кивая на сияющий чёрным лаком рояль.

— Буду очень рад!

Мама поднимается с дивана и шагает к инструменту. Замирает вдруг, не доходя пары шагов. Словно наткнувшись на невидимый барьер.

— Я не музицировала... несколько лет, — напряжённо произносит она.

Но всё-таки садится. Опускает руки на клавиши и опять замирает. А потом начинает играть.

Как же здорово у неё получается! — искренне восхищаюсь я. Даже не сбивается нисколько.

В голове всплывают детские песенки, которые она когда-то разучивала со мной. Точнее, с Наденькой. До сих пор не могу полность привыкнуть, что мы теперь — одно.

— Как красиво! — заворожённо шепчет Варя, когда мама заканчивает играть.

Я замечаю, как вздрагивают мамины плечи. Она отворачивает лицо, но я успеваю заметить блеснувшие на глазах слёзы.

Тотчас подскакиваю к ней с платком. И шепчу:

— Мама, это просто великолепно!

Кое-как совладав с собой, мама поднимается.

— Я тоже учусь! — бойко произносит Варя и подскакивает к инструменту. — Позвольте и мне!

— Вы — настоящий талант! — одобрительно кивает мама, когда моя ученица останавливает руки на завершающем аккорде.

— А хотите, я вам покажу... — бойко тараторит Варя. — Папа недавно выписал новинки! Из Италии, представляете! Я сейчас... Или нет! Пойдёмте лучше ко мне!

Игорь Васильевич произносит с улыбкой:

— Ну вот, нашла себе компанию! Теперь до вечера Елизавету Петровну не отпустит!

Я тоже улыбаюсь в ответ. Знал бы он, как я этому рада!

— Ещё раз хочу поблагодарить вас за всё, что вы сделали для моей дочери! — продолжает он. — Не только за учёбу. Не столько даже. Главным образом за то, что вы ей мозги на место вправили!

— Ну, что вы! Куда уж мне? — развожу руками я.

— Нет-нет, не отрицайте! После общения с вами Варя опять начала обсуждать со мной свои душевные искания и сомнения. Вы даже не представляете, как опасно сейчас быть молодым!

— Да это во все времена так было!

— Лишь отчасти. Сейчас же... Взять хоть вашу историю с юной Новосельцевой... Я очень переживаю за дочь. Особенно учитывая то, что она лишена материнской ласки и наставничества.

— Я вас понимаю...

— Ах да, я ведь вам подарок приготовил! — спохватывается вдруг Игорь Васильевич. — Он несколько необычный, но я рассудил, что от него будет спокойнее и вам, и мне!

Он приносит небольшую коробочку. С удивлением ощущаю, что она — довольно тяжёлая.

— Откройте! — улыбается он.

Я повинуюсь и обнаруживаю внутри маленький пистолет.

— Дамская модель! — комментирует Игорь Васильевич. — Ну, а пользоваться я вас уже научил в достаточной мере!

Ничего себе, как здесь всё просто! — откровенно недоумеваю я. Никаких тебе разрешений, оформлений. И при этом никто друг в друга не стреляет почему-то. Ну, разве что бандиты да народовольцы. Но подобные личности и при самых строгих запретах оружие раздобудут.

— Спасибо!

— Искренне надеюсь, что вам никогда не пригодится! Но пусть будет!

Глава 47

Я долго и упорно торгуюсь с домовладельцем по поводу скидки на лето по квартплате. Ведь у нас всё ещё остаётся довольно много вещей, которые надо где-то хранить. А новую квартиру я собираюсь искать ближе к осени.

В конце концов мне удаётся договориться, и мы с мамой переезжаем в особняк Закревских на Каменном острове. Натали селит нас в маленьких уютных комнатках во флигеле с отдельным входом.

Можно отдохнуть и расслабиться? Не тут-то было!

Во-первых, я продолжаю заниматься с девочками. Ради каникул не напрягаю их чем-то сложным. Мы просто читаем книжки и играем в развивающие игры.

Во-вторых, я всё-таки начинаю свою следующую книгу. Фэнтези про попаданку в прошлое. Выплёскиваю туда все свои мучительные переживания. Знание, что скоро случится страшное. Понимание, что многие из тех, с кем ты сейчас так мило общаешься, этого не переживут.

И осознание невозможности открыться кому бы

Я пишу свою историю в отчаянной надежде найти, откопать, нащупать то, что поможет мне в реальной жизни. Получится ли у меня на самом деле переписать судьбу?

Но и это ещё не всё! Отношения с Борисом — вот то, что отнимает у меня больше всего душевных сил. Я всё ещё не могу решиться позволить себе испытывать к нему те самые чувства. Они есть, да. Но я упорно отказываюсь дать им свободу.

Держусь слегка отстранённо. Немного холодно даже. Хотя где-то внутри бушует огонь, жаждущий вырваться и разгореться.

Но я же огненный маг! Значит, могу это контролировать! — с каждым днём всё горше усмехаюсь я.

Тихое очарование спокойной дачной жизни греет душу. Покоя вот только нет. Я часто сижу на террасе в плетёном кресле. С чашкой душистого чая. Завернувшись в уютный плед. Но даже это не помогает обрести мир в душе.

Да и окружающая реальность постоянно вторгается и сюда. Хотя бы через газеты, которые заменяют здесь привычный по родному миру интернет.

Против законопроекта графа Строганова развернули оголтелую кампанию. И лобби крупных промышленников-заводовладельцев, и вполне себе благонамеренные и даже довольно либерально настроенные круги. А уж некоторые консерваторы и вовсе доходят до истерики.

Обвиняют графа чуть ли не в злонамеренном подрыве экономики и тайных сношениях с враждебными России зарубежными организациями. Бред, конечно. Но ведь многие верят!

Пробегаю глазами очередную мерзкую статейку:

Как вы думаете, чем эти люди будут заниматься в случае сокращения рабочего дня? Пьянствовать и буянить! Тиранить жён и детей! Возможно, предаваться и иным, более тяжким порокам! Наши города захлестнёт волна самых возмутительных бесчинств и криминальных деяний!

Грустно всё это. Но ведь надо признать, что отчасти они правы. В родном мире мама рассказывала про так называемую «лимиту» позднесоветского времени — переселенцев из деревень, переехавших в города для работы на заводах. Расставшись с деревенской жизнью, полной трудов от зари до зари, они реально не знали, чем себя занять. Пьянствовали, хулиганили.

Надо будет обсудить это за нашим вечерним чаем. Почти каждый день мы собираемся в малой гостиной Закревских. Натали, Мария Семёновна Балашова — её подруга и единомышленница, ещё две дамы, что активно участвуют в благотворительных проектах по народному образованию. Довольно часто приезжает и Борис. Порой не один, а с кем-нибудь из знакомых.

— Читали? — спрашиваю я. — Что думаете? На мой взгляд, зерно истины в этих опасениях всё-таки есть!

— Увы, это так! — кивает Натали.

— В любом случае, это далеко не ближайшая перспектива! — произносит Борис. — Кое-кто в нашем департаменте как раз просчитывает некоторые вещи по данному законопроекту. Даже если его и примут — его реализация будет поэтапной. Но проблема озвучена верно. И её надо решать!

— Как решать? — взволнованно произносит Мария Семёновна. — Мы даже детям в этом плане помочь не можем! Наша музыкальная школа, летние лагеря, мастерские народных промыслов — капля в море! А уж со взрослыми... На весь огромный город — лишь горстка разрозненных вечерних школ самого начального уровня!

— Самое печальное, что инициативу здесь весьма активно перехватывают народовольцы! — встреваю в разговор я.

И рассказываю про своё общение с семьёй Гали:

— Муж и сын этой женщины работают на судостроительном заводе. И сообщают, что у них там постоянно крутятся всякие агитаторы. Распространяют просветительские листки с атеистической пропагандой. Организуют вечерние занятия для рабочих. В итоге привлекают к себе самых активных, думающих, ищущих людей.

— Мы должны это изменить! — решительно произносит Натали.

— Где же мы деньги-то возьмём? — с сомнением произносит Мария Семёновна.

— Самое печальное, что там, наверху, большинству нет до этого никакого дела! — произносит сидящий рядом с Борисом его коллега.

— Их можно как-то расшевелить? — спрашиваю я.

— Боюсь, по-хорошему никак! Разве что дождаться, когда случится очередная крупная стачка с беспорядками и жертвами!

— Но ведь другого пути нет! — продолжаю настаивать я. — Разрозненные инициативы отдельных частных лиц на местах погоды не сделают! Может, церковь попробовать к этому привлечь?

— Ну, что вы, Надежда Павловна! — машет рукой Мария Семёновна. — С ними бесполезно! Есть, конечно, отдельные неравнодушные священники. Так их своё же начальство, знаете ли, по головке не гладит за энтузиазм!

— Прогнило всё, напрочь прогнило! — печально сетует коллега Бориса. — Всякая здравая инициатива словно в болоте тонет!

Глава 48

На следующий день я беру извозчика и еду в город. Надо забрать кое-какие вещи с нашей квартиры. И прихватить одну интересную книжку для девочек Закревских.

К тому же я ещё хочу заехать за Машей. Пусть хоть недельку с нами на даче поживёт. Натали разрешила.

Отпускаю экипаж и захожу в парадную. Мне навстречу спускается соседка.

— Ах, Надежда Павловна, вы даже не знаете, что у нас тут случилось! — взволнованно произносит она. — Такой ужас, вы просто не представляете!

Надеюсь, нас не обокрали? — переживаю я. Вот только всё оказывается гораздо хуже.

— Лизу, писареву дочку, убили!

— Как убили? — охваченная ужасом, недоумеваю я.

— Застрелили! Прямо на лестнице!

— Не может быть! Но кто? И за что?

— А вот, спуталась со студентиком каким-то! Гуляла допоздна. То ли он её приревновал, то ли ещё кто. Вот такая молодёжь нынче пошла! Сидела бы дома, как положено воспитанной девице, ничего бы и не случилось!

Меня охватывает возмущение. Я ведь знаю, что эта языкатая особа и меня не раз полоскала. За то, что возвращаюсь поздно. И что молодые люди меня, бывает, провожают. Завидно ей, что ли?

— Зачем же вы так? — спрашиваю я. — Неужели вам её не жаль нисколечко?

— Дак ведь сама виновата, как ни крути!

— Вы очень, просто ужасно неправы! — возмущённо произношу я.

Ну вот как до неё достучаться-то? Боже, как же меня достало это лицемерие!

Поднимаюсь и отпираю дверь. По спине пробегают мурашки.

Ну, нет же здесь никого! — увещеваю я себя.

Вот только всё равно страшно почему-то. Кому могла помешать тихая и скромная Лиза? Ох, маме об этом точно лучше не рассказывать!

А ведь и я... Где-то бродит Благовольский. Его до сих пор не арестовали. Вот зачем я о нём думаю опять? В конце концов, это он бояться должен, а не я!

Собираю и упаковываю всё необходимое. Опять спускаюсь. Заскочу к Ольге, потом за Машей.

Ольга выглядит бодро. Уже печатает первые заказы. Зовёт меня остаться на чай. Я сначала отнекиваюсь, но потом соглашаюсь.

— У тебя родных поблизости нет? — спрашиваю её.

— Можно считать, что так!

— Почему?

— Отец умер, а мать... Для неё я сама, можно сказать, умерла. Она прямо так и сказала, когда я из Луги уезжала.

— Так это же недалеко! — удивляюсь я. — Ты не пробовала с ней помириться?

— Смеёшься? — Ольга страдальчески кривит лицо. — Она — религиозная фанатичка!

Ой, беда! — соображаю я.

— Узнает, — она многозначительно кивает на свой живот, — и вовсе проклянёт!

— А братья, сёстры?

— Брат от скарлатины умер, когда я ещё в гимназии училась. Тётка замуж вышла и аж в Иркутск с мужем уехала. Он там по службе.

— Так она что, совсем одна осталась?

— Ей так лучше, поверь!

— Может, она передумала давно? Соскучилась? Переосмыслила? Ты бы ей написала хотя бы. Глядишь, приедет, поможет с ребёнком.

— Нет уж, лучше я как-нибудь сама. Как вспомню, так вздрогну! Особенно когда посты. Ни дня без скандала!

По-своему, она права, конечно. Я её понимаю. Бывают такие люди. Но всё-таки неправильно это.

— А где ты в Луге жила? — спрашиваю её.

Вот зачем я в это лезу, а? Ольга нехотя отвечает. Но мне понятно, где это. Потому что в родном мире мы часто гостили на даче у родных под самой Лугой.

— Красивые места! — говорю я.

Ольга ничего не отвечает.

Мы прощаемся и я иду за Машей. Прежде чем её забрать, приходится немного повоевать с Галей. Несмотря на то, что я её предупреждала о такой возможности, она вновь упёрлась, что девочка будет мешать «господам», как она выражается.

Но в конце концов я её уламываю. Счастливая Маша подхватывает узелок со своими вещами и радостно бежит впереди.

По дороге на дачу Закревских она крутит головой во все стороны. Никогда никуда не ездила. Только и видела, что пару окрестных улиц.

Я же думаю о том, что рассказала Ольга. Какое-то неправильное у них тут христианство. В родном мире я совсем к другому привыкла. Здесь же...

Опять вспоминается Благовольский и то, что он рассказывал о своём отце. Получается, родители сами толкают своих детей в объятия тех, кто хочет использовать их, как пешки для реализации своих тёмных амбиций!

Но ведь есть же и другое христианство. Светлое, радостное, полное милосердия и любви. Отец Иоанн тот же. Да и другие есть, кто не просто исполняет ритуалы, а вкладывает душу в служение людям. Нуждающимся, обездоленным, жаждущим утешения. Последние, кстати, далеко не всегда бедные.

Вот бы их как-то состыковать друг с другом! — соображаю я.

А ведь отец Иоанн может и материально помочь! — осеняет меня. — К нему со всей страны пожертвования стекаются. А он, бессребреник, всё раздаёт. И нуждающимся, и на разные благие дела. Вот только как с ним встретиться? Я же видела, что там творится...

С одной стороны, этот ажиотаж осаждающих знаменитого пастыря толп — дикость. С другой — значит, люди здесь не только на деньгах и комфорте зациклены, но и духовность ищут. Стремятся к служению высокому и светлому.

Вот только плохо тут с этим. Официоз эту жажду не особо удовлетворяет. В итоге думающие и ищущие смысл жизни кидаются к тому бездушному суррогату, что предлагают народовольцы.

Но ведь и без официальной поддержки ничего не выйдет. Ни сил, ни средств не хватит.

Нет, надо, конечно, и тут действовать. Делать всё, что в наших силах. Но ведь это, как совершенно правильно заметила Мария Балашова — капля в море.

И, главное, там, наверху — никто не хочет что-либо менять. Слишком сложно и дорого. Вот только если этого не сделать...

Как, ну как до них достучаться? Мне хочется плакать от собственного бессилия!

Глава 49

Конечно же, я не рассказываю маме про погибшую Лизу. Может, и не узнает. Мы ведь переедем в конце лета.

Сейчас же я радуюсь тому, что в кои-то веки вижу маму счастливой. Она много гуляет на свежем воздухе и музицирует. Даже с девочками Закревскими начала заниматься. Учит их петь и двигаться под музыку.

Маша на удивление легко вливается в компанию сестёр. Натали отдаёт ей несколько Любочкиных платьев, и теперь совершенно не понять по внешнему виду, что девочка — из другого социального слоя.

Я привыкла думать, что в дореволюционной Российской империи царили сословные предрассудки и высокомерие высших по отношению к низшим. Подобное встречается, конечно. Но не всегда и не везде! Такое чувство, что это, казалось бы, устоявшееся веками обыкновение разрушается прямо на глазах. И никакой революции, оказывается, не нужно.

И всё же я с горечью осознаю, что явно не справлюсь в одиночку с переписыванием истории. Потому что времени остаётся слишком мало. А у меня нет никаких рычагов влияния на ситуацию. И неизвестно ещё, как выйдет с естественно-научным и при этом христианским журналом князя Вяземского и с моим проектом христианского общества поддержки учёных и исследователей Вселенной. И хватит ли этого вообще, чтобы переломить ситуацию?

Я опять вспоминаю слова Балашовой про закосневшую и не желающую перемен Церковь и то, как коллега Бориса сетовал, что в стране «всё прогнило». А ведь правда, так оно и есть! И это, пожалуй, основная причина конфликта, всё сильнее раскалывающего общество.

Мне очень по душе христианская концепция, что зло не имеет своей сущности, или природы. Оно — всего лишь отсутствие добра. Подобно тому, как тьма — отсутствие света.

Зло — противоестественное искажение бытия. Своего рода паразит. А вредители и паразиты очень некомфортно чувствуют себя в здоровой

Так получается, самый радикальный и действенный рецепт против революции — оздоровление общества? Избавление от лжи, лицемерия, коррупции и несправедливости. Ну, по крайней мере смягчение всех этих негативных проявлений до такого уровня, когда они потеряют свою слишком разрушительную силу.

В этом плане я очень надеюсь на проект графа Строганова о защите прав наёмных работников. Его принятие в значительной мере выбьет почву из-под ног пропагандистов, подстрекающих людей разрушить до основания собственное государство.

А ещё я понимаю, что те же народовольцы на самом деле хотят добра. Того самого оздоровления общества. Справедливости, равноправия, достойной жизни для всех. Вот только охмурившая их тёмная сила внушает, что всего этого можно достичь исключительно путём разрушения. Путём уничтожения государства, веры, семьи. Она же умалчивает и о том, к чему может привести реализация их благих вроде бы намерений.

Но я-то знаю! И от этого ещё упорнее работаю над своей книгой о попаданке в прошлое. Да, выдуманный мир. Вот только все переживания героини я пишу с самой себя. Тут даже ничего придумывать не надо.

— Тебе надо учиться! — произносит Натали, когда мы садимся пить чай. — Ты обязательно должна получить высшее образование!

Я с ней, в общем-то, согласна. Вот только как? Получится ли у меня пойти в университет или на высшие курсы хотя бы с точки зрения финансов? Ведь помимо расходов на учёбу надо будет платить за квартиру. Покупать всё необходимое для жизни.

Да и на кого пойти? Профессии психолога здесь не существует. Попробовать на естественные науки или на физмат? Мне, конечно, всё это интересно, но не до такой степени.

— Моя кузина совершенно права! — поддакивает Борис.

— Я даже не знаю, куда податься! — растерянно произношу я.

— Может, филология? — предлагает Натали. — В конце концов, вы великолепно пишете!

— Верочка Новосельцева рассказывала мне про свою учёбу, — отвечаю я. — Она ведь как раз на филологическом. Но все эти древние языки — точно не моё!

— Что-то более материальное? — не отстаёт Натали. — Экономика? Юриспруденция?

— Ох, только не это! — восклицаю я.

— Из вас вышел бы замечательный педагог! — продолжает графиня.

— Слишком мелко для Надежды! — встревает Борис. — Она явно призвана рождать грандиозные идеи и вдохновлять людей!

Ну вот зачем он так? — недоумеваю я.

— Лично я вижу её скорее где-нибудь на философском факультете! — продолжает он.

Я едва сдерживаю смех. Ну, какой из меня философ?

— Вопрос лишь в том, принимают ли туда девушек, — задумчиво произносит Натали. — Далеко не все факультеты допускают к учёбе лиц женского пола!

— Печальная картина! — кривит лицо Борис. — Это однозначно надо менять! И, кстати, окончательное уничтожение подобной дискриминации стало бы большим шагом в разрешении пресловутого женского вопроса, которым так любят козырять народовольцы. Ведь правда, в данном случае нам нечем возразить на их упрёки!

Я понимаю вдруг, что мне начинает нравиться его идея. Пожалуй, именно образование на философском факультете реально поможет мне ориентироваться в сложнейшем мире произведённых человечеством идей и ценностей. К тому же научит адекватно формулировать и доносить до людей свои мысли.

Правда, как быть с христианством? Я бы хотела прежде всего в нём разобраться! Но тут уж явно только самообразование спасёт. Куда-куда, но в духовную семинарию меня точно не примут!

В голову приходят почерпнутые ещё в моём прежнем мире сведения об эпохе, в которую я попала. Да ведь впереди — так называемый «Серебряный век»! Интереснейшее время в истории русской культуры, во многом связанное с богоискательством и смелыми духовными поисками. И я могу вживую пообщаться со всеми этими мыслителями и поэтами!

От захватывающих перспектив у меня голова кругом идёт. И я тихонько произношу:

— А знаете, мне нравится предложение Бориса!

Глава 50

Я немедленно принимаюсь разузнавать про поступление в ВУЗ. В конце концов, здесь люди с высшим образованием имеют ого-го какой авторитет! Не чета моему прежнему миру, где оно практически полностью обесценилось.

Как же здорово, что Наденька Баратынская закончила классическую гимназию! Потому что её аттестат открывает дорогу к поступлению без экзаменов практически во все университеты и институты. Вот только на философский факультет, совсем недавно отделившийся от историко-филологического — действительно не принимают девушек!

— Не падайте духом, Надежда! — утешает меня Борис. — До начала учебного года ещё есть время, чтобы это изменить.

— Думаете, получится? Мне сказали, что это — принципиальная позиция декана нового факультета. Он, видите ли, считает девушек априори неспособными изучать философию! Боюсь, единственный вариант это обойти — поступить учиться в другом городе. В Москве, или, допустим, Киеве.

— Ничего, жизнь покажет! — улыбается князь.

У него явно есть какой-то план! — соображаю я.

— Давайте лучше определимся, наконец, с названием нашего журнала! — предлагает он.

Я знаю, что он и другие единомышленники склоняются назвать новое издание «Записки о творении». Правда, есть и другие варианты. Вот только мне совсем недавно пришёл в голову ещё один: «Божий замысел».

— Нет, вы точно мастер слова, Надежда! — восхищённо произносит Борис. — Ударили в самую суть! Целые плеяды интеллектуалов будут яростно ломать копья из-за столь вопиющего слома привычных стереотипов!

За вечерним чаепитием Борис сообщает нашему дружному кружку, что уже нашёл помещение под редакцию и начал переговоры с некоторыми будущими сотрудниками. Мария Балашова одобрительно кивает, а Натали взволнованно всплёскивает руками. Неужели у нас правда получится?

— Совсем скоро у меня начнётся отпуск, — произносит князь. — Вот тогда-то я и займусь этим уже по-настоящему!

Июнь в Питере — прекрасное время. Нет сильной жары, зато есть чудесные белые ночи. Борис пользуется этим, приглашая меня на прогулки по Каменному острову.

Меня даже некоторое чувство вины снедает. Ведь ему потом рано вставать и ехать на службу в свой департамент!

Вот только чем дальше, тем больше я понимаю, что просто не могу сказать ему «нет», когда он приглашает. И это здорово меня беспокоит. Ведь в один прекрасный день он наверняка спросит меня...

И что я ему отвечу? А если

Господи, ну как же мне быть? Я ведь на самом деле не та Наденька Баратынская, за которую он меня принимает. Я должна рассказать ему всю правду! Но как? Как решиться-то? Мне страшно.

Я возвращаюсь домой и понимаю, что не могу спать. Тогда сажусь за свою книгу. В ней теперь не только главная героиня. Но и герой. Похожий на князя Бориса, между прочим! И между ними зарождается чувство.

Моя реальная жизнь и выдуманная история словно запараллеливаются. Однако это явно помогает мне справляться с весьма непростой ситуацией. Выплеснуть свои переживания хотя бы на бумагу, раз уж не можешь доверить никому из людей — дорогого стоит!

У Бориса начинается отпуск. Вот только несмотря на это он куда-то исчезает. После того, как он не появляется у Натали уже несколько дней, я даже начинаю беспокоиться.

Спросить? Неудобно. Я понимаю, что это глупо. В самом деле, поинтересоваться, куда это вдруг пропал хороший знакомый — вещь совершенно безобидная. Вот только я ничего не могу с собой поделать. Тоже мне, психолог недоделанный!

Я изо всех сил пытаюсь выглядеть спокойной и невозмутимой, однако в душе царит полное смятение. К счастью, ситуация вскоре разрешается самым благоприятным образом.

Я заканчиваю заниматься с Любой и Катей, когда раздаётся лёгкий стук в дверь и в нашу комнату входит Борис. Ответив на бурные приветствия племянниц, он подходит ко мне:

— У меня для вас хорошая новость!

Он принимается рассказывать, как отправился на поезде аж в Гельсингфорс к своему бывшему однокашнику, который имеет влияние и тесные связи при дворе. И благодаря ему смог выйти на одно высокопоставленное лицо, способное повлиять на того самого декана философского факультета, что упорно сопротивляется веяниям времени, отказываясь допускать к учёбе девушек.

— Правда, вам придётся пройти собеседование! — добавляет он.

— Будем надеяться, что меня на нём не завалят! — улыбаюсь я.

— Не волнуйтесь! При всех своих... хм, несколько замшелых взглядах на некоторые вещи, декан — честный человек.

— Даже не знаю, как вас благодарить! — смущённо произношу я.

Мне действительно неловко оттого, что доставила князю столько хлопот. И ведь это уже не в первый раз!

— Хотите отблагодарить? — улыбается он. — Поедемте со мной в Царское Село! Познакомлю вас с интересными людьми. Да и посмотреть там есть на что.

О, да! Я уже наслышана, что Царское Село — самый благоустроенный город Российской империи. Образцовый, можно сказать.

Ещё из родного мира знаю, что аж в 1887 году он стал первым в Европе полностью электрифицированным городом! Да что там, в нём даже телефонная связь есть! Не говоря уже о водопроводе и канализации.

Нет, не была царская Россия отсталой страной! И, кстати, будь это на самом деле так, откуда взялись бы тогда все достижения СССР? Из воздуха?

Конечно же нет! Они опирались на прочный фундамент освоенных передовых технологий и развитых научных школ, заложенный задолго до 1917 года.

— С удовольствием! — решительно отвечаю я.

Глава 51

Царское село — великолепное место! Вот оно, будущее! Я принимаюсь думать о том, как потихоньку весь этот блестящий прогресс дойдёт до самых дальних окраин страны. И для подобной модернизации не понадобится страшного, жестокого и болезненного слома, случившегося в моём родном мире. Если, конечно, у меня получится.

Но сегодня моя вера в это получает очень серьёзное подкрепление! Потому что Борис знакомит меня с людьми, вместе с которыми мы будем работать над журналом «Божий замысел».

Я рассказываю о своих терзаниях относительно того, что народовольцы привлекают к себе самых активных, ищущих и думающих людей. Тех, кто ищет не только материальных благ, но искренне желает служить своей стране и людям.

— Согласен, наша задача — показать им альтернативу! — произносит Пётр Горчаков, который будет редактором нашего журнала.

Но вот на обратном пути...

Мы с Борисом садимся в поезд. Так называемая «Царская ветка» — самая первая железная дорога, открытая в России. Она появилась ещё при Николае I в 1837 году.

Какое-то время мы молча смотрим в окно. Затем Борис спрашивает вдруг:

— Послушайте, Надежда, вы ведь много размышляете о будущем. Как бы вы представили себе нашу жизнь, ну, скажем, через четверть века?

Ну, что мне ему сказать? Я ведь не представляю, а знаю, что будет! Правда, здесь имеются некоторые отличия. Поэтому, вполне возможно, всё страшное случится ещё раньше. Уж точно не позже. Потому что, сдаётся мне, этот мир всё-таки чуть-чуть опережает мой прежний.

— Мне сложно судить, — с трудом подбирая слова, отвечаю я. — Могут быть разные варианты. Одно дело, если не случится грандиозных войн и общественных катаклизмов. И совсем другое, если...

— Я тоже вижу большую опасность впереди, — тихо произносит князь.

— Люди, которые хотят разрушить до основания — они не остановятся по-хорошему! — отвечаю я.

— Спецслужбы работают на совесть! — замечает князь. — У меня есть там знакомые, и они рассказывают весьма обнадёживающие вещи. Все эти разрушители регулярно арестовываются. В террористические ячейки внедряются агенты, что в большинстве случаев помогает предотвратить самые тяжкие последствия. Не всегда, к сожалению. Но работа идёт, и весьма активная и добросовестная. Вот только...

Я вспоминаю вдруг лицо Верочки Новосельцевой, буквально вспыхнувшее ненавистью при виде проехавших по улице жандармов.

— Знаете, такое чувство, что даже после того, как этих людей арестовывают, выпущенный ими яд остаётся и продолжает травить и убивать! — горячо произношу я. — Они играют на наших слабостях! Взять хоть атеизм. Ведь это, по сути — уничтожение совести! Потакание самым тёмным вожделениям!

Я принимаюсь рассказывать про бывший кружок Благовольского.

— Понимаете, некоторые люди прислушиваются к ним просто потому, что животным — быть легче! Меньше ответственности, вот и всё!

— Этот Благовольский — страшный человек! — замечает Борис. — Ко всему прочему он оказался ментальным магом!

Я внутренне сжимаюсь. Ведь я тоже! Только об этом никто не знает. Кроме Порфирия Андреевича.

— Впрочем, они играют не только на этом, — сделав над собой

Натали успела порассказать мне, как нелегко порой устраивать в гимназию даже очень талантливых детей из бедных семей. В одиночку же, без помощи высокопоставленных покровителей и благотворителей — им и вовсе не пробиться. И сколько таких прозябают в безвестности и пренебрежении, напрочь лишаясь возможности себя реализовать? Вот они и есть самые благодарные слушатели и последователи разрушительной пропаганды народовольцев!

— В недрах государственного аппарата довольно много тех, кто желает благих перемен в этом плане, — отвечает Борис. — Вы знаете, что в министерстве просвещения уже полностью готов проект по введению всеобщего обязательного четырёхлетнего образования по всей стране?

— Это здорово! — соглашаюсь я. — Но при чём тут обязательность? Ведь всё принудительное немедленно начинает вызывать отторжение!

Вот как донести до него, в какой катастрофической ситуации оказалось образование в моём родном мире? Где одна из величайших проблем — практически полное отсутствие у молодёжи мотивации учиться. А про авторитет педагогов я уже молчу.

— Когда человеку какое-то благо даётся просто так, без труда — он перестаёт его ценить! А если оно ещё и навязывается, то тут вообще ужас начинает твориться. Да что далеко ходить, взять хоть Закон Божий! Только, прошу вас, взгляните честно на ситуацию!

Борис молчит. Потом кивает. Видимо, ему тоже есть что вспомнить по этому поводу.

— Сложный вопрос, — произносит, наконец, он.

— Конечно! — соглашаюсь я. — Значит, надо его осмысливать и обсуждать!

— Совсем скоро у нас будет площадка для таких вещей — наш журнал! — улыбается он. — Но всё-таки, что вы думаете о нашем будущем через четверть века? Мы с вами, конкретно мы — где мы будет? Чем станем заниматься? Где жить, наконец?

От его слов меня окатывает ледяным ужасом. Мне ведь показали, чем всё кончится. Мы не доживём...

Яростный протест вспыхивает в душе. Я не хочу!

— Что с вами, Надежда? — обеспокоенно произносит князь.

— Я... боюсь будущего, — чуть слышно шепчу я.

Что я наделала? Зачем это сказала? Тем более, ему?

Он придвигается ближе и берёт меня за руку.

— Я сделаю всё, чтобы вам никогда не было страшно!

Я закрываю глаза. Пусть не видит, не знает, что со мной творится! Но как спрятаться от самой себя?

Глава 52

Мы прощаемся у каменноостровского особняка Закревских. Похоже, меня опять ждёт бессонная ночь. А завтра воскресенье — день рождения у Маши. Я уже давно обещала ей, что приду.

В три часа пополудни садовник Закревских провожает меня до извозчика. Он несёт набитую подарками сумку. Мои ученицы постарались на славу. Маленькую именинницу ждёт целая гора игрушек, красивые туфельки, азбука и сказки с картинками. К тому же Натали велела кухарке передать для Маши несколько свёртков с лакомствами.

Галя всплёскивает руками, увидев меня со всеми этими гостинцами. Разнаряженная Маша, к которой уже пришли подружки, несётся ко мне со всех ног и бросается на шею.

— Дай бог здоровьичка барыне! — восклицает Галя, вне себя от восхищения дарами Закревских.

Впрочем, среди них и от меня кое-что есть. Я купила для Маши альбом с акварельными красками.

Наступает время садиться за стол. Все в сборе, кроме Феди.

— Вот ведь охальник какой! — ругается Галя. — На полчасика отпросился с ребятами пройтись. Ещё и в хорошей одёже-то после церквы! Одно слово — паразит! Уж я ему...

— Пусть его! — тихонько прыскает от смеха одна из Машиных подружек постарше. — Нам больше достанется! А то он как слон лопает!

Собравшиеся дети с восторгом взирают на уставленный «господскими» лакомствами стол, пока Галин муж читает «Отче наш». Они — люди традиционного уклада. Наконец, мы поём разноголосым хором «многая лета» имениннице и принимаемся за трапезу.

Насытившиеся детишки собираются в углу вокруг подарков, а мы садимся беседовать с Галей и её мужем. Та опять сетует на сына:

— Вот ведь какой охломон! Именины сестры не уважил! И где только его черти носят?

Я засиживаюсь до вечера и собираюсь выходить. Хочу опять взять кое-что из вещей в нашей старой комнате. Да хоть пыль там смахнуть, дожидаясь Бориса, который отвезёт меня на Каменный остров.

Маша провожает меня со двора до самой улицы. И тут нам навстречу выскакивает мальчишка по имени Генька. Приятель Феди, с которым, насколько я знаю, он постоянно то ругается, то мирится.

— Барышня, можно вам сказать что-то? — произносит он.

Я целую Машу, прощаюсь с ней и поворачиваюсь к нему.

— Ты Феди не видел случайно? — спрашиваю я.

— Так он как раз вам передать велел, — сбивчиво и волнуясь, произносит он. — Накосячил здорово, домой идти боится. Просит, чтобы вы с ним поговорили!

— Куда идти-то? — спрашиваю я.

— Здеся, недалеко! Где дома новые строят.

Ох уж этот Генька! Мы идём и идём, хорошо хоть, сегодня не жарко. Прохладно даже и пасмурно, так что мне плащ пришлось надеть.

Надеюсь, это не затянется надолго. Будет неудобно, если заставлю ждать Бориса.

— Ну, долго ещё? — нетерпеливо спрашиваю я.

Да уж не разыгрывает ли меня Генька? С другой стороны, с Федей явно что-то не то, раз праздник прогулял.

— Вон тама он! — произносит мальчик и указывает на покрытые лесами дома.

— Мы что, прямо туда полезем? — ужасаюсь я.

— Тама чисто, не бойтеся! Мы ж всё время лазаем, и ничего. Гоняют, конечно, ну так сегодня воскресенье! Рабочих нет, а сторож пьяный дрыхнет!

Ох, не нравится мне всё это! Но Федя...

Протискиваюсь следом за мальчиком в дверной проём, наполовину задвинутый сбитым из досок щитом. Мы проходим сквозь строящийся дом и оказываемся в небольшом дворике. Опять проём. Кажется, это склад деревянных материалов. Под ногами мягко пружинят опилки. Я огибаю штабель досок, за которым только что скрылся мой провожатый. Да где же он?

— Гена! — громко кричу

В ответ тишина. Я устремляюсь вперёд. Нет его нигде! Это что, идиотская шутка?

— Федя! — отчаянно зову я.

Никто не отвечает. С тревогой оглядываюсь вокруг. Что всё это значит?

Мне становится жутковато. Тут пусто и тихо. С моим даром нечего бояться? Ага, посреди штабелей хорошо высушенного дерева!

Я открываю свой ридикюль в виде маленького портфельчика на цепочке и достаю подарок Игоря Васильевича. Хоть попугать, если что...

Правда, маленький дамский пистолет выглядит несолидно. Но стреляет громко. Я уже пробовала.

Засовываю его в карман плаща и иду дальше.

— Федя! Ты где? — кричу вновь и вновь.

Вдруг он и правда где-то тут? В конце концов, кому надо меня разыгрывать? Уж точно не этому Геньке. Он меня и не знает толком, как и я его. Так, видела мельком.

Внезапно впереди раздаётся грохот. Как будто упало что-то тяжёлое. Я вздрагиваю от неожиданности. Мне становится страшно.

А в следующее мгновение из-за штабеля досок мне навстречу вальяжно вышагивает... Благовольский!

— Здравствуй, Наденька, здравствуй, милая! — нарочито радушно произносит он.

А потом делает рукой резкое движение в мою сторону. Я отшатываюсь, но в меня ничего не летит. Хотя нет, кое-что он всё-таки бросил. Потому что я ощущаю едкий неприятный запах и принимаюсь кашлять. Да что там, задыхаться. Даже бежать не получается.

Наконец, прихожу в себя. Перевожу дыхание и вытираю выступившие на глазах слёзы. Благовольский никуда не исчез. Спокойно и расслабленно стоит со сложенными на груди руками, прислонившись спиной к штабелю досок.

— Не переживайте, это не опасно! Просто не хочу, чтобы вы устроили здесь пожар! — с торжествующей улыбкой произносит он.

Так это что, получается... — я не сразу осознаю случившееся. Но ведь Игорь Васильевич рассказывал про способы блокировки магии. Там много всего. И кое-какие вещи не обязательно пить даже. Достаточно просто вдохнуть.

Я пытаюсь сосредоточиться и выдать хотя бы крошечную искорку. Прямо в своей сжатой ладони. И понимаю, что не работает! От слова совсем!

На меня накатывает чудовищное ощущение обречённости.

— Что вам надо? — спрашиваю я.

— Тебя! — плотоядно ухмыляется Благовольский.

Глава 53

— Вы что, совсем рехнулись? — спрашиваю я, впрочем, не особо осознавая, что вообще говорю.

— Отнюдь! В отличие от тебя, я — материалист. Только разум, логика и расчёт! И я не потерплю, когда экзальтированные дамочки влезают и путают мои планы. Прямо сегодня поставлю точку! Но перед этим ты станешь частью моей коллекции!

Да он же самый настоящий псих! — ужасаюсь я. Маньяк!

А ведь и такие среди них встречаются. Сколько зла они принесут уже совсем скоро! Станут разрушать и убивать. Жестоко и бескомпромиссно. Не только тех, кого объявили классовыми врагами. Но и своих.

Что же мне делать? Неужели вот так — и всё?

Но ведь этого не может быть! Ведь мне показали, когда и как я умру! И это будет ещё не скоро!

А если дело в том, что я действительно начала менять историю, только сделала ещё хуже? — осеняет вдруг меня.

— Боишься? — с усмешкой спрашивает Благовольский.

Мне нечего ему ответить. Я правда боюсь. Но не признаваться же ему.

— Между прочим, мы могли бы быть счастливы вместе! — продолжает он.

И вот тут у меня напрочь срывает тормоза. Да кто он такой вообще? Считает себя неотразимым супермачо? Но я-то знаю, что это — всего лишь ментальная магия!

— Быть счастливой? С вами? Вы слишком много о себе возомнили! — кричу ему я.

Устремлённый на меня взгляд мечет молнии. Похоже, он и правда считает себя неотразимым.

— Думаешь, я шучу? Или пугаю? — запальчиво произносит он. — Одна такая добегалась уже! Глупая курица из твоего дома!

— Так это вы застрелили Лизу? За что?

— Один товарищ перепутал с тобой! Впрочем, она сама виновата. Нечего было кричать!

Но ведь это... неправда! Не может такого быть! Просто убить ни в чём не повинного человека... В голове не укладывается!

Ах да, они же материалисты. Целесообразность превыше всего. А моральные терзания — удел презираемых ими экзальтированных идеалисток!

— Неужели рука поднялась? На беззащитную девушку, которая не сделала вам ничего плохого? А как же ваши мечты о всеобщем народном счастье?

— Как гласят беспощадные законы истории, новая общественная формация всегда вырастает на костях! И на крови!

— Вы просто безжалостный психопат!

— Безжалостный? Да мне далеко до тех, чьё господство ты пытаешься оправдать! Это сделал брат того юного товарища, что привёл тебя в мою скромную обитель, где я вынужден теперь пребывать. По твоей вине, между прочим! Их отец стал калекой после несчастного случая на фабрике. Спился и замёрз около церкви, где обычно просил милостыню. Мать уже тогда болела туберкулёзом и вскоре последовала за супругом. В одно далеко не прекрасное утро мелкий проснулся рядом с её остывающим телом!

— Это зло ничем не лучше и ничем не хуже того, что творите вы! — решительно отвечаю я.

В конце концов, мне уже нечего терять.

— Вы — просто слабак! — восклицаю я. — Жалкое ничтожество, убивающее людей чужими руками!

— Можешь не переживать по этому поводу! Тебя я убью своими собственными! Но сначала ты дашь мне то, что женщина должна давать мужчине!

Благовольский шагает ко мне. Я отшатываюсь назад. И тут вспоминаю про то, что у меня в кармане.

Моя рука ныряет за пистолетом. Не успею! Одновременно с этой мыслью палец сдвигает предохранитель. Игорь Васильевич заставил натренировать это до полного автоматизма.

Вот только Благовольский уже всё понял и кидается на меня, как дикий хищник. Я нажимаю на спусковой крючок прямо в кармане. Лишь в последний момент успеваю направить ствол вниз. Тот самый барьер перед убийством себе подобных, о котором рассказывал наставник.

Грохот выстрела сливается с яростным криком моего противника. Его руки всё ещё пытаются до меня дотянуться, но он уже опоздал!

Я стою и смотрю, как Благовольский корчится в покрывающих пол опилках. Кажется, я прострелила ему колено. Он издаёт дикий, словно животный, вой, от которого

Надо бежать! Звать на помощь! А я даже пошевелиться не могу. Хочу крикнуть «помогите», но лишь беззвучно шевелю губами.

За спиной раздаётся шум. Новый страх добивает и без того расшатанные нервы. Я закрываю руками лицо. Это конец!

Мир кружится и переворачиваются, когда меня хватают за плечи. Сознание ускользает и я погружаюсь во тьму. Но быстро выныриваю из этой мрачной глубины. Сквозь не до конца сомкнутые веки брезжит свет.

— Надежда, Надежда! — раздаётся над головой такой знакомый голос.

Я всё-таки заставляю себя открыть глаза. Откуда здесь Борис?

— Вы не ранены? — обеспокоенно произносит он.

— Нет! — почти беззвучно шепчу я.

Сама себя не слышу, но он, кажется, понимает. Я поворачиваю голову и вижу Федю с отцом.

Пытаюсь подняться. Князь тотчас подхватывает меня и помогает. Такое чувство, что ноги не хотят держать. Если бы не Борис...

— Ну что, вязать злодея-то? — спрашивает Федин отец.

Новый страх накрывает с головой. А ведь меня теперь посадят наверняка!

Но тут же спохватываюсь, что это — не мой родной мир. Тут ещё и похвалят за такое. И даже пистолет не отберут. И, главное, я не совершила непоправимого и для Благовольского ещё не всё потеряно!

Внезапно все оборачиваются на звук чьих-то шагов.

— Пшли вон! — раздаётся надтреснутый и явно не совсем трезвый голос. — Ишь, нашли место! Счас в полицию сдам!

Сторож проснулся! — соображаю я. Надо попросить его правда полицию вызвать!

Увидев Благовольского, лежащего среди пропитанных кровью опилок, незадачливый охранник трезвеет буквально на глазах. И несётся за городовым.

Борис обнимает меня за плечи и выводит на улицу.

— Зачем же вы сюда пошли? — недоумевает он.

Я принимаюсь рассказывать про Федю и Геньку.

Глава 54

— Как вы, барышня, от нас ушли, так Федька сразу и прибежал! — объясняет его отец. — Грязный да ободранный. Генька, поганец, в подвале его запер! Федька, значит, раму в окошке расшатал да выломал. Выполз кое-как и домой. Мы давай ругать, дак тут Машка говорит, что вас Генька куда-то повёл!

— Башку ему оторву! — басит Федя.

— Да помолчи ты, — машет рукой его отец. — И без тебя найдётся кому! Мы, значит, к вам на квартиру. Мало ли... А там барин вас ждёт. На автомобиле. Он-то горазд, сразу Федьку выспросил и сюда. Тута они втихаря лазали, бывало. У, охломоны! Перепугался за вас, значит!

Ну вот, опять полиция, — с тоской думаю я. Когда же я теперь домой-то попаду? И Борису ещё хлопоты. Хотя, может, и к лучшему. Вот так посмотрит на всё это и подумает, стоит ли со мной вообще связываться. И мне самой ничего решать не придётся!

Вот только от этой мысли мне становится не по себе. Как будто кусок из сердца вырывают. Я не хочу, чтобы он уходил!

Благовольского увозят в больницу под конвоем. А мы до глубокой ночи сидим в полицейском участке, отвечая на бесконечные вопросы. Борис привозит меня домой лишь под утро.

Я даже не знаю, что сказать маме. Просто гуляла? Так она всё равно правду узнает. Ей-то за что все эти треволнения?

И Натали будет переживать. Хотя чего теперь переживать? Наоборот можно успокоиться. Благовольский арестован. Как и убийца Лизы.

Геньку вот только жалко. Попадёт в приют — так и пойдёт по кривой дорожке.

Однако через пару дней я узнаю, что он теперь живёт у Гали.

— Своих трое, так ещё один не объест! — принимается объяснять она, когда я опять приезжаю за Машей. — Жалко парня-то. Я и мать его знала, Царствие ей небесное! Да и работает он, какую-никакую денежку на харчи всяко принесёт.

Понурый Генька молча сидит в углу. Уже извинился передо мной, но всё равно прячет глаза.

— Им бы с Федей учиться пойти, — произношу я.

— Да куда уж? — машет рукой Галя. — Читать-писать умеют, арихметику знают, и хватит! Выше головы не прыгнешь! Такая уж наша доля.

— Может, всё-таки в реальное училище их как-нибудь определить получится?

— А жить тогда на что? Харчи, одёжу справить? За комнату ещё платить. Да на чёрный день чтоб было. Мало ли...

Я опять думаю о проекте Строганова. Хоть бы у него получилось! И, главное, чтобы не случилось опять покушения.

Ну да, Благовольского арестовали. Но он ведь не один такой! Хочется надеяться, что полиция раскрутит его связи и выйдет на тех, кто им управлял. Я опять вспоминаю того банкира с лицом, которое никак не получается запомнить. Кто стоит за всем этим?

Однако моим надеждам не суждено сбыться. Потому что при переводе из больницы Благовольский умудряется покончить с собой. Сигает из окна вниз головой. Вот ведь ужас-то...

Я принимаюсь думать о его отце. Кто виноват, что так вышло? Да и только ли отец? Как получилось, что не нашлось никого, кто поддержал бы и вразумил запутавшегося и отчаявшегося подростка? Кто помог бы ему вновь обрести потерянную веру?

А мать Ольги? Нет, здешняя церковь явно не справляется со своими обязанностями! Причём принудиловка с Законом Божьим порой вызывает у молодёжи лишь презрение, а то и ненависть к вере отцов.

Хотя я-то знаю, что всё может быть организовано совсем иначе. Даже опробовала уже с девочками Закревскими. Недавно мы начали читать и обсуждать детскую Библию.

И я вижу, что им интересно! В конце концов, вопросы, связанные со смыслом жизни, смертью и бессмертием, непростым порой выбором между добром и злом — реально будоражат душу каждого. И если вместо зазубривания сухих догматов говорить об этом простым человеческим языком, да на конкретных примерах из жизни — такой предмет может стать одним из самых любимых.

И с догматами не всё так однозначно. Вон, Любочка и Катя страстно заинтересовались ангелами. Мне даже пришлось достать унылый тяжеловесный катехизис и пересказать им оттуда своими словами всё, что там было написано об этих чудесных созданиях. И ведь запомнили! С лёту, можно сказать.

А кого может оставить равнодушным жизнь и Крестная Жертва Христа? Или подвиги святых?

Да даже если это просто

Не знаю я, в общем... Вот только, когда думаю о том недостроенном доме со штабелями досок, о человеке, который хотел меня убить, и о погибшей Лизе — понимаю: я всей душой хочу, чтобы смерти не было! Чтобы всех нас ждало воскресение, а не вечная разлука с дорогими и любимыми.

Маша хвастается перед Любочкой и Катей своими рисунками. Вот ведь удивительно, юные Закревские занимаются изобразительным искусством со своей гувернанткой, постоянно срисовывают что-то, однако в их рисунках почему-то нет той смелости и ясности линий, что получается у дочки простого рабочего.

— У неё настоящий талант! — восхищается Натали.

Ещё бы. Я ей уже третий альбом покупаю. И Галя ворчит, что Маша вечно со своими картинками стол занимает. Вместо того, чтобы заняться каким-нибудь, как она выражается, полезным делом. Типа помощи по хозяйству.

Девочке, наверное, и в школе-то скучно будет. Потому что она уже неплохо читает. А Любочка научила её писать печатными буквами. Это они так в гувернантку и учениц играли.

Я же опять думаю о несправедливости. Ведь получается, что у кого-то все условия созданы — только учись. Другим же приходится делать это вопреки тяжким обстоятельствам. И далеко не всегда удаётся.

Глава 55

Тем временем Натали готовится открывать школу. Она будет располагаться в районе Чёрной речки, в бывшем дачном особнячке, специально для этого выкупленном в складчину благотворителями.

Программа рассчитана на четыре класса. Причём уровень образования планируется давать такой, чтобы успешно закончившие школу могли пройти вступительные испытания в реальное училище или даже гимназию.

Я вызываюсь помочь ей провести собеседование с учителями.

— После общения с приверженцами народовольческих учений, — объясняю я, — мне будет легко вывести их на чистую воду! Тот самый Благовольский открытым текстом говорил, что одно из направлений их деятельности — проникнуть в систему образования и переформатировать её под насаждение детям революционных и материалистических идей. Типа дарвинизма и атеизма.

На самом деле я, конечно же, гораздо больше надеюсь на свою ментальную магию. Неприятно, да. Но, с другой стороны, что тут такого? Мысли читать всё равно невозможно, а определять, что человек лжёт — нисколько не аморально. Это как раз таковым должно быть стыдно, а не мне!

Мы проводим собеседование с будущими учителями на пару с Марией Балашовой. Натали уже на восьмом месяце, и ей тяжело подолгу сидеть на одном месте.

— Скажите, вы верите в Бога? — спрашиваю я после того, как задаю стандартные вопросы про учёбу и стаж работы.

Ух ты, врёт, и не краснеет!

— Почему вы выбрали профессию учителя?

Заученные, пустые слова о сеянии разумного, доброго, вечного. Даже Балашова ощущает фальшь и укоризненно качает головой.

Ещё пара вопросов, и мы прощаемся. Дабы не вызывать излишнего раздражения, я говорю, что после собеседования со всеми кандидатами мы тотчас известим тех, кто будет отобран для работы в нашей школе. Естественно, эта дамочка в их число не войдёт!

Я отсеиваю ещё пару революционерок и одну религиозную фанатичку. Вот и всё. С преогромным облегчением восстанавливаю ментальный щит, защищающий от восприятия чужих эмоций.

Порфирий Андреевич говорит, что я выдержу и без него. Просто привыкну потихоньку. Как он выразился, мой дар прогрессирует семимильными шагами.

Но я боюсь. Безошибочно распознавать чувства окружающих, особенно близких — от одной мысли об этом мороз по коже. А уж если Борис... Нет, только не это!

У нас есть шесть вполне достойных учительниц и двое учителей. Потому что в каждой параллели будут два класса. Мальчишечий и девчоночий.

Господствующее здесь раздельное обучение не так уж и плохо. Как психолог, хоть и недоучившийся, я прекрасно знаю о психофизиологических особенностях девочек и мальчиков. Девочки раньше созревают, плюс более прилежны и дисциплинированы. На их фоне мальчики-ровесники порой выглядят довольно бледненько. Со своими не слишком аккуратными тетрадками и неспособностью смирно сидеть целыми часами, не сводя глаз с учителя.

Правда, я всё-таки против радикального разделения детей по разным зданиям. Общаться и играть вместе на переменах полезно для обоих полов, так как способствует взаимопониманию.

Ещё бы только адекватного учителя Закона Божьего найти! Не дай Бог, попадётся такой, что всё испортит. Своим преподаванием оттолкнёт детишек от веры.

Но тут выручает Мария Балашова. Приводит знакомого батюшку Алексия, совсем молодого и полного смелых чаяний относительно христианского просвещения. Как и известный на всю Россию кронштадтский пастырь отец Иоанн, он полагает, что православная столица нуждается в этом ничуть не меньше, чем населённые инородцами окраины, совсем не знающие Христа. И как можно с ним не согласиться?

Совсем скоро отец Алексий становится завсегдатаем наших вечерних дачных чаепитий. Я рассказываю про Благовольского и его трагический конфликт с отцом.

— Это — не вера, а чудовищная пародия на неё! — с горечью произносит священник. — Если бы вы только знали... Впрочем, к чему? Всё равно ничего не изменится!

Я нисколько не удивляюсь, когда узнаю, что отец Алексий — не на самом хорошем счету в епархии. Считается чуть ли не вольнодумцем. Натали и Борису даже пришлось привлечь свои связи, чтобы утвердить его на должность законоучителя.

Тем временем наступает август и мне пора подумать о своей учёбе. Мой аттестат давно представлен в канцелярию, осталось только собеседование пройти.

В жизни так не волновалась из-за экзаменов! Да я и не прошла бы его в принципе, если бы не добротное гимназическое образование прежней Наденьки. Всё-таки до революции образованным людям закладывали глубочайший фундамент классической культуры. Как же жаль, что в моём прежнем мире это оказалось безнадёжно утеряно. Но, может, в моих силах не допустить, чтобы подобное случилось и в этом?

Я регулярно навещаю Ольгу. Она должна скоро родить. Уже подготовила всё необходимое для младенца.

Как только справится одна? Я опять предлагаю ей написать маме. Но она вновь отказывается. Наотрез. Даже плачет.

Хочется надеяться, что роды будут лёгкими. Только всё равно ведь помощь потребуется. Потому что у неё

— Ты бы хоть с соседями договорилась, чтобы за акушеркой сбегали, когда начнётся! — говорю я.

— Да ну, сама справлюсь! — протестует Ольга. — Первые роды — это не быстро!

— По всякому бывает!

Здесь всё ещё рожают дома. Имеются, конечно, специальные клиники для сложных случаев. И родильные приюты для, скажем так, асоциальных особ, либо совсем бедных, у кого просто-напросто нет возможности рожать там, где они живут.

Остальные же просто приглашают на дом акушерку, или, как тут чаще говорят, повивальную бабку. Хотя она обычно никакая не бабка, а порой и вовсе девушка, прошедшая трёхлетний курс Повивальной школы.

Это стоит денег, хоть и не слишком больших. Правда, довольно часто помощь роженицам оплачивает государство, благотворители либо земства.

Глава 56

Последние несколько дней я усердно ищу новую квартиру. Желательно поближе к университету. И хотя бы из двух комнат и кухни.

Как мы только за неё платить будем? Боюсь, учёба вряд ли оставит мне много возможностей для подработки. Впрочем, этот вопрос встанет позже. На ближайшие месяцы у нас хватит накопленных денег. А дальше видно будет.

В конце концов, Борис обещает опубликовать в своём журнале мою книгу. Значит, будет гонорар. Может, ещё статьи какие-нибудь стану писать.

Да и мама после лета свободной дачной жизни выглядит бодрее. Похоже, общение с Закревскими всё-таки вытащило её из той тёмной пропасти, в которой она заточила себя после смерти папы. Она говорит, что будет давать уроки музыки.

В общем, смотрю в будущее с некоторым оптимизмом. Правда, всё равно не расслабиться. Одни отношения с Борисом чего стоят!

Он ведёт себя так, как будто я — уже его! Разве что ничего откровенно сексуализированного не допускает. И это хорошо. Потому что не время сейчас. Надо сохранять трезвую голову. Вот только как долго я продержусь?

Я шагаю по улицам, сверяясь с выписанными на бумажку адресами. Но лишь на третий день нахожу то, что меня устраивает.

Небольшая уютная квартирка из двух комнат с кухней. Просто идеально для нас с мамой. Даже гостей принимать можно.

Я тотчас договариваюсь насчёт перевозки мебели со старой квартиры. Ещё и Галины детишки помогают. Федя с Генькой и Маша. И вещи перетаскать, и порядок навести. Пока они моют полы и протапливают плиту на кухне, я еду за мамой.

В особняке Закревских меня встречает Борис. Он опять на своей службе и мы встречаемся не так часто. Однако сегодня — выходной.

— Как это вы так быстро всё успели? — удивляется он. — Даже не сказали, что переезжаете!

Наши с мамой вещи уже собраны, и слуга относит их в автомобиль. После чего Борис везёт нас с мамой на новую квартиру.

Там уже всё сияет чистотой, а на плите закипает чайник. Мы с Борисом спешим в лавочку за сладостями и пирогами.

Галины дети просто очарованы князем! Да и он сам с явным удовольствием общается с ними. Я уже заметила, что он вообще обожает детей. Как, впрочем, и они его. Даже у сумрачного обычно Геньки на лице проскальзывает улыбка.

Он всё-таки прижился у Гали. Тяжело ему, конечно. Его старший брат оказался боевиком ячейки народовольцев и замешан в нескольких серьёзных преступлениях. Хорошо хоть, младшего не успел вовлечь.

И Галя с мужем молодцы. Не побрезговали, не побоялись принять Геньку в семью. Теперь у мальчишки есть все шансы не свернуть на кривую дорожку.

Что мне особенно нравится в моём новом мире — так это гораздо меньшая бюрократическая регламентированность жизни. В самом деле — в моём прежнем мире Геньку ждал бы приют и детдом. А если бы даже кто-то и захотел ему помочь — ему бы пришлось пройти самый настоящий бюрократический ад по сбору справок, оформлению документов и прохождению курсов приёмных родителей. Да ещё доказать, что имеется подходящее жильё и доходы.

Сижу за столом и радуюсь. Настоящее новоселье получилось!

Наконец, Борис вызывается отвезти моих верных помощников домой. Дети с восторгом залезают в автомобиль. Особенно мальчишки. Никогда в жизни на таком чуде не катались!

— А трудно на нём ездить? — спрашивает Генька.

— Да нет, не очень! — отвечает Борис. — Сколько лет в школе учился?

— Четыре! — отвечает мальчик.

— И аттестат получил?

— Ага! — кивает он.

— Стукнет четырнадцать — могу замолвить за тебя словечко в школе шофёров, — улыбается князь.

— А мне можно? — влезает молчавший до этого Федя. — Я тоже аттестат получил!

— Договорились!

В первый день учёбы Борис отвозит меня в университет на своём автомобиле. И встречает с цветами, когда я выхожу после окончания лекций.

У меня голова идёт кругом. Не знаю даже, отчего. То ли от беспощадно вываленных на мою бедную голову сведений по философии, то ли от аромата роскошных лилий и ещё каких-то более мелких растений, собранных в большущий букет.

— Первый день учёбы надо обязательно отметить! — улыбается князь и везёт меня в ресторан.

В последний раз я, точнее, Наденька Баратынская, была в ресторане подростком. Когда грозная буря ещё не обрушилась на семью.

Борис расспрашивает, как прошёл мой первый день в университете. Я с удовольствием рассказываю.

Потом мы принимаемся обсуждать приём по случаю выхода первого номера нашего журнала. Уже совсем скоро. И в нём будет печататься моя фантастика!

— Вы, кажется, пишете следующую книгу?

— Да, только это совсем иной жанр! — объясняю я. — Не знаю даже, получится ли её вообще хоть когда-нибудь опубликовать.

— Дадите почитать?

— Надо дописать сначала!

— Пожалуйста, не тяните! Я ужасно заинтригован и с нетерпением жду!

— Ах, вы просто шутите!

— В каждой шутке есть доля правды! У вас замечательный слог!

— А вы замечательно умеете придумывать комплименты!

— В отношении вас их вовсе не приходится придумывать!

Я слегка напрягаюсь, но Борис и тут не переходит той самой грани. Словно ждёт, когда я окончательно созрею и упаду ему в руки, как спелый плод с дерева.

Я украдкой вглядываюсь в его лицо.

Ну уж нет! Сначала надо рассказать ему, кто я на самом деле. Иначе будет нечестно.

Может, прямо сейчас? Нет, это точно выше моих сил!

В который уже раз обещаю себе, что обязательно подготовлюсь, настроюсь, и — скажу! А дальше — как Бог даст.

Глава 57

Опять пишу свою книгу. Терзаюсь и даже плачу. Потому что моя героиня понимает, что не может ничего изменить. И неумолимая поступь жестокого рока стремительно приближает её мир к страшной развязке.

Что будет дальше? Я не знаю. Сижу перед чистым листом и даже не представляю, что на нём написать. Что ж, придётся пока отложить.

Тем более, я ведь теперь студентка. И на моём столе лежит обширный список книг, которые я должна прочитать. Причём на русском из них меньше половины.

К тому же я — единственная девушка на курсе. И очень боюсь, что отношение ко мне будет несколько предвзятым. Я уже успела заметить косые взгляды.

Вспоминаю, что уже почти две недели не навещала Ольгу. Надо бы заглянуть, как там она.

Один из чувствительных недостатков этого мира — отсутствие связи. Даже проводные телефоны здесь редки. Они имеются лишь в учреждениях или домах очень богатых людей.

Впрочем, Борис рассказывал, что уже разработаны проекты полной телефонизации крупных городов. Но когда это ещё будет?

Эх, если бы здесь имелись пусть даже не телефоны, но что-то вроде пейджеров, позволяющих принимать короткие текстовые сообщения! Как бы это облегчило жизнь.

Ведь пешком не особо набегаешься. А общественный транспорт тут пока не сильно развит. Разве что конка — что-то типа трамвая, который двигают запряжённые лошади. Правда, вот-вот обещают открыть первую электрифицированную линию, которая будет скоростной.

Поэтому говорю маме, что иду к знакомой и шагаю к дому Ольги.

— Как ты? — спрашиваю её.

— Как видишь, пока не родила! — улыбается она. — Заказ вот большой получила на перепечатку, так не даёт работать нормально! Как усядусь — толкаться начинает!

Она поглаживает рукой свой живот и мечтательно улыбается, словно вглядываясь в какую-то неведомую манящую даль. Какая же она красивая сейчас, несмотря на простое домашнее платье! И отросшие волосы в виде каре ей здорово идут.

Какой же всё-таки придурок этот Благовольский! Мог бы быть счастливым мужем и отцом. А вместо этого выбрал разрушение и смерть. Жалко его. Но гораздо больше жаль тех, кого он успел погубить. Ольге и Верочке Новосельцевой повезло вырваться из его паутины буквально в последний момент.

А ведь он такой — не один. Да, их вылавливают. Спецслужбы империи работают на совесть. Но на место арестованных тут же встают другие. Либо обманутые в своих лучших побуждениях, искренне желающие принести народу благоденствие и справедливость. Либо, наоборот, ведомые тёмными страстями — жаждой власти, мести и разрушения. А то и просто банальной похотью. Как Благовольский, который собирал целую «коллекцию» из обманутых им девушек. Впрочем, с ним всё сложнее...

— Живот вот только потягивает в последнее время, — произносит Ольга. — Акушерка говорит — значит, скоро!

Она ставит на плиту чайник. И спрашивает, как у меня дела.

Я рассказываю про университет. И про то, что скоро начнёт выходить новый журнал и в нём будет печататься моя книга.

— Знаешь, вся эта ситуация, — Ольга широким жестом обводит рукой вокруг, — заставила меня многое переосмыслить! Представляешь, кое-кто из моих прежних друзей сказал, что я — предатель! Выбрала быть самкой вместо борца за светлое будущее, представляешь? Но для кого оно тогда, это светлое будущее, если не для наших детей?

— Конечно, для них! — соглашаюсь я.

— Мне даже заявили, что там — ещё не человек! Просто личинка. Якобы есть такой немецкий натуралист Геккель, который открыл, что в процессе внутриутробного развития ребёнок сначала проходит предшествующие эволюционные стадии. Сначала рыба, потом — земноводное, рептилия, хвостатое млекопитающее. Но я в это не верю! Особенно, после того, как он в первый раз толкнулся изнутри! Ты даже не представляешь...

Она улыбается и продолжает:

— Это такое чудо!

Мне действительно трудно это представить. Да что там, невозможно. Пока самой не придётся испытать. Придётся ли?

Но что касается этого Геккеля... Был такой и в моём прежнем мире. Правда, его разоблачили за фальсификации рисунков эмбрионов. Он просто подрисовывал недостающие детали и искажал пропорции, чтобы подогнать факты под свою теорию о повторении в эмбриогенезе этапов эволюционного развития.

Теорию Геккеля в конце концов опровергли. Вот только ею успели воспользоваться, чтобы хоть чем-то подпереть эволюционизм, а заодно оправдать и законодательно разрешить аборты.

— Надо же, живот прямо каменным становится, — задумчиво произносит Ольга. — И в поясницу отдаёт. Потом отпускает.

— Может, это оно? — слегка обеспокоенно спрашиваю я.

— Да ну! — Ольга мотает головой. — Мне же не больно!

А ведь это по всякому бывает, — соображаю я. Мне вспоминается моя тётя из прежнего мира, которая родила дома из-за того, что проспала свои роды. Просто проснулась утром в мокрой от отошедших вод постели. Только успела скорую вызвать, как уже потуги начались. В итоге встретила врачей с младенцем на руках, бодро посасывающим грудь.

— Я хотела у тебя про магию спросить, — говорит Ольга. — Это ведь правда по наследству передаётся?

Я пожимаю плечами.

— Считается, что да. Но это нельзя назвать правилом. Потому что из него очень много исключений как в одну, так и в другую сторону.

— Значит, у него тоже может быть! Как у отца. Поможешь разобраться, если что? Я никогда не сталкивалась. Ведь это только у дворян обычно.

— Мне кажется, что не обязательно! — не соглашаюсь я. — Просто люди других сословий часто не знают о своём даре. Особенно, если он не слишком сильный и не проявляется сам по себе. А детей дворян обычно проверяют специалисты и подсказывают, как развить дремлющие способности.

— Может быть, — печально произносит Ольга. — Как знать, вдруг он оставил ему хоть что-то?

Грустно всё это. Ребёнок ещё не родился, а его отца уже нет. Впрочем, стоит ли горевать, если этот самый отец хотел его убить?

Глава 58

Ольга замирает вдруг. Её лицо застывает в крайнем недоумении. Я испуганно напрягаюсь:

— Ты чего?

Она не отвечает.

— Тебе плохо, да?

— Кажется, это всё-таки оно! — шепчет, наконец, она.

— Я сбегаю за акушеркой! — тотчас выпаливаю в ответ.

Ольга диктует адрес и я лечу вниз, перепрыгивая через ступеньки. Никогда не имела дело с такими вещами!

Несусь по улице, пару раз едва не сбивая с ног прохожих. Нелепо одетая тётка, которую я нечаянно толкнула, даже кричит мне вслед нехорошее слово.

Вот и нужный дом. Я яростно трясу дверной звонок. Ну, что ж они так долго-то там?

Наконец, слышу звук шагов и дверь открывает сухонькая пожилая женщина в простом ситцевом платье.

Взволнованно объясняю, в чём дело и умоляю скорее идти к Ольге.

— Да-да, конечно! — уверяет акушерка. — Сейчас соберусь и пойду!

Такое чувство, что она совсем не торопится. Копается где-то там, медлит.

— Пожалуйста, поспешите! — с мольбой взываю я.

— Да ведь это просто роды! В срок и без осложнений!

Мне бы её спокойствие. Хотя, может, и правильно именно так к этому и относиться. В самом деле: беременность и роды — не болезнь и не экстрим.

Здесь это — самая обычная рутинная часть семейной жизни. Может, именно поэтому тут столько детей, а не постепенное старение и вымирание населения, как в моём прежнем мире.

Однако я всё равно жутко волнуюсь. Как там Ольга?

— Вы же знаете адрес? — спрашиваю я. — Я побегу тогда, а то она там совсем одна!

На всякий случай повторяю номер дома, этаж и квартиру Ольги и несусь назад.

— Как ты себя чувствуешь?

— Да ничего вроде, — растерянно отвечает Ольга. — То схватит, то отпустит! Надеюсь, скоро. Надоело уже! А говорят, что это может и сутки, и больше длиться!

— Сейчас акушерка придёт, посмотрит, что и как!

— Ну вот, опять! — со стоном произносит Ольга.

Такое чувство, что она меня вообще не слышит.

— Может, тебе что-нибудь нужно? Попить, поесть? — спрашиваю я.

— Ах, ничего! У меня всё готово давно!

Стук двери возвещает о приходе акушерки. Ну, наконец-то!

Она велит Ольге улечься и достаёт деревянную полированную трубочку. Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как она прикладывает её к животу.

— Всё хорошо, милая! Сердечко бьётся, как часики! — ласково произносит она.

Акушерка уверяет, что уже скоро. Я в этом не разбираюсь, но мне хочется ей поверить.

Наконец, она велит растопить плиту. Говорит, надо прокипятить какие-то инструменты.

Я соображаю, что в доме ни дров, ни воды. Несколько раз спускаюсь во двор за всем этим.

— Водички бы побольше! — просит акушерка. — Надо будет ребёночка искупать!

В очередной раз досадую, что тут в домах даже холодная вода встречается редко, не говоря уже о горячей. Нахожу на кухне самую большую кастрюлю, наливаю почти до краёв и ставлю на плиту.

Тем временем приходит Ольгина соседка. Осознав происходящее, просит, чтоб позвали, если понадобится помощь, и идёт в свою комнату.

Видно, что она очень устала. Ольга рассказывала, что она работает в какой-то конторе, и её постоянно задерживают допоздна.

Я замечаю вдруг, что за окном совсем темно. Ольга же выглядит совсем отрешённой от реальности.

— Что с ней? — испуганно спрашиваю я.

— Всё хорошо! — отвечает акушерка. — Вот-вот уже... Вы-то домой бы шли, а то время совсем позднее!

Я опять выхожу на кухню. Чувствую, что меня аж потряхивает. Ни за что не усну ведь! Лучше уж тут дождусь. Мама будет волноваться. Правда, она уже привыкла к моим поздним возвращениям. Как же жаль, что телефона нет.

Я опускаюсь на стул. Из комнаты доносятся стоны. С ума сойти!

А ведь когда-то и мне... Страшно, если честно. С другой стороны, когда это случится, я, наверное, буду воспринимать всё совсем иначе, чем сейчас. Ольга же рассказывала, что ожидание ребёнка — это на самом деле здорово.

Ах, о чём я думаю? У меня и жениха-то нет.

Борис? Я не должна... Правда, всё к тому идёт и я никак не могу этому воспрепятствовать. Или могу? Да просто рассказать, кто я и откуда! Наверное, этого будет достаточно, чтобы любой мужчина сбежал прочь, роняя тапки!

Я горько усмехаюсь. Да нет, скорее всего, он просто не поверит. Подумает, что я заигралась в свои фантазии. Или что у меня крыша поехала.

Из комнаты доносится странный звук, напоминающий рычание. Я вскакиваю и прислушиваюсь. И тут раздаётся тоненький, словно писк, плач! Как, уже?

Я замираю около двери. Войти? Или нельзя?

Всё-таки решаюсь и тихонько стучу.

— Вы ещё не ушли, Надежда? — удивлённо спрашивает акушерка. — Сделайте, пожалуйста, чаю!

Я несусь к плите. Наконец, вхожу в комнату с маленьким подносом. Ольга горделиво восседает на кровати, опираясь спиной на подушки. У её груди — младенец! У меня чуть поднос из рук не выскальзывает! Это настоящее чудо!

— Девочка! — восторженно шепчет она.

Я смотрю на её усталое и такое счастливое лицо. На миг меня окатывает ужасом, что всего этого могло просто не быть, если бы не наша случайная встреча тогда, зимой.

Акушерка суетится, собирая в узел бельё.

— Надо будет в прачечную отнести! — бормочет она.

Я возвращаюсь домой лишь под утро. Бедная мама... К счастью, она спит! Тихонько проскальзываю в свою кровать.

Прежде чем заснуть, успеваю подумать об Ольгиной дочке. Я не хочу, чтобы её юность была жестоко разрушена воцарившимся в стране кровавым хаосом! Я должна это изменить!

Отчётливо осознаю, что давно пора поделиться своим знанием с тем, кто сможет это воспринять и дать разумный совет. И я знаю, кто этот человек!

Завтра... Ну, сколько можно откладывать, в конце концов?

Глава 59

Я просыпаюсь и понимаю, что безнадёжно опоздала на учёбу. На две лекции точно!

Наскоро собираюсь и бегу в университет. Вот ведь незадача, одна из пропущенных лекций — у того самого декана, который

— Если вы, сударыня, полагаете, что ваши... хм, связи помогут вам успешно сдать экзамены — то вы глубоко ошибаетесь! — многозначительно произносит он.

— Простите, я правда виновата! Постараюсь не допускать такого впредь, — спокойно отвечаю ему.

Не рассказывать же, из-за чего опоздала. Этого он точно не поймёт!

Я изо всех сил заставляю себя слушать профессора и даже пытаюсь конспектировать. Вот только мне совсем не до античной философии. Вместо этого я думаю о том, как пойду к Порфирию Андреевичу и расскажу ему всё. Вообще всё.

Про свой прежний мир без магии и двадцать первый век. Про революцию и расправу с царской семьёй. Про две мировые войны. Про чудовищную деградацию человечества, связанную с целенаправленным уничтожением нравственности, веры и семьи.

Что он мне скажет на это? Он точно поймёт, что мои слова — не ложь! А если сочтёт меня сумасшедшей? Искренне верящей в свои безумные фантазии?

Риск, конечно, есть. Но я должна хотя бы попытаться. Должна сделать всё, вообще всё, что в моих силах. Ведь не просто же так меня сюда забросило!

И потом, я ведь просто изнемогаю под тяжким грузом непростых мыслей и сомнений. Ещё и учёба на философском факультете свою лепту внесла. И конфронтация с материалистическими идеями народовольцев.

В чём смысл существования человечества? И каждого отдельного человека? И что есть истина? Если это христианство, то как оно сочетается со множественностью миров? Это что же, получается, Христос воплотился и пострадал в каждом из них?

В общем, голова кругом идёт. И я не могу больше разбираться с этим в одиночку. Эдак ведь и на самом деле поехавшей крышей обзавестись можно!

С трудом досидев до конца учебного дня, беру извозчика и еду к Порфирию Андреевичу. Как раз к концу приёма успею. Только бы он не оказался занят и смог уделить мне время!

— Простите, но мне очень надо с вами поговорить! — срывающимся от волнения голосом произношу я, вбежав в приёмную.

— Что случилось, Надежда? — спрашивает целитель.

— Пока ничего, но скоро... В общем, долго рассказывать! И не знаю, поверите ли вы вообще!

— Идёмте! — произносит Порфирий Андреевич, открывая дверь своего кабинета.

Он молчит всё время, пока я рассказываю. Даже не спрашивает ничего. И не произносит ни слова после того, как я заканчиваю.

Давящая тишина заставляет меня ёрзать на стуле. Я больше не могу!

— Я вам верю, — тихо произносит он. — И не считаю вас сумасшедшей.

Смысл его слов не сразу доходит до меня. Но когда я, наконец, его осознаю, мне становится легче дышать.

— Я всегда был уверен, что мир устроен сложнее, чем мы думаем, — продолжает целитель. — Более того, наш разум на данном этапе нашего существования слишком слаб, чтобы вместить то, что далеко выходит за границы нашей обыденной реальности. Да что там, зачастую у нас просто нет нужных для выражения этих смыслов понятий!

Я перебиваю его и задаю тот самый вопрос про христианство и множественность миров.

— Исторический процесс существования нашего мира обычно воспринимают как линию. Кто-то полагает, что она — прямая. Кто-то видит её закрученной в спираль. Да-да, та самая история, которая повторяется! Но есть ли основания полагать, что нет других линий, кроме нашей? Или развилок?

— Вы имеете в виду другие миры? — уточняю я.

— Да! Представьте себе вариант развития мира, в котором не случилось катастрофы грехопадения! Каким был бы мир, если бы наши прародители не сделали того скверного выбора послушать не Бога, но Его врага? Мир, полный первозданной гармонии и совершенства! Без смерти, горя и боли. Мир, где люди развивались бы иным путём, не уничтожая друг друга и не уродуя творение.

— Это... слишком сложно! — заворожённо шепчу я.

— Конечно! Мы все деформированы существованием в искажённой, огрубевшей природе. Жизнью среди поруганного творения, общением с подобными нам искорёженными и страдающими существами. Но я уверен, что где-то существует совсем другая реальность! Светлая и прекрасная!

— Хотелось бы в это верить, — отвечаю я. — Вот только что нам с нашей-то делать?

— Возделывать и хранить! — восклицает целитель. — Как, собственно, и заповедал Творец. Менять мир к лучшему, начиная, естественно, с самих себя!

— Народовольцы тоже полагают, что меняют мир к лучшему, убивая и разрушая! — возбуждённо выпаливаю я. — Они считают, что светлое будущее можно построить исключительно на расчищенной до голой земли площадке!

— Чтобы не наломать дров, у нас есть надёжный ориентир — Откровение, данное самим Творцом!

— А почему там нет ничего про множественность миров?

— Там есть то, что даёт нам возможность ориентироваться в любом мире и в любой ситуации! Делать правильный выбор. Уж вы-то точно должны понимать, что даже самое рациональное и эффективное решение какой-либо проблемы может не быть правильным, если оно нарушает нравственный абсолют! И сиюминутная выгода здесь и сейчас может стать причиной страшной катастрофы в будущем!

То, что он только что сказал... Получается, СССР просто не мог не рухнуть, потому что был построен на крови и слезах? Да что там СССР, все империи, все проекты, вообще всё, что основано на лжи и насилии — заведомо обречено!

— Впрочем, мы ушли в сторону от столь беспокоящего вас вопроса о множественности миров и того, как этот факт согласуется с христианством, — продолжает Порфирий Андреевич.

— Вот именно: как? — взволнованно переспрашиваю я.

Глава 60

Порфирий Андреевич окидывает меня испытующим взглядом и произносит:

— Итак, множественность миров... Допустим, каждый мир — это некая линия, имеющая начало и конец. Вообразите себе восьмёрку, но не плоскую, а объёмную. Её донышко, основание — точка начала мира. Сразу за ней начинается дробление вариантов развития Вселенной.

— А почему... — растерянно спрашиваю я. — В смысле, из-за чего они дробятся?

— А вот на этот вопрос, вам, судя по всему, и предстоит найти ответ на вашем жизненном пути! Вы ведь хотите переписать историю, так?

Я молча

— Может ли произойти обратный процесс, так сказать, слияние? И на этот вопрос я бы ответил утвердительно. Сумма человеческих выборов в конечном итоге запросто может повлечь синхронизацию процессов и событий в разных мирах. Видите ли, зло, что старательно сбивает людей с правильного пути — не отличается креативностью. Его уловки всегда повторяются.

Ну, как тут не согласиться? — соображаю я. Воочию имела возможность убедиться, что в разных мирах грехи и пороки абсолютно идентичны.

Так вот, насчёт слияния... — добавляет целитель. — Это будет середина нашей воображаемой восьмёрки! Конкретная точка в историческом процессе — Боговоплощение! Вы же не думаете, что общепринятое как в вашем прежнем, так и в этом мире летоисчисление от Рождества Христова, точки, разделившей мир на две стадии — случайность?

— Понятно... — шепчу я. — Вершина восьмёрки, значит, Апокалипсис? Конец света?

— Именно так! — кивает целитель.

— И что мне теперь делать со всем этим? — недоумённо спрашиваю я.

— Вы задали трудный вопрос! Я не знаю. Могу лишь попробовать поговорить кое-с-кем из моих высокопоставленных пациентов. Как знать, быть может, вам всё-таки удастся стать неким центром кристаллизации любящих Бога и Россию людей?

— Спасибо! Я даже не знаю, как вас благодарить! То, что вы для меня сделали... Я бы не выжила просто! Да и сейчас... У меня словно камень с души свалился!

На лице целителя вспыхивает вдохновляющая улыбка.

— Это всего лишь мой долг, — тихо отвечает он.

Я выхожу из его кабинета, окрылённая надеждой. Господи, пусть у меня и правда получится переписать судьбу!

Я несусь домой и тотчас бросаюсь к столу. Хватаю свою рукопись и прочитываю последние написанные строки. Я знаю, что будет дальше!

Каждое воскресенье я отправляюсь на Каменный остров. В особняк Закревских, хозяйка которого решила пока не возвращаться в город.

Я навещаю Натали и её дочек. Пью чай в кругу единомышленников. Почти всегда к нам присоединяется и Борис.

Уже вышел первый номер журнала «Божий замысел». Он вызвал ожесточённую критику как со стороны либералов-материалистов, так и со стороны религиозных консерваторов. Одни плюются ядом из-за креационизма, другие — из-за вольнодумства и, как они выражаются, «попрания вековых устоев».

Чем дальше, тем больше у меня складывается впечатление, что среди духовенства и консервативных кругов полно тех, чья задача — как можно больше дискредитировать веру в Бога и вообще традиционные ценности. Вызвать у людей возмущение и неприятие агрессивным навязыванием правильных вроде бы вещей. А то и вовсе заставить образованные классы покрутить пальцем у виска.

Я долго не верю своим глазам, когда открываю книгу, где какой-то священник пытается обосновать, что Земля на самом деле — плоская. А сколько статей в газетах и журналах, призывающих карать людей вплоть до уголовного наказания за выход из православия? Сколько позорнейших нападок на равноправие мужчин и женщин, даже до объявления последних неспособными к изучению точных наук и занятию ответственных постов?

Да уж, с такими «друзьями» — и врагов не надо! Те, кстати говоря, тоже не дремлют.

Империю регулярно сотрясают теракты. Совсем недавно опять стреляли в Строганова, когда он находился на отдыхе в своей крымской резиденции.

К счастью, граф отделался лёгким ранением. И, по словам Бориса, его законопроект о защите прав наёмных рабочих уже получил несколько положительных резолюций из различных министерских департаментов. Так что очень вероятно, что совсем скоро он ляжет на стол государя Николая II для окончательного вердикта.

— Как ваша книга? — спрашивает Борис, когда мы прогуливаемся по осеннему парку, загребая ногами пышный ковёр из яркой опавшей листвы.

— Кажется, дописала! Но не совсем уверена, насколько хорошо мне удалось выразить то, что я хотела! — улыбаюсь я.

— Если хотите... если позволите, я мог бы...

Я тотчас понимаю, о чём он и перебиваю:

— Да! Я хочу, чтобы именно вы были моим первым читателем! И даже критиком! Я не боюсь, правда!

— Договорились! — улыбается в ответ Борис и касается моей руки.

Легонько и мимолётно. Но этого оказывается достаточно, чтобы заставить меня ощутить тот спрятанный в глубине огонёк, что готов прямо сейчас вспыхнуть всепоглощающем пламенем. В котором сгорят все условности и страхи, всё ещё разделяющие нас.

У меня перехватывает дыхание. Потому что это — сильнее, чем мой огненный дар! Я чувствую жар на лице и смущённо отворачиваюсь. Делаю вид, что наклоняюсь за красивым кленовым листом.

— Смотрите, какая прелесть! — говорю я.

Князь улыбается и берёт его из моих рук.

Ещё на подходе к особняку Закревских мы понимаем: что-то случилось. Вон какая суета прямо перед парадным крыльцом!

К счастью, ничего плохого. Просто у Натали начались роды. Вскоре в особняк приезжает акушерка с помощницей, обычный доктор и маг-целитель.

Борис отвозит меня домой. И поднимается в нашу квартиру, чтобы забрать ту самую рукопись.

Надо же, не забыл! Лично у меня совсем вылетело из головы после известия о родах Натали. Кто же у неё родится-то?

Глава 61

— Хочу, чтобы ты стала её крёстной! — произносит Ольга. — Если ты, конечно, не против!

— Да нет, почему? С удовольствием даже! — соглашаюсь я.

Смотрю на крошку Анечку, мирно спящую в своей колыбельке. Она явно унаследовала внешность своего отца. А может, и его дар.

— Правда, у меня сложные отношения с Богом, — тихо отзывается Ольга.

— У меня тоже!

— Да ну? Я думала, ты наоборот... Вон как спорила тогда с Благовольским!

— Просто я уважаю христианство, как хорошую традицию предков. Оно призывает к добру и любви. Учит прощать и помогать ближним. И нисколько не препятствует прогрессу! Поэтому я против того, чтобы объявлять его отжившим и призывать людей к атеизму. Тем более, у последнего до сих пор нет адекватных ответов на мучающие человечество вопросы.

— Не во всём с тобой согласна, но понимаю, — вздыхает Ольга. — И вообще, иногда мне очень хочется, чтобы всё было просто и ясно, как в детстве. Когда я верила и нисколечко не сомневалась.

— Увы, это невозможно! Мы ведь выросли. Теперь придётся самим думать, искать и постигать. Но, знаешь, мне тоже хочется, чтобы добрый

— Что такое — отец? — произносит Ольга. — Я не знаю. Мой и дома-то почти не бывал. Разъезжал по всей стране, занимался сомнительными денежными авантюрами. Пока не умер где-то в Сибири. Это из-за него мать ударилась в религию!

Тихий, как будто робкий, стук в дверь заставляет нас встрепенуться. Кто бы это мог быть? Надеюсь, не полиция!

Ольга встревоженно озирается. Похоже, тоже боится. Её ведь уже вызывали туда, и не раз. Из-за Благовольского.

Мы подскакиваем к двери одновременно.

— Кто здесь? — спрашивает Ольга.

— Мне просто спросить! — раздаётся надтреснутый женский голос.

Мы недоумённо переглядываемся, и Ольга открывает дверь. Перед ней стоит маленькая и худенькая пожилая женщина, очень скромно одетая. Не по погоде даже.

— Простите меня! — начинает она. — Это ведь вы — Ольга Ивановна Лаптева?

— Я, — удивлённо отвечает Ольга.

— Мне дали ваш адрес в полиции!

Только этого ещё не хватало!

— Вы кто вообще? — решительно спрашиваю я.

— Простите, я сейчас уйду! Просто мне нужно знать... Я из Углича приехала. Екатерина Фоминична Благовольская.

— Благо... вольская? — заикаясь, переспрашивает Ольга.

Да неужели это её несостоявшаяся свекровь? — осеняет меня. И что теперь?

— Вы... пройдите! — Ольга отступает, пропуская гостью в прихожую.

Та явно чувствует себя не в своей тарелке. Испуганное и взволнованное увядшее лицо. Опущенные плечи. Мелкие суетливые движения. Да она и сама как будто хочет казаться меньше.

— Мне просто знать, что у меня хоть кто-то остался на этой земле! — чуть слышно шепчет она. — Чтобы было, за кого молиться!

— Вы — мать Николая Благовольского? — спрашиваю я.

Женщина отвечает испуганным взглядом и мелко кивает.

— Я сейчас уйду! — произносит она. — Просто знать...

Совершенно растерянная Ольга держится за дверной косяк побелевшими пальцами.

— Вы пройдите, что ли, на кухню! — говорю я.

Несчастная робко усаживается на краешек стула. Я достаю всё ещё горячий чайник и наливаю ей чай.

Из комнаты раздаётся плач. Ольга тотчас срывается и несётся к ребёнку.

Гостья вздрагивает и всхлипывает.

— Это ведь его... — сквозь слёзы шепчет она.

— Ваша внучка, получается! — отвечаю я.

— Одним глазком, и я сразу уйду! — молящим голосом произносит она.

— Не знаю, что Ольга скажет. У них были непростые отношения. Вы должны понять!

— Это я во всём виновата! — срывающимся голосом произносит гостья. — Надо было хватать Николеньку и бежать! Может, и доченька бы жива осталась... А теперь уже поздно...

За спиной раздаются шаги. Я оборачиваюсь и вижу Ольгу с младенцем на руках.

— Николенька... маленький... личико-то одно... — гостья замолкает, не в силах продолжить.

Кажется, ей сейчас плохо станет. И что нам тогда делать? И что ей сказать вообще? Какие тут слова-то найти? Господи, ну как быть-то со всем этим?

Ну да, ментальная магия же... Я приоткрываю свой щит и едва не вздрагиваю от потока чужих эмоций. Эта пришелица — очень несчастный человек. И при этом совершенно безобидный.

Ольга усаживается за стол с дочкой на руках. Похоже, их ждёт непростой разговор. Я понимаю, что мне лучше уйти.

Перед нашим домом стоит автомобиль Бориса. Вот только я чувствую себя совершенно опустошённой.

Не успеваю подойти к парадной, как он выскакивает мне навстречу. Похоже, гостил у мамы. Не в первый раз уже.

Он приветствует меня и хвастается, что у него появился новый двоюродный племянник — сын Натали. Вот ведь здорово! Вот только у меня никак не идёт из головы то, с чем я только что столкнулась.

— Что с вами, Надежда? — обеспокоенно спрашивает князь.

Я принимаюсь рассказывать про свой визит к Ольге. И про мать Благовольского.

— Быть может, они с Ольгой найдут общий язык! — произносит он. — Тогда обеим станет легче.

Так оно и выходит. Когда спустя неделю я навещаю Ольгу, мне открывает дверь та самая гостья.

— Она ушла из дома, представляешь? — шепчет украдкой Ольга, пока её свекровь хлопочет на кухне. — Прямо в чём была! Ну и муженёк же ей достался... А ещё священник! Она из-за него даже ребёнка потеряла. Родила девочку раньше срока и та умерла.

Представляю, сколько атеистов, а может, и народовольцев воспитал папаша Благовольского! — соображаю я. Углич — небольшой город. Наверняка он там и закон Божий преподавал. Бедные дети!

Глава 62

Вот и первый снег. Поздно в этом году. Уже ноябрь. А в декабре у меня начнутся зачёты.

Я провожу много времени за книгами, даже с Борисом почти не встречаюсь. Разве что на воскресных чаепитиях у Натали, которая упорно не желает покидать Каменный остров. И, кажется, я знаю, из-за чего. Точнее, из-за кого.

Её муж вернулся в Россию. В петербургский особняк Закревских.

Грустно всё это. Но я её понимаю.

Немного скучаю по маленьким Закревским. Мне очень нравилось с ними заниматься. Правда, теперь это точно не получится. Моя учёба не особо совместима с какими-либо подработками. Я только к Варе изредка выбираюсь, чтобы подтянуть её по паре гимназических предметов.

Правда, это ни в коей мере не означает, что мы с мамой стеснены в средствах. Потому что моя фантастическая повесть всё-таки печатается в «Божьем Замысле». Который стал весьма популярным изданием. Полагаю, из-за того, что подвергся столь бурной критике со всех полюсов общественного мнения и это стало для него хорошей рекламой. Где только про нас не пишут и не говорят! Даже студенты и преподаватели на моём факультете в стороне не остались.

Из-за этого я оказалась в центре внимания. Как доброжелательного, так и не очень. Но это меня не сильно беспокоит.

Гораздо больше меня волнует другое. За мной начали ухаживать молодые люди! И я не знаю, что с этим делать. Пару раз даже считывала эмоции своих воздыхателей с помощью ментальной магии. Всё без обмана. Они действительно влюблены по уши!

Но мне-то это ни к чему! Я вон даже с Борисом, к которому

Стараюсь поменьше общаться и побольше учиться. Правда, это не сильно помогает. Да и Борис в стороне не остаётся. Даже несмотря на огромную загрузку по службе.

Из-за этого он всё ещё не прочитал мою рукопись! Говорит, не хочет это делать абы как, мимоходом.

Я даже начинаю беспокоиться, что ему не понравилось. Вроде и понимаю, что это нормально. У всех разные вкусы, да и жанр у меня специфический. И вообще, положа руку на сердце, книга вышла слегка безумной. Однако на душе всё равно неспокойно.

А теперь он ещё и в Москву уезжает. На целых две недели! Но, может, хоть в поезде прочитает. Там же всё равно делать нечего.

Сразу после своего возвращения Борис встречает меня возле университета. Я ещё никогда не видела его таким странным. Как будто взволнованным чем-то.

— Нам надо поговорить! — произносит он сразу после приветствия.

Я напрягаюсь. Кажется, сейчас должно решиться что-то важное. Пока мы едем, меня даже потряхивать начинает.

Автомобиль останавливается у большого парка на Каменном острове. Припорошенный снегом, тот выглядит не таким роскошным, как летом. Однако впечатление спасает погода. Скудное зимнее солнце ещё не село, и его лучи заставляют блистать застывшие небольшими сугробами снежинки.

Мы ступаем на расчищенную дорожку. Лёгкий морозец пощипывает щёки.

— Если замёрзнете, сразу скажите! — отчего-то сдавленно произносит князь.

— Всё хорошо, — отвечаю я. — Сегодня — на удивление прекрасный зимний денёк!

Мы долго шагаем и молчим. Моё недоумение и беспокойство становятся всё сильнее. Что происходит? Он сам на себя не похож!

— Я прочитал вашу рукопись! — произносит, наконец, Борис. — Скажите честно, вы ведь это о себе писали?

— О чём вы? — невольно вырывается у меня.

Неужели он имеет в виду... Я изо всех сил борюсь с желанием приоткрыть свой ментальный щит.

— Вы — тайна, загадка! Когда я увидел вас в первый раз, вы показались мне... Только не сочтите меня безумцем! Пришелицей из другого мира!

Что ж, буду честной. Я не могу с ним иначе.

— Вы — очень проницательный человек! — тихо произношу я.

— Я думал, это всего лишь чувства. Волнение крови. Но всё оказалось гораздо сложней. И гораздо сильней. Я давно хотел объясниться с вами. Но видел, что вы... словно боитесь сближения со мной.

Он что, тоже ментальный маг? — проскакивает мысль. Я молча опускаю взгляд.

— Дело во мне? Вы не испытываете ко мне того, что я испытываю к вам? Или же дело в той самой тайне, что не позволяет вам...

Я опускаю голову ещё ниже. И, наконец, шепчу:

— Я боюсь...

— Вы не должны! — решительно произносит он. — Я сделаю всё, чтобы вас защитить!

— Боюсь, это не в человеческих силах! — печально усмехаюсь я.

Он поворачивается и шагает вперёд. Обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Я зажмуриваю глаза и лечу в звёздную бездну.

— Просто скажите! — шепчет он.

И я говорю. Долго и сумбурно. Ловлю себя на том, что это — самый настоящий бред. Бессвязный поток сознания. Что он на это ответит?

Вместо ответа его губы касаются моих. Властно. Уверенно. Одаривая меня озарением, что я — не одна. Отныне наши пути сольются и мы пойдём вместе. К одной и той же цели.

Тот самый дремлющий во мне огонь разгорается, охватывая моё сознание. И моё тело. Я знаю, что не могу с ним совладать. И не хочу даже пытаться. Просто отдаюсь родной стихии и лечу в этом безумном вихре навстречу предназначенному судьбой. Которую мы обязательно перепишем. Вместе!

Конец первой книги, но не конец истории Надежды